Исторические повествования древних мексиканцев упираются своими корнями в мифологию. Часто они восходят к самому зарождению мира, и тогда на сцене возникают боги, один из которых — Кецалькоатль (Змей в перьях птицы Коатль) — будет играть главную роль в конце правления Монтесумы. Некоторые из этих мифов кажутся нам странно знакомыми. Они, безусловно, напоминают нам повествования Ветхого завета.

В начале ацтекской мифологии существует не один бог, а два, образующие единую пару. Когда эта пара представляется в виде неразрывной сущности, то используется общее наименование Ометеотль (Двойное божество), в других случаях применяются раздельные имена: Ометекутли и Омечихуатль (Владыка бог, Владычица богиня). Все в Месоамерике дуалистично, все представляется в терминах равновесия, противоположности и добавочности. Ометеотль — это одновременно мужское и женское начало, содержащее в себе все противоположности добавочности мира: в мужском они ассоциируются с небом, светом, солнцем, жизнью, воином, племенем, активностью; в женском — с земной жизнью, тьмой, лунным блеском, смертью, неподвижностью, пассивностью.

В начале времен Ометеотль решает создать мир одним своим дыханием. Или произведя четырех сыновей: красного Тецкатлипоку, черного Тецкатлипоку, Кецалькоатля и Маквицкоатля. Особо следует выделить двух братьев-антагонистов. Это Кецалькоатль и Тецкатлипока. Первый из них, Змей в перьях птицы Коатль, посылает на землю дневной свет. Второй, Дымящееся Зеркало, отождествляется с ночным небом — темным, подобным ацтекским обсидиановым зеркалам.

Именно этим четырем сыновьям Ометекутли доверяет сотворить небеса, землю, подземный мир, солнце, воду и деления времени. Они производят на свет Миктлантекутли и Миктланчихуатль — владыку и владычицу местопребывания смерти, а также Тлалока — бога земли и дождевой воды, и Чальчиутликуэ — богиню текущих вод.

Сообразно некоторым повествованиям, верховная божественная пара поместила созданные ими божества в чудесный рай Тамоанчан, где они существовали вечно в совершенной гармонии со своими родителями.

В Тамоанчане произрастало символизировавшее это согласие дерево, прикасаться к которому было строго запрещено. К несчастью, одна из богинь, именуемая по-разному: Хочикецаль, Ицпаналотль или Чихуакоатль — поддалась искушению и сорвала с дерева цветок (или лист). По другой версии, боги срезали с дерева несколько цветов (или, возможно, веток). Как только это случилось, дерево раскололось, что должно было означать разрыв между создателями и их созданиями. Преступные боги были изгнаны из рая под землю, в царство теней, где они стали добычей смерти.

Для древних месоамериканцев, так же как и для нас, срывание цветка образно означало сексуальные отношения. Различные варианты мифа дают нам понять, что богиня была совращена Тецкатлипокой или одним из его перевоплощений. Под снисходительными взорами других небожителей она соединилась с ним, и так появился на свет Синтеотль, Бог Кукурузы, который стал первым предварительно зачатым существом, первым человеком, кукурузным растением, планетой Венерой и огнем для приготовления пищи.

Миф делает попытку объяснить такую связь между Венерой, огнем, маисом и человеком путем аналогии.

Прежде всего, человек и основное питание человека — маис. Между ними имеется тесная связь. Существовало представление, что первый человек был слеплен на основе кукурузной муки. Кроме того, подобно зерну человек умирает, бывает погребен и возрождается. Высевая маис, люди покрывают его землей, а восемью днями позже из нее появляется молодой росток.

После этого маисовое зерно становится сравнимым с Венерой. При наступлении сумерек «вечерняя звезда» постепенно приближается к горизонту, а затем полностью погружается в него. В течение восьми дней она остается невидимой, как бы зарытой в землю. В астрономии это называется периодом нижнего совпадения. Затем планета возникает на западе — в качестве «утренней звезды»; при этом создается впечатление некоего вырастания из земли — нечто аналогичное движению молодого ростка.

Звезда — огонь в небе. Огонь можно представить себе как начальную искру жизни, стало быть — как семя. В начале всякой жизни присутствует некая искра, высеченная Ометеотлем в горных высотах, — маленькое пламя, проникающее в женщину в момент зачатия. Миф о первоначальной трансгрессии (нарушении запрета) восходит к очень древним временам. Существуют многочисленные варианты этого мифа, некоторые из них являются весьма древними и явно более примитивными. Так, повествуется, что Кецалькоатль и Тецкатлипока разрубили надвое гигантского каймана по имени Тлальтеотль. Этот кайман, который обитал в первичных водах, был богиней земли. Из одной половины разрубленного каймана братья создали землю, из другой — небо. Возмущенные таким неадекватным поведением другие боги — с целью утешить Тлальтеотль — поручили ей с тех пор производить в достаточном количестве всевозможные необходимые для пропитания людей плоды; взамен богиня потребовала в качестве нищи для себя человеческую кровь и человеческие сердца. Как в мифе о рае (нарушение запрета), здесь преступное нападение на Тлальтеотль вызывает появление Земли и полезных растений и обусловливает неотвратимость смерти. К этому добавляется существенный для месоамериканского менталитета пример: в смерти зиждется жизнь.

Вернемся к мифу, который весьма сильно напоминает повествование об Адаме и Еве. Отличие в том, что в мифе грех носит явно сексуальный характер, в Библии этого нет.

Однако в мифе, так же как и в Книге Бытия, настоящий грех — это гордыня, желание сравняться с Создателем. Тедкатлипока и Хочикецаль создавали новые субстанции. Однако их создание — привилегия верховной божественной пары, а эти два бога действовали без ее благословения.

_{Ицпапалотль и разорвавшееся дерево Тамоанчана. Codex Borgia, по L. Sejourne,El Pensamiento nahuatl cifrado рог los calendarios, Mexico, Siglo XXI, 1981}

Раньше в раю было все. Теперь же все надо было завоевывать. Изгнанники потеряли свет, богатство, дружбу родных. Они должны умереть. Бесповоротно.

Как бы взамен этого они живут в мире, слабо освещенном утренней звездой — Венерой. В их руках находятся также основные инструменты цивилизации: главное в их жизни растение — маис и огонь для приготовления нищи. А бесконечная жизнь отныне заменена бесконечной сменой поколений.

Теперь нужно попытаться обрести вновь то, что было //t утрачено, особенно бесконечную жизнь. Именно в этот момент на сцену выходят такие великие мифические герои, как Близнецы майя киче, о деяниях которых рассказывается в священной книге майя Popol Vuh. Они спускаются в подземный мир, чтобы победить смерть. Странствуя под землей, они жертвуют собой, бросаясь в костер и избавляя себя таким образом от тела, которое им мешало вернуться на небо. Они погибают и воскресают, одерживая победу над адскими силами, смертью и мраком, и возносятся затем, преобразившись в Солнце и Луну.

Теотиуакан расположен в пятидесяти километрах на северо-запад от Мехико. И поныне там находятся следы величественной столицы, обретшей беспримерную славу к середине первого тысячелетия нашей эры. Три сооружения были и остаются до сих нор особенно внушительными. Это пирамиды, посвященные Солнцу, Луне и Кецалькоатлю. Город почти полностью обезлюдел в VIII столетии. В эпоху ацтеков он стоял в руинах, сохранив при этом свой громадный престиж, поскольку считалось, что именно здесь произошло сотворение Солнца и Луны.

Мексиканский миф об этом сотворении можно считать вариантом центрального эпизода из Popol Vuh. На двух богов, а именно: на Кецалькоатля-Нанауатля и на 4-й год Кремня — наложена энитимия. Богатый 4-й год Кремня предлагает в знак раскаяния драгоценные перья и золото, нефритовые изделия и кораллы. Бедный же Кецалькоатль-Нанауатль (Змей с зелеными перьями) может отдать лишь рубцы со своих ран и свою кровь. В полночь оба бога должны прыгнуть в громадную печь. 4-й год Кремня приближается первым, но жар печи заставляет его отступить, Кецалькоатль, однако, не испытывает колебаний. Сопровождаемый орлом, существом от Солнца, он устремляется в огонь, умирает, спускается в ад, где одерживает победу над смертью, и совершает жертвоприношение, убив для этого повелителей ночи. Затем, преобразившись в Тонатиу, Солнце, он возносится к небу, где его ставит на царство верховная божественная пара Ометеотль.

Захваченный примером Кецалькоатля, 4-й год Кремня отваживается на вторую попытку: за ним следует ягуар — ночное животное. Но то ли по недостатку своего собственного ныла, то ли из-за уменьшения пламени в печи, он превратился в небесное тело с существенно меньшим сиянием. Некоторые хроникеры утверждают, что это сияние уменьшилось из-за того, что Папацтак, бог опьянения, разбил в драке лицо 4-го года Кремня чашей, украшенной изображением кролика: от этого удара возникли напоминающие кролика пятна, которые обитатели Месоамерики, подобно жителям Индии, видят на Луне.

Разорванная на части богиня Тлальтеотль требует жертвы в виде сердец и крови; Солнце, впервые вознесшись на небо, в свою очередь, требует человеческих жертв. Оно согласно вращаться по небосклону лишь в том случае, если его будут кормить органами движения, то есть сердцами, создает четыреста пять чудовищ, именуемых мишкоатлями или мимиксоас, для того, чтобы те устраивали войны, и, так же как и Земля, поставляли ему сердца и кровь. Четыреста из мишкоатлей предпочли военным действиям пьянство и разврат. Тогда Солнце обратилось к пяти оставшимся: Мишкоатлю — Облачному Змею, его трем братьям и сестре, и те истребили четыреста своих собратьев — пьяниц и развратников.

Солнце при своем появлении устанавливает промежуточную систему между вечным светом первоначального рая и вечной тьмой изгнания на Землю. Потерянный рай обретается вновь лишь частично, так как если Солнце и поднимается к эмпиреям божественной пары Ометеотль, то затем оно все же опускается и погружается в ночную тьму. Это компромиссная система чередований: дня и ночи, сухого времени года, ассоциируемого с днем, и сезона дождей, сравниваемого с ночью.

Миф о Теотиуакане — прототип всякой человеческой жертвы. Сознательно идя на смерть, сжигая бренную оболочку, которая удерживает в себе изначальную небесную искру и не дает ей оторваться от земли, боги побеждают в конце концов смерть и делают возможной загробную жизнь. Более того, они отчасти возвращают утраченный рай с его бесконечной жизнью. До их жертвы каждый смертный спускался в страну смерти и уже никогда не возвращался. Превратившись в Солнце и Луну, Кецалькоатль и 4-й год Кремня создали счастливые загробные обители для всех достойных людей. Отныне для того чтобы выйти из царства мертвых и обрести жизнь за гробом, будет достаточно по примеру этих двух богов увеличить свой внутренний огонь за счет своей телесной оболочки и добровольно разрушить бренное тело, удерживающее людей в изгнании на земле. Отсюда столь характерные для месоамериканских религий посты, воздержание от сексуального общения, кровопускания из различных частей тела с помощью игл агавы, всякого рода умерщвления плоти. Ацтеки видели во всем этом возможность, освободившись от всего ненужного, увеличить свой внутренний огонь жизни. Отсюда также их желание умереть на поле боя или на жертвенном камне.

Кецалькоатль и Луна создают, таким образом, две известные ацтекам обители счастья. Дом Солнца предназначен для героических воинов, сопровождающих в виде блестящего кортежа дневное светило в его восхождении в зенит. В полдень их сменяют умершие в родах героические женщины-матери, чья вахта длится до заката. В то же время рай Тлалока принимает избранников бога и воинов, которые, преобразившись в птиц и бабочек, порхают по цветам и собирают нектар все послеполуденное время.

Этот миф поучителен с социологической точки зрения. Кецалькоатль-Нанауатль отважен, но беден, и поэтому он выглядит неважно по сравнению с 4-м годом Кремня. Именно этот последний должен был как будто бы стать Солнцем. Вытеснение на второе место богатого домоседа, землевладельца, местного жителя бедным, но отважным пришельцем и захватчиком является постоянным мотивом в месоамериканских мифах. Взаимоотношения в этих мифах могут быть определены в терминах родства, в астральных терминах, в терминах сезонных превращений или в зоологических терминах. Вновь прибывший, действительно, часто оказывается младшим, «солнечным», уподобленным орлу и связанным с сухим сезоном, тогда как его соперник, старший, «лунный» и «ночной» уподобляется ягуару и ассоциируется с сезоном дождей.

Существует некоторое внешнее сходство мифа о Кецалькоатле с Книгой Бытия. Действительно, как и в книге, здесь идет речь о первоначальном грехе, но в еще большей мере — о соответствующем искуплении. В Ветхом завете мир также — в символическом смысле — погружен во мрак. Христос, как и Кецалькоатль, в каком-то смысле вновь обретает потерянный рай и славную вечную жизнь после жертвенной смерти и после победы над смертью. При этом, согласно христианскому учению, между первородным грехом и искуплением Христа проходит несколько тысячелетий. В мексиканской мифологии только двадцать пять лет разделяют по времени изгнание из рая и самопожертвование бога-героя. Ничто не указывает на какие бы то ни было влияния Старого света на Новый.

Религия ацтеков и их видение мира, времени, истории оказываются в тесной взаимосвязи. Фазы создания мира приходят в сцепление с особой структурой, возникшей при наблюдении ежедневного солнечного кругооборота.

В Центральной Америке больше чем где-либо действительным движителем Вселенной представляется Солнце. Светило, которое руководит сменой дня и ночи, сменой времен года. «Мужское» светило, проникающее ночью в лоно богини Земли и оплодотворяющее его. Светило, которое, наконец, определяет некоторые идеи о противоположностях и добавочностях, основополагающих для месоамериканского менталитета — день и ночь, восхождение к небесам и спуск в подземное царство, жизнь и смерть — и которое, главное, обеспечивает посредничество между ними.

У месоамериканцев было довольно своеобразное представление о круговращении Солнца. Согласно этому представлению Солнце, достигнув в полдень своей кульминационной точки, возвращается на восток, и то, что тогда видят люди, на самом деле является отражением светила в черном обсидиановом зеркале, представляющем собой символ ночи и Земли. Таким образом, послеполуденное светило — это мнимое солнце, отражающее чужой свет. Солнце является единением противоположностей и опосредования, поскольку в нем перемешиваются день и ночь, блеск солнца и отблеск черного зеркала.

Описание такого солнца, которое в полдень поворачивает в обратный путь, является, конечно, совершенно исключительным в анналах человечества. Оно ни на чем не основано, оно полностью отвергает очевидность, являясь плодом совершенно необузданного воображения. Но в глазах ацтеков оно обладает чрезвычайно важной «объяснительной» ценностью. В нем они видели парадигму цикла любого существования. Любой год или даже эра, именуемая Солнцем, уподоблялись одному дню: тот же подход применялся и к жизни любого человеческого существа, в частности — к жизни правителя, а также к истории города или государства.

Рассмотрим, например, миф о грехопадении Тамоанчана. Изгнание из рая — это конец целой эпохи, отождествляемый с угасанием, закатом Солнца; тем более что наказываемые персонажи оказываются во мраке ночи. Если конец райской эры — это закат Солнца, то эта эра, в сущности говоря, соответствует послеполуденному времени. В месоамериканской модели дня время после полудня — это период единения противоположностей. Это в точности райский век: период полной гармонии во вселенной — между создателями и их созданиями, а также между самими созданиями. В начале же, в кульминационной точке, то есть в самый полдень, действует верховная божественная пара, созидающая рай. Райской эре, моменту падения и схождению с небес на землю соответствуют, таким образом, время после полудня, закат Солнца и наступление ночи. Грехопадение выражается в соитии одного из богов с одной из богинь земли: Хочикецаль или Чихуакоатль. А что представляет собой закат Солнца? Начало его вступления в царство смерти, это гак; но, кроме того, это еще и оплодотворение: Солнце входит в Землю и оплодотворяет ее: оно умирает и совокупляется одновременно. Для ацтеков умереть означало «переспать с богиней Земли». Каков результат этого совокупления? Ночь и рождение первой звезды.

_{Костер Теотиуакана}

Первородный грех кладет конец одной эре и подготавливает приход другой. В результате возникает необходимость в искупительной жертве. Жертвоприношение состоялось в Теотиуакане, как указывает миф — в полночь. Именно тогда Кецалькоатль-Нанауатль бросается в костер, и именно тогда рождается Солнце. Оно рождается в глубоких сумерках, точно так же, как ночь рождается в полдень, при появлении в небесах черного зеркала; противоположности зарождаются во взаимозависимости. Как жизнь и смерть. Затем восходит Солнце, и это начало дня, сухого сезона и нового века.

Эры называли «солнцами». Эпоха мыслилась как громадный день, состоящий из нескольких веков. Сначала шла ночь, затем пробуждение и подъем светила, далее апогей, послеполуденное время и закат. Считалось, что пять или шесть эр такого рода уже сменили одна другую. Особенно верилось в то, что эти солнца (т. е. эры!) были вовлечены в постоянную борьбу между собой братьев Тецкатлипоки и Кецалькоатля. Сначала Тецкатлипока был Солнцем, но не смог удержаться в своем ранге, соединился с Хочикецаль и был изгнан в царство сумерек. Кецалькоатль сменил Тецкатлипоку, но затем снова наступила эра Тецкатлипоки. Наконец, четвертая эра стала опять-таки эрой Кецалькоатля. Таким образом:

1-е Солнце — Тецкатлипока

2-е Солнце — Кецалькоатль

3-е Солнце — Тецкатлипока

4-е Солнце — Кецалькоатль

Получив власть над центральной Мексикой, ацтеки представили свой приход как начало пятого, нового Солнца, установленного Тецкатлипокой, принявшим облик Уицилопочтли — бога, опекавшего жителей Мексики. Итак,

5-е Солнце — Тецкатлипока-Уицилопочтли

Модель дня — парадигма всякой жизни, всякого царства и любой эры — оказывает влияние и на мексиканскую историческую концепцию. При этом мы лучше понимаем полезность послеполуденного «лунного солнца».

Приключения божественных героев — это по сути приключения избранных и опекаемых ими пародов. Один из таких народов может считать себя коренным населением какого-то определенного острова, где его жизнь протекает в спокойном согласии с другими людьми. Затем происходит конфликт. Правитель данного народа не признает власти над собой со стороны более сильных соседей. В результате возникает необходимость покинуть родную землю и отправиться в путь, в неизведанную тьму и опасность, чтобы в конечном счете обрести утраченное. Лишенные своих очагов люди стремятся достичь земли, обещанной им их божественным покровителем, — страны, являющейся отражением их родины.

_{Пылающий костер Теотиуакана}

История тольтеков, существенная для продолжения этого рассказа, прекрасно все это иллюстрирует. Тольтеки считают себя коренными жителями отдаленного острова Хвехветланаллана, где они живут в добром согласии с другими пародами. Случилось, однако, так, что их начальники восстали против законного короля. Ведомые Мишкоатлем, вместе с четырьмястами мимиксоас, они бродят в поисках подходящей земли. Случилось однажды так, что все четыреста мимиксоас были поглощены богиней земли Ицпапалотль, но, сумев победить Ицпапалотль, они продолжили свой путь. Затем Мишкоатль встречает женщину по имени Чимальман и соединяется с ней. Брат Мишкоагля, Апаиекатль, и четыреста мимиксоас, пользуясь тем, что Мишкоатль утратил свой воинственный пыл, убивают его. После смерти Мишкоагля появляется на свет его сын Кецалькоатль, Змей, покрытый зелеными перьями.

Будучи еще совсем молодым, Пернатый Змей узнает о том, что произошло с его отцом. Он отправляется на поиски его костей, находит их и закапывает в Мишкоатенеке («Гора Мишкоагля»), близ Кольхуакаиа. Именно здесь будут происходить позднее центральные события тольтекской миграции.

Узнав, что Кецалькоатль собирается открыть святилище на Мишкоатенеке и зажечь там жертвенный огонь, его дядья, убившие его отца, Мишкоатля, стремятся его опередить. Кецалькоатль, однако, первым добирается до вершины горы и приступает к возведению ритуального огня. Охваченные яростью дядья спешат забраться на гору, чтобы убить племянника. Однако и племянник не дремлет. Как только дядья появляются на вершине, он умерщвляет их и устраивает из них же жертвоприношение.

Данный эпизод на Мишкоатенеке представляет собой лишь ритуализованную трансформацию мифа о Теотиуакане, поскольку создание Солнца приобретает здесь вид возведения нового огня. Поддерживая этот огонь в течение всего «векового» периода в 52 года, ацтеки обеспечивали таким образом возвращение светила. Мы еще будем иметь возможность вернуться к этому предмету.

Несколько позднее Кецалькоатль и тольтеки добираются до назначенного места и основывают город Толлаи. В непрестанном взаимном соперничестве они создают свою империю. Солнце поднялось и достигло зенита.

Затем источники описывают Кецалькоатля уже в период упадка Толлана — постаревшего, совершенно не похожего на того, каким он был в юности. Раньше он был воинственным, бедным, всегда в движении; теперь он король-жрец, живет в полном достатке и никогда не выходит из своего роскошного дворца. Совершая ритуал искупления грехов, он приносит в жертву не свою собственную кровь, а драгоценные перья, золото и кораллы, то есть он поступает здесь точно так, как его соперник из Теотиуакана — Луна. «Кецалькоатль же обладал всеми сокровищами света — в золоте и серебре, в зеленых камнях чалчиюгль и в иных драгоценностях». Страна стала подобной раю, початки маиса огромны, стебли свеклы поднимаются ввысь как деревья; имеется даже какао, хлопок и птицы с красочным оперением — как в жарких странах. Повсюду царит изобилие.

Тольтеки приобрели культурные традиции. Они занимаются всевозможными искусствами и живут в полном достатке. Кроме того, они искрении и честны, трудолюбивы и счастливы. Смерть им неведома, человеческие жертвоприношения прекратились. Это послеполуденное время — соединение противоположностей. Приближаются сумерки. Солнце — Кецалькоатль — теперь лишь отражение того, чем оно было раньше. Он постоянно чувствует; себя нездоровым. Становясь все более грузным, он как бы вязнет в земле, постепенно смешиваясь с ней, и огонь его угасает. Кетцалькоатль становится странным образом похожим одновременно на бога земли Тлалока и на старого бога богов.

Свершившееся в конце тольтекской эры грехопадение открыло эру Тамоанчаиа. Появляется Тецкатлипока, который хочет ниспровергнуть своего вечного противника и завладеть нарождающейся эрой. Согласно некоторым версиям мифа Тецкатлипока предлагает Кецалькоатлю сыграть в мяч и побеждает его. Согласно другим — приняв образ старика-лекаря, он приходит с визитом вежливости к Кецалькоатлю и сообщает ему о своем способе лечения разных болезней. Он показывает Кецалькоатлю зеркало, в котором клонящееся к упадку светило с ужасом узнает, что у пего есть тело. Тогда Тецкатлипока предлагает ему лекарство. Кецалькоатль соглашается принять его, не замечая, что это пульке — напиток, которым опьяняют себя ацтеки. Он выпил целых пять чашек пульке и опьянел. Тогда он зовет свою сестру Кецальхоч, или Хочикецаль, и проводит с ней ночь. Вдруг «дерево раскалывается» и Кецалькоатль понимает, что пора Толлана прошла и надо уходить. Уэмак, «вице-король» Толлана. предстающий перед людьми то как двойник Кецалькоатля, то в образе Тецкатлипоки, оказывается вместе со своей дочерью обвиненным в излишествах сексуального порядка. Дымящееся Зеркало и его ацтекский приспешник Уицилопочтли договариваются впустить в Толлан болезни, беспорядок, войну, человеческие жертвоприношения и смерть.

_{Кецалькоатль в Толлаие. Duran, Historia… 1867–1880}

Однажды Тецкатлипока устраивает представление на рыночной площади. На его ладони танцует живая кукла. Это, конечно, не кто иной, как его пособник Уицилопочтли. Привлеченные необычным зрелищем тольтеки устраивают давку, и многие погибают в ней. Тогда озлобленные зрители забрасывают камнями кукловода вместе с его куклой и забивают их насмерть. От одного из трупов поднимается такой удушающий запах, что многие тольтеки валятся замертво. Люди пытаются убрать труп с площади, по он столь тяжел, что его никак не удается сдвинуть с места. Попытка многотысячной «команды» уволочь тело также остается безрезультатной. Веревки не выдерживают нагрузки и лопаются, а тольтеки снова падают и давят один другого. И в этот раз также — тысячи трупов.

В другой раз град камней падает с неба на землю, и среди этих камней — жертвенный камень. Многие тольтеки, охваченные безумной паникой, распластываются на этом камне и находят там смерть.

Наконец, оставшиеся в живых решают бежать из города. Настойчиво преследуемый своим братом, Кецалькоатль отправляется на восток. По дороге он основывает город и дает ему название Чолула. Добравшись до моря, он садится в лодку и бесследно исчезает. Согласно иной версии он сжигает себя на костре. В этот раз, однако, он не становится Солнцем. Его сердце появляется на небе в виде утренней звезды — первого луча новой эры. Что касается Уэмака, то он забирается в пещеру, где, по одной версии, он вешается, а по другой — погибает от рук восставших подданных.

Миф о пребывании Кецалькоатля в Толлане скрывает в себе некую историческую правду. В нем выражено в астральных терминах восхождение и закат последней великой империи центральной Мексики — до прихода на сцену ацтекского народа мешикас. (Автор употребляет испанскую форму, которой в русском контексте может соответствовать форма мешики. Кроме этого, в русской литературе для того же значения применяются наименования теночки и ацтеки. — Прим. перев.) Мешикас считали себя наследниками этой великой империи. Кецалькоатль был четвертым Солнцем. Тецкатлипока и Уицилопочтли, боги народа мешикас, положили конец этому обстоятельству и открыли новую, пятую, их собственную эру.

В эпоху Монтесумы ацтекская империя была еще достаточно молода. Ей не было и ста лет. А самому городу Мехико, если верить преданиям, менее двухсот.

Все началось за несколько веков до этого, на отдаленном острове Ацтлан, в стране-прародине ацтеков. Мешики, которые в то время назывались также «мехитинс», жили в полном согласии с другими ацтекскими племенами. Король острова прозывался Монтесумой. (Уже!) Он разделил королевство между своими сыновьями. Старший стал королем нескольких народов, среди которых наиболее значительным были уастеки. (Автор употребляет здесь такие наименования, как король, императору принц и пр., заранее признавая их условность. Этот принцип сохраняется и в переводе. — Прим. перев.) Младший стал королем народа мехитинс, иначе говоря, — мешиков. Такой удел показался ему слишком незначительным, и он решил покинуть Астлан.

Это произошло в 1064 или в 1168 году нашей эры. Точная дата не имеет значения, поскольку все здесь является плодом фантазии. Астлан — остров в лагуне, являющийся лишь отдаленным образом более позднего Мехико. Этот первый король носит то же имя, что и другой король в середине этой династии, а также последний, наш великий Монтесума. Повсеместно распространенный сюжет о младшем брате, желающем возвыситься над старшим. В данном случае — над всеми людьми и народами, как последний Монтесума. Это повествование — сплошной миф, пропаганда, подтасовка в политических целях. Здесь нет ничего от подлинной истории. Поэтому было бы бесполезно устанавливать на карте местонахождение Астлана.

Оба упомянутых года 1064 и 1168 — называются одинаково: 1-й год Кремня. Для мексиканцев важно именно символическое значение этой даты. 1-й год Кремня — это год рождения их бога, и вообще год всяческих начинаний. В 1-м году Кремня, следовательно, мехитипс отправляются в путь, оставляя райскую землю, где они жили счастливо до того момента, когда гордость их короля привела к распре. Отныне все будет другим: шипы будут колоть, травы будут резать, камни на дороге будут ранить ноги, дикие звери будут набрасываться. Окончилась райская жизнь!

_{Уход с острова Астлан. Codex Boturini по Селеру, 1902–1923 1-й год Кремня изображен справа от персонажа в лодке, Следы ног указывают на то, что мешики направляются к древнему Кольхуакапу («Падающая гора»), где в одной из пещер они находят изображение Колибри-Левши. Летающие над головой бога ракушки означают, что он что-то говорит. Справа — различные народы, или «дома», которые сопровождают мешиков. Например, на третьей позиции снизу — хочимильки, представленные изображением дома и вождя: по обе стороны от глифа (идеограммы) города — цветущее поле.}

Начинаются бесконечные странствия в поисках земли, обещанной им их богом. Этот весьма грозный бог более известен под именем Колибри-Левши, или Уицилопочтли. Колибри — потому что эта птица является воплощением души усопшего воина. Левша — потому что воин-левша особенно опасен, а также потому что левая рука соответствует югу и полудню для солнца, когда оно движется с востока на запад. Уицилопочтли, воплощение парода мешикас и грозный воин, тесно ассоциируется с дневным светилом. Он Солнце людей мешикас. Его жизнь и существование их империи переплетены. Они поднимутся, достигнут зенита и упадут вместе. Бог и избранный им народ связаны договором. Народ будет почитать своего бога и вести войны, чтобы кормить Солнце и Землю. Это будет священной миссией народа. Уицилопочтли, со своей стороны, будет покровительствовать народу и приведет его в страну изобилия, откуда мешики будут править всем миром. Так говорил Уицилопочтли: «Я сделаю вас сеньорами и королями всего, что есть в этом мире. А когда вы будете королями, вы будете иметь в своем подчинении безмерное, бессчетное, бесконечное количество подвластных вам людей. Они будут платить вам дань, они дадут вам превосходные драгоценные камни, золото, перья кецаля, нефриты, кораллы, аметисты, которыми вы великолепно украсите себя. И вы получите от покоренных народов всякого рода драгоценные перья: розовой колпицы, котинги и птицы Тципицкан, бобы какао, а также хлопок самой различной окраски. Все это сбудется, поскольку такова моя миссия, мое предназначение».

Договор скреплен жертвами мимиксоас, которых странники иногда обнаруживают в результате чудесного стечения обстоятельств спящими на кактусах с разъятой грудью. Это исконные жители обетованной земли, которых мешики убили для того, чтобы накормить своего бога и Землю. Колибри-Левша появляется в виде орла, вручает людям мехитиис лук и стрелы и именно тогда дарует им новое имя: мешикас, мешики.

Присутствие в этом эпизоде мимиксоас, а также Мишкоатля, Ананекатля и Чимальмап, а также наличие многих других деталей показывает нам, как много здесь заимствований из других мифов, и в частности — из тольтекских. Поздней подделкой является, конечно, и приписываемая Уицилопочтли речь, в которой восхваляется империя в нору своего расцвета.

Странствия мешиков продолжались с разного рода приключениями. Прежде всего надо было, конечно, остерегаться женщин — средоточия всякого консерватизма. Они хотят прочно устроиться на одном месте и остановить странников, которые, в свою очередь, могут заставить взойти солнце и положить конец царству женщин, являющемуся одновременно царством тьмы. Малинальхочитль, родная сестра Колибри-Левши, — ведьма, о которой известно то, что она поедает сердца людей и их конечности и даже может «перевернуть» их лица. Как могут мешики продолжать путь в присутствии такой зловредной особы? Они обращаются к своему богу и получают от него необходимую поддержку: ведьму решено бросить на дороге.

По прошествии нескольких десятилетий странники достигают горы Коатенек (Змеиная Гора), вблизи Толлаиа. Там они устраивают плотину, в результате чего возникает озеро, а Коатенек превращается в живописный остров. Место настолько привлекательно, что многие из мешиков, четыреста хвициауас и их сестра Койольхауки («С колокольчиками на лице») решают там остаться навсегда. Это чудесное место, образ потерянного рая в Астлане — разве это не то, что искали так долго мешики? «Именно здесь, — говорят они своему богу, — осуществишь ты свое предназначение, отсюда ты будешь наблюдать и встречать людей со всех концов света, и здесь ты дашь нам все, что обещал. Драгоценные камни, золото, перья кецаля, другие драгоценные перья, бобы какао, разноцветный хлопок, разные цветы, всевозможные фрукты, какие угодно богатства».

_{Жертвоприношение мимиксоас. Codex Boturini, по Селеру, 1902–1923 Странствующие мешики представлены в левой части иллюстрации изображением четырех вождей — «носильщиков» бога. Их имена указаны вверху над ними: Змей-Зеркало, Змей-Орел, Апанекатль (что также является названием представленного здесь головного убора) и одно женское имя — Спящий Щит. Перед ними ждут своей участи на кактусах три мимиксоас. Амимитль совершает обряд жертвоприношения. Вверху Уицилопочтли в образе орла дает избранному своему народу оружие и вместе с ним военный ранец.}

Однако обетованная земля еще далека. Хвицнауас просто поддались очарованию местности. Уицилопочтли негодует. «Что вы там говорите, — восклицает он устами своей статуи. — Разве о вашем предназначении идет речь? Может, вы значите больше, чем я? Ведь я-то знаю, что мне нужно делать». Бог решает материализоваться. В полночь он истребляет мятежников. На рассвете следующего дня мешики с ужасом видят трупы сторонников покоя и сумерек. Уицилопочтли превращает местность в пустыню, так что волей-неволей приходится возобновить путь.

Поздняя мексиканская версия утверждает, что бог материализовался, родившись чудесным образом от женщины, благочестивой Коатликуэ («Одетая в платье из змей»), матери Койольхауки и Хвицнауас. Однажды, подметая в храме на Змеиной Горе, эта женщина нашла на полу и подняла клубок перьев. Неизвестно с какой целью, она сунула этот клубок себе в юбку и тут же забеременела. Ее дети, возмущенные этим необъяснимым обстоятельством, решаются на убийство матери. Однажды ночью, в военном снаряжении, они отправляются к вершине Коатенека. Коатликуэ дрожит от страха, однако внутренний голос успокаивает ее. Как раз в гот момент, когда Койольхауки с братьями добираются до вершины, появляется на свет Уицилопочтли. Вооруженный своим «огненным змеем», он насмерть поражает свою единоутробную сестру, а потом и обезглавливает. Затем он уничтожает всех хвицнауас.

_{Уицилопочтли возрождается в ужасающем воинственном облике на вершине своего храма на Змеиной Горе. По Codex Azcatitlan}

Коатенек для мешиков — это, прежде всего, победа, которую они стараются воспроизвести на поле битвы и которую они повторяют каждый год ритуально на главной пирамиде Мехико, именуемой также Змеиной Горой. Это триумф их бога, воплощенного в виде Солнца новой эры. Он рождается от Коатликуэ, богини земли. Его единоутробные братья и сестра представляют ночь и туземцев этой местности; Койольхауки — эго Луна, а четыреста хвицнауас — звезды, терпящие поражение от Солнца. Уицилопочтли — младший, пришелец, который преображает ситуацию и одерживает верх над своими старшими братьями. Подобное происходит и с мешиками: оказавшись в долине, они непременно должны победить своих «старших братьев» — благополучных домоседов.

Это основной, собственно, единственный миф мешиков, созданный ими, можно сказать, без особого усилия воображения. Они только приспособили тольтекский миф о победе Кецалькоатля на Мишкоатенеке над своими дядьями — четырьмястами мимиксоас. Действие, впрочем, происходит вблизи Толлана. Эти события должны означать, что тольтекское солнце закатилось и восходит солнце мешиков.

Продвигаясь на юг, путешественники наконец проникают в прекрасную, залитую солнечным светом долину Мехико. Расположенная в самом центре Мексики на высоте 2236 метров, что существенно снижает субтропическую жару, она окружена со всех сторон другими благодатными долинами: Пуэбла на востоке, Морелос на юге, Толука на западе и Мескитал на севере. Можно представить себе обширную чашу примерно в 8000 квадратных километров, окаймленную высокими горами, наиболее известные из которых — два покрытых снегом величественных вулкана: Попокатепетль (Дымящаяся Гора, 5286 метров) и Исгаксиуатль (Белая Дама) на юго-востоке и Тлалокан на востоке. Горные воды выливаются в целый ряд лагун и мелких озер, сообщающихся между собой. Озера Хальтокан и Тескоко, остатки которых сохранились до нашего времени, были солеными: вода располагавшихся далее к югу Хочимилько и Чалько была пресной.

Мощнейшие ресурсы этих озер прекрасно дополняли все то, что могли дать в этом благодатном климате охота и сельское хозяйство. Наличие обширного водного пространства, по берегам которого в большом множестве были рассеяны города, деревни и деревушки, обеспечивало сообщение и транспортировку грузов, что было очень важно в стране, где не существовало ни упряжных или вьючных животных, ни транспортного колеса.

Эти обстоятельства, а также некоторые другие преимущества — такие как наличие хорошей керамической глины и обсидиана, из которого изготавливались наконечники для колющего оружия и режущие инструменты, — издавна привлекали многочисленные племена. В этих условиях расцвела уже за тысячу лет до указанных событий столица Теотиуакан, с которой по своему великолепию мог потягаться лишь Мехико. Каждый из этих двух городов насчитывал более 150000 жителей. Большая плотность населения в долине, особенно в ее южной части, привела к необходимости расширения обрабатываемых площадей и к разработке эффективных методов выращивания растений. Понадобилось устроить террасы на склонах гор и холмов, оросить слишком сухие земли, дренировать переувлажненные участки, создать многочисленные чинампас по примеру тех, которые существовали уже у майя в их болотистых джунглях. Чинампас, неправильно называемые плавающими огородами, представляют собой многочисленные искусственные островки, созданные в пресных озерах на юге долины. Обильно орошаемые со всех сторон, они могли давать ежегодно многократные урожаи маиса, фасоли и разнообразных овощей, обеспечивая таким образом пропитание для сотен тысяч людей. Здесь находилась основная житница региона.

Обработка земли и строительство приводили к потере лесов в ужасающих масштабах. Обычная сельскохозяйственная практика состояла в раскорчевке леса с последующим сжиганием деревьев и кустарников перед посевом. Это был дорогостоящий метод, поскольку корчевье истощалось быстро. В области строительства для облицовки сооружений всякого рода и, в особенности, для сооружения пирамид использовались громадные количества раствора извести и штукатурки. Нужно было обжигать известняк, а для этого — сводить еще дополнительно большие массивы леса.

Оказавшись в этой столь желанной долине, вновь прибывшие должны были наткнуться на сопротивление коалиции местных племен, которой руководил Копил, сын Малинальхочитль, оставленной в нуги сестры Колибри-Левши. Встреча произошла в Чанультенеке, на берегу лагуны Мехико. Мешики были разгромлены, а их король Хвицилихвитль захвачен в плен и принесен в жертву. Копил, в свою очередь, тоже убит — жрецом Колибри-Левши или самим, в очередной раз перевоплощенным, богом. Жрец идет в то место, где стоит трон Кецалькоатля. С высоты этого трона он швыряет сердце Копила в лагуну. Именно здесь будет основан позже Мехико-Теночтитлан.

Укрывшись в Тисапапе — нездоровой местности, которую им определил король Кольхуакаи, мешики, в конце концов, начинают благоденствовать и заводят прекрасные отношения с жителями города. Все еще опасаясь, что они обленятся и успокоятся, не достигнув Земли обетованной, Уицилопочтли устами своих жрецов говорит им, что они должны просить дочь короля Кольхуакана сделаться их королевой и богиней и таким образом взять их под свое покровительство. Король дает на это свое согласие. Принцессу с большой помпой приводят в лагерь мешиков. Там ее убивают и снимают с нее кожу, которую какой-то фигурант напяливает на себя. Потом приглашают короля порадоваться вместе со всеми новому счастью его дочери. В результате происходит битва, мешики побеждены и вынуждены скрываться в зарослях лагуны. В 1325 году (2-й Дом) жрецам Уицилопочтли явилось там так долго ожидавшееся видение Земли обетованной: из сердца Копила возник куст опунции, на которую взгромоздился орел со змеей в когтях.

_{Видение орла на опунции, знак прибытия мешиков в Землю обетованную. Duran, Historia… 1867–1880}

Орел — это Солнце, Уицилопочтли; змея — мрак; туземцы — будущая жертва мешиков. Орел, который пожирает змею — это к тому же появление дневного светила и исчезновение мрака. Странствия людей в поисках Земли обетованной можно представить как странствия в ночи; лишь после того, как избранный народ достигает этой Земли, поднимается Солнце. Как гласит поговорка, «где солнце, там и свет». Именно в этом месте, на острове в девять квадратных километров, был основан Мехико, называемый также Теночтитланом. Через некоторое время одна группа раскольников обосновалась в Тлателолько, в северной части острова.

После краха, предположительно в XII веке, империи тольтеков, о которых нам почти ничего не известно, край был захвачен варварами-чичимеками. В хрониках часто описывается грубый образ жизни этих кочевников и вместе с тем очень быстрое их приобщение к культуре. Их король Шолотль сначала обосновался возле Хальтокана, а затем в Тенайуке… Другими «иммигрантами» были: тенапеки, которые поселились в Аскапоцалько; акольхуас, которые заняли восточные берега озера и город Коатличаи; свирепые отоми… Образовалось целое множество городов-государств и их объединений, находившихся в постоянной вражде. На востоке — тройственный союз акольхуас из Коатличана, Хвексотла и Тескоко (ранее Тетцкоко). На север от Мехико — Хальтокан и Тенайука. На запад — тенапекские города Тлаконаи и Аскапоцалько. На юг — Кольхуакаи, Хочимилько с его «плавающими огородами» и Чалько. Первые пятьдесят лет существования Теночтитлана скупо отражены в исторических документах. Около 1352 года мешики участвовали, по-видимому, вместе с акольхуас и жителями Хуэксоцинко — города, расположенного в соседней долине Пуэбла, в нападении на тласкальтеков. В это время они должны были действовать в орбите влияния Аскапоцалько. Проживавшие в этом городе тенапеки значительно расширили свою власть при великом Тезозомоке, около 1370 года. Именно этот Тезозомок назначил в 1371 году первого правителя Мехико. Об Акаманичтли говорится то как о человеке из рода тепапеков, то как о сыне одного мешика и благородной женщины из Кольхуакапа. Во всяком случае, именно в Кольхуакап, завоеванный к тому времени мешиками, отправился новый король, чтобы взять себе в жены принцессу Илапкуэитль. Таким образом, была установлена еще одна связь с тольтеками, чья укрепившаяся власть постоянно рассматривалась как единственная законная власть над Центральной Мексикой. Действительно, Кольхуакап, «город тех, кто имеет предков», еще задолго до того был основан тольтеками. Позже самих мешиков часто называли «кольхуас» («колуас», «кудуас»), и под этим именем они стали известны Кортесу в 1519 году. Оставаясь данником тенапеков, король Акаманичтли завладел Тенайукой и тремя городами края «плавучих огородов»: Куитлауак, Хочимилько и Мишквик.

Власть Акаманичтли унаследовал Хвицилихвитль. Он одержал ряд побед как в краю «плавучих огородов», так и на севере долины — над городами Куаутитланом, Хальтоканом и Тескоко. Чималыюнока, третий король мешиков (huey tlatoani, Великий Оратор), был, по-видимому, успешен в столкновениях с Теквиксквиаком и Чалько.

Особенно значительным было участие Чимальпоноки в захвате Тезозомоком восточного королевства Акольхуас, в результате чего произошло полное нарушение равновесия сил в долине. Король Тескоко, Иштлильхочитль, был убит в 1418 году. Незауалькойотль (Голодный Койот), его молодой сын, вынужден был спасаться бегством. Тем временем в Аскапоцалько умирает Тезозомок, и законный наследник трона оказывается смещенным своим младшим братом Макстлой. Чимальпонока, который оказался на проигравшей стороне, был убит по приказу узурпатора.

Правители Мехико-Теночтитлана

Акамапичтли 1375–1395

Хвицилихвитль 1395–1414

Чимальпопока 1414–1428

Ицкоатль 1428–1440

М отеку сома I 1440–1469

Ахаякатл ь 1469–1481

Тизок 1481–1486

Лхвицотпль 1486–1502

Монтесума 1502–1520

События происходят около 1428 года. Имя нового короля — Ицкоатль. Это человек решительный и отважный. Некоторые приписывают ему убийство Чимальпоноки. Ицкоатль решает сбросить зависимость мешиков от города Асканоцалько и налаживает с этой целью необходимые связи. С помощью Голодного Койота, а также тенапекских городов Тлакоиаиа и Хуэксоцинко (долина Пуэбла) он разгромил Асканоцалько и подчинил отказывавшиеся платить ему дань тенаиекские города. Затем он основал с городами Тескоко и Тлаконап конфедерацию, которой с того времени суждено было доминировать в Мексике. Он становится сеньором кольхуас (colhiiatecuhtli), Незауалькойотль — акольхуас (acolhuatekuhtli), а Тотоквихуастли из Тлакоиаиа — тенапеков (tepanecatecuhtli). Это, можно сказать, было рождением империи ацтеков. В первое время Мехико и Тескоко находятся, в принципе, на равной ноге, тогда как Тлаконап занимает в этом союзе место бедного родственника. Очень скоро, однако, Мехико получает неоспоримый перевес, и его король становится фактически главой империи.

Первейшая забота Ицкоатля заключалась в отыскании и уничтожении всех хроник для того, чтобы иметь возможность переписать всю историю по-своему. В этом он отлично преуспел: все дошедшие до нас хроники Мехико подверглись самой тщательной переделке, что видно невооруженным глазом.

Другими словами, все, что в истории мешиков предшествует воцарению Ицкоатля, особенно в части странствий, по меньшей мере вызывает подозрение. Мешики представлены здесь согласно основному мифическому стереотипу странствующего пришельца — бедного, но отважного, подобного орлу или солнцу, одерживающего верх надудобно устроившимися богатыми домоседами, привязанными к земле и к лупе.

Все же это не означает несостоятельности самого принципа странствий. Древние источники Месоамерики часто описывают случаи, когда тот или иной народ внезапно покидает свои земли и города и следует за неким выразителем божественного покровительства в поисках райской земли. Возможно, здесь кроется одно из объяснений этих воли отката из городов, которые так характерны для всей истории Месоамерики. Что бы там пи было, такие тенденции засвидетельствованы с полной очевидностью, во всяком случае, для индейцев Бразилии. За четыре столетия свидетели-европейцы собрали много рассказов о внезапных миграциях людей, взбудораженных тем или иным пророком, в поисках рая. В одном из описываемых случаев более двух тысяч индейцев предприняли путешествие через всю Южную Америку. Немногие оставшиеся в живых, добравшись до Перу, не нашли там ничего из того, на что возлагалось столько надежд…

Странствия, таким образом, весьма вероятны; что, однако, вряд ли может вызвать сомнение, так это существование какого-то города в лагуне Мехико к тому моменту, когда там оказались мешики. Именно существование этого предшественника Мехико хотел скрыть король Ицкоатль.

Археология и некоторые детали источников дают возможность предположить, что дело обстояло следующим образом. Группа людей, называющих себя мешикас, по той или иной причине покидают свой родной город, — допустим, Коль-хуакан, — и отправляется на поиски обетованной земли. После долгих бесплодных блужданий люди просят защиты у города, который называется Мехико-Теночтитлан и божественным покровителем которого является Кецалькоатль. Они встречают хороший прием, им выделяют один или несколько кварталов города — согласно традиции, глубоко укоренившейся в Месоамерике. Город становится данником тенапеков. Когда наступают события 1428 года, мешики активно подталкивают людей к мятежу, тогда как коренные жители колеблются. Заключается договор, по которому в случае успеха мешики Ицкоатля становятся хозяевами города. Одержав победу, они действительно берут власть, определяя себе важнейшие посты, и начинают формировать свою аристократию. Захваченные у побежденного противника земли пожалованы наиболее отличившимся воинам. В плане религиозном Кецалькоатль заменен на покровителя города Уицилопочтли. Система двуглавого правления, весьма распространенная в великих доколумбовых цивилизациях, позволяет коренному населению сохранить право голоса. Рядом с королем, наместником на Земле Солнца и дневного света, часто действует «вице-король» или chihuacoatl, «самка змеи» (это также имя одной великой богини), представляющий землю, ночь и автохтонов.

Наследуя тенапекской империи, Тройственный Союз сразу оказывается заложником своей победы. Став наиболее мощным государственным образованием в Мексиканской котловине, он, естественно, вызывает страх и ненависть у недоверчивых соседей. Ицкоатль как бы вынужден принять меры для устранения потенциальных противников. Укрепив свое положение в долине, он направляется на юг и подчиняет себе Куаунауак, а затем — в Герреро — Игуалу и Куэцаллан. Захват Куаунауака (нынешняя Куэрнавака, в долине Морелос) имеет очень большое значение. Он показывает, что ацтеки пытаются разнообразить свои ресурсы и обеспечить себе определенную экономическую независимость, контролируя различные экологические уровни. Долина Морелос, расположенная на значительно меньшей высоте, чем долина Мехико, пригодна для выращивания здесь ценных тропических культур, в частности, хлопка.

Монтесума (на языке науа — Мотекусома) I Илуикамина, который унаследовал власть от Ицкоатля в 1440 году, значительно расширил свою империю. Сначала, в результате долгой войны, он смог разрушить могущественный союз Чалько-Амакемекан. Расположенное главным образом в юго-восточной части долины Мехико, это объединение контролировало доступ к долине Пуэбла и к побережью Мексиканского залива. Многочисленные беженцы из Чалько поселяются в соседней долине, возле Хуэксоцинко и Атлиско.

Долгое царствование Монтесумы I было омрачено страшным голодом, длительные последствия которого оказались поистине роковыми.

Голод свирепствовал с 1450 по 1454 год, то есть с 10-го года Кролика до 1-го года Кролика. Снег падал густыми хлопьями, холод и болезни косили людей, а урожаи были катастрофически ничтожными. Люди пытались эмигрировать или хотя бы спасти своих детей, продавая их в рабство тотонакам, жившим на побережье залива, где царило изобилие. Напрасные надежды, поскольку тотонаки приносили их в жертву богам, для того чтобы кара божья обошла их стороной. Короли открыли все свои закрома, однако пищи все равно не хватало на всех.

Жрецам Мехико природная катастрофа представлялась как божье наказание. Чтобы умилостивить богов, надо принести им жертвы — человеческие, конечно, — и в большом количестве. И что особенно важно — жертвоприношения должны осуществляться регулярно.

В жертву приносились, как правило, военнопленные. Но войны были непостоянными, а главное — происходили довольно далеко: пленные прибывали лишь время от времени и, кроме того, совершенно ослабленными и истощенными (большинство из них умирали в пути). Чтобы исправить положение вещей, было решено организовать «цветочную войну» (xochiyaoyotl), то есть регулярные сражения между Тройственным Союзом и городами Тласкала, Хуэксоцинко и Чолула (ранее Чололлаи), находившимися в долине Пуэбла. Некоторые древние историки сообщают, что сражения должны были повторяться регулярно раз в двадцать дней. Города сражались по очереди. Допустим, в какой-то месяц Мехико и Тласкала; затем — Тескоко и Хуэксоцинко и так далее. Другие утверждают, что о поединках договаривались по необходимости — исходя из указаний жрецов или императора. Бои происходили обычно в одном и том же месте, без какого бы то ни было желания захватить новые территории. При возникновении особых трудностей в одном из сражающихся лагерей битва прекращалась, и противники оказывали друг другу необходимую помощь. Жителям соседних двух долин, в зоне которых происходили военные действия, под страхом смерти на жертвенном камне было запрещено заходить в чужую долину. В подобных случаях на рыцарское отношение не приходилось рассчитывать.

Кому пришла в голову идея установить обычай этой ритуальный войны — «веселой войны цветов»? Мешики и тескоканцы оспаривают друг у друга эту сомнительную славу. Свидетельства мешиков, восходящие к утерянной Chronique X, приписывают ее чихуакоатлю Тлакаэлелю, брату-близнецу Монтесумы I, — почти что мифическому персонажу, оказывавшему на историю Мексики мощнейшее влияние в течение полувека.

Интересный факт из этой хроники: «цветочная» война предшествует там голоду. Монтесума захватил пленных и хочет их принести в жертву по поводу торжественного открытия расширенного и обновленного храма Уицилопочтли. Тлакаэлель возражает ему в том смысле, что работы в храме еще не закончены. Это, правда, по его мнению, не должно создавать препятствий при подготовке к жертвоприношениям. Будет совершенно неправильно, если Уицилопочтли вынужден будет ожидать случая, когда он сможет подкрепиться. Наоборот, надо открыть для бога своего рода рынок, куда он смог бы отправиться со своей армией для того, чтобы приобрести съедобных воинов. Таким образом, он всегда будет иметь под рукой свой хлеб — только что вышедший из печи, теплый и вкусный.

«Рынком» послужат Тласкала, Хуэксоцинко, Чолула, Аглиско, Текоак и Тлильюквитепек — шесть городов, назначенных богом для своей обслуги. Врагов не нужно будет бесцельно уничтожать, их надо будет лишь хранить для подходящего случая, как провизию или дичь. Установление ритуальной «цветочной» войны сочетает в себе несколько преимуществ. На рынке-поле сражения делаются запасы для богов. И в то же самое время — об этом Тлакаэлель умалчивает — для «благородных», которые, в противоположность богам, будут пожирать эту провизию реально. В частности, «вице-король», тоже лакомится человечиной. В то же время можно будет добиваться славы и почестей, знать не будет сидеть сложа руки, и рядовые воины смогут упражняться в ратном деле и проявлять отвагу. Именно в этих войнах отныне храбрецы будут награждаться драгоценностями и получать повышение в чине. Что касается других врагов, таких как тараски, йопи, хуакстеки — продолжает объяснять chihuacoatl Тлакаэлель, — то в глазах Колибри-Левши они не представляют большой цепы. Эти варвары, говорящие на каком-то непонятном языке, — хлеб твердый и невкусный.

Пока мы не располагаем более существенной информацией о Тлакаэлеле — такой, какая, вероятно, существовала в Chronique X, мы не можем утверждать с достаточной определенностью, что именно он был создателем ритуальной войны, тем более что, по мнению мексиканских историков из Тескоко, им был Незауалькойотль. Иштлильхочитль, постоянно озабоченный тем, чтобы придать королевскому роду из Тескоко, к которому он сам принадлежал, больший вес, объясняет, что поначалу Незауалькойотль энергично воспротивился требованиям жрецов, которые во время голода указывали на необходимость увеличения числа жертвоприношений. Затем, когда уже было невозможно уклониться от решения, состоялся королевский совет Тройственного Союза, и остановились на том, что жертвоприношения коснутся лишь военнопленных, удел которых все равно заключался в смерти на поле брани. Шикотенкатль из Тласкалы, неизвестно зачем оказавшийся на королевском совете, выдвинул идею регулярных, совершаемых по правилам поединков. Все, однако, побуждает думать, что инициативу проявили мешикас. Город Тескоко был дружественно настроен в отношении городов Хуэксоцинко и Тласкалы, которые поддержали Незауалькойотля во время его изгнания. Мехико, напротив, враждебно относился к этим городам и преследовал при этом свои тайные политические цели. И поскольку Мехико в Тройственном Союзе имел значительный перевес, то решение в последней инстанции принадлежало именно ему. Возможно, к тому времени голод уже начался. Тесная связь между причиной зла и лекарством от него слишком очевидна. Известно, кроме того, что главный памятник царствования Монтесумы II, Теосаlli (Храм войны) воздвигнут после очередного голода по поводу установления «цветочной» войны.

Тот факт, что для обеспечения достаточного числа военнопленных было признано необходимым прибегнуть к поединкам более или менее добровольных партнеров, является достаточно существенным. Боги, как утверждали жрецы, не могут зависеть от случайностей войны. Настоящие войны были, можно сказать, делом случая, их нельзя было начать когда угодно. Иначе говоря, необходимость кормить небо и землю, космическая задача или, для мешиков, божественное предназначение — не были сами по себе достаточными для ведения обычных войн. Нужны были другие мотивы, соответствующие международному праву. Поэтому для жрецов и знатных воинов возникает необходимость обладать каким-то оборотным капиталом. Отныне войны будут делиться на две категории. Одни будут иметь целью завоевание территорий, военную добычу и дань, захват пленников с целью обращения в рабство или для жертвоприношений. Назначение других будет состоять преимущественно в приобретении жертвенного материала и для тренировки в военном деле.

«Цветочная» война не представляла собой какого-то нового изобретения. Это выражение было употреблено для обозначения конфликта между городами Чалько и Тлакочкалько еще в 1324 году. Но тогда оно использовалось, главным образом, для обозначения не настоящей войны со смертью людей, а исправительно-наказательных поединков, состязаний на копьях и кровопускания, оказывавшегося, как правило, несмертельным. «Цветочная» война между Мехико и Чалько в 1376 году относилась, по-видимому, именно к этому типу, через десять лет положение изменится. В 1387 году убивали уже всерьез, правда, только простых воинов. «На протяжении всех двенадцати лет войны погибали простые воины, а великие оставались живы, поэтому эта война и получила название ‘‘войны цветов».

_{Уицилопочтли, Колибри-Левша, держащий в правой руке устройство для полета, а в левой — стрелы, щит и флажок. Дюран, Historia… 1867–1880}

Хронист Чалько, Чимальиахии, сообщает, что «война перестала быть «цветочной» или, скажем, условной, регламентированной, в 1415 году, когда знатные мешики не отпускали уже взятых в плен чальков; аналогичным образом поступали и знатные чальки в отношении взятых в плен мешиков». Другие авторы определяют всю войну против чальков (1386–1455) как «цветочную». Эта взаимная договоренность «благородных» о том, чтобы убивали только простых, просто поражает. Не они ли должны были в первую очередь обладать воинской доблестью и стремиться к славной и цветущей смерти на поле битвы или на жертвенном камне? При обряде наречения ребенок простых родителей получал знаки социального положения или ремесла своего отца. Маленькому представителю знати вручалось выполненное по его росту оружие. И как только он появлялся на свет, повитуха ему говорила: «Дом, в котором ты родился, — не твое жилище; ты солдат; ты птица по имени quecholli; ты также птица по имени gaquan; ты птица и ты солдат того, кто присутствует всюду. Твой дом — это лишь временное пристанище. Твоя истинная родина далеко; ты уйдешь в другие края. Ты принадлежишь чистому нолю, где происходят сражения. Только для них ты появился на свет; твое ремесло и твоя наука — это война; твой долг в том, чтобы поить солнце кровью твоих врагов и поставлять земле, чье имя Тлалтекугли, тела твоих противников для того, чтобы она их пожирала. Что касается твоей родины, твоего наследства и твоего счастья — ты найдешь их на небе во дворце Солнца… Для тебя будет счастьем оказаться достойным окончить свою жизнь на поле боя и получить таким образом цветущую смерть».

Местные дворяне были очень далеки от того, чтобы стремиться к подобному счастью. В рассматриваемую нами эпоху (XIV век) об этом всерьез никто уже и не думал. Дворяне, даже враги, находились в постоянном сговоре. Когда мешики организовывали большие церемонии с жертвоприношением пленных воинов, они никогда не забывали приглашать важных представителей своих главных врагов. Эти сеньоры приходили тайно, поскольку простолюдинам ничего об этом знать не полагалось, и уходили, как правило, с богатыми подарками. Город Тласкала, в свою очередь, поступал точно так же. Гибель представителей знати высокого ранга во время «цветочных» сражений воспринималась, по-видимому, как досадный эпизод.

«Цветочные» сражения, иногда довольно жестокие, дали толчок для возникновения рыцарской поэзии, отголоски которой обнаруживаются в трудах хронистов той эпохи. Тезозомок, к примеру, определяет «цветочную» войну как битву галантную и славную, поле которой усеяно цветами, драгоценными перьями и подобными красным розам телами, почившими в славе и радости, дух которых испытывает удовлетворение от общения с предками».

В современных исследованиях существует большой интерес к «цветочным» войнам и часто ставится вопрос об их истинной мотивировке. Та мотивировка, которая указывается древними авторами, уже известна: прежде всего это свежее и регулярное питание для богов; затем тренировка, почести и продвижение по службе; наконец то, что утверждается не столь решительно и определенно — дополнительное питание в виде человеческого мяса.

Первый мотив, без сомнения, наиболее важен: некоторые исследователи описывают «цветочную» войну как «осуществление религиозной концепции, составлявшей самую суть существования ацтекского народа». Следует, однако, уточнить, что реализация этой концепции осуществлялась также и в других войнах — обычных. Необходимость «цветочной» войны связывалась с более узкой задачей — обеспечить регулярный приток жертв в хорошем физическом состоянии.

Для других исследователей второй мотив — воинская тренировка — является первостепенным, поскольку такая империя, как государство ацтеков, требовала, чтобы ее военная машина была всегда в отличном рабочем состоянии. С этим можно не согласиться, поскольку прежде чем проводить регулярные воинские тренировки, надо иметь постоянную армию. Такой армии у ацтеков никогда не было, даже после десятилетий «цветочной» войны. Кроме того, мифы и поэтические произведения ацтеков достаточно хорошо показывают необычайную важность воинской мистики. К тому же, другие державы создавали очень эффективные армии, не прибегая при этом к такой убийственной тренировке, как цветочные войны. И, наконец, почему соперники Тройственного Союза принимали участие в этой смертельной игре? Ведь, как известно, ни тласкальтеки, ни хуэксоциики не отличались империалистической жаждой покорения мира…

Что касается третьего мотива, то его тоже не следует отвергать. Фактом является то, что жертвы поедались — прежде всего семьями вождей и наиболее отличившимися воинами. Американские исследователи утверждают, что практика человеческих жертвоприношений обусловлена, главным образом, нехваткой протеина, которая, в свою очередь, проистекала от отсутствия наиболее важных видов домашних животных. Получение порции человеческого мяса было важным фактором воздействия на настроение воинов. Интересен один неоспоримый факт; единственная великая цивилизация с архаичным ведением сельского хозяйства, которая не имела в этом своем хозяйстве крупных домашних животных, была именно той, которая санкционировала регулярное откармливание и поедание людей… Все же идея, распространяемая с большим публицистическим шумом, — это еще не открытие. Уже вскоре после Конкисты Карл V в надежде на искоренение каннибализма издал указ, поощряющий ввоз домашнего скота в Новую Испанию.

Рассмотренный тезис грешит чрезмерностью. Было доказано, что нехватка протеинов в организме ацтеков не была такой уж катастрофической. Кроме того, как правило, в пищу употреблялись лишь некоторые части тела. Кроме того, в широком масштабе каннибализм касался только некоторых ограниченных категорий населения и получил распространение только в Центральной Мексике. В других местах государства не были еще настолько могущественны, чтобы захватывать пленных в большом количестве. И, наконец, ничто не доказывает, что в предшествующих месоамериканских цивилизациях, где также обходились без разведения домашнего скота, существовало людоедство (если не считать возможных случайностей). При всем сказанном остается все же тот факт, что ритуальная война обеспечивала регулярную и своевременную поставку человеческого мяса.

Не была ли «цветочная» война просто войной, но с применением более коварных методов? Испанский хронист Гомара подсказывает эту идею уже в XVI веке. «Конечно, — соглашается он, — бои велись ради упражнений и захвата жертв, по особенно потому, что люди Пуэблы не хотели подчиняться мешикам и признавать их богов». Тезозомок это подтверждает. Согласно его мнению, вице-король Тлакаэлель предлагает довести до жалкого состояния шесть городов долины Пуэбла и народ йопи и обратить их в вассалов Мехико. Он говорит об этих боях не как о рыцарских поединках, проводившихся в равных для их участников условиях, по как о рынке, куда тласкалтеки приходят продавать, а мешики запасаться провизией. Какова в этом смысле точка зрения городов долины Пуэбла? Каково было их участие в этом «рынке»? Трудно сказать. Когда историки города Тласкалы говорят о настоящей ожесточенной войне, они обращаются к ситуациям более недавнего прошлого. Однако известно, что уже перед Монтесумой II ритуальные бои не всегда были галантными. Они возбуждали у тласкальтеков столь сильную ненависть к Тройственному Союзу, что во время Конкисты жители Тласкалы стали для Кортеса наиболее верными союзниками.

Если верить Иштлильхочитлю, то система ритуальных боев была предложена Шикотепкатлем из Тласкалы. Это мнение, вероятно, заимствовано у другого хрониста Тескоко, Помара, который утверждает, что слышал от стариков из Тласкалы, будто их предки с охотой участвовали в «цветочных» войнах. Но что привлекало Тласкалу в этой войне? Нигде нет сведений о том, чтобы знаменитый голод был таким же сильным в долине Пуэбла, как в долине Мехико. При этом тласкальтеки должны были хорошо понимать, что не обладают такими резервами, какие были у их противников, и рано или поздно они проиграют.

Интересно рассмотреть версии тласкальтеков. Они ничуть не сомневаются, что война была настоящей. Кортесу они говорят о себе: «Эта провинция никогда никому не платила дани и никогда никому не подчинялась… с незапамятных времен они жили свободными и всегда успешно защищали себя от посягательств Монтесумы, его отца и других его предков, которые держали в подчинении все земли вокруг, но их, тласкальтеков, подчинить не могли несмотря на то, что постоянно держали под контролем выход из долины». По мнению одного из королей тласкальтеков, Машишкацина, которое было записано испанцами, войны с Мехико насчитывали восемьдесят, а может быть и сто лет, восходя к временам «дедушки» Монтесумы. Именно тогда мешикас хитростью захватили одного из наиболее влиятельных тласкальтекских сеньоров и замучили его до смерти, после чего его тело было обильно набальзамировано и превращено в светильник для королевских апартаментов или, несколько проще, — в факел.

По-видимому, тласкальтекский рассказчик не мог удержать слез, вспоминая о таком грубом нарушении правил хорошего топа. Его рассказ находится в полном противоречии с другими данными и наверняка представляет собой апокриф. Другой, еще более подозрительный фрагмент, носящий на себе следы христианского влияния, был подобран все тем же Иштлильхочитлем; в нем содержится эпизод, аналогичный рассказанному, но уже применительно к Чалько — партнеру Мехико по «цветочной» войне. Внешние обстоятельства и причины совпадают, поскольку и здесь природное бедствие объясняется недовольством богов, а средство от него заключалось в увеличении жертвоприношений.

Король Тескоко Незауалькойотль намерен усмирить мятеж Чалько, по терпит поражение. Жрецы объясняют ему, что это наказание за его нечестивость, выражающуюся в слишком скупых человеческих жертвоприношениях. Тогда Голодный Койот, выполняя пожелания жрецов, устраивает богатое жертвоприношение. Тем временем Тотеоцинтекутли из Чалько захватывает в плен находившихся вместе на охоте двух сыновей правителя Мехико Ахаякатля и двух сыновей Незауалькойотля. Он приносит их в жертву, оправляет их сердца в золото и носит их на шее в виде ожерелья. Что касается тел, то он разместил их по четырем углам парадного зала, дав каждому в руки наполненную диалтеей кадильницу — для освещения зала.

Конец этой истории сильно отличается от того, что нас сейчас занимает. Речь идет о короле Тескоко, которого Иштлильхочитль представляет почти как монотеиста. Незауалькойотль не только не увеличивает жертвоприношения, но и вообще запрещает их, поскольку понимает их бессмысленность. Его боги представляются ему теперь ложными, и у него возникает ощущение присутствия другого, не известного ему до той поры бога — могущественного создателя мира. После того как он совершил сорокадневный (!) пост, к его слуге пришел некий излучающий сияние юноша, повелевший передать королю, что он будет вознагражден за свое примерное поведение и, несмотря на его пожилой возраст, жена подарит ему другого сына.

Оставим в стороне анекдот и перейдем к более серьезным объяснениям. Муньос Камарго из Тласкалы утверждает, что раньше жители двух соседних долин жили в идеальном согласии. Тласкала вела торговлю с побережьем и процветала. Но гордость обуяла в конце концов мешикас, и они стали проводить политику захватов — сначала при Ахаякатле, а затем при одном из его преемников, Ахвицотле. Вскоре они подчинили себе Хуэксоцинко, Чолулу и несколько городов долины Пуэбла и поставили пограничные вехи, чтобы запереть Тласкалу в долине. Завидовавшие процветанию Тласкалы и ее гордой независимости Хуэксоцинко, Чолула и другие побежденные города настраивали мешиков против тласкальтеков, утверждая, что те хотят захватить все побережье (Куэтлакстлан, Тукстлан, Чемпоалу, Коацакоалькос, Табаско и даже гору Кампече). Недолго думая, мешики захватили всю страну тотонаков (Тотоиакаиан) и уастекские провинции. Тласкала пыталась отстаивать свою независимость, но постепенно покорилась. Когда тласкаланцы попытались узнать у мешиков о причинах такой неоправданной войны, им было сказано, что великий император Мехико является истинным повелителем мира, что никто не должен уклоняться от его власти и что попытавшегося это сделать ждет неминуемая гибель. После этого война между этими двумя городами продолжалась беспрерывно.

Автор (Муньос Камарго) совершенно не упоминает о священной войне, хотя, правда, и не отрицает ее существования. Он пытается только объяснить в выгодном для тласкальтеков смысле враждебность, существовавшую между двумя государствами. Его хронология запутанна: он помещает Ахвицотля перед Ахаякатлем — но его анализ не беспочвен. Как только Монтесума I заключил договор о «цветочной» войне с теми, кого отныне союзники будут называть «врагами дома», он поспешил окружить их со всех сторон. Сначала он принялся за Тлатлаукитеиек, Точнан и Куэчтлан, отрезав таким образом дороги из долины Пуэбла на северо-восток. Затем он перенес свои усилия на южный фланг Тласкалы. Такие города, как Тепеака на юго-восток от Тласкалы, Коишглахуака на севере края миштеков, Ахвилизаиан (Оризаба) и Куэтлакстлап (Котакстла), были покорены один за другим, и войска союзников достигли побережья залива — к югу от современного Веракрус. Тласкала обещала помощь Ахвилизанану, затем Коиштлахуаке и, наконец, Куэтлакстлану, но всякий раз либо воздерживалась от какого-либо вмешательства, либо осуществляла его тайно, скупо и безуспешно. Надо сказать, что в то время Хуэксоцинко был сильнее Тласкалы. Его подчинение Мехико, как утверждает тласкальтекский метис Муньос Камарго, осуществилось при Монтесуме II.

В результате внезапных нападений Тласкала оказалась окруженной со всех сторон и лишенной ценностей, которые теперь шли потоком в города Союза в качестве подати: какао (благородный напиток и одновременно подобие денег в меновой торговле), каучук, из которого изготавливали, кроме всего прочего, мячи для игры в пелоту, хлопок и сверкающие всеми цветами радуги перья редких птиц.

Это устремление к морскому берегу с одновременным окружением Тласкалы заставляет предположить, что политические и экономические мотивы играли одинаково важную роль. Кроме того, Мехико желал обезопасить себя от какой-либо потенциальной угрозы, в частности, от такой близкой. Однако каждое нападение было, как правило, дорогим мероприятием. Стратегия Тройственного Союза всегда заключалась в принципе использования наименьшего сопротивления. Но долина Пуэбла была плотно заселена. По оценке Кортеса, в государствах Тласкала и Хуэксоцинко насчитывалось около 150000 налогоплательщиков, стайо быть, там могло быть примерно 750 тысяч жителей. Следовательно, нужно было ожидать яростного сопротивления и тяжелых потерь — при в общем небольшой экономической и политической выгоде; долина Пуэбла не могла предложить никаких предметов роскоши. Кроме того, даже оказавшись победителями, союзники должны были бы постоянно опасаться мятежей.

В этих условиях «цветочная» война могла явиться идеальным решением проблемы. При регулярных встречах, с одинаковым личным составом с той и с другой стороны она должна была повлечь за собой примерно одинаковые потери — более ощутимые, однако, там, где население было менее многочисленным, то есть в долине Пуэбла. Все говорит о том, что эта война была навязана партнерам, которые не могли уклониться из-за страха показаться трусами и потерять престиж. Это подтверждается тем фактом, что сражения происходили всегда в долине Пуэбла или на ее границах и никогда — в долине Мехико. «Враги дома» действительно выглядели как осажденные.

Поначалу короли долины Пуэбло не очень серьезно принимали в расчет последствия ритуальных сражений. Возможно даже, они надеялись, что куртуазный альянс свяжет союзников и помешает им атаковать по-настоящему. Для Мехико и для Союза все это изначально было выгодным мероприятием. Союзники не только захватили необходимое количество пленных и прошли необходимую военную тренировку, но, кроме того, они нейтрализовали любое нападение, которое могло прийти с этой стороны. Они могли теперь спокойно окружить долину Пуэбла, отрезая ее от ресурсов любого рода, разорять ее и обескровливать, ожидая, когда государства Пуэблы развалятся сами собой. И все эго происходило при соблюдении рыцарских манер, не задевая традиционного чувства дружбы, связывавшего Тескоко с Хуэксоцинко и Тласкалой. Задуманная тактика должна была принести свои плоды: по некоторым оценкам, конечно, очень приблизительным, население долины Пуэбла с указанного времени начнет уменьшаться, тогда как везде в других местах оно будет увеличиваться.

Если на востоке ацтекское могущество дает о себе знать до самого побережья, то на западе, наоборот, оно не выходит за границы долины.

Ахаякатль (1469–1481) пытается изменить положение. Он берет Толуку, затем захватывает мощное королевство тарасков в Мичоакане, но в конечном итоге поход оказался неудачным, и тараски сохранили свободу. Ахаякатлю повезло больше в Тлателолько, расположенном вблизи Мехико. Как ни странно, этот город-близнец Мехико все время оставался не зависимым от своего более мощного соседа. Под каким-то благовидным предлогом Ахаякатль нападает на пего. Тлателольки напрасно взывают к помощи «врагов дома». Их король гибнет в бою, они побеждены и вынуждены согласиться с навязанным им правлением военного губернатора.

В ознаменование своих побед и для увековечения славы Мехико Ахаякатль повелел вырезать из камня гигантскую чашу, предназначенную для приема сердец и крови жертв. Эта cuauhxicalli украшена по окружности одиннадцатью сценами, представляющими королей Мехико и униженных представителей основных завоеванных мешиками территорий. Чаша была обнаружена в 1988 году во дворе здания, расположенного в периметре того, что некогда было Великим Храмом Мехико.

Правление Тизока (1481–1486) было коротким и малопримечательным. Его упрекали в мягкотелости и, возможно, это послужило причиной его смещения. Он совершил несколько успешных походов против Ксиукоака — на границе уастекского края, к северу от теперешнего штата Веракрус. Однако, возвращаясь из Ксиукоака, он потерпел поражение от Мецтитлана. Его главная заслуга заключается, возможно, в продолжении строительства большой пирамиды Мехико-Теночтитлана. Пирамида была двойной, наподобие самой королевской власти или первоначального верховного божества месоамерикаицев. Это сооружение было увенчано двумя храмами: один был посвящен Уицилопочтли — непобедимому воину, восходящему Солнцу, свету и самому существу парода мешикас; другой — Тлалоку, древнему богу земли и дождя, воплощению местных верований. Тизок велел изготовить новый жертвенный камень по образцу жертвенной чаши Ахаякатля, добавив при этом несколько сцен, отображавших новые победы. Обновленная пирамида была открыта с особой пышностью преемником Тизока, Ахвицотлем. Если верить источникам, за три дня в жертву было принесено 80000 пленных. После такого обнадеживающего начала великий tlatoani (король) совершил ряд походов, в результате которых территория империи увеличилась почти вдвое. На западе Ахвицотль покорил землю между Толукой и Тулой. На юге он пересек Герреро и дошел до Тихого океана. На востоке он одержал несколько побед в Оахаке, усмирил область Теуантепека и продвинулся до гавани Хоконочко на границе Гватемалы. Кроме того, подобно своим предшественникам и своему преемнику, он не уставал усмирять мятежи.

Со стороны долины Пуэбла ритуальная война постепенно приходила в упадок. К 1498 году союзники предприняли неожиданное нападение на Атлиско, проводившееся с нарушением установленных рыцарских правил и закончившееся полной неудачей. Воинами Тройственного Союза и городов Чалько, Хочимилько, Куитлауака и Мисквика командовал племянник императора Тлакауэиан, брат будущего императора Монтесумы II. Вместе с Тлакауэианом находились два его брата. Вещие прогнозы относительно исхода операции были неблагоприятными. Перед походом Тлакауэиан сказал императору: «Великий господин, я думаю, что больше не увижу твое лицо. Я поручаю тебе своих жен и детей».

Союзники вроде бы выстроили несколько сот тысяч человек — цифра явно раздутая, — но месоамериканцы имели обычай никогда не использовать в деле весь свой численный состав одновременно. Сначала Тлакауэиан отряжает двести мешиков, которые сразу ввязываются в бой. Затем наступает очередь тласкальгеков. Но чем больше Тлакауэиан посылает людей, тем более ощутимыми становятся потери. Посланные в подкрепление тенапеки творят чудеса, тогда как тласкальтеки выходят из боя для передышки. Подходят в большом числе хуэксоцинки, и начинается настоящее побоище. Тлакауэиан понимает критичность положения. Он обнимает братьев и говорит им: «Вперед, братья! Пришло время показать нашу храбрость. Скорей на выручку к нашим воинам!» Они бросаются в гущу боя, однако противник не уступает ни пяди земли. Вскоре, увлекшись боем, Тлакауэиан оказывается в окружении сотни вражеских солдат. Непрерывно работая своим палашом, он валит на землю половину из этой сотни. Наконец, обессилев, он сдается: «Хватит, хуэксоципки, я вижу, что больше не могу сопротивляться и что победа на вашей стороне. Пусть остановят бой. Я перед вами. Поступайте со мной по своей воле». Его хотят увести живым, но он цепляется за мертвых, говоря, что заслужил того, чтобы быть принесенным в жертву здесь же, на поле боя. Уступая его настояниям, его убивают и тут же разрезают на части. Его два брата также убиты, многие знатные вожди взяты в плен. Союзники должны признать поражение и отступить. Хотя это сражение и смерть Тлакауэпапа засвидетельствованы многими авторами, многое здесь вызывает сомнение. В извлеченных из утерянной Chronique X текстах указанное событие относится к царствованию Монтесумы II. Противниками оказываются то атлиски, то хуэксоцинки, то тласкальтеки, то тлильюквитепеки. Кроме того, Тлакауэнан иногда называется сыном Монтесумы.

Наконец, смерть трех братьев-принцев представляется общим местом в описаниях сражений прошлого. Такое есть уже в описании «цветочной» битвы против чальков при Монтесуме I. Мешики попадают в окружение и с яростью защищаются. В результате — громадные потери с той и с другой стороны. Вечером после боя на поверке отсутствуют три брата: Чахуакве, Кецалькуаух и Тлакауэнан. Их обнаруживают мертвыми. Согласно другой версии, Тлакауэнана берут в плен и отводят в Чалько, чальканцы хотят его освободить и сделать своим королем. Он говорит своим товарищам по несчастью, что если их также освободят, то он примет предложение чалькаицев, если же нет, то он предпочитает умереть вместе со всеми. Когда чальканцы повторяют свое настойчивое предложение, Тлакауэнан делает вид, что принимает его, но просит, чтобы ему было позволено побыть с его товарищами, поскольку как раз в эго время отмечается праздник Созревания плодов. По этому же случаю он просит соорудить столб высотой в двадцать саженей с площадкой наверху. Чальканцы соглашаются. Мешики поют и танцуют, затем Тлакауэнан взбирается по столбу на самую площадку, танцует, а затем кричит вниз: «Чальканцы, знайте, что своей смертью я покупаю ваши жизни и что вы должны будете служить моим детям и моим внукам, так как моя королевская кровь должна быть оплачена вашей кровью». Затем он бросается вниз, падает на землю как созревший плод и разбивается на части. Других мешиков убивают стрелами.

_{Торжественное открытие Большого Храма Мехико в 1487 году. Codex Tellerianus Remensis, по Вальтеру Криккебергу, Altmexikanische Kulturen, Изд. Сафари, Берлин, 1956. Под 7-м годом Кролика, 1486, смерть Тизока, облаченного в саван и сидящего в плетеном кресле, и восшествие на престол Ахвицотля. Под 8-м годом Тростника, 1487, главная, двойная, пирамида Мехико, под которой находятся палки для разведения торжественного огня и глиф (идеограмма) города. Вокруг пирамиды — определенные в качестве жертвы воины в наряде мимиксоас с глифом их происхождения. Для воинов из Мазалтана-Цикоака, слева, приводится число 20000 (изображенное как два мешка для фимиама, каждый из которых имеет значение 8000, и десяти «перьев», каждое из которых означает 460)}

Все происходит так, как если бы ацтекские специалисты по запоминанию исторических событий украшали свои декламации взаимозаменяемыми эпизодами. Но в данном случае смерть Тлакауэнана, близкого родственника Монтесумы II, слишком уж хорошо документирована, чтобы подвергать сомнению описанные обстоятельства. Во всяком случае, тот факт, что готовилось внезапное нападение, заставляет, по-видимому, предположить, что император Ахвицотль хотел бы избавиться от некоторых своих родственников. Его поражение, свидетелем которого был Монтесума, служит, возможно, ключом к пониманию того, почему этот последний в свою очередь набросился на анклав долины Пуэбла.

_{Война с Чалько. Тлакауэпан танцует на вершине столба, перед тем как броситься вниз, принеся себя в жертву. Дюран, Historia… 1867–1880}

Вскоре после сражения при Атлиско в Хуэксоцинко произошли события, в результате которых этот город оказался на втором плане, уступив свое место в долине Пуэбла Тласкале. По-видимому, сразу после смерти короля Чияукоатля в королевстве Чияуцимко-Хуэксоцинко разразилась настоящая гражданская война, из которой Тройственный Союз, вполне естественно, постарался извлечь выгоду.

Сын Чияукоатля, Тольтекатль, был настолько отважен, что во время неожиданного нападения Тройственного Союза на Атликско, он не раздумывая, без всякого оружия, бросился в самую гущу боя. Он убил нескольких врагов и продолжал сражаться снятым с них оружием. Когда мешики отошли, он привел в Хуэксоцинко одного пленника, которого он принес в жертву, а содранную с него кожу надевал йотом в сражениях на себя. Его подвиги позволили ему стать достойным преемником своего отца на посту правителя города. Вскоре, однако, он поссорился со жрецами Хуэксоцинко. По одной версии (существуют и другие — принципиально отличные от нее), жрецы совершали неслыханные проступки: они просто заходили в дома и уносили без спросу маис и индюков. Более того, они похищали одежду купающихся женщин. Возмущенные люди не знали, что предпринять. Тольтекатль решил наказать виновных, но когда он собрался их арестовать, они взялись за оружие. Произошло столкновение, в которое вмешался главный жрец бога-хранителя города Камакстли с невиданным до тех пор оружием, магическим сосудом типа тыквы, из которого после произнесения некоторых колдовских заклинаний и особого песнопения вылетал огонь. Не имея желания быть уничтоженным с помощью этого прототипа аркебузы, вожди и воины отступили. Тольтекатль и многие его сторонники попытались скрыться у чальков, которые известили об этом императора. Помня о сокрушительном поражении при Атлиско, Ахвицотль приказал убить Тольтекатля. Есть основания полагать, что враждебная жрецам группировка в Хуэксоцинко еще долго продолжала свою борьбу.

Ахвицотль предпринял еще одну инициативу, которая оказалась столь же неудачной, как и его коварное нападение на Атлиско. В Мехико к тому времени уже существовал акведук, по которому город снабжался пресной водой от Чанультепека, но поскольку население города сильно возросло, император задумал построить еще один — от родников Койоакана. Он испросил на то согласия у короля Тцотцомы, который, разумеется, это согласие дал, но счел своим долгом предупредить императора о возможных последствиях намечаемого предприятия. Источники, от которых предполагалось вести акведук, были мощными, но иногда они били так сильно, что заливали все вокруг. Вести от них воду в Мехико было весьма рискованно, поэтому следовало, по мнению Тцотцомы, ограничиться чапуль-тепекским акведуком.

_{Казнь Тцотцомы. Дюран, Historia… 1867–1880 Слева, в стилизованном жилище — метаморфозы Тцотцомы: огонь, орел и змея}

Этот ответ в высшей степени возмутил Ахвицотля. Он послал к Тцотцоме двух великих судей (одновременно — палачей), которые должны были задушить его или обезглавить. Но Тцотцома обладал необычными способностями. Увидев приближающихся палачей, он сначала принял облик гигантского орла, а затем — ягуара. Судьи-палачи в страхе бежали. На следующий день мешики появились уже в гораздо большем числе. Однако вместо короля их встретила гигантская змея. В страхе мешики попятились назад, затем все же отважились атаковать змею, но тогда животное превратилось в пылающий огонь, который заставил незваных гостей окончательно отступить. Доведенный до исступления император потребовал от сеньоров Койоакана выдать ему короля, пригрозив в противном случае разрушить их город. Тцотцома вынужден был смириться. «Вот он я, — сказал он мешикам, — отдаюсь в ваши руки, по передайте вашему королю Ахвицотлю то, что я ему предрекаю. Не пройдет и нескольких дней, как Мехико будет затоплен и разрушен, и тогда он пожалеет о том, что не захотел последовать моему совету».

Акведук был построен и торжественно открыт. Вскоре яростный поток воды хлынул в Мехико-Теночтитлан и, таким образом, пророчество Тцотцомы сбылось. Город был полностью затоплен. Некоторые источники утверждают, что Ахвицотль вынужден был бежать из своего дворца, и в этот момент он сильно ударился лбом о какую-то балку (возможно — притолоку, или дверной косяк). Умер он несколько лет спустя.

К концу правления Ахвицотля империя достигла максимальных размеров. Однако расширение ее территории происходило неравномерно. В то время как на западе и на севере ее границы находились на расстоянии нескольких дневных переходов от Мехико, на юге и на востоке они были удалены на несколько сотен, а в случае, например, Хоконочко, на целую тысячу километров. Кроме того, существовал еще целый ряд самостоятельных анклавов. Прежде всего, это долина Пуэбла, а также — королевства Мецтитлан, Йоии и Тототенек, не считая множества других более или менее важных территорий. Завоевания осуществлялись по обстоятельствам и в силу необходимости, но всегда с учетом наименьшего сопротивления. Например, в отношениях с «врагами дома» из долины Пуэбла всегда существовало стремление обойти серьезные препятствия и ограничиться изоляцией и ослаблением противника.

С самого начала Мехико, конечно, должен был располагать сельскохозяйственными землями на материке, и он очень быстро подчинил там себе некоторые города. Во время войны с тенапеками Незауалькойотль вернул себе свое акольхуанское королевство, тогда как Мехико-Теночтитлан и Тлаконап разделили между собой королевство тенапеков.

В захваченных или возвращенных городах Союз стремится, насколько эго возможно, сохранить и утвердить власть местных королей, а тем королям, которые были изгнаны тенапеками, вернуть их прежнюю власть. Таким образом, в долине было восстановлено около тридцати старых династий и создано несколько новых. Лояльность всех этих зависимых от Союза королей стимулировалась и закреплялась брачными союзами, а в случае Тескоко — вынужденным обязательством правителей присылать своих детей к Незауалькойотлю для проживания при дворе.

Гегемонию Тройственного Союза нужно было, конечно, защищать, и для этого душить в зародыше любую коалицию, которая могла бы угрожать существованию этой гегемонии. Следовало также обеспечить себя средствами в виде налогов, для того чтобы иметь возможность поддерживать отвагу воинов, награждать верных вассалов шаткой империи, поощрять новые дружеские связи, повышать престиж и укреплять влияние правителей Тескоко, Тлаконапа и особенно Мехико. Государство, все более и более укрепляющее свою мощь, должно было поддерживать свой авторитет. Дух соперничества и соревновательности был у ацтеков таков, что в связи с этим иногда говорят об особом социальном явлении, именуемом словом «потлач». Так же как у индейцев северо-западной части Северной Америки, откуда было заимствовано это слово, вождь должен был как можно больше проявлять свою щедрость вплоть до того, чтобы этим самым унижать и ставить в неловкое положение своих соперников. Если они были не в состоянии отплатить той же мерой, они теряли престиж и вынуждены были признавать свое более низкое положение.

Государство должно было, таким образом, защищать себя и производить выплаты и вознаграждения. Для этого ему было необходимо по мере роста империи захватывать все больше и больше богатств. Образовывался порочный круг. Для того чтобы сохранить новые приобретения, государство нуждалось в войске, союзниках, а следовательно, и в налогах. Чтобы обеспечить себе эти средства, нужны были новые сокровища, а значит и новые войны. Уже при образовании Тройственного Союза обозначился своего, рода раздел мира. Несколько упрощая, скажем, что Апауак, то есть известный мир, был поделен на квадранты, ограниченные четырьмя линиями, направленными от Мехико к четырем странам света. Тлаконап получил в качестве стартовой площадки для своей экспансии северо-западный квадрант. Тескоко — гораздо более завидный, северо-восточный квадрант. Что касается мешиков и колуас, то они могли развернуть свой бруствер в двух южных квадрантах. Это не мешало совместным походам. В этих случаях захваченные земли, дань и приобретенная рабочая сила разделялись по определенной схеме, в которой учитывался занимаемый квадрант, численность войск и положение в Союзе.

Покоренные города наделялись различным статусом — в зависимости от их степени сопротивления, географического положения или стратегического значения. По мере возможности Союз оставлял на месте прежних королей, сеньоров или местных князьков, ограничиваясь требованием «подарков» или дани и рабочей силы, то есть вспомогательных войск во время войны. Так было, как правило, в долине и ее окрестностях, а также там, где Союз не встречал или почти не встречал сопротивления. Часто в покоренный город присылался чиновник, называвшийся calpixqui, которому вменялось наблюдение за сбором налогов и исполнением назначенных работ.

Выбор нового короля должен был утверждаться в центре. В помощь же королю назначали имперского советника, который должен был вершить правосудие и следить за тем, чтобы народ не подвергался произволу. В более сложных случаях кто-нибудь из местной знати определялся на место короля или в помощь существовавшему королю назначался еще другой, дополнительный. Так было, например, в Аскапоцалько, где к местному королю добавили другого — мешика. В более редких случаях вместо туземного монарха или монархов назначался военный губернатор (cuauhtlatoani, или tlacatecuhtli, или еще tlacochtecuhtli), но похоже, что это было лишь в переходной ситуации, в ожидании восстановления законной власти. Наконец, случалось и так, что население слишком непокорных городов, таких, скажем, которые восставали неоднократно, поголовно истреблялось и заменялось колонами из Тройственного Союза. Переплетение полномочий и обязательств отличалось крайней сложностью. Деревня, церемониальный центр или подчиненный имперской власти город могли сохранять свои предыдущие обязательства в отношении другого города. Если такой населенный пункт или город попадали под власть коалиции, то они могли заключать новые обязательства сразу в отношении нескольких городов. Населенные пункты акольхуаканского королевства Тескоко имели обязательства относительно этого города, но также и относительно Мехико. Акольхуакан, впрочем, был одной из провинций, которые платили дань центру; возможно, потому, что он был завоеван в то время, когда Мехико был союзником Аскапоцалько. Короли мешиков имели там свои земли. Зато Куаунауак (Куэрнавака, в долине Морелос) и девять других городов, принадлежавших Незауалькойотлю, выплачивали дань также и Мехико.

Существовала, таким образом, даны местные продукты в сыром или обработанном виде, иногда в необъятных количествах; работы, служба. Жители деревни или города должны были обрабатывать землю и выполнять другие работы типа барщины или поставлять продукты своего труда сеньору — тому, кто их «заслужил» своей храбростью. Но они, жители этой деревни или этого города, имели обязательства также и в отношении столицы того маленького королевства, частью которого они являлись. Маленькая столица маленького королевства могла подчиняться еще какому-то более крупному городу. В большом королевстве Акольхуа, включавшем в себя целый ряд более мелких, восемь городов, например, обязаны были содержать в порядке леса и сады короля Тескоко. Тринадцать городов должны были поддерживать поочередно дважды в течение двадцати дней два очага во дворце Тескоко. Восемь податных районов обеспечивали поставку во дворец провизии и исполнение различных служб. Другие города должны были способствовать воспитанию такого-то наследного принца…

Иногда в одном и том же городе один район (calpulli) платил своему королю дань, тогда как другой занимался выполнением в Мехико различных работ, а остальные — поставкой провизии. В определенных случаях обязательства в отношении империи ограничивались поставкой подкрепления и провизии проходящим войскам. Пограничные города, например, поставляли военную силу и содержали гарнизоны. Собранная дань накапливалась в региональных центрах, а затем отправлялась, по крайней мере, какая-то ее часть, в долину Мехико. Она обеспечивала содержание правительственных чиновников, вознаграждение отличившимся воинам, оплату различного персонала, расходы на содержание тех, кто был занят выполнением работ, помощь пострадавшим от различных бедствий… Но все это происходило, главным образом, в столице империи. Там действительно можно было говорить о перераспределении. Отдаленные провинции за уплаченную ими дань могли получить, и то не всегда, защиту союзных войск во время военных событий. Империя представляла собой переплетение связей по линии заслуг и родственных связей между государями. В остальном мало что способствовало консолидации империи. Каждый хотел получить как можно больше власти и как можно меньше брать на себя ответственности. В смысле административного деления существовали, с одной стороны, выстроенные в определенной иерархии различные города-государства, а с другой — податные провинции, где весьма важную роль играл имперский сборщик налогов, которого в более мелких городах представляли сборщики второго ранга (calpixque). Для обеспечения общей связи не существовало ни настоящей постоянной армии, ни широкой сети дорог, которая гарантировала бы быстроту военных операций. Лишь несколько особо важных в стратегическом отношении пунктов имели свои гарнизоны. Среди них: Остоман — на западе, Оахака — на юге, Точтенек — на востоке и, возможно, Ксиукоак — на севере.

Кроме того, для поддержания порядка и мира в империи расчет строился на благодеяниях (весьма скромных), которыми пользовались подчиненные города-государства; сюда можно отнести: защиту в рамках Союза; запрет, хотя и не носивший систематического характера, на войны между соседями; иногда — защиту граждан от произвола сеньоров. Но главным образом мир и порядок удерживались с помощью жесточайших репрессий.

Кроме всего прочего, империя занималась рэкетом. Три объединенные между собой банды, каждая из которых имела отведенную ей территорию, всячески запугивали население с целью получения регулярной платы за оказываемое ими «покровительство». С теми, кто отказывался играть в эту игру, обращались достаточно плохо. Против тех, кто возмущался, направлялись карательные экспедиции, целью которых было внушить благотворный ужас всякому, кто захотел бы последовать дурному примеру.

Пытался ли Союз консолидировать империю более цивилизованными способами? Известно, во всяком случае, что науатль получил широкое распространение в качестве языка общения. Кроме того, побежденным часто навязывался в качестве основного бога Уицилопочтли, а местных богов-покровителей также низводили до положения пленников.

Наиболее серьезную опасность для этой плохо структурированной империи представляли собой свободные анклавы. Именно на них следовало направить основные усилия, и император Ахвицотль это учитывал. Недавние события предоставляли в этом смысле новые возможности. После разгрома Атлиско и междоусобных распрей в Хуэксоцинко отношения этих городов с Тройственным Союзом изменились. У Хуэксоцинко теперь были иные приоритеты, нежели участие в «цветочных» войнах, и во всяком случае он уже не мог выставить все свои войска. Что касается Тройственного Союза, то он не мог не радоваться ослаблению города, представлявшего собой естественную преграду на пути в долину Пуэбла. Теперь рыцарские состязания превратились во внезапные нападения; отныне Союз всегда сможет вмешаться в дело на стороне какой-либо группировки и делать это уже без всяких цветов.

Согласно нескольким согласующимся между собой индейским источникам, Монтесума родился в 1467 году. Конкистадоры в 1519 году давали ему не более сорока лет. Не следует, однако, из этого делать вывод, что Монтесума просто выглядел молодо для своих лет. Если говорить об испанцах, то здесь мы имеем пример простого, реалистичного, беспристрастного наблюдения. Что же касается мексиканцев, го здесь дело обстоит совершенно иначе. Год рождения — это не безделица, особенно для такой судьбой отмеченной личности, как Монтесума. Этот год должен быть знаменательным, так же как и возраст Монтесумы в момент появления испанцев. Если Монтесума действительно родился в 1467 году, го в 1519 году ему должно быть ровно пятьдесят два года, что равно индейскому «веку». В конце же «века», согласно описываемым представлениям, солнце находится на закате — как в конце дня, и существует опасность, что оно не вернется на небосклон. Более того, поскольку всякий круговорот жизни и всякое царствование сравнивались с небесным движением солнца, а их конец — с его закатом, то 15.19 год был одновременно концом «века» императора, концом его фактического правления, а также концом империи и концом ацтекского «солнца». Другим важным обстоятельством является то, что в Центральной Мексике 1467 и 1519 годы соответствовали 1-му году Тростника, а это был год рождения Кецалькоатля, чьего возвращения мог опасаться Монтесума, имея для этого всяческие основания… Таким образом, все говорит нам о том, что названный в документах ацтекского происхождения возраст Монтесумы — это тот возраст, который он должен был иметь согласно действующим космологическим представлениям, а отнюдь не его реальный возраст, который в действительности был близок к сорока годам.

Монтесума, согласно некоторым источникам, родился и воспитывался в начале своей жизни в квартале Атикнак (Мехико), а не в королевском дворце; затем в силу обычая, установленного для королевских детей, ом обучался в тлилланской школе (calmecac). Эти сведения также представляются сомнительными. Вероятно, они восходят к началу Конкисты, то есть к тому времени, когда Монтесума представлялся уже как солнечный закат империи. Действительно, Атикнак был связан с женскими божествами послеполуденного времени и солнечного заката. Впрочем, год и место рождения короля редко заносилось в кодекс. До тех пор, пока принц не утверждался как король, он оставался одним из знатных людей, а человек — даже очень высокого ранга — значил немного, имела значение лишь исполняемая им функция. Монтесума был сыном императора Ахаякатля и двоюродной сестры императора, дочери короля Истаиаланана, имя которой было, вероятно, Хочиквейетль. Его предшественники, Тизок и Ахвицотль, были его дядьями, хотя их называют иногда его братьями. В одном тексте утверждается даже, что от его деда (на самом деле — прадеда) Монтесумы I его отделяет лишь одно правление — его матери. Наконец, согласно одному, единственному в своем роде, свидетельству, он был внуком девственницы, чудесным образом оплодотворенной богом Уицилопочтли. От этого брака родился Гуатезума, который погиб в войне против Тласкалы и был непосредственным предшественником Монтесумы. В общем, достоверность имеющейся у нас информации очень сомнительна.

У Монтесумы было много братьев, некоторые из которых, например, сыновья принцессы Тулы, Тлакауэпаи и Иштлильквечауак — старше него. Иштлильквечауак стал королем Тулы, Маквильмалиналли — королем Хочимилько. Монтесума был шестым, а может быть и восьмым, ребенком. По крайней мере один из братьев был моложе Монтесумы — Куитлауак, который стал королем Истапалаиа-иа и правил Мехико в течение нескольких месяцев 1520 года. Четверо братьев Монтесумы погибли в «цветочных» сражениях против городов долины Пуэбла: Тлакауэиан и Иштлильквечауак — в Хуэксоцинко, Маквильмалиналли и Тесенатик (Зазанатик) — в Атлиско.

Первые пятнадцать лет своей жизни Монтесума проводит подобно своим сверстникам — отпрыскам великих родов. В возрасте шести или семи лет родители приставили к нему нескольких пажей, которые, оставаясь его товарищами по играм, следили за его манерами и за его поведением в различных обстоятельствах. Он учится достойно и вежливо разговаривать, относиться с уважением к важным персонам и к старикам. К одиннадцати годам молодые дворяне поступают в своего рода монастырь (calmecac), где обучаются также будущие жрецы. Королевских детей определяли в calmecac Тлиллапа, расположенный, как и другие школы, на территории Большого храма. Тлиллан («Мрачное настроение») связан с храмом богини земли и войны Чихуакоатль, покровительницы территории Мехико — той самой, которая воплощает в себе второй персонаж иерархии, то есть того, кого испанцы определяли как «вице-короля» мешиков.

Воспитание в таких школах было строгим. Дети одеваются очень просто и снят на грубых простынях. Их спартанская нища — маисовая лепешка, которую жрецы бросают им словно собакам. Они учатся обращению с оружием и выполняют различные мелкие обязанности: ходят за дровами, поддерживают огонь, подметают пол в храме. В то же время они упражняются в обрядах покаяния, в пении и танцах в честь богов. Они поднимаются среди ночи и купаются в ледяной воде: старшие бодрствуют до рассвета. Им преподают также религию и культовые обряды, основы управления королевством и право, историю и легенды, которые следует запоминать при помощи своеобразных конспектов, которыми являлись идеографические кодексы.

Всякое отклонение от установленных правил поведения жестоко каралось и подавлялось. Для молодых людей простого звания самое обычное наказание — удары розгами или пучком крапивы и уколы шипами агавы. Нередки случаи, когда ребенок подвешивался вверх ногами над очагом, в который для аромата заложено изрядное количество перца, или, если у него, к примеру, обнаруживается пристрастие к вранью, ему могли подрезать губу. Обнаруженному в состоянии опьянения грозила смерть. Возможно, к королевским детям относились более милостиво, хотя рассказывавшиеся в то время поучительные истории должны были внушать окружающим мысль, что закон одинаков для всех.

«Знайте, — говорит король своим детям, — что тот, кто плачет, скорбит, вздыхает, молится и созерцает, и тот, кто по своей охоте бодрствует ночью и поднимается на рассвете, чтобы подметать на улицах и дорогах, убирать в своих жилищах, приводить в порядок циновки и кресла и подготавливать места, где боги принимают жертвы и подношения, не забыв с раннего утра зажечь фимиам… — все они оказываются в присутствии бога, становятся его друзьями и получают его милости. Он открывает им свое сердце, чтобы одарить их почестями, процветанием и богатством при условии, что это отважные люди, пригодные для военных предприятий».

Что касается почестей, то не следует их домогаться. Всякое воспитание направлено на привитие скромности, покорности, сдержанности, чувства меры. Это прекрасно подтверждается в мифах: заносчивость, гордость, тщеславие, упрямство всегда наказываются. С момента создания Солнца в Теотиуакане побеждала не Луна — тщеславная и богатая, побеждал Кецалькоатль-Нанауатль — скромный, бедный и больной. Поэтому король призывает своего сына не быть гордым, высокомерным или тщеславным. Если тот или иной родственник отмечен высокой должностью, то это лишь потому, что он был скромен и услужлив, бодрствовал по ночам в раскаянии и молитве, по утрам быстро хватал метлу и бежал подметать в храме. И потом, несмотря на все почести, он не изменился: «Слышал ли ты когда-либо, чтобы он говорил: «Я господин, я король!» И сейчас он бодрствует по ночам, подметает в храме и подносит ладан — все точно так же, как раньше». «Скромность, склонение тела и смирение души, рыдания, слезы и вздохи — вот настоящее благородство, заслуга и честь. Хорошо запомни, сын мой: ни один гордец, честолюбец, самохвал или пустослов не стал королем». «Честь быть королем зависит не от меня, не от моих заслуг, не от моих желаний; я ведь никогда не сказал: я хочу быть тем-то, я хочу занимать такую-то должность. Это наш Бог так захотел: это случилось лишь по его милости… никто не волей выбирать по своему желанию…». Поскольку ничто не дается раз и навсегда, то следует готовить себя к разного рода превратностям судьбы: «Старайтесь изучить какое-нибудь честное ремесло, например, изготовление предметов из птичьих перьев; ручной груд может помочь вам продержаться в случае нужды. Особое внимание уделяйте всему, что имеет отношение к сельскому хозяйству».

В calmecac целомудрие было обязательным. Всякого переспавшего с женщиной могли, по-видимому, сжечь живьем, задушить или пронзить стрелой. Подросток должен был жить «чисто». Практиковалось опасное и мучительное испытание, состоявшее в том, что в половой орган испытуемого продевалась толстая веревка. Считалось, что только тот, кто сохранил чистоту, не потеряет сознание при этой процедуре.

Цитируемые выше советы, извлеченные из различных сохранившихся до наших дней «Наставлений отца сыну», были обращены к молодым дворянам из calmecac. Молодой человек должен терпеливо ожидать того возраста, когда он соединится с определенной ему судьбой женщиной. Конечно, земля должна быть заселена, поэтому секс необходим: однако не нужно набрасываться на женщин со звериной яростью; не следует стремиться к сексуальным отношениям в слишком юном возрасте, потому что в этом случае возникает риск полового истощения с соответствующими последствиями в семейной жизни.

Излишества в половой жизни портят кровь и семя. «Даже если у тебя есть влечение к женщине, — продолжает наставлять отец, — сопротивляйся ему пока не станешь настоящим, сильным мужчиной; подумай: если разрезают слишком молодую агаву, пытаясь извлечь из нее сок, то лишь губят при этом растение».

Даже будучи женатым, человек должен сохранять умеренность в своих сексуальных стремлениях — так же, впрочем, как и во всем остальном. По улице надлежит ходить спокойно, важно, чинно, не оглядываясь по сторонам. В разговоре и в одежде также должна присутствовать сдержанность. Пить и есть следует не спеша: тогда легче будет уберечь себя от отравления ядом. Женщины в этом смысле особенно опасны, поскольку они самым бессовестным образом подсовывают мужчинам возбуждающие средства, а «тот, кто попробует этого, приходит в исступление и может тут же умереть». Поэтому, если кто-нибудь из предлагающих тебе еду или питье не внушает тебе доверия, то ешь и пей не иначе как после того, как сам он попробует от всего». Ацтекские короли не пришли еще к тому, чтобы учредить специальную должность дегустатора блюд. И напрасно, как показывает трагическая судьба Тизока.

Строгость воспитания в calmecac не исключала игру. В одном из источников Монтесума уже в ранней юности представлен таким, каким он останется и в более зрелом возрасте: великим воином и смелым вождем. Когда он играет в войну со своими сверстниками, он, естественно, — генерал. Увидев однажды малыша, плачущего от полученных ударов, он велел одеть плаксу в женское платье и временно запретил ему участвовать в сражениях. Придет, однако, день, когда его самого обвинят в недостатке мужества, в нерешительности…

В возрасте четырнадцати лег будущий король начинает готовиться к военному ремеслу, а пятью годами позже он впервые вступает на поле сражения. Принца поручают тщательно подобранным, закаленным в боях воинам, которых его отец приглашает к своему столу и одаривает великолепными одеяниями. Именно они должны будут следить за будущим королем во время сражения, формировать его воинское мастерство и учить приемам захвата в плен воинов противника.

Очень скоро он проявляет себя как грозный воин. При покорении Ахвицотлем Куаутлы он проявляет блестящую храбрость и сам захватывает пленных. В результате он удостаивается чести быть представленным Ахвицотлю, от которого получает богато украшенную одежду: плащ и набедренную повязку — с разрешением их носить. Его раскрашивают цветами огня: тело — желтым, голову — красным. Его пленные принесены в жертву, что существенно для благосклонного внимания богов.

Монтесума участвует в нескольких других кампаниях. Он настолько хорошо себя зарекомендовал, что удостаивается высокого звания cuachic, которое присуждалось в исключительных случаях — храбрецам, проявившим неоднократно свое мужество и никогда не отступавшим. Cuachic («бритая голова» — шевелюра у воинов такого ранга имела вид гривы, идущей от лба к затылку, тогда как по бокам голова была пострижена) взял в плен солдат из провинции Хуэксоципко, воины которой имели очень славную репутацию.

Воспитание молодого человека завершено. Если судить по результатам, то оно было замечательным. Монтесума обладает всеми добродетелями, которыми должен обладать мешикский принц. Именно так, потому что мы можем судить о его характере не только по индейским стереотипам, которые приписывают ему либо все качества хорошего короля, либо все недостатки плохого. Мы располагаем свидетельствами испанцев, которые видели его в деле и которые присоединяются к доброжелательным характеристикам местных хронистов. Говоря о поведении Монтесумы в конце его карьеры нельзя не вспомнить гот факт, что уже в юности будущий император проявляет себя как бесстрашный воин, наделенный притом мудростью опытного вождя. Если верить источникам, он одержал на поле боя восемнадцать побед. Его сдержанность и рассудительность проявляются во всяком деле. Будучи исключительно набожным, он проводит долгие часы в храме Уицилопочтли, беседуя со статуей бога.

Монтесума со всей серьезностью относился к существующим законам. В одном из источников рассказывается, как однажды во время охоты на птиц он забрел на крестьянское поле и, увидев особенно понравившийся ему початок маиса, сорвал его. Все же, уходя с поля, он хочет увидеть хозяина плантации и спросить у пего разрешения на то, чтобы унести с собой полюбившийся ему початок. Как раз в этот момент появился этот самый хозяин и, увидев Монтесуму с сорванным початком в руках, стал его отчитывать: «Как же ты, такой знатный и могущественный сеньор, осмеливаешься воровать у меня маис? Разве не ты издал указ, запрещающий под страхом смерти воровать маис и другие плоды земли?» Император хочет вернуть крестьянину початок, по тот говорит ему: «Господин, ничего подобного не было в моих мыслях, поскольку все мы: я сам, моя жена и мои дети — принадлежим тебе. Я хотел лишь пошутить». Тогда Монтесума дал крестьянину взамен початка роскошный плащ со своего плеча.

На следующий день шутника призвали во дворец. Придя в испуг, он хочет бежать, но его останавливают и успокаивают. Император при виде крестьянина говорит стоящим возле него вождям: «Это тот человек, который украл у меня мой плащ». Придворные негодуют. Монтесума сразу их успокаивает и, отплатив шутнику его же монетой, продолжает: «У этого несчастного больше храбрости и твердости, чем у нас всех. Он имел смелость сказать мне, что я нарушаю свои же законы, и он был прав. Я действительно хочу, чтобы мне говорили правду, а не просто красивые слова». Таким образом, заключает рассказчик, крестьянин сделался сеньором Хочимилько, и Монтесума питал к нему дружеское расположение.

Строгий, но справедливый, он суров и к себе, и к другим, так что многие считают его жестоким. Испанец, потерявший двух своих слуг-индейцев, обращается к королю с просьбой помочь ему их разыскать. Император-пленник обещает. Через два дня беглецы все еще не вернулись, и испанец возвращается к своему делу, используя при этом бранные слова. Оказавшийся неподалеку Кортес приговаривает своего солдата к наказанию плетьми. Напрасно просят Монтесуму вступиться. «Кортес, — говорит он, — действует как и положено командиру, а солдат заслужил казни».

Конкистадоры, знавшие Монтесуму, считали его добрым, приветливым и щедрым, чему можно легко поверить, если помнить о том, что Монтесума был их пленником и осыпал их подарками. У некоего Охеды был удобный солдатский мешок с несколькими карманами. Императору понравился этот мешок, и Охеда ему его подарил. Тогда Монтесума вытащил сигнальный свисток, позвал своих придворных и велел им выдать Охеде двух красивых индианок, отрез дорогой материи, меру (55,5 литра) какао и несколько драгоценных камней. Некоторые усмотрели в этом поступке больше хитрости, нежели настоящей щедрости. Но что бы там ни было, а месоамериканский государь должен был проявлять щедрость: ведь он был главным распределителем богатств, которые стекались в город.

Его иногда считают гордым и заносчивым. Факты, однако, не подтверждают этого, если не считать его стремления обеспечить единство и величие империи. Его усилия в этом направлении, как мы увидим несколько позже, не всегда воспринимались должным образом. Наконец, официальный испанский летописец Эррера называет его непостоянным, однако это суждение может относиться лишь к поведению Монтесумы во время Конкисты.

При всей своей сдержанности Монтесума — прирожденный оратор, и его речи подкупают своим изяществом, глубиной и проницательностью. Культура его велика, он сведущ во всех видах искусства и отличается хорошим знанием календаря и дней, оказывающих влияние на человеческую судьбу. Некоторая его суровость не мешает ему любить праздники, танцы, развлечения, игры и, в частности, игру в мяч — пелоту.

Монтесума хорошо развит физически, он прекрасный пловец и лучник, искусен во владении всяким оружием. Берналь Диас дель Кастильо описывает его как «человека хорошего роста, пропорционально сложенного, худощавого. Цвет лица был у него обычным для индейцев — не очень темным. Он носил довольно короткие волосы, спадавшие ему на уши; борода у пего была редкая, черная, хорошо очерченная. Его продолговатое лицо было обычно веселым. Взгляд, исполненный достоинства, говорил обычно о его доброжелательности, но когда этого требовала ситуация, он становился серьезным. Он хорошо одевался и любил чистоту: ежедневно после обеда он купался». Гомара, которого старый конкистадор Диас использует для оживления своей памяти, говорит об очень темном цвете лица Монтесумы и обращает особое внимание на подбородок, украшенный всего шестью волосками длиной с два вершка.

Вскоре император Ахвицотль счел молодого Монтесуму достойным получить должность tlacochcalcatl («того, кто из дома дротиков») — высокий пост, гражданский и военный одновременно, благодаря которому его обладатель становился членом высшего государственного совета. Никакое серьезное дело не должно было предприниматься без рекомендации этого «совета четырех», из которого выбирался новый король. Назначение Монтесумы в совет говорило о нем как о будущем наследнике трона.

Тем временем караван купцов (pochteca) из Мехико, V отважившихся проникнуть в район Айотлан, на границе Мексики и Гватемалы, подвергся нападению войск, пришедших из Теуантепека и из некоторых других городов.

Торговые экспедиции, иногда очень значительные, привлекали к себе тысячи людей со всеми их богатствами. Они не могли не возбуждать в людях зависти и даже ненависти, тем более что их задачей была, кроме всего другого, разведка в пользу Тройственного Союза. Коммерсанты отыскивали особенно прибыльные края и оценивали их экономические и военные ресурсы. Затем они делали отчет, и если дело казалось стоящим, посылались войска для захвата разведанной земли. Поэтому появление мексиканского каравана всегда вызывало подозрение.

Атакованный большим войском караван все же сумел постоять за себя. Pochteca добрались до города Куаутеиапко и там заняли оборону. Их осаждали в течение четырех лет. Произошло несколько сражений. Приобретшие боевой опыт негоцианты и их люди мужественно оборонялись и даже захватили в плен нескольких знатных вождей.

Когда известие об осаде достигло Мехико, Ахвицотль быстро организовал экспедицию под командой тлакочкалькатля Монтесумы. Однако это мероприятие оказалось несколько запоздалым. В пути к Монтесуме поступило донесение о том, что враг разбит и город Айотлан взят. «Господин тлакочкалькатль, — говорилось в донесении, — будьте благословенны и добро пожаловать: нет, однако, необходимости в том, чтобы вы продвигались дальше, поскольку мятежный край усмирен и в вашей помощи уже нет надобности. Наш господь Уицилопочтли держит победу в своей власти, так что мексиканские купцы справились со своей задачей как положено». Такое завершение дела не могло радовать Монтесуму, который считал, что у него как бы отняли славную победу. Он не только мог спасти караван: он мог бы еще и навсегда открыть дорогу в Гватемалу, к драгоценным перьям птицы кецаль. А теперь дело окончено, но уже без него. Он скрыл свое недовольство, но обиды не забыл. Послушаем в связи с этим событием информаторов монаха Бернардино де Саагуна: «Король Мехико любил купцов и откупщиков как своих детей. (Действительно, они были ему совершенно необходимы.) Поэтому, когда он замечал, что они кичатся и упиваются своей удачей, он печалился, переставал их любить и даже старался найти какой-нибудь благовидный предлог для того, чтобы унизить и погубить их — просто потому, что такая гордость внушала ему отвращение. Тогда он отдавал их добро ветеранам своей гвардии, именовавшимся quaquachictin (множественное число от quae hie; Монтесума сам носил такое звание), и другим людям, способствовавшим возвеличению его авторитета». Таким образом, в интересах купцов было соблюдать скромность и стараться скрыть свое богатство, в большинстве случаев возбуждавшее жгучую зависть воинов, считавших, что это богатство доставалось купцам слишком дешево. Злопамятность Монтесумы удачно дополняла в данном случае его политический интерес.

Как раз в это время Монтесума в возрасте, возможно, двадцати пяти лет сочетался законным браком с дочерью короля расположенного несколько севернее Мехико города Экатеиека, а затем в качестве tlatoani этого города унаследовал власть своего тестя.

Некоторое время спустя, согласно большинству источников — в 10-м году Кролика, когда Монтесума воевал в долине Толука, Ахвицотль умер. Как повествуется в наиболее достоверном источнике, он тяжело заболел по возвращении из своего похода в Хоконочко (недалеко от Айотлана), где он, возможно, был отравлен. Он иссох до такой степени, что от него остались, как говорится, кости да кожа. В уже знакомой нам более поздней версии утверждается, что он скончался от удара о поперечину в двери или в окне, пытаясь убежать от наводнения 1498 года.

Указанная дата важна для нас в том смысле, что показывает, с какой осторожностью мы должны доверять «историческим» повествованиям ацтеков. Именно в этом году умер во Франции король Карл VIII, которому также довелось удариться о дверную балку в замке д'Амбуаз. Невзирая на необычность совпадения, индейские летописцы после Конкисты вдохновились этим событием, чтобы с некоторым опозданием объяснить смерть Ахвицотля. Нам встретится еще один пример того, как события в далекой Франции послужили источником вдохновения для ацтекских историков в ряде анекдотов.

Ахвицотль спустился, таким образом, в подземный мир, Страну бешеных, к самому Миктлантекутли. Поскольку он был королем и имел значительные заслуги на этом свете, он не был приговорен к пребыванию в этом мрачном месте до полного распада. Напротив, после освобождения от материальной оболочки ему надлежало присоединиться к предкам в свете утреннего солнца в обществе Колибри-Левши, а после полудня он должен был превращаться в птицу, перелетающую с одного райского цветка на другой.

_{Начало правления Монтесумы II. По Codex Tellerianus Remensis. 10-й год Кролика: смерть Ахвицотля и воцарение Монтесумы II (его глиф — диадема власти)}

Сразу после того, как бренные останки правителя были сожжены и пепел погребен в святилище Уицилопочтли у подножия статуи покровителя народа, сердцем которого был подобный богу Ахвицотль, солнце зашло. Со смертью короля мир погрузился во мрак, анархию и хаос. Покоренные города восставали, претенденты на трон строили интриги. Нужно было как можно быстрее обеспечить преемственность власти и обуздать разбушевавшиеся адские силы. Солнце должно было вновь подняться, нужно было выбрать нового короля.

«Выбрать» — в этом случае довольно условное выражение. Раньше, действительно, все население или по крайней мере его представители выбирали наиболее подходящего по их мнению представителя королевского рода. Хвицилихвитль был выбран, по-видимому, начальниками четырех больших кварталов Мехико; однако все граждане: мужчины, женщины и дети — должны были высказать свое одобрение, «поскольку без них такое важное дело не могло совершиться. Чимальпонока также был выбран «при полном согласии всего общества мешикас», Ицкоатль — «ассамблеей мексиканцев», а Монтесума I — «господами и простым народом».

При Ахаякатле положение меняется. К моменту смерти Монтесумы I начальником города (chihuacoatl) был не кто иной, как Тлакаэлель, брат-близнец Монтесумы. Тлакаэлель собрал «начальников и господ» Мехико, которые назвали его королем от имени народа. Он отклонил это решение и предложил посоветоваться с королями союзных городов Тескоко и Тлакопан. Тогда выборщики препоручили заботу о выборе нового короля «чихуакоатлю» и союзным королям.

Введение двух союзных королей в состав выборщиков соответствовало политической реальности. Область господства Тройственного Союза многократно увеличилась, а преимущественное влияние Мехико становилось все более явственным. Таким образом, выбирали теперь уже не просто короля города, а настоящего правителя империи, и представлялось вполне естественным, чтобы с основными союзниками по крайней мере консультировались по данному вопросу. Существует документ, в котором недвусмысленно сообщается, что выбор короля Тройственного Союза должен был утверждаться его двумя коллегами.

Однако, говоря о выборе двух следующих королей, Тизока и Ахвицотля, доминиканец Дюран вновь упоминает «сеньоров и весь народ» или более развернуто: «всех сеньоров и грандов, и всех принципалов и кавалеров двора, а с ними также всех начальников и заместителей начальников кварталов, других людей, облеченных какой-либо должностью». В другом важном источнике, написанном по-ацтекски, но уже после этих событий, информаторы де Саагуна подчеркивают важную роль воинов и жрецов в выборе короля и при этом перечисляют вождей и испытанных воинов, молодых храбрецов, наставников молодежи, управляющих и жрецов. Из этого не следует делать вывод, что короли Тескоко и Тлакопана уже не имели права голоса. Дюран и де Саагун ограничиваются перечислением выборщиков одного лишь Мехико, но представляется очевидным, что с голосом великих союзников необходимо было считаться.

Таким образом, выборы представляли собой в основном теоретический смысл. Известно, что выбор ограничивался членами королевского рода, то есть братьями короля и его сыновьями; при этом преимущество отдавалось сыновьям главной супруги, мешиканке. В какую-то эпоху, границы которой определить довольно трудно, выбор сужался еще больше и ограничивался уже лишь принцами крови из совета четырех. Этот совет состоял из трех представителей знати — братьев короля или других самых близких его родственников — и одного простолюдина. Мы не располагаем достаточно точной информацией об их титулах. В некоторых источниках упоминаются, например, в определенном порядке: tlacochcalcatl, tlacatecatl, ezhuahuacatl и tlillancalqui. В принципе эти четыре высоких чиновника выбирались в то же время, что и король, но при первой удобной возможности король вводил в этот совет того из своих родственников, кого он считал своим преемником. Теперь возможность выборщиков сужалась самое большее до трех человек.

На следующий день после похорон Ахвицотля самые важные сеньоры Мехико, короли Тескоко и Тлакопана, а также городов, подчиненных империи, собрались вместе, чтобы принять решение относительно выбора наследника. Chihuacoatl вел собрание. Можно предположить, что к тому времени уже состоялась ассамблея из влиятельных представителей мешикас, на которой был «выбран» tlacochcalcatl. Теперь предстояло высказаться грандам и представителям империи.

Король Тескоко, Незауальпилли, «главный выборщик» согласно Chronique X, выступил первым. «Доблестный король Тлакопана и великие сеньоры Мехико и других провинций Чалько, Хочимилько и Горячей земли, вы собрались здесь вместе с другими сеньорами, для того чтобы ваши голоса и ваши суждения позволили выбрать светило, которое бы сияло как луч солнца, зеркало, в которое мы бы все смотрелись, мать, которая бы прижала нас к груди, отца, который бы нес нас на своих плечах, и сеньора, который бы управлял и руководил мексиканским государством, был бы защитой и опорой бедным, сиротам и вдовам и сочувствовал бы тем, кто с большим трудом пробирается по горам и долам, чтобы накормить своих чад и домочадцев…

Если бы не стало больше света в нашей империи, то могло бы приключиться, что недавно приведенные к короне подняли бы мятеж и отпали, не говоря уже о том, что мы окружены со всех сторон многочисленными врагами: такими, как тласкальтеки, тлильюквинетеки, мичоаканы и многие другие, и некоторые недружественные нам большие провинции могли бы набраться наглости и выступить против нас.

И поскольку вам, могущественные сеньоры, предстоит сделать выбор, то напрягите свой взор и посмотрите внимательно, ибо есть на что посмотреть, поскольку здесь присутствует вся мешиканская знать — драгоценные перья, упавшие с крыльев и с хвоста прекрасных индюков, какими были древние короли, драгоценные камни и украшения с их шей и запястий; достойнейшие принцы Мехико украшают своим присутствием этот двор. Укажите на того, кто вам больше по нраву.

Ахаякатль, доблестный король, оставил после себя сыновей. Его брат Тизок также оставил сыновей. Все это благородные принцы отменных душевных качеств. Но если они вам не подходят, то присмотритесь к другим грандам, поскольку среди них вы обнаружите внуков и правнуков, племянников и кузенов наших древних королей-основателей этого города. Некоторые из них стали певцами, другие cuachicme, третьи отоми [особые отряды воинов — выходцев из народа того же наименования, столь же неустрашимые, как отмеченные выше бритоголовые cuachicme], а иные заимствуют у вас ваши имена и прозвища tlacatecatl, tlacochcalcatl, ticociahuacatl, acolnahuacatl, eshuahuacatl, иные же, еще более молодые, заседают в calmecac… Нет смысла искать за пределами этой комнаты и этого двора. Протяните руку, укажите среди присутствующих того, кто вам более по сердцу, и вы не ошибетесь — каждый будет верным щитом и мечом против наших врагов».

Chihuacoatl поблагодарил короля Тескоко, но высказал пожелание, чтобы присутствующие остереглись выбирать слишком молодого, о котором пришлось бы беспокоиться, вместо того чтобы он беспокоился о других, или слишком пожилого, дабы не пришлось вскоре начинать новые выборы. Затем он перешел к краткой характеристике основных кандидатов: шести или девяти сыновей Ахаякатля, семерых — Тизока и троих — Ахвицотля.

После короткой дискуссии Монтесума был выбран единогласно.

Хронист Иштлильхочитль дает понять, что по всей справедливости следовало выбрать старшего сына Ахаякатля, Маквилмалипалли (Пятую Траву), и что предпочтение было оказано Монтесуме лишь благодаря беспристрастному вмешательству короля Тескоко Незауальпилли, тестя Маквилмалипалли. Впоследствии Незауальпилли не раз пожалеет об этом своем жесте. «В 1508 году, — рассказывает Иштлильхочитль, — Монтесума сговорился с королем Ат-лиско об убийстве Маквилмалипалли в сражении против этого города. Возможный соперник действительно погиб в этом сражении, вместе с еще одним мешикским принцем и 2800 воинами».

Этим сведениям не следует доверять полностью. Действительно, их автор, принадлежащий к королевскому дому Тескоко, желает лишь внушить нам мысль, что Монтесума получил свой трои только благодаря его предку Незауальпилли. Принцип, согласно которому старший сын должен наследовать власть, противоречит самой идее выбора. Этот принцип действовал в Тескоко и, конечно, в странах Европы. В Мехико, однако, мог быть выбран любой брат или сын короля. Монтесума не имел, таким образом, особых причин для устранения злополучной Пятой Травы, к тому же через столько времени после своего воцарения. Конечно, он мог счесть необходимым устранить некоторых из своих братьев или кузенов сразу после вступления на престол, и об этом имеются намеки в некоторых источниках. Но в 1508 году опасности указанного рода уже не существовало. Хронист, пожалуй, и сам не слишком верит в излагаемую им версию о мрачном заговоре. В другом тексте он дает другое изложение событий: у Ахаякатля было два законных сына: Тлакауэпан и Маквильмалиналли. Огорченные своей неудачей на выборах, они приняли решение погибнуть в войне против Тласкалы…

Государь был выбран, и следовало без промедления приступить к его коронации. В начале истории Мехико обряды коронации были довольно простыми. Кандидат устраивался на троне, представлявшем собой большое плетеное кресло с высокой спинкой, покрытое дорогими звериными шкурами. Его увенчивали бирюзовой диадемой, имевшей спереди треугольную пластину, отличительный знак (xiuhuitzolli) сеньора (tekuhtli — главы рода или благородного дома), и приступали к божественному миропомазанию. Его тело полностью окрашивалось в черный цвет краской, которая должна была сделать его неутомимым и неустрашимым. Жрецы готовили эту сложную краску на основе пепла от пауков, скорпионов, сороконожек, гекконов, гадюк и т. д., смешанного с табаком, размолотыми скорпионами, пауками, ядовитыми гусеницами и семенами вызывающих галлюцинации растений. В правую руку ему вкладывали деревянный меч с обсидиановыми лезвиями, в левую — круглый щит, затем его облачали в одежды божества, которое он желал представлять на этом свете. Такой вид короля явно указывал на его готовность умереть, защищая город.

По мере разрастания империи, церемонии становились все более сложными и впечатляющими. Мы располагаем несколькими описаниями, которые, к сожалению, плохо согласуются между собой в деталях.

Наиболее полная версия обряда содержится в Chronique X. Как только император утвержден, он скрывается от глаз людских. Видя, что все высказались в его пользу, он удаляется в святилище орла рядом с главной пирамидой Мехико, где он имеет обыкновение молиться и совершать покаяние. Тем временем в избирательном зале зажигают очаг и раскладывают вокруг него королевские одежды и знаки отличия, кадильницу с фимиамом, кости ягуара, орла и пумы, а также тыквенный сосуд с табаком.

Роль огня или, точнее, бога огня, Сеньора бирюзы, была существенной. Огонь, по сути дела, — это начало и конец всего на свете. В начале эры Венера, первый луч света, есть лишь клубок огня, пригодный для кухонного очага. Солнце рождается с жертвоприношением огня. В конце тольтекского Солнца и сам Кецалькоатль, светило этой эры, заходящее солнце, погибает на костре. Лишь зажигая огонь, люди все пятьдесят два года обеспечивают возвращение солнца. Люди возникают от искр, производимых в заоблачных далях верховной божественной парой. Когда они рождаются, их очищают с помощью воды и огня возле зажженного очага. Они сочетаются браком только в присутствии огня. А когда они умирают, то их сжигают в огне. И наконец, именно бог огня начинает и заканчивает цикл праздников солнечного года.

Присутствие огня в начале правления, таким образом, не должно казаться удивительным. Было известно к тому же, что короли, избранные в 1-й день Собаки, — день, посвященный огню, Ксиутекутли, Сеньору бирюзы, — имели счастливое правление. Празднества происходили тремя днями позже, в 4-й день Тростника, который был днем годовщины и названием календаря бога огня. Связь между огнем и королем обусловлена также тем фактом, что Ксиутекутли был одним из богов, которых называли tecuhtli, сеньор, и к тому же он носил бирюзовую диадему. А бирюза, как известно, — главный королевский цвет.

Когда избранный король входит в зал, все низко кланяются, и он отвечает тем же — с безмятежным и серьезным выражением лица. Его усаживают в кресло рядом с жаровней, и его дядя, chihuacoatl Тлильнотопкви, берет слово. «Сеньор, послушай, что я скажу тебе от имени всех этих сеньоров. Ты хорошо знаешь, что все мы присутствующие здесь — твои братья и твои ближайшие родственники. Мы выбрали тебя во имя Создателя, благодаря которому мы живем и чьим созданием мы являемся, который по одному своему разуму и по одной своей воле передвигается, не делая никаких движений, и который подобно настоящему гранильщику выбрал тебя как самый драгоценный камень и почистил тебя и отполировал, чтобы сделать из тебя браслет на руку и ожерелье на шею. Это же сделали и все присутствующие здесь сеньоры. Как настоящие гранильщики или ювелиры, знающие цену золота и драгоценных камней, они обнаружили дорогую вазу — драгоценность, выделяющуюся среди других на земле, — и все как один назвали тебя образцом добродетели. Они провозгласили тебя достойным первенства Мехико и всего его величия. И поскольку они тебя принимают, то гак тому и быть. Удача тебя назвала своим, сядь же, отбрось все ничтожное и низкое и радуйся тому, что даровал тебе Бог-Создатель».

На некоторых иллюстрациях из кодексов XVI века будущий король имеет на себе в качестве одежды только простую набедренную повязку. Перед тем, как его нарядить в одежды, которые делали из него как бы другого человека, ему присваивали новое имя. Монтесума принял имя своего деда в общей надежде, конечно, что новый король сравнится с Монтесумой I. К тому же в выбранном имени, которое означало: «Тот, который сердится как сеньор», содержался как бы намек на высокомерный характер его нового носителя. Для отличия от первого Монтесумы ему дали еще дополнительное прозвище: «Почтенный юноша» (Xocoyotzin).

Короли Тескоко и Тлакопана берут затем Монтесуму под руки и усаживают на «трон орла» или «трои ягуара» (cauhicpalli, oceloicpalli). Они остригают ему волосы так, как приличествует королю. Затем специально отточенной костью ягуара они протыкают ему носовой хрящ, что проделывалось с каждым tecuhtli, и продевают ему в нос трубочку из нефрита и золота. Его уши увешиваются большими круглыми серьгами: нижняя губа, в которой предварительно сделано отверстие, также получает свое украшение. Такого типа украшения дожили до настоящего времени. Представим себе, как выглядит, например, трубочка из полудрагоценного камня или золота, длиной около пяти сантиметров. На одном конце она снабжена плоским наконечником, который удерживает украшение во рту, а на другом — чудесной миниатюрной головой орла с тщательно выполненным оперением.

Затем те же короли надевают на Монтесуму украшенный драгоценными камнями сетчатый плащ, набедренную повязку, расшитые золотом голубые сандалии и кладут ему на спину один из атрибутов жреческого звания — тыквенный сосуд с табаком. Этот сосуд, символизирующий стойкость, рассматривается как сама плоть богини Змеи, chihuacoatl. Носить эту богиню земли и очага на спине, значит, в каком-то смысле носить свою собственную обожествленную энергию. Наконец, ему надевают на голову диадему xiuhuitzolli из нефрита и золота и вручают щит и меч (или дротики), являющиеся символом судебной власти. Затем его окуривают фимиамом и приветствуют как государя. Отныне он huey tlatoani, Великий Оратор и Сеньор кольхуас (Colhuatecuhtli).

Монтесума встает, хватает кадильницу, сыплет туда фимиам и начинает кадить перед всеми богами, и в особенности — перед богом огня. Затем он протыкает себе уши костью ягуара, голени — костью пумы, и край бедра — костью орла. Кровь постепенно сливается в очаг, куда так же постепенно бросают предварительно обезглавленных перепелок. Затем новоизбранный король снова садится в кресло. Сеньоры приподнимают этот трои, берут на плечи и несут таким образом Монтесуму на вершину главной пирамиды. Там он повторяет обряды покаяния и жертвоприношения, которым он предавался недавно — сначала перед Уицилопочтли, а затем перед «чашей орла».

Именно на этот очень функциональный и в высшей степени символический памятник возложенной на ацтеков космической миссии проливает Монтесума свою кровь и кровь большого числа перепелок в дар Солнцу и Земле. Затем он кадит ладаном во все стороны света и приносит в жертву перепелок, сначала в святилище богини Чихуакоатль, а затем в храме Юиико, воздвигнутом в честь Шине-Тотека, бога с содранной кожей.

_{Коронация Монтесумы, Historia… 1867–1880}

Вселенная получает, таким образом, то, что ей положено. Прежде всего, антиподы солнце и земля или свет и мрак, с одной стороны — под видом диска и теллурического чудовища (па cuauhxicalli), с другой — под видом Уицилопочтли и Чихуакоатль (Сиуакоатль).

Если верить повествованию Chronique X, Монтесума отправляется затем в свой дворец, чтобы выслушать там речи королей империи и принять их поздравления. Здесь отсутствует упоминание о периоде поста, который обычно следует за важными церемониями, однако есть свидетельства в других текстах, где описывается инвеститура tecuhtli или интронизация короля. После совершения обрядов он проводит время в храмах.

Император удаляется в «дом сановников» (tlacatecco). Одетый в короткую тупику без рукавов (xicolli), со своей табачной калебасой на синие и с мешком фимиама в руках, закрыв лицо украшенным костями покаянным плащом, он пребывает там четыре дня в обществе членов совета четырех, прошедших избрание одновременно с ним. Все это время он сидит и размышляет о своей задаче. В полдень и в полночь он поднимается на вершину пирамиды, чтобы там возжечь фимиам; в полночь он также приносит в жертву свою кровь и совершает ритуальное омовение. Ему подают лишь очень простую постную пищу с водой. По прошествии четырех дней он принимает очистительную купель. Облаченный снова в королевскую одежду, он, преисполненный сознания серьезности момента, отправляется, сопровождаемый всеми важными особами, на главную площадь — танцевать. К вечеру он удаляется в свой дворец, где устраивает прием для королей, сановников, начальников кварталов и других значительных лиц.

Король Тескоко Незауальпилли первым обращается к спокойно внимающему императору:

«О повелитель, стоящий над всеми на земле! Тучи наконец разошлись. Мрак, в который мы были погружены, рассеялся. Солнце, наконец, поднялось, и мы снова обрели свет… Эти сумерки были вызваны смертью твоего дяди, короля. Но сегодня свеча и факел, которые должны освещать Мехико, вновь зажжены. Перед нами поставили зеркало, в которое мы должны смотреться.

Высокий и могущественный сеньор дал тебе свое царство и перстом указал тебе местоположение твоего трона. Иди же, сын мой, приступай к работе в этом поле богов… Тебе придется вставать среди ночи, чтобы наблюдать созвездия всех четырех стран света: созвездие Святого Петра (Маmalhuaztli), звезды Площадки для игры в мяч (Сitlaltlachtli), Плеяды (Tianquiztli) и созвездие Скорпиона (Colotlixayac). Корми также четыре божества, которые нас привели сюда и в данный момент наблюдают четыре страны света. Когда же займется утренняя заря, обращай особое внимание на звезду Хонеквилли — крест Святого Якова, а также на утреннюю звезду Тлауискальиантекутли так, чтобы во время ее восхождения ты совершал утреннюю церемонию, состоящую в очищающей купели, затем в умащивании тела божественной смолой, в кровопускании, в воскурении ладана и в возложении жертвы перед нашими божествами, а затем в созерцании мест, скрытых за небесами. В то же время ты должен будешь спускаться в самую пропасть, в центр земли, где находятся три дома огня.

Тебе надлежит снабжать всем необходимым мировой механизм, для которого королевство — это его корень и его сердце. Четыре страны света устремили свой взор на тебя. Они снабдили тебя мечом и щитом специально для того, чтобы ты положил свою жизнь на службу общественному благу и принял в свои руки горы, холмы, пещеры, овраги, реки и моря, ключи и родники, скалы и деревья: все, одним словом, поручено тебе, и ты должен смотреть за гем, чтобы все это не разрушилось и не исчезло.

Ты должен заботиться о горах и пустынях, куда отправляются сыновья бога, чтобы совершать покаяние и жить в одиночестве пещер. Ты должен все подготовить и все держать наготове. Настоятельно советую тебе уделять особое внимание нашему божественному культу и почитанию богов, чести наших жрецов: и сделай так, чтобы они постоянно увеличивали свое рвение в раскаянии, а для этого вдохновляй их и давай необходимую помощь».

Затем берет слово король Тлаконапа Тотоквихуастли:

«О сын мой, ты выслушал советы короля Тескоко. Существует еще много вещей, которые ты должен иметь в виду при твоей новой должности, при той нагрузке, которую ты взвалил себе на спину. Помни о стариках и старухах, которые провели свою молодость на службе отечеству и сегодня, когда их волосы поседели, не могут больше работать и умирают с голода. Принимай во внимание бедных macehuales [простолюдины], поскольку они — крылья и перья, ноги и руки городов. Следи за тем, чтобы их не обижали и не притесняли и чтобы их право сохранялось, поскольку мало кто думает о них…. И более всего ты должен угождать Создателю. Такова королевская должность, которой здесь тебя наделили. Ни питье, пи еда не должны отвлекать тебя от внимания, в которое тебе надлежит быть погруженным, имея в виду, что все на земле зависит от твоего правления».

Другие короли и гранды королевства, а также жрецы и коммерсанты высокого ранга также пришли, чтобы выразить свои пожелания. Королю надлежит еще больше поднять славу Уицилопочтли и увеличить его пирамиду. Империя должна расширяться, и нельзя допустить, чтобы ей был нанесен хоть какой-нибудь ущерб. Монтесума должен поддерживать гражданский мир, творя справедливый суд, утешая обиженных и наказывая обидчиков; ему следует укреплять город, для которого он — защита и убежище. Он одновременно отец и мать парода, он его раб: он сердце города.

Все эти разнообразные наставления хорошо показывают, в чем состояла задача короля в этом мире. Он солнце в небе и факел на земле. Такая несколько анахроничная двойственность введена здесь, по-видимому, для подтверждения ацтекского «бинома», то есть описания с использованием двух эквивалентов или двух взаимно дополняющих друг друга аспектов. Затем ораторы переходят к его роли и, в первую очередь, к его космическому долгу в деле поддержания порядка во вселенной.

Король должен в одинаковой мере присматривать за небесами, за центром земли (где находятся три очажных камня — сердце всякого жилища, а в этом случае — домом, которым является покрытая небесным сводом земля) и за девятью отделами подземного царства — где он сам может оказаться. Порядок должен царить как в пространстве, так и во времени: надо, чтобы утреннее светило будило день. Подчиняясь указанному порядку идей, Монтесума будет поддерживать окружающую природу: горы, равнины, моря, потоки, и в особенности такие места, как пещеры, источники, скалы и деревья, где так часто обнаруживается святое. Ведь эго он «заставляет солнце — передвигаться по небу, тучи — проливаться дождем, потоки воды — устремляться в разные стороны, землю — производить всевозможные плоды». Ибо Тлальтеотль производит эти плоды лишь в том случае, если ее регулярно орошают кровью и подкармливают телами жертв. Ведя войну для поддержания хода мирового механизма, Монтесума расширяет империю, увеличивая одновременно славу города. А также и славу бога-покровителя города, Уицилопочтли, которого король представляет на этом свете и с которым мешики связаны особым договором. Наиболее явный знак любви Монтесумы к Уицилопочтли — это укрупнение его пирамиды. В Месоамерике существовал обычай увеличивать объем здания, приделывая ему новый фасад или заключая его в аналогичную, но более обширную конструкцию. Проводившиеся около 1980 года раскопки на месте Большого храма Мехико позволили установить, что пирамида была объектом дюжины таких расширений. В то время, как король Тескоко перечисляет стоящие перед императором космические задачи, tlatoani наименее важного члена Тройственного Союза, Тлаконапа, напоминает новому государю об его ответственности за благополучие города. Он должен поддерживать общественное согласие и правопорядок, следить за тем, чтобы каждый на своем месте мог выполнять свой долг, защищать слабых, поступать по справедливости с оступившимися, очищая их соответствующим обрядом или накладывая на них то или иное наказание.

Монтесума смиренно говорит о своей малой пригодности и призывает богов быть милостивыми к нему. Затем ом благодарит всех присутствующих и удаляется в свои апартаменты. На этом первая фаза коронации завершена. Теперь ему нужно лишь предпринять войну, которая покажет его способность руководить войском и его личную храбрость и одновременно установит мир в провинциях и покажет со всей очевидностью, что у Мехико есть новый император. Наконец, эта война должна поставить новоизбранному достаточное количество пленных для жертвоприношения в честь его инаугурации.

В Мехико было заведено, что прежде чем интронизация короля подтверждалась в империи, он должен был совершить свой первый поход. Захваченные при этом пленные приносились в жертву в завершающих коронацию церемониях. Это жертвоприношение придавало празднеству особый блеск. Оно увенчивало короля нимбом святости, а также способствовало повышению престижа Мехико, производило сильное впечатление на союзников и вселяло страх в противников.

Однако этот поход, именовавшийся «мытьем королевских ног», имел особый, мифологический смысл. Речь шла о воспроизведении первой войны эры — той, которая вспыхнула сразу с появлением Солнца.

Здесь можно вспомнить, что после своей гибели в Теотиуакане Кецалькоатль-Нанауатль возродился в виде Солнца и установил обычай священной войны. Мишкоатлю и его трем братьям было поручено вести войну с четырьмястами мимиксоас — чтобы кормить его самого и его мать, Землю. Поэтому в дальнейшем, всякий раз, когда происходило жертвоприношение, обреченные пленники представляли мимиксоас и наряжались в соответствующие одежды.

Источники расходятся в вопросе о цели этой войны. Chronique X сообщает о мятежах в Икиатепеке и Ноналлане, тогда как монах Хуан де Торквемада говорит об Атлиско.

Икнатепек и Ноналлан представляются маловероятными в силу двух причин. Во-первых, это слишком удаленные места. Поход против этих городов означал бы для короля и его армии отсутствие в течение нескольких месяцев. Он не мог позволить себе такой риск в то время, когда его интронизация еще не была завершена и в обстановке не вполне утвердившейся власти некоторые горячие головы могли бы поднять еще и другие мятежи. Для своих первых походов предшественники Монтесумы довольствовались, как правило, более близкими объектами: находящейся рядом долиной Толука, Мецтитланом, Чалько. Другая причина, по которой Ноналлан и Икнатепек представляются маловероятными, в том, что многие согласующиеся между собой источники, и среди них рисуночные манускрипты, датируют покорение этих двух городов где-то около 1511 года.

С Атлиско тоже не все так просто. Этот город числился среди врагов по «цветочной» войне. На его полях сражения были особенно частыми. Но каким образом город мог поднять мятеж, если он еще не был покорен?

И все же факт войны против Атлиско подтверждается. Во всяком случае, отношение мешиков к долине Пуэбла изменилось. Монтесума помнил о жестоком поражении от Атлиско при Ахвицогле и о смерти своего брата Тлакауэпаиа. Ему хотелось покончить раз и навсегда с этими независимыми анклавами. Став императором, он решил начать действовать в этом направлении. До сих пор мешики держали своих врагов как бы в клетке, вроде перепелок — для воинских упражнений и для жертвоприношений. Теперь война будет направлена на их подчинение, «поскольку при одном управлении миром должна быть одна власть, одна воля, одно желание». Момент был благоприятным, так как в это время враг был разделен. Война в Хуэксоцинко позволяла Мехико вмешаться в конфликт по просьбе одной из враждовавших группировок и попытаться установить там свою власть. Но извечные противники не были расположены предоставлять мешикам «управление миром».

Таким образом, Монтесума имел достаточно оснований выбрать Атлиско в качестве мишени. Город расположен в 28 километрах на юг от Хуэксоцинко, в 20 км на юго-запад от Чолулы и в 50 км на юго-запад от Тласкалы. Находясь на расстоянии нескольких дневных переходов от Мехико, он контролирует вход в долину Пуэбла с юго-запада, в обход Попокатепетля. Нападение на этот город означало бы демонстрацию намерений, это была бы декларация на самом высоком уровне. Учитывая воинские качества противника, победа в такой войне была бы особенно почетной. Предоставлялся к тому же случай смыть нанесенный позор и отомстить за смерть Тлакауэпана и многих его соратников. Монтесума уже в самом начале своего правления нацелился на богатства долины Пуэбла. Если бы он полностью преуспел в этой стратегии, то захват Мексики оказался бы для испанцев более трудным делом.

Поход осуществлялся по всем правилам. Чтобы избежать возможного риска, император, по-видимому, взял достаточное количество воинов. Жители Атлиско и пришедшие к ним на помощь воины долины получили строгий урок. Монтесума сразу ввел в бой цвет своего рыцарства, что способствовало увеличению числа подвигов. Его братья Куитлауак, Матлацинкатль, Пииауитль и Чечепатикации, а также двое из сыновей дяди Монтесумы, покойного императора Тизока, сражались в первых рядах. Было захвачено большое количество пленных. Однако потери мешиков были также ощутимы. Был убит, среди прочих, военачальник Хвицилихвицин.

Возвращение в Мехико сопровождалось большой помпой. Прежде всего в Мехико был послан гонец с доброй вестью о победе. Это был, по-видимому, какой-нибудь знатный сеньор или военачальник. Его волосы были заплетены в косу, на голове у него красовалась белая повязка. Вооруженный круглым щитом и деревянной саблей maquahuitl с обсидиановыми режущими краями, он вошел, а может быть и вбежал, в город, крича, подскакивая и изображая всеми способами выигранное сражение и воспевая подвиги воинов. Chihuacoatl вышел к нему навстречу, чтобы официально принять весть о победе. Согласно принятым правилам, чихуакоатль предложил вестнику разного рода подарки, а затем велел присматривать за ним до того момента, когда прибудет другой гонец с подтверждением радостной вести.

Когда победоносная армия вошла в город, пленники были выстроены в два ряда. Они были обязаны свистеть и петь, тогда как на вершине пирамид воины-ветераны и жрецы, которые не покидали город, дули в раковины и стучали в барабаны. Затем заслуженные ветераны, именуемые «старыми орлами», и учителя фехтования построились в две шеренги на пересекающей лагуну дамбе, чтобы принять воинов-победителей и их пленников. Все были украшены красными плетеными кожаными ленточками, подвесками из разноцветных камней и морскими ракушками. На ветеранах были надеты хлопчатобумажные доспехи, а в руках у них были круглые щиты и, вместо сабель, посохи. Жрецы, старые и молодые, выстроились согласно их рангу. На спине у каждого висела обычная калебаса с табаком, а на руке — мешочек с ладаном. Некоторые из них, продавцы огня tlenama-caque, потрясали терракотовыми курильницами, имевшими форму ковша или разливательной ложки.

По мере того как пленные входили в город, воины-ветераны и жрецы бросали им куски кукурузных лепешек, хранившихся в храме в качестве облаток. В то же время их приветствовали возгласами: «Добро пожаловать, сыновья Солнца. Наконец вы прибыли в Мехико-Теночтитлан — гуда, где вода спокойна, где пел орел и шипела змея, где летают рыбы, где по берегам растет осока и тростник; где главный начальник и судья — Уицилопочтли. Не думайте, что он привел вас сюда случайно. Он хочет, чтобы вы отдали жизнь за него. Именно поэтому вам позволено созерцать этот славный город и любоваться им. Ведь если бы вас не привели сюда в качестве пленников для жертвоприношения, то вы бы не имели возможности здесь побывать… Вы наши дорогие гости. Вас должно утешать то, что вы пришли сюда не в результате каких-либо женских козней, но в результате деяний мужчин — чтобы погибнуть здесь, оставив по себе вечную память».

Приветствия, обращенные к воинам-победителям, звучали примерно так: «Добро пожаловать, сыновья, в царство Монтесумы, которое вы прославили благодаря вашей отваге и силе ваших рук, победив и разгромив наших врагов и наказав их за непочтительность к нашему богу Уицилопочтли».

Потом пленных заставили напиться «божественного» пульке (teooctli). Таким образом они уподобились мимиксоас, которые были пьяны в тот момент, когда их принесли в жертву во время первой войны ради пропитания неба и земли. Затем пленных отвели в храм, к статуе Уицилопочтли, где их встречали гудением в раковины жрецы. Один за другим пленники опускались на колени перед богом и прикасались губами к земле, взятой из-под йог статуи. Встав с колеи, они обошли сначала вокруг большой «чаши орла», которая должна будет принять их кровь и сердца. Затем — вокруг каменного жернова temalacatl, к которому наиболее храбрые из них будут привязаны, чтобы, вооружившись бутафорским оружием, участвовать в поединке против хорошо вооруженных воинов, представлявших ягуаров и орлов. И, наконец, — вокруг tzompantli, помоста, уставленного столбами с поперечинами, на которых были нанизаны тысячи голов принесенных в жертву пленников. Сооружение выглядело как искусственный сад, где головы представлялись спелыми плодами.

Как правило, пленные отдавали затем почести императору. Возможно, что в данном случае они отправились лишь к чихуакоатлю, который повторил им, что они у себя дома, и дал им возможность поесть и одеться подобающим образом. Наиболее отличившимся вручили украшенные перьями щиты, а также цветы и сигары, и после этого они должны были танцевать под стук барабанов на рыночной площади. Наконец их заперли в клетках, установленных в помещениях, именовавшихся cuauhcalco, «дом орла». Обычно за каждым из пленников присматривал взявший его в плен воин.

Эти церемонии приема военнопленных имеют свое объяснение. К будущей нище богов следует относиться с должным уважением. Пленные должны умереть, по умереть славной смертью. Им говорят «добро пожаловать» как дорогим гостям и повторяют, что они «у себя дома» и что смерть превратит их в мимиксоас, спутников Солнца. Их окуривают ладаном, как если бы они были божественными существами, а возможно, и для того, чтобы очистить их от скверны. После всего этого их представляют всем, кого касается это жертвоприношение.

Следует при всем этом как бы включить пленных в общество мешикас, сделать так, чтобы они были «у себя дома», как это говорит «змея-женщина», «хозяйка дома» Мехико. Их представляют властям, их кормят, поят и одевают, им предоставляют кров. Иногда они получают даже временных супруг, которые делают менее тягостными их последние дни. В дальнейшем мы познакомимся с судьбой одного в прошлом прославленного военачальника, который, будучи взятым в плен, жил довольно долго в Мехико перед тем, как быть принесенным в жертву; возможно, это просто миф, но тут важен сам принцип: жертва должна быть членом данного общества. Здесь как бы продолжается та связь, которая установилась на поле боя в тот момент, когда победитель, хватая своего противника, провозгласил: «Вот мой любимый сын», а сдающийся в плен ответствовал: «Вот мой высокочтимый отец». Обычай захватывать будущих жертв в чужих краях, а затем выдавать их за соотечественников, присущ не только мешикам.

Эта интеграция-ассимиляция объясняется тем фактом, что другой значит какой-то не такой, то есть хуже и, стало быть, он может стать полноценной жертвой лишь после того, как будет принят данным обществом. Здесь уместно будет вспомнить о Рене Жираре с его теорией жертвы самосуда. Для него принесение в жертву человека или животного (животное — замена человеку), представляя собой лишь ритуализацию какого-то первоначального самосуда, призвано избавить данную группу (социум) от внутреннего насилия. Действительно, люди на определенной стадии развития могли заметить, что в кризисный момент, когда страсти разгораются и члены дайной группы готовы перейти в рукопашную схватку, самосуд над невинным человеком производит умиротворяющее воздействие. Самосуд, линчевание, может воспроизводиться в виде ритуала, как медицинская прививка, которая дает слабое инфицирование организма вместо настоящего заражения. Взять жертву из своей группы нельзя из-за риска спровоцировать цепь «насилие на насилие»; мри этом умиротворяющий эффект возникает лишь в том случае, если жертва принадлежит к группе. Чтобы удовлетворить необходимым требованиям, эту жертву выбирают где-то в маргинальной части группы (то есть среди неполноправных членов, например, среди детей) или среди иностранцев, но в последнем случае должна иметь место интеграция, когда путем каких-то процедур устанавливается принадлежность жертвы к данной группе.

После пленников и части армии Монтесума сам вошел в город. Он возвращался в свою столицу победителем и, более того, он сам захватил пленных, что считалось верхом доблести. Возможно, что его подвиги будут прославлены в эпических песнопениях. Отныне он уже настоящий король. Его пленных, его «сыновей», несли за ним в паланкинах — в богатых одеяниях и украшениях. Затем его проводили важные сановники, окуривая по дороге ладаном, до Большой площади. При его появлении зазвучали трубы и раковины. Монтесума поднялся на вершину храма Уицилопочтли и совершил ритуал покаяния, пуская себе кровь из ушей, бедер и голеней. Затем он взял кадильницу и окурил фимиамом божественную статую. Спустившись вниз, он отправился к себе во дворец, где его встретили короли Тескоко и Тлаконапа, приветствовавшие его такими словами: «Государь, дайте отдохнуть вашему телу и вашим ногам, поскольку Вы, конечно, устали. Вы исполнили свой долг перед Тлальгекутли, долг повелителя земли, лета и всего, что зелено, орла, летающего над нашими головами. И поскольку великое божество получило то, что ему положено, то отдохните, государь, и мы также пойдем к себе отдыхать. Отдыхайте, наш добрый государь и король». Затем пришли попрощаться его соратники, и Монтесума наградил главных командиров провизией и украшениями. Начальники четырех кварталов города также пришли с подарками: отрезами дорогой материи и цветами, которые Монтесума сразу же передал воевавшим с ним солдатам и бедным старушкам.

Чиихуакоатль Тлильнптопкви решил, что все народы должны быть заранее оповещены о предстоящем празднестве по поводу коронации. Нужно было всем дать попять раз и навсегда, что Мехико-Теночтитлан — их голова, их мать и отец. Предыдущая коронация была как бы для внутреннего употребления; теперь же осуществлялась коронация главы империи.

Приготовления к празднику шли полным ходом. Чтобы достойным образом принять именитых гостей, было собрано громадное количество цветов, приготовлены сигары, роскошная одежда, украшения. Все было организовано таким образом, чтобы в каждый день праздника несколько тысяч носильщиков доставляли в город большие количества оленей, кроликов, перепелок, индеек и прочих идущих в пищу животных и птиц, а также перец, какао, рыбу, фрукты и все съедобное, что можно было обнаружить в радиусе ста пятидесяти лье. Четырнадцать залов дворца были приведены в идеальный порядок, их обстановка: циновки, портьеры, сидения, светильники и прочее — все было полностью обновлено, украшено ветками растений и цветами. Там же были развешены художественно выполненные круглые щиты. На сидения с высокими спинками были наброшены шкуры ягуаров. Один из залов был украшен картинами, в которых отображалось величие Мехико и провинций, чьи представители присутствовали на празднике. В центре главного дворцового двора был сооружен павильон, перед которым разместились барабаны: вертикальные с натянутой мембраной и горизонтальные, полностью деревянные. Барабаны издавали два тона. Павильон был увенчан гербом Мехико, представленным в виде разноцветной бумажной аппликации. Королевский орел в золотой короне разрывал на части большую змею. Он восседал на опунции, гордо подняв голову. Тут же в павильоне были установлены клетки с живыми диковинными птицами.

Конечно, на праздник были в первую очередь приглашены главные союзники — король Тескоко Незауальпилли и недавно принявший власть в Тлакопаие король Тлальтекацин, а затем и другие провинциальные короли. Монтесума настоял даже на том, чтобы по примеру его предшественника на празднество были приглашены традиционные враги — государи Тласкалы, Тлилыоквитепека, Хуэксоцинко, Чолулы, Куэтлакстлана, Мецтитлана, Йоницинко и Мичоакана. Разумеется, на время празднеств пришлось сделать передышку в «цветочной» войне, которая представлялась как «тренировка, отдых и развлечение богов». Нужно было дать возможность врагу увидеть блеск и могущество великой мексиканской империи. Долина Пуэбла, считавшаяся некоторым подобием ада, была для мешиков опасным местом, поэтому для роли гонцов были выбраны самые отважные воины и в придачу к ним — закаленные во всякого рода потасовках торговцы, именовавшиеся озомеками, которые владели различными языками и могли притвориться кем угодно и проникнуть куда угодно. В случае неудачи император брал на себя заботу о семьях этих отважных людей. Одетые как носильщики дров, эмиссары Монтесумы беспрепятственно прошли установленные на входе в долину посты, через которые, как считалось, даже птица не могла пролететь. Такая бдительность со стороны хуэксоцинков и тласкальтеков была, по мнению Дюрана, более чем оправданной, поскольку коварство Тройственного Союза было там очень хорошо известно… Люди, естественно, не хотели быть застигнутыми врасплох.

Посланцы Монтесумы, к ужасу тамошнего короля, добрались живыми и невредимыми до Хуэксоцинко. Они передали ему приглашение и получили от него согласие. Затем они таким же тайным образом отправились в Чолулу и Тласкалу, стараясь обходить места, где их могли бы увидеть, например, работающие в поле крестьяне. Так они добрались до названных городов, где они выполнили данное им поручение. Другие города также приняли приглашение. Вскоре в Мехико стали прибывать приглашенные короли и принцы. Те из приглашенных, которые не имели своего жилища в столице, были размещены в королевских комнатах, специально приготовленных для этого случая.

Самые красивые комнаты достались королям городов долины Пуэбла — без ведома простого парода, а может быть, даже и без ведома королей Тескоко и Тлаконапа. Под страхом смерти было запрещено говорить об их присутствии.

Все эти знатные гости приносят свои поздравления императору, который одаривает их великолепными одеждами, головными уборами из перьев, золотыми украшениями и драгоценными камнями. Помогающий ему в раздаче подарков chihuacoatl обращается к аудитории: «Уважаемые сеньоры, наденьте эти праздничные одежды, поскольку нас посетили наши враги, и таким образом мы как бы смотрим смерти в лицо. Завтра, возможно, придет смерть к нам или к ним. А сейчас пользуйтесь моментом отдыха, нойте и танцуйте и сохраните в памяти то, что я вам сказал».

Когда приходит очередь врагов и они должны идти с поздравлениями к императору, во дворце гасятся все огни, за исключением больших жаровен. Тласкальтеки приветствуют Монтесуму очень скромно, подчеркивая мощь и великолепие его государства. От имени своих королей они предлагают ему простой лук с несколькими стрелами и грубую одежду из волокна агавы. Блокада долины Пуэбла не позволяет им разбогатеть и отважиться на большую щедрость. Монтесума отвечает им в том же вежливом и скромном тоне, прося гостей передать их королям выражения его глубочайшего почтения с пожеланиями быстрого роста их благосостояния. Другие традиционные враги также приносят свои поздравления и вручают подарки. От имени короля Мичоакана дарятся луки и колчаны с золочеными стрелами. Выслушав ответные слова благодарности и откланявшись, они идут обедать, после чего их еще награждают одеждой, оружием и значками.

Тем временем другие короли и принцы уже начали свой танец на площади большого двора. Светильники гасятся, чтобы представители непокоренных территорий могли в полумраке присоединиться к остальным танцующим. Время от времени гости кушают грибы, вызывающие наркотическое состояние. Весь день они танцуют, и эго продолжается четыре дня. В какой-то определенный момент Монтесума в блеске своего великолепного наряда появляется во дворе и подходит к танцующим. Он окуривает ладаном музыкальные инструменты и статую бога танцев, а затем обезглавливает в их честь перепелок. Ведь танец, по сути говоря, не только удовольствие, это, прежде всего, способ привлечь к себе внимание богов, приблизиться к ним, освобождаясь от лишнего веса путем часто повторяющихся подскоков. Танец относят к macehualiztli, покаянным действиям.

На четвертый день происходит помазание и венчание на власть императора. Ритуалы в этот день сходны с ритуалами первого дня. На вершине пирамиды Уицилопочтли натирают черной мазью тело нового императора, потом окропляют его в четыре приема священной водой с помощью кропила, изготовленного из веток кедра и вербы, а затем торжественно облачают его в королевские одежды, вручают королевские инсигнии (знаки высшей власти) и надевают на голову королевскую диадему. Монтесума обещает покровительствовать культовым ритуалам, стоять на стороне богов и законов города, поддерживать войны и защищать интересы общества — если понадобится, то и ценой своей жизни.

Наконец происходит жертвенная казнь нескольких тысяч человек, взятых в плен во время последней интронизационной войны или содержавшихся в резерве с более давних времен. В предшествующую ночь они, как и полагалось, бодрствовали, каждый — в обществе того, кто взял его в плен. В полночь их «хозяин» обрезал им волосы на верхушке головы, приобретая тем самым их славу и позволяя их душам покинуть тело. С наступлением дня их наряжают в одежды мимиксоас. Их головы покрываются птичьим пухом, на их руках и ногах чертятся мелом белые полосы. Глаза очерчиваются черными кругами, губы «увеличиваются» красной краской. Имея на себе маштли (набедренную повязку) и бумажную накидку и держа в руке белый флажок, они проходят вереницей мимо большой tzompantli, площадки для демонстрации отрезанных голов. После этого пленные отправляются к храму Уицилопочтли и поднимаются наверх один за другим. По мере того как они продвигаются к вершине, у них отбирают флажки и бумажные украшения. Четыре жреца, наряженные грифами, что должно вызывать ассоциации с богом смерти, хватают человека за руки и ноги и распластывают на жертвенном камне, имеющем выпуклую верхнюю поверхность. Они прижимают конечности человека книзу, так что его тело, соответственно, выгибается вверх. Появляется жрец-сакрификатор («посвятитель»), вооруженный большим кремниевым ножом. Он погружает этот нож в грудь пленника между ребер, вводит руку в зияющее отверстие и вырывает продолжающее трепетать сердце, которое он поднимает и предлагает солнцу. Сразу после этого происходит действие в честь богини земли: ножом из черного обсидиана у бездыханной жертвы жрец отрезает голову, что вызывает новый поток крови, долженствующий кормить и удобрять землю.

Чтобы подчеркнуть это второе назначение, тело жертвы сталкивается вниз таким образом, чтобы оно скатилось по лестницам пирамиды к алтарю, изображающему разъятую на части теллурическую (земную) богиню Койольхауки. Там его разрезают на части, и «хозяин» жертвы относит все это домой, чтобы угостить своих. Монтесума принимает личное участие в первых посвящениях, поскольку речь идет о его интронизации. Затем его сменяют два союзных короля, а йотом наступает очередь великих жрецов. Потоки крови оживляют красный цвет ступеней храма, распространяя специфический запах бойни. Спрятавшись поблизости, принцы из долины Пуэбла наблюдают ужасную сцену умерщвления их подданных, испытывая при этом смешанное чувство негодования и восхищения.

Жертвенная казнь пленных воспроизводит избиение четырехсот мимиксоас на заре текущей эры. Однако в то же время она связана и с другим подобным эпизодом, в котором участвуют четыреста хвицнауас и их сестра Койольхауки, случившимся после чудесного рождения в Коатенеке Уицилопочтли, которое является одновременно и рождением, появлением солнца. Некоторые элементы ритуала обусловлены этим центральным эпизодом в странствиях мешиков.

_{Сцена человеческого жертвоприношения. Duran, Historia… 1867–1880 Справа: Ахаякатль («вода-лицо», как указано в его глифе) и «вице-король» cihuacoatl («змея-женщина»; его глиф состоит из изображений женского лица и змеи). Слева: Ахаякатль извлекает из груди жертвы сердце; операция происходит на гигантской «чаше орла», украшенной изображением солнца}

В символическом смысле во время жертвоприношений погибают не только пленные, но и те, кто их посвящает, то есть воины, взявшие их в плен. Принесенные в жертву мимиксоас варятся в маисовом рагу и поедаются. Лучший кусок, правая ляжка, предназначается императору. «Хозяин» пленника не принимает участия в поедании своей полуобожествленной жертвы, поскольку он не должен есть свою собственную плоть. Только его близкие могут принимать участие в этой трапезе. Согласно некоторым источникам, поедающие непременно должны быть благородными. Они считали плоть принесенных в жертву действительно священной и благословенной, поэтому поедали ее с соблюдением церемоний, полагающихся небесным созданиям.

Воин, захваченный в плен самим императором, имеет право на особое обхождение. Его, облаченного в одежды бога солнечного огня Ишкозаукви, умерщвляет великий жрец. Последний вырывает у жертвы сердце и стряхивает с него кровь в направлении четырех стран света. Остаток крови собирается в чашу и подается tlatoani, который окропляет ею все статуи Большого храма. Голова выставляется на высоком столбе, а содранная кожа, набитая ватой, будет украшать некоторое время фасад дворца.

Человеческие жертвоприношения очень способствуют повышению авторитета Монтесумы, Мехико, империи и ее храбрых воинов. По окончании жертвоприношений короли и знатные вельможи принимаются есть грибы-галлюциногены, что вызывает у них, наряду с символической смертью вместе с обреченным пленником, ощущение контакта с божеством. Они находятся в состоянии опьянения и некоторые, действительно, кончают самоубийством.

Немного погодя традиционные враги наносят императору прощальный визит. Они получают подарки для своих королей: золотые митры, мухобойки, особенно ценимые тласкальтеками и хуэксоцииками, которых имперская блокада лишает большинства предметов роскоши. Благородные мешики провожают их далеко за город. В самом Мехико продолжают одаривать храбрецов различными дорогими подарками и почестями. Жрецы, мажордомы, начальники кварталов (calpulli), командиры центурий и другие должностные лица получают в подарок одежду, а старики, сироты и другие бедняки — различные необходимые им вещи. Relation de Cholula утверждает, что все короли отправились в этот священный город Кецалькоатля, чтобы исполнить там обряд повиновения богу и подтвердить при этом свою власть. В некоторых майяских текстах говорится о королях, которые должны были проделать путь до Города Змея в птичьих перьях, чтобы получить там полагающиеся им знаки власти. Ничего такого не предполагалось для мешикских государей. Они с гордым пренебрежением взирают на Чолулу. Это не должно нас удивлять — ведь по сути дела Уицилопочтли уже занял место Кецалькоатля.

Уже перед своей интронизационной войной государь кольхуас предпринял ряд реформ, не имеющих аналогов в истории Мексики. Эти реформы тогда были плохо восприняты, и даже в наши дни они подвергаются строгому осуждению. Однако именно они являются наилучшим свидетельством прозорливости императора.

Едва лишь закончились церемонии, связанные с коронацией, и Монтесума перестал уверять людей в своей недостойности, как его охватила своего рода мания величия. Призвав к себе чихуакоатля Тлильнотонкви, он объяснил ему необходимость кадровых перемен среди сановников и чиновников — как во дворце, гак и в разных провинциях империи. Монтесума хотел иметь возможность править по своему разумению, а не только так, как это было установлено при Ахвицогле. Кроме того, зачастую это были люди низкого происхождения.

Совершенно недопустимо, чтобы королевские слова терялись в ушах низких и угодливых людей. Король же хотел иметь у себя людей, на которых можно было бы положиться и которые в случае необходимости могли бы правильно передать его слова но назначению.

Монтесума потребовал, чтобы сыновья знатных вельмож Мехико и других городов были взяты из своих школ, calтесас, и поселены во дворце. Они должны были быть законными сыновьями и находиться в таком возрасте, чтобы их можно было воспитать надлежащим образом. Отныне все пажи, камергеры, дворецкие, мажордомы, привратники, метельщики, уборщики, хранители огня — все, кто входил в персонал дворца и мог находиться в присутствии императора, должны были принадлежать к великим родам империи.

Повеление было выполнено. Персонал Ахвицотля был отозван, другими словами — уничтожен. «И это меня не удивляет, — пишет доминиканец Дюран, — поскольку с тех пор, как Монтесума начал свое правление, он оставался великим мясником — уже в силу внушаемого им страха и трепетного почтения». Чистка продолжилась и в следующем году. Повсюду поставили новых людей — даже во главе calpulli и центурий. Затем chihuacoatl, то есть «вице-король», созвал дворянских детей в возрасте от десяти до двенадцати лет и сообщил им о чести, которая выпала на их долю. «Дети мои, считайте себя счастливыми и удачливыми, так как наш государь берет вас к себе в услужение. Он хочет, чтобы вы были его руками и ногами, постоянно находились возле него и делали вместо него то, что он не должен делать сам. Он хочет также, чтобы вы научились искусству руководства и управления и общения с людьми в разных обстоятельствах».

Император собственной персоной занялся их воспитанием, обращаясь с ними по-отцовски. Каждый день он собирал их и показывал, как говорить размеренно, точно, свободно, с соблюдением правил красноречия, как вести себя в различной обстановке. Он учил их скромности, правдолюбию, уважению к старшим и стремлению к добродетели, указывая на необходимость всемерного почитания Уицилопочтли и его собственной персоны. Они должны были молиться ночью и перед рассветом, приучаться к самопожертвованию, подметать в храме и во дворце. Нарушителю порядка угрожала смертная казнь. Его могли бы забить ударами дротиков и закопать где попало. А если бы нарушение касалось женщины из дворца, то родители преступника также были бы казнены, а их жилище разрушено. Увидев проходящего Монтесуму, каждый должен был простереться ниц. Ни в коем случае не позволялось смотреть ему в лицо: это означало бы для нарушителя смерть — как если бы человек узрел божество. «Его и почитали как бога, а его дворец назывался домом бога».

Различные документы из Chronique X совпадают в своих описаниях этих событий за тем исключением, что, согласно Тезозомоку, менее враждебно настроенному по отношению к императору, последний представляется не таким жестоким. Вынужденная отставка функционеров императора Ахвицотля подается как предоставление им заслуженного отдыха. Педагоги и компаньонки были не казнены, а только заменены другими кандидатурами.

Иштлильхочитль из Тескоко датирует указанные события 1508 годом — после сражения против Атлиско, в котором якобы погиб Маквильмалиналли, старший брат Монтесумы, который, по мнению хрониста, имел больше прав на престол. Именно в этом году Монтесума «стал проявлять высокомерие». Для того чтобы стать абсолютным монархом, он заменил всех членов своих советов, заседавших там со времен его отца, на своих людей; подобным образом он поступил также в провинциях и в армии. Отныне он, движимый своим самомнением, решил также не советоваться с вождями из простонародья, которые стали командирами исключительно благодаря своей храбрости. Одни были убиты, другие удалены от двора.

Наконец, мы располагаем описаниями Овьедо, которые относятся к самым старым и самым путанным. По сути, он не говорит о реформах, но его информация указывает в любом случае на то, что восхождение Монтесумы не было гладким. Были казни, коснувшиеся, однако, не функционеров, а прежде всего — большинства братьев Монтесумы, поскольку у отца Монтесумы было около ста пятидесяти детей. И, наконец, — дворянства Тлателолько. Монтесуму должны были выбрать постольку, поскольку он мог освободить Мехико-Теночтитлан от угрозы, которую представлял для города его строптивый сосед. Выдав свою дочь за короля Тлателолько, Монтесума якобы пригласил своего зятя на пиршество вместе с его родными и с элитой города. Там их напоили, связали и принесли в жертву — всех, то есть более тысячи человек. Их имущество, а также имущество четырех тысяч высланных из Тлателолько жителей было конфисковано и отдано надежным людям.

Похоже, что Овьедо или его информатор перепутали события, которые произошли в Тлателолько значительно раньше, с теми, которые действительно имели место в начале императорского правления Монтесумы. Известно, что город Тлателолько был разрушен Ахаякатлем (1469–1481) — правда, без убийственного банкета, у которого были мифические прецеденты, вдохновившие, по-видимому, информатора Овьедо. Действительно, существовало расхожее мнение, что населявшие долину Пуэбла гиганты были уничтожены именно таким образом. В первые годы правления, однако, Монтесума действительно будет иметь столкновения с городом-близнецом.

Существует достаточно причин, побуждающих усомниться в реформах Монтесумы. Обратимся к версии Иштлильхочитля. Если верить в нее, то император сразу же отбросил маску смирения и открыл свое подлинное лицо, то есть лицо великого гордеца. Согласно ацтекскому образу мыслей, гордость была главной отличительной чертой плохого короля. Когда в адрес Тецкатлипоки посылались молитвы о помощи новоизбранному королю в правильном выполнении им своих обязанностей, то говорилось обычно: «Сделай, Создатель, так, чтобы он осуществлял здесь твой образ, и не дай ему возгордиться и стать высокомерным лишь оттого, что он занимает твой трон и твои державные подмостки… Не позволяй, Создатель, чтобы он обижал и оскорблял своих подданных или кого бы то ни было казнил без причины… и пусть его украшения и королевские знаки отличия не станут для него предметом гордости и высокомерия; сделай, напротив, чтобы он служил тебе, соблюдая скромность и простоту».

Гордость представлялась основным грехом. Именно из-за нее в незапамятные времена старшие дети почитаемой народом майя верховной божественной пары были брошены в ад: они хотели создавать, то есть заниматься делом своих родителей, без их на то позволения; они посягнули, таким образом, на чужие привилегии. А их младшие братья обратились к родителям с униженной просьбой и получили соответствующее разрешение.

Сходный по содержанию рассказ существует и в миштекской мифологии. Сыновья изначальной божественной пары 1-й Олень-Змей Льва и 1-й Олень-Змей Тигра постоянно стремились продемонстрировать свое подчиненное по отношению к родителям положение, всячески их почитая и воскуривая перед ними фимиам. Обращаясь к Создателям Всего, чтобы те дали появиться Земле, они в качестве покаяния изранили себе язык и уши. Таким образом они положили начало обрядам кровавого умерщвления плоти, которые выполнялись регулярно королями майя и ацтеков для признания своего долга перед богами, которые наделили их королевской властью. Бесчисленные памятники свидетельствуют об этих королевских обрядах. У майя — восходящие к началу нашей эры, украшенные рельефами стелы и балки, у ацтеков — разнообразные ларцы и фризы.

Таким образом, воцарение последнего Монтесумы соответствует заре новой эры. Вскоре ацтекское «солнце» закатится и на горизонт выйдет испанское. Для ацтеков представлялось существенным объяснить это крушение, эту потерю рая; нужно было найти одного ответчика — кого-нибудь, кто бы своим преступным поведением, своим нарушением установленных правил вызвал, как в мифах, конец эры. Виновным оказался несчастный император, которого стали изображать гордецом, вознамерившимся сравняться с богами.

У легенды была сложная жизнь. Еще в прошлом веке индейцы рассказывали историю о славном Монтесуме — короле, который кончил тем, что рассердил бога своей гордостью. В наказание бог послал против него испанцев, свергших его. В настоящее время Монтесума совершает покаяние где-то на востоке, но он должен вернуться, чтобы прогнать испанцев и восстановить свою империю.

Иными словами, здесь вполне закономерно возникает вопрос о подлинности «реформ» Монтесумы, тем более что реформы упоминаются только в двух не зависимых друг от друга источниках: это утерянная Chronique X, заимствования из которой имеются у Дюрана, Тезозомока и отца Товара, и Иштлильхочитль. Ни в одном из тех изобразительных кодексов, которые вобрали в себя доиспанские элементы, не существует, по-видимому, и намека на реформы. Кроме того, именно Chronique X с яростной убежденностью связывает падение империи с гордостью короля. Мы увидим это в нескольких эпизодах конца его царствования, представляющих своего рода отклик на его реформы.

Удивительнейшим образом, благодаря письму Кортеса Карлу V, которое датируется 30 октября 1520 года, то есть до поражения ацтеков, мы можем проанализировать высказывания хронистов колониальной эпохи по меньшей мере по двум пунктам. Конкистадор описывает события, произошедшие к моменту написания письма. В описании империи он сообщает: «Наиболее важные особы из провинций, особенно из пограничных, пребывали значительную часть года в столице, и все они, или почти все, определяли своих старших сыновей на службу к Монтесуме». Затем Кортес рассказывает о своей первой встрече с Монтесумой, состоявшейся 9 ноября 1519 года. Император ему сказал: «Я знаю обо всем, что с вами приключилось, от находящегося здесь Потуичана; я знаю, что люди из Чемпоалы и Тласкалы наговорили вам много плохого обо мне; верьте только своим глазам и особенно не доверяйте россказням моих врагов, многие из которых были моими вассалами, которые воспользовались вашим прибытием для того, чтобы восстать против меня и, с целью снискать ваше расположение, оклеветать меня. Эти люди говорили вам также, что степы моего дворца сделаны из золота, что циновки в моих залах и другие предметы обычного пользования тоже из золота, что я заставляю людей почитать меня как бога и прочие глупости. Что касается дворцов, так вы их видите; они сделаны из земли, камня и соломы». Затем, рассказывает Кортес, приподняв свою мантию, он указал на свое тело, говоря: «Вы видите, что я состою из мяса и костей, так же, как и вы», и руками ощупывая свое тело, продолжал: «Вы видите, что меня можно пощупать, и, следовательно, я смертен; поэтому вам должно быть понятно, как сильно эти люди налгали».

Таким образом, даже из признаний самого императора следует, что его недруги ставили ему в вину то, что он якобы провозгласил себя богом, и к тому же in tempore non suspecto (в неожиданный момент). Chronique X лишь передает более ранние обвинения, которые будут обобщены после Конкисты. Они возникали в связи с появившимися в то время дурными знамениями, пророчествами и неясными, но устрашающими слухами о странных существах, виденных на далеком Востоке… Ожидался конец света, и нужен был подходящий виновник катастрофы. Кто-нибудь, кто бы представлял нацию, поскольку она вся должна была подвергнуться наказанию, и этим человеком мог быть только король. По-видимому, главной ролью государей повсюду и во все времена была роль главного ответчика, иначе говоря, — козла отпущения в последней инстанции.

Возможно, что слухи явились лишь преувеличением реальных событий, и это предположение можно отнести к административным реформам. Действительно, в их существовании нет ничего невероятного, даже если хронисты и преувеличили некоторые их аспекты. Большинство современных авторов признают реальность этих реформ, даже если они по примеру самих ацтеков и демократов XX века подвергают их жестокой критике.

«Возможно, — предполагает Жак Сустель, — эта эволюция привела бы в конце концов к формированию чисто наследственного дворянского сословия».

Английский историк Найджел Дейвис также усматривает здесь своего рода «контрреволюционный мятеж против сановников скромного происхождения», которым покровительствовал «прогрессивный» император Ахвицогль. Для этого императора характерными были вроде бы простые товарищеские отношения военного лагеря. Чтобы найти способного кандидата на высокую должность, он искал талант там, где он мог его найти, не отворачиваясь при этом от людей из простонародья. Его популярность наносила ущерб Монтесуме, который постарался убрать всех чиновников и придворных, которые могли быть заподозрены в проведении нежелательных сравнений методов правления его, Монтесумы, и его предшественника. Впрочем, Монтесума якобы фанатично верил в божественное право дворян управлять делами государства. Пожалуй, это выглядит парадоксом, но Дейвис добавляет, что император при всем том стремился к абсолютной монархии… Откуда же эта безумная страсть к реформам? Чтобы избежать размывания иерархии и распада дворянства в условиях расширяющейся империи. Возможно также, что Монтесума противодействовал поднимающимся классам в своем желании покровительствовать консерваторам, благодаря которым он, возможно, был избран. Американец Брандейдж идет еще дальше, называя «беспрецедентной и наглой акцией» и «катастрофой» эту «войну против бастардов и плебеев». Но это «очищение государства» лишь сделало более заметными старые, общепризнанные ценности.

Для Эмили Умбергер Монтесума был всего лишь «выразителем психологии элиты, ставящим себя на равную ногу с богами». Наконец, Рохас считает, что если Монтесума защищал интересы дворянства, то лишь для того, чтобы иметь возможность действовать в духе восточной деспотии, таким образом император лишился поддержки масс, что подтверждается событиями Конкисты. Итак, мы имеем мифические модели для придания структуры нашим интерпретациям.

Монтесума, по сути говоря, не будучи демократом, отнюдь не был и монархом, проводившим реакционную политику. Так что же ему ставится в вину? Считается, непростительным, что он был проводником реакции. Ему ставится в вину стремление к абсолютной монархии, покровительство дворянам, пренебрежение талантом простых людей, притеснение народа и избиение дворянских бастардов, а также те методы, которыми он избавлялся от дворцового персонала, доставшегося ему от Ахвицотля.

Рассмотрим сначала последний пункт, принципиально отличающийся от других, поскольку здесь дворяне также оказались под ударом. Нигде не говорится, что Монтесума ликвидирует только простолюдинов, находившихся на службе Ахвицотля: напротив, как утверждает Иштлильхочитль, ликвидации подлежат все, в том числе «все члены его советов, служившие там со времени правления его отца». Даже это высказанное вскользь утверждение Иштлильхочитля позволяет критически подойти к версии, согласно которой император был одержим своими представлениями об особой роли дворянства, которому он хотел покровительствовать любой ценой.

Предположение Дейвиса основывается на фрагменте, сообразно с которым chihuacoatl предупреждает Монтесуму о том, что это мероприятие может быть плохо воспринято народом, который может усмотреть в нем желание уничтожить созданное его предшественниками. Однако эго осторожное — и вполне законное — предостережение вовсе не говорит о том, что таково было на самом деле намерение императора; оно говорит лишь о том, что в обществе могут прозвучать сомневающиеся или недоброжелательные голоса.

При ближайшем рассмотрении выдвинутые самим императором соображения оказываются вполне приемлемыми. Он хочет иметь администрацию, которая бы ему беспрекословно подчинялась и не противопоставляла бы ему на каждом шагу Ахвицотля. Разве не об этом мечтают многие европейские министры, жалуясь на то, что их администрация действует лишь по собственному разумению, в духе установившихся традиций. У Монтесумы были грандиозные планы. Он желал всесторонней и полной поддержки.

С самого начала XV века в ацтекском обществе постоянно нарастала тенденция к расслоению и к установлению иерархии. Усиливающие социальные различия законы издавались уже в начале образования империи, при Ицкоатле. Последний даровал чипы и отобранные у противника земли воинам, особо отличившимся в войне против тепапеков. Кроме того, им воздвигли статуи, память о которых была увековечена в книгах. А ведь все эти храбрецы были большими сеньорами.

Монтесума I развил введенную Ицкоатлем систему раздачи чипов и издал законы против роскоши и чрезмерных расходов. Одному лишь государю предоставлялось право носить золотую корону в городе; только он и chihuacoatl могли ходить во дворце обутыми; сандалии предназначались только для аристократии. Простые люди не должны были одеваться в одежду из хлопка; их плащам полагалось быть не ниже колена (отступление от этого правила могло быть сделано лишь в том случае, если надо было прикрыть полученную в бою рану). Само собой разумеется, что простолюдины не могли навешивать на свои одежды никакие украшения. Роскошные, украшенные сложными рисунками разноцветные ткани, образцы которых представлены в нескольких старинных кодексах, были привилегией знатных особ — так же, как нагубники из золота и горного хрусталя, нагрудные пластины, колокольчики, золотые ожерелья и браслеты из нефрита и других полудрагоценных камней, ленты с девизами и плюмажи. Дворяне, не относящиеся по своему происхождению к высшей знати, должны были ограничиться обычными гирляндами, украшениями из простых перьев, ожерельями из костей, раковин или простых камней. В королевском дворце представители определенных классов собирались в специально для них предназначенных помещениях. Под страхом смерти было запрещено простому люду смешиваться с грандами. По-видимому, простолюдины могли проникнуть во дворец лишь в том случае, когда их присутствие было необходимо для выполнения каких-либо работ.

Намеренно увеличивался разрыв между простолюдинами, «храбрыми» и «благородными», и особенно сильно — между «благородными» (дворянами) и самим королем. Дворянин, пришедший во дворец обутый в свои сандалии, подвергался смертной казни. Даже благочестивый император Тизок способствовал усилению общественного расслоения, а Ахвицотль не предпринял никаких тормозящих этот процесс действий. Потрясение, таким образом, не было столь радикальным, каким оно представляется в Chronique X. Добавим к тому же, что уже в незапамятные времена соблюдение четкого различия между наследственной знатью и простонародьем являлось правилом в Центральной Америке, даже вне территорий, подвластных Тройственному Союзу. И с очень давнего времени управление королевством было по существу делом сеньоров высокого происхождения. Можно ли сказать в таком случае, что Монтесума закрыл своим подданным возможность преодоления общественной иерархии с риском оттолкнуть от себя простонародье? Нет. Все свидетельства, указывающие на то, что простолюдины имели возможность перейти в более высокий класс, собраны в XVI веке, и в них указываются случаи, имевшие место после реформ. Главным результатом этих реформ было торможение восхождения к особо ответственным должностям.

Таким образом, с «контрреволюцией» все ясно. Нет вопросов и относительно заигрывания с дворянством. Ведь если подумать, откуда могла прийти самая большая угроза для «абсолютной монархии», к которой действительно стремился Монтесума, как не от дворянства, в особенности из недавно покоренных или не совсем покоренных городов. Необходимо было одновременно успокаивать их и строго их контролировать. В этом и заключалась тактика Монтесумы. Конечно, он дает им почти исключительное право на занятие высоких должностей. Но с другой стороны, он подчиняет их себе и унижает.

Правители провинций оказываются настоящими заложниками. Каждый король обязан был иметь дом в Мехико и ежегодно проживать там в течение нескольких месяцев. Когда он возвращался домой, его заменял кто-нибудь из близких родственников: браг или сын. Наложение таких обязанностей на дворян и вельмож давало дополнительную возможность подрыва их экономического благополучия.

И все же отношения с покоренными городами все меньше и меньше основываются просто на грубой силе, и роль дипломатии должна возрасти в этой сильно разросшейся империи, где следует остерегаться всеобщего возмущения.

Монтесума нуждался в более воспитанных и образованных людях. В частности, ему нужен корпус дипломатов, достаточно сообразительных и владеющих всеми нюансами речи. Он берет этих специалистов в calmecac, который посещают дети дворян. Поэтому последние должны заменить по всей империи функционеров Ахвицотля. Потребность в молодых кадрах — эго также одна из причин, по которой Монтесума привлекает к себе юных дворян, которым он старается привить глубокий смысл общественного долга и понятие империи, которые будут питать к нему сыновние чувства и окажутся компетентными, надежными и лояльными помощниками.

Более того, империя должна быть по-настоящему объединена и укреплена. Естественно, император начинает сверху, с тех самых дворян, которые, каково бы ни было их происхождение, стоят друг к другу ближе, чем обычные горожане, язык и обычаи которых зачастую различны. Они образуют своего рода интернационал, который корона привлекает к себе любым способом в убеждении, что «заслуженные» дворяне будут верно служить ей и в дальнейшем. «Интернационал», сущность которого прекрасно выражается в приглашениях на большие праздники, направляемых друг другу руководителями государств-противников.

Берутся заложники, к которым относятся с уважением, наделяют обязанностями при дворе и дают утонченное воспитание, соответствующее их высокой ответственности в будущем. Этот очень эффективный метод применялся христианскими миссионерами и колониальными империями, и он же по настоящее время применяется западными демократиями к странам третьего мира.

И все же Монтесума действительно оставлял без дела целое множество народных талантов. Однако в том обществе, которое он имел перед глазами, уже один класс дворян мог выдвинуть из своей среды достаточное для администрации и для представительства число кандидатов. Только тогда, когда государственный механизм становится более сложным, а должностные функции более разнообразными, когда отрасли знания специализируются, когда производство требует все большего числа рук, — только тогда возникает необходимость в постепенном распространении образования на все большее число людей.

Речь, таким образом, шла о том, чтобы улучшить администрацию городов и повысить сплоченность империи, повысить контроль над дворянством, чтобы использовать его в качестве связующего элемента, о том, чтобы увеличить вес и престиж центральной власти. Империя должна иметь прочное основание и нерушимые стены. Вся деятельность Монтесумы преследовала одни и те же цели: объединение и укрепление. Вместо того чтобы стремиться к завоеванию все более отдаленных территорий, которое осуществлялось каждый раз ценой все больших усилий и со все меньшей выгодой, он попытался укрепить то, что уже было приобретено, и ликвидировать независимый статус анклавов. То же и в политическом плане: мы видим его строящим общий дом для всех богов империи, объединившихся вокруг Уицилопочтли так, как должно объединиться дворянство провинций вокруг императора.

Следует ли из всего этого, что он стремился к «абсолютной монархии»? Здесь опять допускается анахронизм, во всяком случае, если понимать данное выражение в привычном для него значении. Учитывая, что ацтекская империя — мозаика государств с нечеткой иерархией, с разной степенью подчинения центральной власти, ограничивавшихся выплатой кое-каких налогов или, при необходимости, поставкой военной силы; некоторое число провинций, управлявшихся непосредственно губернаторами; несколько переполненных и вдобавок колонизованных верными центру людьми городов, и все это увенчивается союзом грех городов и трех королей, вопрос можно рассмотреть и с другой точки зрения. Для того чтобы стать абсолютным монархом, Монтесуме пришлось бы пройти очень долгий путь! Укрепить свое положение в Мехико, в частности — по отношению к чихуакоатлю, вес которого, правда, к этому времени значительно уменьшился; подтвердить свое превосходство над Тескоко; всегда быть готовым к непосредственному вмешательству во внутренние дела других государств, — все это представляло собой грандиозную задачу, для осуществления которой у императора средств было в обрез.

Наконец, противники священной войны, бунтари и страдальцы всех мастей выдавали тот факт, что Монтесума провозгласил себя всемирным монархом, усматривая в этом непомерную гордость. Надо помнить, однако, что некоторые его предшественники, начиная с Ицкоатля, уже присваивали себе этот титул, который, таким образом, ни в коей мере не является изобретением великого tlatoani.

Укрепление императорского престижа получило высокую оценку у Дюрана, для которого это было свидетельством того, что индейцы вполне были готовы к самостоятельности. С другой стороны, испанскому хронисту приходится не по нраву то, что он называет обожествлением Монтесумы. И в этом пункте некоторые современные авторы также солидарны с противниками императора.

Обвинение основывается на том обстоятельстве, что запрещено было смотреть императору в лицо, что надо было падать перед ним ниц, что его дом назывался домом бога… Короче, заключает Дюран, его почитали как бога. Однако, принимая Кортеса, Монтесума сам отрицает свою божественность и делает это публично. И пока он ведет долгую беседу с человеком, воплощающим божество, в его словах мы не находим никакого упоминания о божественной королевской власти. Таким образом, можно считать, что приписываемый императору процесс собственного обоготворения является преувеличением. Ведь известно, что начиная с Монтесумы I Илуикамины, всякий, кто входил в императорский дворец в обуви, будь он простолюдин или дворянин, подвергался смертной казни. Согласно изданным им законам государь выходил на публику только тогда, когда это было совершенно необходимо, и всегда, согласно Дюрану, который здесь достаточно близок к истине, его почитали как бога.

Известно, что престиж Монтесумы I в памятниках оценивается чрезвычайно высоко. Ведь он, подобно Кецалькоатлю, был зачат чудесным образом от героических близнецов из Popol Vuh, от Уицилопочтли. Его отец Хвицилихвитль без памяти влюбился в Миахваксихвитль, внимания которой усиленно домогался король Куаунауака. Отец красавицы, Озоматцинтекутли, был nahualli, то есть обладал способностью превращаться в животных. Отличавшийся к тому же недоверчивостью, он определил к своей дочери охрану из пауков, сороконожек, змей, летучих мышей и скорпионов. Хвицилихвитль лишен был возможности встречаться с Миахваксихвитль. Тогда он послал ей по воздуху чудесную стрелу, украшенную нефритовым камнем. Девушка увидела этот камень, взяла, поднесла ко рту и проглотила. Через некоторое время оказалось, что она беременна Монтесумой I. Последний издал законы, которые сравнивались с «искрами, вылетевшими из огня и посеянными в груди великого короля Монтесумы». Он смог, кроме того, возобновить контакт с прародиной, Астланом, посылая туда своих вестников.

Монтесума I Илуикамина, «тот, который пускает в небо стрелы», представляет, таким образом, особый случай. Если рассуждать с позиций времени после Конкисты, то он действительно был пятым королем в ряду девяти, то есть относился к самому центру, к апогею, к полуденному солнцу — месту, наиболее близкому к богу. Другие государи, даже самый первый, жили более обычной жизнью и, в противоположность, например, инкам, не претендовали на то, чтобы быть сыновьями бога или вообще на какое бы то ни было божественное происхождение. Когда, обращаясь к тому или иному монарху, Уицилопочтли называет его своим сыном, он делает это в качестве метафоры или просто потому, что, опять же метафорически, все люди — дети бога.

В речах, произносимых по поводу интронизации Монтесумы II, император сравнивается с солнцем, дарующим свет, но и здесь это лишь метафора, относящаяся к любому монаршему правлению. Не выходя из того же круга представлений, его называют также свечой и факелом, зеркалом народа и сердцем парода, который он представляет и воплощает подобно Уицилопочтли или любому другому богу-покровителю. Именно бог назначает короля, который становится на некоторое время его наместником. Эти мотивы восходят, очевидно, к первым королям, и они часто повторяются.

Являясь образом, наместником бога, король попадает в обширную категорию ixiptla. Этот термин можно перевести как «его кожа», «его оболочка». Он используется для обозначения заменителей, заместителей или воплощений всякого рода. Таким образом, король является ixiptla своих предшественников. В области религиозных представлений, ixiptla представляют божества и делают их более или менее видимыми здесь в различной степени святости. Это могут быть изображения на плоскости, статуи, домашние статуэтки, жрецы, одетые подобно богу, которому они служат, прошедшие ритуальное омовение жертвы, постоянные персонификаторы, реликвии. Один бог может быть заместителем другого: например, Пайиаль — заместитель Уицилопочтли, — или заместителем какой-то вещи. Чальчиутликуэ, «Одетая в нефритовую юбку», богиня воды — ixtipla воды, Чикомекоатль — ixtipla маиса, Ксиутекутли — ixtipla огня. Тот факт, что у божества имеется на этом свете ixtipla, не мешает ему в случае необходимости материализовываться и превращаться в человека для того, чтобы иметь возможность физически вмешиваться в людские дела. Уицилопочтли «рождается» в Коатенеке во время странствований мешиков — для того, чтобы истребить мятежных хвицпауас, а позже — победить своего племянника Копила; Тецкатлипока является по ночам в самых разнообразных личинах; Чихуакоагль иногда отправляется на рынок, чтобы потребовать там кровавых жертв.

Но «заместитель и образ бога» все же остается человеком. «Теперь, — говорят новоизбранному, — ты стал богом (otiteut); хотя ты и человеческое существо, как мы, хотя ты наш сын и наш старший брат, и наш младший брат, ты уже не просто человек вроде пас, мы уже не смотрим на тебя как на человека. Теперь ты представляешь и замещаешь кого-то иного».

Государь, рассматриваемый как человек, сохраняет более низкое по сравнению с богом положение. Он инструмент Тецкатлипоки, его macehualli, его «заслуженный представитель». Сразу после избрания он входит целиком в распоряжение бога, обещая во всем исполнять его волю. Но, тем не менее, он сохраняет свободу действий. Он может не повиноваться, протестовать, быть опрометчивым, импульсивным, рискуя быть сброшенным в грязь и уничтоженным Тецкатлипокой.

Существует мнение, что некоторые короли действительно обладали сверхъестественными способностями, делавшими из них, так сказать, «боголюдей». Таким был Тцомиантекутли, отравленный по приказанию Ахвицотля, таким, возможно, был также Незауальпилли. Однако не все короли были такими и, с другой стороны, не требовалось быть королем, чтобы стать богочеловеком. Что касается Монтесумы, то он лишь утверждал, что «находится в постоянном общении с богом, который является ему в ужасающем виде». Пожалуй, не так уж и плохо. Чем же становился образ бога после своей смерти? Если он был достоин похвалы, а он имел такую возможность благодаря тому, что постоянно умерщвлял свою плоть и довольно часто символически умирал — во время реальных человеческих жертвоприношений, то он становился божеством низшего ранга, спутником утреннего солнца. После полудня он резвился в цветущем райском саду — в виде птицы с роскошным опереньем или красивой бабочки. Ночью он был звездой в небе, огнем, удерживавшим на расстоянии диких зверей и духов, которые только и ждали часа, когда они смогут овладеть землей. В то же время он был держателем небесного свода, приравниваемым к божествам четырех стран света, в одежды которых его облекали после смерти. Его судьба на том свете была, таким образом, в основном такой же, как у «храбрецов», или чуть получше. Возможно, они устраивали воинские забавы, чтобы развлечь Солнце. Что бы об этом ни говорил брат Хуан де Торквемада, из покойных королей не делали идолов, помещая их рядом с богами.

В общем, ацтекское королевство не было божественным, и ничто не указывает на то, что Монтесума хотел бы сделать его таким.

Поскольку некоторые исследователи видят в Монтесуме реакционера, который пытался затормозить подъем народных масс, то параллельно этому, естественно, возникает убежденность в том, что он также старался препятствовать появлению купеческих корпораций, pochteca. Этот последний тезис имеет мало подтверждений в источниках. Он основывается на приводившемся выше отрывке, где говорится о том, что Монтесума строго наказывал негоциантов, выставлявших напоказ свои богатства. Но это ничего не доказывает. Богатство купцов внушало опасение воинам. Они, чтобы добиться престижа, постоянно рисковали своей жизнью, и считали, что их соперники, купцы, добивались гораздо большего, почти ничем не рискуя. Мешикская этика, прославлявшая неимущих воинов в ущерб богачам, была на их стороне. Монтесума должен был, исполняя роль арбитра, устранять возможность конфликта, в которой побежденной стороной оказались бы pochteca, а в них он, безусловно, нуждался. Отсюда его забота о том, чтобы купцы не похвалялись своим добром. В отрывке подчеркивается, впрочем, что Монтесума любил купцов (явное преувеличение!) и покровительствовал им. В других текстах отмечается большой расцвет торговли в данную эпоху.

Оставаясь в рамках тех же экономических реформ, Монтесума без всяких колебаний повысил налоги. Существуют сведения и о других реформах. Например, Монтесума отменил наследственную форму рабства — не характерную для Центральной Мексики. Собственно говоря, известно, что король Тескоко Незауальпилли первым провел это мероприятие уже в 1505 году, а Монтесума лишь расширил его действие на всю империю. Утверждается также, что при его правлении возросло социальное неравенство. Это очень вероятно, но конечно же это неравенство не было столь разительным, просто беспримерным в истории человечества, которое наблюдается в нашем обществе.

Другой пример реформ — усиление наказаний за различные преступления. Взятому с поличным вору полагалось достаточно оригинальное наказание: провинившегося секли связками заостренного тростника, наполненного песком, затем его сажали в лодку и, наконец, пронзали множеством стрел. Император лично следил за выполнением законов и распоряжений, а иногда даже специально переодевался, чтобы на месте проверить, все ли происходит так, как положено. В некоторых источниках утверждается также, что он расставлял всякого рода ловушки на судей с целью проверить их честность. Кроме всего прочего, он установил иерархию среди особо отличившихся воинов и превратил Кольхуакан в место отдыха для военных ветеранов и инвалидов.

Для создания настоящей империи недостаточно было подчинить себе других государей Тройственного Союза, укрепить императорскую власть и создать компетентную администрацию. Необходимо было также обосновать свои претензии на мировое господство и придать этому духовную окраску. Для этого нужно было приспособить идеологию, пересмотреть историю, еще больше повысить роль Уицилопочтли и Тецкатлипоки, подчеркнуть особенность эры мешикас и усилить разрыв с прошлым. Уже Ицкоатль повелел сжечь все книги и заново переписать историю; теперь Монтесума решил незамедлительно разделаться с прошлым.

Его религиозные реформы коснулись, прежде всего, исчисления времени и календарей. Месоамериканцы использовали три разных, и при этом входящих один в другой, временных календарных цикла: ритуальный — из 260 дней, солнечный — из 365 дней и венерианский — из 584 дней. В каждом из них использовался ряд из двадцати дней, носящих имена некоторых животных, растений, метеорологических явлений, химических элементов: Кайман, Ветер, Дом, Ящерица, Змея, Смерть, Олень, Кролик, Вода, Собака, Обезьяна, Трава, Тростник, Ягуар, Орел, Подземный Толчок (или Движение), Кремниевый нож (Кремень), Дождь, Цветок. Каждое название сопровождалось определенным числом из ряда от 1 до 13. Названия и цифры сменялись в заданной последовательности, так что требовалось отсчитать двадцать раз по тринадцать дней, то есть 260 дней, чтобы повторилось то же название с тем же числом. Такой ряд из 260 дней образовывал ритуальный цикл, и такие циклы также бесконечно следовали один за другим.

Правление Монтесумы имело безрадостное начало. В J v первый же год, то есть в 10-й год Кролика, наступила засуха, которая продолжалась несколько лет. 10-й год Кролика вызывал грустные воспоминания. Ровно пятьдесят два года назад разразился печально знаменитый голод, явившийся толчком к возникновению «цветочной» войны. Он закончился лишь через четыре года, в 1-м году Кролика, то есть в 1454 году нашей эры. На протяжении двухсот лет все 1-е годы Кролика были голодными годами. Должен ли был повториться голод и в этот раз? 1-й год Кролика был началом нового пятидесятидвухлетнего цикла. Начнется ли этот цикл в 1506 году под тем же неблагосклонным небом?

Переход от одного века к другому отмечался очень важными ритуалами, утверждавшими возрождение мира. Символически воссоздавалась утренняя звезда, нарождавшаяся в 1-м году Кролика. Венера была первым лучом света и залогом солнечного восхода; ее появление заставило когда-то Землю выйти из первоначальных вод. Ровно в полночь, после того как гасились все огни и кругом воцарялся мрак, торжественно зажигался новый свет, для чего применялась особая процедура: горизонтально укладывавшаяся деревянная палка, на которой уже имелся ряд выдолбленных углублений, просверливалась с помощью деревянного же «сверла», вращение которого обеспечивалось быстрым возвратпо-носту нательным движением ладоней. Если операция удавалась, то восход утренней звезды был гарантирован, и мир мог жить без особых неприятностей в течение ближайших пятидесяти двух лет. «Связь годов» была осуществлена. В связи с необходимостью заклинания бед, выпадавших на годы Кролика, и их возможных последствий для всего «века», Монтесума решил впредь отмечать праздник Нового Огня и возрождать мир не в 1-м году Кролика, как раньше, а в следующем году, во 2-м году Тростника.

Существенная информация по данному вопросу содержится лишь в одном источнике — в части «Анналы» Codex Tellerianus Remensis, сочетающей в себе выполненные в доиспанской традиции рисунки с комментариями, сделанными по-испански. Собственно, эта информация обнаруживается лишь в одной небольшой фразе: «В том году [1-й год Кролика, 1506] предстояло, как обычно, связать годы согласно их исчислению, и поскольку этот год всегда оказывался плохим, Монтесума перенес связывание годов на следующий год — 2-й год Тростника».

Возникает вопрос: является ли упомянутый Монтесума именно Монтесумой II, а не его предком Монтесумой I Илуикаминой? Но если бы реформа состоялась пятьюдесятью двумя годами раньше, то Codex зафиксировал бы это событие тогда же. Кроме того, если судить по особенностям художественного стиля, то все скульптуры, выполненные по поводу «связывания годов» во 2-м году Тростника, относятся к правлению Монтесумы II. Эти памятники являются для нас тем более существенными, что среди них нет ни одного памятника ацтекского периода, о котором можно было бы с уверенностью сказать, что он имеет отношение к «Связыванию годов» до 1507 года. Лишь обратившись к классической эпохе, мы обнаруживаем в Хочикалько рельеф, представляющий возжигание нового огня в 1-й год Кролика. Монтесума явно придавал большое значение своей реформе календаря и желал, чтобы память об этом событии сохранилась в будущем.

Представляется, что император якобы был озабочен лишь тем, чтобы новый «век» получил, наконец, благоприятное начало. В действительности, его на первый взгляд незаметная реформа вызвала настоящий переворот, одним из результатов которого явилось дальнейшее усиление в ацтекском пантеоне роли Уицилопочтли-Тецкатлипоки и солнца.

Действительно, «Связывание годов» было перенесено не только с 1-го года Кролика на 2-й год Тростника, но также с «месяца», именовавшегося Ochpaniztli (Подметание) на Panquetzaliztli (Поднятие флагов). В месяце Ochpaniztli происходило ритуальное празднество в честь создания земли и рождения Синтеотля — Утренней Звезды, уподобляемой также Кецалькоатлю, тогда как в Panquetzaliztli торжественно отмечалось рождение Уицилопочтли-Солнца… Отныне при зажжении нового огня будет воссоздаваться не утренняя планета Венера, а дневное светило. Выбор именно 2-го года Тростника имеет особый смысл. Речь идет, как и в случае 1-го года Смерти, об одном из имен календаря Тецкатлипоки, повелителя ацтекского солнца, одним из перевоплощений которого был Уицилопочтли. В исчислении дней 2-й год Тростника помещался почти посредине между 1-м годом Смерти и 2-м годом Кремня, точно разделявшимися периодом в пятьдесят два дня. Итак, 1-й год Смерти оказывался также годом смерти Колибри-Левши, а 1-й год Кремня — годом его рождения. И, наконец, что особенно важно, в один из двух годов Тростника, приходящихся на странствия мешиков, в Коатенеке родился Уицилопочтли, победивший тьму, воплощенную в его сестре Койольхауки и в его братьях, четырехстах хвицнауас.

Поскольку большинство ацтекских ритуалов основано на мифических прототипах, то были созданы мифы, обосновывавшие перенесение Нового Огня из 1-го года Кролика во 2- й год Тростника.

В Легенде о Солнцах рассказывается, что одна человеческая пара, Тата и Непе, спасаясь от потопа, который положил конец предшествующей эре, нашла убежище в выдолбленном стволе кипариса и выжила. Им было позволено кормиться только одной кукурузой. Но когда воды начали спадать, а было это в 1-й год Кролика, они вышли из своего убежища, наловили рыбы и зажгли огонь. Дым поднялся к небу, где его заметили боги-создатели. Ослушание вызвало гнев богов. Тецкатлипока сурово наказал провинившихся: у каждого сняли голову с шеи и приделали к ягодицам. Так они превратились в собак.

Огонь, зажженный Татой и Нене, заставляет отступить волны и делает землю пригодной для жизни. Но этот огонь объявляется незаконным, и Тецкатлипока зажигает новый; тут же нарождается новый год — 2-й год Тростника. В одном близком по времени к Легенде документе нет даже упоминания о зажигании огня в 1-й год Кролика. В этом году боги приподнимают обрушившийся небесный свод и оживляют землю. Во 2-й год Тростника Тецкатлипока чествует богов зажиганием огня. Именно Тецкатлипока в обоих случаях приводит в движение новую эру, внося в нее самую основу жизни — огонь. Нарождающаяся эра — это его эра. В мифах об этом говорится достаточно ясно, и дело доходит уже до переписывания истории возникновения мира. Оба текста, в которых рассказывается история мира и особенно история народа ацтеков с его зарождения, явно были составлены после реформы Монтесумы и, очевидно, по его приказанию.

Этот факт переписывания истории не был единичным. Монтесума, по-видимому, заставил перебрать изрядную часть составленных в Центральной Мексике книг. Мы уже говорили об аутодафе Ицкоатля, желавшего переписать историю. И вот при Монтесуме II мы обнаруживаем другой, весьма впечатляющий пример такой манипуляции.

Перенос ежевекового праздника с одного года на другой не затронул в общем самой структуры календаря 365-дневного года. Такой год имеет исключительное значение преимущественно для земледельческого населения. С его помощью регулируются полевые работы, а следовательно, и вся жизнь общества. Очень важно было знать, например, когда начнется сезон дождей. Месоамериканцам не посчастливилось в той мере, как древним египтянам, для которых восхождение Сириуса неизменно означало приносящие плодородие разливы Нила. Им приходилось заниматься вычислениями и уже на их основе давать прогнозы. Уже перед первыми дождями все должно было быть готово для посева. Но посевы не должны были проводиться слишком рано, поскольку в таком случае последние заморозки могли бы уничтожить молодые ростки кукурузы.

Первые дожди выпадали примерно через сорок дней после весеннего равноденствия или за пятнадцать до первого прохождения солнца через зенит над Мехико. Оставалось, таким образом, определить эти моменты. Для этого существовали различные простые средства. Для солнцестояний и равноденствий достаточно было систематически отмечать длины самых коротких и самых длинных теней, отбрасываемых в полдень определенным зданием, колонной или специально для этого установленным столбом, и получать средние значения этих длин. Для наблюдения над солнцем в зените устраивались специальные подземные каморки, имевшие выход наружу по вертикальному колодцу. Лучи солнца достигали дна колодца только тогда, когда солнце в полдень находилось на оси канала.

Монтесума понимал важное значение всего того, что касалось календаря. Об этом свидетельствует его реформа «Связывания годов». Церемония зажжения Нового Огня была увязана с праздником флагов, Панквецалицтли. Но этот праздник был соотнесен также с одним точным астрономическим событием — кульминацией Плеяд в полночь. Именно в этот момент должен был зажечься огонь в разверстой груди приносимого в жертву воина.

Есть еще одно свидетельство интереса императора к данным вопросам и его желания связать праздничные дни месяцев с астрономическим годом. Известно его намерение снести главную пирамиду Мехико, а затем восстановить ее таким образом, чтобы во время праздника «Сдирания кожи с человека» (Tlacaxipehualiztli), в момент весеннего равноденствия, солнце оказывалось точно на его оси.

Солнечный календарь имел ту особенность, что смещался относительно времен года примерно на один день в четыре года. Такой год условно насчитывал 365 дней, тогда как на самом деле это число равно 365,2426. На Западе пришлось ждать появления Юлия Цезаря и введения в обиход високосного года — с добавлением еще одного дня в феврале через каждые четыре года — для того, чтобы проблема смещения была решена с достаточно хорошим приближением. Однако индейцы Мексики и Гватемалы никогда не включали дополнительных дней. Не потому, что они не имели представления о фактической протяженности тропического года, а просто потому, что такая процедура нарушила бы чудесную гармонию, объединявшую циклы из 365, 260 и 584 дней.

Таким образом, введение дополнительных дней оказывалось невозможным, потому что оно нарушило бы согласованность трех циклов. Год смещался, распределенные по «месяцам» праздники — также. Чтобы в этом убедиться, достаточно восстановить идеальную схему года, где календарные праздники и сезонные события точно совпадают.

Эта операция оказывается возможной благодаря тому, что некоторые имена месяцев представляют собой явный намек на сезонные явления. В XVI веке праздник богов дождя (Atltahualo, «Остановка воды»), например, отмечался в конце влажного сезона. Достаточно, однако, переставить «Остановку воды» на ее нормальное место, то есть в конец сезона дождей, как другие двадцатидневки, имена которых являются одновременно обозначением сезонов — в частности, «Падение воды» (Atemoztli) и «Засуха» (Toxcatl) — разом оказываются на своем первоначальном месте.

Легко можно подсчитать разность дней между первоначальным положением праздников до какого бы то ни было смещения и их положением в XVI веке, в момент появления испанцев (1519). Эта разность составляет 209 дней. В связи с добавлением одного дня через каждые четыре года понадобилось 4 х 209, то есть 836 дней, для того, чтобы праздники оказались там, где они находились в эпоху Конкисты.

В 1519 году эти праздники, следовательно, происходили за 209 дней до отмечаемых в них сезонных событий. Праздник посева заканчивался перед самой жатвой, праздник жатвы — перед посевом, праздник летнего солнцестояния — в разгар зимы и т. д. Это выглядело гак, как если бы Пасха пришлась на сентябрь, Рождество — на май, а летние каникулы — на самую зиму… Однако ритуалы сохранили в основном свой первоначальный смысл, хотя в них и были внесены некоторые важные в религиозном отношении изменения. Так, мешики систематически заменяли в цикле праздников солнечного бога Кецалькоатля богом Уицилопочтли.

Смещение праздников представляло собой лишь неудобства. Жрецы очень скоро поняли, что исключительное обладание тайной смещений укрепляло их престиж и власть. Сдвигаясь каждые четыре года на один день и постоянно опережая реальный год, цикл двадцатидневок обрисовывал ритуальный, изотерический год, который как бы воскрешал путем выполнения обрядов все сезонные события. Более того, праздники становились все менее понятными для простых людей, которые должны были непрерывно обращаться к жрецам с целью определения благоприятного момента для посева, прополки, обработки междурядий, пикирования агавы, начала жатвы и т. д. Что же касается жрецов, то им было достаточно учитывать число пройденных после начала смещения дней для того, чтобы точно знать положение праздников в реальном году.

Монтесума не только переносит праздник зажжения Нового Огня в Панквецалицтли, что имеет лишь ритуальное и символическое значение, но и связывает этот праздник с кульминацией Плеяд в полночь! Сразу же двадцатидиевка Флагов оказывается привязанной к точному астрономическому событию, как если бы ей уже не нужно было смещаться! Оставаясь в том же круге идей, Монтесума, по-видимому, желает, чтобы праздник Tlacaxipehualiztli совпадал с равноденствием и чтобы это совпадение было длительным, поскольку он задумал перестроить главную пирамиду Мехико так, чтобы ее ось точно указывала на место восхождения солнца в период весеннего равноденствия.

Таким образом, можно сказать с уверенностью: мешики сделали попытку придать некоторым праздникам новые значения и, более того, значения, связываемые с тем положением, которое занимали эти праздники в XVI веке.

Первый праздник, подвергшийся такой трансформации, — это как раз Panquetzaliztli, «Подъем флагов». В нем воспроизводился прыжок Кецалькоатля в костер и превращение его в Солнце, а также его победа в аду над силами тьмы. В давние времена этот праздник начинался во время летнего солнцестояния, в самый сезон дождей, то есть согласно представлениям месоамериканцев — в середине ночи, и прыжок Кецалькоатля имел место, действительно, в полночь. Появление Солнца, его восход, осуществились лишь через сто дней, в начале сухого сезона и, следовательно, в день Tlacaxipehualiztli.

В первое время мешики, изменив содержание этого праздника, воспроизводили в нем приход их Солнца, Уицилопочтли. Этот миф возвращает пас к странствиям мешиков, которые осуществлялись, предположительно, ночью, то есть в сезон дождей и в подземном царстве. Однажды ночью, в самый разгар этого путешествия, Уицилопочтли материализуется (каким способом — не уточняется) и подавляет мятеж сил тьмы, бездеятельности и смерти, воплощенных в его единоутробной сестре Койольхауки и четырехстах братьях хвицпауас. На следующее утро мешики обнаружили их тела и покинули лагерь.

Уицилопочтли одерживает свою победу ночью, что означает также — в сезон дождей. С тех нор воспроизводящий этот миф праздник прочно занял свое место в середине дождливого сезона, особенно в связи с гем, что в мифе особо подчеркивается время этого события — сезон дождей. Прибыв на место, путешественники превращают бесплодный край в цветущий рай. Затем наступает ночь и победа. Назавтра, когда солнце встает, все сохнет, и нужно идти дальше.

В эпоху Монтесумы разыгрывается уже не этот вариант мифа, а другой, новый, краткое содержание которого приводится в первой главе. Уицилопочтли материализуется в этот раз, войдя в грудь Коатликуэ, откуда он нарождается в полном вооружении. Поскольку Коатликуэ — Земля, то on становится Солнцем, которое, встав поутру, прогоняет Луну и звезды, и теперь он уже не совершает свои победы в полночь.

Итак, главная перемена заключается в том, что из праздника ночной победы солнца Panquetzaliztli превращается в праздник победы на заре. Таким образом, в XVI веке праздник Panquetzaliztli приходился как раз на зимнее солнцестояние, то есть на время, когда дни начинают удлиняться, — момент, с которым часто связывается возрождение солнца и начало дня. Можно провести параллель с нашим Рождеством: не случайно именно в это время празднуют рождение Христа, который выводит мир из мрака, куда он был определен после грехопадения Адама и Евы. Представляется естественным, что мешики захотели истолковать праздник по-новому, в соответствии с его новым местоположением и, возможно, оставить его там окончательно.

Манипуляции с другим праздником, Atlcahualo, подтверждают, по-видимому, это желание пересмотреть весь цикл праздников и интерпретировать его совершенно по-новому относительно того, что существовало уже к тому времени более тысячи лет. «Остановка воды» приходилась вначале на конец сезона дождей, а именно — на сентябрь. Суть ритуалов состояла в благодарении Тлалоков за благодеяния, оказанные ими на протяжении завершившегося сезона. В 1519 году конец двадцатидневки оказался в феврале-марте, когда до наступления сезона дождей оставалось уже немного времени. Мешики отметили праздник с особой пышностью, и существует свидетельство, что Монтесума и Незауальпилли принимали в нем активное участие. Однако ритуалы, в которых принимали участие государи, знаменовали уже не окончание, а наоборот, начало дождливого сезона.

Как правило, воспроизводился один эпизод из странствий, в котором зритель мог увидеть передачу полномочий от тольтеков к мешикам. История рассказана в Leyenda de los Soles — еще одной фальсификации, восходящей к эпохе Монтесумы.

Описывается конец Толлана. Уэмак играет в мяч против богов дождя, Тлалоков. Ставка игры — самые большие драгоценности: нефрит и длинные зеленые перья кецаля. Уэмак одерживает победу, и Тлалоки должны платить. Однако вместо того чтобы примести то, о чем был договор, они предлагают в качестве приза початки кукурузы вместе с листьями. Уэмак взбешен, он требует выигранный приз: нефрит и перья кецаля. Тлалоки подчиняются, но чтобы наказать Уэмака, который отказался от настоящей ценности — маиса, они лишают Уэмака этой ценности навсегда. Ужасный голод опустошает страну в течение четырех лет.

В конце этого периода времени Тлалоки заявляют Уэмаку о своем желании получить в жертву дочь короля мешиков Тоцквеквекса. Вместе с тем они предрекают: власть тольтеков должна перейти к мешикам. Тоцквеквекс ведет свою дочь Кецальхоч на место жертвоприношений, Пантитлан, к водовороту в лагуне Мехико. Принцессу убивают и вырывают у нее из груди сердце. Затем Тлалоки кладут сердце в сумку короля, повторяя при этом, что судьба тольтеков предрешена. Сразу возобновляются дожди и возвращается изобилие, но только к мешикам. Тольтеки же погибают.

В Атлкуахало воспроизводилось это жертвоприношение Кецальхоч в Пантитлане. В виде исключения жертва должна была быть «дочерью мешиков», и поскольку в мифе она принадлежала к королевскому роду, то Монтесума, король Тескоко Незауальпилли, другие государи и даже правители государств-противников участвовали в церемонии.

Совершенно очевидно, что заклание Кецальхоч вместе с другими жертвоприношениями должно было означать конец засухи и начало сезона дождей — как в мифе. Праздник трактуется в зависимости от его положения в начале XVI века, го есть в начале марта, перед началом сезона дождей. Здесь так же, как в случае Панквецалицтли, мы имеем дело с адаптацией к создавшимся в XVI веке реальным сезонным условиям.

Возможно, что Монтесума приступил к пересмотру и новой интерпретации праздников, но, очевидно, в какой-то определенный момент он должен был остановиться, поскольку, по всей видимости, даже не коснулся других двадцатидневок. Дошел ли он в своей реформе праздников до ее логического следствия, то есть до введения високосного года? С уверенностью утверждать этого нельзя. Безусловно, это дало бы существенные преимущества: приведенный в порядок календарь, ставшие понятными для простых смертных праздники, снижение влияния консервативного жречества. Кроме того, произошел бы еще один разрыв с прошлым, тогда как присутствие мешиков и их богов в мифах и обрядах возросло бы чрезвычайно.

Военные действия при правлении Монтесумы велись постоянно. Походы происходили часто и были, как правило, непродолжительными ввиду огромных проблем организации тыла и снабжения, возникавших в стране, где передвижение масс людей осуществлялось пешим ходом, а транспортировка грузов производилась опять же на людских спинах: и все это — в условиях плохих дорог или просто бездорожья.

В источниках сообщается о большом числе покоренных городов. Император имел полную возможность послать одновременно несколько армий по разным направлениям. Эти войны плохо документированы. В большинстве случаев приходится довольствоваться простой констатацией события. Причем датировка зачастую остается неточной и сомнительной. Это несколько удивляет, поскольку военные события регистрировались в анналах год за годом. Кроме того, после 1507 года все существенные исторические документы были по распоряжению властей переписаны. Возможно, одной из главных причин неточностей в датировке можно считать разницу в летосчислении. Кроме того, иногда в случае возникновения мятежа на покоренной территории походы приходилось повторять. Наконец, источники, в зависимости от их происхождения и от интересов заказчика, могли выделить какое-то определенное событие. Например, хронист, находящийся на службе у Тескоко, подчеркивает те победы, которые представляют интерес, в первую очередь, для его города.

Теоретически, война велась по причинам религиозного характера: потому что надо было кормить небо и землю, потому что Уицилопочтли велел им завоевать мир, потому что только героическая смерть на ноле боя или на жертвенном камне могла обеспечить славную жизнь в Доме Солнца. Жрецы с изображениями богов на спинах шли впереди армий с опережением в один день. Перед началом сражения их главные усилия были направлены на то, чтобы разжечь огонь быстрым, при помощи ладоней, вращением деревянного «сверла», вставленного в углубление другой деревянной палки. Как только огонь загорался, жрецы громкими криками давали сигнал к атаке. Первых пленников без промедления убивали перед изображениями богов. Полная победа знаменовалась поджогом храма местного бога-покровителя, а иногда и пленением бога. Таким образом, побежденные лишались обычной сверхъестественной поддержки: разрушался храм — свидетель их славы и плод усилий многих поколений; сжигались сохранявшиеся в святилище книги, чтобы уничтожить одновременно и память побежденного народа. Наконец, захваченные в плен воины противника уводились в города Тройственного Союза, чтобы послужить там пищей богов и победителей.

К религиозным соображениям добавлялась, особенно после Монтесумы, претензия на мировое господство. На практике, однако, религиозные и идеологические соображения оказывались для мешиков недостаточным аргументом агрессии. Поэтому выставлялись обычно какие-то конкретные мотивы, иногда — просто формальные предлоги: отказ от свободной торговли; нападение на купеческий караван; убийство послов; отказ от «справедливого» распределения даров природы с целью сохранения монополии на тот или иной продукт. Подобно действовавшим немного позже испанцам и некоторым современным державам, они сражались, взывая к богу и к международному праву и выставляя всякого рода практические аргументы для оправдания своих действий. Доводы, едва скрывавшие такие истинные мотивации, как страх, экономический интерес, государственный престиж, личная слава, обязанности по отношению к вассалам, поддержание порядка в империи…

В 1503 году, то есть в том самом году, когда Монтесума осуществил свою войну по случаю коронации, он предпринял также первый поход против Хальтенека и Ачиотлана, в миштекский край со столицей в Оахаке.

Хальтенек находится в 25 км к востоку от Ачиотлана и в 65 км напрямую к северо-западу от Оахаки. Ачиотлан в рассматриваемую эпоху был «большим храмом и синагогой» миштеков, то есть их религиозной столицей. Прежде, во времена Дзахвинданды, город вызывал опасения соседей-врагов. Ходили слухи, что король Дзахвинданда владел каким-то волшебным мешком. В случае необходимости он забирался на гору, у подножья которой находился его город, и просил своего бога о выделении ему необходимого числа воинов. Затем ему достаточно было встряхнуть свой мешок, и оттуда выходило сколь угодно большое войско. Позже, несмотря на исчезновение драгоценного вместилища, город чувствовал в себе достаточно сил для того, чтобы замыслить разгром войск Ахвицотля по дороге через перешеек Теуантепек на Хоконочко (1496?) и нанести императору поражение при Гьенголе. Затем город пришел в упадок.

Chronique X делает Хальтенек и Куацоитлап главной целью этого похода. Узнав, что в Мехико новый король, и надеясь на то, что этот король будет недостаточно решительным, короли Ксальтепека и Куацонтлаиа, двух густонаселенных государств, решили одновременно подвергнуть его испытанию. Они приказали убить всех мешиков и их сторонников, проживавших у них на границе. По другой версии, акт международного терроризма состоял в нападении со смертельным исходом на случившихся в тех краях купцов из Асканоцалько, Куауатитлана и Чалько. После этого они заняли оборону. Дороги и тропы были сделаны непроходимыми, подступы блокированы, города окружены большими рвами и палисадами.

Монтесума, по-видимому, даже обрадовался такому ходу событий. Он позвал на совет государей Тескоко и Тлаконапа, а также королей провинций, чтобы сообщить им о создавшейся ситуации. Сразу после совета, на котором было решено, естественно, начать войну, союзники приступили к решительным действиям. Короли вернулись к себе, чтобы распорядиться о мобилизации. Император отправил шпионов за сведениями о крае и о дорогах к нему. Он созвал интендантов провинций и приказал им заняться поставкой плащей, плюмажей, оружия и продовольствия из резервного запаса.

Оружие было взято также из тех самых королевских арсеналов, которые впоследствии были удостоены визита испанцев. Предоставим слово одному из специалистов в этой области, конкистадору Берналю Диасу, который имел полную возможность проверить эффективность ацтекского оружия: «У Монтесумы были специальные хранилища, заполненные оружием. Некоторая часть оружия была богато украшена драгоценными камнями и позолотой. Здесь были разные по размеру круглые щиты; дубинки-булавы; двуручные мечи с лезвиями из обсидиана, которые были не менее эффективны, чем наши шпаги; копья, более длинные, чем наши, и нож который имел, пожалуй, сажень в длину. Эти копья были такими крепкими, что никогда не ломались, а при ударе о щит или другой твердый предмет не зазубривались. Они были, впрочем, так хорошо отточены, что резали как бритвы; и, действительно, люди использовали их для бритья головы. Там можно было увидеть превосходные луки и стрелы; затем пики (или, скорее, дротики): одни простые, другие с Двумя зубьями, вместе с метательными дощечками; много пращей с набором обработанных вручную круглых камней. Там же можно было заметить своеобразный щит, который был так искусно изготовлен, что его легко можно было сложить вдвое, чтобы он меньше занимал места, когда в нем не было прямой необходимости, а в раскрытом состоянии, во время боя, он закрывал человека почти полностью. Там были также доспехи, подбитые хлопком, тщательно отделанные и украшенные разноцветными перьями, образующими рисунки, которые могли иметь значение девизов. Кроме того, мы видели там несколько шлемов, выполненных из дерева и кости и украшенных перьями».

Приспособление для метания дротиков имело вид палки около шестидесяти сантиметров длиной с крючком на конце, на который опирался дротик. Являясь как бы продолжением руки, это приспособление позволяло метать снаряд весом полтора килограмма на расстояние шестидесяти метров, что вполне могло остановить нападающих. Что касается мечей и эспадронов (maquahuitl), то они были выполнены из дерева и снабжены лезвиями из обсидиана, черного вулканического стекла, осколки и пластины которого настолько остры, что действительно могли служить для бритья. Таким оружием можно было с одного раза срубить голову или рассечь туловище пополам. Император издал приказы о военной готовности и о срочном снабжении армии всем, что было необходимо для далекого похода. В ожидании похода ветераны ежедневно обучали молодых солдат обращению с оружием; занятия проходили в школах и домах молодежи.

Есть свидетельство об инциденте, который произошел тогда, когда Тлателолько задержался с поставкой провизии, а также оленьих шкур, которые выполняли роль одеял, и оружия. Монтесума призвал к себе правителей города-близнеца и спросил у них, почему они не выплачивают дань, наложенную на них его отцом после того, как они подняли мятеж. Те сослались на то, что предыдущие императоры не обращали на это внимания. Монтесума заявил, что такому положению пришел конец и что он требует своего. Тлателольцы вынуждены были подчиниться. Дорогая провизия, плащи из волокна агавы и разные виды оружия были поставлены в таком громадном количестве, что huey tlatoani позволил тлателолькским сеньорам разбить свой лагерь возле него. Он заботился об их благополучии и вернул им их титулы, И даже позволил восстановить их храм, который после поражения, нанесенного им Ахаякатлем, был превращен в свалку мусора и нечистот, что должно было служить наказанием для их бога — вдохновителя мятежа. Таким образом, тлателольцы снова завоевали, по крайней мере на время, расположение своего государя, снова став родственниками и друзьями — лишь бы только они выплачивали дань. Призыв к оружию был встречен восторженно. Отовсюду прибывали толпы людей. Казалось даже, что придется воспрепятствовать этому рвению, которое грозило оставить города без мужского населения. Даже авантюристы из Тласкалы, Чулолы и Хуэксоцинко присоединились к императорским войскам. Присоединялись ради физической разминки, удовольствия, добычи, ради славы, то есть ради «цветочной» смерти, которая обеспечивала счастье на том свете. «Однако, — пишет Дюран, — история (в данном случае — Chronique X) никогда не приводит точного числа тех, кто отправился на войну; просто она сообщает в общем виде, что толпы были бесчисленными… Поэтому и я очень редко указываю число воинов».

Тем временем прибыли разведчики с необходимыми сведениями о положении противника и картами обследованной местности. Вооружившись этой информацией, император приступил к разработке планов вместе со своими генералами, тлакочкалькатлем и тлакатекатлем (tlacochcalcatl и tlacatecatl), определяя весь маршрут и его этапы. Если считать напрямую, то Хальтенек находится примерно в 300 км от Мехико. Поход для воинов, во всяком случае, начался в настроении радостного подъема. Остававшиеся дома родственники должны были совершать покаяние — постясь, нанося себе раны и воздерживаясь от каких бы то ни было омовений до прихода своих. Монтесума и недавно избранный король Тлакопана шли с войском, так же как chihuacoatl Тлилыютопкви и все гранды. Но уже на следующий день chihuacoatl был отправлен в Мехико, чтобы присмотреть за королевством и заодно ликвидировать наставников сыновей императора и компаньонок его жен и наложниц.

Гонцы предупреждали проживавшие по берегам рек племена, по территориям которых проходили войска, чтобы те готовили заранее необходимый провиант, а также традиционные подарки для императора и основных государей. В первом же из городов участников похода ожидали цветы, гирлянды, сигары, одежда и обувь. Монтесума запретил, однако, своему мажордому (petlacalcatl) предлагать ему изысканные блюда. Он хотел жить суровой жизнью. Война была для него священным мероприятием, а не веселой прогулкой.

Порядок перехода был обычным. Жрецы, возможно в сопровождении мощного эскорта, опережали войска на один день перехода. Затем шли бравые ветераны (tiacahuan, tequihuaque), на следующий день — основное войско мешиков, еще через день — тескокцы, затем тепанеки и, наконец, остальные провинции. Такой распорядок, возможно, увеличивал угрозу нападений противника из засады. Однако он был неизбежен, особенно если разные армии союзников вынуждены были идти по одной и той же дороге. Действительно, предположим, что армия Мехико-Теночтитлана насчитывала двадцать батальонов по 400 солдат, т. е. 8000 человек. Следует сразу же добавить к этому такое же число носильщиков.

Если армия продвигалась колоннами по два человека, то она была растянута примерно на 20 километров, при условии 2,5 метра на человека. Поскольку дороги часто обрывались или превращались в узкие горные троны, а также в силу обычного эффекта аккордеона, правильней будет считать, что 16000 человек растягивались на тридцать километров, то есть на нормальный день перехода (не считая того, что последние трогались в путь примерно тогда, когда первые заканчивали этап, и что им надо было наверстывать время).

Почему число носильщиков было равно числу бойцов? Воины, надо полагать, сами несли свое оружие, свои боевые мундиры, а также суточные запасы воды и продовольствия. Но вся остальная экипировка: запасное оружие, боеприпасы, запасной провиант — все переносилось на спинах людей, которые к тому же сами должны были есть. Носильщик, имевший на себе груз, допустим, в 24 кг, составленный на одну половину из провизии и воды, а на другую — из всевозможных предметов для обустройства лагеря, даров для раздачи по дороге и т. д., мог прокормить одного бойца и себя самого в течение шести дней, после чего он должен был запастись всем необходимым для такого же шестидневного перехода. Проблем не возникало, если армия находилась в покоренной стране. Но как только она оказывалась на вражеской территории, нужно было стараться вовсю, чтобы раздобыть провизию для продолжения операции и на обратную дорогу.

Эти проблемы, относящиеся к организации тыла и снабжения, указывают на то, что в далеких экспедициях был задействован, безусловно, довольно ограниченный личный состав. 8000 мешиков, 8000 тескокцев, столько же тепанеков и еще 8000 других союзников — главным образом из долины Мехико и из края плавучих садов, вместе с таким же количеством носильщиков, составляли в сумме 64000 человек. 64000 человек, которые должны были раздобыть провиант по дороге в складских пунктах. Армия, авангард которой прибывал на место назначения за восемь дней до арьергарда, если только части не шли разными дорогами, что не всегда было возможно. Можно ли представить себе этот авангард, вынужденный ожидать несколько дней перед тем, как перейти в наступление? Как мог он уберечься от постоянно угрожавшей вылазки противника? Вероятно, численный состав был меньшим, особенно когда приходилось обращаться к малонаселенным городам-государствам, которые даже с помощью своих союзников и данников с трудом могли выставить более десятка тысяч человек.

Прибывшие без особых приключений к Хальтепеку воины империи разбивают свой лагерь перед неприятельскими заграждениями. Монтесума разбивает свою армию на три части так, чтобы Мехико, Тескоко и Тлаконап наступали с разных сторон. Таким образом он окружает город и обеспечивает себе возможность наблюдения за своим войском, контролируя степень участия в сражении каждого из союзников. Ночью в город проникают разведчики. В подтверждение выполненного задания они приносят императору жернова от ручных мельниц, посуду и даже младенцев, спавших возле своих матерей.

Поскольку город так плохо охраняется, то нужно атаковать. Произносятся обычные речи: Монтесума велит убивать всех кому за пятьдесят, поскольку именно они, но его мнению, подбивают людей к измене и мятежам. Затем — наступление. Император в накидке из кожи, содранной с тела одного из поверженных им врагов, идет во главе своего войска, ударяя в барабан. Затем он переходит через укрепления. С группой своих офицеров он устремляется к главной пирамиде, которая вскоре оказывается взятой и подвергнутой огню.

Хальтенеки начинают обороняться всерьез, но их оружие ближнего боя — топоры, палицы и большие кинжалы — не может противостоять грозным macahuitl. Население уничтожается, город предается огню. Несколько дней подряд войска прочесывают окружающую местность в поисках еды и добычи. Судьба Ачиотлана наконец решена. Некоторые государства пользуются присутствием императора, чтобы объявить о своей покорности и поднести подарки. Без сомнения, люди приходят из самых далеких мест — чтобы заручиться покровительством и дружбой Тройственного Союза.

Так, очевидно, поступили теуаитенеки, миахуагеки и иксхуатеки. В Chronique X рассказывается, что послы этих городов пришли поприветствовать Монтесуму и предложить ему дань и подарки. Кроме того, они просили и получили от императора одну из его сестер или дочерей в жены королю Теуантепека Кочиёэзе. Если сведения на этот счет точны, то все пришлось делать очень быстро, поскольку Теуантепек находится примерно в семи днях ходьбы от Хальтепека, и известно, что Монтесуме было невыгодно задерживаться. Возможно, правда, что послы прибыли из Заачилы, где была главная резиденция Кочиёэзы.

Когда армия Тройственного Союза пустилась в обратный путь, правители близлежащих территорий вместе со своими подданными выходили ей навстречу, чтобы засвидетельствовать свое нижайшее почтение императору. Монтесума совершал путь, лежа в гамаке или восседая в носилках, поддерживаемых сановниками высокого ранга. Во всех городах устраивались приемы с подарками и исправно поставлялся провиант. Особенно пышным был прием в Чалько. Оттуда Монтесума послал людей в Тепепулько с донесением о своем намерении отдохнуть в городе до прибытия пленных. Император также послал гонцов в Мехико к чихуакоатлю с просьбой примять всех сеньоров и грандов так, как если бы он сам был среди них. Тепепулько был островком, расположенным в южной части озера Тескоко, в двенадцати километрах на юго-восток от Мехико. У Монтесумы там были сады. Когда рыбаки, промышлявшие в лагуне, узнали о прибытии императора, они поспешили к нему с дарами, состоявшими из рыб и других обитателей лагуны и из прибрежной дичи. Монтесума принял их дружелюбно и сам их щедро одарил. Каждый мужчина получил четыре плаща, набедренные повязки и сандалии, каждая женщина — по четыре юбки и столько же блузок. Таким образом он как бы играл роль гаранта всеобщего благополучия. Этот эпизод, в котором нет ничего необычного — особенно, если принять во внимание голодные годы, — показывает, что дистанция между народом и императором была в общем не всегда такой большой, как это обычно подчеркивается в источниках.

Когда стемнело, Монтесума тайно сел в лодку с шестью гребцами и отправился инкогнито в Мехико. Он хотел удостовериться в том, что в его отсутствие гранды были приняты как подобает. Прием был действительно таким, какой оказывается обычно представителям армий-победительниц. Генералы и вельможи отправились в храм, чтобы возблагодарить богов, а затем, когда им сообщили о прибытии императора, поспешили засвидетельствовать ему свое почтение. Бедняки и старцы имели обыкновение поздравлять важных особ со счастливым прибытием и принародно воспевать их подвиги. Взамен они получали еду и питье, а также одежду и кое-что из военной добычи.

Прогулка оказалась успешной: мятежи были подавлены, и несколько независимых городов, которые угораздило оказаться на пути ацтекских армий, должны были покориться империи и стать под ее покровительство. Кроме того, могущественное королевство Тлахиако должно было почувствовать силу империи. Скоро и его участь будет решена.

В том же 1503 году проводились военные действия и против страны йони. По всей вероятности, там было захвачено несколько городов, к примеру — Малинальтенек, однако Монтесуме так и не удалось захватить Йоницинко целиком. Дикие йони, или тланапеки, жили довольно рассеянно, так что уже в силу этого обстоятельства было затруднительно вести против них войну. Кроме того, их территория, граничившая с Тихим океаном к востоку от Акапулько, была неровной и лесистой, следовательно, подступ к ней был достаточно трудным. Они принадлежали к «традиционным противникам» империи и были часто приглашаемы на организуемые Мехико побоища.

Несмотря на успехи у Монтесумы были причины для беспокойства. Известно, что первые годы его правления были отмечены большой засухой. Император открыл все свои склады и велел распределить продовольствие среди нуждающихся. Он организовал также закупку кукурузы на землях, прилегающих к Мексиканскому заливу, но этих мер оказалось недостаточно, чтобы остановить голод. Многие жители долины отправились на поиски более благодатных небес, и многие из них умерли в пути. Другие были вынуждены продавать своих детей — чтобы выжить самим или дать шанс выжить детям. Не имея возможности выкупить всех детей, Монтесума старался выкупить хотя бы детей благородных родителей.

Именно в этой обстановке проводилась реконструкция старого акведука, по которому город снабжался питьевой водой. Однако едва лишь вода дошла до города, как молния поразила один из храмов, который сразу же сгорел дотла. Находившиеся в одном километре от места происшествия тлателольцы подумали, что Мехико подвергся нападению, и сразу прибежали, крича и потрясая оружием. Монтесума отнесся к тому, что случилось, как к плохому предзнаменованию. Он счел это, или сделал вид, что счел, заранее подготовленной акцией и, чтобы избежать возможности какой-либо измены, лишил тлателольцов высоких постов, которые они занимали в государстве. Несколько погодя он смягчился и вернул им их должности.

Голод достиг своего апогея в 1505 году. На двадцать дней перестал дымиться Попокатепетль, что было воспринято как залог хорошего урожая. На следующий год, в 1-м году Кролика, Монтесума принял участие в жертвоприношении с умерщвлением жертвы дротиками — чтобы вернуть земле плодородие. Церемония должна была совершиться во время праздника «Сдирание кожи с человека», tlacaxipehualiztli, — праздника жатвы, который оказался в этом году в марте. Жертва была украшена атрибутами бога Тлакаксипехуалицтли, иначе Шине-Тотека, — «наш вождь ободранный», — от которого зависела смена времен года и созревание кукурузы. Обреченного растянули на деревянной дыбе, и император с помощью метательной дощечки пронзил его многократно дротиками. Из его тела потекла кровь — так сказать, жизнь, которая оросила землю и сделала ее плодородной. К несчастью, в этом же самом году засеянные поля подверглись нападению полчищ грызунов, которых пришлось прогонять с помощью факелов.

_{Первые годы царствования Монтесумы II. По Codex Tellerianus Remensis. Для 12-го года Кремня Codex отмечает инаугурацию храма Синтеотля и наследование трона в Тепукчпане и Кольхуакане. Для 13-го года Дома — сцены, связанные по своему содержанию с голодом. Для 1-го года Кролика — умерщвление Монтесумой посредством дротиков жертвы, которая своей кровью должна оросить землю. Внизу — вооруженный факелом человек прогоняет грызунов, захвативших поля}

Появлялись зловещие знаки в небе. Мало того, что солнце все иссушило, — теперь оно задумало исчезнуть. 16 марта 1509 года солнечное затмение (согласно Anales Куаутитлана — в 13-й день Смерти) посеяло панику среди простых людей, которые принялись вопить от страха, ударяя себя рукой по губам. Смятение и крики были повсюду. Люди опасались, что в случае полного исчезновения солнца оно может опуститься раз и навсегда, а затаившиеся в небесном своде ночные чудовища, цицимимы, спустятся на землю. Цицимимы стали бы тогда пожирать людей, а еще не родившиеся младенцы в материнском чреве тоже превратились бы в цицимимов. Чтобы избежать этого ужаса беременные женщины клали себе кусок обсидиана на живот или в рот. В храмах распевались гимны соответствующего содержания и приносились в жертву военнопленные и альбиносы, содержавшиеся до той поры во дворце императора. Все пускали себе кровь в покаянных целях. Ободренное этими покаяниями и самобичеваниями светило смогло-таки одержать верх над чудовищем, которое собиралось его съесть.

Дневное светило вновь появилось на небе, однако предвещавшееся его затмением несчастье не заставило себя долго ждать. Оно обнаружилось в весьма чувствительной области борьбы против долины Пуэбла. Город Хуэксоцинко всегда был раздираем внутренними распрями, и различные политические группировки искали внешней поддержки: одни в Тласкале, другие со стороны Тройственного Союза. Последний поддерживал, по-видимому, все, что могло внести раскол в стаи противника. Заручившись поддержкой Союза, одна из банд Хуэксоцинко вторглась в 1504 году на тласкальтекскую территорию. В Ксилохочитлане возле Тласкалы она предалась грабежу и учинила много жестокостей над местными жителями. Один важный tecuhtli из Окотелулько, Тизатлакатцин, устремился на нее с горсткой людей, пытаясь задержать ее до прихода подкрепления. Но надежды на подкрепление не оправдались, Тизатлакатцин потерпел неудачу, что сильно взбудоражило народ Тласкалы. Город без промедления организовал яростное контрнаступление. Хуэксоцинки, оказавшись в отчаянном положении, обратились к Тройственному Союзу, который незамедлительно послал им на помощь большую армию. Столкновение произошло возле Атлиско. Тласкальтеки атаковали раньше, чем союзники смогли развернуть свои войска. Они произвели опустошение в рядах противника, и даже как будто бы убили одну важную особу, принадлежавшую к королевской семье. Союзники пустились в бегство. Немного погодя тласкальтеки опустошили ноля Хуэксоцинко и подожгли дворцы короля Текай-ехуацииа и нескольких высоких сановников. Урожай следующего года был погублен, и хуэксоцинки должны были, чтобы как-то прокормиться, обрабатывать мешикские поля.

Эта неудача сильно огорчила Монтесуму. Он решил нанести мощный удар и покончить с враждебным анклавом. Лишь тогда в мире, то есть в Анауаке, будет одна воля, одна власть и один-единственный государь. Для достижения этой цели надо было полностью изолировать Тласкалу. Король Текайехуации смог привлечь на свою сторону чолультеков, но эти торговцы представляли собой весьма слабую поддержку. Затем с помощью даров хуэксоцинки попытались завоевать расположение жителей пограничных областей долины Мехико. Это были, прежде всего, наиболее многочисленные отоми, а также люди из Чалько и Хальтокана, ушедшие от террора союзников. Они нашли убежище в долине Пуэбла, где им выделили землю, платили дань, исполняли различные трудовые повинности и, что особенно важно, несли постоянную службу на границе.

Общее нападение на анклав должно было начаться с разных сторон в определенный день и час. Войска Мехико, Коатличана и Чалько должны были атаковать с юго-запада и выйти на соединение с силами Хуэксоцинко и Чолулы. Войска Тотомихуакана, Тепейякака, Квечолака и Текамачалько должны были наступать с юга и юго-востока, части Ицтакмакститлана и Тцахутлана — с востока, а войска Закатлана, Тетелы и Тузапана — с северо-востока.

Если бы все эти армии действовали согласованно и сосредоточили максимум людских сил в двух-трех местах, то, возможно, их нападение имело бы успех. Многое при этом зависело и от поведения пограничных гарнизонов. Однако эти политические изгнанники слишком ненавидели мешиков, чтобы дать себя подкупить. Полученные подарки лишь возбудили их недоверие и заставили повысить бдительность. Атаки с севера, востока и юга были слишком слабыми и разрозненными. Что касается воинов из долины Мехико, то они не смогли пробиться даже сквозь защитную полосу пограничных войск: то ли оттого, что их было слишком мало, то ли потому, что им не дали развернуться в боевом порядке. У тласкальтеков не было достаточно времени, чтобы вмешаться. Грозные отоми и их друзья повсюду смогли остановить наступление союзников, обратить в бегство своих противников и захватить много пленных и богатые трофеи. Они принесли доказательства своих подвигов в четыре главных города государства Тласкала (Окотелулько, Тицатлан, Квиахвицелан и Тенетикпак), где их принимали с восторгом и благодарностью. Тласкальтеки предлагали им в жены своих дочерей, и многим отоми было пожаловано дворянство. Победа была отмечена большими празднествами и грандиозными жертвоприношениями. Монтесума не сделал, по-видимому, надлежащих выводов из своей неудачи. Он мог утешать себя мыслью о том, что время еще не созрело для полного завоевания долины и что нужно было только подождать.

В 1504 году были, однако, и успехи. Королевство Тотоллан (ныне Пьякстла), победа над Ахвицотлем, который задумал восстать, но был сломлен союзными армиями, и над территориями, прилегающими к Ахвицотлю. Захват этого города, находившегося на самом юге нынешнего штата Пуэбла, представлял большое значение, поскольку Тотоллан мог угрожать связям с миштекскими провинциями.

На следующий год была предпринята новая кампания I I против Оахаки. Первая была проведена как ответ на мятеж. В этот раз, как мог бы думать Монтесума, речь должна была идти о более решительных действиях, направленных на приобретение контроля над важной дорогой, ведущей к перешейку Теуантепек и к землям майя. Оставалось лишь найти повод.

Гранильщики Мехико, Тлателолько и других городов узнали, что в области Тотоитеиек и Кецальтеиек, на северо-восток от восточной Оахаки, имелись залежи песка, очень подходящего для шлифовки, и наждака — для полировки камней. К их глубокому сожалению, однако, эти два города почти не предлагали эти природные богатства на обмен, а если они и делали это, то назначали очень высокую цену. Получив надлежащую информацию на этот счет, Монтесума сразу стал горячим поборником свободного обмена и послал в указанные два города гонцов со своим требованием об обязательном вовлечении песка и наждака в торговый обмен. Посольство насчитывало сотню чиновников, уполномоченных предлагать товары: украшения, драгоценные перья, а вместе с ними и вечную дружбу Мехико. По другой версии, Монтесума проявил меньше такта. Он спешно отправил в Тотонтепек и Кецальтепек купцов, чтобы потребовать у этих городов продать ему несколько изумрудов и опалов. Другими словами — заплатить дань или, по крайней мере, признать свой вассалитет по отношению к Мехико.

Король Тотонтеиека хорошо принял купцов с их подарками. Однако он должен был посоветоваться с Кецальтепеком, куда он и послал своих гонцов. Ответ был довольно груб: «Что означает это посольство? Что говорит мой родственник и друг? Что мы должны быть данниками Монтесумы? Об этом не может быть и речи. Скажите ему, что я ничего не уступлю! Но пусть он сделает одну вещь. Пусть он пришлет мне половину этого мешиканского посольства, и я их здесь всех перебью. Ни один из них не должен вернуться, так как это злые люди, задиристые и с плохими намерениями. Я их здесь поубиваю, а трупы брошу в Рио. Пусть он так же поступит с теми, которые останутся у него».

Король Тотонтепека последовал совету. Пятьдесят мешиков отправились в Кецальтепек и сообщили королю о требовании императора. Король возмутился: «О чем вы толкуете? Я что — вассал Монтесумы? Может, он купил меня или победил в честном бою? Или, может быть, он пьян?» Затем, повернувшись к своим людям, он спросил: «Кецальтенеки, что за люди?» Вопрос подействовал как призыв к действию. Вооруженная палицами толпа вошла в зал и быстро покончила с послами. Их тела были сброшены в реку. В Тотонтепеке события развивались примерно по тому же сценарию.

Затем города стали готовиться к обороне.

Через некоторое время проходившим мимо городов купцам было отказано в гостеприимстве. После того как купцы не смогли проникнуть в город, они спустились к реке напиться и обнаружили там трупы послов. Купцы взяли истлевшие и изорванные одежды покойников с целью показать их императору. Когда купцы рассказали Монтесуме обо всем виденном, тот созвал начальников кварталов и вдов убитых послов для опознания вещей. Затем он приказал всем хранить в тайне все дело и послал опытных в шпионаже купцов проверить все обстоятельства события на месте, а также узнать об оборонительных мерах, предпринятых обоими городами.

Шпионы вернулись живыми и невредимыми и доложили ситуацию. Преступления Тотонтепека и Кецальтепека были полностью доказаны. К отказу от свободного обмена добавлялись неуважение к международному праву и терроризм. Короли-союзники объявили о мобилизации в трех столицах. Есть свидетельства, кажущиеся маловероятными, что все мужчины должны были взяться за оружие; исключение составили юноши до восемнадцати (возможно, пятнадцати) лет и старики. Дюран говорит о 400000 человек в трех союзных армиях. Цифра представляется чрезмерной, особенно если подумать, во-первых, об огромной обслуге, которая должна была сопровождать такое количество солдат, и, во-вторых, о слишком малом численном составе противника. Одной десятой названной цифры было бы вполне достаточно для покорения двух совсем небольших государств. Возможно, однако, что император послал несколько армий, с широким разбросом во времени, чтобы в то же самое время разобраться и с другими мелкими государствами. Такой демарш мог бы создать для Монтесумы дополнительное преимущество в том, что помощь дружественных Тотонтепеку и Кецальтепеку городов-государств стала бы весьма проблематичной.

Три армии Тройственного Союза — или, во всяком случае, большая их часть, если другие колонны двигались к иным местам назначения, — соединились у Ксальтианквиско, несколько севернее Тотонтепека. Там было решено, что Монтесума пойдет прямо, Незауальпилли — с правого фланга, а Тетленанкветца из Тлакопана — с левого, и таким образом Тотонтепек окажется в осаде.

«Поскольку я мешик, — говорит император, — то я должен идти прямо — чтобы видеть оружие, которым потрясает противник, чтобы видеть: не рубит ли его меч лучше, чем мой, чтобы видеть: не одерживает ли старик верх над молодым или мы равны». Разведчики отыскали старую заброшенную дорогу, по которой армия продолжила свой путь. За час до рассвета, после ночного перехода, армия подошла к полноводной реке. Находившиеся на другом берегу неприятельские воины кричали и жестами старались выразить свое презрение к подошедшим союзным войскам. Монтесума спешно организовал постройку тростниковых плотов и даже нескольких висячих мостов. Следующей ночью, когда противник удалился в город, река была преодолена. Оборонительные валы были взяты за четверть часа. Гарнизон, который ожидал удара совсем в другом месте, был взят врасплох. Монтесума пробился к храму и поджег его. К утру все воины противника были взяты в плен или убиты. Тотонтепек был населен теперь только женщинами и детьми младше восьми лет. Мешики взяли в плен 600 неприятельских солдат, тескоки — 400, танапеки — 350. Чтобы пленные не могли убежать, им спутывали руки и ноги или привязывали руки к большой палке, которую несчастный нес на своих плечах.

Пока союзные войска отдыхали, дюжина бывалых солдат отправилась на разведку в Кецальтенек. Они не смогли найти входа в город, но тщательно осмотрели все шесть валов и сделали оценку численного состава противника и, вернувшись в свой лагерь, доложили о виденном. Для преодоления оборонительных сооружений Монтесума велел приготовить двести приставных лестниц и палки для пробивания брешей. Со своей стороны, жители Кецальтепека втащили наверх большое количество камней, бревен и дротиков. Воины бодрствовали всю ночь, возбуждая себя криками и громким пением. На рассвете они вышли в боевом порядке. Монтесума отправил в наступление только мешиков, чальков и тлалуиков. Битва была жестокой и много было убитых с той и с другой стороны; большое число мешиков и их союзников пало под градом камней и бревен, летевших на них с оборонительных валов. В конце дня пришлось отступить. На следующий день воины Кецальтепека предприняли новую вылазку; акольхуас должны были их перехватить, по не смогли дойти до стен. На третий день тепапеки атаковали слабеющего противника, который не имел возможности перестраивать свои ряды. Противник отступил. Тогда Монтесума ввел в дело другие армии, которые дошли до стен. Были использованы лестницы, и когда на них взобрались лучники, метатели дротиков и пращники, первый оборонительный вал был взят.

Второй держался три дня. Делегация кецальтепеков пришла договариваться о мире, заявляя, однако, что защитники города скорее умрут, нежели сдадутся. Монтесума ответил парламентерам, что отправляясь в эту экспедицию он был совершенно уверен в своем успехе, иначе бы он остался дома. Вскоре был взят и второй вал. В последующие дни дело пошло быстрее. Под последнее укрепление в нескольких местах были подведены подкопы. Ночью нападающие устремились в проделанные бреши и через короткое время были в городе. Вскоре главный храм города пылал ярким пламенем.

Часть городского населения бежала в горы. Воины Кецальтепека уже хотели сложить оружие, но союзники отказались прекратить сражение. Они хотели отомстить за гибель своих сограждан — послов. Старейшины и дворяне Кецальтепека пришли тогда с мольбой о пощаде. Они принесли с собой много всяких дорогих вещей, которые они предложили победителям в качестве дани: какао, бумагу, плащи, перья, драгоценные камни. Монтесума принял капитуляцию. Избиение прекратилось. Население стало возвращаться в город.

Союзные войска возвращались через Исукар и Чалько. Повсюду короли Союза были встречены с великими почестями. В самом Мехико прием был грандиозным. Дорога, по которой победоносная армия вступала в город, дворцы и храмы были украшены цветами. Перед тем как совершить торжественное вступление в город, где его ожидали выстроившиеся шпалерами жрецы и воины-ветераны, Монтесума дал выкрасить себя в желтый цвет победы, надел дорогие украшения и символ своей власти — калебасу с табаком. Затем раздался гул сигнальных раковин, и люди стали приветствовать Монтесуму и сопровождавших его грандов. На главной площади chihuacoatl, одетый подобно представляемой им богине, ожидал Монтесуму, чтобы проводить его на вершину главной пирамиды. Там, преклонив колено перед Уицилопочтли, король выразил благодарность своему богу, выпуская с помощью заточенной кости ягуара кровь из своих ушей, икр и бедер. Затем, рядом с государями Тескоко и Тлаконапа, он последовал за чихуакоатлем к своему дворцу, чтобы выслушать там от ветеранов традиционные выражения похвалы и признательности.

Зимой 1505–1506 годов понадобилось предпринять новое вторжение в Оахаку, на этот раз — для того, чтобы погасить мятеж городов Януэтлан и Зозоллан, короли которых ввели ограничения на пребывание у них мешиков.

Зозоллан (ныне Сан-Херонимо Сосола) расположен примерно в сорока километрах к северо-западу от Оахаки. В местных преданиях утверждается, что первые обитатели этих мест, миштеки, появились впервые в окрестностях именно этого города. Город имел превосходную естественную защиту в виде окружавших его двух рек с крутыми берегами. Кроме того, зозолтеки дополнительно укрепили свой город, построив вокруг него оборонительный вал, остатки которого можно было видеть еще в XVII веке. Наконец, как об этом сообщается в одном из писем Кортеса, в окрестностях города добывалось золото. Посланным сюда испанцам «были показаны три реки, и от каждой из них посланные привезли нам образцы очень тонкого золотого песка, который индейцы добывают там совершенно примитивным способом». Что касается Януэтлана, который находился на двадцать километров северо-западнее, то это был уважаемый в округе центр, история которого насчитывала не менее пятисот лет.

Монтесума послал на место людей, которые должны были выяснить ситуацию. По дороге разведчики встретили купцов из Тескоко и Хочимилько, которых мятежники обобрали и подвергли грубому обращению. Януэтлан был окружен хорошо охраняемыми четырьмя валами, через которые разведчикам не разрешили пройти. Тогда они вернулись в Мехико вместе с купцами, которые ожидали их на дороге. Монтесума утешил купцов, твердо обещав им, что они будут отомщены за свое унижение, и одарил их дорогими тканями.

Была подготовлена карательная экспедиция. Поход был воспринят народом одобрительно, поскольку приближался праздник «Сдирания человеческой кожи» и ощущался недостаток военнопленных. Мы не располагаем информацией относительно личного участия Монтесумы в этом походе; возможно, он послал вместо себя чихуакоатля. Части Тройственного Союза соединились с войсками провинций, насчитывающих, по утверждению Дюрана, 20000 человек, — возле Занотитлана, расположенного в северо-западной части современного штата Оахака, в 300 км от Мехико.

Первой целью был Януэтлан. После осмотра вражеских оборонительных сооружений были изготовлены лестницы — из стволов деревьев, срубленных в окрестных горах. Начальники произнесли приличествующие моменту речи, вдохновляющие людей и вручающие их опеке богов ночи и воздуха, земли и солнца. Они обещали воинам богатство и отдых после победы, а в том случае, если они надут в бою, — высшее блаженство в Доме Солнца, в обществе самого светила. На рассвете началось мощное наступление. Охваченные единым порывом воины опрокидывали все на своем пути, не щадя ни женщин, ни детей, которые были януэтланеками, а следовательно — заклятыми врагами. Потом первоначальная ярость несколько утихла, и воины стали работать более методично. Оставшиеся в живых были взяты в плен. Город был сожжен и разграблен; с корнем были вырваны из земли фруктовые деревья и кусты агавы, из сока которой изготавливался хмельной напиток octli, или пульке.

Такие подвиги заслуживали некоторой передышки. Только на следующий день союзные армии направились к Зозоллану. Однако события в Януэтлане послужили уроком для зозолланцев. Когда разведчики империи прибыли к месту рекогносцировки, они обнаружили мертвый город, почти полностью оставленный жителями, укрывшимися в соседних лесах. Целых четыре дня прочесывались окрестности, но результат оказался незначительным. Наконец войско отправилось назад в Мехико.

Не исключено, что описанный мятеж имел более крупные масштабы. Согласно Торквемаде, который, по-видимо-му, пользовался миштекскими источниками, этот мятеж охватил добрую часть Миштеки и область Теуантепек. Поджигателями мятежа были короли Зозоллана (4-го Цветка) и Коихтлауаки (1-го Кремня). Они решили одним махом отделаться от всех обосновавшихся в Оахаке мешиканских чиновников и солдат. 1-й Кремень пригласил их с семьями на большой банкет, где им был оказан поистине королевский прием. А по дороге домой гости были все перехвачены сидевшим в засаде 1-м Цветком и убиты.

Союзники послали против Зозоллана карательную экспедицию. Враг сопротивлялся, затем все же отступил. Мешикские источники не упоминают об этой обороне. Проявили ли зозольтеки особое мужество, показали ли мешики какую-то свою слабину — этого мы не узнаем. Во всяком случае, союзники должны были повторить свою попытку позже, возможно, в 1509 году. Поскольку дорога на Зозоллан оказалась перерезанной, им пришлось идти в обход через Куаутлан, где Коскакуаукви, брат 1-го Цветка, соединился с ацтеками, ведомыми Куитлауаком, — будущим эфемерным императором. Произошло первое сражение, которое закончилось тем, что противник отступил к холму, где хранились запасы продовольствия. 4-й Цветок привел в подкрепление теуантепеков, йони и людей из независимого государства тототенеков, но был разбит. Среди многочисленных пленных, захваченных союзниками, находился и 1-й Кремень; в противоположность другим, он был принесен в жертву несколько позже. Его брат унаследовал его королевство. 4-й Цветок сумел скрыться, но все же и он был впоследствии захвачен в плен и принесен в жертву.

Возвращение в Мехико было триумфальным. Победители вели с собой тысячу япуэтланеков и большое количество зозольтеков, то есть этого количества жертв было достаточно для того, чтобы достойным образом отпраздновать день Тлакаксинехуалицтли. Первоначально этот праздник соответствовал началу сухого сезона и одновременно началу дня. Начало сухого сезона было временем сбора кукурузы. Первый восход солнца — это первые жертвы и первая война, предпринимаемая с целью кормления светила. Таким образом, праздник имел двойной смысл: кормление богов и кормление людей, одно уподобляется другому — ведь человек был создан из кукурузного теста.

В войне первого восхода солнца, прототипической войне против четырехсот мимиксоас, Мишкоатль и его три брата уподобляются двум ягуарам и двум орлам. Поскольку эту мифическую войну было весьма небезопасно изображать с формальным соблюдением деталей, — как организовать сражение четырех воинов, даже хорошо вооруженных, с четырьмястами безоружными пленными? — то жертвы обрабатывались по очереди. Это было названо испанцами жертвоприношением гладиаторов. Такая казнь считалась прерогативой самых храбрых и благородных. Обреченный, одетый в красно-белый плащ с нижней полой в виде ласточкина хвоста, что должно было служить напоминанием о боге Шине, облеченном в содранную человеческую кожу, привязывался к каменному жернову веревкой, обвивавшей его талию. Прежде всего ему давали напиться пульке, поскольку в мифическом повествовании мимиксоас были постоянно пьяны. Вооруженный фальшивым оружием — просто палкой или деревянным мечом без обсидианового лезвия — несчастный должен был обороняться от хорошо вооруженного воина-орла. Если он хорошо держался, то попадал к воину-ягуару, затем еще раз к орлу и опять пуару и, наконец, если было необходимо, ко всем четырем сразу или к одному — левше. Как только пленный актер получал серьезную рану и начинал падать, его хватали, гатили на жертвенный камень и вырывали сердце. Иногда, утверждается в текстах, он мог еще подняться и сделать несколько шагов. Затем его обезглавливали, обдирали, и исполнитель роли Шине надевал на себя его кожу.

Верхняя поверхность жернова часто украшалась изображением солнца. Вместе с тем, отверстие в центре жернова было как бы входом в преисподнюю, особенно если положить жернов на землю. Совершая жертвоприношение непосредственно на жернове, организаторы зрелища давали ясно понять, что каждый из участников жертвоприношения получает свою долю.

_{Сцена жертвоприношения гладиаторов. Codex Nuttall по Sejourne. 1981}

Жертва, впрочем, была сыном солнца и земли. Миф это совершенно определенно утверждал, а ритуал иллюстрировал. Повязанная вокруг талии веревка была пуповиной, связывавшей, жертву с матерью-землей и с дневным светилом. Что касается питания, то привязанная жертва была как бы початком кукурузы на стебле. Незадолго перед жатвой крестьяне надламывали верхние части стеблей кукурузы и наклоняли вниз — для того, чтобы во время дождя початки не намокали. Кроме того, «орлы» и «ягуары» сначала ранили жертву, чтобы она упала, а йотом уже подвергали ее смерти. Когда початок сорван, с него сдирают листья и относят вместе с другими початками в амбар. С принесенного в жертву тоже сдирают кожу. Наконец, сбор урожая кукурузы уподоблялся битве, поэтому перед началом жатвы крестьяне делали вид, что атакуют поле кукурузы так, как если бы оно было все занято неприятелем.

Во время праздника или сразу после него какую-то часть обреченных убивали дротиками для того, чтобы напоить кровью жертв иссохшую землю. В марте 1506 году именно зозольтекам выпала честь умереть и «сочетаться браком с землей» таким образом. Жертвенные убиения представляли собой массовые зрелищные мероприятия, на которые непременно приглашались традиционные враги. Чтобы укрыть от взглядов толпы, их прятали в павильонах из саиотовых листьев, поскольку они представляли собой атрибут Нашего Бога Носителя Кожи. Они сидели в креслах, украшенных перьями розовой колпицы, подобно воплощению бога Шипе в ритуальном представлении.

Зимой 1506–1507 гг. Монтесума решил проникнуть дальше в Оахаку и подчинить Теуктепек (Санта-Лусия Теотепек, Оахака, примерно в пятидесяти километрах на север от Пуэрто-Эскондидо). Объяснения Дюрана по этому поводу удивляют. Этот город, пишет он, восстал и заключил союз с Коагланом. Однако насколько нам известно, Теуктепек не был еще покорен. Кроме того, в отчете о проделанной кампании нет упоминания о Коатлане. Так что, возможно, Дюран допускает здесь неумышленно путаницу или просто, не зная причины этой войны, объясняет ее на основе обычного предположения.

Согласно информации, источник которой восходит к самому Коатлану, этот город был данником могущественного прибрежного королевства Тототенек. В какой-то определенный момент он восстал и обратился за защитой к Монтесуме, который согласился помочь, но при условии выплаты ему, Монтесуме, положенной дани. В этом контексте становится маловероятным обращение Теуктенека к Коатлану по случаю намечающегося мятежа против Мехико. Гораздо более вероятна такая ситуация, когда Коатлап намерен отделиться от Тототенека, а Теуктенек обязан ему в этом помешать в ожидании войск Тототенека. Монтесума воспользовался просьбой Коатлана о поддержке, чтобы вмешаться в дела региона и дать острастку Тототенеку. Вмешательство на стороне Коатлана оправдывалось также религиозными мотивами. Императору нужны были новые жертвы для инаугурации нового храма, который был построен по его указанию и который назывался как раз Коатлан. Не указывает ли все это на стремление подарить новому храму для жертвоприношения противников дружественного города, носящего то же имя, что и храм?

Армия включает в себя контингенты из главных городов империи. Подойдя к границам Теуктепека, она разбивает лагерь возле одного бурного потока, который невозможно перейти вброд. Нужно изготовить шесть больших илотов с каркасом из древесных стволов. Несмотря на противодействие противника союзникам удалось переправить на другой берег 4000 человек. Первая стычка привела к общей вылазке теуктепеков, которые надеются, что смогут расправиться с авангардом. Оказавшись в опасности, союзники прибегают к хитрости. Их авангард симулирует отступление, затем бегство и переправляется обратно через поток. Считая, что их победа уже близка, теуктепеки гонятся за «беглецами» и в свою очередь забираются на плоты (правда, не совсем ясно, как они там снова оказались). Союзники дожидаются момента, когда теуктепеки высадятся на другом берегу, и считая, что они благодаря своей хитрости захватили уже достаточно пленных, рубят швартовы илотов, отрезая таким образом теуктепеков от их тыла и лишая их возможности бегства. Некоторые из попавшихся в ловушку бросаются в воду, а оказавшиеся рядом зрители с ужасом видят, как они превращаются в кайманов и других страшных животных. Надо ли это понимать так, что несчастные были съедены кайманами? Скорее всего, мы имеем здесь дело с неудачной интерпретацией индейского кодекса, где изображены плавающие в реке крокодилы.

Сам город Теуктенек представляется недоступным. Он окружен четырьмя валами, а его защитники имеют репутацию неустрашимых воинов. Принимается решение трогаться в обратный путь. Захвачено около 2300 пленных. Этого достаточно, чтобы желающие нападать на Коатлан больше не повторяли своих попыток. По возвращении армии триумф был устроен как обычно, хотя Монтесума, не принявший участие в экспедиции, предпочел бы, чтобы город был взят. Союзные государства и «любимые» враги были приглашены на инаугурацию нового храма, Коатлана или Коатеокалли, в котором были собраны, если не сказать — заключены, все боги империи. Прежде всего три короля провели торжественное награждение всех особо отличившихся в последних баталиях храбрецов — ценными вещами, знаками отличия и почетными званиями teculli. «Отныне, — объясняет Дюран, — этим людям позволялось одеваться в ткани из хлопка, носить на своих йогах сандалии, входить во дворец, держать в руках букеты цветов и курить сигары, иметь столько жен и наложниц, сколько позволяли им их средства, и быть свободными от податей и принудительных работ. Они могли принимать участие в королевских танцах, есть человеческое мясо, нить, принимать участие в голосовании по военным вопросам, иметь дом в два этажа и находиться в обществе рыцарей солнца. Что ни говори, Монтесума вознаграждал ратные подвиги так же, как его предшественники».

Потом началась сама инаугурация. Император мира (сет anahuac tlatoani) отправился в храм, где он был принят жрецами, которые гудели в морские раковины, дудели в флейты и били в барабаны, продолжая при этом расточать фимиам. Он облачился в жреческие одежды, позволил начертить священной смолой на своем теле знак раскаяния и надел золотую митру. Chihuacoatl проделал то же самое. С кадильницей в форме разливательного ковша в руке Монтесума пошел воздать благодарность божествам храма. В полдень начались жертвоприношения. Пока гудели раковины, император и chihuacoatl принесли в жертву некоторое количество теуктепеков, вырывая у них сердце, чтобы поднести его вверх, к солнцу, а затем бросить внутрь алтаря. Жрецы приняли эстафету, и работа продолжалась до самой ночи. Кровь 2300 жертв, текущая бурным потоком из их зияющих ран, окрасила красным цветом весь фасад сооружения, отметив его торжественное открытие самым блестящим образом.

Год 1507-й был годом бурного роста числа столкновений с жителями долины Пуэбла. После провалившегося общего наступления трехлетней давности Хуэксоцинко стремился снова сблизиться с Тласкалой. Что же касается Монтесумы, то он довольствовался одними «цветочными» поединками, то есть обычной тактикой удушения и истощения противника. И вот наконец предоставились новые возможности для непосредственного вмешательства в дела соседней долины. Прежде всего — конфликт между Хуэксоцинко и Чолулой. Однажды по не известным нам причинам хуэксоцинки подожгли несколько домов в Чолуле и убили там нескольких жителей. Зная наперед, что Мехико обязательно вмешается в это дело, они не мешкая послали к Монтесуме двух послов со своей версией событий. Однако вместо того чтобы сгладить факты, несчастные существенно раздули их, говоря о настоящем поражении Чолулы и об опустошении, произведенном в этом городе. Было ли это их простой оплошностью? В Хуэксоцинко будущие послы не учатся, конечно, как в Мехико, начиная со времен Монтесумы I, в школах типа calmecac, поэтому речь этих послов не отличается особым изяществом. Или дело, может быть, в том, что послы принадлежат к враждебной Мехико группировке или к правящему в Хуэксоцинко роду и просто стараются спровоцировать конфликт? Мехико, конечно, не может оставаться пассивным наблюдателем. Чолула — священный город и средоточие больших торговых корпораций. Напасть на Чолулу — это выглядит так, как если бы сегодня кто-нибудь проделал нечто подобное относительно Ватикана или Уолл-стрит.

Государь кольхуас задерживает послов до более полного выяснения обстоятельств. Приходят чолультеки и объясняют, что произошло в действительности. Возмущенные тем, что им наврали, союзники идут на Хуэксоцинко, прихватив с собой обоих послов. Хуэксоцинки, со своей стороны, посылают к ним навстречу воинов. Однако перед тем как начать сражение, союзники требуют объяснений и узнают, что послы действовали не в соответствии с возложенной на них миссией. Союзники выдают послов хуэксоципкам, которые обрезают им как предателям носы и уши. Предлога для справедливой войны больше не существует, и союзникам ничего не остается иного, как вернуться домой.

Спустя некоторое время, жители Куаукечоллана и Атцицихуакапа приходят к Монтесуме с жалобой на хуэксоципков и атлисков, которые опустошают их огороды и кукурузные ноля. Монтесума обещает помочь и объявляет мобилизацию. Король Тулы (Толлана) Иштлильквечауак добивается от Монтесумы милостивого разрешения схватиться с врагом или, возможно, он принимает участие в походе и, улучив момент, предлагает атаковать первым. Вскоре он снова сталкивается с хуэксоцинками в недоброй памяти долине Атлиско.

Тольтеки начинают первыми: они бросают в сторону противника сигары и цветы, которые легко отскакивают от щитов. Скоро дело доходит до более тяжелых снарядов — камней, стрел и дротиков и, наконец, до рукопашного боя с мечами и копьями. Люди мужественно сражаются два дня. Потери пока что минимальны с обеих сторон. На третий день, однако, желая закончить дело и отличиться, Иштлильквечауак выводит свои войска вперед и атакует хуэксоцинков с такой смелостью, что, несмотря на все его подвиги, он взят в плен и растерзай. Его смерть в 1507 году подтверждена в анналах Тулы. Воины отступают в панике. Тескокцы приходят на выручку, но разбушевавшийся противник теснит их и продолжает наступать. Наступает очередь тепанеков. Союзники удерживаются ценой тяжелых потерь.

На следующий день все идет к развязке. Акольхи и тенапеки начинают бой, но вскоре их натиск ослабевает. Мешики и чальки приходят к ним на помощь и стойко сражаются, однако три — фатальная цифра! — три храбрых кузена Монтесумы убиты.

Непосредственно после этих событий Тезозомок рассказывает о втором сражении, которое внешне повторяет первое, отличаясь все же от него в некоторых деталях. Куаукечоллап и Атуицихуакан направляют послов к Монтесуме с донесением о том, что люди из Атлиско и Аканетлахуакана желали бы встретиться через три дня для «игры». (Атуицихуакап и Куаукечоллап — два города, поля которых были ограблены, что привело к предыдущему сражению.) Хуэксоципки и даже чолультеки должны принять участие в развлечении. Императору ничего не остается, как принять предложение. Он поднимает по тревоге обоих своих союзников, а также чальков, хочимильков, воинов из края плавучих садов и из долины Морелос. В назначенный день армии разбивают лагерь в Куаукечоллаие и Атуицихуакаие.

Один батальон, составленный из наиболее храбрых воинов, начинает бой; затем к нему присоединяется все остальное войско. Яростный бой идет весь день — но не на равных. Противник бросает в бой в шесть раз больше людей, чем союзники. Как и в первый раз, они теряют много людей. Около 8200 человек, утверждает Тезозомок, не считая постоянно присутствующих в печальной статистике близких родственников императора — опять в количестве трех! К вечеру мешики предлагают остановить «славный рыцарский бой, поле которого усеяно цветами, драгоценными перьями — славной и радостной смертью среди цветов». Противник, который также достаточно измотан, считает, что забава действительно была хороша, но можно и передохнуть. Вернувшись в свой лагерь, мешики в волнении замечают: «Поле цветет мертвыми телами противников, и эти тела подобны красным розам в драгоценных перьях. Они скончались в такой радости, что сейчас они наслаждаются обществом наших предков и наших бывших королей в присутствии владыки загробного мира Миктлантекутли».

В Мехико Монтесума заливается слезами, спрашивая у добрых богов, что он мог сделать такого, что так их разгневало. Прием напоминал траурную церемонию. Нет пи фимиама, ни звучания флейт и морских раковин, ни цветов, ни радости. Напротив, все плачут. Жены погибших и раненых распускают волосы, избивают себя и громко причитают. Стоя у входа в Большой храм, Монтесума и chihua-coatl присутствуют при возвращении войск. Одетые в плащи из орлиных перьев, они в бесстрастной позе опираются на свои большие мечи. Воины проходят молча, направляясь прямо в храм для выполнения обычных церемоний благодарения. Затем начальники отправляются во дворец, чтобы доложить о ситуации. «Разве, — говорит Монтесума, — долг воина не состоит в том, чтобы победить или умереть? Сегодня победил противник, завтра можем победить мы. Смерть моих братьев бесконечно горька мне, но тот факт, что они пали защищая свою родину, окрашивает их в цвет их крови, в цвет их великого мужества. Их награда, их драгоценные камни и перья — это их высокие подвиги. Такая кончина желательна для каждого из нас, поскольку они не умерли, как женщины, мешая головешки в очаге. Напротив, они пали с оружием в руках. Они окрасили своей кровью цвета утренней росы и кровью своих противников цветы полей и лучи солнца, и я горжусь этим».

После торжественных похорон император выражает свое удивление по поводу того, что тлателольки не приняли участие в общем обряде. Объяснение оказывается простым: у них не было убитых. Они пугливы как олени, поэтому спрятались от противника. «Возможно ли это? — негодует Монтесума. — Будем ли мы спокойно наблюдать, как эти негодяи насмехаются над нами и развлекаются, видя как мы страдаем? Очевидно, эти предатели забыли, что они мои вассалы. Разве их обязанность состоит только в том, чтобы платить налоги?.. Отныне они будут поставлять мне рабов, как делают это другие провинции, а. когда мы отправимся на войну, будут идти отдельно и сражаться будут одни, без чьей-либо поддержки».

Когда эти слова передают тлателолькам, они просто не знают что делать. В большинстве своем они смиренно признают свою вину. Другие все же хотят вновь обрести свободу. Соотношение сил, однако, слишком неравно. Здравый смысл одерживает верх, и тлателольки решают умилостивить императора своими подвигами. Однако в течение целого года их не приглашают на императорские приемы.

Это было уже третье дело Тлателолько с начала его правления. Первый казус возник в связи с тем, что император потребовал от тлателольков четкой выплаты налога, который они обязаны были выплачивать после своего поражения в 1473 году, когда у них было установлено правление двух военных губернаторов по примеру других ненадежных мест; тлателольки эту обязанность по сути игнорировали. Второй инцидент произошел, когда пожар храма Тцонмолко вызвал ложную тревогу, а Монтесума ожидал нападения.

Претензии Мехико к Тлателолько были, вероятно, связаны с централизаторскими усилиями императора. Начиная с 1488 года одним из военных губернаторов был принадлежавший к королевскому роду Тлателолько tlacatecatl Чихуапонокацип. В 1506 году он был заменен Йоллокуаницином, который, конечно, не принадлежал к королевскому роду. Одновременно в Тлателолько был прислан новый tlacochcalcatl, Ицкуауцин, «благородный и храбрый мешик». В этих изменениях выражена контрольно-интеграционная политика Мехико в отношении города-близнеца. Отношение Монтесумы к соседям является, впрочем, весьма последовательным. С одной стороны, он сеет страх, с другой — он обязывает и привязывает, как это было с его реформой установления дворянства. Кнут и пряник. Он находит и указывает вину, йотом привязывает к себе провинившегося своим великодушным прощением.

Итак, стремление к централизации, которое некоторыми в Тлателолько воспринимается без удовольствия. Отсюда все эти слабые попытки возмущения, подавляемые здравым смыслом.

Такими были первые походы Монтесумы. Они очень характерны для всего его правления. Под прицелом его внимания находятся, с одной стороны, долина Пуэбла, с другой — Оахака.

Долина Пуэбла привлекает его, поскольку столь близкое присутствие независимого анклава не может быть терпимо в империи, достойной этого наименования, Оахака же — поскольку это расположенные сравнительно близко огромные богатства. Сырье — например, зозолланское золото и пользующиеся отличной репутацией в миштекском регионе готовые изделия ремесленников, горшечников, художников и ювелиров. Дань, выплачиваемая, например, провинцией Койолапаи (долина Оахака), дает представление о значении этого региона для Мехико. Она состояла примерно из 800 тюков — 16000 штук — художественно выполненных накидок или плащей, 1600 тюков длинных накидок, 20 золотых дисков толщиной с палец и величиной с тарелку, 20 мешков кошенили, два «амбара» кукурузы, один — фасоли и еще один — семян одной из разновидностей шалфея. Поскольку один «амбар» вмещает примерно 186043 кг, то общее количество продовольствия составляло 744172 кг!

Для того, чтобы перенести в Мехико такое богатство, требовались усилия 32355 человек в течение 25 дней. Носильщики, однако, должны были нести с собой свою собственную провизию в ту и другую сторону, то есть не менее 30 кг на человека. Иначе говоря, транспортировка такой массы продовольствия могла быть возможна только в условиях сменных команд, когда носильщики находились в пути не слишком большое число дней и кормились собственным провиантом. Скорее всего, это продовольствие хранилось на промежуточных складах и могло служить питанием для войска и сопровождающего персонала. Возможно также, что какая-то часть продовольствия складировалась на месте, в императорских амбарах, а другая переправлялась в Мехико или к тем складам, мимо которых могли проходить войска или купеческие караваны. По всей видимости, транспортировка продовольствия составляла часть обязанностей, связанных с вассальной зависимостью. Каждый провинциальный город платил при всем этом наложенную на него дань.

Оахака представляла интерес в несколько ином отношении. Это был один из естественных мутей к перешейку Теуантепек и к стране майя или, но крайней мере, к центру торговли на большие расстояния, каким был город Хоконочко, расположенный рядом с Гватемалой. Отсюда приходили в Мехико дорогие перья, бобы какао, шкуры ягуаров, янтарь, жадеит. Эта проходившая в горах дорога больше подходила жившим достаточно высоко ацтекам, чем дорога по берегу Мексиканского залива. С другой стороны, завоевание Оахаки обеспечивало защиту южного фланга прибрежной дороги и способствовало окружению долины Пуэбла. И наконец, военная активность Монтесумы в Оахаке была нацелена на ликвидацию существовавших на гот момент анклавов, подавление мятежей и, в конечном итоге, сплочение империи.

Походы, таким образом, не возникали случайно. Проникновение предшественников Монтесумы в Оахаку привело к образованию некоего трезубца, два элемента которого достигали Койоланана и Теопуктлаиа и включали большую часть Миштеки. Первый поход к Хальтенеку и Ачиотлану имел результатом закрытие этого кармана и его значительное сокращение. Второй, к Тототенеку и Кецальтепеку, был направлен на то, чтобы соединить приобретения, сделанные в восточной Миштеке и в долине Оахака, с территориями, завоеванными на перешейке Теуантепек. Третий поход, спровоцированный мятежами, имел целью укрепление дороги к долине Оахака. Четвертый был связан с защитой Коатлана и королевства Тототепек и, в общем, с контролем над всеми новыми завоеваниями.

Таким образом, все эти походы связаны между собой. Монтесума стремился превратить грабительское, хищническое государство в структурированное целое, в настоящую империю, которая осуществляла бы свой грабеж более культурно, с опорой на законность и порядок. Он это делал настолько систематично, насколько ему позволяли обстоятельства и необходимость карательных экспедиций. Его войны подтверждали то, что вытекало из его первоначальных политических, административных и религиозных реформ. Но они проводились еще как грабительские рейды и как охота за головами подавляющими силами и всегда по линии наименьшего сопротивления. Исключение представляла плотно населенная долина Пуэбла. Там, чтобы ограничить свои потери, мешики вели ритуальную войну на истощение, войну по правилам, которую они иногда превращали в настоящую войну, чтобы оценить стойкость противника.

С течением времени Монтесума все более утрачивал охоту к личному участию в далеких походах, предпочитая тратить время на проведение в жизнь своих главных реформ, особенно в преддверии векового праздника Нового Огня. Его существование протекало, главным образом, в новом дворце, который он велел выстроить рядом с главной площадью и южной оградой Большого Храма. Этот дворец был, по-видимому, великолепен. Конкистадоры оставили восторженные описания о нем. Кортес писал: «Великолепие его главного дворца не поддается описанию. Могу только сказать, что в Испании нет ничего подобного».

Кортес, утверждая, что в Европе не было ничего подобного тому великолепию, которое он описывал, конечно, преувеличивает. Он, безусловно, был заинтересован в том, чтобы представить королю свое завоевание в самом привлекательном виде. На самом деле архитектура ацтекских зданий была достаточно простой. Типичный дом имел плоскую крышу и состоял из нескольких помещений, выходы из которых были обращены к внутреннему дворику — патио. В больших дворцах отдельных помещений и внутренних двориков могло быть очень много, а над некоторыми частями иногда возвышался второй этаж. Стены были из камня, крыши из множества балок, покрытых смесью щебня с известковым раствором. Арки, своды, колоннады, купола были здесь совершенно неизвестны, тогда как опоры встречались очень редко. Что касается этажей, то нам неизвестно, простиралась ли смелость архитектора до того, чтобы ставить этажи непосредственно один на другой или более высокие уровни опирались на земляные насыпи. Окоп не было, а дверные выходы закрывались шторами, сплетенными из волокна агавы и даже из перьев. При всем этом дворец, должно быть, действительно поражал своей величиной и роскошью. Один конкистадор утверждает, что посещал его четырежды, и каждый раз он сильно уставал, так и не успев осмотреть всего. А ведь эти люди не были плохими ходоками! Один из залов мог свободно вместить три тысячи человек.

Ансамбль зданий был выстроен на одном цоколе. Согласно свидетельству Франциско Лопеса де Гомара, который сразу после Конкисты стал капелланом Кортеса и имел, таким образом, возможность смотреть, видеть и записывать, во дворце было пять входов (возможно — по пяти с каждой стороны), каждый из которых охранялся двадцатью привратниками, и три больших двора, в одном из которых бил чудесный фонтан. Кроме того, здесь было около сотни бассейнов. Дверные косяки и перемычки, а также потолки были изготовлены из различных пород древесины: кедра, пальмового дерева, кипариса, сосны. Многие стены были покрыты разноцветными камнями — ониксом, яшмой, порфиром, черным камнем с красными прожилками, белым или прозрачным камнем. Гораздо чаще, однако, они были выкрашены, иногда с дополнением каких-либо рисунков или имели шторы из хлопчатой ткани, перьев или кроличьих шкур.

Мебели было немного. Великие государи имели право сидеть в кресле, сплетенном из камыша, тростника или тонких прутьев и покрашенном или обтянутом шкурой ягуара, пумы или оленя. Возле стен в помещении были установлены каменные скамьи, украшенные рельефными фризами. Там, где скамеек не было, садились просто на циновки.

Дворец изобиловал вещами «столь прекрасными, — восклицает Кортес, — что ввиду их особой оригинальности и изящества они не имеют цены, и нет в мире ни одного государя, который бы обладал чем-нибудь равным по красоте и богатству… Все живые существа, населяющие землю и воды, о которых Монтесума имеет представление, художественно воспроизводятся в золоте, серебре, драгоценных камнях и перьях с таким мастерством, что они представляются совершенно правдоподобными… и нет на всем свете ювелира, который мог бы превзойти это мастерство».

Постели состояли из хлопчатобумажных покрывал, наброшенных на циновки или на сено. Некоторые покрывала были так искусно вытканы, что казались красивее, чем если бы они были сделаны из шелка. Другие были «вытканы из хлопка и необычайной красоты разноцветных перьев». Эти красивые вещи были сделаны руками молодых девушек, запертых в уединении возле храма Уицилопочтли, или супругами и наложницами монарха, для которых это было их основным времяпровождением. Эти женщины жили в красивых, строго охраняемых апартаментах.

Помещения, именуемые coacalli, были предназначены для высоких иностранных гостей. Обстановка в них была, по-видимому, простой — такой, как в апартаментах, предложенных испанцам во дворце Ахаякатля. Только Кортесу были предоставлены комнаты, обитые красивыми тканями; комнаты для других испанцев были просто побелены известью и украшены ветками. Некоторые части дворца имели еще более спартанский вид, например, те, которые были предназначены для развлекающего персонала: танцоров, жонглеров, клоунов, или для ремесленников: каменотесов, кладчиков, плотников, скульпторов, камнерезчиков, плюмажистов… Во дворце находились также многочисленные производственные хранилища и арсеналы.

Будучи экономическим центром, дворец Монтесумы представлял собой также основной административный центр империи. В нем находились залы суда, помещения, в которых происходили военные советы, проживали палачи, сборщики налогов, педагоги… В «доме пения» молодые люди собирались по вечерам попеть и потанцевать. В mixcoacalli все певцы Мехико и Тлателолько находились в ожидании доброй воли великого tlatoani. Некоторые, оснащенные деревянными клетками помещения дворца служили тюрьмой для преступников, другие — для военнопленных.

Существовал акведук, который обеспечивал водой многочисленные бассейны и тысячи обитателей дворца. Беря начало в Чапультепеке, в пяти километрах от Мехико, он проникал в самое сердце здания. Кроме того, несколько каналов озерного города пересекали его вдоль и поперек, обеспечивая, таким образом, легкую доставку на лодке топлива и провианта.

В императорских садах было достаточно много водоемов; особенное восхищение испанцев вызывали находившиеся поблизости зоологический и ботанический сады: в Испании ничего подобного им не приходилось видеть. Там росли деревья самых различных видов, некоторые из них чудесно пахли; однако здесь не было фруктовых деревьев, присутствие которых в увеселительном саду Монтесума считал неуместным. Зато здесь выращивалось большое количество лечебных трав. Обратимся опять к письмам Кортеса: «Там было десять больших водоемов, населенных всеми местными видами водяных птиц; их было очень много и все они были домашними. Для морских птиц вода специально подсаливалась, для речных использовалась пресная речная вода. Время от времени бассейны опорожнялись, чистились, а потом снова наполнялись при помощи лодок. Каждая птица получала такую пищу, какая у нее была на свободе; так что одной давали рыбу, другой — червей, третьей — кукурузу или еще какое-нибудь, скажем, более мелкое зерно, к которому она привыкла. Я могу заверить Ваше Величество, что для одних лишь водоплавающих необходимо было десять арроб (250 фунтов) рыбы, которую вылавливали в соленом озере. За этими птицами присматривали 300 человек, для которых это было единственным их занятием. Другие же смотрители только и делали, что выхаживали больных птиц. На этих прудах и бассейнах были устроены мостики и павильоны, куда император приходил любоваться собранными здесь птицами. Был в этом месте зал, предназначенный для людей — мужчин, женщин и детей, — у которых все было белым: лицо, тело, волосы, брови, ресницы.

У принца (т. е. у короля) был другой, очень элегантный дворец, с широким двором, вымощенным цветной плиткой на манер шахматной доски. Здесь же находились клетки глубиной в один эстадо (196 см) с половиной и с поверхностью шесть квадратных футов. Половина каждой клетки имела крышу из обожженной черепицы, а другая была покрыта лишь очень хорошо сплетенной из лиан сетью. В каждой из этих клеток сидела какая-нибудь хищная птица — от пустельги до орла. Там были все те птицы, которые есть у нас в Испании, и совершенно незнакомые нам. На крыше каждой клетки была закреплена палка, служившая насестом; другая такая же палка находилась под сеткой. На один из насестов птица усаживалась ночью или во время дождя, на другую — днем, в хорошую погоду. Каждый день этим птицам давали курицу и ничего другого. В этом дворце были также большие помещения с другими клетками, построенные из хорошо подогнанных толстых брусьев; в этих клетках жили львы, тигры, волки, различные виды больших кошек; их было очень много и всех их кормили курами. За всеми этими хищниками — животными и птицами — присматривай еще триста индейцев».

Как утверждает Берналь Диас, ему рассказывали, что эти «тигры» и «львы», то есть ягуары и пумы, питались человеческим мясом. При жертвоприношении, уточняет он, сердце отправлялось к идолам, руки и ноги — к родственникам воина, который взял пленника, голова выставлялась на всеобщее обозрение, а туловище доставалось хищникам. Кое-что перепадало также гремучим змеям, лежавшим почти без движения в подобиях тазов и кувшинов, украшенных перьями. Все эти звери имели возможность полакомиться несколькими сотнями испанцев, принесенных в жертву после бегства конкистадоров в 1520 году.

Эти описания дают повод говорить о «зоологическом саде» императора.

«В другом доме, — вспоминает Кортес, — принц собрал живую коллекцию человеческих монстров всякого рода. У каждого из них была своя комната. Были люди, которые за ними ухаживали». Испанцы видели в этом «источник развлечения» и полагали, что император создавал эту свою коллекцию подобно любителям редкостей эпохи Возрождения.

Конечно, эти горбуны и карлики играли также роль шутов при дворе. После смерти короля их принесли в жертву, чтобы они могли сопровождать его на тот свет. Однако эти отклоняющиеся от нормы человеческие существа находились там по соображениям религиозного характера, хотя эти соображения часто оставались не совсем ясными. Во всяком случае известно, что двухголовые младенцы и альбиносы были принесены в жертву в водовороте лагуны Мехико по случаю голода.

Описанный нами дворец с его садами и угодьями, не был жилищем императора.

Монтесума умывался дважды в день: утром и вечером. Один из сеньоров приносил воду в кувшине и поливал по требованию Монтесумы, куда было нужно. Затем Монтесума набирал в рот воду и энергично тер зубы пальцами. Другой сеньор подавал ему тонкие полотенца, которыми он вытирался. Никто не мог касаться его одежды, которую ему подносили с благоговением завернутой в ткань. Он менял одежду четырежды в день, никогда ничего не надевая второй раз, так же, впрочем, как он не ел дважды из одной и той же посуды.

Императорский гардероб был внушительным. «Он содержал, — говорит Кортес, энтузиазм которого постоянно поддерживается необходимостью по-настоящему заинтересовать Карла V, — куски материи такой тонкой работы, что хотя они были изготовлены только из хлопка, без всякой примеси шелка, вряд ли можно было бы отыскать где-либо что-нибудь подобное по яркости и разнообразию красок». Там находилась мужская и женская одежда, отличавшаяся поразительной красотой. Некоторые предметы были сделаны из перьев или покрыты многоцветной мозаикой из мелких фрагментов перьев и дополнительно украшены золотом или драгоценными камнями. Одежда представляла собой основной элемент движимости императора, поскольку она выполняла функцию денег и могла служить наградой. Как и покрывала, о которых упоминалось раньше, часть этой одежды была сделана женами императора или девушками-затворницами. Остальное прибывало в качестве дани или даров и распределялось между нуждающимися или выдавалось в виде платы за верную службу.

Мужская одежда состояла из набедренной повязки (maxtlatl) и плаща или накидки (tilmatli). Набедренная повязка представляла собой полосу ткани, пропускавшейся между йог и завязывавшейся на талии так, что ее концы ниспадали спереди и сзади. Плащом мы называем здесь прямоугольный кусок ткани, завязывавшейся на плече или под горлом. Женщины носили длинный кусок ткани, оборачивавшийся вокруг бедер (cueitl), и блузку (huipilli) или ромбовидный кусок материи с отверстием в центре для головы (quechquemitl).

Вышитый или вытканный декор некоторых плащей известен нам по изображениям, представленным в кодексах (Magliabechiano, Ixtlilxochitl, Mendoza), и по описаниям, полученным европейцами от местных жителей. Papaloyo tilmatli tenixio, например, имеют рыжий фон, по которому вытканы белые бабочки, у каждой из которых в самом центре изображен человеческий глаз. Эти бабочки располагаются по диагонали плаща, края которого оторочены каймой с глазами на черном фоне и ажурной лентой. Другой плащ представлял собой шкуру ягуара, окаймленную с обеих сторон красными лентами, а с одной внешней стороны — каймой, вытканной белыми перьями. На набедренных повязках были вышиты бабочки, орлиные лапы, а также разные геометрические узоры, соответствовавшие орнаменту плаща.

К этому добавлялись всякого рода украшения и драгоценности: инкрустированные золотом и полудрагоценными камнями сандалии, ожерелья, браслеты и ушные украшения из золота или драгоценных камней, пропитанные благовониями и украшенные нефритами браслеты из черной кожи, плюмажи из драгоценных перьев… Ацтеки высокого ранга протыкали себе крылья носа и нижнюю губу, чтобы вставить туда украшения из нефрита или бирюзы. Украшения для нижней губы изготавливались из нефрита, янтаря или горного хрусталя, имели форму трубочки и могли быть более пяти сантиметров длиной. После того, как они занимали свое место в губе, на них надевались наконечники. Один, с тыльной стороны, был уплощенным и, занимая положение между губой и зубами, удерживал всю конструкцию. Другой наконечник — тот, который был виден, — мог иметь форму пеликана, орла, огненной змеи и др.

Были распространены также такие украшения, как ушные диски. Типичный образчик: золотой инкрустированный диск и располагающиеся на разных уровнях кулончики и бубенчики. Сам диск снабжен сзади трубочкой, которая должна проходить в мочку уха, и украшен рельефом головы какого-то животного. Другие диски выполнены из идеально отполированного прозрачного обсидиана. Золотые кольца украшены изображениями голов различных животных или Шине, бога ювелиров. Их изготавливали методом выплавления воска так же, как и другие золотые украшения. Королевские сандалии шились из кожи ягуара, имели подошвы из оленьей кожи и иногда инкрустировались камнями. В этом перечне можно упомянуть также золотые и нефритовые ожерелья, медали или пекторали с различными рельефными изображениями, королевскую диадему из бирюзы, различные украшения из перьев…

Только в том случае, когда император участвовал в торжественном танце, он представал во всем своем великолепии. Его головной убор в обычное время был достаточно прост: налобная лента, поддерживающая два пучка перьев кецаля. В более торжественных случаях надевался венец из перьев розовой колпицы, над которыми развевались перья кецаля. Для особых парадов и приемов надевался убор в виде разноцветной птицы, выполненный, естественно, из перьев; голова птицы была приподнята, крылья расставлены как при полете, хвост изогнут дугой. Один из этих головных уборов хранится в Венском Музее этнографии. Первоначально он насчитывал около пятисот зеленых хвостовых перьев кецаля (каждая птица этого вида имеет лишь три или четыре таких пера), уложенных веером вокруг головы на полу короне из красных и синих перьев с золотом.

На спине Монтесума носил богато украшенный небольшой сигнальный барабан, а также высокий флажок из перьев розовой колпицы. Наконец, он держал в руках мухобойку с золотыми пластинами или букет цветов и сигару.

На поле битвы он выглядел столь же неотразимо. К только что описанным украшениям добавлялись, в соответствии с обстановкой, предсказаниями авгуров или настроением самого императора, какой-нибудь навешивавшийся на спину устрашающий девиз, как, например, «сеньор ягуар» — шкура ягуара, украшенная золотыми лучами, или как «обсидиановая бабочка», привидение Цицимитл, двуцветный Хуакстек и т. д.; затем доспехи из перьев ярко-красного цвета, с рассыпанными по полю золотыми улитками, юбка из перьев и маленький круглый щит. Его личный герб выглядел как орел, терзающий ягуара. Свет, побеждающий мрак — для тех, кто увидел бы ночь, опустившуюся на его империю…

Монтесума принимал свои трапезы в одиночестве, в торжественной обстановке, в большом, украшенном рисунками зале, пол которого был устлан новыми циновками. Если было холодно, то зажигались куски пахучей, не вызывающей дыма, коры. Иногда незадолго перед обедом он шел к поварам, которые показывали ему лучшие куски и объясняли использованную технологию их приготовления. Затем он возвращался в большой зал и устраивался на кожаной подушке или садился в кресло со спинкой — перед покрытым белой скатертью столом с приготовленными для вытирания рук небольшими, удлиненной формы салфетками. Несколько сотен находящихся у него на службе молодых дворян вносили в зал триста блюд, которые ставились на маленькие жаровни с горящими углями.

По свидетельству Берналя Диаса дель Кастильо, подавались обычно куры и индейки, «местные фазаны и куропатки, перепелки, дикие и домашние утки, другие птицы, мясо косули, кабана (не ясно, какое животное он здесь так называет), голуби, зайцы, кролики и т. д.».

Некоторые утверждают, — говорит Гомара, что ему подавали также детей, но (уточняет Гомара) он ел только принесенных в жертву (что, конечно, не исключает детей). Согласно Дюрану, было заведено ежедневно убивать одного раба — для Монтесумы, его гостей и его фаворитов. Однако эта ничем не подтвержденная информация является, вероятно, частью клеветнической кампании, жертвой которой Монтесума оказался в Chronique X, и, в частности, у Дюрана. Конечно, монарх должен был довольно часто получать жертвенное мясо. Разве ляжка каждого посвященного не предназначалась ему по крайней мере в теории?

Все это подавалось в красиво расписанной керамической посуде из Чолулы; были к тому же тарелки из золота и серебра с декором — например, в виде сплетенных листьев, — выполненным методом чеканки. Какао подносилось в золотых чашках.

До и после трапезы император мыл руки. Двадцать его жен приносили воду, четверо из них приближались к нему: одни с кувшинами, другие с умывальными чашами. После мытья ему подавали салфетки, употреблявшиеся в данном случае в качестве полотенца.

Как только император садился за стол, метрдотель расставлял живописно разрисованную и орнаментированную золотом ширму — чтобы скрыть его от посторонних взглядов. Его жены подносили ему различные виды кукурузных лепешек, затем метрдотель подавал и открывал блюда. От четырех до шести близких родственников, сановников высокого ранга, стояли возле него. Иногда он обращался к ним и предлагал им какой-нибудь кусок. Все соблюдали молчание, однако время от времени играл оркестр, составленный из различных инструментов: обычных флейт, флейт Пана, морских раковин, тамбуринов… Кроме того, иногда придворные карлики и горбуны развлекали присутствующих своими буффонадами или танцевали и пели, что очень нравилось Монтесуме. В награду артисты получали остатки царской еды и какао.

Как свидетельствует Кортес, в тот момент, когда начиналась трапеза Монтесумы, приносили еду также придворным, всему персоналу дворца и любому желающему. Информаторы де Саагуна, наоборот, говорят, что гости, придворные и дворцовая челядь, то есть несколько тысяч человек, ели после императора. Когда он заканчивал с едой, жены приносили ему в золотых чашках пенистое, с добавкой меда или ванили, какао, имевшее репутацию возбуждающего средства. Затем ему подносили раскрашенную золоченую трубочку, наполненную смесью ликвидамбара и табака. Он делал несколько затяжек и засыпал.

Императорский дворец всегда был полон, исключая ночное время, когда там оставалось относительно мало мужчин и от одной до трех тысяч женщин: наложниц, прислужниц и рабынь. С самого утра несколько сот нотаблей и вельмож приходили во дворец, чтобы засвидетельствовать свое присутствие и выслушать приказания своего государя. Среди них, разумеется, и провинциальные сеньоры, которые были обязаны проживать часть года в Мехико. Они оставались там до вечера, сидя в положенном им месте или разгуливая, общаясь между собой, как во многих других столицах прошлого. За каждым из них ходило несколько слуг. В тот момент, когда испанцы впервые появились в Мехико, эти слуги были вооружены. Возможно, это было скорее исключением, нежели правилом, и объясняется присутствием в городе неприятеля.

Никто, кроме союзных королей, не мог здесь находиться в сандалиях. Тот, кому предстояло увидеть императора, например, для вручения рапорта, должен был надеть на себя простую одежду из волокна агавы. На протяжении аудиенции он должен был смотреть только вниз. Приближаясь к императору, он делал глубокие поклоны, говоря при этом: «Государь, мой государь, великий государь». Затем он присаживался на корточки не менее чем в четырех метрах от Монтесумы. Последний был в таких случаях немногословен.

По окончании аудиенции следовало ретироваться, не оборачиваясь спиной к императору и все так же обращая свой взор долу. Провинциальные сеньоры не должны были подходить ко дворцу по прямой линии: прежде чем войти во дворец, им надлежало пройти часть пути вдоль стены. Кортес, лучший свидетель жизни во дворце Монтесумы, заключает: «Церемонии, которых требовал этикет двора этого принца, были столь многочисленны, что мне нужно было потратить много времени, чтобы их запомнить и удержать в памяти; и, пожалуй, ни один из известных нам султанов или правителей неверных не стал бы требовать соблюдения столь сложных церемоний.

Для своих редких выходов монарх брал великолепный паланкин, обычно закрытый, который должны были нести лица высокого ранга. В тех случаях, когда Монтесума шел пешком, он опирался на плечи двух великих сеньоров, выступая под прикрытием великолепного балдахина, драпировка которого была выткана зелеными перьями и украшена картинами, вышитыми золотыми нитями; серебряные пластинки, жемчуг, chalchihuis (нефриты), рассеянные по всей широкой кайме, радовали глаз». За ним шли великие сеньоры, и император беседовал с ними, подчеркивая значение своих слов движениями небольшой позолоченной трости. Перед ним шел сановник с двумя или тремя длинными палками, что должно было означать выход императора, а другие столь же важные особы раздвигали толпу. В определенных торжественных случаях дворяне подметали дорогу, по которой он должен был шествовать, и расстилали ковры. Люди простирались ниц или опускали голову и слегка отворачивались, так что мексиканцы имели основание утверждать, что они никогда не видели своего императора.

Нелегко воспроизвести дневное времяпровождение императора. Конечно, мы располагаем сведениями, исходящими от испанцев, однако они касаются совершенно особого периода в жизни Монтесумы, когда он был пленником своих гостей во дворце Ахаякатль.

Утро Монтесума начинал с обращения к богам, предлагая им дары и жертвы. Особо он приветствовал восходящее солнце: «Да соблаговолит наш Великий господин исполнить свой долг и выполнить свою миссию». Затем он кадил фимиамом и обезглавливал в честь этого бога перепелок. Таким образом он способствовал круговращению светила. Затем он жевал стручковый перец и отправлялся в зал суда, чтобы принять участие в разборе тяжб провинциальных сеньоров. Его всегда сопровождала свита из двух десятков советников и генералов. Стороны излагали суть дела двум пожилым судьям высокого ранга, демонстрировали в необходимых случаях относящиеся к их делу пиктографические документы и водили по ним указками, объясняя, где находится предмет их спора. Судьи вкратце пересказывали дело tlatoani и представляли свое мнение, Монтесума выносил решение. Он должен был также, вместе с другими судьями, вникать в уголовные дела и присматривать, в общем смысле слова, за быстрым и четким ходом разбирательства. Затем он принимал налоги и улаживал важные государственные дела.

В середине дня он завтракал и отдыхал. После этого он снова принимал просителей или совещался со своими советниками. Затем он шел купаться, после чего давал себе возможность расслабиться, слушая музыку или наблюдая за игрой своих клоунов и жонглеров. Через несколько лет некоторые из этих артистов стали знаменитыми в Европе благодаря необычайной виртуозности, с которой они могли, например, подбрасывать и ловить ногами деревянные бревна. Иногда он играл в patolli или смотрел на других игроков. Игра состояла в выбрасывании пестро окрашенных бобов на скатерть, расчерченную как для игры в классы. Особенно он любил totoloque — игру в кости.

Среди хобби Монтесумы были пение и танцы (он сам пел и танцевал!) и разведение цветов. В дальнейшем мы познакомимся с жертвой последнего из поименованных невинных развлечений Монтесумы… Мощного телосложения, прекрасный пловец, он регулярно упражнялся в обращении с оружием. Его карлики, горбуны и уродцы всегда присутствовали при его развлечениях.

Короли любят охотиться, и Монтесума не был исключением. Повелитель мира прекрасно стрелял из лука, охотясь на диких животных, и из сарбакана — когда охотился на птиц. Большая охота могла задействовать три тысячи человек. Монтесума отправлялся туда в паланкине, где он ожидал, пока люди загоняли оленей, лис и койотов, забиваемых потом стрелами. В некоторых случаях участников охоты было еще больше, а дичи было так много, что ее не только поражали из лука и ловили сетями, но просто хватали руками и забивали палками. Можно было поймать какую угодно птицу. Однажды, когда испанцы восторгались пролетавшим невдалеке соколом, Монтесума велел своим людям поймать птицу. После долгого преследования они все же настигли ее и поймали, что свидетельствует о существовании соколиной охоты. Охотились на цаплю, коршуна, сороку, ворону с помощью орлов, грифов и других хищников.

Хронист Гонсало Фернандес де Овьедо утверждает, что отец Монтесумы, Ахаякатль имел примерно четыреста пятьдесят детей, большинство которых было ликвидировано по указанию самого императора. Возможно, де Овьедо несколько преувеличивает, однако можно быть уверенным в том, что каждый случай наследования порождал соперничество и конфликты. Так, после смерти Монтесумы его преемник Куитлауак приказал убить шестерых из его сыновей. Поскольку трои мог переходить не только от отца к сыну, но и от одного брата к другому, это создавало особую напряженность.

Овьедо говорит также, что Монтесума выдавал своих сестер за любого, кто ему нравился. Это кажется весьма правдоподобным. Его сестры, так же как и его дочери, были существенным политическим средством для сплочения и дальнейшего выживания государства. В Месоамерике это было обычной ситуацией, начиная с весьма отдаленных времен, например, у майя. Выдать свою сестру или дочь за иностранного короля означало возможность успокоить соседа, приобрести союзника, укрепить дружбу или наградить преданность. Это было также способом вмешиваться в чужие дела. Поскольку, кроме того, супруга высокого ранга приносила в приданое земли, которые могли быть весьма обширными, то при этом возникала система неразрывных, постоянно укрепляющихся связей.

Обычно ацтеки женились в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет. Так было и с Монтесумой. Многоженство было правилом, во всяком случае для богатых и могущественных людей. Поскольку повелитель империи не мог нигде найти принцессу, ранг которой соответствовал бы его собственному, он выбирал себе из числа прочих жен одну главную — например, кузину. Дети именно этой супруги могли последовательно один за другим наследовать трои, потом наступала очередь следующего поколения. Император женился также на женщинах из королевских родов Тескоко и Тлаконапа, но дети от этих браков не наследовали мешикскую корону.

В Тескоко дело обстояло по-другому. Главная супруга короля была мексиканкой. Поскольку она происходила из более могущественной династии, то ее сыновья наследовали королевскую власть, что, естественно, укрепляло позицию Мехико. Правда, как король Тескоко брал себе жену из города, от которого он зависел, так и правители четырнадцати подчиненных Тескоко городов аколькуас должны были жениться на женщинах из королевского рода Тескоко.

Овьедо говорит о 4000 второстепенных жен или наложниц, другой источник называет иную цифру — 600. У Незауальпилли их было более 2000 — в два раза больше, чем у царя Соломона, но ведь Монтесума был гораздо более могущественным, чем король Тескоко. Самые высокие цифры здесь объясняются, между прочим, тем, что король часто брал в свой штат и супруг своего предшественника, а также тем, что некоторые жены высокого ранга приходили с многочисленной свитой компаньонок и горничных, а то и со своими сестрами, и каждая из них могла в конце концов попасть в императорский гарем. Кроме того, среди тех жен, которые были дочерьми королей или великих сеньоров, некоторые были заложницами, или залогами верности, тогда как другие дарились императором людям, заслуги которых он хотел особо отметить. И, наконец, были еще рабыни.

Хороший муж обходился со всеми своими женами одинаково хорошо. Это равенство в обхождении могло выразиться, например, в том, что, скажем, пятьдесят жен оказывались за решеткой в одно и то же время. Гомара называет большее число — сто пятьдесят. У них довольно часто бывали выкидыши. Как утверждает Овьедо, — по приказу дьявола, с которым они были в сговоре. Это представляется сомнительным. Или же, — предполагает Гомара, который переписывает и дополняет Овьеду, — потому что они знали, что их дети не станут наследниками. Следует заметить, что дети второстепенных жен не испытывали никакой дискриминации. Даже если их матери были простолюдинками, они все равно считались благородными и могли при случае быть наследниками своего отца, и даже, если речь идет о королевских сыновьях, сесть на его трон, хотя такое случалось нечасто. Короче говоря, преждевременные роды наказывались смертью, однако можно предположить, что в этом случае суть заключалась в том, чтобы сократить число кандидатов на унаследование королевской власти и ликвидировать источники потенциальных конфликтов.

Об интимной жизни Монтесумы известно только то, что определенного рода встречи с женами носили скромный характер и что он ограничивался только женщинами. Как объясняет неподражаемым слогом прошлого века переводчик Берналя Диаса, «события его интимной жизни не афишировались, и о них могли знать только несколько слуг. У него не было порочных наклонностей». Говорят, что он хорошо обращался со своими женами и «глубоко их почитал», однако трудно предположить, в чем именно это заключалось. Эти сведения, впрочем, восходят к свидетельствам испанцев, которые пытались наблюдать интимную жизнь Монтесумы тогда, когда он был их вынужденным хозяином. Кроме того, матери кормили своих детей грудью до четырех лет и в течение всего этого периода воздерживались от сексуальных контактов.

Исключая no необходимости краткое время, которое эти многочисленные жены посвящали своему мужу, они целыми днями пряли, ткали, вышивали, а также готовили изысканные блюда и напитки. Горбуньи и карлицы прислуживали им и развлекали их пением и игрой на тамбурине. Все это можно было бы наблюдать и на расстоянии нескольких тысяч километров — у инков, с которыми у месоамериканцев не было никаких связей. Женам tlatoani надлежало вести себя хорошо и быть благочестивыми. Они никуда не выходили, не смели даже глаз поднять на другого мужчину и находились под неусыпным взором дуэний. Они постоянно умерщвляли свою плоть, нанося себе раны по всему телу, не исключая и самых интимных мест.

Большинством документов устанавливается тот факт, что только одна из этих супруг рассматривалась в качестве основной. Берналь Диас утверждает, однако, что у Монтесумы их было две. В других источниках называется несколько имен главных супруг, но возможно, что мы имеем здесь дело с неким последовательным рядом, так как случаи смерти при родах были нередки.

Историк Иштлильхочитль говорит совершенно ясно, что Тайхуалкан, дочь Тотохвикуацина, была главной супругой Монтесумы и родила ему нескольких девочек. Но настоящей главной супругой, чьи дети должны были унаследовать трон (после братьев) была дочь Ахвицотля. Ее сын Ахаякатль был общепризнан как «законный», как и его сестра Текуичпо. Другими, отмеченными в источниках супругами были Миахуаксочитль, дочь короля Тулы Иштлильквечауака, единокровного брата Монтесумы, который пал на поле битвы под Атлиско, а также дочери короля Экатеиека и чихуакоатля Тлильпотонкви.

Породнение с Тлакоианом укрепляло союз двух городов. С принцессами из Экатенека и Тулы, расположенных несколько севернее и северо-северо-западнее, браки заключались достаточно часто. Когда-то в этих городах были возведены на престол люди мешикского происхождения, женившиеся на местных принцессах. Чтобы не дать этим династиям в дальнейшем развиваться неограниченно, императоры продолжали заключать с ними брачные союзы, от которых появлялись будущие короли этих городов. В результате таких брачных союзов Мехико получал земли в качестве приданого и усиливал свое внедрение в эти королевства.

Наконец, женитьба на принцессе из Тулы всегда представляла особый интерес: для многих народов Месоамерики Кецалькоатль оставался по сути источником законной власти. Именно поэтому с момента основания своей империи мешики придавали особое значение брачным союзам с королевским родом Тулы. Что касается Экатенека, то он как бы являлся частью «Большого Мехико» и занимал ключевую позицию на границах земель Тескоко и Тлакопана. И, наконец, известен другой тип брачного союза, обращенного, так сказать, внутрь. Это брак с дочерью чихуакоатля, представителя населения самого города, и главное — наиболее автохтонной его части.

Идентификация нескольких названных жен не представляет особой проблемы. Зато их дети и дети наложниц Монтесумы — сплошная головоломка, тем более что в общем они появляются на сцене лишь после смерти отца. Существует мнение, что у императора было не менее пятидесяти детей, однако даже в самом длинном списке их насчитывается всего лишь девятнадцать. Что же касается их «законности», согласно Берналю Диасу, сам император говорил, что у него были законными две дочери и один сын, которых он предложил Кортесу в заложники вместо себя. Были сведения также еще об одной дочери и об одном сыне и просто о двух сыновьях.

В 1509 году Монтесума выдал одну из своих дочерей за Некваметля, короля Оночхуакана Чалько. Этот король был возведен на трои самим Монтесумой, который определил к нему еще двух соправителей. Двумя годами позже другая дочь Монтесумы, по имени, возможно, Иланкуэитль, сочеталась браком с королем Куауатитлана. Что касается сыновей, то Монтесума, ощущая приближение испанцев, поставил их во главе некоторых городов: Хуанитла — в Экатенеке, откуда родом была его мать; Омакатля (племянник?) — в Хочимилько; Акамнича — в Тенайуку.

Император посвящал значительную часть своего времени богам. Его можно было увидеть ранним утром, обращающего свою молитву к Солнцу; нет сомнения, однако, что вставал он еще ночью для совершения покаяния. Иногда, например, во время войны, его посты и самоистязания становились более продолжительными. Перед гем как принять решение о начале войны, он долго советовался с божествами об ее исходе. Чтобы задобрить богов и получить от них благоприятный совет, он приносил жертвы и умерщвлял свою плоть. Когда армии находились в походе — а это случалось довольно часто, — родные воинов ограничивались лишь одной трапезой в день — в полдень; кроме того, они не расчесывали свои волосы и не мыли лицо. Император давал пример своим подданным в суровом воздержании и запрещал пение, танцы и иные развлечения, если только это не было временем религиозных праздников. Он шел в храм, чтобы предложить богам разные дары, принести в жертву обезглавленных перепелок и молиться сидя, поджав ноги, или стоя, со скрещенными на груди или возведенными к небу руками. Старые жрецы ели определенного вида грибы и пили специально приготовленные напитки, чтобы в состоянии галлюцинации предсказать будущее. Если они молчали, ошибались или их прогноз оказывался пессимистичным, то их казнили. По возвращении армий император брал под свою опеку раненых и увечных. Если Монтесума отправлялся в храм, то при приближении к священной ограде он заранее выходил из паланкина и проделывал остаток пути пешком и без пышной свиты, чтобы подчеркнуть свое более низкое по отношению к богам положение.

К личному благочестию императора добавлялось официальное, выражавшееся, прежде всего, в его участии в регулярных праздниках солнечного года (числом 18) и 260-дневного цикла. Есть свидетельство о том, что каждые двадцать дней он отправлялся в сопровождении жрецов совершать жертвоприношения в храм Луны в Теотиуакане. Перед большими праздниками он совершал покаяние и возжигал фимиам в течение нескольких дней (вероятно, четырех) в Доме Раковины. Степень его участия в церемониях менялась в зависимости от праздника.

После праздника двадцатидневного «месяца», именовавшегося «Сдирание человеческой кожи», Монтесума в тайне приглашал глав неприятельских государств присутствовать при посвящении «гладиаторов» и раздаче даров. Затем вместе с королями Тескоко и Тлакопана он присутствовал на большом балу, где мешики-теночки и тлателольки становились напротив друг друга и танцевали медленный, торжественный танец. Все танцоры были богато наряжены. Поскольку это был праздник урожая, то те и другие держали в руках кукурузные лепешки, выполненные из перьев муляжи свеклы или стебли кукурузы. Вместо ожерелья у каждого на шее была гирлянда из жареных кукурузных початков.

Шестьдесят дней спустя праздником Токскатль, «Засуха», отмечался конец жатвы и воспевался его символ — жареный початок. Это была середина дня, момент, когда двойственное и обманчивое послеполуденное солнце возвращалось по пути утреннего солнца. В этом месяце приносились в жертву перевоплощения Тецкатлипоки — Блестящего зеркала, и Уицилопочтли — Солнца. Это был также праздник королевства, главным героем которого являлся Тецкатлипока. Поэтому Монтесума сам одевал и пышно наряжал военнопленного, воплощавшего в себе этого бога. Пленный воплощал бога в течение одного года. Выбор производился с большой тщательностью, поскольку у кандидата не должно было быть никаких внешних недостатков. Отобранный кандидат целый год вел роскошную жизнь, прогуливаясь по улице с сигарой во рту или наигрывая на флейте. Ему отдавали почести, положенные богу. В начале «месяца»-двадцати-дневки Токскатль его женили на четырех девушках-рабынях, которые также были воплощениями божеств: красавицы Хочикецаль, богини любви и земли, девственной Шилонен, богини воды Атлаптонан и богини соли Хвиксточихуатль. Пять дней до жертвоприношения Монтесума пребывал в одиночестве, совершая покаяние и готовясь символически разделить смерть Тецкатлипоки и вместе с ним воскреснуть. В других местах в это время пели и танцевали. В день собственно праздника, месяца Токскатля, воплощение бога доставлялось в лодке к месту посвящения — небольшому храму, расположенному на северном берегу озера Чалько. Посвящаемый медленно поднимался по ступенькам храма к жертвенному камню, по дороге разбивая флейты, на которых он играл «в дни своего благополучия». Его принесли в жертву, одним взмахом ножа вырезав сердце, которое было поднято вверх, к солнцу. Его отрезанная голова была выставлена на общее обозрение.

В это время в Мехико юноши и воины танцевали в извилистом хороводе вокруг молодых женщин, которые с венком из жареной кукурузы на голове исполняли танец жареной кукурузы. Люди говорили, что они «обнимают Уицилопочтли». Хоровод двигался, ведомый будущей жертвой — воплощением бога Уицилопочтли. Накануне была сделана статуя бога из теста, изготовленного из семян белой свеклы. На рассвете Монтесума торжественно посвятил в его честь четыре перепелки. Затем один из жрецов сменил его, и вся собравшаяся толпа жителей внимательно следила за его движениями. Перепелок бросали в направлении статуи, некоторые из них были съедены самими жрецами. Воплощавший бога был предан смерти в выбранный им самим момент.

Через шестьдесят дней состоялся Хуэй Тэкуильхвитль — «Большой праздник сеньоров» и послеполуденного солнца. Один из самых сильных моментов праздника состоял в большом танце юношей, в котором тепочки выступали соперниками тлателольков, как в «Сдирании кожи». Иногда Монтесума присоединялся к хороводу. Он предлагал в жертву одежду рабыни, представлявшей богиню кукурузы, и призывал всех женщин лагуны принять участие в хороводе. Поскольку «Праздник сеньоров» приходился на июль — тяжелое время, когда старые запасы продовольствия кончались, а новый урожай еще не созрел, — приступал к широкой раздаче продовольствия всем нуждающимся.

Вскоре после этого отмечался праздник Ксокотль Хуэтци, «Падающий плод». Это был праздник солнечного заката и звезд (подобно созревшим плодам они проникали в землю и оплодотворяли ее) и бога огня. В честь этого бога и для того чтобы накормить его, в огонь бросали предварительно анестезированных и связанных по рукам и йогам пленных: после некоторого поджаривания их вытаскивали из огня и приканчивали обычным способом — иссечением сердца. Таким образом воспроизводился прыжок Кецалькоатля-Нанауатля в костер или его жертвоприношение на костре в конце жизни. В обоих случаях возникала метаморфоза: на солнце, а йотом на Венере, — и к тому же предполагалось, что сами принесенные в жертву пленники тоже должны были стать небесными светилами. Участие императора в этом обряде состояло в поедании сердца одной из преданных огню жертв.

В следующем месяце отмечался праздник «Подметания», Охпаництли. Отстающий на полгода от Тлакаксипехуалицтли, он как бы противостоял ему. В Тлакаксипехуалицтли сдирали кожу с мужчин, здесь — с женщин. Тлакаксипехуалицтли был началом дня и мужской части года, Охпаництли — началом ночи и женской части года. На том празднике чествовали урожай, на этом — посев (начавшийся символически уже в предыдущем месяце — «Падающий плод»). Во время «Сдирания человеческой кожи» воспроизводилось первое появление солнца, в «Подметании» — создание земли и рождение кукурузы.

По-видимому, праздник «Подметания» должен был предшествовать празднику «Сдирания человеческой кожи». Все к этому празднику обновлялось, белились стены, выметался отовсюду мусор, все начищалось — определялась важная точка отсчета. Это касается не в меньшей мере и праздника «Связывания годов», которым отмечалось тоже начало, но уже века. Во время церемоний тушили все огни и все находились в полной тишине, как если бы Земля умерла. Затем нужно было зажечь огни торжественно, с мыслью о рождении Венеры-огня в начале эры. Самый яркий праздник, с совершенно удивительными обрядами — праздник возрождения земли, залог наступления сезона дождей и появления растений…

_{Хоровод вокруг столба, установленного в честь праздника «Падающего плода». Codex Borbonicus по Селеру, 1902–1923. На вершине столба — погребальный пакет, представляющий «плод», покойника Праздник «Подметания». Codex Borbonicus, по Сежурне (Sejourne) 1981. Олицетворение богини кукурузы находится на помосте в центре разыгрываемой сцены. Богиня земли принимает процессию, в которую входят те, кто собирается ее оплодотворить: представляющий дождь и кукурузу жрец, потрясающий в направлении богини молнией-фаллосом змеевидной формы, и представители мимиксоас, филлофоры. Справа: трое животных, представляющих плодородие и изобилие (сверху вниз: летучая мышь, двуутробка, койот). Наверху: процессия, отгоняющая мороз от молодых ростков кукурузы}

Таким образом, это обозначало время посева. Чествовались три богини, олицетворяемые тремя прошедшими обряд купели рабынями. Это Земля — Тоси, Наша Прародительница, Вода и 7-я Змея, богиня прорастания. Весь набор, необходимый для прорастания кукурузы. Олицетворению Тоси, женщине зрелого возраста, говорят, что она соединится с Монтесумой. В полночь, в полном молчании, ее приводят в храм, жрец кладет ее на спину как новобрачную, и после этого ей отсекают голову. С нее сдирают кожу, после чего молодой, мощного телосложения жрец надевает на себя эту кожу и знаки богини земли, что должно символизировать омоложение и укрепление земли. Этот актер, изображающий Тоси, бросается бегом к подножию храма Уицилопочтли, чтобы там сыграть заключительный эпизод трагического брака. Он раскидывает руки и ноги — как бы для того, чтобы принять зачатие, затем скорчивается, изображая роды. Потом возле него появляется олицетворение Синтеотля — рождается молодая кукуруза, уподобленная огню и Венере. Обряд воспроизводил первоначальные мифы и космические события в редком по своей мощи синтезе.

Многие другие обряды символизировали оплодотворение земли. Например, пленников заставляли взбираться на высокие столбы, на вершинах которых их ожидали жрецы. Как только пленники добирались до вершины, жрецы сталкивали их вниз, и пленники разбивались как падающие с дерева спелые плоды. Их кровь собиралась в раковину. Тоси обмакивала в нее свой палец и обсасывала его, после чего делала вид, что собирается рожать. Возможна была и другая интерпретация: обреченных привязывали с растянутыми в стороны руками и ногами к козлам и убивали дротиками, орошая таким образом землю их оплодотворяющей кровью. И, наконец, еще один обряд, в котором могло участвовать все население: когда олицетворение Тоси проходило возле толпы, в него бросали предварительно оплеванные цветы. Если знать, что цветы символизируют женский пол, то смысл обряда становится очевидным.

Когда земля была разорвана на две части — в самом начале времен — она требовала сердец и крови взамен полезных растений. Начиная с первого своего восхода солнце также требовало жертв. Для того чтобы кормить землю и небо, велись сражения и погибали воины. Поэтому в конце праздника воинам воздавалось по заслугам. Они проходили мимо Монтесумы, который сидел в своем императорском кресле, покрытом оперением орла и шкурой ягуара. Каждый подходил и брал то, что было ему предназначено: значок, оружие, одежду. После Монтесума вел очень необычный танец — без музыки, состоявший из четкой ходьбы и потрясания рук. Затем шла раздача семян, окропленных кровью жертвы, олицетворяющей богиню воды, после чего происходил обряд, во время которого люди забрасывали Тоси цветами, и она отвечала им резкими бросками в их сторону. Люди как бы в панике разбегались; между ними мог на какой-то короткий момент оказаться сам Монтесума.

Через три «месяца», то есть через шестьдесят дней, наступал праздник Квечолли, во время которого воспроизводились странствия тольтеков в пустыне, до восхода солнца. Люди отправлялись в деревню, в южную часть долины, разбивали там свой лагерь и имитировали кочевую жизнь. Император находился там же, одетый как Мишкоатль-Камакстли, совершая покаяние. Устраивалась большая охота, и те, кому посчастливилось поймать какую-нибудь особенную птицу, оленя или койота, считались достойными похвалы и получали от императора плащи с бахромой из перьев и провизию.

Следующий двадцатидневный «месяц» назывался Панквецалицтли, «Подъем флагов». Ритуалы оставались прежними: мифические странствия, но в этот раз — странствия мешиков. Они воспроизводились в длинной процессии вокруг одной из лагун; важным было, однако, центральное событие странствий — рождение Уицилопочтли и его победа над Коатенеком. Выкупанные в связи с ритуалом рабы, наряженные как Уицилопочтли, сражались против воинов хвициауас. Император сам вооружал их сосновыми палками и щитами, украшенными глазами «волка» (cuetlachtli). Затем происходило жертвоприношение военнопленных.

Во время этого праздника жертвовали и съедали статую Уицилопочтли, вылепленную из теста, сделанного из семян белой свеклы. В присутствии короля жрец, именуемый Кецалькоатлем, протыкал его дротиком. Затем статуя разламывалась на мелкие кусочки, которые разбирались жителями Теночтитлана и Тлателолько. Монтесума съедал сердце статуи.

Через два «месяца» наступал праздник Ицкалли, который посвящался богу огня. Каждые четыре года происходило жертвоприношение олицетворений богов огня четырех стран света, за которым следовал торжественный ганец сеньоров, одетых в голубое. Во главе танца — Монтесума в своей королевской диадеме, xiuhuitzollil.

И, наконец, последний праздник, в котором участвовал Монтесума, праздник Атлькахуало, в течение которого люди благодарили богов дождя за благодеяния, оказанные ими в закончившемся сезоне. Об этом, так же как о Панквецалицтли, было уже упомянуто в связи с рассмотрением реформ императора.

Праздник Атлькахуало, «Остановка воды» имел еще и другое название — Куахвитлехва, «Выпрямление деревьев». За несколько дней до праздника люди шли на гору Кольхуакан, чтобы срубить там самое большое и красивое дерево и переправить его в Мехико, причем так, чтобы не повредить ни одной веточки. Дерево ставили перед двойной пирамидой Уицилопочтли и Тлалока. Четыре дерева пониже размещались вокруг главного, которое называлось «Наш отец». Деревья обвязывали по периметру веревкой, и таким образом устраивался своего рода искусственный сад.

Накануне праздника короли Мехико, Тескоко и Тлаконана, а также неприятельские государи Тласкалы и Хуэксоципко отправлялись в сопровождении многочисленной свиты к подножию горы Тлалокан, которая замыкает долину с востока. На рассвете они провожали на вершину горы, где находился алтарь богов дождя, закрытый со всех сторон паланкин, главным пассажиром которого был богато наряженный маленький мальчик — сын благородных родителей. Он был олицетворением одного из тлалоков. Ребенка умерщвляли уже в паланкине, а затем его кровью обмазывали статуи тлалоков. Затем короли подходили один за другим к статуям, чтобы нарядить их в роскошные одежды и возложить у их ног дары из перьев кецаля, нефритов и еды. После этого все возвращались в Мехико, за исключением одной сотни воинов, которые оставались там стеречь дары.

К этому моменту остававшиеся в городе жрецы приносили в искусственный сад одетую во все голубое девочку, изображавшую Кецальхоч (Чальчиугликуэ) — богиню источников, лагун и рек. Ее ставили возле большого дерева и под звуки барабана пели ритуальную песню. При получении известия о том, что сеньоры спустились с Тлалокана и собираются погрузиться в лодку, чтобы пересечь лагуну, жрецы вели девочку к воде. Дерево поднимали и погружали на илот, затем все забирались на илоты и в лодки и отправлялись к пантитланскому водовороту. Там обе флотилии — сеньоров и сопровождавших девочку жрецов с ассистентами — объединялись. Дерево сбрасывалось в воду и увязало в тине. Девочку в паланкине умерщвляли, подрезав острогой горло; сначала ее кровью поили воду, а затем ее тело сбрасывали в водоворот, вместе с дорогими перьями и камнями. Наконец каждый возвращался молча к себе.

Участие императора в этом празднике несло особую нагрузку. Ритуал в наглядной форме воссоздавал приход мешиков в Толлан и конец тольтеков — эпизод, рассказанный в Leyenda de las Soles, скомпилированной в период правления Монтесумы.

Скользящие праздники и годовщины богов 260-дневного календаря документированы гораздо меньше, чем праздники и годовщины солнечного года. Тем не менее известно, что 4-й день Движения, то есть день, когда солнце пускается в путь, был в великом почете у Монтесумы, который в этот день постился и устраивал жертвоприношения. В 1-й день Цветка, день рождения Синтеотля (Венеры) и человеческого рода, отмечался праздник благородных и послеобеденного солнца. В 1-й день Дождя казнили приговоренных ранее преступников и пленных, что должно было способствовать росту славы императора. Наконец, в 1-й день Кремня, в годовщину Уицилопочтли, к изображению бога приносились цветы.

Праздники, в которых участвовал Монтесума, были выбраны нами не случайно. Упомянуты, прежде всего, два начала времени года: «Подметание» и «Сдирание кожи»; эго главные праздники: один — Земли и Венеры-Кукурузы, другой — Солнца. Потом опять праздники Солнца и, конечно, Панквецалицтли, затем дни послеполуденного светила, Токскатля, Хуэй Тэкуильхвитля и Ксокотля Хуэтци. Хуэй Тэкуильхвитль важен был как главный праздник сеньоров. Ксокотль Хуэтци — как праздник огня, одного из главных покровителей короля. Остается Тлалок. Этому божеству посвящается один-единственный праздник, но сам император принимает в нем активное участие. Скользящие праздники идут в том же русле, поскольку они касаются Солнца, королевской власти, сеньоров и Венеры.

На Панквецалицтли и Тлакаксипехуалицтли число приговоренных военнопленных бывало иногда очень значительным. В таких случаях Монтесума сам выступал в роли жреца, совершающего жертвоприношение. Иногда в этом ему помогали короли-союзники. В силу своей священной функции, в силу того, что он более чем кто-либо олицетворял божество, Монтесума, при желании, становился над жрецами. Иногда его называли даже tlamacazgui или teo-pixqui, страж бога, что ему очень подходило. Впрочем, многие короли раньше сами были жрецами.

Некоторые боги представляли для императора особый интерес. Например, Якатекутли, бог коммерсантов — таинственный персонаж неясного происхождения. Напрасно император пытался выяснить некоторые особенности его биографии. В наше время признано считать Якатекутли перевоплощением Кецалькоатля. Возможно, и у Монтесумы были подозрения на сей счет, и он хотел уточнить для себя, не следует ли Якатекутли исключить из праздников города, как это было сделано с Пернатым Змеем. С другой стороны, он сделал несколько попыток завладеть ритуальными изображениями Мишкоатля — отца Кецалькоатля. Тот и другой были главными божествами городов Тласкала, Хуэксоцинко и Чолула.

Вероятно, руководствуясь как собственной любознательностью, так и мотивами религиозного характера, Монтесума приказал исследовать Попокатепетль, Дымящую Гору. Он посылал туда людей, чтобы узнать, откуда возникает дым. И, возможно, для того, чтобы выяснить, нет ли там особого канала, по которому можно было бы общаться с богом огня и с подземным царством. А может быть и для того, чтобы найти какую-нибудь реликвию Тецкатлипоки, покровителя и защитника Тескоко. Шла молва, что бог проник в этот вулкан и выбросил оттуда свою бедренную кость, которая была подобрана тескокцами и хранилась в их храме.

Два исследователя погибли при восхождении. Другие добрались до вершины, но четверо из них скончались вскоре после возвращения. Монтесума поручил двух оставшихся в живых заботам лучших медиков. Выздоровев, люди сообщили, что вершина вулкана — это не большая дымящая труба, а пространство, покрытое скалами, полное трещин, из которых пробивается дым. Оттуда можно увидеть море, как если бы оно было тут же, под горой. Монтесума нашел все это, по-видимому, очень интересным, но он наверняка предпочел бы, чтобы ему принесли другую берцовую кость или, скажем, череп Тецкатлипоки, дабы поубавить снеси тескокским союзникам.

В месяце Панквецалицтли 2-го года Тростника (декабрь 1507) состоялся наконец праздник «Связывания годов». Поскольку этот праздник должен был отмечаться после ряда голодных лет и открыть новую эру, а также был очень существенным элементом реформ, император следил за тем, чтобы он получился особенно грандиозным.

Праздник приобретал космический смысл, так как речь шла не больше и не меньше как об обеспечении дальнейшего существования вселенной. Один цикл лет истощился, и нужно было что-то сделать, чтобы начался новый цикл, чтобы небесные светила продолжили свое круговращение, чтобы солнце снова взошло. Если этого не сделать, то наступит вечная ночь. Демоны мрака — дикие звери, ягуары, духи Цицимимы — спустятся с небес, где раньше за ними приглядывало дневное светило, и сожрут всякую жизнь. Им бы стали помогать на самой земле беременные женщины и маленькие дети, которые, в свою очередь, превратились бы в пожирателей людей. Горы раскололись бы, и содержащаяся в них вода затопила бы землю. И в довершение всего, обрушился бы небесный свод. Риск, испытываемый в этот раз, был тем более велик, что реформа векового цикла продлила завершаемый цикл до пятидесяти трех лет.

С наступлением ожидаемого дня повсюду гасится огонь. Огни Уицилопочтли тоже нужно погасить, то есть приходится оставить великого бога лицом к лицу с монстрами до момента зажжения Нового Огня. Люди разбивают у себя в домах посуду, избавляются от трех очажных камней и от цилиндрических зернодробильных пестов, а также от деревянных и каменных изображений богов. Все это выбрасывается в воду, и повсюду все как следует выметается и вычищается. Абсолютно чистые и «обновленные» ацтеки могут начинать новый вековой цикл.

Основная церемония происходит на Колючем Холме, или на Колючей Горе (Хвиксачтепетль, Хвиксачтлан или Хвиксачтекатль), — потухшем вулкане между Кольхуаканом и Истаналапаном, в десятке километров на юг от Мехико. Этот холм, в настоящее время — Серро де ла Эстрелья, в то время имел еще одно название — Гора Мишкоатля (Мишкоатепек). Именно в этом месте, согласно легенде, Кецалькоатль похоронил своего отца Мишкоатля, убитого братьями Мимиксоас. Там же, на вершине горы, Кецалькоатль зажег огонь, после чего он победил напавших на него мимиксоас. Этот миф, прототип мифа о рождении Уицилопочтли-Солнца, представляет собой вариант мифа о создании Солнца в Теутиуакане. Он говорит одновременно о рождении солнца и о наступлении новой эры.

Накануне праздника все постятся и воздерживаются от питья. С наступлением ночи главные жрецы, «продавцы огня» (tlenamacaque) и «кадильщики», отправляются к Хвиксачтекатлю. Процессия имеет весьма живописный вид. На каждом жреце — одежда того божества, которому он служит: Кецалькоатля, Тецкатлипоки, Шине-Тотека, Синтеотля, Тласольтеотля.

Процессия движется к холму, сохраняя глубокое молчание, торжественным размеренным шагом, так чтобы прийти на место незадолго до полуночи. За официальной процессией следует многочисленная толпа, тогда как по всей долине люди забираются на крыши своих домов и поднимаются на холмы, в надежде увидеть то, что будет происходить на Колючей Горе. Необычная темнота, возникающая от полного отсутствия домашних огней, усиливает чувство тревоги. Чтобы уберечься от возможных превращений беременных женщин и детей, на последних надевают маски из листьев агавы. Для большей надежности беременных женщин запирают в силосных сооружениях, охраняемых воинами, вооруженными мечами с обсидиановыми лезвиями. Маленькие дети должны бодрствовать, иначе они превратятся в мышей. Поэтому их все время тормошат и будят криком.

_{Годы Нового Огня. По Codex Tellerianus Remensis Под 2-м годом Тростника (1507) представлена гора Хвиксачтекатль с храмом на вершине; внизу — приспособления для добывания огня. В источнике упоминается также частное затмение солнца и землетрясение (на рисунке — четырехугольное поле с глифом «движение»). Ниже — 2000 воинов, уносимых рекой Тозак. Под 4-м годом Дома (1509) — пирамида света, предвестница конца империи. Слева — сражение с Зозолланом}

Подойдя к алтарю на вершине Хвиксачтекатля, жрецы, олицетворяющие богов, начинают рассматривать небесный свод: Плеяды к полуночи должны быть в зените. На жертвенный камень кладут и привязывают военнопленного, выбранного с особой тщательностью. Он должен быть знаменитым и благородным, а кроме того он должен был, подобно Ксиутекутли, носить имя, содержащее в себе xiuitl, xiuh, что означает одновременно — год, бирюза и огонь. В 1507 году выбран некий Ксиутламии из Хуэксоцинко, взятый в нлеи господином Псом из Тлателолько — храбрецом, который отныне будет носить почетное прозвище Xiuhtla-minmani («Тот, который взял в плен Ксиутламина»). В тот момент, когда Плеяды достигают зенита, жрец из Коиолько зажигает огонь на груди Ксиутламина. Он быстро вращает ладонями деревянное «сверло», вставленное в углубление палки, положенной на грудь обреченного. Как только загорается огонь, жрец рассекает грудь жертвы кремниевым ножом и вырывает сердце. Этот орган жизни будет теперь поддерживать вечный вселенский огонь, для которого также готовится замена. Пучок пакли, подожженной от горящей палки, жрец подносит к зияющей райе жертвы и зажигает там специально высушенные ветки. Оттуда огонь переносится к большому открытому очагу, где приготовлены хворост и поленья. Жрецы тем временем продолжают наблюдать положение Плеяд. Наконец становится заметным, что созвездие прошло свой апогей и начинает клониться к закату. Это означает, что под землей Солнце прошло свой надир и начало восхождение. Оно возродилось в пламени ночи. Зажжение Нового Огня дало ожидаемый результат…

Все испытывают радостное облегчение, издают ликующие крики, режут себе уши осколками обсидиана и питают пробуждающийся свет стряхиваемой ему навстречу кровью. Жрецы богов зажигают от священного костра большие факелы или пучки хвороста и раздают их ожидающим поблизости посланцам, которые не теряя времени отправляются с новым огнем к своим храмам. Как только факелы прибывают в Мехико, их несут сначала к храму Уицилопочтли, к жаровне, которая стоит перед статуей этого бога, и зажигают там большой костер. Потом туда бросают ароматную смолу копал. Оттуда огонь несут то ли во дворец Монтесумы, то ли в большое общежитие жрецов, именуемое Мехико Кальмекак (источники на этот счет расходятся), затем от одного из этих мест огонь разносится к школам, к местным храмам, к молодежным домам и, наконец, к частным жилищам. То же происходит и в других городах и деревнях.

Утром люди обновляют свою одежду и маты, которые служат им сиденьем и постелью, свою посуду и изображения своих богов, зажигают фимиам и обезглавливают перепелок. Все испытывают радостное облегчение. В полдень пост заканчивается, и люди наслаждаются пирожными из свекловичных семян с медом. Одновременно с этим в Большом Храме, на пирамиде Уицилопочтли, начинается жертвоприношение нескольких тысяч пленных, захваченных в оахакских сражениях. Монтесума и Незауальпилли лично отправляют на тот свет по двадцать пленных. Наступил месяц Панкветцалицтли, а вместе с ним — годовщина рождения Уицилопочтли и победы на Коатепеке. Кроме того, это 2-й год Тростника, год рождения и смерти бога. Обреченные, которые гуськом взбираются на пирамиду, представляют его братьев-врагов, четыреста хвициауас. У них вырывают сердце и отсекают голову. Потом их тела сбрасываются с пирамиды на большой круглый камень, где жертвы разрезаются на части и уносятся родственниками тех, кто их захватил в плен.

Праздник «Связывания годов» явился поводом для обновления храма Нового Огня на Колючей Горе. Считая себя ответственными за выполнение культовых обрядов, ацтекские государи должны были не только кормить своих богов, но и обеспечивать их приличным жильем, а также заботиться об украшении их храмов, о содержании в надлежащем виде скульптурных изображений, алтарей, чаш для приема крови и сердец и другой культовой атрибутики.

По мере разрастания империи и накопления ее богатств, храмы увеличивались в размерах и приобретали все более пышный вид, а монументы становились все более грандиозными. Акты прославления богов должны были соответствовать тем возможностям, которыми располагала империя. Заодно люди приводили в порядок свои жилища, украшали свой город, увеличивая таким образом престиж королевства и нации. Монтесума более чем кто-либо другой в этой стране способствовал развитию искусств. Его правление — вершина в развитии ацтекской империи.

Подобно другим королям Мехико, Монтесума был, прежде всего, великим строителем. Достаточно вспомнить о десятках зданий, объединенных оградой Большого Храма, — зданий, которые регулярно расширялись, обновлялись или заменялись. Одна из существенных задач короля состояла в «расширении» храма Уицилопочтли на Горе Змей (Коатенек). Относящиеся к Большому храму Мехико раскопки позволили заключить, что главная пирамида пережила целую дюжину перестроек-расширений, одни из которых могли заключаться в переделке фасада, а другие совершенно меняли облик здания.

Создается впечатление, однако, что Монтесума в первые годы своего правления никак не может найти время, чтобы приступить к выполнению этой первоочередной задачи. Источники, по крайней мере, об этом умалчивают. Возможно, что он считал это дело столь значительным, что не решался приступить к его реализации, и в результате упустил время.

В более скромных строительных начинаниях Монтесума все же преуспел. В 1504 году по его указанию был воздвигнут очень большой храм в честь Синтеогля, бога кукурузы, и другой — Кецалькоатлю в ипостаси бога ветра. Эти два здания были возведены, весьма вероятно, для того, чтобы снискать благосклонность богов жатвы в голодные годы. В отношении Синтеотля это очевидно. Что касается Кецалькоатля-Эхекатля, то и он не был чужд сельскому хозяйству. Прежде всего, потому что он был дуновением жизни и способствовал расцвету природы. Далее, потому что в качестве ветра он был именно гем, кто «подметает дорогу дождю» и приносит благотворные пассаты. В случае полной засухи призывали на помощь его брата-близнеца Шолотля. К тому и к другому обращались во время пахоты. Наконец, Кецалькоатль был патроном копалки coatl, которой обрабатывалась пашня. Монтесума восстановил также Тцоимолко, посвященный богу огня алтарь под соломенной крышей, сгоревший перед тем от молнии.

Кроме этих зданий, постройка которых была связана с определенными обстоятельствами — голодом, пожаром, вековым праздником, — Монтесума построил несколько других, которые больше соответствовали личным занятиям. Примером здесь может служить Коатеокалли или Коакал-ли — алтарь, в котором были собраны все божества страны. Если сказать более точно, взятые в плен божества врагов. Как утверждает Дюран, эта коллекция была обязана своим существованием не только и не столько набожности короля. Настоящая цель Монтесумы состояла в том, чтобы приютить этих богов в Мехико и держать их в некотором роде как заложников — точно так, как он поступал с сыновьями покорившихся королей. Характерный факт: открытие этого «Дома всех» (Соасаlli), связанного, по-видимому, с алтарем Уицилопочтли, было ознаменовано принесением в жертву 800 пленных, представлявших хвицнауас. Монтесума и chihuacoatl первыми начали ритуал.

Можно назвать еще несколько реализованных строительных задумок Монтесумы: создание храма Тламатцинкатля, бога охоты, войны и пульке, отождествляемого с Мишкоатлем; возведение громадной площадки для демонстрации черепов жертв — той самой площадки, которая в 1519 году могла похвастаться присутствием 136000 голов; реконструкция чапультенекского акведука. Было продолжено начатое Ахвицотлем создание пещерных храмов на обрывистом берегу Малиналько. И, наконец, Монтесума построил свой знаменитый дворец.

Император поощрял, кроме всего прочего, развитие скульптуры, которая позволяла ему общаться с богами и с подданными для того, чтобы пропагандировать реформы, излагать новые идеологические концепции, утверждать славу Мехико, его богов и королей, обеспечивать их долгое существование. Многие из наиболее известных ацтекских монументов обязаны своим возникновением Монтесуме.

Голод в начале правления Монтесумы и жертвоприношения, устраивавшиеся по этому поводу, запечатлены на «Блоке Метро» — камне, украшенном рельефами, представляющими какую-то важную особу, занимающуюся ритуальным выпусканием крови из уха, и жертв ритуала, совершаемого в честь Тлалоков. Из принесенного в жертву тела персонификатора бога дождя вырастает кукуруза, представленная здесь в виде длинных перьев и нефрита, что, как известно из описания игры в мяч между Уэмаком и Тлалоками, символизирует именно кукурузу.

Дальнейшие события правления Монтесумы — праздник «Связывания годов» и особенно его смещение с 1-го года Кролика на 2-й год Тростника — послужили толчком для создания целого ряда скульптур. Имеются многочисленные изображения связок из пятидесяти двух тростников, символизирующих один «век». Они несут на себе глиф 2-го года Тростника, как и некоторые скульптурные изображения змей, символизирующие огонь и быстротечное время.

Однако самым выдающимся монументом, созданным по определенному случаю, является несомненно Теосаlli священной войны. Он выражает в некоем гениальном сочетании идею реформы праздника смены века и доктрину священной войны. Это горельеф, представляющий пирамиду, увенчанную святилищем (teocalli, дом бога). Храм — это место общения между людьми и богами, то самое место, где приносятся в жертву пленные священной войны. На фасаде святилища изображен солнечный диск; на земле (предшествующее изображение) — Тлальтеотль, страшный бог земли; таким образом, здесь представлены оба бенефицианта священной войны. С двух сторон от солнца стоят фигуры с жертвенными шипами в руках. Это Уицилопочтли, Восходящее Солнце, и сам Монтесума, персонифицирующий солнце на закате (странное предчувствие!). Как показывает глиф напротив его рта, он произносит слова «вода-огонь», что имеет значение священной войны. Те же самые слова произносятся всеми персонажами монумента: четырьмя богами, изображенными на откосах пирамиды, и помещенным на тыльной стороне орлом, взгромоздившимся на кактус, — символ Мехико, города, которому предназначено вести священные войны.

_{Teocalli священной войны, вид анфас и сверху. E.J.Palacios, «La Piedra del Escudo Nacional de Mexico». Publ. de la Secretaria de Educacion Publica», 22, 9, Мехико, 1929 Теосаlli священной войны: орел на опунции. Palacios, 1929}

На цоколе пирамиды — две даты. Одна — 1-й год Кролика, имя Земли, другая — 2-й год Тростника, имя Солнца (вторая дата окружена веревкой, что должно означать соединение лет в 1507 году). Обе даты относятся не только к двум бенефициантам войны, но и к реформе 1506–1507 гг.

_{Общий вид Камня Солнц или Ацтекского календаря}

Какова связь между реформой и священной войной? Голод годов 13-го Кролика и 1-го Кролика в начале правления Монтесумы II в точности повторяет бедствие, имевшее место при Монтесуме I, одним пятидесятидвухлетним «веком» раньше. Этот первый голод находился у истоков «цветочной» войны. Второй — повод для возобновления этой войны, что подчеркивается строительством этого монумента.

Более ранние скульптуры относятся к началу правления Монтесумы и к 1507 году. Для других главных работ, осуществленных при нем, точная датировка, к сожалению, отсутствует. Так обстоит дело и с другим ацтекским шедевром — знаменитым Камнем Солнц, называемым также Ацтекским календарем. Это громадный диск диаметром 356 см и высотой около пятнадцати сантиметров полностью заполнен рельефами на главной и боковой поверхностях.

Диск представляет собой изображение солнца, своими лучами рассеивающего мрак, представленный в виде двух огненных змей, которые окружают светило, и вереницей звезд, украшающих боковую поверхность цилиндра. Однако для древних мексиканцев Солнце — Тонатиу, «Тот, кто греет» — было также светилом, жаждущим людской крови и людских сердец, определявшим страны света и дни, двадцатидневки, годы, «века» и эры, двойным светилом, зеркалом и отображением самого себя и, наконец, тем, кто принимает достойных людей на том свете. Эти различные ипостаси отображены на монументе в необычной космологической и космогонической связи — единственной в своем роде в архаических искусствах. И это все с большой уверенностью, ничего не форсируя, в манере ясной, гармоничной, уравновешенной, в высшей степени доступной прочтению. Рельеф монумента тонок: художники проявили великолепное умение выписывать многоцветные детали.

Праздник «Связывания годов» явился апогеем царствования Монтесумы. До той поры он имел право на любую надежду. Однако новый век начался плохо. Через несколько дней после своего «воссоздания» солнце вдруг испытало затмение, и к тому же произошло землетрясение. В дальнейшем причин для катастрофических прогнозов относительно будущего империи становилось с каждым годом все больше.

После 1507 года политический механизм Монтесумы остается в основном прежним. Оахака и долина Пуэбла остаются в центре его внимания, что, однако, не мешает ему отправлять армии по другим направлениям — чтобы подавлять мятежи, закрывать пробелы и открывать новые бреши. Но к этому вскоре добавились большие трудности в отношениях с Тескоко, вторым по значению городом империи.

Деятельность Монтесумы в направлении Оахаки и долины Пуэбла не ослабевала. Сначала он обратил свой взор к Теуктепеку — частично побежденному, но непокоренному. Город не только продолжал плохо обращаться с купцами и другими путешественниками из метрополии, но еще вздумал укрепляться и построил новый оборонительный вал по ту сторону реки.

Была приведена в готовность внушительная по численности армия, включая войско опальных тлателольков.

Разделившись на отдельные отряды, тлателольки атаковали и взяли первый вал, вынудив противника отойти за реку. При поддержке союзников они перешли затем реку и всем войском подошли вплотную к городу и осадили его. Разрушив одно за другим все оборонительные сооружения, они вошли в город и предали его огню. Произошла ужасная бойня. Было взято около 2800 пленных, не считая 500 воинов, плененных тлателольками раньше. Приняв во внимание подвиги последних, Монтесума их простил. Теперь они могли вернуться ко двору и занять свои прежние должности.

В 1509 году Монтесума объявил поход против Амантлана, расположенного к югу от Оахаки и к востоку от Миахуатлаиа. Однако если Миауатлап был важным торговым центром, го Амаптлан был совершенно беден. Проживавшие в этом городе запотеки могли предложить своему сеньору вместо дани лишь выполнение необходимых строительных и сельскохозяйственных работ. Стало быть, мешики нацелились на Амаптлан не по экономическим причинам, а потому, что занотеки представляли беспокойство для находившихся в долине Оахака союзных войск. Кроме того, в результате их подчинения полностью было бы окружено государство-город Тототепек.

По-видимому, кампания успеха не имела, по крайней мере, с первого раза. Когда войска переходили высокогорье, разразилась снежная буря, что привело к тяжелым потерям. Одни воины умерли от холода, многие другие были раздавлены камнепадом или вырванными бурей деревьями. Оставшиеся в живых продолжили путь к Амантлану и были там разбиты. В конце концов, однако, город был взят.

В тот же самый год внутренние конфликты в Чалько, расположенном в юго-восточной части долины, позволили императору упрочить свою власть над этой провинцией и одновременно вызвать к себе ненависть ее обитателей. Четверо чальков пришли в Мехико, чтобы пожаловаться на правителей столицы провинции Тлальманалько (одно из четырех государств Чалько) Ицкауа и его сына Некваметля. Они обвиняли Ицкауа и Некваметля в несправедливом распределении оружия и в том, что те живут в слишком роскошных для вассалов жилищах. Монтесума обратился к привычному и испытанному приему кнута и пряника. С одной стороны, он конфисковал у обвиняемых несколько участков земли, передав им свое наставление: «Ваш государь, грозный Уицилопочтли, прислал пас; его голос, который можно услышать в камышах и в тростниках, в этот раз прозвучал так: «Скажите моему потомку Ицкауа и его сыну Некваметлю, что я возьму еще немного добра для мексиканцев-тепочков, но войну считайте законченной»». «Немного добра» — это были земли значительные: Мелинальтепека, Тенаниокана и Тлаквиллокапа. Пряником оказалось заверение, что с войной покончено. Затем, после того как князья из Тлальманалько были достаточно унижены, был заключен брак, который должен был означать, что теперь они полностью принадлежат Уицилопочтли и Монтесуме. Император предложил Некваметлю одну из своих дочерей, которая перебралась в Тлальманалько в сопровождении грозных отоми. Этих воинов, представлявших собой верный Монтесуме гарнизон, было вполне достаточно, чтобы в случае необходимости запять два квартала города.

Присутствие этого «гарнизона», однако, переполнило чашу терпения жителей Тлальманалько. Когда Кортес по пути к Мехико проходил через их город, чальканцы вышли к нему навстречу с предложением дружбы, но особенно — для того, чтобы пожаловаться на притеснения и унижения, которые они испытывали. Состоявшие на службе у Монтесумы сборщики налогов крали все, до чего дотягивались их руки; они насиловали их жен и дочерей, их же самих заставляли работать как настоящих рабов, а их земли конфисковывали в пользу идолов Мехико.

В долине Пуэбла дела обстояли не лучшим образом. Великие проекты императора оставались, увы, лишь на уровне проектов. Борьба продолжалась: то «цветочная», то более серьезная, но, как правило, не дававшая ожидаемых результатов. В 1508 году во время ожесточенной битвы в долинах Атлиско погибло 2800 союзников и среди них Маквильмалиналли (5-я Трава) — старший брат Монтесумы и еще один великий мешикский сеньор. В 1509 году сражение против хуэксоцинков дало лишь каких-то 60 несчастных пленных. Однако ситуация грозила стать еще более серьезной.

Незауальнилли, король Тескоко, пользовался репутацией человека, весьма сведущего в магии и предсказании будущего. Он обладал некоторыми исключительными способностями, которые позволяли ему, подобно тому, как это делают шаманы, посылать свою собственную душу в небеса или в подземный мир. Поэтому он знал множество секретов богов; к тому же он общался постоянно с одним из них.

Однажды Незауальпилли явился с неожиданным визитом к императору, чтобы поговорить с ним о делах чрезвычайной важности. «Могущественный и великий государь, — сказал он ему, — я бы, конечно, предпочел не тревожить твою мощную, спокойную и уравновешенную душу. Однако мои обязательства по отношению к тебе заставляют меня сообщить тебе о странном и необыкновенном событии, которое должно будет произойти в свое время с разрешения и по воле бога небес, ночи, дня и воздуха. Тебе следует знать, что через несколько лет наши города будут разрушены и разграблены, мы сами и наши сыновья убиты, а наши вассалы унижены и порабощены. Пусть у тебя не будет никаких сомнений на этот счет.

Впрочем, в качестве доказательства истинности моих слов, знай, что всякий раз, когда ты захочешь пойти войной на хуэксоцинков, тласкальтеков или чолультеков, ты не одержишь победы. Наоборот, ты всегда будешь терпеть поражение с большими потерями как среди рядовых воинов, так и среди сеньоров.

Пройдет немного времени, и ты увидишь в небе знаки, которые возвестят тебе то, о чем я тебе сказал. И тогда уже не беспокойся и не волнуйся, так как невозможно уйти от того, что должно произойти. Одно лишь меня утешает. Это то, что мне не придется быть свидетелем этих горестей и бед, так как дни мои сочтены. Поэтому я и хотел обо всем тебе рассказать перед тем, как умереть — так, как если бы ты был моим дорогим и любимым сыном».

Этот апокрифический монолог хорошо вписывается в рамки знаков, заранее оповещавших об испанской Конкисте — знаков, о которых речь впереди. В рассматриваемый нами период времени, к 1510 году, Незауальпилли имел полную возможность получить информацию о странных существах, прибывших на большой лодке или спустившихся с неба в восточных морях, а также о катастрофах, которые были вызваны их прибытием, и он мог вынести из этой информации ощущение того, что ацтекской эре наступил конец. Что бы там ни было, но скорее всего оба короля после этой речи разрыдались и, обращаясь к небесам, умоляли богов о быстрой смерти. Когда Незауальиилли ушел, Монтесума сказал себе, что обладает надежным способом проверить точность слов короля Тескоко. Достаточно было дать сражение одному из врагов в долине Пуэбла. Быстро были проведены сборы и короткая подготовка, и вскоре армия уже стояла лагерем в долине Ауаюкан. Завязался жестокий бой с воинами Тласкалы. Императорские войска потерпели поражение. Потери были весьма ощутимыми: были захвачены в плен все генералы и знатные сеньоры. Разгневанный Монтесума обозвал своих воинов бабами. Он запретил обычный прием по поводу их возвращения. И, действительно, ни одна живая душа не встречала их в Мехико. Город был как вымерший.

Легко можно представить себе удрученное состояние «храбрецов». Довольно скоро, однако, они получили возможность загладить свою вину. В следующем году был организован очередной поход на Тласкалу, и разжалованные воины, хотя их никто не звал, сразу очутились на войне с горячим желанием своими подвигами заслужить прощение. И, действительно, они так старались, что потери с той и с другой стороны оказались равными. Весьма обрадованный тем, что он снова обрел своих храбрецов, Монтесума снял санкции и устроил войскам триумфальный прием.

Через некоторое время состоялся праздник «Подметания» (Ochpaniztli) в честь Тоси, Нашей Прародительницы, Земли. В этот раз жертвами были выбраны плененные в Ауаюкане тласкальтеки.

Некоторое время спустя, хуэксоциики, желая выслужиться перед Тласкалой, провели карательную операцию против Мехико. Ночью их отряд подошел к самому Мехико и поджег Теночтитлан.

Мешики были раздосадованы и обозлены, тем более что в происшедшем они увидели дурное предзнаменование. Император приказал бросить в тюрьму — под этим, видимо, надо понимать деревянные клетки — жрецов Тоси, которые не проявили положенной им бдительности. Чтобы научить их бодрствовать, он велел разбросать в клетках множество мелких обсидиановых ножей и обломков лезвий; жрецы имели все шансы, поранившись, истечь кровью и умереть. Монтесума приходил ежедневно к своим узникам и наставлял их, напоминая постоянно об их долге, состоявшем в том, чтобы не спать и заботиться денно и нощно о храмах и о богах. Но поскольку ему нужно было заниматься делами более серьезными, он приказал найти людей, повинных в святотатстве.

Один тласкальтек, взятый в плен людьми из Тлателолько, проболтался о том, что хуэксоцинки хвастались своим подвигом в Тласкале. Монтесума тут же начал разрабатывать мероприятия по наказанию Хуэксоцинко. В ожидании подходящего для этого момента, он велел восстановить Теночтитлан в еще более роскошном виде, с еще более высокими столбами и определил в восстановленный храм новых жрецов и платных сторожей. Затем он послал армии Мехико и союзных и покоренных городов сражаться с опасными хуэксоцинками в долинах Атлиско. Сражение длилось несколько дней. Люди из Тлателолько особенно отличились, несмотря на большие потери. Как только союзники взяли достаточное для жертвоприношений число пленных, они вернулись к себе и были встречены с восторгом. Монтесума был очень доволен громадным количеством военнопленных.

Взятые в плен хуэксоцинки вполне достойны были участи тласкальтеков, за которых они вступились. Некоторое их число было «ошкурено», по-видимому на Тлакаксипехуалицтли («Ошкуривание людей»), а их кожу напялили на себя xipeme — кающиеся грешники, которые должны были бродить по городу, выпрашивая милостыню. Через сорок дней xipeme торжественно снимали с себя эту кожу и мылись. Теперь они как бы помолодели, возродились к новой жизни, их кожа стала чистой, и душа их тоже очистилась…

Другие хуэксоцинки были казнены через полгода, на праздник «Падающего плода» и на праздник «Подметания», то есть на праздники, которые совпали с инаугурацией нового святилища Тоси. Некоторые обреченные были сожжены заживо, другие забиты дротиками и стрелами, третьи сброшены с высоты святилища (уподобившись падающим зрелым плодам), а еще одну группу заперли в специально отведенном для этой цели доме и обрушили на них крышу.

_{Тоси, Земля, представленная как «правительница» тринадцатидневки 1-е Движение, в гадательном календаре из Codex Borbonicus. По Sejourne. 1981. Богиня, одетая в кожу жертвы, с различными атрибутами из хлопка-сырца, производит на свет Синтеотля-Кукурузу, Венеру. Чинтеотль также представлен здесь, наверху, направляющимся к Тоси, чтобы войти в ее тело; это вечерняя звезда, исчезающая за горизонтом, чтобы потом снова появиться уже в качестве утренней звезды. Справа — обольститель богини в изначальном раю, Тецкатлипока, в наряде грифа, с окровавленными шипами в руках. Внизу — демонстрационная площадка для черепов и жертвенный камень}

Такая предупредительность требовала вежливого ответа, так что кровавая баня продолжилась. Хуэксоцинки пригласили Монтесуму на праздник их бога Камакстли. Сославшись на какую-то причину, император как обычно отказался и послал вместо себя важных сановников, которые, в свою очередь, увидели множество своих сограждан и даже братьев, принесенных в жертву путем вырывания сердца, сжигания или протыкания стрелами. «Что ж вы думаете? — заметил Монтесума своим людям, когда они доложили ему о посещенных празднествах. — Именно для этого мы рождены, и для этого мы ходим сражаться. И от наших предков мы знаем, что это блаженная и достойная смерть». Он не забыл щедро наградить тлателольков за их доблесть и в надежде на то, что они и в дальнейшем будут ему преданными слугами.

_{Главная пирамида Мехико. Duran, Historia… 1867–1880. Святилища содержат в себе статуи Тлалока (слева) и Уицилопочтли. Справа — большая площадка для демонстрации черепов}

Тем временем появились зловещие знаки и чудеса, предсказанные Незауальпилли. Государь Тескоко вроде бы приказал своим войскам больше не принимать участия в непрерывных войнах против Пуэбла и в общем ограничиваться лишь оборонительными действиями. Такая пассивность явилась якобы причиной возникновения многочисленных мятежей. У Монтесумы она должна была вызвать негодование и вместе с тем тайное злорадство при виде столь явного ослабления старого противника. Что касается Незауальпилли, то хотя он и обращался к Монтесуме как «к своему сыну», он конечно испытывал наслаждение, объявляя ему о грядущем конце империи, в которой, что ни говори, влияние Тескоко ослабевало с каждым годом. Прекрасное время объединения городов против Аскапоцалько и создания Тройственного Союза давно прошло.

Нужно сказать, однако, что напряжение между двумя городами существовало всегда. Источники значительно расходятся по поводу пропорциональности участия союзников в дележе трофеев, размеров их королевств и их ранга в империи. Есть сведения о том, что во время общих кампаний Мехико и Тескоко получали по две пятых военной добычи, а Тлакопан — одну пятую; согласно другим сведениям, Мехико получал восемь пятнадцатых всей добычи, Тескоко четыре, а Тлакопан три. Разумеется, у Тлакопаиа на этот счет иное мнение: согласно его версии, город получал третью часть добычи, подобно остальным членам Союза. Теоретически каждый город сохранял свои владения и придерживался определенной ему общим решением зоны его интересов. Такая зона для Тескоко соответствовала квадранту между севером и востоком, то есть побережью Мексиканского залива. В действительности многие города уастеских и тотонакских земель, расположенные на побережье залива, считали себя данниками Мехико.

Можно быть уверенным, что соперничество между отдельными членами Союза должно было сдерживаться достаточно сложной ситуацией Союза в целом. И все же, могло ли это соперничество привести к серьезному конфликту между двумя главными актерами — Мехико и Тескоко? По этому поводу можно высказать сомнение, несмотря на решительные утверждения заинтересованных сторон. Историк Тескоко Иштлильхочитль заявляет, что великий Незауаль-койотль захватил Мехико в тридцатых годах XV века с целью проучить Ицкоатля, который не хотел признавать его в качестве верховного государя империи и чичимеков (chichimecatecuhtli). Испугавшись, Ицкоатль принес свои извинения и для придания им большего веса добавил к ним два десятка очаровательных молодых принцесс. Несмотря на эго Незауалькойотль в течение семи дней пытался проникнуть на остров Мехико-Теночтитлан. Наконец это ему удалось, город был взят, главные храмы преданы огню, а дворцы разграблены. Ицкоатль запросил мира, и с тех пор Мехико, Тлакопан и подвластные им города должны были платить дань Тескоко.

Совершенно иными оказываются отношения между Тескоко и Мехико в изложении Chronique X (с позиций Мехико), где Незауалькойотль выглядит далеко не так уверенно. События происходят после смерти Ицкоатля, во время выборов Монтесумы I Илуикамины. Перед тем как отправиться в Мехико, Незауалькойотль настоятельно советует грандам своего королевства всегда стремиться к поддержанию дружественных отношений с большим городом, расположенным в лагуне, то есть с Мехико. «Если вы встретите их по дороге и они будут просить что-нибудь из того, что вы песете с собой, поделитесь с ними. Угождайте им, при этом вы ничего не потеряете; в ином случае вы не получите ничего, кроме войн и беспорядков, смерти наших людей, грабежей, пролитой крови и разграбления нашей провинции».

Прибыв в Мехико, он добивается частной аудиенции у нового короля, чтобы заявить о покорности Тескоко. «Знай, государь, что все твои вассалы — как гранды, так и простолюдины — отдыхают в твоей тени, поскольку ты для них — дерево, которое дает тень, можжевельник, под которым приятно прилечь и наслаждаться свежим дуновением твоей дружбы и любви, которые распространяются на всех: на стариков и старух, сирот и вдов, бедных и нищих. Они — перья в твоих крыльях и плюмаж на твоей голове. Мы пришли умолять тебя о величайшей милости — взять нас под свою опеку. И чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах ты не позволил бы Мехико воевать против нас. Ведь ярость мешиков безмерна и безгранична, она где угодно настигает людей, она мстительна, она ранит и губит и никогда не может насытиться. Поэтому я прошу тебя принять моих людей как своих детей и своих слуг, без войны и борьбы; они хотят, чтобы ты был им вместо матери и отца, чтобы ты был их утешением, и они хотят быть в дружбе со всем мексиканским народом».

Монтесума благосклонно принимает просьбу, но все же хочет знать по этому поводу мнение своего совета. Советники, конечно, согласны, но при условии, что мужественный и решительный облик города Мехико при этом никак не пострадает. Таким образом, было решено инсценировать сражение с последующим занятием города Тескоко. Начинается «цветочное» сражение, тескоканцы бегут, а Незауалькойотль укрывается в одном из храмов. Затем он просит мира, покоряется, принимает обычные в таких случаях условия и предлагает свои земли. Обошлось без убийств и грабежа. Воины мешикас возвращаются домой, не испытав никакого удовольствия от битвы…

Версии Тескоко и Мехико, будучи в принципе непримиримыми, в то же время дополняют друг друга. Каждый из городов считает, что он вышел из боя победителем. Для того чтобы прийти к справедливому решению, необходимо настоящее сражение. В мешикской версии именно Незауалькойотль заявляет о своем признании превосходства Мехико. Поэтому Монтесума I удовлетворяется фиктивной войной. Если Тескоко и идет дальше в своем представлении событий, это, очевидно, оттого, что его версия нуждается в большей аргументации. В первой половине XV века значение этих двух городов, возможно, было одинаковым, хотя можно в этом и сомневаться. Во всяком случае, брачные связи между ними показывают со всей очевидностью, что Мехико довольно рано приобрел более высокий статус. В XVI веке Мехико, с населением в пять раз более многочисленным, чем население Тескоко, представляется гораздо более могущественным. Отсюда все преувеличения Иштлильхочитля.

Эти преувеличения отталкиваются, возможно, от одного реального факта. Не исключено, что первоначальный альянс между двумя городами был подкреплен притворными, ритуальными войнами, в которых каждый город подчинял другой.

Что бы там ни было, но Тескоко постепенно терял свой вес, а неприязнь к более удачливому сопернику продолжала накапливаться. Акольхуаканский город все больше страдал от своей, как ему казалось, унизительной ситуации, а Мехико считал чрезмерными претензии, которые продолжали оставаться у Тескоко и уже не соответствовали его фактической роли. К этому в XVI веке добавились семейные споры между Незауальпилли и Монтесумой II.

Находящаяся в нашем распоряжении информация на эту тему восходит к Иштлильхочитлю и представляется, по крайней мере на первый взгляд, чрезмерно романтизированной. Одна из сестер императора, дочь Ахаякатля, была послана вместе с другими принцессами к Незауальпилли — чтобы последний выбрал для себя среди них одну законную супругу и наложниц. Барышню звали нежным именем Чальчуненецин, Нефритовая Кукла. Поскольку она была еще в детском возрасте, Незауальпилли поселил ее в своем дворце и определил к ней наставниц. У него был выбор, поскольку Чальчуненецин прибыла в сопровождении более чем двух тысяч слуг.

Серьезная и умная с виду девочка, принцесса из Мехико, оказалась в действительности своего рода Мессалиной. Как только Чальчуненецин стала супругой короля, она тут же проявила свою истинную натуру. Любой приглянувшийся ей молодой человек должен был явиться к ней для удовлетворения ее сладострастия, после чего его убивали. Чтобы сохранить приятные воспоминания, королева заказывала в каждом таком случае статую, которая убиралась драгоценностями. Вскоре один из залов дворца был таким образом превращен в галерею скульптурных портретов.

Когда король заинтересовался галереей, Чальчуненецин объяснила, что эго ее боги. Она совершила, однако, оплошность, оставив в живых трех своих любовников, одарив их, к тому же, драгоценностями. Однажды король узнал на одном из этих придворных одну драгоценную вещицу, которую он подарил как-то своей жене. Для очистки совести он без предупреждения отправился к ней ночью с визитом. Напрасно компаньонки уверяли его, что королева спит. Вопреки своему обыкновению, он настоял и вошел в комнату. Он обнаружил там лишь куклу, которая всем своим внешним видом походила на Чальчуненецин. Вне себя от негодования, король приказал разыскать ее и арестовать весь персонал дворца. Ее нашли веселящейся в обществе любовников.

Король поручил дело правосудию. Обвинялись все сообщники — начиная с фрейлин и кончая палачами и скульпторами. Когда дело было закончено, король проинформировал своих коллег из Мехико и Тлакопана о дне казни и пригласил отовсюду дворян с их женами и дочерьми. Так сказать, с воспитательными целями. Чальчуненецип была удавлена прямо на глазах у публики — вместе с любовниками и двумя тысячами сообщников. Все хвалили короля за такой строгий, но поучительный урок, и все же, заключает Иштлильхочитль, мешикские родственники принцессы, которые предпочли не высказываться по поводу данного события, затаили в себе злобу и желание отомстить. Среди этих родственников был и Монтесума — в ту пору еще совсем мальчик.

Супружеские неудачи Незауальпилли на этом не кончаются. Его любимицу звали госпожой из Тулы. Эта купеческая дочь была, само собой разумеется, красива; но кроме того, она была образованна, умна и разбиралась в поэзии. Итак, за ней ухаживал некий храбрец Хуэксоцинкацин, названный гак за свои подвиги в сражениях против Хуэксоцинко. Он был не только любимым сыном короля и наследником его трона, но и племянником Монтесумы. Неизвестно, был ли он в интимных отношениях с королевой, но однажды его оговорили в том смысле, что он якобы обращался к королеве с какими-то неприличными намеками. По мнению Иштлильхочитля, все ограничивалось лишь общим интересом молодого человека и королевы к поэзии. Однако гот и другая были приговорены к смерти и казнены.

Нельзя сказать, чтобы строгость, которую Незауальпилли проявлял в отношении своих, как-то уравновешивалась снисходительностью к чужим. В 1509 году Тезозомок из Асканоцалько, тесть Монтесумы, совершил прелюбодеяние. Суды каждого из трех союзных городов разбирали его дело. Чтобы угодить Монтесуме, судьи мешиков приговорили провинившегося лишь к ссылке и к разрушению его дворцов. Тенанеки предложили еще дополнительное, дотоле не известное, наказание, состоявшее в отрезании кончика носа. А вот непреклонные судьи из Тескоко потребовали полного соблюдения обычного права, в результате чего, к большому неудовольствию императора, Тезозомок был удавлен, а его тело сожжено.

Опять же в области семейных отношений Незауальпилли тоже было в чем упрекнуть Монтесуму. Разве в 1509 году он не сговорился, как думают тескоканцы, с атлисками — подстроить убийство 5-й Травы на ноле сражения? А ведь во время выборов Незауальпилли голосовал за Монтесуму, а не за 5-ю Траву — мужа его старшей дочери. Очевидно, впоследствии он часто сожалел о своем неудачном выборе.

Таким образом, ни у того, ни у другого не было особых причин для большой любви друг к другу. Монтесума делал неоднократные попытки навредить Незауальпилли, для чего он обращался к своим магам и колдунам, но эта категория специалистов из Тескоко успешно отстаивала своего короля. В 1502 году Монтесума обвинил Незауальпилли в бездействии его войск, которые, как помнит читатель, после небесных знамений 1510 года воевали без прежнего энтузиазма. Как бы желая поправить дело и умилостивить богов, Монтесума предложил Незауальпилли совместное нападение на Тласкалу под общим командованием Монтесумы, что должно было, по его мнению, практически вынудить Незауальпилли к активным военным действиям. По мнению же тескокцев, он в действительности просто хотел отделаться от своего старого коллеги и от своих лучших войск — с тем, чтобы раз и навсегда закрепить полное превосходство Мехико.

С этой целью император тайно связался с тласкальтеками и выдал им план нападения, уточнив при этом, что Незауальпилли направляется к Тласкале не для того, чтобы дать своим войскам возможность потренироваться и взять пленных, но чтобы захватить и разрушить всю их страну. Цинично утверждая, что он не может участвовать в таком вероломстве, Монтесума обещал Тласкале оказать в случае необходимости свою помощь и напасть на войска Тескоко с тыла. В ответ разгневанные тласкальтеки решили устроить засаду.

Тескоко выслал против Тласкалы цвет своей армии. Однако Незауальпилли, которому было уже за пятьдесят и который хотел избежать каких бы то ни было столкновений с Монтесумой, остался в Тескоко. Для руководства войском он послал вместо себя двух своих сыновей — Акатлемакокцина и Текванеуацина. По пути к Тласкале тескокцы разбили лагерь в ущельях Тлальтенексик, в десятке километров к северу от города. Ни о чем не подозревая, они были вскоре полностью окружены. Ночь накануне сражения была полна дурных предзнаменований. Тучи стервятников летали все время над головами тескокских воинов. Некоторым из самых отважных снилось, что они снова стали маленькими детьми, что они в слезах ищут защиты у своих матерей. На рассвете, когда тескокцы попытались выйти из ущелья, они были атакованы со всех сторон и безжалостно истреблены. Монтесума со своими войсками безучастно наблюдал сцену со склонов Хакайольтенетля. По возвращении в Мехико он запретил городам chinampas, плавучих садов на южных озерах, выплачивать дань Тескоко и вообще признавать каким бы то ни было образом его власть над собой. Незауальпилли стал протестовать, но Монтесума объяснил ему, что времена изменились, что отныне вместо трех голов будет одна и что тот, кто осмелится лезть не в свое дело, будет сурово наказан. Сознавая свою беспомощность, Незауальпилли принял сказанное к сведению и больше не выходил из своего дворца.

Около 1510 года возникает множество странных явлений, предсказывающих близкий конец империи. Время особенное, поскольку 1510 год — это середина царствования Монтесумы. Если сравнить время монаршего правления с днем, то получится полдень — момент, когда начинается закат солнца и зарождается ночь. Некоторые предзнаменования совершенно явно будут указывать на это обстоятельство.

Если верить хроникам и анналам, то найдется очень мало событий первостепенной важности, которые бы прогнозировались в такой степени, как падение ацтекской империи. Первая заявка восходит к эпохе правления Монтесумы I Илуикамины. Когда этот монарх находился в зените своей славы, ему пришла в голову фантазия послать часть своих сокровищ жителям той страны, откуда родом были мешики. Возможно, думал он, жива еще мать Уицилопочтли; в таком случае она порадовалась бы тому, чего достиг ее сын. В качестве своих посланников он отрядил нескольких волшебников и колдунов.

Посланники дошли до Коатепека, что возле Тулы. Там, не зная дальнейшей дороги, они обратились к своим потусторонним силам, и после того, как они превратились кто в птиц, кто в ягуаров, пум или других животных, один из духов повел их в Астлан.

Здесь, как и у них, был остров в лагуне, но остров райский. В самом его центре возвышалась горбатая гора Кольхуакан. Они были приняты старым мажордомом Коатликуэ, который стал спрашивать у них о тех мешиках, которые некогда покинули Астлан. Посланники отвечали, что тех людей давно уже нет на этом свете. Их собеседник был крайне удивлен. В Астлане никто не умирал. Что же могло произойти с этими несчастными? Он предложил им следовать за ним с их дарами, а затем стал очень легко и проворно взбираться на горбатую гору, верхняя часть которой состояла из очень тонкого песка. Мешики не поспевали за ним. Они вязли по пояс в песке. Старик удивился:

— Что с вами, мешики? Отчего вы такие тяжелые? Что вы там едите, в ваших краях?

— Сударь, мы едим то, что выращивается на наших нолях, и пьем какао.

— Вот эта самая еда и питье, молодые люди, делают вас тяжелыми и неуклюжими; они же мешают вам видеть страну, в которой жили ваши предки. Именно они несут вам смерть. Мы живем здесь в простоте и бедности, у нас нет вашего богатства.

Старый мажордом взял один из мешков и пошел искать Коатликуэ. Мать Уицилопочтли отыскалась сразу. Она была стара и безобразна и к тому же невообразимо грязна. После ухода сына она соблюдала траур; при этом она не мылась, не причесывалась и не меняла одежды — как женщины, у которых муж или сын ушли на войну. Посланцы обратились к ней с изложением своего поручения:

«Великая и могущественная госпожа… мы присланы сюда твоим слугой, королем Монтесумой, и его соправителем, чихуакоатлем Тлакаэлелем, чтобы увидеть тебя и посетить то место, где жили их предки… А также для того, чтобы ты ведала, как в настоящее время король Монтесума управляет большим городом Мехико, и чтобы ты знала, что он не первый король, но пятый.

Первый король прозывался Акаманичтли, второй — Хвицилихвитль, третий — Чимальпонока, а четвертый — Ицкоатль».

Далее посланцы цитируют своего повелителя. «И знай, что я, твой недостойный слуга, являюсь пятым королем и называюсь я Монтесума Старый, и я всегда готов тебе служить. И чтобы ты знала еще, что на долю прежних четырех королей выпали голодные годы, и что они познали много трудностей и лишений. Они были данниками других провинций, но сейчас город процветает и ни от кого не зависит, дороги к берегу и к морю и по всей земле открыты и безопасны. И знай, что Мехико — хозяин и принц, голова и король всех городов, и все они — его слуги».

Несколько утешившись, Коатликуэ поблагодарила их. В свою очередь, она спросила их о том, как идут дела у тех, кто покинул в свое время Астлан, и очень удивилась, узнав об их кончине. Затем она продолжила: «Это очень хорошо, дети мои. Мое сердце успокоилось. Но скажите моему сыну, чтобы он пожалел меня и принял во внимание ту боль, которую причиняет мне его отсутствие. Вы видите, какой я стала из-за того, что его нет здесь: все только пост и покаяние! Вы знаете, что он говорил мне при прощании?

«Матушка, я обязательно скоро вернусь — сразу, как только отведу эти семь calpulli [семь первых групп мешиков] и устрою их там, где они должны проживать и населять ту землю, которая им обещана свыше. И как только я их устрою и снабжу их всем необходимым, я вернусь назад.

И это исполнится тогда, когда закончатся мои странствия в отведенный мне для этого срок. Все это время мне придется вести войну со всеми провинциями, городами, поселками и деревнями, покорять их и подчинять. Но после того как их покорю я, у меня их снова отберут и подчинят себе чужие не известные нам люди, а меня самого прогонят с этой земли.

Тогда я приду сюда и снова поселюсь здесь. Ибо те самые люди, которых я покорю при помощи своего меча и щита, обратятся против меня и сбросят меня с моей вершины вниз головой, а моих воинов и мое оружие разбросают по полю. Тогда, матушка, наступит мой час, и я прибегу к тебе искать защиты. А пока что не следует сокрушаться. Что я у тебя прошу, так чтобы ты мне дала две пары сандалий — туда и обратно. Или лучше четыре пары: две туда, и две обратно».

А я ему сказала: «Сын мой, ты можешь идти, только не задерживайся там, и как только пройдет тот срок, о котором ты мне говорил, возвращайся немедля».

Мне кажется, дети мои, что он где-то там ходит себе и вовсе не думает о том, как я здесь печалюсь. Поэтому я вам даю поручение: скажите ему, что то самое время уже наступило. Пусть он сразу же возвращается, пусть помнит о том, что я его мать и хочу его видеть; и дайте ему этот плащ и эту набедренную повязку из волокна агавы, пусть он их наденет». Коатликуэ добавила к этому несколько подарков для Монтесумы и Тлакаэлеля. Но сама отказалась от предложенных ей дорогих подарков. Маги поблагодарили свою собеседницу, а затем вернулись в Мехико и отчитались перед королем.

Прекрасный, весьма нравоучительный миф. Монтесума считает нужным показать своим предкам на своей прародине успехи, которых добились мешикас. Однако его не только не похвалили, но и преподали ему строгий урок: роскошь и изнеженность портят, давят к земле и приводят к смерти. Если бы мешикас сохранили суровые нравы своей прародины и не утратили контакта с Горбатой горой, то жили бы вечно. Теперь же они в упадке.

Найдено ключевое слово для этого необычного творения «историков» Мехико — упадок. Рассказ явно относится к эпохе после Конкисты, так как Уицилопочтли сам предрекает победное прибытие испанцев («у меня их отберут, и подчинят себе чужие, не известные нам люди, а меня самого прогонят с этой земли»). Провинции восстанут («те самые люди, которых я покорю с помощью моего меча и щита, обратятся против меня»), а статуя бога будет сброшена с высоты пирамиды («сбросят меня с моей вершины вниз головой»).

Этот миф создай также после Конкисты: своеобразный возврат Монтесумы I в прошлое, осуществленный через посольство в Астлан, здесь, по-видимому, не случаен. В ряду девяти монархов, правивших в Мехико, начиная с Акаманичтли и кончая соперником Кортеса, Монтесума I — пятый по счету, то есть он находится в середине и может быть отождествлен с полуднем. Он предстает как вершина, как апогей империи. Он непобедим, его же преемники потерпят поражение или конец их жизни будет плачевным.

Жизнь империи можно уподобить жизни солнца, или одному дню. После зенита наступает закат.

Хотя приведенные нами пророчества и воспринимаются как апокрифы, они все же объединяются в подлинный миф и могут быть включены в аутентичную ацтекскую идеологию. Этого нельзя сказать о предсказаниях, записанных незабвенным автором переработки преданий о Йельской башне Иштлильхочитлем. Он рассказывает об одном своем предке, который носил то же имя, что и он сам — Ишт-лильхочитль, и, будучи сыном Незауальпилли, стал активным союзником Кортеса.

Этот персонаж родился в 1500 году, то есть примерно тогда же, когда и Карл V. Бывают же случайные совпадения… «Каждый из них был эффективным инструментом расширения и укрепления святой католической веры». Как при рождении всякого достойного отпрыска, родители обращаются к прорицателям. Само собой разумеется, боги обещают, что этот ребенок из Тескоко примет новую веру и новые обычаи, что будет он другом иноземных народов и восстанет против своего народа и своей собственной крови. Более того, он отомстит за кровь стольких невинно убиенных пленников и будет заклятым врагом своей религии и своих богов. Естественно, посвященные в суть этих откровений реакционеры посоветовали Незауальпилли избавиться от младенца. Но король отказался, поскольку не случайно у него родился такой сын как раз тогда, когда должны были исполниться древние пророчества Кецалькоатля.

Ясно, что в данном рассказе совершенно произвольно принимается европейская точка зрения и, следовательно, деформируются ацтекские представления. Незауальпилли предстает здесь как король, который знает настоящего бога, и понимает, что его сын является его орудием. Благодаря Иштлильхочитлю задача Кортеса будет значительно облегчена… Эти наиболее древние так называемые пророчества задают тон. Все же все последующие вещие предзнаменования можно разделить на две группы: те, которые возникли под испанским влиянием — наставляющие на путь истинный и разъясняющие необходимость Конкисты, и собственно ацтекские — просто предвещающие события или пытающиеся объяснить причины поражения. Но и те, и другие стремятся отвергнуть всякую идею о внезапности, непредусмотренности известных событий и представить их как предсказанные в концепции циклического развития истории. К этому добавляется по крайней мере еще одна, неясная, но все же наиболее знакомая «весть» о «возвращении» Кецалькоатля.

Перейдем теперь к другим предсказаниям, в которых доминирует испанское влияние. Сервантесу де Салазару, священнику и преподавателю риторики в университете Мехико, было поручено муниципальным советом Мехико написать историю Конкисты. Получилось пропагандистское произведение во славу Конкисты, что хорошо ощущается по содержащимся в них пророчествам. Согласно Салазару, один старый жрец бога Уицилопочтли предсказал, умирая, появление с востока длиннобородых людей, «каждый из которых будет стоить больше вас всех вместе взятых». Они победят вас, и после этого будет только один Бог, а индейцы будут избавлены от ига касиков, «которые вас гак притесняют». Едва он проговорил все это, как послышался голос демона: «Достаточно, теперь уходи, и я тоже уйду». Жрец испустил дух, а демон, со своей стороны, испугавшись присутствия христовых воинов, решил покинуть эту страну, где он столько лет был безраздельным хозяином.

«Притеснения касиков» можно было бы перевести как постоянное требование все новых человеческих жертв. Незадолго до Конкисты один захваченный в Тлателолько военнопленный перед тем, как быть принесенным в жертву, увидел «небесную птицу», ангела. Птица ему сказала: «Исполнись мужества и веры; не бойся: бог на небе сжалится над тобой; и скажи тем, кто сегодня приносит человеческие жертвы и проливает человеческую кровь, что очень скоро жертвоприношения и пролитие крови прекратятся, и что совсем близко находятся те, кто должны командовать здесь и стать властителями этой земли». Индеец, заключает рассказчик, скончался с именем единого Бога на устах. Индейцам было предложено обратиться в христианство, начиная, согласно испытанным методам, с верхушки. Папанцин, одна из сестер Монтесумы, вышла замуж за губернатора Тлателолько. Вскоре после этого овдовев, она оставалась в своем дворце Тлателолько до 1509 года, то есть до самой своей смерти, приключившейся из-за какой-то болезни. Ее похоронили в гроте на территории дворцового сада. На следующий день после похорон, которые состоялись в присутствии всей местной знати, она воскресла, сдвинула закрывавший вход в ее гробницу тяжелый камень и устроилась на ступенях бассейна, ожидая, когда она будет узнана людьми.

Когда ее увидели и узнали, началась, естественно, суматоха… Папанцин попросила, чтобы пришел император, но никто не осмеливался к нему пойти, учитывая его чувствительность и раздражительность во всем, что касается предсказаний и знамений. Когда все же прибежал, отказываясь чему бы то ни было верить, августейший брат Папанцин, то она ему рассказала, как после смерти очутилась на какой-то пустой равнине, которую пересекала река. Когда она приготовилась переплыть реку, ее задержал высокий светловолосый человек с крыльями за спиной, одетый в белое; от него исходил солнечный блеск, а на лбу у него красовался крест. Он ей сказал, что еще не наступило то время, когда ей следовало переплыть реку, и что есть Бог, которого она не знает, но который ее сильно любит. Потом ее отвели туда, где валялись и стонали скелеты и черепа. Там было также великое множество разных существ: черных, рогатых, с оленьими копытами, — которые торопились закончить, строительство какого-то дома. Но что было еще более странным, на реке появились с восточной стороны большие корабли, а на них — бородатые светлолицые люди со светло-серыми глазами. На них были необычные одежды и шлемы, и называли они себя сыновьями солнца. Молодой человек объяснил, что стонавшие кости принадлежали индейцам, умершим без знания истинной веры, и что строящийся дом должен был принять тех, кто умрет в будущих сражениях. Все это случится постольку, поскольку непонятные люди на кораблях силой захватят страну и принесут ей знание истинного бога. Папанцин должна воскреснуть, чтобы креститься и этим дать пример остальным.

Монтесума был глубоко взволнован всем тем, что ему поведала его сестра. Он ушел, ничего не сказав, и больше он ее уже никогда не видел. Принцесса выздоровела и жила примерной жизнью, питаясь скудной пищей, один раз в день. Во время Конкисты она первая приняла крещение, по крайней мере в Тлателолько.

Эта история передана нам с некоторым опозданием от событий Торквемадой, который утверждает, что получил ее из древних кодексов и от стариков, которые сами не сомневались в ее достоверности. История была изложена в письменном виде и отправлена в Испанию. Лучшее доказательство, надо полагать, что чудо имело место постольку, «поскольку оно так рассказано». Донья Папанцин, по утверждению Торквемады, была знаменита в Тлателолько. Возможно, но в других местах принцессу почему-то не знают, тогда как сестра Монтесумы не могла не привлечь к себе внимания людей. Известен, однако, реальный источник этой истории. Индейские информаторы рассказывали монаху Бернардино де Саагуну, что в царствование Монтесумы одна знатная дама умерла от болезни и была похоронена во дворе своего дома. Ее могила была покрыта камнями. Через четыре дня она воскресла среди ночи и отправилась к Монтесуме с важным сообщением: «Меня вынудила ожить необходимость сказать тебе, что пришел твой конец. Вместе с тобой окончится и империя Мехико. Те люди, которые уже недалеко, придут, увы, чтобы покорить страну и занять город Мехико». Женщина прожила после этого еще двадцать один год.

Это строгая версия, на основе которой вырос украшенный всякими христианскими подробностями миф о Папанцин, возведенной по данному случаю в ранг сестры короля.

Пророчества в испанском духе сообщают о тех преимуществах, которые достанутся индейцам: обращение в истинную веру и спасение души, освобождение людей от тирании ацтекских государей и искоренение отвратительного обычая человеческих жертвоприношений — это постоянные аргументы, с помощью которых испанцы убеждают себя и пытаются убедить индейцев, союзных или покоренных, в обоснованности их предприятия. Ацтекам совсем не подобало бы отвергать улучшение их жизненных условий, поскольку оно предсказывалось их согражданами, и что особенно важно — представителями всех слоев населения: это пленный перед кончиной на жертвенном камне, жрец и маги, к которым обращаются по поводу рождения Иштлильхочитля его родители, принцесса и, как мы увидим чуть позже, добрый народ, представленный отцами семейств.

Индейские источники изобилуют всякого рода предзнаменованиями: предостережения, предчувствия, кометы, падающие с неба камни, сражающиеся в небесах воины, необычные потоки света в ночном мраке, пожары, наводнения, появление чудовищ… Знамения, лишенные месоамериканской специфики. В Жизни Антония Благочестивого, например, мы найдем в качестве дурных предзнаменований: несколько пожаров и наводнений, появление кометы и рождение ребенка о двух головах или пяти близнецов; в Аравии, громадная гривастая змея сожрала половину своего тела и т. д. В правление Коммода также было засвидетельствовано появление кометы при одновременном обнаружении следов покидающих форум богов. Внезапный густой туман и сумерки заволокли арену, ворота храма Януса раскрылись сами по себе, бронзовая статуя Геркулеса потела в течение нескольких дней. Накануне смерти римского императора Пертинакса средь бела дня рядом с солнцем появились звезды. Перед захватом Иерусалима римлянами в небе появилась комета, имевшая очертания меча; затем среди ночи громадный поток яркого света охватил пространство вокруг храма, который немного погодя открылся сам по себе. Как-то ночью по всей стране были видны в небе колесницы, полные воинов, которые, как казалось людям, собирались окружить их города. Некий голос из храма возопил: «Бежим отсюда!», а за четыре года до этого события и вплоть до падения города некий ясновидящий регулярно пробегал по улицам города, восклицая: «Горе нам!»

Сходные с теми предзнаменованиями, которые в других странах появлялись в подобных условиях, предзнаменования по поводу конца ацтекской империи являются, на первый взгляд, менее прозрачными, чем вышеупомянутые. Однако, несмотря на их внешнюю тривиальность, они в гораздо большей мере структурированы и более тесно связаны с ацтекскими представлениями о мире и его развитии.

Невозможно перечислить все эти предзнаменования, однако можно начать с небольшого, очень типичного, почти канонического списка из восьми предсказаний, которые первоначально были изложены по-ацтекски и после 1550 года попали к монаху Бернардино де Саагуну:

1. Сначала, в 1509 или в 1510 году, появилась на востоке огненная пирамида, «как заря», которая освещала все кругом так, как если бы наступил день (а дело было ночью). Вершина пирамиды доходила «до самой середины, до самого сердца неба». Появившись ночью, пирамида растаяла на рассвете.

2. Затем храм Уицилопочтли загорелся сам по себе, и невозможно было погасить пламя.

3. Храм бога огня был поражен молнией, тогда как грозы не было, а лишь моросил мелкий дождик.

4. В разгар дня громадная, разделенная на три части комета пересекла небо с запада на восток.

5. В хорошую, спокойную погоду вода в лагуне Мехико начала бурлить, угрожая затопить город.

6. Ночью некая женщина стонала во сие: «Дети мои дорогие, вот и настала пора уходить нам. Куда же я вас поведу?»

7. Рыбаки выловили странного вида серого журавля с зеркалом на голове; и в этом зеркале можно было увидеть звездную ночь. Птицу показали Монтесуме. Ровно в полдень он увидел в зеркале звездное небо, а потом и множество воинов, быстро приближавшихся верхом на косулях.

8. Наконец, монстры и сиамские близнецы появлялись весьма часто. Их показывали императору, после чего они сразу же исчезали.

Эта серия предсказаний логично построена. Она основана на дуалистическом характере ацтекских представлений, в которых мужское, небесное, огненное, активное, легкое, солнечное, светлое… противопоставляется женскому, земному, водному и материальному, пассивному, тяжелому, лунному, темному.

Действительно, четыре первых предзнаменования — «небесного» происхождения, исключая, возможно, внезапный пожар храма Уицилопочтли.

Четыре последних предзнаменования — «земного» происхождения, исключая, возможно, птицу, хотя и она поймана в лагуне. Земля ассоциировалась с женским началом и водной стихией; в предзнаменовании фигурирует женщина и лагуна. Стонущая ночью женщина сразу же заставляет вспомнить богиню Сиуакоатль. Это подтверждается версией де Саагуна: «Дьявол, называемый Сиуакоатлем, блуждал ночью по городу, и было слышно, как он кричит: «О несчастье! Дети мои, я вас покидаю». Сиуакоатль, «Женщина-змея», называлась также Воительницей. Индейцы описывали ее как дикую, непонятного вида самку, которая «ночью бродила, плача и причитая»; она была также предзнаменованием войны». Она рожала только близнецов (cocoa, на языке науатль — змеи). Рождение близнецов вообще рассматривалось как очень плохое предзнаменование, и следовало непременно уничтожить одного из них, чтобы они не пожрали своих родителей. Имя Кецалькоатль могло означать, таким образом, «драгоценный близнец»; монстры, появляющиеся в восьмом предсказании, содержат, возможно, намек на Кецалькоатля, который придет в каком-то смысле пожирать своих. Заметим, что, как и в предыдущей серии, первое и последнее предзнаменование являются менее четкими, чем те, которые находятся внутри этой серии.

Знамения небесные и земные, огненные и водные, знамения, таким образом, противоположностей, или точнее — борьбы и единения противоположностей, символом которых был глиф atl-tlachinolli, «вода-пожар», образованный сочетанием волны и пламени. Намек на войну, которая опустошит Мехико, здесь более чем ясен. В этом контексте становятся важны вещие сны, возможно, виденные подданными Монтесумы.

Обратимся к самому яркому, то есть к журавлю с зеркалом на голове, угодившему в рыбачьи сети. Существенно то, что птицу представляют Монтесуме именно в полдень, в тот самый час, когда в небе рождается черное зеркало, ночь. Совершенно естественно, что то, что увидит Монтесума в зеркале, — это ночь, которая опустится на его империю. Тем более что звезды там живо заменены на воинов-всадников, которые, конечно, могут быть не кем иным, как испанцами. Поскольку лошади обитателям древней Америки были неизвестны, то в вещем сне они представлены в виде косуль.

В то время как в земной серии фигурирует ночь, которая положит конец ацтекскому «солнцу», в небесной серии речь идет о новом дне, то есть о новой эре, которая начнется высадкой испанцев со стороны восходящего солнца. День рождается в полночь; именно в это время можно увидеть на востоке свет, похожий на дневной, этот искрящийся конус, вершина которого, обращенная вниз, корень, погружается в самый мрак ночи, что можно уподобить надиру. В итоге темное зеркало полудня и свет ночи соответствуют друг другу и недвусмысленно выражают переход от старой эры к грядущей.

Когда солнце подходит к концу и когда давшее ему свое имя светило заходит, оно уже не то, что было на утренней заре; оно стало похожим на старого бога огня. Мифы о конце тольтекской эры подают это в достаточно явном виде, тогда как на знаменитом Камне Солнца заходящее солнце и старый бог огня изображены как два облика одной и той же реальности. Этим можно объяснить, почему огонь истребляет именно храмы Уицилопочтли, ацтекского «солнца», и бога огня. Заметим, наконец, что знамения уточняются от первой серии ко второй. Это становится еще более очевидным по мере того, как приближается роковой год, отмеченный прибытием испанцев.

«Ночной свет» возбуждал совершенно особые чувства. При его появлении индейцы испускали крики и ударяли себя по рту ладонью как во время затмения солнца или на поле сражения. Примерно так, как это мы видим в знакомых нам вестернах, и так, как это представлено в знаменитой сцене сражения под Какакстлой. Этот удивительный свет продолжал появляться до конца Конкисты, в «христианизированном», так сказать, виде. Историк Тласкалы рассказывает, что для первого креста, который испанцы воздвигли в провинции Тласкала, был выбран дворец Шикотенкатля в Тизатлане. «Когда испанцы установили его ночью, свет спустился на него с небес подобно белому туману. Он оставался там в течение трех или четырех лет, пока не была покорена вся страна. Это подтверждается многочисленными свидетельствами тогдашних отцов города. Именно в этом дворце и вероятно около этого креста была отслужена в присутствии тласкальтеков первая месса, а их четыре короля были крещены и выразили свою покорность церкви и Карлу V».

Были и другие зловещие предсказания. Например, в 1511 году, в том самом, когда испанцы, насколько нам известно, впервые ступили на месоамериканскую землю, в небе видели вооруженных людей, которые убивали друг друга; это удивительное явление напоминает одно из тех, которые предшествовали взятию Иерусалима. Несколько позже в доме танца и нения (cuicacalli) запела дверь: «Горе тебе, моя нога! Танцуй сегодня, ибо скоро тебя бросят в воду». Каменный столб упал с неба совсем близко от храма Уицилопочтли. В Текуалояне («Место, где обитают хищники») было поймано ужасное животное неизвестной породы. В другом месте появилась большая птица, напоминавшая голубя-вяхиря, с человеческим лицом, и в скорости, с которой она летала, содержался намек на то, как быстро приближались незнакомые враги. Двумя годами позже, появилась громадная масса птиц, закрывавшая все небо. Вместо обычных внутренностей у этих птиц была грязь и куски веток. Рассказывая об этом, ацтеки должно быть думали о трупе без внутренностей, который явился людям в конце тольтекской империи Кецалькоатля и посеял среди них скорбь и уныние. Труп, который символизировал позор тольтеков…

В том же 1511 году в Тескоко проник заяц и добрался до самого королевского дворца. Его хотели убить, но вмешался сам король Незауальпилли. Это, сказал он, знамение о прибытии чужих людей, которые должны войти через ворота, не встречая сопротивления со стороны жителей. Будучи обеспокоенным этим знамением, Монтесума попросил Незауальпилли растолковать его. Тот подтвердил Монтесуме то, что совершенно явно означали эти видения: иностранцы близко, и скоро они захватят страну. Затем, чтобы показать, как мало дорожит он своей властью, он предложил Монтесуме игру в мяч, где ставкой должно было быть его королевство Акольхуа.

Монтесума сразу забывает о заботивших его делах. Он играет и выигрывает первую партию. Затем — вторую. Если выиграть еще одну партию, то Тескоко перейдет к нему. Он уже видит себя победителем и громко радуется этому. «Мне кажется, сеньор Незауальпилли, что я государь не только мексиканцев, но уже и акольхуатеков». Но его противник, который, как гласит легенда, дал себя обыграть намеренно, спешит охладить его энтузиазм. Эта маниакальная вера Монтесумы в то, что он абсолютный государь мира, скоро улетучится, и он увидит тогда, насколько все изменчиво. И король Незауальпилли отвечает: «А я, государь, вижу Вас без какого бы то ни было королевства, и мексиканская империя закончится вместе с Вами. Сердце мое мне подсказывает, что придут другие люди, которые отнимут у Вас, и у меня, и у всех нас наши королевства. А чтобы Вы поверили моим словам, давайте продолжим игру, и Вы увидите». Роковая партия игры в мяч, которая во всех мифах знаменует кардинальную перемену. Незауальпилли выигрывает следующие три партии одну за другой и сохраняет свое королевство, о чем еще пожалеет. Он поступил бы лучше, говорит как бы от его лица пересказывающий миф испанский монах, если бы он проиграл Монтесуме, а не этим иностранцам, которые его даже не поблагодарили.

Chronique X доносит до нас другую легенду примерно с таким же содержанием.

Инцидент произошел в 1517 году. К этому времени Монтесума действительно часто задавался вопросом о возможном возвращении Кецалькоатля и о конце своей империи. Он, конечно, помнил о том, что произошло в конце великой империи тольтеков. Он, безусловно, думал о Тол-лане, где Кецалькоатль жил, окруженный роскошью, во дворце, стены которого были покрыты драгоценными перьями, нефритом, дорогими раковинами и золотом, — перед тем как вынужден был все это оставить. Действительно ли он тогда имел внутреннее стремление к подчеркиванию параллели между концом Толлана и концом Мехико, или этим уже занялась позднейшая историография? Действительно ли он выставлял напоказ свою роскошь с целью подчеркнуть все то, что отличало его от первобытных мешиков, этих бедных странников, богатых лишь мужеством и отвагой? Монтесуму обвиняли во всем этом, но император не признавал своей вины. И в данном случае письмо Кортеса от 30 октября 1520 года, в котором приводятся слова Монтесумы, оказывается весьма интересным: «Они вам говорили, что стены моего дворца из золота и что покрывала в моих салонах и в других жилых помещениях тоже из золота… Как вы видите, эти стены сложены из камня, глины и известки».

Его дворцы не были золотыми, но они были великолепными. Монтесума, без всякого сомнения, собирался переделать храм таким образом, чтобы он выглядел еще роскошнее. Это было связано с общей стратегией укрепления престижа и централизации власти. И, возможно, еще с назревшей необходимостью примирения Уицилопочтли с Тецкатлипокой ввиду грядущих испытаний. Однако Монтесума принялся за дело слишком поздно. В 1518 году его послы впервые встретили испанцев. В качестве дурных предзнаменований можно рассматривать и такие природные события, как голод в начале его правления, губительное нашествие саранчи, землетрясения, наводнения, частные затмения солнца, одно из которых приходилось на 1510 год. В принципе, эти явления не были такими уж необычными, но в общем контексте они усиливали деморализацию, которая охватила всю страну. Монтесума, как говорили впоследствии, был очень чувствителен ко всему этому.

Пророчества и знамения все увеличивались в числе, однако не может не обратить на себя внимание то обстоятельство, что большинство из них отражено в источниках лишь после 1530 года, то есть через десяток лет после прибытия испанцев. Это не означает, однако, что следует полностью отвергнуть подлинность всех этих предсказаний. Открытие Америки и открытие самой Мексики отделены примерно 25-летним промежутком времени. Какие-то контакты, косвенные или прямые, испанцев с местными жителями, вероятно, существовали. Конечно, пресловутое путешествие Америго Веспуччи в 1497 году вдоль берегов Мексики в действительности не имело места. Несколько лет спустя, в 1502 году, Колумб совершил свое четвертое путешествие. У северных берегов Гондураса адмирал встречает большое месоамериканское торговое судно, имеющее у себя на борту, кроме всего прочего, такой груз, как ацтекского типа мечи с обсидиановыми лезвиями. Немного погодя он высаживается на твердую землю и вступает во владение открытой им новой территорией.

В 1509 году экспедиция, руководимая Хуаном Диасом де Солисом, будущим открывателем реки Ла-Плата, и Висенте Яньесом Пинсоном, бывшим капитаном «Ниньи» во флотилии Колумба, оказалась у берегов полуострова Юкатан. В 1511 году в открытом море возле берегов Юкатана потерпел крушение испанский корабль, и несколько спасшихся от водной стихии моряков были захвачены в плен людьми майя. Некоторые были тут же принесены в жертву и съедены; другие прожили у захвативших их майя несколько лет. Следует, однако, признать, что, начиная с первых контактов с испанцами, индейцы Антильских островов постоянно оказывались жертвами всяческих бедствий. Конечно, они должны были сталкиваться время от времени с мексиканцами. Слухи о появлении необычных людей и о надвигающихся катастрофах должны были доходить и до центральной Мексики. На этот счет существуют некоторые свидетельства. Были, говорится в источниках, ацтекские жрецы и воины-ветераны, которые знали, что Восточные острова (Большие Антильские острова) были захвачены и заселены людьми, прибывшими из весьма отдаленных стран, и ожидалось, что эти люди скоро высадятся на материк. С другой стороны, Монтесума был информирован, главным образом, через купцов о том, что происходило в стране майя. Разного рода сведения, приходившие в Мехико в искаженном и, возможно, дополненном врагами императора виде, вызывали в народе тревожные чувства, побуждавшие рассматривать явления природы и видения страха как знамение катастроф. Тем более, что ацтеки воспринимали грядущее крушение своей империи как нечто нормальное, само собой разумеющееся. Разве солнца и империи прошлого — в частности, империя тольтеков, — не погибли, и разве история не повторялась циклически? Однако между 1500 и 1510 годами эта катастрофа представлялась еще далекой.

В 1510 году, когда пророчеств было особенно много, войны стали вдруг затухать, как если бы союзники решили сделать передышку. Авторитет империи начал падать. Маги из Куэтлакстлана (в настоящее время — Котакстла, к юго-западу от Веракруса), наблюдая из своей темной дыры, которая служила им обсерваторией, заметили передвигавшихся верхом на лошадях светлокожих бородатых людей, за которыми следовали мешики с багажом этих бородачей. Они истолковали видение как знамение конца империи и принесли в жертву восемь сборщиков налогов. Монтесума не прореагировал на это, и его пассивность позволила начаться мятежам. Это явное преувеличение, поскольку в момент прибытия испанцев авторитет Мехико в Куэтлакстлане оставался неоспоримым.

В следующем году туман был настолько густым, что казалось — горели камни. Это не помешало наверстать в больших походах то, что было упущено в прошлом году. При том с участием Тескоко, где вроде бы действовал объявленный королем Незауальпилли мораторий.

Города-государства Ноналлан и Икиатепек отказались, несмотря на неоднократные напоминания, платить дань. Расположенные в южной части Оахаки, соответственно в тридцати и в шестидесяти километрах на север от Пуэрто-Эскондидо, они рассчитывали избежать наказания в силу своей удаленности от Мехико, а также благодаря укреплениям, состоявшим из высоких и широких в основании земляных валов, усиленных обшивкой из дерева и камня. Нопаллан находился рядом с Теуктепеком и принадлежал к независимому королевству Тототепек. Этого факта было достаточно для того, чтобы у Мехико появилось желание покорить этот небольшой город. Непонятно, правда, почему это покорение не состоялось раньше, во время одной из экспедиций против Теуктенека.

_{Годы от 1510 до 1512, по Codex Tellerianus Remensis. Под 1510 годом — затмение солнца и смерть короля Чиэтлана. Под 1511 годом — война против Тлачквиауко, «игра в мяч-дождь», над глифом которой — воин, одетый в ритуальную одежду жертвы. В том же году — штурм Икпатепека с применением лестниц. В 1512 году — дожди и дымящиеся камни; ниже — взятие Нопаллана («Место кактуса-нопала») и Квимичинтепека («Гора мышей»). Нопаллан связан чертой с указанием на троекратное землетрясение}

Как только вопрос о войне был решен, Мехико послал своих представителей с соответствующими инструкциями в союзные города. Мобилизация, говорится в Chronique X, была всеобщей, а уклоняющимся грозило публичное осуждение и высылка. Приходится усомниться в подобных утверждениях, поскольку действительно всеобщая мобилизация поставила бы под знамена слишком большое количество людей.

Приготовления длились дольше обычного времени, так как нужно было изготовить лестницы из дерева и веревок, пики, копалки и прочие приспособления для преодоления земляных валов. Все это, в основном, было унесено не в готовом виде, а в сыром материале, что значительно утяжелило поклажу и потребовало дополнительного числа носильщиков в ущерб числу бойцов. Армии Тройственного Союза, Чалько, Хочимилько и других провинций шли под личным руководством Монтесумы.

Прибыв под стены Нопаллана, союзники разбили свой лагерь. Ночью бесстрашные разведчики проникли в город, где они обнаружили спящих часовых. Разведчики отрезали часовым головы, чтобы показать их императору. Другие разведчики проникли в императорский дворец и в храм и забрали там не только мельничный жернов, но и младенцев, которые спали около своей матери. Чтобы младенцы не плакали, их завернули в плащи и так отнесли в лагерь… Нональтеки так ничего и не заметили. Подобные подвиги были уже отмечены, например, в рассказе о штурме Хальтепека. Это общие места, которые рассказчики очень часто воскрешали в описаниях военных походов. В общем, эти рассказы кажутся стереотипными, как если бы войны представляли собой лишь молниеносные карательные рейды или своего рода военные прогулки. С трудом представляется, что войны действительно могли развиваться гак, как эго описывается в источниках. Можно ли поверить, что пи жрецы, которые шли отдельным отрядом, опережавшим войско, ни собственно военные части никогда не подвергались нападениям из засады, что «мятежники» не получали никакой информации о продвижении союзников, не замечали имперцев, когда те разбивали лагерь под стенами их города или никогда не устраивали вылазок? Даже в ритуализованных конфликтах подобные внезапные атаки вполне могли иметь место.

Штурм Нопаллаиа был приурочен к моменту восхода утренней звезды. Как только жрецы заметили ее появление, они сразу же дали сигнал к бою. Менее чем за полчаса были пробиты огромные бреши и тысячи солдат — шестьдесят тысяч, как говорит Дюран, устремились в город, чтобы убивать и грабить. Испуская громкие крики и вопли, они поджигали дома и храмы, убивали мужчин, женщин и детей, которые имели несчастье родиться попальтеками.

В семь часов утра, когда солдаты немного пришли в себя, они стали надевать ошейник пленного на каждого, кто им попадался под руку. Другие разошлись по окрестностям — опустошать ноля и огороды, рубить деревья какао и грабить напропалую. Побежденные громко причитали и выражали полную готовность выплатить все, что от них требовалось. В конце концов Монтесума дал себя уговорить: он принял от побежденных государей «положенную» дань и приказал отвести войска. Как только весть о поражении Ноналлана распространилась по стране, делегации из других городов и деревень потянулись засвидетельствовать свою покорность. Победитель остерег своих вынужденных хозяев от попытки повторения мятежа, пригрозив в случае ослушания полностью разрушить город. Назначив губернатора, он отправился предъявить счет Икнатенеку. Вскоре состоялось возвращение — с богатой добычей и примерно с пятью тысячами ста пленными из Ноналлана и гремя тысячами восемьюстами шестьюдесятью пленными из Икнатенека.

Возможно, во время этого похода союзники подчинили себе также и другие центры — такие как Квимичиитепек и Ицквиксочитенек, откуда они привели четыреста пленных.

В следующем, 1512 году состоялся еще один поход в Оахаку. Довольно значительный город Тлахиако (Оахака, ранее Тлачквиауко), расположенный среди гор верхней Мишгеки, был покорен в свое время Монтесумой I. У его короля Малинала было дерево, именуемое tlapalizquixochitl (Bourreria sp.), ароматные и нарядные цветы которого напоминают лопнувшую белую кукурузу, и другое дерево — izquixochitl (Bourreria formosa), с красными крапинками. Цветы и листья izquixochitl применялись, главным образом, для ароматизации воды и шоколада. Сплетенные в гирлянды, они украшали фигуру выбранного в качестве жертвы молодого мужчины, который в течение целого года жил как воплощение Тецкатлипоки, ожидая при этом своей участи, которая должна была свершиться на праздник лопнувшей кукурузы, в месяце Токскатль. До Монтесумы доходили слухи об этом дереве, и он захотел иметь его в своей коллекции декоративных деревьев. Он направил посольство в Тлахиако в надежде убедить короля продать ему дерево за любую цену.

Желание Монтесумы было равносильно приказу. Мали-нал прореагировал на него очень неудачно. Он обратился к посланным с резкими, провокационными вопросами: «Что вы там говорите? Вы что, совсем рассудка лишились? Кто этот Монтесума, о котором вы толкуете? Может, это случайно Монтесума Илуикамина, который умер много лет назад, и от которого другие короли получили в наследство мексиканскую империю? Так кто же этот Монтесума? Если есть сейчас человек с таким именем и если он король Мехико, то пойдите и скажите ему, что я считаю его своим врагом, а цветов моих ему не видать. И пусть он знает, что территория моей страны простирается до того далекого вулкана, из которого идет дым».

Таким образом, Малинал отказал императору в его просьбе, и кроме того наговорил в его адрес кучу дерзостей. Делая вид, что не знает императора, и отодвигая в запальчивости границу своего государства до вулкана Попокатепетль, то есть, по существу, до долины Мехико, он делал войну неизбежной. Исход такой войны мог быть известен заранее. Вряд ли в Тлахиако проживало более 10000 человек. Даже при участии вассалов и возможных союзников (Юкуанье?) он, конечно, не мог представлять для Мехико никакой угрозы. Поэтому Малинал, надо полагать, знал, что участь его решена. Возможно, просьба Монтесумы была выражена не так, как об этом говорится у Торквемады, а в значительно более резких тонах.

Впрочем, действительно существует миштекская версия, в которой Монтесума представлен более требовательным, если не сказать больше. В тексте говорится не о Тлахиако, а о Юкуанье, что возле Ачиотлана, но речь идет по сути об одном и том же конфликте. И в Юкуанье растет деревце, прибывшее откуда-то издалека, у которого цветы такие красивые и пахучие, что они не могли не привлечь внимания Монтесумы, который не может допустить, чтобы хозяином деревца был не он, а кто-нибудь другой. Король отказывает в просьбе императору. Последний отправляет в поход большую армию, которая убивает множество народа. Король взят в плен, дерево занимает почетное место в саду императора, но через некоторое время сохнет и погибает.

В Chronique X излагается совершенно иной casus belli: то ли потому, что такой пустячный факт, как обладание деревцем, не мог представлять собой предлога для объявления войны, то ли из-за смешения в источниках Тлахиако и Юкуанье. Можно предположить, что в действительности главный объект, то есть довольно богатый торговый центр Тлахиако подвергся нападению в силу причин, изложенных в Chronique X, а участь Юкуанье, король которого отказал императору в его просьбе, была решена мимоходом. Если полагаться на эту хронику, то можно подумать, что дань, поставлявшаяся Мексике Коихтлауакой и Оахакой, транспортировалась через территорию Тлахиако. В таком случае эта территория должна была бы быть очень обширной, так как Коихтлауака находится примерно в 80 км на северо-северо-восток от Тлахиако. Как бы там ни было, воины Тлахиако перехватывают караван — по-видимому, на какой-то ведущей к Мехико дороге, которая проходит в шестидесяти километрах от их города. Напрасно они уговаривали людей из Коихтлауаки поддержать их. Рядом находятся сборщики налогов из Мехико, и коихтлауакаицы, которые, желая подтвердить свою лояльность по отношению к императору, громко отчитывают своих непокорных соседей. Последние не обращают внимания на критику.

Монтесума сохраняет внешнее спокойствие. Он заботится об уцелевших людях из каравана и дает им у себя приют. Одновременно он проводит совещания с союзниками и назначает мобилизацию. Войскам приказано в случае сопротивления противника убить половину населения провинции, а другую — взять в плен; в случае сдачи без сопротивления — взять только несколько человек для принесения в жертву Тлакаксинехуалицтли.

Армия подходит к Тлахиако и разбивает лагерь возле его стен. Жители как будто не очень беспокоятся. Ночью до осаждающих доносятся со стороны города громкие восклицания, пение, звучание барабана и флейты. Уверенные в том, что противник решил бодрствовать всю ночь, союзники посылают в город шпионов. Последние приходят в изумление, видя как жрецы, воины-ветераны и дворяне танцуют и поют, вымаливая у богов победу в сражении. Они все в крови из-за кровопусканий, которым они предавались, чтобы произвести большее впечатление на своих богов-покровителей. Что же касается остальных жителей города, то они все мертвецки пьяны.

Едва забрезжила заря, союзники начинают штурм города. Одна группа устремляется к храму, другая — ко дворцу, не встречая никого на своем пути. Во дворце обнаруживают преспокойно танцующих сеньоров и берут их в плен. Храм и дворец предаются огню, город разграблен и несколько человек убиты. Вскоре приходят парламентеры миштеков с просьбой к императору о милосердии. Осаждающие, которые не потеряли ни одного человека, требуют сначала возмещения перехваченного добра. Затем принимается решение о размерах дани и о характере принудительных работ. Побежденные обязуются снабжать питанием проходящие мимо их города войска и регулярно поставлять союзникам изделия их ремесленного труда: разного рода круглые щиты и мечи с обсидиановыми лезвиями. Они должны будут, кроме того, брать на постой конвоиров оахакской и теуантепекской дани. Кроме всего прочего, к ним назначают сборщиков налогов и мешикского губернатора.

В обратный путь союзники отправляются с большим числом пленников и великолепной добычей.

За триумфом в Мехико последовали приготовления к празднику Тлакаксипехуалицтли. Воины-храбрецы готовились к бою с «гладиаторами», другие участники репетировали роли, которые им предстояло сыграть в ритуальных действиях. Когда наступил день праздника, тысяча миштеков была казнена в присутствии традиционных врагов. Затем те солдаты, которые привели пленных, получили от императора, в зависимости от своего ранга, богато вышитые накидки, драгоценности, перья и оружие. Монтесума произвел в сеньоры несколько человек. Не для того, как он сам говорил, чтобы те заносились, а для того, чтобы они всегда находились под рукой. Факты, приводимые Торквемадой, выглядят несколько иначе: захваченные в процессе этой кампании пленные в количестве 12210 человек были казнены на инаугурацию храма Тламацинтатль и новой площадки под громадный приемник сердец и крови. Указание на столь большое число принесенных в жертву может быть просто проявлением хвастовства.

В том же году потребовалось направить еще одну карательную экспедицию в Герреро на выручку гарнизону Тлакотепека, которому угрожали восставшие йопи. В результате было взято в плен двести человек. О победах в последующие годы имеются лишь разрозненные сведения. Постоянная цель союзников — Оахака. В 1513 году они одерживают победу над Алотепеком — небольшим городом, расположенным, возможно, к западу от Теуантеика, рядом с Экатепеком и Тлаколулой, либо, что более вероятно, к северо-востоку от Кецальтепека. Они одерживают также не получившую дальнейшего развития победу над независимым королевством Тототенек, расположенным на побережье Южных морей. В том же 1513 году они совершили рейд в Кецаланап, в результате которого захватили якобы 1332 пленных. В наше время под таким названием существует один город в штате Веракрус, на берегу озера Катемако, и несколько городов в Оахаке, но в документе, повествующем о событии, он относится к стране уастеков.

В следующем году (1514) занят Чихуапоуалоян (также в Оахаке), а жители Куэцкомаикстлахуакапа пытаются спастись бегством и пытаются закрепиться в Кецальтеиеке. Этот город сдается в свою очередь, так же как и Ицтлактлалокан. В этом походе отличился Куаутемок, хотя сам поход из-за близости места действия может смешиваться с тем, в результате которого был покорен Алотепек.

В 1515 году разрушен расположенный к северу от Тототепека город Ченцонтепек (Санта-Крус Чепцонтепек), и захвачен Техокуаутли (возле Нопаллана?) вместе со статуей его бога-покровителя Шипе Тотека. В следующем году состоялись последние упомянутые в источниках победы — над городами Ксалтианквиско (Санта-Мария Халтиангис, на севере Оахаки) и Митла, где сохранились до нашего времени роскошные дворцы, стены которых украшены мозаикой из цветных камней.

Много завоеваний может быть отнесено к периоду правления Монтесумы, что находится в соответствии с приводимыми в различных анналах списками покоренных городов. Многие из них находятся в Оахаке. Они могли быть заняты по пути во время той или иной кампании, если только не отправили в надлежащее время послов с просьбой об официальном признании их подчиненного состояния или о защите от приближающихся армий. Источники сообщают также о завоеваниях на территории современных штатов Герреро, Пуэбла, Идальго, Чиапас и Веракрус, где в последние перед тем годы часто возникали мятежи. Если при этом учитывать информацию, содержащуюся в Relations geographiques, издававшихся по повелению Филиппа II в 80-е годы XVI века, то надо будет добавить к упомянутым городам еще два десятка городов, расположенных на территории нынешнего штата Веракрус — таких как Панантла, Мизантла, Ксалана, Уэйтлальиан, Матлалтап… Некоторые сражения были особенно жестокими. В донесении из Чилтояка, что возле Халапы, малочисленность населения этого города объясняется тем, что он был разрушен войсками Монтесумы и пострадал от эпидемий.

Известно, что в последние годы своего правления Монтесума часто посылал свои войска для захвата территории майя вокруг Хикаланко — надо полагать, и для того, чтобы иметь возможность наблюдать прибытие испанцев. Некоторые замечают, что Монтесума побывал со своими войсками даже в Никарагуа и Гватемале. Это мнение ничем не подтверждается; оно основано, по всей видимости, на том факте, что многие топонимы этих регионов имели и сохраняют в наше время звучание языка науа; в действительности эти топонимы восходят к доацтекским миграциям. Монтесума не хотел расширять территорию своего слишком разросшегося государства; он хотел сохранять и укреплять; отсюда его походы по всем направлениям, и особенно — на юго-восток, в Оахаку. Близко расположенный регион Оахаки имел исключительное значение постольку, поскольку он был богат и плотно населен, так как там работали не имеющие себе равных ремесленники. Кроме того, владение этим регионом позволяло обойти долину Пуэбла и одновременно держать ее под угрозой.

В 1515 году после сорока четырех лет своего правления умер Незауальпилли. Королю Тескоко, по некоторым предположениям, было пятьдесят два года, то есть он прожил ровно «век», хотя все же его реальный возраст остается под вопросом. Его похороны были грандиозными. Монтесума и высшие сановники Мехико прибыли, имея при себе роскошный подарок — двадцать рабов для жертвоприношения. Посольства приходили в Тескоко отовсюду. Около двухсот рабов-мужчин и примерно сто рабынь было принесено в жертву — для того, чтобы служить королю на том свете, и для того, чтобы он не умирал один, чтобы его смерть была смертью некоего микрокосмоса, концом маленькой эры.

Он оставлял после себя сто сорок пять детей. У его главной жены, принцессы-блудницы Чальчуненеции, детей не было. Другая главная жена дала королю одиннадцать детей, среди которых — четверо или, может быть, семеро сыновей; однако хронист Помар утверждает, что у короля был только один законный сын. Впрочем, неизвестно даже, кто была эта основная супруга. Историк из Тескоко Иштлильхочитль упоминает «даму из Аскапоцалько», Тлакаэхуацин, дочь Атокацина и праправнучку Монтесумы I, однако в других документах этот историк предлагает на выбор три имени и двух разных отцов. Наконец, еще одна супруга, старшая сестра Монтесумы, «дама из дома Хиломенко», по своему рождению могла быть только законной женой, а не наложницей, как это утверждает Иштлильхочитль. Торквемада называет ее первой супругой короля.

Иштлильхочитль утверждает, таким образом, что у Незауальпилли было четыре законных сына, а через тридцать страниц он увеличивает эту цифру до семи. Прежде всего, Хуэксоцинкации, старший, который был убит из-за этой загадочной истории с дамой из Тулы. Затем, в качестве третьего ребенка, Куаутлиицтакции, за которым следует Тетлахвехвеквициции. Восьмым был Коанакочцин, девятым Иштлильхочитль (тезка хрониста), затем Ноноалькацин и, наконец — Йойонцин. Трое последних были к моменту смерти своего отца еще совсем маленькими.

Нет смысла пытаться примирить все это с тем, что пишет Дюран, который называет пятерых взрослых сыновей, из которых лишь двое соответствуют списку Иштлильхочитля! Приближается Конкиста, многие из действующих лиц и свидетелей были еще живы, когда факты излагались в письменном виде. Несмотря на это рассказы о событиях различаются настолько, что приходится удовлетвориться воссозданием просто общей картины.

Незауальпилли поступил необдуманно, не назначив себе наследника. Обычно в Тескоко трон переходил к старшему сыну. Однако Тетлахвехвеквицицин был признан недостаточно способным, вследствие чего его кандидатура отпадала. Монтесума настаивал на необходимости соблюдения обычая, согласно которому наследовать должен был сын супруги мешикского происхождения. Он попытался таким образом навязать совету кандидатуру Какамы, своего любимого племянника, отличавшегося большой отвагой. Мать Какамы была старшей сестрой Монтесумы, хотя в одном из ацтекских источников утверждается, что она была дочерью бывшего чихуакоатля Мехико Тлакаэлеля. Определенно можно сказать лишь, что Какама стал королем, возможно, правда, что только через год и, возможно, лишь номинальным. Определенно известно также, что Иштлильхочитль поднял мятеж и в Тескоко был период большой смуты. Никакими подробностями на этот счет мы не располагаем.

Монтесума посылает в Тескоко своих послов — чтобы отстаивать кандидатуру Какамы и голосовать за него. Некоторые братья, например Коанакочцин, не возражают или даже одобряют, однако Иштлильхочитль в ярости. Он начинает отрицать факт смерти своего отца. В доказательство своего утверждения он ссылается на тот факт, что наследник не был назначен. Затем он обрушивается на Монтесуму, обвиняя его в том, что он хочет править один как абсолютный монарх. Однако выборщики колеблются, и Иштлильхочитль, взбешенный, удаляется в Сьерру Мецтитлан, откуда родом его наставники. У него там есть сторонники, и он пытается собрать армию. Повсюду он повторяет: король Какама во всем будет угождать и подчиняться королю Монтесуме, а король Монтесума — это конец королевству акольхуа Тескоко. Мешики должны ограничиться своим Мехико-Теночтитланом и даже вернуть кое-какие территории Тескоко! Такие аргументы оказывают требуемое воздействие на некоторых соседей, и скоро Иштлильхочитль может перейти в наступление.

Этот мятежник — противник весьма серьезный. В возрасте трех лет он производит суд и расправу над одной из своих кормилиц, которая имела несчастье, чтобы доставить удовольствие одному сеньору, пойти и набрать для него воды. Ребенок сталкивает ее в колодец и забрасывает камнями. Затем он объясняет своему отцу, ювелиру в таких делах, что законы запрещают, под страхом смертной казни, ухаживать за придворной дамой или давать для этого повод. В семь лет это маленькое чудо объявляет себя генералом среди своих сверстников. Некоторые советники намекают его отцу, что было бы неплохо отделаться от такого беспокойного и задиристого тина. Незауальпилли возражает. Возможно, здесь сработал его необыкновенный дар предвидения, и он понял, что его непослушный сын сыграет большую роль в свержении Монтесумы. Во всяком случае, Иштлильхочитль, которому в то время исполнилось двенадцать лет, с помощью нескольких сверстников наказывает дурных советчиков смертной казнью через повешение. Через два года он совершает чудеса героизма на полях сражений возле Тласкалы и Атлиско. К моменту смерти отца ему только шестнадцать лет, по он уже носит отличительные знаки храбреца. Имея перед собой в качестве противника такого человека с его многочисленными войсками, включающими в свой состав даже тотона-ков из Сьерры, Какама предпочитает отступить. Он отходит к Мехико и обращается за помощью к своему дяде. Монте-сума, конечно, готов ее оказать. Он обещает Какаме помирить его с Иштлильхочитлем, в случае необходимости — даже силой. Какама возвращается в Тескоко со своим дядей Куитлауаком, братом Монтесумы. Его избирают королем, но вскоре он вынужден снова бежать, поскольку Иштлильхочитль идет на него с громадным войском и уже занял весь север империи Акольхуа. Король Отумбы (Отомиан) вынужден дать сражение и погибает. Но вместо того чтобы идти на Тескоко, Иштлильхочитль остается в Отумбе. Наконец он заключает договор со своими братьями — Какамой и Коанакочцином. Последнему достается третья часть доходов государства, тогда как Какама получает во владение Тескоко с окрестностями, а сам Иштлильхочитль — северные провинции вместе с должностью верховного главнокомандующего королевства. Какама окончательно занимает трон в 1517 году. Монтесума еще раз приказывает изгнать Иштлильхочитля из королевства — на этот раз мешику из Истапаланана, некоему Шочитлю, который проигрывает поединок и заканчивает свою жизнь на костре. Монтесума откладывает решение проблемы до лучших времен. Лучшие времена, однако, не наступили.

Такую версию предлагает Тескоко. Она явно благосклонна к Иштлильхочитлю по двум причинам. Во-первых, потому что хронист с тем же именем принадлежит к его семье.

Во-вторых, потому что в колониальную эпоху считалось хорошим тоном стоять на стороне Иштлильхочигля, который был отважным союзником испанцев во время Конкисты и после нее. При этом в данной версии четко прослеживается стремление унизить Какаму и представить его как безвольный инструмент в руках императора («податливый как воск», — говорит о нем Иштлильхочитль). Без сомнения, Монтесума ожидал многого для себя от поддержки Какамы, но в конце концов он разочаровался в этом человеке. Какама имел характер и, как это показали события, отваживался на принятие ответственных решений. В конце концов, в период Конкисты Монтесума велит арестовать его и выдать Кортесу.

Совершенно иной является версия, изложенная в Chronique X с точки зрения Мехико. Согласно Дюрану, у Незауальпилли было пять взрослых сыновей: Токнаксочиух, Коанакочцин, Тлахвитольцин, Иштлильхочитль и Ке-цалькоатль. По поручению великих выборщиков Тескоко Монтесума выдвинул кандидатуру Кецалькоатля, который действительно был коронован, но вскоре умер. Дюран ссылается при этом не только на используемую им постоянно Хронику, но и на некую «Историю Тескоко»! Кецалькоатлю наследует его брат Тлахвитольцин, но и этот быстро отправляется в мир иной. Затем трон переходит к Коанакочцину, который занимает его до прихода испанцев.

Можно в крайнем случае допустить существование двух весьма кратких правлений в общем совершенно неизвестных братьев. Возможно, они осуществляли власть в самом Тескоко в смутный период, сразу последовавший за смертью Незауальпилли. Но присутствие Коанакочцина на троне Тескоко в момент появления испанцев — совершенно немыслимая вещь. Коанакочцин наследовал Квиквицкацину, младшему брату Какамы, после смерти последнего в 1520 году. И совершенным абсурдом во всем этом представляется полное игнорирование присутствия Какамы на троне Тескоко.

Даже непонятно, как это объяснить. Конечно, Какама оказался менее послушным, чем этого от него ожидали мешики, но вряд ли это могло быть основанием для того, чтобы его просто игнорировать. Его враждебность к испанцам здесь также, вероятно, ни при чем, даже если другой автор, Помар, намекнув на нее, вообще отказывается говорить о Какаме. «Поскольку этот Какама правил всего лишь три года и был слишком строптивого поведения, то мы предпочитаем говорить здесь не о нем, а о его отце Незауальпилли». Относится ли обвинение Какамы в строптивости, несговорчивости к его «мятежу» против императора и испанцев? Не обязательно. Остается, наконец, наиболее правдоподобная гипотеза: история, на которую ссылается Дюран в дайной ситуации, возникла в окружении неудачливого претендента на трон Тескоко, Иштлильхочитля, который ненавидел Какаму и никогда не признавал его королем.

Монтесума несмотря ни на что добился одной из сво-их главных целей — еще большего ослабления своего раздираемого внутренними противоречиями противника. В долине Пуэбла также развертывались события, благоприятные для империи мешиков. До того времени, как умер Незауальпилли, сражения происходили регулярно. Известно, например, что в 1523 году люди Куитлауака ходили умирать в Хуэксоцинко, но этот город, так же как и Тласкала, оставался непокоренным. После предсказанных Незауальпилли военных неудач Монтесума вернулся к более скромным «цветочным войнам». Позже он скажет испанцам, что мог бы очень легко подчинить себе жителей соседней долины, но не делал этого нарочно, чтобы его солдаты всегда имели возможность потренироваться и чтобы постоянно иметь пленных для жертвоприношений.

В действительности же император считал, что он не располагает достаточными силами. Он легко мог представить себе совсем иную тактику, гораздо более эффективную, с мощной поддержкой. Еще в большей мере, чем Хуэксоцинко, Тласкала напоминала окопавшийся лагерь: солдаты Тласкалы были великолепно обучены, многочисленные беглецы обретали здесь свои посты и должности и чувствовали себя в безопасности под защитой грозных отоми. Чем подвергать себя дальнейшему риску больших потерь, лучше было продолжать либо «цветочные» войны на износ, либо маневры на расчленение соседней долины.

В этот судьбоносный 1515 год, в год, когда закончилась земная жизнь короля Тескоко, усилия Монтесумы и, без сомнения, его секретных служб, увенчались, наконец, успехом. Между Тласкалой и Хуэксоцинко разразилась война. Причины этой войны остаются неясными, хотя вообще источники сообщают о ней достаточно много подробностей. По-видимому, в этот год долину Пуэбла поразил голод; при этом тяжесть ситуации усугублялась нашествиями войск Тройственного Союза. Возможно, тласкальтеки ходили грабить ноля своих соседей просто чтобы выжить. Во всяком случае произошло несколько сражений, в результате чего голод в Хуэксоцинко усилился. Наконец, два принца из этого города отправились к Монтесуме с просьбой о военной помощи против Тласкалы и о провизии. По их словам, они давно уже хотели войти в конфедерацию Мехико и платить дань Уицилопочтли, из-за чего они подвергались постоянным нападениям со стороны Тласкалы.

Нечего и говорить, что принцы были приняты с распростертыми объятиями. Тройственный Союз сразу же решил выделить им помощь. Гонцы были посланы в Хуэксоцинко, чтобы пригласить все население перебраться в Мехико. Маневр был особенно хорош тем, что хуэксоцииков приглашали от имени союзников и делали их заложниками Мехико.

Положение хуэксоцииков было действительно крайне тяжелым, поэтому они приняли предложение. Правда, в течение двадцати последующих лет внутренние и внешние войны практически не прекращались. Многочисленные беженцы сходились в Мехико — особенно старики, женщины и дети. Другие находили себе приют в Чалько, Тескоко и Тлаконане.

Монтесума вышел из города, чтобы встретить короля Хуэксоцинко. Он поселил его у себя во дворце. Хуэксоцинкская знать устроилась у людей своего ранга, а простолюдины распределились в разных кварталах города. Был отдан приказ о всемерной поддержке беженцев. Воины Хуэксоции-ко остались в своем городе, где к ним присоединились люди из Тройственного Союза.

Война Тройственного Союза против Тласкалы была жестокой, однако ацтекские историки особенно хорошо запомнили эпизод пленения и дальнейшую судьбу тласкальтекского генерала Тлауикола.

В первое время мешики воевали одни, отказываясь даже от помощи хуэксоцииков. Это кажется поразительным. Долина Пуэбла разделена как никогда, несмотря ни на что еще очень сильные хуэксоциики полностью скомпрометированы союзной стороной; это как раз тот самый момент, когда надо попытаться сконцентрировать все силы и покончить наконец раз и навсегда с тласкальтеками. Но нет, Монтесума наступает лишь своими силами. Хотел ли он сначала прощупать силы противника, для того чтобы йотом перейти к общему наступлению? Или он надеялся, что Мехико один сможет свести счеты с Тласкалой, а затем безраздельно править всеми новыми территориями? Это вполне возможно. Пойти в наступление без чужой помощи означало также приобрести репутацию главного защитника Хуэксоцинко, который в дальнейшем зависел бы только от Мехико-Теночтитлана.

Но Тласкала держалась стойко. Мешики были вынуждены все-таки обратиться за помощью к другим городам. Общее наступление не состоялось, и война сошла на нет.

Вместо тотальной победы Монтесума получил победу моральную.

Он направил в поход одних мешиков, приказав при этом своим людям захватить в плен храбрейшего и славнейшего Тлауикола. Этот отоми продвигается со своими войсками к Хуэксоцинко и начинает сражение, исход которого остается неопределенным в течение двадцати дней. Поскольку тласкальтеки ежедневно получают подкрепления из близлежащих городов, мешики в конце концов оказываются вынужденными запросить помощь. Монтесума обращается к Тескоко и Тлаконану. Через несколько дней союзники добиваются решительных успехов и берут в плен Тлауикола и многих других прославленных воинов. Тласкальтеки вынуждены покинуть территорию Хуэксоцинко. Их не преследуют.

После триумфального возвращения армии в Мехико Монтесума выражает желание поближе познакомиться с Тлауиколом и вызывает его к себе. Отоми, который раньше был грозой для всех, теперь выглядит уже не гак величественно. Он униженно целует руки императора и просит у него прощения за доставленные неприятности. Добавим, что согласно версии Chronique X пленник сохраняет чувство собственного достоинства и говорит о гордости и радости, которые он испытывает, находясь в присутствии столь великодушного короля и tlatoani. Что бы там ни было, Монтесума обращается к нему с обычными в таких случаях словами утешения: это, мол, превратности войны, быть плененным — судьба каждого воина. Император дает своему пленнику кров и снабжает его всем необходимым. Желая всенародно продемонстрировать высокое уважение, испытываемое им к Тлауиколу, Монтесума предлагает ему даже свои королевские одежды, а также оружие и знаки отличия высокого ранга.

С течением времени, однако, Тлауикол мрачнеет и падает духом. Он постоянно вспоминает о своих женах и детях и даже плачет. Поскольку слезы пленного — плохое предзнаменование, Монтесуме докладывают об этом. Испытывая одновременно огорчение и злость, Монтесума велит сказать отоми, что он представлял себе, что человек его склада не может бояться смерти, но что теперь, при виде такой трусости, он отпускает его на свободу: пусть Тлауикол возвращается к своим женам. Отныне надзиратели прекращают выдавать ему еду, и он может отправляться на все четыре стороны. Узнав о таком решении Монтесумы, Тлауикол погружается в глубокую депрессию. Возвращение к себе домой означает позор и смерть, так как никто не простит бывшему храбрецу уклонение от судьбы. Некоторое время он бродит по улицам, выпрашивая подаяние, затем, в отчаянии, он отправляется в Тлателолько, поднимается на главную пирамиду и бросается вниз, жертвуя себя богам. Мешики не упускают момента: они вырывают у него сердце и отрезают голову сообразно с привычным ритуалом. Узнав об этом печальном событии, тласкальтеки прекращают свои нападения на земли Хуэксоцинко.

Перед нами образчик мешикской пропаганды. Тласкальтеки выглядят грозно, но по своей сути они трусы. Свидетельство тому — их славный генерал: он не может обойтись без своих жен и кончает жизнь самоубийством, как «лунное» существо — например, Уэмак в конце Толлаиа.

К счастью, мы располагаем также и тласкальтекской версией событий. Она содержится в Histoire de Tlaxcala Диего Муньеса Камарго. Коренастый Тлауикол обладает колоссальной физической силой. Его палица так тяжела, что только он и может ее поднять. На поле битвы он кажется непобедимым. Одно его имя навевает ужас. Хуэксоцинкам удается заманить его в болото, и там они берут его в плен. Они заключают его в деревянную клетку и в таком виде доставляют его Монтесуме в качестве подарка. Император радуется случаю оказать свое уважение прославленному герою. Он освобождает его от оков, осыпает подарками и — совершенно неслыханное дело! — позволяет вернуться к себе. Тлауикол отказывается и отстаивает свое право — быть принесенным в жертву по всем правилам и обычаям.

Как раз в это время Монтесума замышляет вторжение на земли тарасков на Мичоакане, чтобы выколотить из них серебро и медь, которых у них имеется в предостаточном количестве. Он предлагает Тлауиколу возглавить армию. Тлауикол принимает предложение. Он нападает на тарасков. Разгорается жестокая битва — имеются многочисленные жертвы с той и с другой стороны. Храбрость Тлауикола выражается, кроме всего прочего, в том, что во время боя он лишает многих воинов противника их оружия и украшений, выполненных из металла. Монтесума благодарит Тлауикола и снова предлагает ему свободу. Но и в этот раз Тлауикол отказывается. Тогда император в доброте душевной оставляет его при своем дворе и позволяет ему вызвать к себе свою самую любимую жену.

Поскольку решение о его жертвоприношении затягивается, Тлауикол требует, чтобы ему разрешили принять смерть в поединке гладиаторов, как это надлежит герою его ранга.

Монтесума не может отказать. В течение восьми дней военачальник отоми принимает участие в банкетах и танцах в свою честь. На одном из праздничных ужинов ему подают в супе гениталии его уже к тому времени посвященной жены. Затем в присутствии императора и всех видных лиц государства состоится бой. На Тлауиколе красно-белая одежда из хлопчатобумажной ткани: полы этой одежды, как и положено, имеют вид ласточкиных хвостов; на голове у него — подобранная под цвет одежды остроконечная шапка. Его привязывают веревкой к каменному жернову. Начинается бой. Тлауикол сражается как подобает великому воину, убивает восьмерых противников, наряженных ягуарами и орлами, и ранит более двадцати; однако в конце концов его валят на землю и посвящают в жертву на круглом жертвенном камне.

С тласкальтекской стороны нам представляют, таким образом, истинно героическую личность, принимающую с рыцарским достоинством все знаки уважения, которые оказываются ему самим императором Монтесумой, и даже соглашающуюся на то, чтобы возглавить организованную императором далекую военную экспедицию. В нем нет и намека на слабость. На поле битвы он побежден не людьми, а самой землей. Женщины не имеют над ним власти, более того — он вбирает в себя и успешно использует их энергию. Когда он, наконец, добивается того, что ему положено — поединка, то погибает самым достойным образом. Вдохновляющий рассказ о приемлемости и необходимости жертвоприношений, каких немало и у мешиков. Вспомним, например, войну с Чалько и Тлакауэпаиа, устремляющегося вниз с вершины ритуального столба. И не случайно мешики показывают Тлауикола прыгающим с вершины пирамиды.

Трудно отдать предпочтение той или иной версии. В принципе, мешики были лучше осведомлены о судьбе взятого ими в плен героя. Более того, в тласкальтекской версии содержатся некоторые невероятные подробности. С учетом строгости и непреклонности Монтесумы, особенно в делах религии, его желание избавить Тлауикола от принесения себя в жертву представляется нелепым. Монтесума к тому же прекрасно знает, что если Тлауикол откажется от принесения себя в жертву, то будет обесчещен не только в империи, но и в долине Пуэбла. Однако, если тласкальтекская версия и является в чем-то ошибочной, это вовсе не означает, что другая версия во всем точна. Здесь, как всегда, мешики попытались представить свою этноцентрическую концепцию в ущерб аду, врагу — концепцию, в принципе, полезную.

Хуэксоцинки оставались в Мехико-Теночтитлане три года. Они даже стали брать себе в жены местных женщин, а Монтесума взял себе одну из их женщин в наложницы. Однако отношения между гостями и хозяином испортились, когда последний настойчиво попросил их о том, чтобы они подарили ему своего бога Камакстли. Хуэксоциики отказались выполнить просьбу, и когда они узнали, что Монтесума готовится осуществить свое желание несмотря на их отказ, то поубивали своих жеи-мешичек и нажитых с ними детей и покинули город. Некоторых из них перехватили в Чалько и принесли в жертву.

Это была уже не первая попытка мешиков завладеть богом Мишкоатлем-Камакетли. Они считали совершенно необходимым иметь у себя в Мехико подлинный образ божества своего противника и отца Пернатого Змея. При Монтесуме I им удалось захватить в плен образ подобного Мишкоатлю бога — Теукатля. Всего лишь за несколько лет до рассматриваемых нами событий небольшой отряд мешиков проник, возможно, под видом посольства во дворец Хуэксоцинко и затаился там для того, чтобы напасть на храм и захватить статую или «священный пакет», содержавший останки бога. Однако последний предупредил своих, которые сразу же схватились за оружие. Мешики едва успели спуститься по крышам и скрыться под покровом ночи.

Вскоре войны возобновляются повсюду. Хуэксоцинки вливаются в лагерь тласкальтеков, и около тысячи двухсот теночков погибают в сражении с этими объединенными силами. Тройственный Союз сражается с Тласкалой, Чалько — с Чолулой. И все это — в ожидании главного соперника, который уже совсем близко…

Политика Монтесумы в отношении Тескоко и долины Пуэбла только усиливала общую оппозицию, вызванную его стремлением к централизации и усилению императорской власти. Все чаще говорилось о непомерных претензиях и гордости императора и о том, что он хочет поставить себя наравне с богами. Вполне возможно, что некоторые из близких ему людей, например, его брат Куитлауак, подумывали иногда, что дела в государстве пошли бы лучше, если бы власть перешла в их руки. И как раз в это время стали все больше подтверждаться приходившие с востока слухи: странные существа, возникшие из моря, из «небесной воды», были совсем близко…

Монтесума, конечно, давно знал о том, что было общеизвестно на Юкатане: удивительные существа, белые и бородатые, появились сначала на островах восточных морей, а потом и на полуострове. Существует, по крайней мере, два источника. Прежде всего, сами жители Антильских островов, которые очень страдали от присутствия захватчиков. У них случались контакты с континентом, что подтверждается фактом присутствия ямайской лодки, потерпевшей в 1516 году крушение возле берегов острова Косумель.

Затем это были люди, подобранные после кораблекрушения, произошедшего в 1511 году у берегов Юкатана, они были убиты людьми майя или умерли от истощения, но двое из них остались в живых: Херонимо де Агулар и Гонсало Эррера. Этот последний сделал карьеру как военный вождь в Четумале, тогда как Агулар, будучи обращен в рабство, сумел также проявить свои незаурядные военные способности. В результате нескольких удачных военных действий он сильно укрепил положение своего хозяина, короля Ксамансаны.

С помощью весьма ловкого маневра он разделался с направленной против этого города коалицией соседних городов. По его совету воины Ксамансаны инсценируют бегство, враг их преследует. Агулар со своей небольшой группой выскакивает из засады, устроенной в высокой траве, и нападает на противника с тыла. Мнимые беглецы делают в это время крутой поворот и одерживают решительную победу, слава о которой разносится по всей стране майя.

Опять же где-то после 1510 года Монтесуме принесли сундук, который раньше находился на потерпевшем крушение испанском корабле. В сундуке были обнаружены различные вещи: одежда, шпага, кольца и другие драгоценности. Великий tlatoani подарил их королям Тескоко и Тлаконана. Но чтобы у них не возникало лишних страхов и подозрений, он уверил их в том, что все эти сокровища принадлежали ранее его предкам.

Корабль, разбившийся на рифах в 1511 году, шел из Дариена (Панама). Настоящее белое вторжение пришло с Кубы, то есть с востока, со стороны восходящего солнца. Остров был открыт и в какой-то мере исследован во время двух первых путешествий Колумба. Но лишь в 1511 году для захвата и колонизации острова была организована экспедиция под началом Диего Веласкеса де Куэльяра. В составе экспедиции были такие люди, как Эрнандес де Кордова, Грихальва, Эрнан Кортес, Педро де Альварадо, Берналь Диас дель Кастильо, Паифило де Нарваэс… Несколько лет понадобилось для того, чтобы полностью исследовать и покорить остров. Вскоре он стал базой для наступления на запад.

В 1517 году Франсиско Эрнандес де Кордова с двумя своими товарищами снаряжают за свой счет три корабля в Сантьяго-де-Куба, чтобы отправиться «на меновую торговлю» или, если сказать точнее, на охоту за рабами на острова Гуанаха, вблизи Гондураса. В рудниках и в поле не хватало рабочих рук. Губернатор острова Диего Веласкес был заинтересован в этой экспедиции и снабдил ее своими инструкциями. Отплытие состоялось 8 февраля.

Испанцы взяли курс на запад. Попав в сильный шторм и проблуждав по морю три недели, они наконец заметили сушу и на ней — какое-то важное поселение. В первый раз находясь в Америке европейцы оказались перед очевидными свидетельствами великой цивилизации. Удивляли сооружения из прочного строительного материала, пирамиды. На улицах города прохаживались богато одетые люди. Это место возле мыса Каточе, на северной оконечности Юкатана, было названо Гран Каире (Большой Каир). Сопоставление очень точное. Цивилизации Месоамерики действительно находились на уровне, сравнимом с тем, которого достиг Древний Египет.

Майя подплыли на лодках к большим кораблям. От испанцев они получили кое-какую провизию и стеклянные украшения. Один из членов экспедиции, молодой человек по имени Берналь Диас, рассказывает, что один из туземцев пригласил испанцев спуститься на сушу. Приглашение было принято, и на следующий день все сто десять человек Кордовы высадились в строгом порядке, имея на вооружении пятнадцать арбалетов и десять эскопет. Однако пригласившие их в гости индейцы привели их прямо в западню. Туземные воины в большом количестве повыскакивали из лесных зарослей, осыпали испанцев градом стрел и дротиков, ранив при этом несколько человек, а затем с копьями устремились в атаку. Испанцы полностью использовали свое преимущество в вооружении и убили пятнадцать человек. Нападавшие были ошеломлены: у странного противника были, видно, какие-то чудесные дротики, от которых не могли защитить доспехи с ватной подкладкой, которые оставляли раны, никогда ими раньше не виденные, и могли поражать все, что угодно: руки, ноги, дерево… Пришлось отступить. Два туземца были захвачены в плен. Позднее они были крещены под именами Мельхиора и Хуана и работали у испанцев переводчиками.

Это сражение было описано Берналем Диасом только четырнадцать лет спустя. В донесениях гораздо более близких по времени к указанному событию, сделанных Кортесом (1519), Пьером Мартиром (1520), а затем Овьедо, о нем нет ни слова. Следует иметь в виду, что Берналь Диас, считающийся первоисточником, все же часто ошибается, а иногда и выдумывает.

Отряд продолжил свой путь, огибая северную часть побережья полуострова Юкатан. Через две недели, на Воскресение Лазаря (то есть за неделю до Вербного воскресенья) он подошел к Кампече, городу примерно из трех тысяч домов, и установил дружественные отношения с местными властями. Была организована меновая торговля. При этом индейцы будто бы произносили нечто похожее на «кастилан, кастилан» и показывали на восток, как бы желая узнать у прибывших, не оттуда ли они. Затем, получив особое приглашение, испанцы отправились осматривать город. Повсюду было видно много вооруженных людей. Около десятка жрецов подошли покадить на пришельцев фимиамом и объявить, что они должны покинуть город, не позднее, чем догорят использовавшиеся для отсчета времени пучки веток. Кордова не стал возражать.

Следующим этапом морского путешествия стал Чампотон, где необходимо было запастись водой. Испанцы высадились в маленькой бухте и, обнаружив там каких-то людей, потребовали наполнить их бочки водой. Им показывают какую-то подозрительного вида тропинку, ведущую куда-то внутрь суши. Когда они отказываются последовать совету, грозного вида майя, которых становится все больше, начинают обстреливать их из луков. Кордова дает знак артиллеристам на корабле. Звучит залп, но без ожидаемого результата. Вместо того чтобы в испуге разбежаться, индейцы бросаются в атаку. Несмотря на значительные потери они все время нападают. С испанской стороны тоже имеются потери: несколько человек убито и еще несколько взято в плен, многие ранены. Отступление неизбежно. Уже добравшись до воды, авантюристы теряют еще несколько человек при погрузке. Наконец они погружаются на корабль и через некоторое время находят спокойное, падежное место; по потери отряда страшно велики — четверть, а может быть, и половина личного состава. Кордова сам получил тридцать три раны, от которых ему уже не оправиться. Экспедиция окончена, отряд возвращается назад.

Враждебность и драчливость индейцев майя удивляет, особенно если сравнить их поведение с обычной приветливостью индейцев в других местах. Следует ли это объяснять присутствием среди них Гонсало Эрреры? Последний прекрасно интегрировался в новой среде. У испанцев он был простым матросом, иными словами, находился на самой низшей ступеньке социальной лестницы. У майя он обрел вес. Став военачальником, он женился на туземке и имел от нее детей. Если бы он вернулся к своим, он потерял бы все и вдобавок вызывал бы в людях насмешку, а может быть, и страх. Разве он не был татуирован, и разве ему не прорезали нижнюю губу, чтобы вставить туда украшение? С тех пор он принял близко к сердцу интересы своей новой родины. Зная лучше чем кто-либо, что означало бы укоренение белых на этой земле, он старался заранее наставить майя, убедить их в возможности решительного сопротивления захватчикам, научить их, возможно, не бояться огнестрельного оружия… Записаны предания относительно того, что именно он командовал индейцами, атаковавшими Кордову. Это представляется невероятным, если он действительно жил в Четумале, который расположен очень далеко от мыса Каточе и от Чамнотона, но он действительно подготовил сознание индейцев к приходу своих соотечественников. Во всяком случае, через много лет после этого, в 1536 году, он организовал большую морскую экспедицию для поддержки майя, поднявших восстание на территории Гондураса. Там он вроде бы и погиб от выстрела из аркебузы.

Монтесума знал, конечно, о прибытии Эрнандеса Кордовы. Разве не скажет он сам Кортесу, что ему было известно обо всем, что с ним происходило, начиная с событий в Чамнотоне? Он должен был получать информацию от своего гарнизона в Хикаланко через купцов Мехико, Тлателолько, Аскаиоцалько, Хвицилоночко и Куаутитлапа, которые регулярно посещали этот город. Это был важный и очень старый торговый порт, расположенный по берегам Мексиканского залива и лагуны, которая в настоящее время носит название Термипос, в доброй сотне километров на юго-запад от Чампотона. Торговцы приносили оттуда императору различной формы зеленые камни, нефрит и жадеит, круглые щиты, украшенные мозаикой из бирюзы, громадные раковины красного или желтого цвета, перья розовой колпицы, перья попугая, шкуры диких животных, а также новости. Новости страшные, обросшие слухами и противоречивые. Возможно, ему рассказывали, что на восточных островах люди восхода, «сыновья солнца», истребляли население, особенно тем, что нагоняли странные болезни на всех тех, кто им желал зла.

Император должен был также слышать ужасные описания пленников Юкатана — высоких, белых и бородатых; обращенных в рабство, но остающихся столь грозными воинами, что целые народы не могли их победить. Потом он узнал, как эти существа, число которых все увеличивалось, прибывали в огромных домах, плавающих по воде и увенчанных облаками. Похоже было, что они могут управлять молниями, и их оружие сеяло страх. Их было тяжело убить, но все же они были смертными, а люди из Чампотона обратили их в бегство. Если только эти майя не просто хвастались, как обычно. Разве в других донесениях не говорилось, что город Чамиотон испытал совершенно невероятные потери?

Видя, как опасность приобретает все более строгие очертания, Монтесума испугался за империю и решил пристально наблюдать за ситуацией на побережье, чтобы вмешаться при случае как можно раньше. Тогда возвращение этих сверхчеловеков не застанет его врасплох.

Новости с востока взволновали Моигесуму и ногрузи-ли в ощущение неуверенности и даже страха все информированные слои населения. Недоброжелатели и внешние враги видели в них подтверждение того, что они не уставали повторять: этот император, который считает себя повелителем вселенной, ведет свою империю к гибели. Мифы, создание которых было вызвано этими опасениями и слухами, а также последовавшими затем драматическими событиями, были отражены некоторое время спустя в Chronique X.

Однажды вблизи города Коатенек, на территории Тескоко, громадный орел схватил одного землепашца за волосы и поднял в небо. Он отнес его на высокую гору, высадил его около пещеры и произнес такие слова: «Могущественный сеньор, я выполнил твое приказание и доставил тебе крестьянина, которого ты пожелал увидеть». — «Добро пожаловать, и оставь его здесь», — отвечал голос из пещеры. Человека ввели в роскошный зал, где находился некий важный господин, который предложил ему цветы и сигару. Затем он показал ему спящего человека, который оказался Монтесумой, и изрек: «Вот перед нами жалкий Монтесума, опьяненный и потерявший сознание от своей гордости и высокомерия; он тот, кто презирает всех на свете… И если тебе интересно знать, как крепко держит его гордость в этом бессознательном состоянии, прикоснись к его бедру копчиком своей горящей сигары, и ты увидишь, что он ничего не почувствует». После некоторого колебания крестьянин повиновался. Император не пошевельнулся. Затем сеньор попросил крестьянина пойти рассказать Монтесуме о том, что произошло. В качестве доказательства крестьянин должен был показать Монтесуме ожог на его бедре. «И скажи ему, что он рассердил Создателя всего и что тот сам искал такое зло, которое бы следовало обрушить на Монтесуму, и что теперь покончено с его властью и его высокомерием. Пусть он употребит с пользой то время, которое ему еще остается, и терпеливо переносит удары судьбы, потому что он сам их на себя навлек».

Орел отнес назад незадачливого вестника, который пошел обо все рассказать Монтесуме. Последний вспомнил, что действительно, когда он спал, то привиделось ему, что какой-то мужик прижег ему бедро сигарой. Он нашел след от ожога и велел бросить крестьянина в подземелье…

Монтесума спал в пещере на вершине горы: скоро мы будем иметь возможность узнать, что он якобы хотел скрыться в пещере, и услышим обвиняющий голос, принадлежащий как бы творцу, явно созданному христианским воображением. Эпизод связан с Коатенеком, поскольку нужно показать, что Монтесума относится к антиподам мешикского бога, который одержал победу над Койольхауки и четырьмя сотнями хвицнауас. Уицилопочтли выскакивает из утробы своей матери-земли, чтобы нападать. Монтесума тоже находится во чреве земли — в пещере, символе луны и матки, — но там он просто лежит без чувств и без движения. Он — угасающее светило.

Именно в этом 1517 году рассматривалось запутанное дело Цомнантекутли, правителя Куитлауака, который советовал не украшать роскошно жилище Уицилопочтли. Сознательно или нет, но государь кольхуас вел себя все более и более как солнце в конце эры.

Согласно Chronique X Монтесума заказал скульпторам свой портрет из лучшего камня скалы Чапультенек, как это делали до него некоторые из его предшественников. Монтесума по-королевски наградил скульпторов. Уже до начала работы каждый из них получил много красивой одежды, бруски соли, десять грузов фасоли (один груз — от 23 до 30 кг), столько же бобов другого рода, два груза чилийского перца, целую лодку кукурузы, по два груза какао и хлопка — словом, вполне достаточно для того, чтобы безбедно существовать им и их семьям в течение всего времени, пока будет продолжаться их работа. Позже Монтесума велит выдать скульпторам всю последнюю дань из Куэтлакстлана.

Tlatoani был изображен, утверждает Тезозомок, «таким, каким он был: небольшого роста, хорошего сложения, с красивым лицом, со сплетенными волосами, украшенными перьями розовой колпицы, с очень изящной трубочкой в носу, с нефритовыми ушными украшениями xiuhtezca-nacochtli, с золотым пагубным украшением; на его правом запястье и на правой лодыжке были браслеты из шкуры ягуара, в руках он держал круглый щит и колокольчики omichicahuaz. Он сидел на богато украшенном троне, спинка которого была обтянута шкурой ягуара. Его взгляд был серьезно задумчив». Увидев себя таким, он сказал, превозмогая слезы: «Если бы наши тела были такими долговечными, как эта скульптура, изваянная из камня, которой суждена вечная жизнь, разве кто-нибудь боялся бы смерти? Но я понимаю, что должен умереть, и эта скульптура — единственное, что останется от меня на память людям».

История здесь подтверждает легенду: Монтесума действительно дал себя изобразить на скале Чапультенек. От этой работы сохранились некоторые следы. Восточное подножие скалы хранит королевские рельефы (первоначально они были раскрашены), которые дают нам прекрасную возможность сопоставить свидетельства Тезозомока с археологическими данными.

_{Монтесума позирует для своего скульптурного портрета на Чапультепеке. Duran, Historia… 1867–1880}

Император не сидит на троне, покрытом шкурой ягуара, а стоит прямо и всей своей позой обращен вперед. Невозможно судить о выражении его лица (скорее всего, выражения лица в обычном понимании там и не было); собственно говоря, лицо, как и вся верхняя часть тела, специально разбито и стерто. Таким образом, не представляется возможным оценить точность хрониста-компилятора в описании различных украшений. О чем можно говорить с полной уверенностью, так это головной убор из перьев розовой колпицы, круглый щит и omichicahuaztli или, вернее, chicahuaztli, жезл с погремушкой — такой, какой должен был быть у «бога в содранной коже» Шине-Тотека. Этот жезл несколько напоминал пику и был украшен лентами. В основании острия жезла находился полый шар, содержавший в себе мелкие камешки, которые действовали как в обычной погремушке и заставляли звучать «музыкальный инструмент» при ударе жезла о землю. Действительно, этот жезл вполне различим на рельефе, и его присутствие указывает на то, что король изображен в виде Шипе; круглый щит и головной убор из перьев розовой колпицы также характерны для «бога в содранной коже».

Именно эту одежду обычно надевал tlatoani, отправляясь в поход. Для этого было несколько причин. Прежде всего, на поле боя воины торопились содрать заживо с первого взятого в плен кожу и надеть ее на одного из своих «храбрецов». Далее, Шипе был божеством, ответственным за жатву, война была жатвой богов.

Фигура окружена различными глифами. Первый из них отсылает нас к реформе праздника Нового Огня: дата (2-й год Тростника), изображенная в виде тростника, обвитого шнурком — аллюзия на связь годов. Здесь же присутствует глиф сеньора, соответствующий положению Монтесумы («Тот, который сердится как сеньор»). Рядом находится дата — 1-й год Каймана (Сарасlli); возможно, это дата, реальная или условная, его интронизации. По другую сторону изображения находится едва различимый глиф 1-го года Тростника. Эту дату можно интерпретировать по-разному. Это календарное имя Кецалькоатля, и в то же время это год, соответствующий нашему 1519, то есть году прибытия Кортеса. Далее, Монтесума согласно официальной версии родился именно в этот год, и через пятьдесят два года ему исполнится ровно «век». И, наконец, в мифологии 1-й год Тростника — это, согласно Historia de los Mexicanos рог sus pinturas (основанной на документе, составленном при Монтесуме) дата первой ритуальной войны.

Маловероятно, что глиф указывает на год рождения Монтесумы. Если бы у императора было то же календарное имя, что и у Кецалькоатля, то хронисты, но крайней мере те, которые постоянно подчеркивают связь между Кортесом и Кецалькоатлем, старались бы обязательно подчеркнуть и это обстоятельство. Кроме того, ацтеки не имели обычая записывать календарное имя известных личностей. Глиф отсылает нас еще раз к вопросу о возрасте Монтесумы. Необычным кажется прибытие Кортеса именно в год рождения Кецалькоатля. Для этого существовал только один шанс из пятидесяти двух. Маловероятным представляется, кроме того, что Монтесума родился именно в этот год и что в 1519 году ему исполнился ровно «век». Пришлось бы констатировать слишком много совпадений.

Возможно, миф мог означать год открытия монумента. В 1519 году Монтесума следил за каждым шагом в продвижении белых. Возможно, эта дата является одновременно и намеком на «возрождение» Кецалькоатля. Расположение рядом образа короля Шине и даты не лишено в этом смысле значения. Надо учитывать, что согласно некоторым версиям Шине был спутником Кецалькоатля в Толлане. В таком случае выбор Шине был продиктован соображениями, не имеющими отношения к нему непосредственно. Впрочем, но крайней мере один из предшественников Монтесумы велел изобразить себя именно в таком виде.

Даже в том случае, если 1-й год Тростника отсылает пас к году открытия памятника и к Кецалькоатлю, гипотеза о связи этой даты с первой священной войной не исключается. Не будем забывать, что 1-й год Тростника образует как бы пару со 2-м годом Тростника, находящимся по другую сторону от изображения короля. Известно, что смещение праздника нового года после голода на протяжении нескольких предшествующих лег предоставляло императору возможность своего рода возрождения «цветочной» войны — возрождения, провозглашаемого Теосаlli священной войны.

Разве главная «священная война» — та, которая велась против долины Пуэбла, — не возникла ровно за один век до этого, на исходе другого катастрофического голода?

Если изображающий Монтесуму рельеф действительно относится к 1519 году, то нужно ли в этом видеть доказательство страхов императора? Действительно ли заказал он этот монумент в предвидении своей близкой кончины? Во всяком случае, Chronique X утверждает, что все государи, которые велели запечатлеть себя в скульптуре — Монтесума I, Ахаякагль, Ахвицотль — сделали это тогда, когда, будучи больными или старыми, они чувствовали приближение смерти. Видя, как пришедшая с востока угроза приобретает все более реальные черты, Монтесума не мог не испытывать беспокойства за судьбу своей империи. И за свою тоже…

Он испытывал беспокойство тем более, что в 1518 году вторая испанская экспедиция достигла границ его империи и вступила в контакт с местным населением. Когда губернатор Кубы узнал, что исследованные Кордовой новые земли содержат в себе большие богатства, он сразу же послал к ним под командованием своего племянника Хуана де Грихальвы четыре каравеллы с двумя сотнями человек на борту — с целью товарообмена и разведки.

Их приключения известны нам, главным образом, но двум текстам: опубликованному впервые в 1520 году официальному отчету, составленному капелланом экспедиции Хуаном Диасом, и мемуарам Берналя Диаса дель Кастильо, претендующим на роль участника экспедиции Грихальвы. Однако Берналь Диас пишет свои мемуары через тридцать лет после событий. Он, конечно, читал Хуана Диаса и часто опирается на труд Франсиско Лопеса де Гомары, бывшего одно время капелланом Кортеса и имевшего доступ к многочисленным подлинным документам.

Флотилия покидает Кубу 18 апреля 1518 года, держа курс на Юкатан. Находясь недалеко от берега Юкатана, они повернули на юг и через некоторое время открыли остров Косумель. После краткой остановки они повернули обратно на север и обогнули полуостров гак, как это сделал в свое время Кордова. В Кампече индейцы дали им возможность запастись водой и предложили провизию и немного золота, в частности — маску из золоченого дерева, но в то же время настаивают на том, чтобы пришельцы покинули их землю. На следующий день они появляются в большом числе и вооруженные. Грихальва пытается им объяснить, что он со своими людьми задержится у них не больше одного дня. На заре следующего дня майя возобновляют попытку выдворить непрошеных гостей. Они ставят на землю кадильницу и объявляют испанцам ультимативное требование собраться и уйти до того, как догорит фимиам. По истечении объявленного срока на испанцев обрушивается град стрел. Грихальва делает знак своей артиллерии. В результате первого залпа индейцы теряют троих убитыми; многих поражают стрелы, выпущенные из испанских арбалетов. Индейцы отступают. Испанцы преследуют их, но увлекшись, они разделяются: одни бегут за знаменем, другие за своим командиром. Майя сразу же реагируют на изменение ситуации, убив одного испанца и ранив сорок. Благодаря своей артиллерии испанцы выпутываются из опасного положения и возвращаются в свой лагерь. Вечером индейцы предлагают им мир, но они погружаются на свой корабль и поднимают паруса.

При подходе к Чампотону, корабль оказывается окруженным со всех сторон лодками с сидящими в них враждебно настроенными индейцами. Однако двух пушечных выстрелов оказывается достаточно для того, чтобы внушить им необходимую осторожность. Флотилия продолжает свой путь к Чампотону, жители которого недоумевают по поводу громоподобного грохота на берегу. Согласно официальному отчету, испанцы не останавливаются, наученные печальным опытом Кордовы. Гомара, правда, говорит о вынужденной краткой остановке, сделанной ради пополнения запасов воды. Завязывается бой, в котором погибает некий Хуан де Гегария и ранены полсотни испанцев, не считая того, что сам Грихальва теряет в этом бою полтора зуба.

Берналь Диас в своем повествовании следует за Гомарой, но делает свои дополнения и поправки. Кроме Гетарии еще два оставшихся неизвестными испанца погибают в этом бою, а число раненых достигает шестидесяти; Грихальва теряет два зуба, а двести индейцев расстаются с жизнью. В действительности, дело представляется так, что в Чамнотоне возникла небольшая стычка, которая не принесла больших потерь ни одной, ни другой стороне. Но эта стычка произошла уже при возвращении экспедиции, и Гомара допускает путаницу, повторяемую Берналем Диасом, который в качестве очевидца пытается поправить неточности, допущенные капелланом Кортеса!

Корабль плывет вдоль берега на юго-запад. Затем Грихальва решает сделать остановку у восточного устья лагуны, которая впоследствии получила название^ Терминос. Остановка, связанная с ремонтом судна, длится двенадцать дней. То место, где был разбит лагерь, получило название Пуэрто-Десеадо. Потом путешествие возобновляется, причем его участники даже не подозревают о существовании рядом важного порта Хикалапко. Немного погодя участники экспедиции достигают эстуария мощной реки, которую они назовут именем Грихальвы.

Индейцы там настроены враждебно. Град стрел встретил экспедицию. На следующий день люди с противоположного берега направляются в сотне больших лодок к путешественникам и спрашивают о цели их прибытия. Испанцы отвечают через своих переводчиков — индейцев майя Хуана и Мельхиора. Они хотят провести товарообмен с целью получения золота. В знак своего благорасположения они предлагают подарки. На следующий день они принимают визит некоего важного лица, которое предлагает Грихальве занять место в его лодке. Капитан принимает предложение. При этом возникает совершенно удивительная сцена. Индеец предлагает Грихальве надеть «легкий золотой панцирь, несколько золотых браслетов, украшенную золотом обувь со шнуровкой до колен, а на голову — корону, составленную из искусно выполненных золотых листьев». Грихальва в ответ предлагает индейцу облачиться в испанскую форму.

Можно было бы предположить, что украшенная золотом одежда появилась здесь в ответ на требование испанцев. Но все же вероятно, что он пытался выяснить намерения пришельцев и сам старается войти с ними в контакт. Он действует так, как будут действовать в дальнейшем сановники Монтесумы. Средства, которыми он располагает, многократно превосходят богатства, наличие которых можно было бы предположить у местного вождя. Одежда, состоящая из золотой (или из позолоченного дерева?) кирасы и, по другим источникам, из множества других золотых элементов, представляется одеждой исключительного качества. Более того, местные индейцы, чонталы, узнают среди участников экспедиции своего соотечественника, который был взят в плен во время их остановки в лагуне Терминос. Вождь предлагает не колеблясь выкупить его, и принести для этой цели на следующий день его вес в золоте! «Но Грихальва не хочет ждать…» Однако следует заметить, что золото в этих местах редкость. Позже Кортес одержит здесь значительную победу, и чтобы задобрить его, победителя, местные вожди смогут ему предложить золота не более чем на сумму 140 пиастров: все это золото будет состоять из таких мелких кусочков, что можно будет с уверенностью предположить, что все оно оказалось здесь лишь путем товарообмена.

Готовность заплатить за освобождение человека из другого края его вес в золоте при том, что золото в данном месте является редкостью, представляется весьма удивительной. Вероятно, тот, кто готов был уплатить за это указанное количество золота, был особенно заинтересован в информации о непонятных пришельцах. И, конечно, сразу приходит на ум Монтесума.

Имел ли император какое-либо влияние в данном регионе? Большинство современных историков на этот вопрос отвечают отрицательно. Епископ Юкатана, Диего де Ланда, утверждает, однако, что мешикские гарнизоны находились в Табаско — совсем недалеко от места встречи с Грихальвой — и в Хикалаико. С другой стропы, некий Хиральдо Диас де Альначе, муж племянницы Монтесумы, рассказывает, что император поручил своему брату завоевать регион Хикалаико и что последний захватил этот город, устроив там свою исходную базу. Relation de la Villa de Santa Maria de la Victoria («Донесение из города Санта-Мария де ла Виктория») подтверждает это обстоятельство. Санта-Мария де ла Виктория — это Потончан, город, возле которого состоялась встреча Грихальвы и индейского вождя. Хикалаико определяется в этом документе, действительно, как «граница Монтесумы», и его автор уточняет, что гарнизоны стояли в Хикалаико и Чиматлане. Часть жителей провинции говорила на языке науатль.

«Граница Монтесумы» — это как раз то, что утверждает Хуан Диас в своем донесении. Покинув Пуэрто-Десеадо, экспедиция начинает исследование «земли, которая называется Мулу а» (надо понимать: Кулуа, кольхуас, то есть слово, которым в тех местах обозначались мешики!). Запись относится к 8 июня 1518 года. Вскоре после этого испанцы открывают реку Табаско (Грихальва)… И когда они спрашивают индейцев майя, живущих на берегах этой реки, о золоте, то они отвечают криками: «Кулуа, Кулуа, Мехико, Мехико!»

Таким образом, представляется очевидным, что по крайней мере часть региона находилась под мексиканским контролем, что подтверждается, между прочим, значительностью города Хикаланко. В самом этом городе проживали ацтекские купцы — возможно, в каком-нибудь своем квартале, а также недавно обосновавшиеся там мешикские воины. Очень вероятно, что именно оттуда прибыл на встречу с Грихальвой индейский вождь, и именно из кладовых Хикаланко были взяты подаренные Грихальве роскошные одежды, и оттуда должно было быть принесено обещанное большое количество золота.

Если часть региона принадлежала Монтесуме, то все становится понятным. Начиная по крайней мере с экспедиции Кордовы, Монтесума внимательно следил за тем, что происходило на востоке. Возможно, что именно для лучшего наблюдения над ситуацией он послал своего брата в Хикаланко. При появлении Грихальвы сеньор действовал согласно приказу, стремясь во что бы то ни стало получить как можно больше полезной информации. Описанный эпизод является весьма показательным в смысле беспокойства императора и того внимания, которое он уделял этим событиям.

Другой весьма существенный факт: к Грихальве обращаются чуть ли не как к богу. Во время определенных церемоний ацтекские короли и сеньоры действительно имели обычай наряжать бога, день которого отмечался (или по крайней мере — его изображение). Мы увидим позже, что Кортеса также будут наряжать в одежды, которые индейские информаторы считали священными.

Остается лишь узнать, какому богу принадлежала одежда, в которую нарядили Грихальву. Поскольку испанцы проявляли такой жадный интерес к золоту, этому «экскременту солнца» в понимании ацтеков, и поскольку они прибыли со стороны восходящего солнца, то не естественным ли было желание подчеркнуть их родство со светилом, одевая Грихальву именно в золото? Но описанная одежда, и особенно кираса, напоминают скорее о Шине-Тотеке. Последний был покровителем ювелиров, и в посвященном ему гимне его просят надеть свою «золотую одежду». Кожа, в которую он одевался, образовывала своего рода желтую кирасу — элемент одежды, которым охотно пользовался император. Может быть, исходя из этих соображений, как если бы Монтесума имел дело с равным себе, он предлагает эту одежду пришельцу.

Что бы там ни было, но Грихальва получил в подарок не только одежды Шине. Овьедо и Гомара приводят полный список подарков, взятый, возможно, из какого-нибудь утерянного приложения к отчету Хуана Диаса. В этом списке числятся: четыре маски с мозаикой из бирюзы, четыре золотых медальона, четыре покрытых золотыми пластинами щита, многочисленные золотые украшения, плюмажи, два деревянных наколенника с золотыми пластинами, одна куртка из перьев и различные хлопчатобумажные одежды. Создается впечатление, что в этом множестве было четыре набора одежды — для четырех различных богов. Кстати говоря, Кортес также получит одеяния для четырех богов.

Вместо того, чтобы обменять пленного индейца на его вес в золоте, Грихальва поднимает паруса и уплывает прочь. Экспедиция следует на запад, огибая берег. Она проходит устье реки Дос-Босас («Два устья») и продолжает идти вдоль берега до того места, где путешествующие замечают на берегу многочисленные столбы дыма, которые выглядят как сигналы. Индейцы наблюдают с большим интересом за движением кораблей. Они очень взволнованны и обеснокоениы. Далее, около какого-то города, туземцы — вооруженные мужчины, пышно разодетые женщины — в большом количестве толпятся на берегу и внимательно наблюдают за кораблем, который проходит на все меньшем расстоянии от берега. Испанцы подходят к мысу одного островка и бросают там якорь (18 июня). Этот островок будет назван островом Жертв именно по причине обнаружения трупов жертв в покинутом святилище. Здание имеет круглую форму. На увенчивающей его террасе находится скульптура в форме ягуара, выполняющая функцию курильницы, и каменный приемник для человеческой крови. С другой стороны — статуя божества, а перед ней на расстоянии двух локтей тела четырех принесенных в жертву индейцев. Совсем рядом — площадка для выставки черепов и жертвенные алтари.

Связаны эти жертвоприношения с прибытием испанцев? Этот вопрос напрашивается особенно в связи с тем соображением, что круглые храмы посвящались обычно Кецалькоатлю-Эекатлю, однако Диас уточняет, что жертвоприношения были недавними. Вся сцепа кажется, впрочем, весьма удивительной. Обычно ацтеки не покидают тела жертв и не оставляют их гнить на месте. Они их съедают или хоронят в определенных для этой цели местах. Правда, при исполнении некоторых обрядов они оставляли гнить в храме трупы принесенных в жертву и пищу, специально принесенную для божества. Возможно, в данном случае речь идет о каком-то местном варианте ритуала. Испанцы прибыли на остров 18 июня. А 12 числа состоялся праздник Эцалькуалицтли, посвященный богу земли и дождя Тлалоку. Более недавние жертвоприношения состоялись по этому случаю, а другие — за двадцать дней до прибытия испанского корабля, то есть во время праздника Тоскатль, посвященного Тецкатлипоке.

На следующий день испанцы замечают на суше большую толпу индейцев, машущих белыми флажками. Грихальва посылает Франсиско де Монтехо, будущего завоевателя Юкатана, узнать, чего они хотят. Монтехо высаживается на берег вместе с индейцем «из этой провинции», взятым в качестве переводчика. (Непонятно только, как он оказался у испанцев и как он мог объясняться с испанцами и с их переводчиками, говорившими на языке майя.) На берегу ему предлагают красивые плащи. Он, естественно, требует золота. Ему обещают принести золото во второй половине дня. Он возвращается на корабль. Немного погодя три индейца приплывают в лодке с тканями местного изготовления и с обещанием привезти золото днем позже.

В этот день индейцы вновь появляются с белыми флагами и зовут капитана. Грихальва спускается на сушу и, нарекая землю именем Сан-Хуан, берет ее в свое владение. Индейцы-тотонаки устилают землю зелеными ветками, чтобы испанцам было удобнее сидеть, и предлагают им сигары, кукурузную кашу и пироги с индейкой. Последние имеют очень аппетитный вид, но поскольку дело происходит в пятницу, то испанцы к ним даже не прикасаются, что, конечно, не может не насторожить хозяев.

Все эти детали имеют большое значение. Начиная с того момента, как испанцы подходят к землям, находящимся издавна под властью империи, за ними устанавливается наблюдение, их выслеживают, ожидают, о них докладывают местным властям. Жители побережья наверняка получили приказ Монтесумы быть настороже, подобно жителям берега реки Грихальва; возможно также, что последние информировали Мехико и близлежащие города Мексиканского залива о пришельцах.

Впрочем, достаточно быстро важные господа от индейцев представляются и оказывают всяческие знаки дружбы. Это huey calpixqui (великий интендант, губернатор) Пинотль из Куэтлакстлана со своими помощниками Куитлальпитоком и Тентлилли и calpixqui Яоцин из Миктланкуаутлы. Выделяются своим усердием два господина, которые похожи друг на друга как отец и сын; по-видимому, это помощники Пинотля — Тентлилли и Куитлальпиток.

Испанцев осыпают подарками: это многоцветные плащи, покрытые мозаикой деревянные скульптуры, каменные или золотые статуи, украшения из полудрагоценных камней или из золота, пять покрытых золотом каменных масок… Испанцы предлагают взамен европейскую одежду, зеркала, стеклянные украшения, ножи, гребни для волос, швейные иглы и т. д. «Но все, что им [индейцам] дали, не стоило и четырех-пяти кастильских дукатов, тогда как то, что они дали, тянуло на всю тысячу». Когда испанцы требуют золота в слитках, они получают его. Тентлилли и Куитлальпиток оказывают им всяческие знаки расположения, пишет Хуан Диас, и строго следят за тем, чтобы каждое утро для них устраивался навес от дождя и солнца.

Меновая торговля и прекрасные отношения продолжаются несколько дней. Затем, отказавшись от мысли заложить на этой земле колонию (на это у него не было предписаний), Грихальва решает отправиться в обратный путь. Дело происходит 24 июня. Взволнованное расставание, объятия… Капитан получает в качестве прощального подарка очень богато наряженную молодую индианку. Якорь наконец поднят. Педро де Альварадо отправляется на Кубу — с частью команды, больными, золотом, девушкой-индианкой и донесением Веласкесу, губернатору Кубы. Сам Грихальва продолжает двигаться на север. Через какое-то время к кораблю еще раз подплывают лодки, чтобы вновь пригласить капитана на берег. Экспедиция остается в море еще несколько дней. Вероятно, вблизи Точиана, возле Хуакстека, на нее нападает целая лодочная флотилия. Одного бортового залпа оказывается достаточно, чтобы пустить на дно лодку, убить двух индейцев и рассеять всю флотилию. Сильное течение мешает продвижению вперед, и Грихальва поворачивает на сто восемьдесят градусов. Возвращение происходит без особых трудностей несмотря на стычку в Чамнотоне, и когда представляется случай, команда занимается товарообменом.

При рассмотрении первых контактов индейцев и испанцев мы опирались, главным образом, на испанские версии. Остается узнать, что в это время происходило в Мехико. К сожалению, индейские источники столь неопределенны и столь ненадежны, что их можно было бы считать бесполезными. Однако они позволяют пролить свет на легенду, которая образовалась вокруг Монтесумы, и представления об интересующих нас событиях в терминах заката ацтекского «солнца».

Особенное сомнение вызывает информация Chronique X. Она претендует на детальное изложение событий, но при этом все путает и многое добавляет от себя. Два существенных факта позволяют так говорить. Прежде всего, автор, или авторы, путают эпизоды появления Грихальвы и Кортеса. Они говорят об индейской переводчице капитана, то есть о Марине, тогда как последняя появляется на сцене лишь в следующем году. У Грихальвы не было хороших средств общения с индейцами. Далее, Chronique увеличивает число хождений между Мехико и побережьем. Житель побережья приходит в Мехико, чтобы сообщить о прибытии белых. Разведчики по приказу Монтесумы отправляются на место наблюдений. Затем они возвращаются, чтобы представить свой отчет. Монтесума снова их посылает на побережье, где они должны наблюдать за отплытием испанцев. Таким образом, получается четыре путешествия, по 450 км каждое. Поскольку речь идет о непрерывной дороге одних и тех же людей, а не о частой смене курьеров, то эти люди могут проходить в день не более 50 км. Стало быть, для четырех путешествий им понадобилось бы не менее тридцати шести дней. Однако испанцы оставались там всего лишь несколько дней: согласно Хуану Диасу — десять дней, согласно Овьедо — с 18 по 24 июня! Излагаемое выше событие просто нереально.

Итак, согласно легенде, один индеец — лишенный ушей, а также больших пальцев на руках и ногах — отправляется к императору. Он сообщает, что пришел из Миктланкуаутлы — центра, расположенного на берегу Мексиканского залива, недалеко от Веракрус, сообщает Тезозомок. Дюран же пишет, что человек, о котором идет речь, явился из преисподней. Дело в том, что, не понимая, что Миктланкуаутла — это название реальной местности, он переводит часть этого слова: mictlan — как царство смерти. Такая версия представляется, по-видимому, более выразительной; к тому же она как-то объясняет необычную внешность прибывшего гонца и, наконец, она намекает на нечто сверхъестественное, к чему дьявол имеет самое непосредственное отношение.

Человек пришел рассказать о том, что он видел, прогуливаясь по берегу моря. Это было нечто великолепное и одновременно ужасное, наподобие перемещающейся с места на место горы. Он посчитал совершенно необходимым доложить о виденном императору. Однако последний, не выразив благодарности добровольному гонцу, посадил его под арест — до подтверждения всей истории. Он посылает главного жреца (tlamteuacazqui) Тлильанкалкви и его помощника Куитлальпитока в Куэтлакстлан — для проверки фактов и чтобы выразить порицание властям Куэтлакстлапа и провинции за их небрежную работу. Прибыв в Куэтлакстлан, наблюдатели информируют о цели своего прибытия huey calpixqui Пинотля, который сразу же дает им возможность выйти на место. Чтобы выполнить в точности задание императора и составить обстоятельный отчет, Тлильанкалкви и Куитлальпиток отправляются на берег. Взобравшись на дерево, они ведут наблюдения и делают соответствующие зарисовки. Затем они торопятся обратно в Мехико. Они рассказывают императору о «белых людях, у которых белое лицо и белые руки, густые длинные бороды, и у которых одежды всевозможных цветов: белые, желтые и красные, зеленые, синие и фиолетовые, словом — всякие. А на головах у них — круглые уборы».

Монтесума как громом поражен. Он приказывает выпустить из-под ареста индейца из Миктланкуаутлы, по тот, будучи магом, как все жители побережья, таинственным образом к тому времени исчез, не оставив после себя никаких следов. Затем император призывает к себе искусных ремесленников: двух золотых дел мастеров, двух плюмажистов и двух шлифовальщиков камней, которым он велит как можно быстрее изготовить определенное количество драгоценных украшений для того, чтобы предложить их в подарок белолицым бородатым существам. Главному жрецу поручается пойти и отнести эти подарки, а заодно и разведать как можно больше о белолицых бородачах. Необходимо узнать, «нет ли среди этих существ того, кого наши предки называли Топильцин, а также еще и другим именем — Кецалькоатль, о котором наши историки говорят, что покидая пашу страну, он объявил, что когда-нибудь он (а может быть — его сын) вернется сюда, чтобы править этой страной и пользоваться всем золотом и серебром и всеми другими драгоценностями, которые у пас имеются». Если это действительно он, то он вернулся, чтобы «получить обратно то, что ему принадлежит по нраву: так как этот трои и все царское великолепие принадлежат ему, а я их взял лишь взаймы, на время».

Чтобы узнать, действительно ли главный среди пришельцев — Пернатый Змей, надо ему предложить поесть. Если он примет предложение и если пища ему понравится, это будет означать, что он считает ее своей родной, и значит он — бог. Тогда его нужно нарядить в эти одежды и украсить его этими драгоценностями, и сказать ему при этом, что Монтесума просит бога дать ему умереть своей смертью, а до этого не отбирать у него его королевства.

Император, конечно, понимает всю опасность миссии — особенно, если незнакомцы действительно боги. Он старается ободрить своих послов. Если белые захотят человеческого мяса, то пусть они, послы, дадут себя съесть, не терзаясь сомнениями, император позаботится об их семьях и осыплет их почестями и богатством.

Тeuclamacazqui Тлильанкалкви и его помощник отправляются втайне выполнять поручение императора, через какое-то время приходят на берег Мексиканского залива и оставляют там на песке принесенную в дар пищу. Затем они забираются на свое дерево, чтобы наблюдать все дальнейшие события. Без особого успеха. Испанцы просто отправились на рыбную ловлю. На заре следующего дня послы оставляют все съестное недалеко от того места, где пришельцы ловят рыбу. Через некоторое время, видя, что пришельцы заметили оставленную для них провизию, послы-разведчики знаками предлагают им все забрать и провожают их на корабль. Когда они немного приходят в себя от всего, что они видят перед собой и что кажется им скорее божественным, нежели человеческим, они вступают в контакт с начальником пришельцев через посредство молодой индианки, которая говорит по-испански и на языке науатль.

_{Куатлальпиток наблюдает за испанцами. Duran, Historia… 1867–1880}

Прежде всего, Тлильанкалкви и Куитлальпиток вручают подарки от имени Монтесумы из Мехико. Индианке, которая спрашивает у них, чего они хотят, главный жрец отвечает: «Мадам, я пришел узнать у этого сеньора о причине его милостивого визита, а также о том, куда он направляется и что ищет». Женщина отвечает: «Сеньор этих людей говорит, что он хочет увидеть вашего сеньора Мотекусому и обратиться к нему со словами приветствия и что его единственное намерение — эго пойти в Мехико поприветствовать его и поблагодарить за подарки и за честь, которую ему здесь оказывают». Тогда посол передает послание императора и настоятельно предлагает Грихальве отведать той нищи, которую он, посол, принес с собой. Переводчица дает ему благосклонный ответ: «Эти боги говорят, что они ему целуют руки и что они с удовольствием попробуют эту пищу. Но поскольку они не привыкли к этим блюдам, то будьте любезны сначала сами откушать от всех этих яств, а йотом уже и мы поедим». Мешики повинуются, и вскоре испанцы принимаются за трапезу и с громадным аппетитом поглощают великолепных жареных индеек, маисовые лепешки и рагу, а потом запивают все это какао. В качестве ответного угощения мешики получают морские сухари, сало, несколько кусков солонины и вино, которое послам приходится по вкусу. На следующий день им дают вдобавок стеклянные украшения. Но что их обрадовало в высшей степени, так это высказанное намерение капитана покинуть этот берег. Даже несмотря на обещание вернуться еще и увидеть в добром здравии великого Монтесуму.

Несколькими днями позже в Мехико-Теночтитлане послы представляют свой отчет и показывают все подарки, в частности, морские сухари. Монтесума дает попробовать их своим горбунам. Сам он тоже пробует кусочек и убеждается в том, что вкус у сухаря, по крайней мере, не адский. По приказу императора остаток сухарей помещают в голубую чашу и относят в храм Уицилопочтли. Жрецы ставят посудину в cuauxicalliy гигантскую жертвенную чашу, и окуривают ее фимиамом. Затем ее торжественно переносят в Тулу. Там, в храме Кецалькоатля, ее снова окуривают и посвящают ей перепелок. Обернутая в дорогие ткани чаша помещается в каменный сундук и замуровывается в основание пирамиды. Стеклянные бусы закапываются в Мехико у подножия статуи Уицилопочтли. Монтесума уже знает: «Да, действительно, on оказал мне большую милость, наш сеньор Кецалькоатль — тот, который находился с нами в Туле, и я верю, что это действительно Че Акатль (1-й Тростник) и Накшитль (еще одно имя Кецалькоатля), который более трехсот лет тому назад ушел в небо и спустился в ад». Послов осыпают подарками. Тeuctlamacazqui получает всю дань с Точнана, Циукоака, Ицкуиикуитлапилько, Точтенека и Оцтомаиа; и похоже, что эти города будут принадлежать ему всегда.

Теперь главная проблема для императора состоит в том, как предотвратить панику и как правильно истолковать полученные сведения. Все те, кто находится в курсе событий на побережье, должны об этом молчать — под страхом смерти для них и всего их рода, а также изъятия и истребления всего их имущества. Далее, в обстановке полной секретности Монтесума обращается за истолкованием последних событий к самым старым жителям города, но никто из них ничего не может сказать о вновь прибывших. Тогда Монтесума обращается к ученым.

Один из специалистов по черно-красному рисунку, то есть идеографическому письму, получает задание — изобразить по описаниям Тлильанкалкви испанцев и их корабли. Затем эти рисунки отсылаются во все уголки страны. Не видел ли кто-нибудь в какой-нибудь старинной книге что-нибудь подобное этим вещам и существам? Жрецы Малипалько показывают манускрипт, где представлены люди, похожие на циклонов, и другие — с одной ногой, но такой длинной, что когда они хотят прилечь, то эта нога поднимается вверх и может служить зонтиком; их огромные уши служат им покрывалами, а голова их спрятана в груди. По словам предков малипальков, эти существа должны будут когда-нибудь прийти, чтобы завладеть их страной. Писцы из региона Куаунауака (Куэрнавака), в свою очередь, говорят о возможности существования полулюдей-полурыб.

Сведения из Куитлауака и Мицквика воспринимаются с гораздо большим вниманием. Жители этих городов в краю chinampas были близки по крови тольтекам. По их мнению, сыновья Кецалькоатля действительно должны были появиться — чтобы править страной и вернуть себе все свое имущество. Однако вид этих людей в идеографических кодексах не соответствует внешнему облику странных существ, прибывших с востока.

Остается Хочимилько, где Тлильанкалкви знает старика по имени Квилацтли, обладающего большой эрудицией. Последний является со своими книгами, содержащими откровения, сделанные божеством-покровителем города носителям его образа во время его странствий. Это божество само по себе представляет большой интерес. У него то же имя, что и у старого мудреца — Квилацтли («Тот, кто помогает расти овощам»), но больше оно известно под именем Сиуакоатль, «Женщина-змея». Это божество многолико. Будучи землей, женщиной-матерью, она является представительницей автохтонов; а если она воительница, то в качестве защитницы своей территории. В политическом плане, это вице-король или chihuacoatl, представляющий коренных жителей города.

Другая важная для нас особенность богини — это ее родственные связи. Будучи матерью рода человеческого, именно она смолола кости, доставленные из ада Кецалькоатлем. Именно она воспитала Кецалькоатля после смерти его матери. И она могла бы быть матерью или супругой Мишкоатля, отца Кецалькоатля. И, наконец, мешики считают ее матерью или сестрой Уицилопочтли, а Тлиллан, темнота, размещалась в храме солнечного бога.

Таким образом, именно эта Сиуакоатль, столь близкая к Кецалькоатлю, произносит свои откровения на страницах книги старого Квилацтли. Вероятно, этот последний имел полную возможность разъяснить императору характер связи между белыми пришельцами и Кецалькоатлем. Впрочем, оба главных информатора Монтесумы тесно связаны с Сиуакоатль. Главный жрец Тлильанкалкви — тот, который из дома богини, из ее якорной стоянки на земле, — докладывает о том, что происходит в данный момент. Квилацтли — сама богиня — информирует о прошлом и о том, что говорят мифы. Живые воплощения автохтонов следят за незваными гостями.

Рассказы старого мудреца весьма удивительны. Сначала перед слушателем возникают из небесного восточного моря люди со змеиными головами или большие рыбы «с ногами гусениц». У других столь же мифических существ — одна нога или они передвигаются на орлах или на больших змеях, на которых они и едят, и спят. Затем появляются люди с головой в грудной клетке. Но самыми первыми придут светлокожие длиннобородые существа, одетые очень разнообразно в разноцветные одежды, с круглыми «мисками» на голове, сидя верхом на больших оленях. Они прибудут в больших домах, подобных деревянным горам…

В качестве наглядной иллюстрации к своим рассказам Квилацтли вытаскивает на свет очень старый документ, на котором представлены эти белолицые, их ладьи и их верховые животные или орлы. При виде всех этих изображений император вконец расстраивается и даже пускает слезу. Он делится со стариком информацией относительно того, что происходило на берегу, и продолжает: «Одно меня утешает: это то, что я послал им свои подарки и просил их покинуть наши берега. Они вняли моей просьбе и ушли. Не знаю, когда они появятся снова». Квилацтли говорит, что белые вернутся через год-два, самое большее — через три-четыре года. Монтесума решает теперь вести постоянные наблюдения за обстановкой на побережье и оставляет при себе на случай возможных консультаций этого мудрого старца Квилацтли. Отныне «автохтонность» будет как бы его тенью…

Два года проходят без чрезвычайных событий. Император обретает свою напористость и свою гордость. Он перестал даже бояться богов. Терроризируя города, он смещает их правителей и назначает на их место своих родственников: своего племянника Оквицкви — в Аскапоцалько, другого племянника, Хуаиитля — в Экатенек, еще одного, Омакатля — в Хочимилько, а своего сына Акамапичтли — в Тенайукуа.

Таким образом, рассказ из Chronique X — это, в основном, легенда.

Ее текст представляет собой произвольную компиляцию сведений о двух прибытиях, следующих одно за другим: Грихальвы и Кортеса. Компиляция направлена на то, чтобы подчеркнуть состояние тревоги Монтесумы — этот парализующий страх, который, в глазах хронистов, ведет его самого и его империю к гибели. К тому же надо показать, что как только опасность миновала, Монтесума обрел свое постоянное и главное качество — гордость. И вся эта компиляция, безусловно, испытывает влияние древнего мифа, о чем свидетельствует ассоциация Монтесумы с персонажами, символизирующими землю автохтонов.

Рассказ содержит сознательные искажения и легендарные или мифические элементы. Он направлен на рассмотрение отдаленных событий. Но он представляет также отдельные подлинные элементы, принадлежащие, скорее, к путешествию Кортеса, нежели Грихальвы. Тоскливые предчувствия императора, его страх — реальны. То, что Монтесума старается понять, и то, о чем ему идут донесения, — это тоже вполне правдоподобно. Если бы до нас дошли слухи о том, что в каком-то отдаленном уголке планеты высадились какие-то опасные инопланетяне, то нам тоже стало бы не по себе — достаточно вспомнить о панике, которая разразилась в Нью-Йорке после выхода радиофельетона Орсона по роману Герберта Уэллса «Война миров»: мы стали бы обращаться к ученым и бросились бы листать научно-фантастические романы в попытке найти понимание ситуации и руководство к действию. Остается выяснить подлинность другого, более существенного момента этого рассказа — ожидания скорого возвращения. Действительно ли, как утверждают информаторы де Саагуна, Монтесума и его сановники верили, что «прибыл он, наш высокочтимый принц Кецалькоатль»?

В соответствии с тем, что говорят информаторы де Саагуна, при виде Грихальвы и его людей, Пинотль из Куэтлакстлана, Яоцин из Миктланкуаутлы, интендант из Теочинъёкапа, Куитлальпиток и Тентлилли подумали, что вернулся Кецалькоатль. В свою очередь, Chronique X сообщает, что Монтесума захотел узнать, имеют ли прибывшие отношение к Топильцину-Кецалькоатлю, который некогда удалился, провозгласив, что он или его сын придут еще и будут владеть этой страной и управлять ею, — к тому Кецалькоатлю, трон которого он, Монтесума, лишь временно занимает. Известие о прибытии Кецалькоатля находит свое отражение и в книгах чиманпанеков из Куитлауака, Мицквика и Хочимилько…

Вера в это предсказанное возвращение в большой мере способствовала продвижению Конкисты в смысле деморализации ацтеков и, в частности, Монтесумы, которого некоторые исследователи считают «Гамлетом на экзотической почве, отравленным смертельным ядом отчаяния». Факт существования этой веры оспаривается некоторыми авторами-ревизионистами, которые усматривают в мифе о Кецалькоатле «посткортесианскую легенду», даже фабрикацию самого конкистадора. Последний как бы хотел показать, что роль испанцев в Мексике была предрешена задолго до их прибытия в страну.

Скажем сразу, что эти предположения никак не подтверждаются, особенно в том, что касается Кортеса. Испанские источники указывают совершенно определенно на тот факт, что Кортес на всем своем пути в Мехико ни разу не назвался Кецалькоатлем, хотя объективно для этого были все возможности.

Миф о Кецалькоатле имеет свою внутреннюю логику и образует существенную часть космогонии и менталитета древних месоамериканцев. Параллели с этим мифом можно найти у других народов, например у майя. Следовательно, никак нельзя отрицать его доиспанский характер. Очевидно, однако, что миф претерпел какие-то изменения в колониальную эпоху, особенно в том смысле, что Кортеса отождествляли с Пернатым Змеем (Облачным Змеем). Бога сразу же сделали белолицым. Далее, поскольку считалось, что в конце своей жизни он стал благочестивым и оказался жертвой мрачного Тецкатлипоки, то некоторые увидели в нем христианина, даже миссионера (Дюран, например, говорит об апостоле Фоме, Святом Фоме Индий) или, дальше уж некуда, самого Христа. Отсутствие смерти и человеческих жертвоприношений в райском Толлане эпохи заката рассматривалось как протест бога против жертвоприношений, а его бегство — как победа сторонников жертвоприношений, возглавляемых Тецкатлииокой! Кроме того, в уста побежденного реформатора было вложено пророчество о его возвращении.

Манускрипт иезуита Хуана де Товара является одним из наиболее поучительных в этом плане. Он объясняет, что как только ацтеки узнали о прибытии испанцев, они все как один увидели в этом возвращение Кецалькоатля, который «давно удалился за море — в ту сторону, где встает солнце; он сказал, что через некоторое время от вернется и что надо будет его встречать с подарками — богатствами этой страны, поскольку эта страна ему принадлежит, и он — ее правитель».

Далее Товар резюмирует «историю» Кецалькоатля: «А для того, чтобы все эго лучше попять, надо иметь в виду, что в этой стране в незапамятные времена, согласно записанным свидетельствам (Дюран?), проживал некий человек — настолько благочестивый, что многие считают, что это был святой, который прибыл в эти края, чтобы проповедовать Святое Евангелие; и действительно, его посты и покаяния, его ночные бдения и его проповеди, направленные против всяческих пороков, которые он бичевал со всей строгостью, призывая к благочестию, делают его равным евангельским святым; а главное, он, как многие утверждают, не был идолопоклонником; наоборот, он ненавидел идолов и жестокие обряды и ложные церемонии, из-за чего он был преследуем до такой степени, что вынужден был покинуть страну и поселиться далеко за морями; но на прощание он обещал вернуться или прислать вместо себя других, которые отомстят тем, кто в этой стране совершал преступления против Бога… Мексиканцы весьма почитали этого человека, так как, говорят, он был способен творить чудеса, а его добродетель была просто сверхчеловеческая; и говорят, он был богоизбранным сеньором и императором этой страны».

Теперь известно, что Кецалькоатль не был ни белым человеком, ни религиозным реформатором, что он не возвещал о своем возвращении и что он вообще существовал лишь в мифических представлениях месоамериканцев. Лишь общие интересы испанцев и индейцев придали ему эти более или менее выраженные черты европейского миссионера. С испанской стороны — либо для того, чтобы иметь основание претендовать на его наследство и оправдать новую власть, либо для того, чтобы показать, как это представлялось миссионерам, что индейцы были христианами столько же времени, сколько и сами испанцы и что поэтому они были достойны внимания и снисхождения. С индейской стороны — в силу тех же соображений, которые бытовали среди миссионеров, а также для того, чтобы показать, что в Мексике уже давно поднимались голоса против такого чудовищного безобразия, каким были человеческие жертвоприношения.

Кецалькоатль действительно не провозглашал своего возвращения в конце жизни. Но у него не было в этом необходимости: это возвращение предполагалось само собой. Давайте вспомним, что для индейцев мировые эпохи или «солнца» были ставкой в непрерывной борьбе Тецкатлипоки и Кецалькоатля, которые сменяли друг друга у власти. Четвертое «солнце» было эпохой предшественников ацтеков. Это солнце принадлежало Кецалькоатлю, который царствовал над тольтеками в Толлане. Пернатый Змей был свергнут Тецкатлипокой, поддержанным Уицилопочтли, пятым (ацтекским) «солнцем». Вполне естественно, что Кецалькоатль должен был вернуться и изгнать Тецкатлипоку-Уицилопочтли. Пятое солнце представляло собой относительно недавнее нововведение, и еще в большей мере это можно сказать о замене Кецалькоатля на Уицилопочтли. Во время всего ацтекского «солнца» Кецалькоатль систематически отодвигался на задний план, и в различных обрядах и празднествах его заменяли Колибри-Левшой. Не естественно ли, что, узнав о его предполагаемом возвращении, мешики, и только они, должны были почувствовать свою вину?

Вернемся к Монтесуме. Как он истолковывает приход незнакомцев? Нам известно, что он располагал информацией различного характера. Ему рассказывали о чрезвычайных событиях на островах, о постоянно прибывающих непобедимых, и все-таки однажды побежденных воинах, о громоподобном, странного вида оружии… Не исключено, что Эррера — потерпевший кораблекрушение испанский моряк, ставший военным вождем майя — сам где мог организовывал панику, стержнем которой была мысль: если придут его соотечественники, то это будет означать конец индейской цивилизации, а все индейцы будут обращены в рабство…

По крайней мере одно обстоятельство должно быть ясным для Монтесумы. Вновь прибывшие являются teteo (множественное число от teotl) — слово, переводимое обычно как «боги», но значение его гораздо шире. Море именуется teoatl, «огромная вода» (вместо «огромная» можно поставить «чудесная» или «величественная»). Словом teocalco называется комната во дворце, где хранятся сокровища и все, что вызывает восхищение. Теочичимеки — это настоящие, подлинные чичимеки. В других сложных словах teo может быть связано со значением ужасного, опасного, священного, исключительного, солнца… Испанцы — как раз все это.

Действительно ли они боги, вроде Мишкоатля, Кецалькоатля или Уицилопочтли? Именно это хочет уяснить себе великий tlatoani. Именно поэтому он велит следить за обстановкой на побережье, поэтому он готов в Потончане заплатить за потенциального информатора его вес в золоте, поэтому он обращается к мудрецам и к старинным книгам. У незнакомцев величественная осанка — именно такая, какая должна быть у богов. Похоже, что они могут по своему желанию переместиться в любое место по огромной воде. Они владеют молниями, и они очень опасны. Однако они все же смертны. Но разве сами боги не умирают? Боги умирают. Исключением является лишь божественная созидающая пара. Но ее можно не считать, для нее нет специальных обрядов.

_{Кецалькоатль и Тецкатлипока. Codex Borbonicus, по Sejourne, 1981}

Конечно, белые пришельцы teo, но какие?

Все это необходимо выяснить. Поэтому император велит наблюдать за белыми. Не для того, чтобы получить подтверждение того, что они teo, — это и так ясно, но для того, чтобы узнать всякие подробности об этих teo и решить, таким образом, какие против них могут быть приняты меры. И, конечно, надо знать, о каких богах идет речь, или о том, кто их прислал.

По этому последнему пункту много совпадающих сведений. Все более распространяющиеся слухи о крушении империи, обвинения Монтесумы в мегаломании и непомерной гордости — все это говорит о наступлении новой эры и, следовательно, о возвращении Пернатого Змея…

Отбытие Грихальвы означало лишь краткосрочную передышку. В следующем, 1519 году, или в 1-м году Тростника (год рождения Кецалькоатля) состоится окончательная высадка испанцев на мексиканском берегу. И опять со стороны восходящего солнца!

Третья флотилия снялась с якоря 18 февраля 1519 года. Подобно предыдущим, она отправилась от берегов острова Фернан дина, или Куба, и взяла курс на остров Косумель. Возглавил флотилию Эрнан Кортес.

Кортес родился в 1485 году в Меделлине (Экстремадура), в семье обедневших идальго. В течение двух лет он посещает университет в Саламанке (1499–1500), который покидает преждевременно со званием бакалавра права, со знанием латыни и с некоторым вкусом к юридическим формулировкам. Затем он осваивает ремесло нотариуса в Вальядолиде. У него репутация непоседы и волокиты; несмотря на слабое здоровье он любит ввязываться в различного рода авантюры.

В девятнадцать лет он отправляется в Америку в поисках своего счастья. Он принимает участие в умиротворении острова Эспаньола (прежнее название Гаити — прим. перев.) и получает за это должность «общественного» нотариуса в муниципальном совете города Асуа. Снедаемый честолюбивыми мечтами, Кортес с нетерпением ожидает своего часа, завязывая между тем полезные знакомства. В 1509 году он участвует под началом капитана Диего Веласкеса в завоевании Кубы и благодаря своей энергии приобретает вес у начальства. Сначала он становится секретарем у Веласкеса, затем занимается скотоводством и добычей золота, занимая при этом должность алькальда, или муниципального судьи Сантьяго де Баракоа. Его дружба с Веласкесом не всегда была гладкой, и был момент, когда капитан хотел его повесить за участие в заговоре против него. Но ссоры сменялись примирениями. К 1515 году Кортес женится. Женитьба закончилась плачевно: молодая жена, Каталина Хуарес, скоропостижно скончалась, и ходили упорные слухи, что Кортес сам задушил ее.

Вскоре после этого состоялись экспедиции Кордовы и Грихальвы. Педро де Альварадо, посланный вперед Грихальвой, докладывает Веласкесу о богатствах вновь открытых земель. Веласкес, занимающий теперь должность adelantado de таг (губернатор новых земель, включая земли, которые могут быть открыты), добивается от монахов-иеронимитов разрешения на проведение повой экспедиции. Он сразу же ищет адмирала, который был бы более предприимчив, чем Грихальва, и без всякого колебания останавливает свой выбор на Кортесе. Его задача будет состоять в поиске потерпевших кораблекрушение, налаживании товарообмена с целью получения золота и серебра, исследовании «Земли Кулуа» и сборе о ней всякой информации, установлении власти на открытых землях, обращении в христианскую веру индейцев, и терпеливых, но настойчивых уговорах подчиниться испанскому королю. И наконец-таки найти в проливах между островами дорогу на запад, к Японии и Китаю, которые конечно же должны быть совсем рядом.

Кортес чувствует, что его час наступил. Он продает все свои поместья и залезает в долги — лишь бы обзавестись кораблями, людьми, оружием и обмундированием. Усмотрев недоброе в таком рвении и такой преданности, Веласкес пересматривает свое решение о назначении Кортеса командиром эскадры. Узнав об этом, Кортес срочно выходит в море, имея одиннадцать кораблей, примерно пятьсот солдат и сто матросов, шестнадцать лошадей, четырнадцать пушек, тридцать два арбалета и тринадцать аркебуз. Среди офицеров значатся такие люди, как Педро де Альварадо, будущий завоеватель Гватемалы, который впоследствии будет пытать свое счастье также и в Эквадоре; Франсиско де Монтехо, чья слава будет связана с Юкатаном; Кристобаль де Олид, который восстанет против Кортеса в Гондурасе. Кроме того, два священника: уже знакомый нам Хуан Диас и Бартоломео де Ольмедо и несколько сот кубинских носильщиков. К острову Косумель подошли в конце февраля 1519 года. Корабль, на котором находится Альварадо, подходит первым. Становятся на якорь напротив покинутой жителями деревни, и Альварадо, воспользовавшись отсутствием хозяев, завладевает сначала оставленными без присмотра индюками, а потом — драгоценностями и украшениями в храме. Когда дон Эрнан высаживается на берег и видит ситуацию, он строго отчитывает Альварадо и пытается добиться возвращения индейцев. К ним направляется человек, который должен объяснить от имени Кортеса, что последний прибыл на остров «без какого-либо намерения причинить им зло, но лишь для того, чтобы побудить их принять паше святое учение». Кроме того, посланец должен был объяснить, что «наши сеньоры — самые великие государи в мире, которые подчиняются еще более великому государю [папе]», и что он, Эрнан Кортес, требует от индейцев лишь подчинения Их Величествам, что принесет им всяческую пользу и оградит их от причинения им зла кем бы то ни было.

Эта маленькая проповедь, полностью соответствующая инструкциям Веласкеса и испанской политике в отношении индейцев, достигает желаемого результата. Кортес будет возвращаться к ней, иногда делая соответствующие моменту добавления при каждом контакте с туземцами. Он велит также разбить статуи идолов и проведет мессу в очищенном храме. Получив подтверждение присутствия белых пленных моряков на Юкатане, он спешно посылает индейцев к потерпевшим кораблекрушение — с письмами, содержащими призыв присоединиться к нему, и с достаточным для выкупа количеством стеклянных украшений. Небольшой отряд послан на Юкатан, чтобы встретить моряков. К сожалению, напрасно. Через шесть дней отряд возвращается. Тогда Кортес решается идти на поиски моряков всей флотилией, несмотря на предупреждения штурманов о том, что на протяжении всего пути нет ни одной значительной бухты, где можно было бы укрыться, а море постоянно штормит. К счастью, поднялся яростный ветер и пошел дождь. Штурманы смогли настоять на своем, и поход был отменен.

Начиная с этого первого этапа завоевания Мексики, Кортес проявляет свои качества военного руководителя. «Именно на этом острове, — замечает Берналь Диас, — наш капитан начал принимать всерьез свой пост командира. Бог даровал ему способности: за что он ни брался, все ему удавалось; он обладал особым тактом в деле умиротворения жителей этих мест». Лучше не скажешь. Кортес хорошо видел перспективу. Он обращался с индейцами как с подданными — или как с будущими подданными — Короны, следовательно, достойными уважения. Кортес сочетал в себе черты четко действующего политика и гуманного человека одновременно. Будучи осторожным и рассудительным, он в то же время великодушен и, возможно, иногда играет этим своим великодушием. Иногда его душевные порывы приводят к рискованным ситуациям — например, в действиях, предпринятых с целью спасения потерпевших кораблекрушение моряков. Или позже, в Мехико, когда он хотел во что бы то ни стало разделаться с идолами. Обычно, однако, он вовремя останавливается. Иногда ему помогает в этом буря, иногда люди. Если он, конечно, не рассчитывает специально на то, что люди его удержат…

Есть удача, особенно, когда сам ее подготовил, и есть искусство пользоваться удачей. На следующий день, после того как не состоялся выход флотилии в море, один из спасшихся от кораблекрушения в 1511 году, Агулар, подплывает к Косумелю в пироге. «Сеньоры, вы христиане? Чьи вы подданные?» Андрес де Тапиа и другие испанцы встречают его на берегу и отвечают на его взволнованные вопросы. Агулар плачет от счастья и надает на колени, вознося благодарность небу. Тапиа обнимает его и отводит к Кортесу, который сначала принимает его за индейца. Ему дают европейскую одежду, как бы для того, чтобы он вернул себе свою прежнюю сущность, и он начинает рассказывать о своих приключениях. Потом он добавляет, что ходил навестить другого спасенного — знаменитого Гонсало Эрреру, который сказал ему: «Агулар, брат мой, я женат, у меня трое детей, меня сделали касиком и даже командиром на случай войны; вы можете уйти отсюда, и да хранит вас Бог! А у меня, как видите, татуировка на лице и дырки в ушах; что бы сказали обо мне испанцы, если бы увидели меня таким? И посмотрите на моих детей — чудесные, правда? Дайте мне, пожалуйста, для ребят эти стеклянные украшения, которые вы принесли с собой. Я им скажу, что это подарок от моих братьев из моей страны». Эррера отказывается от возвращения на родину. А мадам Эррера прогоняет со двора рабыню Агулар…

Зачислив в свой состав переводчика-испанца, прекрасно владеющего языком майя, экспедиция возобновляет свой путь. Ничего особенного не происходит вплоть до прибытия к устью реки Грихальва. Желая исследовать эту неглубокую реку, дон Эрнан погружает своих людей на борт двух бригантин и нескольких шлюпок и поднимается по реке до самого Потончала. Берега, однако, сразу покрываются толпой вооруженных людей, а затем к кораблям устремляются лодки с воинами. С помощью Агулара испанцы просят разрешения высадиться, чтобы набрать воды и закупить провизии, ну и, конечно, чтобы поговорить об испанской королевской чете. Майя чонталс, однако, приказывают им уйти. Поскольку уже темнеет, то испанцы укладываются на ночь тут же, на песчаном берегу напротив Потончала.

На следующий день индейцы в лодках привозят немного провизии и повторное требование уйти. Кортес отвечает, что ему надо ознакомиться со страной, чтобы дать отчет королю и королеве. Он посылает две сотни солдат обойти Потончай; сам же он немного погодя высаживается в самом городе с восемьюдесятью людьми. На берегу их ожидают вооруженные индейцы. Кортес, в соответствии с законом, велит трижды прочитать им свое requerimiento (требование). Это документ, составленный в целях ограничения вооруженных конфликтов с индейцами, который предоставляет им возможность подчиниться. При этом индейцы обязывались признать верховенство церкви, папы и испанской королевской четы, а также приобщиться к слову божьему.

Индейцы настроены решительно против всего мероприятия. Кортес нападает, отряд из двухсот человек поддерживает его с тыла. Вскоре потончанеки обращаются в бегство, а испанцы занимают самую укрепленную часть города.

На следующий день несколько индейцев приносят кое-какие подарки и обращенное к испанцам требование покинуть страну. Кортес требует у них подчинения, на что они, похоже, соглашаются. Они обещают также провизию, но обещание остается невыполненным. Тремя днями позже большое число индейцев нападает на испанских мародеров возле деревни Сиптла. Двадцать испанцев ранено. На следующий день Кортес решает перейти в наступление. После обедни он велит вывести с корабля на берег десяток лошадей и посылает сначала триста человек, а затем еще сотню к месту стычки. Командовать людьми поручено Диего де Ордасу. Сам Кортес охраняет фланги с несколькими кавалеристами — в то время один всадник стоил, пожалуй, трехсот пехотинцев.

Вскоре основная часть испанского войска оказывается лицом к лицу с индейской армией, численность которой оценивалась примерно в сорок тысяч человек. Индейцы хорошо выбрали место: ноля, перерезанные многочисленными оросительными каналами. Напрасно испанцы заверяют индейцев в своих мирных намерениях (что они вынуждены делать в присутствии такой толпы) — индейцы отвечают градом камней, стрел и дротиков. Завязывается бой, в то время как арьергард соединяется с теми тремястами, которые уже схватились с противником. Индейцы сражаются неплохо. Незнакомое оружие, пушки, аркебузы, которые наносят существенный урон при каждом залпе, их не обескураживают. Они быстро понимают, какие ужасные потери вызывает применение громоподобного оружия в ближнем бою, и занимают такую позицию, чтобы можно было обстреливать противника из укрытия с меньшим риском для себя. Однако испанцам также быстро становится понятным замысел индейцев, поэтому они стараются остаться в ближнем бою. Ситуация становится особенно опасной для испанцев тогда, когда их начинают окружать. Кавалерия, которой пришлось обходить болото, еще не на месте. Лишь через два часа она подходит и сразу же бросается против толпы, окружающей испанцев. Испытывая страх перед непонятными чудовищами, которые, по-видимому, составляют одно целое со своим всадником, индейцы все же сопротивляются. Кортес, осажденный со всех сторон, почти лишен возможности продвигаться. Однако пехота, заметив его наконец, усиливает свою атаку и рассеивает индейское войско. Со стороны испанцев имеется один убитый и несколько десятков раненых.

Вечером Кортес посылает двух пленных индейцев с предложением о мире. Майя, потерявшие двести человек, вынуждены быть сговорчивыми. Однако решение зависит не только от них. Для того чтобы провести это сражение, восемь городов-государств заключили союз, и теперь требуется согласие их правителей. Последние являются на следующий день с выражением покорности. Они предлагают испанцам провизию, малоценные золотые вещи, ткани, а главное — два десятка женщин-рабынь. Индейцы, действительно, заметили, что среди прибывших слишком мало женщин, и следовательно — почти никого, кто мог бы готовить совершенно необходимые ежедневные кукурузные лепешки.

Одна из женщин красива, сообразительна, и кроме того, она знала два языка, хотя на последнее обстоятельство в тот момент никто не обращает внимания. Ее зовут Малипалли, и она знает два языка: науатль и майя. После смерти отца Малипалли мать вышла замуж вторично — за другого городского правителя, которому она родила ребенка. Малипалли была продана купцам Хикалапко, которые ее перепродали в Потончаи. Двадцать женщин были окрещены без промедления и розданы помощникам Кортеса в наложницы. Малиналли, отныне Марина, достается Фернандесу Пуэртокарреро.

По требованию Кортеса в город быстро возвращается все его население и восстанавливается обычный порядок. Однако человеческие жертвоприношения запрещены, а статуи богов уничтожены. В храме воздвигается алтарь, увенчанный распятием и образом Богородицы. Впрочем, эго не слишком удивляет индейцев: разве сами ацтеки не заставляли побежденных помещать в своих храмах, на том же уровне, что и их главные боги, изображение Уицилопочтли? Затем отец Ольмедо служит обедню в присутствии чонтальских и науатльских сеньоров. Кортес пытается изложить основы христианского учения. Через несколько дней — Вербное воскресенье, и христиане проходят в торжественной процессии перед благородными майя, которые воодушевленно потрясают ветками. Эти индейцы гордятся своим участием в празднике. Население находится под большим впечатлением от этого нового обряда, в котором жертва — не военнопленный воин, а маленький кусочек хлеба. Затем испанцы погружаются на свои корабли. На следующий день они поднимают якорь и берут курс на запад.

Покидая Потончан, Кортес не преминул расспросить короля Табаско и его союзников о причинах их враждебности, проявленной в этот раз, притом что Грихальва был принят хорошо. Ему ответили, что майя, и особенно люди из Чампотопа, строго упрекали их в пассивности и даже трусости в связи с предыдущей экспедицией, и что в этом случае их призывал к сопротивлению один из переводчиков майя, сбежавший перед сражением. К тому же, по свидетельству Гомары, побежденные индейцы объясняют, что в случае с Грихальвой речь шла только о товарообмене, на что они сами охотно шли. Но когда они снова увидели корабли, притом в гораздо большем количестве, они подумали, что новые люди возвращаются, чтобы забрать у них все, и это им не понравилось. Отсюда — возникновение союза и сражение.

Очень возможно, что мешики внесли свой вклад в создание этого союза, но постарались ничем его не выдать. Побежденные майя ни разу не обмолвились о причастности ме-шиков к их сопротивлению. Если только не назвали их в числе прочих участников коалиции. В одном, однако, можно быть уверенным: Монтесума и его сторонники постарались о том, чтобы другие сражались вместо них.

Под вечер 20 апреля, в Святой четверг, флотилия заходит в бухту Сан-Хуан д’Улуа. Сразу же две большие лодки направляются к флагманскому кораблю. Индейцы поднимаются на борт корабля, где их принимает Кортес. Поскольку они говорят на языке науатль, а Агул ар этого языка не знает, то понять их невозможно. Позднее выяснится, что они посланы губернатором провинции Куэтлакстлан господином Тентлилли, чтобы узнать о намерениях путешественников: захотят они остановиться или отправятся дальше. Кортес благодарит индейцев за их визит, угощает их едой и питьем, дарит им кое-какие украшения и вообще старается подбодрить своих гостей. Затем он объявляет о своем намерении повидать Тентлилли. Посланцы едят с некоторым недоверием, но вино им, по-видимому, нравится. Они просят еды и питья для своего вождя, и откланиваются. На следующий день, в Святую пятницу, испанцы выходят на берег. Они строят укрепленный лагерь, устанавливают алтарь и размещают артиллерию.

Сведения ацтеков об излагаемых нами событиях, позаимствованные через десятки лет у информаторов, не являющихся их очевидцами, сильно расходятся. Они противоречат одно другому и часто являются совершенно невероятными. Получив информацию о прибытии испанцев, Монтесума посылает к ним Тлильанкалкви, чтобы узнать, не собираются ли они посетить Мехико — для того чтобы иметь возможность подготовить для них дорогу и вообще принять их достойным образом. Или, по де Саагуну, он призывает к себе пять послов и дает им напутствие: «Идите, не задерживайтесь! Поклонитесь нашему господу и скажите ему: «Нас прислал твой наместник Мотекусома, а вот то, что он передает тебе в дар, поскольку ты вернулся к своему очагу, в Мехико». Именно эти послы навещают Кортеса на борту его корабля в день его прибытия в Святой четверг. Если верить этой версии информаторов де Саагуна, то послы одевают адмирала, говоря при этом: «Сеньор, надень на себя одежды, которые ты носил раньше, когда находился среди нас как наш Бог и наш король». Затем они предлагают Кортесу другие части наряда, но тот находит их слишком невзрачными и велит заковать послов в кандалы. Чтобы их запугать, он приказывает дать пушечный залп. «И тогда послы испугались до смерти, голова у них закружилась, все закачалось у них перед глазами, они упали на землю, лежали так и ничего не могли понять». Испанцы поднимают их, дают им вина и немного еды. Наконец Кортес бросает им вызов: «У мешиков репутация храбрецов, которые могут биться один против десяти, и даже против двадцати. Вот оружие. Завтра мы сразимся». Послы отказываются, ссылаясь на то, что император послал их только приветствовать сеньора, и им никак нельзя ослушаться императора Монтесуму. Затем они поспешно покидают корабль и убегают.

В Chronique X прием выглядит значительно лучше. Испанцы поглощают жареных индеек и прочую принесенную для них снедь, а затем Тлильанкалкви сообщает Кортесу, что Монтесума будет счастлив его видеть и отдать ему свой троп и что он будет оказывать ему почести как богу.

Этот отрывок из де Саагуна показывает, как различные гемы легенды могут развиваться при опоре даже на малую часть правды. Два индейца действительно побывали на борту испанского корабля. Берег находился под постоянным наблюдением, и за всеми маневрами испанцев тщательно следили туземцы. Однако портрет Кортеса столь же нереалистичен, как если бы он был выполнен ацтекским скульптором.

Здесь капитан предстает кем угодно, но только не дипломатом. А ведь это на самом деле доминирующая черта его характера. Все, что нужно ацтекским рассказчикам — это показать контраст между сильными и грубыми завоевателями и невинными индейцами. Конечно, реальный Кортес обычно не упускает возможность внушить потенциальному противнику спасительный страх, например, демонстрируя эффективность своего оружия, но делает он это гораздо тоньше, чем эго здесь описано. Кандалы — это, конечно, чистейшая выдумка. Кандалы, сравнимые с приспособлением, применяемым месоамериканцами для того, чтобы затруднить движения рабов или пленных — палка за спиной, продетая под руками, и веревка, — по гораздо более прочные, произвели сильное впечатление на индейцев, особенно тогда, когда они в результате своего поражения, были тысячами обращены в рабство. Поэтому они фигурируют здесь, и их можно будет обнаружить также и в описании первой встречи с Монтесумой. Конечно, история с кандалами придумана, но в ней содержится весьма прозрачный намек на то, что уже самые первые контакты с европейцами означали рабство для коренного населения Месоамерики.

Испанцы представлены как грозные люди; с индейской стороны не видно ничего кроме отвратительного страха, униженности и трусости. Эго говорит о том, что информаторы — не мешики.

Действительно, де Саагун записал свои версии именно в Тлагелолько. И конечно, если тлателольки и сражались до конца против захватчиков, они не забыли свою обиду на могущественных соседей.

В рассказе сгущены краски и в том, что касается поведения Монтесумы. Мы увидим, что той императора и его послов оказывается гораздо более гордым. Конечно, его голова занята мыслями о возвращении Кецалькоатля. Но доказательств присутствия бога пока пет.

Итак, в Святую пятницу Кортес оказывается командиром важного плацдарма на территории ацтеков. Приходит окрестное население, и очень скоро индейцы и испанцы пускаются в нескончаемые товарообменные операции. Кортес запретил принимать золото, чтобы не демонстрировать излишнюю жадность.

На Пасху Тентлилли и Куитлальпиток приходят из Куэтлакстлана, расположенного в сорока километрах южнее. Вместе с ними — четыре тысячи человек и достаточное количество провизии. Они приветствуют Кортеса по принятому обычаю — прикоснувшись к земле, подобрав немного песка и поднеся его к губам. Потом они окуривают его благовониями и делают себе ритуальное кровопускание в его честь. Кортес обнимает их. Затем они предлагают подарки: съестное и украшения. Именно здесь должна происходить сцена одевания конкистадора, который в свою очередь предлагает Тентлилли облачиться в рубаху из голландского полотна и в бархатную рясу и подвязать эту одежду золотым поясом.

Если полагаться на информацию де Саагуна, то одежды, которые Монтесума доверил своим послам для вручения Кортесу, составляют как бы четыре комплекта, которые могли бы принадлежать: Кецалькоатлю в образе бога конца Толлана, Тецкатлипоке, Тлалоку и Кецалькоатлю в ипостаси бога ветра. Получается как бы две пары: два бога ночных-лунных-земных — Тецкатлипока и Тлалок, и два бога светлых, дневных — Кецалькоатль в качестве утреннего светила и Кецалькоатль конца Толлана. Стоит заметить, что этот Кецалькоатль на закате, «близкий к земле», чрезвычайно напоминает Тлалока. Что же касается отраженного в черном зеркале послеполуденного солнца, то оно имеет сходство с Дымящимся (черным) Зеркалом.

До сих пор все происходило без какого бы то пи было понимания на словесном уровне. Но кто-то из окружения Кортеса вдруг заметил, что одна из женщин, подаренных королем майяйского города Потончана Табаско, разговаривает без каких бы то ни было затруднений с людьми супер-интенданта-губернатора. Кортес подзывает к себе эту молодую женщину, Малиналли-Марину, и обещает ей свободу при условии, что она будет верно служить у него в качестве переводчика и секретаря. Разумеется, Малииалли (она же Марина) согласна. Отныне она будет переводить с науатля, то есть языка науа, на котором говорят ацтеки, на язык майя, а Агулар — с майя на испанский. Вскоре, однако, она овладеет испанским и будет играть в Конкисте существенную роль как помощник Кортеса, которому она, кстати сказать, подарит сына — Мартина Кортеса.

Наступает час мессы. Мешики с большим любопытством наблюдают службу. Затем капитан приглашает своих гостей под навес — для трапезы и беседы.

Кортес объясняет гостям, что он вассал императора христиан Карла Австрийского — короля Испании и повелителя многих других стран. Он, Кортес, послан в страну Кольхуас, чтобы нанести визит ее королю и передать ему послание императора. Тентлилли радуется при известии о столь могущественном и добром императоре. Но тут же он замечает, что монарх, которому он служит, ни в чем не уступает упомянутому могущественному и доброму императору. Осмелев после откровений Кортеса, который все же не более чем посланец, так же как и он, Тентлилли, этот последний, по-видимому, заметил: «Ты только что прибыл и уже хочешь разговаривать с ним; прими сначала этот подарок, который мы преподносим тебе от его имени, а потом можешь изложить свое пожелание». Затем он дарит Кортесу драгоценные украшения и пачки хлопчатобумажной одежды и получает взамен ожерелье из стеклянных бус, крашеное резное кресло, камешки марказита (железного колчедана) и красную шапку, украшенную медальоном с изображением Св. Георгия, поражающего дракона. Кортес спрашивает у Тентлилли, есть ли у Монтесумы золото, и получив утвердительный ответ, просит в следующий раз принести побольше этого металла. «Мои товарищи и я, — сообщает он доверительно, — страдаем болезнью сердца, и только золото может его вылечить». Тем временем индейцы из свиты губернатора зарисовывают все то, что они видят перед собой: людей, лошадей, собак, оружие, корабли.

Пора, как полагает дон Эрнан, произвести особое впечатление на собеседников. Как бы в их честь и для того, чтобы Монтесума получил более подробную информацию о его войске, он приказывает солдатам промаршировать торжественным строем с фанфарами. Затем происходит имитация боя. Кавалерия наступает, артиллерия оглушает окрестность своими залпами. Ацтеки поражены. Это, однако, не мешает Тептлилли разглядеть, что у одного из второстепенных богов на голове шлем, похожий на те, которые носили его предки — мешики. Он просит одолжить ему этот шлем, чтобы показать Монтесуме. Просьба его удовлетворяется, по Кортес, в свою очередь, просит Тептлилли при следующей встрече вернуть шлем наполненным местными золотыми самородками, чтобы сравнить мексиканское золото с тем, которое им уже известно.

Делегация ацтеков покидает хозяев, обещав предварительно прибыть в следующий раз также с провиантом и драгоценными подарками. Два сановника, один из которых — Куитлальпиток, остаются на месте с тысячей человек. Индейцы сразу же принимаются за постройку шалашей. В их обязанности будет входить снабжение иностранцев водой, провизией и дровами. Кроме того, остаются также женщины, чтобы молоть маис и стряпать.

Вернувшись в Куэтлакстлан, губернатор-суперинтендант города посылает людей к императору — рассказать обо всем виденном и вручить рисунки, подарки от вновь прибывших и немного их пищи. Берналь Диас рассказывает, что при виде всего этого Монтесума испытал огромную радость и восхищение. А вид золоченого шлема лишний раз убедил его в том, что пришельцы были именно теми существами, приход которых был неоднократно предсказан.

Радость Монтесумы, описываемая старым конкистадором, является, безусловно, преувеличенной, равно как и подавленное состояние, приписываемое ему мексиканскими источниками. Согласно этим источникам, Монтесума, пребывая в томительном ожидании новостей, не ел, не спал и лишь стонал, тоскливо вопрошая сам себя: «Что с нами теперь будет? Увы! Вчера я еще существовал, а теперь?» Когда приходят, наконец, гонцы, он принимает их в Коакалько (храме всех богов, включая иностранных), отправляет на жертвенную казнь двух пленных и их кровью окропляет прибывших. Ведь если они видели этих богов и даже разговаривали с ними в этих ужасных местах, то разве сами они не стали в каком-то смысле умершими и вознесенными к вершинам славы подобно всем тем, кто видел бога в лицо? Гонцы представляют подробный отчет о событиях, и Монтесума «приходит в ужас».

Итак, Монтесума «приходит в ужас». По крайней мере, он сильно озадачен. Заказывая свою скульптуру в Чапультенеке, он по-видимому полагал, что скоро умрет. На этот раз император узнает, что пришельцы, возможно, в большей степени люди, чем предполагалось раньше, но при этом они не перестают быть teteo — существами необычной природы, представителями могучего правителя отдаленной империи — находящейся неизвестно где — возможно, на небе.

Следовательно, после этой недавно высадившейся группы появятся и другие, и число этих представителей будет постоянно увеличиваться. С другой стороны, Кортес говорил вроде бы о боге. Этот бог и этот великий монарх, может быть это — Создатель, Ометекутли и Кецалькоатль? Говорят, что Пернатый Змей тяготел к роскоши. Вот и иностранцы тоже хотят золота… Но особенно взволновало Монтесуму известие о том, что пришельцы хотят нанести ему визит. Они не уйдут, как предыдущие посетители берега. Они хотят прийти в Мехико и, без сомнения, остаться в нем!

Все это император мог понять уже тогда или несколько позже, поскольку донесения поступали к нему непрерывно. Сами собой напрашивались сопоставления. Эта маленькая группа бедных воинов, которым почти нечем было питаться, жадных до золота, находящихся все время в движении, очень опасных… Они так странно похожи на мешиков начала странствий, после их исхода из Астлана. Разве это не те же самые, лишенные всего кочевые племена, ведомые их богом в страну обетованную, которую они завоюют вместе со всеми ее богатствами? Они появились на крайнем востоке. Не возвещают ли они, подобно древним мешикам, восхождение повой эры? Но времена изменились… Избранные Уицилопочтли бедные бродячие племена обогатились и стали домоседами! Теперь это они — изнеженные зажиточные автохтоны, отмеченные жертвы молодых завоевателей!

Солнце Кецалькоатля зашло, бог навсегда изгнан своим соперником. Эти события повторяются и образуют историю мешиков, главные боги которой в данную эру — это Тецкатлипока-Уицилопочтли. И вот теперь эти teteo прибывают с той стороны, откуда должен явиться Кецалькоатль. Исполненные решимости идти вперед, они представляются такими же грозными, как Кецалькоатль или Уицилопочтли, каждый из которых одержал победу над четырьмя сотнями соперников. Удивительное число! Как полагают некоторые мудрецы, именно с этим числом мешикских воинов Уицилопочтли, пройдя всю дорогу от Астлана, подошел со стороны Тануко и остановился некогда на этом самом восточном берегу. Вновь прибывшие, должно быть, не намного более многочисленны. Знамения и слухи не обманывают: конец близок!

Монтесума размышляет и советуется. Уицилопочтли и Тецкатлипока отвечают, что не следует ни встречаться с Кортесом, ни принимать его послания. Затем Монтесума обращается к знаменитому оракулу из Тилантонго, в краю миштеков, с вопросами о целях прибытия иноземцев и о возможных его последствиях. Статуя предрекает конец индейской власти. Наконец Монтесума решает обратиться к людям. Если можно верить историку Иштлильхочитлю из Тескоко, который в этот раз представляется более достойным доверия, Монтесума позвал на совет всех грандов империи и представил им ситуацию в виде альтернативы. Или вновь прибывшие — Кецалькоатль и его сыновья, пришедшие для того, чтобы лишить его всего, что у него есть, и в таком случае надо преградить ему путь, или же они эмиссары великого монарха Востока, обитающего где-то за волшебным морем, и тогда нужно их принять. Энергичный брат императора Куитлауак дает ясный и четкий ответ: «Мое мнение, великий государь, таково, что Вы не должны вводить в этот дом того, кто может Вас отсюда выбросить». Какама из Тескоко думает иначе: всякое посольство должно быть принято, а fortiori (тем более) если оно приходит от такого важного сеньора, как этот заморский монарх. Если иноземцы идут с какими-то дурными намерениями, то в Мехико вполне достаточно храбрецов, которые сумеют защитить своего императора. Лучше их принять и выяснить, в чем дело, чем в случае отказа создать у них впечатление, что император растерян и не знает, что предпринять. Многие поддерживают мнение Какамы, но император все же соглашается с Куитлауаком и решает помешать прибытию Кортеса.

Муньос Камарго из Тласкалы, говоря о консультациях и совещаниях, изображает Монтесуму более спокойным. Пришельцы малочисленны и, следовательно, большой силы не представляют. А если они боги или посланцы богов, то всегда найдется способ умилостивить их благочестием и жертвоприношениями. Совет решает пропустить пришельцев, но Монтесума пока что не дает разрешения на продвижение испанской колонны дальше города Чемпоала.

Если эта версия совместима с версией Иштлильхочитля и с фактами, то версия Дюрана совершенно от них отлична. По его мнению, испанцам совершенно необходимо попасть в Мехико, и они должны быть везде хорошо приняты. Для доминиканца это случай заставить несчастного tlatoani произнести несколько монологов — сколь пророческих, столь и апокрифичных. Монтесума знает, что иноземцы его убьют, и поэтому он поручает своих сыновей своему другу Тлильанкалкви, который обязуется защитить их и в случае необходимости спрятать от глаз озлобленной толпы. Тлильанкалкви пытается, однако, успокоить его, говоря при этом, что боги, в общем, добры. Нужно лишь постараться расположить их к себе. Монтесума будет теперь усердно выполнять этот совет.

Здесь оказывается прав Иштлильхочитль. Вместе со своим братом Куитлауаком Монтесума старается помешать приходу захватчиков в Мехико. Такое решение подсказывает ему история его народа или, может быть, лучше сказать — мифы. Опять богатые домоседы автохтоны пытаются застопорить продвижение молодых напористых завоевателей. В данном случае нужно избежать прямого столкновения. Сражение при Синтле показало, что силы, в количественном отношении стократно превосходящие войско вновь прибывших, не могут с ним справиться. Если их примерно четыреста, то им должно быть противопоставлено войско, по крайней мере, в 400 раз более многочисленное, как в Коатепеке или в Мишкоатепеке. Однако направить такие силы на побережье означало бы оставить без защиты Тройственный Союз и подтолкнуть тотопаков и тласкальтеков в объятия испанцев. Кроме того, на это ушло бы слишком много времени.

Стало быть, на ближайшее будущее остается только ждать и наблюдать. Можно ли уйти от проблемы таким образом? Участники предыдущей экспедиции оставили побережье. Почему бы и этим не поступить подобным же образом? Особенно, если им в этом помочь. До сих пор, когда эти боги приставали где-нибудь, то это было всегда для того, чтобы набрать воды или провизии, и особенно для того, чтобы раздобыть золота. Дадим им всего этого, и пусть они идут себе куда-нибудь подальше! Если они будут упорствовать, то перекрыть им возможности пополнять запасы и беспокоить их внезапными нападениями из засады. Соответственно, в Куэтлакстлан направляются секретные инструкции агентам Монтесумы вместе с дорогими подарками для иноземцев.

Через семь или восемь дней после своего отбытия Тентлилли возвращается в Улуа-Чальчукуэйэкан с сотней носильщиков и с подарками. Тридцать грузов, в которые входят 600 кии хлопка, головные уборы из перьев, различного рода одежда, наспинные щиты, искусно выполненные статуэтки, представляющие ягуаров, собак, уток, шкуры различных животных и главное: 23-килограммовый золотой диск, представляющий солнце, и 12-килограммовый серебряный диск, представляющий луну. В дополнение к этому — золоченый шлем, наполненный золотыми самородками. Сначала главных иноземных богов окуривают ладаном, а затем перед ними выкладывается все принесенное богатство. После этого оглашается ответ Монтесумы. Великий tlatoani необыкновенно рад дошедшему до него известию о существовании такого могущественного государя, как король Испании, и появлении на побережье его представителей. Если в стране имеется что-нибудь такое, что могло бы понравиться императору христиан, то Монтесума все это ему с удовольствием подарит. Что же касается того, чтобы увидеть его, Монтесуму, и разговаривать с ним, то это, к сожалению, не представляется возможным, и император освобождает иноземцев от формальной необходимости нанесения визита. Он болен и сам не может отправиться на побережье. Испанцы же не могут посетить его в Теночтитлане, поскольку такое путешествие оказалось бы слишком опасным и утомительным. Страна изобилует неприступными горными хребтами и совершенно безжизненными пустынями. Кроме того, некоторые регионы находятся в руках заклятых врагов Монтесумы, которые без колебаний напали бы на иноземцев, зная, что они его друзья.

Ответ ацтекского монарха и его щедрость не приводят к желаемому результату. Подаренное золото и серебро не только не утолило жадность авантюристов, но наоборот — еще больше раззадорило их. Вместо того чтобы их запугать, слова Монтесумы возымели обратное действие — стало ясно, что он напуган. И, кроме того, они узнают, что по пути в Мехико находятся земли врагов Монтесумы. Остается только действовать. Ситуация побуждает наиболее предприимчивых отправиться немедля.

Кортес, впрочем, не колеблется. Он благодарит Тентлилли за подарки, дает взамен то, что у него есть получше, и заявляет, что не может уйти, не повидавшись с таким могущественным и добрым королем. Не выполнить свои посольские обязанности означало бы серьезно нарушить рыцарские правила вежливости и навлечь на себя королевскую немилость. Кроме того, он проделал 2000 лье (1 лье соответствует 4,5 км) по морю и уж как-нибудь он преодолеет оставшиеся 70 лье по суше. Он просит, таким образом, губернатора, отправить новых гонцов в Мехико-Теночтитлан, чтобы объявить о его решительном намерении отправиться в столицу ацтеков. Причем, как он довольно неосторожно добавляет, это надо сделать побыстрей, поскольку провизия уже на исходе. Тептлилли спешит успокоить Кортеса. Послания в столицу отправляются ежедневно. Что же касается продовольствия, то в нем недостатка не будет. А пока пусть иноземцы отдыхают и развлекаются. Они могут даже при желании переселиться в более удобное место, в шести-семи лье отсюда, рядом с Куэтлакстланом. Кортес отказывается от предложения.

Несколько позже происходит тягостный инцидент. Трудно сказать, что произошло на самом деле, поскольку ацтекские источники, упоминающие об этом инциденте, предлагают противоречивые версии. Как обычно, индейцы хотят предложить гостям подкрепиться. Поскольку речь идет о teteo, то организаторы угощения считают, что жертвоприношение будет очень кстати. Испанцы не успевают сообразить, в чем дело, а один обреченный уже принесен в жертву, и его кровь, собранная в «чашу орла», подносится дорогим гостям. Возмущенный сверх всякой меры, Кортес яростно протестует. Говорят даже, хотя ни один испанский источник не подтверждает этого, что Кортес выхватил шпагу и убил жреца-сакрификатора («посвятителя»). Информаторы де Саагуна утверждают, в свою очередь, что кровью жертвы была окроплена обычная пища. «Но когда испанцы увидели это, они испытали страшное отвращение: они плевались, закрывали глаза и покачивали головами». Пища была приправлена, «посолена» кровью жертвы. Это очень не понравилось испанцам, их просто тошнило; и к тому же, они нашли, что у крови отвратительный запах. А Монтесума считал, что так нужно, потому что он считал их богами и хотел воздать им должное. Ведь их называли — «боги, пришедшие с неба», так же как черных называли — «грязные боги».

Индейские версии не очень надежны. Испанцы вряд ли оставили бы без внимания такую необычную вещь, как человеческое жертвоприношение, совершившееся якобы у них на глазах, в их лагере. Можно предположить, однако, что им просто представили еще живых людей или что им подали кушанья, окропленные заранее кровью принесенных в жертву людей.

Отдавая распоряжение о том, чтобы предложить мясо жертвы вновь прибывшим, Монтесума хотел поточнее выяснить, с кем он имеет дело. В дальнейшем так же поступят и тласкальтеки. Конкистадор Андрес де Тапиа рассказывает, как за несколько дней до прихода в Тласкалу испанцы повстречали нескольких индейцев, ведших с собой пятерых пленных. И тогда Кортес услыхал такие поразительные слова: «Если ты один из тех богов, которые питаются кровью и плотью людей, то съешь этих индейцев, и мы приведем тебе еще. А если ты добрый бог, то вот тебе мясо индейки, хлеб и вишни». И в этом случае, добавляет Тапиа, Кортес отвечал, что его товарищи и он сам — такие же люди, как они сами. Совсем короткая, но очень важная фраза, подкрепляемая множеством других текстов. Она подтверждает, что конкистадор никогда не выдавал себя за Кецалькоатля и, по-видимому, в еще меньшей степени он повинен в создании мифа о возвращении бога.

Монтесума хочет разобраться в ситуации с пришельцами и готовит для них решительное испытание.

Тентлилли вернулся не только с носильщиками, жрецами и обреченными на жертвоприношение людьми, но также и с магами, которые должны узнать, что собой представляют захватчики «и нельзя ли их заколдовать; а может быть, можно сделать так, чтобы их засыпало камнями или с помощью колдуна навлечь на них разные болезни, от которых бы они умерли или, еще лучше, поспешили бы к себе домой». Попытки магов остаются безуспешными: они чувствуют себя просто бессильными в присутствии иноземцев.

Другое тайное оружие также не дает результата. Это оружие — товарищ губернатора-суперинтенданта, который очень похож на Кортеса. Даже испанцы называют его этим именем. Он был выбран самим Монтесумой — с помощью, конечно, гонцов, которые видели капитана.

Чего надеется достичь император, вынуждая Кортеса увидеть своего двойника? Об этом можно только догадываться. Согласно одному из предположений это был способ показать свое расположение к чужеземцу или дать ему попять, что поскольку простой смертный так может быть на него похож, то его здесь не считают богом. Но этот результат мог быть получен при гораздо меньших усилиях — например, если просто ему об этом сказать, что позже сделает сам Монтесума. В других предположениях содержится мысль о некоей «магии через уподобление» без особого уточнения.

Таким образом, мероприятие с двойником задумывалось как ловушка, попав в которую противник был бы обескуражен и стал бы делать ошибки. Эго весьма существенно, поскольку в жестоком состязании, приобретающем космические размеры, всякая первая ошибка оказывается фатальной для того, кто ее допустил. По крайней мере, это утверждается в мифах, касающихся перехода от одной эры к другой.

Все эти козни ничуть не волнуют Кортеса, тем более что он о них даже не подозревает. Однако он настаивает на том, чтобы Тентлилли немедленно послал других гонцов в Мехико. Посол скрепя сердце соглашается выполнить требование и уходит. Куитлальниток остается, чтобы присматривать за выполнением дел, связанных с обслуживанием испанцев. Правда, с течением времени он все больше пренебрегает взятыми на себя обязанностями. Индейцы, приходившие на обменный торг, показываются теперь все реже. Небольшое войско конкистадоров ждет на раскаленном от зноя морском берегу, в воздухе которого роятся тучи комаров, прилетевших со стороны близлежащих болот. Несколько десятков солдат умирают: от болезней, от ран, полученных в Потопчане, и больше всего — от голода. Куитлальниток наблюдает.

Через десять дней Тентлилли возвращается, в этот раз — с десятью грузами дорогой одежды, различными золотыми предметами, а главное, с четырьмя великолепными зелеными камнями, предназначенными в подарок Карлу V. Для индейцев эти нефриты представляют исключительную ценность. Посол говорит о радости, которую испытал император от получения подарков, по добавляет, что не может быть и речи о посещении Мехико или о посылке туда гонцов. Кортес говорит, что не уйдет, не повидавшись с Монте-сумой. Тем временем звонит вечерний колокол, и все солдаты опускаются на колени, обратив свой взор к установленному на возвышении распятию. Тентлилли и Куитлальниток изумлены. Кортес использует удобный момент и поручает капеллану познакомить их с основами христианства.

Затем сам генерал-капитан объясняет, что испанцы посланы в эту страну для того, чтобы искоренить человеческие жертвы, воровство и культ идолов, которых он, Кортес, требует заменить на распятие и изображения Богородицы. В политических целях он, конечно, как опытный государственный муж, играет ту карту, которую он будет использовать везде — право, и даже обязанность, «гуманитарного вмешательства». Запад вмешивается в дела Америки с благословения наднациональной инстанции — папы. Он хочет предложить индейцам более гуманную идеологию — христианскую религию, провозглашающую свободу человека. Он, Запад, хочет свергнуть жестоких тиранов и положить конец таким преступлениям против человечности, как лишение людей жизни и каннибализм. Он намерен также дополнить этот список благодеяний повышением уровня жизни индейцев. Если они откажутся от всех этих преимуществ, им их навяжут силой. Ничего, что при этом погибнут тысячи людей.

Тентлилли и Куитлальниток удаляются, сохранив в неприкосновенности свою веру. Их больше беспокоит неуступчивость захватчиков. По сути дела миссия послов провалилась. Необходимо обратиться к предусмотренной императором запасной стратегии. Если они хотят остаться в этой стране, пусть остаются, но потом уж ни на кого не жалуются. На следующий день возле испанского лагеря не было видно пи одной души. Сеньоры, их свита, их носильщики и множество слуг, живших неподалеку в шалашах, исчезли. Это почти равнозначно объявлению войны. Когда отряд под командой Альварадо отправляется мародерствовать в направлении Куэтлакстлана, он обнаруживает лишь безлюдные поля с многочисленными следами человеческих жертв. Опасаясь внезапной атаки, испанцы готовятся к обороне. Ничего особенного, однако, не происходит.

На следующий день часовые останавливают нескольких индейцев, которые просят допустить их к капитану. Они говорят на тотонакском языке, но двое знают также пауатль. Кортес соглашается их выслушать. Их хозяин, король Чемпоалы, поручил им передать вновь прибывшим слова приветствия и предложить свои услуги. А также узнать: являются чужеземцы людьми или богами? Они бы пришли раньше, если бы не боялись кольхуас-мешикас, которые силой покорили их народ. Сразу поняв выгодную для него ситуацию, Кортес делает несколько подарков и обещает посетить Чемпоалу.

Согласно Фернандо де Альва Иштлильхочитлю, в данном случае фигурируют посланцы не из Чемпоалы, а от Иштлильхочитля из Тескоко, пришедшие для того, чтобы предложить дружбу Кортесу и союз в борьбе против тирана. Само собой разумеется, что эта информация, или лучше сказать, дезинформация, инспирирована местными интересами.

Тем временем Франсиско де Монтехо отправился с двумя кораблями на поиски более удобной гавани.

Через три недели он вернулся, ничего не найдя, кроме маленькой открытой бухты, расположенной примерно в 12 лье на север, недалеко от города Квиаунстлан. Кортес намерен перевести туда свой лагерь, но сталкивается с мощным протестом со стороны довольно многочисленных в его армии приверженцев Диего Веласкеса. Потерь и так уже предостаточно, говорят они, но их будет еще больше, если отряд зайдет вглубь такой плотно населенной страны. Лучше было бы вернуться со всеми приобретенными здесь на побережье драгоценностями на Кубу и дать отчет губернатору о результатах экспедиции. Кортес отвечает теми же словами, которые он велел раньше передать самому Монтесуме: он не уйдет, не повидав правителя страны. И к тому же, все до сих нор шло как нельзя лучше!

Сторонники Веласкеса, однако, стоят на своем. Кортес вынужден быстро реагировать. Он знает, что многие малоимущие конкистадоры имеют намерение основать поселения на вновь открытых землях и разбогатеть в качестве плантаторов. Сделав вид, что согласен с их аргументами, Кортес отдает распоряжение о подготовке к отплытию. Тогда те люди, которые намерены были остаться, выражают свое негодование. Ведь им обещали золотые горы! И Веласкес говорил, что они могут основывать колонии, а теперь все идет прахом. Их просто предали! И йотом, разве интересы короля не выше интересов сеньора губернатора? Большая часть проявлявших ранее нерешительность присоединилась к этим голосам. Кортес, сделав вид, что не может сразу принять решение, просит дать подумать, а йогом соглашается. В результате основывается город, который тут же в память о высадке в Святую пятницу получает название Вилла Рика де ла Веракрус — Богатый город Истинного Креста.

Без долгих рассуждений создается муниципальный совет. Алькальдами выбраны Пуэртокарреро, друг Кортеса, и Монтехо, из партии сторонников Веласкеса. Как только устанавливается гражданская власть, Кортес вручает ее представителям инструкции Веласкеса и подает в отставку. Муниципальный совет рассматривает врученные ему инструкции, находит их устарелыми и переходит к краткому обсуждению сложившейся ситуации. После долгих уговоров Кортес соглашается занять должности главного алькальда и генерал-капитана.

До сих пор Кортес строго соблюдал данные Веласкесом инструкции. В этот раз он их перечеркивает и порывает свои отношения с губернатором, как это у него было втайне задумано с самого начала. Однако при всем этом он старается создать картину полного соблюдения духа и буквы закона. Он создает общину, которая по кастильскому праву подчинена только королю, затем избирается на высшие посты этой же общиной. Эта хитрость позволит адвокатам оправдать его в случае успеха…

Получив легальным путем гражданскую и военную власти, Кортес защитил себя от всяких неприятных последствий. Он старается ублажить сторонников Веласкеса, однако самые решительные из них отказываются ему подчиниться. Их заковывают в цени, немного погодя освобождают и утешают добрыми словами, обещаниями и, конечно, золотом. Теперь можно переходить к более серьезным делам.

Прежде всего надо найти более здоровое и более безопасное место. Армия и флот отправляются к Квиаунстлану.

По источникам Chronique X и информаторов де Саагуна, Монтесума охвачен страхом, и у него одно желание — убежать. Особенно после того, как ему стало казаться, что он находится под пристальным вниманием чужестранцев. «И когда уверился он, Монтесума, — продолжает информатор, — что боги настойчиво ищут встречи с ним, то стала его мучить тоска и заболело у него сердце. Ему захотелось убежать как можно дальше. Ему захотелось скрыться от них, от богов». И он задумал спрятаться в какой-нибудь пещере.

Источники, представляющие мешикские версии, снова погружают нас в пучину мифа. Дело представляется так, что паника приобрела всеобщий характер. Люди предчувствовали скорый конец света, и сильные мира сего стремились спрятаться в пещерах, представлявшихся им убежищами, позволяющими выжить одной паре людей при разрушении очередного «солнца». Говорят также, что Монтесума выглядел как пьяный и совсем потерял рассудок. Как тольтеки в конце Толлана, когда обрушились на них бесчисленные беды.

Куда же император мог убежать? На восток? Но это означало бы поступить как Кецалькоатль в конце Толлана, а ведь он не был богом, и он бы столкнулся с этим богом, поскольку тот как раз оттуда и должен был появиться. Тогда в противоположную сторону, на запад? Да, конечно! Как заходящее светило, каковым он и был на самом деле. К пещере Чаиультенека, через которую можно добраться до Чинкалько, загадочного Дома Кукурузы… «И если мы попадем туда, — говорит Монтесума, — то никогда не умрем и будем жить вечно. Там растут различные фруктовые деревья, и все тамошние жители живут себе всем довольные. А их король Уэмак — самый веселый и беспечный бог!

Чинкалько представлял собой некий рай, своего рода Тлалокан. Туда можно было добраться через пещеру в горе Чанультенек. Монтесуму это устраивало в силу нескольких причин. Это был рай земледельцев, богатых домоседов — таких, какими стали мешики, — и ему не грозила встреча с молодыми напористыми воинами, воплощением восходящего солнца: Чинкалько был домом светила на закате.

Хозяином этого потустороннего мира был не кто иной, как Уэмак — как раз тот самый, который предпочел кукурузе зеленые перья и нефриты! Тот, который был то союзником, то противником Кецалькоатля в Толлане — сеятель раздора, который иногда отождествлялся с Тецкатлипокой. Рассказывали, что он был принесен в жертву своими подданными, а другие считают, что он покончил с собой как раз в пещере Чапультенека. Можно ли найти более подходящего товарища для вконец загнанного монарха? Монтесума укроется у него на время наступающей эры Кецалькоатля. Он переходит в оппозицию, по вернется к власти как только снова придет очередь Тецкатлипоки! (Еще в прошлом веке индейцы ожидали этого возвращения Монтесумы!) Можно ли вообразить себе фигуры более сходные, чем Уэмак и Монтесума. Один и другой — короли, правящие в лучезарном городе в конце эры. Отцы женщин с ненасытной страстью (дочь Уэмака и Чальчуненеции), каждая из которых — яблоко раздора, ведущего к катастрофе. Вынужденные бежать и покончить самоубийством или, что то же самое, быть убитыми своими подданными!

Перед тем как отправить послов к Уэмаку, Монтесума опьяняет себя пульке — как это сделал Кецалькоатль, покидая Толлан. Затем он посвящает четырех пленных Уицилопочтли и велит содрать с них кожу. Кожа должна быть подарена хозяину Чинкалько, которого некоторые отождествляют с Шине Тотеком, Богу с содранной кожей, ответственному за грязь и покаяние. Богу, к тому же, наряды которого надевают на себя воинственные короли — например, тогда, когда они позируют для своей скульптуры, высекаемой в скале Чапультенек.

Эмиссары императора, слуги и маги, направляются, таким образом, к скале Чапультенек и проникают в пещеру. Это вход в подземное царство, в страну мертвых. Перед посетителями четыре пути. Они выбирают тот, который ведет вниз, и вскоре наталкиваются на почерневшего от прожитых лет старца, держащего в руках палку с бубенчиками. Его зовут Тотек Чикауа, и он является, как на это указывает его имя, воплощением Шине-Тотека, а его погремушка называется chicahuaztl. «Кто вы и откуда? — спрашивает он, — откуда вы?

— Сеньор, — отвечают посланные, — мы пришли увидеть короля этой местности, мы принесли ему послание.

— Какого короля вы ищете?

— Здешнего хозяина, Уэмака, а прислал нас Монтесума.

— Добро пожаловать».

Тотек провожает их к Уэмаку и объявляет:.

«— Король наш и повелитель, пришли люди земли, присланные Монтесумой.

— Что хочет нам сказать Монтесума?

— Господин, — говорят маги, — Монтесума передает тебе привет и посылает вот эти кожи. И он передал с нами просьбу о том, чтобы ты взял его к себе на службу, чтобы он мог здесь работать метлой и делать все то, что положено делать королевскому слуге.

— Что он говорит? Чего он хочет? Спросите у этого несчастного принца, что его беспокоит и мучает. Пусть передаст мне свой ответ, чтобы я знал, какое тут требуется лекарство. Идите, стало быть, возвращайтесь и передайте ему то, что я вам сказал».

Затем старик предложил им продукты своей изобильной страны: чилийский перец, житоматы, гвоздики, початки зеленой и спелой кукурузы. Вернувшись в Мехико — с ответом, который по существу таковым не являлся, послы были приняты без особого восторга. Монтесума приказал их бросить в клетки, дабы в дальнейшем забросать их камнями. Сохраняя все в строжайшей тайне, Монтесума поручает то же задание своим самым лучшим слугам. Последние отправляются к гроту. Там они встречают Итенетля — человека, ослепшего от вздувшихся отеков на лице вокруг глаз. Это другое воплощение Уэмака или Шине-Тотека. Вздувшееся лицо и слепота являются фактически обозначением грязи. После того как мешиков отвели к Уэмаку, они вручают ему новые, совсем свежие кожи, и объясняют ситуацию. Монтесума беспокоится о своей судьбе, о судьбе своей империи, и поэтому он хочет знать ситуацию. Уэмак отвечает с досадой: «Что там говорит ваш Монтесума? Неужели он думает, что здесь все так же, как и в том мире, где он является королем? Он не выдержит здесь не только дня, но даже часа. Пусть он знает, что я здесь никогда не ем, не одеваюсь, и все, кто тут рядом со мной, живут точно так же. Ведь здешние жители — уже совсем не то, чем они были раньше. Изменились и форма, и характер. На земле они знали, что такое радость, отдых, удовольствие. Теперь они пребывают в вечных страданиях. Это место вовсе не такое, как о нем поется в песенке — счастье, радость, наслажденье; как я уже говорил — это вечная мука. Ведь мы пришли сюда не по доброй воле, нас вынудили. Мы здесь потому, что так хочет Самый Главный. Скажите это Монтесуме. Если бы он побывал здесь, то сразу бы испугался, захотел бы убежать отсюда и зарыться в песок и куда угодно. Сейчас он может пребывать в радости, весельи, удовольствии, он украшает себя драгоценными камнями, золотом, роскошными перьями, он одевается в красивые одежды, ест и пьет только самое лучшее. Пусть он не пытается что-то там узнать заранее. Все равно он не сможет избежать того, что ему назначено судьбой. Идите и скажите все это ему!» Довольно странный отрывок, где Чин-калько в общем не соответствует устоявшимся представлениям о нем. В первый раз Уэмак предложил плоды этой обители наслаждений. Теперь он даже отговаривает людей от посещения этого места. Надо ли видеть в его речи христианское влияние? Или самоубийцам вроде Уэмака просто суждена вечная кара? Очень возможно. Христианский отпечаток проявляется, во всяком случае, в ссылке на «желание Самого Главного» и на неизбежность того, что «назначено судьбой». Другие мифические эпизоды не оставляют сомнений в том, что непосредственно определяет судьбу бог христиан.

В соответствии с новыми верованиями было показано, что переживающий конец ацтекского «солнца» Монтесума предается раскаянью в ожидании его возврата. Жизнь в таком раю, как Чинкалько, вовсе не исключает самоистязания и покаяния. В начале времен дети миштекской созидающей пары не задумываясь пускали себе кровь в чудесном саду, который был дай им во владение. В Астлане жизнь также была суровой. Можно, таким образом, допустить, что Уэмак и его друзья предавались в Доме Маиса самоистязаниям. Присутствие в мифе об Астлане Тотека и Итенетли лишь подтверждает это.

Вполне понятно, что второй ответ Уэмака еще меньше радует императора, чем первый. Посланцев постигает та же судьба, что и их предшественников. В этот раз к хозяину потустороннего царства отправляют двух знатных дворян из Акольхуакана или, может быть, двух родственников Монтесумы. В пещере их принимает некий таинственный Акуакуаух. Послы объясняют Уэмаку, что Монтесума хотел бы служить у него, «потому что он не хочет видеть весь этот стыд и позор, которые оказываются уделом его жизни». Уэмак отвечает, что Монтесума заслужил свою участь. Разве не был он гордым и жестоким в обращении со своими близкими. Разве он их не убивал? «Скажите ему, чтобы он поскорее начинал покаяние, пусть он постится и откажется от изысканных блюд, к которым он так привык, и пусть хотя бы постепенно откажется от своей роскоши, а потом и от власти. Пусть он оденется в одежду кающегося грешника и пусть довольствуется самой простой едой и питьем, и особенно пусть держится подальше от женщин, пусть даже не прикасается к ним. Если он исполнит эго покаяние, произнесенный над ним приговор будет изменен. Если у него это не получится, я все же буду иногда рядом с мим. Скажите ему это».

_{Шипе в качестве распорядителя тринадцатидневки 1-го Движения в ритуальном календаре Codex borbonicus. По Sejourne, 1981. Бог одет в содранную кожу, а на виске у него — дымящееся зеркало Тецкатлипоки. Перед ним — «чаша орла», наполненная кровью и сердцами, и Пернатый Змей, пожирающий человека}

Благородные послы передают содержание этой речи Монтесуме, который в этот раз может, кажется, вздохнуть спокойно. И потом, добавляют они, если император поступит так, как ему советуют, то Уэмак может встретиться с ним на скале Чаиультепек или в Тлачтоико, что находится посреди лагуны. Tlatoani щедро награждает своих послов и начинает восьмидесятидневный пост со всякого рода самоистязаниями. Постепенно он отрешается от мира и перестает быть гордым. Когда он наконец исполнил то, что было намечено, послы снова идут в Чинкалько, чтобы проинформировать Уэмака, который обещает прийти за ним через несколько дней.

Несколько успокоившись, Монтесума поручает своим карликам и горбунам наблюдать за Чапультепеком. Через несколько дней они замечают на холме белый блестящий камень и сразу же бегут сообщить об этом Монтесуме. Последний велит подготовить место в Тлачтонко, посреди лагуны. Там разбрасывают сапотовые листья и расставляют кресла: одно — с перьями розовой колпицы, другие — также покрытые сапотовыми листьями, связанными с культом Шипе. Приносят также четыре хорошо упакованные корзины. По окончании этих приготовлений Монтесума объявляет своим карликам и горбунам, что они проводят его до Чипкалько. Авторы легенды, возможно, задаются целью объяснить, что Монтесума думал покончить самоубийством. Он «хотел войти в Чинкалько», via грот Чапультепека, подобно Уэмаку, который повесился, Уэмаку — лунному покровителю самоубийц.

Монтесума со свитой занимают места в лодках и отправляются в Тлачтонко. Прибыв на место, Монтесума надевает человеческую кожу и прочие атрибуты Шипе и садится в кресло, украшенное перьями розовой колпицы. Немного погодя открывается на холме Чапультепек грот — такой светлый, что там можно все видеть как днем, и появляется Уэмак, сияющий тем же светом, что и грот, который в конце концов оказывается луной.

Тем временем некоего молодого человека, спавшего в храме, где он должен воплощать божество, будит привидение, которое говорит ему: «Пойди и посмотри, что представляет собой этот Монтесума и чего стоят все его амбиции. Будь проклят тот позор, который поселился в нем! Что скажут о нем народы, живущие рядом с нашей империей? Что скажут наши враги, и особенно Хуэксоцинко, Чолула, Тласкала, Тлильюквитепек и Мецтитлан, Мичоакан и Йопициико? Эго великий стыд, и то, что с ним должно произойти, произойдет неизбежно и скоро. И уж во всяком случае, ему совершенно невозможно войти туда, куда он хочет попасть. Поэтому меня прислал сюда повелитель ветров, земли и моря, рек и гор. Я пришел, чтобы остановить Уэмака, и как только он меня увидел, он сразу же повернул обратно. Вы узнали пожелание бога, который поддерживает небо и землю и весь мир. Пойдите и скажите Монтесуме, что он должен вернуться к себе, и больше не надоедать Уэмаку, поскольку то, что он задумал, невозможно». Персонификатор («воплотитель»), «светловолосый молодой человек» по имени Цонкоцтли берет лодку и отправляется в Тлачтонко. Место tlachtli, игры в мяч, поворотная игра, из-за которой рушатся эры и начинается новое время. Игра, которой был отмечен конец Толлана и Шибальбы и которая возвестила уже о конце Мехико-Теночтитлана. «Сеньор Монтесума, что вы здесь делаете? Разве вы человек без значения? Разве вы не повелитель мира? Я образ Цонкоцтли, меня прислали к вам. Разве вы не понимаете, сеньор, насколько велик позор, который вы хотите навлечь на себя и в каком-то смысле на всю империю? Сойдите с этого пути! Вы хотите, чтобы иностранцы пришли и разрушили империю? Что с вами происходит, сеньор? Какая тщетная и низкая мысль вас занимает? Вначале вы хотели только покорять и подчинять, бесконечно расширять границы вашей империи. Теперь же великая храбрость сменилась малодушием. Что скажут гранды о вашем исчезновении? Стыд и позор коснутся не только вас лично, но и всего вашего королевского рода! То, что должно с вами случиться, случится обязательно, и вам предназначено все это увидеть собственными глазами. Так что будьте мужественны, отбросьте все ненужные мысли». Тем временем голос, разбудивший Цонкоцтли, обращается к Уэмаку: «Возвращайся туда, откуда ты пришел! Нечего тебе протягивать руки к тому, что тебе не принадлежит! Ты думал увести Монтесуму? Ничего из этого не получится, потому что самый главный Бог и Господь приказал прогнать тебя или заковать в цепи».

Здесь заметно христианское влияние. Уэмак снова становится хозяином этого места страданий и мучений, и какой-то голос (ангельский?) обращается к нему как к демону. Что же касается персонификатора, то он еще раз наставляет короля: «Уже светает. Возвращайся к себе, сеньор, и воздержись от легкомысленных действий!» Наконец единственное, что произносит Монтесума со вздохом в ответ на монолог персонификатора: «Ладно, пойдем». Он предупреждает молодого человека, чтобы тог никому не проговорился обо всей этой истории, и обещает найти ему замену в его роли персонификатора.

В последующие дни Монтесума сидит у себя во дворце. Стыд мешает ему выходить. Цонкоцтли узнает об этом. Он приходит навестить его и утешает его: «Сеньор наш, любимый и почитаемый всеми нами, выходите, покажитесь людям, поскольку иначе благородные люди будут страдать, думая, что вы больны. Пользуйтесь своей цветущей молодостью, радуйтесь жизни! Забудем неприятное прошлое! Не бойтесь, я вас никогда не выдам, и наша тайна умрет вместе со мной». Персонификатор оставался до самой своей смерти любимцем императора.

Такова легенда о «бегстве» Монтесумы. В ней обнаруживается стремление уподобить конец Мехико концу Толлана, в ней Монтесума представлен в ситуации, аналогичной той, в которой когда-то находился Кецалькоатль, готовый убежать к врагу Пернатого Змея, но остановленный посланцем Самого Главного. Еще раз здесь упрекают его в малодушии и указывают на неизбежность того, что назначено судьбой. Особенно здесь подчеркивается то обстоятельство, что император хотел «убежать», покончить с собой. Согласно информаторам де Саагуна, история эта приобрела широкую огласку. Но как же могли мешики узнать о ней, если Цонкоцтли хранил тайну до самой своей смерти? Испанцы, жившие много месяцев в непосредственном контакте с императором и его близкими, и словом никогда не обмолвились о его желании покончить с собой. Все указывает на то, что и в данном случае мы имеем дело с поздней легендой о Монтесуме, наказанном за свои злодеяния, слабом и трусливом.

Монтесума тем временем наблюдал. Возможно, голод заставит иноземцев погрузиться на корабль и вернуться к себе, что означало бы какую-то отсрочку событий. Или же они начнут мародерствовать, отнимать продукты питания и золото и приведут народы региона к вооруженному сопротивлению. В первое время все шло как будто бы неплохо. Согласно сведениям, получаемым от шпионов Монтесумы, нехватка продовольствия среди чужеземцев ощущалась все сильней, так что солдаты вынуждены были отправляться на оставленные местными жителями ноля в поисках чего-нибудь съестного. Потом все войско тронулось в путь. К счастью, на север, к Квиауистлаиу. Внезапно, однако, положение изменилось. Рядом с дорогой на Квиаунстлан находилась Чемпоала. А на самой дороге Кортеса с его войском ожидала делегация из двух десятков чемноальцев, которые пригласили иноземцев в свой город. Они просили Кортеса извинить отсутствие среди делегации самого короля Чемпоалы, который не смог прийти по состоянию здоровья. В самой Чемпоале, очень зеленом городке, войско чужеземцев было принято толпой с радостным восторгом. Король вышел из своего дворца, чтобы встретить гостей. Он вышел, опираясь на плечи двух своих приближенных — очевидно, не только из-за своей чрезмерной толщины, но и потому что это соответствовало заведенному обычаю. Окурив Кортеса ладаном и поприветствовав его, король отвел его в отведенные для этой цели помещения в пределах зубчатой ограды Большого Храма, возле главной пирамиды. Эти места, которые мы, кстати сказать, можем увидеть и в наше время, быстро приобрели вид военного лагеря.

На следующий день король и представители знати пришли с подарками и большим количеством провизии. Еще через день Кортес нанес ответный визит — также с подарками: одеждой и стеклянными украшениями. Он был приглашен в королевский дворец, где в комнате с низким потолком, сидя на низенькой скамейке, он долго разговаривал с толстым королем. Как обычно, он начал с сообщения о том, что он прислан в эту страну неким великим государем для распространения истинной веры, восстановления справедливости и уничтожения человеческих жертвоприношений. Ободренный этими словами король стал сокрушаться по поводу тирании Мехико, жертвоприношения захваченных в плен людей, обращения мужчин и женщин в рабство, тяжелые повинности и такую непосильную дань, которая порой доводила их до голодной смерти. Конечно, было бы очень хорошо вместо всего этого установить дружеские отношения с таким добрым и справедливым королем, как тот, о котором говорил Кортес. Затем король описал Мехико, его богатства и силу и перечислил врагов союзников, которые, возможно, захотят объединиться вокруг таких отважных людей, как победители в сражении при Синтле. Кортес был в восторге. Ему сообщали о богатствах Мехико, объясняя вместе с тем, как ими овладеть! Он поспешил уверить своего собеседника в своем расположении. Новые друзья Кортеса будут защищены, обиды отомщены, несправедливые решения отменены, тирании повержены в прах.

Монтесума, конечно, не ожидал, что чемпоальская мелочь устроит такой прием захватчикам без предварительной его, Монтесумы, санкции. Ему не было нужды ожидать прихода новых послов, чтобы понять, что против него создается опасный союз. Нужно было призвать к порядку этих ставших на путь мятежа людей и внушить в них священный страх. Были посланы инструкции сборщикам налогов провинции с целью принятия неотложных мер.

Маленькая армия голодных захватчиков снова отправилась в путь, чтобы дойти, наконец, до Квиауистлана. Попадавшиеся на пути деревни были покинуты их жителями, и сам город Квиауистлаи предстал перед Кортесом как мертвый, поскольку народ попрятался по своим домам из-за страха перед иноземцами. На центральной площади Кортес и его помощники были приняты представителями местной знати, которые сначала окурили гостей ладаном, а потом повели к своему королю. Последний, будучи уже предупрежден своим коллегой из Чемпоалы, ожидал новоприбывших и тоже окурил их ладаном. После обычного обмена любезностями и обмена подарками начались разглагольствования. С самого начала король заговорил о Монтесуме и говорил о нем с той же горечью, что и толстый король из Чемпоалы.

Внезапно около беседующих появились два десятка каких-то важных господ. Они потрясали жезлами, символами какой-то власти, и часто подносили к носу букеты пахучих цветов. Слуги обмахивали их большими опахалами из перьев. Увидев их, квиауистеки побледнели и задрожали. Оказалось, что это были пять сборщиков налогов от Монтесумы и их свита. Они прошли перед испанцами, делая вид, что не замечают их. Тотонаки засуетились возле этих господ, провожая их к предназначенным для них апартаментам и предлагая им еду и питье. Сборщики выразили в резкой форме свое неодобрение по поводу приема, устроенного иностранцам. Император, говорили они, был очень недоволен, и он намерен дать это почувствовать здешним людям, особенно если они будут упорствовать в своих глупостях. Аналогичное послание было передано королю Чемпоалы.

Наступил напряженный момент. Напуганные тотонаки могли поддаться искушению и попытаться искупить свою вину, прогнав испанцев. В результате этого произошло бы сражение в самом городе, где шансы захватчиков были хуже, чем в открытом поле. Возможно, как раз на это и рассчитывал Монтесума. Противник понес бы значительные потери и искал бы спасения на своих кораблях, как это в свое время сделал в Чампотоне Кордова. К сожалению для Монтесумы, Кортес, действуя решительно, сразу склонил чашу весов на свою сторону. Его хозяевам нечего бояться, заверял он, поскольку он с ними и сможет их защитить. Наоборот, они должны показать свою решимость и арестовать пятерых calpixque.

Слова Кортеса ошеломили присутствующих. Арест сборщиков был бы равносилен объявлению войны Тройственному Союзу. Непростительное, неискупимое преступление! Чтобы убедить тотонаков, Кортесу понадобилось все его красноречие. Ведь он пришел сюда, чтобы установить власть справедливости. Кортес притворился, будто бы считает calpixque виновными в нарушении данных им полномочий, и обещал сообщить об их поведении Монтесуме. В конце концов квиауистеки все же перешли Рубикон. Они отважились арестовать сборщиков. Поскольку последние пытались оказать сопротивление, то их стукнули несколько раз дубиной по голове и привязали их руки к продетой за спину палке — так, как это делалось с рабами или военнопленными. Чтобы придать действиям тотонаков еще более решительный характер, Кортес посоветовал им в дальнейшем не подчиняться ацтекам и не выплачивать им дани.

Таким образом, между капитаном и Монтесумой начинается тонкая игра, где каждый считает себя умнее другого. Для Кортеса самое главное в данный момент — это приобрести сторонников и избежать такой ситуации, когда союзники обрушили бы на него всю мощь своих войск. Для Монтесумы важно исключить возможность других мятежей и других альянсов — особенно с участием Тласкалы. Для него, конечно, невозможно в данный момент прибегнуть к оружию. Мобилизация происходит слишком медленно, а иноземцы очень подвижны. Кроме того, посылка войска на побережье привела бы, вполне вероятно, к тому, что многие города присоединились бы к противнику, и по всей стране могло бы подняться восстание. Лучше подождать, пока испанцы разойдутся с мятежниками. Тактика прекращения отношений не оправдывает себя. Надо восстановить связь с противником, снова завоевать его доверие и завести его гуда, где он может быть обезврежен наверняка.

Кортес сохраняет инициативу. Среди тех, кому доверено присматривать за посаженными в клетки сборщиками, — несколько испанцев. Ночью он приказывает им освободить, при соблюдении полнейшей секретности, двоих calpixque и привести их к нему. Кортес спрашивает у ничего не понимающих сборщиков, кто они такие и что, собственно, произошло. Они отвечают, что прибыли собрать кое-какие налоги и что тотонаки взбунтовались, потому что они очень сильно ощущают присутствие божеств. Конкистадор делает вид, что ничего не понимает и думает только об их благе. Он дает им поесть, а затем поручает им отправиться в Мехико и доложить императору, каким образом они были освобождены, и рассказать Монтесуме о глубоких дружеских чувствах, которые питает к нему он, Кортес. Он вынужден был пойти в Чемпоалу только потому, что император лишил его возможности приобретать провизию. Затем сборщиков отвозят в лодке к надежному месту и помогают выбраться на дорогу, ведущую в Мехико.

Когда на следующий день квиауистеки обнаруживают исчезновение двух чиновников, они приходят в ярость и хотят убить оставшихся. Кортес останавливает разбушевавшихся стражников. Он взывает к обычному праву и порицает индейцев, по вине которых стало возможным это бегство. Отныне он сам будет проверять охрану пленников. Таким образом, сборщики отправляются в наручниках на корабль, подальше от тотонаков.

Наступил момент, когда сильно напуганные последними обстоятельствами тотонаки собрались на военный совет. Скоро беглецы calpixque сообщат о своих злоключениях великому tlatoani, который, как обычно, обратится к карательным мероприятиям. Некоторые считают, что надо возложить ответственность за то, что произошло, исключительно на испанцев и попросить у Монтесумы пощады. Другие же полагают, что пришел как раз тот момент, когда следует самым решительным образом сбросить ярмо Тройственного Союза. В конце концов сторонники свободы и независимости одерживают победу. Кортес, предчувствующий, что ему предложат возглавить объединенное войско, призывает индейцев хорошо подумать перед тем, как напрашиваться на гнев кольхуас (точнее говоря, ацтеков). Но если они хотят, то он возьмется ими командовать и будет их защищать, поскольку он ценит их дружбу выше, чем дружбу императора. Квиауистеки должны оповестить об этом всех своих друзей, для того чтобы те имели возможность присоединиться к ним. Не потому, конечно, что испанцы так уж нуждаются в них. Они могли бы расправиться с армиями кольхуас сами, без всякой посторонней помощи. Но восставшие должны быть готовы к отражению возможного нападения имперских войск.

Тотонаки утверждают, что могут поднять сто тысяч человек. Они клянутся в верности и послушании королю Испании, о чем нотариус экспедиции делает соответствующую запись. Гонцы отправляются во все концы, и войско растет очень быстро. Вскоре в регионе не остается ни одного имперского чиновника. По свидетельству конкистадора, «люди ощущали огромную радость, думая о том, что избавились наконец от тирании». Вследствие указанных событий положение испанцев очень сильно укрепилось. Теперь они могут гораздо более спокойно обустраиваться на мексиканской земле. Вскоре они принимаются за строительство нового «Богатого города Истинного Креста» — с площадью, церковью, муниципалитетом, тюрьмой, дебаркадером, жилыми кварталами и, конечно же, крепостью.

Монтесума также чувствует себя удовлетворенным. Интриги Кортеса дают ему возможность установить с иноземцами контакт, не теряя при этом собственного достоинства. Кроме того, эти интриги показывают, что Кортес не решается прямо идти на него — следовательно, боится. Монтесума решает направить к Кортесу новое посольство, возглавляемое его двумя молодыми племянниками, с четырьмя пожилыми советниками и многочисленной свитой. Принцы устанавливают контакт с Кортесом в Веракрусе. Сначала они делают обычные подарки: тончайшие ткани, изделия из перьев, золотые и серебряные украшения, а также чашу, наполненную золотыми самородками, которые Монтесума посылает Кортесу «чтобы помочь ему излечиться от болезни сердца» и выражает желание узнать о результатах лечения.

Передав это ироническое замечание, молодые люди благодарят Кортеса за то, что он освободил двух calpixque и помешал расправиться с другими. «Монтесума поступил бы так же, и он просит освободить остающихся в неволе трех чиновников. Он не будет наказывать тотонаков за нанесенное оскорбление, потому что они хорошо отнеслись к Кортесу. Но эти люди так устроены, что за одним злодеянием у них должно последовать второе и третье, и тогда уж они заплатят за все сразу. Что же касается остального, то император в данный момент не совсем здоров и, кроме того, занят другими войнами и прочими неотложными делами. Поэтому трудно сказать, где и когда они смогут увидеться, но когда-нибудь это произойдет».

Кортес отвечает в изысканной манере, но не забывает при этом напомнить о внезапном исчезновении Куитлальпитока, который должен был обеспечивать пополнение их продовольственных запасов. «Он, конечно, понимает, что его сеньор Монтесума не мог ему приказать поступить так подло: но именно из-за этого мы решили перебраться в эти деревни, где нас достойно приняли. Он просит Монтесуму простить тотонакам их поведение; что касается дани, которую они отказались платить, то здесь надо принять во внимание то обстоятельство, что эти люди не могли служить одновременно двум господам: когда мы к ним перебрались, они взяли на себя заботу обо всех нас — во имя нашего короля — и, наконец, нужно сказать, что мы обязательно навестим Монтесуму и засвидетельствуем ему свое почтение».

Кортес дарит послам свои лучшие стеклянные бусы, а затем устраивает для них в качестве спектакля рыцарский поединок, от которого они получают большое удовольствие, а затем желает им доброй ночи. Как только послы засыпают, Кортес срочно вызывает к себе короля Квиауистлаиа и торжественно сообщает ему, что Монтесума не осмеливается начать против них военные действия и что теперь они могут считать себя вполне свободными. Немного погодя мешикские послы отправляются в обратный путь.

Несколькими днями позже чемпоальтеки обращаются к испанцам за помощью против города Тицапаицинко, жители которого устраивают набеги на их территорию, уничтожая при этом посевы и убивая людей. Город расположен на холме и хорошо укреплен. Заботясь о своем престиже, Кортес сначала делает вид, что собирается послать в зону конфликта одного-единственного солдата. Для этого спектакля выбирают солдата, которого сама природа наградила устрашающей наружностью, и тот отправляется в поход в единственном числе. Моментально расходится весть о том, что один-единственный teteotl идет на кольхуас. После того как нужный эффект достигнут, Кортес быстро возвращает солдата и отправляется уже сам со своими людьми — как бы для того, чтобы показать, как он заботится о своих союзниках. Его сопровождает многочисленная чемноальтекская армия.

Имеющиеся версии по-разному трактуют продолжение событий, но очень возможно, что бой не состоялся. Согласно гем сведениям, которые содержатся у Гомары, капеллана Кортеса, вторжения, о которых речь шла выше, совершались мешикским гарнизоном, осуществлявшим карательные мероприятия против восставших городов. Увидев приближавшихся к городу чемноальтеков, мешики вышли из города. Однако когда они разглядели испанцев, то сочли более разумным укрыться в крепости. Но Кортес с несколькими всадниками опередил их и блокировал вход в крепость. Гарнизон капитулировал. Кортес оставил его, однако, на свободе, потребовав лишь сдать оружие. Требование было выполнено. После этого эпизода Кортес вернулся на побережье.

Согласно, однако, Берналю Диасу, мешики покинули Тицапаициико. Правители города мирно предстали перед Кортесом и заливаясь слезами отрицали свою вину. Чемпоальтеки были их извечными врагами и старались заручиться поддержкой испанцев для сведения старых счетов. Фактически, они уже начали их грабить. Кортес потребовал вернуть награбленное и употребил все свое красноречие для того, чтобы между двумя городами установился мир.

Трудно отдать здесь предпочтение той или другой версии. Присутствие мешиков подтверждается свидетелями, которые говорят о большом количестве убитых индейцев. Важным для пас остается определение в этом деле позиции Тройственного Союза. Тот факт, что гарнизон осуществлял репрессии против мятежной провинции, не вызывает особых сомнений: следовало оторвать ее от новых союзников. Маловероятно, что после этого мешикский гарнизон отступил. Если он действовал по особому приказу императора, то мешики имели задание — избегая конфликтных ситуаций, наблюдать за действиями испанцев. Нужно было выяснить, как далеко они могут пойти.

Во всяком случае, Монтесума знал теперь то, что он хотел узнать. Чужеземцы без колебаний вступают в конфликт с его войсками. И поскольку плохая новость обычно не приходит в одиночку, то он узнал также, что Кортес получил подкрепление в виде нескольких десятков человек и девяти лошадей, которые прибыли на корабле в Веракрус. Немного погодя ему сообщили о прохождении вдоль берега четырех других кораблей, направившихся на север. Имел ли он здесь дело с массированным вторжением? Ему донесли также, что испанцы посадили специально на мель большинство своих кораблей — как если бы они навсегда решили остаться в Анауаке…

Поддерживаемый частью своих людей, Кортес действительно решил избавиться от всякой возможности к отступлению. Перед началом экспедиции в Тицапаицинко он снова был вынужден противостоять враждебности сторонников Веласкеса. Семеро из них отказались от участия в экспедиции, считая просто глупостью, находясь в таком малом числе, навязывать себя столь плотно населенной стране. Они потребовали дать им возможность вернуться на Кубу. Кортес сделал вид, что соглашается. Однако муниципальный совет Веракруса — конечно, по его наущению — вмешался в дело и обязал генерал-капитана задержать этих людей, которые в такой трудный момент собирались дезертировать.

По возвращении из Тицапаицинко, примерно 1 июля, Кортес был приятно удивлен, обнаружив в Веракрусе испанское подкрепление под командованием некоего Франсиско де Сальседы. Однако каравелла привезла и менее приятные новости. Испанская корона уполномочила Диего Веласкеса завоевать и колонизовать Юкатан и прилегающие к нему земли и заранее назначила его на должность adelantado de mar — начальника морской экспедиции, являвшегося губернатором земель, которые могли быть открыты или завоеваны. Кортес, превратившийся, таким образом, не только в мятежника, но и в узурпатора полномочий, предоставленных Веласкесу, должен был что-то предпринять. Решив обратиться непосредственно к королю, он составил свое первое письмо — к сожалению, утерянное, — в котором он умолял монарха вывести его колонистов из подчинения губернатору Кубы. В качестве полномочных посланников были выбраны два алькальда Веракруса: Франсиско де Монтехо — друг Веласкеса, поддержкой которого следовало заручиться, и верный Кортесу Алонсо Эрнандес Пуэртокарреро, назначение которого создавало для Кортеса то дополнительное преимущество, что любовница Пуэртокарреро, индианка донья Марина-Малиналли, оставалась свободной. Корабль поднял якорь 26 июля, имея на борту, кроме всего прочего, четырех избавленных от жертвоприношения индейцев, два рисуночных кодекса и королевскую «квинту», то есть пятую часть приобретенных к тому времени сокровищ.

Для сторонников Веласкеса, которые все еще продолжали роптать, наступил момент, когда они должны были действовать ва-банк. Некоторые из них решили захватить одну бригантину и вернуться на Кубу — чтобы проинформировать губернатора об отправке полномочных посланников Кортеса и о возможностях перехвата их корабля. Заговор был обнаружен, а его участники арестованы. Двое из них были повешены, двое других наказаны поркой, остальные прощены. Именно вследствие этих событий и для того, чтобы лишить возможности выбора тех, кого не вдохновляла перспектива углубления внутрь страны, Кортес приказал потопить большую часть кораблей, сняв с них предварительно артиллерию и такелаж.

После этих событий армия вторжения отправилась в путь, оставив в укрепленном городе Веракрус гарнизон примерно из ста тридцати человек. Еще раз она прошла через Чемпоалу. Там конкистадоры узнали об имевшем место прохождении вдоль берега четырех кораблей экспедиции Франсиско де Гарая, который пытался отыскать проход в Тихий океан. Многие люди с этих кораблей были зачислены в армию Кортеса.

Чтобы договор с испанцами приобрел надлежащую силу, правители Чемпоалы предложили им в жены восемь своих дочерей — нарядно одетых и сопровождаемых служанками. Толстый король представил свою собственную племянницу — по правде сказать, не очень облагодетельствованную природой. Генерал-капитан с радостным видом принял предложение от своего имени и от имени своих офицеров при условии, что все барышни примут христианство. Кортес воспользовался ситуацией для того, чтобы еще раз выразить свое неодобрение по поводу каннибализма и человеческих жертвоприношений. Если индейцы действительно хотели быть с ним в дружбе, они должны были покончить с этими безобразными обычаями и отказаться от своих идолов. Согласно Гомаре и Сервантесу де Салазару, тотонаки дали себя уговорить без особого труда. Берналь Диас повествуем об этом эпизоде как о событии эпического масштаба.

Сановники и жрецы, говорит он, стали бурно протестовать, настаивая на том, что их боги удовлетворяли их во всех отношениях. Возмущению Кортеса не было предела: «Как же мы сможем осуществить наши добрые намерения, если не будем почитать истинного бога и не сделаем все возможное, чтобы искоренить жертвоприношения, которые совершаются во имя этих ложных богов?» «Он приказал нам, — продолжает в третьем лице Берналь Диас, — приготовиться с оружием в руках защищать правое дело в том случае, если индейцы захотят помешать уничтожению их идолов, и добавил, что дело должно быть выполнено без промедления. Таким образом, мы быстро вооружились, что было для нас привычным делом, и приготовились, на всякий случай, к бою».

Когда, наконец, Кортес призвал чемпоальтекское начальство уничтожить идолов своими руками, толстый король призвал своих людей к оружию. Атмосфера накалилась еще больше, когда несколько испанцев сделали вид, что собираются забраться на Главную пирамиду. Индейские руководители поклялись умереть вместе с испанцами, но не дать обесчестить их богов. Кортес не уступал: «Он им ответил, что просил уже раньше — не приносить жертвы этим безобразным фигурам, что они прибыли в эти края специально, чтобы уничтожить этих идолов, и что если чемпоальтеки не хотят, чтобы испанские солдаты столкнули идолов сверху, то пусть сами займутся этим делом незамедлительно. А йотом он добавил, что мы не считаем их больше своими друзьями, поскольку он дал им хороший совет, а они не захотели им воспользоваться; а поскольку их вожди показали, что готовы отстаивать свое неправое дело с оружием в руках, то он был очень сердит на них и готов их всех поубивать».

_{Небольшой испанский отряд на марше. Codex Azcatitlan, Bibliotheque nationale, Paris}

Похоже, что Марина переводила все это очень выразительно и, кроме того, представила ситуацию, в которую попали чемпоальтеки, как весьма критическую. Или они позволят teteo поколотить себя, или они должны будут испытать на себе месть Монтесумы. Поколебленные такими аргументами, чемпоальтеки нашли все же способ для выхода из создавшегося положения. Они решили оставить своих богов и дать им возможность защитить себя своими силами. Однако боги не оправдали надежд своих приверженцев. Полсотни христиан быстро расправились с идолами: вскоре их обломки валялись у подножия пирамиды. Тотонакские сановники стали плакать и оправдываться. Тогда воины выступили вперед и начали стрелять. Испанцы в мгновение ока захватили короля и нескольких видных чиновников и жрецов, угрожая лишить их жизни, если хоть кто-нибудь из нападавших пошевельнется. Толстый король успокоил людей и приказал им удалиться. Порядок был восстановлен. Остатки статуй были сожжены. Кортес заверил индейцев в своей дружбе, изложил начала христианской веры и предложил чемпоальтекам прекрасный образ Богородицы. Главный храм был очищен от пятен крови, побелей и украшен цветами. Был воздвигнут алтарь, на котором подобающее место заняли распятие и подаренный Кортесом образ. На следующий день отец Бартоломео де Ольмедо отслужил там обедню, и восемь индианок были наскоро наставлены в истинной вере и окрещены, чтобы в дальнейшем с ними можно было обращаться по-христиански. Местным жрецам было поручено следить за порядком в храме, и было решено оставить там также одного старого и хромого солдата — для осуществления общего наблюдения.

Если бы дело происходило именно так, как это описано у Берналя, то опасения Великого государя кольхуас. относительно дерзости, храбрости и стойкости чужеземцев возросли» бы чрезвычайно, поскольку было бы ясно, что teteo во имя своего бога были готовы поссориться даже со своими местными союзниками, рискуя при этом остаться в одиночестве. Тогда Монтесуме было бы над чем задуматься — особенно над тем, как король Чемпоалы был взят в заложники… Однако Монтесума никогда об этом не был проинформировал по той простой причине, что версия Берналя Диаса не заслуживает доверия. Только Диас предлагает эту версию, и представляется сомнительным, чтобы Кортес никогда и нигде не обмолвился о такой героической истории, если бы она действительно имела место. В действительности, Диас проецирует на Чемпоалу факты, которые произошли позже, в Мехико, когда император станет пленником испанцев.

Тем временем Монтесума принял меры и ожидал результатов. Он ясно понимал, что испанцы пришли установить новое «солнце», и было необходимо остановить продвижение этих новых «солнечных» мигрантов, устремившихся к своей Земле обетованной. Способы для этого предлагались в рассказах о давних событиях; они были использованы неоднократно автохтонами для того, чтобы задержать странствующих тольтеков, а затем мешиков. Представляя собой Солнце на закате, близкое к Земле, император должен был защищаться способами аборигенов, а именно, лунными, «женскими», присущими богине земли.

Эти методы имеют окольный характер. В мифах автохтоны стараются остановить мигрантов и помешать их дальнейшему продвижению либо внушая им мысль о том, что их предали, либо соблазняя их всячески для того, чтобы им захотелось обосноваться там, где они находились в данный момент. Надо лишить их этого рвения — одновременно «мужского» и божественного, которое делает их грозными и непобедимыми, которое толкает их к зениту как утреннее светило.

На своем пути к нагорьям Гватемалы, где они должны были обосноваться, майя киче непреклонно продвигались вперед, безжалостно уничтожая автохтонов. Какое решение приняли последние для того, чтобы нейтрализовать вождей захватчиков? «Возможно, — сказали они себе, — их храбрость и их божественный огонь обусловлены тем, что они не знают других женщин. Давайте выберем и нарядим как следует трех красивых девушек. Если пришельцы влюбятся в них, го их боги-покровители откажутся от них, а если они будут лишены этой поддержки, то мы сможем их убить!» Однако вожди не поддались искушению, и автохтоны потерпели поражение.

Тольтеки также прошли через подобные испытания во время своих странствий. В то время, когда они были заняты охотой, их вожди, Ксиунель и Мимич, увидели падающих с неба двух двухголовых оленей; они долго преследовали оленей, намереваясь поразить их своими стрелами. Внезапно олени превратились в женщин. Ксиунель позвал их: «Идите сюда, красотки!» Одна из них предложила ему выпить чашу крови. Ксиунель принял угощение, а потом уселся рядом с ней. Недолго думая, красавица навалилась на него — чтобы продырявить ему грудь и съесть его. Что касается Мимича, то он, заподозрив неладное, постарался как можно скорее уйти подальше. Тогда за ним побежала другая женщина — Ицпапалотль, Обсидиановая Бабочка. Наконец после ряда сложных перипетий, он умудрился убить ее при участии богов огня, а после этого бросил тело в костер. В огне она превратилась в груду многоцветных кремней. Мишкоатль, главный вождь странствующих толь-теков, выбрал в качестве божества-покровителя белый кремень. В очень древнем науатльском гимне Ицпапалотль отождествляется с «Нашей Матерью, Матерью Богов», называемой также «Богиней Земли». Это воплощение «автохтонности», стремящееся удержать мигрантов на месте. Авторы другого текста, составленного в более «историчной» манере, дают принципиально иную версию: Ксиунель не был съеден кровожадной красавицей, а устроился на Горе Оленя и стал домоседом, тогда как Мимич по прошествии некоторого времени убил Ицпапалотль.

Ксиунель, таким образом, стал неподвижным потому, что был обольщен коварной женщиной. То же самое произошло позднее и с Мишкоатлем. Во главе странствующих тольтеков он шел от победы к победе до того самого момента, пока не встретил женщину, которая предстала перед ним обнаженной. Он начал с того, что принялся стрелять в нее из лука, а кончил тем, что стал с ней спать. В результате он утратил свою энергию и свой порыв и вскоре был побежден врагами и убит. Обольстительница лишила вождя его внутреннего огня, энергии, то есть ей удалось сделать то, что не удалось красавицам, посланным на совращение майя киче.

В рассказах о странствиях мешиков женщины используют другие способы для того, чтобы остановить новоприбывших странников. Причем в этих рассказах фигурируют среди прочих Ксиунель и Мишкоатль (Мимич?), превратившиеся в вождей мешиков. Известно, что ацтеки много позаимствовали в смысле мифологии у своих предшественников. В одном из рассказов действует Сиуакоатль-Квиластли, сестра Уицилопочтли. Однажды Мишкоатль и Ксиунель отправляются на охоту. Квиластли объявляется им в виде орла, усевшегося на опунцию. Охотникам, которые приготовились пустить в нее свои стрелы, она говорит, что она их сестра и что она хотела просто посмеяться над ними. Мишкоатль и Ксиунель говорят ей, что она заслуживает смерти, и идут прочь.

Следующая ловушка ожидает их в Коатепеке. Койольхауки и четыреста хвициауас — лупа и бесчисленные звезды, то есть ночь, отождествляемая с землей — поднимают мятеж против Уицилопочтли, отказываясь идти за ним. В Коатепеке-Толлане они пытаются обмануть своих спутников, убеждая их в том, что они уже в Земле обетованной, поскольку Гора Змей — остров. Как позднее — Мехико, город, в центре которого пирамида, которую назовут Коатепек.

Приключения мешиков в начале их странствий связаны и с другими приемами, использовавшимися автохтонами. Через некоторое время после их ухода из Астлана у странников были большие неприятности с Малинальхочитль — ведьмой, которая была особенно опасной из-за того, что приходилась сестрой их богу. «Она запугивала людей всеми способами, причиняя им множество бед, и в то же время она разными уловками добивалась того, чтобы ее почитали как божество», — пишет отец Товар. После того как жрецы от имени своего народа обратились по этому поводу к богу Уицилопочтли, тот явился к ним во сие со своим решением: его сестра должна была быть покинута на дороге. Рекомендация бога была выполнена. Малинальхочитль и ее близкие обосновались в Малиналько, который стал могущественным городом, жители которого еще в XVI веке имели репутацию магов и колдунов. После того как мешики проникли в долину Мехико и приблизились к Земле обетованной, они должны были победить коалицию местных пародов, подстрекаемых к сопротивлению сыном Малинальхочитль, Конилом.

Имеет смысл подробно рассмотреть этот эпизод, опираясь на самый надежный текст, единственный из составленных на науатле, содержащийся в Cronica mexicayotl.

Автор ограничивается описанием колдовских чар Малинальхочигль, используя для этого тщательно подобранные слова: «извращенная» (tlaueliloc), «бесчеловечная» — teyollocuani tecotzonani teixcuepani teotlaxiliani, tecochma-mani tecohuaqualian, tecoloqualtiani ca mochi quinotza in petlazolcohuatl in tocatl.

В XVI веке Молина переводит teyollocuani как «колдун-вампир» (колдунья-вампир), tecotzquani и teotlaxiliani как «колдун», a teixcuepani как «обманщик, обольститель, мистификатор или колдуй».

Для лучшего представления о Малинальхочитль следует взять эти слова в их буквальном значении.

Итак, колдунья здесь — teyollocuani, буквально «пожирательница человеческих сердец». Пожирая сердца людей, она лишает мигрантов того, что считается главным органом движения. Слово yollotl (сердце) имеет тот же корень, что и ollin (движение). Именно сердцами кормят солнце, чем обеспечивается его продвижение по небу; без этой пищи оно остановилось бы. Сердце — это также тот орган, который направляет силу tonalli — искры жизни, воодушевляющего жара живых существ, жизненной силы — именно того, что является главной мишенью манипуляторов магических сил. И, наконец, именно в нем находится божественный огонь вдохновенных людей, исключительных личностей, вождей странствующих пародов.

Таким образом, пожирательница сердец Малинальхочитль лишает своих спутников их жизненной силы, смелости, воли. Тот, кто лишен сердца, забывает и теряет из виду свою цель. Могут ли мешики продолжать свой путь, если сестра их бога — tecotzonani, та, «которая сдирает икры людей»? Даже если бы они сохранили свои сердца и ноги, они уже не смогли бы отыскать Землю обетованную, поскольку им «перевертывают лицо» (teiycuepf), а лицо — это как бы орган ощущений и восприятий. Тезозомок уточняет в своей Cronica mexicana, что в результате подобных превращений «тот, кто смотрел на гору или на реку, думал, что видит свирепого зверя или что-нибудь другое, столь же ужасное». Наконец, Малинальхочитль — это также teotla-xiliani, «которая заставляет блуждать людей, сбивая их с правильного пути».

В ее ведении находятся пауки и сколопендры, тесно связанные с богинями земли, любви, грязи, а эти, в свою очередь, со смертью, сумерками, призраками, луной, старыми богинями, — так же, впрочем, как скорпионы и змеи. Таким образом, она явно оказывается на стороне земли, ночной тьмы и смерти, тем более, что она — злая колдунья и женщина. Ее имя, Цветок Сухой Травы, подтверждает эти связи. Сухая трава, представленная в ее глифе в виде мертвой головы, отождествляется с луной, опьянением и богиней Сиуакоатль-Квиластли, одним из воплощений которой является сама колдунья.

Таким образом, если бы сестра Уицилопочтли одержала верх, то мешики остановились бы и стали вести жалкое существование, сделав своей богиней ее, Малинальхочитль — представительницу пассивной женственности, земли, сумерек, лукавых магических приемов. Намерения бога-покровителя мешиков были противоположны намерениям Малинальхочитль. Когда народ приходит к нему с жалобой, он дает недвусмысленный ответ: нужно оставить его сестру, незамедлительно снять лагерь и продолжить путь. Его задача — война, мировое господство, захват богатств, и он должен достигнуть ее не колдовством, а крепкой рукой и мужественным сердцем. Он-то своим людям даст великолепный напиток какао и драгоценные початки маиса. Теперь же роли изменились. Новоприбывшие, которые стремятся покорить мир, силой и храбростью завладеть его богатствами, — это христиане. Что же касается мешиков, то они превратились в домоседов и автохтонов. Поэтому они возвращаются к колдовству. Их первая попытка — на берегу Чальчукуэйэкана — провалилась: они не смогли ни прогнать противника, ни каким-либо образом повредить его здоровью.

Когда стало ясно, что teteo направляются в сторону Мехико, Монтесума высказал свое беспокойство Тому, кто из Черного Дома, из Дома Земли — Тлильанкалкви. «Я не знаю, что нужно сделать для того, чтобы эти боги не пришли в Мехико и не увидели моего лица. Мне представляется, что лучше всего будет незамедлительно созвать всех чародеев и колдунов: тех, которые усыпляют и уносят людей, и тех, которые имеют власть над змеями, скорпионами и пауками. А также других — которые превращаются в животных и поедают сердца людей». Тлильанкалкви на это заметил, что если чужеземцы — боги, то противодействовать им в общем бесполезно, но попробовать все же не помешает. Все специалисты в области магии и чародейства из таких центров этого искусства, как Оакстепек, Малиналько, Тепостлан, Яутепек, Уакстепек, Акапичтлан, Шоунтото, Оку ила и Тененцинко, были направлены спешным порядком в Чемпоалу.

Магический штурм длился четыре ночи. Некоторые превратились в животных и пытались пожрать сердца. Другие атаковали икры. Точно так, как это описывалось в рассказах о странствиях ацтеков. Соперники Малинальхочитль выпускали ядовитых змей и скорпионов. А некоторые чародеи пытались усыпить испанцев, чтобы затем унести их и сбросить в пропасть.

Нападавших постигла полная неудача. Новоприбывших не удалось лишить ни ныла, который был их движущей силой, ни икр, которые обеспечивали им продвижение вперед. Ни к чему не привели попытки усыпить часовых, а тем более сделать так, чтобы испанцы были поглощены землей. Когда колдуны, маги и чародеи доложили императору о своей неудаче, он даже не возмутился. «Вы сделали все, что было в ваших силах, — сказал он им по существу. — Отдыхайте. Возможно, ваши заклинания и ваши магические приемы начнут действовать, когда боги будут здесь. Тогда вы сможете работать беспрерывно. Пусть они входят в город. Мы поищем способы и приемы, с помощью которых можно будет уничтожить их здесь. Здесь они должны будут погибнуть — от ваших рук или от наших. Пусть приходят, пусть зайдут в город! Пусть ни один из них не останется в живых, и пусть даже весть об их гибели не уйдет отсюда!» Затем Монтесума отправил хвициауатля Мотельчуха послом в Чемпоалу — чтобы сопровождать испанцев и следить за тем, чтобы у них всего было в достатке.

Противник уже покинул Чемпоалу, и Мотельчух догнал / L его в окрестностях Чичиквилы (в двадцати километрах на юг от Иксхуакана). Он поздравил Кортеса с прибытием и посоветовал продвигаться как можно медленнее, небольшими этапами, чтобы не повредить своему здоровью. Монтесума, объяснил он, приказал под страхом смерти всем городам региона принимать богов как можно лучше, с радостью и снабжать их всем необходимым. Затем он предложил свои услуги в качестве проводника. Кортес ответил, что у него уже есть проводники, и попросил посла вернуться в Мехико чтобы поблагодарить Монтесу-му за его доброе участие. Мотельчуху ничего не оставалось, как ретироваться.

Начиная с 12 августа маленькая армия захватчиков находилась на марше. Она шла к Тласкале, поскольку этот город-государство был другом тотопаков и недругом Мехико. Четыреста человек — как раз столько, сколько сопровождало Уицилопочтли в Мехико несколько веков назад, — пятнадцать лошадей, тысяча триста выполнявших вспомогательную функцию индейцев, среди которых были прибывшие с Кубы носильщики, и чемпоальтеки — одновременно друзья и заложники. Медленное восхождение на Сьерра Мадре привело их сначала через Ялаиу к Шиккочималли, а затем к Иксхуакапу. Как раз вскоре после этого произошла встреча с Мотельчухом. Переходя на южную сторону Кофре де Пероте, горы высотой более 4000 метров, испанцы прошли богатую залежами нитрата территорию, где им пришлось терпеть голод, жажду и холод.

После нового восхождения они прибыли в Закатлап, или Шокотлан, где, как обычно, были хорошо приняты местными жителями. Разве правитель местности, Оллиптекутли (или Оллинтетл), не получил инструкций от своего императора? Он даже хотел отметить событие жертвоприношением пятидесяти пленных. Когда Кортес спросил у Оллинтекутли, зависит ли он от Монтесумы, тот ответил, как бы дивясь: «А кто же не вассал Монтесумы?» Конкистадор сразу же начал воспевать величие Карла V, а потом потребовал в знак покорности золота. «Он ответил мне, — пишет Кортес, — что не отдаст мне золото, которое он имел здесь с ведома Монтесумы, но что по приказанию Монте-сумы он может отдать ему золото, себя самого и все, что у пего имеется. Вовсе не желая задевать его чувства и этим самым создавать себе дорожные неудобства, я сказал ему, что скоро Монтесума пришлет ему приказ на выдачу золота и всего, что у него было».

Оллиптекутли не захотел упасть в грязь лицом. Он с готовностью описал своему собеседнику могущество своего сюзерена. У повелителя мира Монтесумы было тридцать вассалов, каждый из которых располагал армией в сто тысяч воинов. Каждый год он посвящал в жертву двадцать тысяч человек. Его город был самым красивым и самым сильным во всем мире, его богатство — просто невообразимым. Эти сведения, попятно, не обескуражили Кортеса. И все же, если даже король Закатлана был склонен к преувеличениям, не мешало бы иметь возле себя какие-нибудь дружественные войска. Поэтому четыре чемпоальтекских гонца были отправлены в Тласкалу, чтобы оповестить их о приходе испанцев.

Берналь Диас считает, что испанцы спросили Оллинтекутли о том, как лучше добраться до Мехико, и тот настоятельно советовал им идти через Чолулу.

На первый взгляд совет Оллиптекутли представляется маловероятным. Прежде всего, Кортес вряд ли прибыл в Закатлан специально, чтобы там заниматься выбором дороги. Далее, территория Тласкалы находится примерно на одинаковом расстоянии между Закатланом и Чолулой. Чтобы пройти через Чолулу, надо практически повернуть назад и пройти через враждебно настроенные регионы. Гораздо легче было пробираться в Мехико, обходя Тласкалу с севера. Однако эта дорога проходит по территории королевства акольхуа, и там Кортес мог бы встретиться с Иштлильхочитлем и другими бунтарями из Тескоко. Поэтому у Монтесумы действительно могла появиться заинтересованность в том, чтобы подсказать этот обход. К тому же, Чолула должна быть этапом на пути испанцев, поскольку это священный город Кецалькоатля! Там можно приготовить им совершенно особый прием. Таким образом, свидетельство Берналя Диаса оказывается достаточно правдоподобным.

Через некоторое время в Закатлане появляются два сеньора из близлежащей местности — каждый со своими подарками и подношениями в виде нескольких ожерелий из золота низкой пробы и четырех женщин-рабынь. Один из них оказался королем Истакмакститлана, расположенного неподалеку укрепленного города. Отдохнув несколько дней в Закатлане, испанцы пошли к нему и некоторое время ждали там возвращения чемпоальтекских посланников. Король оказал им любезность и проводил их до границы своей территории, являющейся также и границей Тласкалы. Вскоре отряд подошел к внушительного вида каменной степе с парапетом. Она перегораживала всю долину и должна была защищать Истакмакститлан от тласкальтеков. Небольшой проход в стене позволял ее как-то преодолеть. Армия остановилась, восхищаясь сооружением. Полагая, что испанцы не решаются продолжить путь этим способом, король предложил совсем отказаться от этой дороги, поскольку, узнав, что Кортес в дружбе с Монтесумой, тласкальтеки могут на него напасть. Лучше идти по другой дороге. Он их поведет по территории Тройственного Союза, так чтобы их везде встречали и кормили как полагается.

Правители Закатлаиа и Истакмакститлана действовали несомненно по приказанию Монтесумы. Им было велено прежде всего попытаться напугать испанцев. Поэтому Оллинтекутли превозносил могущество императора, а его коллега описал опасность, которую могла, по его мнению, представлять Тласкала. Какие возможности рассматривались, однако, государем кольхуас в том случае, если чужеземцы заупрямятся? Хотел он или не хотел, чтобы они проходили через Тласкалу? Если бы они пошли этой дорогой, то возможно, что тласкальтеки истребили бы их. Но при этом существовала и другая возможность — того, что испанцы заключили бы с тласкальтеками военный союз. Конечно, император делал все возможное для того, чтобы подтолкнуть Тласкалу к нападению. В частности, распуская слухи о якобы состоявшемся уже союзе. А также любезно сообщая своим главным соперникам, с которыми ему приходилось встречаться на некоторых праздниках, что захватчики собирались их уничтожить. Ведь когда-то ему удалось с помощью таких же слухов уничтожить целую армию Теско-ко. Тласкальтеки, однако, колебались. Некоторые из них высказывались именно за союз с чужестранцами. Отсюда, возможно, и эта последняя попытка короля Истакмакститлана отсоветовать Кортесу продолжать свой поход через Тласкалу.

По мере того как христиане приближались к Тласкале, там, казалось бы, могло воцариться беспокойство, сравнимое с тем, в котором пребывал Мехико. «Немые боги падали со своих пьедесталов, дрожала земля, кометы пересекали небо из края в край, женщины и дети плакали навзрыд, воображая, что мир проваливается в пропасть.» В действительности, тласкальтеки воспринимали надвигавшиеся события гораздо спокойнее, чем Мехико и его союзники.

Имеющиеся в нашем распоряжении сведения относительно того, как развивались события в Тласкале, появились позже описываемых событий и направлены на смягчение, а в случае тласкальтека Муньоса Камарго даже на отрицание ответственности города за возникшие впоследствии разногласия. Рассказывается, например, что посланникам был оказан хороший прием и что четыре короля тласкальтекской конфедерации немедленно собрались, чтобы заслушать и обсудить предложения Кортеса. Обозначились две группировки. Одна, возглавляемая Максиксацином, стояла за то, чтобы встретить чужеземцев мирно, а не с оружием в руках, что очень бы обрадовало Монтесуму. Ведь они были сыновьями Солнца, указанными в пророчествах.

Другая группировка, а именно группировка воинов, представленная Шикотенкатлем Младшим, считала что нападение на испанцев давало им прекрасную возможность совершить подвиги, а заодно выяснить, кто эти пришельцы: бессмертные боги или монстры, выброшенные морской волной? Люди из этой группировки считали совершенно недопустимым снабжать новоприбывших провизией, тогда как у них самих во всем ощущался недостаток. Очевидно, это были молодые воины, сторонники «цветочной» войны, которых тайные агенты императора смогли обработать в нужном духе.

Победила третья точка зрения, сообразно с которой сохранялась возможность отступления в случае неудачи. Некий Темилотекатль посоветовал пропустить испанцев, но подставить их затем под удар отоми, вождем которых был Шикотенкатль. Таким образом можно было бы проверить, с кем имеешь дело. В случае победы вся слава победителей богов досталась бы Тласкале. А в противном случае можно было бы сослаться на тупость и неповоротливость отоми. Это была испытанная практика, которую Монтесума мог бы оценить как знаток, который, по-видимому, организовал нападение майя на испанцев в Синтле, который теперь в этом деле рассчитывал на отоми и тласкальтеков и который еще отыграется на чолультеках!

По другой версии, короли Тласкалы ответили посланцам: «Что это за люди, которые угрожают, не зная с кем имеют дело? Завтра мы поглядим на этих христиан и ответим им как полагается».

Существует также мнение, что вначале тласкальтеки смотрели на испанцев как на друзей Монтесумы, поскольку те шли в сопровождении вассалов императора — чемпоальтеков. Роль посланцев Кортеса заключалась как раз в том, чтобы рассеять эти недоразумения.

Не дождавшись возвращения своих посланцев, маленькое испанское войско в сопровождении нескольких сотен чемпо-альтеков и трехсот воинов из Истакмакститлана преодолело стену и проникло на тласкальтекскую территорию. Немного погодя оно пересекло небольшую рощицу, где между деревьями были натянуты бечевки с навешенными на них клочками бумаги — как бы для преграждения дороги. Тласкальтеки тоже обращались к магии с целью противодействия захватчикам… Их колдуны уверили их в том, что таким образом можно будет задержать испанцев или, по крайней мере, ослабить их силы. Примерно в трех лье далее по дороге, в местности Текоак, посланные на разведку два кавалериста столкнулись с полутора десятком воинов, которые тут же убежали. Появляется Кортес с остальными всадниками и преследует бегущих индейцев, пытаясь их остановить. Как только всадники догнали индейцев, те повернулись и напали на своих преследователей. В первые же минуты боя они ранили трех солдат, а также убили две лошади, которым они едва не отрубили головы своими мечами с обсидиановыми лезвиями. Конечно, это было плохим началом для пришельцев! Однако их противники не извлекут никакого урока из этого эпизода, который можно считать великолепной практической иллюстрацией того, какой вред они могли бы нанести испанцам, если бы последовательно использовали тактику таких мелких нападений. Герилья не была в обычаях блестящих армий Центральной Мексики!..

Почти сразу после этого появляются 4000 или 5000 воинов отоми. Весьма немногочисленная кавалерия испанцев уменьшает это число примерно на полсотни человек. При появлении пехоты индейцы отступают, сохранив строй. Затем прибывают сановники города в сопровождении ранее посланных в Тласкалу чемпоальтеков. Они приносят свои извинения за атаку, причины которой им непонятны и неизвестны, предлагают компенсацию за убитых лошадей и свою дружбу.

Пришельцы разбивают лагерь на берегу небольшой реки. На следующий день они снова трогаются в путь. В одной деревне они встречают двух других эмиссаров, которые объясняют им, что тласкальтеки хотели их принести в жертву, но что они смогли убежать от них. Немного погодя испанцы наталкиваются на тысячу индейцев, притаившихся за холмом. Напрасно Кортес предлагает им свою дружбу: индейцы атакуют, издавая при этом угрожающие крики. Получив отпор, они отступают, продолжая сражаться. Испанцы преследуют их вплоть до весьма пересеченной местности, где сидят в засаде десятки тысяч индейцев, которые атакуют их со всех сторон. Кортес говорит о 100000 человек, Гомара — о 80000, Берналь Диас — о 40000, а Торквемада — о 30000. С течением времени численный состав убывает! Как бы там ни было, но испанцы, чемноальтеки и имперцы Истакмакститлана оказываются вскоре в полном окружении. После нескольких часов боя им удается выйти на равнину, где маневры всадников и выстрелы из пушек вынуждают нападающих ретироваться и исчезнуть.

Вечером испанцы и их союзники устроили укрепленный лагерь в Цомнантенеке, небольшом поселке с пирамидой. Направленные тласкальтекам мирные послания остаются без ответа. Тогда Кортес с кавалерией, 100 пехотинцами, 400 чем-ноальтеками и 300 имперцами Истакмакститлана отправляются опустошать окрестные поля. Он возвращается в лагерь с многочисленными пленными обоего пола.

Шикотенкатль также воспользовался этим днем, чтобы собрать весьма внушительную военную силу. На следующий день он появляется перед испанским лагерем снова с десятками тысяч воинов (Кортес называет цифру 149000!). Прежде всего, он велит передать противнику некоторое количество индейских кур и маисовых лепешек, чтобы никто не мог сказать, что он накинулся на изможденных, голодных людей. Вышеупомянутый противник угощается; тласкальтеки ждут. «Как только они пообедают, они должны будут заплатить за кур, пироги и нышки, которые мы им дали, и тогда уж мы узнаем, кто их прислал сюда, чтобы захватить нашу страну». Лагерь испанцев окружен, укрепления прорваны. Однако разногласия между генералами мешают нормальной согласованности движений тласкальтеков. Они, как правило, атакуют дивизиями не менее 20000 человек и стремятся не к уничтожению противника, а к захвату возможно большего числа пленных. Конкистадоры и их союзники сжимают ряды. В рукопашном бою их оружие оказывается гораздо более эффективным, а сами они практически неуязвимыми. Индейцы плохо защищены. Их подбитые хлопком куртки и деревянные круглые щиты не защищают от металлических шпаг, от выпускаемых из арбалета тяжелых стрел с металлическими четырехгранными наконечниками, от ядер и нуль. Кроме того, испанцы умело используют свою небольшую кавалерию. Берналь Диас очень хорошо излагает их тактику прорывов. Требовалось, чтобы «всадники при совершении своих маневров удерживали один аллюр — нолугалон, а для того чтобы можно было в случае необходимости оказать поддержку товарищу — группироваться по трое. Всадник в атаке должен был стараться нанести удар таким образом, чтобы оружие не застревало в теле противника и тот не имел возможности, защищаясь, схватить рукой копье нападающего. Если же такое происходило, то надлежало резко пришпорить коня, чтобы получить возможность освободить копье или потащить за собой противника». Таким образом, кавалерия своими частыми наездами вносила большую сумятицу в ряды противника. Главным образом всадники нацеливались на командиров — опять-таки для того, чтобы дезорганизовать и деморализовать войско противника. В конце концов испанцы отбили все атаки, и их лагерь стал неприступным.

На следующий день Кортес снова отправляется грабить окрестные деревни и поселки. Ему нужно раздобыть провизию, и при этом он хотел запугать противника, нанося ему удары там, где они ожидаются меньше всего. Эта тактика неожиданных нападений приносит свои плоды, поскольку на следующий день приходят посланники с мирными предложениями, извинениями, перьями, а главное — с провизией; что касается провизии, то были приведешь, в частности, рабы — на тог случай, если бы испанцы оказались каннибалами. В действительности, главная задача посланников — разведка. Еще через день полсотни других индейцев приносят еду; они стараются при этом заглянуть повсюду и получить какие-то сведения от людей из Истакмакститлана. Узнав об этом, капитан-генерал приказывает их арестовать и допросить. Арестованные сознаются в том, что пришли специально с целью изучения условий для возможной ночной атаки. Ночные бои были непривычным делом для индейцев, однако чужеземцы представлялись им совершенно непобедимыми днем и, может быть, ночью, думали они, их оружие и лошади будут не такими страшными… Кортес велел отрубить руки шпионам и отпустить их к Шикотенкатлю. С наступлением ночи последний начинает все же свое наступление, но испанцы уже подготовились к активной обороне. Тласкальтекам ничего не остается, как отступить. Притом — с серьезными потерями, тогда как потери их противников практически ничтожны.

Тем не менее, силы испанцев также исчерпаны. Многие считают безумием продолжать поход, имея перед собой такого многочисленного противника. Чтобы удержать их от отступления, Кортесу приходится использовать всю силу своего красноречия. Поскольку отступление испанцев позволило бы «имперцам», тотонакам и тласкальтекам объединиться и наброситься разом на чужеземцев.

Для государя кольхуас дело оборачивалось все хуже и хуже. Вначале у него была надежда: тласкальтеки и их союзники нападали серьезно и большими силами. Однако скоро пришлось в этих начинаниях разочароваться. Потом пришли опасения самого худшего толка. Пришельцы не только не давали изрубить себя на куски, но и побеждали. Они казались совершенно непобедимыми, по крайней мере, в открытом поле. Даже самые отважные воины, и притом в большом числе, ничего не могли с ними поделать. Смерть одного испанца оплачивалась жизнью целой тысячи индейцев! Таким образом, тласкальтеки потеряли великое множество людей. Но все же они еще могли и должны были представлять ощутимую угрозу для пришельцев. Нужно было совершенно исключить возможность их сговора с захватчиками. И при этом стараться вынудить последних вернуться к себе.

По их собственному признанию, испанцы пришли в эти края для того, чтобы добиться подчинения ацтеков могущественному королю, который жил далеко за морем. А может быть, и за небом, продолжением моря-океана. Однако если формально признать свою зависимость от пришельцев, то, возможно, у них не будет причин продолжать свое наступление. А момент для этого, в общем, удачный, если иметь в виду испытания, которые им все же пришлось вынести!

Еще одно посольство было отправлено к Кортесу. Шесть сановников высокого ранга в сопровождении двухсот воинов. Совершенно непонятно, каким образом они смогли проникнуть на столь надежно охранявшуюся тласкальтекскую территорию. История древней Мексики исполнена тайнами.

Согласно заведенному правилу, принцы прибыли не с пустыми руками. Ткани, изделия из перьев, золотые украшения стоимостью более тысячи пиастров или кастильских дукатов… Однако в этот раз — в качестве задатка дани. Именно это они предлагали: признавая сюзеренитет испанского короля, выплачивать ему дань. Подобно королям Миштекии и некоторых других территорий, которые имели обыкновение при приближении армий Тройственного Союза заявлять о своей вассальной зависимости! «Они сказали мне, — докладывает Кортес, — что пришли по поручению своего хозяина сказать мне следующее: что он очень хочет быть моим другом и вассалом Вашего Величества; что мне нужно лишь назвать размер дани, которую он будет выплачивать ежегодно Вашему Величеству — в золоте, серебре, драгоценных камнях, в тканях, в рабах и во всем, что у него имеется; что он даст все это мне при условии, что я не буду оккупировать подвластные ему территории; и что это условие он выдвигает лишь в связи с тем, что эти территории совершенно бесплодны, и ему было бы невыносимо жаль видеть там своих друзей». Кроме того, император предлагал свою военную помощь в борьбе против Тласкалы!

Похоже, что Монтесума торопится. Мехико не был райской Землей обетованной. Пусть иноземцы уходят. Позже можно будет посмотреть. В худшем случае можно будет действительно пойти на выплату дани, что сохранит автономию империи. Разве так не было уже в Анауаке? Поступая таким образом, Монтесума сразу выдает причину, по которой он никогда не выходит в открытый бой с испанцами. Ему известно их фантастическое военное превосходство. Он признает в них то самое восходящее солнце, воплощением которого являются молодые мигранты на своем пути к Земле обетованной. Все указывает на то, что ему не удастся их победить. Теперь он должен постараться спасти то, что еще можно спасти. В Месоамерике так заведено, что если завоевываемое королевство не оказывает сопротивления, то оно сохраняет своего короля и свою автономию…

Кортес поблагодарил послов и укрылся за приказами, которые он якобы получил от своего государя. Ему не составило большого труда убедить послов остаться при нем. Ведь их миссия заключалась в том, чтобы наблюдать развитие ситуации и вмешаться в нее в случае необходимости. Послушаем теперь Кортеса: «Они оставались при мне все то время, что шла война; они видели ее завершение и поняли, на что способны испанцы. Они были свидетелями подчинения провинции, связанного с выражением покорности касиков по отношению к Вашему святейшему Величеству, что, как я полагаю, пришлось совершенно не по нраву послам Монтесумы, поскольку они делали все, что было в их силах, чтобы поссорить меня с моими новыми союзниками, уверяя меня в том, что те меня обманывают, что вынужденная дружба фальшива, что все эти мои союзники только и ждут момента, чтобы усыпить мою бдительность и совершить какое-нибудь предательство».

Тем временем тласкальтеки продолжали быть опасными, а предложения Монтесумы нашли благодатную почву. Чтобы узнать подробности, Кортес решил послать в Мехико двух своих людей: Педро де Альварадо, лейтенанта, и Васкеса де Тапиа.

Два посла отправились в путь пешком (можно было рисковать двумя людьми, но не лошадьми) с мешикским эскортом. Первый этап — Чолула. Однако тласкальтеки прослышали об их миссии и вознамерились помешать им войти в контакт с их традиционным противником. Воины отправляются за ними с намерением уничтожить их. Начинается бешеная гонка в направлении Чолулы. К счастью для испанцев, из города выходит вооруженный отряд, который спешит к ним на помощь. Затем, обойдя с юга Попокатепетль, они проходят через Куауквечоллан, Точимилько, Тенантенек, Окуитуко, Чимальхуакан, Симильтенек и Амекамеку и приходят наконец в Тескоко! Понятно, что Монтесума не жаждал увидеться с посланцами Кортеса. Переговоры стали бессмысленными. Сопротивление Тласкалы окончилось. Однако он направил навстречу послам Кортеса своих представителей — брата Куитлауака и сына Чимальпоноку вместе с другими пятью сеньорами. Император, сообщают они, болей (Васкес подозревает, однако, что мнимый больной находится среди них инкогнито — для того, наконец, чтобы увидеть столь грозных врагов), и что в Тескоко человека на каждом шагу подстерегают опасности. Послам Кортеса не остается ничего иного, как только повернуть обратно.

Тласкальтеки по сути дела уже потерпели поражение, но все же еще пытались нападать на испанцев. В то время как партия мира в Тласкале одержала верх, молодой Шикотенкатль и его сторонники отказывались сложить оружие. Наконец и они должны были покориться, и неистовый генерал сам пришел к испанцам — заявить о своей покорности и предложить землю, у которой, как он подчеркнул, никогда не было хозяина.

Когда посол Толиннанекатль вошел в испанский лагерь в обществе Шикотенкатля и других великих сеньоров, один из посланников Монтесумы обратился к нему, стараясь грубо уязвить его. Иштлильхочитль век спустя воспроизводит или, скажем, реконструирует беседу: «Зачем ты явился сюда? Что это за посольство у тебя? Разве он ровня тебе — тот, к которому ты пришел, что ты осмеливаешься появиться здесь при боевом оружии?» Затем, видя, что никто не собирается ему возражать, он продолжает: «Кто должен отвечать за дерзкие выходки и конфликты, которые имели место в Хвицилуакане, Тенатласко, Тецмолокане, Теотлацинко, Тепециико, Окотенеке, Тламакасквихаке, Атлмойяхуакане, Цекалакойокаие и во всех окрестностях, вплоть до Чололлаиа? [По всей вероятности, речь идет о местах, где возникали стычки с испанцами.] Посмотрим, о чем ты будешь беседовать с Кортесом, хотел бы я это увидеть и услышать!» Толиннанекатль поворачивается к переводчице Марине: «Я хотел бы в присутствии нашего отца и сеньора, капитана Кортеса, ответить моему родственнику, мексиканскому послу… Ты не прав, племянник, когда ты так плохо отзываешься о своей родине и государстве Тласкала. Берегись, тебя можно упрекнуть в тирании, которую ты продемонстрировал, захватывая без всякого на то права чужие государства, начиная с Куитлауака, после которого можно назвать: Чалько, Ксантетелько, Куауквечоллап, Ицонкан, Куаутиичан, Текамачалько, Теиеякак, Куэлакстлан и, наконец, Чемпоалу — на большом расстоянии, от моря и до моря [т. е. от Атлантического океана до Тихого], — причиняя большие страдания людям. И никто тебе в этом не помешал. И только по вашей вине, из-за вашей двуличности и вашей измены хуэксоцинки возненавидели меня. И все это из-за вашей жестокости и ваших измен, на которые вы идете только для того, чтобы роскошно есть, нить и одеваться… А по поводу того, что, как ты говоришь, я встретил капитана Кортеса, твоего друга, с оружием в руках, то я тебе так отвечу: воевали те люди, которые покинули Закахочитлан, Теокалуэуэкан, Куауакан и Мазауакан, а потом убежали от тебя и спрятались у нас. А теперь я готов носить капитана Кортеса на своих плечах и служить ему». Затем посол официально заявил о вассальной зависимости тласкальтекской конфедерации от короля Испании.

Кортес принял это заявление. Мешикские послы, однако, намекнули Кортесу на неискренность тласкальтеков: у покинутое заявление было, по их мнению, лишь хитростью, с помощью которой тласкальтеки хотели заманить Кортеса в Тласкалу и там его сделать пленником. Один из них сразу же отправился проинформировать государя кольхуас о создавшейся ситуации. Он вернулся, как обещал, через шесть дней — с роскошными подарками и с настоятельным советом Монтесумы, обращенным к испанцам, не доверять тласкальтекам, от которых можно было ожидать чего угодно. Совет не возымел ожидаемого действия. 18 сентября солнечные пришельцы торжественно вошли в Тласкалу. «Мы — тласкальтеки, — говорили им жители города. — Вы устали, но вы, наконец, прибыли в достойный вас город, в Тласкалу — Город Орла». Их поселили во дворце Шикотеикатля Старого и обеспечили их всем необходимым. Например, сотнями красавиц-рабынь, и сами отцы города предлагали своих дочерей в жены офицерам Кортеса. Такой привычной во всем мире процедурой закреплялся достигнутый военно-политический договор, помогавший нейтрализовать враждебность грозного противника.

Испанцы и их друзья оставались на месте двадцать дней. Это время было использовано для того, чтобы восстановить силы, превратить побежденных врагов в надежных союзников, получить подкрепление из Хуэксоцинко, навести справки об отношениях Тласкалы и Мехико-Теночтитлана, а также о могуществе последнего. Одновременно, конечно, проводилась работа по внедрению христианской веры, по разрушению идолов и уничтожению обычая человеческих жертвоприношений. Власти Тласкалы в ответ на попытки христианизации города заявили, что для них было бы слишком трудно так внезапно отказаться от веры их предков. Возможно, говорили они как бы оправдываясь, это и произойдет со временем, когда они получше разберутся в этой новой для них вере, и увидят, как сами испанцы соблюдают законы этой веры. Последний пункт очень скоро отразится в наглядных примерах! И, наконец, последний аргумент: даже если бы они отказались от своих старых богов ради того, чтобы понравиться своим новым друзьям, народ бы этого не принял, и расправился бы с отступниками.

Кортес был достаточно сообразителен, чтобы не настаивать. Однако он пообещал ускорить прибытие миссионеров, которые смогут им объяснить все, что касается веры. Были установлены два креста и воздвигнута часовня в большом зале Шикотенкатля. Затем было проведено крещение благородных девиц, а также тех женщин, которые были приведены в качестве подарка.

Вскоре неизбежно возник вопрос о походе на Мехико. Испанцы теперь знали, что город был расположен на острове, который относительно легко было оборонять; он имел многочисленное население и обладал неисчерпаемыми запасами вооружения. Многие из конкистадоров, особенно те, у которых были энкомьенды на Кубе, считали более разумным повернуть обратно и, вернувшись в Веракрус, ожидать там подкреплений. Тласкальгеки, со своей стороны, постоянно напоминали об осторожности, которую надо проявлять, имея дело с коварными мешикас. Один отважный чемноальтек обратился к Кортесу с такими словами: «Сеньор, лучше не думай идти дальше. Когда я был еще молод, я бывал в Мехико, и у меня есть военный опыт. Я знаю, что ты и твои товарищи — люди, а не боги, и что вы можете испытывать голод и жажду, и что вы устаете, как и другие люди. Так вот знай, что в той стране, куда ты собираешься идти, столько людей, что если ты сегодня уничтожишь сто тысяч их воинов, то завтра их будет столько же и так без конца. А ты и твои люди — вы умрете просто от усталости, вы не сможете беспрерывно сражаться. Поскольку, как я уже сказал, вы люди. И я хочу только добавить, чтобы ты хорошо подумал над тем, что я сказал. Если же ты все-таки решил пойти и умереть, то я пойду с тобой». Кортес поблагодарил этого храбреца и добавил, что решил продолжать начатое дело, потому что рассчитывал на помощь Бога. Испанцам же он сказал со всей твердостью, что у них не было выбора, что они исполнят все, что было решено с самого начала, и всякие иные рассуждения по этому поводу неуместны.

В Мехико царила полная растерянность. Все решительным образом оборачивалось против империи! Сыновья Солнца, новоприбывшие завоеватели вступили в союз — предварительно победив их — со злейшими врагами Тройственного Союза! И они находились лишь в нескольких днях пути (120 км) от Мехико! Необходимо было с этим покончить. Поскольку захватчики не отказывались от своих замыслов, их необходимо было уничтожить раз и навсегда, но не путем прямых нападений в открытом поле. Тласкальтекский опыт подтвердил то, что было установлено уже раньше в Сиитле: в сражении в сомкнутом боевом порядке teteo, оставаясь практически неуязвимыми, наносили своему противнику громадный урон. Лучше было поступать сообразно тому, что рассказывалось в мифах, и использовать тактику автохтонов. Богиня земли Ицнаналотль поглощала странников целиком или сжимала их в своих объятиях до тех пор, пока они не лишались своей сущности. Тласкальтеки уже существенно повлияли на характер пришельцев, угощая их вкусной едой и даря им женщин. Теперь нужно было завлечь их в какой-нибудь дружественный город, внезапно напасть на них и уничтожить. Город должен будет поглотить их.

Но это не должен быть город, принадлежащий к Союзу. Если бы Союз был непосредственно замешай в деле, то в случае неудачи Кортес пошел бы на Мехико в качестве официального противника. А этого следовало избежать. Таким образом, надо было других заставить поработать вместо себя. Если эта тактика не оправдает себя, то придется принимать испанцев в Теночтитлане, где в случае необходимости всегда можно будет от них избавиться. Важно было бы в таком случае ликвидировать их полностью, так, чтобы ни один из них не мог пойти к своим за помощью и рассказать там, что произошло. Это надо обязательно иметь в виду: ведь как бы ни были грозны пришельцы, они представляли собой лишь авангард невероятно грозного войска.

Захватить пришельцев в таком городе, где их можно было бы полностью уничтожить, помешав сомкнуть ряды и маневрировать, затруднив использование кавалерии, перестреляв их с крыш, пользуясь прикрытием из пик и копий. Итак, на пути к Мехико оставался лишь один большой город. Однако это был город, будто самой судьбой предназначенный для того, чтобы послужить могилой для захватчиков: Чолула, или Толлан Чололлаи, религиозная столица Центральной Мексики, город Кецалькоатля, населенный тольтекскими приверженцами этого бога. Рассказывали, что после своего изгнания из Толлана Кецалькоатль, преследуемый его заклятым врагом Тецкатлипокой, переходил из одного города в другой, пока не пришел в Чолулу, где он оставался в течение ряда лет. Наконец, Тецкатлипока пошел на Чолулу с громадной армией, и Пернатому Змею ничего не оставалось, как уйти насовсем. Придя в ярость оттого, что ему не удалось захватить в плен своего врага, Тецкатлипока устроил там ужасную резню. Для имперцев Тецкатлипока был самым могущественным богом. В своем перевоплощении Уицилопочтли, он представлял пятое, ацтекское «солнце». Если он хотел выжить, то должен был остановить своего извечного врага в месте своей последней великой победы, в Толлане Чололлане.

Чолула была, кроме всего прочего, тем городом, куда все новоизбранные правители приходили для того, чтобы получить там подтверждение законности их власти. Все, за исключением, конечно, Мехико, который находился в прохладных отношениях с Пернатым Змеем. Именно там можно будет проверить состоятельность стремлений пришельцев к власти.

Поэтому находящимся при Кортесе послам было дано указание: всеми силами стараться оторвать его от тласкальтеков и направить его через Чолулу. Там, должны были они говорить, испанцы узнают, сможет ли их принять Монтесума. Кроме того, в этом городе всего было в достатке — не так, как в тласкальтекской конфедерации, где богов принимали не паи лучшим образом.

Генерал-капитан согласился идти в Чолулу, и Монтесума поспешил провести соответствующие мероприятия. Его эмиссары вошли в контакт с обоими губернаторами города, один из которых, aquiach, представлял небо, а другой, tlalchiach, — землю. Им подарили золотой барабан и попросили принять чужестранцев в своем городе, а потом взять их в плен и выдать мешикам. Имперская армия в тридцать тысяч человек должна была находиться неподалеку, чтобы в нужный момент прийти к ним на помощь.

К сожалению, влияние императора на большой религиозный и торговый центр было, по меньшей мере, неустойчивым… Из шести кварталов города три были расположены в его пользу (именно те, которые носили мешикские названия), чего нельзя было сказать о трех других. Поэтому чолультекские губернаторы колебались. Они не осмеливались отказать, по в то же время они не желали видеть у себя в городе войска Тройственного Союза, которые, возможно, захотели бы остаться там надолго. Таким образом, они предложили свое компромиссное решение: чолультеки брали на себя пленение христиан и выдачу их мешикам, но последним не будет позволено зайти в город, за исключением, может быть, совсем небольшого отряда.

Для встречи испанцев был выполнен ряд мероприятий. На плоских крышах домов были заготовлены груды камней, в определенных местах были вырыты и тщательно закамуфлированы волчьи ямы и кое-где воздвигнуты баррикады. Чолультеками владела слепая вера в их бога Кецалькоатля, и они надеялись, что бог поразит громом и потопит непрошеных гостей. К тому же они были уверены, что Кортес не был богом…

«Пусть эти проходимцы заходят в город — восклицают они, — посмотрим, насколько они сильны. Наш бог Кецалькоатль находится здесь с нами, и он уничтожит их одним движением руки… Пусть приходят эти ничтожества — мы посмотрим на них сначала, а потом посмеемся над их глупыми надеждами. Именно этим глупцам доверились эти изнеженные содомиты [тласкальтеки], эти марионетки в руках своих бородачей, обратившиеся к союзу с пришельцами из-за своей трусости; пусть приходят эти продажные люди, эти наемники, эти ничтожные тласкальтеки, эти трусы, которые понесут в конце концов заслуженное наказание. Когда они видят, что их могут победить мешики, они обращаются за помощью и защитой к проходимцам. Как же это вы изменились так быстро и подчинились этим чужеземным варварам, никому до сих пор не известным? Скажите, наконец, где вы нашли этих наемников, которых собираетесь использовать для своей защиты, ничтожества, замаравшие бессмертную славу ваших предков — наследников чистой крови древних теочичимеков, заселивших эти ранее необитаемые земли. Что с вами будет, несчастные? Очень скоро на вас обрушится кара нашего бога Кецалькоатля».

Военная активность в Чолуле не могла уйти от внимания тласкальтеков, которые имели сторонников в этом городе и стремились сохранить своих новых союзников. Поэтому они были ошеломлены, когда Кортес сообщил им о своем решении. Ведь коварство этих торгашей чолультеков было хорошо всем известно! Королевская дорога перекрыта, город готовится к войне, мексиканские войска расположились в окрестностях! Наконец, продолжали они рассуждать, самое явное доказательство их враждебности — это то, что они, в противоположность хуэксоцинкам, не прислали еще делегации для установления своей вассальной зависимости от христиан.

Это сообщение поразило Кортеса. Он послал тласкальтекских эмиссаров к правителям города — с приглашением прибыть к нему для того, чтобы они могли ознакомиться с мотивами его прихода. Немного погодя появилось несколько личностей, которые представились посланцами своих больных начальников. Тласкальтеки вовремя подсказали Кортесу, что эти посланцы были ничего не значащими людьми и что над ним просто насмехались. Капитан отправил так называемую делегацию обратно — с ультиматумом, обязывающим сеньоров Чолулы представиться в течение трех дней, чтобы сделать официальное заявление о вассальном подчинении королю Испании. Эта невероятная самоуверенность Кортеса была вознаграждена. Уже на следующий день сеньоры пришли в Тласкалу, где попытались объяснить свое поведение. Они не приходили раньше только из-за недоверия к тласкальтекам, которые конечно же оклеветали их, чолультеков, как только могли. Они официально признали свою вассальную зависимость и пригласили испанцев посетить их город. Кортес принял предложение: «Прежде всего, я не должен был показывать свою слабость, и потом, зная, что их земли находятся по соседству с владениями Монтесумы и что между ними существуют оживленные связи, я все же надеялся на положительное развитие моих отношений с этим великим правителем».

11 октября 1519 года маленькое войско сыновей Солнца отправилось, таким образом, в путь в сопровождении нескольких десятков тысяч тласкальтекских воинов и большого числа торговцев. Последние хотели воспользоваться оказией, чтобы закупить в городе соль и хлопчатобумажные ткани. Перед тем, как прибыть в Чолулу, Кортес убедил своих новых друзей вернуться к себе. Несколько тысяч тласкальтеков все же остались невдалеке, на всякий случай.

На следующий день состоялось торжественное вступление в Чолулу. Тысячи горожан столпились на путях следования пришельцев — чтобы встретить их с цветами и едой. Под грохот барабанов и гудение труб жрецы в торжественном облачении (в городе существовала настоящая теократия) направились к гостям, чтобы окурить их ладаном. Тласкальтеки со знанием дела восприняли этот обряд и обратились к Кортесу: «Знайте, сеньор, что таким приемом они дают понять, что находятся с вами в состоянии войны и что они хотят вас принести в жертву или просто убить…» Существовал, действительно, обычай, согласно которому пленные, которых собирались примести в жертву, окуривались ладаном при входе в город. Испанцы были размещены в просторном дворце. В первый день их кормили вполне прилично. В последующие дни качество обслуживания значительно снизилось, тогда как местные власти придерживались политики отсутствия. Кортес начинал беспокоиться. Некоторые военные приготовления не ушли, конечно, от его внимания, хотя поначалу он предпочитал видеть в них меры предосторожности, предпринятые на всякий случай против тласкальтеков. Недолго думая, он предупредил хозяев, что собирается покинуть город. Ему предложили в качестве сопровождения большое количество людей, но он ограничился лишь совершенно необходимым числом носильщиков.

Монтесума тем временем отправил новое посольство. Его миссия состояла в том, чтобы еще раз попытаться отговорить захватчиков продолжать намеченный ими путь — тогда как некоторое время назад их приглашали продолжать свой путь к Чолуле! В качестве аргументов говорилось что попало. Какая разница! Существенным было только отвлечь внимание противника от того, что замышлялось против него, и представить императора как совершенно безобидное создание. Эмиссары пытались ввести в заблуждение Кортеса — то ссылаясь на отсутствие хороших дорог в Мехико, то сообщая о разразившемся там страшном голоде, то признаваясь в великом страхе Монтесумы быть увиденным испанцами, то, наконец, намекая на то обстоятельство, что Монтесума был окружен ягуарами, пумами и разными другими дикими животными — в количестве, достаточном для того, чтобы всех их съесть. В то же время эмиссары проводили частые закулисные переговоры с чолультеками. Последние — все в их поведении показывает это, и некоторые свидетельства говорят об этом совершенно четко — рассчитывали напасть на христиан в момент их выхода из города, который они собирались ускорить. Однако их игра была настолько груба, что могла бы вызвать недоверие и у самого доверчивого.

Все приготовления были осуществлены согласно пожеланиям государя кольхуас. Но что, если западня сработает лишь наполовину? Что, если боги сумеют убежать, добраться до берега и до гарнизона Веракруса, а затем вернутся с большим количеством людей. Участие мешиков в организации западни станет явным, чужеземцы будут стремиться отомстить за причиненный им ущерб, и тогда уже действительно наступит конец империи! Для того чтобы избежать такого развития событий, Монтесума приказал прибрежному гарнизону Наутлаиа, стоявшему несколько севернее Веракруса, ликвидировать оставшихся в резерве богов. Эта работа должна была проводиться одновременно с гем, что намечалось в Чолуле.

Губернатор Наутлана Коатльнопока знал, что теми силами, которыми он располагал, ему вряд ли удастся выбить по меньшей мере сотню испанцев из их укреплений, тем более что окрестные тотонаки были к ним настроены вполне доброжелательно. Следовало, таким образом, расколоть их силы. По этому поводу в его голове возник некий макиавеллевский план.

Однажды в гарнизон Веракруса явилась делегация индейцев из Наутлана. Они пришли сообщить, что их хозяин, Коатльнопока, хотел признать свою зависимость от великого заморского государя. Он опасался, однако, враждебных действий живших вокруг его городка тотонаков и поэтому хотел бы, чтобы испанцы выделили эскорт для его защиты.

Хуан де Эскаланте, комендант гарнизона, так был удивлен, что заставил индейцев несколько раз повторить послание. Затем он решил отправить в Наутлан четырех человек. Сразу по прибытии в Наутлан они подверглись нападению. Двое из них были убиты в стычке или взяты в плен и принесены в жертву. Двум другим удалось бежать.

Узнав о произошедшем, Эскаланте взял полсотни пехотинцев, двух всадников, две кулеврины, несколько тысяч тотонаков и пошел на Наутлан. Коатльнопока вышел из города со всеми своими силами и войсками союзников. Завязалось жестокое сражение. Испанцы потеряли нескольких человек, в том числе и скончавшегося от ран Эскаланте. Мешики были разбиты, а Коатльнопока вынужден спасаться бегством у союзных правителей. Пленные признались, что действовали по приказу Монтесумы.

Ловушка Коатльнопоки была верно задумана. Сначала заманить несколько человек и убить их, дав при этом оставшимся убежать и поднять тревогу. Затем вынудить часть вражеского войска выйти из своего укрепления, и ожидать ее подхода на знакомой местности. И, наконец, ликвидировать слабые силы, которые остались в Веракрусе. Чемпоальтеков, в общем, можно было не учитывать: они никогда не пользовались репутацией великих воинов. Однако чужеземцы оказались более упорными, чем предполагалось…

Это дело, однако, не было полным провалом для мешиков. Престиж испанцев был значительно подорван — до такой степени, что даже тотонаки, которые ничем особенно не отличились в этом сражении, теперь смотрели на них с некоторым пренебрежением. Берналь Диас (конечно, не очень надежный источник) рассказывает, что голова одного из испанцев, некоего Аргуэльо, человека весьма крупных размеров и бородатого, была отослана Монтесуме — конечно, еще до прихода Кортеса в Мехико. Вид этой головы произвел такое впечатление на Монтесуму, что он отказался предложить ее богам своего города и велел отнести ее в какой-нибудь другой храм. Потом он спросил, почему его силы не могли победить эту горстку людей. Ему ответили, что невозможно было ничего сделать, поскольку знатная кастильская дама шла впереди teteo, воодушевляя их. В этот единственный раз Берналь не присутствовал на месте событий. «Я не был свидетелем этого чуда, — заключает он, — потому что я был в это время в Мехико, однако некоторые из конкистадоров видели его и рассказали о нем другим. Дай-то Бог, чтобы это оказалось правдой!»

В Чолуле, однако, испанцы получили более точную информацию. Прежде всего, об одном молодом человеке из Чемпоалы. Чулультекская дама, у которой он проживал, велела ему однажды проводить ее за город. Поскольку он настаивал на том, чтобы ему сообщили о целях этой прогулки, то ему было сказано, что именно в эту ночь должны были прийти в город мешики и всем, таким образом, грозила смерть. Затем чемпоальтекские воины докладывают Кортесу об обнаруженных военных приготовлениях, в частности, о предназначенных для испанских лошадей замаскированных траншеях с торчащими на дне заостренными кольями, иначе говоря — о волчьих ямах. И, наконец, Марина-Малинцин рассказывает, что одна жительница Чолулы из симпатии к ней посоветовала ей оставаться в надежном месте, поскольку войска Монтесумы стояли по-блйзости, собираясь войти в город и арестовать его правителей, и поэтому горожане старались эвакуировать женщин и детей.

Получив информацию, Кортес стал действовать не теряя ни минуты. Останавливают и допрашивают случайного прохожего. Тот подтверждает наличие волчьих ям. После короткого военного совета, где все высказываются за нанесение быстрого и сильного удара, Кортес созывает власти города и велит взять под стражу всех явившихся сановников. Будучи опрошенными по отдельности, они признаются в существовании западни, но перекладывают всю ответственность на Монтесуму. Затем генерал-капитан предупреждает своих людей: как только они услышат выстрел из эсколеты, они должны будут наброситься на индейцев, которые заполнили большой двор и прилегающую к нему территорию. Начиная с утра толпа в этом месте все время увеличивается. Приходят среди прочих обещанные носильщики — в действительности, по-видимому, опытные воины. Притом они нисколько не скрывают своего враждебного отношения к испанцам. В ответ на свои просьбы о еде или питье пришельцы слышат насмешливые слова: «Отчего это им так захотелось есть? Наверное, оттого, что сами будут скоро съедены с перцем». «Если бы мы не боялись, что Монтесума вдруг на нас рассердится, то поубивали бы их всех и съели». Четыре входа, через которые можно было пройти во двор, охранялись чолультекскими воинами.

Как только раздается выстрел из эсколеты, конкистадоры набрасываются на индейцев. Те, видя что их опередили, оказываются в полном замешательстве. Жестокое сражение будет продолжаться несколько часов. Стоявшие под стенами города тласкальтеки приходят на помощь конкистадорам. Всей своей массой ворвавшись в город, они убивают, грабят и берут пленных. Войска Монтесумы не показываются. Более трех тысяч чолультеков погибает в этом сражении. Чолультекам не остается ничего иного, как направить к победителю полномочную делегацию с просьбой о мире и с выражением покорности — в этот раз, искренним. Кортес соглашается прекратить военные действия и принимает просьбу о вассалитете, радуясь, в общем, своему успеху. Кроме того, ему удается уладить разногласия между Тласкалой и Чолулой и вернуть в город беженцев. Уже на следующий день, утверждает он, жизнь в Чолуле вошла в нормальное русло.

Поскольку от чолультеков постоянно шла информация о неблаговидных делах Монтесумы, то Кортес призвал к себе эмиссаров императора и ознакомил их с выдвигаемыми против их хозяина обвинениями.

«Я сказал им, что не подобает такому великому государю, послав ко мне самых видных представителей своего двора с просьбой об установлении дружеских связей, подталкивать к нападению на меня других людей — для того чтобы в случае своей неудачи объявить себя непричастным к делу. Я добавил, что поскольку он меня обманул, то я вынужден изменить свое отношение к нему.

До сих нор у меня было только одно желание: повидаться с ним, чтобы установить с ним дружеские связи и чтобы обсудить с ним перспективы наших мирных отношений; теперь я желаю войти в его город как враг, с намерением сражаться против него и нанести ему возможно больший ущерб. И это при том, что раньше я так сильно стремился к его дружбе и к возможности всегда выслушать его мнение относительно дальнейшего существования этой страны. Мешикские аристократы, конечно, все отрицали и просили бога хорошо проверить информацию перед тем, как объявлять войну Мехико. Кортес сделал вид, что готов им поверить. При следующей встрече он заявил послам, что не верит обвинениям, выдвигаемым чолультеками, поскольку Монтесума его друг и великий государь, а великие государи не лгут и не изменяют своему слову. Мешики выразили желание поскорее передать слова Кортеса своему государю, откланялись и поспешили в Мехико.

_{Испанцы и тласкальтеки штурмуют храм Кецалькоатля в Чолуле. Lienzo d Tlaxcala, ed. par A. Chavero, Mexico, 1892}

Весть о резне в Чолуле взволновала весь Анауак. В течение многих десятилетий такие массовые убийства оставались квазимонополией гигантских имперских армий, направляемых против того или иного небольшого города. И вот теперь если не сам Тройственный Союз, то его пособник оказывается в положении жертвы. Получив информацию, Монтесума не мог не испытать глубокого восхищения перед энергией — равной его собственной — и отвагой своего противника, а также перед той проницательностью, которая позволила ему разгадать его намерения. Источники сообщают, что по данному случаю Монтесума принес многочисленные человеческие жертвы и скрылся на восемь дней от посторонних глаз — для совершения покаяния. Во время его ночных бдений явившийся ему Уицилопочтли велел ему не бояться захватчиков и впустить их в город, где с ними легко будет расправиться ввиду их малочисленности.

Тем временем приходилось задабривать их, готовя при этом новые ловушки. Послы отправились обратно в Чолулу, имея при себе в качестве подарков десять золотых подносов, полторы тысячи штук ткани, и большой запас провизии. Они передали капитану слова сожаления Монтесумы по поводу коварных действий, направленных против богов, и заверения о его непричастности к ним. Конечно, в окрестностях Чолулы в то время стояли имперские войска, но они просто возвращались из Акацинко и Асакаиа, двух городов-соседей и союзников Чолулы, к которым жители этого города обратились за помощью… И наконец, послы еще раз попросили испанцев не идти в Мехико — совершенно бесплодный край, где просто ничего не было. Кортес ответил, как обычно, что он должен подчиняться имеющимся у него инструкциям. Некоторое время спустя Монтесума уведомил его, что будет рад его принять.

Так могут быть описаны события, которые имели место в Чолуле. Монтесума расставил ловушку на конкистадоров, пытаясь захватить их там, где им труднее всего было обороняться. Поняв, что противник нащупал их слабое место, испанцы обратились к жестким действиям — для того чтобы в дальнейшем подобные попытки застать их врасплох были исключены. В создавшейся ситуации у него не было иного выбора.

Серьезные свидетельства согласуются между собой достаточно хорошо, хотя сами события и их побудительные причины у конкистадоров, в зависимости от их осведомленности, получили различное толкование. Однако некоторые современные историки вообще не верят в существование заговора.

Например, по мнению Ороско-и-Берры (это еще XIX век), ничто в позиции Монтесумы даже не предполагает такого образа действий. В действительности, виноваты во всем тласкальтеки и Марина, которые придумали всю эту историю с заговором из ненависти к империи. Коллис использует те же аргументы. Вагнеру чолультеки представляются мирными агнцами (так же, как в свое время — Лас Касасу). Эулалия Гусман без всяких к тому доказательств считает, что имело место лишь коварство Кортеса, и Сотомайор в своем памфлете, направленном против конкистадора, следует в том же направлении. На добрый прием, оказанный Кортесу чолультеками, он ответил массовой резней. Что касается таких авторов, как Прескотт, Бабелон, Мадариага, Перес Мартинес, Дескола, Паддеи, Браидейдж, Уайт, Фуэтэс, Томас и Мартинес, то они, подобно Васкесу, придерживаются «испанской» точки зрения. Дэйвис замечает со знанием дела, что приписываемая Монтесуме тактика, состоявшая в том, что он посылал других сражаться вместо себя, с риском быть затем разоблаченными, вполне в его духе. Рассуждения ревизионистов основываются на некоторых несоответствиях испанских версий и на большей части индейских источников.

Обратимся сначала к свидетельствам индейцев, которые, правда, представляются весьма сомнительными. Разумеется, они не всегда единодушны в своих рассуждениях. Муньос Камарго из Тласкалы принимает полностью сторону испанцев и даже делает свои добавления в этом смысле. Он, иаиример, рассказывает, что испанцы и тласкальтеки направили в Чолулу с мирными предложениями знаменитого Патлахуацина. Для того чтобы показать свое намерение сражаться, чолультеки, прежде чем отпустить его назад, содрали у него кожу с лица и рук. Чимальнахин, выражающий точку зрения Чалько, говорит, что чолультеки первыми набросились на испанцев. С «проацтекской» стороны, например в Anales de Tlatelolco, нет ни слова об этом событии. Лишь более поздние тексты, например, те, которые находятся в сфере Chronique X и де Саагуна, упоминают о нем.

Chronique Тезозомока относится ко времени, предшествующему вступлению в Чолулу. Дюран лишь вскользь упоминает о резне в своей Lime de rites. Согласно информаторам де Саагуна и Товара, тласкальтеки настроили испанцев против Чолулы. Опасаясь западни, последние заманили сеньоров, вождей и простолюдинов во двор храма Кецалькоатля. Доступы во двор были перекрыты, за чем последовало уничтожение безоружной толпы людей. Наконец, сами чолультеки через 60 лет после событий отрицают существование заговора и утверждают, что на них напали потому, что они отказались снабжать испанцев продовольствием.

При рассмотрении этих хроник следует обратить внимание на два момента: ненависть Тласкалы, подчеркиваемая, естественно, сторонниками ацтеков, и избиение носильщиков воды и провизии под тем предлогом, что они прекратили поставку продовольствия. Описание резни де Саагуном и Товаром нельзя считать надежным. Авторы вдохновлены здесь известным в то время сюжетом о Тоскатле. В проацтекских источниках обходится полным молчанием причастность Монтесумы к данному событию, что вполне понятно. Проводится та мысль, что мешики сражались с испанцами, только когда последние вынуждали их к этому. В связи с этим Монтесума превращается авторами в труса, что было, как известно, одним из главных пунктов проацтекских текстов. Трус, понятно, не устраивает засад…

Теперь об избиении невинных носильщиков воды. Или, по испанским документам, просто носильщиков, выполнявших свои обязанности в порядке повинности.

Первый источник, отображающий это событие, восходит к 1529 году. В этом году враги Кортеса добились, наконец, постановления, обязывавшего его дать обстоятельный отчет о своем поведении начиная с Конкисты. Старый конкистадор Васкес де Тапиа, который ненавидел его в силу каких-то личных мотивов, выступая тайно в качестве свидетеля, говорит о Чолуле. Он рассказывает, что Кортес попросил правителей города дать ему достаточное количество носильщиков для того, чтобы можно было, покинув город, продолжить намеченный путь. Пришло около пяти тысяч человек. Всех их заперли во дворе Большого храма. «Он приказал находившимся там испанцам убить всех этих людей, и все они были убиты. А когда они были мертвы, то он сразу вышел в город со всеми своими людьми, и он убивал всех, кто ему попадался на глаза; и он приказал также своим людям заходить в дома сеньоров и убивать их, а потом они подожгли храмы… И они говорили, что эти самые индейцы хотели поднять мятеж и поубивать христиан. Но были люди, видевшие, как хорошо горожане принимали христиан. А убитых и взятых в плен было более двадцати тысяч!»

Такова коварная версия, состряпанная Васкесом и некоторыми его сторонниками для того, чтобы навредить Кортесу. «Они [испанцы] говорили, что индейцы хотели поднять мятеж». Сам Васкес наблюдал, наоборот, очень теплый прием. Можно сказать, что Кортесу просто захотелось убивать… И к тому же эти несчастные, совершенно безобидные носильщики, которые были вызваны по его требованию! Нужно ли говорить, что другие свидетели событий предложили версии, по сути совпадающие с версиями испанских источников? Далее, Васкес сам не верит своей неправдоподобной версии. Позже, где-то между 1542 и 1548 годами, когда уже не надо будет вредить бывшему начальнику, он даст совсем другую версию.

Все же зло было сделано. Враги конкистадоров — индейцы и монахи, защищавшие индейцев, — восприняли эту версию с большой благодарностью, как, например, Дюран или Хуан Кано — испанец, женившийся на одной из дочерей Монтесумы. Лас Касас в своей Brevissime Relation de la destruction des Indes, следуя своему обычному стремлению к преувеличениям, впадает в гротеск. Под его пером число носильщиков — полуголых, сидящих во дворе на манер пресловутых овечек, держа к тому же в руках сетки со своей скудной провизией, — достигает пяти или шести тысяч, перекрывая таким образом цифру, называемую Васкесом де Тапиа. Испанцы блокируют выходы и уничтожают индейцев-носильщиков. Знатных сеньоров сжигают заживо. Все это устраивается исключительно для того, чтобы посеять в людях страх. А также для того, чтобы вдохновить Кортеса, который во время этой бойни напевает подходящую к случаю арию: «Взобравшись на Тарпейскую скалу, Нерон обозревал горящий город. Он слышал крики бедных погорельцев. Но сердцем глух остался император».

Более интересной представляется позиция одного из солдат Кортеса, свидетельство которого представляет собой компромисс между обычными испанскими версиями и версией Васкеса. Франсиско де Агилар пишет через 40 лет после Конкисты, когда ему уже более восьмидесяти лет. Согласно его версии, уже начиная с приема, оказанного испанцам в Чолуле, тласкальтеки стараются обратить внимание конкистадоров на подозрительное поведение чолультеков. Поведение, которое не становится менее подозрительным в последующие дни, когда испанцы получают от своих хозяев лишь воду и дрова. Офицеры призывали Кортеса к военным действиям с целью добиться поставок продовольствия. Сначала капитан отказывается, но затем, уступив их настояниям, отдает приказ: убить носильщиков дров и воды — около двух тысяч человек. И лишь позднее, по выходе из города, тласкальтеки сообщают Кортесу о присутствии в окрестностях города мешикской армии.

Агилар допускает, таким образом, факт провокации со стороны чолультеков и говорит об избиении носильщиков, но он не решается объяснить и тем более хоть в какой бы то ни было мере оправдать заговор, доказательств существования которого сам он не обнаружил. Нужно, однако, обратить внимание на одно обстоятельство. Уже прошло тридцать лет, как старый конкистадор Агилар стал монахом-доминиканцем, как и Лас Касас. И пишет он, очевидно, потому, что какие-то лица духовного звания его об этом попросили. Мог ли он позволить себе дать такую версию, которая находилась бы в слишком явном противоречии с версией Лас Касаса, великого представителя его ордена. Стоявшие на стороне индейцев священники, по чьей просьбе Агилар пишет мемуары, были бы вероятно шокированы, если бы он просто придерживался фактов. Не смотрели бы они на него в таком случае как на закоснелого завоевателя? Таким образом, Агилар при сочинении своей версии вынужден был сблизить ее с версией Васкеса.

Таким образом, генезис мифа, согласно которому в Чолуле западни не было, прослеживается достаточно хорошо. В этом мифе реализуются три задачи: очернение завоевателей, снятие с мешиков обвинения в сопротивлении испанцам и подтверждение идеи о так называемой трусости государя кольхуас. Трусость Монтесумы, конечно, также миф. В юности он прославился своим бесстрашием, и во время Конкисты он ни разу не дал агрессору повода предположить в нем недостаток мужества. Разумеется, прибытие необычных, уподобляемых Кецалькоатлю, непобедимых существ вызвало в нем страх и предчувствие гибели империи и собственной смерти. Тем не менее, он делал все, что, по его мнению, было необходимо, чтобы избежать катастрофы. Очевидно, он рассчитывал сначала на помощь майя из Синтлы. Он постоянно старался уговорить пришельцев покинуть город. На берегу он лишил их возможности пополнения продовольствия. В какой-то момент он обратился к магии и волшебству. Он настроил против пришельцев тласкальтеков, и в частности — молодого Шикотенкатля, который впоследствии будет казнен за поддержку мешиков. Чолультекская западня, таким образом, была для него естественным мероприятием.

В документах достаточно четко подтверждается существование этой западни. Яростно споря с Лас Касасом, Берналь Диас утверждает, что первые прибывшие в Новую Испанию францисканцы провели в Чолуле опрос и вынуждены были констатировать, что испано-тласкальтекская версия события была достоверной. Свидетельство Кортеса подкрепляется другими документами. И конечно же, письмами Кортеса. Эго, по сути, официальные отчеты, посылаемые королю и императору, — свидетельства, которые, по убеждению их автора, будут тщательно проверяться (что действительно будет иметь место). Он не может, таким образом, фантазировать и существенно искажать факты. Рассказ Кортеса подтвержден еще во время Конкисты Маргиром, который использует также и свидетельства других авторов. Во время своего похода дои Эрнан неуклонно стремится избегать неоправданного пролития крови. Неоспорим тот факт, что мешики настаивали на том, чтобы пришельцы продолжали свой путь до Чолулы, тогда как в Мехико император категорически не желал их видеть.

Приписываемое чолульгекам поведение логически последовательно. С самого начала они проявляют свою неприязнь к испанцам, хотя бы в посылке к ним в Тласкалу в качестве эмиссаров простолюдинов, не обладавших никакими полномочиями. Далее они принимают испанцев для того, чтобы избежать открытого конфликта, но делают все возможное, чтобы ускорить их уход и напасть на них в удобное время на знакомой территории. Информация относительно наличия в священном городе партий войны и мира правдоподобна, так же, как и все, что касается непосредственного влияния Монтесумы на данные события, страха перед ним чолульгеков и их отказа пропустить в город имперские войска.

Признание Монтесумы относительно присутствия его войск в дайной местности также о чем-то говорит. Он не может отрицать очевидное и дает малоубедительное объяснение рассматриваемому факту. Начиная с появления конкистадоров в Тласкале, а может быть, и раньше, если верить свидетельству Берналя Диаса относительно предложения Оллинтекутли, император обдумывает возможность устройства западни в одном из городов. Эта идея вертится в голове у его послов, которые обвиняют тласкальтеков в том, что они приглашают испанцев в свой город с намерением их убить. Имеется еще один серьезный аргумент в поддержку существования западни в Чолуле: произошедшая в это же время атака Коатльнопоки на гарнизон Веракруса. И, наконец, как можно было заметить, идея западни полностью соответствует поведению Монтесумы. Выбор Чолулы напрашивается сам собой, поскольку это последний большой город перед Мехико и в то же время — тот самый город, из которого был изгнан Кецалькоатль. Конечно, «справедливое» сражение на поле битвы придало бы событию больше блеска. Факты, однако, доказывают, что это не имело смысла, тем более что «справедливости» здесь не могло быть из-за подавляющего военного превосходства испанцев. В общем, Монтесума сделал все, что должен был сделать. Так же, впрочем, как и Кортес.

Согласно некоторым исследователям Кортес показал в этом событии свое истинное лицо. Учиненная им кровавая бойня — это свидетельство того, что он не имел ничего общего с добродушным Кецалькоатлем, мирным и мягкосердечным богом, противником человеческих жертвоприношений… Наоборот, он оказывается где-то в компании мрачного Тецкатлипоки — вечного врага Пернатого Змея.

Этот тезис основан на ошибочном представлении о Кецалькоатле, которое сложилось в колониальную эпоху. В доколумбовом боге ничего не было от пацифиста. В роли восходящего светила четвертого века он считался великим завоевателем. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы обнаружить что-нибудь похожее на Тецкатлипоку в пришельцах: Тецкатлипока-Уицилопочтли был главным богом мешиков, он прогнал Кецалькоатля, и возможность возвращения последнего вызывала у него страх. Монтесума здесь не ошибся. Ужаснувшись при сообщении об избиении чолультеков, он воскликнул: «Да, это народ, которому наш бог поручил быть хозяином этой страны».

Через несколько дней после драмы в Чолуле Кортес по-лучил из Веракруса послание, в котором сообщалось о западне, устроенной Коатльионокой. Тогда же Кортес поручил дюжине добровольцев вместе с Диего де Ордасом совершить восхождение на Попокатепетль, в окрестностях которого они находились в тот момент. С помощью индейских проводников испанцы добрались до заснеженной вершины величественного вулкана, откуда они смогли увидеть долину Мехико с ее обширными лагунами и многочисленными белыми городами в обрамлении зелени. Они разглядели также дорогу, которая вела в долину, проходя между Попокатепетлем и его северным соседом Истаксиуатлем, Белой Дамой. Дорога показалась им хорошей, и проводники подтвердили их предположение.

«И сразу же по окончании бойни в Чолуле они направились в сторону Мехико. Они шли сомкнутым строем, поднимая пыль. Их металлические копья с наконечниками в виде летучих мышей [алебарды] блестели как молнии. И вид их металлических шпаг напоминал о колышущихся волнах. Их металлические доспехи издавали грохот. Они шли, оглашая пространство громкими криками; они шли, распространяя ужас».

Новые эмиссары Монтесумы шли вместе с ними. В один из тех дней произошел довольно забавный эпизод, о котором упоминается только в двух «версиях побежденных» — сначала у де Саагуна, а затем у Товара. Похоже, что один из послов императора решил выдать себя за самого Монтесуму. Отец Товар объясняет, что после резни в Чолуле Монтесума был так напугай, что хотел заранее узнать, как бы к нему отнеслись пришельцы — лично к нему. Но это объяснение не затрагивает главной сути дела.

Согласно индейским информаторам де Саагуна, сцена произошла в то время, когда войско Кортеса проходило между Попокатепетлем и Истаксиуатлем в «месте жертвенного камня орла» (cuauhtechcac). Местные жители предлагают испанцам штандарты, украшенные золотом и перьями кецаля, а также золотые ожерелья. Неожиданно появляется Циуакнонока — тот, который играет роль императора. Тласкальтеки, однако, обнаруживают обман. Тогда испанцы приступают, так сказать, к допросу. «Ты Монтесума?» Циуакнонока отвечает утвердительно и сразу получает суровую отповедь. «Убирайся отсюда! Ты решил нас обмануть? За кого ты нас принимаешь? Ты нас не обманешь, мы не дадим тебе насмехаться над нами! Ты не заставишь нас свернуть с истинного пути. Нет, тебе это не удастся. Монтесума там, куда мы идем. Он не станет прятаться от нас, он никуда не будет от нас убегать. Куда бы он смог уйти? Он не птица, он не смог бы улететь. Или, может быть, он захотел бы уйти под землю? Или удалиться в какую-нибудь пещеру? Когда мы его увидим, то обязательно узнаем его по лицу и по голосу». После этой беседы испанцы как бы уже не замечают Циуакпопоку.

Для чужеземцев это был всего лишь незначительный инцидент, некое недоразумение, о котором нет нужды распространяться. Приписываемая испанцам напыщенная и витиеватая речь не просто воспроизводится в ацтекском стиле; она является воссозданием того, что должно было бы произойти, или точнее того, что должны были бы сказать испанцы, если бы они уловили смысл западни. Поскольку здесь действительно была западня. Мешики попытались обмануть врагов, ослепить их и таким образом предопределить их гибель.

В глазах мешиков испанцы являются пришельцами — бедглями, но исполненными героизма, солнечными; их странствия, подобные тем, которые были пережиты в свое время мешиками, тольтеками и майя киче, отождествляются с путешествием в подземный мир. В Popol Vuh майя киче странствующий народ представлен Близнецами, которые спускаются в ад, чтобы победить косность и смерть, олицетворенные в правителях Шибальбы. Однако правители автохтонов защищаются от новоприбывших. Дорога к Шибальбе изобилует ловушками. Сначала это река крови, в которой, как мыслится, обязаны утонуть пришельцы. Затем перекресток, где человек должен обязательно погибнуть, если не сможет выбрать правильную дорогу. После этого правители выставляют в зале изображающие их деревянные скульптуры. Если посетители, войдя в зал, поздороваются с этими скульптурами, а не с находящимися туг же правителями, то это опять-таки знак близкой гибели пришельцев. За этим следует еще ряд испытаний в различных домах Шибальбы. Важно при этом не ошибиться, потому что тот, кто поддастся иллюзорной видимости, является «лунным существом» — обреченным на деградацию и смерть.

Вот почему Монтесума посылает к испанцам человека, который выдает себя за своего хозяина. Если Кортес ошибется, то можно считать, что он обречен. Это доказательство того, что он не является восходящим светилом. Здесь можно вспомнить о другой, не очень понятной «ловушке», которая имела место в начале странствий испанцев, когда Кортес встретился с Кинтальбором, который походил на его зеркальное отражение, иными словами — солнце на закате, отраженное в обсидиановом зеркале, как Кецалькоатль в конце Толлана.

Встреча состоялась в весьма знаменательном «месте жертвенного камня» в Толлане, где тольтеки, жертвы зрительных иллюзий, добровольно принесли себя в жертву на таком упавшем с неба камне.

_{Лжемонтесума встречает так называемых послов испанского короля. По Saagun, lime XII}

Монтесума продолжает, таким образом, противостоять испанцам, вдохновляясь при этом мифами. Чолула, вероятно, представлялась ему рекой крови, в которой погибают пришельцы, забредшие в поземный мир. Как бы по его замыслу возникла река крови, но не той крови… Затем был трюк с лжекоролем и скверной дорогой. Остаются еще дома в Мехико. Но всякий раз пришельцы обходят ловушки и западни. Все оборачивается против незадачливого монарха. Что ж, он, действительно, лунное существо, светило на закате!

Испанские источники частично подтверждают существование этих эпизодов мифической борьбы. В них не упоминается Лжемонтесума, однако это можно объяснить тем, что испанцы не придавали большого значения этому эпизоду, рассматривая его просто как досадное недоразумение. Зато факт перекрытия дороги упоминается довольно часто.

12 ноября когорта христиан покинула Чолулу. Ее сопровождают несколько тысяч тласкальтеков, вожди которых постоянно напоминают о коварстве Монтесумы. Почти все чемпоальтеки вернулись к себе, будучи уверенными, что в Мехико их, так же, как и испанцев, ожидает смерть. Послы из Мехико (имеет ли это отношение к Циуакпопоке?) пришли к Кортесу с сообщением о том, что Монтесума его ждет. У них задание — быть проводниками для испанцев и завести их в ловушку. Самая удобная из дорог к столице завалена кустами агавы и, таким образом, непригодна. Та, которую предлагают мешики, проходит через Куауквеччоллан. Дорога, которая выглядит на первый взгляд удобной, в действительности оказывается очень сложной и опасной. Тласкальтеки предчувствуют новые западни. Диего де Ордас, который забирался на Попокатепетль, а также Альварадо и Васкес де Тапиа, побывавший уже на куауквеччолланской дороге, советуют идти по самой короткой дороге, которая проходит между вулканами. Так и сделано. Присланные Монтесумой проводники не возражают. Они не выбрали эту дорогу, как они объясняют, только потому, что она проходит через враждебный им город Хуэксоцинко. Они не уточняют, что Куауквеччоллан был одним из этапов бегства Кецалькоатля. Кортес утверждает, что видел явные доказательства устроенных ловушек. Берналь Диас развивает эту тему. Власти области Чалько обнаружили, что предлагавшаяся мешикскими проводниками дорога в одном месте была перерезана, и там находилось в засаде несколько тысяч мешикских воинов. Они могли бы добавить, что Уицилопочтли посоветовал провести чужеземцев по этой дороге и расправиться с ними в Мехико.

Между эпизодами с Лжемонтесумой и с перекрытой дорогой информаторы де Саагуна помещают еще одну попытку Монтесумы оказать сопротивление испанцам. В третий раз он посылает к ним магов и колдунов. Однако по дороге маги и колдуны встречают жителя Чаль-ко, который, притворившись пьяным, принимается их отчитывать: «Зачем вы опять здесь? Что вам здесь нужно? Что еще собирается делать Монтесума? Вернулся ли к нему его разум? Или он все еще во власти своих жутких страхов? Ведь он очень плохо соображал в последнее время: он не считался ни с простолюдином, ни с сеньорой; над народом издевались и насмехались и не ставили его ни во что». Затем все более сердитым тоном: «Зачем вы здесь? Никогда больше не будет Мехико. Закончилось его время. Уходите, нечего вам здесь делать! Возвращайтесь к себе. Можете посмотреть на Мехико — и увидите, что там делается». Маги оборачиваются и видят весь город в огне, «как если бы уже произошло сражение». И они понимают, что пьяница, который только что был рядом с ними, но внезапно исчез, был не кто иной, как Тецкатлипока. Дымящееся Зеркало являлось довольно часто в виде всевозможных перевоплощений, и всегда это было дурным предзнаменованием. То этот бог возникал (обычно ночью) в виде человека без головы и с разверстой грудью, то в виде «пакета покойника», который катился по земле, а то еще принимал облик хорька, или карлицы, или катящейся куда-то и подскакивающей мертвой головы. Однако в этот раз его появление не носит такого зрелищного характера. Это всего-навсего простолюдин из Чалько. Однако Чалько — это «место на краю пропасти», точка соприкосновения с адом. Именно оттуда родом пресловутый мятежный камень Монтесумы. Именно здесь находится подземный мир (территория автохтонов, аналогичная Шибальбе), а Тецкатлипока — представитель этого мира. Бог появляется здесь до прихода испанцев. Можно сказать, что он бежит от испанцев, как бежал Кецалькоатль от Тецкатлипоки в конце предыдущей эры. Он предстает пьяницей, но ведь Кецалькоатль в конце Толлана также был пьян, и более того — по вине Тецкатлипоки. Он разъярен, но это естественно, поскольку он приходит объявить о конце своего «солнца». И если его эра кончается, если он должен спасаться от своего врага, то это происходит по вине Монтесумы, из-за его презрения к простым и униженным, находящимся под защитой Тецкатлипоки, из-за его непомерной гордости.

2 ноября чужеземцы проходят место между вулканами. Спускаясь с горы, они с затаенным страхом любуются роскошью Мексиканской котловины. «Нет, — восклицают они, — ничего нет прекрасней во всем мире!»

Сразу после того, как было пройдено место между вулканами, начался быстрый спуск в долину. Недалеко от города Амакемекан они обнаружили приготовленный для них лагерь — с теплом костров и с горячей пищей. Пока они отдыхали, появилось посольство из Мехико-Теночтитлана, возглавляемое братом императора. После неизбежного в подобных случаях вручения подарков, в числе которых и в этот раз было много золотых предметов, эмиссары попытались и в этот раз уговорить пришельцев вернуться назад, повторяя при этом уже известные аргументы: нищая страна, плохие дороги, расположенный на воде, таящий в себе всевозможные опасности город. Мехико мог бы выплачивать испанцам какую угодно дань — один раз в год, в каком-нибудь порту или в любом другом месте. Дон Эрнан ответил как обычно, что действует согласно данным ему инструкциям и что он непременно должен видеть императора. Однако он обещает: «Я только увижу его и сразу же уйду, если он не захочет, чтобы я оставался».

В лагере атмосфера была напряженной. Все нервничали. В окрестностях было замечено передвижение каких-то людских масс, что наводило на мысль о возможном нападении ночью. Испанцы все время были начеку, так что наутро у Кортеса было такое ощущение, что он расстроил планы противника и предотвратил его нападение на лагерь. Часовые утверждали, что видели ночью сновавших возле лагеря индейцев. Возможно, что это были те самые индейцы, которые подготовили лагерь и оставались поблизости в качестве обслуживающего персонала — как это было уже раньше, когда они высадились на берег. И возможно, когда они заметили угрожающие жесты часовых, то решили убежать или, по крайней мере, спрятаться. Среди них было, конечно, немало соглядатаев и шпионов Тройственного Союза.

На следующий день конкистадоры подошли к Амакемекану, где они остановились в прекрасных домах пяти правителей города. Хозяева предложили им сорок молодых девушек «в высшей степени привлекательных, очень хорошо одетых, ухоженных, искусно подкрашенных и напудренных, с богатым плюмажем на спине, с волосами, собранными на затылке». Затем сеньоры стали жаловаться на тиранство Монтесумы, на непомерную дань и несправедливо назначенные повинности, на высокомерие всевластных сборщиков налогов, которые не ограничивались воровством, а насиловали жен и дочерей на глазах у их мужей и отцов и обращали их в рабство. Делегации окрестных деревень пришли сказать Кортесу слова приветствия и вручить ему подарки в знак своей покорности. Тем временем посланные Монтесумой высокие сановники определились в распоряжение испанцев — чтобы сопровождать их и следить, чтобы у них ни в чем не было недостатка. И, конечно, следить за тем, чтобы не произошло разрушение империи.

Двумя днями позже испанцы подошли к Айоцинко — городку, одна часть которого расположилась на озере, а другая прилепилась к подножию горы Айякеме. Здесь также Кортесу показалось, что готовится ночная атака. Часовые в эту ночь убили около двадцати индейцев — шпионов или просто бродяг.

Поскольку все попытки задержать продвижение пришельцев: молитвы, угрозы, подарки, магия, обычные сражения и ловушки — провалились, то надо было их пропустить. Кроме того, перед Мехико больше уже не осталось городов достаточно больших, чтобы поглотить их. В Мехико можно будет сделать так, что ни один из них не останется в живых. Достаточно убрать мосты, и город станет островом и великолепной ловушкой! У императора было на этот счет заверение Уицилопочтли, и теперь он знал, благодаря своим послам и шпионам, привычки, образ действий и слабые места своего врага. Принимая их в Мехико, он будет иметь полную возможность узнать, чего они хотят на самом деле. Он сможет осыпать их милостями до тех пор, пока они не станут изнеженными домоседами и не потеряют бдительность. В этот самый момент он, если будет необходимо, нанесет удар. Этой крайности он хотел бы избежать, потому что она стоила бы очень многих жизней; кроме того, она лишь задержала бы наступление неизбежного, поскольку другие чужеземцы все равно высадились бы рано или поздно. Однако упорство Кортеса, с одной стороны, и заклинания его самых воинственных советников, с другой, оставляли ему слишком мало пространства для маневров. Император уже готовился к решающему моменту и определял тайники, куда бы он мог спрятать пакеты с реликвиями.

Неизвестно, опять-таки, что точно происходило в Мехико в эти решающие дни. Нельзя рассматривать в качестве серьезной информации клеветнические легенды из Chronique X, которые представляют Монгесуму погружающимся во все более угнетенное состояние. Он настолько подавлен, что в тот момент, когда испанцы подходят к Истаналапану, своему последнему этану перед Теночтитланом, он приглашает к себе королей Тескоко и Тлаконана, Какаму и Тотоквихуацтли, чтобы вместе поплакать: «Могущественные государи, прежде всего я должен вам сказать, что мы действительно вынуждены принять богов; йотом я должен поплакать вместе с вами и успокоить, насколько это возможно, ваши несчастные сердца. Вы сами видите, как мало мы радовались процветанию наших государств, которые были оставлены нам нашими великими предками, покинувшими этот мир в мире и согласии, без забот и печали… Но что будет с нами? Чем мы прогневили богов? Как все это могло произойти? Откуда на нас навалились эти беды, горести и мучения? Кто эти пришельцы? Откуда они явились? Кто их привел сюда? Почему все это не произошло во времена наших предков? Ничего нам не остается, как терпеть и смириться с судьбой, которая уже стоит у наших ворот». Все короли плачут и прощаются друг с другом.

Затем он обращается к богам, которым он всегда так усердно служил и которые теперь собираются его покинуть.

«Он произносил эти жалобные речи перед двумя королями и перед всем собравшимся народом, проливая обильные слезы и объясняя всем, как угнетала его сама мысль о приходе чужестранцев. Он умолял богов взять под свою опеку бедных, сирот и вдов, детей и стариков, обещая всяческие дары, жертвоприношения, умерщвления плоти, кровопускания из различных частей тела… Затем, вернувшись к себе во дворец, он прощается со своими сыновьями и женами, демонстрируя великую скорбь и обращаясь к своим фаворитам и слугам с просьбой позаботиться о его близких родственниках тогда, когда его уже не будет в живых. Он был уверен в своей близкой гибели, и смерть постоянно стояла у него перед глазами». Эту последнюю деталь можно считать достоверной.

Информаторы де Саагуна сообщают: «В это время Мехико выглядел совершенно покинутым городом: никто не приходил, никто не уходил. Матери не отпускали от себя своих детей. На дорогах никого не было видно. Никто не ходил по этим дорогам, никто их не переходил. Все попрятались по своим домам и предавались своему горю…

А простолюдин говорил: «Пусть будет, что будет! Пусть все будет проклято! Что тут можно сделать? Очень скоро мы погибнем. Вот мы стоим и ожидаем своей смерти».

Вернемся, однако, в Айоцинко. На следующий день после той ночи, когда имела место охота на шпионов, в город прибыл молодой человек лет двадцати — двадцати пяти в сопровождении целой дюжины знатных сеньоров. Молодым человеком был Какама из Тескоко. Его несли в паланкине, и он был настолько великой личностью, что перед его паланкином шли люди, чьей обязанностью было убирать с дороги камешки и соломинки. Император, сказал он, просит извинить его за то, что сам он не смог прийти встретить их. К сожалению, его здоровье не позволило ему сделать это. Поэтому ему, королю Какаме, было поручено встретить гостей и проводить их в город. Город, впрочем, очень неудобный для гостей, где гости будут лишены всего необходимого и где много всяких опасностей. Кортес разговаривал с королем и сеньорами со всем должным вниманием, и старался их успокоить, заверяя их в том, что с его приходом положение в городе улучшится.

Испанская армия отправилась в путь, огибая берега озера Чалько. Затем она начала пересекать озеро по широкой дамбе, которая вела к полуострову, где виднелись города Кольхуакан и Истапалапан. Посредине этой дамбы находился Куитлауак — прелестный городок с двумя тысячами жителей. Городок стоял на островке и благодаря своим пирамидам казался городом-крепостью. Местные власти приняли испанцев с полным радушием и хотели оставить их у себя до утра, но Какама и сеньоры любезно предложили испанцам продолжать путь до Истапаланана. Таким образом, конкистадоры пошли дальше.

Эта спешка, которую находящийся в курсе дела Кортес объясняет увещаниями имперцев, воспринимается совершенно иначе его подчиненными, которые обречены на догадки. Васкес де Тапиа считает, что Кортес не хотел задерживаться из-за боязни подвергнуться нападению в этом городке, где для того, чтобы люди попали в ловушку, достаточно отрезать мосты. Агилар идет в своих предположениях еще дальше: он считает, что Монтесума специально велел доставить в этот город достаточное количество еды, для того чтобы можно было напасть на испанцев во время трапезы. Эти явно ошибочные интерпретации свидетельствуют, прежде всего, о том, что солдаты не всегда были информированы о причинах тех или иных решений (за исключением Берналя Диаса, который, будучи рядовым солдатом, все же всегда все видел и понимал…), а также о том, что они всегда находились в ожидании неприятных сюрпризов и старались постоянно быть настороже.

Колонна испанцев приходит в Истапаланан как раз в то время, когда Монтесума находится в состоянии всеподавляющей скорби в обществе Какамы и короля Тлаконапа. Это, по-видимому, должно означать, что Какама обладает даром вездесущности, поскольку в действительности он в данный момент сопровождает Кортеса или, опередив испанцев, возвращается в Мехико… Король Истапаланана — не кто иной, как Куитлауак, один из братьев государя кольхуас — тот, который на короткое время станет его преемником. Он принимает испанцев в обществе короля Кольхуакана Тезозомока и большого числа представителей знати. Кортес восхищается городом и в дальнейшем дает ему восторженное описание: «Город Истапаланан имеет, по-видимому, около пятнадцати тысяч жителей; он возвышается на берегу большого соленого озера; часть его построена на уходящей в озеро дамбе. У касика имеются дворцы, строительство которых в настоящее время еще не завершено, хотя и в таком незавершенном виде они могут сравниться с лучшими дворцами из тех, которые есть у нас в Испании — по красоте, планировке и всему тому, что касается обслуживания; правда, рельефные украшения, столь распространенные у нас в Испании, здесь не используются. Во многих кварталах на разной высоте разбиты сады, полные величественных деревьев и прекрасных декоративных растений; там же находятся бассейны с пресной водой, с цементированными бордюрами и с лестницами, уходящими в глубь бассейна. Возле дворца — громадный огород, над которым возвышается бельведер с галереями и прекрасными помещениями для отдыха». Победитель в восторге перед завоеванной им страной. Он начинает убеждать себя в том, что смог мирным путем овладеть этой чудесной страной. Кортес надеялся, что Монтесума присягнет на верность Карлу V и будет продолжать управлять с его помощью, как представителя Испании, тем, что должно превратиться в протекторат Испании.

Что касается индейских версий, то чаще всего они представляют собой не «точку зрения побежденного», а символическую реконструкцию и интерпретацию событий, рассматриваемых в ретроспективе и после их соответствующей обработки коллективной памятью. Дюран, согласно которому Какама находится в Мехико, тогда как он на самом деле сопровождает испанцев, утверждает, что последние прошли через Койоакан, где они приняли заявление тепанеков о своей вассальной зависимости от короля Испании. Ничего этого не было.

На девятый день месяца Кечолли, в 1-й год Тростника (8 ноября 1519 года) — юбилейный год Кецалькоатля, teteo вошли в столицу Анауака. Отряд из немногим более трехсот человек в сопровождении нескольких тысяч союзников и носильщиков проходит под грохот барабана с развернутыми знаменами и, насколько позволяет толпа горожан, с соблюдением парадного строя.

Зрители проталкиваются к дороге или наблюдают за происходящим событием с густо покрывающих лагуну лодок. В определенном месте дамба-шоссе поворачивает через водную гладь на север. Она достаточно широка для того, чтобы впереди колонны могли идти в ряд восемь всадников. Примерно в трех километрах от центра Мехико большие укрепленные ворота контролируют вход в город. Там около тысячи великолепно наряженных людей приветствуют конкистадоров. Примерно на протяжении одного часа они поочередно подходят к teteo, чтобы склониться перед ними, дотронувшись рукой до земли, с последующим поднесением руки к губам. Какама, Куитлауак и другие великие сеньоры используют этот момент для того, чтобы подойти к императору, который в это время ожидает своих гостей в паланкине немного поодаль.

При подходе испанцев Монтесума выходит из паланкина и идет к ним навстречу — под балдахином из зеленых перьев, украшенным золотыми и серебряными кулонами, который несут четыре сановника самого высокого ранга. Он опирается на руки Какамы и Куитлауака. Тот и другой идут босиком, тогда как на Монтесуме — позолоченные сандалии, инкрустированные драгоценными камнями. Две сотни чиновников высокого ранга следуют за ним, придерживаясь стен и опустив голову — не смея взглянуть в сторону великого Монтесумы. Затем проходят тысячи солдат и служителей. Одни придворные метут дорогу перед императором, другие устилают эту дорогу полотнищами материи, которые убираются после того, как по ним прошел император. Повсюду цветы. Кортес, который слез с лошади сразу как только увидел Монтесуму, направляется к нему и хочет его обнять, но Какама и Куитлауак не дают ему этого сделать. Монтесума поздравляет его с прибытием: «О государь! Ты претерпел много тягот в пути, ты устал. Наконец ты спустился на землю и пришел в свой город Мехико. Ты можешь опуститься, наконец, на свой трои, который я некоторое время берег и сохранял для тебя. Назначенные тобой губернаторы и правители: Ицкоатль, Мотекусома Старший, Ахаякатль, Тизок, Ахвицотль — также некоторое время были хранителями твоих богатств и правителями Мехико. За их спинами, за их плечами продвинулись люди из народа. Разве они понимают, что названные правители и сеньоры оставили после себя? О, если бы хоть один из них мог оказаться здесь и пережить то, что я сейчас переживаю, увидеть то, что вижу я, когда их нет. Я не просто мечтаю, грежу или вижу сны, я не сплю — я вижу тебя наяву. В течение пяти, а может быть и десяти лет до последнего времени я был охвачен тревожными чувствами. Я все время смотрел в ту сторону, куда, как говорят, ты некогда удалился и откуда ты должен был возвратиться.

И вот теперь это произошло: ты вернулся; ты претерпел много тягот в пути, ты устал. Теперь отдохни, осмотри свой дворец, присядь или приляг и дай отдохнуть своему телу. Наши сеньоры прибыли к себе домой. Они у себя дома!» По окончании речи Монтесумы Кортес снимает с себя ожерелье из фальшивых жемчужин и брильянтов и надевает его на шею Монтесумы. Затем он благодарит за оказанное ему внимание. Император подает знак одному из индейских пажей, который сразу же приносит два ожерелья из плотно нанизанных красных раковин, каждое из которых дополнительно украшено восемью золотыми бусинами величиной с орех. Монтесума надевает оба ожерелья на Кортеса. Затем он отправляется в паре с Какамой к центру города, за ним следуют Кортес и Куитлауак, а за ними — другие короли и правители, которые к тому моменту уже имели возможность поприветствовать капитана. Горожане наблюдают все это с крыш своих домов.

Монтесума ведет своих гостей во дворец своего отца Ахаякатля. В громадном зале дворца, имеющего выходы в широкий внутренний двор, он дарит им отрезы великолепной материи и драгоценные украшения. Кортес, — говорит он, — находится у себя. Пусть он и его спутники отдыхают и наслаждаются трапезой, он покидает их ненадолго. После того как он удалился, испанцы устраиваются, устанавливают свои пушки в стратегически важных точках и принимаются за еду.

Вскоре император возвращается. Он усаживается на возвышении рядом с Кортесом и еще раз выражает свою радость по поводу их визита. Конечно, он просил их раньше не приходить, но это лишь потому, что его народ страшно боялся увидеть бородатых людей и их странных животных — пожирателей людей. Затем, пишет Кортес, он снова обратился к мифу о Кецалькоатле, а после этого принял на себя клятвенные обязательства относительно своего вассального подчинения королю Испании: «Мы знаем из наших древних книг, что все мы, живущие в этом краю, не являемся коренными жителями. Наши предки пришли сюда издалека. Мы знаем также, что был такой вождь, которому все подчинялись и который привел нас в эту страну; он отбыл в свою страну и вернулся только тогда, когда наши люди, женившись на женщинах коренного народа этой страны, стали жить с ними семьями и плотно заселили основанные ими деревни и города. Он хотел их увести с собой, но они отказались и даже перестали признавать его как сеньора.

Тогда он пошел один. Мы с тех пор думали, что его потомки придут однажды в эту страну, чтобы подчинить ее себе и сделать из нас своих подданных. И в связи с тем, что вы прибыли оттуда, где восходит солнце, и по тому, как вы описываете вашу страну и вашего короля, который вас сюда прислал, мы приходим к мысли, что это наш законный государь; тем более что, как вы говорите, он уже давно в курсе наших дел. Будьте поэтому уверены в том, что мы будем вам подчиняться и признавать вас в качестве заместителя и представителя великого короля, о котором вы говорите».

_{Монтесума беседует с Кортесом в Мехико. Позади Кортеса — донья Марина. Lienzo de Tlascala, ed, 1892}

Дюран предлагает речь того же содержания, но в ней Монтесума упоминает о «своем отце» Кецалькоатле, трон которого он, не достойный этой чести, занимает. У нас будет еще возможность вернуться к этому сюжету и к вопросу о вассалитете, подлинном или нет, государя кольхуас.

Император делает еще добавление: «Вам будут здесь подчиняться, и вы сможете располагать моим добром как своим собственным. Вы здесь у себя. Вы в своем доме; отдохните от тягот дороги и от ратных дел, которые у вас были. Я хорошо осведомлен о том, что с вами произошло, от Пунтунчана, который находится здесь; я знаю, что люди из Чемпоалы и Тласкалтекала [Тласкалы] наговорили вам много плохого обо мне. Верьте только тому, что вы видите своими глазами; не верьте моим врагам, которые раньше были моими вассалами; они воспользовались вашим приходом и теперь клевещут на меня, чтобы понравиться вам. Я знаю, они сказали вам, что стены моих дворцов сделаны из золота, что маты в моих комнатах и прочие предметы обихода также сделаны из золота; кроме того, они обвиняют меня в том, что я будто бы выдаю себя за бога, и в иных делах, в которых я не повинен. Вы видите мои дворцы: они сделаны из земли, камня и соломы». Затем, распахнув свою мантию, Монтесума продолжал: «Вы видите, что я человек из мяса и костей, как вы и как все люди, что меня можно воспринимать на ощупь и, следовательно, я смертен. Вы видите, как эти люди налгали. У меня действительно есть несколько золотых предметов, которые мне достались от моих предков; если вам угодно их иметь — они ваши. У меня есть другие дворцы, там я буду жить. Вы будете здесь обеспечены всем необходимым — вы и ваши люди. Не беспокойтесь: эта страна ваша, так же, как ваш этот дворец».

Кортес благодарит, обнажая голову, и говорит, что его король и император как раз тот, кого так долго ожидал Монтесума. Первый и единственный раз он использует в своих интересах миф о Пернатом Змее. Однако Монтесума не считает его больше богом. По мере того, как испанцы продвигались по. пути к его столице и информация о них становилась все более точной, его образ мыслей изменился. Вначале он пытался объяснить настоящее через прошлое. Испанцы представлялись ему божествами, связанными с Кецалькоатлем и тольтеками… Теперь же он объясняет прошлое через настоящее. Он вынужден сказать себе, что боги, деяния которых отражены в героических повествованиях, эти Мишкоатли, Кецалькоатль и Уицилопочтли наверняка были людьми вроде испанцев и лишь впоследствии были обожествлены. И мешики на своем пути к Земле обетованной также были похожи на этих людей, а эти истории о «солнцах», которые попеременно сменяли друг друга, созданы по аналогии со всем тем, что живет и умирает. Таким образом, возвращаются те, кто имеет отношение к предыдущему «солнцу», к «солнцу» Кецалькоатля. На его несчастье!

Последующие дни были днями выжидания и взаимного наблюдения. Мешикские аристократы приходили засвидетельствовать свое почтение чужеземным гостям. Последние весьма охотно принимали местную пищу, что давало возможность целой толпе носильщиков и слуг посещать их кварталы. Как дворяне, так и простолюдины старались при таких посещениях как можно больше увидеть и услышать, с тем чтобы потом доложить властям города обо всем, что тех могло интересовать. Император ожидал своего часа, то есть момента, когда его гости расслабятся и действительно почувствуют себя в Мехико как у себя дома. Тогда, уверял он себя, он будет хозяином положения и сможет их уничтожить, если они поведут себя враждебно. Если же они не будут враждебными ему, то он попытается сделать из них союзников.

Монтесума старался собрать как можно больше сведений о своих гостях, и даже сам занимался этим. В день прибытия Кортеса он выразил желание узнать, кто из его людей занимал начальствующее положение, а кто был рядовым воином или, может быть, слугой, для того чтобы обращаться к ним соответствующим образом и делать соответствующие их рангу подарки. Капитан ловко ответил, что все они друзья и товарищи. Тогда император навел справки о каждом и следил за тем, чтобы все они получали все необходимое, включая женщин и драгоценные украшения. Испанцы, в свою очередь, тщательно обследовали свою резиденцию — на тот случай, если бы пришлось обороняться. Заметив недавно заделанный вход, они пробили его и обнаружили несколько залов, некоторые из которых были набиты золотом, украшениями, драгоценными перьями и другими вещами. Это была, по утверждению Дюрана, сокровищница предшественников императора. Кортес запретил своим людям прикасаться там к чему бы то ни было и велел снова заделать вход. То, что эту сокровищницу заранее не перенесли в какое-нибудь безопасное место, представляет собой интересный факт. Очевидно, Монтесума надеялся отогнать или уничтожить захватчиков и еще теперь он рассчитывал, что их пребывание в Мехико не затянется. Во всяком случае, в качестве живых людей.

Конечно, испанцы выходили в город, иногда даже в обществе Монтесумы. Это давало возможность лучше оцепить размеры Мехико и опасности этого города. Немногим более трехсот человек испанцев проживало в городе с населением в 150 или 200 тысяч. Город был окружен водой, так что в случае чрезвычайных обстоятельств из него было бы трудно выбраться. Во всех направлениях его пересекали многочисленные каналы. Во многих местах были устроены мосты, каждый из которых легко было разобрать, сияв несколько свободно уложенных балок. Дома имели плоские крыши, удобные в военном отношении. Короче говоря, Мехико представлял собой громадную ловушку. Теперь забеспокоились сами завоеватели. Они вспомнили предостережения своих друзей: Уицилопочтли посоветовал Монтесуме впустить их в город, чтобы получить возможность их уничтожить. Они замечали, или по крайней мере им казалось, что нищей их снабжали без прежнего энтузиазма, и просили своего командира принять меры. Тласкальтеки снова заговорили о западнях. Не мешало бы убедиться в лояльности самого Монтесумы. Хотя Кортес и понимал, что это придется сделать, он ждал, не вполне ясно чего — какого-нибудь исключительного случая или предлога. Потом ему пришли на намять события в Веракрусе и письмо, которое он получил в Чолуле. Теперь он взял это письмо и приготовился действовать.

Через восемь дней после прибытия испанского войска в столицу, половина его численного состава находится на военном положении во дворце Ахаякатля. Люди занимают посты на перекрестках дороги, ведущей ко дворцу Монтесумы. Затем Кортес отправляется к императору в сопровождении трех десятков солдат, которые незаметно, группами по три-четыре человека, проникают во дворец. Монтесума выходит навстречу Кортесу и провожает его в приемный зал, где они начинают беседовать. Монтесума в отличном настроении и, как обычно, шутит. Похоже, что он ничего не подозревает. Чего, собственно говоря, ему опасаться? Сотни героев в полном вооружении окружают его. Он старается быть приятным собеседником. В этот роковой день он даже предлагает одну из своих дочерей Кортесу, а заодно и дочерей своих приближенных товарищам Кортеса, в жены. Кортес благодарит, но объясняет при этом, что его вера запрещает ему иметь более одной жены. Затем, когда назначенные Кортесом люди незаметно для Монтесумы входят в зал, Кортес, опершись на эфес шпаги, достает присланное из Веракруса письмо и объявляет о злодеяниях Коатльнопоки — негодяя, который в свое оправдание нагло лжет, утверждая, что действовал по распоряжению императора. Необходимо провести расследование. Нужно срочно вызвать на допрос губернатора Наутлана и его сообщников.

Что должен в этом случае делать Монтесума? Признать лояльность Коатльнопоки означало бы подвергнуться сразу репрессиям. Превосходно вооруженный противник находится в двух шагах. Конечно, у него многочисленная гвардия, но разве она смогла бы помешать испанцам расправиться с ним? Остается лишь все отрицать, надеясь на то, что дворяне поймут в чем дело, и вмешаются.

Император, таким образом, отрицает, что давал указания Коатльнопоке, и обещает наказать виновных. Он снимает с руки миниатюрную статуэтку, отдает ее своим офицерам и приказывает доставить к нему Коатльнопоку и его сообщников живыми или мертвыми. Люди подчиняются приказу, совершенно не догадываясь о ситуации, в которой оказался их хозяин. Или даже если и догадываются, то мысль о том, что они могут проявить инициативу, не приходит им в голову. Дои Эрнан благодарит Монтесуму, но говорит при этом, что до выяснения обстоятельств он должен проводить своего собеседника во дворец Ахаякатля.

Монтесума остолбенел. Все закачалось перед его глазами. Опять вместо того чтобы застать своего противника врасплох, он сам оказался в западне. Из него хотят сделать пленного — человека, обреченного на смерть! Это несмотря на то, что он — государь кольхуас, великий tlatoani, император Анауака, перед которым весь мир трепещет! Он отвечает серьезным тоном примерно следующее: «Людей моего ранга не берут в плен». (По-иснански — «No es persona la mia para estar presa».) «Притом даже если я и соглашусь, мои подданные этого не потерпят!» Однако его подданные, приученные слепо повиноваться, ждут приказа или хотя бы намека на приказ, но его нет. В течение нескольких часов Монтесума пытается спасти свое положение. Кортес ему обещает, что он останется совершенно свободным и будет управлять своей империей как прежде — из апартаментов, которые он сам себе выберет. «Не печальтесь, я буду оберегать вашу честь и вашу жизнь так, как если бы речь шла обо мне самом или о моем короле. Извините, что я поступаю подобным образом, но я не могу иначе. Если бы я стал скрытничать с вами, то мои товарищи возмутились бы и сказали, что я не забочусь об их жизни. Поэтому прикажите вашим людям, чтобы они стояли спокойно. Знайте, что если с нами что-нибудь произойдет, вы заплатите за это своей жизнью».

Кортес спокоен, но его помощники начинают нервничать. Наконец один из них живо обращается к нему: «Что Вы делаете, Ваша милость? Зачем столько слов? Потащим его, куда надо, или проткнем его нашими шпагами. Повторите ему, что если он начнет кричать или отбиваться, то его обязательно убьют; ведь, в конце концов, для нас здесь идет речь о жизни и смерти!» Монтесума спрашивает у Марины, что тот говорит, и она объясняет: «Сеньор Монтесума, я вам советую немедленно согласиться и пойти с ними, не устраивая при этом шума. Я вас уверяю, что к вам будут относиться там с уважением — как к великому правителю, каковым вы и являетесь. Если вы не найдете с ними, то останетесь здесь, но мертвым». Выслушав Марину, Монтесума обращается к Кортесу: «Сеньор Малинче, поскольку вы выражаете такое желание, то знайте, что у меня есть один законный сын, и две законные дочери; возьмите их в заложники и избавьте меня от такого унижения. Что скажут сановники, если они увидят, что меня уводят как пленного?» Кортес остается непреклонным.

Наконец Монтесума смиряется со своим положением. Он понимает, что испанцы не просто пугают его. Он понимает также, что если его убьют, то в городе разразится война, но уже без преимущества внезапности для ацтеков. Он надеется все же вскоре обрести вновь свободу. Он вовсе не хочет умирать, особенно при отсутствии назначенного преемника. Он велит приготовить для себя апартаменты во дворце Ахаякатля и отправляется туда в паланкине, сопровождаемый толпой сеньоров, которые не могут в данной ситуации удержать слез. Народ на улице начинает волноваться, но Монтесума старается успокоить умы, объясняя, что отправляется к своим гостям по своей собственной воле. Вопреки всему, ему удается все же сохранить видимость пристойности.

Отныне император находится на положении заложника. Конечно, он живет в позолоченной тюрьме; его обслуживают как прежде, он продолжает управлять, встречается с нужными ему людьми, ходит в храм, он волен также пойти на охоту или посетить один из своих деревенских домов. Испанцы в отношении к нему сохраняют вежливость, а некоторые из них даже очень любезны. Для них это имеет смысл, поскольку Монтесума щедр. Это не мешает тому, что восемь человек дежурят около него день и ночь, с приказом на случай непредвиденных обстоятельств применять любые меры, препятствующие его возможному бегству.

Монтесума имеет возможность передвигаться по своему у смотрению, но все его планы потерпели крах. Пока он будет оставаться пленником, он не сможет ликвидировать пришельцев. Необходимо их успокоить. Нужно еще раз попытаться убедить их покинуть эту страну.

Итак, приличия были соблюдены: император продолжал управлять из жилища своего отца, находясь «в гостях» у своих друзей-богов.

Через пятнадцать дней после ареста Монтесумы привели губернатора Наутлана, которого, собственно, несли в паланкине, а также одного из его сыновей и полтора десятка сеньоров, замешанных в историю западни, организованной против гарнизона Веракруса. В некоторых свидетельствах утверждается, что Монтесума принял этих людей — очевидно, для того, чтобы посоветовать им не впутывать его в дело. Затем сеньоры были выданы испанцам, и каждый был подвергнут индивидуальному допросу. Коатльнопока вел себя вызывающе. Когда его спросили, является ли он вассалом Монтесумы, он высокомерно ответил: «А есть ли еще государь, чьим вассалом я мог бы быть?» Его товарищи и сам он признали, что убили испанцев, но отрицали какую бы то ни было ответственность императора в этом деле. Они были приговорены к тому, чтобы сначала быть пронзенными стрелами (причем стрелками должны были быть тласкальтеки!), а затем — сожженными заживо. Чтобы одним ударом убить двух зайцев, для сооружения на главной площади костров было принесено все оружие, которое было найдено в окрестных арсеналах. В момент столь жестокой, и для них — необычной, казни, видя полное безразличие к их судьбе императора, который не попытался их защитить, они все же выдали его, прокричав, что действовали по его приказу.

Кортес, однако, не нуждался в их признании, у него и так была полная уверенность в этом вопросе. Поэтому он приказал с утра надеть на Монтесуму кандалы. Теперь Монтесума действительно имел вид пленного или раба. И это как раз в день праздника «Поднятие Флагов», когда отмечался самый главный триумф мешиков, триумф Уицилопочтли в Коатепеке! По свидетельству Кортеса, император был этим страшно огорчен. Его родные находились рядом с ним совершенно подавленные, в слезах; они приподнимали его оковы, для того чтобы они не давили слишком на tlatoani, и продевали в кольца оков лоскуты тонкой материи — чтобы железо не натирало ему кожу.

По окончании казни Кортес сам снял с Монтесумы цепи и попытался его утешить. В этот раз он предложил ему свободу, и это предложение было повторено еще несколько раз в течение дня. Император, однако, не соглашался. Из боязни быть вынужденным поднять восстание? Именно такое объяснение он дал Кортесу — очевидно, рассчитывая, что оно ему придется по душе. Или он отказывался потому, что не верил в искренность предложений Кортеса. Без сомнения. Согласно Берналю Диасу, Кортес поручил Агулару сообщить Монтесуме как бы по секрету, что испанцы возражали против его освобождения. Помимо того, Монтесуме было стыдно оттого, что он выдал своих верных слуг чужеземцам и что с ним обращались как с рабом.

В некоторых индейских источниках утверждается, что Монтесума был пленен уже в момент вступления испанцев в Мехико. Информаторы де Саагуна, например, говорят: «И как только они прибыли во дворец, как только они туда вошли, они схватили Монтесуму вместе с Ицсуауцином и в дальнейшем не спускали с него глаз». Далее информаторы утверждают, что он должен был выпрашивать у людей еду и кухонную утварь для своих похитителей, однако дворяне, обозленные по не известным нам причинам на несчастного императора, больше ему не подчинялись! Затем дворец императора был разграблен. Лас Касас также говорит о пленении императора в первый же день.

Дюран оказывается более точным. Он утверждает, что видел в старых кодексах рисунки, где Монтесума вместе с сопровождавшими его королями представлен с кандалами на ногах уже непосредственно после встречи на дамбе. Этому трудно поверить, замечает Дюран, поскольку ни один из чужеземцев нигде этого не подтверждает, однако они способны отрицать и самую явную правду. Чимальпахин из Чалько рассказывает то же самое.

Рассказы побежденных не следует принимать всерьез в качестве исторических документов. Прежде всего, они противоречат друг другу: одни называют арест во дворце, другие — арест на дамбе, причем уже с кандалами. Но и та и другая версия совершенно невероятны и находятся в противоречии со свидетельствами очевидцев. Трудно представить себе, как на относительно узкой дамбе испанцы могли бы окружить Монтесуму — так, чтобы его люди не вмешались бы моментально и не сделали бы этот маневр невыполнимым. Если бы испанцам удалось это сделать, то позор пал бы на весь мешикский народ. Кроме того, такая операция не осуществляется импровизированно, и трудно представить себе Кортеса, разрабатывающим ее без четкого представления об обстоятельствах, в которых ему доведется встретить императора. Пересекающая лагуну дамба была во всяком случае весьма неудобным местом для проведения такой операции. И, наконец, письмо Кортеса Карлу V является его официальным отчетом, и хорошо известно, что ему приходилось быть чрезвычайно осторожным, учитывая возможности доносительства. При этом никто из конкистадоров, даже из тех, которые считались его недоброжелателями, нигде не противоречит ему по этому пункту.

Ясно лишь то, что мешикские источники уплотняют факты. Под одним временем собираются события, имевшие место в различные периоды — подобно тому, как в древних кодексах различные моменты истории часто бывают представлены в одном рисунке. Не подлежит сомнению, что встреча на дамбе-шоссе, за которой последовал прием во дворце, имела место; что позже император был арестован; что затем на него одели оковы; что его сокровища были разграблены; что через несколько месяцев после прихода испанцев мешики уже без прежнего усердия снабжали их продовольствием; наконец, что некоторые представители знати отказались подчиняться своему хозяину. Однако более разительный эффект получается, если собрать все это в одном-единственном дне и представить в виде нескольких многозначительных рисунков. Подобно тому, как при первом контакте с испанцами на борту флагманского корабля на рейде Сан-Хуан де Улуа послы Монтесумы были закованы в кандалы, здесь, на дамбе, проложенной через лагуну, уже при первой встрече с теми же испанцами в оковах оказывается Монтесума, а вместе с ним и весь Анауак. Встреча двух цивилизаций имела результатом обращение индейцев в рабство. Вот что означают эти тексты. Это символические повествования, созданные побежденными много лет спустя после событий. Добавим также, что на эти рассказы могли оказать влияние события в Перу, где действительно Великий Инка был пленен конкистадорами при первой же встрече.

В последующие дни все обрело внешне нормальный вид. Монтесума был проинформирован об обнаружении испанцами комнат с сокровищами, и Кортес сообщил ему даже, что его люди не могли удержаться и взяли оттуда несколько вещей. Монтесума ответил, что эти богатства принадлежат богам, и попросил своих гостей, чтобы они оставили там все, что не было золотым. Дюран рассказывает, что были найдены не только сокровища, но и секретные комнаты, где укрылись супруги императора — если только это не были молодые затворницы из Большого храма. Они спасались там от невоздержанности испанцев, которая к тому времени стала очевидной. Вряд ли бы они посоветовали девственницам хранить чистоту, а в случае, если это были супруги императора, — верность закованному в кандалы мужу.

Конечно, никому не пришло бы здесь в голову защищать добродетели конкистадоров. Однако следует разобраться в странностях этой истории. С трудом можно было бы представить себе, что Монтесума поселяет своих жен в том самом дворце, где, как предполагается, будут жить те, кого он опасается больше всего на свете. С другой стороны, испанцы были уже в достаточной мере обеспечены женщинами, и Монтесума продолжал свои щедрые подарки в этом роде. Кроме того, Кортес всегда заботился о соблюдении строгой дисциплины в своем небольшом войске, и стремился исключить грабежи и насилия. Чужеземцы не могли позволить себе такие провокации. Позже, когда дело дойдет до открытого конфликта, положение изменится. Таким образом, и здесь Дюран допускает путаницу, думая, очевидно, о том, что действительно произошло в Перу с супругами Инки и со жрицами Солнца.

Монтесума провел мероприятия, непосредственно направленные на то, чтобы удовлетворить жажду бедных пришельцев к золоту. Некоторым городам просто предписывалось выдать имевшееся у них золото, что в ряде случаев приводило к недоразумениям. Так, вероятно, случилось и тогда, когда испанцы отправились в Тескоко, чтобы завладеть золотом из сокровищницы великого Незауалькойотля. Испанцев должны были сопровождать два брата Какамы, одним из которых был Незауалькецин. В тот момент, когда они садились в лодку, еще в Мехико, к этому принцу прибыл гонец Монтесумы и они стали о чем-то беседовать, несколько отдалившись от основной группы. Заподозрив заговор, один из испанцев напал на Незауалькецина с палкой, избил его, а затем отвел к Кортесу, который тут же приказал его повесить. Какама был, естественно, возмущен. Это возмущение тем легче попять, что, согласно Иштлильхочитлю из Тескоко, который рассказывает эту историю, послание Монтесумы Незауалькецину заключалось как раз в требовании как можно лучше обслужить христиан! Это происшествие не помешало, однако, Какаме, отправить другого своего брата сопровождать испанцев. Последние сочли огромную массу золота недостаточной и заставили сеньоров Тескоко провести дополнительный сбор.

Трудно отделить правду от вымысла в этой запутанной истории. Можно быть уверенным, однако, что Кортес к ней не имеет никакого отношения. Согласно анналам Тлателолько (1528), Незауалькеции был повешен несколькими месяцами позже, когда Кортес уже покинул город, а Какама был уже довольно долго пленником испанцев.

Вынужденный сохранять видимость хороших отношений с Кортесом, Монтесума маневрировал, выжидая удобный момент для того, чтобы отыграться. Отношения между мешиками и пришельцами были весьма напряженными. Кортес запретил своим людям удаляться без особого разрешения от дворца более чем на сто шагов. Внутри дворца они также должны были сохранять бдительность, поскольку было уже предпринято несколько попыток освободить императора — просверливались стены, поджигалась крыша. Было однажды и так, что Монтесума собрался прыгнуть с террасы второго этажа вниз — в руки ожидавших его мешиков, — но испанский часовой успел помешать ему. Это, пожалуй, свидетельствует о том, что Монтесума не терял надежды взять контроль над событиями в свои руки. Верные ему люди настаивали на том, чтобы он решился, наконец, подать сигнал к восстанию. Но как он мог отважиться на это, оставаясь заложником?

Среди тех, кто горячо стремился перейти к решительным действиям и настаивал на том, чтобы император получил свободу, был и молодой король Тескоко. Какама не желал мириться с положением, в котором оказался его знаменитый дядя, и еще меньше — с растущей наглостью испанцев, которые явно вели себя как завоеватели. По возвращении в свою столицу он сразу же начал военные приготовления. Узнав об этом, Кортес потребовал его прибытия в Мехико для получения указаний, но это не дало никаких результатов. Несколько раз он пытался сделать это через Монтесуму, но каждый раз безуспешно. «Он, Какама, просто отвечал, что если у кого-нибудь возникло желание поговорить с ним, то пусть приходит к нему; там желающий поговорить увидит, кто чего стоит». Некоторые утверждают, что Какама добавлял здесь нелестные для Монтесумы слова, называя его трусом. Последнее могло бы вызвать удивление, поскольку Какама был одним из тех, кто советовал императору принять испанцев в Мехико.

Кортес попросил Монтесуму высказать свое отношение к создавшейся ситуации, подчеркивая при этом, что Какама отказывался подчиниться своему императору. Что, если двинуть против него объединенные силы: испанцев и мешиков? Монтесума возражал против такого решения вопроса: такая операция была бы слишком опасной, поскольку Тескоко располагал мощными людскими и материальными ресурсами. Следовало прибегнуть к хитрости.

Мехико имел своих осведомителей в Тескоко. Было нетрудно подстроить так, чтобы очередное совещание с участием Какамы состоялось в одной из его загородных резиденций. Дом был построен на сваях, и одна его часть нависала над водой. Мешикский отряд, которому был поручен захват Какамы, подвел туда свои лодки и притаился. Когда тот, кого они ожидали, был на месте, мешики выскочили из своего укрытия и ворвались в дом. Операция была облегчена тем, что среди участников совещания были и их сообщники. Какама был отправлен в Мехико и выдан Кортесу, который объявил его пленником. Монтесума, чувствуя свою вину, не захотел с ним увидеться. Младший брат Какамы Квиквицкацин получил от Кортеса и Монтесумы трон Тескоко. Он недолго правил, гак как вскоре был убит другим своим братом, Коанакочцином.

Разумеется, эта печальная история не делает чести государю кольхуас. Он старался убедить себя в том, что Какама хотел занять его императорский трон и заодно отобрать территории, уступленные некогда Мехико. В некоторых свидетельствах используется это предположение. Монтесума реагировал на создавшуюся ситуацию как глава империи, однако в этом конкретном случае роли главы империи и пособника оккупантов досадным образом совпадают. Был ли у императора иной выход из создавшегося положения? Если бы испанцы пошли против Тескоко одни и вынуждены были бы там вести военные действия, то он был бы обвинен в измене. Экспедиция испанцев вкупе с союзниками была невозможна: они потребовали бы участия в деле мешикских войск, поскольку речь шла о наказании за неподчинение Монтесуме. А это означало бы возникновение гражданской войны в самом сердце империи, чего следовало избежать любой ценой. Отказ от вмешательства или поддержка Какамы навлекла бы на него гнев испанцев. Это была бы проба сил без преимущества внезапности и с непомерным риском для города, для него самого и его близких. Кроме того, если бы восстание удалось, то кто бы получил лавры победителя? Очевидно, Какама.

В итоге если поведение Монтесумы и было далеко не героическим, то в данной ситуации оно представляло наименьший риск для страны. Какама составит ему компанию в неволе, только и всего. И все же существовала надежда на то, что враг, которого постоянно старались подкупить, когда-нибудь сам надумает уйти, или какое-нибудь счастливое стечение обстоятельств поможет его ликвидировать.

Дело Какамы напомнило испанцам о необходимости официального оформления ситуации де-факто, возникшей в связи с арестом Монтесумы. Несколько дней спустя император созвал всех грандов Мехико, а также королей и правителей союзных и подчиненных земель и произнес следующее:

«Братья и друзья, с давних времен, как вам известно, ваши отцы и ваши предки были вассалами и подданными моих предшественников; и мы, ныне живущие, связаны подобными же отношениями. Мы всегда относились друг к другу с самым большим уважением, и вы относились к своим законным сюзеренам так, как подобает хорошим вассалам. И я полагаю, вам известно от ваших предков, что мы не являемся коренными жителями этой страны, что наши далекие пращуры пришли издалека под руководством вождя, который здесь их оставил. По прошествии многих лет этот вождь вернулся. Он нашел ваших предков обосновавшимися в этом краю, женатыми на местных женщинах, с которыми у них было много детей; они не захотели следовать за ним и отказались признать его правителем страны. Перед тем как расстаться с этой страной, он сказал, что вернется сам или пришлет вместо себя кого-нибудь, кто сможет подчинить себе людей и заставить их выполнять его указания. Как всем известно, мы не переставали его ждать. Итак, судя по тому, что рассказал нам капитан о короле и государе, который сюда его прислал, с учетом того, из какой части света он прибыл, я полагаю, и вы должны со мной согласиться, что этот король — как раз тот сеньор, которого мы ждали; это подтверждается и тем, что, как говорит капитан, о нас там уже слыхали. Поскольку наши предшественники не выполнили своих обязательств перед своим государем, то предстоит это сделать нам; и возблагодарим наших богов за то, что в наше время совершилось то, чего так долго ожидали наши отцы. До сих пор вы признавали меня своим сеньором и подчинялись мне. Теперь я прошу вас подобным же образом признавать своим законным сеньором этого великого короля и подчиняться ему, а в его отсутствие — его капитану. Вы будете присылать ему дань и назначать людей на трудовую повинность — как вы это делали для меня до сегодняшнего дня, поскольку я тоже должен выполнять его указания и поручения. Выполняя мою просьбу, вы не только следуете своему долгу, но и доставляете мне большую радость».

Сам Кортес признает, что Монтесума произносил эту речь, плача и вздыхая. Понятно, что он сделал это заявление под жестоким нажимом. Те, к кому Монтесума обращался, были настолько взволнованы, что долго не решались ничего сказать в ответ, и даже испанцы испытывали большую жалость к Монтесуме. В конце концов короли и правители обрели дар слова и заявили, что считают Монтесуму своим государем, и должны подчиняться ему, что они и делают в данном случае. Они признали себя вассалами Его Величества и выразили согласие присылать ему своих детей в заложники. Кортес обязался хорошо с ними обращаться. Протокол собрания был надлежащим образом заверен нотариусом экспедиции.

Эта вторая в архиве Кортеса речь Монтесумы очень напоминает первую часть той речи, которую, по свидетельству конкистадора Монтесума произнес при их первой встрече. Здесь также содержится ссылка на миф о Кецалькоатле. Конечно, бог остается не названным по имени: то ли потому, что в то время Кортес не придал этому важного значения, то ли, скорее, потому, что предпочел не упоминать имени тольтекского бога в письме к королю, чтобы тот не принял его, Кортеса, за отъявленного лжеца: он действительно сказал Монтесуме, что Его Величество был как раз «тот сеньор, которого мы ждали».

Подлинность этих речей была подвергнута сомнению. В акте передачи власти, исполненном Монтесумой, некоторые исследователи увидели фальшивку Кортеса, направленную на то, чтобы вывести Мексику из подчинения губернатору Кубы Веласкесу, узаконить свои не вполне законные действия и оправдать подавление «мятежей» индейцев против «законной» власти Испании. Высказывалось даже предположение, что Кортес сам придумал миф о Кецалькоатле. Вкладывая в уста собеседника слова о том, что предки мешиков пришли из далекой страны, он как бы давал понять, что власть Испании над новыми землями могла восходить к весьма отдаленной эпохе. Все это преувеличения. Конечно, речи, которые нам передает дои Эрнан, не являются и не могут являться точно тем, что произнес Монтесума. То, что нам известно об ораторском искусстве ацтеков, заставляет предположить, что Кортес несколько сократил текст, убрав украшения и «выжав воду». А что касается содержания, то можно ли предположить, что Кортес уловил все тонкости мифологии? Перед тем, как задать этот вопрос, следовало бы выяснить и другое: был ли перевод Марины и Агулара достаточно точным?

Рассмотрим сначала историко-мифологическую преамбулу Монтесумы. Она не соответствует мифу о Кецалькоатле в том виде, в каком он нам знаком. Она очень достоверна. Ничто не соответствует так месоамериканским традициям и кодексам, как это повествование о далекой прародине и о странствиях под руководством великого вождя. В этом ключе воспринимается происхождение мешиков или странствия тольтеков, которых Мишкоатль ведет с их родины, с другой стороны водной глади. Именно на эти странствия тольтеков ссылается император, поскольку именно в эту эпоху жил Кецалькоатль. Кстати сказать, о мешиках кольхуас говорится здесь как о потомках тольтеков. Нет ничего более обычного, чем история идущих за своим вождем странников, которые в какой-то определенный момент становятся домоседами и отказываются двигаться дальше. Возвращающийся к себе великий вождь мысленно связывается с восходящим светилом, которое, войдя в зенит, отправляется в обратный путь. Плохой прием, оказываемый вернувшемуся к своему народу вождю — деталь, присутствующая во многих вариантах мифа о Кецалькоатле. Отказ мешиков следовать далее за Кецалькоатлем является, возможно, выраженным в политических терминах намеком на измену жителей Мехико своему богу-покровителю в пользу Уицилопочтли. Короче говоря, Кортес не мог все это выдумать. И в путанице, которая произошла между предками мешиков и испанцами, повинны не испанцы, а мешики.

Остается щекотливый вопрос о передаче власти. Вряд ли конкистадору было нужно что-то здесь выдумывать. Он мог захватить власть; таково было его намерение, и он не скрывает этого. С самого начала он обещает в своем письме Карлу V подчинить Монтесуму испанской короне: «С верой в величие Бога, заручившись поддержкой Вашего Величества, я решил повидаться с ним, где бы он ни находился. Я вспоминаю также, что он мне предложил, при условии, что я не буду искать встречи с ним, гораздо больше, чем можно было предположить; однако я осмелюсь заверить Ваше Величество, что я найду его живым или мертвым и постараюсь во что бы то ни стало сделать его подданным Королевского Величества. Пребывая в такой решимости, я покинул Чемпоалу, которую я назвал Севильей, 16 августа». С другой стороны, для того чтобы соблюсти законный порядок, ему было достаточно выполнить предписания, относящиеся к requerimiento, то есть потребовать от индейцев подчиниться королю Испании, которому папа уступил Америку, и согласиться принять новую веру. Кортес скрупулезно следовал предписаниям.

Кортес считал вопрос о неповиновении Веласкесу решенным своим назначением в Веракрусе и надеялся, что это назначение будет санкционировано ввиду необычайного успеха его предприятия. Выражение верноподданнических чувств Монтесумой — тираном, против которого выступали его подданные, — совершенно не было обязательным. Однако оно наделяло предприятие Кортеса чертами «мирного завоевания» — формально он никогда не воевал против Тройственного Союза — и делало его более приемлемым.

Состоялось ли это подчинение уже в первый день, как об этом сообщает капитан? В тот самый роковой день 8 ноября 1519 года, девятый день месяца Кечолли — месяца, посвященного отцу Кецалькоатля, в 8-й день Ветра (Эекатль — другое имя Кецалькоатля) 1-го года Тростника (календарное имя бога)? Возможно, но маловероятно.

Это возможно, поскольку однажды Монтесума уже предлагал испанцам брать с его страны дань при том условии, что они не придут в Мехико. Кроме того, переход власти был логическим следствием излагаемого Монтесумой мифа: испанцы представлялись потомками прежних хозяев страны. И, наконец, с момента прибытия испанцев в Мехико Монтесума, конечно, имел намерение их ликвидировать, и такие слова могли усыпить их бдительность.

Вместе с тем это маловероятно, поскольку ничто не вынуждало Монтесуму сразу передавать свою власть испанцам, которые от него ничего не требовали и которые — он, очевидно, понимал это — чувствовали себя в Мехико не вполне уютно. При этом Монтесума продолжал, по-видимому, править один. Испанцы были всего лишь его гостями. В день первой встречи Монтесума, конечно, сделал намек на возвращение Кецалькоатля и сказал пришельцам, что они у себя дома: как гости и как родственники Пернатого Змея. Все это было украшено преувеличениями, представлявшими собой лишь обычные формулы вежливости. Кортес же превратил их в формальное признание подчиненности. Потому что признание подчиненности является более убедительным, если оно делается свободным человеком, а не пленником. И особенно потому, что произведенный несколькими днями позже арест Монтесумы, который Карлу V мог бы показаться задевающим королевскую честь, выглядел бы в подобном случае более нормальным.

Во второй речи, где изложение мифа о Кецалькоатле далеко от совершенства (для Кортеса важна лишь связь между древним правителем страны и королем Испании), вторая часть, содержащая признание подчиненности, может считаться достоверной. По всей вероятности, Кортес подсказал императору, что тот должен был проговорить, и эти слова были запротоколированы. Очень сомнительно, что Монтесума сказал именно то, чего ожидал Кортес. Фактически, император передает все свои права королю Испании и его представителю, включая то, что относилось к выполнению разного рода обязательств его, Монтесумы, вассалов (дань, трудовые повинности и т. д.). По сути дела, Монтесума — свергнутый монарх. Кортес не мог хотеть этого, поскольку удерживаемый в качестве заложника tlatoani был выгоден для него и для его войска, тогда как свергнутый монарх был ему ни к чему.

Возникает вопрос, не сказал ли Монтесума в своей речи намеренно нечто такое, что не соответствовало желаниям Кортеса? Возможно, он хотел дать понять своим, что никак не подчиняясь ему в дальнейшем, они смогут действовать по своему усмотрению. Возможно, он таким образом хотел принести себя в жертву. Отсюда его глубокая взволнованность, которая в таком случае объясняется не только унижением отречения от власти. Однако гранды его королевства не поняли его или не захотели понять в этом смысле. «Они ответили принцу, что он остается их главой» и продолжали ему служить. Можно быть уверенным, что уже на следующий день Кортес постарался убедить Монтесуму продолжать по-прежнему править страной. Ацтекские сеньоры поступили аналогичным образом, объясняя, очевидно, ему, что его отход от дел или его смерть положили бы начало конфликтам по поводу престолонаследия и, в конечном итоге, привели бы к развалу империи, которого желательно было избежать.

Короли империи обязались выплачивать дань. Такие добрые намерения следовало поддержать. Кортес не стал затягивать дело и потребовал первой выплаты. Монтесума показал ему свои сокровищницы, и тот велел все забрать, включая ткани и драгоценные перья. В провинцию были направлены сборщики налогов в сопровождении испанцев — для изыскания указанного императором количества золота. Довольно часто отряды сборщиков осуществляли свои операции насильственным путем. Педро де Альварадо взялся получить дань с Тескоко. Какама дал понять конкистадору, что если он, Какама, сможет участвовать в этом деле, то сбор будет более полным. Альварадо взял его, закованного в цени, с собой, но как только они прибыли в город, Какама заявил, что никакого золота в городе нет и что он пришел в Тескоко в надежде (как оказалось, напрасной) на то, что его подданные его освободят. Испанцы не оценили шутки и обошлись с королем весьма жестоко. Как покажет впоследствии на суде Васкес де Тапиа, государя акольхуа пытали горящей смолой, однако мы знаем, чего стоят свидетельства Васкеса. Другие сеньоры также вроде бы подверглись издевательствам.

О событиях последующих нескольких месяцев известно очень мало. Сначала Кортес осуществил некоторые мероприятия, связанные с безопасностью его войска. Хорошо представляя себе опасность своего положения на острове, где он мог быть в любой момент отрезай от внешнего мира, он осуществил постройку четырех бригантин — достаточно больших, чтобы взять на борт людей (но крайней мере, европейцев) и лошадей. Известия и деньги были направлены на острова с целью получения дополнительной военной силы.

Дон Эрнан неоднократно обещал Монтесуме, что сделает его еще более могущественным, чем раньше, правителем и поможет расширить территорию его государства. Капитан начал с помощи в подавлении мятежей. Он способствовал решению пограничных споров между некоторыми королевствами. В то же время он собирал информацию обо всем, что касалось империи. По его требованию была составлена карта побережья — для того чтобы с ее помощью экспедиционный отряд из десятка испанцев мог найти удобную, хорошо защищенную от ветра и воли гавань. Сопровождаемый индейцами маленький отряд прошел по прибрежной полосе до устья реки Коацакоалькос, где местный король, недруг Тройственного Союза, принял их с большим радушием. Монтесума охотно сообщал Кортесу о ресурсах страны, в частности, о местонахождении золотых коней, что значительно облегчило поиски испанцам.

Продолжался, естественно, сбор дани, особенно — в виде золота. Затем была осуществлена переплавка всего наличного драгоценного металла и его дележ. Предварительно была выделена королевская квинта, то есть причитающаяся королю пятая часть. Конкистадор восхищался находившимися там золотыми украшениями, «такими красивыми и своеобразными, что им нет цены. И нет в мире короля или принца, который бы владел столь прекрасными вещами». Столь ценимые Кортесом ювелиры по приказанию Монтесумы принялись за изготовление распятий, медалей, изображений святых и различных украшений, «чудесно» имитирующих то, что имело распространение в Испании. И уже в иной области — император завел для испанцев обширную ферму, где культивировались в большом масштабе маис, фасоль и какао и выращивались пятнадцать тысяч индеек и большое количество уток. Испанцы заполняли свой досуг тем, что фланировали по городу и наносили визиты. При случае занимались также воровством. Так, например, Педро де Альварадо был замешан в краже шестисот нош какао-бобов из дворца Монтесумы. Кортес велел провести расследование, но не стал прибегать к полагавшемуся в подобных случаях наказанию, когда узнал о причастности к краже Альварадо. Последний все же получил изрядный нагоняй. В общем и целом, испанцы вели себя достаточно сносно, хотя инциденты вроде того, который привел к гибели Какамы, были, очевидно, не редкостью. Что касается Кортеса, то он вел записи, благодаря которым мы получили прекрасные восторженные описания города, в котором он был фактическим правителем.

Кортес часто беседовал с Монтесумой о религии. Этим же занимались испанские монахи, пытавшиеся обратить его в христианство. Их усилия не были, пожалуй, напрасными, поскольку через какое-то время tlatoani изъявил желание пройти обряд крещения. Однако церемония, для придания ей большего блеска, была отложена до воскресенья Тростников, но в конце концов ей не суждено было состояться. Был ли Монтесума искренен в этом деле? Скорее всего, стремясь усыпить недоверие испанцев, он не желал им противоречить. По-видимому, он испытывал раздвоение чувств. С течением времени он проникся симпатией к Кортесу и его людям, в чьей власти он находился. Современная нам эпоха знает много примеров этого феномена, заключающегося в том, что пленник постепенно привязывается к своему похитителю.

Внешне эти два человека достаточно хорошо понимали друг друга. Кортес делал все необходимое для облегчения участи находящегося в плену императора. Будучи оба игроками, они посвящали много времени азартным играм. Генерал-капитан следил за тем, чтобы никто не унижал достоинства его царственного заложника.

Берналь Диас говорит, что Кортес всегда приветствовал императора низким поклоном, что нравилось Монтесуме. Однажды Диас сказал пажу Монтесумы, некоему Ортегилье, что хотел бы иметь женщину. Ортегилья сообщил об этой просьбе императору, и Диас быстро получил красивую девушку благородного происхождения, и в придачу — золото и ткани. Что касается Ортегильи, то Монтесума сам попросил определить к нему этого мальчика, который к тому времени освоил в какой-то мере ацтекский язык. Благодаря ему Монтесума узнавал что-то об Испании, а Ортегилья, в свою очередь, докладывал испанцам о совещаниях Монтесумы с ацтекскими военачальниками.

А что можно сказать об индейцах? Если верить Кортесу, упивавшемуся своей мирной победой, они были довольны в той же мере, что и он… «Я занимался всеми этими делами, — пишет он, — к большому удовольствию Монтесумы и народов этих провинций, которые все это время подтверждали признание Вашего Величества в качестве своего законного монарха и весьма охотно выполняли все то, что я им поручал от вашего королевского имени». В действительности, мешики находились в нетерпеливом ожидании освобождения императора или получения от него сигнала к действию. Сигнала, однако, не было.

Монтесума начал постепенно убеждать себя в том, что его ситуация была не столь уж и плохой. Испанцы пришли на свою Землю обетованную и захватили ее, не вызвав при этом катастроф, которыми был отмечен конец Толлана — войны, эпидемии, голодные годы, резкое падение жизненного уровня… Сам он продолжал управлять страной. Вместе с Кортесом, конечно, по зато страной более объединенной и более протяженной по своим размерам. Вместе с испанцами — однако не следовало ли видеть в них некое подобие преторианской гвардии и прообраз армий обновленной империи? Кроме того, автохтоны всегда поглощали новоприбывших! Наконец, продолжал говорить себе Монтесума, он сам и его близкие были живы. В случае его освобождения, могли бы оправдаться его наихудшие предположения. Это означало бы мятеж, войну в Мехико, бесчисленные жертвы и, вероятно, разрушение города, конец империи и гибель императора со всем его родом. Теперь он знал достаточно о Европе и, в частности, об Испании, чтобы понимать неминуемость поражения. Лучше было спасать то, что еще можно было спасти, и поддерживать существующее положение вещей. Безусловно, его ситуация не была столь уж плачевной. Он был заложником пришельцев, но те, в свою очередь, были заложниками Мехико. Должен был существовать способ нахождения взаимопонимания.

Конечно, император ни с кем не делился этими соображениями. Две-три трагические ошибки испанцев положили конец неосуществимым мечтам об относительно автономном протекторате и надеждам Монтесумы на то, что ему удастся уберечь свой народ от катастроф конца эры.

Первая ошибка была совершена Кортесом. Являясь фактическим правителем ацтекской империи, он никогда не забывал, что главная роль королей Испании в Америке заключалась в обращении индейцев в истинную веру. Он довольно часто беседовал об этом с Монтесумой, который, разумеется, посещал Большой храм, где по-прежнему совершались человеческие жертвоприношения. Однажды Кортес решительно потребовал положить этому конец. Император ответил, что если он выполнит требование Кортеса, то народ возьмется за оружие, чтобы защищать своих богов, которые давали ему дождь, урожаи, здоровье и многое другое.

Некоторое время спустя, прогуливаясь по Большому храму в обществе нескольких своих людей, Кортес поручил одному из них, Андреасу де Тапиа, осмотреть, святилище на вершине одной из пирамид. Тапиа поднялся в сопровождении нескольких жрецов. Вход в святилище был скрыт за тяжелой занавеской из волокна агавы, увешанного колокольчиками. Затем сам Кортес поднялся туда же с десятком солдат. Для того чтобы лучше разглядеть внутренность помещения, они срезали своими шпагами занавеску. Войдя в святилище, они увидели стоящие вдоль стен статуи божеств, местами покрытые запекшейся кровью. «Боже милосердный, — вздохнул Кортес, — отчего допускаешь ты, что бы этот гнусный дьявол так почитался в этой стране? Благослови нас на доброе дело». Он велел позвать переводчиков и через них обратился к жрецам: «Бог, который создал небо и землю, создал и нас, и вас, и всех остальных людей. Благодаря ему мы существуем. Если мы будем добры, он призовет нас на небо, в противном случае мы попадем в ад — что я вам объясню более подробно тогда, когда мы лучше будем понимать друг друга. Я хочу, чтобы здесь, где находятся ваши идолы, стояли изображения истинного Бога и его святой матери. Принесите воды, чтобы можно было вымыть эти стены, и уберите все это отсюда». Жрецы, чьи религиозные убеждения не были поколеблены, ответили смехом: «Не только жители этого города, но и все другие люди этой страны считают этих идолов своими богами. Они находятся здесь вместе с Уицилопочтли, к которому мы принадлежим. Для каждого человека родители и дети — ничто в сравнении с этим богом, и наш народ скорее умрет, нежели расстанется с ним. Уже и сейчас, когда люди увидели, что вы поднимаетесь сюда, каждый приготовился взяться за оружие и отстаивать своих богов».

Ситуация становилась критической. В городе было не более двухсот десяти испанцев, так как некоторые отправились с разными поручениями по стране. Вне себя от ярости, Кортес велел позвать еще тридцать человек и одновременно приказал удвоить охрану при Монтесуме. Затем он схватил железную палку и стал крушить статуи. Сохранилось свидетельство Тапиа об этом эпизоде. «Я утверждаю как благородный дворянин и клянусь перед Богом, что маркиз (Кортес был впоследствии удостоен титула маркиза Оахаки) выглядел как сверхъестественное существо. Он держал свой инструмент так, чтобы им можно было удобнее поражать идола в лицо и сбивать с него золотую маску. При этом он говорил: «Пусть Бог решит по своей милости, жить нам здесь или умереть, но мы здесь для того, чтобы служить ему!»

Узнав обо всем этом, Монтесума попытался вмешаться. Он послал Кортесу просьбу о неотложном свидании с ним с одновременной просьбой до выяснения ситуации прекратить начатые разрушения. Дон Эрнан разрешил ему прийти под усиленной охраной. Монтесума успокоил толпу и предложил установить с одной стороны христианские изображения, а с другой оставить прежних богов. Кортес отказался от такого решения. Монтесума тогда выдвинул иной вариант: «Я постараюсь, чтобы все было так, как вы хотите, но в этом случае вы должны отдать нам наших идолов, чтобы мы могли унести их в другое место». Против такого решения Кортес не возражал. Идолы были выселены из храма, а их место заняли изображения Богоматери и Св. Христофа — единственные, которыми располагали в тот момент христиане. Монтесума вроде бы тогда же обещал положить конец человеческим жертвоприношениям. Похоже, что это обещание в дальнейшем не нарушалось, по крайней мере, в присутствии испанцев.

Жрецам и Мехико было нанесено смертельное оскорбление. Мало того, что испанцы отняли у них их великого tlatoani, теперь они начали разрушать статуи богов, как если бы они находились в побежденном городе. Императору удалось ограничить ущерб, идя при этом на непозволительные уступки. У самых решительных его подданных возникало желание немедленно разделаться с пришельцами. И вполне естественно, они стали смотреть на своего императора как на существенное препятствие, постепенно утрачивая надежду на то, что он станет на их сторону.

Монтесума в этот момент обратился, по своему обыкновению, к Уицилопочтли. Бог, явившийся черей посредничество жрецов или как результат умерщвления плоти, объявил ему, что следует выбирать: либо он прогонит и уничтожит испанцев, либо Уицилопочтли придется уйти. Продолжать править совместно с испанцами становилось совершенно невозможно. Близкие ему люди помешали бы ему в этом. Как убедить их в том, что война не всегда является лучшим решением? Он не уверен, что отважился бы заговорить с ними об этом. Помешали бы чувство собственного достоинства и боязнь упреков.

Под давлением обстоятельств Монтесума решил начать действовать. Он должен будет предъявить испанцам ультиматум: либо они уйдут, либо погибнут. Втайне готовилась стотысячная армия. Действительно ли он хотел отпустить испанцев или просто думал о том, как заставить их уйти из укрепленных кварталов, для того чтобы иметь большую возможность их уничтожить — как, например, в Чолуле? По-видимому, великие полководцы планировали нападение, тогда как Монтесума все еще надеялся на менее рискованное решение. И уж, конечно, совершенно невозможно было бы предположить, что Кортес им подчинится, отсюда и стотысячная армия.

Отважившись действовать, Монтесума призвал к себе Кортеса. Получив приглашение, Кортес уловил в нем какую-то угрозу их прежнему, относительно спокойному существованию: «Интересно, что там могло случиться? Дай-то Бог, чтобы было что-нибудь хорошее для нас. Однако не нравится мне это посольство».

Император увидел Кортеса, входящего к нему в сопровождении дюжины солдат. Он принял его менее приветливо, чем обычно, отвел его в сторону и обратился к переводчице: «Скажи капитану, что я прошу его покинуть этот город и эту страну, поскольку мои боги сердятся на присутствие здесь чужеземцев с их богами. Пусть он просит, чего хочет — я ему это дам, и пусть он возвращается в свою страну. И пусть не думает, что я говорю это ради шутки. Это действительно должно произойти. Пусть он только скажет, что он хочет взять с собой и что ему нужно в дорогу».

Не успела еще Марина окончить свой перевод, как Кортес уже послал человека объявить тревогу по всему своему войску. Затем он спросил императора, когда им надлежит покинуть Мехико. Монтесума ответил, что они могут сделать это в любой удобный для них момент. Кортес заметил, что им понадобится время для постройки новых судов, и попросил предоставить в его распоряжение местных плотников, на что гут же получил согласие. Конечно, он и не думал покидать Мехико. Вернувшись в свой штаб, он поговорил со своими людьми и посоветовал им тянуть время в ожидании прибытия подкреплений.

Какое-то время Кортес мог считать, что его желания счастливо исполняются по мере их возникновения. Через восемь дней после того, как испанцам было предписано покинуть страну, в Сан-Хуан де Улуа бросила якорь испанская флотилия. Восемьсот человек под командой Панфило Нарваэса и восемьдесят лошадей вышли на берег.

Весть об этом визите, конечно, усилила беспокойство Монтесумы. Теперь более чем когда-либо встала необходимость ухода его назойливых гостей. Он поспешил сообщить о прибытии нового отряда христиан Кортесу. Капитану, по его мнению, больше не нужно было ожидать окончания постройки своих судов, поскольку на прибывших судах было достаточно места для всех его людей, так что они могли отправляться не мешкая. Испанцы чрезвычайно обрадовались, думая, что речь идет о долгожданных подкреплениях.

В окружении Монтесумы эта весть вызвала глубокое потрясение. Один из его главных советников настоятельно рекомендовал ему не допускать возможности соединения этих двух вражеских армий и уничтожить сначала людей Кортеса — тем более что многие из них находились в провинции, — а затем расправиться с остальными. Однако после долгих дебатов было решено не препятствовать приходу новоприбывших в город. В ином случае, узнав об исчезновении войска Кортеса, они не пошли бы на Мехико, а уплыли бы к себе, чтобы вернуться затем в еще большем числе, и тогда пришлось бы встречаться с ними в открытом поле без особых шансов на успех. Надо было уничтожить их всех сразу, в подходящей для этой цели местности, в данном случае — в условиях озерного города.

Напрасно беспокоились мешики и радовались испанцы. Новое войско было послано Диего Веласкесом для того, чтобы сместить Кортеса с фактически занимаемого им поста и отдать его вместе с его пособниками под суд за мятеж и незаконный захват власти. Adelantado земель, завоеванных Кортесом, Веласкес твердо вознамерился взять их под свой контроль и получить большую часть их фантастических богатств. Несмотря на возражение властей Сан-Доминго, он хотел сам уладить это дело вооруженным путем. Это была вторая непростительная ошибка, которая внесла раскол в ряды испанцев.

Кортес отправил своих гонцов за новостями, но те не вернулись. Узнав от мешикских эмиссаров об аресте гонцов людьми Нарваэса, он направил капеллана экспедиции Бартоломео де Ольмедо к новоприбывшим, чтобы объяснить им ситуацию в стране, спросить у них о целях их визита и узнать, в чем им нужно помочь. Лишь через несколько дней Кортес узнал от людей из Веракруса, что Нарваэс старался перетянуть к себе как можно большее число его людей. Кортес послал Нарваэсу письмо с просьбой обосновать свое присутствие и свои действия на данной территории предъявлением соответствующих королевских санкций; кроме того, он указал на невозможность для пего покинуть в данный момент Мехико из-за опасности мятежа.

Нарваэс Знал, что люди Кортеса были закаленными в боях солдатами и что они могут рассчитывать на помощь многочисленных местных союзников. Ради успеха своего предприятия он старался завоевать симпатию и помощь индейцев, начиная с тотонаков, которые быстро сообразили, что новый отряд христиан многочисленней и сильней, чем предыдущий. Затем он связался с Монтесумой, который направил к нему в качестве посла одного из высших сановников. Нарваэс велел передать Монтесуме, что он намерен посетить Мехико для того, чтобы арестовать Кортеса, очень плохого человека, и после этого сразу покинуть город.

Для Монтесумы небо, наконец, стало проясняться. Новое вторжение было направлено не против него, а против его врагов. Последние вынуждены будут уйти, чтобы выступить против Нарваэса. Что ему оставалось еще делать, кроме как ждать того момента, когда две армии уничтожат друг друга, а затем ликвидировать гарнизон Мехико и всех, кто останется в живых?

Кортес видел, что ситуация стремительно ухудшается. Он должен был во что бы то ни стало помешать вновь прибывшим появиться в Мехико. Для этого надо было идти к ним навстречу, в направлении Чемпоалы, где обосновался Нарваэс. Капитан попрощался с императором, напомнив ему об обязательствах перед испанской короной и поручив его заботам остававшийся в Мехикр гарнизон. Монтесума обещал выполнить все просьбы и даже предложил Кортесу местную вспомогательную силу, от чего Кортес вежливо отказался. Монтесума попросил согласия на то, чтобы молодые дворяне и «храбрецы» получили возможность отметить праздник Токскатля в Большом храме. Кортес дал свое согласие и отправился в путь, взяв с собой лишь сотню солдат; по дороге, однако, он увеличил численность своего отряда за счет тех людей, которые были посланы с разными поручениями в провинцию. Возле Чолулы он встретил отца Ольмедо с письмом Нарваэса, в котором тот требовал от Кортеса полного подчинения. Однако представитель Веласкеса пи словом не обмолвился в своем письме о королевских указах, предъявления которых требовал Кортес.

По мере приближения отряда к Чемпоале обмен посланиями участился, однако без каких бы то ни было уступок с той или другой стороны. Нарваэс обдумывал возможность заманить Кортеса в западню, тогда как Кортес старался перетащить на свою сторону как можно больше солдат противника. Наконец показалась Чемпоала.

В Мехико тем временем царило предпраздничное возбуждение. Люди лихорадочно готовились к большим празднествам двадцатидневного месяца Токскатль (4-23 мая). В этом месяце чествовались два главных бога города: Уицилопочтли и Тецкатлипока.

В маленьком гарнизоне общей численностью не более ста пятидесяти человек, которые были оставлены для того, чтобы стеречь Монтесуму и охранять империю, царила тревога, которая нарастала по мере приближения праздника. Конкистадоры сами понимали опасность, нависшую над ними в последнее время. Ведь совсем недавно Монтесума предложил им уйти, намекнув на то, что в ином случае они могут быть принесены в жертву. Тот самый Монтесума, который смог втайне мобилизовать сто тысяч человек, готовых хоть сейчас ринуться в бой.

Напряжение нарастало с той и с другой стороны. Добрая половина испанских солдат вышли из своих казарм. Они направились к Большому храму, где находились танцевавшие, и некоторые из них сразу же блокировали четыре его выхода. Пятьдесят других обнажили свои шпаги и напали на танцевавших великих сеньоров и воинов. «Тогда они окружили тех, кто танцевал; они сразу направились туда, где были тамбурины; они напали на барабанщика и отрубили ему кисти рук; затем они отрубили ему голову — так, что она отлетела далеко в сторону. Затем они направили на людей свои металлические копья и стали их рубить и колоть своими металлическими шпагами. У некоторых была изрублена голова, другие были ранены в руки, плечи, живот и во всякие другие места.

И не было возможности убежать. Было очень много раненых. А если кто-нибудь хотел убежать, то на него набрасывались христиане и от человека ничего не оставалось.

Некоторым удалось перелезть через стены и убежать. Иные вбежали в соседние дома и там спрятались. А еще некоторые притворились мертвыми и притаились среди мертвых, и так спаслись. Но когда кто-нибудь не мог лежать спокойно и было видно, что он жив, то на него набрасывались эти люди и продырявливали человека своими шпагами.

Кровь храбрых воинов текла так, как если бы это была вода. Отвратительный запах поднимался от крови и от внутренностей, которые были разбросаны повсюду. Испанцы ходили по домам и своими шпагами протыкали занавески, если им казалось, что там скрывается кто-нибудь из танцевавших во дворе Большого храма, и если кого-нибудь находили, то тут же убивали. И пока испанцы искали людей, они одновременно грабили дома».

Началась настоящая охота на людей внутри и вокруг десятков больших и маленьких зданий, находившихся за оградой Большого храма. Персонификатора Уицилопочтли или Тецкатлипоки ранили в лицо. Важные особы, принимавшие участие в танцах, почти все были убиты, а их тела ограблены: испанцы снимали с них как особенно любимые ими золотые украшения, так и украшения из полудрагоценных камней. Убитых были сотни, а может быть и тысячи.

Зрелище было ужасным, сообщают индейские информаторы де Саагуна. Однако информаторы описывают эти события с опозданием в несколько десятилетий — тогда, когда менталитет народа сильно изменился и когда ацтекское общество перестало быть грозной военной машиной, взявшей на себя обязанность кормить вселенную человеческой кровью. Тон свидетельств изменился. Нет уже речи о «славной рыцарской битве, поле которой усеяно цветами, дорогими перьями и телами умерших в радости». Лежащие на земле «цветочного поля» окровавленные тела уже не представляются «цветами, драгоценными камнями, красными розами в обрамлении драгоценных перьев». И воины, падая от смертельных рай, больше не сообщают о «радости, которую они испытывают от присутствия в обществе предков и древних королей».

И тем не менее раздавались крики, призывавшие на помощь или побуждавшие к схватке с врагом. «О, храбрые воины! О, мексиканцы! Хватайте оружие, какое придется! Скорей! О, наши храбрые воины гибнут!»

«Люди кругом заплакали и стали ударять себя по губам, причитая. И снова поднялись храбрые воины, и продолжилась битва. И храбрые воины бросали дротики и копья, и гарпуны. И все это выглядело как желтый туман над испанцами». Последние были окружены со всех сторон многочисленными отрядами решительно настроенных ацтеков и были вынуждены поспешно отступить ко дворцу Ахаякатля. Альварадо, весь в крови, прибежал к Монтесуме, которого он никогда не любил, и вне себя от злости, стал упрекать императора, указывая на свои раны: «Смотри, что наделали твои вассалы!» — «Если бы ты не начал, — ответил монарх, — мои вассалы ничего такого не сделали бы. Вы просто хотите погубить и себя, и меня!»

Испанцы вернулись в казармы и считали себя уже в безопасности. Однако громадное множество ацтекских воинов обрушилось со всех сторон на дворец. Некоторые из них пытались проникнуть во дворец, но не могли преодолеть железный барьер, противопоставленный им осажденными испанцами. Численное преимущество индейцев в этих условиях не имело большого значения. С крыш соседних домов на индейцев летел град стрел, камней и дротиков. Поскольку пришельцы держались стойко, то нападающие попытались сделать подкоп под стену. В результате их усилий часть стены рухнула и они смогли проникнуть во дворец. Однако очень скоро они должны были отступить. Были проделаны другие бреши, но эта тактика в целом оказалась безуспешной.

Сражение прекратилось только с наступлением ночи. На следующий день оно возобновилось и продолжалось еще несколько дней. Каждый раз ацтеки шли в бой с такой яростной решимостью, что испанцы и их союзники тласкальтеки, вконец измотанные, считали уже, что наступил их конец. В отчаянии, Альварадо, решившись на последний шаг, требует к себе Монтесуму. Императора вместе с его сыновьями и другими грандами заставили выйти на террасу. Но едва мешики увидели их, они потребовали их немедленного освобождения. Альварадо приставил к груди Монтесумы свой кинжал и заявил, что если тот не остановит мятеж, то будет убит вместе со своими сыновьями и со всеми находившимися во дворце индейцами.

Монтесума вынужден был подчиниться. Ведь если бы он погиб, то солнце закатилось бы, воцарился бы хаос и его близкие погибли бы вместе с ним; ацтекское «солнце» больше не взошло бы, его заменило бы «солнце» новоприбывших, «солнце» Кецалькоатля. Обращаясь к мешикам, он говорил им, что если они хотят видеть его живым, то должны прекратить мятеж.

Спокойствие было восстановлено, однако положение испанцев оставалось по-прежнему опасным. В последующие дни бои несколько раз возобновлялись — до того момента, когда воюющим стало известно о встрече Кортеса и Нарваэса. Продолжая осаду дворца, мешики прекратили всякую поставку продовольствия. По мнению некоторых конкистадоров, Монтесума советовал им подождать возвращения победителей и йотом уже ликвидировать всех испанцев разом.

Такая картина явствует из имеющихся документов. Однако, как и в случае Чолулы, воинственные намерения ме-шиков были подвергнуты сомнению. Как если бы они были чем-то постыдным… Таковыми они могли казаться индейцам позже, в эпоху Новой Испании, когда они пытались уверить себя и окружающих в том, что их сопротивление испанцам с их благодеяниями цивилизации было вызвано, в конечном итоге, только чрезмерными притеснениями со стороны конкистадоров, в частности, ничем не оправданной резней в Чолуле и на празднике Токскатля. Эти намерения могли казаться постыдными также испанским монахам, которые старались представить ацтеков в виде кротких овечек — чрезвычайно доверчивых, но ставших жертвами жестокости белых агрессоров. Парадоксальный факт: наиболее заинтересованными в отрицании ацтекского заговора были друзья Веласкеса.

Согласно большинству свидетельств, которые были собраны Веласкесом в 1521 году, бойня на Токскагль была совершенно неоправданной. Как свидетельствует Васкес де Тапиа, эго была просто прихоть Альварадо. Последовавший затем мятеж был вызван лишь этой бойней и более ранними проявлениями жестокости испанцев, казнивших простых индейцев и подвергших мучительной пытке великого сеньора. Все же эти свидетельства не являются такими уж беспристрастными. Для Веласкеса существенным было доказать ложность утверждения Кортеса, согласно которому положение в Мехико ухудшилось в результате прибытия Нарваэса. Те свидетели, которые выступали в поддержку Кортеса, настаивали на ответственности Нарваэса, а вместе с ним и Веласкеса.

_{Солдаты Альварадо, осажденные в казармах. Lienzo de Tlaxcala, ed. 1892}

Существует также мнение, что Альварадо вмешался в события лишь с целью овладения великолепными драгоценностями именитых танцоров. Хуан Кано, а также Гомара и Сервантес де Салазар утверждают это совершенно определенно, хотя Берналь Диас, например, говорит об абсурдности этого утверждения. Правда состоит в том, что положение Альварадо в возбужденном городе не позволяло ему действовать по своему произволу и тем более устраивать провокации. В его подчинении было не более ста пятидесяти человек, из которых значительная часть должна была обеспечивать охрану дворца и императора.

Обвинение, согласно которому только жадность была причиной токскатльской бойни, отсутствует в версиях побежденных. В этом случае они допускают обычную для них путаницу. Так, анналы Тлателолько, датируемые 1528 годом, относят описываемые события к тому же времени, что и смерть Незауалькецин и Коатльнопоки. В этих анналах говорится также об избиении носильщиков воды, принесших ненароком корм лошадям (скорее всего, здесь мы имеем путаницу с событиями в Чолуле).

Chronique X, или по крайней мере текст Дюрана, относит резню на Токскатль ко времени после возвращения Кортеса и делает ее результатом сговора Альварадо и Кортеса.

Отец Товар утверждает вслед за Дюраном, что танцы были организованы по просьбе испанцев. В другом тексте он говорит, «что нападение произошло вследствие неизвестно какой прихоти, возможно, из-за жажды драгоценностей». Обратившийся к мешикам Монтесума был подвергнут оскорблениям и обвинен в трусости. Однако здесь же Товар добавляет, что «каждый день люди собирались толпами и требовали освобождения своего короля, а он, в свою очередь, старался их успокоить и делал это до того момента, как Кортес пришел из Веракруса с новыми войсками».

Безусловно, имперцы собирались уничтожить испанцев. Они поступили бы очень глупо, если бы не воспользовались такой благоприятной для них обстановкой. Отсутствие Кортеса, малочисленность гарнизона, ссоры белых, готовность мешиков к решительным действиям, праздник богов, враждебных Кецалькоатлю… Монтесума потребовал от Кортеса уйти из Мехико еще перед прибытием Нарваэса, а это прибытие лишь вдохновило партию войны. Кровавое преступление Альварадо только ускорило события, вынудив мешиков отбросить маску.

Как нам уже известно, в первое время некоторые советники полагали, что следует напасть на пришельцев до того, как две христианские армии: та, которая находилась в Мехико, и та, которая высадилась недавно на побережье, соединятся. В конце концов было принято решение пропустить новую группу христиан, а затем уничтожить их всех сразу.

Ситуация приобрела иной вид, когда стало известно о походе Кортеса против Нарваэса. Поскольку два войска должны были уничтожить друг друга, то почему бы не очистить город от остававшихся в нем богов? Но сначала — освободить Монтесуму. Например, налетом — организовав общее нападение на дворец.

Возможно, именно этот план разрабатывался мешиками. Для этого они устроили в период Токскатля танец сеньоров и выдающихся воинов, который, похоже, не входил в обычную обязательную программу празднества. Согласно свидетелю событий Хуану Альваресу, Альварадо проник с несколькими своими людьми в Большой храм для того, чтобы увидеть собственными глазами, как разворачивались празднества. Как это обычно делалось на праздник Токскатля, мешики изготовили большую статую Уицилопочтли из теста, приготовленного на основе кукурузной муки в смеси с перемолотыми сердцами и кровью принесенных в жертву, и теперь они танцевали возле нее, потрясая оружием.

Информаторы де Саагуна говорят об устрашающем, воинственном виде бога: «На нем была мантия, украшенная человеческими черепами и другими костями. На плечах у него было знамя красного цвета, как если бы оно было окровавленным. Знамя было сделано из бумаги и выкрашено красной краской; и обсидиановый нож, которым был вооружен бог, был тоже из бумаги. А его щит был сделай из прочного тростника и украшен в четырех местах перьями орла и пучками пуха, teueuelli, который осыпался на землю. И ленты, свешивавшиеся со щита подобно знамени, были выкрашены красным цветом. Вместе со своим щитом он держал четыре стрелы, а на левой руке у него красовался браслет из шерсти койота».

Вернемся, однако, к свидетельству Хуана Альвареса. Речь идет о двух пленных, обреченных на жертвоприношение: один был привязан веревкой к спине статуи Уицилопочтли, другой таким же способом был прикреплен к другой статуе, очевидно Тецкатлипоки. При виде всего этого Альварадо решил, что затевается что-то недоброе. Он приказал освободить обоих пленных и отвел их к себе в казарму. На допросе они признали, что действительно были обречены на жертвоприношение, добавив при этом, что были рады тому, что им предстояло вскоре встретиться со своими богами. Кроме того, они сообщили, что окончание танцев должно было явиться сигналом для нападения на христиан. Конкистадоры через своего представителя потребовали принятия решительных мер, что и было выполнено — с известными уже результатами. Через некоторое время Альварес увидел Альварадо и спросил о положении дел. «Слава богу, — ответил Альварадо, — мы накрыли этих мерзавцев. Они хотели на нас напасть, но мы их опередили. Среди мошенников выигрывает тот, кто ударит первым».

Так это выглядит в интерпретации Альвареса, кстати сказать — свидетеля обвинения против Кортеса в 1521 году.

Монтесума был сторонником свободного прохода новой вражеской армии в Мехико, что во всяком случае давало возможность отсрочить столкновение — существенное преимущество для короля, имевшего мало шансов выжить. Изменились ли его представления после того, как он получил заверения Нарваэса? Никто не смог бы ответить на этот вопрос. Возможно, он одобрял лишь планы по его освобождению, отложив на более поздний срок заботы по ликвидации или изгнанию пришельцев.

Между тем Кортес продолжал свой путь к Чемпоале, занимаясь одновременно торговлей, посылая предписания и угрозы в адрес своего противника и подкупая нужных людей. Нарваэс не боялся встречи с ним, надеясь на свои значительно более многочисленные силы. «Зная, что индейцы в любой момент могут поднять мятеж и будучи уверенным, что умереть на службе королю, защищая его владения от любых посягательств, весьма почетно, я, отбросив все страхи и поручив себя воле Господа, приказал главному судебному исполнителю Гонсало де Сандовалю арестовать Нарваэса и тех, кто называл себя алькальдами и рехидорами. Я дал ему восемьдесят человек и приказал идти вперед, тогда как сам с отрядом в сто семьдесят человек пошел вслед за ним для того, чтобы оказать ему поддержку в том случае, если Нарваэс вздумал бы сопротивляться». Узнав о подходе противника, Нарваэс вышел к нему навстречу, но не обнаружил его там, где искал, и вернулся ни с чем в Чемпоалу.

Подойдя ночью к Чемпоале, Кортес захватывает одного часового, но другому удается убежать и поднять тревогу. Когда Кортес через полчаса входит в город, люди Нарваэса уже находятся в состоянии боевой готовности. Но он продвигался так спокойно, что прежде чем кто-либо сообразил, что происходит, он проник, пропустив вперед Сандоваля, за ограду Большого храма, где расположился противник, и устремился к штабу Нарваэса, находившемуся на вершине одной из пирамид. Артиллерия, охранявшая вход, дала один залп, не имевший никакого результата. Люди Кортеса быстро взобрались на пирамиду, напали на стражу Нарваэса, а самого его взяли в плен. Сражение закончилось. Потери были невелики, хотя среди пострадавших оказался и сам Нарваэс, который лишился глаза.

С помощью денег и обещаний было не очень трудно убедить солдат Нарваэса встать на сторону хозяев Мехико. Кортес взял под свой контроль флотилию Веракруса, чтобы исключить передачу какой-либо информации Веласкесу. Были посланы экспедиции к Коацалькоалькос и в страну уастеков и одновременно были отправлены добрые вести в гарнизон Мехико-Теночтитлана. Через двенадцать дней посланец вернулся с вестями о мятеже в городе.

Кортес направился в Мехико форсированным маршем, однако в Тласкале ему пришлось некоторое время подождать подхода отрядов со стороны Коацалькоалькос и Пануко. Затем войско продолжило свой путь. В этот раз в нем насчитывалось более тысячи пехотинцев, сто всадников, восемьдесят арбалетчиков, столько же стрелков из аркебузы и две тысячи тласкальтеков. С такой армией Кортес мог считать себя неуязвимым. Он остановился в Тескоко, где никто не вышел к нему навстречу. Испанский посланец из Мехико сообщил, что гарнизон держится хорошо и потерял всего лишь шесть-семь человек, а также что после того, как индейцы узнали о победе над Нарваэсом, их ныл значительно поубавился.

Затем появился эмиссар от Монтесумы. Император опасался не без оснований, что на него будут смотреть теперь как на виновника событий и что вместе со своими близкими он станет жертвой мести победителя. Ведь он еще недавно требовал от испанцев покинуть город, после чего пытался сговориться с Нарваэсом. Можно ли при здравом размышлении предположить, что он не задумывался над взаимным истреблением двух белых противников? Поверят ли ему, когда он скажет, что у него уже не было власти, если всем известно, что одного его появления на людях достаточно для того, чтобы прекратилось сражение. Он старался, таким образом, заранее успокоить капитана, отрицая всякое свое участие в мятеже, что в глазах Кортеса было равносильно признанию вины.

Панегирист Иштлильхочитль рассказывает, как он сам, этот злополучный кандидат на трон Тескоко, проводил все свое время в нападениях на тылы мешиков, чтобы оказать носильную помощь испанцам. Он предложил пятьдесят тысяч воинов Кортесу, а затем набрал в течение всего двух дней еще двести тысяч; при помощи этого воинства он помог капитану войти в Мехико. Узнав о прибытии Иштлильхочитля, мешики разбежались кто куда…

В действительности Кортес вошел в Мехико 24 июня, не встретив никакого сопротивления. Город казался мертвым. Осажденные встретили его с чувством радости и облегчения. Два индейских сановника пришли к нему с приглашением к Монтесуме, но он отказался: «Пусть он отправляется ко всем псам! Это по его приказу были закрыты все рынки, так что нигде не возможно было найти еду!» Некоторые офицеры пытались возражать против таких резких слов, но Кортес еще добавил: «Какие церемонии мне еще разводить с этим псом, который втайне сговаривался против меня с Нарваэсом, а теперь еще не хочет нас кормить?» В этот раз собеседники поддакивают: «Да, это важная мысль. Это он должен обязательно делать». Сановники, поняв, что оскорбляют их сеньора, были очен^ огорчены. Узнав об отказе Кортеса навестить его и об оскорбительных выпадах, Монтесума велел передать своим подданным, что теперь они могут во всем поступать по своему усмотрению, не считаясь с его существованием. Он приносил себя в жертву, поскольку апокалипсис стал неизбежным.

Испанцы попросили Монтесуму послать какое-нибудь ответственное лицо открыть рынок. Воспользовавшись случаем, Монтесума выбрал на эту роль своего брата Куитлауака, который покинул дворец и уже не вернулся. Через некоторое время пришел ранее посланный в Веракрус курьер с вестью: город восстал и на помощь восставшим со всех сторон спешат все новые индейские отряды. Возглавил восстание Куитлауак. На разведку было послано несколько всадников. Им не пришлось далеко ехать, так как уже вскоре они увидели, что мосты на дамбах были разобраны. После того как в испанцев полетели индейские дротики, они не мешкая повернули назад — доложить обо всем увиденном Кортесу.

Сражение бушевало несколько дней. Испанцы и их союзники неоднократно возобновляли свои попытки выбраться из города. При этом каждый раз им приходилось отступать с потерями. Град камней, дротиков и стрел падал на них с крыш домов, индейцы наступали плотными рядами. Пушки, арбалеты и аркебузы, шпаги и алебарды испанцев наносили имперцам громадный урон, но они сжимали ряды и возвращались в бой, проявляя безумную храбрость. Затем сражающихся сменяли другие отряды неистощимого имперского войска. Нужно было преодолевать каналы, захватывать или восстанавливать мосты и при этом надо было следить за тем, чтобы в пылу боя не оторваться от своих. Потери конкистадоров исчислялись десятками, потери Тройственного Союза — сотнями или тысячами. Пришельцы вернулись во дворец, но и там их не оставили в покое индейские воины. Они забирались на крыши, пробивали бреши в стенах, использовали все виды имевшегося у них оружия. Так прошло три дня.

На четвертый день была осуществлена большая вылазка с применением передвижных укрытий — мантелетов, которые Кортес велел изготовить для защиты своих людей от летящих в их сторону стрел, дротиков и камней. Используя всю свою артиллерию, они медленно продвигались вперед, нанося при этом большие потери осаждавшим их индейцам.

Целью испанцев была Главная пирамида. Ее защищали сотни храбрецов, собравших на вершине большое количество камней и балок, которые они сваливали на осаждавших. После одного часа ожесточенного боя испанцам и их союзникам удалось захватить и поджечь одно из святилищ. Это был момент высшего триумфа тласкальтеков, ставших участниками победы, которая раньше была для них совершенно немыслимой: ведь захват храма и означал победу. Мешики, однако, сражались с еще большей яростью. Поэтому испанцы и их союзники вынуждены был» спуститься и занять прежние позиции. Это было сделано вовремя — как раз в тот момент, когда противник готов был устремиться через пролом во дворец. Ночью Куитлауак продолжил военные действия — но уже с применением иного рода оружия. Маги и колдуны устрашали осажденных жуткими видениями прыгающих в патио голов, шагающих самостоятельно ног, бесцельно шатающихся покойников…

Наступил момент, когда вмешательство Монтесумы стало необходимым. Кортес обратился к нему через своего Посланника — вначале безуспешно: «Чего хочет от меня Малинче? Я не хочу с ним разговаривать: по его flame я оказался в таком положении». Тогда Кортес сам. отправился к нему и опять-таки услышал слова упрека: «Поздно вы обо мне вспомнили, сударь: они уже выбрали себе другого короля — моего брата. И они решили не выпускать вас живыми отсюда. Но так и быть: пойду и сделаю то, чего вы меня требуете».

_{Попытка вылазки осажденных под защитой мантелетов. Lienzo de Tlascala, ed. 1892}

Перед дворцом бушевало сражение. Монтесума направился к одной из террас, чтобы обратиться к своему народу. Испанцы шли рядом с ним, защищая его своими щитами. Но как только он вышел на террасу, в него полетели камни, одним из которых он был ранен. Он умер через три дня, как свидетельствует Кортес. Гомара уточняет, что мешики даже не имели возможности разглядеть своего tlatoa-ni, который был скрыт за большим щитом. То же утверждал еще до него Хуан Кано, зять Монтесумы. Анонимные конкистадоры, рассказывавшие об этом событии Овьедо, почти не расходятся в своих свидетельствах. Агилар рассказывает то же самое, но добавляет, что индейцы, находившиеся перед дворцом, не были мешиками и поэтому они не узнали императора. Едва щит был слегка опущен, для того чтобы дать Монтесуме обратиться к собравшейся толпе, как град камней полетел в его сторону; один круглый камень поразил его в лоб. Васкес де Тапиа свидетельствует в том же направлении: рана от камня оказалась смертельной. Такова суть свидетельств о смерти Монтесумы. Но по поводу этого события существует еще множество различных версий, давших пищу для не закончившейся до сих пор полемики.

Начиная с Origen de los Mexicanos — небольшого документа, датируемого примерно 1532 годом, — не затухают разговоры, согласно которым мешики совершенно сознательно убили Монтесуму. Эти разговоры получили отражение и в подробных описаниях Сервантеса де Салазара, то есть значительно позже событий. У этого автора сам Монтесума, будучи отъявленным коллаборационистом, обращается к Кортесу с просьбой разрешить ему успокоить народ, к которому он затем обращается с пространной речью, обещая среди прочего, что испанцы уйдут, если мешики этого хотят. После нескольких секунд молчания вожди осаждающих снова обратились к нему с непотребной бранью: «Молчи, трус, содомит, баба. Тебе бы ткать и прясть, а не быть королем и воевать. Эти собаки-христиане, которых ты так любишь, держат тебя в плену как плебея. Наверное, эти люди спят с тобой как с любовницей». Добавив к этому еще ряд оскорбительных слов, они стали бросать в него камни. Откуда берет Сервантес де Салазар эти слова, которые через тридцать лет откликаются эхом на Origen? Единственный знакомый уже нам след приводит нас к побежденным, которые постоянно силятся опозорить Монтесуму и сделать из него всеобщего козла отпущения. Особенно это относится к Chronique X. Действительно, если верить используемой Дюраном Histoire, Кортес попросил Монтесуму обратиться к народу. Выйдя на террасу, государь кольхуас сделал знак, что собирается говорить, и битва моментально затихла. Он потребовал прекратить враждебные действия против испанцев, на что последовал резкий ответ его офицеров, назвавших его любовницей испанцев и их пособником в избиении мешиков. Он уже перестал быть их королем, продолжали они, а его дети должны быть изгнаны из страны вместе с испанцами. Брошенный из толпы камень поразил императора в лоб. Затем он был раней в ногу стрелой. Раны не представляли опасности для жизни. Он умер позже от рук испанцев, которые не хотели возиться с ним во время своего бегства. Позже, войдя во дворец, мешики обнаружили его тело со следами нескольких кинжальных ран. Тела других великих сеньоров лежали там же неподалеку. Среди них — тело Какамы.

Таким образом, некоторые индейские версии утверждает, что Монтесума был убит испанцами. Пабло Назарео де Кальтокан, племянник Монтесумы, Муньос Камарго де Гласкала, Иштлильхочитль из Тескоко признают вину мешиков. То же можно сказать и о Хуане Кано, тогда как информаторы де Саагуна тлателольки по этому поводу не выказываются.

Следует признать, что мешики имели некоторые основания считать себя невиновными в смерти Монтесумы. Император умер через несколько дней после того, как был ранен камнем, и к тому же — в испанском лагере. Но главное то, что они хотели считать себя невиновными.

Версии, обвиняющие конкистадоров, безнадежно противоречивы. Нашли вроде бы тело, пронзенное в пяти местах кинжалом. Однако Товар, этот неутомимый выдумщик, утверждает, что Монтесума был убит более необычным способом: чтобы не оставлять следов, шпагу всадили в него через задний проход. Если здесь учесть обвинения в содомии, то такая казнь выглядит как своего рода намек. Нечто сходное со случаем Эдуарда II, также наказанного соответственно тому, как он грешил… Это преступление могло произойти и сразу после возвращения Кортеса, который, укрепив свои силы за счет людей Нарваэса, мог считать, что больше не нуждается в Монтесуме. И напрасно — потому, что через пять часов бои настолько ужесточились, что возникла острая необходимость найти такого человека, который бы мог успокоить индейцев. Вдохновившись, очевидно, примером Сида, Кортес импровизирует сцену, главным участником которой должен стать мертвый, но выдаваемый за живого Монтесума, которого за прикрытием щитов перетаскивают на террасу для того, чтобы он обратился с речью к осаждающим. Увидев Монтесуму и не думая о том, что он уже мертв, мешики стали бросать в него камни, один из которых угодил ему в голову. Как замечает проницательный автор, этот удар не мог нанести ему большого вреда. Наконец, де Саагун и Чимальпахин знакомят нас с третьей версией, согласно которой Монтесума был удавлен испанцами перед самым их бегством.

По всей видимости, побежденные говорят все, что им пришло на ум. Обнаружив тело, они могли бы без особого труда установить, был ли человек удавлен или он умер от кинжальных ран, или, может быть, тело выглядело нетронутым в результате применения каких-то коварных способов умерщвления. Однако они не останавливаются на деталях. Прежде всего они стремятся отвести от себя ответственность за убийство tlatoani. Вместе с тем они, в присущей им манере, выдвигают ряд соображений, оправдывающих это убийство. Нам уже известны их попытки представить Монтесуму гордецом, тираном, узурпатором, убийцей; затем, после появления испанцев — трусом, предателем и, наконец, извращенцем. Падение империи и катастрофа 1521 года явились результатом нарушения установленных правил. Монтесума является именно таким нарушителем, преступником, которого, по свидетельству Дюрана, собирались убить сами мешики; однако и в этом случае их опередил Кортес. Впрочем, индейцы не отрицают, что забрасывали камнями своего короля. Для того, кто умеет читать между строк, все в версии побежденных говорит о том, что именно они убили Короля, Отца. Особенно, миф о бегстве в Чинкалько и общении с Уэмаком, который, по мнению некоторых, совершил самоубийство — то, к чему стремился Монтесума и что он фактически осуществил, позволив себе умереть, — или был убит своими близкими.

В конце Толлана Уэмак умер как теперь Монтесума, тогда как Кецалькоатль, настоящее тольтекское солнце, отправился на восток, в страну Тланаллаи, где он скрылся из виду. Через несколько лет после Монтесумы Куаутемок, героический защитник Мехико в 1521 году, «настоящее» ацтекское солнце, но вместе с тем — солнце на закате (имя Куаутемок переводится как «спускающийся орел»), также отправится на восток, в страну Тлапаллан, где он попадет в руки Кортеса и будет повешен.

_{Монтесума стал жертвой своих соплеменников. Мешики атаковали дворец, занятый испанцами. Наверху изображен Монтесума, пытающийся остановить воинов; они же продолжают метать камни и копья. Lienzode Ilaxcala, ed, 1892}

Испанские свидетельства ясны и однозначны. Свидетельства Кортеса и Берналя Диаса, монаха Франсиско де Агилара и зятя Монтесумы совпадают. В то время, когда на судебном процессе Кортеса обвиняли в чем угодно, никто все же не инкриминировал ему смерть Монтесумы. Он не повинен в этой смерти, потому что она ему была совершенно ни к чему. Внешне Монтесума сохранял свою власть до самого конца и мог быть в таком виде полезен. Народ не оскорблял его последними словами. Развенчание наступило лишь йотом, в легендах побежденных — потому, что оно было им необходимо, и потому, что оно способствовало осуждению испанцев, для которых Монтесума перестал быть полезным. Как утверждает не без основания Муньос Камарго, именно на него испанцы возлагали свои главные надежды.

Дело рассмотрено. Однако это не мешает некоторым современным историкам настаивать на виновности испанцев. В XIX веке Ороско-и-Берра, например, считает себя «обязанным» высказаться именно в этом смысле, как он говорит, «по спокойном размышлении, движимый не ненавистью, но убеждением». И, возможно, поисками истины, но увы, не аргументов. Чаверо и Гусман придерживаются той же позиции. Тот и другой склоняются к версии удавки, тогда как Падден непонятно почему отдает предпочтение версии кинжала. Тоскано и Брандейдж также поддерживают предположение о ликвидации Монтесумы испанцами, а Сотомайор принимает даже уточнение, касающееся избиения камнями мертвого тела. Другие авторы сопоставляют обе версии, не высказывая своего предпочтения (Леон-Портилья), хотя Бабелон считает индейскую версию более правдоподобной. Большинство признает очевидность испанской версии — начиная с Прескотта и кончая Васкесом, который противопоставляет непротиворечивость испанских версий противоречивости индейских.

Невозможно однозначно ответить на вопрос, намеренно ли мешики убили своего короля. Возможно, что по крайней мере некоторые из них считали своим долгом пойти на такой шаг. Особенно Куитлауак, которому Монтесума помог выйти из неволи, возможно давая ему карт-бланш и принося, таким образом, себя в жертву. Без сомнения, именно через своего брата Монтесума заявил своему народу, что в данных обстоятельствах его можно не принимать во внимание. Куитлауак буквально использовал это заявление и велел убить детей Монтесумы.

Раненный в лоб Монтесума умер лишь несколько дней спустя. Он желал этой смерти, поскольку жизнь для него уже не имела смысла. Он был помехой для своих подданных, и поэтому он хотел умереть. Испанцы хлопотали возле него — ведь от него зависело их спасение. Он отвергал всякое лечение. Напрасно была сделана попытка уговорить его принять крещение. Он поручил своих детей, и особенно своего сына Чимальнопоку заботам Кортеса, который сделал, что смог. Когда он умер, его тело было поручено двум пленникам, которые его передали мешикам. В состоянии глубокой скорби индейцы сожгли своего короля на следующую ночь и устроили ему пышные похороны.

Рассказывают также, что когда тело императора было выдано индейцам, то некий Апанекатль (имя лунного врага Кецалькоатля) взял его к себе на спину и отправился в поисках места для достойного погребения. Никто, однако, не захотел заниматься телом покойного Монтесумы, а в Некатитлане его даже стали забрасывать камнями. Наконец, Апанекатль, потеряв терпение, воскликнул: «О сеньоры! Что же мне делать с этим несчастным Монтесумой? Неужели мне суждено таскать его на себе всю жизнь?» В конце концов было решено предать тело огню.

Тело подвергалось оскорблениям даже на погребальном костре. «Негодяй! Повсюду он сеял страх, и каждый дрожал перед ним. Каждый, кто обидел его хоть самую малость, сразу становился покойником! Сколько людей поплатилось жизнью за неосторожно сказанное слово или в результате наговора!» Следует заметить, что этот текст, в котором, собственно, подвергается критике само понятие империи, возник рядом с Мехико, в Тлателолько. В тексте имеется, кроме всего прочего, упоминание о том, что при сожжении «тело издавало гнусный запах». В Месоамерике, как известно, плохой запах связывается с грехом и нечистотой. Пепел императора остался без особого погребения.

Монтесума был одновременно убит и покончил самоубийством — как раз вовремя для того, чтобы не видеть то, чего он боялся больше всего — гибели своего города и его цивилизации. Он хотел избежать героического самоубийства своего народа. Его трагедия заключается в том, что как раз это ему было поставлено в вину.

Он понял с самого начала, что его империя не сможет противостоять натиску пришельцев, поскольку они представлялись именно теми непобедимыми божествами, чье возвращение ожидалось с таким страхом.

Монтесума был пленником мифов своего народа, он стал их жертвой.

Но эго не помешало ему действовать в нужном направлении. Впрочем, он считал, что может применить мифы к реальным событиям, поскольку пришельцы казались ему непобедимыми; он счел их непобедимыми не потому, что это подсказывалось мифами. Конечно, он обратился к магии, но вместе с тем он не отказывался и от реальных действий — целенаправленных, обдуманных, где результат достигался бы при наименьших потерях. Монтесума изучал захватчика, испытывал его на прочность, лишал его продовольствия, устраивал на него западни. Он пытался уничтожить этого захватчика, оставляя за собой возможность в случае неудачи сохранить мешикскую империю. Отсюда эти сражения с участием других специально «подставленных» народов: майя Табаско, тласкальтеков, чолультеков; далее, западня Мехико, где хозяин тяжелой имперской машины был вынужден еще раз отступить под натиском немногочисленной группы противника — маневренной, хорошо управляемой, настроенной на победу.

В плену он сохранил прежнюю линию поведения, направленную на сохранение империи — этого разнородного и неустойчивого сооружения, которому он всегда старался придать больше прочности и внутренней гармонии. Этот великий король был автором поистине революционных реформ, которые, к сожалению, не успели реализоваться. Он понял также, что для его страны заполнение лакун было важнее, чем простое расширение границ.

Некоторые ему всего этого не простили. Отодвинутые на задний план монархи, свергнутые царьки, униженные дворяне, ритуальные противники, с которыми стали обращаться как с настоящими врагами, города, вынужденные выплачивать более крупную дань, связали централизаторские устремления императора с непомерной гордостью, которой он якобы был одержим. И когда произошло крушение империи, именно эта гордость была названа в качестве причины. Впоследствии из Монтесумы сделали, как известно, козла отпущения, виновника трагедии, а также типичного автохтона, живущего в роскоши, трусливого, изнеженного, нерешительного. Создание этого ложного образа имело, между прочим, тот результат, что мешики оказывали сопротивление испанцам и новой религии лишь в самых крайних случаях, будучи доведенными конкистадорами до полного отчаяния. И, наконец, император стал заходящим солнцем гибнущей эры.

Из всего этого возникла проникнутая мифологией история, которую слишком часто принимали за чистую монету.