Сухой комментарий был сделан заместителем министра иностранных дел Великобритании неофициально. Представитель американского Госдепартамента выразился более мрачно. «После Жискара пришел более жестокий де Голль — де Голль, усиленный в десять раз». Они, конечно, имели в виду нового президента Французской Республики всего за несколько часов до первой попытки убить его.

Именно его антиамериканский взрыв в Дижоне спровоцировал эти два описания самого влиятельного политического лидера в Западной Европе. Понятно, что в определенных вашингтонских кругах известие о покушении на жизнь президента Флориана по-настоящему огорчило то, что оно не удалось. Но в тот зимний декабрьский вечер, когда Флориан вышел из Елисейского дворца, чтобы пройти несколько десятков метров до Министерства внутренних дел на площади Бово, он был на грани смерти.

Приход к власти Ги Огюста Флориана, сменившего Жискара д» Эстена на посту президента Французской Республики, был впечатляющим и неожиданным — настолько неожиданным, что это вывело из равновесия почти все правительства мира. Высокий, стройный и подвижный, Флориан в свои пятьдесят два года выглядел на десять лет моложе; исключительно сообразительный, он не выносил ума, который двигался медленнее, чем его собственный. И было что-то от де Голля в его властной внешности, в том, как он господствовал над всеми вокруг себя одной только силой личности. В восемь часов вечера в среду, 8 декабря, он был в крайнем нетерпении, когда Марк Грелль, префект полиции Парижа, предостерег его от прогулок по улицам.

«Ждет машина. Он может довезти вас до министерства, господин президент…

— Думаешь, я простудлюсь? — спросил Флориан. «Может быть, вы хотели бы, чтобы доктор сопровождал меня в течение двух минут, которые потребуются, чтобы добраться туда?»

«По крайней мере, он сможет остановить кровотечение, если тебя настигнет пуля…»

Марк Грелль был одним из немногих мужчин во Франции, которые осмелились ответить Флориану той же сардонической монетой. Ему было сорок два года, он был на несколько дюймов ниже президента ростом шесть футов один дюйм. Он был стройным и спортивным человеком, не любившим формальностей, отутюженные брюки и свитер с воротником-поло, которые он все еще носил. Возможно, именно непринужденность, непринужденность манер делали префекта, овдовевшего годом ранее, когда его жена погибла в автокатастрофе, привлекательным для женщин. Его появление, возможно, помогло; у него были аккуратные темные усы, которые гармонировали с его копной черных волос, у него, как и у президента, был хороший костяк, и, хотя обычно у него было бесстрастное лицо, в уголках его твердого рта был намек на юмор. Он пожал плечами, когда Флориан, надевая пальто, собирался покинуть свой кабинет на первом этаже Елисейского дворца.

— Тогда я пойду с вами, — сказал префект полиции. — Но вы идете на глупый риск…

Он вышел из кабинета вслед за Флорианом и спустился по лестнице в большой холл, который ведет к парадному входу и огороженному двору за ним, натягивая на ходу кожаный плащ. Он намеренно оставил пальто расстегнутым; это дало более легкий доступ к. 38 усилителей Смита; Револьвер Вессон он всегда носил с собой. Для префекта ненормально быть вооруженным, но Марк Грелль не был нормальным префектом; поскольку одной из его основных обязанностей была защита президента в пределах Парижа, он взял на себя ответственность лично. В устланном ковром вестибюле швейцар в униформе и украшенный медалью открыл высокую стеклянную дверь, и Флориан, намного опередив префекта, сбежал по семи ступеням в мощеный двор. Все еще внутри, Грелль поспешил догнать его.

Чтобы добраться до Министерства внутренних дел, которое находится всего в трех минутах ходьбы от Елисейского дворца, президент должен был выйти из двора, пересечь улицу Фобур-Сент-Оноре, пройти несколько десятков метров до площади Бово, где он должен был свернуть на вход в министерство. Он уже начал переходить улицу, когда Грелль, коротко отсалютовав часовым, вышел со двора. Префект быстро взглянул налево и направо. В восемь вечера, всего за две недели до Рождества, которое в Париже не отмечают с большим энтузиазмом, было темно и тихо. Движения вокруг было очень мало, и на лице Грелля чувствовались пятна влаги. Ради всего святого, снова собирался дождь — дождь шел непрерывно в течение нескольких недель, и почти половина Франции оказалась под водой.

Улица была почти пуста, но не совсем; Подойдя к входу в Елисейский дворец со стороны Мадлен, пара остановилась под лампой, пока мужчина закурил сигарету. Грелль догадался, что это британские туристы: мужчина без шапки был одет в британскую теплую одежду; женщина была одета в нарядное серое пальто. Через дорогу был кто-то еще, женщина, стоявшая в одиночестве возле мехового магазина. Мгновением раньше она смотрела в окно. Теперь, полуобернувшись к улице, она рылась в сумочке, предположительно, в поисках носового платка или расчески.

Довольно привлекательная женщина — насколько мог видеть Грелль, ей чуть за тридцать, — на ней была красная шляпка и облегающее коричневое пальто. Когда он направлялся к площади Бово, пересекая улицу по диагонали, Флориан проходил мимо нее под углом. Никогда мужчина не мог не заметить привлекательную женщину, президент взглянул на нее, а затем пошел дальше. Все это Грелль осознал, когда достиг тротуара, все еще в нескольких метрах позади своего нетерпеливого президента.

Никакие детективы не были назначены, чтобы сопровождать Флориана, когда он уходил: он прямо запретил то, что он назвал «вторжением в мою личную жизнь». Обычно он ездил на одном из черных «ситроенов DS-23», всегда припаркованных во дворе, но у него выработалась утомительная привычка каждый раз, когда он хотел увидеть министра внутренних дел, идти пешком на площадь Бово. И об этой привычке стало известно, о ней даже сообщили в прессе.

«Это опасно», — запротестовал Грелль. — Вы даже выходите в одно и то же время — в восемь вечера. Подождать тебя не составит труда…

«Вы думаете, что американцы пришлют боевика?» — сардонически спросил Флориан.

«Всегда есть чудаки…»

Грелль сошел с тротуара, все еще догоняя Флориана, его глаза метались по сторонам, когда что-то заставило президента оглянуться. Он был не более чем в метре, когда женщина достала из сумочки пистолет. Совершенно хладнокровно, не выказывая признаков паники, с твердой рукой она прицелилась в упор. Флориан, скрючившись, застыл в изумлении всего на несколько секунд. В другую секунду он бы уже бежал, пригибался, что-то делал. Звук двух выстрелов, прозвучавших в быстрой последовательности, эхом разнесся по улице, как барабанная дробь большого автомобиля.

Тело лежало в канаве, совершенно неподвижное, совершенно мертвое. Полное отсутствие движения всегда беспокоит больше всего. Грелль склонился над ней. 38 усилителей Смита; Вессон все еще в руке. Он был потрясен. Это был первый раз, когда он убил женщину. Когда сотрудники Института судебной экспертизы позже осмотрели труп, они обнаружили одну из пуль Грелля в ее сердце, вторую — на один сантиметр правее. Мгновением ранее префект втолкнул президента обратно во двор, крепко схватил его за руку, не обращая внимания на то, что он сказал, и ввел его обратно в Елисейский дворец, как преступника. Теперь на улицу хлынула охрана с автоматами. Слишком поздно.

Сам Грелль снял автомат с руки убитой, осторожно приподняв его за ствол, чтобы не осталось отпечатков пальцев. Это был укороченный пулемет Bayard калибра 9 мм, изготовленный бельгийским оружейным заводом Hertal. Достаточно маленький, чтобы поместиться в дамской сумочке, он ни в коем случае не был дамским пистолетом. Грелль не сомневался, что выстрел был бы смертельным, поскольку он должен был выстрелить в упор. Через несколько минут его заместитель, генеральный директор судебной полиции Андре Буассо, прибыл на оцепленную улицу на полицейской машине с включенной сиреной.

«Боже мой, это правда?»

— Да, это правда, — отрезал Грелль. «Его потенциального убийцу, женщину, как раз несут в машину скорой помощи. Флориан цел и невредим в Елисейском дворце. Отныне все будет иначе. Мы будем охранять его двадцать четыре часа в сутки. Его нужно охранять, куда бы он ни пошел, я увижусь с ним утром, чтобы получить его одобрение.

«Если он не согласен?»

«Он получит мою немедленную отставку…

Прибыла пресса, репортеры пытались прорваться сквозь бурлящую толпу жандармов, и один из них окликнул префекта. — Гиены уже здесь, — пробормотал Грелль себе под нос, но важно было немедленно их привести в порядок. У них еще было время подать свои истории для завтрашних заголовков. Он приказал их пропустить, и они столпились вокруг худощавого атлетичного человека, который был самым спокойным из присутствующих. Вопрос, разумеется, задал репортер из «Юманите» — «эта коммунистическая газетенка», как называл газету префект. — Вы говорите, что убийцей была женщина? Знал ли ее президент?

Подтекст был грубым и ясным, учитывая слухи о натянутых отношениях Флориана с женой, о его отношениях с другими женщинами. L» Humanite учуял пикантный скандал международного масштаба. Грелль, который ненавидел политиков, разбирался в политике. Он сделал паузу, чтобы привлечь всеобщее внимание, чтобы создать напряжение, которое он мог разрядить.

«Президент не знал эту женщину. Он никогда не видел ее в своей жизни. Он сказал мне это, когда я толкал его обратно в Елисейский дворец…

«Тогда он ясно видел ее?» — настаивал репортер.

«Он смотрел прямо на нее, когда она направила на него оружие…

Вскоре после этого обмена он заткнул их, велел отослать дальше по улице за оцепление, зная, что вскоре им придется бежать звонить в свои офисы. Скорая помощь уже уехала. Полицейские фотографы снимали участок тротуара, где это произошло. Поручив суперинтенданту завершить формальности, Грелль сел в машину Буассо, и его заместитель отвез их обратно в префектуру на Иль-де-ла-Сите.

По дороге префект осмотрел сумочку покойной, которую он сунул в карман плаща. Обычный набор: губная помада, пудра, связка ключей, расческа, сто пятьдесят семь франков банкнотами и монетами и удостоверение личности. Женщиной, пытавшейся убить президента Франции, была Люси Дево. В то время Грелль не видел значения имени. Он также не видел никакого значения в том факте, что она родилась в департаменте Лозер.

В определенные моменты истории один-единственный случай запускает целую серию событий, в результате которых на нескольких континентах начинают вращаться колеса, колеса, которые движутся все быстрее и быстрее. Попытка Люси Дево убить Гая Флориана была как раз таким инцидентом. Это произошло в критический момент в истории Европы.

Мир выходил из катастрофического спада, начавшегося в 1974 году. Повсюду снова появились надежда и оптимизм. Авиалинии перевозили все большее количество туристов в далекие и экзотические места; мировые фондовые рынки быстро росли — индекс Доу-Джонса преодолел отметку в 1500 пунктов, — и ужасы инфляции остались теперь только в памяти. И, как и предсказывал Американский институт Гудзона, Франция лидировала в мире благодаря мощному экономическому подъему. По разным причинам Франция стала самой могущественной державой Западной Европы, обогнав даже Западную Германию; так, президент Французской республики Ги Флориан был самым могущественным государственным деятелем между Москвой и Вашингтоном. На политическом фронте картина была менее обнадеживающей.

Во время экономической метели Советская Россия добилась огромных успехов. Португалия теперь была коммунистическим государством, где коммунистическая партия захватила власть, сфальсифицировав выборы. В Греции в результате коммунистического государственного переворота власть пришла к власти. А Испания, после длительного периода хаоса, теперь оказалась во власти коалиционного правительства, в котором доминировали коммунисты. Советские военные корабли находились в гавани Пирей в Афинах, стояли на якоре у Барселоны и использовали объекты Лиссабона в качестве военно-морской базы. Средиземное море стало почти русским озером. Вдобавок к этому последние американские войска покинули Европу, поскольку американский Конгресс все больше и больше отступал в изоляцию.

Все это — плюс ее растущая экономическая мощь — сделали Францию ключевым государством в Западной Европе. В союзе с Западной Германией она стала ключевым элементом, препятствовавшим дальнейшему продвижению Советского Союза. Именно в такой ситуации мир облетела новость о попытке Люси Дево убить президента Гая Флориана. Француженка не смогла нажать на спусковой крючок своего 9-мм автомата, но случайно нажала на спусковой крючок другого типа.

Вскоре ее смерть повлияла на жизнь Алана Леннокса, англичанина, проживающего в Лондоне; Дэвида Нэша, американца, живущего в Нью-Йорке; Петера Ланца, немца из Баварии; полковника Рене Лассаля, бывшего помощника начальника армейской контрразведки, ныне живущего в изгнании в Германии; и некоторых других людей, в настоящее время проживающих в Чехословакии. Первая реакция исходила от полковника Рене Ласалля, который сделал еще одну подстрекательскую передачу по радиостанции Europe Number One, которая ведет передачи из земли Саар в Германии.

«Кем была эта загадочная женщина, Люси Дево?» — спросил он в своем вечернем эфире 8 декабря. «В чем был ее секрет? И в чем секрет прошлого ведущего парижского политика, который нельзя раскрыть ни в коем случае? И почему Марк Грелль подавляет сеть безопасности, которая в одночасье превращает мою страну в полицейское государство? Есть ли заговор?..

Отрывки из передачи повторялись в сводках телевизионных новостей всего мира. Радиопередача Ласалля — самая ядовитая — содержала в себе все элементы, чтобы вызвать бурю спекуляций. «Секрет в прошлом одного из ведущих парижских политиков…» Фразу подхватили иностранные корреспонденты. Они предполагали, что где-то в Париже ключевая фигура — пусть даже член кабинета министров — тайно работала против президента Флориана? Если да, то кем была эта призрачная фигура? Распространялись самые дикие слухи — даже о том, что за покушением стоит правая группа заговорщиков во главе с неизвестным министром, что они пытались убить Флориана перед его историческим визитом в Советскую Россию 23 декабря.

В квартире на восьмом этаже по адресу 84-я Ист-стрит в Нью-Йорке Дэвид Нэш назвал слухи о заговоре чепухой. Сорокапятилетний Нэш, невысокий и хорошо сложенный мужчина с проницательными серыми глазами и редеющими волосами, работал в особом отделе Государственного департамента, в который еще не проник ни один комитет Конгресса и поэтому сделал его бесполезным. Официально он занимался политикой — «самое расплывчатое слово в словаре», как он однажды заметил; на самом деле он был связан с контрразведкой на самом высоком уровне. А поскольку он старался редко появляться в столице, пресс-корпус почти не знал о его существовании. Днем на следующий день после выступления Лассаля над номером один в Европе он сидел в своей квартире и изучал стенограмму передачи.

Рядом с ним за столом сидели двое мужчин, только что прилетевших из Вашингтона.

«Судя по тому, как обстоят дела, — прокомментировал Нэш, — у меня мурашки по коже бегут по коже, как близко Флориан был близок к смерти. Если бы Франция погрузилась в хаос именно в этот момент, Бог знает, как Россия могла бы попытаться воспользоваться ситуацией. Мы должны выяснить, кто стоял за этой попыткой…

Эндрю Маклиш, номинальный начальник Нэша, худощавый и строгий пятидесятилетний мужчина, раздраженно вмешался. Он ненавидел Нью-Йорк и считал каждую минуту, проведенную там, временем своей жизни. — Думаешь, этот псих, Ласаль, хоть понимает, о чем говорит? На мои деньги он воткнул свой нож во Флориана и просто любит крутить его наугад. По моим подсчетам, это его десятая антифлорианская передача за шесть месяцев…

— Десятый, — согласился Нэш. — Между прочим, я принял его приглашение встретиться с ним.

«Какое приглашение?» — спросил Маклиш. «Я впервые слышу, что у вас был какой-либо контакт с этим психопатом…

«Даже психопаты иногда знают кое-что, — заметил Нэш. — Полковник Ласаль связался со мной через посольство в Брюсселе сегодня поздно утром, по нашему времени. Он говорит, что у него есть важная информация о том, что на самом деле происходит в Париже, но он будет говорить только с представителем из Вашингтона с глазу на глаз. И об этом надо молчать…

«Я не думаю, что нам следует связываться с изгнанниками-психопатами, — повторил Маклиш. Он выглянул в окно, откуда сквозь скелетный каркас нового высотного здания был виден лишь участок моста Трайборо. Они спорили об этом больше часа, но в конце концов Нэш их утомил. По мнению Нэша, именно Вашингтон становился психопатом; с военными и большей частью администрации против вывода войск из Европы, к которому их навязал Конгресс, становилось еще важнее знать, что на самом деле происходит в Европе, чтобы предупредить своих бывших союзников о любом опасном развитии событий, которое они могли обнаружить.

На следующий день Нэш вылетел в Европу, чтобы встретиться с человеком, которого разорил Гай Флориан.

Полковник Рене Батист Ласаль, бывший помощник начальника французской военной контрразведки, недавно был назван Ги Флорианом «потухшим вулканом», но для человека, чья карьера внезапно оборвалась, когда казалось почти несомненным, что он вскоре получит повышение до Возвышенный генеральский чин, вулкан оставался удивительно активным. Конечно, рокот Коль Ласалля был достаточно отчетливо слышен в Париже.

За шесть месяцев до того, как Люси Дево попыталась застрелить Ги Флориана в предместье Сент-Оноре, Ласаль сильно поссорился с президентом и был вынужден в одночасье бежать из Франции; ходили слухи, что его вот-вот арестуют за заговор против президента. Управляя собственной машиной, Ласаль в четыре часа утра пробил пограничный контрольно-пропускной пункт к востоку от Меца и укрылся в Западной Германии. С момента своего прибытия в Федеративную Республику он приступил к организации кампании слухов, чтобы дискредитировать человека, погубившего его. В качестве инструмента он выбрал номер один в Европе, независимую радиостанцию с передатчиками в Сааре.

В то время, когда Дэвид Нэш прилетел из Нью-Йорка, чтобы тайно встретиться с ним, полковнику Лассалю было пятьдесят пять лет. Небольшой, компактный и худощавый, теперь он пробирался по жизни только с одной рукой: его левая рука была начисто оторвана от плеча фугасом в Алжире в 1962 году. В то время капитан армейской контрразведки Ласаль показал себя самым блестящим офицером французской армии, когда дело дошло до искоренения лидеров арабского подполья. Через сутки после того, как у него отобрали руку, забрали и его семью: террорист бросил бомбу в гостиную его виллы, убив жену и семилетнего сына. Лежа в больнице, его реакция была типичной, когда он услышал эту новость.

«Поскольку с моей личной жизнью покончено, я посвящу остаток своего времени Франции, чтобы помочь сохранить ее образ жизни. Это единственное, что мне осталось…

Сразу после выздоровления он вернулся из Марселя в Северную Африку. Выздоровление само по себе было замечательным. Обнаружив, что его чувство равновесия ошибочно, Ласаль начал ходить в горах Эшторила с палкой, перепрыгивая через глубокие ущелья, чтобы найти новый баланс. «Когда на карту поставлено выживание, — сказал он позже, — тело чудесным образом приспосабливается…» Он вернулся в Алжир как раз вовремя, чтобы обнаружить и сорвать самую решительную попытку убить генерала де Голля. Затем, спустя годы, произошло столкновение с Флорианом.

Теперь, сосланный в Саар, живущий на ферме недалеко от Саарбрюкена, а также недалеко от французской границы, Ласаль регулярно вещает в Европе номер один, радиостанцию на немецкой земле, которую слушают миллионы во Франции. А потеря одной руки, казалось, увеличила электрическую энергию этого маленького человека, который хвастался, что ни дня в своей жизни не сидел без дела. Мишенью его яростной радиокампании был Гай Флориан.

«Почему он собирается посетить Советскую Россию 23 декабря? Какова истинная причина этого визита? Зачем он едет именно туда в то время, когда Европе как никогда угрожает надвигающаяся тень Красной Армии. Кто тот кабинетный министр, о котором шепчутся в Париже?..

Ни разу Ласаль не назвал Флориана по имени. Он всегда говорил «он», «этот человек», пока постепенно до Парижа не дошло, что Ласаль был не только опытным офицером контрразведки; теперь он стал мастером ядовитой политической пропаганды, которая угрожала подорвать основы режима Флориана. Это был человек, который незаметно дал понять американцам, что хочет поговорить с заслуживающим доверия сотрудником разведки.

В ночь на четверг, 9 декабря, в тот самый день, когда в Нью-Йорке Дэвид Нэш сообщил Маклишу, что летит в Европу, чтобы взять интервью у полковника Рене Лассаля, в предместье Сент-Оноре прибыл невысокий седовласый мужчина в поношенной одежде, занял позицию напротив Елисейского дворца. Он стоял на том самом месте на обочине, где двадцать четыре часа назад Люси Дево упала в канаву, когда пули Марка Грелля попали ей в грудь. Никто не обращал на него никакого внимания, и если дежуривший у Елисейского дворца республиканский гвардеец в униформе хоть на мгновение задумался о нем, он, должно быть, решил, что это просто еще один вуайерист, один из тех жутких людей, которым доставляет удовольствие таращить глаза на место происшествия, покушение на преступление.

Потрепанно одетый мужчина прибыл в 19:30, когда было темно.

Ему было около шестидесяти, с морщинистым и измученным лицом, с клочьями седых усов, он все еще стоял там в 8.30 вечера, когда, словно в оцепенении, вдруг не глядя вышел на улицу. Машина, мчавшаяся на скорости всего в нескольких метрах, не успела остановиться; мужчина, должно быть, вырисовался перед ветровым стеклом водителя без предупреждения. Транспортное средство нанесло пешеходу страшный удар, проехало над ним и разогналось по улице, исчезнув в направлении Мадлен. Через пятнадцать минут машина скорой помощи с воем сирены доставила его в отель-Дье на Иль-де-ла-Сите. По прибытии врач осмотрел больного и сказал, что ему повезет, что он продержится ночь.

В четверг, 1 декабря, избавившись от своих гостей из Вашингтона, Дэвид Нэш сверился с дорожной картой Западной Европы, сверил расстояния и незамедлительно решил перелететь через Атлантику той же ночью. Если он успеет на рейс 92 Pan Am, вылетающий из Нью-Йорка в 17:45, он может оказаться в Брюсселе рано утром на следующий день, что даст ему время поехать в Люксембург, где он договорился встретиться с Лассалем, и обратно, чтобы успеть на другой ночной рейс из Нью-Йорка. Брюссель в Нью-Йорк. Он сел на рейс 92 чуть ли не с зубами, а затем расслабился в своем кресле первого класса, пока «Боинг-707» неуклонно поднимался на высоту тридцати тысяч футов над побережьем Лонг-Айленда.

Нэшу предстоял плотный график. Он собирался не только встретиться с Лассалем на нейтральной территории Люксембурга; он также договорился о встрече со своим немецким коллегой Петером Ланцем, с которым поддерживал близкие и теплые отношения. В конце концов, французский беглый полковник проживал в Германии, и одной из самых деликатных обязанностей Ланца было следить за своим электрическим посетителем, бежавшим с территории ближайшего союзника Германии.

Немецкие власти весьма неоднозначно отнеслись к прибытию в их среду полковника Лассаля. Ему дали убежище — Париж никогда не выдвигал против него конкретных обвинений, — а начальнику местной полиции в Саарбрюкене было приказано вести дистанционное наблюдение за беглецом. Сам Ласаль, опасаясь попытки его похитить, попросил защиты у полиции, и это было предоставлено при том понимании, что об этом никогда не говорилось публично. Со временем — Ласаль уже шесть месяцев находился в Германии — слежка ослабла.

Петер Ланц несколько раз посещал Ласалля, прося его смягчить свои передачи, и Ласаль всегда вежливо принимал немца и говорил, что рассмотрит просьбу. Затем он садился в машину, ехал на радиостанцию и снова обрушивал на Флориана серию новых намеков. Поскольку он не нарушал закона, Ланц пожимал плечами, а затем садился и внимательно читал стенограмму последней вспышки гнева.

Тридцатидвухлетний Ланц был исключительно молод, чтобы занимать пост вице-президента Bundesnachrichtendienst, Федеральной разведывательной службы Западной Германии. Своим быстрым продвижением по службе он был обязан своим способностям и тому факту, что большое количество пожилых людей было внезапно изгнано из организации, когда новый канцлер Франц Хаузер был избран через три месяца после прихода к власти Гая Флориана. «Мне не нужны интриганы, — отрезал Хаузер, — мне нужны молодые и энергичные люди, способные выполнять чертову работу…

Этот очень молодой заместитель командира БНД был человеком среднего роста, худощавого телосложения и с редеющими каштановыми волосами. «На этой работе я буду лысым в сорок лет», — любил говорить он. «Правда ли, что женщины сходят с ума по лысым мужчинам?» Обычно у него было серьезное лицо, но у него было одно общее с Гаем Флорианом качество: когда он улыбался, он мог очаровать почти любого, заставив с ним согласиться. Его работа заключалась в том, чтобы попытаться предвидеть любую потенциально взрывоопасную ситуацию, которая могла бы нанести политический ущерб Федеративной Республике, — предвидеть и обезвредить заранее. Прибытие Lasalle на немецкую землю было классическим случаем. «Это не один из моих выдающихся успехов, — признался он однажды, — но ведь мы не знаем, к чему это приведет, не так ли? Ласаль что-то знает — может быть, однажды он расскажет мне, что знает…

Нэш встретил Ланца в Льеже в Бельгии. Ранее утром, приземлившись в Брюсселе в 8.30 утра, американец нанял в аэропорту машину на имя Чарльза Уэйда, под которым он путешествовал. Прибыв в Льеж, Нэш провел с Ланцем полчаса в анонимной обстановке привокзального ресторана, затем поехал на юг, в Клерво в Арденнах. Тайная встреча с полковником Лассалем была выбрана тщательно — Клерво не находится ни в Германии, ни в Бельгии. Этот малоизвестный город расположен высоко на холмах северного Люксембурга.

Секретность, окружающая визит Нэша, была необходима для выживания Ласалля как заслуживающего доверия общественного деятеля; как только Пэрис смог доказать, что поддерживает связь с американцами, его можно было так легко дискредитировать как орудие Вашингтона. В тихом отеле «Клараваллис» в Клерво, в номере, забронированном на имя Чарльза Уэйда, Нэш и Ласалль беседовали в абсолютной тайне в течение двух часов. После этого Ласаль немедленно уехал и вернулся в Германию. Нэш быстро пообедал в отеле, а затем поехал обратно в Бельгию, где доложил Питеру Ланцу, который ждал его в Льеже. Через полчаса Нэш уже возвращался в Брюссель, где сел на ночной самолет до Нью-Йорка. Во время молниеносного броска в Европу под псевдонимом Нэш и близко не подошел к американскому посольству в Брюсселе. Он ужинал в самолете, пока рисовал картинки с животными, а потом стирал их. Фотографии головы леопарда.

Дэвид Нэш был где-то на дороге между Брюсселем и Льежем, направляясь на свою первую встречу с Питером Ланцем, когда Марк Грелль в Париже получил телефонный звонок, который, казалось, был обычным. Большой кабинет префекта полиции находится на втором этаже префектуры; его стены обшиты панелями, окна выходят на бульвар Пале; а для обеспечения уединения окна закрыты сетчатыми шторами. Как обычно, Грелль был одет в брюки и свитер с воротником-поло, когда он сидел за своим столом, просматривая утренние документы, которые ему не нравились.

Грелль, родившийся в городе Меце, был жителем Лотарингии. Во Франции лотарингцы известны как наименее французские из французов. Крепкие физически, совсем не возбудимые, они имеют репутацию уравновешенных и надежных в чрезвычайной ситуации. Грелль проделал долгий путь, чтобы добраться до Парижа из Меца. Во время избрания Флориана президентом восемнадцатью месяцами ранее Марк Грелль был префектом полиции Марселя и был бы вполне доволен завершением своей карьеры в этом развратном морском порту. «Посмотрите, куда вас заводят амбиции», — говорил он. «Посмотрите на любого министра. Они принимают таблетки, чтобы уснуть, принимают стимуляторы, чтобы не уснуть на заседаниях кабинета по средам. Они женятся на богатых женах, чтобы удовлетворить свои амбиции, а затем тратят деньги своих жен на любовниц, чтобы оставаться в здравом уме. Какой во всем этом смысл?

Только с величайшей неохотой Грелль принял настойчивую просьбу Флориана о его приезде в Париж. «Мне нужен один честный человек рядом со мной», — настаивал Флориан. Его лицо скривилось в знаменитой улыбке. «Если вы не согласитесь, мне придется оставить этот пост вакантным». Итак, Грелль приехал в Париж. Вздохнув, он поставил подпись на бумаге и уже просматривал другой документ, когда зазвонил телефон. Звонок был от Андре Буассо, его заместителя.

— Я в Отель-Дье, шеф, прямо за углом. Я думаю, тебе следует немедленно отправиться сюда. Человек умирает, и в нем есть что-то очень странное…

«Умирает?»

«Его вчера вечером сбил наездник в предместье Сент-Оноре напротив Елисейского дворца на том самом месте, где умерла Люси Дево…

Буассо не хотел больше говорить по телефону, поэтому, надев свой кожаный плащ, Грелль вышел из здания и прошел небольшое расстояние до большой больницы, выходящей на правый берег Сены. Шел проливной дождь, но он ненавидел ездить на короткие расстояния: «Скоро дети будут рождаться с колесами вместо ног», — было одно из его любимых высказываний. Буассо ждал его на первом этаже мрачного здания. — Извините, что намочил вас, шеф, но он ни с кем не разговаривает, кроме префекта полиции. Мужчину зовут Гастон Мартин. Он только что вернулся из Гвианы — впервые за тридцать лет, ради бога…

Позже Грелль собрал воедино эту причудливую историю. Гвиана — единственный заморский департамент в Южной Америке, который до сих пор принадлежит Франции. Когда-то известный широкой публике главным образом потому, что именно здесь располагалось пресловутое исправительное поселение Остров Дьявола, он долгие годы оставался вне мировых заголовков, являясь одним из самых сонных районов обширного латиноамериканского континента.

Гастон Мартин, мужчина под шестьдесят, провел всю свою жизнь после Второй мировой войны в этом диковинном месте. Затем, впервые за более чем тридцать лет, он вернулся домой на борту грузового судна, которое пришвартовалось в Гавре 9 декабря, менее чем через сутки после покушения на Гая Флориана. Путешествуя поездом в Париж, он бросил свою маленькую сумку в захудалой гостинице «Сесиль» на левом берегу и вышел прогуляться. В конце концов он оказался возле Елисейского дворца, где ровно в 20.30 его сбила машина, когда он сошел с тротуара. Грелль ничего об этом не знал, когда последовал за Буассо в палату, занятую только одним пациентом. Нос префекта сморщился, когда он почувствовал запах антисептика. Здоровый мужчина, он ненавидел больничные запахи.

Гастон Мартин лежал на односпальной кровати в сопровождении медсестры и врача, который покачал головой, когда Грелль спросил, как пациент. — Даю ему один час, — прошептал он. «Может, меньше. Машина проехала прямо над ним… легкие пробита. Нет, не имеет значения, если вы спросите его, но он может и не ответить. Я оставлю вас на несколько минут… — Он нахмурился, когда Буассо высказал свою просьбу. — Медсестра тоже? «Как хочешь…»

«Почему так много палат, похожих на камеры смертников», — подумал Грелль, подходя к кровати. У Мартина с головой, покрытой редкими седыми волосами, были висячие усы под выступающим крючковатым носом. Больше характера, чем мозгов, оценил Грелль, пододвигая стул рядом с кроватью. Буассо начал разговор. — Это префект полиции Парижа Марк Грелль. Вы просили увидеть его…

— Я видел, как он… входил в Елисейский дворец, — дрожащим голосом произнес Мартин.

«Кого видел?» — тихо спросил Грелль. Человек из Гвианы протянул руку и взял префекта за руку, что вызвало у Грелля странное чувство, ощущение беспомощности. — Кого видел? — повторил он.

«Леопард…»

Что-то перевернулось внутри Грелля, потом он вспомнил что-то еще и почувствовал себя лучше. За несколько секунд до того, как он ответил, его память вертелась в памяти Бог знает, сколько файлов он прочитал, пытаясь вспомнить точные детали. Он сразу понял, кого этот человек имел в виду, а когда вспомнил вторую деталь, то понял, что Мартин, должно быть, в бреду.

«Я не знаю, кого вы имеете в виду?» — осторожно сказал Грелль.

«Лидер коммунистического сопротивления… Лозер». Крепко сжимая руку префекта, Мартин изо всех сил пытался подняться на подушке, его лицо было мокрым от пота, Буассо пытался остановить его, но Грелль сказал оставить его в покое. Он понял отчаянную реакцию: Мартин пытался остаться в живых еще немного, чувствуя, что он может сделать это, только выйдя из лежачего положения.

— Лидер коммунистов военного времени… — повторил Мартин. «… самый молодой… в Сопротивлении…»

— Ты не мог видеть, как он вошел в Елисейский дворец, — мягко сказал ему Грелль. «На воротах стража, часовые…

«Они приветствовали его…

Грелль ощутил шок внизу живота. Несмотря на предпринятое им усилие, по его руке прошла легкая дрожь, и Мартин это почувствовал. Его слезящиеся глаза широко раскрылись. — Ты мне веришь, — выдохнул он. «Вы должны мне поверить…»

Грелль повернулся к Буассо, шепча приказ. — Сюда нельзя пускать никого, даже доктора. Войдя, я увидел у входа жандарма — идите за ним, поставьте его за этой дверью, а потом возвращайтесь сами.

Он был с умирающим Мартином в течение двадцати минут, зная, что его расспросы ускорят смерть несчастного, но также зная, что Мартин не возражает. Он просто хотел поговорить, передать свое предсмертное послание. Через несколько минут Буассо вернулся в комнату, оставив снаружи дежурного жандарма. В какой-то момент священник попытался ворваться в комнату, но Мартин указал, что он агностик, и настолько разволновался, что священник удалился.

Для Грелля это было тяжелым испытанием: заставить человека говорить связно, смотреть, как его кожа становится серее под пленкой пота, чувствовать руку Мартина, сжимающую его руку, чтобы поддерживать контакт с живыми, с самой жизнью. По прошествии двадцати минут Грелль извлек в основном бессвязный лепет, набор бессвязных фраз, но в этом лихорадочном бормотании прослеживалась определенная нить. Потом Мартин умер. Рука Грелля обмякла, покоилась спокойно, как рука спящего ребенка. Человек, который не видел Париж более тридцати лет, вернулся туда, чтобы умереть через сорок восемь часов после приземления во Франции.

Вернувшись с Буассо в свой кабинет в префектуре, Грелль запер дверь, сказал секретарю по телефону, что пока не может больше отвечать на звонки, а затем подошел к окну и посмотрел на залитую дождем улицу. Сначала он поклялся своему заместителю хранить абсолютную тайну. «На случай, если со мной что-нибудь случится, — объяснил он, — должен быть кто-то еще, кто знает об этом, кто мог бы продолжить расследование. Хотя я все еще молюсь, чтобы Мартин ошибся, что он не знал, о чем говорил…

— О чем говорил Мартин? — спросил дипломатичный Буассо.

— Ты знаешь не хуже меня, — грубо ответил Грелль. — Он говорил, что кто-то, кто вчера вечером посетил Елисейский дворец, кто-то достаточно важный, чтобы его приветствовали — значит, он должен быть членом кабинета министров — является высокопоставленным коммунистическим агентом…

По указанию Грелля Буассо отправил срочную телеграмму начальнику полиции в Кайенне, Гвиана, с запросом всей информации о Гастоне Мартине, а затем между ними они разобрались в отрывочной, часто бессвязной истории, которую рассказал им Мартин.

Он простоял около Елисейского дворца около часа, скажем, между 19.30 и 20.30, иногда останавливаясь на краю тротуара, где была застрелена Люси Дево; иногда блуждая в сторону площади Бово, а затем обратно. По крайней мере, они были уверены в 8.30, времени, когда его сбила машина, потому что это было свидетелем одного из елисейских часовых. — То есть частично засвидетельствовано, — пояснил Буассо. — Я звонил инспектору, ведущему дело, пока вы ехали в больницу, а дурак часовой даже не уверен в марке машины, которая сбила Мартина…

И в какой-то момент в течение этого примерно часа Мартин поклялся, что видел, как человек, которого он когда-то знал как Леопарда, вошел во двор Елисейского дворца, и часовые приветствовали его. Именно это краткое заявление так обеспокоило Грелля. «Они приветствовали его. Описание этого человека Мартином было расплывчатым; к тому времени, когда Грелль дошел до того, чтобы задать этот вопрос, умирающий уже быстро ускользал. И часто он уходил в другом направлении, забывая вопрос, который задавал ему Грелль.

«Но, по словам Мартина, этот человек был очень высоким — более шести футов», — подчеркнул префект. — Он сказал это трижды — немного о своем большом росте.

«Это восходит к Сопротивлению военного времени более тридцати лет назад, — возразил Буассо. — То есть, если вообще верить Мартину. Как он мог узнать человека, которого не видел все это время? Люди меняются как черти…

«Он очень настаивал на том, что видел леопарда. Сказал, что он не сильно изменился, что первое, что он заметил, была походка этого человека, а потом я не смог заставить его описать походку.

«Это звучит маловероятно… Буассо уже был без галстука, в рубашке без рукавов. Им принесли кофе, и комната была полна дыма, поскольку Грелль выкуривал сигарету за сигаретой. Дождь все еще хлестал по окнам.

«Это не так, — согласился Грелль, — но я был тем, кто слышал каждое его слово, и он напугал меня. Думаю, я могу судить, когда человек говорит правду…

«Тогда этот Леопард — вы думаете, что он действительно говорил правду об этом?» Буассо, маленький и плотный, с миндалевидными глазами и густыми бровями, не пытался скрыть скептицизм в своем голосе. — Лично я никогда о нем не слышал…

— Но ты моложе меня. Префект закурил еще одну сигарету. «Леопард» в деле, уже очень старом и пыльном. И да, я действительно думаю, что Гастон Мартин говорил правду — как он и думал.

«Что может быть совсем другим…»

«Совершенно верно. Видите ли, есть кое-что, чего вы не знаете. Лидер коммунистического Сопротивления, известный во время войны как Леопард, мертв.

В субботу утром, 11 декабря, Дэвид Нэш, только что вернувшийся из Европы ночным рейсом из Брюсселя, вылетел из Нью-Йорка в Вашингтон на экстренную встречу с Эндрю Маклишом в Государственном департаменте. Двое мужчин заперлись в маленькой комнате на втором этаже, и Маклиш слушал, не говоря ни слова, пятнадцать минут; Одной из его сильных сторон было то, что он мог без перерыва впитывать устный отчет, впитывая информацию, как губка.

«И Ласаль никак не указал личность этого предполагаемого члена кабинета, который мог быть тайным коммунистическим агентом?» — наконец спросил он. — Этого человека он называет вторым Леопардом — потому что он взял псевдоним погибшего во время войны лидера коммунистического сопротивления?

«Совсем ничего», — быстро ответил Нэш. «Он играл все это очень близко к груди. Что он действительно сказал мне, так это то, что, по его мнению, он был на грани раскрытия агента, когда у него была титаническая ссора с Флорианом, которая закончилась его бегством из Франции. С тех пор он не может продолжать свое расследование и очень обеспокоен тем, что во время предстоящего визита Флориана в Москву запланирован государственный переворот. Он подозревает, что русские пригласили президента в Россию, чтобы вывезти его из Парижа в самый ответственный момент. Покушение на убийство решил Ласаль — выйти на связь со мной. Он совершенно уверен, что, если бы это удалось, государственный переворот под предводительством второго «Леопарда» произошел бы немедленно.

«Значит, он хочет, чтобы мы завершили расследование, которое он начал…

«У него есть этот список трех свидетелей, которые тесно сотрудничали с первоначальным «Леопардом» во время войны…

— Список, который он вам не дал, — отрезал Маклиш.

«Я не уверен, что виню его за это», возразил Нэш. «Он очень заботится о безопасности, и мне это нравится. Он только передаст список агенту, которого мы предоставим, чтобы отправиться во Францию, чтобы встретиться с этими людьми…

«Что, черт возьми, могут рассказать нам эти три так называемых свидетеля?» — раздраженно спросил Маклиш. «Если оригинальный Леопард мертв, я не вижу связи…

«Ласаль считает, что кто-то, кто был в группе Сопротивления Леопарда во время войны, ловко взял его имя в качестве кодового имени, под которым его знали русские. Так что, чтобы найти этого высокопоставленного коммунистического агента, мы должны копаться в прошлом, чтобы найти подходящего человека. Узнай, кем он был в 1944 году, и мы узнаем, кто он сегодня».

Маклиш, другой сильной стороной которого была способность быстро принимать решения, барабанил толстыми пальцами по столу, как человек, играющий на пианино. — Итак, крайний срок — 23 декабря, когда Флориан вылетает в Москву, что дает нам ровно одиннадцать дней. Вам придется двигаться чертовски быстро..

— Значит, я могу кого-нибудь послать? — вмешался Нэш.

«Вы можете послать кого-нибудь, — решил Маклиш, — но не американца. Если служба безопасности Флориана завладеет им, у французов будет полевой день. Я уже слышу очередную антиамериканскую речь Флориана — обнаружен агент янки, пытающийся очернить парижского члена кабинета… Мы не можем рисковать. Агент — да, но не американец, — повторил он.

«Но не американец…»

Было все еще субботнее утро, когда Нэш дал инструкции своему помощнику Уорду Фишеру в кабинетах на третьем этаже, где размещались его сотрудники. Обычно в субботу все, кроме Фишера, были бы дома; но перед тем, как сесть на свой нью-йоркский рейс в Вашингтон, Нэш позвонил заранее, и теперь номер был занят людьми, которых поспешно отозвали, пока Нэш был в воздухе.

«Как-то сужает поле», — заметил Фишер.

«Сузить до нуля. Найди этого человека, — рявкнул Нэш. — В течение двух часов», — добавил он.

Фишер прошел в соседний офис, и через пять минут его сотрудники просматривали файлы в поисках имени. Требования к человеку, который поедет во Францию, чтобы допросить свидетелей Ласалля, были строгими. Он должен был иметь высший уровень допуска; достаточно свободно говорить на языке, чтобы сойти за француза; иметь опыт работы в сфере безопасности; и он должен быть человеком холодного и осторожного характера, на которого можно положиться в чрезвычайной ситуации, действуя полностью самостоятельно. Что касается национальности, то он не должен быть ни американцем, ни французом.

Именно Нэш добавил эту последнюю квалификацию, которая заставила Фишера красочно выругаться, как только он вышел из офиса своего босса. «Проклятая спецификация требует француза, — пожаловался он одному из своих сотрудников, — так что теперь вам нужно найти француза, который не является французом». Ладить с ней…

Однако у Нэша была очень веская причина для добавления этого уточнения. Поскольку Франция — совершенно особое место, и многие ее жители очень политичны, Нэш считал, что было бы опасно выбирать француза для шпионажа за французами. Он также был уверен, что у полковника Лассаля будут те же сомнения.

Пока Фишер и его сотрудники искали, Нэш просмотрел в уме досье людей, которых он знал — или знал. Одно имя пришло ему в голову быстро, но он отверг его: ему никогда не удавалось убедить этого человека выполнить эту работу. Сидя за столом, сцепив пухлые руки за шеей, он мысленно проверял, отбрасывая кандидата за кандидатом. Как сказал Фишер, спецификация определенно ограничивала поле. В конце концов он вернулся к тому человеку, о котором подумал сначала.

В 13.30 Фишер вошел в свой кабинет с двумя файлами. — Это единственные два человека, которые подходят, — устало сказал он. — Мы ели за своими столами и работаем с тех пор, как я ушел от вас. Отмена французов сделала это намного сложнее… Нэш просмотрел два файла. Одно из имен — Жюль Борен, бельгиец. — Бельгия — не Франция, — с надеждой сказал Фишер. Вторым было имя, которое придумал сам Нэш.

— Чтобы заполучить этого человека, потребуется давление, — задумчиво сказал Нэш. «Возможно, я только что понял, как можно применить давление. Дай мне подробности обо всех зарубежных тендерах на охранные контракты внутри Штатов. Получите их сейчас…

«Это суббота…

«Так говорит мне календарь. Позвоните людям на дом, быстро посадите их за стол. Скажи им, что это чрезвычайная ситуация, и передай им мои комплименты…

«Они это оценят», — сказал Фишер и вышел из офиса, чтобы позвонить жене. Она тоже оценит это, он был уверен.

Оставшись один в своем кабинете, Нэш достал из кармана шариковую ручку и предался своему пристрастию рисовать портреты. Он нарисовал по памяти набросок головы и плеч человека, которого когда-то хорошо знал, человека, которого любил и уважал, несмотря на разногласия. Когда он закончил набросок, он добавил подпись под ним. Алан Леннокс. Эксперт по безопасности. Британский.

Три тысячи миль через Атлантику в Лондоне, это был субботний вечер, когда Алан Леннокс повернул ключ в двойном замке Чабба, проверил ручку двери своего кабинета и на мгновение замер, уставившись на табличку на стене. Леннокс Секьюрити Компани Лимитед. На бирже подорожали акции? 3.50 и казалось, что они идут выше; охранные компании переживали небольшой бум. Бог знает почему, но в последнее время они стали культом Города. Наверное, потому, что они были «экспортно ориентированы», как выразились маленькие умники, рассылавшие рекомендации брокерам. Во всем мире крупные промышленные концерны нанимали британцев для организации своей безопасности, потому что они якобы были неподкупны. Другой культ. Леннокс подумал, что, может быть, настало подходящее время для распродажи — как только он получил контракт с крупным американским нефтяным комбинатом, на который претендовал. При том, что у него за плечами акции должны взлететь выше крыши.

Единственный мужчина в здании — управляющие директора — работали по субботам в одиночестве — он спускался в лифте на Лиденхолл-стрит и выходил прямо в бурю, бушевавшую над Лондоном. Забрав свой Citroen DS 23 из подземного гаража, он поехал домой под проливным дождем в свою квартиру на Сент-Джеймс-плейс, размышляя о том, что сегодня не субботний вечер, чтобы приглашать мужчину в одиночестве поужинать вне дома. Войдя в квартиру, которую он обставил антиквариатом, Леннокс снял свое пальто за двести гиней и налил себе большую порцию виски. Следующей задачей было решить, поесть ли вне дома или пожарить себе стейк из холодильника.

Тридцатипятилетний Леннокс, управляющий директор самой успешной международной охранной компании, базирующейся в Лондоне, был хорошо сложенным мужчиной среднего роста, двигавшимся с обманчивой медлительностью; в экстренной ситуации он мог среагировать со скоростью лисы. Темноволосый, волосы подстрижены короче обычного, густые брови тоже были темными. Глаза были его самой захватывающей чертой; коричневые и медлительные, они настороженно смотрели на мир, ничего не принимая как должное. «В характере моей работы быть подозрительным», — сказал он однажды. «Человек по имени Марк Грелль сказал мне в Марселе, что у меня ум полицейского; Я полагаю, он был прав…

Родившийся в Париже, мать Леннокса была француженкой, а его отец был мелким чиновником в британском посольстве в предместье Сент-Оноре. Первые десять лет своей жизни он провел во Франции, и Леннокс свободно говорил по-французски задолго до того, как выучил английский в школе. Ему не нравилась идея отца поступить на дипломатическую службу — «после восемнадцати я обнаружил, что нам нечего сказать друг другу», — он поступил на работу в крупную международную нефтяную компанию. Благодаря свободному владению английским, французским, немецким и испанским языками он был прикомандирован к отделу безопасности. Пять лет спустя он руководил ею.

«Мне повезло, — вспоминал Леннокс. «Время было выбрано правильно. Безопасность стала ключом к выживанию. Вы можете покупать танкеры, бурить новые нефтяные месторождения, но где прибыль, если люди продолжают их взрывать?

Карьера Леннокса резко возросла в то время, когда арабские террористы обратили свое внимание на взрывы неарабских нефтяных месторождений, чтобы увеличить экономическую мощь ближневосточных месторождений. В чрезвычайной ситуации советы директоров обращаются к человеку, который может их спасти; они обратились к Ленноксу. Много путешествуя, он организовал новые системы для защиты нефтяных месторождений, танкеров и нефтеперерабатывающих заводов на четырех континентах. Вскоре он решил, что защитных мер недостаточно; если вы хотите победить, вы должны перенести войну на вражескую территорию.

Исчезая в сумеречном мире контрразведки, часто на месяцы, Леннокс проникал в террористические группировки, обнаруживая их лагеря в Ливане и еще дальше в Сирии. В это время он нанимал всевозможных сомнительных людей, платя им большие суммы необлагаемыми налогами наличными, что сводило с ума чопорных бухгалтеров в штаб-квартире. Одна из его самых успешных антитеррористических групп была завербована из «Юнион Корс» — французской мафии, — которая была раздражена тем, что на арабские деньги были куплены определенные парижские охранные предприятия, которые они ранее контролировали. «Красная ночь 14 июля» попала в заголовки мировых изданий.

Леннокс ждал, пока он не будет готов, терпеливо ждал несколько месяцев, пока не накопил глубокое знание о террористических бандах. 4 июля он нанес удар. Команда Union Corse, говорящая на французском, втором языке в Ливане, высадилась на вертолетах и сошла на берег с лодок на уединенных пляжах. За восемь часов они уничтожили три крупные террористические банды, убив более двухсот человек. Так быстро и беспощадно убивать могли только корсиканцы. С той ночи саботаж нефтяных установок упал до пяти процентов от прежнего объема.

Именно в эти годы Леннокс вступил в контакт с ведущими начальниками службы безопасности и полиции от Токио до Вашингтона, в том числе с такими людьми, как Дэвид Нэш и Питер Ланц, а также с такими организациями, как ФБР и Национальная служба безопасности, которые оказывали скрытую и неофициальную помощь человек, который мог принять крайние меры, на которые они не были уполномочены. Позже он провел четыре года в американской компании, в том числе опасные месяцы вдоль мексиканской границы, когда террористы проникали в мексиканские крестьяне, приехавшие в Соединенные Штаты в поисках работы. Затем, без предупреждения, он ушел в отставку, чтобы создать свою собственную компанию.

Его личная жизнь была менее успешной. Женатый дважды, он потерял обеих жен из-за других мужчин, которые каждую ночь приходили домой. — Ко мне домой, — сардонически сказал он. В обоих случаях он развелся со своей женой, несмотря на настоятельную просьбу одной из них взять на себя роль виновного. — Ты знала, какой была моя жизнь до того, как мы поженились, — прямо сказал он. — Я предупреждал вас снова и снова — и единственное, чего я не выношу, — это людей, которые разрывают контракты… В тот момент Леннокс без особого энтузиазма утешал себя со своей третьей подругой. Он знал, в чем беда: через три года после основания собственной компании он почувствовал, что в очередной раз сделал то, что намеревался сделать, и потерял интерес. «Мне чертовски скучно», — сказал он себе, допивая скотч. — Мне нужно что-нибудь новенькое… Он поднял стакан к телефону. — Звони, — сказал он ему, — звони откуда-нибудь издалека…

Он допил виски и уже доставал стейк из холодильника, когда зазвонил телефон. Зная, что это должен быть неверный номер, он взял трубку. У международного телефонного оператора был соблазнительный голос. — Мистер Алан Леннокс? — спросила она. — Тебя зовут из-за границы. Лицом к лицу. Из Вашингтона…»

Двое мужчин стояли и разговаривали в обнесенном стеной парижском саду, подняв воротники пальто на холодном декабрьском ветру. Один из них был высоким и стройным, другой невысоким и крепко сложенным, и говорили они на французском языке. Леопард, высокий и стройный, с сомнением покачал головой, когда его спутник энергично повторил тот же аргумент.

«Мы считаем необходимым ликвидировать полковника Ласалля. У нас есть люди, которые могут представить это как несчастный случай, люди, ожидающие в этот момент приказа действовать…

«Может быть, ошибка…

«Было бы ошибкой ничего не делать, не действовать. Эти люди, которые бы занимались этим вопросом, были компетентны, уверяю вас…

Они продолжали обсуждать проблему, когда стемнело, а за стенами парижский трафик в час пик достиг своего пика. В нескольких десятках метров от того места, где стояли двое мужчин, столичная жизнь шла своим обычным будничным ходом, а кое-кто даже покупал подарки к Рождеству.

Карел Ванек на большой скорости вел Citroen DS 21 вперед, направляясь к громоздкой фигуре, стоящей посреди бетонной колеи. Свет был плохой; это было поздно вечером 11 декабря, незадолго до наступления темноты. Через лобовое стекло Ванек видел, как фигура мчалась к нему, расплылась, когда машина врезалась в нее на скорости 90 км/ч, приподнялась от удара, затем вся машина закачалась, пока он ехал дальше, проезжая над телом. Через дюжину метров он остановился с визгом шин, оглянулся через плечо, включил заднюю передачу и на полной скорости дал задний ход.

Тело неподвижно лежало в сумраке, смутный горб, когда он пятился к нему, ускоряясь. Ванек никогда не получал большего удовольствия, чем за рулем автомобиля; он чувствовал себя продолжением механизма, что рычаг переключения передач — еще одна рука, тормоз — третья нога. Это было волнующе. Он продолжал отступать на скорости, и его цель была идеальной. Во второй раз он ощутил раскачивание, когда колеса «ситроена» проехали по бугорку, лежащему на проезжей части. Затем он пошел дальше, сворачивая назад в крутой поворот, останавливаясь, снова двигаясь вперед, поворачивая руль, пока не начал двигаться со скоростью в противоположном направлении.

— Тридцать пять секунд, — сказал тихий мужчина на заднем сиденье машины, щелкнув секундомером.

Ванек резко затормозил, отчего пассажира рядом с ним чуть не выкинуло в лобовое стекло, и он засмеялся под ругательства Вальтера Бруннера. — Тебе обязательно быть таким драматичным? — спросил Бруннер, откинувшись на спинку сиденья.

«Реакция-реакция… Ванек щелкнул пальцами. «Вот в чем все дело. В тот день, когда мы приедем в Ласаль, мне, возможно, придется сделать именно это — вы должны быть к этому готовы…

Они вышли из машины и пошли обратно по заброшенной гоночной трассе, расположенной недалеко от чешского города Табор, в сорока пяти милях к югу от Праги. Чуть больше, чем крупная тень в далеком мраке, Михаил Борисов, русский, ответственный за учебный центр, склонился над фигурой на дороге, фигурой, сделанной из мешковины и соломы для конечностей, тела и головы. Мощная пружина удерживала воображаемого в вертикальном положении, пока Ванек не ударил его.

«Хорошо?» — спросил Ванек, добравшись до Борисова. «Никакой задержки во время второго захода — я пошел прямо назад и прямо над ним…

Борисов, тучный, закутанный в шубу и шапку от сильного холода — по пражскому радио передали предупреждение о снеге, — кисло посмотрел на чеха. Ванек был слишком уверен в себе, слишком высокомерен, чтобы ему когда-либо нравился этот человек, и беда была в том, что Ванек был прав: это был идеальный забег. Проклятый чех в совершенстве тренировался во всем, что делал. — Мы бежим обратно в центр, — резко сказал он. — Я пошлю кого-нибудь забрать машину… — Борисов говорил по-французски; с тех пор как началось обучение, все разговоры велись на галльском языке.

Они бежали по дорожке в холодных сумерках, которые сейчас были почти в темноте, и Ванек намеренно держался на несколько шагов впереди трех других мужчин, чтобы продемонстрировать свою физическую форму. Когда они вошли в бетонную хижину, приютившуюся под еловой рощей, их встретила волна тепла от кипящей печки. Борисов, самый старший и последний из четырех мужчин, вошедших в здание, захлопнул дверь, чтобы согреться. Сняв пальто, они закурили сигареты «голуаз» и опустились на стулья вокруг стола. Одну стену занимала крупномасштабная карта Франции и Германии; на другой висела карта Парижа. Различные путеводители, в том числе расписания, Michelin и Guide Bleu занимали деревянную полку. Наиболее заметной была большая фотография полковника Рене Ласалля.

— На сегодня хватит, — объявил Борисов, наливая из бутылки французский коньяк. — Ты поправляешься, — неохотно добавил он.

С характерной для него бравадой Ванек поднял бокал к фотографии на стене. — На нашу встречу, мой дорогой полковник…

Карду Ванеку был тридцать один год, это был высокий, худощавый мужчина с костлявым лицом, очень темными волосами и аккуратными темными усами. Прирожденный спортсмен, его быстрые темные глаза дерзко смотрели в ответ, пока русский изучал его. Ванек знал, что он хорошо справлялся со своей работой, что русские не любили его, но также признавал его способности, которые делали все намного лучше; и способ удержать Борисова на своем месте заключался в том, чтобы тренироваться еще сильнее, чем хотелось россиянину. — Повторим ночную тренировку, — резко сказал Ванек. — Догнать человека в темноте еще сложнее.

В России для чехов есть слово, которое означает «умные люди, слишком умные наполовину…» И это резюмировало мнение российского тренера о своем протеже. С другой стороны, думал Борисов, Ванек определенно был человеком, который возглавит этот советский коммандос; у него была вся квалификация. Пять лет назад Ванек был прикомандирован к службе безопасности посольства Чехии на авеню Шарль-Флоке возле Эйфелевой башни в Париже. Как и многие чехи, Ванек был прекрасным лингвистом: он бегло говорил по-французски, по-немецки и по-английски. И когда команде из трех человек будет дан сигнал отправиться на запад, они поедут как французы, говорящие на этом языке и снабженные французскими документами.

У Ванека были и другие полезные навыки, помимо навыков обученного убийцы, которые он усовершенствовал в тренировочном центре. Красивый мужчина, смелый и уверенный в себе, чех был привлекателен для женщин, что иногда оказывалось весьма удобным. Ведь путь к мужчине так часто лежал через его женщину. И, наконец, думал Борисов, куря свою «Галуаз», у Ванека была холодная полоса, которая позволяла ему убить человека и хорошо заснуть после акта. Это было доказано, когда он отправился в Стамбул, чтобы убить советского шифровальщика, у которого появился аппетит к американским долларам. Ванек задушил мужчину до смерти, а затем одной темной ночью сбросил его с балкона в Босфор.

Как бы это ни шло вразрез, Борисов-Русский вынужден был признать, что трое чехов во главе с Ванеком были идеальным коммандос-убийцей. И хотя Борисов не мог этого знать, требования к командиру коммандос совсем не отличались от требований, изложенных Дэвидом Нэшем для выбора человека для отправки во Францию. Свободное владение французским языком, знание Франции, способность сойти за француза — и если Нэш настаивал на неамериканце, то три члена российского Политбюро, санкционировавшие миссию, добавили свою оговорку: Коммандос должен быть нерусским. Если что-то пойдет не так, реальная сила, стоящая за операцией, никогда не должна быть раскрыта.

«Когда, черт возьми, мы поедем к этому полковнику Лассалю?» — спросил Ванек.

— Скоро, — ответил Борисов, — скоро будет сигнал…

В тот же вечер, когда Алан Леннокс из Лондона получил телефонный звонок от Дэвида Нэша, жившего в двухстах милях от Парижа, Марк Грелль засиделся допоздна в своей холостяцкой квартире на острове Сен-Луи, читая старую запыленную папку. Это был файл на Леопарде.

Андре Буассо, живший на улице Монж, провел первую часть вечера с префектом, и, поскольку он уже читал дело раньше, они обменялись заметками. Во время Второй мировой войны каждый член Сопротивления работал под вымышленным именем, чтобы защитить свою семью и своих друзей. Обычно другая французская фамилия выбиралась наугад; иногда человека знали под ложным христианским именем; и некоторые высокопоставленные армейские офицеры обозначали себя геометрическими символами, такими как гипотенуза. Но Леопард был другим: он взял имя дикого животного, как бы подчеркивая свою уникальность.

«Я думаю, что выбор имени свидетельствует о высшей уверенности в себе», — заметил Буассо. «Один из тех, кто балуется, он человек судьбы…

У «Леопарда», безусловно, была замечательная, хотя и короткая, карьера. В свои двадцать с небольшим лет — один из немногих фактов, известных об этой неуловимой фигуре, — он командовал одной из самых мощных групп Сопротивления в Центральном массиве, действовавшей в департаментах Лозер и Верхняя Луара. Он отличался от других лидеров Сопротивления своим блеском и безжалостностью; было что-то почти наполеоновское в том, как он ниоткуда обрушился на врага, уничтожил его и снова исчез.

Необычайный успех «Леопарда» был основан на широко распространенной системе разведки. У него были агенты повсюду — в полиции Виши, на телефонных станциях, где операторы подключались к вражеским звонкам, на железных дорогах, где штаб сообщал о перемещении боеприпасов и воинских эшелонов, и в Миличе, вишистской организации злобных головорезов и бандитов, сотрудники.

Он даже внедрил кого-то в абвер, контрразведывательную организацию противника.

«Возможно, нам следует поискать кого-то, кто разбирается в аппаратах разведки и безопасности», — предположил Буассо.

Префект хмыкнул и продолжил чтение. Толстый файл бесконечно описывал достижения Леопарда, но самое странное, что в нем почти не было намека на то, как он выглядел. На это были причины. Коммунистический лидер сделал все возможное, чтобы никто, даже его близкие соратники, не имели ни малейшего представления о его внешности. Было одно исключение: помощник под кодовым именем Пети-Луи повсюду ходил с ним, отдавая распоряжения, в то время как «Леопард» оставался вне поля зрения.

«В то время он был выше шести футов ростом и немногим больше двадцати в то время, так что сейчас ему было бы около пятидесяти, если бы он выжил», — заметил Грелль. — И это все, что мы знаем об этом призраке…

— Вероятно, Пети-Луи знал, как он выглядит, — заметил Буассо.

Осенью 1944 года события приняли более зловещий оборот. Ко времени второй высадки союзников — в августе на юге Франции — Юг практически на короткое время находился под контролем Сопротивления. Это был период, о котором мало кто говорил в последующие годы: перспектива была слишком пугающей. Это было, когда коммунисты были в шаге от создания советской республики на юге Франции.

Все планы были заложены. Сигналом к созданию Южно-советской республики должен был стать захват коммунистами ключевых городов Лиможа и Монпелье. Было подсчитано, что, поставленный перед свершившимся фактом, когда союзники еще сражались с врагом, Советскую республику придется принять. Вдохновителем этого плана был сам Леопард. Только стремительный и внезапный десант де Голля в регионе сломал сюжет. Вскоре после этого леопард умер.

Его смерть была тщательно задокументирована в файле. Он был застрелен вражеским снайпером на улицах Лиона 14 сентября. Полные страданий по поводу смерти своего лидера, опасаясь, что банда головорезов Виши может осквернить могилу, небольшая группа коммунистов унесла тело и тихо похоронила его посреди леса. Пти-Луи, заместитель Леопарда, на похоронах не присутствовал. Ближе к концу файла в приложении отмечены мелкие детали, которые показались Греллю интересными. Леопарда всегда охранял огромный и свирепый волкодав по кличке Цезарь, который держал на расстоянии даже верных друзей.

— Чтобы убедиться, что они никогда не узнают, как он выглядит, — заметил Грелль. — Интересно, что случилось с собакой?

Абвер, разведывательная служба противника, также, по-видимому, составил подробный досье на своего таинственного врага. Офицером, взявшим на себя эту задачу, был некий Дитер Воль, которому в то время было тридцать лет. — Значит, сейчас ему должно быть за шестьдесят, — заметил Грелль. — Интересно, выжил ли он?

Грелль испытал шок после того, как Буассо ушел домой к жене и двум детям. В конце папки он нашел потертый конверт с фотографией внутри заместителя Леопарда, Пти-Луи. Сначала он не мог быть уверен, поэтому отнес выцветший отпечаток сепии к своему столу и рассмотрел его под лампой. Отпечаток сохранился лучше, чем он опасался, и из него выглядывало лицо, лицо, записанное более тридцати лет назад. Возраст меняет человека, особенно если его жизнь была тяжелой, но если костяк крепкий, то он иногда только делает более четкими черты, которые всегда существовали. Лицо Пети-Луи было лицом Гастона Мартина, человека из Гвианы.

Во второй раз менее чем за семьдесят два часа Дэвид Нэш пересек Атлантику. Сойдя с рейса 100 Pan Am в аэропорту Хитроу в 21:40 в воскресенье вечером, 12 декабря, всего за десять дней до вылета Гая Флориана в Москву, Нэш взял такси до отеля Ritz, оставил сумку в номере и пошел к Ленноксу, квартира на Сент-Джеймс-плейс. По прибытии он подарил англичанину бутылку Moet amp; Шандон.

«Когда придут греки с дарами…» Леннокс цинично поприветствовал его, сунув бутылку в холодильник. — Мы откроем ее позже — я полагаю, мы не будем спать полночи?

«По крайней мере, — заверил его американец. «У нас есть крайний срок, через десять дней…

«Вы уложились в крайний срок», — поправил его Леннокс. — Я предупреждал вас по телефону — без вашего бизнеса я могу обойтись..

Они проговорили до трех часов ночи, пока Нэш выкуривал две пачки сигарет, рассказывая англичанину о своем недавнем визите к Питеру Ланцу и полковнику Лассалю, об огромной тревоге в Вашингтоне по поводу неминуемого великого коммунистического переворота, о том, что Рене Ласаль, возможно,… возможно, сможет предоставить ключ, который раскроет личность неизвестного советского агента в Париже. «Он убежден, что когда Флориан улетает в Москву, грядет перелом», — сказал Нэш в полночь, потягивая шампанское. «Поэтому у нас совсем нет времени проверять этих трех человек во Франции, которые, как считает Ласаль, могут найти ответ…»

«У меня была странная идея, что Вашингтон ненавидит президента Гая Флориана, — заметил Леннокс.

Рот Нэша сжался. — Возможно. Черт возьми, мы застряли с ним так же, как мы застряли с де Голлем. В политике ты можешь не любить свою соседку по постели, но спать с ней все равно придется. Президент Франции Флориан и канцлер Германии Хаузер — вот все, что стоит между Советской Россией и побережьем Ла-Манша теперь, когда Конгресс отказался от Европы — и вашего побережья Ла-Манша тоже», — добавил он.

«Так при чем тут Леопард? Ничто из того, что вы говорите, не имеет особого смысла, — прямо заметил Леннокс. «Леопард мертв — он был застрелен в Лионе в 1944 году. Я думаю, что Ласаль просто пытается намутить какую-то гадость, надеясь, что она прилипнет к его давнему врагу Ги Флориану. Ваш французский полковник — фанатик.

«Даже фанатики все узнают», — настаивал Нэш. «Мы не совсем согласны с его историей о Леопарде, но мы думаем, что он наткнулся на что-то шесть месяцев назад, как раз перед тем, как Флориан выгнал его из Франции. Он учуял какую-то высокопоставленную подпольную связь с Советами — и не забывайте, что Ласаль был лучшим начальником армейской контрразведки, когда-либо имевшихся у французов…

— Но он не даст вам этот список так называемых свидетелей, если он существует…

— Я уверен, что он существует, — вспылил Нэш. «Он очень заботится о безопасности, поэтому он дает это только человеку, который едет во Францию, чтобы взять у них интервью…

«Так почему пришел ко мне?»

Нэш допил остатки шампанского, не торопясь с ответом. — Из-за того, кто ты есть, — сказал он тихо. — Эти свидетели вполне могут говорить только с французом. Ланц согласился предоставить сопроводительные документы. Чтобы избежать столкновения с аппаратом безопасности, входящий человек должен слиться с ландшафтом. Ты подходишь, Алан. Вы родились и выросли в Париже. Мы дали вам высший уровень допуска, пока вы были в Штатах. Бог свидетель, у тебя есть опыт работы в подполье. Красная ночь в Сирии доказала это. Вы созданы для этой работы, — продолжал американец. «Мы нуждаемся в тебе. Мы нужны вам…

«И только зачем ты мне нужен?» — тихо спросил Леннокс.

«Потому что вам нужно одобрение американского правительства для того предложения, которое вы подаете на крупный охранный контракт с американской компанией, компанией, которая, кстати, занимается определенными проектами министерства обороны. Конфиденциально, я понимаю, что ваша ставка была самой низкой и приемлемой — при условии, что вы получите печать Вашингтона…

Именно в этот момент произошел взрыв, когда Леннокс начал говорить без умолку, отказываясь позволить Нэшу перебивать его, пока он говорил ему, что он думает о политике и политиках. — Твои люди делают то же самое… — вмешался Нэш и тут же затих под потоком слов Леннокса. «Это давление, — свирепо сказал ему Леннокс, — тактика кровавого давления, и ты знаешь, как я на это реагирую…» Словесная битва продолжалась почти до трех часов утра, когда атмосфера сгущалась от дыма, пока они пили скотч, Нэш, без галстука и с рукавами рубашки, отражал натиск Леннокса. Затем без предупреждения англичанин сменил точку зрения.

«Хорошо, — сказал он, наполняя стаканы, — я пойду к Ласалю и поговорю с ним, но с ясным пониманием, что, когда я доберусь туда, я решу, стоит ли ехать во Францию…»

«Это здорово…

«Подожди, есть условия. Если я приду, вы лично гарантируете, что мой американский контракт будет одобрен. Вы также гарантируете, что только Маклиш будет знать, что я согласен — безопасность этой штуки должна быть жесткой. Наконец, вы заплатите мне за обслуживание двадцать тысяч долларов…

«Ради бога, — запротестовал Нэш, — вы получите контракт»..

«Это наименьшее, что я заслуживаю, поскольку моя ставка самая низкая. Двадцать тысяч долларов — это рискованные деньги. Вы думаете, теперь это будет пикник во Франции под прикрытием? — спросил Леннокс. — Ради Бога, до того, как вы приехали, я слушал сводку новостей — после покушения на жизнь Флориана французская служба безопасности гудит, как улей. Я рискну споткнуться о мафию Грелля, банду контрразведки, может быть, даже головорезов из CRS. Маклиш находит себе неамериканского рассыльного по дешевке за двадцать тысяч.

«Кто сказал что-нибудь о неамериканцах?» — мягко спросил Нэш.

«Вы сделали это, когда позвонили из Вашингтона, а затем прилетели сюда на месте штанов…

Вскоре после трех часов ночи они пришли к соглашению. Нэш сделал последний глоток неразбавленного виски, согласовал некоторые детали с Ленноксом, а затем пошел под дождем обратно в «Ритц», вполне удовлетворенный и мрачно удивленный настойчивостью Леннокса в отношении платы за обслуживание. Маклиш вполне мог выложить двадцать тысяч и урезать свой бюджет в другом месте. Вернувшись в свою квартиру, Леннокс вымыл грязные стаканы и начал собираться. Как и Нэш, он был ночной птицей и, как и Нэш, был доволен. С того момента, как ему сделали предложение, он заинтересовался, потому что оно его устраивало. Это дало ему возможность сунуть нос во что-то новое и интересное; это сделало американский контракт безопасным; и он только что заключил тяжелую сделку. Получение двадцати тысяч от Маклиша было премией, соответствующей его основному принципу: никогда не делать ничего даром.

В понедельник утром, 13 декабря, в Париже Грелль и Буассо так и не приблизились к прояснению тайны, связанной со странным совпадением прибытия Гастона Мартина всего через несколько часов после покушения на жизнь Флориана. Детективы посетили отель «Сесиль», куда Мартин бросил свою сумку после того, как сошёл с паромного поезда из Гавра, и его немногочисленные жалкие пожитки были доставлены в префектуру. Они состояли из одного небольшого чемодана с одеждой. — И это все, что он успел показать за шестьдесят лет жизни, — заметил префект. «Это жалко, как некоторые люди живут и умирают…

«Эта газета, которую мы нашли в его комнате, интересна», — ответил Буассо. «Это проясняет загадку, почему он стоял на том месте, где умерла Люси Дево…

В номере «Ле Монд» от 9 декабря, на следующий день после покушения, была одна из тех схем «места преступления», которые так любят вставлять редакторы газет; это был план участка восьмого округа с крестом, отмечающим место, где была застрелена Люси Дево. Копия статьи, купленная Мартином в Гавре, когда он сошел с грузового судна, была сложена поверх схемы, как будто он использовал ее как справку. «Они даже показали меховой магазин на схеме, — объяснил Буассо, — так что ему было легко найти место…

— Что ничего не говорит нам о какой-либо связи, которую он мог иметь с женщиной Дево, — отрезал Грелль. «Мы проследили ее до дорогой квартиры на площади Вогезов, но, кажется, там никто ничего о ней не знает…

В девять утра пришел телекс из Кайенны, Гвиана, в ответ на предыдущий запрос Грелля о предоставлении информации. Это было очень длинное сообщение, и Грелль позже дополнил его телефонным звонком начальнику полиции Кайенны. История, которую он рассказал, была довольно проклятой. Во время войны Гастон Мартин сражался с группой Сопротивления под командованием Леопарда в Лозере. Он, по его собственному рассказу, сообщенному начальнику полиции Кайенны всего несколькими неделями ранее, тесно сотрудничал с «Леопардом», исполняя обязанности его заместителя. Он даже упомянул свирепого волкодава Цезаря, который охранял лидера коммунистов, куда бы он ни пошел.

В конце войны, все еще убежденный коммунист, Мартин явился в штаб-квартиру партии в Париже, где его поставили под контроль специального политического отдела. Затем, в июле 1945 года, всего через два месяца после окончания войны, Мартину была доверена миссия: он должен был отправиться в Гвиану в Южной Америке, чтобы организовать тайную ячейку внутри профсоюза портовых рабочих. «Контролируйте порты запада, — сказали ему, — и мы будем править западом…»

Мартин отправился в путь с большим энтузиазмом, сев на корабль из Гавра и направляясь в Кайенну, гордясь тем, что его выбрали для этой важной работы. Посадка в тропические трущобы Кайенны несколько умерила его энтузиазм, но вскоре он погрузился в мир интриг и подпольной деятельности. Он получал приказы от человека по имени Люмель; смешанной французской и индийской крови, Люмель родился в Гвиане. Затем пришелся удар. Ночью его мир был разрушен. Однажды вечером перед тем, как отправиться домой, он выпивал в баре на берегу и стал свидетелем пьяной драки, в которой американский моряк был зарезан ножом. Полиция, получившая информацию по анонимному звонку, приехала за ним на следующий день. Они нашли орудие убийства, спрятанное в задней части шкафа в лачуге, где он жил.

Люмель предоставил Мартину адвоката, который заглушил его защиту на суде. Его приговорили к двадцати годам каторжных работ на Чертовом острове. Первые несколько месяцев в этом ужасном исправительном учреждении Мартина поддерживала вера в то, что Люмель найдет способ его освободить; надежда умерла с течением лет, с отсутствием каких-либо сообщений от Люмеля, который, казалось, покинул его. Когда в 1949 году Чертов остров закрыли, его перевели в другой столь же грязный исправительный поселок.

При хорошем поведении — а он был образцовым заключенным — Мартин должен был выйти на свободу в 1963 году. Но в конце 1962 года в тюрьме, куда Мартина перевели, произошел инцидент. Один из надзирателей получил ножевое ранение в спину и скончался. Орудие убийства было найдено в сумке, в которой Мартин хранил свои деревянные столовые приборы. Это было повторение убийства в Кайенне шестнадцатью годами ранее. И должен был немедленно вызвать подозрения, мрачно подумал Грелль, продолжая читать.

Читая между строк, начальник тюрьмы был неприятным персонажем, который хотел, чтобы дело побыстрее прояснилось. Мартина обвинили, судили и приговорили еще к двадцати годам. Примерно в это же время Мартин окончательно убедился, что кто-то пытается удержать его в тюрьме навсегда. Он отсидел большую часть своего нового срока, а потом случилось нечто странное. Люмель, сбитый в результате дорожно-транспортного происшествия водителем, который сбежал, позвонил начальнику полиции Кайенны, когда тот лежал при смерти. «Эта машина намеренно сбила меня», — заявил он. «Меня пытались убить…» Перед смертью он продиктовал и подписал признание.

Приказ вывести Гастона Мартина из обращения достиг Люмеля в 1945 году, еще до того, как Мартин высадился в Кайенне. «Оно пришло из штаб-квартиры Коммунистической партии в Париже, — пояснил Лумель в своем заявлении. — Я мог бы, конечно, убить его, но они не хотели, чтобы это было так…

— Я знаю почему, — сказал Грелль Буассо, который курил трубку, пока префект читал отчет. «Слишком много людей, которые могли опознать Леопарда, уже были убиты…

— Вы угадали, шеф.

«Я бы поставил на это свою пенсию…

Люмель признался в организации фальсификации Гастона Мартина для убийства в баре, признал, что годы спустя он заплатил крупную сумму денег, чтобы организовать убийство надзирателя в тюрьме, в которую был переведен Мартин. После смерти Люмеля Мартин был лично допрошен кайенским начальником полиции, порядочным человеком, которого Грелль понял из тона доклада. Горько разочарованный долгими годами в тюрьме, по признанию Люмеля, Мартин все рассказал начальнику полиции. «Я думаю, он понял, что вся его жизнь была потрачена на иллюзию — иллюзию коммунистического идеала», — прокомментировал в своем отчете начальник полиции Кайенны. — Я организовал его немедленное освобождение. Вероятно, навсегда останется загадкой, почему Гастон Мартин был приговорен к жизни животного почти на все свои дни…

Грелль бросил отчет на стол. — Ублюдок, — сказал он тихо. «Чтобы продолжать скрывать свою личность, он приказал убить людей, человека на всю жизнь заточили в темных аду в джунглях. Бог знает, сколько других бедняг погибло за это дело — в отчете, который я читал о «Леопарде», я заметил, что ряд его ближайших соратников потерпели неудачу еще до окончания войны. Этот человек оставил за собой кровавый след…

Префект ходил по своему кабинету, засунув руки в карманы брюк. Буассо редко видел своего начальника таким рассерженным. — Запомни это, Буассо, — продолжал Грелль. «Выполняйте работу, но никогда не посвящайте свою жизнь так называемому делу. Вы окажетесь в залоге у подонков…

«Все это ради защиты «Леопарда»? Человек, который мертв?

«Мы посмотрим об этом». Грелль надевал свой кожаный плащ. — Я иду в Елисейский дворец. Если кто-нибудь спросит обо мне, вы не знаете, где я».

— Я все еще не понимаю этого, — настаивал Буассо. «Записи показывают, что «Леопард» погиб в 1944 году. Гастон Мартин, который, как мы теперь знаем, был Пети-Луи, правой рукой «Леопарда», говорит, что видел, как он вошел в Елисейский дворец…»

«Когда вы получаете противоречие улик, вы проверяете их. Я начинаю его проверять, — резко сказал Грелль.

Прямой путь к Елисейскому дворцу должен был пролегать по улице Сент-Оноре и предместью Сент-Оноре за ней, но из-за системы одностороннего движения Грелль ехал через площадь Согласия по авеню Габриэль, которая проходила мимо американского посольства., а затем вверх по авеню Мариньи, минуя справа от него большой обнесенный стеной сад, который находится за самим Елисейским дворцом. Прибыв во дворец, он подождал, пока охранник спустит выкрашенную в белый цвет цепь, а затем въехал во внутренний двор. Выйдя из машины, он направился прямо к будке.

«Могу ли я посмотреть список посетителей?» — небрежно спросил префект.

Офицер показал ему книгу, в которой записаны дата, время прибытия и личности всех, кто посещал Елисейский дворец. Это была страница за четверг, 9 декабря, день, когда Гастон Мартин стоял перед Елисейским дворцом, который заинтересовал Грелля. Он проверил записи на наличие посетителей, прибывших между 7.30 и 8.30 вечера; потом, чтобы сбить дежурного со следа, просмотрел еще одну-две страницы.

— Спасибо, — сказал он и вышел во двор и поднялся по семи ступеням, которые вели к стеклянным дверям главного входа.

Даже член кабинета министров не мог бы позвонить так небрежно, но Марк Грелль пользовался особым уважением у Ги Флориана. «У него нет политических амбиций», — заявил однажды президент члену кабинета министров, который, как он знал, был чрезмерно амбициозен. «Мне пришлось тащить его из Марселя в Париж. Иногда мне кажется, что он единственный честный человек во Франции. Я бы доверил ему свою жизнь…

На самом деле Гай Флориан доверил Греллю свою жизнь. Пока президент находится в парижском департаменте, ответственность за его безопасность и безопасность кабинета министров лежит на префекте полиции. На следующее утро после покушения Флориан приказал, чтобы его личная безопасность отныне находилась в руках Марка Грелля по всей Франции. Одним росчерком пера Флориан сделал префекта самой могущественной фигурой во Французской республике после себя — если бы он захотел воспользоваться этой властью.

«Президент примет вас», — сообщил Греллю служащий в униформе, ожидая в вестибюле с мраморным полом, ковровое покрытие которого находится только в центре. Интервью проходило в кабинете президента на первом этаже в задней части Елисейского дворца, в комнате с высокими окнами, выходящими на обнесенный стеной сад с газонами и дорожками из гравия. Перед президентом, сидящим за своим столом в стиле Людовика XV, висит гобеленовый гобелен с изображением «Дон Кихота, излеченного от безумия мудростью», а на столе два телефона, черный и белый. Третий инструмент стоит на боковом столике рядом с его правой рукой. Когда за Греллем закрылась дверь, он услышал бой одних из ста тридцати семи часов, украшающих Елисейский дворец. 11 утра. Большая овчарка пробежала через комнату, встала на дыбы и опустила передние лапы на плечи префекта.

— Кассим, ложись, скотина, — ласково прорычал Грелль. Сам префект, который любил собак, лично нашел животное по просьбе Флориана вскоре после его избрания. В Елисейском дворце говорили, что только два человека осмеливались прикасаться к животному: Грелль и сам президент. Убрав передние лапы, префект поклонился и сел напротив самого могущественного государственного деятеля Западной Европы. Обычно Флориан ждал, пока он заговорит.

— Я был очень встревожен, увидев, что вечером 9 декабря вы снова возвращаетесь с площади Бово, — начал Грелль. — И всего через двадцать четыре часа после ужасного инцидента…

Флориан опустил свою худощавую умную голову, как маленький мальчик, застрявший в фермерском яблоневом саду. Такой жест со стороны президента разоружил бы большинство мужчин, но выражение лица Грелля оставалось серьезным. — Этого больше не повторится, — заверил его Флориан. — Вы, конечно, видели фотографии в пятничных газетах?

«Я был поражен».

— Но вы не политик, мой друг. Улица кишела сыщиками — на почтительном расстоянии, чтобы фотографы не попали в кадры! Но ведь это хорошая политика — президент снова ходит по улицам только через день после инцидента! Флориан лукаво усмехнулся. — Все это ерунда, конечно. Скажи мне, я прощен?

Грелль вернулся в префектуру, заверив, что отныне президент будет оставаться за ограждением, воздвигнутым для его охраны. Оставался только один вопрос: надежно ли защитное ограждение?

— Входите, закройте дверь и заприте ее, — сказал Грелль Буассо, устраиваясь на краю своего стола. У префекта была привычка, когда его беспокоят, усаживаться ягодицами на край стола или стола, чтобы ему было легче начать расхаживать, если ему захочется. Буассо сел в кресло, вынул трубку и расслабился в ожидании. Обладая меньшей нервной энергией, чем его начальник, он имел вид терпеливой белки, а за спиной, собственно, так его называли в штабе. Андре Белка.

— Я проверил список посетителей в Елисейском дворце на вечер 9 декабря с 7.30 до 8.30, — резко сказал Грелль. «Прежде чем я продолжу, вспомните, что единственное физическое описание Леопарда, которое у нас есть, касается его роста — более шести футов…

«Вы нашли что-то?» — предложил Буассо.

— Кто-то — больше, чем один, как это бывает. Сам Флориан вернулся пешком в восемь часов с площади Бово — этого, кстати, больше не повторится. Интересно, что еще три министра тоже пришли пешком — они пришли с совещания в Министерстве внутренних дел…

Двое мужчин обменялись циничными улыбками. Обычно каждый возвращался бы с площади Бово на своей министерской машине, но, поскольку президент вернулся пешком, они сочли необходимым использовать ту же форму передвижения. «И, конечно же, они надеялись опубликовать свои фотографии в газетах, — заметил Грелль, — зная, что на площади Бово есть фотографы».

«Кто еще вернулся?» — тихо спросил Буассо.

«Пьер Руже, например, мы можем его уволить, конечно». Они снова улыбнулись. Руже был номинальным премьер-министром, человеком, которого репортеры называли «пуделем Флориана». Милый человек — «с резиновым хребтом», как иногда замечал Грелль, — никто не обращал на него особого внимания, и ходили слухи, что его скоро заменят. Во всяком случае, он был не выше пяти футов восьми дюймов. «Между 8:15 и 8:30, — продолжал Грелль, — прибыли еще двое мужчин и вошли в Елисейский дворец — и вернулись порознь, с интервалом в несколько минут. Одним из них был мой собственный начальник, министр внутренних дел Роджер Данчин. Другим был министр национальной обороны Ален Блан. Они оба, как вы знаете, самые высокие люди в кабинете, оба ростом выше шести футов…

Буассо вынул изо рта остывшую трубку и уставился на префекта. — Ты действительно не веришь в это? Данчин, Блан — два сильных человека в правительстве? У Мартина, должно быть, были галлюцинации.

— Я на самом деле ни во что не верю, — холодно ответил Грелль. — Все, что я делаю, — это проверяю факты и смотрю, к чему они ведут, — как мы поступаем в любом расследовании. Но, как мы условились, я рассказываю вам все, как бы нелепо это ни казалось.

«Абсурд? Это невероятно…

«Конечно». Грелль взял отчет со своего стола и что-то говорил, просматривая первую страницу. «Произошло кое-что еще. Дэвид Нэш, американец, только что был замечен прибывающим в аэропорт Руасси этим утром человеком из Сюрте. И я получил срочное приглашение на прием в американском посольстве сегодня вечером. Вы верите в совпадения, Буассо?

Белка Андре не ответила. Он смотрел вдаль, как будто пытаясь уловить факт настолько великий, что он был выше его понимания.

«Данчин или Блан?» — пробормотал он.

Роже Даншен стремился стать министром внутренних дел с юности, проводя бесконечные часы за учебой в Ecole Normale d» Administration, специальной школе, основанной самим де Голлем для подготовки будущих лидеров Французской республики. И в то время как Ги Флориан и Ален Блан из Политехнической школы были зайцами, которые прорвались вперед благодаря своим способностям, Данчин был черепахой, которая в конце концов добралась до этого, потому что никогда не прекращала попыток. Иногда черепаха переживает зайца.

К тому времени, когда ему предложили пост министра внутренних дел, Роджер Данчин, эксперт по разведке, вероятно, знал о французской системе безопасности больше, чем любой другой человек. Подобно Алену Бланку, выше шести футов ростом, он развил сутулость, которая иногда свойственна высоким мужчинам. Ему было пятьдесят два года, он был худым, с костлявым лицом, человеком со страстью к секретности и человеком, любившим власть. Блан, которому он не нравился, резюмировал Данчина в типичном язвительном анекдоте. «Данчин допросил бы свою бабушку, если бы заподозрил, что она изменила свое завещание, и после трех часов под дуговым светом она оставила бы ему все деньги… Данчин был на пике своей власти, когда вызвал Грелля к себе сразу после префект вернулся с проверки Елисейского реестра.

Когда префект вошел в кабинет министра на первом этаже, Данчин стоял у окна, выходящего на красивый обнесенный стеной сад в задней части здания, сад, который публика никогда не видит. — Садись, Грелль, — сказал Данчин, все еще глядя на сад. — Я слышал от Руасси, что американец Дэвид Нэш только что прибыл в Париж. Как вы думаете, что это означает?

«Должно ли это что-то означать?» — спросил Грелль. К этому времени он уже понял, как работает ум этого хитрого человека; редко задавая прямой вопрос, Данчин пытался поймать людей, побуждая их говорить, пока он слушал.

«Что-то происходит, Грелль, я чувствую это. Странно также, что он прибыл сюда так скоро после покушения на президента»..

«Я не вижу связи», — возразил Грелль. — Но сегодня вечером у меня есть приглашение в американское посольство…

«Вы идете?» — резко вмешался Данчин.

«Почему бы и нет, министр? Я могу подобрать что-нибудь интересное. По крайней мере, я смогу ответить на ваш вопрос, зачем он приехал в Париж…

— А эта женщина, Люси Дево, — Буассо узнал о ней что-то еще? Я полагаю, она никак не могла быть связана с приездом Нэша?

«Вы же не можете подозревать, что за покушением стояли американцы?» — запротестовал Грелль. «Они делают некоторые странные вещи, но…»

«Прощупывая, Грелль, просто прощупывая… Данчин внезапно вернулся за свой стол, двигаясь так тихо, что Грелль не заметил, как он отошел от окна. Это была еще одна неприятная привычка Данчина, на которую его помощник Мерлин однажды пожаловался Греллю. «Он появляется без предупреждения, как призрак, и стоит позади вас. Знаете ли вы, что, когда люди идут обедать, Данчин прокрадывается в их офисы, чтобы проверить бумаги на их столах, чтобы убедиться, что они не делают того, о чем он не знает? Атмосфера внутри этого места ужасна, скажу я вам. Ужасный!»

Грелль выбрался из кабинета Данчина, как только смог, вытерев лоб, спустился вниз и вышел на свежий воздух. Я бы не стал работать здесь за миллион франков в год, сказал он себе, садясь за руль своей машины. Он уехал, выпустив выхлопные газы, как бы выражая свое облегчение. Не за десять миллионов франков!

Ален Блан родился в мире замков и денег, марочных вин и хорошей еды, обладал мозгом, который в более поздние годы мог усвоить детали договора о запрещении ядерных испытаний за треть времени, которое потребовалось бы Роджеру Данчину. Имея за спиной семейную землю и виноградники, Блан, приехавший из Оверни, не должен был работать ни дня в своей жизни. Он предпочел проигнорировать возможность праздной жизни, погрузившись вместо этого в жизнь яростной деятельности.

Человек огромной жизненной силы и аппетита к работе, он стал одной из ключевых политических фигур в режиме Флориана, человеком, с которым послы тайно советовались, когда им не удавалось добиться внимания Флориана. Буква «X», обозначающая символ скрещенных пушек Политехнической школы, школы, где деньги не заменят мозги, он был одним из пяти лучших студентов в год окончания. Его близкий друг, Гай Флориан, потерял сознание первым среди целой плеяды блестящих людей. Спустя годы, хорошо укоренившись в политической основе Франции, именно Ален Блан, манипулятор, руководил восхождением Флориана на пост президента.

Пятидесятичетырехлетний бывший десантник Блан ростом более шести футов был крепко сложен; полнолицый, с редеющими волосами, голова его была похожа на монашеский купол. Человек с сильным характером, он слыл способным уговорить любого согласиться на что угодно своей теплотой и веселой агрессивностью. Женщины особенно находили его привлекательным — таким он был живым. «Он не воспринимает себя всерьез, — как-то объяснила его любовница Жизель Мэнтон, — но к женщинам он относится серьезно — или делает вид, что…»

Его отношения с Марком Греллем были превосходны: префект понимал министра национальной обороны и никогда не позволял Бланку переубедить его. Когда они спорили, что случалось часто, то вели яростную шутку, и Блан знал, когда его бьют. «Твоя беда, Грелль, — сказал он однажды префекту, — в том, что ты не веришь в политиков…»

«Кто-нибудь?» — ответил Грелль.

Блан пришел навестить префекта во второй половине дня, вскоре после того, как Грелль вернулся после короткой беседы с Данчином. Для Блана было типично ехать в префектуру на своем «ламборджини», а не вызывать Грелля в свое министерство, и еще более типично, что он флиртовал с секретарем Грелля по пути наверх. — Мне придется похитить тебя, Вивианна, — сказал он девушке. — Вы слишком аппетитны для полицейских! Он ворвался в кабинет префекта, как летний ветер, улыбаясь и пожимая руки. «Каковы политические последствия этого покушения?» — спросил он, устраиваясь в кресле, свесив ноги на подлокотник.

«Мы чуть не потеряли президента», — ответил Грелль.

— Я говорю об этой женщине Дево, — отрезал Блан. — Если удастся доказать, что она когда-либо знала президента — пусть даже недолго, — пресса нас изнасилует. Они могут?»

«Вы лучше спросите у президента…

«У меня есть. Он говорит, что никогда не видел ее раньше. Но он мог ошибаться. Бог знает, со сколькими людьми он познакомился за эти годы — или знал немного. Я хочу сказать, что если ваше расследование обнаружит связь, не могли бы вы сообщить мне?

«Конечно…

Вскоре после этого Блан уехал, а префект мрачно улыбнулся, наблюдая из окна, как машина слишком быстро мчится к правому берегу. Строго говоря, обо всем, что всплывало на свет, следует сообщать только его начальнику, Роджеру Данчину, но все знали, что Блан был глазами и ушами Флориана, человеком, который решал проблему, когда возникала какая-нибудь неловкость. Буассо, вошедший в офис, когда Блан уходил, смотрел, как машина исчезает. — Совершенно невозможно заподозрить такого человека, — заметил он.

«Если Леопард существует, — ответил Грелль, — то потому, что он достиг такого положения, когда люди сказали бы: «Такого человека совершенно невозможно заподозрить…»

Один 9-мм пистолет Люгер, одно монокулярное стекло, три поддельных водительских удостоверения и три разных набора поддельных французских документов — по одному набору на каждого члена советского коммандос. Вальтер Бруннер, второй член команды, сидел в одиночестве в бетонной кабине на краю гоночной трассы в французских очках и проверял карты. Снаряжение, которое они должны были нести, было довольно скудным, но давно прошли те времена, когда советские коммандос путешествовали на запад, вооруженные экзотическим оружием, таким как пистолеты с цианистым пулемётом, замаскированные под портсигары. Искусство тайного убийства продвинулось далеко за пределы этого.

Бруннеру, валторне в Карлсбаде, ныне известном как Карловы Вары, было сорок лет; старейший член коммандос, которого он надеялся возглавить, пока Борисов не выбрал вместо него Карела Ванека. Низкорослым, чем Ванек, он был более крепко сложен и его темперамент был менее изменчив; круглоголовый, он скоро станет лысым, и он чувствовал, что именно его внешность убедила Борисова отдать руководство более молодому человеку. По крайней мере, он считался вторым членом команды из трех человек, заместителем Ванека, человеком, который возьмет на себя операции, если что-то случится с Ванеком, пока они будут на западе. Звание, как ни странно, является важным фактором в коммунистических кругах.

Бруннер был планировщиком коммандос, человеком, который прорабатывал маршруты и графики — и пути отхода — до того, как миссия была предпринята, человеком, который организовал предоставление фальшивых документов, который позже, когда они прибыли в пункт назначения, предложил тип применяется «авария». «Вы должны составить три различных плана, — любил говорить Бруннер, — а затем, когда вы прибудете на место убийства, вы выберете наиболее подходящий…» Пиво было его любимым напитком, и, в отличие от Ванека, он считал женщин опасными отвлекающими факторами. Отличительной чертой его были большие руки, «руки душителя», как грубо назвал их Ванек. В описании было некоторое оправдание; если полковник Ласаль должен был умереть в ванне, Бруннер, скорее всего, позаботится об этом.

Это была кульминация тренировки на заброшенном ипподроме за пределами средневекового города Табор; здесь трое чехов, составлявших коммандос, оттачивали мастерство организации «случайных» смертей. Любимым методом тренера Борисова была смерть в результате наезда на машину. Исследовательский отдел, размещенный в отдельной кабине и работавший в тесном контакте с коммандос, изучил статистику: в Западной Европе на дорогах погибло больше людей, чем по какой-либо другой причине. Затем последовали несчастные случаи в доме. Отсюда особое внимание Бруннера к утоплению в ванне, которое практиковалось в третьей бетонной кабинке с железной ванной и живыми «моделями».

Факт, в значительной степени неизвестный внешнему миру, заключается в том, что коммандос-убийца никогда не покидает территорию, контролируемую Россией, без прямой санкции трех членов (составляющих кворум) Политбюро в Москве. Даже в 1952 году, когда власть Комитета государственной безопасности достигла своего апогея, коммандос, направленный в Западный Берлин для похищения (или, если необходимо, убийства) доктора Лайма, должен был быть одобрен самим Сталиным и двумя другими членами Политбюро (одним из из которых был Молотов).

Обоснование этой политики разумно. Если действия коммандос когда-либо будут раскрыты, международный имидж Советской России будет запятнан, потому что западная общественность точно знает, что внутри России ничего не происходит без одобрения правительства. Политбюро знает об этом, поэтому коммандос отправляют только тогда, когда нет другой альтернативы. Коммандос Ванека был полностью одобрен первым секретарем и двумя другими членами Политбюро; теперь он только ждал сигнала, чтобы продолжить путешествие по французским документам, которые легко прошли бы проверку в Германии. Бруннер как раз закончил проверку удостоверений личности, когда в каюту вошел Борисов с новостями.

«Казнь Ласалля отложена…»

«Черт возьми!» Бруннер был в ярости. «И как только мы все были готовы…

— Потерпи, мой пылкий чех, — сказал ему Борисов. «Вы должны ждать свежего сигнала. Вы можете уехать в любой момент.

Утром в понедельник, 13 декабря, когда Марк Грелль получил из Гвианы телекс о Гастоне Мартине, Алан Леннокс летел в Брюссель. На борту самолета Sabena рейса 602 он приземлился в бельгийском городе в 10.30. Ранее, из аэропорта Хитроу, он позвонил своему домашнему личному помощнику и сказал, что из Европы поступил срочный запрос, и он летит туда, чтобы получить спецификацию контракта. Во время короткой беседы он туманно упомянул Данию. — Когда ты вернешься, если когда-нибудь? — весело спросила мисс Томпсон.

«Когда ты увидишь меня, я вернусь…

Пришло время продаться, подумал Леннокс, садясь на рейс Sabena. Он так хорошо организовал компанию, что теперь мог уезжать надолго, и машина работала сама. Значит, я снова потерял работу, сказал он себе, когда «Боинг-707» поднялся сквозь мрак и прорвался в мир ослепительного солнечного света, который всегда был там, даже над Англией, если бы только жители могли его видеть. Ссылка на Данию была предосторожностью; если кто-нибудь спросит о нем в офисе, Джудит Томпсон будет молчать, но если кто-то умный заставит ее оступиться, то они могут искать его в Копенгагене.

В аэропорту Брюсселя он нанял Mercedes SL 230. Ему предложили модель кремового цвета, вместо этого он выбрал черную машину; черный менее заметен, за ним труднее следить. Поехав сначала в Льеж, Леннокс внимательно следил за зеркалом заднего вида, высматривая любые признаки легкового или грузового автомобиля, который постоянно следовал за ним. Это было маловероятно, но не невозможно; поскольку Дэвид Нэш шел от «Ритца» до своей квартиры на Сент-Джеймс-плейс и обратно, за ним могли следить, и тогда последователь мог обратить свое внимание на человека, ради встречи с которым Нэш пересек Атлантический океан.

В Льеже, где всего тремя днями ранее Нэш дважды за один день встречался с Питером Ланцем из BND, Леннокс принял дополнительные меры предосторожности. Посетив местное отделение проката автомобилей Hertz, он придумал жалобу на производительность «Мерседеса» и обменял его на синий Citroen DS 2I, свою любимую машину. Затем он повернул на юго-восток, направляясь к Арденнам, что не является прямым путем в Германию. Иногда можно следить за человеком с помощью дистанционного управления, наблюдая за маршрутом, по которому он идет, а затем звоня вперед. Для проведения операции требуется группа людей, но, по последним подсчетам, Леннокс слышал, что французская секретная служба наняла в Бельгии более сотни оперативников, работающих полный и неполный рабочий день. Если основные маршруты из Льежа сейчас проверяют на наличие черного «мерседеса», наблюдатели вряд ли обратят внимание на синий «ситроен».

По пути перекусив сэндвичем, Леннокс прибыл в Саарбрюкен, когда над немецким городом разразился ливень. Дворники чуть не отказались от работы как от безнадежной, пока он пробирался сквозь поток машин. Дождь стекал по стеклу, бил татуировку по крыше машины, пока он продолжал искать главпочтамт. На континенте почтовые отделения предоставляют наиболее удобные средства для совершения звонка, который вы не хотите, чтобы вас услышали.

С почты он набрал номер полковника Ласалля, который дал ему Нэш. Когда Леннокс спросил полковника, человек, ответивший на звонок по-французски, сказал, что примет сообщение.

«Вы не будете,» - огрызнулся Леннокс. — Соедините меня с полковником. Эдмон звонит…

«Эдмон кто?»

«Просто Эдмонд. И поторопитесь. Он ждет звонка.

Человек на другом конце провода — вероятно, капитан Поль Моро, которого Нэш упомянул как помощника Лассаля, — явно не знал обо всех действиях полковника, что обнадёживало. Это свидетельствовало о том, что экс-начальник военной контрразведки не утратил связи. Кодовое имя Эдмон, предоставленное Нэшем, связывало его с Лассалем, и француз сказал, что может приехать немедленно.

— Я буду ждать вас, — резко ответил он и положил трубку. Никаких лишних слов, никаких вопросов, и голос был резким и решительным.

Ему потребовался час, чтобы найти удаленный фермерский дом под шквалами дождя, и было темно, когда его фары высветили старый домик у закрытых ворот. Когда он впервые увидел его, внутри вигвама горел свет, но теперь там царила тьма. Он оставил двигатель включенным и подождал, затем осторожно вышел, когда никого не было. Он проходил мимо собственных фар, когда ставни в домике с грохотом распахнулись.

Из отверстия торчало дуло пистолета-пулемета «Ле Мат».

«Оставайтесь на месте — в свете огней», — крикнул голос по-немецки.

«Вы меня ждете», — крикнул Леннокс в ответ по-французски. — Я звонил вам из Саарбрюкена. Ради бога, открой чертовы ворота, пока я не промок…

«Заходи пешком…» Голос переключился на французский. «Проходи через ворота…

Открыв ворота, Леннокс подошел к вигваму, толкнул дверь, открыл ее, вошел внутрь и остановился. Перед ним стоял человек в штатском, все еще держа в руке автомат, которым он целился в упор в живот англичанина. Леннокс предположил, что это, должно быть, капитан Поль Моро, человек с гладким лицом и густыми усами, мужчина лет сорока с небольшим. — Меня зовут Эдмонд, — через мгновение сказал Леннокс. — Тебе обязательно указывать на меня этой штукой?

«Некоторые документы — на столе…»

— Полковник обрадуется этому?

«На столе…»

Леннокс осторожно вынул паспорт из-под мокрого плаща и небрежно бросил его на стол. Чтобы дотянуться до документа правой рукой, человек с ружьем должен был держать трос под левой рукой; когда он это сделал, Леннокс внезапно отбросил дуло в сторону, схватился за ствол и вырвал оружие из рук мужчины. «Я не знаю, кто вы, — заметил он, когда француз восстановил равновесие и посмотрел на него, — но вы могли быть тем, кто только что нокаутировал настоящего смотрителя сторожки…»

«Хранитель дома? Я капитан Моро, помощник полковника. Ощетинившись от гнева, мужчина изучил паспорт гораздо дольше, чем это было действительно необходимо. — Ты можешь умереть, идя на такой безумный риск, — проворчал он.

«Меньший риск, чем встретиться с неизвестным мужчиной с ружьем в этом богом забытом месте».

Леннокс настоял на том, чтобы увидеть собственное удостоверение личности Моро, прежде чем вернуть оружие, сначала сложив выступающий магазин параллельно стволу, чтобы оружие вышло из строя. Когда удостоверяющие личность документы были обменяны, француз коротко велел ему выйти из машины и пройти к дому. «Почему бы тебе не наесться?» — предложил Леннокс. Выйдя на улицу, он сел в свою машину, проехал через подворотню и дальше в сторону дома. Выходя из домика, Моро звонил по настенному телефону, предположительно, чтобы позвонить полковнику.

Медленно въезжая по длинной извилистой дороге, Леннокс увидел, насколько заброшено это место. Мокрые кусты, блестевшие в свете фар, разрослись над подъездной дорожкой, местами почти закрывая ее, так что машина проносилась мимо кустов по мере приближения к убежищу Ласалля. Фермерский дом, длинное двухэтажное здание, появившееся в поле зрения за поворотом, был в том же состоянии. Некрашеный, с отсутствующей черепицей на крыше, он едва ли выглядел пригодным для жилья.

Нехватка денег, предположил Леннокс: вряд ли беглые полковники сидят на жирных банковских счетах.

Полковник Рене Ласаль встретил его у входа, затем закрыл, запер и запер тяжелую дверь, а затем провел в большую беспорядочную гостиную, заставленную старомодной мебелью. Леннокс заметил, что в холле на двери новые и современные замки; в гостиной ко всем окнам были приделаны замки. Теоретически находясь в безопасности внутри Германии, полковник заперся в небольшой крепости.

— Однажды они придут за мной, — резко заметил Ласаль. «Потрепанные маленькие корсиканские головорезы с ножами в карманах. Они могут попытаться похитить меня, они могут прийти убить меня. Но они придут.

Однорукий полковник, левый рукав которого болтался, как сломанное птичье крыло, был маленького роста и худощав, и, принося напитки из буфета, двигался пружинистой походкой. Леннокс сразу же произвел впечатление огромной энергии, волевой личности, способной доминировать над любой группой людей, частью которой он мог быть. Пятидесятипятилетний Ласалль был резким и изможденным, его глаза были большими и беспокойными, а его тонкие усы были немногим больше, чем темная косая черта. У него все еще была копна темных волос, а его самой заметной чертой был крючковатый нос. В чем-то он напоминал Ленноксу миниатюрную версию самого Шарля де Голля. Полковник подал ему большой коньяк, поднял свой стакан. «На уничтожение врагов Франции!»

«Я выпью за это…» Леннокс внимательно наблюдал за полковником. — Кем бы они ни были.

«Советская фракция в Париже во главе с Леопардом. Но сначала мне нужно кое-что узнать о вас, о вашем происхождении…

Пятнадцать минут он поджаривал англичанина. Это был самый проницательный и проницательный допрос, который Леннокс когда-либо испытывал, с множеством перекрестных вопросов, множеством прыжков взад и вперед, поскольку француз быстро впитывал подробности жизни Леннокса и копал все глубже и глубже. — Вы встречались с Марком Греллем? — сказал он однажды. — Значит, вы личный друг префекта полиции? Леннокс заверил его, что это не так, что они встречались всего один раз на час в Марселе во время планирования контртеррористической операции. По прошествии пятнадцати минут Ласаль заявил, что доволен.

— Вы можете поехать за мной во Францию, — сказал он, как бы оказывая высокую честь.

«Я рад, что прошел проверку, — иронически ответил Леннокс, — но вы можете не осознавать, что я еще не определился с вами…»

«Это необходимо?»

«Это важно. Видите ли, это будет моя голова, положенная на плаху…

Леон Жувель. Роберт Филип. Дитер Воль.

Это были имена трех свидетелей, как упорно называл их Ласаль, которых он хотел, чтобы Леннокс посетил и тихонько допросил. «Я убежден, что один из этих трех человек — все они были связаны с «Леопардом» во время войны — может рассказать вам что-то, что приведет нас сегодня к коммунистическому агенту в Париже», — решительно сказал француз. — В любом случае, насколько я знаю, выжили только они, кроме Аннет Дево, а она слепа…

— Дево? — спросил Леннокс. «Так звали женщину, которая пыталась застрелить Флориана…

«Достаточно распространенное имя». Ласаль пожал плечами и сделал нетерпеливый жест правой рукой. «Я не вижу причин для связи. И в любом случае Аннет Дево, которой сейчас должно быть за семьдесят, ослепла после окончания войны. Слепой человек не может идентифицировать никого положительно. В настоящее время…»

Это началось восемнадцатью месяцами ранее — за год до критической ссоры с президентом Флорианом, закончившейся бегством полковника из Франции. Ласаль допрашивал известного коммунистического агента, который проник в казармы французской армии недалеко от Марселя. — Этот район кишит паразитами, — заметил полковник. Леннокс понял, что допросу предшествовала физическая сессия, в результате которой агент, человек по имени Фавел, превратился в стонущую развалину. «Пытаясь сбежать из казармы, — объяснил Ласаль, — он случайно застрелил сержанта. Люди, которые допрашивали его до меня, были друзьями сержанта. Так»..

Через час после того, как Ласаль начал собственный допрос незадолго до полуночи, Фавель начал болтать о Сопротивлении военного времени. Сначала Ласаль подумал, что это уловка, чтобы направить допрос в другое русло; позже он заинтересовался, поскольку заключенный неоднократно упоминал «Леопарда». Время от времени — допрос продолжался более двенадцати часов — сломленный человек рассказывал странную историю о человеке, который однажды восстанет из мертвых, чтобы освободить Францию от капиталистического ига. Этот человек на самом деле уже воскрес из мертвых и ходил по улицам Парижа.

«Долгое время это казалось абсолютной чепухой, — объяснил Ласаль. «Я думал, что имею дело с религиозным маньяком — что казалось странным для убежденного коммуниста, — а потом он сказал мне, что прячется в бараке…»

«Прячется?» — спросил Леннокс.

— Прятался от своих людей, — нетерпеливо сказал Ласаль. — Я неправильно понял: вместо того чтобы шпионить в пользу коммунистической ячейки в Марселе, он убегал от них. Что может быть лучше, чем укрыться в военной казарме — по крайней мере, так он думал. Его пытались убить — думаю, потому, что он слишком много знал.

Так он что-то знал?

«Он сказал, что он имел в виду не обычного шпиона — государственного служащего, который фотографирует документы глубокой ночью и передает микрофильм внутри сигары или что-то в этом роде. Нет, Фавел имел в виду высокопоставленного мандарина, близкого к центру власти. Человеку, который годами ждал и неуклонно продвигался вверх, не имея ни единого контакта ни с одной коммунистической организацией. В этом и гениальность идеи — без коммунистических контактов его невозможно обнаружить».

— Фавел назвал имя человека?

Ласаль сделал жест смирения. — Он не знал, кто он такой, — знал только, что существует. Что окончательно убедило меня, так это трагедия. На следующий день после того, как я закончил допрос, Фавель сбежал из барака — через сутки его нашли у подножия скалы со сломанной шеей».

— Его так называемые друзья догнали его?

— Я в этом убежден, — ответил Ласаль. «Я начал собственное расследование и, в конце концов, нашел эти три имени в списке. Я посетил одного из них — Леона Жувеля в Страсбурге, — но, думаю, мое положение напугало его. Я ушел, уверенный, что он что-то знает. Вскоре после этого я столкнулся с Флорианом, и мне пришлось бежать из своей страны…

Леннокс задал другие вопросы. И Жувель, и Филипп, два француза, числящиеся в списке свидетелей, жили в Эльзасе. Было ли это совпадением? — Вовсе нет, — объяснил Ласаль. «Леопард отдавал предпочтение мужчинам из Эльзаса в своей группе Сопротивления — он считал, что они более надежны, чем более возбудимые люди с Миди». Полковник саркастически улыбнулся. — Он был, я уверен, реалистом во всем.

«Но «Леопард» мертв, — заметил Леннокс. «Он умер в Лионе в 1944 году…»

«Что является умной частью всего этого. Разве ты не видишь?

«Честно говоря, я не знаю», ответил Леннокс.

«У этого человека должно быть кодовое имя для тех немногих случаев, когда о нем упоминают в советских кругах. Поэтому они выбрали имя человека, который, как известно, умер. Какова немедленная реакция, если имя когда-либо выскальзывает? Это должно быть ерунда. Он мертв! Боже мой, какова была твоя собственная реакция?

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — медленно сказал Леннокс. — Вы говорите, что есть…

«Второй Леопард, который каким-то образом был связан с первоначальной группой Сопротивления Леопарда. Этот неизвестный человек легко додумался бы использовать это имя, если бы он когда-то работал с человеком, чье имя он украл. Один из этих трех свидетелей в этом списке должен быть в состоянии прояснить тайну…

«Кто такой Дитер Воль?» — спросил Леннокс. — Я вижу, он сейчас живет во Фрайбурге. Он, конечно, немец?

«Дитер Воль был офицером абвера, который пытался выследить «Леопарда» во время войны. Он многое знал о Сопротивлении в Лозере…

Ласаль не раз подумывал обратиться к самому Дитеру Волю; не имея возможности вернуться во Францию, чтобы допросить двух эльзасских свидетелей, он легко мог поехать во Фрайбург. Он отказался от этой идеи на случай, если БНД узнает о визите.

«Они могли сказать, что я вмешиваюсь в дела Германии», — заметил он. «На данном этапе я не могу позволить, чтобы меня вышвырнули из Федеративной Республики. А теперь ответь мне на один вопрос очень просто. С этими именами и адресами вы отправитесь во Францию?

«Да».

Пока Леннокс разговаривал с полковником Лассалем недалеко от Саарбрюкена, в двухстах милях к западу, в Париже, Марк Грелль подъезжал к американскому посольству на авеню Габриэль. Проходя через ворота в 6 часов вечера, он прекрасно понимал, что его фотографируют агенты Direction de la Surveillance du Territoire — политической контрразведки. Он даже знал, где находится камера с телескопическим объективом, спрятанная внутри большого синего грузовика «Берлиет», припаркованного у тротуара напротив посольства. Жандармы в форме слонялись вокруг грузовика, создавая впечатление, что они резервные силы, готовые на случай неприятностей. К утру следующего дня фотография лежала на столе у министра внутренних дел. К распечатке будет прикреплена форма, заполненная для отображения деталей. 1800 часов. Посетитель: Марк Грелль, префект полиции Парижа. Позднее время его отъезда будет должным образом зафиксировано.

Войдя в посольство, Грелль расписался в книге посетителей и поднялся наверх, где девушка с техасским акцентом сняла с него плащ. «Однажды я был в Далласе, — сказал он ей, — в день убийства президента Кеннеди». Он вошел в большую комнату с видом на площадь Согласия, где проходил прием. Комната была полна огней, гула голосов, а шторы были задернуты, по-видимому, для того, чтобы скрыть комнату от пытливого телеобъектива внутри грузовика Берлие. Грелль завис на краю толпы, ориентируясь и отмечая присутствующих.

«Твой компьютерный мозг, должно быть, уже перечислил всех гостей, — предложил голос позади него, — так почему бы нам не проскользнуть в библиотеку, где хранятся настоящие вещи?» Дэвид Нэш усмехнулся и пожал руку, когда префект обернулся. «Я должен был приехать в Париж, так что…»

— Ты думал, мы могли бы поболтать? Или ты приехал в Париж, чтобы мы могли поболтать? — спросил Грелль по-английски.

«Этот твой разум полицейского!» Нэш вышел из приемной и прошел по коридору в другую комнату, заставленную книгами. Закрыв дверь, он повернул ключ, который уже был внутри. — Теперь нас никто не побеспокоит… Налив большую порцию виски, Нэш протянул ее префекту, усадил его в кресло и, взгромоздившись на подлокотник другого кресла, поднял свой стакан. «Вот во Францию. Пусть она выживет вечно, включая следующие два месяца…

«Почему бы и нет?» Грелль посмотрел на американца поверх своего стакана. — Или это государственная тайна? Я полагаю, вы по-прежнему занимаете тот же пост, что и при нашей последней встрече?

«Тот же пост». Нэш наклонился вперед, понизив голос. «Я приехал сюда как друг, а не как агент моего правительства. Как друг Франции тоже. Марк, ты когда-нибудь слышал о «Леопарде»?

Зная, что Нэш изучает его, Грелль потягивал виски, сохраняя бесстрастное выражение лица. Прежде чем ответить, он вытер губы шелковым носовым платком. «Леопард? Животное с пятнистой шерстью, которое может быть опасным…

— Этот опасен, — согласился американец. — Он сидит за правительственным столом в миле от того места, где мы сейчас находимся. Позвольте мне рассказать вам одну историю…» Нэш хорошо рассказал историю о русском перебежчике, прибывшем в Нью-Йорк всего за неделю до этого, которого срочно доставили из аэропорта Кеннеди в секретный лагерь в горах Адирондак, где сам Нэш допрашивал человек. На следующее утро, до возобновления допроса, русский был застрелен дальнобойным снайпером из телескопической винтовки. — Это случилось, когда я шел рядом с ним, — продолжал американец. «В один момент он шел рядом со мной, а в следующий он растянулся на дорожке с пулей в черепе…»

Грелль продолжал потягивать свой виски, слушая с тем же бесстрастным лицом рассказ американца о том, как высококлассный русский рассказал ему о французском коммунистическом агенте, принявшем имя лидера Сопротивления военного времени Леопарда, который более тридцати лет работал сам, чтобы стать одним из трех лучших мужчин во Франции. «Леопардом может быть любой из ваших высокопоставленных министров», — заключил Нэш. «Роже Данчин, Ален Блан…

Грелль двумя глотками допил остаток виски, поставил пустой стакан на стол и встал. Его голос был резким и холодным.

«То, на что в последнее время зашло американское правительство, чтобы очернить нашего президента, было абсурдно, но то, что вы только что предложили, просто возмутительно…»

Нэш встал со стула. «Марк, нам не нужно ломать голову…

— Твоя так называемая история — сплошная выдумка от начала до конца, — ледяным тоном продолжал Грелль. «Очевидно, вы пытаетесь распустить лживый слух в надежде, что это навредит президенту, потому что вам не нравятся его выступления…

«Марк, — тихо вмешался Нэш, — я скажу вам сейчас, что вы единственный человек в этом посольстве, который услышит то, что я вам только что сказал…»

«Почему?» — рявкнул Грелль.

«Потому что вы единственный француз, которому я действительно доверяю эту тайну, единственный контакт, которого я пришел предупредить. Я хочу, чтобы вы были начеку — и у вас есть способы проверить вещи, способы, которые мы даже не могли попытаться…

«Если бы ты это сделал, тебя бы порезали!» Грелль с раскрасневшимся лицом двинулся к двери, потом как будто успокоился и несколько минут болтал с американцем на другие темы. Это было, сказал себе Нэш после того, как префект ушел, очень безупречный спектакль: возмущение предложением, а затем краткое ослабление напряжения, чтобы показать американцу, что они останутся друзьями в будущем. Закурив сигарету, Нэш побрел обратно через холл к стойке регистрации, довольный результатом своей поездки в Париж. Потому что, несмотря на то, что он сказал, Грелль проверит. Грелль был полицейским полицейского. Грелль всегда проверял.

Чтобы дать себе время подумать, Грелль сделал круг, чтобы вернуться в префектуру. По пути он миновал Елисейский дворец и должен был остановиться, когда из дворцового двора выехал черный лимузин «Зил» с одним пассажиром сзади. Леонид Ворин, посол СССР во Франции, как раз уезжал после одного из своих почти ежедневных визитов к Ги Флориану. С тех пор как было объявлено о поездке в Москву 23 декабря, советский посол часто советовался с президентом, проезжая из своего посольства на улице Гренель в Елисейский дворец и обратно. В лимузине сидел Леонид Ворин, невысокий и коренастый, с мешком рта и в очках без оправы, глядя вперед, не глядя ни направо, ни налево, когда машина развернулась и поехала к Мадлен.

Полицейский в форме, который остановил Грелля, отдал ему честь и махнул рукой. Ведя машину на автомате, префект наполовину думал о том, что сказал ему Нэш. Еще полчаса назад его подозрения основывались на странной истории Гастона Мартина и на том, что он услышал от начальника полиции Кайенны, — все это было тревожным, но ни в коем случае не решающим. Теперь та же самая история пришла из Вашингтона, и скоро слухи могут начать проноситься по европейским столицам. Как позже сказал Грелль Буассо: «Я не верю ни единому слову из той сказки, которую Нэш рассказал мне о советском перебежчике — он защищал своего настоящего осведомителя, — но это то, что нам предстоит расследовать в условиях строжайшей секретности…

Когда он пересекал многолюдный мост Пон-Нёф и направлялся к Иль-де-ла-Сите, Грелль вздрогнул — нервная дрожь, не имевшая ничего общего с холодным ночным воздухом, окутывающим Париж. Для префекта полиции его мир внезапно стал нестабильным, превратился в зыбучие пески, где под поверхностью может скрываться что угодно. — Роджер Данчин… Ален Блан… — пробормотал он себе под нос. «Это невозможно.

Покинув уединенный фермерский дом примерно в то же время, когда Грелль возвращался в префектуру, Леннокс поехал обратно в Саарбрюккен под проливным дождем и далеким раскатом грома в ночи. Буря соответствовала его настроению; он тоже был обеспокоен. В какой-то момент разговора он спросил полковника, который напечатал список имен и адресов, которые он теперь носил в бумажнике. «Конечно, капитан Моро, мой помощник, — ответил Ласаль. «Он был единственным офицером, который приехал со мной, когда я покинул Францию, и я полностью ему доверяю».

«Вы не доверили ему мое настоящее имя незадолго до моего прибытия», — заметил Леннокс. «Когда я позвонил из Саарбрюкена, он понятия не имел, кто я такой…»

«Это было сделано для того, чтобы защитить вас, пока вы благополучно не прибудете. В определенное время я позвонил Нэшу в Лондон, и он назвал мне ваше имя, но я скрыл его от Моро. Если бы моего помощника похитили, пока вы были в пути, он не смог бы опознать вас под давлением. По той же причине Моро не знает, что я сношусь с американцами…

Под давлением… Глядя сквозь залитое дождем ветровое стекло, Леннокс поморщился. Какой жизнью жил полковник с тех пор, как бежал из Франции. Заперт в немецком фермерском доме, охраняется у ворот человеком с автоматом, готовый в любой момент встретить ночных незваных гостей, которые могут прийти с хлороформом или чем-то более смертоносным. А завтра Леннокс сам пересечет границу с Францией — после первой встречи с Питером Ланцем из BND.

Пока Алан Леннокс ехал всю ночь в гостиницу в Саарбрюкене, Марк Грелль вернулся в префектуру с приема в американском посольстве, где занимался бумажной волокитой, накопившейся за его отсутствие. — В Париже слишком много пишущих машинок, — пробормотал он, ставя инициалы протокола Роджера Данчина и съедая бутерброд, принесенный из местной пивной. Он уже собирался уйти, когда зазвонил телефон. «Дерьмо!» — пробормотал он, поднимая трубку. Это был Кассин, один из телефонных операторов в специальной комнате в штаб-квартире Сюрте.

«Еще одно сообщение пришло от Хьюгона, мистер префект». «Рутина?»

«Нет. Произошло развитие…

Грелль снова выругался себе под нос. Он хотел бы попросить оператора передать сообщение по линии, но это было невозможно — он лично отдал строгий приказ, что этого делать нельзя. Телефоны можно прослушивать: все, что вам нужно, это эксперт по почтовым коммуникациям, который знает, как слить информацию с частного телефона. Не говоря уже об экзотических электронных жучках; соединение правильных проводов сделает свое дело. — Я подойду, — сказал Грелль и положил трубку.

Час пик миновал, когда он проехал по улицам, влажно блестевшим в свете фонарей, и свернул на улицу Соссаль, где штаб-квартира Сюрте является частью огромного квартала зданий, сосредоточенных вокруг министерства внутренних дел. На узкой улочке он подождал, пока полицейский в форме сбросит выкрашенную в белый цвет цепь, а затем въехал под арку во внутренний двор. Комната находилась на четвертом этаже, и в этот час он никого не встретил, поднялся по мрачной лестнице, прошел по плохо освещенному коридору и ключом открыл запертую дверь. Закрыв дверь изнутри, Грелль посмотрел на Кассена, ночного дежурного. В комнате пахло чесноком, а это означало, что оператор недавно перекусил. На столе рядом с магнитофоном, подключенным к телефону, стоял наполовину наполненный бокал красного вина.

«Ну?» — спросил префект.

«Хьюгон позвонил в 18:45… Кассен, худощавый мужчина лет тридцати с бледным лицом, скучающим тоном читал из блокнота. «Я записал сообщение, как обычно, и оно есть на пленке».

«Как он звучал?» Грелль примостился ягодицами на краю стола. Он услышит, что сказал Хьюгон, через минуту, но запись была склонна сглаживать мужской голос, лишать его эмоций, и Кассен слушал, пока записывалась лента.

«Немного взволнован, нервничает, взволнован — как будто у него мало времени и он боится, что его прервут».

«Это точный анализ».

— Он что-то шлет по почте — список имен и адресов. Он не хотел передавать их по телефону. Сказал, что это займет слишком много времени…

— Или он был осторожен, — предположил Грелль. — Он сказал, когда опубликует этот список?

«Он уже сделал это. Он был на почте.

— Вы выглядите так, как будто вам не помешало бы подышать свежим воздухом, Кассин. Приходи через пятнадцать минут — я останусь и послушаю кассету…

В одиночестве Грелль слушал, как оператор запирает дверь снаружи, потом сел в кресло и закурил. Комната была звукоизолирована и ежедневно проверялась на наличие подслушивающих устройств, поэтому были приняты все возможные меры предосторожности, чтобы защитить Хьюгона. Грелль нажал кнопку повтора.

Лента, на которой был записан разговор Кассена с Хьюгоном, ждала на машине. Человек, чей голос он собирался слушать, позвонил по одному из специальных номеров, зарезервированных для частного использования Национальной службой безопасности, номеров, не зарегистрированных ни в одном справочнике. Если кто-то звонил по номеру по ошибке, не называя правильного имени, оператор сообщал ему, что он обменный, что номер отключен. Машина затрещала.

«По какому номеру вы звоните?» — спросил Кассин.

«Говорит Хьюгон. Это полифонический институт? Хорошо, у меня мало времени…

«Откуда вы звоните?»

«Почтовое отделение Саарбрюкена. Слушай, я же говорил..

«Успокойся. Слушаю. Не болтай, — отрезал Кассин.

Теперь Грелль стоял, прислонившись к краю стола, наблюдая, как катушки медленно вращаются, записывая каждое слово в своем мозгу, пока машина воспроизводит их. И Кассен был прав: волнение Хьюгона проникало даже в запись.

«У полковника сегодня вечером была встреча с англичанином. Имя Алан Леннокс… Хьюгон произнес имя по буквам. «Тридцать пять, темноволосый, чисто выбритый, в…» Далее последовало описание одежды. «Они разговаривали одни на ферме…»

«Как появился этот Леннокс? На такси? На машине?»

«В его собственной машине. Я не могу оставаться здесь долго. Это опасно, знаете ли. Машина была Ситроен DS 2 I синего цвета. Регистрационный номер BL 49120. Леннокс приехал по предварительной записи. Я смог вернуться на ферму и подслушать всего несколько слов, но это было опасно…»

— Так ты продолжаешь говорить. Кто этот Леннокс?

«Понятия не имею. Перестань меня прерывать. Ради бога, слушай! Когда я услышал их разговор, Леннокс спрашивал о человеке по имени Леопард.

Грелль напрягся, остановил машину. Продолжая бормотать, Хьюгон расплывался в словах. Он снова прокрутил ее, внимательно слушая. Да, ради всего святого, Хьюгон сказал «леопард». Запись продолжалась.

«… и было что-то о списке свидетелей. Да, свидетели. Если вы не дадите мне продолжить, я вешаю трубку. Вчера утром полковник продиктовал мне список имен и адресов трех человек. Я думаю, это тот список, о котором они говорили. Я думаю, что полковник дал Ленноксу этот список…

— Нам нужны эти имена и адреса, — вмешался Кассин.

«Дерьмо!» Хьюгон произнес это слово с ядом. — Я как раз собирался вам сказать — я сделал копию, когда печатал список. Я положил это в конверт и отправил вчера по адресу, который вы мне дали. И да, Леннокс ушел. Нет! Я понятия не имею, куда он делся. Я понял, что он собирается встретиться с людьми из списка…

«В какой стране находятся эти люди?»

«Два в Эльзасе, один в Германии. До свидания!»

Префект остановил машину, все еще сидя на столе с забытой «Галуазой», дымящей уголком рта. Именно Ги Флориан уполномочил Марка Грелля провести операцию, которая проникла в убежище на ферме полковника Лассаля в Сааре. Обычно такое задание выполнял бы Сюрте, но президент сказал Данчину, что хочет, чтобы с ним справился Грелль. — Я доверяю Греллю, — небрежно заметил он, наблюдая, как вздрагивает министр.

Операция по проникновению не была слишком сложной. Капитан Моро, которому дали кодовое имя Хьюгон, бежал из Франции вместе с полковником Лассалем в импульсивном порыве; позже, по прошествии нескольких месяцев, когда он стал экономить полковника, что включало даже приготовление еды и содержание дома в чистоте, его энтузиазм по поводу ссылки угас. Не видя впереди ничего, кроме пустого будущего, Моро ухватился за секретное предложение Грелля о четырех тысячах франков в месяц, выплачиваемых на счет в парижском банке. «С неприличной поспешностью», как заметил тогда префект.

Когда Кассен вернулся после глотка свежего воздуха, Грелль покинул Сюрте и поехал обратно в свою квартиру на острове Сен-Луи. Следующим шагом будет распространение описания Алана Леннокса на всех французских пограничных контрольно-пропускных пунктах.

Леон Жувель. Роберт Филип. Дитер Воль.

Список имен и адресов ничего не значил ни для Грелля, ни для Буассо, когда конверт с машинописным листом прибыл в префектуру во вторник утром, 14 декабря. Конверт попал в руки префекта несколько окольным путем. Как было сказано ранее, если ему нужно было что-то отправить по почте, Гюгон-Моро отправил конверт по адресу на улице Сен-Антуан, недалеко от площади Бастилии. Улица Сен-Антуан — один из многих «деревенских» районов, которые делают Париж одним из самых сложных и разнообразных городов мира. Конверт был адресован владельцу небольшого бара, который жил своим бизнесом; бывший сержант полиции, он пополнял свой доход, работая почтовым ящиком для Сюрте. При таких обстоятельствах со стороны Моро вряд ли было бы благоразумно послать сообщение прямо на улицу Соссе. Предупрежденный о его скором прибытии, владелец бара позвонил Сурете, когда он прибыл, а тот, в свою очередь, позвонил в префектуру. Курьер доставил конверт на стол Грелля к десяти утра.

«Эти люди ничего для меня не значат», — сказал Буассо Греллю, когда они вместе проверяли список. — Вы думаете, Хьюгон выдумывает информацию, чтобы оправдать свои четыре тысячи франков в месяц?

«Нет, не знаю. Посмотрите на немецкое имя — Дитер Воль. Читал про него в досье на Леопард. Во время войны он был офицером абвера в Лозере. Кажется, он вел дневник о деятельности «Леопарда»…

— В любом случае, — сказал Буассо, посасывая свою потухшую трубку, — леопард, как я вам постоянно напоминаю, мертв…

— Итак, Буассо, мы имеем два факта, которые противоречат друг другу. Во-первых, заместитель «Леопарда» Пти-Луи, которым, как мы теперь знаем, был Гастон Мартен, весьма категорично заявил, что пять дней назад видел, как «Леопард» вошел в ворота Елисейского дворца. Это факт — он сделал заявление. Факт второй: «Леопард» мертв — так говорится в протоколе. Как примирить эти два противоречивых факта?

«Мы проверяем их»..

«Точно. Я хочу знать все, что есть в деле о захоронении Леопарда в 1944 году. Я хочу знать, где могила, присутствовал ли священник на похоронах, жив ли он еще, кто был гробовщиком, жив ли он еще — каждая мелочь, которую вы можете раскопать. Позвони моему другу Жоржу Харди, префекту полиции Лиона. Но скажи ему, чтобы расследование оставалось только между мной и им… Его заместитель выходил из офиса, когда Грелль перезвонил ему. — И Буассо, мне нужна информация вчера…

Затем префект вызвал своего секретаря и продиктовал Роджеру Данчину конфиденциальную записку, в которой изложил содержание последнего послания от Гюгон-Моро. Когда меморандум был напечатан, он поставил на нем свои инициалы, и курьер немедленно отвез его на площадь Бово. И, как известно, случалось раньше, когда подчиненный отчитывался перед своим начальником, Грелль подвергал отчет цензуре, опуская любые упоминания о Леопарде. Данчин читал меморандум еще до полудня.

Ранее, как только он прибыл в свой кабинет, префект запустил машину, которая через несколько часов разослала бы по всем французским пограничным контрольно-пропускным пунктам имя и описание Алана Леннокса. «Странно, — сказал он Буассо, — я однажды встретил человека с таким именем, когда был в Марселе. Попросите кого-нибудь позвонить нужному человеку в наше посольство в Лондоне и попытаться проверить его — с особым вниманием к его нынешнему местонахождению. Алан Леннокс — он был экспертом по международной безопасности…

Штаб-квартира BND, Федеральной разведывательной службы Германии, расположена в Пуллахе в Баварии, маленьком городке на берегу реки Изар, в шести милях к югу от Мюнхена. Утром, когда Грелль получил от Хьюгона список свидетелей, Петер Ланц зашел в свой офис в двухэтажном здании, где размещается старший персонал, в неземной час 5 утра. Столь ранний подъем не беспокоил Ланца, который легко мог спать по четыре часа в сутки. Когда он собирал бумаги со стола и складывал их в портфель, в комнату вошла его секретарь, фрау Шенкер, хорошенькая девушка двадцати семи лет, жена армейского офицера.

«Машина прибыла, герр Ланц. Говорят, аэродром затуманен…

«Ради бога, у них есть факельный путь!» Ланц ухмыльнулся, чтобы смягчить свою вспыльчивость. — Я еще не пил кофе, так что извините меня. Вы можете позвонить мне в Бонн до девяти часов, если нужно!

— Я забуду, что вы уехали в Бонн, — ответила фрау Шенкер. Она была наполовину влюблена в своего босса, но достаточно благоразумна, чтобы понять, что это действительно потому, что она провела с ним весь день, и он был так внимателен. По крайней мере, это помогло рассеять чувство изоляции, порожденное работой в Пуллахе; никто из людей, работавших в БНД, не мог сообщить своим друзьям о своей настоящей работе.

Спустившись к машине, Ланц взглянула на часы. Он будет в воздухе через тридцать минут.

Как и предвидел Ланц, они должны были осветить траекторию ракеты, прежде чем его представительский самолет сможет взлететь, затем он круто набирал высоту в сером тумане, что всегда тревожило: вы не могли отделаться от ощущения, что большой авиалайнер может лететь прямо на самолет, для тебя. Чтобы подавить страх, Ланц откинул крышку стола и прочитал стенограмму последней передачи полковника Лассаля номер один по Европе. Француз превзошел сам себя.

«Ястреб в Париже готовится к полету… Скоро он сядет в городе нового царя, чья тень падает на древние и знаменитые города Афины, Рим и Лиссабон… Будет ли Париж следующим городом, который попадет под тьма этой варварской тени?

Это было все равно, что сказать, что Париж может вскоре пасть в результате коммунистического государственного переворота. Смешной. Ланц нацарапал это слово на полях. Канцлер Франц Хаузер, к которому он летел, чтобы увидеться во дворце Шаумбург, будет в ярости из-за этой последней вспышки. Каждое утро вторника Ланц летал в Бонн, чтобы информировать Хаузера о последних международных событиях с точки зрения BND. На самом деле присутствовать на этом собрании было обязанностью президента БНД, но теперь президент был не более чем подставным лицом. «Эта пустая старая пивная бочка», как грубо назвал его Хаузер, только чтобы еще более грубо исправить описание. — Я ошибаюсь, конечно. Он всегда полон пива — вот беда…

Закончив стенограмму Ласалля, Ланц проверил свой дневник. После встречи с канцлером он затем летел прямо во Франкфурт, брал машину из аэропорта и ехал прямо через Рейнский мост в Майнц на западном берегу реки. Накануне вечером Алан Леннокс позвонил ему по номеру, предоставленному Дэвидом Нэшем из Саарбрюкена. В десять часов утра Ланц должен был встретиться с Ленноксом в отеле «Централь» в Майнце.

Встреча состоялась не в отеле. Когда Ланц подошел к стойке регистрации отеля Central и спросил об Алане Ленноксе, ему вручили записку в запечатанном конверте. Второклассный ресторан Hauptbahnhof, гласила записка. Ланц поспешил через площадь и нашел англичанина сидящим и читавшим номер Frankfurter Allgemeine Zeitung. — Я предпочитаю анонимность железнодорожных станций, — объяснил Леннокс по-немецки. «Как ты?»

Следующие пятнадцать минут англичанин рассказывал шефу БНД о своем визите в Ласаль, но когда он упомянул о списке и Ланц попросил показать его, покачал головой. «Если я собираюсь встретиться с этими людьми, то чем меньше тех, кто знает, куда я иду, тем лучше. Как вы знаете, я всегда работаю сам по себе — так я могу только предать себя.

— Я с облегчением, — сказал Ланц. — Это говорит о том, что вы не теряли связи со времен Сирии. И да, мы собираемся предоставить вам сопроводительные документы — удостоверение личности, водительские права и так далее. Вы сказали, от имени француза?

— Жан Бувье, — ответил Леннокс. — Достаточно анонимное имя. Ваш раздел документов может поставить меня в тупик как журналиста — полезная профессия для тех, кто хочет задавать вопросы…

Покинув Майнц-Хауптбанхоф, Ланц отвез англичанина на собственной машине обратно через реку Рейн, а затем помчался по главному шоссе во Франкфурт. — Возле моста через Рейн есть ловушки, — заметил он, когда стрелка спидометра поднялась. — Мне бы не пошло, если бы меня поймали копы! По дороге во Франкфурт он говорил по-английски, всегда радуясь возможности попрактиковаться в другом языке. Доехав до города, он притормозил, проехал мимо главного вокзала Франкфурта, а затем пересек мост через реку Майн в старинный пригород Заксенхаузен. Здания обувных коробок из стекла и бетона, которые представляют собой современный Франкфурт, превратились в винные погреба, восходящие ко временам первых Ротшильдов. — Мы на месте, — объявил Ланц.

Ветхая фотостудия находилась на первом этаже старого здания с кондитерской внизу, здания, в котором располагалось несколько небольших фирм с отдельными офисами. — Если кто-то следил за нами, — объяснил Ланц, пока они поднимались по извилистой лестнице, — они не будут иметь ни малейшего представления о том, какой офис мы посетили. И я не думаю, что за нами кто-то следил…

Фотосъемка заняла менее пяти минут. — Слишком хороший отпечаток на удостоверении сразу вызовет подозрение, — с сухой улыбкой прокомментировал старый фотограф в очках в роговой оправе. Он пообещал Ланцу, что фальшивые документы будут готовы к выдаче в течение двух дней. Леннокс, скептически наблюдавший за стариком, резко попросил его записать его жизненную статистику. — Они понадобятся вам для бумаг, — указал он. Старик усмехнулся и постучал себя по лбу. — Я заметил их здесь. Карие глаза, черные волосы, твой рост я проверил, когда ты стоял рядом с этой вертикальной линейкой…

Они уезжали из Заксенхаузена, когда Леннокс задал вопрос. — Я думал, у вас есть собственные отделы для изготовления удобных газет — или Хаузер урезал ваш бюджет?

«Он значительно увеличил наш бюджет. И у нас есть свои разделы документов, как вы предлагаете. Но у вас деликатное предприятие, и я получил приказ не доставлять вас даже близко к отделению БНД. Иоахим, которого мы только что покинули, и его младший брат, вероятно, представляют лучшие документы в Германии. Теперь я знаю отличное место для обеда…

Леннокс отказался от приглашения, сказав, что у него есть дела, и Ланц отвез его обратно в Майнц, дав ему номер во Франкфурте, по которому он мог позвонить, прежде чем они расстанутся. Как только он остался один, Леннокс пошел в гараж, где он припарковал свой Citroen, регистрационный номер BL 49120, и выехал из города, направляясь обратно к французской границе по тому же маршруту, которым он приехал из Саарбрюккена. По дороге он купил немного еды и бутылку пива и съел свой перекус, пока ехал. Ровно в три часа он достиг французской границы.

По дороге никаких проблем не возникло. Чиновники пограничного контроля не проявили к нему особого интереса, пропустив его после беглого взгляда на его британский паспорт. С тех пор он ехал на высокой скорости, придерживаясь установленного лимита, пока не достиг Меца, ближайшего большого города к границе.

Когда он парковал свой Citroen, Ленноксу пришло в голову, что Мец был местом рождения Марка Грелля.

Он провел в Меце один час, быстро переходя из магазина в магазин, ограничиваясь лишь несколькими покупками в одном заведении. Когда он выезжал из города в пять часов, у него был полный чемодан французской одежды — девять рубашек, два костюма, нижнее белье, галстуки, носовые платки, один плащ, одно более толстое пальто, шляпа и различные аксессуары, включая две шариковые ручки., бумажник и блокнот репортера. Он также купил зубную щетку, зубную пасту и набор французских бритвенных принадлежностей.

Вернувшись на погранпункт далеко засветло, он сразу заметил признаки интенсивной активности. Бумаги проверялись с особой тщательностью, чиновников на виду было больше, выстроилась длинная очередь из машин. Когда подошла его очередь, паспортист с интересом изучил его документ, просматривая каждую страницу, что было необычно. — Вы уезжаете из Франции, сэр? Это так?» Он говорил по-французски.

— Прошу прощения? Леннокс ответил по-английски.

«Момент…» Офицер исчез в хижине, по-прежнему имея при себе паспорт. Вернувшись через десять минут, он привел с собой еще одного чиновника, говорившего по-английски. Второй человек, у которого теперь был паспорт, наклонился к машине и пристально посмотрел на Леннокса. — Какова была цель вашего визита во Францию и как долго вы здесь находитесь?

Леннокс выключил зажигание, оперся локтем на окно и принял выражение большого терпения. Никогда не провоцируйте паспортный контроль; они могут превратить вашу жизнь в ад. — Я был во Франции три часа, — объяснил он. «Я оказался недалеко от границы и решил проехать сюда, чтобы насладиться французской едой. Я не нашел немецкой кухни такой уж интересной, — вежливо солгал он. — Ты можешь это понять?

«Пожалуйста, продолжайте!»

И что, черт возьми, все это было? — спрашивал себя Леннокс, въезжая в Германию и ускоряясь. Почему интерес к кому-то с британским паспортом? Он почувствовал облегчение, пройдя пограничный контроль; он не особенно хотел, чтобы его чемодан открывали, когда он был полон только что купленных французских платьев. «Должно быть, это была выборочная проверка», — подумал он, пока ехал ночью в сторону Майнца, где забронировал номер в отеле «Централь». В течение следующих двух дней у него будет вторая встреча с Питером Ланцем, чтобы собрать французские документы. Затем он снова пересечет французскую границу, на этот раз как Жан Бувье, газетный репортер.

Повестку в МВД Грелль получил в 18 часов, как раз в то время, когда Леннокс подходил к погранзаставе. — Ему становится хуже, — сказал он Буассо. «Скоро я буду видеть его ежечасно. Увидимся, когда вернусь…»

Поехав к Роджеру Данчину, он столкнулся с пробкой в час пик, а поскольку шел проливной дождь, настроение у людей было еще хуже, чем обычно. Сидя в пробке, он тихо обругал министра казарменным языком. Было 7 часов вечера, когда он въехал во двор за площадью Бово, вздохнул и вошел внутрь здания. Когда он вошел в кабинет министра, Данчин стоял в своей излюбленной позе у окна и, повернувшись спиной, смотрел в спрятанный сад. — Грелль, — сказал он, — у меня на столе отчет о вашем вчерашнем посещении американского посольства. Вы пришли в шесть и ушли в шесть двадцать. Кажется, это действительно был очень короткий визит. Потом подождал, по-прежнему не оглядываясь.

Грелль сделал очень грубый жест двумя пальцами за штанину и остался стоять, ничего не говоря. Ему еще не задали вопрос, и будь он проклят, если собирается играть в игру Данчина, начинать болтать, объясняться.

Молчание длилось минуту.

— Ну, — резко сказал Данчин. «Что случилось?»

«Я видел Дэвида Нэша… Грелль, хорошо подготовленный к вопросу, говорил монотонно, почти скучающе. — Он приехал, чтобы попытаться выяснить, почему Флориан произносит все больше и больше антиамериканских речей. Судя по всему, Госдепартамент очень обеспокоен этим. Я с ним фехтовал, говорил, что ничего не смыслю в политике, что я милиционер. Похоже, мой ответ его не очень удовлетворил, поэтому я счел за лучшее уйти, что я и сделал».

«Мм-м…» Сгорбленная фигура отвернулась от окна и вдруг выпрямилась. Это слегка шокировало Грелля; он никогда не мог припомнить, чтобы видел Данчина в идеальном состоянии. — Я думаю, ты хорошо справился с ситуацией. Как вы думаете, чем сейчас занимается Ласаль? У меня была твоя записка сегодня утром.

Снова сбивающий с толку переход к неожиданной теме, типичная тактика Данчина, чтобы застать человека, у которого он беседовал, врасплох. Грелль пожал плечами, понимая, что его повседневная одежда из брюк и свитера с водолазкой изучается с неодобрением. — Я так же озадачен, как и вы, министр, по поводу Ласалля, — ответил он. — Я предупредил пограничников об англичанине, но, возможно, нам придется подождать следующего доклада Хьюгона, прежде чем мы узнаем больше.

«Наверное, наверное… Данчин побродил по комнате и остановился позади Грелля. — Как вы думаете, есть ли шанс, что Ласаль поддерживает связь с американцами? — спросил он вдруг.

Грелль повернулся и уставился на следователя. — Пока у меня нет доказательств, чтобы предположить это. Вы говорите, что у вас есть? Потому что если так, то я должен об этом знать…

«Просто мысли вслух, Грелль. Даже не думая — просто удивляясь. Я не думаю, что мне нужно вас больше задерживать…

На обратном пути в префектуру Грелль зашел в бар за улицей Сент-Оноре, чтобы успокоиться. Все ненавидят своего босса? — подумал он, садясь в машину и отправляясь на Иль-де-ла-Сите. Новость, которую сообщил ему Буассо, заставила его забыть о раздражении, вызванном поездкой на площадь Бово.

«Они заметили Леннокса…»

Буассо вошел в кабинет префекта с листком бумаги. «Они проверили его паспорт на ближайшем к Саарбрюкену пункте пограничного контроля. Он путешествовал один в синем DS с регистрационным номером BL 49120. Все это соответствует данным, которые дал нам Хьюгон. В паспорте он просто указан как хозяйственник.

«Быстрая работа. Они посадили кого-нибудь ему на хвост? — спросил префект.

«Нет. Как они могли? Он переправлялся в Германию. Время было 18:00 этим вечером…

«Переход в Германию? Вы имеете в виду, что он только что покинул Францию? Какого черта он задумал? По словам Гюгона, он едет во Францию! Грелль прошел через свой кабинет, изучая настенную карту. — Он пересекает границу с Францией, а затем едет обратно в Германию? Это не имеет смысла, Буассо.

«Возможно, Хьюгон не так уж надежен…»

«Он был надежным, сообщив нам, что англичанин посетил Ласаль. Я просто этого не понимаю. Грелль начал ходить взад и вперед перед картой, изредка поглядывая на нее. «Слишком большое совпадение, что он переправился так близко к Саарбрюккену», — решил он. — Должно быть, он вернулся к Лассалю. Придется ждать следующего отчета от Хьюгона. Я не сомневаюсь, что он расскажет нам, что Леннокс вернулся к полковнику.

«Будем ли мы держать на границе боевую готовность?»

«Да. На случай, если он вернется снова.

Третьим членом советского коммандос был Антонин Лански, человек, которого они называли Веревкой. Двадцативосьмилетний Лански уже ездил за границу, чтобы разыскать двух чехов, дезертировавших из отдела политической разведки в Братиславе. Двое чехов, мужчина и девушка, бежали через границу в Австрию, где нашли убежище в Вене. Их исчезновение — в пятницу вечером в надежде, что у них будут выходные, чтобы очиститься — было обнаружено случайно в течение нескольких часов. Лански был послан за ними.

Австрийская служба безопасности реагировала слишком медленно. По прибытии чешская пара подала прошение о политическом убежище и была временно размещена в квартире на Карнтнерштрассе, что было ошибкой, поскольку квартира использовалась ранее, и сотрудник службы безопасности советского посольства, наблюдавший за квартирой, видел их прибытие. Он сообщил Лански, как только чех достиг Вены.

Как Лански разговаривал в квартире, всегда оставалось загадкой, но было известно, что он бегло говорит по-немецки. Рано утром в воскресенье в квартиру прибыл сотрудник австрийского департамента госбезопасности, чтобы допросить чешскую пару. Не получив ответа на свой неоднократный стук, он позвал смотрителя, который взломал запертую дверь. Они нашли мужчину и девушку в разных комнатах, оба висели на веревках. Записка-нацарапала по-чешски-объяснила. «Мы больше не могли смотреть в будущее…» С тех пор в чешских кругах госбезопасности Лански получил прозвище Веревка.

Антонин Лански был худым жилистым мужчиной среднего роста с худощавым костлявым лицом и красивыми руками. Светловолосый, его самой захватывающей чертой были глаза с большими зрачками, которые двигались с обескураживающей медлительностью. Сдержанный по натуре, он меньше всего говорил во время тренировки на ипподроме за пределами Табора, слушая, как Карел Ванек, всегда готовый высказаться по любому поводу, болтал без умолку по вечерам перед тем, как они ложились спать. Даже Ванеку было трудно понять тихого, тихого Лански; если мужчина не будет вступать с вами в разговор, вы не сможете его овладеть, подчинить его своему влиянию. «Тебе придется еще немного поболтать, когда мы отправимся в Германию, — сказал ему Ванек как-то вечером, — иначе ты будешь выделяться, как сырое яйцо на простыне. Французы всегда болтают…

— Этого я не заметил, когда был в Париже, — тихо ответил Лански. «Я часто сидел в бистро, где местные играли в пикет и часами почти не говорили ни слова».

Когда я был в Париже… Лански снова подколол Ванека. Пожилой чех не любил, когда ему напоминали, что Лански сменил его в отряде охраны чешского посольства в Париже, что Лански тоже кое-что знает о Франции. Правда заключалась в том, что Антонин Лански был очень честолюбив, что он с нетерпением ждал того дня, когда заменит такого человека, как Ванек, которого он считал слишком непостоянным для должности лидера.

Было около полуночи во вторник, 14 декабря, когда русский инструктор Борисов ворвался в бетонную кабину, где трое бойцов коммандос готовились ко сну.

Лански уже был на своей верхней койке, у стены, а Ванек и Бруннер, которые болтали и курили, только начали раздеваться. Борисов вошел в пальто, засыпанном снегом. В течение нескольких дней к востоку от линии между Берлином и Мюнхеном шел сильный снег; теперь дело дошло до Фавора.

«Вы отправитесь на запад в течение сорока восьми часов», — объявил он. — Только что поступил сигнал — все изменилось. Забудьте о Лассале — теперь у вас в списке еще трое — двое во Франции и один в Германии… — Он бросил лист бумаги на стол, который Ванек поднял, когда Бруннер заглянул ему через плечо. «И вы должны завершить работу к ночи 22 декабря», — добавил он.

«Это невозможно», — немедленно отреагировал Бруннер. «Недостаточно времени для планирования…»

— Трудно, да, но не невозможно, — прокомментировал Ванек, поднося список имен и адресов к настенной карте. «Страсбург, Кольмар и Фрайбург находятся примерно в одном районе — на противоположных берегах Рейна. У нас уже есть разные наборы французских документов, мы все говорим по-французски… На заднем плане Борисов внимательно наблюдал, уверенный теперь, что он выбрал подходящего человека для руководства коммандос: Ванек легко адаптировался в экстренной ситуации. — Я думаю, что, поскольку мы собираемся во Францию, — продолжал Ванек, — каждый из нас должен иметь при себе карточку Surete Nationale — у них есть такая в Киеве, и если они вырвутся из своих ботинок, то смогут прилететь сюда, к завтрашнему вечеру. И набор французских отмычек. Тогда мы могли бы выехать в четверг утром…

Бруннер взорвался.

— Это не дает времени на планирование, — повторил он, — и всего семь дней на всю работу…

— А это значит, что нам придется двигаться быстро, а не болтаться, и это неплохо, — тихо ответил Ванек. «Это дает нам все завтра, чтобы спланировать расписание и маршруты, с которыми я вам помогу…» Нормальное высокомерие и дерзость чеха исчезли, когда он продолжал говорить убедительно, создавая атмосферу уверенности, заставляя двух других мужчин увидеть, что это действительно возможно. Борисов, не замечавший прежде этой стороны характера Ванека, еще раз поздравил себя с выбором. Ванек, очевидно, собирался подняться очень высоко в госбезопасности, когда прибавил к своему опыту еще несколько лет.

— И французское лыжное снаряжение было бы кстати, — добавил Ванек.

«Со снегом в Баварских и Австрийских Альпах мы можем путешествовать как туристы, только что вернувшиеся из короткого отпуска…

— Я позвоню в Киев, — пообещал Борисов. «Есть еще одна вещь. Когда вы находитесь на западе, вы должны позвонить по определенному номеру в Париже, который мне дали на случай дальнейшего развития событий…

— У нас уже достаточно дел, — проворчал Бруннер, доставая с полки расписание западных железных дорог.

«Каждый день вы делаете один телефонный звонок, — продолжал Борисов, — используя имя Салицетти».

Лански, слезший со своей койки, посмотрел на имена и адреса в списке.

«Эта коррумпированная Американская Республика, где доллар — это Бог, где полиция пополняет свои пенсии взятками, где ее главный город, Нью-Йорк, находится во власти дюжины различных расовых банд… где терроризм процветает, как чума…»

«Что нужно Европе от такого континента? Или мы должны отгородиться от этого продажного и развращающего Государства моральным и физическим карантином? Прощай, Америка, и пусть ты никогда не вернешься, чтобы заполонить наши берега…

Ги Флориан произнес новую речь в Лилле всего через восемь дней после своего злобного выступления против американцев в Дижоне, и слушателям показалось, что он ускоряет темп, «разбрасывая грязь бульдозером», как выразился Майн Блан. Марку Греллю в Париже позже тем же вечером.

Префект полиции прибыл в свой кабинет рано утром того же дня, в среду, 15 декабря, снова позвонил своему заместителю и велел ему запереть дверь. На его столе лежали два закрытых чемодана. «Буассо, вполне возможно, что дело с Леопардом может быть очень серьезным, что-то, что может поставить под угрозу наши карьеры, если мы продолжим его. Теперь вам следует очень тщательно обдумать свое положение — и помнить, что у вас есть семья…

«Каковы ваши приказы?» — просто спросил Буассо.

«Во-первых, поставить под пристальное и строго секретное наблюдение двух высших министров кабинета — Роджера Данчина и Алена Блана. Вы все еще хотите участвовать?

Буассо вынул трубку и зажал ее в зубах, не закуривая. «Мне придется сформировать специальную команду, — сказал он, — и я расскажу им историю, чтобы они не нервничали. Есть ли еще что-нибудь? Между прочим, это наблюдение, как я полагаю, предназначено для того, чтобы выяснить, не контактирует ли человек — Данчин или Блан — с советским звеном?

«Точно. И да, есть что-то еще, что-то довольно карающее. Грелль указал на два чемодана. «Вчера поздно вечером я собрал целую кучу файлов военного времени из архивов Сюрте. Ты возьмешь одно дело, я возьмусь за другое. Где-то в этих файлах, я думаю, мы узнаем, где были и Данчин, и Блан во время войны, потому что решение этого дела с Леопардом лежит давным-давно в прошлом. Если кого-то из этих людей удастся обнаружить в 1944 году в районе, далеком от Лозера, где действовал «Леопард», мы сможем его устранить…

Взяв чемодан обратно в свой кабинет, Буассо организовал секретную конференцию. Некоторым надежным детективам судебной полиции было поручено работать посменно, чтобы следовать за Роджером Данчином и Аленом Бланом всякий раз, когда они покидали свои министерства. Сам Буассо проинформировал избранных людей. — Вы работаете в абсолютной секретности, отчитываясь только передо мной. У нас есть основания полагать, что может быть заговор с целью убить одного из этих двух министров. Это может быть связано с недавним событием, — загадочно доверился он.

— Возможно, нам придется предотвратить еще одну попытку убийства? — спросил один из детективов.

«Это гораздо глубже, — объяснил Буассо. «В сюжете может быть замешан кто-то из близких Января или Августа…» Отныне, подчеркнул он, никогда нельзя использовать настоящие имена, поэтому были придуманы кодовые имена: Январь для Данчина и Август для Блана. — Итак, — продолжил Буассо, — нам нужны записи обо всех, с кем эти двое встречались вне работы. Один из их так называемых друзей может быть тем мужчиной или женщиной, за которыми мы охотимся. К полудню рейда операция по наблюдению уже шла полным ходом.

Позже сам Грелль одобрил меры, принятые Буассо.

«Мы рискуем сами стать заговорщиками, — заметил он с иронией, — но другого пути нет».

«Не могли бы вы конфиденциально сообщить президенту о том, что мы делаем и почему?» — предложил Буассо.

«И рискнуть пойти путем Lasalle? Неужели вы не забыли, что полковника уволили за превышение полномочий? Беда в том, что Флориан настолько уверен в своих суждениях, что никогда не поверит, что кто-то из его близких может быть предателем…

Вскоре после того, как он сделал это замечание, вспыхнуло то, что позже стало известно в парижских кругах как «L» Affaire Lasalle». Первое предупреждение Грелля о неизбежности потенциальной катастрофы было, когда Роджер Данчин вызвал его на секретную встречу в Министерстве внутренних дел.

Поздним утром 15 декабря — на следующий день после того, как Данчин спросил Грелля, верит ли он, что полковник Ласаль поддерживает связь с американцами, — префекта срочно вызвали на площадь Бово. Грелль пришел последним. По обеим сторонам длинного стола сидели все ключевые сотрудники службы безопасности, в том числе, как заметил префект, входя в комнату, комиссар контрразведки Суше, человек, чьи методы и личность ему крайне не нравились. Большой и грубый, с пухлым лицом, где глаза почти исчезали под мешками жира, Даниэль Суше был бонвиваном, который не скрывал этого. «Я хорошо ем, хорошо пью и хорошо соблазняю», — однажды признался он Греллю.

Председательствуя во главе стола, Данчин жестом указал вновь прибывшему на свободный стул. «Все, что говорится на этой встрече, является абсолютно конфиденциальным», — проинструктировал он в своей лучшей министерской манере. «Не обсуждать с личными помощниками, за исключением случаев, когда это необходимо для выполнения операции…

«Какая операция?» — спросил Грелль.

— Ты не причастен, — сообщил ему Данчин. «Суше будет главным. Но нам нужно, чтобы вы предоставили нам информацию о повседневных привычках и распорядке дня полковника Ласалля, поскольку у вас есть связь с Хьюгоном.

«Министр, зачем вам эта информация?» — спросил Грелль.

«Просто дайте нам информацию, пожалуйста, господин префект…» Вмешался Суше, сложив пухлые руки на столе и агрессивно наклонившись вперед. — Не хочу показаться неучтивым, но есть вопрос безопасности. Чем меньше людей вовлечено, вы понимаете, что я имею в виду…

«Я понятия не имею, что вы имеете в виду. Если я не узнаю, что вы замышляете, я ничем не смогу вам помочь — возможно, я упущу важную информацию…

«Я буду судить об этом», — ответил Суше.

— Пожалуйста, джентльмены, — вмешался Данчин. «Мы все здесь, чтобы помогать друг другу…

— Тай пусть расскажет мне, что он задумал, — повторил Грелль. «Мы решили арестовать полковника Ласалля».

Наступила тишина, и, зная о его репутации, все головы вокруг стола повернулись, чтобы посмотреть на префекта. Грелль попросил разрешения закурить, и Данчин, который уже курил, нетерпеливо кивнул. Префект не торопясь закурил сигарету, пристально глядя на Суше, глаза которого мелькнули и отвернулись. — Это безумная идея комиссара Суше? — спросил он.

— Нет, это мое, — тихо сказал Данчин.

«Вы собираетесь похитить Ласалля…»

Он использовал слово «арест», — отрезал Данчин.

— Вы не можете арестовать человека на чужой земле, — монотонно сказал Грелль. — Вы можете только похитить его и грубой силой перетащить через границу. Как мы можем ожидать, что общественность будет уважать полицию, подчиняться закону, когда сам закон действует как мафия…

«Осторожно», предупредил Данчин. «Возможно, вы предпочтете уйти с собрания…

— Как мафия, — повторил Грелль. «Ужасные маленькие головорезы в штатском ворвались глубокой ночью в дом человека, схватили его…»

«Ласаль — предатель…»

«Ласаль живет в Германии. Это вызвало бы международный протест».

— Мы думали об этом… Данчин стал говорить более примирительно. «Будет объявлено, что Ласаль тайно въехал во Францию по собственной воле, что его видели, а затем арестовали на французской земле…»

«Де Голлю это сошло с рук с полковником Аргу, — сказал Суше.

«Этого недостаточно!» Кулак префекта рухнул на стол. «Если вы настаиваете на проведении этой странной операции, я сообщу президенту о своих возражениях…

«Президент знает, что эта встреча состоится». Данчин сообщил ему.

— Насколько близка эта операция, министр? — спросил Грелль. «Мы можем действовать завтра ночью».

«Тогда я должен действовать сейчас». Грелль встал. — Вы пригласили меня уйти. Могу я принять ваше приглашение сейчас?

Разговор с Флорианом был напряженным, настолько напряженным, что эльзасец Кассим, почувствовав напряженность между двумя мужчинами, которых он считал своими друзьями, юркнул под кушетку. За высокими окнами кабинета президента в Елисейский сад падали снежинки, которые таяли, падая на землю. На столе между двумя мужчинами лежал лист бумаги с телефонами и лампой. Наспех написанное Греллем заявление об увольнении. Флориан передвинул простыню через стол так, что она через край упала на колени старосте.

— Я не буду вмешиваться в это дело, если это вас беспокоит, — ледяным тоном заявил он. «Данчин, насколько я слышал, планирует повторить технику похищения полковника Аргу. Ласалля привезут из Германии и оставят в заключении где-то в Париже. Вам позвонят по телефону, и вы обнаружите Ласалля привязанным в фургоне на глухой улице. Вашей обязанностью будет арестовать его.

«Это незаконное действие, господин президент…

«Никто из нас не будет принимать непосредственное участие…»

«Но мы оба будем знать. Президент Никсон однажды попытался сыграть в сомнительную игру — смотрите, что получилось…

«Вы боитесь, что это не сработает?» — спросил Флориан. «Я боюсь, что это сработает…»

Выражение лица Флориана внезапно изменилось. Откинувшись на спинку своего расшитого кресла, он сцепил руки и пристально посмотрел на Грелля, нахмурившись. Настольная лампа была включена, и тень Флориана на стене казалась огромной и искривленной. — Думаю, ты прав, — тихо сказал он. «Я слишком сильно окружен политиками. Мне разорвать этот лист бумаги или вы?

Через три минуты после того, как Грелль вышел из комнаты, Флориан снял трубку и отменил операцию.

Грелль покинул Елисейский дворец в ошеломленном настроении. Когда он впервые услышал о заговоре с целью похитить Ласалля, он был уверен, что это детище коварного Суше; затем он подумал, что это, должно быть, мозговой штурм со стороны Роджера Данчина. Осознание того, что сам Гай Флориан санкционировал этот план, поразило префекта. Он казался таким чуждым по характеру, или он все время недооценивал характер президента? Порывисто, когда он сел в машину, он сделал круг вокруг высокой стены, ограждающей Елисейский сад, следуя системе одностороннего движения, и вернулся на улицу Соссе. Зайдя в «Сюрте», он забрал еще две пыльные папки из архива.

В немецком городе Майнце Алан Леннокс с нетерпением ждал в отеле «Централь», чтобы забрать свои французские документы у Питера Ланца. В одиннадцать утра он позвонил Ланцу по франкфуртскому номеру, который дал ему шеф БНД, и немец тут же вышел на линию. Он извинился. «Сомневаюсь, что документы, о которых мы говорим, будут готовы до завтра», — пояснил он. «Если вы хотите позвонить мне снова в четыре часа дня, у меня могут быть новые новости…

«Что удерживает старика?»

«Он ремесленник. Он хочет, чтобы продукт был правильным, и вы тоже»..

«Он не продюсирует Мону Лизу…»

«Но портрет, который, как мы надеемся, будет столь же убедительным, Алан, поверь мне…»

Ланц положил трубку и поджал губы. Он был недоволен обманом англичанина; он даже сомневался в своем успехе в этом. Он был уверен, что Леннокс знал, что у БНД есть способы собирать пустые французские удостоверения личности, которые у них были, и что, вероятно, у них был запас таких бланков, что они и сделали. Бумаги, оформленные на имя репортера Жана Бувье, на самом деле находились в ящике стола Ланца, когда он разговаривал с Ленноксом. Чего Ланц ждал, так это окончательного разрешения Дворца Шаумбургов на то, чтобы англичанин отправился во Францию.

Канцлер Франц Хаузер, которого Ланц видел один раз перед встречей с Ленноксом накануне и один раз после встречи, все еще не был уверен в целесообразности расследования дел своего самого важного союзника. «Если этого англичанина поймают — и он заговорит, — Париж схватит нас, — сказал Хаузер Ланцу. — Дайте мне несколько часов, чтобы все обдумать — завтра вечером я приму положительное решение. Может быть, что-то случится, что решит меня…

Вечером того же дня, когда Франц Хаузер принял решение, Ги Флориан в своей речи в Лилле совершил яростное нападение на Америку.

Как и в прошлую субботу вечером, Грелль и Буассо провели вечер в квартире префекта, но на этот раз вместо проверки досье «Леопарда» они изучали досье военного времени на Роже Данчина и Алена Блана. Было около полуночи, когда они закончили чтение.

— По крайней мере, мы знаем немного больше, — предположил Буассо.

«Мы? — с сомнением спросил Грелль.

— Ален Блан официально учился на отдаленной ферме в Провансе, — заявил Буассо, пока Грелль наливал еще черного кофе. Было решено, что Буассо должен сосредоточиться на Блане. «Его послал туда отец, чтобы он не связался с Сопротивлением».

«Это остановило его?»

«Нет! Он остался на ферме, продолжая учебу, и позволил местной группе Сопротивления, которая, кстати, была полностью уничтожена в августе 1944 года из засады, использовать это место в качестве склада боеприпасов и оружия».

— Значит, вы оправдываете его?

— Ни в коем случае, — ответил Буассо. «Единственным человеком, который мог поручиться за его присутствие на ферме в критический период, была экономка, присматривавшая за ним, мадам Жаладе. Она умерла в июле 1946 года, всего через год после окончания войны. Произошла авария — она ехала в город на своей старой машине, работающей на бензине, и оказалась у подножия шестидесятифутового ущелья.

— Свидетелей не было? — тихо спросил Грелль.

«Ни одного. Она была одна. Причиной аварии назвали неисправную тормозную систему. Так что она умерла вскоре после того, как Гастон Мартин был заключен в тюрьму в Гвиане. Может конечно совпадение…

«Возможно», согласился Грелль.

Затем префект рассказал о том, что он обнаружил, читая файлы, в которых собрана воедино военная карьера Роджера Данчина. Присоединившись к одной из групп Сопротивления в Центральном массиве, Данчин работал под прикрытием Гранд-Пьер. Вскоре он стал ловким офицером связи между несколькими группами, одной из которых командовал «Леопард». — Он был блуждающим огоньком, — объяснил Грелль. «Оставаясь в тени, он использовал цепочку курьеров, чтобы поддерживать связь одной группы с другой. Даже в те дни он, по-видимому, хорошо разбирался в деталях. Он слыл самым информированным человеком в Миди».

— Мы вычеркнем его? — спросил Буассо.

«Боюсь, что нет. Его документация в 1944 году настолько расплывчата. И он был в правильном районе — очень близко к Лозеру.

— Значит, это может быть кто-то из них? Буассо пожал плечами. — Как много полицейской работы — много пота, а потом ничего. По крайней мере, мы покончили с этими заплесневелыми папками.

«Не совсем». Грелль балансировал двумя папками на руке. — Я решил проверить кого-нибудь еще — чисто в качестве теоретического упражнения. Гастон Мартин сказал, что видел, как высокий мужчина вошел в Елисейский дворец между 7:30 и 8:30, мужчине, которому охранники отдали честь. Помните, что мы полицейские — мы исходим исключительно из фактов. В восемь часов Гай Флориан вернулся в Елисейский дворец. Я также проверил его биографию военного времени.

Когда Буассо оправился от шока, когда до него дошло, что Грелль проводит теоретическое упражнение, он слушал, как префект кратко обрисовывал военную карьеру президента. Он служил на участке так называемой «Кометной линии» — пути отхода для летчиков союзников, бегущих из Франции через испанскую границу. Расположившись в старом доме в Пиренеях за Сен-Жан-де-Люз, Флориан сопровождал убегающих летчиков в Испанию, где их встречал представитель британского консульства в Бильбао.

— В двухстах пятидесяти милях от Лозера, — прокомментировал Буассо, вступая в игру, — так что он никак не может быть Леопардом.

— Невозможно, — согласился Грелль. — За исключением того, что его брат Чарльз, который был старше, но выглядел как он, тоже служил на «Комет Лайн». Теперь, если бы Чарльз согласился выдать себя за Гая Флориана — помните, пути отступления окутаны тайной, а оперативники появляются редко…

«Я не знал, что у него есть брат…

«У него больше нет. В июле 1945 года Чарльз отправился в один из своих одиночных заплывов в Атлантику и больше не вернулся. Через две недели его тело выбросило на берег».

— Понятно… — Буассо потянул трубку. «В те дни многие люди умирали молодыми; многие из них связаны с Леопардом. Сегодня поздно вечером я получил сообщение из Лиона о людях, похоронивших его, и о гробовщике…

— Что мне напомнило, — вмешался Грелль. — Завтра мы летим в Лион. Есть только один способ устранить противоречие между человеком, которого, по словам Гастона Мартина, он видел, и зарегистрированной смертью Леопарда — вскрыть его могилу. Я сам разговаривал с Харди по телефону, и он спешит с ордером на эксгумацию. А как насчет людей, похоронивших «Леопарда»?

«Все мертвы. Расстреляны во вражеской засаде через четыре дня после захоронения, тела изрешечены пулями Маузера.

«В 1944 году было много маузеров в самых разных руках», — заметил Грелль. — А священник?

— Священника не было — Леопард был атеистом… — Конечно. А гробовщик?

«Выстрел в голову на следующее утро после похорон. Кто-то, личность которого неизвестна, ворвался в его дом. И еще одна любопытная вещь, — продолжал Буассо. «Молодой скульптор-коммунист, работавший с группой Сопротивления, хотел сделать что-нибудь, чтобы почтить память своего любимого лидера. Поэтому он изваял статую, которую шесть месяцев спустя поставили над могилой. Я так понимаю, он все еще там, глубоко в лесу. Это статуя леопарда, каменного леопарда».

16 декабря советские коммандос пересекли чешскую границу с Австрией. Они подошли к малоизвестному пограничному посту в Гмунде в провинции Нидер-Остеррайх, где чешские диспетчерские вышки возвышаются над пейзажем, как виселица. Приехав незадолго до девяти утра, они предъявили для досмотра свои французские паспорта.

Сонный австрийский чиновник — он не спал всю ночь и скоро должен был уйти с дежурства — уже склонился в их пользу. Несколькими минутами ранее он видел, как его чешские коллеги устроили тщательный осмотр трем туристам. Потрепанный старый «пежо» обыскали, пока трое мужчин стояли на дороге. Их документы были тщательно изучены. Любой, кто не был другом чехов, должен был иметь право на въезд в Австрию. Он никак не мог знать, что сам Ванек ранее звонил на чешскую пограничную заставу, чтобы устроить этот фарс; не мог он знать и того, что их прибытие было приурочено к моменту перед его уходом с дежурства. Усталый чиновник вряд ли будет с большим интересом проверять новоприбывших.

«Наши документы надежны, — объяснил Ванек своим двум товарищам, — но чтобы преуспеть в этой жизни, нужно поставить все кости в свою пользу…

Австрийский чиновник проштамповал французские документы, пограничный столб был поднят, «пежо» с Ванеком за рулем въехал через границу на узкие улочки маленького австрийского городка. Если сонный чиновник вообще думал о них, стряхивая снег со своих ботинок, он, должно быть, решил, что это французские туристы, возвращающиеся с зимних спортивных каникул. Вывод был сделан легко: Ванек и Бруннер, сидевшие впереди, а Лански сзади, были одеты во французские лыжные костюмы.

— Первое препятствие перепрыгнуло, — весело сказал Ванек.

Бруннер хмыкнул. «Впереди у нас еще много…»

Ванек два часа ехал на скорости по пустынной открытой дороге, ведущей в Вену, где на равнине навеки раскинулись поля; где единственное движение, которое вы встретите, — это случайный фермерский фургон, запряженный волами. Над головой было пасмурно и серо; с обеих сторон поля были занесены снегом; впереди шоссе представляло собой белоснежный переулок, и машина Ванека первой оставила на снегу следы от колес. За небольшим городком Хорн он остановился в пустынной сельской местности. Выйдя из машины, Ванек сжег французские документы, проштампованные паспортным инспектором, а затем с помощью лопаты, которую ему протянул Бруннер, закопал остатки, аккуратно пересыпав снегом неглубокую яму. Вернувшись в «пежо», он раздал пачки французских бумаг, которые были дубликатами тех, которые он только что сжег; дубликаты, за исключением того факта, что на них не было штампа, связывающего их с Чехословакией.

Приехав в Вену в полдень, он припарковал «пежо» на Оперной площади; позже его забрал младший чиновник из посольства Чехии. Когда они пересекли границу в Гмунде, их автомобильный регистрационный номер был автоматически записан, так что теперь они разорвали эту вторую связь со страной происхождения. Во главе с Ванеком, взвалившим на плечи лыжи, трое мужчин вошли в главный вход отеля «Захер» и свернули в дверь справа, ведущую в чайную. Следующие полчаса они провели в неторопливой манере, попивая кофе и поедая пирожные, а Ванек, болтая по-французски, наблюдал за каждым, кто следовал за ними в чайную.

Ровно в 12:30 трое мужчин вышли из чайной через дверь, ведущую в переулок, все еще неся лыжи. Ожидавший их «мерседес» был припаркован возле отеля «Астория», и регистрационный номер подтвердил Ванеку, что это их автомобиль. Ключ был в замке зажигания, а рядом находившийся рядом чешский чиновник, наблюдавший за машиной, сложил газету и ушел; когда он подобрал «пежо», ожидавший на Оперной площади, его работа была сделана.

С Ванеком снова за рулем они поехали на Западный вокзал, конечную станцию, откуда отправляются поезда из Вены в Западную Европу. Бруннер с помощью Ванека точно разработал расписание. Прибытие на Westbahnhof до 13:00 дало им хорошее время, чтобы пообедать в ресторане станции, прежде чем они сели на экспресс, который должен был отправиться в 14:00. Поезд отходил от станции, когда словак забрался в «Мерседес», припаркованный у Западного вокзала, и уехал.

Коммандос, все связи с Чехословакией фактически разорваны, направлялся в Германию.

Незадолго до полудня в немецком городе Майнце — в четырехстах милях к востоку советские коммандос уже прибыли в Вену — когда Алан Леннокс снова встретил Питера Ланца из БНД в первоклассном ресторане вокзала. Англичанин, который сидел за столом уже несколько минут, кивнул, когда Ланц сел на стул и бросил на стул между ними номер журнала «Шпигель». Ланц взял меню. — Бумаги внутри, — пробормотал он. — Извините, что мы так чертовски долго с ними возились. Но они хороши… — Он заказал кофе у официанта.

Ланц не мог сообщить англичанину истинную причину задержки, что он только что вернулся из Дворца Шаумбург в Бонне, где канцлер Хаузер дал добро. «Выступление Флориана прошлой ночью в Лилле встревожило меня, — объяснял канцлер Ланцу. «Если он будет продолжать создавать эту атмосферу брожения, он может оставить позади себя в Париже ситуацию, созревшую для государственного переворота, пока он находится в Москве. Мы должны выяснить, работает ли в Париже высокопоставленный коммунист, и быстро…

«Под этой салфеткой у твоей руки, — тихо сказал Леннокс, — ты найдешь мой британский паспорт. Подержи его для меня, пока я не вернусь. Было бы не очень умно, если бы они нашли это при мне, когда я был во Франции…

Ланц положил сложенную салфетку себе на колени, помедлил, пока официант подавал кофе, а затем сунул документ в карман. — Я полагаю, вы поедете во Францию? — спросил он. — Это даст вам полную мобильность.

«Возможно. Я хочу уйти минут через двадцать. Есть что-нибудь еще, что мне нужно знать?

— Боюсь, что есть. Ланц перегнулся через стол, улыбаясь, как будто говорил что-то незначительное. — Мы только что узнали, что из Парижа поступило какое-то предупреждение. Мы понятия не имеем, почему. Но на всех пунктах пересечения французской границы усилено наблюдение».

«Спасибо, я буду осторожен». Леннокс не упомянул, что уже знал это. Дело не в том, что он не доверял шефу БНД, но когда он работал в одиночку, он старался не сообщать никому, что он делает дальше.

Он легонько положил руку на экземпляр Der Spiegel. — Бумаги кажутся несколько громоздкими, — заметил он, допивая остаток кофе.

«Мы включили пять тысяч немецких марок в банкноты крупного номинала — на расходы. Мы не ожидаем, что вы будете из кармана на этом деле…

«Еще раз спасибо. Если я хочу связаться с вами, я использую номер во Франкфурте?

«Нет, другой. На самом деле, в Бонне…» Ланц не стал объяснять, что отныне он находится в столице Германии, где он может иметь непосредственный доступ к Францу Хаузеру в случае кризиса. — Новый номер вы найдете на внутренней стороне конверта, — продолжал он. — Вы можете связаться со мной по этому номеру в любое время дня и ночи. Я останусь в своем кабинете по этому номеру, буду есть там, спать там. Если вы позвоните, я обещаю вам, что моя рука поднимет трубку.

Леннокс уставился на немца. Такого отношения он не ожидал. — Еще раз спасибо, — сказал он. «Но эта поездка может занять до двух недель, если я столкнусь с неприятностями, и вы можете сильно напрячься, оставаясь запертым в одной комнате так долго».

«Это меньшее, что я могу сделать, ради всего святого». Ланц развел руками. — Я бы не стал браться за эту работу сам, могу вам сказать. Во французской системе безопасности что-то шевелится, и это может быть нездорово. Если вы попадете в пробку, позвоните мне. Я не могу обещать ни одной чертовой вещи — только не во Франции, — но, по крайней мере, я могу попытаться. Если станет жарко, уходи…

Грелль находился в воздухе на вертолете Alouette, направляясь на юг в Лион, чтобы присутствовать на эксгумации могилы Леопарда, когда он принял другое решение. Некоторое время он сидел молча, не разговаривая с Буассо, который был рядом с ним и смотрел на залитый водой пейзаж внизу. На больших участках это было больше похоже на путешествие по азиатским рисовым полям, чем по равнинам Франции.

— Буассо, — наконец сказал Грелль, — в списке, предоставленном Гюгоном, есть два человека, которые живут во Франции, исключая человека в Германии…

— Два, — согласился Буассо.

«Я хочу, чтобы вы установили пристальное наблюдение за обоими этими людьми. Это должно быть очень осторожно — двое мужчин, за которыми наблюдают, не должны знать, что они находятся под наблюдением.

«Они должны перехватить англичанина Леннокса, если он объявится?»

«Нет! Если появится Леннокс, я хочу, чтобы об этом сообщили, и я хочу, чтобы за Ленноксом незаметно следили. Но его нельзя перехватывать.

«Я должен процитировать ваш личный авторитет. Конечно, это вне нашей юрисдикции.

Это действительно было вне юрисдикции Грелля. Обычно власть префекта полиции Парижа заканчивается за пределами города; он не обладает ни крупицей власти за пределами столицы. Но Флориан прямо передал Греллю ответственность за свою собственную безопасность, чтобы прикрыть всю Францию после покушения.

— Конечно, — согласился Грелль. — Значит, вы говорите им, что это касается безопасности президента Французской Республики?

Для проверки пассажиров, следующих из Вены в Германию, паспортисты иногда садятся на поезд в Зальцбурге, но не часто; это одна из самых открытых границ Европы. Советский коммандос пересек австро-германскую границу вообще без всяких проверок. Со своим лыжным снаряжением в багажном фургоне, путешествуя с французскими документами, имея в кошельках французские франки и немецкие марки, трио, по всем внешним признакам, было французскими туристами, возвращающимися домой из Австрии через Германию.

Несмотря на это, Ванек все еще принимал меры предосторожности. Решив, что двое путешественников менее заметны, чем трое, он сел с Бруннером в одно купе первого класса, а Лански ехал один в другом вагоне. Двигаясь по заснеженной сельской местности Баварии за Зальцбургом после наступления темноты, они мельком увидели в лунном свете белые Альпы на юге.

Позже, приближаясь к Мюнхену, они прошли недалеко от Пуллаха, штаб-квартиры БНД. Приехав в Мюнхен в восемь вечера, Ванек и Бруннер взяли такси до отеля «Четыре сезона», самого дорогого хостела в городе.

«Никто, — как объяснял ранее Ванек, — не ищет убийц в лучших отелях…

В частном порядке у Бруннера было более простое объяснение. Он был уверен, что Ванек считал, что для человека с его талантами достаточно только самого лучшего. Пока они проследовали в свой отель. Лански ушел с вокзала один и забронировал номер в «Континентале». Чтобы приспособиться к западной атмосфере, они вышли вечером после того, как Ванек позвонил Лански из внешней телефонной будки, чтобы убедиться, что он прибыл. — Не сиди в номере отеля, — приказал Ванек своему подчиненному. — Вылезай и обнюхай это место. Распространение…» Но он не пригласил Лански присоединиться к себе и Бруннеру.

В пивной Ванек подобрал пару девушек, используя свой беглый немецкий, чтобы представить их друг другу, а позже они вчетвером съели очень дорогой ужин. Когда Бруннер, спеша за своим лидером в уборную, усомнился в этой тактике, Ванек был резок. — Разве вы не понимаете, что двое мужчин с парой девушек гораздо менее заметны, чем два иностранца поодиночке? В любом случае, — сказал он, поправляя ширинки, — они милые девушки…

В конце вечера, распивая абсурдно дорогое шампанское в ночном клубе, Ванек уговорил свою девушку отвести его к себе на квартиру. Возмущенный Бруннер загнал Ванека в угол в фойе, сказав, что он возвращается в отель, чтобы хорошенько выспаться.

«Хороший сон?» — спросил Ванек. «Мой дорогой товарищ, я могу провести немного времени с девушкой, поспать четыре часа и встретить утро с телосложением спортсмена…»

— Мы садимся на утренний поезд во Францию, — напомнил ему Бруннер.

— Так что не проспи, — ответил Ванек.

Леннокс, который всегда был волком-одиночкой, подождал, пока Ланц покинет ресторан Mainz Hauptbahnhof, затем взял номер Der Spiegel, пошел в туалет и запер дверь кабинки. Сев на сиденье, он вытащил французские бумаги, сунул пять тысяч немецких марок в бумажник, запомнил боннский телефонный номер и разорвал конверт, который смыл в кастрюлю. Выйдя из туалета, он даже не попытался покинуть участок, чтобы забрать свою машину. На самом деле он уже сдал его в отдел проката автомобилей в Майнце.

В 12.38 он сел на трансъевропейский экспресс «Рейнгольд», только что прибывший из Амстердама. Найдя свободное купе — в середине декабря в трансъевропейском экспрессе мало людей, — он уселся на угловое сиденье и закурил сигарету «Бенсон энд Хеджес». Он ждал до последней секунды, чтобы сесть в поезд, и никто не последовал за ним. Люди, о которых он беспокоился, были агентами французской секретной службы, прикомандированными к их посольству в Бонне. Они вряд ли знали о нем, но заместитель командующего БНД был для них очевидной целью.

Когда экспресс набрал скорость, он взял свой чемодан и пошел в просторную уборную.

Человек, который вошел внутрь, был Алан Леннокс, британец. Человек, появившийся через десять минут, был Жан Бувье, француз. Снова устроившись в своем пустом купе, Леннокс был одет во французскую одежду и курил Gitane. На нем также была шляпа, которую он купил в Меце, и очки в роговой оправе. Обычно без шляпы, Леннокс знал, насколько ношение головного убора меняет внешний вид мужчины. Когда через несколько минут прибыл контролер и ему пришлось купить приложение TEE, Леннокс заговорил с ним по-французски и немного безграмотно по-немецки.

Когда экспресс прибыл во Фрайбург, последнюю остановку перед швейцарской границей, Леннокс на мгновение заколебался. Один из трех фигурантов списка свидетелей Ласалля — Дитер Воль — жил во Фрайбурге. Пожав плечами, как француз, Леннокс остался на своем месте. В данный момент важно было уйти от Германии, сорвать его след; Фрайбург находился как раз через Рейн от Эльзаса, и он мог посетить Воль позже, после того, как увидит французов. Ровно в 15:36 Rheingold остановился на Basel Hauptbahnhof, где вышел Леннокс.

Теперь он прибыл в Швейцарию.

Выйдя с вокзала, он перешел улицу и вошел в отель «Виктория», где забронировал номер только на одну ночь. Тогда у него было достаточно времени, чтобы найти нужный магазин и купить второй чемодан. Отнеся его к себе в комнату, он снова упаковал вещи, сложив свою британскую одежду в собственный чемодан; французские вещи, которые он купил в Меце, — все, кроме тех, что были на нем, — были помещены в только что купленный швейцарский чемоданчик. Выйдя снова с британским чемоданом, он вошел на главный вокзал и запер его в багажном отделении. Закрывая дверь, он знал, что вовсе не факт, что он когда-нибудь снова увидит этот чемодан.

Грелль опоздал на эксгумацию могилы Леопарда. Принимал участие в трех крупных операциях: расследовании попытки убийства президента; расследование тайны леопарда; совершенствование системы безопасности вокруг Гая Флориана — ему нужна была каждая свободная минута, которую он мог выкроить за день. Он уже спал всего по четыре часа в сутки, а днем вздремнул, когда мог — в машине, в самолете, даже в своем офисе, когда мог выкроить время между интервью.

С Буассо за рулем Грелль дремал, когда они свернули с главной дороги в лес по раскисшей тропе. Жандарм с факелом подал им сигнал у темного входа, который иначе они бы пропустили. Давным-давно после наступления темноты — эксгумацию проводили ночью, чтобы сохранить ее в тайне, — шел проливной дождь, и изломанная колея освещала в свете фар два оврага. Префект открыл глаза. «Если так будет продолжаться еще долго, — проворчал он, — вся Франция будет на плаву…»

Это был еловый лес, в который они двигались. Частокол мокрых стволов пронесся мимо фар, трасса извивалась и поворачивала, шины хлюпали по грязи, а шторм обрушивался на крышу автомобиля. Примерно в двух километрах от того места, где они сошли с дороги, Буассо свернул за угол, и фары, пробившиеся сквозь косой дождь, осветили странную картину.

Дуговые фонари освещали выемку, защищенную брезентовым сооружением, напоминающим палатку. Кучи выкопанной земли были завалены, и люди с лопатами были по плечи в яме, все еще поднимая утрамбованную землю. Сквозь веерообразные формы, расчищенные дворниками, Грелль увидел, что они находятся внутри широкой поляны. Припаркованные полицейские машины стояли вокруг на коврах из мертвого папоротника. В свете дуги от могилы бежала глубокая грязевая дорожка. Проследив взглядом по следу, Грелль увидел в нескольких метрах расплывчатый силуэт статуи каменного леопарда, которую вытащили из могилы. Под проливным дождем он казался устрашающе живым, как настоящее животное, притаившееся в ожидании прыжка.

— Я посмотрю, как они поживают, — сказал Буассо, остановивший машину. «Нет смысла нам обоим промокать…»

Agent de la paix, в мокром от воды пальто, заглянул в окно, и его остроконечные поля оставляли дождь внутри машины. Смутившись, он снял кепку. — Ради бога, надень его еще раз, — проворчал Грелль. — Вы куда-нибудь едете?

«Они нашли гроб…» Человек с мальчишеским лицом, взволнованный обращением к префекту полиции Парижа. — Они подготовят его через несколько минут.

— По крайней мере, здесь есть гроб, — пробормотал Грелль. Он был совсем не взволнован. Даже если бы внутри было тело, он сомневался, что это могло бы доказать; ведь 1944 год был давно. Каким бы пессимистичным он ни был, он все же распорядился, чтобы отдел судебно-медицинской экспертизы в Лионе был готов приступить к работе сразу же, как только им будут доставлены останки, патологоанатом; мужчина с флюороскопом, который мог оценить возраст костей; различные другие специалисты.

Грелль последовал за Буассо под дождь, засунув руки в карманы плаща и натянув шляпу. Рано или поздно ему придется промокнуть, а старосте было нехорошо сидеть в теплой машине, пока другие бедолаги ковыряются в грязи. Он предусмотрительно надел резиновые сапоги, и его ноги по щиколотку погрузились в скользкую грязь. Он стоял в свете дугового фонаря, а с кончика его носа капала капля дождя, и смотрел на каменного леопарда, присевшего под дождем.

К шуму стучащего дождя, отдаленному раскату грома добавился новый звук, когда они обвязывали цепи вокруг чего-то в глубине ямы. Палатку отодвинули, чтобы аварийный грузовик мог вернуться к краю пропасти. Водитель двинул рычаг, и над ямой наклонился кран. На случай аварии мужчины теперь вылезали из ямы, перемазанные грязью. Грязная работа. Наверное все зря.

Это была тревожная сцена: ветер шевелил верхушки деревьев, бесконечный дождь, яркий свет дуговых фонарей. И вот люди в блестящих пальто замолчали, выжидающе ожидая, сгрудившись вокруг могилы. Прикованный гроб был прикреплен к подъемнику; единственным человеком, который сейчас что-то делал, был водитель грузовика, который сидел, скрючившись, на своем сиденье и управлял рычагами. Гроб медленно поднимался из тени, наклоняясь под острым углом, когда машины жужжали, а дождь косо падал на медленно вращающийся ящик. Все были очень неподвижны. Грелль сунул сигарету в уголок рта и не стал зажигать, увидев суровый взгляд жандарма. «Черт возьми, — подумал он, — неужели он ждет, что я сниму шляпу?»

Снова посмотрев направо, он увидел каменного леопарда с открытой пастью, пойманного дуговым светом, словно разгневанного осквернением. Офицер, отвечавший за все это дело, выкрикнул приказ. Гроб, теперь уже над землей, повернулся в воздухе, был перенесен стальной рукой к брезентовой палатке, осторожно опущен и опущен прямо внутрь, под укрытие от дождя. Еще один громкий приказ. Появился человек с электропилой, осмотрел гроб, а затем начал работу, разрезав крышку над тем местом, где она изначально была закрыта. Буассо навел справки, вернулся к префекту.

«Винты заржавели. Им посоветовали не пользоваться зубилами и ломами — любая неуклюжесть могла рассыпать останки в порошок»..

Грелль ничего не сказал, стоя неподвижно с незажженной сигаретой, которая теперь намокла в уголке рта. По приказу Буассо к гробу поднесли свет, который светил прямо через горловину палатки на гроб.

«Интересно, это нам что-нибудь скажет?» — пробормотал Буассо, и в его голосе звучало возбуждение.

«Я бы не стал на это ставить…»

«Они сказали, что, насколько они могут судить, его не беспокоили уже много лет. Земля упакована, как бетон.

«Что насчет этой проклятой статуи?»

«Хорошо прилегает. Опять же, не трогали годами…»

Человек с электропилой остановился. Они были готовы. Двое мужчин нагнулись по обе стороны от гроба и стали осторожно сдвигать крышку из палатки, так что, пока они не сняли всю крышку, невозможно было увидеть, что может лежать внутри. Казалось, они состарились, согнувшись под брезентовой крышей; и они должны были следить за своей опорой; земля превращалась в трясину. Затем они отошли в сторону, и в свете дугового фонаря все могли видеть. Раздался вздох ужаса.

Грелль стоял так же неподвижно, как и каменная статуя в нескольких метрах от него.

«Боже мой!» Это говорил Буассо.

Внутри гроба лежал совершенный скелет огромной гончей, лежащей на корточках, ее огромный череп покоился между скелетными костями лап, а глазницы были в тени, так что она, казалось, глядела на них отвратительно огромными черными зрачками.

— Цезарь… — проворчал префект. — Жуткий — и блестящий. Он не мог взять с собой собаку, потому что это могло бы его опознать. И ему нужно было что-то, чтобы утяжелить гроб. Поэтому он убил собаку и предоставил свой собственный труп.

Буассо склонился над скелетом, бегло осмотрел его. — Я думаю, в черепе пулевое отверстие.

«Интересно, этот ублюдок застрелил свою собственную собаку?» Когда-то у Грелля был британский жесткошерстный терьер, которого в конце концов сбило парижское движение. Он никогда не заменял животное. Он говорил монотонно, потом напрягся. — Скажи им, чтобы заменили крышку и отвезли все в Лион. Ну давай же!»

Они оставили людей в лесу, поднимающих гроб с его содержимым в грузовик-эвакуатор, и поехали обратно по раскисшей дороге. Статуя останется в лесу, рядом с могилой, которую она так долго охраняла и которая уже наполнялась водой. Буассо, заметив сосредоточенное выражение лица своего начальника, ничего не сказал, пока они не свернули на главную дорогу.

«Удивлен?» — спросил он, когда они набрали скорость.

— Не совсем, хотя я не ожидал появления собаки. Все это беспокоило меня с тех пор, как я прочитал файл — это было не по шаблону. Он принял все меры предосторожности, чтобы его нельзя было опознать, а затем, когда все почти закончилось, он идет в Лион и получает пулю. Если он дожил до этого момента, то должен был выжить и дальше, что он и сделал.

— Значит, он где-то?

«Я точно знаю, где он. Он в Париже. Беда в том, что я не знаю, кто он.

«Данчин или Блан» — по словам Гастона Мартина. Это кошмар».

— Будет еще хуже, — заверил его Грелль.

Грелль оставался в Лионе ровно настолько, чтобы навести еще несколько справок и услышать результаты проверки скелета с помощью флюороскопа. «Я оцениваю возраст костей где-то между тридцатью и сорока годами», — сказал эксперт префекту. «То есть, они пролежали в лесу в течение этого периода времени». Это означало, что в августе 1944 года животное могло быть легко застрелено и закопано.

Вернувшись в Париж на борту вертолета, Грелль рассказал Буассо о других своих вопросах. «Они рассказали мне подробности о скульпторе, создавшем статую. Он был найден застреленным в своем доме вскоре после того, как закончил работу над статуей. Место было разграблено, и предполагалось, что он побеспокоил грабителя. Это дает вам некоторое представление о безжалостности человека, которого мы ищем. Он полностью заместил следы — по крайней мере, так он думал. Пока Ласаль не воскресил его.

«Что, черт возьми, мы собираемся делать?» — спросил Буассо. «Выследи его».

Двое мужчин шли в одиночестве по парижскому саду, один из них был высоким и слегка сутулился, чтобы расслышать, о чем говорит его гораздо более низкий спутник. Низкорослый мужчина был толстым и имел короткие сильные ноги. Он говорил с уважением, но твердо, как будто ожидая сопротивления, которое он должен преодолеть. Он говорил почти шепотом, хотя в двадцати метрах от того места, где они шли, никого не было.

«Мы должны добавить Ласалля в список. Он очень опасный человек, и на данном этапе мы не смеем рисковать, оставляя его в живых. Иначе он будет рыскать, пока что-нибудь не откопает.

— Я думаю, это неразумно, — повторил высокий мужчина, - дал вам три имени, и этого достаточно. Каждый, кого вы добавляете в список, увеличивает риск. Что-то пойдет не так…

«Ничего не пойдет не так. Они используют лучших людей, доступных для такого рода работы. Насколько я понимаю, коммандос уже почти прибыл во Францию, и они должны выполнить свою задачу в течение шести дней… Коротышка достал носовой платок и высморкался. У него началась простуда; Париж действительно был невыносимо сырым местом. — Вы не слышали даже шепота, что кто-то знает об этом? — спросил он.

«Ничего. Пусть покончат с этим побыстрее, — резко сказал высокий мужчина. — И дай мне знать, когда я смогу перестать об этом беспокоиться. В данный момент у меня достаточно мыслей».

Невысокий человек быстро взглянул на своего спутника, почувствовав скрытое напряжение. Это он понял; он сам напрягся.

— А Ласаль? Поскольку операцию по похищению людей отменили, мы действительно должны решить и эту проблему».

«Тогда ты можешь связаться с коммандос? На случай, если возникнут другие проблемы?

Невысокий человек колебался, затем принял решение. — Они будут вступать с нами в контакт через регулярные промежутки времени. Так что да. Надеюсь, вы никого не исключили из списка?

«Никто! Теперь, я думаю, мы поговорили достаточно…

— А Ласаль? — настаивал невысокий мужчина. — Это будет похоже на несчастный случай, я вам обещаю. Люди, которые занимаются этим, являются экспертами…»

«Эксперты?» Высокий мужчина выпрямился, и на его лице отразилось отвращение. «В военное время такие действия считались само собой разумеющимися, а в мирное время… Тем не менее, это нужно делать. В каком-то смысле это продолжение войны. Что касается Ласалля, то его пока нельзя добавлять в список. Я уверен, что он понятия не имеет, что будет, когда президент Франции уедет в Москву…»

Тайным кошмаром каждой крупной службы безопасности на Западе с первых дней холодной войны и более позднего фальшивого периода так называемой «разрядки» было то, что в той или иной крупной стране тайный коммунист оставался бездействующим до тех пор, пока он проложил себе путь вверх по лестнице власти и достиг вершины.

Это человек, которого больше всего боятся руководители разведки в Лондоне, Вашингтоне и других столицах, — Рип Ван Винкль коммунизма, у которого нет контактов с русскими агентами, который не посещает конспиративных квартир для передачи информации, который не контролируется шпионом. А поскольку он уже много лет не имеет связи с Москвой, его никак не засечь, так как он одним своим умением продолжает свое восхождение. Он не заинтересован в доставке в Москву деталей управляемого ракетного комплекса — он надеется поставить свою страну.

Полковник Рене Ласаль впервые почувствовал запах заговора, когда еще был помощником начальника военной контрразведки. Углубившись в подноготную неуловимого Леопарда, он столкнулся с Гаем Флорианом, который уволил его за то, что он перешел тонкую грань между военной и политической контрразведкой. По странной причуде истории Марку Греллю выпало снова вступить на путь, на котором Ласаль был вынужден сбиться с пути.

В пятницу, 17 декабря, — в день, когда советский коммандос пересек границу с Францией, — Марк Грелль отвлекся от своих многочисленных обязанностей на то, что в то время казалось отвлекающим маневром, инцидент, который будет записан в досье и забыт. В десять утра он узнал о чрезвычайной ситуации в аэропорту Орли, где алжирские террористы только что пытались уничтожить самолет «Эль-Аль» перед взлетом. — Нам лучше пойти и посмотреть, — сказал он Буассо. «Я думал, что система безопасности в Орли надежна…» У Грелля были причины для беспокойства; всего через несколько дней Ги Флориан должен был вылететь из Орли в Марсель, где он должен был произнести большую речь накануне своего отъезда в Россию.

Прибыв в аэропорт, где шел проливной дождь, они обнаружили, что Камилла Пойнт, командующий жандармерией аэропорта, держит ситуацию под контролем. Вдалеке, едва различимый в шквалах дождя, они могли видеть израильский самолет, который был целью, стоящий невредимым в конце резервной взлетно-посадочной полосы. Буассо на мгновение оставил Грелля с Камиллой Пойнт, чтобы проверить позицию с помощью патрульной машины с радиооборудованием. Весь аэропорт кишел вооруженной полицией.

«Один из моих людей вовремя заметил террориста, — объяснил Пойнт. «Он нацелил свое оружие на машину «Эль-Аль», которая вот-вот должна была взлететь с двумя сотнями человек на борту. Мутон-жандарм выстрелил в него и промахнулся, но он напугал террориста, который убежал и оставил свое оружие. Поднимайся на крышу, я покажу тебе…

— Этот террорист — он сбежал?

В голосе Грелля звучала тревога. Уже некоторое время было известно, что в Париже действует алжирская террористическая ячейка, и префект стремился поймать всю банду. Он отдал приказ — который одобрил Роджер Данчин, — что, если банда будет загнана в угол, полиция должна стрелять на поражение. Но одного человека было недостаточно. Буассо, убежавший от патрульной машины, услышал вопрос.

— Да, он ушел, — начал Буассо.

«Дерьмо!» — ядовито сказал Грелль.

— Но мы держим его под наблюдением, — продолжал Буассо. «Используя новую систему, которую вы установили для поездки президентского кортежа в Руасси 23 декабря, в этот момент его передают от одной патрульной машины к другой. И он, кажется, не понимает, что за ним следят. Я только что слышал, что он движется по Периферике, направляясь в северный Париж…

Буассо замолчал, когда водитель ближайшей патрульной машины помахал ему рукой. Вернувшись после получения нового сообщения по радио, он кивнул префекту. — Он все еще под наблюдением, все еще движется на север. Рискуем ли мы потерять его или сблизимся?

— Не приближайся — и не потеряй его, — ответил Грелль.

«Это то, что я только что сказал им…»

Риск того стоил, сказал себе Грелль, следуя за Пойнтом на крышу здания. Если бы они смогли отследить алжирца до его секретного убежища, а может быть, даже после этого продолжали бы держать его под наблюдением, у них был бы шанс уничтожить всю ячейку одним махом. Достигнув крыши, Грелль остановился и посмотрел. Пятеро жандармов в форме собрались вокруг громоздкого инструмента, лежащего на брезенте. Специалист по отпечаткам пальцев, только что закончивший осматривать оружие, встал и обратился к Буассо. «У меня есть то, что я хочу. Приятная маленькая игрушка, не так ли?

«Грааль?» — спросил префект.

— Да, сэр. Ответил молодой, проницательный жандарм.

Grail — это кодовое название НАТО российского производства ЗРК — переносного зенитно-ракетного комплекса. Это была также реактивная установка, вполне подходящая для переноски одним человеком, которую Москва поставляла в скудных количествах — и совершенно неофициально — некоторым арабским террористическим организациям. При весе не более восемнадцати килограммов при снаряжении одной ракетой или стрелой (русское слово «стрела») он имеет дальность полета от одной до двух миль.

Всего за несколько лет до этого лондонский аэропорт Хитроу был перекрыт, пока лучшие подразделения британской армии взяли под свой контроль крупную антитеррористическую операцию. В то время поступали сообщения о том, что террористическая группа, вооруженная Граалем, ждала, чтобы сбить приближающийся самолет с доктором Киссинджером. Внешне похожее на базуку, оружие имело тяжелый приклад и сложно выглядящий телескопический прибор, установленный на толстом стволе. Рядом с ним на полотне лежали две ракеты. Пойнт плюхнулся за невооруженной пусковой установкой и нацелил ее через бруствер на неподвижный самолет Эль-Аль. «Вы должны посмотреть на это, — сказал он префекту. — У меня мурашки по коже, как близко этот ублюдок был близок к тому, чтобы стереть с лица земли двести человек. Бувон знает чертову вещь с ног на голову. Он из отдела по борьбе с терроризмом…

Грелль был потрясен, когда он занял лежачее положение Пойнта и посмотрел в прицел. Израильская машина, размытая дождем, подошла так близко, что он почувствовал, что может протянуть руку и коснуться ее. Плюхнувшись рядом с ним, Бувон продемонстрировал, как это работает, вплоть до того, что вставил ракету.

«Он работает на системе тепловых датчиков. В носовой части ракеты есть устройство, которое, поднявшись в воздух, наводится прямо на источник с самой высокой температурой в пределах досягаемости — в этом случае, когда израильский самолет только что поднялся в воздух, оно нацелилось бы на тепло, выделяемое реактивными двигателями машины. …

Растянувшись под дождем, Грелль еще немного прислушался. — Может ли пилот самолета предпринять какие-либо действия по уклонению? — спросил он, держа в руках оружие. — Есть ли надежда?

— Ни в коем случае, — бодро ответил Бувон. — Даже если он увидит ее приближение, что сомнительно, даже если он изменит курс — еще более сомнительно, — тепловой датчик тоже просто изменит направление и продолжит движение к цели, пока они не столкнутся. Потом — бум! — все кончено…

Вспомнив, что Флориан должен был вылететь из этого аэропорта в Марсель всего через несколько дней, Грелль принял немедленное решение. «Я сам несу эту отвратительную штуку обратно в Париж», — объявил он. «Положите его в заднюю часть моей машины…» С Буассо за рулем они поехали в штаб-квартиру Сюрте на улице Соссе, где префект лично наблюдал, как его убрали в хранилище на четвертом этаже, которое само по себе было изолировано. Внутри другой комнаты. Потребовав все ключи от обеих комнат, ему вручили три, и когда он спросил, все ли это, он получил двусмысленный ответ. «Изначально их было четыре, но один из них не подходил. Насколько я понимаю, он был уничтожен.

— Никого, абсолютно никого нельзя впускать в эту комнату без моего разрешения, — приказал Грелль. «Когда военные хотят взглянуть на это, они должны прийти ко мне за ключами…

Они только что вернулись в префектуру, когда Буассо позвонили. Он отправился в офис префекта, чтобы немедленно сообщить об этом. «Алжирец ушел на землю, и мы знаем, куда. Он находится в заброшенном многоквартирном доме на бульваре де ла Шапель в восемнадцатом округе. Адрес: улица Реамур, 17…

— Этот вонючий кроличий лабиринт, — прокомментировал Грелль. Это был арабский квартал в районе Гутт-д» Ор, районе, который более тридцати лет был арабским заповедником. — Кто-нибудь еще из банды виден? — спросил он.

«Здесь нет никаких признаков кого-либо еще, и мы думаем, что он один. Один из патрульных, который его догнал, думает, что опознал в нем Абу Бенефейку, но это не точно.

— Надеюсь, он не ускользнет от нас? — спросил Грелль.

«Он надежно заперт, и у нас есть люди, наблюдающие как передний, так и задний входы. Также есть хорошие наблюдательные пункты, где мы можем наблюдать за ним днем и ночью. Мы привезем его или оставим бродить?

— Пусть перебродит, — приказал Грелль.

В Базеле в отеле «Виктория» Алан Леннокс услышал сообщение о тревоге в Орли по радио в своей спальне. Он ничего не думал об этом, когда сидел, курил сигарету, время от времени поглядывая на часы; террористические акты в Орли случались и раньше. Англичанин убивал время, что ему не нравилось, но был подходящий момент, чтобы пересечь границу во Францию; около одиннадцати утра, по его оценке. Раньше сотрудники паспортного контроля только дежурили; они будут раздражительны и бдительны, когда начнут новый день; и они уделяли все свое внимание немногим проходящим путникам.

Ровно в 11 часов утра он вышел из «Виктории», перешел улицу и вошел в центральный вокзал. На Basel Hauptbahnhof находится французский пограничный контрольно-пропускной пункт, единственный в Европе. Технически все еще находясь на швейцарской земле, все французские граждане, возвращающиеся домой из Базеля, проходят через специальный контрольно-пропускной пункт, совершенно отдельный от швейцарского паспортного контроля. На контрольно-пропускном пункте работают французские чиновники, которые имеют дело только со своими соотечественниками. Это была прекрасная возможность проверить фальшивые документы, предоставленные Питером Ланцем.

Если возникнут проблемы, если обнаружится фальшивость документов, он будет передан швейцарской полиции. Тогда он мог бы назвать им имя и номер телефона Петера Ланца, и у него не было почти никаких сомнений в том, что, принимая во внимание осторожное сотрудничество, которое идет между швейцарскими и немецкими властями, Ланц сможет убедить их отдать его в руки германских властей. Полиция. Леннокс не был человеком, который до сих пор выживал за счет ненужного риска. Неся свой швейцарский портфель, он встал в быстро двигавшуюся очередь. «Документы…»

К сожалению, досмотр проводил один из чиновников помоложе, зоркий человек, чей энтузиазм еще не притупился за годы разглядывания потрепанных паспортов. Чиновник внимательно сравнил фотографию с человеком, стоящим перед ним, а затем исчез в комнате. Внутренне напряженный, Леннокс прислонился к прилавку с Gitane, свисающим из уголка рта, посмотрел на женщину рядом с ним и пожал плечами. Эти чертовы бюрократы, казалось, говорил он. Чиновник вернулся, все еще держа документ.

«Какие страны вы посетили?»

«Швейцария и Германия…» Всегда лучше говорить правду, когда это возможно. Леннокс выглядел скучающим, пока молодой чиновник продолжал изучать паспорт, как будто он видел его впервые, как будто он был уверен, что что-то не так.

«Как долго вы были вдали от Франции?»

«Три недели…»

Всегда просто отвечайте на вопрос. Никогда не болтайте, вышивая с большим количеством деталей. Это старейший трюк в книге, используемый чиновниками во всем мире; заставьте подозреваемого говорить, и рано или поздно он споткнется. Чиновник вернул паспорт. Леннокс взял свою сумку, таможенники махнули ему рукой, и он прошел на платформу, где ждал поезд во Францию. Через два часа он будет в Страсбурге.

Мюнхенский экспресс должен был прибыть в Страсбург через два часа. В углу купе первого класса сидел Карел Ванек и читал французский детективный роман, и аромат дорогой сигары наполнял купе, пока чех судорожно курил.

Напротив него строгий Бруннер не одобрил сигару; он даже сделал ошибку, упомянув об этом. «Когда мы вернемся, нам придется отчитаться за наши расходы…»

— В капиталистическом обществе воздух изобилия открывает все двери, — ответил Ванек и перевернул страницу своей книги.

Правда заключалась в том, что Ванек наслаждался радостями жизни и относился к Бруннеру как к крестьянину. Теперь, когда они подошли ближе к Страсбургу, он читал свой роман только наполовину. Он думал о Дитере Воле, немце, жившем во Фрайбурге. Из трех человек в списке коммандос должен был «нанести визит» — эвфемизм Ванека, обозначающий прекращение жизни, — немец был ближе всех к ним в этот момент. Казалось логичным, что первым их навестит Дитер Воль.

Но эта идея не понравилась чеху, когда он впервые просмотрел список, и он обнаружил, что те же самые возражения действуют на него теперь, когда они приближались к Рейну. Дело было в том, что Ванек не хотел рисковать, чтобы предупредить вторую службу безопасности — германскую — так рано в поездке; на тот случай, если убийство Воля «случайно» пошло не так. А потом им предстояло вернуться через Германию из Франции по дороге домой. Нет, лучше оставить Дитера Воля на потом. Итак, по совершенно другим причинам Ванек принял такое же решение, как и Алан Леннокс, — первым отправиться во Францию.

Заканчивая свой роман, он выпустил еще больше сигарного дыма в сторону Бруннера. Снова Лански ехал один в отдельном вагоне; это была хорошая тактика, и она также подходила Ванеку, который не любил младшего чеха. Вскоре они доберутся до Келя, последней остановки внутри Германии перед тем, как экспресс пересек Рейнский мост во Францию. Он решил, что они сойдут в Келе, хотя было бы проще остаться на экспрессе, пока он не доедет до Страсбурга. У Ванека была мысль — и не совсем неверная, — что люди из пограничного контроля внимательно следят за международными экспрессами. Сойдя в Келе, они могли сесть на более пригородный поезд, который отвезет их в Страсбург, и, возможно, купить дополнительную одежду, пока они будут в немецком городе. Он вынул свои бумаги и посмотрел на них. Когда они прибудут в Страсбург, они будут тремя французскими туристами, возвращающимися с короткого зимнего спортивного отпуска в Баварии. С Чехословакией их уже ничего не связывало.

Леон Жувель, улица Эпин, 49, Страсбург, было первым именем в списке, который полковник Ласаль передал Алану Ленноксу. Пятидесятитрехлетний Жувель был маленьким и пухлым, с густыми седыми усами, копной седых волос и пухлой правой рукой, которая любила сжимать колени хорошеньких девушек, когда он думал, что это сойдет ему с рук. Луизе Валлон, которая работала в принадлежащем ему телемагазине, было легко с ним обращаться. «Он не опасен, — призналась она подруге, — только надежда, но в последнее время он казался таким подавленным, почти испуганным…»

Что пугало Леона Жувеля, так это то, что произошло более тридцати лет назад и теперь, казалось, вернулось, чтобы преследовать его. В 1944 году, работая с Сопротивлением в Лозере, он был радистом на «Леопарде». Даже занимая этот ключевой пост, он, как и все остальные, понятия не имел, как выглядит лидер коммунистов. Он всегда знал, когда леопард приближался, потому что волкодав Цезарь издавал предупреждающее рычание. Жувель ненавидел зверя, но, подчиняясь инструкциям, всегда заставлял себя поворачиваться к животному спиной и ждать со своей тетрадью, пока не прибудет Леопард и не передаст ему сообщение для передачи. Записав сообщение, которое он сразу же сжег после передачи, он спешил к своему скрытому передатчику, зная только, что глава Сопротивления был очень высоким мужчиной; однажды, в солнечный день, он увидел свою тень.

Но из-за своей работы — и частоты этих кратких сообщений — Жувель был лучше знаком с голосом Леопарда, чем кто-либо в группе Сопротивления, а Жувель обладал острым слухом. За последние полтора года — с тех пор, как Ги Флориан стал президентом, — Жувель сильно изменился. Все его друзья прокомментировали изменение. Обычно веселый и разговорчивый, Жувель стал раздражительным и молчаливым, часто не слыша, что ему говорят. Именно частые появления президента по телевидению нервировали пухлого человечка.

Вдовец, Жувель имел обыкновение проводить вечера в барах и кафе, сплетничая с друзьями. Теперь он сидел дома один в своей квартире на втором этаже, смотрел сводки новостей и политические передачи, ожидая появления Гая Флориана, чтобы выступить. Во время флорианской речи он сидел перед телевизором с закрытыми глазами и внимательно слушал. Это было довольно жутко — сходство в голосах, но в этом нельзя было быть уверенным.

Сидя с закрытыми глазами, он мог поклясться, что слушал Леопарда, стоящего позади него и посылавшего ему еще одно сообщение, которое он должен был передать в те далекие дни в горах. Он изучил речевые манеры, отметил небольшие колебания, которые предшествовали потоку ругательств, когда президент нападал на американцев. Сначала он сказал себе, что это невозможно: Леопард умер в Лионе в 1944 году. Потом он начал вспоминать прошлое, вспоминая захоронение Леопарда глубоко в лесу, на котором он присутствовал. Четверо мужчин, которые несли гроб, — все они погибли через несколько дней в засаде — очень торопились покончить со своей работой. Не хватало уважения. Через несколько месяцев Жувеля напугал визит полковника Лассаля, прибывшего в штатском.

«Этот человек, Леопард, — сказал полковник, — если бы вы сняли с него все эти сигналы, вы бы, конечно, узнали его голос, если бы услышали его снова?»

«Это было так давно…»

Неумело фехтуя с одним из самых искусных следователей во Франции, Жувель ухитрился не выдать свою безумную подозрительность. Как и многие французы, Жувель не доверял ни полиции, ни армии, предпочитая идти своим путем и не связываться с властью. Но убедил ли он зоркого полковника, что ничего не знает? Жувель потел из-за этого визита еще несколько недель после того, как Ласалля не стало. А сейчас только восемь. за несколько дней до Рождества, сегодня вечером произошел инцидент.

Закрыв свою лавку в шесть, он вернулся по мосту с набережной Бателье в заброшенный старый квартал. После наступления темноты улица ле'Эпинэ превращается в зловещую улицу, где в тени окаймляются старинные пятиэтажные дома, а ваши шаги устрашающе отдаются эхом от булыжников. Вокруг никого и не слишком много света. Этим вечером Жувель был уверен, что услышал шаги позади себя.

Внезапно обернувшись, он уловил движение тени, слившейся со стеной.

Он заставил себя повернуться и пойти назад, и это напомнило ему все те случаи, когда он когда-то заставлял себя повернуться спиной к злобному волкодаву Леопарда. Жувель дрожал, заставляя себя идти обратно по затененной улице, и он так сильно вспотел, что его очки запотели. Достигнув дверного проема, где он видел движение тени, он не мог быть уверен, есть ли там кто-нибудь. Делая вид, что поправляет очки, он быстро протер их пальцами. Пятно рассеялось, и из дверного проема на него уставился крепко сложенный мужчина с толстым лицом. Жувель чуть не потерял сознание.

Толстяк, одетый в темное пальто и мягкую шляпу, поднял фляжку и шумно отпил из нее, потом рыгнул. Сердцебиение Жувеля начало замедляться. Пьяный! Не говоря ни слова, он пошел обратно по улице к своему дому. Полицейский детектив Арманд Бонёр, стоявший позади него, тоже весь вспотел, так как оставался в дверях. Боже мой, он чуть не взорвался! И инструкции инспектора были четкими.

«Что бы ни случилось, Жувель не должен подозревать, что за ним следят. Заказ поступает прямо из Парижа…

Свернув под каменную арку дома № 49, Жувель прошел через мощеный двор и вошел в здание за ним. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, он отпирал дверь своей квартиры, когда из соседней квартиры выглянула рыжеволосая девушка. Он приятно улыбнулся. — Добрый вечер, м» зель… — Разочарованная девушка сделала грубый жест ему в спину. — Глупый старый понс. Для Денизы Вирон все, что старше сорока лет, было мясом на кладбище; что-нибудь моложе сорока, честная игра.

В своей квартире Жувель поспешил к телевизору и включил его. Заварив себе на кухне чашку чая, он вернулся, устроился в старом кресле и стал ждать. Через несколько минут на экране появились голова и плечи Флориана. Жувель закрыл глаза. — Американцы хотят превратить Европу в один огромный супермаркет, торгующий, конечно, американскими товарами… И все же Жувель не мог быть в этом уверен. Должно быть, я схожу с ума, подумал он.

— Мистер Жувель? Сегодня он в отъезде, но завтра вернется в Страсбург. Магазин открывается в девять…

Луиза Валлон, помощница Жувеля, положила трубку и, не думая больше о звонке, повернулась к клиенту. В баре рядом с магазином Карел Ванек положил трубку и вышел на набережную Бателье, где ждал Вальтер Бруннер в «ситроене DS-23», который они только что взяли напрокат в отделении «Герц» на бульваре Нанси. — Его сегодня нет в городе, — сказал Ванек, усаживаясь за руль, — но он вернется завтра. Что просто дает нам хорошее время, чтобы впитать немного атмосферы…»

Когда советские коммандос прибыли на местном поезде из Келя, они снова разделились, как и в Мюнхене. Лански просто прошел по большой мощеной площади перед вокзалом и забронировал номер в отеле «Терминус» на имя Ламберта. Сдав три комплекта лыж — которые никогда не заберут — в камеру хранения на Страсбургском вокзале, Ванек и Бруннер с интервалами взяли два отдельных кэба в отель «Софитель», где совершенно независимо друг от друга зарегистрировались как Дюваль и Боннар. Встретившись возле отеля, они отправились на бульвар де Нанси и взяли напрокат «ситроен».

Прежде чем выйти из своего номера в «Софитель», Ванек сверился с Боттеном, французским телефонным справочником, чтобы узнать адрес Леона Жувеля. Да, это был адрес, указанный в списке, 49, улица де ля Эпин, но был также адрес телевизионного магазина на набережной Бателье. Используя карту улиц Страсбурга, купленную в газетном киоске, Ванек и Бруннер объехали старый город, чтобы найти оба адреса, прежде чем Ванек сделал свой первый звонок из бара. Затем он проехал небольшое расстояние от набережной, прежде чем передать машину своему спутнику. Остаток дня и большую часть вечера трое мужчин самостоятельно перемещались по Страсбургу, знакомясь с планировкой города и ощущая себя во Франции.

«Купи газету, ходи в бары и кафе, болтай со всеми, с кем сможешь», — наставлял Ванек. «Начните сливаться с фоном, смешивая его. Совершите короткую поездку на автобусе, узнайте, о чем говорят люди. К сегодняшнему вечеру я хочу, чтобы вы стали более французскими, чем сами французы…

Следуя собственному совету, Ванек прогулялся по Страсбургу. В отличие от Бруннера, отныне он ходил пешком, зная, что самый простой способ сориентироваться в незнакомом городе — это ходить пешком. Как указывала карта улиц, старый квартал города практически представлял собой остров, окруженный водой, а огромный «ров», образованный рекой Иль, окружает сердце Страсбурга. Ряд мостов по всему периметру пересекал реку в это древнее сердце, построенное большей частью в четырнадцатом веке. Было еще светло в четыре часа, но только на узкой, тихой улице Эпин, когда Ванек вошел под арку дома № 49.

Одна из многочисленных табличек у входа в здание зафиксировала тот факт, что Леон Жувель жил на втором этаже, и он стучал в дверь квартиры второго этажа, когда дверь соседней квартиры открылась и вошла рыжеволосая девушка, задумчиво посмотрел на него.

«Он уехал на день, чтобы увидеть свою сестру утром», — сообщила она чеху. — Как вы думаете, я мог бы вам чем-нибудь помочь?

Ванек, внимательно осматривавший ее бедра и другие части ее анатомии с должной оценкой, без труда выудил из Дениз Вирон нужную ему информацию. По его словам, он был специалистом по маркетинговым исследованиям. «Г-н Леон Жувель — один из тех, кто был выбран для ответов на нашу анкету, опрос о пенсионных потребностях». Через несколько минут он узнал, что Жувель овдовел, что занимает квартиру в одиночестве, что у него нет животных — Ванек имел в виду сторожевого пса, — что он весь день отсутствовал в магазине и возвращался только в час ночи. 6.30 вечера, что он уже не общительный человек, поэтому посетителей мало.

— Если вы хотите войти, — сказала девушка, разглаживая юбку на своих длинных гибких ногах, — я могу помочь вам еще чем-нибудь…

Ванек, у которого был здоровый аппетит к женщинам, взял за правило никогда не смешивать приятное с полезным. И в любом случае девушка до сих пор не слишком внимательно разглядывала его в мрачном зале. Объяснив, что в этот день он должен взять интервью у еще пяти человек, он оставил у нее смутное впечатление, что наверняка снова зайдет к ней через несколько дней. Как и было условлено ранее, в восемь часов вечера он встретил Бруннера и Лански на углу площади Клебер, когда снег падал на тесные крыши Страсбурга. Отведя их в переполненный бар, он нашел столик сзади.

«…и так, — продолжил он через несколько минут, — это делается на заказ для быстрого решения. Вы навестите его завтра вечером, вскоре после 6.30, когда он вернется домой…» Он выбрал Лански, чтобы нанести визит Леону Жувелю. «Он вдовец и живет один. У него квартира на втором этаже, и в доме тихо. Вокруг вообще никого, кроме рыжеволосой девушки, которая живет по соседству. Она может быть неприятной — она ищет кого-нибудь, кто согреет ее постель.

— Мне это не нравится, — сказал Бруннер. — Ты двигаешься слишком быстро. Нам нужно больше времени, чтобы проверить этого человека…

— Чего у нас и нет, — отрезал Ванек. — Через пять дней — 22 декабря — мы должны завершить всю работу, включая посещение трех человек, один из которых в Германии. Итак, стратегия проста — мы быстро разбираемся с первыми двумя в списке…

«Если это место пусто, мне лучше предварительно осмотреть его сегодня вечером», — сказал Лански. Он встал. — Мы встретимся на автобусной остановке на площади Гар завтра в оговоренное время?

— Торопиться опасно, — пробормотал Бруннер.

Ванек наклонился вперед, пока его лицо почти не коснулось лица Бруннера, все еще говоря очень тихо. «Подумай, мужик! Это будет вечер субботы — тело обнаружат не раньше утра понедельника…

Веревка воспользовалась набором французских отмычек, которые в последний момент доставили из Киева в Табор вместе с фальшивыми карточками Сюрте, чтобы открыть дверь квартиры Жувеля. Это была четырехкомнатная квартира: гостиная-столовая с цветным телевизором, две спальни, кухня и ванная комната. Войдя в квартиру, он первым делом задернул шторы, затем осмотрел помещение с помощью карманного фонарика.

Все было чисто и аккуратно; Лански напомнил себе, что должен помнить об этом, когда дело доходит до подготовки сцены.

Лански не взял с собой веревки; покупка отрезка веревки может быть опасной, если впоследствии полиция проведет надлежащую проверку. Вместо этого он огляделся в поисках чего-нибудь в помещении — шнура для пояса, ремня, чего-нибудь достаточно прочного, чтобы повесить человека за шею, пока он не умрет. Внутри старомодного отдельно стоящего платяного шкафа он нашел то, что искал, — старый шерстяной халат с ремешком на талии.

Он тщательно проверил прочность шнура, привязав один конец к ножке старомодной газовой плиты на кухне и сильно потянув за нее. При необходимости, чтобы придать ему больше прочности, он мог позже погрузить его в воду. В частном порядке он уже отверг предположение Бруннера о том, что Жувель может утонуть в собственной ванне; это включало раздевание мужчины, что занимало больше времени. А самоубийство всегда было тем, на что полиция была готова пойти, когда вдовец жил один. Затем он проверил ручку снаружи двери в ванную, чтобы убедиться, что она прочная. Бруннер сказал ему, что люди нередко вешаются на внутренней стороне двери ванной; возможно, они чувствовали, что могут выполнять эту работу здесь, в приличном уединении.

Двадцать минут — это максимальное время, в течение которого грабитель может находиться в доме; после этого статистика показывает, что закон средних чисел действует против него. Лански тщательно рассчитал свой визит на двенадцать минут. Он снова открыл шторы и уже был готов уйти, когда услышал голоса в коридоре неподалеку. Прижавшись ухом к дверной панели, он внимательно слушал. Два голоса, мужской и женский, наверное, той девушки из соседней квартиры, о которой упоминал Ванек. Они говорили по-французски, но Лански не мог разобрать, о чем идет речь. Он подождал, пока голоса стихли, дверь закрылась и шаги удалились по коридору. Когда он вышел и снова запер дверь Жувеля, в здании воцарилась тишина. Менее чем через двадцать четыре часа, в семь вечера следующего дня, он вернется, чтобы нанести последний визит Леону Жувелю.

Он вышел из-под арки на улицу Эпин с такой же осторожностью. Но сегодня вечером полицейский детектив Арман Бонёр был в пятидесяти километрах отсюда, в Сарбуре, сидел в своей машине, холодный и подавленный, и наблюдал за домом, где Леон Жовель наносил дежурный визит своей пожилой сестре. Лански подождал еще немного, пока единственный человек в поле зрения, человек, идущий в сторону площади Клебер, не исчез. Этим человеком был Алан Леннокс.

В восемь часов вечера в пятницу, 17 декабря, примерно в то время, когда советский коммандос зашел в бар возле площади Клебер, Белка Андре сделала предложение Марку Греллю в канцелярии префекта в Париже. Стоит ли ему лететь в Страсбург, чтобы допросить Леона Жувеля, а затем отправиться к другому свидетелю в Кольмар? «Если Ласаль прав и эти люди знали «Леопарда», они могли бы мне что-то сказать».

Грелль обдумал предложение, а затем отказался от него. По крайней мере, на данный момент. Беда была в том, что ему нужен был его заместитель в Париже, чтобы помочь завершить забор безопасности, который он строил вокруг президента. — Пусть подождет, — посоветовал Грелль.

Путешествуя поездом из Швейцарии, Алан Леннокс прибыл на вокзал Страсбурга, когда советский коммандос все еще находился в Келе за рекой Рейн. Поскольку в городе всего две или три первоклассных гостиницы, неудивительно, что он выбрал гостиницу «Софитель», построенную как перевернутая коробка из-под обуви и больше похожая на американские гостиницы. Зарегистрировавшись на имя Жана Бувье, он поднялся в свою комнату на четвертом этаже, окна которой выходили на бетонный дворик.

Его первым действием было свериться с Боттеном, телефонным справочником, и, как и Ванек в том же отеле, всего два часа спустя, он заметил, что у Леона Жувеля было два адреса, один из которых соответствовал списку Ласалля, а другой — телемагазину. В отличие от Ванека, он звонил в магазин из гостиничного номера. Номер продолжал звонить, но никто не ответил. В магазине у Луизы Валлон было самое загруженное время дня, и будь она проклята, если собиралась также обслуживать телефон. В Sofitel Леннокс заменил трубку. Очевидным следующим шагом было попробовать Жувеля дома.

Проверив купленный на вокзале путеводитель, он обнаружил, что улица Эпин находится всего в нескольких минутах ходьбы от отеля. Снова надев пальто и шапку, он вышел в мир медленно падающих снежинок, что делало его еще более похожим на Рождество в Страсбурге. В отличие от Парижа, город был полон напоминаний о приближающемся праздничном сезоне; Площадь Клебер была украшена огромными елками, которые светились ночью. Менее чем через десять минут Леннокс стоял у арки дома 49 по улице Эпин.

Леон Жувель. Рядом с дверью на втором этаже табличка с именем. Леннокс постучал в третий раз, но ответа не последовало. И на этот раз дверь соседней квартиры не открыла рыжеволосая и восторженная Дениза Вирон; в обеденное время она еще лежала в постели и крепко спала. Выйдя из здания, он пошел искать, где поесть.

Днем он посетил магазин на набережной Бателье, и там было полно покупателей. Светловолосая девушка за прилавком с трудом справлялась с толпой, а мужчин в заведении не было видно. Пока она была занята, он заглянул в служебный кабинет и обнаружил, что он пуст. Он решил вернуться в квартиру Жувеля посреди вечера. Если вы хотите взять интервью у человека, место, чтобы загнать его в угол, — это дома, после того, как он закончил свою дневную работу и поел — когда он расслаблен. Леннокс вернулся в дом № 49 по улице Эпин в 20:30.

Дениз Вирон как раз собиралась прогуляться вечером, одетая в блестящее зеленое пальто, которое, по ее мнению, подходило к ее возбуждающей личности, когда Леннокс остановился перед дверью Леона Жувеля. Глядя на него, задаваясь вопросом, действительно ли она все-таки уходит, она стояла перед дверью со все еще включенным светом, так что ее пышногрудая фигура казалась совершенно рельефной.

— Он уехал на ночь, — сказала она. — Я мог бы вам чем-нибудь помочь?

Леннокс, поднявший руку, чтобы постучать в дверь, которую Лански открыл отмычками всего несколько минут назад, вместо этого снял шляпу. Он сделал несколько шагов к девушке, которая сделала неуверенный шаг назад в свою квартиру. Потянув за свои длинные рыжие волосы, она смотрела на него, слегка приоткрыв губы. Боже, шлюха, подумал Леннокс. — Вы имеете в виду мистера Леона Жувеля? — спросил он по-французски. — Это довольно срочно — вы уверены, что он не вернется сегодня вечером?

Девушка сморщила перекрашенный рот. «Популярны сегодня, не так ли? Жувель, я имею в виду. Сегодня днем один из тех парней, занимающихся исследованиями рынка, спрашивал о нем. О вкусах не спорят.

«Исследование рынка?»

«Правильно. Вы знаете тип-любопытный. Лично я считаю дерзостью то, как они задают тебе все эти интимные вопросы…

— Мистер Жувель, — с улыбкой вмешался Леннокс. — Когда же он вернется?

«Завтра-суббота. Этот глава исследования рынка..

«Есть ли кто-нибудь, с кем я мог бы оставить сообщение? Может быть, его жена?

«Он вдовец. Меня больше не интересуют женщины. Она смотрела мимо плеча Леннокса. «Лично я думаю, что когда ты добираешься до этой сцены, жизнь не стоит…»

«Никого больше в квартире?»

«Нет. Он живет один. Девушка нахмурилась, как будто прилагала огромное интеллектуальное усилие, чтобы решить проблему. «Забавно, у меня с тобой почти такой же разговор, как и с тем другим парнем. Что вдруг сделало Жувеля таким популярным? Проходят недели, а он сидит там один, приклеенный к коробке, и вот…

— Он весь день дома в субботу? — спросил Леннокс.

«Ну вот, опять тот же вопрос». Дениз Вирон начинала уставать от разговора. — Всю субботу он в магазине, — отрезала она. — И сейчас не лучшее время для встречи с ним — суббота — его большой день. И вы не найдете его здесь раньше 6.30 вечера. Вы еще один специалист по маркетинговым исследованиям? — саркастически спросила она.

— Я знал его давным-давно, — неопределенно ответил Леннокс и извинился. Когда он спускался по лестнице, он услышал, как хлопнула дверь, а позади него Дениз Вирон снова застегнула пальто, которое она расстегнула, пока они разговаривали. Ей придется выйти, и в такую погоду, ради бога.

В 17:30. В субботу вечером детектив Арман Бонёр зевнул в полицейском участке и посмотрел на часы. Скоро он снова окажется на кровавом ночном дежурстве, заменив своего коллегу, который в этот момент незаметно наблюдал за витриной магазина Леона Жувеля на набережной Бателье. Затем Бонёр ждал на набережной, пока Жувель заперся, чтобы он мог следовать за ним и следить за тем, кто входит и выходит из дома № 49 по улице ле'Эпин. Бонёр уже начал ненавидеть эту обязанность. Какого черта у Пэрис был такой человек, как Жувель?

Даже Борисов, его тренер, не смог бы легко узнать Лански, когда он выходил из отеля «Терминус» с группой людей, которые только что вышли из лифта. В немецком костюме и тирольской шляпе, которую он купил во время краткого пребывания коммандос в Келе, Лански также носил очки с толстыми линзами в роговой оправе, которые обычно носят только старики. Изменилась даже его походка, когда он брел по продуваемой ветрами площади Гар, засунув руки глубоко в карманы пальто, тоже купленного в Келе. Чтобы завершить трансформацию, он нес зонтик, который предварительно взъерошил и испачкал. Закутавшись в шарф; Шаркая ногами по булыжникам, Антонин Лански теперь больше походил на мужчину лет шестидесяти.

Дойдя до вокзала, он зашел в застекленный ресторан, выходящий на площадь, сел за столик и заказал кофе по-немецки. Время от времени, сидя среди людей, ожидающих поезда, он смотрел на часы. Он должен был навестить Леона Жувеля где-то между 18:30 и 19:00, что застало его врасплох вскоре после того, как он вернулся домой.

В 18:00 Алан Леннокс сидел за столиком у окна в кафе по соседству с телевизионным магазином Жувеля и пил кофе. Было уже далеко затемнело, и в свете уличных фонарей булыжники набережной блестели от недавних снежных бурь. Он решил последовать совету Денизы Вирон и позволить Леону Жувелю, которого он видел по другую сторону витрины своего магазина, закончить свой важный день, прежде чем сразиться с французом. А поскольку была суббота, он подумал, что весьма вероятно, что Жувель по дороге домой заедет в бар, а что может быть лучше, чем бар, чтобы заставить мужчину заговорить?

Подготовленный наблюдатель — обученный многолетним опытом — Леннокс автоматически заметил человека в плаще на дальнем конце набережной, который стоял под лампой и читал газету. Вероятно, ждет свою девушку, предположил Леннокс: ожидающий время от времени проверял часы и оглядывал набережную, как будто кого-то ждал. Леннокс допил третью чашку кофе. Чтобы растянуть время, когда он заказал горшок, а франки для счета уже были на столе, чтобы он мог уйти в любой момент.

В 18.5 вышла невысокая пухлая фигурка с густыми усами и заперла лавку.

Когда Жувель попрощался со своей помощницей Луизой Валлон и пересек набережную, Леннокс вышел из кафе и остановился у тротуара, чтобы зажечь сигарету. В этой части Страсбурга не нужно слишком близко следовать, и владелец магазина был одет в характерный желтый плащ. Убрав свою французскую зажигалку Feudor, Леннокс уже был готов выйти на дорогу, но остановился, не успев сдвинуться с места. Человек под лампой сунул газету под мышку и пошел за Жувелем. Совпадение: ему надоело ждать свою девушку.

Когда движение остановилось на светофоре, Леннокс поспешил перейти дорогу, а затем снова притормозил. На мосту через реку Иль в старый квартал он увидел человека с бумагой и впереди него Жувеля. Владелец магазина, перешедший мост, остановился, чтобы заглянуть в освещенные окна ресторана, как будто раздумывая, не войти ли внутрь. Человек с газетой тоже остановился, нагнувшись и делая вид, что завязывает шнурок. Теперь для Леннокса было совершенно очевидно, что за Леоном Жувелем следит кто-то еще.

Когда Жувель вышел из ресторана и перешел дорогу, чтобы свернуть на улицу Эпин, что означало, что он направляется прямо домой, Леннокс изменил направление и направился к дому № 49 по отдельному маршруту. Человек с бумагой покинул мостик и последовал за Жувелем. На этой одинокой и пустынной улице вторая тень была бы слишком заметной. Теперь Леннокс, хорошо знакомый с окрестностями, быстро пошел вверх по улице Гранд Аркад, а затем в переулок, ведущий к улице Эпин, и прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть, как Жувель сворачивает под арку. Ниже по улице мужчина с газетой исчез в нише, а Дениз Вирон в своем ярко-зеленом пальто вышла из-под арки. Она остановилась, увидев Леннокса.

«Вы вернулись, чтобы увидеть меня?» — с надеждой спросила она.

«Может быть, еще одну ночь? Впереди еще много ночей, — сказал ей Леннокс.

Их голоса доносились по узкому каньону пустынной улицы туда, где в нише ждал детектив Арман Бонёр. Его инструкции были сложными, слишком сложными на его вкус. Он должен держать Жувеля под наблюдением. Он не должен сообщать владельцу магазина, что за ним следят. Он должен был следить за англичанином по имени Леннокс, а его описание было расплывчатым. Услышав ответ на приглашение девушки на прекрасном французском языке, Бонёр ни минуты не подумал об англичанине, о котором ему рассказывали. Он устроился на долгое ожидание.

Что касается Бонёра, то форма наблюдения была очень неудовлетворительной — невозможно было разместиться внутри здания, чтобы внимательно наблюдать за Жувелем. Единственным положительным фактором в его пользу было то, что в здании не было заднего выхода. Все, кто входил в № 49, должны были пройти под аркой. Было около семи — снова пошел дождь, — когда Бонёр увидел шаркающего ногами старика с зонтиком, приближавшегося к дому № 49.

Леннокс постучал в дверь Жувеля примерно через минуту после того, как француз вернулся домой. Леннокс вел себя по-деловому, объясняя, что он репортер парижской газеты «Ле Монд», которая собиралась опубликовать серию статей о Сопротивлении военного времени. Он понял, что Жувель был активным членом группы Лозера и хотел бы поговорить с ним о своем опыте. Ничто, заверил он Жувеля, не будет опубликовано без его разрешения. И будет, как небрежно добавил Леннокс, плата…

«Какая плата?». — спросил Жувель.

Он стоял в дверях, все еще в своем желтом плаще, и мысли его были в смятении. Он задал этот вопрос, чтобы дать себе немного больше времени подумать. Больше года он размышлял, обращаться ли к властям со своим подозрением, и вот ему на тарелке представилась прекрасная возможность. Стоит ли ему поговорить с этим человеком, думал он.

— Две тысячи франков, — твердо сказал Леннокс. — То есть, если информация того стоит и хорошо копируется. В любом случае я заплачу десять процентов от этой суммы за пятнадцать минут вашего времени.

— Вам лучше войти, — сказал Жувель.

Сидя на старомодном диване в гостиной, Леннокс первые несколько минут говорил в основном, пытаясь расположить Жувеля к себе. Реакция француза озадачила его. Жувель сидел против него в кресле и смотрел на него ошеломленным взглядом, как будто пытаясь что-то решить.

Когда он упомянул леопарда, Жувель закрыл глаза и снова открыл их.

«Что насчет Леопарда?» — хрипло спросил француз. Я тесно сотрудничал с ним как радист, но он ведь мертв?

«Он?»

Краткий вопрос, сформулированный Ленноксом инстинктивно, когда он уловил вопрос в конце вопроса самого Жувеля, произвел на француза странное впечатление. Он сглотнул, уставился на Леннокса, потом отвел взгляд и, вынув из кармана носовой платок, вытер влажные ладошки своих пухлых ручек.

«Конечно, — продолжал Леннокс, — если вы предпочитаете, мы можем напечатать вашу историю как рассказ «анонимного, но надежного свидетеля». Тогда бы тебя никто не связывал с этим, а деньги ты бы все равно получил…

Что-то щелкнуло в голове Жувеля. Давление, под которым он жил несколько месяцев, стало невыносимым, теперь у него был кто-то, с кем он мог поговорить. Он рассказал Ленноксу всю историю. Англичанин, который для приличия вынул свой репортерский блокнот, старался не смотреть на Жувеля, который продолжал возбужденно говорить.

«Это должно показаться вам смешным… каждый раз, когда я слышу его по телевизору… я знаю, что «Леопард» был застрелен в 1944 году — и все же».

Когда слова вырвались наружу, это было похоже на исповедь кающегося перед священником, облегчающую его. Сначала Леннокс был настроен скептически, думая, что беседует с сумасшедшим, но по мере того, как Жувель продолжал говорить, изливая слова, он начал задаваться вопросом. — То, как обращались с гробом на месте захоронения… никакого уважения… жестоко… как будто внутри ничего не было…

Через пятнадцать минут Леннокс встал, чтобы уйти. Француз повторялся. Вместо двухсот франков Леннокс передал пятьсот из средств, предоставленных Ланцем. — Ты вернешься завтра, — настаивал Жувель. — Возможно, мне есть что тебе рассказать… Это было неправдой, но взволнованный маленький владелец магазина, неуверенный теперь в том, что он сделал, хотел дать себе возможность отозвать заявление, если, когда наступит утро, он почувствует, что совершил ужасную ошибку.

— Я приду завтра, — пообещал Леннокс.

На следующее утро полиция обнаружила, что Леон Жувель висит на внутренней стороне двери его ванной.

«Это будет вечер субботы — тело не обнаружат даже до утра понедельника…» Это был проницательный и разумный расчет со стороны Карела Ванека, но самые проницательные планы могут быть расстроены крошечными человеческими факторами. Воскресенье, 19 декабря, приближалось к Рождеству, поэтому, прежде чем покинуть свой магазин субботним вечером, Леон Жувель уговорил Луизу Валлон зайти на несколько часов в воскресенье утром, чтобы помочь подготовиться к ожидаемому в понедельник деловому ажиотажу. «Я заплачу тебе вдвое, — пообещал он ей, — и наличными, так что забудь о налоговом инспекторе. И я буду здесь в 8.30, так что поторопитесь…

К девяти часам воскресного утра Луиза Валлон, у которой был собственный ключ от магазина, была настолько удивлена отсутствием Жувеля, что позвонила ему. Ответа не последовало. Она снова звонила ему в 9.15, а затем, беспокоясь, звонила через регулярные десятиминутные интервалы.

В 10 утра она позвонила в полицию.

Инспектор, ответственный за наблюдение за Жувелем, человек по имени Роша, сам пошел в квартиру; беспокоится о том, какой может быть реакция Парижа. Поговорив с судмедэкспертом и осмотрев место смерти, Роша, поначалу подозрительный, вскоре убедился, что Леон Жувель покончил жизнь самоубийством. Следуя этой линии расследования, он быстро нашел доказательства, подтверждающие его мнение. Несколько друзей Жувеля рассказали ему, что француз в течение нескольких месяцев казался обеспокоенным, что он жаловался на недостаток сна, что он перестал проводить вечера в барах, как когда-то было его привычкой. Никто не мог сказать, почему Жувель волновался, но Роша думал, что знает, когда обсуждал это дело со своим детективом Бонёром.

«Вдовец, живущий один — сначала теряет интерес к своим друзьям, а потом и к самой жизни. Образует узор…»

Самодовольный взгляд Роша на дело длился ровно три часа. Он был разрушен, когда ему позвонили из парижской префектуры и сообщили, что Андре Буассо уже направляется в Страсбург. Забыв о недавнем указе Елисейского дворца, Роша возразил, что парижская префектура не имеет юрисдикции за пределами столицы. — Это мое дело, — сухо сказал он. Затем он испытал еще больший шок, когда звонивший сообщил, что говорит сам префект полиции Парижа.

«И это, — вежливо сообщил ему Грелль, — относится к моей юрисдикции, поскольку вполне может касаться безопасности президента Французской Республики…»

Несмотря на свое раздражение по поводу того, что он считал вмешательством Парижа в местные дела, Роша, по крайней мере, хватило ума позвонить Буассо и сообщить ему о очевидном самоубийстве, прежде чем он отправился навестить квартиру Жувеля. Человек в Париже задал ему несколько вопросов, положил трубку и пошел прямо в кабинет префекта, который работал в воскресенье, как жонглер, пытающийся удержать в воздухе полдюжины мячей одновременно.

«Леон Жувель, — объявил Буассо, — только что умер в Страсбурге. Предполагается, что он покончил жизнь самоубийством. Я не думаю, что Роша — главный там внизу — слишком умен. Я проверил его — ему пятьдесят шесть, а он еще только инспектор.

«Должна ли смерть быть подозрительной?» — спросил Грелль.

«Не обязательно, но за эти годы погибло слишком много людей, связанных с «Леопардом». Теперь мы слышим, что Жувель..

— И, — мрачно улыбнулся Грелль, — поскольку мы ни к чему не пришли в этом конце, вам не терпится проверить что-нибудь еще.

Правда, их расследования в Париже не дали никаких результатов. Ненавязчивое наблюдение за Данчином и Бланком не дало ничего многообещающего. Данчин, как всегда преданный своей работе, почти не покидал министерства внутренних дел, где у него была квартира на первом этаже с видом на площадь Бово, так часто, в отличие от других министров кабинета, он даже не обедал вне дома.

Ален Блан тоже проводил долгие часы в своем министерстве, но дважды он посетил адрес в районе Пасси, где встретил свою любовницу Жизель Мантон. За ней также следили, и у Грелля был подробный список того, где она была и с кем встречалась. Ни у одного из двух министров не было никаких следов связи с Советским Союзом. Грелль, не сказав об этом Буассо, начал беспокоиться. Мог ли он совершить ужасную ошибку во всем этом деле?

«Вам лучше взглянуть на Страсбург, — сказал он. «Летать туда и обратно, конечно. Вы нужны мне здесь, в Париже…» Для префекта характерно то, что после отъезда Буассо он лично позвонил в Страсбург, чтобы сообщить им, что Буассо уже в пути.

Положив трубку, он был склонен согласиться с оценкой своего заместителя: инспектор Роша никогда не подожжет весь мир.

Владелец, г-н Жувель, внезапно скончался. Таким образом, этот магазин будет закрыт до дальнейшего уведомления.

Леннокс уставился на напечатанное объявление, приклеенное к стеклянной двери, и продолжал смотреть за дверью на девушку внутри. Когда он дернул за ручку, она махнула ему рукой, чтобы он ушел, а затем, поскольку он настаивал, подошла к ней и отперла дверь. Сняв шляпу, он заговорил до того, как она начала его оскорблять. — Я друг Леона — это для меня большое потрясение, вы поймете. Можешь сказать мне что случилось?»

Смягчившись, потому что он был так вежлив — и потому что теперь она могла видеть его должным образом, ей понравилось то, что она увидела, — Луиза Валлон, только что вернувшаяся с допроса инспектора Роша, впустила его в магазин и рассказала ему все ужасные подробности.

У Леннокса сложилось впечатление, что, хотя ей удалось вызвать слезы на глазах, она скорее наслаждалась драмой всего происходящего. По прошествии десяти минут он услышал большую часть рассказа; он знал, что Леон Жувель был найден повешенным за дверью его ванной, что время смерти было примерно между шестью тридцатью и восемью тридцатью предыдущим вечером.

«Они хотели знать, посещал ли его кто-нибудь в это время нормально», — со слезами на глазах объяснила девушка. «Последние слова, которые он сказал мне, были…»

Леннокс извинился, объяснив, что некоторое время отсутствовал в Страсбурге и только что позвонил, чтобы поговорить. «Это не была близкая дружба, — продолжал он, понимая, что об этом разговоре могут сообщить в полицию, — но время от времени у нас были деловые отношения». Сообщив ей, что его зовут Цугер и что ему нужно сесть на поезд до Штутгарта, он вышел из магазина, прошел немного по направлению к станции, а затем вернулся по одному из мостов обратно в старый квартал.

Полицейская патрульная машина, которую он видел раньше, все еще стояла возле дома № 49, поэтому он покинул район улицы де л» Рпин. В час дня в воскресенье в Страсбурге было еще очень тихо, когда он бродил по старинным улицам, думая. Ему было трудно проглотить самоубийство Леона Жувеля. Неизвестный мужчина с газетой преследовал француза до его дома всего за час или около того до его смерти. Он договорился о встрече с Ленноксом на следующее утро в надежде получить больше денег в обмен на дополнительную информацию. Человек, собирающийся покончить с собой, вряд ли проявит интерес к возможности заработать больше денег. Пахнет, сказал себе Леннокс; на самом деле, это больше, чем пахнет, это воняет.

За обедом он подумал, не идти ли прямо к следующему свидетелю в списке, Роберту Филипу из Кольмара, а потом решил подождать до понедельника. Местная газета по понедельникам должна опубликовать отчет о смерти Жувеля, который может быть поучительным.

Роберт Филип, авеню Рэймонда Пуанкаре, 8, Кольмар, было вторым именем в списке, который полковник Ласаль передал Алану Ленноксу. Это было также второе имя в списке, который Карел Ванек держал в голове. В субботу вечером трое советских коммандос расплатились по счетам в своих отелях и покинули Страсбург, проехав сорок миль до Кольмара сквозь снежную бурю. Они прибыли в город, похожий на Ганса Андерсена, со зданиями с крутыми крышами и кривыми улочками в 21:30, и Ванек снова принял меры предосторожности, высадив Лански с чемоданом возле вокзала, так что в отель прибыли только двое мужчин.

Лански вошел в кассу вокзала, осведомился о времени прибытия поезда в Лион на следующий день, а затем выкурил сигарету Gauloise, ожидая прибытия поезда — любого поезда. Выйдя с тремя пассажирами, сошедшими с местного поезда из Страсбурга, он пересек площадь Вокзала и направился к отелю «Бристоль», в который Ванек и Бруннер вошли ранее, и забронировал номер на имя Фруассара. Администратор, отметив, что у него нет машины, предположил, что он только что сошел со страсбургского поезда.

Наверху, в своей спальне, Ванек следовал своему обычному распорядку, проверив адрес Филипа в телефонном справочнике и найдя его в путеводителе по улицам Кольмара Блэя, который он получил от портье. Он поднял голову, когда Бруннер проскользнул в его комнату. «Это очень удобно — оставаться здесь», — сообщил он чеху. «Филип живет прямо за углом…»

— Если он дома, — ответил пессимистичный Бруннер.

«Давайте узнаем…»

Ванек не звонил по телефону в номере Филипу; это означало бы пройти через распределительный щит отеля. Вместо этого он вышел с Бруннером к машине, и они проехали около километра по торговому району и вошли в бар, где Ванек набрал номер, найденный им в справочнике. Голос, ответивший на звонок, был высокомерным и резким. «Роберт Филип…»

«Извините, неверный номер», — пробормотал Ванек и прервал связь. — Он дома, — сказал он Бруннеру. «Пойдем осмотрим место…

В снежную декабрьскую ночь в 22.30 авеню Раймона Пуанкаре представляла собой пустынную улицу с деревьями и парками, с маленькими мрачными двухэтажными особняками, спрятанными за тюремными перилами. Дом № 8 представлял собой квадратную каменную виллу со ступенями, ведущими на крыльцо, и мрачным садом за оградой. В большом эркере на первом этаже горел свет, а на верхнем этаже было темно.

«Я думаю, вы можете обойти заднюю часть», — сказал Бруннер, пока «ситроен» медленно проезжал мимо виллы, и он попытался рассмотреть как можно больше подробностей.

«Следующее, что нужно проверить, — живет ли он один», — заметил Ванек. «Завтра воскресенье. Если мы сможем проверить это место днем, я думаю, мы могли бы нанести визит мистеру Роберту Филипу завтра вечером…

«Однажды ты будешь слишком быстр…

— Завтра 19 декабря, — спокойно ответил Ванек. — У нас осталось всего четыре дня, чтобы навестить двух человек — одного из них за Рейном в Германии. В скорости может заключаться безопасность. И это не будет работой для Веревки. У нас было одно самоубийство, так что Роберту Филипу придется умереть случайно…

Ранее в тот же день, прибыв в Страсбург на вертолете, Буассо подверг инспектора Роша обжариванию почти так, что Роша не понял, что происходит. Он прекрасно понимал, что действовать следует осторожно: в отличие от Лиона, у Грелля не было особой дружбы с префектом Страсбурга, и местные жители были огорчены его прибытием. Через полчаса он предложил позже Роша присоединиться к нему, чтобы выпить, но не могли бы они сначала посетить квартиру мертвеца?

Именно Буассо выудил у детектива Бонёра информацию о том, что двое мужчин вошли в дом № 49 между 18:30 и 19:15, что второй мужчина шаркал ногами и нес зонт, что позже первый мужчина ушел в 19:20, а за ним и зонт. Человек через полчаса. — Это было как раз в то время, когда, возможно, умер Жувель, — указал он Роша.

Именно Буассо опросил других жильцов здания и обнаружил, что никто не может опознать шаркающего человека, а это значит, что он там не жил. — Что ничего не доказывает, — сообщил он Роша, — но зачем он пришел сюда, когда мы не можем найти никого, кого он посещал? А полчаса — это много для человека, чтобы войти в здание без всякой цели.

Именно Буассо взял интервью у Денизы Вирон, рыжеволосой девушки, и получил от нее подробное описание двух совершенно разных мужчин, которые накануне наводили справки о Леоне Жувеле. Он тщательно записал описания, заметив, что ни одно из них не могло быть шаркающим человеком.

«Мог ли кто-нибудь из этих двух мужчин быть англичанином?» — спросил он в какой-то момент. Дениз энергично замотала головой, вызывающе скрестив ноги, что заставило инспектора Роша нахмуриться. Буассо, с другой стороны, который брал интервью у девушки в ее квартире, с благодарностью заметил ноги, когда предлагал ей еще одну сигарету.

«Часто люди спрашивали о Жувеле?» — спросил он. «У него было много посетителей?»

«Вряд ли. Два звонивших были исключительными…»

Буассо не винил Роша в том, что он не раскопал эту информацию. Было совершенно ясно, что его начальство возмутилось вторжением префекта парижской полиции на их территорию и приказало инспектору быстро разобраться в этом деле. Итак, как только стало ясно, что это самоубийство, Роша больше ничего не спрашивал.

«Вы удовлетворены?» — предложил Роша, когда вез мужчину из Парижа обратно в аэропорт.

«Вы?» — возразил Буассо.

«Технически все было так, как должно было быть, учитывая невысокий рост Жувеля, длину веревки, положение стула в ванной, который он выбил из-под себя. Подделать его мог только эксперт.

— Я нахожу ваше последнее замечание тревожным, — сказал Буассо.

Роберт Филип, пятидесяти двух лет — того же возраста, что и Гая Флориана, но на этом сходство заканчивалось, — поздно встал с постели в воскресенье утром и был раздражен тем, что его спутница, Ноэль Берже, продолжала спать. Грубо встряхнув ее обнаженное белое плечо, он обратился с просьбой со своей обычной ловкостью.

«Вставай, шлюха, я хочу завтракать…»

Разлученный со своей женой, он теперь утешал себя серией мимолетных романов, каждое из которых он заботился о том, чтобы оно не длилось слишком долго. Как он сказал своим собутыльникам: «Поселите их в доме на неделю, и они решат, что это место принадлежит им…» такой же красноватый оттенок. Ворча, он спустился вниз и отдернул занавеску в гостиной. У противоположного бордюра на обычно пустынной улице был припаркован «ситроен» с поднятым капотом, и двое мужчин заглядывали внутрь в двигатель. На тротуаре лежала сумка с разбросанными вокруг инструментами. — Поделом с вами за то, что зря потратили бензин, — пробормотал Филип, придерживая шелковый халат вокруг талии и уходя на кухню. Через несколько минут в такой же одежде Ноэль Берже, невысокая, светловолосая, с пышной фигурой, забрела в гостиную в поисках сигареты.

— Посмотри на девушку, — прошептал Ванек, наполовину засунув голову под капот «ситроена». «Это будет сложно».

«В идеале, — ответил Бруннер, — с ней следует разобраться вдали от дома…»

«Если она покинет проклятое место. Это воскресенье…»

Роберт Филип был оружейником «Леопарда» во время войны, человеком, отвечающим за приобретение оружия и боеприпасов для группы Сопротивления, процесс, который обычно включал в себя набеги на вражеские склады боеприпасов, и поэтому он был одним из ключевых членов штаба «Леопарда». После войны карьера Филипа была успешной — если измерять успех приобретением большой виллы и крупного банковского счета сомнительным путем. Филипп был торговцем оружием.

В 1944 году, когда группы Сопротивления на Миди собирали огромные запасы оружия для поддержки Советской Южной Южной, которая была на грани создания Леопарда, Роберт Филип деловито перенаправлял часть этого оружия в тайные убежища. Филип, должно быть, испытал большое облегчение, когда коммунистический переворот провалился. Увидев, что де Голль побеждает, Филипп провозгласил себя пожизненным голлистом, открыв генералу половину своих тайников с оружием. Вторую половину он отложил в качестве будущих инвестиций.

В последующие годы Филипп поставлял оружие Фиделю Кастро в первые годы его жизни — используя коммунистические связи, которые он установил в Лозере, — террористам Эока, сражавшимся с британцами на Кипре, курдским повстанцам, сражавшимся с иракским правительством, и всем, кто жестко достаточно нажаты, чтобы платить завышенные цены за некачественный продукт. «Я обогнал своих современников, — как он однажды похвастался бармену. Его жена Ивонн теперь занимала квартиру в Париже. «Я выписал ей пенсию», как он любил говорить. «В конце концов, я не верю в плохое обращение с женщиной…»

В два часа дня Ноэль Берже вышла из виллы одна, хорошо закутавшись в шубу, и прошла несколько шагов, ведущих к вокзалу, оставив Роберта Филипа одного в доме. «Ситроен», припаркованный напротив дома № 8, давно исчез, и единственным человеком в поле зрения был худощавый человек с костлявым лицом, который стоял, глядя в витрину магазина. Ноэлли вошла на вокзал и купила обратный билет до Страсбурга, не обратив внимания на мужчину, который подошел к ней сзади и, в свою очередь, купил билет до того же города.

Инструкции Ванека Лански были просты. — Я не думаю, что она его жена — она выглядела слишком юной и небрежной. Если она выйдет, следуй за ней, если только у нее нет чемодана, в таком случае она уходит, так что забудь ее…

Ноэль Берже решила съездить за рождественскими покупками в Страсбург, чтобы дать Филиппу время прийти в себя.

Пусть варится в собственном соку, рассуждала она, и тогда он будет рад видеть меня сегодня вечером. В Страсбурге магазины открылись в два — чтобы привлечь больше покупателей, так как было так близко к Рождеству, — и Ноэль потратила довольно много денег Филипа на улице Гранд Аркад. Что, черт возьми, хорошо ему послужит, сказала она себе. Позже она уступила и купила ему ярко-желтый жилет. Однажды кто-то чуть не сбил ее под колеса автобуса, когда она ждала на людной обочине, но, обернувшись, увидела позади себя только толстую женщину. В конце дня, нагруженная покупками, она направилась в тихий район, известный как Маленькая Франция, на берегу реки. Она решила выпить чашку чая с подругой, прежде чем сесть на поезд обратно в Кольмар.

На краю уединенной площади Биньямина Жиа река Иль разделяется на три разных участка, прежде чем снова соединиться ниже, и здесь реку пересекает запутанная сеть пешеходных дорожек. Есть шлюз, загороженный канал, где вода с ревом проходит через горлышко бутылки, и шлюзы, вытекающие из-под здания за его пределами. Шум бурлящей реки оглушает. Сократив путь, Ноэль вышла на тротуар, насколько ей было известно, совсем одна. Она была на полпути, она ничего не слышала из-за рокота воды, когда что-то заставило ее обернуться. Лански был на шаг позади нее, обе руки подняты. Она недоверчиво смотрела, как руки достигли ее и толкнули. Она была на полпути вниз, прежде чем закричала, и ее крики затерялись в кипящих шлюзах, которые утащили ее под воду, а затем на скорости понесли к набережной Бателье. Покачиваясь на поверхности гоночного потока, ее рождественские покупки выглядели причудливо, празднично, включая ярко-желтый жилет, который вырвался из обертки.

Через двадцать минут Лански садился в турбопоезд, который должен был вернуть его в Кольмар к семи вечера. С двумя людьми в доме слишком сложно инсценировать убедительную двойную «несчастный случай».

Вечером в воскресенье, 19 декабря, Грелль ждал в своем кабинете возвращения Буассо из Страсбурга, но часы тикали, а префект полиции не бездельничал. Добрую часть дня он был занят усилением мер безопасности для президентского кортежа, направлявшегося в аэропорт имени Шарля де Голля — или Руасси, как его часто называли, — утром 23 декабря, когда Флориан отбыл в Россию.

Марк Грелль стал экспертом по смерти путем убийства — по используемым методам, по людям, которые их применяли. Он подробно изучил тридцать одну попытку убийства генерала де Голля, причины, по которым они могли увенчаться успехом, и причины, по которым они потерпели неудачу. Список используемых техник был внушительным.

Уничтожение дистанционным подрывом зарядов взрывчатого вещества под движущимся транспортным средством; убийство снайпером, вооруженным винтовкой и оптическим прицелом; убийство с близкого расстояния — ножевым ранением, расстрелом; убийство путем обмана — с использованием украденной военной или полицейской формы; убийство мотоциклистом, подъехавшим к президентскому автомобилю; убийство в результате самоубийственного столкновения в воздухе — один самолет врезался в другой, на борту которого находился президент; убийство нелепо экзотическими методами — с помощью фотоаппарата, с помощью собак со взрывчаткой, обученных бежать к определенному месту, где должен был выступать президент; и убийство из моторизованной засады.

Последний метод был самым любимым, и Грелль понимал, почему. Моторизованная засада была наиболее смертоносной, потому что в ней участвовали хорошо обученные головорезы с близкого расстояния, люди, которые могли среагировать в последнюю долю секунды в зависимости от обстоятельств. Фактически, де Голль чуть не погиб, когда его кортеж попал в засаду других автомобилей. Имея в голове этот список покушений, Грелль с помощью неутомимого Буассо решил противостоять каждому из них. Он все еще работал над проблемой, когда его заместитель вернулся из Страсбурга.

Было девять часов вечера, и Буассо, который ничего не ел с обеда, послал в угловую пивную за едой. Он ел за столом префекта, продолжая рассказывать о поездке в Страсбург. — Видите ли, — продолжал он, — самоубийство Жувеля технически обосновано, в этом нет никаких сомнений, и немногие люди могут инсценировать подобную смерть. Как вы знаете, они упускали из виду некоторые детали…

«Если только мы не столкнемся с профессиональным убийцей? Что повлечет за собой всевозможные неприятные последствия…

— Что мне не нравится, — заметил Буассо, отхлебывая подливку с куска хлеба, — так это те двое мужчин, которые навестили шлюху и задали ей — совершенно независимо — почти одни и те же вопросы о Жувеле. И это при том, что Жувелю обычно никто не звонил и даже не интересовался им. Так кто же были те двое незнакомцев, не говоря уже о человеке с зонтом, которого никто из жильцов не узнал?

«Примите это к сведению, — посоветовал Грелль, — Жувель вполне мог покончить жизнь самоубийством, а эти другие люди, вероятно, не имеют значения. В этом плане мы еще ни к чему не пришли — ни Роже Данчин, ни Ален Блан не вступали в контакт с каким-либо известным советским звеном. Мы находимся на том этапе, с которым сталкивались во многих случаях, когда все оказывается в тупике. Надо ждать развития событий, указки… — Он вынул из запертого ящика список свидетелей, составленный полковником Лассалем, еще раз взглянув на него. Насколько нам известно, ключом ко всему может быть человек, за которым мы даже не можем установить наблюдение, — Дитер Воль из Фрайбурга.

«Вы могли бы позвонить Питеру Ланцу из BND», — предложил Буассо. «Он всегда очень помогает…

«Когда даже здесь, на нашем домашнем участке, нам приходится соблюдать секретность, которая свойственна заговорщикам? Я не смею распространять это за границу». Грелль потянулся и зевнул. «Боже, я устал. Нет, мы должны ждать и надеяться на указатель.

В двухэтажном доме на окраине Фрайбурга, университетского городка на окраине Шварцвальда, бывший офицер абвера Дитер Воль стоял у окна своей затемненной спальни, глядя через поля на запад, на Францию. Всего в нескольких милях за Рейном. Он вспоминал.

Крупному, хорошо сложенному мужчине с сильным подбородком Волю был шестьдесят один год. Когда его проницательные голубые глаза смотрели на Эльзас, его губы скривились в легкой улыбке. Все это было так давно, так бесполезно. Теперь, слава богу, по обеим сторонам Рейна был мир; по крайней мере, он дожил до этого. Отставной полицейский и вдовец, Дитер Воль имел достаточно времени, чтобы подумать о прошлом.

Одиннадцатый день назад в газете «Франкфуртер альгемайне цайтунг» впервые всколыхнули воспоминания статьи о покушении на президента Франции. Шокирующее дело. Что заинтриговало Воль, так это имя женщины, предпринявшей попытку, Люси Дево. Любопытный. Так звали женщину, которая погибла в затонувшей машине, когда «Леопард» упал в реку. Может ли быть какая-то связь, подумал он?

Прочитав статью в газете, Воль вытащил из-за стола один из своих старых военных дневников. Воинскими уставами строго запрещалось вести дневник, но многие солдаты нарушали устав; даже генералы и фельдмаршалы, которые позже заработали кучу денег на написании своих мемуаров. Имея в руках все время мира, Воль прочел весь дневник за 1944 год. Пока он читал, все вспомнилось ему.

Будучи проницательным молодым офицером абвера, дислоцированным в районе Лозер во Франции, Воль решил поймать «Леопарда» в ловушку. Он усердно собирал все сплетни о таинственном лидере Сопротивления и записывал их; его страсть к секретности, его замечательная сеть агентов, его свирепый пес, Цезарь — единственный друг Леопарда, насколько Воль мог собрать.

Однажды — и только однажды — Воль был близок к захвату «Леопарда», когда получил наводку, что его противник будет ехать по определенной проселочной дороге в определенное время. Засада была устроена на противоположной стороне моста через реку, которую Леопарду предстояло пересечь. В этот момент густой лес круто спускался к кромке воды, и Воль расположился высоко среди деревьев с биноклем. Было около полудня в ветреный день, когда он увидел машину, приближающуюся за ширмой деревьев на большой скорости. Сквозь очки Воль увидел изображение, размытое листвой, и скорость приближающейся машины.

«Бог на небесах!»

За рулем был мужчина, а рядом с ним сидела девушка, волосы которой развевались на ветру. Это было то, чего Воль не ожидал — женщина в машине — и это обеспокоило его, когда машина подъехала ближе к мосту. Должно быть, она курьер Сопротивления, подумал он. Он напрягся, чтобы рассмотреть детали в своих очках, и был взволнован. Это был первый раз, когда кто-либо действительно видел леопарда. Беда была в том, что он не мог видеть лица мужчины — все было размыто завесой деревьев и движением машины. Но на подходе к реке ему придется притормозить: перед самым мостом был крутой поворот. За дальним концом моста находился блокпост.

«Леопард» вообще не пытался замедлиться. Считалось, что он всегда двигался со скоростью, чтобы в него не стреляли. С визгом шин и облаком пыли машина вылетела из-за поворота и подъехала к мосту. Вождение было замечательным, признал Воль, не сводя глаз с очков. Когда машина вышла из облака пыли на полпути через мост, Леопард, должно быть, увидел блокпост. Он отреагировал мгновенно; все еще двигаясь со скоростью, он врезался в бруствер, пробил его и рухнул в реку, глубина которой в этом месте достигала восемнадцати футов. Воль едва поверил своим глазам, когда увидел, как машина исчезла и прогремела запоздалая очередь из пулемета.

При падении машина перевернулась черепахой и первой рухнула крыша. Когда он опустился на дно, мужчина и девушка, должно быть, были перевернуты, так как река бурлила внутри. Воль был совершенно уверен, что Леопард должен быть мертв, но не стал рисковать. В мегафон он выкрикивал приказы, и солдаты начали пробиваться через густые заросли, покрывающие берега. Прошло три часа, прежде чем аварийная машина с краном медленно вытащила затонувшую машину на поверхность.

Воль был на мосту, когда машину, с которой капала вода, перевернуло и опустило вниз. Он получил еще один шок. От Леопарда не осталось и следа. Но девушка все еще была там, заключенная на переднем сиденье, с прилипшими к черепу темными волосами, привлекательная девушка лет двадцати. Через несколько дней, используя записи отпечатков пальцев полиции Виши, Воль смог идентифицировать ее как Люси Дево. Судебно-медицинский эксперт сообщил офицеру абвера, что недавно у нее родился ребенок.

Инцидент вызвал небольшой скандал среди сил Сопротивления, которые разделились на две противоположные точки зрения. Одни говорили, что Леопард действовал правильно, пожертвовал всем, чтобы вовремя добраться до места встречи. Другие были не столь снисходительны — Люси Дево зарекомендовала себя как курьер, — и утверждали, что он мог бы взять девушку с собой, если бы не был так озабочен спасением собственной шкуры. Но затем всплеск войны, последующая попытка создать Южную коммунистическую республику задушили инцидент, и он был забыт, особенно когда сам Леопард был застрелен в Лионе…

Более тридцати лет спустя все это вспомнилось Дитеру Волю, когда он прочитал в газете имя женщины, пытавшейся убить Гая Флориана. А к тому времени Воль уже сам начал писать свои мемуары, так что это казалось слишком хорошей возможностью, чтобы упустить возможность попытаться побудить людей, которые могли бы что-то знать, написать его, предоставить больше материала для его книги. В пятницу, к декабрю, он написал письмо во Франкфуртер Альгемайне Цайтунг, ссылаясь на свой дневник военного времени и на то, что он писал свои мемуары, и для придания своему сообщению авторитетного вида упомянул имя некой Аннет Дево, которая также была членом группы Сопротивления Леопарда, даже зайдя так далеко, что включила свой последний известный адрес более тридцатилетней давности. Чтобы сделать свое письмо еще более захватывающим, он процитировал фразу из одной из провокационных передач полковника Лассаля. — Кто эта Люси Дево, которая прошлой ночью пыталась убить некоего европейского государственного деятеля? В заключение своего письма Воль добавил свой вопрос. Интересно, Аннет Дево еще жива в Саверне?

Воль преуспел в своей цели даже быстрее, чем он мог надеяться. Письмо было напечатано во «Франкфуртер альгемайне цайтунг» во вторник, 14 декабря, и в тот же день было должным образом прочитано Полом-Анри Ле Тёлем, офицером секретной службы при французском посольстве в Бонне. Тридцативосьмилетний Ле Теуль, который в конце войны был еще ребенком, ничего не знал о «Леопарде», но его внимание привлекла краткая ссылка на полковника Рене Ласалля. Не имея материала для своего следующего доклада, он вырезал письмо и добавил его к скудной стопке в ожидании следующей дипломатической почты из Парижа.

Сумка была доставлена в Париж в субботу, 18 декабря, но только в воскресенье утром Роджер Данчин, продираясь сквозь кипу бумаг, наткнулся на вырезку, которую он показал Алену Блану, оказавшемуся рядом с ним, служебную записку в Елисейский дворец, Данчин отправил и служебную записку, и отрезок через дорогу, и к обеду Гай Флориан увидел оба документа. В три часа пополудни советский посол Леонид Ворин, обедавший с Аленом Бланом, прибыл в Елисейский дворец, коротко побеседовал с президентом, а затем поспешил обратно в свое посольство на улице Гренель.

Вернувшись в Кольмар на турбо-поезде из Страсбурга в семь вечера в воскресенье, Лански поспешил пройти несколько шагов от вокзала до отеля «Бристоль», где обнаружил двух своих спутников, нетерпеливо ожидающих его в спальне Ванека. Он рассказал им, как поступил с Ноэль Бергер, и Ванек почувствовал облегчение. — Это означает, что Филип теперь один в доме, и мы можем обратить исчезновение его девушки себе на пользу, но мы должны приблизить время нашего визита…

«Почему?» — спросил Лански. — Поздно вечером в воскресенье было бы гораздо безопаснее»..

«Потому что, — с саркастическим терпением объяснил Ванек, — Филипп скоро начнет беспокоиться о том, что с ней случилось. Если мы позволим ему слишком долго беспокоиться, он может позвонить в полицию…

Пока Лански был в Страсбурге, двое других мужчин продолжали свои исследования Роберта Филипа, каждый из них по очереди наблюдал за номером 8 из небольшого парка дальше по авеню Раймона Пуанкаре, делая вид, что кормит птиц или ждет. Для кого-то. И именно потому, что было трудно наблюдать за виллой Филипа с близкого расстояния — и в том числе благодаря их мастерству, — они ускользнули от внимания случайной патрульной машины, которая скользила по проспекту, в то время как офицер за рулем проверял на той же вилле.

В три часа пополудни, бросая хлеб для воробьев, Ванек увидел, как Филип вышел из дома, спустился по ступенькам и направился к воротам, на которые он стал опираться, пока курил папиросу. Проскользнув за дерево, Ванек использовал монокуляр, который всегда носил с собой, чтобы рассмотреть француза вблизи. Под ярким пальто из верблюжьей шерсти Ванек заметил между перилами француза, все еще одетого в пижамные штаны. По воскресеньям Филип редко одевался; слоняться по дому в ночной рубашке было его способом расслабиться. А еще, подумал он, что, когда Ноэль вернется, будет намного легче плюхнуть ее на кровать, когда все, что ему нужно будет снять, это пижама. Оставшись один в доме, Филипп страстно желал свою последнюю любовницу.

«В этом тоже может быть немного удачи, — сообщил Ванек Бруннеру позже, — учитывая метод, который мы примем…»

Было около девяти часов, когда Бруннер поднялся по ступенькам, ведущим к крыльцу дома № 8, и позвонил в звонок. В этот воскресный час заснеженная авеню Раймона Пуанкаре была пустынна и очень тиха. За занавешенным эркером спереди горел свет, и звонок Бруннера вызвал быструю, но осторожную реакцию. Боковая занавеска, выходившая на крыльцо, была отдернута, и Филип стоял у окна в халате поверх пижамы. Держа стакан, он подозрительно посмотрел на Бруннера, затем опустил занавеску. Через несколько мгновений дверь приоткрылась на несколько дюймов и удерживалась в этом положении прочной цепью.

— Мистер Роберт Филип? — спросил Бруннер.

«Да, что это?»

Ожидая увидеть Ноэль Берже, нагруженную пакетами, Филипп был ошеломлен прибытием этого незнакомца. Бруннер предъявил карточку Siirete Nationale, которую он носил с тех пор, как коммандос покинул Табор.

«Сюрте, сэр. Боюсь, у меня плохие новости о вашей знакомой, молодой леди. Могу я зайти на минутку?

Обеспокоенный своей любовницей, Филип был осторожным человеком, который не выживал все эти годы в полумире торговли оружием, принимая людей или удостоверения личности за чистую монету; на самом деле, он сам был более чем поверхностно знаком с фальшивыми бумагами.

— Я вас не знаю, — сказал он через мгновение. — И так уж случилось, что я знаком с большей частью полиции Кольмара…

«Меня это не удивляет…» Бруннер сделал нетерпеливый жест. «Меня перевели сюда из Страсбурга только на прошлой неделе…»

«Подожди там, пока я оденусь…» Дверь захлопнулась прямо перед носом Бруннера. В холле Филип нахмурился, почувствовав что-то странное в этом неизвестном посетителе. Он потянулся к телефону на боковом столике, и что-то твердое и похожее на трубку прижалось к его спине, копаясь в шелковом халате, когда раздался тихий голос. — Если ты издай звук, я тебя пристрелю. Убери руку от этого телефона. А теперь лицом к стене…» Пока Бруннер отвлекал внимание француза, удерживая его перед домом, Ванек прошел по боковой дорожке к задней части дома. Он прошел тем же маршрутом и раньше — вскоре после наступления темноты, когда Филип задернул шторы на передних окнах, — и нашел французские двери, которые были заперты и не имели ключа в отверстии. Теперь, воспользовавшись отмычками, он проник внутрь и вышел в холл, пока Филип разговаривал со своим нежданным гостем.

— Не двигайся… Ванек снова прижал дуло люгера к спине Филипа, чтобы напомнить ему, что оно существует, затем повернул ключ во входной двери, выдернул засов и снял цепь. Бруннер сам повернул ручку, вошел внутрь и быстро закрыл дверь. — Закрепите снова, — приказал Ванек. — Никто тебя не видел? Хорошо…»

Подталкивая Филипа вверх по лестнице впереди себя, Ванек подождал, пока они окажутся на верхней площадке, затем передал люгер Бруннеру и быстро исследовал первый этаж. Все шторы в затемненных спальнях были задернуты, и он нашел то, что искал, ведущую в большую спальню с двуспальной кроватью в задней части — ванную комнату. Включив свет, он какое-то время изучал комнату, а затем кивнул Бруннеру, который подтолкнул Филипа в его собственную ванную. «Что, черт возьми, происходит?» — рассердился француз. — Полицейский участок прямо за углом и…

— Штаб-квартира Национальной полиции находится на улице Монтань-Вер, в километре отсюда, — негромко сообщил ему Ванек. — А теперь раздевайся.

«Мой брат и его жена будут звонить…»

«Одежда…»

Бруннер сильно ударил его стволом Люгера. Филип разделся, сняв халат и пижаму, пока не стал грубым, с волосатой грудью и голым. Напуганный хладнокровием Ванека, у него все еще оставался дух, когда он снова спросил, какого черта все это.

«Разве вы не слышали о грабителях?» — спросил Ванек. — Общеизвестно, что человек без одежды не может бегать по улицам в поисках помощи, особенно в такую ночь. И прежде чем мы уйдем, мы вырвем телефонный шнур. Общепринятая практика. Вы не читаете газет?

Сказав ему, что собираются привязать его ноги к кранам, они заставили его лечь в ванну, а затем Бруннер открыл оба крана, смешав воду до средней температуры. Француз, испугавшись с каждой секундой, в третий раз спросил, что, черт возьми, происходит. Это Ванек сказал ему.

«Мы хотим знать, где сейф», — сказал он. «Нам сказали, что у вас есть сейф, и вы нам расскажете, где он…»

«Сейфа нет…»

«Если вы не скажете нам, где это, мой коллега схватит вас за ноги и утащит под воду…»

— Сейфа нет, — закричал Филип.

«Вы уверены?» Ванек с сомнением посмотрел на него, все еще целясь из «люгера» в грудь Филипа. Ванна продолжала быстро наполняться водой. — Нам бы не хотелось, чтобы вы нам лгали, — продолжал Ванек, — и мы очень рассердимся, если обыщем это место и найдем…

«Сейфа нет! В моем кошельке в спальне деньги — больше тысячи франков…

Бруннер выключил оба крана и уставился на обливающегося потом Филипа. Нагнувшись, чех крепко схватил француза за челюсть, затем приблизил его лицо к лицу Филиппа. Ванек перешел на другой конец ванны и взял француза за обе лодыжки. Полусидя, полулежа в ванне, Филип приготовился к тому, что его утащат под воду, все еще протестуя против отсутствия в доме сейфа. Внезапно он почувствовал, как хватка на его лодыжках ослабла, когда Ванек смиренным голосом сказал: «Я думаю, что, возможно, он говорит правду…» Филип расслабился. Бруннер дернул челюсть, которую держал в руке, вверх и назад быстрым, яростным движением, и затылок Филипа с ужасным треском ударился о ванну. — Он мертв, — сообщил Бруннер, проверяя пульс, а затем Филип скользнул под воду, и его лицо превратилось в дрожащее пятно.

«Правильная последовательность», — прокомментировал Ванек. Судебно-медицинский эксперт подтвердит, что он умер от удара головой до того, как погрузился в воду. Быстрее заканчивай…

Ванек проверил большую спальню с двуспальной кроватью, заглянул под кровать, на туалетный столик, в шкаф. Несколько женских нарядов подтвердили ему, что девушка, которую Лански преследовал в Страсбург, была лишь временной гостьей, поэтому он принялся стирать следы ее присутствия. Взяв чемодан с выгравированными инициалами Н.Б., он загрузил ее одежду, ночные принадлежности, косметику и шесть пар обуви, зубную щетку в пятнах помады с полки в ванной и два носовых платка с кружевными краями из-под подушки. Следы ее пребывания в доме еще будут, полиция найдет, но без одежды они только разведут плечами. Последнее, чего Ванек хотел в ближайшие несколько дней, — это полицейский махинатор, разыскивающий пропавшую женщину. Он уже закрывал кейс, когда услышал, как Бруннер принес кастрюлю с кухни, зачерпнул воду из ванны и выплеснул ее на пол. Прежде чем спуститься вниз, он проверил ванную.

«Идеально?» — спросил Бруннер.

Таблетка мыла, которую он уронил в ванну, мутила воду, растворяясь. Роберт Филип только что попал в аварию со смертельным исходом, и большинство несчастных случаев происходит дома. Он стоял в ванне, когда наступил на таблетку мыла, потерял равновесие и рухнул вниз, ударившись затылком. Вода хлынула через край ванны на пол, промочив его пижаму и халат. — Я принес эту пепельницу из гостиной, — заметил Бруннер. На табурете стояла пепельница, которую чех нес в руке в перчатке, догоревший остаток сигареты, которую Филип оставил курить, когда открывал дверь, все еще торчал на краю подноса.

— Отлично, — ответил Ванек, стараясь не выключать свет в ванной, и последовал за Бруннером вниз, неся чемодан Ноэль Бергер, затем он выключил свет в гостиной. Оставленный включенным на всю ночь, он вполне мог привлечь внимание, в отличие от ванной, находившейся в задней части дома.

Они ушли тем же путем, которым Ванек вошел в дом, — через французскую дверь сзади. Оказавшись на улице, они снова заперли дверь отмычкой, а затем Ванек ждал с чемоданом в маленьком парке, пока Бруннер не приехал на «ситроене». Им потребовалось всего двадцать минут, чтобы доехать до берега Рейна, и по дороге они ненадолго остановились на заброшенной строительной площадке, пока Ванек собирал несколько кирпичей, чтобы увеличить вес чемодана. Через несколько минут он увидел, как чемодан погрузился в быстрое течение, принял штурвал от Бруннера, и к 22:30 они вернулись в свои спальни в «Бристоле», готовые ко сну. Они уезжали рано утром, чтобы нанести визит Дитеру Волю в Германию.

В Страсбурге Алан Леннокс проснулся рано утром в понедельник, встал с постели в отеле Sofitel, открыл дверь и взял местную газету, которую заказал у портье. Он читал ее в халате, попивая кофе, который заказал в номере. Он едва заметил заголовок баннера, когда искал на внутренних страницах отчет о самоубийстве Леона Жувеля, который, как он обнаружил, был длиннее, чем он ожидал; после выходных не хватало местных новостей. Подробности, которые он сообщил, были едва ли более показательными, чем те, которые он услышал от Луизы Валлон, помощницы Жувеля, но в нем упоминался инспектор Роша, ведущий дело, и был указан адрес полицейского участка.

Допив кофе и круассаны, Леннокс принял душ, побрился, оделся и оплатил счет. Снег падал со свинцового неба, когда он взял кэб до станции, где оставил свою сумку в камере хранения; Кольмар был всего в тридцати минутах езды на поезде, и он был уверен, что в один прекрасный день сможет найти и поговорить с Робертом Филипом, если предположить, что француз не отсутствовал. Он успел как раз вовремя, чтобы сесть на турбопоезд в 9.15 утра до Кольмара, прежде чем он двинулся на юг. Когда поезд выехал из Страсбурга и двинулся по плоской равнине, на западе которой виднелись горы Вогезы, Леннокс прочитал заголовок статьи, которую он пропустил в своей спальне. Назревал очередной международный кризис.

Турецкое военно-морское командование в Босфоре недавно получило длинный сигнал от своих коллег из российского черноморского порта Одесса. Сигнал сообщал туркам, что очень большой конвой под кодовым названием К. I2 будет проходить через Босфор и Дарданеллы по пути в Средиземное море. Это соответствовало давнему соглашению, согласно которому Советская Россия всегда запрашивает официальное разрешение перед отправкой кораблей через проливы, контролируемые Турцией.

Как всегда, русские уточнили состав конвоя, и это так напугало турецкого флотоводца, что он срочно позвонил в Анкару. Министра обороны в турецкой столице разбудили посреди ночи, и он немедленно сообщил о сигнале в штаб-квартиру НАТО в Брюсселе. Было принято решение передать эту новость в прессу. Тревогу вызвал размер конвоя. В советском сигнале было указано шесть тяжелых крейсеров (из них четыре ракетоносных), один авианосец, двенадцать эсминцев и пятнадцать больших транспортов. Размер конвоя был беспрецедентным. Что могли перевозить пятнадцать больших транспортов? Куда направлялся этот огромный конвой?

Когда поезд подъехал к Кольмару, Леннокс сложил газету и забыл об этой страшилке. В конце концов, это не имело никакого отношения к работе, над которой он работал, и теперь все его внимание было приковано к предстоящему интервью с Робертом Филипом.

К восьми часам вечера в субботу, 18 декабря, каждый министр обороны в Западной Европе и Северной Америке получил копию советского сигнала, включая Алена Блана, который уделил ему гораздо больше внимания, чем Алан Леннокс. Всего через пять дней президент должен был вылететь в Советскую Россию, и Блан совсем не обрадовался этому сигналу. В воскресенье утром у него была короткая беседа с Гаем Флорианом, который придерживался совершенно иной точки зрения.

«Конечно, им и в голову не пришло спровоцировать мировой кризис накануне моего отъезда в Москву, — сказал он Бланку. «Они слишком стремятся укрепить отношения с нами как с крупной западноевропейской державой…»

Ален Блан покинул Елисейский дворец неубежденным и еще более взволнованным, чем до своего прибытия.

Почему Флориан вдруг стал так самодовольно относиться к намерениям Советской России?

Прибыв в Кольмар, Леннокс купил уличного гида в киоске вокзала и обнаружил, что авеню Раймона Пуанкаре находится всего в нескольких метрах от того места, где он стоял. Когда он пошел по проспекту, то испытал неприятный шок: две патрульные машины, рядом с которыми стояли полицейские в форме, стояли возле квадратного двухэтажного особняка. Он был совершенно уверен, что это будет № 8, еще до того, как поравнялся с виллой на противоположной стороне улицы и продолжил идти. Да, это был дом № 8. Это было повторение той же самой сцены, которую он видел накануне у дома № 49 по улице Эпин.

Пятнадцать минут спустя, обойдя вокруг виллы полицию, он вошел в бар отеля «Бристоль» напротив вокзала.

«Что делают все эти полицейские машины на авеню Раймона Пуанкаре?» — небрежно спросил он, потягивая коньяк.

Бармен очень хотел передать информацию; в таком маленьком городке, как Кольмар, лоза надежна и быстра. Он признался, что накануне вечером в своей ванне умер местный воротила Роберт Филип. Трагедия была обнаружена, когда его уборщица приехала и обнаружила, что входная дверь все еще заперта и прикована цепочкой. — У нее был ключ, — объяснил бармен, — поэтому Филип всегда первым делом откручивал засовы и цепь, и тогда она могла войти внутрь. Полиция нашла его плавающим в ванне. Он больше не будет гоняться за юбкой, этот…

Леннокс заказал еще выпивку, но больше информации у бармена было немного. За исключением того, что в отеле была полиция, задающая множество вопросов о двух мужчинах, которые останавливались там на две ночи.

— По словам ночного портье, у них был «ситроен», — продолжал бармен. Сам я их не видел — не думаю, что они когда-либо приходили сюда. Лично я не вижу связи…»

Когда Леннокс выходил из бара, вошли два полицейских в форме, которые решили, что он должен покинуть Кольмар как можно быстрее; было пятьдесят на пятьдесят шансов, что болтливый бармен перескажет им свой недавний разговор с незнакомцем, который только что ушел. Пересекая место на вокзал, он купил билет в один конец до Лиона, а затем сел на только что прибывший поезд до Страсбурга. Когда контролер прошел через поезд, он воспользовался уже имеющимся у него билетом на обратный путь в Страсбург. Из трех выживших во время войны, которые когда-то были знакомы с «Леопардом», теперь остался только один: Дитер Воль из Фрайбурга.

В отличие от инспектора Роша из Страсбурга, инспектору Дорре из Кольмара было всего сорок лет, и он ничего не принимал как должное. С мрачным лицом, нетерпеливый, быстро говорящий человек, он позвонил Буассо через два часа после того, как была обнаружена смерть Робера Филипа, объяснив, что за Филиппом не велось слежки после того, как француз вернулся домой, за исключением обычного патрульного наблюдения. Машина. «Нам очень не хватает людей, — продолжал он, — поэтому я не смог получить персонал для надлежащего надзора, что очень прискорбно…»

На другом конце провода Буассо догадался, что кто-то из вышестоящих был бесполезен — потому что они были возмущены вторжением Пэрис на их задний двор. На этот раз у него не было ни необходимости, ни даже возможности задавать наводящие вопросы: Дорре говорил, как автомат.

«Согласно медицинскому эксперту и моим собственным наблюдениям, нет никаких сомнений в том, что Роберт Филип умер от несчастного случая, когда он поскользнулся и ударился затылком о край ванны. В то время он был в доме один, и нет никаких признаков насильственного проникновения или чего-либо, что указывало бы на нечестную игру, хотя в доме была женщина, но, вероятно, всего на несколько часов. Филипп был таким…

Наступила короткая пауза, затем голос снова зазвучал. «Простите, но я простудился, и мне пришлось высморкаться. Так что, технически, это случайная смерть. Для себя; Я не верю в это на мгновение. Я слышал, что еще один человек, которого вы также просили поставить под наблюдение, — Леон Жувель — повесился в Страсбурге менее сорока восьми часов назад. Я также слышал — я был вчера в Страсбурге, — что мои коллеги убеждены в том, что Жувель покончил жизнь самоубийством. Для меня это слишком много. Господин Буассо, двое мужчин, которых вы просите поставить под наблюдение, оба умирают в своих домах в результате самоубийства, случайно менее чем за два дня. Говорю вам, должно быть что-то не так…

— Есть что-нибудь конкретное… — начал было Буассо, но дальше не пошел.

«Простите, господин Генеральный директор, но я еще не закончил. Женщина, которая хорошо знала-знала-Роберта Филипа, вчера утром проезжала мимо его виллы и увидела голубой «ситроен», припаркованный напротив его виллы. Двое мужчин пытались починить машину, но она думала, что они следят за виллой Филиппа. Она сообщила мне об этом, когда сегодня утром увидела снаружи патрульные машины, предполагая, что произошла еще одна кража со взломом…

«Есть регистрационный номер?» Буассо удалось вмешаться.

«К сожалению, нет, но я еще не закончил», — продолжил Дорре. «Мне пришло в голову проверить все местные гостиницы, и мы обнаружили, что двое мужчин приехали в ближайшую к вокзалу гостиницу в 9:30 вечера в субботу. Отель, кстати, находится всего в нескольких метрах от виллы покойного Роберта Филипа. Они приехали на синем Ситроене, и у нас есть регистрационный номер. В данный момент он распространяется. Кроме того, описания двух мужчин. Связи, может быть, и нет, но эта смерть мне совсем не нравится, несмотря на ее техническое совершенство…»

«Если бы это не было случайностью, — рискнул Буассо, — то это должно было бы быть делом рук высококвалифицированных специалистов?»

— Они должны быть подготовленными убийцами, — прямо сказал Дорре, — потому что, если я прав — а я не говорю, что прав, — то, по-видимому, смерть Леона Жувеля также была подстроена, и опять-таки имело место техническое совершенство. Вы не должны думать, что я романтик, — настаивал он, — пытающийся каждое событие превратить в преступление, но, повторяю, двое мужчин под наблюдением, умирающие так быстро, не пахнут для меня розами-с. И, — продолжал он, снова не давая говорить Буассо, — география интересная, не так ли?

«География?»

«От Страсбурга до Кольмара ехать не так уж и далеко. Я дам вам знать, как только мы получим информацию о регистрации автомобиля Citroen…»

Ванек ехал на высокой скорости, но всегда соблюдал установленный законом предел, и к девяти утра, за час до того, как инспектор Дорре сообщил регистрационный номер автомобиля, добрался до бульвара Нанси в Страсбурге. Вернув Citroen агенту Hertz, он снова вышел и пошел в ресторан, где оставил Бруннера и Лански, пока избавлялся от машины.

«Мы уже достаточно долго пользуемся этой машиной, — сказал он двоим мужчинам, — и двух посещений более чем достаточно на одном и том же виде транспорта».

Не позволив им допить свои напитки, он вывел их на улицу, где они снова разошлись. Вместе с Бруннером он взял такси до вокзала Страсбурга, предоставив Лански следовать за ним во второй машине. Они снова объединились на вокзале, но билеты каждый купил отдельно. Сев в поезд один, в то время как двое других мужчин перешли в другой вагон, Лански поставил свою сумку на полку и закурил. Через пятнадцать минут поезд пересек Рейнский мост и сделал остановку в Келе.

Советский коммандос прибыл в Германию.

Понедельник был неудачным днем для Леннокса, который никогда не забывал, что путешествовал с поддельными документами. Вернувшись на вокзал Страсбурга, намереваясь забрать свой чемодан из багажного отделения, а затем сесть на другой поезд через Рейн в Германию, он сразу же заметил признаки активной деятельности полиции. Когда он выходил из поезда, на платформе стоял полицейский в форме, молодой и бдительный мужчина, который, очевидно, пристально разглядывал всех пассажиров, когда они проходили мимо него, чтобы спуститься по ступенькам выхода.

В главном зале было больше полицейских — некоторые из них Леннокс чувствовал себя уверенно в штатском, — а когда он подошел к камере хранения, у стойки стояли двое жандармов, проверяя документы у людей, пока они забирали свой багаж. Леннокс вышел из магазина и вошел в застекленное кафе, выходившее на площадь Гар. Сев за столик, он заказал кофе, совершенно не подозревая, что находится в том же кафе, которое Лански ждал в прошлую субботу вечером перед тем, как нанести последний визит Леону Жувелю. Пока он пил кофе, Леннокс наблюдал за станцией, и то, что он увидел, не воодушевило его.

Подъехал еще один полицейский фургон, из которого вывалилась еще дюжина полицейских, которые вбежали в главный зал. Энергичный инспектор Дорре из Кольмара связался со своими коллегами из Страсбурга — «Ситроен» Ванека теперь проследили до отделения проката автомобилей «Герц» на бульваре де Нанси, — и начальство инспектора Роша, обеспокоенное монументальной ошибкой, полностью сотрудничало с ним. Отказ от автомобиля логически привел их к предположению, что недавние наниматели теперь должны путешествовать поездом или самолетом. На железнодорожном вокзале и в близлежащем аэропорту была развернута масштабная операция по наблюдению. По иронии судьбы, ловушка, заброшенная для поимки советского коммандос, представляла опасность для Леннокса.

Одно дело проскользнуть через границу с фальшивыми документами; совсем другое дело — рисковать тщательной проверкой, когда идет аварийный невод. Леннокс заплатил за кофе, прошел через площадь Гара к автобусной остановке и сел в первый же переполненный автобус. Случилось так, что он направлялся в Хагенау, место, о котором он никогда не слышал, поэтому он купил билет на весь маршрут. Самое раннее, чем он мог бы рискнуть перебраться в Германию, было бы на следующий день; неводы наиболее бдительны в течение первых суток. И большая проблема будет заключаться в том, где переночевать: когда полиция действительно кого-то ищет, они проверяют каждую гостиницу, даже обзванивают те отдаленные места, до которых трудно добраться.

Леннокс сел на поздний вечерний автобус из Агено в Страсбург, и первое, что он заметил, выйдя на площади Гар, была вереница полицейских фургонов, выстроившихся у вокзала. Рано утром, просматривая газету в поисках сообщения о смерти Леона Жувеля, он заметил упоминание о проходящей в городе ночной сессии Европейского парламента. Пообедав в ресторане на задворках, он взял такси до здания парламента. Его бумаги, которые показали его как репортера, с готовностью позволили ему войти, и как только он устроился в галерее для прессы, чтобы провести свое ночное заседание.

Прежде чем сесть на такси в Европейский парламент, он проскользнул в уборную отеля, где побрился оборудованием, которое купил в Хагенау; возможно, было бы неразумно демонстрировать небритый вид в августейших стенах европейской говорильни. Меры предосторожности оказались излишними — в пресс-галерее было мало других репортеров, и время от времени, когда тоскливые дебаты тянулись и тянулись, Леннокс умудрялся выкроить часок или около того для сна. Время от времени поглядывая на часы, он ждал, пока ночь пройдет на свинцовых ногах. Утром он снова попытается перейти Рейн в Федеративную Республику Германии.

Именно инспектор Жак Дорре (который в последующие годы дослужился до комиссара) наконец предупредил Марка Грелля. Когда префект получил отчет Буассо о его разговоре с Кольмаром, он лично позвонил Дорре, у которого теперь было больше информации. Он смог сказать Греллю, что «Ситроен», который доставил двух мужчин в отель в Кольмаре, был передан в отделение Hertz на бульваре де Нанси в Страсбурге.

«Да, — подтвердил он далее, — описание человека, вернувшего машину, совпадает с описанием одного из двух мужчин, которые останавливались в отеле «Бристоль» в ночь с 18 на 19 декабря, а 19 декабря умер Роберт Филип, в своей ванне…

— Если эти двое — Жувель и Филип — были убиты, — сказал Грелль Дорре, — значит, это дело рук профессионального убийцы? Вы согласны, что ни один любитель не смог бы так убедительно инсценировать обе смерти?

— Согласен, — резко ответил Дорре. — Но, похоже, на марше находится группа по крайней мере из двух убийц — может быть, даже из трех человек…

Грелль крепче сжал телефон. — Как вы это понимаете? — спросил он.

«Я лично проверил реестр в Бристоле. Через десять минут после того, как первые двое мужчин — Дюваль и Боннар — зарегистрировались, третий человек, Ламбер, также занял комнату. Ничто не связывает этих троих вместе, за исключением того, что все они прибыли в ночь на 18-е и уехали утром 10-го, что, конечно, сегодня рано. Дело в том, что в это время года гостиница почти пустовала…

Грелль поблагодарил его за сотрудничество и положил трубку. — В Эльзасе может быть какая-то группа убийц, — сказал он Буассо. — Это все теория, но если бы это было правдой, то кем, черт возьми, они могли быть?

— По-видимому, этот список есть только у Ласалля и у англичанина Леннокса, — заметил Буассо. — Неужели Ласаль не уничтожает собственных свидетелей? Это вообще не имеет никакого смысла. Единственное, что имело бы смысл, это если бы эту работу выполнял кто-то, нанятый Леопардом…

«Но у «Леопарда» не может быть списка…»

Грелль остановился, и двое мужчин молча уставились друг на друга. Через час неутомимый Дорре снова был на линии. По его словам, он работал в тесном контакте со своими коллегами в Страсбурге, и по его предложению Роша начал связываться со всеми отелями города. Вскоре были обнаружены имена Дюваля, Боннара и Ламберта. Первые двое провели ночь в пятницу, 17 декабря, в отеле Sofitel, в то время как Ламбер спал на конечной остановке, а вечером 18 декабря Леон Жувель повесился.

— Итак, — заметил Дорре, — те же самые трое — и опять же описания, хотя и расплывчатые, — перебрались сюда, в Кольмар, поздно вечером 18-го и находились в городе, когда умер Роберт Филип. Как далеко вы протянете длинную руку совпадения, не сломав ее?

«Вот оно!» — рявкнул Грелль. — Когда прибудут ваши описания этих троих, я разошлю их по всей Франции — и у нас есть их имена. Я хочу, чтобы эту троицу задержали и допросили, как только они снова всплывут…

Ночью 20 декабря в районе Фрайбурга было уже шесть часов, и Дитер Воль стоял, глядя сквозь занавески своей неосвещенной спальни. Воль чувствовал себя как дома в темноте, возможно, это пережиток его военных лет, когда он так часто наблюдал подозрительный дом из-за неосвещенного окна. Воль не был нервным человеком, хотя и жил один в своем двухэтажном доме, стоявшем особняком на обочине дороги в трех километрах от Фрайбурга, но в тот момент он был озадачен, почему машина остановилась прямо перед его домом и остановилась там в этот час?

Ночью погода переменилась; снег растаял, температура поднялась, и теперь небо превратилось в разорванное облако, сквозь которое сиял лунный свет, освещая пустынную проселочную дорогу и деревья в полях за ней. Большинство людей не услышали бы машину, но бывший полицейский Воль — он присоединился к полиции после войны — обладал кошачьими ушами. Он заметил черный «мерседес SL 230» при свете луны. Одна призрачная фигура сидела за рулем, а два его пассажира вышли и делали вид, что осматривают мотор. Почему слово «притворяться» пришло ему в голову? Потому что, хотя у них были шляпы наверху, они все поглядывали на его дом и оглядывались вокруг себя, как будто высматривая землю. Их взгляды были мимолетными — настолько мимолетными, что, вероятно, только опытный наблюдатель, такой как Воль, заметил бы их.

«Мое воображение убегает вместе со мной», — пробормотал он.

Под ним на дороге один из мужчин оставил машину и направился в поле рядом с домом, держа руку на мухах.

Он просто пошел пописать, решил Воль. Покинув переднюю спальню, все еще двигаясь в темноте, он прошел в боковую спальню, где не были задернуты занавески; держась в дальнем конце комнаты, он смотрел, как мужчина выступает у изгороди. Все это было совершенно невинно, за исключением того, что мужчина, справляющий нужду, то и дело поглядывал на задний двор и на стену дома. Хорошо спрятавшись в тени, Воль подождал, пока мужчина закончил и вернулся к машине. Мгновение спустя двое мужчин закрыли капот, а Воль наблюдал из передней спальни, забрался обратно в «Мерседес», и водитель попытался завести двигатель. Он загорелся с первого раза и поехал в сторону Фрайбурга. Должно быть, я старею, подумал Воль, видя зловещие вещи там, где их нет. Он спустился вниз, чтобы продолжить работу над мемуарами. Через полчаса зазвонил телефон.

«Герр Воль? Господин Дитер Воль? Добрый вечер. Это Исследовательский институт Моргентау, организация по исследованию рынка. Мы проводим исследования, связанные с кампанией по повышению государственных пенсий. Вы были выбраны»..

Исследователь, человек по имени Брукнер, проверил статус Воля, отметил, что он вдовец, живет один, что у него есть свой дом, что он никогда не брал отпуск, и ряд других соответствующих вопросов. Горячо поблагодарив Воля, звонивший сказал, что, возможно, захочет навестить Воля, но сначала позвонит, чтобы договориться о встрече. Какой-нибудь из следующих трех вечеров будет удобным? Это было бы? Отлично…»

Положив трубку, Воль вернулся к своему письменному столу в передней гостиной и снова принялся за трудную задачу — завершить предисловие к своим мемуарам. Но ему было трудно сосредоточиться; его подозрительные мысли постоянно возвращались к телефонному звонку.

Всего восемь часов назад Ванек позвонил из Келя по специальному парижскому номеру. Каждый день с момента прибытия в Мюнхен, за исключением воскресенья в Кольмаре, он звонил по номеру, который дал ему его тренер Борисов с почты, и каждый день ему не передавали новых указаний. Позвонив из Келя, он ожидал такого же мертвого звонка. Услышав тот же голос и имя — Юргенсен — повторите номер на другом конце провода, Ванек назвал себя.

«Это Салицетти…»

— Есть развитие, — быстро сказал голос. «В филиале во Фрайбурге вы должны собрать дневник военного времени и рукопись воспоминаний заказчика. Понял?»

«Понял…»

«Тогда вы должны посетить другого клиента-запишите адрес. Мадам Аннет Дево, Саверн… — Юргенсен продиктовал название города. «Это в Эльзасе…

«Это неопределенный адрес…»

«Это все, что у нас есть. До свидания!»

Ванек посмотрел на часы. Звонок занял всего тридцать секунд. Совершенно спокойный, пока звонил, чех выругался про себя, глядя из телефонной будки на людей, выстроившихся в очередь за почтовыми марками. Новое развитие ему совсем не понравилось; это означало, что после визита во Фрайбург им придется повторно пересечь границу обратно во Францию. А сейчас было 20 декабря, что дало им всего семьдесят два часа, чтобы закончить работу.

Алан Леннокс пересек границу с Келем утром во вторник, 21 декабря. На станции Страсбург невод был ослаблен, хотя частично еще работал. После первоначального всплеска активности, не принесшего никаких результатов, местная полиция вновь начала проявлять негодование по поводу вмешательства Парижа в их дела, тем более что в аэропорту Страсбурга была объявлена террористическая тревога, которая впоследствии оказалась необоснованной. Мужчин срочно доставили в аэропорт, а наблюдение на вокзале ослабили.

Забрав свою сумку из камеры хранения, Леннокс сел на пригородный поезд, позже без происшествий прошел пограничный контроль — никто не искал человека по имени Бувье — и прибыл в Кель. Он тут же позвонил Петеру Ланцу по специальному боннскому номеру, который ему дали, и окольными путями рассказал шефу БНД обо всем, что произошло. «Два французских свидетеля умерли внезапно, можно сказать, насильственно, с разницей в двадцать четыре часа. Один из них частично опознал нашего имитатора животного… только по голосу, подчеркиваю… Гая Флориана.

Ланц принял бесцеремонный тон, как будто обсуждая что-то второстепенное. — Вы бы сказали, что ваш свидетель заслуживает доверия? Ведь у нас есть и другие показания…

«Ни в коем случае нельзя быть уверенным, — ответил Леннокс.

«И ваш следующий шаг?»

«Питер, третий свидетель живет во Фрайбурге, я не говорил об этом раньше, но сейчас я увижусь с ним. Да, один из ваших соотечественников. Нет, я лучше не буду называть имен.

— В таком случае, — резко сказал Ланц, — сегодня вечером я сам буду во Фрайбурге. Вы сможете связаться со мной в отеле Colombi. Следи за собой. А если это все, то мне срочно нужно на встречу…

Франц Хаузер, недавно избранный канцлером Федеративной Республики Германии, согласился встретиться с Петером Ланцем во дворце Шаумбург в 11 часов утра, то есть всего через час после того, как Леннокс позвонил из Келя. Погруженный в работу — Хаузер редко ложился спать раньше полуночи — теперь он попросил Ланца разместить свою временную штаб-квартиру в Бонне, а не в Пуллахе в Баварии. «Вы мне нужны через холл от меня, как в Европе складываются дела», — сообщил он шефу БНД.

Маленький, аккуратный и жилистый, Хаузер был избран на платформе принятия самых решительных мер против террористов, городских партизан, которые все еще досаждали Германии. Он также проповедовал, что теперь, когда американцы ушли из Европы, континент должен защищать себя. «Объединяясь с нашими друзьями, Францией, Великобританией и другими нашими союзниками, мы должны создать такую силу, чтобы командиры Красной Армии знали, что Европа может быть только их кладбищем, если они когда-либо совершат ошибку, перейдя границу…

Ровно в одиннадцать часов Ланца ввели в его кабинет, и Хаузер, человек, ненавидящий формальности, подошел к его столу и сел рядом с начальником службы безопасности. — Есть информация от англичанина Леннокса? — спросил он. Он слушал десять минут, пока Ланц объяснял, что произошло, его маленькое живое лицо сморщилось от сосредоточенности. «Если это свяжется с движением советской колонны К. 12, — прокомментировал он, — то мы можем оказаться накануне катастрофы. Русские наносят удар прежде, чем мы успеваем нарастить силы».

«Вы действительно не верите этому, сэр?» Ланц протестовал. — Я имею в виду, что Флориан мог быть главой коммунистического Сопротивления, Леопардом?

«Нет, это невозможно», — согласился Хаузер. Но уже не исключено, что одним из ключевых министров его кабинета может быть. И еще тот факт, что Леопарда не нашли, когда раскопали его могилу под Лионом. Кстати, как вы об этом узнали?

«Связь, которую мы установили за Рейном…»

— Ладно, храни свои секреты. Что меня беспокоит, так это растущие слухи о государственном перевороте в Париже. Предположим, что «Леопард» — это Ален Блан, министр национальной обороны, — не планирует ли он захватить власть, пока Флориан находится в Москве?

«Это не приходило мне в голову, — признался Ланц.

— Существует какой-то грандиозный заговор? — пробормотал Хаузер. «Если Москва сотрудничает с «Леопардом», может быть, они не попросили Флориана приехать в Москву, чтобы убрать его с дороги, пока «Леопард» захватывает власть во Франции? Почему в этот момент этот советский конвой движется в Средиземное море? Кажется, все движется к какой-то кульминации. Нам нужно больше информации, Ланц. Немедленно…»

Приехав поездом во Фрайбург, Леннокс оставил свою сумку на вокзале, проверил телефонный справочник, чтобы убедиться, что Дитер Воль все еще живет по адресу, указанному в списке, а затем позвонил немцу. Он представился как Жюль Жан Бувье, репортер французской газеты «Монд». Его газета собиралась приступить к серии статей о французском Сопротивлении военного времени с особым упором на операции в Лозере. Он считал, что герр Воль служил в этом районе во время войны, так что…

Воль сначала колебался, пытаясь решить, поможет ли встреча с Бувье его мемуарам, но потом ему пришло в голову, что небольшая предварительная огласка не повредит, и он согласился. Леннокс взял такси до отдаленного дома бывшего офицера абвера, и Воль ждал его у двери. Осторожный человек, Воль усадил посетителя в гостиной и попросил удостоверение личности. Леннокс предъявил свои документы. — Любой может напечатать пресс-карту, — легко сказал он.

Потребовалось полчаса, чтобы убедить Воля в доверчивом расположении духа, но когда Леннокс упомянул о Леопарде, он увидел мелькнувший взгляд немца. «Это то, на чем я концентрируюсь, — объяснил Леннокс. — Я считаю, что это отличная копия — тайна, окружающая настоящую личность «Леопарда». Это так и не прояснилось, не так ли?

Воль подошел к своему столу, где рядом с потрепанным дневником в кожаном переплете лежала часть рукописи. В течение пятнадцати минут он в мельчайших подробностях рассказывал Ленноксу обо всех шагах, которые он предпринял, чтобы выследить лидера Сопротивления в 1944 году упомянул инцидент, когда он чуть не устроил засаду на «Леопарда». В конце рассказа он назвал имя девушки, погибшей в затопленной машине. Люси Дево.

«Это было шокирующее событие, — заметил Воль, — оставить девушку вот так тонуть». Машина была в восемнадцати футах от воды, мои люди были на некотором расстоянии от того места, где она перебралась через мост. Я убежден, что он мог бы спасти ее, если бы попытался. Он не пытался…

— Люси Дево, — повторил Леннокс. — Так звали женщину, которая пыталась убить Гая Флориана. Я полагаю, что нет никакой возможной связи?

«Я и сам думал об этом, — признался Воль. Аннет Дево была очень близка с Леопардом — она руководила его блестящей командой курьеров. Я так понимаю, она ослепла вскоре после войны…

Леннокс сидел очень тихо, ничего не говоря. Полковник Рене Ласаль мимоходом упомянул Аннет Дево, отмахнувшись от нее как от неважной из-за ее слепоты. Мог ли здесь оступиться французский полковник, если Аннет действительно была так близко к «Леопарду»?

«На прошлой неделе я написал в Frankfurter Allgemeine Zeitung, — продолжал Воль, — и упомянул об инциденте с утонувшей девушкой. Я также упомянул, что еще один Дево — Аннетт, связанный с «Леопардом», — возможно, все еще жив во Франции. Я даже дал ей последний известный адрес, чего, пожалуй, делать не следовало. Вот. Аннет Дево, Ферма дровосека, Саверн, Эльзас. Это было давно, но некоторые французы остаются на одном месте навсегда…»

Воль показал Ленноксу адрес в конце военного дневника, где он несколько раз подчеркнул его. «Живя один, как я, — сказал он извиняющимся тоном, — меня посещают забавные мысли. Только прошлой ночью мне показалось, что за моим домом следят какие-то люди. А потом был тот странный телефонный звонок от людей, занимающихся исследованием рынка… Продолжая говорить, Леннокс слушал.

«… на самом деле, Воль лишь вскользь упомянул об этом, но, учитывая то, что произошло в Страсбурге и Кольмаре, это просто заставило меня задуматься…» В четыре часа дня Леннокс встретил Питера Ланца в спальне отеля «Коломби» во Фрайбурге вскоре после Шеф БНД прилетел туда из Бонна и теперь рассказывал немцу о своей встрече с Дитером Волем. Ранее Ланц рассказал англичанину о вскрытии могилы Леопарда в лесу под Лионом, о том, что французская полиция нашла в гробу лидера Сопротивления лишь скелет гончей.

«Это то, что превратило смутное беспокойство в тревогу и кризис», — пояснил представитель БНД. «Теперь кажется вероятным, что Ласаль все это время был прав — что где-то в Париже высокопоставленный коммунист работает рядом с Флорианом, может быть, только ожидая, когда президент покинет столицу для своего визита в Москву.

— Я полагаю, это конфиденциально. Как вы узнали об эксгумации могилы Леопарда? Леннокс рискнул.

— Это конфиденциально, — заверил его немец.

Он не видел никакой выгоды в том, чтобы открыть Ленноксу, что информацию ему передал полковник Ласаль. И сам Ланц не имел ни малейшего представления об источнике полковника, который передал новости Лассалю. Жорж Харди, префект полиции Лиона и большой друг Марка Грелля, в течение некоторого времени яростно не соглашался с политикой Гая Флориана, и, чтобы выразить это несогласие, он тайно снабжал Ласалля информацией о событиях во Франции.

Затем Леннокс доложил Ланцу о своем интервью с Дитером Волем, закончив описанием любопытных инцидентов предыдущего дня, описанных бывшим офицером абвера. — Насколько я понимаю, прошлой ночью в темноте он выглядывал из окна спальни, когда увидел, что снаружи остановилась машина, — продолжил он. «Это напомнило мне о человеке, которого я видел преследовавшим Леона Жувеля той ночью в Страсбурге. Я полагаю, это не возможно, что кто-то держит Дитера Воль под наблюдением? Потом был странный телефонный звонок. В конце концов, двое из трех человек в списке Ласалля уже скоропостижно скончались. И чертовски одиноко там, где он живет…

«Если с большой вероятностью вы правы, — предположил Ланц, — это может стать прорывом. Если мы схватим кого-нибудь, пытающегося убрать с дороги Воля, мы сможем узнать, кто стоит за всем этим делом.

«Это очень призрачная надежда, — предупредил Леннокс.

«Что еще у нас есть?» — спросил Ланц. Он прекрасно понимал, что хватается за соломинку, но канцлер Хаузер сказал, что ему немедленно нужна положительная информация. Из гостиничного номера он позвонил начальнику полиции Фрайбурга.

Арендованный в Келе «Мерседес SL 230» остановился у обочины недалеко от вокзала Фрайбурга, и Ванек закурил, наблюдая, как люди выходят из поезда. Ближе к концу миссии коммандос чех стал недоверчиво относиться к отелям, и прошлой ночью трое мужчин спали в машине на краю Шварцвальда, закутавшись в дорожные коврики, купленные во Фрайбурге. Бруннер и Лански с опухшими глазами и раздражением демонстрировали незначительные последствия их импровизированного ночного отдыха. С другой стороны, Ванек, который мог обходиться только вздремнуть, выглядел так же свежо, как и в то утро, когда они пересекли чешскую границу в Гмунде.

«У нас нет ни времени, ни нужды в дальнейших исследованиях», — сказал Ванек. «Воль живет один. Мы знаем, что он там каждый вечер. Мы проверили ближайшие окрестности, где он живет. Мы навестим его сегодня вечером.

Инспектор Фрайбургской полиции Грубер принял все возможные меры предосторожности: не зная, что может случиться, полууверенный в том, что вообще ничего не произойдет, он предпринял грандиозную операцию. По предложению Ланца двадцать человек, все вооруженные автоматическим оружием, окружили дом Дитера Воля свободным оцеплением — свободным, потому что они хотели, чтобы любой, кто приблизится к дому, проскользнул в сеть, прежде чем они ее затянут. Так что наблюдение должно было вестись издалека, а ближайший милиционер находился более чем в ста метрах от здания.

Шесть человек были задержаны в составе специального резерва, спрятанного внутри грузовика, который был загнан в поле и припаркован за деревьями. Связь была превосходной; у каждого человека была рация, которая связывала его с контрольной машиной в полукилометре вверх по дороге во Фрайбург и внутри поля. Внутри грузовика сидели начальник БНД с Ленноксом, инспектором Грубером и техником связи; трансивер, расположенный на откидном столике, связывал их с рациями.

Чтобы попытаться решить проблему расстояния — тот факт, что им приходилось держаться подальше от дома Воля, — Грубер направил нескольких человек с ночными очками для осмотра дома. Его приказы были конкретными: они должны позволить любому приближающемуся добраться до дома, а затем приблизиться по команде лично Грубера. На самом деле все зависело от того, насколько хорошо умеют действовать люди в ночном стекле. И весь транспорт должен был быть пропущен по дороге. Любая попытка поставить блокпосты была бы бесполезна: они понятия не имели, кого ждут, есть ли вообще кого ждать.

«Ты действительно думаешь, что кто-то придет и нападет на Воля?» — спросил Грубер в какой-то момент.

— Понятия не имею, — признался Ланц. — Как я уже объяснил вам, эта операция может иметь политические последствия. — Банда городских партизан? — настаивал Грубер.

«Что-то вроде этого…»

Они ждали, когда наступит ночь, когда голые деревья исчезнут во тьме. А с наступлением ночи температура резко упала. Тогда у них появился первый намек на неприятности; огромные клубы тумана надвигались с Рейна, катились по полям волнами, как морской саван, белый туман, который, казалось, сгущался по мере приближения к дому. Очень скоро ближайший к дому человек оказался в затруднительном положении. Не то чтобы он ничего не видел; то, что он мог видеть, было обманчивым, его было трудно идентифицировать. Леннокс, который становился все более беспокойным, сказал, что выйдет на улицу, чтобы взглянуть на вещи. Именно в этот момент Ланц вручил ему 9-мм «Люгер». — Если ты настаиваешь на том, чтобы бродить снаружи, лучше возьми это.

По дороге уже проехало несколько автомобилей и фура с бензином, и каждую из них проверили на въезде и выезде с участка под наблюдением наблюдателей с обоих концов. В грузовике Ланц и Грубер были осторожны, когда стали приходить сообщения, особенно с учетом того, что наступил туман. — Если одна из этих машин не выедет на другом конце, нам придется ехать чертовски быстро, — заметил Грубер. «Этот туман — то, без чего я мог бы обойтись…»

Обеспокоенный, Ланц посмотрел на часы.

— Я почти надеюсь, что никто не придет, — сказал он. — Мы могли оставить Воля в ловушке.

Грубер покачал головой. «Воль сам принял решение, когда мы с ним посоветовались, — сказал он. — И помните, он старый полицейский…

За рулем черного «мерседеса», который он нанял в Келе, Ванек медленно ехал по мере того, как они приближались к Фрайбургу с юга. Перед ним шли еще две машины в колонне. Он мог бы проехать их несколько раз, и Бруннер раздраженно предложил ему обогнать. — Я остаюсь у них на хвосте, — сказал ему Ванек. — Если поблизости есть какие-нибудь патрульные машины, то вряд ли они остановят три машины, едущие вместе. Их всегда интересует машина, которая сама по себе. Один парижский полицейский однажды сказал мне это.

«Спускается туман», — прокомментировал Бруннер. «Мне нравится туман. Это сбивает людей с толку».

«Думаю, мы уже близко», — сказал Бруннер. — Я помню тот старый сарай, мимо которого мы только что прошли.

«Мы близко,» - согласился Ванек.

«Подъезжают три машины», — сообщил полицейский с ночными очками в южной части участка. — По крайней мере, я думаю, что их было трое. Он такой толстый, что я не мог понять, что это за марки…

«Было три или нет?» — спросил Грубер в эфире. — Я уже говорил вам раньше, вы должны быть точны, иначе вся операция станет бессмысленной.

«Наверное, два…»

«Возможно?» — крикнул Грубер по рации. — Я спрошу тебя снова. Сколько автомобилей только что въехало в секцию? Считать!»

«Две машины», — ответил мужчина.

«Что-то только что произошло», — сообщил человек в северном конце секции. — Это чертовски трудно сейчас увидеть. Больше, чем один»..

Грубер посмотрел на Ланца, а затем перевел взгляд на крышу грузовика. «Иногда я думаю, почему я стал полицейским. Моя жена хотела, чтобы я купил бакалейную лавку.

— Должно быть, им очень трудно — в этом тумане, — мягко сказал Ланц. «Я думаю, что они делают очень хорошо».

Грубер сам повернул переключатель и наклонился вперед, чтобы заговорить. «Номер четыре. Вы совершенно ясно сказали, что было более одного транспортного средства. Вы можете быть в этом уверены?

— Совершенно уверен, — ответил Номер Четыре. «Были двое, ехавшие близко друг к другу. Два авто».

«Он хороший парень», — сказал Грубер, переводя переключатель в положение «прием». Он потер кончик носа. — То же самое и с другим мужчиной, если честно. Сам виноват — сейчас туман наступил, жалко только блокпостами дорогу перегородить. Сейчас нам лучше оставить это в покое.

«Нам лучше оставить это в покое», согласился Ланц.

Выйдя из грузовика, Леннокс вернулся к дороге и пошел по ней к дому Дитера Воля. Его беспокоил туман, но он не осмеливался подходить слишком близко к зданию, опасаясь сбить с толку наблюдавших за ним полицейских. Когда две машины приблизились к нему, нос к хвосту, он увидел пятно света фар и прижался к живой изгороди. Когда они прошли мимо, он прошел еще немного и остановился на краю травы. Теперь он находился на полпути между северным концом секции и домом.

Под сиденьем Ванек нес 9-мм пистолет Люгера, который достался ему Борисовым. Ванек не собирался использовать пистолет, но он верил, что нужно носить с собой какую-то защиту, и он был экспертом в сокрытии оружия. На данный момент пистолет был прикреплен к нижней части сиденья полосками медицинского скотча. Теперь он ехал еще медленнее, позволив двум машинам впереди скрыться в тумане, но продолжал движение «мерседеса», пока они не проехали мимо дома Дитера Воля, который казался серым пятном в тумане. Затем он подтянулся. Нет смысла предупреждать немца, заставляя его задуматься, почему машина остановилась возле его дома в такую ночь.

«Подожди с машиной, — сказал он Лански, — и не выключай мотор. Я не думаю, что будут какие-то проблемы, но никогда не знаешь наверняка.

«Почему ты нервничаешь?» — спросил Бруннер, который шел с ним. В отличие от Ванека предвидеть неприятности — открыто говорить о них.

— Я нервничаю, что Лански забудет держать двигатель в рабочем состоянии, — отрезал Ванек.

Почему он нервничал, подумал Ванек, выходя из машины с Бруннером. Какое-то шестое чувство подсказывало ему, что что-то не так. Он стоял на краю травы, глядя на расплывчатые очертания дома, оглядывая дорогу и поля, которые он не мог видеть. Затем он вернулся в дом и направился к входной двери. Передумав, с Бруннером позади, он отошел в сторону, тихонько открыл проволочную калитку и прошел к задней части дома. Единственные огни были в двух окнах на первом этаже в передней части; все другие окна были в темноте. Подняв воротник пальто от холода, Ванек вернулся к входной двери. Бруннер скрылся из виду в сторону дома. Ванек нажал кнопку звонка сбоку от двери, его правая рука была в кармане, где он сжимал «люгер», который он достал из-под автомобильного сиденья. В тумане было необыкновенно тихо.

Ему пришлось подождать несколько мгновений, прежде чем он услышал грохот, когда с другой стороны двери сняли цепь, затем дверь медленно открылась, и на пороге появилась огромная фигура Дитера Воля. В правой руке он держал трость, тяжелую фермерскую трость без ручки.

— Добрый вечер, — сказал Ванек на своем безупречном немецком. — Я инспектор Браун из криминальной полиции. Он показал Волю поддельную карточку Сурете, которую дал Борисов, и левой рукой быстро положил ее в карман. «Мужчина найден мертвым на дороге в двухстах метрах отсюда в направлении Фрайбурга. Могу я войти и поговорить с вами?

«Можно мне поближе взглянуть на это удостоверение личности?» — спросил бывший офицер абвера. «Сами полицейские всегда предупреждают нас, чтобы мы были осторожны с теми, кого мы впускаем…

«Конечно…» Ванек вынул правую руку из пальто и направил «люгер» немцу в живот. «Это срочно. Я даже не знаю, что ты действительно здесь живешь. Я захожу внутрь, поэтому, пожалуйста, медленно двигайтесь назад по коридору и…

Немец попятился, когда Ванек сделал шаг вперед.

«Если это так серьезно, тогда, пожалуйста, входите, но я был бы рад, если бы вы убрали ее…» Воль все еще говорил, когда с необычайной скоростью и силой махнул тяжелой палкой. Он обрушился на запястье Ванека, пока тот еще двигался, и шок и боль от удара заставили его выронить оружие. В острой боли Ванек сохранил самообладание; взмахнув левой рукой, с застывшими пальцами и ладонью, он сунул ее вверх под тяжелую челюсть Воля. Если бы бывший член Абвера напрягся, его шея сломалась бы, но он позволил себе откинуться назад и рухнул на полированный пол, перекатившись на бок, чтобы принять удар на плечо. Ванек вдруг понял, что это будет более опасный соперник, чем Жувель или Робер Филип. И Бруннер не мог пройти в узкий зал, чтобы оказать помощь, потому что Ванек мешал.

Люгер, скользивший по полированному полу, исчез. Это превратилось в собачью драку. У Ванека был возраст на его стороне; Воль был невероятно силен. Немец, все еще сжимая палку, поднимался на ноги, когда Ванек снова врезался в него, чтобы сбить с ног. Выведенный из равновесия, Воль упал, наполовину оправившись, а затем упал; схватившись за стол, чтобы спастись; его рука схватила ткань, утащив ее вместе с несколькими фарфоровыми вазами, которые с грохотом упали на пол. Упав назад во второй раз, Воль снова перекатился, приняв падение на другое плечо. Ноги Ванека нависли над ним, и он ударил палкой, которую все еще сжимал, нанеся чеху сильный удар по голени. Ванек взвизгнул, ударил кулаком по лицу Воля, но лицо шевельнулось, и удар был лишь скользящим, скользнул по челюсти немца. Позади них Бруннер по-прежнему ничего не мог сделать в узком коридоре. Двое мужчин сцепились на полу, перекатываясь, врезаясь в мебель, каждый пытался убить другого.

— Мне это не нравится, — сказал Ланц.

«Те две машины — а их могло быть три?» — спросил Грубер. «Я переезжаю, — решил он. Он был готов отдать приказ грузовику из шести человек, ожидавших в резерве за рощей, когда поступило другое сообщение: автобус и бензовоз въехали в участок с юга, двигаясь друг за другом. Ругаясь, Грубер медлил с отдачей приказа. — Это то, без чего мы можем обойтись, — прохрипел он. «Кровавое столкновение в тумане…»

«Они всегда делают это в тумане», — заметил Ланц. «Одно транспортное средство приближается к другому и цепляется за его хвост. Это дает им утешение, поэтому они игнорируют риск…»

«Я начинаю волноваться, — сказал Грубер.

Они подождали, пока полицейский в северной части участка не сообщит о проезжавших мимо машинах — он не смог опознать машины, — и тогда Грубер приказал резервному грузовику подъехать к дому Воля. Двадцать секунд спустя — слишком поздно, чтобы останавливаться, — пришло еще одно сообщение с южного конца секции. Появился второй бензовоз, который теперь медленно приближался к секции.

Коридор Воль, обычно такой аккуратный, опрятный и ухоженный — бывший офицер абвера отличался методичной душой, — был в полном беспорядке. Мебель была разбита, со стен отвалились картины, пол был усеян осколками разбитого фарфора, было немного размазанной крови. Палка Воля лежала на полу рядом с мертвым хозяином; череп немца был пробит его собственным оружием.

Ванек, все еще тяжело дыша, оставил Бруннера у входной двери и вошел в гостиную, где горел свет. Чех рассчитывал потратить некоторое время на поиски военного дневника и рукописи, но обнаружил, что они ждут его на столе немца; Воль работал над мемуарами, когда в дверь позвонили. Ванек прочитал лишь несколько слов из аккуратного рукописного дневника. В 1944 году Леопард повсюду ходил в сопровождении злобного волкодава по кличке Цезарь…

Засунув дневник и несколько страниц рукописи в карман, он вернулся в холл, чтобы найти пропавшего Люгера; выходя из гостиной, он опрокинул книжный шкаф, так что он рухнул на пол, рассыпав свое содержимое. Не могло быть и речи о том, чтобы эта смерть выглядела как несчастный случай, но она все же могла выглядеть как попытка кражи со взломом, которая пошла не так. Он нашел Люгер, спрятанный под низким сундуком, и пошел к входной двери, где его ждал Бруннер. — Что-то приближается, — предупредил Бруннер. Когда Ванек прошел в дверной проем, рядом с домом остановился полицейский грузовик. Секундой позже из тумана вырисовывалось что-то большое и очень медленно поворачивало. Бензовоз. Он начал проползать мимо стоящей полицейской машины, когда из нее вышли люди. Ванек поднял «люгер», тщательно прицелился и трижды выстрелил.

Тяжелые 9-мм пули с серией глухих ударов пробили борт танкера. Ванек побежал к «Мерседесу», за ним последовал Бруннер. Позади них кто-то закричал, приглушенный крик, за которым последовал приглушенный гул. Бензовоз вспыхнул, пламя поглотило туман, а за двумя бегущими чехами кто-то закричал и продолжал. Клубы черного дыма сменили туман, а в ночном воздухе плыла тошнотворная вонь. Ванек подошел к машине, где Лански с бледным лицом сидел за рулем с тарахтящим мотором.

«Что, черт возьми, это было»..

— Давай, — прорычал Ванек. «Ударь ногой — если мы во что-нибудь врежемся, мы врежем…»

«Мерседес» разогнался, не до большой скорости, но очень быстро для покрытой туманом дороги. Бруннер, который рывком открыл заднюю дверь, все еще находился только наполовину внутри машины, когда она тронулась с распахнутой дверью рядом с ним. В нескольких метрах дальше по дороге Леннокс услышал выстрелы, а затем что-то похожее на взрыв. Он стоял на обочине травы, когда на него мчались размытые фары мерседеса с еще открытой задней дверью, а кто-то был только наполовину в машине. За ней завыла полицейская сирена. Он дважды выстрелил, когда машина пронеслась мимо него, и обе пули пробили выгнутую спину Бруннера. Тело чеха вылетело из открытой двери и шлепнулось о дорогу, а «мерседес» исчез в тумане, все еще набирая скорость.

Звезда самой коррумпированной и помешанной на власти республики, которую когда-либо видел мир, меркнет… Америка, эта ублюдочная смесь обломков десятков наций, превратилась теперь в фермент внутреннего разложения… Вывод своих войск из Европы, когда она больше не была сила править миром, теперь она растворяется в хаосе… Прежде всего мы должны убедиться в одном! Что никогда больше она не сможет прикоснуться своими жадными руками к чужим землям — к Европе!

Это была самая жестокая атака президента Флориана, и она была сделана в его речи в Марселе, где французская коммунистическая партия никогда не скрывалась. Массивная аудитория приветствовала речь, продемонстрировав огромную поддержку, которую Флориан пользовал на юге, где когда-то, много лет назад, в конце Второй мировой войны почти была создана Советская советская республика.

После этого был грандиозный парад по Канебьеру, главной магистрали бурного французского морского порта, где тысячи людей вышли из рядов и попытались хлынуть вокруг президентского «Ситроена». По прямому приказу Марка Грелля, прилетевшего в город, войска CRS оттеснили снующую толпу, что впоследствии едва не привело к конфронтации между президентом и префектом полиции.

«Вы испортили всю спонтанную демонстрацию, — бушевал он. «Не было необходимости..

— Стихийная демонстрация была организована коммунистической партией, — резко сказал Грелль. «И моя реакция такова, что ты все еще жив. Ты хочешь или не хочешь, чтобы я защищал твою жизнь?

Явная ярость префекта поразила Флориана, который внезапно изменил направление и обнял Грелля за плечи. — Вы, конечно, правы. Со мной ничего не должно случиться до того, как я улечу в Россию. У нас есть мир в пределах нашей досягаемости, Грелль, мир…

Советский конвой К. 12 уже прошел через Дарданеллы и двигался на юг через Эгейское море. Оно шло медленно, в неторопливом темпе, что озадачило военно-морских аналитиков в штаб-квартире НАТО в Брюсселе. Группа аналитиков находилась под контролем британского офицера, коммандера Артура Ли-Брауна, Р. Н., и во вторник, 21 декабря, — в день, когда Флориан совершил жестокую атаку на американцев в Марселе, — Браун разослал всем западным министрам обороны рутинный отчет.

«К. 12 Наиболее вероятным пунктом назначения является Индийский океан, который в должное время проходит через Суэцкий канал, за исключением того факта, что авианосец «Киров» слишком велик, чтобы пройти через канал…

«Другие возможные направления — недавно приобретенные военно-морские объекты, предоставленные испанским правительством в Барселоне…

«Фактор, который нам труднее всего соотнести с любой из двух вышеприведенных гипотез, — это наличие пятнадцати крупных транспортов (содержание которых пока неизвестно)…

Как Браун сказал своему немецкому заместителю после того, как отчет был отправлен: «На данный момент все это пустые слова. Я понятия не имею, что они замышляют. Нам придется сыграть в старую игру выжидания…

Ги Флориан произнес речь в Марселе в полдень. В это же время в Москве на неожиданно созванном расширенном заседании Политбюро слушали краткое выступление Первого секретаря. Среди присутствующих были министр иностранных дел Советского Союза и маршал Григорий Прачко, министр обороны. Именно эти два человека — составлявшие кворум из трех человек вместе с первым секретарем — ранее санкционировали отправку советских коммандос на запад.

Впервые раскрывая перед расширенным собранием личность француза, которого он называл «нашим другом», первый секретарь подробно рассказал о франко-советском пакте, о котором будет объявлено, пока президент Флориан находится в Москве. «Президент Французской Республики, конечно же, согласно французской конституции, имеет все полномочия вести переговоры и заключать договоры с иностранными державами», — продолжил он.

Именно пункт tzt был ключом ко всему соглашению. В этом пункте говорилось, что в интересах мира во всем мире будут время от времени проводиться совместные военные маневры на соответствующих территориях Союза Советских Социалистических Республик и Французской Республики. Проще говоря, это означало, что передовые части двух советских бронетанковых дивизий, находившиеся сейчас на борту конвоя К.12, должны были высадиться во французских средиземноморских портах в ближайшие несколько дней.

«Куда они пойдут?» — спросил Николай Суслов, самый интеллигентный член Политбюро.

«Я скажу вам!» Ответил чрезвычайно широкоплечий, одетый в форму и украшенный медалью маршал Грегори Прачко. Прачко очень не любил непрактичных интеллектуалов и особенно не любил Николая Суслова. — Их высадят в Тулоне и Марселе, как только Флориан объявит в Москве о договоре. Дата его визита — 23 декабря — была выбрана тщательно. На свое знаменитое Рождество все министры правительства запада уходят в отпуск, поэтому они не будут сидеть за своими столами, чтобы быстро реагировать…

Куда пойдут войска? Суслов настаивал.

«Конечно, до границы с Германией по Рейну! Когда он встанет рождественским утром, чтобы открыть свои подарки, канцлер Франц Хаузер окажется лицом к лицу с советскими войсками на востоке — и на западе! Вся Западная Европа попадет под наш контроль, включая Рурскую державу, что позволит нам победить в любой конфронтации с Китаем…»

Это знает любой опытный милиционер: можно оцепить участок, поставить блокпосты, и три раза из четырех опоздать. Грубер выставил оцепление и не поймал ничего, кроме разгневанных автомобилистов и водителей грузовиков. «Мерседес», взятый напрокат в Келе, неделю спустя нашли в роще на краю Шварцвальда. Четверым из шести полицейских, которые выходили из грузовика, когда взорвался бензовоз, повезло; большая часть взрыва пошла в обратном направлении, проходя через открытые поля. Двое других полицейских получили сильные ожоги, один из них получил ранения первой степени, которые впоследствии потребовали пластической операции. Водитель бензовоза скончался от выхлопных газов, заполнивших его кабину, прежде чем ему удалось скрыться.

Ланц и Грубер обыскали дом Воля в поисках военного дневника, который видел Леннокс, и не нашли следов ни дневника, ни рукописи. Мертвое тело Бруннера было доставлено в полицейский морг, и при осмотре его одежды и содержимого карманов было обнаружено очень немногое. У него была крупная сумма денег — две тысячи немецких марок — и французское удостоверение личности на имя Эмиля Боннара. — Которое, несомненно, окажется фальшивкой, — заметил Грубер. Под своей немецкой шляпой и пальто Бруннер был одет во французский костюм и нижнее белье. Кроме этого, мало что можно было доказать, кем он был на самом деле, пока не появились предварительные результаты медицинского освидетельствования.

«Мой коллега придумал кое-что интересное», — сообщил судмедэксперт Груберу, который сидел в номере отеля и ужинал с главой БНД и Ленноксом. «Он зубной техник, и, по его словам, стоматологические работы и пломбирование зубов точно производились в Восточной Европе — вероятно, в России…»

Ланц позвонил Марку Греллю прямо из штаб-квартиры полиции во Фрайбурге. Строго говоря, любой такой звонок должен был быть сделан Сюре, но хотя Ланц хорошо знал Грелля и доверял его осмотрительности, он не любил и не доверял Генеральному директору, который был начальником комиссара Сюше. Как объяснил Ланц Греллю, у него было две причины сообщить ему об этом событии. Убийца, которого застрелил Леннокс, — а Ланц старался ни в коем случае не упоминать об этом англичанине, — путешествовал с французскими газетами на имя Эмиля Боннара. Кроме того, — и здесь Ланц снова осторожно сформулировал это, — у него были основания полагать, что коммандос недавно прибыл из Франции и вполне мог повторно пересечь границу обратно в эту страну…

«У вас есть веские основания утверждать, что коммандос-убийца, возможно, подконтрольный Советскому Союзу, находится в движении?» — спросил Грелль.

— Да, — твердо ответил Ланц. — Не вдаваясь в подробности, я в этом почти уверен. И, возможно, было бы полезно, если бы мы оба поддерживали связь…

Грелль только что положил трубку, когда Буассо вошел в его кабинет с обычным докладом.

«Только что звонил Лесаж. Этот алжирский террорист, Абу Бенефейка, все еще прячется в заброшенном многоквартирном доме в Гут-д» Ор. Пока никаких признаков того, что его приятели придут забрать его. Оставляем его бродить?

«Продолжить наблюдение…» Грелль откусил бутерброд, которым ему предстояло довольствоваться ужином. Обычно он обедал в Chez Benoit, эксклюзивном маленьком ресторанчике в старом районе Les Halles, где столик нужно было звать по телефону; он начал скучать по этому месту. «Мне только что звонил Петер Ланц из немецкой БНД, — сообщил он Буассо. «Он играл очень осторожно, но каким-то образом он узнал, что за дело берется советский спецназовец. Сегодня вечером во Фрайбурге убили бывшего офицера абвера. Он сделал паузу. «Человека из Абвера звали Дитер Воль…

«Одно из трех имен в списке Ласалля…»

«Точно. Так что теперь похоже, что этот коммандос был послан с явной целью уничтожить всех в этом списке — и они сделали это, ради бога. Все проспекты, по которым мы могли бы увидеть хоть немного света, закрыты…»

— Слежка за Роже Данчином и Аленом Бланом ничего не дает?

«Ничего…» Префект нахмурился, когда зазвонил его телефон. Он посмотрел на часы. 22:00. Лишь недавно вернувшись из своего полета в Марсель, когда он сопровождал президента, пока тот произносил свою самую ожесточенную антиамериканскую тираду, Грелль чувствовал себя очень усталым. Кто, черт возьми, это может быть в такой час? Он поднял трубку, проглотив последний сэндвич. Это был Ален Блан.

— Нет, министр, — заверил его Грелль. «Я пока не обнаружил никакой связи между президентом и Люси Дево… Теперь мы знаем, что ее отцом был Альбер Камор, богатый биржевой маклер, который умер несколько месяцев назад и оставил ей свою квартиру на площади Вогезов… Нет, мы больше ничего не знаем… Да, она должна была быть незаконнорожденной… Нет, никакой связи с Елисейским дворцом…

Грелль пожал плечами и положил трубку. (Он беспокоится о скандале, о том самом. Как я уже говорил, все пути кажутся нам закрытыми, так что все, на что мы можем надеяться еще раз, это неожиданный разрыв. И все же, Буассо, я чувствую, что где-то я что-то упускаю из виду что-то у меня под носом…»

«Что-то связанное с коммандос? Между прочим, мы можем также отменить тревогу по поводу человека, застреленного немецкой полицией во Фрайбурге. Ланц дал вам имя?

Грелль сверился с блокнотом. — Эмиль Боннар, — ответил он. «И я не думаю, что мы когда-нибудь увидим двух других мужчин — Дюваля и Ламберта. Они сделали свою работу. Они никогда не вернутся во Францию.

Карел Ванек и Антонин Лански подошли к контрольно-пропускному пункту, чтобы вернуться во Францию на следующее утро, в среду, 22 декабря, что было крайним днем, который Борисов дал им в Таборе для выполнения своей миссии. Они направлялись к Аннет Дево. К стойке паспортного контроля они подошли порознь, между ними было полдюжины человек, и Ванек явился на досмотр первым.

«Документы…»

Паспортный офицер взял документ, который ему протянул Ванек, открыл его, изучив лицо чеха, и затем сравнил его с фотографией. Имя он уже запомнил. Ванек ждал со скучающим выражением лица, жевал шоколадку и изучал чрезвычайно привлекательную девушку, ожидавшую следующей в очереди. Он обаятельно улыбнулся ей, и после минутного колебания она улыбнулась ему в ответ.

— Вы были в Германии по делам? — спросил паспортист.

«Да».

Чиновник вернул паспорт, и Ванек пошел дальше, а через несколько минут к нему присоединился Лански. Ванек представил третью пачку бумаг, которые он привез из Табора, бумаги, оформленные на имя Люсьена Сегара, бумаги, на которых была его фотография без усов. Только прошлой ночью в Келе он сбрил усы в станционной уборной, прежде чем проводить Лански в маленькую гостиницу, где они провели ночь. Лански также использовал свой третий комплект документов, на котором было написано имя Ива Гандуэна. Когда должностных лиц пограничного контроля просят следить за людьми, путешествующими под именами Дюваля и Ламбера, для них вполне естественно концентрироваться на людях с такими именами и не относиться с подозрением к другим именам.

Не имея ни малейшего представления о том, что их прежние личности были раскрыты, Ванек принял решение прошлой ночью, после того как они покинули «Мерседес». «Дважды мы пересекли французскую границу с нашими нынешними документами, — сказал он Лански, — и этого раза достаточно». Затем он сжег документы с именами Дюваля и Ламберта, прежде чем они дошли до ближайшей деревни и самостоятельно сели в автобус, битком набитый рождественскими покупателями для Келя. Внутри Германии им действительно ничего не угрожало: единственные люди, которые знали их имена, находились во Франции, а по телефону Марк Грелль не хотел сообщать Петеру Ланцу такую информацию из-за деликатности расследования, которое он вел.

Вернувшись в Страсбург, Ванек держался подальше от пункта проката автомобилей Hertz на бульваре Нанси. «Никогда не возвращайся назад» было одним из его любимых афоризмов. Вместо этого двое мужчин взяли такси до аэропорта, где Ванек арендовал Renault 17 в отделении проката автомобилей Avis на имя Люсьена Сегарда. К 14:00 они уже были на пути в Саверн, что всего в двадцати пяти милях от Страсбурга.

Алан Леннокс не спал полночи в отеле «Коломби» во Фрайбурге, разговаривая с Питером Ланцем. Немец, которому незадолго до отъезда из Бонна вручили экземпляр «Frankfurter Allgemeine Zeitung», содержавший письмо Дитера Воля («Мне следовало показать его за несколько дней до этого, но никто не догадался прочитать столбцы корреспонденции»), сомневался, Аннет Дево была бы жива.

— Судя по тому, что вам сказал Воль, — заметил он, — она была бы уже очень старой женщиной, а если она слепа, как она могла бы кого-нибудь узнать? Даже если предположить, что она когда-либо знала, как выглядит Леопард…

— Больше ничего не осталось, — упрямо сказал Леннокс. — Пожалуй, мне следует сказать, что больше никто не ушел. То, что сказал мне Леон Жувель, очень неубедительно, хотя в то время он был убедителен. В любом случае, бедняга мертв. Завтра я возвращаюсь через Рейн, чтобы попытаться найти Аннет Дево.

— В третий раз возвращаться через границу по фальшивым документам? Я не прошу тебя об этом…

— Назовите это британским кровожадностью — мы известны этим. Я просто хочу докопаться до сути и узнать, кто такой Леопард на самом деле. Пожелай мне удачи».

— У меня такое чувство, что вам понадобится нечто большее, чем просто удача, — серьезно ответил Ланц.

Вспоминая атмосферу напряженной работы полиции в Страсбургском вокзале всего тридцать шесть часов назад, Ленноксу потребовалось определенное усилие воли, чтобы передать свои документы через прилавок французскому паспортному контролю, а затем подождать, пока они будут проверены. Их осмотрели лишь бегло и тут же вернули; никого не интересовал человек по имени Жан Бувье. Вероятно, самый простой способ пройти через блокпост — это выбрать время, когда за кем-то еще наблюдают.

Получив адрес от Боттена, телефонный справочник, Леннокс покинул Страсбургский вокзал и направился прямо в пункт проката автомобилей Hertz на бульваре де Нанси, где выбрал «Мерседес 350 SE». Это было дорого, но он хотел немного мощности под капотом. К полудню он уже покидал Страсбург и ехал на запад, в Саверну в горах Вогезы. Он, конечно, понятия не имел, что впервые с тех пор, как он отправился в эту поездку по распоряжению Дэвида Нэша из Нью-Йорка, он опередил советский коммандос на два часа.

Именно Буассо узнал о вырезке из газеты письма Дитера Воля в Frankfurter Allgemeine Zeitung, отправленного в Париж агентом французской секретной службы в Бонне. Как ни странно, ему показал фотоснимок вырезки комиссар контрразведки Суше, которого он взял на себя культивировать. У Суше сложилось впечатление, что это дало ему частный трубопровод в префектуру, тогда как верно было обратное; единственная информация, предоставленная ему Буассо, была предварительно проверена Марком Греллем. Было поздно утром в среду, 22 декабря, когда Буассо показал фотостат своему шефу.

«Значит, мог быть просто свидетель, который никогда не значился в списке Ласалля», — размышлял Грелль. «То есть, если предположить, что она все еще жива, после всех этих лет…»

«Она. Я позвонил в полицейский участок в Саверне. Она живет на отдаленной ферме довольно далеко от самого Саверна — высоко в горах Вогезы. Это письмо заставило меня снова просмотреть файлы, и одно из них мы упустили из виду. Аннет Дево отвечала за курьерскую сеть «Леопарда». По-настоящему интересным может быть имя…»

— Аннет Дево-Люси Дево… Префект сцепил руки за шеей и проницательно посмотрел на своего заместителя. — Все пути закрыты, — сказал я. Я думаю. Ладно, Буассо, лети в Саверн. Да, сегодня днем, я согласен. Ввиду того, что случилось с другими свидетелями, не могли бы вы позвонить Саверну и попросить их прислать полицейского караула?

«Должно быть, она старая — они могут ее напугать. И в любом случае, если ее не было в списке Ласалля, почему она должна быть в списке коммандос? Судя по тому, что произошло, и Ласаль, и коммандос, должно быть, действовали по одному и тому же списку. Так в чем опасность?

— Я оставляю это на вас, — сказал префект.

Проезжая по равнине Эльзаса, лежащей между Страсбургом и Вогезами, Леннокс вскоре попал в ужасную погоду. Занавеси дождя пронеслись по пустой дороге, еще больше добавив воды в и без того затопленные поля, а вдали густой туман полностью затмил Вогезы. Он ехал дальше, когда вода залила его ветровое стекло, а затем двигатель начал сильно стучать, что заставило его выругаться, потому что он знал, что горные дороги впереди могут быть трудными. Это была его собственная вина: люди из Hertz не хотели отдавать ему эту машину, единственный Mercedes 350, который можно было взять напрокат в помещении. «Его не обслуживали, сэр», — возразила девушка. «Мне не разрешено…» Леннокс нетерпеливо отклонил ее возражения, потому что ему нравилась машина, и теперь он платил за нее.

Проезжая через пустынную равнину, стук усилился, и он понял, что поступил глупо. Прищурившись через лобовое стекло, он увидел знак. Auberge des Vosges и бензин в пятистах метрах впереди. В любом случае он хотел проверить адрес Аннет Дево и узнать, знает ли кто-нибудь, жива ли она еще. Сквозь проливной дождь показалась небольшая гостиница с пристроенным гаражом. Подъехав к насосным станциям, он опустил стекло и попросил механика проверить машину. Через несколько минут механик вошел в бар отеля с плохими новостями. Он нашел дефект: на его исправление уйдет пара часов.

«Не могли бы вы поторопиться?» — спросил Леннокс.

«Сейчас я приступаю к работе», — сообщил ему механик. «Я могу поторопиться, да. Это займет два часа.

Леннокс заказал второй коньяк и два бутерброда с джемом, которые прибыли в виде больших кусков аппетитного французского хлеба, нарезанного на части и с ветчиной внутри. Если бы механик сказал, что через три часа у него возникло бы искушение взять напрокат другую машину. Он жадно впился зубами в бутерброд; два часа не должны иметь такого значения для состояния мира.

Аннет Дево, проводившая теперь вечер своей жизни на ферме Дровосека, в 1944 году занимала одну из ключевых должностей в группе Сопротивления Леопарда: она контролировала сеть курьеров, в основном девушек от подросткового до двадцатилетнего возраста, которые перевозили сообщения вперед и назад под самым носом у врагов. Почти сорокалетняя, стройная и жилистая, она была красивой женщиной с гордым римским носом и властным видом, который мог соперничать с видом самого Леопарда. Из всех мужчин и женщин, работавших под его началом, «Леопард» больше всего уважал Аннет Дево, возможно, потому, что она была откровенным антикоммунистом. «По крайней мере, я знаю, где я с ней, — сказал он однажды. А у Аннет Дево было еще одно отличие — она знала, как выглядит «Леопард».

Поскольку ему было полезно создать репутацию непобедимой личности, Леопард держал это в секрете, когда он был ранен в ногу во время бегущего боя в лесах. Рана не заставила себя долго заживать, но на короткое время он был прикован к постели. Аннет Дево разделила его одинокое выздоровление, быстро вылечив его, и именно в течение этих нескольких недель она узнала, как он выглядит.

Аннет Дево слышала, но не видела празднования Дня освобождения; за ночь она ослепла. Никто не смог диагностировать причину ее недуга, хотя некоторые думали, что это известие о смерти ее мужа, сражавшегося с дивизией генерала Леклерка. С другой стороны, это могла быть смерть ее девятнадцатилетней дочери Люси, которая утонула, когда Леопард въехал на своей машине в реку, чтобы избежать засады Дитера Воля. Это произошло после того, как Аннет вылечила Леопарда, когда он был застрелен.

В конце войны, вернувшись в свой дом, на Ферму Дровосека, она оставалась там более тридцати лет. Наступление слепоты было еще большим ударом, чем могло бы быть для некоторых людей; Аннет была талантливой художницей-любителем, рисовавшей портреты углем, и это тоже она оставила в прошлом, приспосабливаясь к своей новой жизни. Но в папке хранила по памяти коллекцию портретных зарисовок, сделанных ею во время войны. Среди коллекции были два реалистичных портрета леопарда.

Аннет Дево пережила еще одну трагедию. Вопреки своей воле ее дочь Люси настояла на том, чтобы стать одним из ее курьеров, и во время работы в Сопротивлении девятнадцатилетняя девушка завела любовницу с бывшим бухгалтером по имени Альберт Каморс. Всего за шесть месяцев до того, как леопард загнал Люси Дево в реку, от этой связи родился ребенок. Взяв фамилию матери, ребенка назвали Люси. Каморс пережил войну, но яростно поссорился с волевой Аннет Дево, и он отказался позволить ей иметь какое-либо отношение к ребенку. Разбогатев в мирное время — он стал биржевым маклером в Париже — Камор сам воспитывал ребенка и так и не женился.

Одинокий, но волевой ребенок, в некотором роде воспроизводящий характер своей бабушки Аннет, которую она никогда не видела, Люси выросла в холостяцкой семье и увлеклась матерью, которую не могла вспомнить. От отца она услышала о Леопарде, о том, как умерла ее мать. Затем, когда ей было почти тридцать, Камор скончался на руках своей последней любовницы, и Люси унаследовала его состояние и апартаменты на площади Вогезов. И впервые она посетила свою слепую бабушку.

Две женщины сразу понравились друг другу, и однажды Аннет, рассказывая о войне, показала внучке папку с набросками, в том числе и с двумя леопардами. Люси сразу узнала портреты, но по-своему скрытно ничего не сказала слепой. Используя имена людей, которые принадлежали к группе Сопротивления, о которой упоминала Аннет, она начала проверку. На деньги своего отца для финансирования расследования она наняла проницательного адвоката по имени Макс Розенталь, чтобы тот раскопал предысторию Леопарда. И, ничего не сказав Аннет, вынула из папки два портретных наброска и унесла их в свою парижскую квартиру.

Именно Макс Розенталь выследил Гастона Мартина, заместителя Леопарда во время войны, до Гвианы, где он был на грани освобождения из тюрьмы. Люси Дево написала осторожное письмо человеку, которого упомянула Аннет, намекнув Мартину, что Леопард стал важной политической фигурой во Франции, и ждала ответа. Письмо дошло до Мартина вскоре после того, как его выпустили из тюрьмы, и он не торопился с ответом ей.

Именно во время открытия парижского показа мод Люси устроила жуткую уловку, которая окончательно убедила ее, что она раскрыла настоящую личность Леопарда. Она увидела животное в магазине на улице Риволи, который специализировался на экзотических подарках за большие деньги. Купив животное, она держала его в своей квартире, а затем получила билет на показ мод на улице Камбон. В газете она прочитала, что президент Флориан будет присутствовать на представлении со своей женой Лизой.

Когда Гай Флориан прибыл, сопровождая Лизу — он присутствовал на показе, чтобы развеять слухи о том, что они больше не разговаривают, — показ уже начался, модели дефилировали, а Люси Дево сидела в первом ряду в драпированном пальто, скрывающем под ее креслом. Флориан с женой сели почти напротив нее. Шоу почти закончилось, когда Люси дернула за цепочку, которую держала в руке и которая вела под ее драпированным стулом. Мимо только что прошла модель, когда детеныш леопарда вынырнул из-под стула, встал на ковер, подтянув лапки и оскалив зубы.

Все было кончено в одно мгновение. Вооруженный охранник в штатском, один из нескольких, присланных на шоу Марком Греллем, уловил выражение лица президента, вырвал цепь из руки Люси, потянул животное и вывел из салона, а за ним и его владелица. С пальто, перекинутым через руку. Флориан быстро пришел в себя, сделал бесцеремонный жест и пошутил. «Я ничего не пил, а у меня пятна перед глазами!»

Снаружи в фойе Люси молча взяла у детектива цепочку и вышла из здания. Хозяйка салона была удивлена, когда она приехала с детенышем леопарда. «Как шикарно», — заметил он своему директору. «Нам нужно, чтобы одна из моделей шествовала с этим животным…» Сев в машину, поставив детеныша леопарда на переднее сиденье рядом с собой, Люси поехала обратно на площадь Вогезов. На следующий день она вернула животное в магазин, который принял его обратно по значительно сниженной цене.

Так часто женщина принимает решение по женскому инстинкту; так часто она права. Теперь Люси Дево была уверена, что Леопардом был Гай Флориан. Она заметила определенное выражение в его глазах, прежде чем он пришел в себя, внезапную настороженность и тревогу, когда он посмотрел на нее в ответ, как будто, увидев выражение ее собственных глаз, он все понял. «Кто ты, черт возьми, такой? Вы меня разыскали…» Она знала, что ее невозможно отследить: она заплатила за детеныша леопарда наличными и подала заявку на билет в салон на вымышленное имя. Когда она возвращалась в свою квартиру, она решила убить Гая Флориана. На следующее утро пришло письмо от Гастона Мартина.

Мартин ответил на ее письмо столь же сдержанным сообщением. Он сказал, что интересуется ее теорией, и сказал ей, что скоро вернется на корабле из Гвианы. Смогут ли они встретиться, когда он приедет в Париж? Люси Дево немедленно ответила ей, предположив, что они встретились в маленькой гостинице на левом берегу под названием «Сесиль» на рю де Бак. По-видимому, ей не слишком хотелось приглашать бывшего каторжника в свои роскошные апартаменты на площади Вогезов, а может быть, она все еще проявляла скрытность, столь неотъемлемую часть ее жизни.

В ночь перед средой, 8 декабря, она написала полный отчет о своей деятельности и запечатала отчет в пакет, в котором также находились два эскиза «Леопарда», сделанные более тридцати лет назад ее бабушкой Аннет Дево. На пакете она собственноручно написала: «Доставить префекту полиции Пути в случае моей смерти». Утром она передала посылку своему адвокату Максу Розенталю со строгими инструкциями, что ее нельзя открывать. Прочитав в газете о ночной прогулке Флориана от Елисейского дворца до площади Бово, она решила не ждать Гастона Мартена, хотя француз как раз накануне возвращения во Францию. В среду вечером, ожидая у мехового магазина в предместье Сент-Оноре, она достала свой 9-мм пистолет Байярд. Но два выстрела сделал Марк Грелль.

Письмо, которое Люси Дево написала и сдала на хранение своему адвокату Максу Розенталю, не было доставлено префекту полиции Парижа. Экстравагантный человек, тративший огромные суммы на азартные игры, Розенталь не был готов рисковать своей карьерой. Когда он услышал о попытке своего клиента убить президента, он испугался, что доставка посылки может быть связана с ним. Люси всегда приходила к нему и давала только устные инструкции; между ними не велась письменная переписка; и она оплатила его счета наличными, о которых он не сообщил налоговому инспектору. Уверенный, что между ними нет обнаруживаемой связи, он запер пакет в ящике для документов, где он оставался до года, когда он неожиданно умер.

Одним из самых доброжелательных поступков Люси Дево перед смертью в качестве потенциального убийцы было убедить свою слепую бабушку обратиться к окулисту. Возможно, за прошедшие тридцать лет медицинская техника продвинулась вперед, а может быть, травма, вызвавшая недуг, прошла. Аннет Дево была прооперирована в сентябре — за три месяца до того, как Ги Флориан должен был лететь в Россию, — и к ней полностью вернулось зрение. Она вернулась прямо из больницы на Ферму Дровосека и начала усердно читать и рисовать, возобновив свой прежний уединенный образ жизни, но теперь благословленный возвращением зрения. Когда ей рассказал о смерти ее внучки человек, принесший ей припасы, она наотрез отказалась принять обстоятельства смерти Люси. — Все это ужасная ошибка, — твердо сказала она. — Должно быть, они приняли ее за кого-то другого. Это была старая женщина, которую собирался убить советский коммандос.

Не обращая внимания на ливень, Ванек на большой скорости ехал по пустынной дороге из Страсбурга в Саверн. Рядом с ним молча сидел Лански, жевал бутерброды, купленные в аэропорту Страсбурга, и пил красное вино из бутылки. Однажды он указал Ванеку, что тот превышает скорость.

«Продолжай обедать», — сказал ему чех. «У нас есть только один последний визит, прежде чем мы отправимся домой. И есть предел времени на нашей стороне. Если повезет, выяснится, что женщина Дево умерла много лет назад, — добавил он.

Незаметно — потому что он решил, что Лански прав, Ванек снизил скорость, но Лански, наблюдавший за стрелкой спидометра, наблюдал за происходящим и улыбался про себя, доедая бутерброд. В какой-то степени Бруннер действовал как буфер между двумя эгоистами, и Лански, который был умен, решил больше не делать провокационных комментариев. У них еще была работа, нужно как можно скорее проверить адрес Дево, — заметил Ванек, обгоняя овощевоз под дождем брызг. «Так что ищите гостиницу или бар. Если она все еще жива и живет в том же месте, местные жители обязательно об этом узнают. В провинциальной Франции нельзя мочиться за стеной, чтобы не смотрела вся деревня…

— На этот раз, — предложил Лански, — нам не нужно слишком усердствовать в организации несчастных случаев. Делай дело и беги, говорю, теперь у нас больше нет этой старухи Бруннер на шее…

— Я решу это, когда придет время, — отрезал Ванек.

На равнине на многие мили не было никаких признаков жилья. Они приближались к Саверну, когда Ванек, глядя сквозь промокшее от дождя ветровое стекло, увидел знак. Auberge des Vosges и бензин в пятистах метрах впереди. Он снизил скорость. «В этом месте должна быть телефонная книга, — сказал он, — и мы сейчас в правильном районе». Свернув с шоссе, он подъехал к батарее бензоколонок. «Залейте ее, — сказал он дежурному, — пока мы зайдем внутрь и выпьем… Ванек считал, что никогда нельзя предсказать, какая чрезвычайная ситуация может быть впереди, что всегда стоит держать полный бак. Когда они вышли из «Рено», механик в гараже протирал ветровое стекло «Мерседеса-350», над которым он работал.

Леннокс сверил часы и вышел из бара «Оберж де Вогезов» в уборную. Два часа ровно. Механик только что сообщил ему, что его машина готова, и Леннокс оплатил счет. Раньше он проверял Аннет Дево в Боттене, и там не было записи, но бармен был более полезным.

«Забавная старушка. Сейчас ей, должно быть, за семьдесят, если она живая. Она до сих пор живет одна на ферме Дровосека. Местные жители не видят ее из года в год, кроме парня, который доставляет ей припасы. Замечательная женщина, Аннет Дево. Ты знаешь, что она ослепла, потому что прожила тридцать лет?

— Я еще не встречался с ней, — осторожно сказал Леннокс.

— Замечательная женщина, — повторил бармен. — Случилось как раз в конце войны — она так и ослепла. Болезнь какая-то, не знаю какая. Потом несколько месяцев назад ее осмотрел специалист и сказал, что может что-то сделать». Бармен дополнительно отполировал бокал. «Происходит чудо. Он оперирует, и она снова может видеть. Подумайте об этом — слепой более тридцати лет, а затем вы снова видите мир как новый. Трагедия с ее внучкой Люси. Ты знаешь, кем она была?

«Нет».

«Девушка, которая на прошлой неделе пыталась убить Флориана. Должно быть, он был сумасшедшим, тот парень, который застрелил Кеннеди в Далласе. Бармен доверительно наклонился вперед. — Я живу всего в двух километрах от старухи, и те немногие из нас, кто знал, кто такая Люси, держали язык за зубами. Даже полиция не спохватилась — девушка приезжала сюда всего несколько раз. Я только говорю тебе, что ты собираешься навестить ее — она может испугаться, если скажешь что-то не то…

Леннокс думал об этом, когда пошел в ванную и не торопился освежиться — предыдущей ночью во Фрайбурге он спал всего два часа. Это могло произойти только в провинциальной французской деревушке — заговор молчания, чтобы защитить местную и очень уважаемую француженку. Большое зеркало над раковиной было обращено к двери, и он вытирался, когда дверь открылась. Опустив полотенце, он посмотрел в зеркало, и мужчина, стоящий в дверях, уставился на него в ответ.

На несколько секунд их взгляды встретились, затем человек в зеркале окинул умывальную, как бы ища кого-то, и снова вышел.

Быстро вытершись, Леннокс надел куртку и пальто, затем медленно открыл дверь. В течение нескольких секунд на улице Эпин у входа в дом Леона Жувеля в Страсбурге он как следует разглядел лицо человека с зонтом, в который он выстрелил из пушки, сбив свои каменные очки на булыжную мостовую. Он все еще не был до конца уверен — мужчина в Страсбурге казался старше, — но он напомнил себе, что свет уличного фонаря не падал ему на лицо. Коридор перед умывальником был пуст. Он прошел по ней и заглянул внутрь бара.

Человек, вошедший в уборную, стоял спиной, но его лицо было видно в зеркале бара. Он разговаривал с другим мужчиной, высоким, темноволосым и гладко выбритым, мужчиной лет тридцати. Высокий мужчина, лениво вертевший в руке пустой стакан, посмотрел через плечо своего спутника и посмотрел прямо на Леннокса, а потом отвел взгляд. Теперь Леннокс был еще более уверен. В машине советского коммандос во Фрайбурге было трое мужчин. Человек по имени Боннар был мертв, и их осталось двое. А в конце военного дневника, снятого Дитером Вольем, был адрес Аннет Дево.

В этот момент Леннокс проклинал себя за то, что принял теорию Питера Ланца о том, что к настоящему времени остатки коммандос будут бежать обратно в Россию. В то время это была разумная теория, потому что третий свидетель в списке Ласалля только что был убит, так почему коммандос должен задерживаться? Леннокс вернулся в отель, спрятавшись за барной стойкой, как если бы вышел через парадный вход, затем взбежал по широкой лестнице, которая дважды поворачивала, прежде чем достигла верхней площадки. Он ждал наверху, откуда сквозь окно он мог видеть дорогу.

Бармен скрылся за занавеской, когда Лански вернулся в бар, где Ванек стоял, прислонившись к стойке. Подняв свой напиток, Лански проглотил его, пока Ванек играл со стаканом в руке. — Этот француз, которого я видел выходящим из дома № 49 — Жувеля, — парень, с которым я столкнулся, сейчас в уборной, — сказал он тихим голосом. «Это не случайно…»

«Вы уверены? Опиши его, — небрежно сказал Ванек.

Лански описал Леннокса в нескольких словах. — Я совершенно уверен, — сказал он. «Меня приучили запоминать подобные вещи на случай, если вы забыли. Мы смотрели друг на друга в зеркало несколько секунд, и мы оба узнали друг друга. Я мог бы разобраться с ним — помещение было пустым, — но это бы отпугнуло полицию, а мы сейчас этого не хотим, не так ли?

«Нет, мы не делаем. Кстати, он сейчас заглядывает в бар, так что не оборачивайтесь… Ситуация не удивила Ванека; рано или поздно что-то должно было пойти не так — так было во Фрайбурге — до определенного момента. Оставалось только решить, как с этим справиться. — Сейчас его нет, — сказал Ванек. — Я думаю, мы тоже уйдем отсюда.

Когда они вышли из парадной двери, Peugeot 504 с единственным человеком за рулем двигался в Саверн после заправки бензином. Дождь скрыл силуэт водителя. — Вероятно, это он, — сказал Ванек. Из окна первого этажа Леннокс наблюдал, как они ехали в направлении Саверна. Спустившись вниз, он вернулся в бар, где бармен протирал еще стаканы. Заказывая еще коньяк, Леннокс сделал замечание как можно небрежнее.

— Те двое мужчин, которые вошли сюда после меня, — мне показалось, что я узнал одного из них. Или они местные?

«Никогда не видел их раньше и не хочу видеть во второй раз. Я понял из высокого, что они как-то связаны с исследованием рынка. Они выбирают имена людей и идут задавать им чертовски глупые вопросы. Думаю, они едут к Аннет Дево…

«Правда?»

— Что-то связанное с кампанией по повышению пенсий, — пояснил бармен. «Жив ли ее муж, они хотели знать. Как они могли найти Ферму Дровосека? Я просто сказал им, что не рисовал им карту, как вам. Бармен кисло усмехнулся. «И я не говорил им, что Аннет прогонит их с ее территории с помощью дробовика и плевка…»

Леннокс быстро допил свой напиток и вышел туда, где его ждал «мерседес». Во всяком случае, дождь лил еще сильнее, и, отъезжая от отеля, он увидел вдалеке густой дождевой туман, окутывающий Вогезы. Во Фрайбурге был туман, когда коммандос убил Дитера Воля, а теперь туман был над Вогезами. Ассоциация идей обеспокоила его, когда он нажал на педаль газа и выехал далеко за пределы предела в попытке обогнать «рено».

Карел Ванек был быстрым водителем, но Алан Леннокс был более безжалостным водителем. Рискуя патрульными машинами и ужасной погодой, двигаясь со скоростью более ста десяти километров в час, англичанин догнал чеха сразу за Саверном, где шоссе уходит в горы. На мгновение сквозь облака пробился короткий луч солнечного света, осветив вершины Вогезов, блестящую дорогу впереди, и менее чем в трехстах метрах от нас Леннокс увидел, как «Рено» выгибается по дуге, поднимая струи воды из под быстроходными колесами. Потом снова пошел дождь, косой дождь, который хлестал, как водяная завеса.

В кратком отблеске солнечного света Леннокс увидел, как земля резко уходит вправо за край дороги. Он немного снизил скорость, сохраняя дистанцию позади впереди идущей машины. Его возможность представилась менее чем через полминуты, когда они все еще кружили вверх по склону горы, склон которого продолжался вниз вправо. Вдалеке, там, где снова показалась дорога, когда она снова спускалась, приближаясь к нему, к мчащемуся «Рено», он увидел размытое пятно большого грузовика. Леннокс надавил ногой, сокращая разрыв, пока не оказался почти в хвосте впереди идущей машины. Все еще поднимаясь, дорога выровнялась, когда встречная машина, которая, как он теперь понял, была огромной деревянной повозкой, приблизилась. Он тщательно рассчитал время, измерив ширину дороги, общую ширину трех машин, затем без предупреждения вырулил и прибавил скорость.

«Кровавый маньяк…»

Сидевший за рулем «рено» Ванек, все еще высматривая «пежо 504», вздрогнул, когда приближавшаяся сзади машина начала обгонять за секунды до того, как их проехал фургон с лесом. Инстинктивно он направился ближе к правому краю, где дождевой туман застилал обзор, стараясь дать максимально возможный проход сумасшедшему идиоту, обгоняющему в этот опасный момент. За ветровым стеклом кабины фургона возница моргнул, увидев, что происходит, но места для маневра не было.

— Смотри, — сказал Лански, внезапно насторожившись. «В том отеле был «Мерседес»…

Леннокс был рядом с «рено», втиснутым в брешь, где не было права на малейшую ошибку, когда фургон с лесом начал двигаться мимо. Потом он исчез. Леннокс слегка повернул руль. Борт «Мерседеса» врезался в борт «Рено». Мокрая дорога сделала все остальное. Renault занесло и вылетело за край.

Склон в этом месте горы был менее крутым. Ванек отчаянно боролся, чувствуя, как машина переворачивается и падает, теряя скорость, когда он отпускал педаль акселератора, позволяя машине следовать своей собственной инерции. Колеса скользили по грязному склону, взбивая огромные лужи грязи, которые брызгали на ветровое стекло, закрывая обзор, так что Ванек вел машину вслепую, теряя скорость, а машина катилась все ниже и ниже, скользя и скользя, крутясь и переворачиваясь, поворот, в то время как чех пытался удержать машину на каком-то прямом курсе. Затем, не зная, что ждет впереди, он затормозил. Машина во что-то врезалась. Потом остановился.

— Мы живы, — хрипло выдохнул Ванек.

— Это что-то, — согласился Лански.

Когда они выбрались из-под дождя, они уже были на полпути вниз по длинному склону, и дорога была скрыта туманом, по которому они пришли. Травянистый вал остановил их дальнейшее скольжение. В нескольких метрах от того места, где остановился «рено», грязная сельскохозяйственная тропа спускалась вниз по склону и возвращалась вверх по холму к шоссе. — Это был тот француз, которого я видел в уборной, — сказал Лански. «Я мельком увидел его за рулем как раз перед тем, как он нас сбил. Он не может быть полицией, иначе он бы не сбил нас с толку.

«Мы встретимся с ним снова, мы прикончим его», — ответил Ванек. «Теперь нам нужно развернуть эту машину, а потом я попытаюсь выровнять ее по трассе. Это займет время», — добавил он.

Высоко на горе Леннокс остановил «мерседес» у края и посмотрел вниз. Ему пришлось подождать минуту, пока туман рассеялся, и тогда он увидел машину и две маленькие фигурки, двигавшиеся вокруг нее далеко внизу. Один из них сел в «рено», и до него донесся слабый звук заводящегося мотора. Через минуту он остановился, из него вышел водитель, и оба мужчины начали управлять автомобилем.

Разочарованный, Леннокс уехал. Надеясь убить их, он получил только передышку.

Погода наверху была отвратительной, и он был вынужден снизить скорость. Облака скрыли горные вершины, серый туман окутал нижние склоны, а мир снаружи машины казался мерцанием темного елового леса в скользящем тумане. Адрес, который дал Дитер Воль — Ферма Дровосека, Саверн, — вводил в заблуждение, как и многие адреса в сельской местности Франции. Аннет Дево жила недалеко от Саверна. Используя карту, нарисованную барменом в Auberge des Vosges на обратной стороне карты меню, Леннокс проехал сквозь туман. В какой-то момент он проехал близко к каналу далеко под ним в разрезе, где на огромной барже передвигались фигуры в масляных шкурах. Свернув за угол, он увидел грубую деревянную вывеску, возвышающуюся над живой изгородью. Ферма дровосека.

Тропа, взбиравшаяся над шоссе и уходящая между крутыми берегами, была покрыта жирной грязью и хлюпающими колеями, наполненными водой. Несколько раз его останавливали, его колеса бесполезно вращались, и теперь было так пасмурно, что он включил фары. Когда он взобрался на гребень холма, огни осветили фасад длинного фермерского дома с крутой крышей. Здание, спрятавшееся под вырисовывающимся карьером, с которого капала лиана, было концом дороги. Оставив мотор включенным, он выбрался на мокрую дорогу. Леннокс прикинул, что у него может быть не более пятнадцати минут, чтобы увести Аннет Дево от фермы до прибытия коммандос.

Женщина, открывшая дверь, держала двустволку, направленную Ленноксу в живот. Она сказала ему, что видела его из верхнего окна и не пускала посторонних. Леннокс заговорил быстро, в его голосе появилась нотка истерики. «Можно я воспользуюсь твоим телефоном? На шоссе произошла авария, женщина сильно пострадала…

«У меня нет телефона…»

«Тогда принеси бинты, ради бога…» Леннокс размахивал руками, жестикулируя. Отбросив ствол в сторону, он выдернул пистолет из ее рук. — Извини, но дробовики меня беспокоят — они могут быть спусковыми крючками. А внизу на шоссе нет ни одной аварии, хотя минут через десять она может случиться здесь, и вы будете в ней замешаны. Он глубоко вздохнул. «Двое мужчин идут сюда, чтобы убить тебя…»

С одной стороны, Леннокс почувствовал облегчение. Он ожидал увидеть немощную старушку, но женщина, стоявшая перед ним с дробовиком, вряд ли была немощной. Среднего роста, с прямой спиной, она проворно двигалась, когда он отобрал у нее пистолет. Теперь она стояла, глядя на него, по-прежнему красивая женщина с римским носом и твердым подбородком. — Ты не выглядишь сумасшедшим, — сказала она. «Почему кто-то должен хотеть меня убить?»

«Потому что вы можете опознать Леопарда…»

Ему потребовалось более пятнадцати минут — слишком долго, как он понял, взглянув на часы, — чтобы убедить Аннет Дево, что он, возможно, знает, о чем говорит. И в это время, стоя в ее старомодной гостиной, он понял кое-что, над чем ломал голову с тех пор, как бармен сказал ему, что она еще жива. Если ей удалось опознать Леопарда — в чем он сомневался, — и если Леон Жувель по какому-то безумному стечению обстоятельств был прав, то почему она не видела фотографии Гая Флориана в течение нескольких месяцев после того, как к ней вернулось зрение? В газетах, в журналах, на телевидении? Она дала ответы после того, как рассказала ему о том, как однажды ухаживала за леопардом, когда ему прострелили ногу.

— С тех пор, как ко мне вернулось зрение, господин Бувье, я читаю книги… — Она махнула рукой на стены, от пола до потолка заставленные книгами. — Все эти годы мне приходилось довольствоваться шрифтом Брайля — теперь я могу читать настоящие книги! Я всегда с детства любил читать. Теперь я мечтаю прочитать все это перед смертью…»

«Но газеты…»

«Я не верю в них. Никогда не делал. Они скучны. Журналы? Зачем читать их, когда у тебя есть книги?

— А телевидение?

«Не верьте в это. И у меня нет радио. Мадам Дево стояла очень прямо. «Я живу здесь один, и мне это нравится. У меня двадцать пять гектаров леса, по которому я брожу часами. Мир, который я видел во время войны, без которого я могу обойтись навсегда. Все мои припасы доставляет мужчина в деревне, так что я самодостаточен. Мне это даже нравится, мистер Бувье…

— Но если бы Леопард был еще жив, вы бы его знали?

«Леопард мертв…»

«А если бы он не был?» Леннокс настаивал.

«Я думаю, что знаю его, да. У него был хороший костяк. Кости не меняются…

Ему удалось уговорить ее сесть на переднее пассажирское сиденье «Мерседеса» только по одной причине. «Если вы съехали на «рено» с теми двумя мужчинами внутри, — заметила она, — то на вашей собственной машине должны быть следы столкновения». После того, как она надела тяжелую шубу, он вывел ее на улицу, и она бегло осмотрела помятый «Мерседес», после чего быстро села в машину. — Нам лучше поторопиться, — коротко сообщила она ему, — иначе мы встретим их на тропе. Я думал, что вы говорите правду, прежде чем я увидел повреждения — я хорошо разбираюсь в характерах, но вы должны признать, что я имел право подозревать…

«Я подброшу вас до ближайшего полицейского участка», — сказал Леннокс, спускаясь по трассе.

«Я знаю, где мы можем спрятаться и все еще видеть вход на ферму…»

Она хотела взять с собой дробовик, но он убрал его в шкаф, прежде чем они вышли из дома. «Люгер», одолженный ему Питером Ланцем, был в кармане его пальто, когда они приблизились к шоссе, и теперь он выключил фары, опасаясь, что они могут осветить темный въезд на трассу, если «рено» будет двигаться по шоссе. По пути к ферме он сам бы пропустил вход без карты и вывески. Ближе к концу пути путь вперед был замаскирован стеной клубящегося тумана. Туман внезапно осветился, превратился в сияющий блеск, когда лучи фар с шоссе пронеслись по нему. «Рено» прибыл всего за несколько секунд до того, как они ушли.

Леннокс начал нажимать на педаль тормоза, прежде чем сделать невозможное — вернуться назад по пути, по которому они только что пришли. В ярком сиянии капельки влаги отражали свет и искрились. Свечение погасло. Пот блестел на лбу Леннокса, когда он отпустил тормоз; на шоссе автомобильные фары промчались по повороту, коротко мелькнули над въездом, прежде чем машина продолжила движение по шоссе. Рискуя попасть в грязь, он ускорился. — Остановись внизу, — приказала Аннет Дево. — Если эти люди найдут ферму после того, как мы уйдем, они могут ее повредить. Так что избавьтесь от вывески, пожалуйста…» Чтобы развеселить ее, Леннокс ненадолго остановился, выпрыгнул и сильно толкнул столб. Раздался рывок гниющего дерева, и вывеска рухнула с глаз долой. Это было сделано не только для того, чтобы подшутить над ней: если коммандос не сможет найти ферму, они могут задержаться в поисках, а пока они будут искать, Аннет Дево сможет связаться с полицией. Вскочив обратно за руль, он, следуя ее указаниям, свернул налево с трассы, которая уводила их в сторону от Саверна, а затем свернул налево с шоссе, думая, что это развилка дорог. Вместо этого он обнаружил, что едет по такой же грязной тропе, которая петляла все выше и выше вокруг крутой скалы.

«Куда это ведет?» он спросил.

«Назад к моей земле — к высокому утесу, откуда мы можем смотреть вниз на вход на ферму…

Все произошло так быстро. Не зная местности, Ленноксу показалось мудрее следовать ее указаниям, и теперь она привела их к какой-то вершине, которая, на его взгляд, все еще находилась недалеко от фермы. — Они никогда не найдут нас здесь, наверху, — уверенно сказала мадам Дево. — И мы сможем увидеть, что происходит, — я не люблю оставлять свой дом без присмотра… На вершине спиралевидной тропы, окруженной густым еловым лесом, они вышли на открытое место, где стоял старый сарай примостился на крутом обрыве. Здание было заброшено, балки его крыши гнили, две огромные двери лежали заброшенными на ковре из мертвого папоротника. Густые заросли подлеска окружали край обрыва. Леннокс выключил мотор, и фары и липкая тишина леса сомкнулись вокруг них. Она завела их в тупик.

Было 15:00, когда Белка Андре вышла из вертолета Alouette, который доставил его в Саверн, и была доставлена в полицейский участок на поджидающей машине. В штаб-квартире он собрал трех полицейских, и машина направилась в Вогезы. Во время своего бегства из Парижа Буассо решил, что ему, возможно, следовало последовать совету Грелля и направить полицейскую охрану на Аннет Дево, поэтому теперь он взял с собой людей, чтобы уйти на ферму, когда он допросил единственного известного выжившего, который когда-то работал с Леопардом. В штаб-квартире он предложил, чтобы кто-нибудь заранее позвонил на ферму Дровосека, но ему сказали, что мадам Дево никогда не устанавливала телефон. Когда они въехали в покрытые туманом горы, Буассо забеспокоился.

«Поторопитесь, — сказал он водителю, — я хочу приехать как можно раньше…»

«Спешить? В этом тумане, господин генеральный директор?

Используйте проклятую сирену. Торопитесь…»

С вершины скалистого обрыва за амбаром, как сказала мадам Дево, открывался прекрасный вид вниз, с отвесной высоты в сто футов, на шоссе внизу и на въезд на ферму за ним. Справа от того места, где стоял Леннокс, тропинка вилась по более пологому участку и заканчивалась крошечной беседкой, примостившейся на скалистой платформе футов в семидесяти над шоссе. Непосредственно под ним каменное лицо головокружительно исчезло. За заброшенным сараем позади него был припаркован «мерседес», нос которого был направлен в сторону колеи, по которой они приехали; Леннокс, встревоженный тем, что с этой возвышенности нет иного пути, кроме как вниз по тропе, был готов сказать мадам Дево, что они уезжают. Но сначала он проверял шоссе.

Сквозь туман он увидел машину, приближавшуюся со стороны Саверна, ее силуэт все еще был слишком размыт, чтобы он мог распознать марку машины. Он взглянул на часы.

15:15.

Позади него в сарае стояла Аннет Дево, прислонившись к подоконнику и пытаясь разглядеть, что происходит. Машина подползла ближе, приближаясь очень медленно, как будто потерявшись, и тогда он понял, что это «рено». Проползая мимо скрытого входа на ферму Дровосека — теперь совершенно невидимого, потому что вывеска была удалена, — он продолжал двигаться вверх по шоссе, пока не оказался ниже того места, где стоял Леннокс, и он смотрел вниз прямо на его крышу. Задержавшись на несколько секунд, он свернул с шоссе и исчез из поля зрения, направляясь вверх по грязной дороге, ведущей к обрыву.

— Они идут сюда, — крикнул Леннокс мадам Дево. — Беги сюда как можно быстрее…

Она поспешила из амбара и обогнула его сзади, и Леннокс отправил ее по тропинке к летнему домику. Он подождал секунду, наблюдая, как она идет по тропинке уверенно, как коза, прежде чем побежать к передней части амбара, затем он спрятался в кустах подлеска рядом с отвесным обрывом и стал ждать. В правой руке он держал Люгер.

Ванек медленно ехал по дорожке, а рядом с ним Лански надел пару тонких и дорогих лайковых перчаток. Казалось вероятным, что ему придется задушить старуху, которая, как сказал им бармен в Оберж-де-Вогез, живет одна. Через километр по шоссе они снова спросили дорогу в конторе лесопилки. «В километре отсюда по шоссе», — сказали им. «Вверх по старой грязной тропе…» Проезжая мимо потайного входа, который вел к Ферме Дровосека, они свернули на следующую тропу. Свернув за угол, они оказались на вершине обрыва.

— Что-то не так… — Ванек кивнул в сторону «мерседеса», припаркованного на обрыве, прикрою тебя… Больше они не обменялись словами, когда Лански очень тихо открыл дверцу машины и выскользнул наружу. Обученные действовать в команде, больше не нужно было говорить, поскольку оба мужчины поняли ситуацию; где-то на утесе был спрятан человек, которого Лански наткнулся на рю де ле'Эпин, человек, который менее часа назад пытался убить их, сбив с дороги. Внутри машины Ванек ждал со своим «люгером» в руке, выжидая малейшего признака движения, а снаружи машины Лански изучал землю и заметил, что открытый сарай пуст. Сгорбившись в зарослях, Леннокс не мог видеть человека за рулем, потому что «рено» остановился на подъеме, а второй человек скрылся под массой машины. Внезапный маневр Лански вывел его из равновесия.

Чех пробежал небольшое расстояние по открытому пространству и скрылся в сарае. Затем минуту или две ничего не происходило, по крайней мере, так казалось Ленноксу. Внутри амбара Лански искал возвышенности, где-нибудь наверху, откуда он мог видеть весь утес. Он начал очень тихо взбираться по внутренней стене сарая, используя поперечные балки вдоль стены как ступеньки, пока не достиг дыры, через которую он мог заглянуть внутрь «мерседеса». Машина была пуста. Он внимательно осмотрел обрыв, пока не нашел силуэт человека, притаившегося в подлеске. Потом снова спустился.

С кузовом припаркованного «мерседеса» между собой и Ленноксом он пополз вперед, остановившись только один раз, чтобы сделать жест Ванеку. Чех кивнул. Лански обнаружил цель. Достигнув борта «мерседеса», Лански открыл дверную ручку на сантиметр за сантиметром, затем открыл саму дверь. Он сел за руль и потянулся за ключом зажигания, который он видел свисающим со стены своего амбара. Чтобы выстрелить в него, французу придется встать, а если он выставится на обозрение, Ванек выстрелит в него первым.

Притаившись в десятке или около того метров позади «мерседеса», Леннокс подавил почти непреодолимое желание поднять голову, чтобы посмотреть, что, черт возьми, происходит. Пока что он не слышал ни звука с тех пор, как второй мужчина исчез в сарае. Лански, который помнил точное местонахождение присевшего человека, остановился, коснувшись ключа зажигания. Это должно было быть действительно очень быстро. И ему нужно было подъехать вовремя, иначе «Мерседес» свалился бы с французом. В любом случае незнакомец был мертв: если он останется на месте, машина свалит его с края пропасти; если бы он разоблачил себя, Ванек убил бы его одним выстрелом. Затем все четверо на утесе услышали это — мадам Дево, ожидавшая в крошечном летнем домике с сердцем, бьющимся как барабан, и трое мужчин над ней — услышали далекий вой сирены приближающейся полицейской машины. Лански не колебался. Включив зажигание, переключив передачу на задний ход, он начал двигаться назад на скорости.

Леннокс мгновенно понял, что происходит. Кто-то сел в его машину. Они собирались сбить его с ног. Он рассчитал время до доли секунды, вставая и обнажая свой силуэт в тот момент, когда он был замаскирован от «рено» мчащимся прямо на него «мерседесом». У него был снимок заднего стекла «мерседеса», сделанный затвором камеры и обрамляющий скрюченные голову и плечи водителя. Он дважды выстрелил в центр кадра, направив пистолет вниз, а затем нырнул вбок и растянулся на земле. Обе пули попали Лански в спину, и ни одна из них не была смертельной. Судорога реакции резко вдавила его правую ногу в педаль газа. «Мерседес» пронесся через кусты и двинулся дальше, дугой уходя в никуда, а затем падая все ниже и ниже, пока не врезался в шоссе в сотне футов ниже.

Полицейская патрульная машина с Буассо внутри и местным водителем за рулем поворачивала к въезду на ферму Дровосека, когда «мерседес» приземлился. Когда патрульная машина сменила направление, «Мерседес» загорелся.

Ванек услышал полицейскую сирену и отреагировал, увидев, как «Мерседес» с Лански внутри скрылся за краем; он вел «Рено» по узкому кругу, так что машина смотрела назад на трассу. В нескольких метрах от него он увидел, как Леннокс растянулся на земле, а затем начал вставать на ноги. Затормозив, Ванек схватил «люгер» с колен, инстинктивно прицелился и выстрелил. Англичанин целился из собственного пистолета, когда пуля попала в него, и он снова упал.

Ванек мчался по извилистой трассе на бешеной скорости, но ему удавалось удерживать машину под контролем. Когда он появился внизу, пылающий «Мерседес» перегородил дорогу справа от него, заблокировав патрульную машину. Он повернул налево и поехал на запад по пустынному шоссе, его мысли метались, пока он соображал, что ему делать дальше. Ответ можно выразить одним словом: исчезнуть. Именно смерть его напарника, свидетелем которой он только что стал, натолкнула его на эту идею. Поднимаясь по крутому участку шоссе, он подошел к месту, где дорога резко изгибалась, справа от него был забор и предупреждающая табличка. Опасный угол. Остановив «рено» сразу за поворотом, он вышел и пошел обратно к недавно возведенному забору.

Дальше земля опускалась на добрых двести футов к груде камней, за которой поле пересекал канал. Ванек подбежал к «рено», снова включил зажигание снаружи машины, отпустил ручной тормоз, захлопнул дверцу, когда машина начала медленно двигаться назад, а затем провел ее рукой по рулю через открытое пространство. Окно.

Он остановил машину на довольно ровном участке асфальта перед тем, как шоссе пошло еще дальше по крутому подъему, так что она несколько секунд довольно плавно двигалась назад, пока он шел рядом; затем дорога начала спускаться вниз, и машина набрала скорость. Ванек убрал руку с руля, и «рено» ехал быстрее, когда врезался в выкрашенный белой краской забор — воздвигнутый только для того, чтобы обозначить край, — прорвался и исчез из виду. Он слышал, как он ударился о груду камней с хрустом распадающегося металла, но, в отличие от «Мерседеса», не загорелся. Удовлетворенный тем, что он дал себе временную передышку, чех свернул с шоссе, взобрался в лес наверху и начал рысью возвращаться к скалистому утесу, где умер Лански.

Пробираясь через лес, следуя по дороге внизу, чтобы вести его, Ванек вернулся к холму, который возвышался над обрывом, как раз вовремя, чтобы увидеть, как мадам Дево сопровождают отряд мужчин к патрульной машине. Была задержка, пока ее охраняли в сарае, пока не прибыли дополнительные патрульные машины, вызванные по радио, с людьми, которые быстро обыскали лесистую местность вокруг обрыва. Именно Леннокс, все еще в сознании и уже в машине скорой помощи, предупредил Буассо, что эти люди были профессиональными убийцами, что нельзя рисковать жизнью мадам Дево.

К тому времени, когда Ванек добрался до лесистого холма, глядящего вниз на обрыв, колонна патрульных машин была готова к отъезду. Используя маленький, но мощный монокуляр, который он всегда носил с собой, спрятанный за рощей сосен, чех наблюдал, как Аннет Дево провожают к одной из машин. Стекло приблизило ее так близко, что он ясно увидел ее голову и плечи в своем объективе и подумал, что если бы он был вооружен оптическим ружьем, она была бы уже мертва. Затем, как будто его мысль дошла до них, полицейский эскорт сгрудился вокруг нее, и она исчезла за стеной мундиров. Дальность стрельбы была слишком велика, чтобы он мог даже подумать об использовании своего Люгера.

Присев на корточки, Ванек подождал, пока патрульные машины исчезнут с трассы во главе с машиной скорой помощи, а затем снова появятся на шоссе, где теперь рассеялся туман. Несмотря на это, в предвечернем свете машины казались не более чем размытым пятном, но его интересовало направление, в котором они двигались. В сторону Саверна.

«Второй убийца сбился с дороги и спустился к краю канала», — сообщил Буассо Марку Греллю по телефону из полицейского управления Саверна. — Люди должны прибыть к месту крушения как раз сейчас. И появился англичанин Леннокс. Это он, собственно, и застрелил первого убийцу, а потом застрелился сам…

«Он мертв?» — спросил префект из Парижа.

«Нет, с ним все будет в порядке, но он пробудет в больнице несколько дней. У него есть сообщение для вас. Очень осторожный человек, мистер Леннокс. Мне пришлось показать ему свою карточку, прежде чем он передаст сообщение через меня. Он говорит, что, по его мнению, мадам Дево может опознать Леопарда…

— С вами мадам Дево?

«Я вижу ее с того места, где сижу…»

Буассо прервался, когда инспектор из Саверна, только что звонивший по другой линии, подал ему сигнал. Прислушавшись, Буассо возобновил свой звонок в Париж. — Это могут быть плохие новости. «Рено» — автомобиль убийц, — который съехал с шоссе, сейчас осмотрен. Там не было никаких следов кого-либо внутри, и, похоже, его могли намеренно сбросить с дороги, чтобы сбить нас со следа. Один из убийц до сих пор на свободе…

Моторная баржа медленно пыхтела из тумана к Ванеку, где он ждал ее на краю пустынного канала. Его дыхание было все еще немного затруднено из-за усилий, когда он спустился по склону горы с холма, пробираясь через лес, пока он осторожно не пересек шоссе и не преодолел более низкий склон, который привел его к краю канала. Он шел по пустынной тропинке, стараясь держаться подальше от шоссе, когда услышал, как позади него пыхтит мотор.

Указав на человека в желтом клеенчатом костюме и фуражке за штурвалом в задней части баржи, Ванек несколько раз позвал полицию, затем подождал, пока баржа не подъедет достаточно близко к берегу, чтобы он мог запрыгнуть на борт. Он показал баржи с кожаным лицом свою визитную карточку Surete. «Вы один?» Мужчина заверил его, что да, и указал, что его уже остановили выше полицейские, которые осматривали разбитую машину. — Как далеко до следующего шлюза? — спросил Ванек, игнорируя вопрос. Это было шесть километров. — Я поеду с тобой, — сказал Ванек мужчине. «Я ищу убийцу, сбежавшего из той машины…»

В течение нескольких минут Ванек стоял позади человека, притворяясь, что наблюдает за полями, по которым они проезжали, в то же время наблюдая за тем, как баржа управляется с органами управления. Лениво, словно чтобы скоротать время, он задал один или два технических вопроса, пока баржа с пыхтением плыла по отдаленному участку канала, затуманенному дрейфующим туманом. Расчистив горы, туман теперь оседал в узком ущелье, через которое проходит канал на пути к Страсбургской равнине. — Фуражка у вас похожа на шоферскую, — заметил Ванек. — Но тогда, по правде говоря, вместо машины ты водишь баржу… — Он еще говорил, когда вынул «люгер» и выстрелил человеку в спину.

Прежде чем выбросить его за борт, Ванек снял клеенчатый плащ и надел его на себя, потом надел баржуйскую фуражку. Он использовал тяжелую цепь, лежащую на палубе баржи, чтобы утяжелить тело и поднять его между ног и плеч. Баржа, которую он остановил, медленно дрейфовала, пока он сбрасывал утяжеленный труп за борт; останавливаясь только для того, чтобы посмотреть, как он тонет под серой, мутной водой. Он снова завел двигатель и сел за руль. Через несколько минут из тумана показался мост с припаркованной посередине патрульной машиной и перегнувшимся через бруствер полицейским. Полицейский подождал, пока баржа не приблизится.

«Вы не видели человека в одиночестве, когда шли по каналу?» — крикнул он.

«Только много твоих друзей проверяют машину, которая съехала с шоссе», — крикнул Ванек в ответ.

Полицейский ждал, глядя вниз с парапета, пока Ванек, глядя прямо перед собой, провел баржу через арку и продолжил движение по каналу. Через несколько минут мост позади него исчез в тумане, когда он увидел слабые очертания другого моста впереди. Ванек прикинул, что теперь он вышел из непосредственной близости от того места, где его будут искать, и в любом случае ему нужно покинуть баржу, прежде чем он доберется до шлюза. Пройдя под мостом, он остановил баржу, спрятал клеенчатый бурдюк под моток веревки и по грязной тропинке, выведшей его на проселочную дорогу. Кепку, которую он спрятал под пальто.

Пройдя немного по дороге в сторону от шоссе, он нашел удобное укрытие за кучей деревьев, где остановился и стал ждать. В течение пятнадцати минут он пропустил два фургона торговцев, а затем увидел, что со стороны шоссе приближается седан BMW. Внутри был только один человек, и машина воняла деньгами. Выйдя на середину дороги, он остановил машину, выкрикивая: «Полиция, полиция…»

Он снова показал свою карточку Surete подозрительному водителю, который возразил, что его остановили на шоссе. — Я тебе не верю, — сказал Ванек, забирая свою карточку. — Как далеко это было? В одном километре, сообщил ему водитель. Мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, с надменными манерами, которые забавляли Ванека. Достав «люгер», он заставил мужчину пересесть на пассажирское сиденье и сел за руль. Он надел кепку, которую снял с мертвой баржи. — Я ваш шофер, — объявил он. — Если нас остановит полицейский патруль, вы это подтвердите. Если ты совершишь хоть одну ошибку, я трижды выстрелю тебе в живот, и ты будешь медленно умирать».

Не столько характер угрозы, сколько небрежность, с которой Ванек сделал это, сильно напугали владельца BMW. Чех уехал в том же направлении — в сторону от шоссе. Пять минут спустя посреди леса, убежденный, что он выехал за пределы досягаемости полицейских патрулей, Ванек остановил машину, чтобы свериться с дорожной картой, купленной в аэропорту Страсбурга, по которой он и Лански вели в Саверн. Он обнаружил, что теперь может снова добраться до Саверна другим путем, держась севернее канала и шоссе, пока почти не доберется до города. «Ты лучше отдай мне документы на машину», — сказал он. — О таких вещах заботится шофер. Человек, который сказал Ванеку, что едет обратно в Мец, не упомянув, что он банкир, передал документы.

— Я оставлю тебя здесь связанным веревкой. Ванек похлопал себя по карману, указывая на веревку. — Через час я позвоню в полицию Саверна и скажу, где вас найти. Я грабитель и не хочу, чтобы вы умерли от холода. Выйдя из машины со своим пленным, он застрелил его на обочине и спрятал тело за кустами.

Вернувшись к «БМВ», он поехал окольным путем в сторону Саверна.

Буассо приложил все свое обаяние и силу убеждения, но не произвел впечатления на решение Аннет Дево. Да, она отправится в Париж и встретится с префектом полиции, если это будет так важно, и здесь Буассо уловил некоторое волнение по поводу этой перспективы. Возможно, ее близость к смерти заставила ее подумать, что она хотела бы еще раз увидеть столицу. Но нет, она не полетела бы туда на самолете, даже если бы ей заплатили миллион франков. И нет, она не поедет туда по дороге; автомобильное путешествие сделало ее больной. Она поедет в Париж только на поезде.

Из штаб-квартиры полиции в Саверне, куда они пригнали ее на машине — и достаточно было вождения, о чем она яростно сообщила им, — Буассо неоднократно звонил Марку Греллю, сообщая о последних успехах или их отсутствии. И именно Грелль принял решение привезти ее в столицу на поезде. — Но вы должны принять самые строгие меры предосторожности, — предупредил он Буассо. — Не забывай, что трое свидетелей уже убиты, и Аннет Дево тоже чуть не схватили. Должны быть приняты особые меры, поскольку по крайней мере один убийца все еще на свободе. После разговора с Буассо префект лично позвонил в Страсбург, чтобы приложить все свои полномочия для проведения операции. Если все будут сотрудничать, Аннет Дево благополучно будет в Париже к девяти вечера, чуть более чем за двенадцать часов до того, как Ги Флориан должен был вылететь в Россию.

Полицейское управление в Саверне было отмечено на карте, которую носил Ванек, поэтому, добравшись до города, он без труда нашел туда дорогу. Все еще в шоферской кепке, он сидел прямо за рулем «БМВ» и медленно ехал по улице, словно выискивая, где бы припарковаться. Четыре патрульные машины были припаркованы нос к хвосту возле станции, а полицейские в форме прохаживались взад и вперед, охраняя здание. Один из них взглянул на БМВ, а затем отвернулся; как Ванек однажды сказал Бруннеру, на капиталистическом Западе полиция уважает богатство, и нет ничего более богатого, чем BMW с шофером.

У Ванека была и другая причина для уверенности: во время разговора с убитым им позже банкиром он выудил информацию, что француз едет в Мец, а значит, должно пройти не менее двух часов, прежде чем кто-нибудь начнет беспокоиться о его неприезде. Пока он ехал дальше, Ванек убедился, что они держат мадам Дево под охраной в полицейском управлении, что вскоре им придется отвезти ее куда-нибудь еще — возможно, обратно к ней домой на Ферму Дровосека. Выехав на переулок, он развернул машину, чтобы побыстрее уехать, положил монету в счетчик парковки и пошел обратно в ближайший бар, откуда мог наблюдать за полицейским участком.

Операция безопасности по защите жизни Аннет Дево была организована Буассо из полицейского участка Саверна. По телефону и с полным авторитетом Грелля за спиной — «Это касается безопасности президента Французской Республики» — Буассо отдал поток точных инструкций. Перед отъездом из Страсбурга трансъевропейского экспресса Stanislas в Париж в 17:14 к поезду был прицеплен специальный вагон сразу за паровозом. На окна были наклеены наклейки, свидетельствующие о том, что этот вагон резервный. Через минуту после того, как экспресс должен был уйти, барьеры для билетов были закрыты, и жандармы, ранее спрятавшиеся в камере хранения, вошли в опломбированный вагон с автоматами.

Экспресс находился в пяти минутах от Саверна, мимо которого он обычно пролетал на большой скорости, когда жандармы вышли из опечатанного вагона и двинулись по всей длине поезда, закрыв все оконные жалюзи. «Авария», — громким голосом объяснил начальник отряда пассажиру вагона-ресторана, который имел неосторожность спросить, что, черт возьми, происходит. «Мы получили предупреждение о террористической активности…»

Станислас терял скорость по мере приближения к станции Саверн, которая была оцеплена местной полицией, и из Страсбурга ворвались дополнительные люди. Когда экспресс подъехал к станции, атмосфера была жуткой. Чтобы остановить любого, кто может поднять жалюзи на экспрессе TEE, достаточно нажать кнопку — батареи фонарей, установленных на грузовиках, светились сбоку поезда, когда он останавливался. Любой, кто выглянул бы, был бы ослеплен ярким светом. В приемной Буассо сидел с г-жой Дево, закутанной в старомодное меховое пальто, которая, несмотря на всю суету, сохраняла спокойствие и самообладание. — Правда ли, что у меня будет целый вагон? — спросила она. Буассо заверил ее, что это правда. Он лично проводил ее до кареты, заставив надеть темные очки — отчасти для маскировки, отчасти для защиты от яркого света. Пока она шла по коридору к своему купе, поезд тоже тронулся.

Неподалеку от станции, вне поля зрения колонны припаркованных патрульных машин, у шофера BMW возникла небольшая проблема с двигателем. С поднятым капотом он склонился над двигателем, проверяя проводку. Экспресс только тронулся, когда он разобрался с проблемой, закрыл капот и снова сел за руль. Он помчался на большой скорости, разогнавшись в темноте, как только оставил позади Саверна, направляясь в аэропорт Страсбурга, откуда часто летают самолеты Air Inter в Париж.

В Париже Марк Грелль полагал, что узнал, как список трех свидетелей Ласалля был передан обратно в Москву. По мере развития событий, когда поступала информация, свидетельствующая о том, что советский коммандос уничтожает тех самых людей, имена которых были в списке Ласалля, префект понял, что совпадение слишком велико. Кто-то в Париже, кроме него самого, видел этот список и затем приказал передать его в Россию. Затем советский коммандос был отправлен на запад.

Он начал свое тайное расследование в Министерстве внутренних дел, проследив путь, по которому следовала его записка, содержащая список. Грелль, разумеется, отправил свою записку Роджеру Данчину курьером поздно утром во вторник, 14 декабря. Франсуа Мерлен, помощник министра, которому нравился префект, оказался полезным. — В последнее время мы ничего не слышали от Хьюгона о нашем трубопроводе в Коль Ласаль, — объяснил Грелль, — поэтому я еще раз проверяю безопасность наших договоренностей…: весь Париж знал причудливую привычку Грелля лично вникать в детали.

Копии сообщений Гюгона были доступны очень узкому кругу: самому Греллю, Буассо, министру и его помощнику Мерлену. Вынужденный просмотреть файлы, Мерлин сказал Греллю, что конфиденциальная записка, содержащая имена и адреса трех свидетелей, прибыла на площадь Бово незадолго до полудня во вторник, 14 декабря. — Я был в офисе, когда он это читал, — заметил Мерлин. Через несколько минут прибыл посол Ворин, чтобы поговорить с министром наедине, прежде чем отправиться в Елисейский дворец. К тому времени мой шеф уже разобрался с меморандумом…

«Разобрался с этим?»

— Он немедленно отправил копию вашего меморандума в офис президента. Я сам снял его и передал курьеру, который как раз уезжал в Елисейский дворец. По пути вниз я встретил посла Ворина, который только что прибыл и ждал Данчина. Елисейский дворец, конечно, видит все, что касается полковника Лассаля, — объяснил Мерлин.

Староста хмыкнул и допил кофе из чашки, которую принес Мерлин. — Как вы думаете, я мог бы переговорить с отделом наблюдения? Он посоветовал.

Среди группы радиомачт, которые возвышаются над крышей Министерства внутренних дел на площади Бово, находится антенна, используемая для слежения за радиосигналами, передаваемыми иностранными посольствами. В 16.00 14 декабря дежурный техник в блоке наблюдения зафиксировал продолжительный сигнал, исходящий от советского посольства по адресу: rue de Grenelle, 79. Магнитофонная запись сигнала была передана русской секции, которая прошла рутинные действия по изучению зашифрованного сигнала-рутины, потому что никто не ожидал, что сможет распутать поток шифров.

Русские используют одноразовый код, который невозможно взломать. Коды взламываются путем обнаружения шаблона; только фрагмент может разблокировать ключ. Но когда каждый элемент кода связан с определенной книгой — часто с романом (в прошлом русские кодировщики отдавали предпочтение Диккенсу), — невозможно взломать код, не зная, какая из тысяч книг, изданных за последние сто лет было использовано. А так как одна и та же книга никогда не используется дважды, это буквально одноразовый код, который используется.

Передаваемый сигнал изучал криптограф Пьер Жадо, и он сразу вспомнил случай, когда Грелль спросил его о каких-либо советских сигналах, переданных в тот день. «Я сделал свой обычный рутинный отчет в служебной записке министру, — сказал он, — и я помню, что предположил, что одна часть сигнала могла быть списком имен и адресов…»

«Вы уверены в этом?» — небрежно спросил Грелль.

— Ни в коем случае — это не более чем обоснованное предположение. А взломать советские коды невозможно».

«Можете ли вы дать мне какое-нибудь представление о том, сколько времени может потребоваться советскому кодировщику на этом конце, чтобы подготовить этот сигнал к передаче? Даже предположение было бы полезно.

Жадо снял файл, извлек свою копию сигнала и несколько минут изучал его. — Полагаю — не больше, — я бы сказал, от одного до двух часов. Наверное, ближе к двум часам..

Поблагодарив Жадо, префект покинул министерство и на обратном пути в префектуру зашел в Елисейский дворец. Он снова попросил показать список посетителей и снова скрыл то, что искал, просмотрев несколько страниц. Затем он поехал обратно в свой офис и позвонил Буассо. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы объяснить. — Дело в том, что Леонид Ворин, советский посол, вышел из Елисейского дворца, чтобы вернуться в свое посольство в 13.45. С учетом пробок он должен был вернуться, скажем, через полчаса — в 14.15. Это дало советскому кодеру чуть менее двух часов на подготовку сигнала к передаче, которая началась в четыре часа, что соответствует времени, которое, по оценке Жадо, потребуется для этого. Сигнал, который вполне мог содержать список имен и адресов полковника Ласалля…

— Что возвращает нас к людям, которые знали о списке и видели посла Ворина, — серьезно ответил Буассо. «Данчин и»..

«Президент», — добавил Грелль. «У меня такое чувство, что дневной свет начинает пробиваться через это дело».

— Или самой черной ночью, — прокомментировал Буассо.

Было шесть часов вечера, когда Ален Блан подошел к кабинету Грелля в префектуре с мрачным и подавленным видом. Экспресс «Станислав» с Аннет Дево на борту мчался сквозь ночь по пути в Париж. В аэропорту имени Шарля де Голля механики деловито обслуживали «Конкорд», который через несколько часов должен был доставить президента Флориана в Москву. Блан вошел в кабинет со свирепым выражением лица, закрыл дверь и плюхнулся в кресло.

— Вы, конечно, слышали о советском конвое? — спросил министр национальной обороны. «Сейчас он находится внутри Сицилийских ущелий, и его пунктом назначения может быть либо Барселона, либо даже Лиссабон».

— Что вас беспокоит, сэр? — тихо спросил префект.

«Все!» Блан выразительно вскинул руки. «Русский конвой. Настойчивые слухи о скором государственном перевороте в Париже. Кем, ради бога? А полчаса назад я впервые слышу, что в понедельник президент тайно вылетел в Германию — в штаб французской армии, в Баден-Баден!

Грелль в изумлении уставился на министра. — Вы не знали, что он прилетел в Баден-Баден? Он не сообщил вам? Министр национальной обороны? Я думал, ты знаешь — я сам договорился с GLAM…

GLAM-Groupe Liaison Aerien Ministryiel — это небольшой воздушный флот, зарезервированный для использования министрами и президентами.

«Что, черт возьми, происходит?» — спросил префект.

— Это я хотел бы знать сам, — мрачно сказал Блан. «И я также только что слышал, что две наши танковые дивизии в Германии, 2-я и 5-я, движутся через Арденны на обратном пути во Францию, что не оставит французских войск на немецкой земле. Когда я звоню в Елисейский дворец, чтобы попросить о немедленной встрече, мне говорят, что президент занят советским послом…»

— А он завтра уезжает в Москву.

— Точно, — отрезал Блан. «В последнее время он ведет себя так, как будто меня не существует — полная смена настроения и метода, которые я даже не могу понять. Как будто он пытался спровоцировать мою отставку. Он может преуспеть — мне, возможно, придется уйти в отставку…

— Не делай этого, — быстро сказал Грелль. — Ты еще можешь нам понадобиться. Вы обсуждали это с другими министрами?

«Они лежат на спине!» Бланк взорвался. «Они думают, что он Бог, а они апостолы! Я единственный, кто начал задавать вопросы, требовать, что, черт возьми, происходит. Говорю вам, мне придется уйти в отставку, если так будет продолжаться…

«Не делай этого. Возможно, вы нам очень нужны, — повторил Грелль.

Всего через несколько минут после того, как Блан ушел, Греллю сказали, что его ждет еще один посетитель, и он попросил свою секретаршу повторить имя, уверенный, что она, должно быть, ошиблась. Но нет, это был комиссар Суше, его давний враг из службы контрразведки. Извинившись за звонок без предварительной записи, Суше втиснулся в кресло и сразу перешел к делу. — Эти слухи о государственном перевороте исходят из пригородов Красного пояса — из Биллианкура. Некоторые агитаторы сегодня очень активны, говоря, что скоро народу, возможно, придется защищать республику. Если исходить от этой сволочи, это отличная шутка, но я не смеюсь — я ужасно волнуюсь. Час назад некоторые из моих агентов обнаружили склад оружия в Рено. Я думал, ты должен знать. Кто-то должен действовать…»

Грелль сразу же предпринял решительные действия, сначала позвонив Роджеру Данчину, чтобы получить его одобрение, а затем отдав поток приказов. На всех общественных зданиях была выставлена охрана. К ключевым точкам, таким как телефонные станции и телевизионные передатчики, был отправлен специальный отряд. Крепкие бойцы CRS были призваны из казарм за городом в Париж для охраны мостов через Сену. С минимумом суеты Париж переходил на осадное положение. Потом в 19.30. Грелль совершил обычный визит в Елисейский дворец, чтобы перепроверить безопасность и подготовиться к поездке в аэропорт на следующий день.

Прибыв во дворец, Грелль не особенно удивился, обнаружив, что советского посла Ворина не только нет; с самого утра он не был рядом с Елисейским двором. Кому-то было приказано держать бывшего десантника Блана подальше от этого места до отъезда Флориана на следующий день. Допущенный во дворец привратником, открывшим ему стеклянные двери, префект направился к задней части здания, открывая и закрывая двери, казалось бы, случайным образом. Он искал Кассима, пса Флориана.

Он нашел его снаружи, в огороженном саду, где собака проводила так много времени, и где президент имел обыкновение прогуливаться с Леонидом Вориным, когда русский посещал Елисейский дворец. Когда появился Грелль, овчарка с лаем рванулась вперед сквозь тьму, подпрыгивая во весь рост и вцепившись передними лапами в плечи префекта, радостно дыша ему в лицо. Грелль протянул руку и на короткое время погладил животное вокруг ошейника с заклепками, окружавшего его мощную шею. Затем он дал Кассиму сильную пощечину, чтобы заставить его лечь, и вернулся во дворец.

Оттуда он быстро прошел на близлежащую улицу Соссе и поднялся на четвертый этаж штаб-квартиры Сюрте. Эксперт по электронике, которого он ранее послал туда из префектуры, ждал, и он дал ему определенные инструкции, прежде чем вернуться в Елисейский дворец, чтобы забрать свою машину и вернуться в свой офис.

Это оказалось легче, чем он ожидал, и это было единственное решение, о котором он не сообщил Буассо. Одной карьеры на кону было вполне достаточно.

Префект только что прикрепил крошечный передатчик к ошейнику Кассима с заклепками. Слова любого, кто говорил достаточно близко к собаке, передавались на приемник, подключенный к магнитофону в запертой комнате на улице Соссе, всего в нескольких десятках метров от Елисейского дворца.

До сих пор Ванек избегал путешествий по воздуху. В аэропортах отдельных пассажиров можно легко проверить, обыскать, но добраться до Парижа раньше экспресса с Аннет Дево у него не было другого выхода. Когда он купил билет в Air Inter и направился к месту отправления, чех не имел при себе ничего компрометирующего. Он бросил пистолет Люгера в канал по дороге в аэропорт. BMW теперь стоял на автостоянке аэропорта. И вслед за «Люгером» он бросил в канал шапку баржи.

Когда он купил билет, он заплатил за обратный билет: он не собирался возвращаться в Страсбург, но для персонала аэропорта есть что-то нормальное и обнадеживающее в обратном билете. Он без труда прошел проверку безопасности, отчасти потому, что теперь он был уже не один. Ожидая в зале вылета рейса «Эйр Интер», он заметил привлекательную девушку лет двадцати двух, которая явно была одна; он также заметил, когда она сняла перчатку, чтобы зажечь сигарету, что на ней не было ни обручального, ни обручального кольца.

Он зажег ее сигарету и сел рядом с ней, выглядя встревоженным. — Я очень надеюсь, что этот рейс в Париж не опоздает. У моей сестры день рождения, и она ждет своего подарка… — Он болтал, инстинктивно выбирая правильный подход. Большинство женщин были бы рады поболтать с Ванеком, если бы это не было слишком очевидно; ссылка на сестру была обнадеживающей, явно указывающей на мужчину, который относился к женщинам с уважением. Они вместе прошли проверку безопасности. Ванек держал ее сумочку, шутил с ней, и все думали, что они пара.

В самолете он сел рядом с ней и узнал, что ее зовут Мишель Робер, что она личный помощник директора шинной фирмы, штаб-квартира которой находилась в Ла-Дефанс. Прежде чем они были на полпути к Парижу, он достал ее номер телефона. А где-то над Шампани их самолет «Фоккер-27» обогнал экспресс «Станислав», везущий мадам Дево в столицу.

Экспресс TEE должен был прибыть на Восточный вокзал в 9 часов вечера. Ванек, который позвонил на вокзал из аэропорта, чтобы узнать время прибытия, сел на рейс в 6:30 из Страсбурга, который приземлился в аэропорту Орли в 7:30. К счастью, Мишель Роберт встречал друг, поэтому он без труда избавился от нее. Не доверяя парижскому движению, Ванек воспользовался системой Orly-rail, чтобы добраться до города, а затем пересел на метро.

Он рассчитал, что если повезет, то доберется до Восточного вокзала как раз перед прибытием экспресса.

Экспресс из Страсбурга прибыл на Восточный вокзал в 21:6. Обычно шлагбаум открыт — в поезде билеты проверены — и люди просто уходят, но в ночь на 22 декабря шлагбаум был закрыт, и к перрону никого не пускали.

«Это возмутительно», — возмутился один из пассажиров экспресса. «Моя жена ждет меня…»

«Есть террористическая тревога. Вы должны подождать, — сообщил ему инспектор. И в такой спешке, цинично подумал он, вас может ждать только ваша любовница.

Суперинтендант Грелль, которого лично отправили на станцию, усеял зал за платформой вооруженными детективами в штатском. Один человек, вооруженный снайперской винтовкой, ждал у окна, выходящего на платформу. А у некоторых детективов, которые слонялись по участку, даже были чемоданы, набитые файлами, которые они прихватили из своих офисов, чтобы придать вес. Дверь запечатанной кареты открылась, и у подножия ступеней собралась группа людей в штатском. Жандармов в форме не было видно. «Ничего особенного», — предупредил Грелль. «Держите его как можно более нормальным».

С Буассо впереди мадам Дево спустилась по ступенькам, и толпа мужчин в штатском сомкнулась вокруг нее. Буассо отделился от группы, вышел в вестибюль и, лениво постояв, закурил сигарету, его пальто было распахнуто, чтобы он мог в любой момент достать револьвер. Это был момент, которого он боялся больше всего — пересадить ее из поезда в машину. Группа двинулась через вестибюль, медленно двигаясь в темпе мадам Дево. Он прошел в выходной холл, затем наружу, туда, где уже была открыта дверца машины. Несколько пассажиров останавливались, начиная обращать внимание. Закрыть полностью было невозможно.

Буассо услышал, как захлопнулась дверца машины, и вздохнул с облегчением. Быстро выйдя из выхода, он забрался в другую полицейскую машину и закрыл дверь. «Мне нужны сирены всю дорогу», — сказал он человеку рядом с водителем, у которого была радиосвязь с другими машинами. — Прыгаем, где можем… Радист передал сообщение, и кортеж тронулся. Машин было четыре. Один впереди. Потом мадам Дево. Третье транспортное средство — таранить любую машину, которую пытались перехватить. И Буассо замыкал шествие. Было 9 часов 09 минут.

Ванек выбежал из метро на главную станцию Восточного вокзала. Он перешел на пешеходный темп, увидев вдалеке «Станислав», а подойдя поближе, успел увидеть последних пассажиров, проходящих через открытый шлагбаум. Было 21.15. Он сильно задержался в метро, но ничего не мог с этим поделать; выйти и найти такси заняло бы больше времени. Он подождал несколько минут у книжного киоска — на случай, если женщину Дево собираются высадить, когда все остальные пассажиры уже высадились, — а затем подошел к телефонной будке, чтобы позвонить по парижскому номеру.

«Салицетти здесь…»

«У меня для тебя ничего нет…»

— У меня есть кое-что для тебя, — рявкнул Ванек, — так что оставайся на линии. Предыдущий заказ, который вы указали, теперь должен быть выполнен в Париже — я говорю с Восточного вокзала. Мне нужен адрес фирмы.

Впервые с тех пор, как начались телефонные звонки, холодный анонимный голос на парижском номере был не уверен в себе. Наступила короткая пауза. — Вам лучше перезванивать каждые полчаса — в десять часов, в десять тридцать и так далее, — наконец ответил голос. «В данный момент у меня нет информации…»

— Мне понадобятся еще образцы, — кратко сказал Ванек.

Голос восстановил равновесие; он был готов к этому непредвиденному обстоятельству. Саличетти должен пойти в бар «Лепик» на площади Мадлен и сообщить название фирмы «Лобино» владельцу, который передаст ему ключ от камеры хранения. Образцы находились в общественном шкафчике на вокзале Gare du Nord. И будет ли он обязательно перезванивать каждые полчаса? В 22:00, 22:30… Ванек бросил трубку. Черт возьми, какая примитивная аранжировка. Когда он был в Париже, дела шли с большим изяществом. Он взял такси до бара «Лепик», взял конверт, оставил пять франков на чай, чтобы сделка выглядела нормально для тех, кто мог бы наблюдать, и взял другое такси до Гар-дю-Нор.

Ключом с номером, который он нашел в конверте, он открыл камеру хранения на Северном вокзале и вынул дорожную сумку, обтянутую клетчатой тканью, что опять-таки было глупо: слишком бросалось в глаза. Это была очень длинная сумка, вроде тех, в которых носят теннисные ракетки. Но содержимое внутри показало, что кто-то использовал его голову: французский пистолет-пулемет MAT с проволочным прикладом, магазин сложен параллельно стволу, чтобы сделать его неработоспособным, и запасной магазин; усилитель Смита; Вессон. 38 револьвер с запасными патронами; и короткий нож с широким лезвием в ножнах с клипсой. Ванек пересек пустынный холл к противоположному ряду шкафчиков, выбрал пустой, сунул внутрь сумку, закрыл дверь, вставил монету и повернул ключ. Он не собирался носить с собой оружие до тех пор, пока в этом не возникнет надобности, тем более что во время своих двух поездок на такси он заметил интенсивную деятельность полиции на улицах. Были также грузовики с хулиганами CRS, припаркованными в стратегических точках. Но Ванек также заметил, что извозчики по-прежнему нормально двигались по городу; никто никогда не замечает парижского извозчика, который является такой же частью пейзажа, как и Лувр.

Ванек, который ничего не ел со времени перекуса в «рено» по дороге из Страсбурга в Саверн, с удовольствием перехватил бы бутерброд и чашку кофе. Он посмотрел на часы и выругался. Было почти десять часов; время сделать следующий телефонный звонок. Используя один из стационарных телефонов, он набрал номер.

Не успел он объявить, что это Салицетти, как вмешался голос, такой же резкий, как всегда.

«Улица Соссе. В настоящее время! Вы знаете, что я имею в виду? «Да…»

На этот раз Ванек первым прервал связь. Итак, мадам Дево доставили в штаб-квартиру amp;trete Nationale, крепость капиталистической полицейской системы. Собрав клетчатую сумку, Ванек вышел на улицу за Северным вокзалом, не обращая внимания на официальную стоянку такси. Он хотел сделать тщательный выбор, подобрав определенного типа извозчиков для следующего этапа операции.

Префект полиции Страсбурга, который, в отличие от префекта Лиона, не был особенно благосклонен к Марку Греллю, был обеспокоен тщательно продуманными мерами по доставке мадам Дево в Париж. Когда он попытался выведать у Грелля дополнительные подробности по телефону, ему резко ответили: «Это касается безопасности президента, и я не вправе вдаваться в этот вопрос дальше…». Раздраженный и решивший прикрыться, он позвонил в министерство внутренних дел в Париже, где поговорил с помощником министра Франсуа Мерленом. «Грель был очень уклончивым в разговоре по телефону», — пожаловался префект Страсбурга. «Я понял, что эта женщина Дево была важным свидетелем по какому-то делу, над которым он работает… Он уже отключился, когда снова заговорил. — Я настаиваю, чтобы об этом узнал министр.

Расторопный Мерлин тут же продиктовал записку, которую положили на стол министра, где она пролежала нетронутой и непрочитанной больше часа. Было 20:45, прежде чем Роджер Данчин, который присутствовал на длительном совещании, чтобы проверить безопасность президентского кортежа, направляющегося в аэропорт на следующее утро, вернулся в свой офис. — Над важным делом работает Грелль? — спросил он у Мерлина, прочитав записку. «Девауд — довольно распространенное имя, но оно может быть как-то связано с делом о покушении. Я должен сообщить президенту… — Он поднял телефонную трубку, чтобы напрямую связаться с Елисейским дворцом.

В 21.55 вызванный срочным телефонным звонком посол Ворин прибыл в Елисейский дворец, и его визит был должным образом зафиксирован дежурным в журнале учета посетителей. Флориан уже был в пальто и, по своему обыкновению, вывел советского посла в огороженный сад, где они могли спокойно поговорить. Эльзасец Кассим, готовый глотнуть свежего воздуха, как и его хозяин, пошел с ними, обнюхивая кусты, пока они тихо совещались. Последний визит Ворина был очень коротким, всего несколько минут, после чего его на скорости отвезли обратно в советское посольство на улице Гренель.

Способ связи между Вориным и Карелом Ванеком был тщательно продуман, чтобы никакая связь между двумя мужчинами не могла быть установлена. Вернувшись в посольство, Ворин тут же вызвал Второго секретаря и передал ему сообщение. Секретарь, который обычно звонил из телефонной будки на ближайшей станции метро, вернулся в свой кабинет, запер дверь и набрал номер квартиры на Левом берегу рядом с музеем Клюни. — Документы на собственность Дево можно найти на улице Соссе. У вас есть это? Человек на другом конце линии успел только сказать «да», прежде чем связь прервалась.

Квартиру возле Клюни занимал человек, который никогда не привлекал внимания полиции. Имея датские документы на имя Юргенсена, он на самом деле был поляком по имени Яворски, который даже не знал, что звонки, которые он получал, возвращались из советского посольства. Было 21:50, когда он ответил на этот звонок. В час дня он передал информацию, когда Ванек снова позвонил ему с Северного вокзала.

Они отвели Аннет Дево в комнату на четвертом этаже штаб-квартиры Сюрте на улице Соссе, где ее ждал Грель. Он мог бы взять у нее интервью в префектуре на Иль-де-ла-Сите, но все же счел благоразумным поддерживать выдумку о том, что речь идет о деле Ласалля, а эта операция официально проводилась из Сюрте. Чтобы не расстраивать Данчина, он даже позвонил своему помощнику Мерлену в восемь часов и сказал, что из Эльзаса едет свидетель, которого он допросит на улице Соссе. Мерлин упомянул об этом Данчину до того, как министр позвонил в Елисейский дворец. Наедине с первым живым свидетелем, до которого ему удалось дотянуться, Грелль несколько минут говорил, чтобы успокоить Аннет Дево. Затем он объяснил, почему ее привезли в Париж.

«И вы действительно думаете, что после стольких лет сможете опознать «Леопарда»?» — мягко спросил он.

— Если он жив — как вы говорите — да! Я потерял зрение за тридцать лет до того, как этот доктор провел свою чудодейственную операцию. Как вы думаете, что я видел перед своим мысленным взором все эти годы, когда мир был только звуками и запахами? Я видел всех, кого когда-либо встречал. И, как я уже говорил, я вылечил Леопарда во время болезни. Ее голос упал. — А позже он был виновен в смерти моей единственной дочери Люси…

Как и предвидел Грелль, он чувствовал себя ужасно неловко. Хотя г-жа Дево этого не осознавала — а Буассо упомянул об этом, когда звонил из Саверна, — префект был тем человеком, который был вынужден застрелить Люси Дево. — Это было много лет назад, — напомнил он ей, — с тех пор, как ты знала Леопарда. Даже если он еще жив, возможно, он изменился до неузнаваемости…

«Не леопард». Ее острый подбородок вздернулся вверх. «У него был хороший костяк, как у меня. Кости не меняются. Кости не спрячешь…

Грелль был так полон решимости проверить ее, что придумал странный метод идентификации. Помня, что Буассо упомянул по телефону, что она любительница портретов, он принес в комнату оборудование для фотороботов. Он объяснил ей, как работает система, спросил, что бы она хотела выпить, и был так удивлен, когда она попросила коньяк, что присоединился к ней. Он начал с того, что помог ей с фотороботом, а затем позволил ей справиться с этим самой. Ей явно нравилась новая игра.

Начав с контура головы, она начала выстраивать лицо мужчины. Прическа была первой. Грелль открыла несколько коробок с распечатанными шиньонами и помогла ей выбрать несколько. Вскоре они поссорились.

— Ты ошибся, — отрезала она. — Я же говорил вам, что он зачесал волосы высоко на лоб… — Лицо начало обретать форму.

Брови она нашла быстро, а вот глаза доставили ей неприятности. «Они были очень необычными — привлекательными», — объяснила она. Она нашла глаза в конце файла, а затем побеспокоилась о носе. «С носами сложно…» Она выбрала нос и добавила его на портрет. — Это нос. Я думаю, это его самая характерная черта…» Ей потребовалось пять минут, чтобы найти рот, копаясь в новом файле, пробуя то одно, то другое, прежде чем она была удовлетворена. Скривив рот, она зажмурила глаза, заполняя фоторобот, а Грелль смотрел с бесстрастным лицом. — Это «Леопард», — сказала она через несколько минут. — Вот каким он был.

Префект встал, не выказывая никакой реакции. — Мадам Дево, я знаю, что вы не любите телевидение, но я хотел бы, чтобы вы посмотрели некоторые отрывки из программ, которые я сделал сегодня вечером. Они записаны на то, что мы называем кассетами. Вы ненадолго увидите троих мужчин — все они старше, чем лицо, которое вы создали в фотороботе. Я хочу, чтобы вы сказали мне, кто из этих троих — Леопард, если вообще кто-нибудь есть».

— Значит, он сильно изменился?

Грелль не ответил, подошел к телевизору и включил его. Первый отрывок показал, как Роджер Данчин вел передачу во время беспорядков годом ранее, когда он призвал к спокойствию, предупредив, что за любыми дальнейшими демонстрациями последуют массовые аресты. Набор погас, а затем появился Ален Блан, уверенный и решительный, рассказывающий нации, почему нужно больше тратить на оборонный бюджет.

Мадам Дево ничего не ответила, потянувшись за бокалом коньяка, когда изображение исчезло, и его заменил Ги Флориан, произносящий одну из своих антиамериканских речей. Как всегда, он говорил с щегольством и сардоническим остроумием, время от времени энергично жестикулируя, выражение его лица было серьезным, но улыбаясь знаменитой улыбкой, когда он заканчивал.

Экран погас. Грелль встал и подошел, чтобы выключить телевизор.

— Последний человек, — сказала Аннет Дево, — человек, напавший на американцев. Он не сильно изменился, не так ли?

Карел Ванек осторожно выбрал такси, стоя на тротуаре с клетчатой сумкой у ног. Он избегал любой машины с подростком за рулем, но и пожилого водителя тоже не хотел; пожилые люди могут паниковать, действуя импульсивно. Он искал водителя средних лет с семьей, о котором можно было бы подумать, с опытом, который заставит его быть осторожным. Он крикнул на приближающееся такси, махнув рукой.

«Это место недалеко от бульвара Капуцинок», — сказал он шоферу. «Я не уверен в адресе, но я узнаю улицу, когда увижу ее. Боковой поворот налево…»

Он уселся обратно в кабину с сумкой на коленях. То, что он сказал водителю, было правдой: он не знал названия улицы, но он ходил по ней несколько раз три года назад, улица была узкой, темной и неосвещенной ночью. В этот час было очень мало машин, и улица Капуцинов, улица с дорогими магазинами, была почти пуста холодным декабрьским вечером, несмотря на приближение Рождества. Водитель ехал медленно, чтобы дать пассажиру возможность определить улицу.

«Поверните здесь!»

Ванек шире открыл окно за водителем, чтобы поговорить с ним, и остался наклоняться вперед, когда такси повернуло и въехало на узкую извилистую улицу. Стены высоких зданий с обеих сторон смыкались с ними, и улица была такой же безлюдной, какой ее помнил Ванек. Капуцины теперь были только воспоминанием, когда такси мчалось глубже в темный каньон, пока водитель ждал дальнейших указаний. Ванек напрягал глаза, пытаясь разглядеть что-то за ветровым стеклом, держа одну руку в сумке. Вскоре они подойдут к дальнему концу и переместятся в более посещаемое место.

«Вот мы. Останавливаться!»

Водитель остановился, затормозил и оставил двигатель работать.

Ванек надавил на дуло пистолета Смита; Вессон в затылок водителя.

«Не двигайся. Это пистолет.

Водитель напрягся, сидел очень неподвижно. Ванек выстрелил в него один раз.

Было 22:45. когда патрульная машина остановилась у входа в штаб-квартиру Сюрте на улице Соссе. Сам Буассо первым вышел из дома и оглядел тихую улицу. В поле зрения не было ничего, кроме одинокого такси, ехавшего со стороны площади Бово. Буассо поднял руку, чтобы помешать им вывести мадам Дево, и стал ждать. Вместе с ним на тротуаре стояли два жандарма. Водитель сидел за рулем ожидавшей патрульной машины, его двигатель гудел.

В последний момент Грелль решил использовать только одну машину, чтобы отвезти мадам Дево в гостиницу, которую Сюре использовал для охраны важных свидетелей; одна машина менее заметна, чем кортеж. Кроме того, в этот час, когда парижские улицы пустынны, он сможет двигаться очень быстро, сам Грелль; стоя под аркой с мадам Дево и тремя сыщиками, ждал ее ухода. Кэб медленно подъехал к входу, и Буассо заметил, что его не нанимают. Насколько он мог видеть, спина была пуста; водитель явно уходил с дежурства.

Такси промчалось мимо, и водитель убрал руку с руля, чтобы подавить зевоту.

Глядя на его задний фонарь, Буассо сделал знак, и небольшая процессия вышла из-под арки. Трое сыщиков столпились вокруг мадам Дево, двигаясь в ее неторопливом темпе. Они вышли на тротуар. В арке Грелль закурил сигарету, спрятав под мышкой рацию. Он будет постоянно на связи с радиоуправляемой машиной, пока она не достигнет пункта назначения в седьмом округе.

Мадам Дево пересекла тротуар и собиралась сесть в машину.

— Не волнуйтесь, это всего в нескольких минутах езды, — заверил ее Буассо.

«Скажи ему, чтобы он не ехал слишком быстро. Мне совсем не понравилось путешествие от Восточного вокзала.

«Я скажу ему. Это займет всего несколько минут, — повторил Буассо.

Ванек в кепке извозчика — он очень верил в головной убор как средство маскировки — добрался до площади Соссе, которая находится за углом от входа в штаб-квартиру Сюрте. Время от времени он проезжал мимо арки — многие кэбы срезают этот путь ночью, — завершая круг вокруг большого здания и возвращаясь обратно. Теперь он сделал узкий круг и поехал против системы с односторонним движением. Буассо уже собирался помочь мадам Дево сесть в машину, когда увидел, что кэб на большой скорости возвращается. Он крикнул предупреждение, но такси прибыло в самый неподходящий момент, когда сбившаяся в кучу группа людей оказалась в ловушке на открытом воздухе.

Ванек одной рукой держал руль, а пистолет-пулемет он держал под правой рукой, его указательный палец был сжат внутри спусковой скобы. Он стрелял непрерывными очередями, оружие было на автомате, дуло удерживалось в фиксированном положении, поэтому он использовал движение машины, чтобы создать дугу огня, опустошив весь магазин, прежде чем проехать мимо них, все еще двигаясь в неправильном направлении и исчезает на площади Бово.

Грелль, свободный от группы, был единственным, кто даже стрелял в кабину, и один выстрел из револьвера разбил заднее стекло. Затем он воспользовался рацией, которая привела его прямо к центральному управлению, уже организованному для поездки президентского кортежа в аэропорт имени Шарля де Голля на следующий день. Через Грелля описание машины, включая разбитое окно и направление движения, было передано в течение одной минуты всем патрульным машинам в радиусе пяти миль. Только тогда Грелль повернулся, чтобы посмотреть на трагическую сцену на тротуаре.

Двое жандармов побежали за кэбом. Буассо, прикрытый открытой дверцей машины, ушел невредимым, но трое детективов лежали на земле, двое из них стонали и задыхались, а третий был неподвижен. Им пришлось осторожно приподнять двоих мужчин, чтобы добраться до мадам Дево, которая лежала лицом вниз, и когда они переложили ее, то увидели, что пули убийцы оставили узор на ее груди.

«Вооружён и опасен…

По всему Парижу патрульные машины рванули вперед, двигаясь внутрь по схеме оцепления, установленной комиссаром, ответственным за центральное управление. В каком-то смысле он приветствовал чрезвычайное положение накануне отъезда президента: оно дало ему возможность проверить систему. Оцепление сомкнулось, как сжимающаяся паутина, его приблизительный центр — площадь Бово, и с воем сирен патрульные машины промчались по большим бульварам. Комиссар на посту пустил в бой все свои силы, снова и снова повторяя предупреждение.

«Вооружён и опасен…

Они нашли Ванека совсем рядом с Сурете. Его такси было замечено на пересечении площади Согласия со стороны Тюильри. Патрульные машины собрались на обширной площади, въезжая через мост через Сену, с Елисейских полей, Риволи и авеню Габриэля. Пламя фонарей, пустовавшее всего несколько секунд назад, Площадь внезапно наполнилась шумом и движением, пронзительным воем сирен, поворотом фар патрульных машин. Ванек затормозил у бордюра, выскочил с автоматом и побежал к единственному возможному укрытию. Сады Тюильри.

В этом месте на площади Согласия за тротуаром у обочины стоит невысокая каменная стена. За ним лежит еще один тротуар, а за ним высокая каменная стена возвышается над высокой балюстрадой, а за ней парк Тюильри, словно огромная смотровая площадка, с которой открывается вид на всю площадь. Ванек побежал к входу в Тюильри на уровне земли, увидел подъехавшую патрульную машину, преградившую ему дорогу. Подняв оружие, он опустошил второй магазин, и всюду полицаи падали плашмя. Бросив ружье, Ванек перепрыгнул через низкую каменную стену, перебежал второй тротуар и начал взбираться по стене, используя выступающие камни, как лестницу.

Слева от него и под ним лестница уходила вниз и под землю. Он почти достиг балюстрады; когда он преодолеет ее, ему придется прятаться во всем парке. Позади него он услышал крики, вопли еще полдюжины патрульных машин, несущихся на площадь. Он перекинул одну ногу через балюстраду.

Парк за ним представлял собой темное, заросшее деревьями пространство, где можно было маневрировать.

Они поймали его перекрестным огнем. Два жандарма справа на тротуаре внизу, еще одна группа из трех человек слева, пока он висит над миром под ним. Раздались выстрелы, когда жандармы очень громко опустошали свои магазины на площади, потому что все патрульные машины остановились. Ванек висел в ночи, перекинув одну ногу через балюстраду, затем его безвольная рука ослабла, и он поскользнулся, падая, когда они продолжали стрелять, и рухнул в глубокий лестничный колодец, где на большой табличке было написано «Descente Interdite». Спуск запрещен.

«Женщина, которая может точно идентифицировать меня как Леопарда, прибыла в Париж. Ее зовут Аннет Дево. Судя по всему, ее доставили под усиленной охраной на борт экспресса «Станислав»…

Залаяла собака, на пленке оглушительный звук. Знакомый, такой узнаваемый голос заговорил резко.

«Тихо, Кассим! Я не вижу, как есть время, чтобы перехватить ее. Я лично не могу предпринять никаких действий, которые не вызовут серьезнейших подозрений…»

«Почему вы не добавили ее в список Ласалля раньше?» Второй голос, хриплый, с акцентом, тоже был вполне узнаваем.

«Она ослепла в конце войны, поэтому я решил, что она безобидна. Моя помощница звонила начальнику полиции Саверна как раз перед вашим приездом — очевидно, ей недавно сделали операцию, восстановившую зрение. Это самая ужасная неразбериха, Ворин, в самый последний момент…

«Господин президент, возможно, мы сможем что-то сделать…»

«Я добавил ее в список позже, когда Данчин прислал мне свой обычный отчет с письмом Frankfurter Allgemeine Zeitung, в котором упоминалось ее имя. Предполагалось, что ваши люди должны были разобраться с проблемой…

«Что-то пошло не так…»

«Тогда вы не можете винить меня!» Разгорался спор; знакомый голос был резким, резким. «Очень важно, чтобы вы исправили свою ошибку…»

«Тогда я должен немедленно отправиться в посольство, господин президент. Мы достигли этапа, когда счет идет на минуты. Ты знаешь, куда они поведут женщину Дево?

«На улицу Соссе…»

В одиночестве в комнате на четвертом этаже штаб-квартиры Сюрте Марк Грелль выключил магнитофон, который был связан с крошечным передатчиком, вставленным в шипованный ошейник Кассима. Он сыграл ее дважды, стоя и слушая с застывшим выражением лица, концентрируясь на высоте голосов. Это было бесполезное занятие — перематывать пленку — потому что тембр голоса Гая Флориана в первый раз передался с такой ясностью. В любом случае произнесенные слова были дьявольски убедительны.

Глядя на противоположную стену, префект закурил сигарету, почти не замечая происходящего. Вот уже несколько дней ужасная правда въелась ему в голову, и он отказывался принимать доказательства. Гастон Мартин видел, как в Елисейский дворец вошли трое мужчин, один из них был президентом. Наблюдение за Данчином и Бланом не выявило никаких свидетельств советской связи с кем-либо из них, но Флориан почти ежедневно встречался с советским послом Вориным. И так далее… Глядя в стену, куря сигарету. Грелль почувствовал тошноту, как муж, который только что застал свою жену в постели с грубым и жестоким любовником.

Вытащив ленту из автомата, он сунул ее в карман. Подняв трубку, он попросил внешнюю линию и набрал номер.

Все еще находясь в состоянии шока, он сделал огромное усилие, чтобы его голос оставался холодным и безличным.

«Ален Блан? Грелль здесь. Мне нужно увидеть тебя немедленно. Нет, не приходите в префектуру. Я возвращаюсь прямо в свою квартиру. Да, что-то случилось. Вам понадобится стакан коньяка, прежде чем я скажу вам…

2-я и 5-я французские бронетанковые дивизии, дислоцированные в Федеративной Республике Германии под командованием генерала Жака Шассу, уже были в движении. Немецкие власти были проинформированы, согласие правительства герцогства Люксембург было получено — и все это в очень короткие сроки. В течение нескольких часов передовые части двух дивизий пересекли границу Люксембурга и двинулись в Арденны на обратном пути во Францию. В час дня, как раз перед вылетом в Седан, генерал Шассу открыл секретные инструкции, которые были лично переданы ему президентом Флорианом во время его молниеносного визита в Баден-Баден в предыдущий понедельник.

«На данный момент вы не вернетесь в Германию по завершении учений. Проехав Седанские мосты, вы отправитесь во Францию… Вы остановитесь в военном районе Меца… подготовлены транспортные стоянки…»

Передав секретное сообщение своему помощнику полковнику Жоржу Дуасси, Шассу сказал ему внести необходимые коррективы, а затем улетел в Седан. Дуасси, который когда-то служил под командованием полковника Рене Ласалля, сразу понял, что этот приказ оставит Германию в изоляции, и только символический британский отряд вместе с немецкой армией будет противостоять России. Он задумался на несколько минут, потом вспомнил совет президента де Голля недавно избранному президенту Кеннеди: «Слушай только себя… Дуасси взял трубку и попросил ночного оператора срочно соединить его с министром национальной обороны., Ален Блан.

В до вечера. 22 декабря коммандер Артур Ли-Браун, британский офицер, возглавлявший группу аналитиков НАТО, наблюдавшую за советским конвоем К.12, опубликовал обычный отчет. «Если К. 12 продолжит свой нынешний курс, с ее нынешней уменьшенной скоростью, она может выйти на берег в Барселоне, снова изменив курс где-то в течение следующих двенадцати-восемнадцати часов… Будучи точным человеком, он добавил всадника. «Теоретически она могла бы также выйти на берег на южном побережье Франции, в Марселе и Тулоне…» Следуя обычной практике, всем министрам обороны стран НАТО был разослан шифрованный сигнал его доклада.

Абу Бенефейка, арабский террорист, который прибыл через несколько секунд после уничтожения авиалайнера «Эль-Аль» в Орли, попытался устроиться поудобнее, прислонившись головой к «подушке» из кирпичей в подвале заброшенного здания на улице Реамур, 17. То, что он сложил куртку и положил ее поверх кирпичей, не помогало ему уснуть, как и шорох крошечных ног, который он все время слышал; Крысы также заняли неофициальную аренду в заброшенном здании.

Днем Бенефейка выполз из своего укрытия, чтобы купить еды и питья в местных магазинах, а поскольку этот район Парижа представлял собой гетто, населенное алжирцами, он не слишком беспокоился о том, чтобы выйти из укрытия. Поглощенный своей задачей, высматривая только полицейских в форме, он не заметил двух неряшливо одетых мужчин, которые повсюду следовали за ним с руками в карманах. Вернувшись в свое убогое убежище, он ел и пил, а снаружи один из неряшливо одетых мужчин поднялся на первый этаж здания напротив. Используя свою рацию, сержант Пьер Галлон сделал обычный доклад. «Кролик вернулся в свою нору. Наблюдение продолжается…»

«Тогда я должен немедленно отправиться в посольство, господин президент. Мы достигли этапа, когда счет идет на минуты. Ты знаешь, куда они поведут женщину Дево?

«На улицу Соссе…»

В своей квартире на острове Сен-Луи Грелль выключил магнитофон и посмотрел на Алена Блана, сидевшего в элегантном кресле со скрещенными ногами и стаканом коньяка в руке. Выражение лица министра было мрачным: это был уже третий раз, когда запись проигрывалась для него, и теперь он знал разговор дословно. Он залпом допил коньяк, и на его выпуклом лбу выступили капельки пота.

Он поднял глаза, когда Грелль говорил.

«В течение двух часов после этого разговора — я позвонил офицеру службы безопасности в Елисейском дворце, и Ворин прибыл туда в 9:15 — Аннет Дево была жестоко убита убийцей, которого мы позже задержали на площади Согласия», — сказал префект. «Нет больше места для сомнений, чем человек, который…»

— Я узнаю голос Флориана, — нетерпеливо вмешался Блан. «Ворина тоже. Здесь нет места сомнениям. Он вздохнул. «Это ужасный шок, но не такой уж большой сюрприз. Вот уже несколько дней я недоумеваю, что происходит, хотя никогда не подозревал ужасающей правды. Эти слухи о перевороте правых, казалось, исходили из околокоммунистических источников. Внезапное и совершенно необъяснимое путешествие Флориана в Баден-Баден…

Блан встал и ударил кулаком по ладони другой руки.

«О Иисусе Христе, к чему мы пришли, Грелль? Я знаю его с тех пор, как он был молодым человеком в Политехникуме после войны. Я организовал его приход к власти. Как я мог быть таким слепым?

«Цезарь всегда вне подозрений…»

«Как я только что сказал вам, перед отъездом мне позвонил полковник Дуасси из Баден-Бадена и сказал, что 2-я и 5-я дивизии отправятся в Мец и останутся там, что оставляет Германию обнаженной. При нынешнем изоляционистском настроении американского Конгресса Вашингтон даже не станет угрожать нажатием ядерной кнопки — у Москвы есть своя кнопка. Соединенные Штаты будут реагировать только в том случае, если материковая часть Америки окажется в опасности. Все это связано с фиаско во Вьетнаме и Камбодже. Вы знаете, что, я думаю, произойдет в ближайшие несколько часов?

«Что?»

«Думаю, завтра Флориан объявит в Москве о заключении военного пакта с Советами — помните, президент может сам заключить такой пакт. Вы видели тот отчет, который только что пришел из Брюсселя — я думаю, что Флориан еще объявит о совместных военных маневрах с русскими. Порты Тулон и Марсель будут открыты для высадки советских войск на борту конвоя К-12».

«Тогда надо что-то делать…»

«Германия проснется и обнаружит себя в окружении — советские дивизии к востоку от нее, советские дивизии к западу от Рейна. На французской земле! Я думаю, Флориан прилетит из Москвы завтра поздно вечером и, если здесь будет хоть какая-то реакция, скажет, что была попытка правого государственного переворота со стороны полковника Лассаля, и половина из нас окажется за решеткой…

— Успокойся, — посоветовал Грелль.

«Успокойтесь, он говорит…» Блан был сильно взволнован, его лицо было покрыто нервным потом, когда он беспокойно ходил по гостиной. «Через несколько дней у нас может быть даже советский флаг рядом с триколором!» Приняв от Грелля вновь наполненный стакан, он сделал вид, что хочет проглотить его залпом, но напрягся и сделал только глоток.

— Мы должны решить, что делать, — тихо сказал Грелль.

«Точно!» Блан, после своего взрыва, внезапно восстановил свое естественное равновесие. — Совершенно бесполезно советоваться с другими министрами, — твердо сказал он. «Даже если я созову тайное совещание, они никогда не примут решения, кто-нибудь спустит новости, они дойдут до Елисейского дворца, Флориан начнет действовать, назовет нас правыми заговорщиками, объявит чрезвычайное положение…»

Именно Грелль упомянул прецедент президента Никсона, указав, что каким бы ни было решение, общественность и мир никогда не должны знать правду. «Действия Никсона были пустяком, едва ли большим, чем проступок по сравнению с тем, о чем мы говорим. Но посмотрите, какой сокрушительный эффект это произвело на Америку, когда его разоблачили. Вы можете себе представить, как это повлияет на Францию — на Европу — если когда-нибудь выяснится, что французский президент является коммунистическим агентом? Никто никогда больше не будет в нас уверен. Франция была бы деморализована…»

— Вы, конечно, совершенно правы, — серьезно сказал Блан. «Это никогда не должно стать достоянием общественности. Ты понимаешь, Грелль, что остается только одно решение?

«Флориан должен быть убит…»

Рано утром 23 декабря вдоль немецко-чехословацкой границы между Зельбом и Графенау произошел внезапный всплеск советской воздушной активности, которую сначала сочли связанной с широкомасштабными маневрами и зимними учениями, проводимыми странами Варшавского договора. Позже сообщалось, что советские самолеты Foxbat пересекали границу и снова пересекали ее, а канцлера Франца Хаузера вытащили из постели в 2 часа ночи, чтобы оценить ситуацию. В 3 часа ночи он приказал объявить янтарную тревогу, которая мобилизовала силы вдоль нарушенной границы и некоторые резервные группы.

В 2 часа ночи, расхаживая по своей гостиной, Грелль был не более чем движущимся силуэтом в дыму, скопившемся от сигарет двух мужчин. «Я вообразил себя убийцей, — сказал он. «Когда я планировал кордон безопасности, я затыкал лазейки, предвидя, как я буду заниматься завтрашним покушением на жизнь Флориана. Я не думаю, что кто-то сможет проникнуть через оцепление.

— Возможно, я мог бы, — тихо предложил Блан. — Это должно быть только между нами двумя — только так мы можем гарантировать, что это всегда останется тайной. Если бы у меня был пистолет, пока я ждал вместе с другими министрами в аэропорту, ожидая его посадки на «Конкорд»…

«Невозможно!» Грелль отверг эту идею презрительным жестом. — Все бы удивились, почему именно ты это сделал. И я сказал охранникам, что если кто-нибудь, даже министр, достанет револьвер, его следует немедленно расстрелять». Он остановился перед креслом Бланка. «Чтобы доказать свою точку зрения, я даже сказал им, что, если я достану револьвер, они должны меня застрелить».

«Тогда это невозможно…»

«Это может сделать только один человек».

«Кто?»

«Конечно, человек, который изобрел кордон безопасности. Сам».

Прежде чем вернуться в свое министерство на улицу Сен-Доминик, Блан сделал еще две попытки поговорить с Флорианом. Когда он позвонил в Елисейский дворец из квартиры Грелля, оператор сказал ему, что президента нельзя беспокоить, «за исключением случаев мировой войны…»

Затем Блан всю ночь ехал к Елисейскому дворцу и обнаружил, что кованые железные ворота — всегда открытые впереди и запертые только на выкрашенной белой краской цепи — закрыты, загораживая внутренний двор. Блан высунулся из окна. — Немедленно откройте, — потребовал он. — Ты знаешь, кто я, ради бога…

Дежурный офицер вышел из пешеходного входа, чтобы извиниться, но он был довольно тверд. «Президент дал указание лично. Сегодня вечером никого нельзя пускать, кроме».

«В случае мировой войны. Я знаю!» Блан выпрыгнул из машины, протиснулся мимо офицера и прошел через боковой вход. Пробежав через мощеный двор и поднявшись по семи ступеням, он обнаружил, что высокие стеклянные двери заперты. В вестибюле другой чиновник, хорошо знавший его, покачал головой, а затем сделал жест ножницами по всему телу. Блан, который минуту назад был в ярости, остановился и закурил. Жест ножниц решил его. Простое действие чиновника, не имеющее никаких последствий, но оно выкристаллизовало всю позицию для Алена Блана. Президент заперся в крепости, пока утром не вылетел в Россию.

Вернувшись в свое министерство, Блан направился прямо в комнату экстренной связи. — Вызовите генерала Ламартина, — приказал он. «Скажите ему, чтобы он не одевался — он нужен мне здесь через пять минут…» Когда он прибыл, между семью дежурными офицерами в форме возникло напряжение, но через несколько минут ему пришлось ждать генерал-главнокомандующего Ламартина. — холодным тоном разрядил напряжение. Ламартин явился с седым лицом и в пальто, накинутом поверх халата.

«Ты выглядишь как мандарин в этой мантии с тиснением дракона», — заметил Блан. — Я даю определенные инструкции, и мне могут понадобиться ваши полномочия для их подтверждения. Я объясню позже — у нас небольшая чрезвычайная ситуация, и президент отдал приказ, чтобы его нельзя было беспокоить. Очень благоразумно — завтра ему предстоит дальняя поездка. В настоящее время»..

Это говорил прежний Ален Блан, человек, спланировавший приход Гая Флориана к власти и сохранявший самообладание в каждом политическом кризисе. Вместе с Ламартином он продолжал методично, информируя подземный бункер связи в Таверни под Парижем — бункер, предназначенный для работы в условиях ядерной войны, — что до особого распоряжения они не могут действовать ни по каким приказам без его подписи. — С любой стороны, — повторил он.

«Со мной генерал Ламартин, который подтвердит то, что я только что сказал…» Положив руку на трубку, он увидел, что Ламартин колеблется. — Продолжай, — резко сказал он, — у меня нет целой ночи…

В течение десяти минут Блан заморозил движение всех французских вооруженных сил — ни один танк, самолет или корабль не могли двигаться без его специального разрешения. Блан также разговаривал с французскими штабами в Баден-Бадене и Седане, и его приказ заключался в том, что, пройдя через Арденны, две бронетанковые дивизии должны были немедленно развернуться и быстро двигаться обратно через Арденны в Германию. Чтобы обеспечить выполнение приказа, он отстранил Шассу, генерала Флориана, от командования и заменил его генералом Крозье. Шассу был помещен под строгий арест военным губернатором Меца.

Сидя рядом с ним, Ламартин подтверждал каждый приказ, не зная, что происходит, но даже Ламартин не мог предложить подойти к Елисейскому дворцу, который был опечатан. Блан, искусный манипулятор, обращал против него изолирующее оружие Флориана. К трем часам работа была сделана. Кризис наступит утром, если президент узнает о том, что произошло, пока он спал.

Теперь совершенно один в своей квартире на острове Сен-Луи Марк Грелль, изможденный и небритый, все еще в свитере с водолазкой и брюках, курил и изучал серию отчетов и диаграмм. Они показали все меры предосторожности, которые он предпринял, чтобы защитить президента во время его предстоящей поездки кортежем в аэропорт. Как и прежде, Грелль искал лазейку, какую-нибудь открытую дверь, которую он не успел закрыть, через которую мог пройти убийца. Ему хотелось, чтобы рядом с ним был Буассо, но это была единственная операция, над которой он мог работать только в одиночку. Время от времени он поглядывал на фотографию женщины, сидящей на соседнем рояле, в рамке, на фотографию его покойной жены Полины.

Некоторые честолюбивые чиновники во Франции тщательно женятся на богатых женах; деньги могут продвинуть карьеру. Грелль женился на девушке из очень скромной семьи, а затем ни с того ни с сего, незадолго до того, как она погибла в автокатастрофе, Полина унаследовала небольшое состояние от родственника, о существовании которого она даже не подозревала. «Я бы хотела купить квартиру на набережной Бетюн», — сказала она однажды. «Это единственная экстравагантность, о которой я когда-либо мечтала…» Вскоре после этого ее убили.

Как префект полиции, Грелль автоматически получил квартиру в префектуре, но после смерти Полины он купил это место; не столько из-за того, что он этого хотел, сколько из-за того, что она была бы счастлива узнать, что он там живет. Его взгляд все чаще блуждал по фотографии, пока он продолжал бороться с проблемой; ему было интересно, что бы она подумала обо всем этом. В 4 часа утра, внезапно почувствовав, что в комнате душно, он встал и открыл окно, затем постоял там, глядя на Сену, вдыхая свежий воздух, чтобы привести в порядок свой мозг. Он так и не нашел лазейки.

Ни один аэропорт в мире не охранялся так тщательно, как аэропорт имени Шарля де Голля утром 23 декабря. Президентский «Конкорд», похожий в предрассветном полумраке на огромную злобную птицу, ждал на взлетной полосе, уже полностью заправленный для долгого перелета в Москву. Через несколько часов, ровно в 10:30, самолет взлетит под критическим углом в сорок пять градусов, его голова, похожая на стервятника, выгнется, когда он направится на пятьдесят тысяч футов.

А уже президентский пилот капитан Пьер Жюбаль, вставший с постели в своей дорогой квартире в Пасси в 5.30, прибыл в аэропорт, который французы часто называют Руасси, потому что он был построен недалеко от деревни Руасси-ан-Франс. Проезжая самостоятельно двадцать пять километров из Парижа в аэропорт, Джубал трижды останавливался на контрольно-пропускных пунктах на автостраде А-1, по которой позже проедет президентский кортеж.

«Эта чертова охрана, — огрызнулся он своему второму пилоту Лефорту, вылезая из своего «Альфа-Ромео», — эта чертова охрана — безумие. Неужели они действительно верят, что кто-то собирается выстрелить в него в упор?

Лефорт пожал плечами. — Вчера вечером в баре я слышал, как кто-то сказал, что Флориан никогда не доберется до Руасси живым.

Аэропорт был закрыт для всех гражданских самолетов с полуночи, беспрецедентный шаг даже для защиты главы государства. — Это префект полиции, Грелль, — проворчал Джубал, направляясь к ожидающему самолету. «Он помешан на власти. Посмотрите на все это…

Он махнул рукой в сторону огромного круглого здания, которое является центральной частью самого современного аэропорта в мире. Вырисовываясь на фоне растущего света, люди в форме из жандармерии воздушного транспорта патрулировали крышу здания с автоматическим оружием. Двое мужчин проехали мимо разведывательной машины с пулеметом. Круглое здание окружено семью спутниками, отдельными модернистскими центрами отправления, где пассажиры садятся в свои самолеты после путешествия по подземным транспортным лентам. Джубал указал на крышу спутника, где патрулировали те же зловещие силуэты. — Этот человек — маньяк, — прорычал он.

«На президента Флориана уже было совершено одно покушение, — напомнил Лефорт своему начальнику. — И, как я только что сказал вам, вчера вечером в баре прошел сильный слух…

«Тебе не следовало быть в баре прошлой ночью», — отчеканил Джубал. «Ты должен был быть в постели, как и я, получать свою кипу… «С Жаклин».

Когда бледный утренний свет разлился по равнине, на которой стоит аэропорт имени Шарля де Голля, «Конкорд» вырисовывался более сильным силуэтом, более чем когда-либо похожим на хищную птицу, притаившуюся для взлета. Через три часа она будет в пути, поднимаясь в стратосферу, сопровождая президента Французской Республики в его историческом полете в Советскую Россию.

Незадолго до 9:30 утра 23 декабря город Париж был подобен застывшей картине, где скоро поднимется занавес великих событий. Все перекрестки, ведущие к пути следования президентского кортежа, были закрыты по приказу Грелля. На каждом перекрестке ждали грузовики солдат CRS с работающими двигателями. За каждым перекрестком на подъездные дороги были перекинуты «зубы дракона» из стальных цепей, блокирующие любое транспортное средство, которое могло бы попытаться броситься на президентский кортеж.

Толпы выстроились вдоль маршрута, отгороженные от дороги лабиринтом ограждений, воздвигнутых жандармами посреди ночи с помощью дуговых фонарей, установленных на грузовиках. Толпа была странно молчалива, словно ожидая чего-то драматического и трагического. Некоторые из них настроили транзисторные приемники на номер один в Европе; Ожидалось, что вскоре полковник Ласаль сделает еще одну передачу. Время от времени, ожидая в то свежее, ясное декабрьское утро — всего за два дня до Рождества — они оглядывались назад, на крыши, где полиция патрулировала горизонт, как охранники лагеря для военнопленных.

В другое время толпа смотрела вверх, в небо, которое также охранялось. По маршруту взад-вперед летела группа вертолетов на высоте ста футов, их двигатели гудели, исчезали за пределами слышимости и снова возвращались. И все эти элементы в огромном кордоне — на земле, на крышах, в самом воздухе — были связаны по радио с центральным управлением префектуры на Иль-де-ла-Сите. Буассо был человеком, который непосредственно руководил огромной операцией, ожидая в кабинете, который ему одолжил Грелль, первого сообщения по радио.

«Он только что уехал из Елисейского…»

Блан сидел в своей машине во дворе Елисейского дворца, один из целого конвоя, выстроившегося, чтобы следовать за президентом, как только он уехал, с его женой Анжелой рядом с ним, когда он увидел, как машина въехала на полпути ко входу во дворец, прежде чем она остановилась, остановился. Он напрягся. Генерал Ламартин выходил. Какой-то чертов дурак из чекистов позволил генералу запугать его через оцепление. Блан посмотрел через заднее окно на ступеньки и увидел, что Флориан только что вышел, остановился, увидев, как Ламартин спорит с начальником службы безопасности. — Я на минутку, — сказал Блан жене и выскользнул из машины. В машине впереди Роджер Данчин крутился на сиденье, гадая, не беспокоит ли его что-то.

Ламартин оставил охранника и спешил через двор к лестнице, пока все глазели. Флориан спустился во двор, Ламартин встретил его, когда он пошел к своей машине. Генерал оживленно говорил, а Флориан медленно шел, прислушиваясь. Лицо Ламартина застыло, когда он увидел приближающегося к нему Бланка.

Он сказал ему, подумал министр, рассказал ему все, чтобы прикрыться, дерьмо.

«О чем все это, Ален?»

Флориан был наполовину в своей машине и говорил через плечо, затем уселся на сиденье и оставил дверь открытой, глядя на Блана, который наклонился, чтобы заговорить. Одна минута, самое большее две, решит это. — Прошлой ночью у нас возникла небольшая проблема, — резко сказал министр. «Меня не пустили во дворец, поэтому я разобрался сам».

— Вы планируете государственный переворот?

На длинном, худощавом, интеллигентном лице отразилась циничная насмешка, выражение высшей самоуверенности. В этот момент Блан больше, чем когда-либо, осознавал притягательную личность этого человека, которого ошибочно называли вторым де Голлем. Он наклонился вперед, а Блан молчал, словно собираясь выйти из машины, и пульс министра екнул.

— Вы планируете государственный переворот? — повторил Флориан. «Господин президент».

Это все, что сказал Блан. Флориан расслабился, сам закрыл дверь и велел водителю ехать дальше. Блан вернулся к своей машине, даже не взглянув на Ламартина, который стоял как статуя, уверенный теперь, что разрушил свою карьеру. «Все напрасно», — сказал Блан жене, усаживаясь обратно в машину. «Ламартин — старый боевой конь. Думаю, скоро нам придется выгнать его на траву…»

Он говорил только одной частью своего разума, когда первая машина, полная сотрудников CRS, выехала из двора и свернула в предместье Сент-Оноре, а за ней последовал президентский автомобиль. Столько уверенности заключено в одном человеке! Флориан решил, что уже слишком поздно остановить колесо истории, которое он запустил. Блан, его ближайший друг, ночью отдал инструкции, которые можно было интерпретировать как государственную измену. Ничего, с этим он справится, когда вернется из Москвы. Испытывал ли несколько лет назад некий американский президент такое же чувство неуязвимости, даже если его действия были мелкими проступками по сравнению с действиями Гая Флориана?

Маршрут, по которому кортеж следовал в аэропорт имени Шарля де Голля, был тщательно разработан лично Марком Греллем. Он должен пройти как можно меньше узких улиц, чтобы исключить опасность скрытого снайперского огня из здания. Повернув с Елисейских полей налево, он проедет небольшое расстояние по предместью Сент-Оноре, снова повернет налево по авеню Мариньи и затем въедет на Елисейские поля. Как только он достиг этого места, он был покрыт широкими бульварами до тех пор, пока не выехал на Автомагистраль Ат и прямой путь к аэропорту.

«Он только что уехал из Елисейского…»

Находясь в центре управления, Белка Андре могла наблюдать за движением кортежа в различных выбранных точках, где скрытые телекамеры следили за враждебным движением толпы. С микрофоном, который Буассо теперь держал в руке, его можно было «связать» с любым вспомогательным центром управления, оборудованным радио, на маршруте, даже предупредив их о чем-то, что привлекло его внимание. На экране телевизора он наблюдал за кортежем, движущимся по авеню Мариньи; Впереди машина CRS, за ней машина президента, за ней двадцать три черных салона с министрами кабинета и их женами. Солнце светило ярко — днем накануне погода резко переменилась, — но Буассо, глядя на длинную вереницу проезжающих черных машин, испытывал жуткое ощущение, будто наблюдает за похоронной процессией.

Буассо вспотел. Профессионал до кончиков пальцев, его единственной заботой теперь была его непосредственная обязанность — благополучно доставить президента в Руасси. Расследование «Леопарда» временно вылетело из его головы; за последние несколько часов префект даже не упомянул эту тему. С напряженным выражением лица Буассо продолжал смотреть на экран телевизора. Он ждал момента, когда кортеж свернет на автостраду, которая вскоре двинулась в открытую местность, и здесь убийце было бы совершенно невозможно спрятаться.

— Просто доберитесь до Порт-Майо, — прошептал Буассо. — Значит, ты уехал…

Внезапно он осознал, что сжимает микрофон так сильно, что у него побелели костяшки пальцев. Внутри своей машины Ален Блан также понял, что крепко сжал кулак. Как и Буассо, он понимал, что, как только президент доберется до автомагистрали, он будет в безопасности. Блан поймал себя на том, что выглядывает из окна, поглядывая на окна высоких многоквартирных домов, ища что-то подозрительное, что-то, чего там быть не должно. Как, черт возьми, Грелль собирался с этим справиться? Кортеж, казалось, полз вверх по Елисейским полям.

Казалось, он ползет и к Буассо, достигая вершины большого бульвара, обогнув Триумфальную арку, где победы Наполеона, кажется, длятся вечно, а затем двинулся вниз по авеню Великой Армии, вдоль которой также выстроились высокие многоквартирные дома с обеих сторон. «Доберитесь до Порт-Майо», — снова прошептал себе Буассо, радуясь, что он один в кабинете. Все, что произошло за последние несколько недель, вылетело из его памяти: Буассо отвечал за безопасность президента. Ответственность тяготила его тяжелым грузом.

Ален Блан уже начал терять надежду, что что-нибудь случится. Грелль явно потерпел неудачу, что неудивительно. Возможно, его нервы не выдержали, что было бы еще менее удивительным. Все еще глядя на окна многоквартирного дома, Блан достал носовой платок и вытер влажный лоб. По другой причине он испытывал такое же сильное напряжение, как и Буассо. Он нахмурился, услышав стук двигателя приближающегося вертолета, летевшего очень низко, затем прижался щекой к окну, пытаясь определить местонахождение низко летящего аппарата. Толпа, по-прежнему странно молчаливая, как будто тоже чувствовала, что наблюдает за похоронной процессией, вытянула головы, чтобы посмотреть на вертолет, летевший прямо по Елисейским полям из-за кортежа. Пролетев над Триумфальной аркой, он направился по авеню Великой Армии, распугивая голубей с крыш хриплым стуком двигателя. Затем он прошел над ними и улетел вдаль. Блан откинулся на спинку сиденья. — Право, мы ничего не могли сделать… — Нечаянно он сказал вслух, и жена удивленно взглянула на него. Затем начал разворачиваться головной автомобиль, а за ним и президентский. Они достигли Порт-Майо.

В 10.25 капитан Пьер Жюбаль со своим вторым пилотом Лефором сидели за штурвалом «Конкорда» за пять минут до взлета. На взлетной полосе под палящим солнцем весь французский кабинет стоял в очереди, ожидая, пока Флориан сядет в самолет. Рядом стояли отряды жандармерии аэропорта, держа в руках автоматическое оружие. С того места, где стоял Ален Блан, вид на Конкорд простирался прямо через равнину, прерываемую лишь крошечной группой отдаленных зданий, которая была деревней Мениль Амело, примостившейся на краю огромного аэропорта. Солнце поймало крошечный шип, который был церковным шпилем, крошечный прямоугольник, который был заброшенной фабрикой. Затем президент прошел мимо министров своего кабинета, улыбаясь своей знаменитой улыбкой.

— У него присутствие короля, — пробормотал Данчин министру, стоявшему рядом с ним. «Франция действительно благословлена в это время своей великой силой…»

Собираясь сесть в самолет, Флориан, кажется, что-то вспомнил. Повернувшись, все еще широко улыбаясь, он вернулся и пожал руку Алену Блану. «Ален, — сказал он тепло, — я никогда не забуду всего, что ты сделал для меня в прошлом…» Только Блан заметил акцент, который он сделал на последних словах, как председатель, прощающийся с директором, которого он только что уволил с доски. Казнь откладывается, подумал Блан, наблюдая, как Флориан поднимается по передвижной лестнице, но она будет исполнена, как только он вернется.

Наверху лестницы Флориан повернулся, махнул рукой и исчез. Самолеты начали гудеть и шипеть. Техники возле носа самолета побежали назад. Невероятная машина начала пульсировать силой.

Наблюдая за этой сценой по телевидению в Париже, Буассо вытер себе лоб.

Ранее, еще до того, как кортеж выехал из Елисейского дворца, именно пилот вертолета Жан Вижье заметил маленькую черную машину, удалявшуюся от центра Парижа. Впервые он увидел его внизу, проезжая по бульвару Капуцинок. Заинтригованный — это была единственная машина, двигавшаяся по пустынному бульвару, — он изменил курс и снова подогнал ее за Оперой. Впечатленный его скоростью, чувством безотлагательности, которое оно вызывало, он продолжал отслеживать его.

То, что начиналось как рутинная проверка, превратилось в нечто более тревожное, поскольку Вижье следил за ее непрерывным ходом; машина двигалась мимо блокпоста за блокпостом, не останавливаясь, без какой-либо проверки. Встревоженный, Вижье продолжал наблюдение с воздуха за незаконным транспортным средством, в то время как он связался с центральным управлением.

«Маленькая черная машина проезжает через все контрольно-пропускные пункты без остановки … сейчас находится по адресу»..

Получив сообщение, Буассо предпринял немедленные действия, сказав помощнику позвонить в полицейский участок по адресу 1 h. Хитторф, который был ближайшим контрольно-пропускным пунктом, через который проехала машина. Помощник вернулся через несколько минут. — В машине сидит префект полиции — поэтому его пропускают через контрольно-пропускные пункты. Он связывается с каждым из них, когда приближается к нему… Буассо не тратил времени на предположения; его начальник явно что-то проверял. Отправив сообщение пилоту вертолета Жану Вижье: «Водитель черной машины идентифицирован, причин для беспокойства нет», он забыл об инциденте.

В машине Грелль приближался к району Гут-д’Ор. Он снова связался по рации со следующим контрольно-пропускным пунктом, чтобы его пропустили, а затем сделал что-то очень любопытное. Подъехав к тротуару на пустынной улице, он переключил диапазон волн на своем мобильном коммуникаторе, достал миниатюрный магнитофон, включил его, а затем начал говорить по коммуникатору, предваряя свое сообщение кодовым знаком. «Франклин Рузвельт. Буассо здесь. Да, Буассо. Это ты, Лесаж? Помехи? В этом нет ничего плохого. А теперь слушай! Магнитофон продолжал извергать помехи, которые он записал со своего собственного радиоприемника в своей квартире, искажая его голос, когда он продолжал говорить.

«Кролика видели… Да, Кролик! Иду по улице Клиши пять минут назад. Бери своих людей и прочесывай район Клиши. Не спорь, Лесаж, он ушел от тебя, гонись за ним! Когда найдешь его, следи за ним — никакого перехвата. Повторяю, никакого перехвата. Он может привести вас к остальным членам банды…

Дав кодовое слово операции в начале сообщения, Грелль был уверен, что Лесаж немедленно выполнит его приказ. Продолжая движение, он проехал следующий контрольно-пропускной пункт, а затем свернул на улицу Реамур, где Кролик, алжирский террорист Абу Бенефейка, все еще ждал, когда его друзья придут и заберут его. Выйдя из машины, он осторожно подошел к заброшенному входу в дом № 17, но его туфли на резиновой подошве не издали ни звука, когда он вошел в проем без дверей с револьвером в руке. Затхлый запах затхлой сырости заставил его сморщить нос, пока он стоял в темном коридоре и прислушивался. Он был еще осторожнее, спускаясь по лестнице, ведущей в подвал.

Он подождал внизу, чтобы глаза привыкли к полумраку, и постепенно за дверью в подвал образовался силуэт спящего человека, человека, спящего на боку и лицом к стене. Включив свой карманный фонарик, префект обнаружил проволоку, протянутую через нижнюю часть дверного проема; Проследив за ним лучом фонарика, он увидел, что он прикреплен к большой жестяной банке, стоящей на груде кирпичей. Любой неосторожный человек, вошедший в дверной проем, выронит банку, предупредив спящего террориста. Грелль перешагнул через проволоку, все еще пользуясь фонариком, чтобы пробраться среди разбросанных старых кирпичей, приближаясь к спящему террористу. Наклонившись, он подобрал пистолет «Магнум» рядом с инертной рукой мужчины. Потом разбудил его.

Грелль выехал из Парижа через Порт-де-Пантен и продолжил движение по маршруту N3; затем, не доезжая до Клэй-Суйи, он повернул прямо на север через открытую местность. Алжирский террорист Абу Бенефейка скорчился на полу перед пассажирским сиденьем, которое Грелль отодвинул до упора. Покрытый дорожным пледом, который, очевидно, соскользнул на пол, он сидел на корточках лицом к двери, спиной к Греллю, который время от времени поднимал револьвер с его колен и прижимал его к затылку, чтобы напомнить ему своего присутствия.

Абу Бенефейка почувствовал отчасти облегчение, отчасти ужас. Гражданский, разбудивший его с пистолетом у лица и предупредивший, чтобы он молчал, сказал ему, что пришел забрать его, вывезти из страны. — Твои друзья сбежали, — свирепо сказал ему Грелль, — так что мне пришлось следить за тем, чтобы тебя не поймали. Я полагаю, вы знаете, что полиция приближается к этому району? Грелль предупредил его, чтобы он опустил голову и держал ее прижатой. «Это украденная полицейская машина, так что вам лучше надеяться и молиться, чтобы мы смогли преодолеть блокпосты, которые они установили. У меня есть удостоверение личности детектива, которого я застрелил, чтобы забрать эту машину, так что мы сможем справиться с этим. Но если мне придется застрелить тебя, чтобы спастись, я это сделаю…

Бенефейка, несколько дней запертая в подвале с крысами, находилась в деморализованном состоянии. Он не доверял человеку, который его разбудил, но был воодушевлен, когда Грелль прошел через полицейские блокпосты, не выдав его. Какое другое объяснение могло быть, кроме того, которое дал ему этот человек? За Порт-де-Пантен какое-то время больше не было контрольно-пропускных пунктов, но случайные тычки дулом револьвера его спасителя побуждали Бенефейку держать голову опущенной. В задней части вагона пол был застелен еще одним дорожным ковриком, но под этим покрывалом скрывался не мужчина.

Посещение улицы Соссе в 5 утра было опасным. Охранник, впустивший его в здание, предположил, что Грелль поднимается в комнату на четвертом этаже, где осуществлялся какой-то таинственный проект, — на самом деле в комнату, где мужчина ждал очередного звонка от Хьюгона, вероломного заместителя полковника Ласалля., капитан Моро. Грелль поднялся на четвертый этаж, сначала зайдя в кабинет, отведенный для него, в комнату, где он беседовал с Аннет Дево. Он был внутри только на мгновение, когда оставил пачку сигарет на своем столе. Затем он пошел в хранилище на другой стороне здания, отпер дверь, проскользнул внутрь и снова запер ее. Теперь он был в приемной, лицом к двери хранилища.

Грелль действовал с большой осторожностью. В перчатках он взял ключ от двери хранилища и вставил его в заготовку для ключа, которую принес с собой. Он намеренно сделал это плохо, сдвинув ключ так, чтобы впечатление было неверным. Впоследствии предполагалось, что кто-то сделал свежую и совершенную заготовку, предоставив возможность снабдить себя дубликатом ключа. Все еще в перчатках, он бросил несовершенную заготовку ключа на пол и спрятал ее с глаз долой под картотечный шкаф. В течение нескольких часов бригады следователей разберут комнату на куски, найдут в ней каждую пылинку. Затем он открыл дверь сейфа.

Пусковая установка ЗРК была обернута защитным полотном, уложенным на пол у стены. Рядом, внутри меньшего рулона брезента, лежали две ракеты «Стрела». Он сделал один громоздкий пакет из обоих, используя больший рулон холста и застегнув его ремнем, который он принес с собой. Выйдя из сейфа, он запер его, вышел в коридор и снова запер наружную дверь.

Трудность теперь будет заключаться в том, чтобы вытащить большой рулон из здания. Он должен был столкнуться с охранником на выходе, если не внутри здания.

Чтобы избежать патрулирующих охранников, чей распорядок он знал, он прошел долгий путь, идя по бесконечным коридорам и спускаясь по черным лестницам. Проклятое здание было кроличьим логовом, которое он часто проклинал в прошлом, но на этот раз оно могло стать его спасением. Он спустился по последней лестнице, затем пополз обратно, когда услышал шаги охранника в проходе внизу. Он ждал. Шаги стихли, и в ветхий интерьер вернулась тишина. Он быстро спустился по лестнице, спустился вниз и сунул рулон холста в шкаф, который годами оставался пустым. Проходя через холл, он тихо открыл входную дверь.

Охранник стоял, прислонившись к стене, и Греллю показалось, что он задремал стоя, но пытаться прокрасться мимо него было слишком рискованно. «Томас!» — крикнул он громким голосом. Мужчина рывком выпрямился, и в его голосе прозвучала дрожь. Грелль не относился легкомысленно к любой расхлябанности. — Да, мистер префект?

«Я забыл свои сигареты. Сбегай за мной в номер 407, хорошо? Грелль протянул Томасу ключ. «У меня на столе свежая пачка…»

Грелль прислушался к удаляющимся шагам внизу лестницы, достал из шкафа свиток, пронес его через двор и положил на пол в задней части своей машины. Затем расстелил на нем дорожный коврик. Он ждал в холле, когда вернулся Томас с сигаретами и ключом. — Спасибо, Томас. Он дал мужчине сигарету. «Убедись, что эта стена не упадет на тебя… Он оставил Томаса, нервно смотрящего ему вслед, вполне уверенного, что не упомянет своему начальнику о том, что звонил Грелль. Возвращаясь в свою квартиру на острове Сен-Луи, он запер машину в гараже и поднялся наверх побриться.

За ветровым стеклом Грелля виднелась крохотная деревушка Ле Мениль Амело, силуэт нагромождения домов, церковный шпиль и заброшенное здание фабрики. Рядом с ним на полу вспотела Абу Бенефейка; они только что прошли еще один контрольно-пропускной пункт. Оставив их у Порт-де-Пантен, префект снова столкнулся с ними, когда приблизился к периметру аэропорта Шарля де Голля, контрольно-пропускным пунктам, которые он приказал установить. На последнем, еще далеком от деревни, он быстро позвал охранника. «Держите глаза открытыми для незнакомцев. Я получил сообщение, что здесь могут быть проблемы…

— Вы идете в деревню, сэр?

«Возможно, я остановлюсь по эту сторону — понаблюдать за взлетом…»

Он ехал дальше, а Бенефейка, забившись под коврик, дивилась дерзости этого фальшивого полицейского. Несколько раз он спрашивал, куда они идут, и Грелль был краток. «В место, где есть транспорт, чтобы вывезти вас — и это все, что вам нужно знать…» Подойдя ближе к деревне, Грелль взглянул на часы. 10.20. Господи Иисусе, это заняло у него больше времени, чем он предполагал. Через десять минут «Конкорд» будет в воздухе.

Слева от него простиралась залитая солнечным светом равнина за проволокой, окружавшей аэропорт имени Шарля де Голля, и ему показалось, что он видит ожидающий «Конкорд». Как он и надеялся, деревенская улица была пустынна; все столпились в домах своих соседей с видом на аэропорт, где ждали взлета президентского самолета. Грелль резко развернул машину, объезжая заброшенное здание фабрики и въезжая в большой двор.

«Вертолет приземлится здесь и доставит вас через час», — сообщил Грелль алжирцу, под дулом пистолета выталкивая его из машины. — А пока ты будешь вести себя тихо… Проведя его внутрь здания, Грелль подтолкнул его вверх по обвалившейся лестнице в маленькую комнату на втором этаже, где окно было зарешечено. Он запер дверь с Бенефейкой внутри. Только недавно, проверив все аспекты безопасности, связанные с отъездом президента, префект объехал весь аэропорт по периметру и остановился в Ле Мениль Амело; заинтригованный старой фабрикой, он обошел ее всю. Заперев Бенефейку, Грелль достал из машины тяжелый рулон брезента и втащил его на крышу. Вокруг по-прежнему никого не было, и только церковь и кладбище выходили на заброшенный завод. Затем он посмотрел на часы. 10.27.

В Париже в префектуре Буассо был крайне раздражен, когда помощник сказал ему, что есть срочное сообщение от Лесажа, детектива, отвечающего за группу, следящую за алжирским террористом Абу Бенефейкой. — Ради бога, в такое время, — возмутился Буассо, но тут же вспомнил умение своего шефа удерживать в поле зрения полдюжины вещей одновременно. Проведи его, — рявкнул он. Он слушал меньше минуты, а потом взорвался.

«Ты дурак! Я не отдавал приказа отступить. Вы говорите, что голос был сильно искажен, но дал правильный кодовый знак? Это был не я! Вас одурачил кто-то из террористической ячейки. Немедленно вернитесь к зданию и обыщите его. Теперь я могу сказать вам, что вы обнаружите, что его больше нет! Буассо снова обратил внимание на телевизионное изображение, на котором президент поднимался по ступеням передвижной лестницы, поворачивался к волне, а затем исчезал внутри Конкорда. «Скоро он будет в воздухе», — сказал он своему помощнику.

Характерно, что на манер Пьера Трюдо или Джека Кеннеди Гай Флориан прошел через пассажирский салон «Конеорда» в кабину управления. Он предложил посидеть там, пока самолет взлетит, посмотреть, как летчики обращаются с органами управления.

«Садитесь», — сказал он персоналу кабины экипажа. «Теперь я просто еще один пассажир…» Он по-мальчишески усмехнулся. — Но достаточно важной, чтобы сидеть с тобой, пока ты ее поднимаешь. Если у вас нет возражений…

Ровно в 10:30 огромная машина начала движение по взлетно-посадочной полосе, чтобы достичь основной взлетной площадки, проехав некоторое расстояние, прежде чем Джубал развернул самолет и направил ее вдоль основной взлетно-посадочной полосы. После короткой паузы он ждал, пока диспетчерская вышка даст ему официальное разрешение, а затем пустил самолет в движение. С того места, где стоял Майн Блан, он по-прежнему казался ядовитой хищной птицей, красивой машиной, но чем-то злым и хищным. Вой и шипение огромной мощности двигателей доносились до членов кабинета министров, когда они стояли в очереди в ожидании. Небо теперь было абсолютно чистым, ярко светило солнце. Никаких других самолетов не было видно — небо было пусто перед отлетом президента Флориана. Далеко вниз по взлетно-посадочной полосе самолет изменил направление, внезапно набирая высоту под острым углом, его голова и шея, похожие на стервятника, выгнулись вместе с телом, оставляя за собой поток грязи.

В 10:31 на крыше заброшенного здания Грелль растянулся на простыне клеенчатой кожи, которую он принес для защиты своей одежды.

Крепко прижав ракетницу к плечу, как объяснил Бувон, когда рассказывал префекту в Орли, как работает это оружие, Грелль смотрел в оптический прицел. Только размытие для невооруженного глаза, «Конкорд» подошел близко и отчетливо через прицел, так близко, что он мог прочитать слова «Эйр Франс», нарисованные вдоль его борта. Он обильно потел. В окружении президента на борту движущегося самолета были люди, которых он хорошо знал, люди, которых он любил и уважал. Рот Грелля был плотно сжат, зубы стиснуты.

Она карабкалась, как торжествующая птица, выгнув нос и шею, изгибая свое огромное тело с крыльями летучей мыши, взбираясь под тем суровым углом, который так внушает благоговейный трепет и ужасает, когда видишь его с земли или с крыши заброшенной фабрики. Тысяча футов… две тысячи… подъем. Это всегда критический момент — когда огромный самолет, заправленный горючим, должен идти все выше и выше без остановок, потому что теперь нет точки возврата, и вы продолжаете лететь вверх, к стратосфере, — или наступает забвение.

«За Францию…»

Грелль нажал на курок.

Ракета взлетела с крыши. Грелль бежал на один пролет вниз к комнате, где алжирский террорист все еще ждал вертолета, который прилетит и доставит его в безопасное место. В пустом небе над аэропортом Шарль-де-Голль были только два пассажира — взлетающая ракета и поднимающийся «Конкорд». Среди операторов радаров, отслеживающих курс «Конкорда», возникла мгновенная паника. На их сканерах появился еще один объект. Невероятно маленький объект, несущийся по экранам со сверхзвуковой скоростью, движущийся так быстро, что только один оператор был в состоянии крикнуть.

Гай Флориан говорил из кабины экипажа по радио, передавая сообщение, которое передавалось, когда люди собирались вокруг телевизоров в парижских барах, чтобы посмотреть на поднимающийся Конкорд. «Эта историческая миссия, которую я совершаю в Москву, будет способствовать делу мира во всем мире, чтобы наши внуки…

Ракета «Стрела» российского производства попала в «Конкорд» в кабину управления. Голова и шея самолета, закрывавшие кабину управления, откуда Флориан говорил, оторвались от корпуса. Когда топливо взорвалось, раздался ужасный грохот. На улицах Парижа в двадцати пяти километрах люди останавливались, как подстреленные. С земли собравшиеся министры кабинета увидели ужасную вспышку огненного шара, когда топливо загорелось через несколько секунд после того, как кабина управления улетела в космос. Огненный шар поглотил половину тела, а задняя половина отвалилась и превратилась во второй огненный дротик, который вонзился в поля в тридцати километрах. Когда дротик приземлился, в ясное утреннее небо вертикально поднялся огромный столб черного дыма. Осколок хвоста приземлился в десятке метров от кабинета министров, и они разбежались. До этого момента они стояли молча, неподвижные от ужаса.

Первым пришел в себя Майн Блан, ускользнувший к своей машине. — Езжайте как черти обратно в Париж, — приказал он.

Весь поселок, откуда была выпущена ракета, был оцеплен. Грелль лично руководил операцией. Патрульные машины, подъехавшие к деревне, настигли префекта полиции, когда он ехал в сторону Мениль-Амелот, и он повел их в деревню, где жители теперь были на улице, глядя в небо в состоянии шока. Машины подъехали, и Грелль выскочил первым.

«Вернитесь в свои дома… все с улицы… в любую секунду может начаться стрельба…»

Деревня была оцеплена в течение трех минут, когда прибыли новые машины, поскольку Грелль приказал обыскать дом за домом и предупредил своих людей, чтобы они не спешили, видел, как что-то неслось в небо из этой деревни, — сказал он начальнику отряда. — Я тоже, — взволнованно ответил инспектор. По автомобильному радио Грелль связался с Буассо. «Держите улицы Парижа чистыми. Ни одна толпа не должна собираться. При необходимости используйте войска CRS. Кто-то может попытаться организовать восстание».

Побывав в Париже, Грелль возобновил контроль за поквартирным обыском. Было ровно 10.55 — он сверил время по часам, — когда услышал, как инспектор бежит по улице, крича во всю глотку. Они нашли алжирца.

Абу Бенефейка был на крыше заброшенной фабрики, распластавшись на спине, его глаза были открыты, когда он незрячим смотрел в небо, в руке у него был собственный пистолет «Магнум», с одной выпущенной пулей и собственными отпечатками пальцев. Очевидно, он прострелил себе правый висок. Ракетная установка ЗРК лежала рядом с запасной ракетой; позже, когда они проверили оружие, на нем также были его отпечатки пальцев.

7 января прозвучали большие колокола Нотр-Дама в честь государственных похорон Ги Флориана — часть его тела чудом уцелела — и на мероприятии присутствовали главы государств со всего мира, в том числе действующий президент Союза Советских Социалистические республики Ален Блан, новоизбранный премьер-министр, возглавил скорбящих.

В канун предыдущего Рождества Марк Грелль подал заявление об отставке с поста префекта полиции Парижа Алену Блану, который также временно занял пост министра внутренних дел. Двое мужчин оставались закрытыми наедине более часа. Затем Грелль немедленно выступил с заявлением для прессы. «Не выполнив своего долга по защите жизни президента Французской Республики, я подал в отставку и немедленно уйду в отставку». Жорж Харди, старый друг Грелля и префект полиции Лиона, занял пост префекта полиции Парижа.

8 января, на следующий день после государственных похорон президента, которые Грелль наблюдал в одиночестве по телевизору в своей квартире на острове Сен-Луи, бывший префект отвез Алана Леннокса в аэропорт, чтобы он вылетел обратно в Лондон. Все еще выздоравливающий и сильно перевязанный, Леннокс настоял на том, чтобы немедленно вернуться домой после того, как дал подробные показания о своей деятельности во Франции Андре Буассо. В показаниях не упоминался Леопард, а Буассо, который лично проводил допрос, ни разу не упомянул лидера Сопротивления.

Увидев англичанина на борту его самолета в аэропорту имени Шарля де Голля, Грелль в одиночку отправился обратно в Париж. В нагрудном кармане у него была фотография жены Полины, которую он извлек из рамы в своей квартире. Его последние слова Алану Ленноксу перед отъездом были ностальгическими. «В течение многих лет я с нетерпением ждал возможности удалиться в какую-нибудь деревню в Дордони — там хорошая рыбалка…» Но Грелль посвятил большую часть своей жизни сохранению и отстаиванию закона; у него не было и иллюзий, что шаги, которые он предпринял, чтобы замести следы, выдержали тщательное расследование. Он только пытался выиграть себе немного времени. Если бы он не был доступен для допроса, Буассо в свое время мог бы опубликовать свой отчет, подтверждающий, что Абу Бенефейка несет ответственность за смерть президента. Он врезался в аварийный барьер, двигаясь со скоростью 140 км/ч.

На его похороны пришло более пятисот человек. И, как и на похоронах Ги Флориана, главным скорбящим был Ален Блан, впоследствии ставший следующим президентом Франции. Поверх гроба была накинута расшитая серебром черная форма Марка Грелля, предназначенная для официальных случаев. «Меня поразило, — заметил впоследствии Белка Андре, — что он предпочел бы их задрапированным брюкам и свитеру с водолазкой…» гроб на его плечах были люди, которые потом говорили, что никогда ни до, ни после они не видели Алена Блана таким огорченным.