Хальвар никогда раньше не видел мертвецов, поэтому представшая перед ним одновременно пугала и завораживала. Триггве, Кэйа и другие дети молча стояли поодаль, прячась за деревьями. Тишину нарушали лишь их редкие всхлипы за спиной да рваное карканье ворон. Хальвар не мигая таращился на труп, словно стараясь запомнить каждую деталь: грязь и сосновые иголки на босых ступнях, выпирающий из-под колена бугорок сломанной кости, странным образом выгнутую шею, налипшие на лоб склизкие волосы и пустоту неживых глаз, уставившихся прямо на него… Мальчик вздрогнул и невольно отступил назад.

Кэйя наблюдала за братом из-за сосны. Больше всего сейчас ей хотелось позвать Хальвара домой, но ее способность говорить куда-то пропала. Она подняла взгляд на скальный выступ, с которого глупая Асвейг так неудачно упала и теперь лежит не двигаясь, пугая других. Выступ был совсем невысоким — с два или три ее роста, и любой ребенок с легкостью перепрыгнул бы с него на соседний валун, на котором сейчас лежал холщовый свёрток, приготовленный специально для Асвейг. Но глупая неуклюжая Асвейг все испортила! Никто ее не любил, потому что она была злой. А ещё потому, что все боялись ее матери — уродливой старухи Гуллы… Даже взрослые и старики в Вархеме. А как не бояться женщины, которую сами темные боги наделили нелюдской силой? Гулла умела делать очень плохие вещи. Она умела колдовать…

Кэйа поежилась, вспомнив лицо Гуллы, когда прошлым летом Ярл Ингвар наконец-то изгнал ее из Вархема. Глаза колдуньи были выпученными и красными от гнева. Она что-то прошептала ему напоследок, и с тех пор Ярл тяжело болен и не встаёт со своего ложа. Что тут сказать, он тоже был глуп. Кэйа бы на такое никогда не решилась. Одно хорошо — Гулла со своей дочерью Асвейг теперь жила в лесу, а в Вархеме стало намного спокойнее.

Холщовый свёрток тем временем привлек внимание пары ворон на ветвях. Приземлившись на валун, они принялись дербанить его клювами, пытаясь добраться до содержимого. Чуткий нюх Хальвара уловил гнилостный запах. Запах тухлой рыбы из свёртка. Мальчик поморщился.

Пару дней назад по деревне прошел слух, что Гулла настолько выжила из ума, что кормит дочь тухлятиной. Триггве предложил это проверить, и вот сегодня они тайком выбрались из Вархема и направились в запретную сторону. Конечно же Триггве сглупил и ему не стоило этого делать. Да он и сам был не рад своему предложению, но отказаться было бы проявлением трусости. А проявить трусость означало никогда не стать викингом. Эту мысль Хальвар даже близко подпускать к себе не смел.

Они выследили Асвейг этим утром на берегу озера Венерн. Склонившись над водой, та неподвижно рассматривала своё отражение. Было в ней что-то странное, что-то неестественное и пугающее, но Хальвар так и не смог определить, что именно. Убедившись, что матери нет поблизости, он окликнул ее. Вообще-то, звать Асвейг должен был Триггве, но Хальвар был самым старшим из всех, поэтому его роль даже не обсуждалась. Девочка оторвалась от своего отражения и медленно повернула голову.

Хальвару стало не по себе. Ему вдруг очень захотелось убежать. Усилием воли он заставил себя сдержаться и еле сглотнул подступивший к горлу ком.

— Там, на валуне, — крикнул он, указывая пальцем за спину, — есть кое-что вкусное для тебя, Асвейг! Поспеши, пока звери не добрались туда раньше!

Вот теперь можно было бежать. Не дожидаясь ответа, Хальвар сорвался и припустил к скале. Остальные последовали за ним и вскоре заняли наблюдательные позиции за кустами и деревьями. Хальвар буквально затылком ощущал на себе восторженные взгляды сверстников. Сегодня он был очень смел! Предвкушение славы накрыло его горячей волной, и, чтобы впечатлить их всех ещё сильнее, он решился на безумное — спрятаться прямо под самим валуном со свёртком. Было слышно, как где-то неподалеку ахнула от удивления его сестра Кэйа. Она обязательно расскажет об этом своей подружке Хельге, красавице из соседнего двора. На это он и рассчитывал. Хельга и так когда-нибудь станет его женой, в этом Хальвар нисколько не сомневался, но привлечь к себе её внимание заранее будет определенно не лишним. Дети замерли, повернув головы в сторону берега Венерн.

Асвейг появилась не сразу, медленно крадучись, то и дело оглядываясь по сторонам, будто чуя их присутствие. Хальвару пришлось с силой вдавиться спиной в холодную шершавую поверхность скалы, когда девочка подошла совсем близко. Он перестал дышать. Асвейг ещё раз огляделась по сторонам и неуклюже вскарабкалась на выступ. Теперь от свёртка ее отделял один короткий прыжок. Замерев, дети вытянули шеи. Все, кроме Хальвара. Позиция для наблюдения у него была не из лучших — он не видел ничего. А страсть как хотелось. Пошарив взглядом вокруг, он заметил большой плоский камень слева от себя. Если он незаметно допрыгнет до него, то, пожалуй, сможет увидеть всё…

Они приготовились к прыжку одновременно: Хальвар и Асвейг. Мальчик прыгнул раньше. До камня ему не хватило каких-то полшага. Его ступня приземлилась на сухую ветку, раздался громкий хруст. Проклятье! Асвейг дернулась и оступилась в самый момент прыжка. Её тело ударилось о камни за спиной Хальвара с глухим звуком. Этот звук он будет помнить до конца своих дней…

Постепенно лес начал накрывать сумрак.

— Что теперь будет? — спросил Триггве, когда все наконец собрались вокруг застывшего Хальвара. Ответом ему было молчание. Никто не знал, что будет, но всем было одинаково страшно.

Ещё страшнее стало, когда со стороны берега Венерн донеслись шаркающие шаги.

— Гулла! Это Гулла идёт! — вскрикнули шепотом близнецы Гисли и Ульвар. — Бежим!

Хальвар обернулся и заметил сгорбленную фигуру старухи, движущуюся к ним. Триггве хлопнул его по плечу, и они побежали прочь. Ветки хлестали по лицам, ноги то дело цеплялись за коряги и камни, но дети этого не замечали. Главное — не останавливаться и не оборачиваться. Когда же впереди показались огни Вархема, случилось то, чего так опасался Хальвар: далеко за их спинами раздался душераздирающий вопль.

По спине Кэйи пробежала дрожь. Она сразу вспомнила о Глусун — агрессивной гигантской свинье с выпученными глазами и острой как лезвия щетиной, которой мать пугала их с братом, чтобы те не убегали далеко. Да, пожалуй, Глусун могла бы так вопить, но это была не она. К сожалению. Теперь остаётся только просить Одина, Магни, Тора, Гевьон и других богов уберечь их от гнева колдуньи.

Прежде, чем разойтись по домам, Хальвар наказал всем держать язык за зубами. А то, мол, и самих их изгонят из Вархема, не посмотрят, что дети. Сам Хальвар очень переживал и почти не спал ночами, ощущая вину и страх за произошедшее. Пусть он и не хотел того, что случилось, но важно ли это Гулле? Заметила ли она их? Узнала ли? Наверное, да.

Так и жили они в страхе, ожидая, что рано или поздно Гулла явится в Вархем и потребует отдать ей Хальвара и остальных детей взамен ее мертвой Асвейг. Но Гулла не являлась. И прошло много спокойных дней. И почти забылось содеянное. Пока отец Хальвара не сообщил, что собирается взять сына с собой на ближайшую рыбалку.

— Не слишком ли он мал? — забеспокоилась мать.

— Ничего, — потрепал его за волосы отец, — он смышлёный. Справится.

Хальвар стоял ни живой ни мертвый. Он очень надеялся, что это будет озеро Веттерн или Меларен, что в Уппланде. Да хоть пролив Каттегад, лишь бы не…

— Завтра с утра выходим на Веннерн, — словно прочитав его мысли, отрезал отец.

Кэйа из угла испуганно смотрела на брата. Ведь где-то там живёт Гулла. И если… О том, что будет, «если…», не хотелось даже думать. Весь вечер Кэйа мастерила защитный оберег. На небольшом кусочке древесной коры она тщательно выцарапывала руны. Выцарапывала по памяти. Она не знала их значения, но полагала, что те призваны защитить человека от бед, ведь такие она видела на столбах у входа в жилище Ярла Ингвара. А он все ещё был жив. Когда оберег был готов, она туго обвязала его льняной веревочкой, а утром протянула брату.

— Что это? — нахмурился Хальвар.

— Это от зла. Не снимай, — сказала она и повесила оберег ему на шею.

Он с интересом осмотрел ее творение, поднял глаза и одобрительно кивнул. Затем поднял с пола мешок со снастями и молча вышел во двор вслед за отцом.

— Чего-то ты совсем притих, — обеспокоенно обернулся отец, когда они проходили мимо того самого валуна. — Тебя что-то тревожит, сын?

Хальвар старался не смотреть в сторону валуна, но сейчас всё же не удержался, взглянул. Пусто.

— Хальвар?

Мальчик встряхнулся, замотал головой. Меньше всего ему хотелось показаться трусом перед отцом. Но немного замешкавшись, он всё же сказал:

— Где-то в этих местах живёт Гулла. Не хотелось бы ее встретить…

— Вот оно что, — понимающе кивнул отец.

— Я ничего не боюсь, ты знаешь, — затараторил было мальчик, — Но…

— Запомни, Хальвар. Нет ничего постыдного в страхе перед тем, чего ты не можешь объяснить. Гулла была могущественной колдуньей и могла…

— Была? Что значит была?

Отец мягко улыбнулся, привычно потрепав волосы на макушке сына:

— Отныне ты можешь не переживать насчет нее. Эта старуха больше никому не причинит вреда. Она скончалась, Хальвар.

От этих слов у мальчика подогнулись колени. Пришлось ухватиться рукой за ближайшую ветку, чтобы не упасть.

— Как? Откуда знаешь? — просипел он.

— Кнуд и другие охотники рассказывали на днях. Наткнулись на ее тело в одной из тех пещер вон там, — отец махнул рукой в сторону скалы с валуном и повернулся к Хальвару. — Да ты не бойся так, мертвые не кусаются.

И, рассмеявшись, хлопнул сына по спине.

Мальчик не верил своим ушам. Гуллы больше нет… Гуллы. Больше. Нет… Он долго смотрел на отца широко распахнутыми глазами, а затем облегченно вздохнул полной грудью и впервые за долгое время улыбнулся. Ему не терпелось поведать об этом сестре и остальным.

Этой ночью Хальвар наконец-то спал крепко. И снился ему чей-то надрывный плач за воротами Вархема, зовущий его против воли в темный, мрачный лес.

Кэйа проснулась от странного шума во дворе. За стенами их жилища творилась какая-то суета, сопровождаемая тревожными возгласами. Судя по обрывкам фраз, этой ночью пропали из дома близнецы Гисли и Ульвар. Кэйа напряглась, сразу подумав о Гулле, но тут же успокоилась, вспомнив вчерашний рассказ брата. Гуллы больше нет. Ничего, найдутся. Этим двоим частенько достается хорошая порка от матери за непослушание, вечно они что-то вытворят. Надо будет спросить Триггве, обычно он с ними заодно.

Однако Триггве лишь рассеянно помотал головой, когда дети собрались под старым дубом — местом их каждодневных встреч. Они обменялись слухами и сплетнями, услышанными от взрослых, и выяснилось, что близнецы — не единственные, кто пропал за последнее время. Ирма, жирная тётка с вечно красным лицом, не так давно ушла за ягодами и до сих пор не вернулась. А немногим раньше пропал пьяница и бездельник Олав. Той ночью кто-то видел, как он шаткой походкой направлялся к воротам, не реагируя на оклики. Тогда посчитали, что пьяного Олава либо сожрал медведь, либо он утонул в холодных водах Вернена.

— Что если охотники ошиблись? — не поднимая головы начал Триггве. — Что если Гулла просто крепко спала, когда они увидели ее?

Хальвар бросил на него быстрый взгляд. Эта мысль и самому ему уже успела прийти в голову.

— Или, может, твой отец рассказал тебе все это, чтобы ты просто перестал бояться?

У Хальвара сжались кулаки. Ещё одно слово, и он преподнесет Триггве хороший урок, чтобы тот думал прежде чем болтать чепуху.

— Отец никогда не соврал бы мне! — сказал он, поднимаясь. — А я ничего не боюсь. И если ты продолжишь в этом сомневаться, то я устрою тебе взбучку прямо сейчас!

— Охотники и правда могли ошибиться, — вмешалась Кэйа. — Но мы никак не сможем это выяснить.

Хальвар перевел взгляд на сидящую рядом с сестрой Хельгу. Та завороженно наблюдала за происходящим, накручивая на палец локон своих волос золотистого, как янтарь, цвета.

— Сможем! — неожиданно сказал Хальвар. — Мы сами сходим туда и проверим. Верно, Триггве?

В воздухе повисло напряжение. У Кэйи слегка отвисла челюсть, Триггве буркнул что-то, похожее на согласие, но Хальвара сейчас больше интересовала реакция Хельги. Та смотрела на него одновременно с ужасом и восторгом, хлопая своими большущими ресницами. Мальчик довольно улыбнулся. Перед ней теперь снова храбрый воин, а не трусливый пес, которым его чуть не выставил Триггве.

Однако по мере приближения к скалам храбрость постепенно иссякала, а у самой пещеры — исчезла совсем. Хальвару хотелось откусить собственный язык за свои поспешные слова. Вход в пещеру походил на разинутую пасть огромного тролля, всем своим видом намекая держаться отсюда подальше.

— Что если ее там нет? — шепотом спросила Хельга.

Она была явно не в восторге от идеи прийти сюда. Там, в Вархеме, при ярком солнечном свете, за высокой изгородью, отделяющей деревню от леса, всё казалось скорее интригующим, чем страшным. К тому же, было интересно, как поведет себя Хальвар. Но сейчас всё поменялось. Лучше бы она осталась дома. Глупая.

— Бежать без оглядки, — ответила Кэйа.

Спорить никто не стал. Триггве наконец удалось высечь искру из камня и запалить один из прихваченных с собою факелов. Им он поджёг ещё два и передал Хальвару и его сестре. Руки же Хельги были заняты тем, что она ими крепко держалась за рукав Кэйи. Что ж, трёх должно быть достаточно.

— Иди первым, — сказал он Хальвару.

Тот собрался было ответить, но, поджав губы, всё же промолчал. Развернулся, поднял над головой факел и, превозмогая страх, неуверенным шагом направился в холодную темноту пещеры. Остальные двинулись следом.

Пещера оказалась достаточно просторной внутри. Каждый звук отдавался гулким эхом. Сверху и снизу топорщились, напоминая громадные драконьи зубы, сталактиты и сталагмиты. Сильно пахло сыростью и помётом летучих мышей. К этим запахам добавлялся ещё и затхлый запах медвежьей шерсти. Правда, он был едва уловимым, старым. Медведь, если и был здесь когда-то, то давно уже ушел.

Хальвар надеялся, что им не придется идти далеко, ведь, чем дальше вглубь, тем тяжелее для дыхания становится воздух. Поэтому те, кто живут в пещерах, обычно обосновываются где-то неподалеку от входа. И словно в подтверждение его мыслям вскоре на глаза им стали попадаться предметы недавнего быта: миски, кучки хвороста, обрывки тканей и шкур. Дети замедлили шаг. Казалось, эхо вот-вот подхватит и бешеный стук их сердец. Хальвар вдруг остановился, напряжённо вглядываясь во тьму. Затем протянул вперёд руку, указывая на какое-то пятно впереди:

— Вон она… Там… Гулла… — как можно тише прошептал он.

Дети осторожно выглянули из-за спины Хальвара в направлении его руки.

— Гулла. Она. Она, — наперебой зашептали они.

Старуха не двигалась. Её тело лежало к ним спиной, и с того места, где они стояли, было тяжело определить, мертва она или и впрямь спит. Нужно было подойти ближе. Не сводя глаз с Гуллы, Хальвар начал медленно прокрадываться вперед, готовый при малейшем ее движении рвануть к выходу. Когда до нее оставалось несколько шагов, он поднял с земли небольшой камень, собрался с духом и бросил его в старуху. Камень гулко отскочил от спины. Старуха не шевельнулась. Мальчик судорожно выдохнул.

— Она мертва, — сообщил он остальным уже в полный голос.

Поза, в которой лежала Гулла, выглядела весьма странной. Как если бы та стояла на коленях перед смертью, а позже просто завалилась на бок, как деревянная фигурка. Кэйа осторожно обошла тело и пронзительно взвизгнула. Лицо старухи было сковано гримасой ужаса. Вся кожа потемнела до почти черного цвета и выглядела каменной, как будто старуха пролежала здесь уже не один век. От визга тут же проснулись и сорвались со своих мест встревоженные летучие мыши. Омерзительное хлопанье их крыльев сопровождалось таким же омерзительным писком. Дети припали к земле, закрыв уши руками. Пришлось пролежать так какое-то время, пока шум не стих.

Тем временем внимание Кэйи привлек большой камень, стоящий у ног Гуллы. А точнее, — выцарапанное и промазанное чем-то красным кривое изображение на нем. Это была девочка со злым лицом и растрепанными волосами. Асвейг, — догадалась она. Под изображением было также выцарапано несколько рун. Кэйа запомнила их все, пока проклятые назойливые мыши снова не повисли на своих местах.

— Надо убираться отсюда, — промолвил Триггве.

— Стойте… — приложил палец к губам Хальвар.

Он выпрямился и поднял факел высоко над головой, вглядываясь дальше, вглубь пещеры. Там, в полумраке, угадывались очертания ещё нескольких человек. Четверых, если быть точным. Все они были отвернуты от детей и, казалось, смотрели куда-то дальше, во тьму. Две взрослые фигуры почему-то стояли на коленях, а две поменьше — в полный рост. Никто из них не шевелился.

— Это же Гисли и Ульвар… — прошептала Хельга и зажала рот ладонью.

Хальвар и сам уже узнал их. По торчащему из-за пояса деревянному мечу Ульвара, с которым тот никогда не расставался, и по длинной, как у настоящего викинга, роскошной косе Гисли. Две другие фигуры принадлежали, как и следовало ожидать, толстухе Ирме и пьянице Олаву.

— Надо забрать их, — сказал Хальвар и осторожным шагом направился к фигурам. Остальные старались не отставать.

— Гисли! — позвал он, подойдя к одному из близнецов и положив ладонь ему на плечо. Плечо было теплым, и Хальвар облегчённо выдохнул. Живой. Однако Гисли не реагировал. Пришлось обойти его и взглянуть в лицо. Глаза Гисли закатились куда-то вверх, оставляя видимыми лишь белки, рот был приоткрыт, а с нижней губы стекала тягучая слюна.

— Эй! — Хальвар замахал факелом перед его лицом так близко, что опалил тому ресницы. Гисли томно замычал. Его глаза задергались, по телу пробежала дрожь, легкие со свистом втянули воздух.

— Ы-ы-ы… — протянул он и стал заваливаться назад, пока Триггве и девочки не подхватили его.

Хальвар повернулся к Ульвару и проделал с ним то же самое. Ульвар конвульсивно вздрогнул, стал промаргиваться, приходя в сознание. А вот с Ирмой и Олавом это не сработало. Их тела уже были холодны, как стены пещеры.

— Что произошло? — обратилась Кэйа к близнецам, когда те наконец пришли в себя.

Они тревожно переглянулись, кивнули друг другу, и Гисли начал говорить:

— Посреди ночи нас разбудил какой-то странный вой. Он исходил со стороны леса.

— Не вой, а плач, — поправил его Ульвар.

— Вой! — не согласился Гисли. — Кто-то заунывно так выл… Не зверь. Ребенок. И этот ребенок хотел, чтобы мы пришли к нему… Мы хотели разбудить отца, но вместо этого ноги сами повели нас из дома к выходу. Я хотел закричать, но рот не открывался. И у Гисли тоже. Тогда я подумал, что это всё сон, и успокоился. Мы вышли из Вархема через брешь в изгороди и двинулись вперёд по лесной тропе в кромешной тьме, обходя невидимые буреломы и переступая через корни и ямы, так ни разу не упав, словно рыси. Мне это даже в какой-то момент понравилось. А когда наши ноги привели нас сюда, я понял, что не сплю. Но было слишком поздно. К нам уже вышла она…

— Кто?

Глаза Гисли вдруг расширились, его лицо побелело, губы задрожали. Трясущейся рукой он указывал куда-то за спину Хальвара и еле слышно просипел:

— Она…

Дети резко обернулись. Хальвар не сразу понял, что это такое. А когда разглядел, сердце его ухнуло куда-то вниз. Мальчика сковал дикий ужас. По стене пещеры, по-паучьи перебирая руками и ногами, к ним ползла Асвейг…

Дети истошно заорали в голос, срывая глотки. Вновь над их головами встрепенулись тысячи перепончатых крыльев. Асвейг оттолкнулась от стены и спрыгнула вниз, мягко приземлившись на все четыре конечности. Затем медленно подняла голову и окинула детей холодным мертвым взглядом. Те продолжали орать, не переставая. Волосы на затылке Хальвара встали дыбом. Ещё никогда ему не было так страшно. Кожа Асвейг была серой, как дорожная пыль, а её глаза уже подернула мутная мертвая пелена. Но даже сквозь эту пелену Хальвар смог ощутить на себе ее ненавидящий, злобный, жаждующий беспощадной мести взгляд. Асвейг медленно распрямилась, растянула бескровные губы в хищный оскал и шагнула вперёд.

И в этот момент вернулась долгожданная способность двигаться. Продолжая неистово вопить, дети бросились к выходу, едва успевая отмахиваться от вконец обезумевших летучих мышей. Одна из них влетела в лицо Хальвару и больно забила крыльями по глазам и скулам. Он с трудом оторвал ее и откинул в сторону. Только бы не споткнуться, только бы не упасть… Впереди показался просвет выхода, но Асвейг догоняла. Быстрые шлепки ее босых ног раздавались уже где-то за самой спиной. Надо поднажать! Ещё! Ещё! Кэйа наконец первой выскочила из пещеры, за ней — близнецы. Триггве. Хельга. Остался один Хальвар. Всего несколько шагов. Он сможет! И тут Асвейг прыгнула вперёд и, схватив его за ногу, дернула. Мальчик плашмя упал на землю, больно ударившись подбородком о камень. Перед глазами поплыли темные круги, из носа потекла кровь. Мёртвая девочка потащила его назад, во тьму. И сила в ней была нечеловеческая. Хальвар сумел лишь перевернуться на спину. Его рука всё ещё сжимала факел. Мальчик согнулся пополам и замахал пламенем прямо перед лицом Асвейг. На мгновение ее хватка ослабла. Этого было достаточно. Хальвар рывком выдернул ногу, вскочил и в несколько прыжков преодолел расстояние до входа, где его уже ждали остальные дети. Отойдя немного подальше и всё ещё тяжело дыша, они обернулись и посмотрели в пещеру. Асвейг прошла немного вперёд и остановилась перед линией тени. Постояла так немного, злобно глядя исподлобья на детей, словно пытаясь запомнить их, затем развернулась и бесшумно исчезла в темноте. Их сердца всё ещё бешено колотились, лёгким не хватало воздуха.

— Мы должны всё рассказать родителям, — прерывистым голосом сообщила Кэйа, глядя на брата.

Хальвар поднял голову, обратив на нее полный ужаса взгляд, и молча кивнул. Немного отдышавшись, дети поспешили домой.

К сожалению, взрослых в Вархеме не оказалось. Почти все они отправились на поиски Гисли и Ульвара.

— Это может быть надолго… — вздохнула Хельга.

Я знаю, кто нам нужен! — вдруг оживилась Кэйа. — Мы пойдем к Талэку!

— Старому вёльву? Он же не в себе. Какой с него толк? — нахмурился Триггве.

— Он провидец и много чего знает. Я слышала, что когда-то он был шаманом в самой Скарре. Если кто-то и может помочь, то только он.

— Я согласен с этим. — поддержал сестру Хальвар. Надо только прихватить с собой что-то из еды, иначе он не станет даже разговаривать…

Немногим позже они собрались у покосившегося жилища на самом краю Вархема. В руках у Хальвара был замотанный в тряпку ломоть хлеба.

— Талэк? — обратился он в темноту, откидывая в сторону заменяющую дверь старую медвежью шкуру.

— Кто здесь? — раздался из дальнего угла сухой скрипучий голос.

— Это я, Хальвар, сын Свена. Со мной моя сестра, Кэйа, Хельга, дочь Торольва Сильного, Гисли и Ульнар — сыновья Хаука, и Триггве, сын Эймунда Зоркого. Нам нужна помощь.

На какое-то время повисло молчание.

— А-а-а, мальчик Свена… — вспомнил, наконец, старик, — подойдите ближе, я плохо вас слышу.

Глаза успели немного привыкнуть к темноте, и дети стали различать странные вещи, развешанные повсюду. Тут были обереги и амулеты, и различные снадобья в открытых глиняных сосудах, сушеные кости и шкурки мелких зверей. Запах стоял тот ещё, Хельга и Гисли заткнули пальцами носы. В дальнем конце жилища было сооружено ветхое ложе из старых еловых веток, накрытых стертыми местами до дыр шкурами. Сам провидец сидел рядом на широком бревне. На земле у его ног тлели угли.

— Подкинь-ка ещё дров вот сюда, чтобы я вас разглядел, — обратился он к Ульвару.

Тот послушно подобрал несколько поленьев и сложил на угли, затем пригнулся и стал раздувать. С третьего раза сухая кора схватилась пламенем, и жилище вёльва озарилось теплым светом. Провидец выглядел очень худым, одни кости и кожа. Лицо покрывало бесчисленное количество глубоких морщин, череп был практически лишён волос, но зато борода была ещё достаточно густой, белого, как кожа Асвейг, цвета. Хальвар вздрогнул, вспомнив её. Талэк тем временем поочередно рассмотрел каждого и удовлетворённо кивнул сам себе.

— Мы принесли вам это, — сказал Хальвар и протянул старику замотанный ломоть. Провидец бросил на хлеб короткий взгляд.

— Положи вон туда, — ответил он, махнув куда-то в сторону. — Так зачем вы пришли?

Только и ждавшие этого вопроса дети начали наперебой рассказывать о случившемся, начиная со смерти Асвейг. Хальвару даже стало немного легче от того, что кто-то ещё узнал их тайну. Вёльв слушал их очень внимательно, то и дело хмурясь, отчего его лоб становился ещё более морщинистым. Когда рассказ был окончен, он повернулся к Кэйе:

— Те руны, которые ты видела на камне под рисунком… Ты помнишь, как они выглядели?

О, Кэйа помнила их ещё как! Эти значки плотно врезались в ее память. Кэйа подняла с пола сухую ветку и нетерпеливо стала выводить их на пыльном полу. Талэк наклонился, чтобы прочесть написанное, и резко отшатнулся назад, хватая ртом воздух. Дети озадаченно переглянулись.

— Что? Что тут написано? — с мольбой в глазах спросила Кэйа.

Взгляд старика источал нескрываемую тревогу и ещё нечто, что Хальвар посчитал страхом.

— Та, кого вы встретили в пещере, — вовсе не Асвейг… — начал старик дрожащим голосом. — Это злое могущественное существо из царства темных богов, имя ему — Молох… Оно и выцарапано на том камне.

Где-то вдалеке прогремел гром. Дети невольно втянули головы в плечи. Хальвар поежился. Уже от самого этого имени исходил какой-то пугающий скользкий холод.

— Призвать такое в наш мир под силу лишь очень сильному колдуну, — продолжил старик. — Или колдунье. Пожалуй, таковой могла быть и Гулла… Вот ведь как…

Он надолго задумался, потирая седую бороду.

— Как же она призвала его? — спросила Кэйа.

— О, это тяжёлый и долгий ритуал, заканчивающийся неминуемой смертью призывающего…

— То есть?

— Колдунья пожертвовала свою жизнь в обмен на то, чтобы вселившийся в тело ее дочери Молох смог существовать. Он будет нести месть за них обеих, крадя и убивая людей. Этим он питается. Нашими с вами жизненными силами… Первые силы и отдала ему Гулла, умерев в страшных мучениях. Тяжёлые времена грядут для Вархема. Тяжёлые времена грядут для всего Вестеръётланда. Скоро в этих землях не останется ни одной живой души. И тогда Молох пойдет дальше…

— А есть у него слабости? — придвинулся ближе Гисли.

— Только одна. Молох не может выйти на солнечный свет. Это губительно для тела, в котором он обитает…

Хальвар вспомнил, как остановилась Асвейг перед линией самой тени. Солнце, стало быть, и спасло их тогда.

— Тогда мы убьем его! — вскочил Ульвар, выхватив свой деревянный меч и начав рассекать им воздух.

Талэк посмотрел на него с грустью:

— Если и возможно убить его, то только земную оболочку. Сама сущность останется, и вскоре Молох переберется в другое мертвое тело, и всё начнется заново. Его нельзя убить, нельзя изгнать, разве что только…

— Что?!

Старик кряхтя поднялся с места.

— Нам нужно к Ярлу, — ответил он, — нужно собрать всех.

За стенами как раз послышался шум голосов. Взрослые возращались в деревню. Хальвар уже не боялся быть наказанным. Теперь он боялся другого.

Вечером во дворе Ярла Ингвара собрался весь Вархем. Талэк поведал историю, рассказанную детьми, а также рассказал всё, что знал о таинственном существе по имени Молох. Свен, отец Хальвара, сидел среди старейшин и не сводил глаз с сына во время рассказа. Взгляд его попеременно отражал то возмущение, то тревогу, то настороженность… А в какой-то момент, как показалось Хальвару, и гордость. Мальчик напряженно вздохнул. Мнение отца много для него значило.

Когда Талэк закончил, началось всеобщее обсуждение. Каждый пытался вставить свое слово. Люди перекрикивали друг друга, и шум стоял такой, что Хальвару пришлось заткнуть уши.

Наконец Ярл Ингвар поднял руку, и все разом смолкли. Вид у него был совсем больной, и Хальвар подумал, что долго он так не просидит. Тем временем Ярл обратился к провидцу:

— Я хочу спросить твоего совета, Талэк Мудрый. Что ты предлагаешь нам делать?

Старик кивком головы поблагодарил Ярла за слово и, опираясь на посох, вновь вышел в центр.

— Как я уже сказал, — начал он, — Молоха нельзя убить. Его также нельзя вернуть в царство богов. Он будет продолжать сеять смерть повсюду, где ступит его нога. Но его можно перехитрить…

По толпе прокатился суетливый шепот.

— Мы построим ловушку для него… — продолжил Талэк. — Но для этого нам потребуется всё железо, что есть в Вархеме. Все ваши мечи, топоры, наконечники копий и стрел, утварь, абсолютно всё. Также нам потребуется много шкур и веревки… Да, и ещё понадобятся камнеломы. Нужно изготовить каменный саркофаг, и он должен быть крепким, как сердце викинга… А ещё, нам потребуется помощь этого мальчика, — и он указал пальцем на Хальвара. — Но хватит ли у него храбрости?

К горлу Хальвара подступил комок. Он не понимал, о какой помощи говорит старик, но раз речь зашла о храбрости, значит, это должно быть что-то очень страшное. Все взгляды были сейчас обращены на него, и мальчик изо всех сил постарался не показать своего волнения.

— Он справится, — спокойным тоном сказал его отец. — Мой сын — настоящий храбрец.

Талэк удовлетворенно кивнул и добавил:

— Вы должны понимать, что, возможно, всё это не сработает, но эта ловушка — наш единственный шанс. Вот что я предлагаю.

Ярл задумчиво начал жевать губы.

— В чём суть твоей ловушки? — спросил он Талэка.

И провидец рассказал.

Работы предстояло много. Последующие несколько дней в подготовке были задействованы практически все. Даже дети. Хальвар с сестрой и друзьями помогали собирать железо по всей деревне и таскать его в кузницу. Женщины вили веревки, и сшивали между собой шкуры животных. Камнеломы вовсю пыхтели над саркофагом. Покидать Вархем можно было лишь при необходимости и большими группами. По ночам ворота закрывали наглухо, заделали все бреши в изгороди, увеличили число дозорных. Хальвар не переставал удивляться тому, как слаженно могут работать люди, превращаясь в единое целое.

К концу третьего дня саркофаг был готов. Его подвезли на телеге к жилищу Талэка, и старик тут же начал выдалбливать на нем свои заклинания. Как оказалось, железо было необходимо для постройки большой и прочной клетки. Такая, по мнению Хальвара, удержала бы, пожалуй, кого угодно.

Шкуры животных связали в одно здоровое плотное покрывало, которым предназначалось накрыть клетку. Вопросов оставалось еще много, но Хальвар не хотел отвлекать ими провидца от важных дел. Время от времени дети собирались под дубом, чтобы обменяться слухами. Оказалось, что дозорные не раз наблюдали одиноких жителей, безвольно направляющихся к воротам ночью, но всех удавалось разбудить и привести в чувство. Каждую ночь кто-то слышал детский плач в лесу. А однажды кто-то видел и саму Асвейг сидящей высоко на ветвях над изгородью. Сложно было представить, какой лютый голод сейчас испытывала Асвейг. Вернее, Молох.

— Она ещё не достаточно сильна, чтобы разом подавить волю целой деревни, — сказал Хальвару старик на пятый день, когда мальчик пришел посмотреть на готовый саркофаг. — Но с каждой новой жертвой сила ее будет расти. При этом нельзя забывать, что Молох далеко не глуп. Он наблюдает за происходящим в деревне и наверняка уже заподозрил неладное. Так просто его в ловушку не заманить. Именно поэтому нам понадобится твоя помощь, Хальвар…

— Но… как я могу помочь? — удивлённо спросил мальчик. Он до сих пор не догадывался, в чем была его роль.

Талэк ответил не сразу, пристально разглядывая Хальвара, будто в чем-то всё ещё сомневаясь.

— Ты ведь знаешь, что одного крючка мало, чтобы поймать рыбу. Ей нужна наживка. Я говорил, что у Молоха есть одна слабость — солнечный свет. Но, думаю, всё же есть ещё одна…

— Какая? — завороженно спросил мальчик.

Провидец мягко ткнул пальцем ему в грудь.

— Ты, Хальвар.

Мальчик отшатнулся:

— Не понимаю, как? Почему я?!

— Ну, во-первых, ты — последний, кого видела Асвейг перед смертью. Если эта ее часть памяти досталась Молоху, а такое, скорее всего, возможно, то плохи твои дела… Во-вторых, ты уязвил самолюбие существа, сумев вырваться из его цепких лап. После этого оставить тебя в живых оно просто не может… Стоит ли добавлять, что ко всему прочему ты увел прямо из-под носа сразу двух его жертв?

Хальвар почувствовал слабость в ногах и осел на землю. Его била дрожь. Осознать, что ты — главная цель существа из царства темных богов — это уже слишком. По его щеке скатилась слеза.

— Мне страшно, — признался он старику.

Талэк сочувственно покивал головой:

— Ты можешь отказаться, Хальвар, сын Свена. Никто не станет тебя осуждать…

Перед глазами мальчика всплыло лицо отца и его гордый, за сына, взгляд.

— Нет. Я справлюсь, — тихо ответил он, вытирая слезу грязным рукавом.

Ранним утром седьмого дня, когда все было готово, жители деревни выдвинулись из Вархема в сторону скал. Телега, на которой была установлена клетка, всю дорогу недовольно скрипела под тяжестью, и Хальвар переживал, выдержат ли колеса. Он с большим трудом заставил себя заснуть накануне, зная, что сегодня ему понадобятся силы. Отец шел рядом и подбадривал мальчика:

— Ты уже сделал это один раз, Хальвар. Теперь ты сможешь сделать это и второй… Не представляю, что ты испытывал там, в той пещере, но я в тебя верю, сын…

От его слов Хальвар на время воспрянул духом. Пока они не достигли пещеры.

— Ты уверен, что она внутри, Талэк? — спросил кто-то провидца.

Тот поднял голову наверх. Там, купаясь в первых лучах утреннего солнца и заливисто чирикая, перепрыгивали с ветки на ветку ранние птицы.

— Солнце взошло. Больше ей быть негде, — ответил старик.

Люди принялись за работу. Большой валун, за которым когда-то прятался от Асвейг Хальвар, подтянули лошадьми к пещере и с помощью крепких веревок и блоков подвесили над входом, жёстко закрепив.

Железная клетка имела два входа с противоположных сторон. Одним из них ее приставили ко входу в пещеру. Каменный саркофаг установили в самом центре клетки, а верхнюю плиту, служившую крышкой, положили на землю рядом. Затем клетку плотно накрыли связанными ранее шкурами. Убедившись, что свет нигде не проникает внутрь, Талэк подозвал Хальвара.

— Ты готов? — спросил он.

— Готов, — ответил мальчик.

— Запомни. Не смотри ей в глаза, не позволяй проникнуть в твою голову. Думай о чем угодно, только не о ней. И беги очень быстро.

С этими словами провидец протянул ему зажженный факел и приоткрыл противоположный от пещеры вход в клетку.

Хальвар заполз внутрь, и дверь за ним закрыли. Сразу стало темно как ночью. Собравшись с духом, мальчик обошел саркофаг и медленно двинулся вперёд, в пещеру. Вновь запахло помётом летучих мышей… Хальвар вспомнил, как ловко Асвейг ползла по стене, и поэтому смотрел не только вперёд, но также по сторонам и наверх. Он очень надеялся, что не придется идти далеко, но Молох не появлялся. Где же она?

Преодолевая страх, мальчик дошел до мертвого тела старухи Гуллы и остановился. Дальше идти совсем не хотелось.

— Асвейг? — тихо позвал он. — Это я, Хальвар, сын Свена…

Тишина.

— Если ты задумала перехитрить меня и заманить дальше, то этого не будет… Выходи, или я развернусь и пойду домой, и больше сюда не вернусь.

Вновь в ответ молчание.

Он и впрямь развернулся и сделал пару шагов в сторону выхода. И тогда она появилась. Выскользнула из-за огромного сталагмита прямо перед ним.

Хальвар вздрогнул и чуть не выронил факел. Как он ее пропустил, было уже не важно. Теперь Молох преграждал путь к выходу. Он оказался в западне.

— Ха-а-альва-ар… — неспеша прошипела мертвая Асвейг, зловеще улыбаясь. — Ты-ы хо-отел накорми-и-ть ме-еня ту-ухлой ры-ы-ыбой… Но-о-о ско-о-ро саам ста-ане-ешь ту-ухля-ятиной…

Мальчик с трудом заставил себя отвернуться, сознание его на какой-то момент подернулось. Он вспомнил Кэйу, отца и мать и постарался сосредоточиться на них. Он медленно отступал назад, а Молох также медленно приближался. Наконец, Хальвар упёрся в большой камень с рисунком и рунами. Дальше отступать было некуда. И тут он вспомнил про содержимое кожаного мешочка, висевшего у него на поясе, и сразу потянул за верёвку, раскрывая его. Затем медленно, чтобы не видела Асвейг, запустил внутрь ладонь. Пальцы тут же увязли в вязком густом веществе. Это была каша из червяков, хрущей, куриных желтков, отрубей и меда. Излюбленное лакомство летучих мышей. Кэйа приготовила это накануне и передала брату утром на всякий случай. Что ж, такой случай как раз представился.

— А знаешь, Асвейг, у меня снова есть кое-что для тебя, — сказал он и что есть мочи закричал.

Черное облако из потревоженных мышей взвилось над их головами молниеносно. Но Молоха это мало волновало. Девочка продолжала приближаться и уже выставила вперёд свои руки, чтобы схватить Хальвара. И тогда Хальвар набрал в ладонь побольше густой смеси и с размаху запустил в Асвейг.

Смесь с хлюпким шлепком угодила той прямо в лицо и волосы. Удивлённая Асвейг на мгновение замерла. А в следующий миг, учуяв пленительный запах, к ней устремились сотни летающих гадов. Мыши плотно облепили ее лицо, голову, шею и все те части тела, куда попала каша.

Хальвар не стал терять времени, в два прыжка обогнул Асвейг и стрелой устремился к выходу.

Голодные зверьки задержали Молоха ненадолго. Срывая их с лица вместе с кожей и вопя от ярости, девочка устремилась в погоню. Как и тогда, Хальвар слышал, как быстро приближаются шлепки ее босых ступней. Как и тогда, он выжимал из себя всё и даже больше, но, как и тогда, этого не хватило, и уже в самой клетке Асвейг накинулась на него, повалив на землю.

— Она здесь! — только и успел выкрикнуть он, прежде чем потерять сознание.

Кэйа услашала, как закричал ее брат и ещё сильнее вжалась в ногу стоящей рядом матери. Она видела, как Талэк тут же подал знак стоящим наверху викингам, и те перерубили топорами веревки, сдерживающие валун. Глыба сорвалась и тяжело упала вниз, перекрыв вход в пещеру, так что дрогнула земля. Талэк подал следующий знак, и отец Триггве хлестнул лошадей, к которым было привязано покрывало клетки. Те рванули со своих мест, утягивая за собой связанные шкуры и оставляя Асвейг под прямым солнечным светом.

Оказавшись в ловушке, девочка быстро слезла с бездыханного Хальвара и заметалась по клетке, пытаясь разомкнуть прутья. Прутья гнулись, но все же держали ее внутри. Кожа Молоха к тому времени начала дымиться. Осознав, что бежать больше некуда, Асвейг забралась и легла в саркофаг, дающий спасительную тень. И тогда Талэк открыл второй вход, впуская викингов внутрь. Те вшестером подняли с земли тяжёлую крышку и накрыли саркофаг, который тут же начали сковывать железными ремнями. Талэк и отец Хальвара склонились над мальчиком.

— С ним будет всё в порядке, — после быстрого осмотра заверил Свена Провидец. — Он настоящий храбрец…

Когда Хальвар открыл глаза, то обнаружил себя лежащим в своей постели. Опустив взгляд, он заметил сидящую у его ног сестру. Та, кажется, плела очередной оберег, и лицо ее было грустным.

— Кэйа? — позвал он.

Та подняла голову, и глаза ее округлились от радости.

— Хальвар! Наконец-то! — она бросила амулет и кинулась ему в объятия. — Как же долго ты спал!

— Долго? — нахмурился мальчик.

— Очень! Много дней! Тебе сильно досталось от Асвейг.

Хальвар тревожно приподнялся на локтях.

— Асвейг… Её поймали?

— Да, поймали! Благодаря тебе! Закрыли в саркофаг и увезли далеко-далеко!

— Куда? В Скару?

— Дальше!

— В Уппланд?

— Намного дальше! Они снарядили целый дракар и поплыли на юго-восток, через самое море, до залива и потом — до берегов широкой реки. И уже там, в топкое болото они опустили саркофаг.

— Это и впрямь далеко… — нахмурился Хальвар.

— Талэк сказал, что Молоха нельзя убить, но можно лишь заточить, изнеможив, глубоко под землёй. Но это все равно должно быть очень далеко от людей. Кстати, Талэк учит меня рунам! И он обещал, что разрешит мне помочь ему выбить предостережение для потомков на скальных камнях.

— О Молохе?

— Да! — кивнула сестра.

— Что ж, это хорошо…

— А ещё, — Кэйа придвинулась ближе и перешла на заговорщицкий шепот, — говорят, что всю дорогу и до самого конца Асвейг не переставая стучала по крышке саркофага и жутко вопила от злости, пока ее, наконец, не скрыла бездонная болотная топь… Но даже тогда Талэк сомневался в том, что это конец.

— Может, он просто плохой провидец? — улыбнулся Хальвар.

— Может, — ответила Кэйа.

И впервые за долгое время они наконец рассмеялись.

Мокрый песок подсыхал на голых коленях, сначала едва заметно светлея, а после комьями падая на берег. Упавшие комья все равно были на полтона темнее, и глаз невольно цеплялся за едва заметные пятна. В глубоких, как батюшка-Атăл[1], и дурных размышлениях блуждающему взгляду все равно, за что цепляться. Хоть за мокрые пятна на песке, хоть за корягу под поникшей ивой.

Только бы не за водную гладь, манившую и обещавшую покой.

Не ступить ей теперь в родные воды, не выбраться с берега.

Стряхивать песок подсохшими уже ладонями вутăш[2] не торопилась. Она уже никуда не торопилась.

Черные волосы, облепившие тело лентами водорослей, подсыхали, и вутăш хотя бы перестала трястись от холода. Не любила она надводный мир, холодно в нем. И люди злые.

Она точно помнила, что когда-то знала и добрых людей, но воспоминания эти затерялись в памяти, почти исчезли, растворились, когда она перешагнула из мира живых в подводное царство. С тех пор она не встречалась с людьми — до вчерашнего дня. А вчера повстречалась со злым человеком.

Человека звали Пуяном, так его друг окликнул, и до ужаса походил он на кого-то… кого вутăш знала прежде. И скулы эти узнавала, и брови хмурые, и улыбка скупая, как щербина лицо пересекала. Она помнила, что когда-то дорога ей была эта улыбка.

Засмотрелась, глупая, рот раскрыв, попыталась за былые человеческие воспоминания ухватиться — и позволила человеку подобраться слишком близко. Вмиг оказался на шее крест, отрезавший ей путь в серые воды родной реки.

Пуян забрал ее золотой гребень — все, что вутăш могла ему предложить в обмен на свободу, — и ушел, погрозив вернуться на следующий день, чтобы стребовать еще богатств, скрытых подводным народом. Не сдержал слово. Злой человек.

Вутăш и рада бы ему теперь что угодно отдать — да нечего. Не войти ей в воду, не принести ничего на откуп. По колено забрела в воду — и не пускает река дальше, словно о стену невидимую бьешься.

Оставалось лишь ждать человека и молиться шыв амăшĕ[3], чтобы тот, явившись на берег, уверился, что нечего больше взять с продрогшей, свернувшейся клубком нежити, и отпустил ту восвояси. Но человек все не шел. Вторые сутки на суше близились к концу, и вутăш теряла всякую надежду.

Она безучастно смотрела перед собой, пока небо затягивалось глухими серыми тучами, а последние лучи солнца отсвечивали на редких чешуйках на ее коже. Тоненькие полупрозрачные пластинки переливались, играли с цветом, как радуга в летний дождь. У вутăши их было совсем мало — недолго она еще прожила в подводном царстве, да и выбиралась частенько на берег, грелась под солнышком да черные пряди расчесывала. У старожилов же, тех, кто не желал выходить на сушу, вся кожа серебрилась чешуйками, словно все тело монистами покрыли.

Она никогда не хотела, чтобы вся ее кожа обратилась в чешую, как у юрких рыбешек, снующих под водой. Похоже, этому желанию суждено сбыться.

Вутăш поежилась в подступающей морозной тьме. Лето клонилось к концу, и ночи становились все холоднее. В подводном царстве холода не было: вода замерзала лишь там, где живые могут оказаться. А если нырнуть глубже… глубоко, глубже самой смерти — совсем мир другой, без холодного ветра.

И без подвывающих волков.

Вутăш заледенела: прошлой ночью беда миновала, но сейчас вой раздавался где-то совсем близко. Речной народ не ладил с волками — хищными тварями, частенько разрывавшими задержавшихся на берегу вутăшей на куски. Со злостью и отчаянием вутăш сжала ладонь с чуждым ей крестом на тонком льняном шнурке, повисшем, словно кандалы, на шее, — и отдернула руку, обжегшись. Забредут волки на берег — не спастись ей в воде.

Совсем не спастись.

В прилеске за спиной послышались шорох первой опавшей листвы и хруст ветки. Тишайшие звуки — человек бы не услышал. Спину холодил чужой хищный взгляд. Живой, но не человеческий. Нежить замерла. Авось пронесет. Авось не заметит.

Заметил: еще бы собаки Турă[4], коими слыли волки, не углядели на берегу реки нежить. Вутăш обернулась, уткнувшись ладонью в песок, с глупой надеждой лелея мысль, что острый слух ее обманул, что это все померещилось ей от холода и тоски.

Взгляд выцепил из тьмы силуэт хищника. Волк словно понял, что обнаружен, и уже не таясь выступил вперед, позволяя себя разглядеть. Чтобы последние воспоминания у вутăши поярче были, не иначе.

Тихий рык показался ей громче грозовых раскатов, вутăш оцепенела. Страх, такой жуткий и знакомый предсмертный ужас, заглушил все звуки, кроме тех, что исходили от волка — второй смерти ее.

Волк прыгнул — и вутăш в глупом порыве отвернулась, свернулась в клубок на песке, словно если она не смотрит на свою смерть, то и нет ее.

Боль впилась в плечо острыми клыками, оцарапала когтями спину. Душу бы вытрясла — коли была б.

Вутăш взвизгнула отчаянно, испуганно, так, что по гладкой воде тревожная волна прокатилась. Под потемневшей кромкой воды тянули к ней руки гребнями волны ее братья и сестры — вутăши.

Но на берег не спешили — боялись.

Свет — резкий и обжигающий — изрезал истоптанный песок вокруг на желто-чёрные осколки света и густых, как смоль, теней. Опалило теплом, слишком уютным для раздирающей на части боли.

«Огонь», — отрешенно проклюнулась мысль на краю сознания, но должного удивления, откуда же у волков огонь, не последовало. Вутăш тонула в слишком сильной жгучей боли, из которой взрастала ненависть.

Это из-за человека она сейчас оказалась на берегу. Это из-за человека она умирала дважды. И ей следовало поступать так же, как ее сестрицы.

Топить.

Она не топила — и теперь поплатится своей нежизнью.

Злая и болезненная израненная ненависть застилала глаза чернотой — и скоро в этой черноте ничего не стало.

Раны неведомым образом затянулись, хотя Атнер полагал, что девица уже не жилец. Чудом только можно выжить, когда тебе волки плечо в клочья порвали, и то, если ăрăмăç[5] поможет, обратится к добрым силам. Однако вот оно — чудо случилось и без мудреца-ворожея. Девица, укутанная в запасную рубаху, безвольной куклой лежала на лавке. Бледная, как утопленница, но вроде бы живая.

Черные волосы соскользнули с лавки и расстелились по полу. Длинные, ни у одной девицы в деревне Атнер таких не видел, да еще и со странным зеленоватым отливом на свет. Нагая и простоволосая, она явно попала в беду на берегу, когда заплутавший мельник выбрел на звук, и беда эта, похоже, началась еще до нападения волка.

Хищника Атнер еле прогнал, отпугнул подожженной на манер факела корягой, а раненую девицу донес до мельницы. Думал, придется наутро попросить кого-то из соседей присмотреть за искусанной волками, а самому метнуться в соседнюю деревню позвать ăрăмăçа, но обошлось. Рассвело, и о рваных ранах Атнеру напоминали только багровые разводы на его рубахе. Кровь впиталась в гладь вышивки, запятнала солнышки-обереги, а на бледной коже спины и плеч у девицы не осталось ни следа.

Будто бы привиделось все это Атнеру. Чертовщина какая, Турă убереги!..

Спасенная слабо шевельнулась — впервые на глазах у Атнера, и у того от сердца отлегло. Живая, точно живая.

Девица проворно, текуче перевернулась: неожиданно для той, что еще несколько лучин назад была в клочья разорвана. Повернулась к Атнеру, распахнула раскосые глаза, глянула диковато. Рассеянно скользнула ладонью по груди, нащупывая крест, — и тут же отдернула руку.

— Все хорошо, не бойся ничего, — решился тихо успокоить то ли спасенную, то ли себя самого Атнер. Он присел на лавку, в ногах у девицы, посмотрел ей в глаза.

И потонул: глаза — два черных омута. Того и глядишь — душу затянут.

Девица подобралась, отодвинулась, вцепилась тонкими, давно не знавшими работы пальцами в лавку. Неужто не селянку Атнер умудрился спасти? По спине у мельника пот пробежал: ежели это чья-то дочь, то, может, не только «спасибо» не дождешься, но и получишь еще, что не по своей воле девицу обесчестил. А что уж там на самом деле было…

— Воды, — неожиданно вымолвила девица, и в коротком звуке ее голоса послышался странно знакомый звон.

Что-то тревожное всколыхнулось в груди, будто предчувствие какое. Атнер от неожиданности только и сумел ляпнуть:

— Чего?

— Воды принеси.

Шутка ли: в мелодичном перезвоне девичьего голоса — рык послышался!.. Атнер нервно дернул губами, но встал с лавки и поспешил зачерпнуть кружкой колодезной воды — не зря же только натаскал.

Девица вцепилась в чашу, как утопающий в рогатину, и принялась жадно пить. Черные локоны волнами колыхались от каждого движения, белые пальцы сжимали деревянную чашу. Допив, девица волком посмотрела и протянула посудину обратно.

— Может, съестного тебе чего? — Атнер поймал чашку растопыренной ладонью; девица мотнула головой и непреклонно повторила:

— Воды.

Спорить Атнер не стал, сходил и зачерпнул еще воды. Капли проложили дорожку по деревянному полу, и девица с жадным и отчего-то ревнивым взглядом проводила каждую из этих капель.

Вторая чаша сгинула так же быстро, как и первая. Отдавать ее девица не стала, поставила осторожно на лавку, неловко схватив за край кончиками пальцев. Глаз от Атнера она не отводила, смотрела так, словно то ли боялась его до смерти, то ли и сама напасть собиралась в любую щепочку.

— Как зовут хоть тебя? Откуда ты сюда попала — и сразу в такую передрягу? — попытался завязать разговор Атнер: не узнав о ней ничего, он и помочь не сможет. На ответ он не надеялся почти: не оставляло его ощущение, что он не с девушкой разговаривает, а с загнанным в угол зверьком, который слов человеческих не понимает, а спасителя своего за врага чтит.

— Выполнишь просьбу одну, — губы у девицы изогнулись, лицо озарила вдруг ясная улыбка; голос мягкий, певучий, словно щебет ручейка весной, — скажу.

Девица голову вправо склонила, посмотрела на Атнера невинно-хитро черными глазами, в душу прямо заглянула — Атнер вмиг все слова позабыл. Кивнул только, чувствуя себя будто во сне или под толщею воды. А спасенная девица только коротко и легко рассмеялась и аккуратно, касаясь лишь шнурка, выудила крест из-под рубахи. Так и замерла с шнурком льняным, запутанным на растопыренных пальцах.

— Я тебе имя свое скажу, а ты крест с меня снимешь, — прожурчал ее голос, Атнер толком и не мог сказать, вслух ли девица это сказала, или же в мысли его прорвалась. — Согласен?

Завороженный, он вперед подался, губы облизнул. Чувствовал Атнер: скажет она ему сейчас хоть на поиски Мирового дерева идти, хоть за край света — не раздумывая согласится. Неживая у девицы была красота, слишком яркая — но глаз не оторвать.

А взгляд, напротив, полный жизни.

— Согласен.

— Силемпи.

Имя — как капля со скалы сорвавшая и со звоном в реку упавшая — слетело с ее губ и мигом наваждение разорвало. Атнер словно ото сна очнулся, выдохнул вдруг, посмотрел на Силемпи, на рассвете им спасенную, и испариной покрылся.

Не девушка она. Не в беду попавшая селянка.

Вутăш на его лавке сидела, чарами его манила. Неужто за спасение в пучину надеялась утащить? Атнер мотнул головой: негоже мельнику с духами воды ссориться, как же иначе с мельницей совладать! Если не поможет, не освободит от креста, то сестрицы ее и братья могут и навлечь на мельницу несчастья, а поможет — глядишь, не обидит, а по добру уйдет в родную реку.

Заминку вутăш не оценила, свободной рукой в запястье вцепилась, с отчаянием прошептала:

— Сними его. Я имя сказала, сними его, прошу!

В темных глазах клубился страх. Пальцы на запястье — едва теплые — крепко сжимались. Отчаянно даже как-то. Атнер нахмурил брови: перепугана вутăш, не на шутку боится, что не отпустит. Неужто поэтому на рассвете на берегу и задержалась — другой человек не дал свободу?

— Сними! — в голосе снова рык послышался, да быстро на всхлипы сошел: — Отпусти меня, коль спасать решил!

Атнер глянул на вутăш с жалостью. С юных лет старался он чтить и не злить духов родной речки, нельзя мельнику с ними в ссоре быть. Он осторожно, чтобы не испугать и без того издерганную вутăш, протянул свободную руку к узелку на шнурке, неловко — одной-то рукой! — попытался развязать.

Хватка на запястье мигом исчезла, вутăш откинулась так, чтобы человеку удобнее было распутывать перекрутившийся узелок, отвернулась. Грудь у нее нетерпеливо вздымалась, ждала вутăш свою свободу.

Узелок наконец поддался, распустился, и Атнер поймал чужой крест в ладонь, сжал кулак. Отодвинулся тут же, напряженно вгляделся в лицо: не удержался, хоть и знал, что вутăши легче зачаровать, когда в глаза смотрит.

Плечи у вутăши опустились, исчезло напряжение из позы, словно висельную веревку с шеи сняли. Она провела пальцами по рукаву надетой на нее рубашки, скользнула рукой по гладкой вышивке, призванной оберегать хозяина от злых духов. Усмехнулась. Было чему дивиться: она, злой дух, без вреда для себя куталась в рубашку с оберегами.

— Принеси еще воды, — вутăш подцепила пальцами чашу и протянула Атнеру. Голос смягчился, утратил часть звенящего очарования, больше не заставлял мысли путаться, но по-прежнему сохранил неописуемый переливчатый тон. Вутăш сама была как вода.

Атнер кивнул, принимая чашу, пошел за водой — и услышал проворный топот. Обернулся: в комнате никого, только всплеск за окном послышался.

Он бросил чашу прямо в кадку с водой, выбежал во двор и уставился на запруду. По глади воды только волны кругом расходились, а посредине плавала его рубаха. Вутăш же как в воде растворилась.

— Хотя отчего «как»? — хмыкнул себе под нос Атнер. Подводные жители, небось, и такое умели.

Он глянул в сторону омута. Черный, совсем как взгляд у вутăши.

У Силемпи.

Силемпи вынырнула ближе к лесу. Убрала с лица намокшие волосы, обернулась на деревню. Брови нахмурила, с толку сбитая: имя вспомнилось как-то само, так нежданно, что сбило с толку. В подводном царстве все забываешь: и кем ты уродился, и с кем дружился. И имя затирается в памяти — не нужно оно под водой. А сейчас — вспомнила, стоило вопрос услышать.

Оттого ли это случилось, что долго на суше пробыла? Или чары собственные злую шутку сыграли с ней — заставили воспоминания ожить на мгновение, чтобы на волю вырваться? А может, не зря считается, что мельники с духами знаются? Силемпи вздохнула.

Правду не отыщешь теперь, надо было сразу мельника чаровать и расспрашивать, но так к водице родной хотелось, что не выдержала вутăш, сбежала мигом. Теперь же откуда что узнать про мельника, не ăрăмăç ли он?..

Пораженная внезапной мыслью, Силемпи растянула губы в сладковато-хитрой улыбке. Мельник днями и ночами проводит время за работой, и если действительно чародействами занимается, то быстро себя выдаст, коль понаблюдать за ним!

Сестрицы подождут ее возвращения, им и без нее не скучно, да и совестить начнут за утерянный гребень, мол, чего глазами хлопала, а не утащила наглеца на дно, а загадка неразрешенная сердце грызла.

Силемпи бы сказала, что и душе покоя не было, да только у нежити с душой негусто.

С мающимся от вопросов нутром, Силемпи нырнула, сливаясь с течением, ведущим к омуту близ мельницы. Не унесет ее течение, пока ответов не получит, не утянет в глубины подводного царства.

Вутăш сильнее любого течения, а уж любопытство ее — и подавно.

— Ты про цену-то не сетуй, — усмехнулся Атнер, — а то у людей ведь и вопросы могут появиться: откуда ж у доброго молодца гребень девичий?

— Нашел, — буркнул Пуян, нахмурившись и опасливо заозиравшись: не приведи Турă, кто увидит. Особенно его пожилой отец, в которого Пуян пошел не только внешностью, но и непростым, задиристым и втайне трусоватым нравом.

— Я-то поверю, да вот что люди скажут? — Атнер спрятал выкупленный гребень за пазуху. О том, что Пуян завладел гребнем, он узнал случайно, когда разговорился с односельчанином про поездку на ближайшую ярмарку: тот упомянул, что и Пуян что-то с ними засобирался — продать безделушку какую-то вздумал.

— Как скажут, так и перестанут, — Пуян плюнул в заросли вьюнка на крепком заборе. — Так и про тебя скажут: чего это мельник гребешки девичьи ищет?

— И чего же, как сам думаешь? — Атнер сощурился, голову склонил. Улыбку из себя выдавил.

— Девка приглянулась небось, — Пуян заухмылялся. — Будем всей деревней ждать, когда свататься начнешь!

Атнер махнул рукой, обрывая глупый разговор. С нежитью не посватаешься, да и не Пуяну об этом подшучивать. Чудо, что духи не прогневались, и мельница до сих пор исправно работала. Атнер даже знал, в чем причина этого чуда.

— А может, ты с нежитью спутался? — хохотнул Пуян ему в спину. С наивным желанием задеть и без всякого осознания последствий.

Остановился Атнер, обернулся медленно. Холодно посмотрел на соседа, поднявшего откатившееся к дорожке поленце.

— С нежитью ты спутаться пытался, Пуян. Турă поблагодари, что мельница все еще работает, а перестанет работать из-за обиженных вутăшей, так я расскажу, кто нас без муки оставил. Посмотрим тогда, что люди скажут.

Пуян раздраженно бросил поленце обратно в траву и молча пошел к избе, даже не попрощавшись. Атнер только головой покачал. Ну и Шайтан с ним, будет уроком на будущее. А у Атнера и важнее дела есть.

Мельницу вутăши действительно не трогали, хотя одна из них — та самая, Силемпи, — уж точно где-то рядом все время крутилась. И не обижалась, не злилась… монеты приносила.

Атнер вздохнул, проходя мимо избы сразу к воде. Мокрая после недавнего дождя трава скользила под ногами, спускаться к мосткам пришлось медленнее и осторожнее — не хватало еще в воду сигануть. Он, конечно, собирался поговорить с Силемпи, но планировал сделать это на суше, а не утопленником.

Вторая дюжина дней шла уже с того момента, как встретил он Силемпи, и вутăш оставила у мельницы немало серебряных, совсем как рыбьи чешуйки, монет. Слышал Атнер в рассказах старших, что ежели вутăш влюбится, принесет своему возлюбленному монеты, но никак не ожидал, что с ним это приключится. Сначала подумал, случайность это, обронил кто. Потом — заподозрил неладное.

А на следующий после смутных догадок день на рассвете услышал в шуме воды смех звонкий девичий. Голос узнал — Атнер этот голос до смерти не забудет, так и будет переливчатый голосок в душе звучать, околдовывать. Смекалки хватило и докумекать, что приходит Силемпи с монетами в полдень.

Что ж, Атнер надеялся, что сегодня полдень подходящий. Теперь, когда смог он раздобыть гребень, украденный у вутăши, у него хотя бы появилась достойная причина, чтобы снова с нею свидеться. Желание хоть мельком увидеть снова спасенную им девицу Атнер с трудом, но перестал отрицать.

Он сел на мостки, упер локти в колени, на воду уставился в ожидании. Над поблескивающей поверхностью посреди торчащих у берега стрел осоки сновали мушки, неторопливо облетала владения голубая, как ясное небо, стрекоза. Атнер отмахнулся от назойливого комара, норовившего сесть на нос, — и вздрогнул от всплеска.

Силемпи выглядывала из воды, положив локти на мостки. Черные локоны щупальцами расползлись вокруг нее, вся она Атнеру вмиг настоящим омутом показалась.

— Здравствуй, — вутăш хитро улыбнулась, рукой мокрую прядь со лба убрала. — Я уж боялась, не придешь.

— А должен был? — Атнер опешил, что и слова приветствия позабыл. Силемпи такой уверенностью светилась, что он и засомневался, вдруг под чарами какое обещание давал?

— А разве я тебе не по нраву пришлась? — в черных глазах Силемпи озорные духи плясали.

— А если не по нраву? — Атнер усмехнулся. Вот нежить прыткая, а прежде такой запуганной была!

— Женщине врать некрасиво, — Силемпи подтянулась на руках и села на край мостков. Длинные волосы облепили тело, как вторая кожа, подчеркнув девичьи изгибы. По всему видно было: знала Силемпи, что красавица, знала — и пользовалась беззастенчиво.

— То женщине, а ты у нас вутăш — дух речной.

— Так вутăши — еще и опасно, — звонко рассмеялась Силемпи. — Коль не нравлюсь я тебе, зачем пришел?

Атнер покачал головой: девица глядела на него с вызовом и нахальством, уверенная в своей правоте и его вранье.

Впрочем, так оно и было.

— Вещь одну отдать.

Силемпи вдруг резко замотала головой, обиженно надулась:

— Монеты забирай, это мой подарок. Негоже от подарков нос воротить!

— А разве я сказал, что это монеты? — передразнил ее Атнер и не без удовольствия заметил заинтересованный прищур черных глаз. Силемпи брови нахмурила, выжидательно уставилась, разрываемая страхом (чего же от человека ждать?) и любопытством.

Не стал Атнер ее долго мучить, вытащил из-за пазухи гребень золотой. По основанию гребня в причудливом узоре из металла рассыпались незнакомые Атнеру зеленые камни — граненые, сияющие под полуденным солнцем. Зубья у гребня волнами извивались, совсем как волосы у Силемпи.

Атнер голову поднял: Силемпи на свою потерю смотрела так растерянно, что он и испугался, что обидел ее. Но вот краешек губ приподнялся, глаза засияли, расцвела она вся — хотя думалось прежде Атнеру, что дальше и некуда хорошеть.

— Ты разыскал его для меня! — она ахнула, ладонь к губам приложила и, как внезапная волна, накрыла его объятиями. Дрожащей рукой приняла пропажу из ладони Атнера, заглянула в глаза ему — так близко и быстро, что он и сообразить не успел, что происходит. — Спасибо, век не забуду!

Силемпи схлынула так же, как и кинулась с объятиями, резко соскользнула с мостков в воду — и была такова.

Атнер же не торопился вскакивать: ему бы сердце колотящееся успокоить, пока рука сама тянется к месту на щеке, где вутăш легкий, как брызги воды, поцелуй оставила.

Просидел он, пораженный, с лучину на мостках, да пошел на мельницу. Работа ждала — да и лучшее это лекарство от раздрая на душе. Покоя в сердце и в разуме не предвиделось, в этом Атнер не сомневался, и, глядишь, к лучшему это — чаще трудом будет отвлекаться, больше до зимы сделать успеет.

В нехитрых предсказаниях своих Атнер не ошибся: появление новых монет и разговоры в полдень на мостках стали делом привычным. Силемпи уже не казалась ему ни загнанной нежитью, ни коварным порождением злых духов, призванным затуманить разум и утянуть на дно: она была улыбчивой и острой на язык девицей. Себе на уме.

Беседовать с ней — интересно. Словно горячую картошку из рук в руки, кидаешь колкие слова без злого умысла и радуешься, если сумел оставить последнее слово за собой. Если не сумел — тоже радуешься, как победно она задирает нос и ускальзывает обратно на дно.

Разговоры становились все длиннее, все больше Силемпи проводила времени на берегу. Все чаще ее длинные волосы успевали обсохнуть и прекращали скрывать девичье тело. Смотреть на нее такую Атнеру было приятно, но нечестно. Вутăш наготы своей не смущалась, не замечала ее, казалось.

— Смотришь? — она задумчиво пропустила сухую уже прядку сквозь пальцы.

— Куда? — Атнер глаза отвел, на воду поглядел. По реке расходилась мелкая рябь, поблескивающая под полуденным солнцем.

— На меня.

И оборачиваться не пришлось, чувствовал Атнер хитрую улыбку. Казалось только, что Силемпи не видела.

— Красивая ты, — хмыкнул Атнер. — И без стыда совсем.

— Утопленники не стесняются. — Атнер обернулся: в голосе холод проскользнул. Силемпи придирчиво посмотрела на едва заметную чешуйку на запястье, на ней солнце блик оставило. — И вутăши, потому платьев и не держат.

— Так я тебе платье подарю, — Атнер гордо усмехнулся: какая мысль ему хорошая в голову пришла!

И тут же смущенно осекся: не ему она в голову пришла, а Силемпи его подвела к мысли этой. Может, и не первый день уже намекала, а он!..

— Так подари, — Силемпи рассмеялась, будто мысли прочитала, и текучим движением соскользнула в воду. — Только вышить я его сама хочу.

— Вышивать умеешь, значит? Может, и за хозяйством смотреть?

— Не безрукая чай, — Силемпи глаза закатила — и нырнула.

Исчезла она мигом, а Атнер остался на мостках, озадаченный, где бы платье к завтрему взять.

Выручила его тогда сестра, хоть головой и покачала, не услышав объяснений толковых. Нашлось у нее платье почти готовое, но не вышитое. Атнер едва ли счастью своему поверил, а наутро решился не только платье подарить.

Монет Силемпи приносила много, но тратить их у мельника рука не поднималась, чувствовал, что незаслуженные деньги, не трудом честным заработанные — так и лежала все растущая горстка в горшке за печью. Что делать с ними, Атнер долго голову ломал, а неделю назад догадался монисто сделать. К чему монисто вутăши, он не знал, но с платьем…

Подарки Силемпи в тот день приняла с неподдельным восторгом, светилась улыбкой не хуже солнышка, а после того, как вышивку закончила, все чаще стала выходить на берег. Сначала — с полудня и до вечера оставалась. Потом — с утра уже на берегу. Один раз — на лавке в доме мельника заночевала, да перед рассветом улизнула. Другой — осталась завтрак толковый сготовить. А затем — два дня в порядок дом приводила и не могла удержаться от восторга, пока пашалу[6] лепила. «Давно не хозяйничала», — пояснила тогда Силемпи.

А потом она осталась навсегда.

Не без сучка приняли в деревне прежде незнакомую девицу в качестве жены мельника, но с годами попривыкли. Судачить не перестали, конечно: то неодобрительно цокали, что коса чуть не до пят и непокрытая, то острому языку дивились. Но все же — примирились. Силемпи никуда уходить не собиралась — и соседям иного не оставалось.

Да и с годами Силемпи мягче стала. Мягкость эту Атнер быстро полюбил в ней, хоть и скучал порой по шутливым перепалкам, в которых все чаще проигрывал. Силемпи была словно река, которая в изменившихся берегах замедляла свой бег, разлилась по округе с тихими волнами взамен бурного потока на порогах. Беспокоило Атнера другое: вместе с мягкостью, спокойствием этим приходила к жене порой странная грусть.

Силемпи молчала в те дни, отвечала односложно и лишь по делу, остальные вопросы словно и не слышала и будто боялась чего-то — из дома ни ногой. Соседи обеспокоенно спрашивали, не заболела ли, а Атнер все не знал, как из милой правду выудить.

А потом тоска исчезала — и снова улыбалась Силемпи.

Однажды вечером она улыбнулась грустно, закуталась в кафтан, поежившись от ветра, и просто сказала:

— Боюсь, что уйти мне придется скоро, милый.

Будь вокруг гроза с молниями — Атнер бы и не заметил. Похолодел он от этих слов сильнее, чем от колючего осеннего ветра, согнувшего высокую траву почти к самой земле.

— Не мил я тебе больше, похоже, а милым зовешь, — качнул головой Атнер, едва ли свой голос слыша.

Силемпи беззвучно усмехнулась: Атнеру и смотреть не нужно было на нее, так хорошо знал.

— Не дождешься ты того дня, когда немил мне станешь.

— Почему же? — подыграл ее шутке Атнер, не желая задавать нужные вопросы.

— Люди столько не живут.

Они оба выдавили по улыбке и бросили взгляд на неспокойную ныне речку. Волны расходились под порывами ветра, осока клонилась к воде.

— Тогда почему? — прервал затянувшееся на пару щепок молчание Атнер. Погода негодовала; осень в этом году выдалась холодная, дождливая и хмурая: как утром встаешь — так мигом в серый и тоскливый день окунешься, хорошо, если не хлещет как из ведра.

Силемпи вздохнула тяжело, невесело. Тихо совсем, но Атнер и сквозь ветер услышал.

— Вода зовет меня. Не первый год обратно требует, — губы у нее скривились, черные глаза заблестели. — Я держусь пока, мне здесь хорошо, с вами, но чувствую, что скоро… — Силемпи покачала головой, шмыгнула носом.

Атнер молча обнял ее, пытаясь укрыть от ветра. Будто и ветер в сговоре с рекой, будто может он подхватить Силемпи и унести от него в тот же миг. Силемпи в плечо ему лбом уткнулась, молча пальцами в рукав вцепилась, словно того же самого боялась.

— Не грусти обо мне сильно, Атнер. Я где-то рядом буду, хоть выйти к тебе и не смогу уже. Сбереги только все, что вместе сделали.

— Сберегу, — сказал он твердо, а поцелуй на макушке мягкий оставил.

Река той осенью вышла из берегов, а потом — быстро наступили морозы, сковав воду льдом, и Силемпи выдохнула.

* * *

По песчаному пляжу бегали с визгом дети: один заводила додумался поливать товарищей из пластикового ведерка водой, и теперь у воды происходила нешуточная баталия. Похоже, кому-то прилетело лопаткой, поднялся детский плач, прибежали несколько женщин — разнимать своих чад.

Силемпи поглядывала на берег издали, из-за буйков, чтобы ни один человек не заметил, что она не заурядная купальщица, решившая пощекотать нервы заплывом подальше в Волгу в последние теплые деньки этого лета.

Вутăш в столь людное место привело любопытство, но не к людям в целом, отнюдь. Она всем сердцем надеялась увидеть здесь конкретных людей и молила всех духов разом о том, чтобы они не передумали. В это шебутное время планы у людей так легко срывались, и чудом подслушанный в прошлый раз на пляже разговор не служил гарантией, что они действительно придут.

Сощурившись, Силемпи снова оглядела разрозненную толпу на берегу и наконец заметила тугие черные косички, бьющие по спине девчонку лет десяти.

Пришли.

Той осенью Силемпи не ушла, продержалась до заморозков, но потом пришла весна. Лед пошел трещинами, показалась черная вода, и потеряла она рассудок. Вышла к реке и без памяти обернулась течением подводным, второй раз утопленницей став.

Не сразу смогла она в памяти свою прежнюю жизнь воскресить, но так отчаянно цеплялась за воспоминания, как вода утекавшие, что успела еще на семью посмотреть, на Атнера своего.

Время уносило людей бурным потоком, и Силемпи оставалось только наблюдать за их уходом — издалека, посреди волн прячась, но хоть так.

Девчонка с толстыми косичками с помощью матери стянула ситцевый сарафан и в аляповатом купальнике с рыбками подбежала к кромке воды. Остановилась, едва ноги намочила, пятки в песок провалились. Заглянула в воду черными глазами — на миг замерла испуганно, что-то почуяв.

Силемпи напряглась. Вода звала девочку к себе — несильно, просто приглашала, но вутăш не в первый раз боялась, что однажды зов воды станет настойчивым, беспрекословным и беспощадно заберет кого-то из ее детей к себе.

И не в последний раз. Оттого Силемпи и не спускала с них взгляда у воды, оттого и молчаливой тенью оберегала всех своих детей, надеясь помешать воде забрать их.

Сильнее всего Силемпи боялась, что однажды шыв амăшĕ все же возьмет верх и украдет кого-то: эту ли девочку, ее ли мать, тетю или будущих дочь или сына — на дно, навеки заперев в подводном царстве. Вутăш гнала эти мысли, успокаивала себя тем, что столько поколений сменилось, столько крови намешалось, что уже и не найти концов, — но всегда видела в толпе тех, кого могла назвать своими детьми. Чуяла их безошибочно. А значит, чуяла их и вода.

И вутăш точно знала: вода всегда заберет свое.

Её шаги он слышит ещё до того, как она появляется на пороге. Мягкие, будто плывёт по воздуху, осторожные: наступишь не туда — и сгинешь. Шаги под шелест белой ткани. Ткань струится, пропитывается пылью деревянного пола, скрывает под длинными рукавами тонкие запястья.

Ткань должна была быть красной.

Я нашёл её в лесу, когда первый раз пошёл один искать ягоды, грибы, а лучше след кабана или хотя бы зайца. Крапива кусала коленки, сухая трава предательски хрустела под ступнями. Несмотря на жар и палящее солнце, здесь ещё было прохладно, пахло сырыми листьями и мокрой землёй. Я представлял, как возвращаюсь домой с добычей. Ноги вели меня сами. Знакомый лес редко заводил в чужие чащи.

Но вдруг поставил подножку — корень, уродливо высунувший из-под земли свой хребет. Перед глазами мелькнули редкие кусты и улетели вверх. Тело падало вниз. Я уже видел, как выкачусь в ягодный ковёр, а липкий сладкий сок окрасит в алый руки и останется несмываемыми пятнами на одежде.

Я выкатился прямо к её ногам, исцарапанным, прикрытым подолом с оборванными краями. Рубаха была старая, желтоватая, в свежих розовых разводах. Девочка — чумазая и спокойная, в облаке спутанных каштановых волос. Она смотрела на меня часто моргая, а потом протянула на крохотной ладони спелую ягоду.

— Кто ты?

Звук моего голоса как будто её обрадовал. Она изогнула брови, чуть наклонилась вперёд и приоткрыла рот. На губах блестел земляничный сок. И на щеках. И на тонких пальцах, которыми она вдруг больно ткнула меня в лоб.

— А ты кто? Живой!

Я потёр лоб. На ладони остался липкий красный сок.

Тонкой свечой она вырастает на пороге. Белая ткань собрана тесьмой на груди, расшита золотыми нитками на лифе, спущена волнами от пояса по круглым бёдрам к маленьким ступням. В прорезях длинных рукавов, сливающихся с подолом в волны белых складок, иногда мелькают покрытые мурашками запястья. Ей холодно. Ей больно. Ей страшно. Может быть, первый раз в жизни.

Мне тоже страшно.

Бабушка принялась ругать меня сразу, едва мы переступили порог. Мама бросилась искать чистую рубашку, растерянный отец — во двор, топить баню и приводить мысли в порядок. А бабушка тут же выскочила в сени, зацепив меня под мышку, и принялась разъярённо шептать. Я долго не мог разобрать слов в горячем и быстром потоке. Морщился от кислого дыхания, от её хватки, настолько сильной и цепкой, что ломкие ногти впились в моё плечо. Мучительно соображал: в чём провинился, какую беду навлёк на наш род?

Мне запомнился только конец бабушкиной речи — и то лишь потому, что я разозлился. Я чувствовал себя героем и спасителем. А бабушка сказала, что я зря забрал девочку из леса.

Мне было семь. Я не знал ещё, что её внезапная злость — форма жалости, а за тихим горячим шёпотом прячутся слёзы.

Теперь я вырос. Я различаю гнев и страх. Я знаю, что бабушка желала добра; что мама перешивала свои сохранённые на память в обход запретам девичьи рубахи; что отец со двора прямо в самую чащу увёл козлёнка. Детёныш жалобно блеял, когда его отрывали от матери. Совсем ещё маленький, не поживший и месяца, но упёртый. Отец заколол его на земляничной поляне и три ночи без сна сидел на крыльце: боялся, что духи придут за девочкой.

Но девочка осталась. Получила две рубахи, плетёные лапоточки, одну из материных лент и имя, совсем ей не подходящее. Оно звучало слишком наивно и просто, слишком обычно для дочери леса. Поэтому я зову её Ярой. Просто Ярой.

Когда я первый раз произнёс это, она постучала по моему лбу костяшками пальцев, а потом привыкла.

Я повторяю имя снова и снова. Громко, мысленно. Слова царапают горло, рвутся с приоткрытых губ, и приходится сжать челюсти, чтобы молчать.

Яра, прошу, вернись домой.

Мама принялась воспитывать лесную девочку. Вместе они готовили, убирали, а по вечерам пытались заплетать косы. Яра училась быстро. Всему, кроме перетягивания волос тугими жгутами алой ленты. Этим — и только этим — она злила маму. А ещё злила соседей, потому что быстро работала, ходила простоволосой, собирала больше ягод и грибов, чем кто-либо в деревне. Злила соседских детей, потому что не хотела с ними играть. Злила меня, потому что часто била глиняную посуду, первой находила заячьи следы и всегда меня защищала. Даже когда я выпил кувшин молока, своровав у собственной семьи.

Яра сказала, что разлила. Случайно. Ненароком. Наказывайте, раз заслужила.

В тот вечер я, обиженный, сидел на крыльце, строгал деревяшку и чувствовал себя разбойником — сильным, свободным, взрослым и никому не нужным. Ненужным, а значит находящимся не на своём месте. И решил уйти. Собрать котомку, уйти в лес, скитаться, потом поймать лешего или, может, чужака. Привести в деревню: вот, пожалуйста, это я его поймал, а вы сидели со своим молоком.

Я услышал босоногое шлёпанье по деревянному полу. Появилась Яра. Одёргивая рубаху, села рядом на крыльцо и молча протянула веточку земляники.

Белая ткань соскальзывает с последней ступеньки. Голые ступни касаются земли — ещё тёплой, шершавой, но теперь чужой. Она уже отпустила свою дочь, — намного раньше, чем её отпустили мы.

Я старательно прячу взгляд, но всё же выхватываю слепящий белый подол. Смотрю на него искоса, будто бы неохотно, чувствую, как в каждой частичке тела расцветает трескучее пламя, как оно собирается в круг и разгорается сотнями солнц. Смотрю на крошечные пальцы, выскальзывающие из-под подола на несколько мгновений. На бёдра, скрытые сарафаном, на слишком тонкую талию. На грудь, на открытые, в обход обычаев и традиций, ключицы и плечи.

Бабушка умирала медленно и тихо. Мы сидели у её кровати по очереди, забывая на время о домашних делах. После отца приходила мама, после матери — Яра, а потом я. Когда я зашёл в дом в последний вечер, сухая рука с обвисшей складками кожей покоилась на голове Яры, низко склонившейся над впалой грудью.

Знакомый горячий шёпот:

— Красивая выросла наша девочка, правда? Тощая только, не откормили.

Я подошёл ближе. В полумраке комнаты бабушкино лицо было совсем серым и неподвижным. Она лежала под полупрозрачной синей простынёй, под которой тёмным силуэтом вырисовывался её скелет — всё, что осталось от некогда сильного тучного тела.

Бабушка впервые назвала Яру по имени и попросила её принести воды. Я успел заметить, какими прозрачными и влажными стали зелёные глаза Яры, когда она уходила. Без её жёлтого сарафана в комнате стало совсем бесцветно и пусто.

— Она красивая, наша Яра. Красота погубит её. Красота всегда губит.

Бабушка умерла ночью, во сне, не выпуская из холодной мягкой ладони земляничные листья.

Первый цветок расцветает в каштановых волосах Яры. Розовый цветок сереборника от князька, скалящего зубы в противной улыбке. Он сватался к Яре прошлой весной, но получил отказ, который не принял. Он продолжил преследовать её, караулил в поле и у колодца. А потом его сбросила лошадь. Ускакала в деревню, оставив хозяина одного в лесу, неприветливом и чужом, до самой полуночи. Когда он вернулся, то объявил Яру колдуньей. Она только рассмеялась, выйдя на крыльцо с ушатом помоев.

— Сереборник колется, олух. А ты приколол его к самой щеке.

Когда объявили сбор на капище, я не думал, что это серьёзно. Пошёл туда с поля, в мокрой рубахе — думал, быстро вернусь домой. Когда сказали, что пробуждается Змей, я не поверил. Когда начали называть имена, прислушался. Когда назвали Яру — даже не по имени, просто указали на семью, — я понял, что всё пропало.

— Красивая! Понравится Змею.

— Тонковата, тростинка, зато личико какое…

— Он надолго уснёт.

— Всё равно не наша она, лесная…

Когда я бежал домой по плывущей перед глазами дороге, мне казалось, что завтра мир закончится. Его просто не будет — чёрная пустота, растёкшаяся под чертогом богов по какой-то случайности, ошибке, судьбоносной неточности.

Дома уже было пусто и темно.

Яру я нашёл в лесу.

В волосах расцветают всё новые цветы: купальница, колокольчик, горстка незабудок, кашка. Я сжимаю в кулаке букет крошечных белых звёздочек, похожих на цветущую землянику.

Когда она приближается ко мне, я чувствую её тёплый сладковатый запах. И поднимаю взгляд.

— Твоя красота спасёт нас.

Слова князя передала мне мать. Я не хотел оставлять Яру одну после того, как нашёл её в лесу. Снова на земляничной поляне, в зелени которой уже растворились последние алые ягодки. На её коленях рассыпались полевые цветы. Она пыталась сплести их вместе, но стебли то ломались, то выскальзывали из объятий друг друга. Увидев меня, она разозлилась. Потом только сказала, что училась плести венок на Купалу. Никогда не ходила на праздник. А в этом году решилась.

Но тогда, на поляне, она принялась чертить меня, ругать на чем стоит свет, и, когда я упал на колени рядом с ней, хотела по привычке ткнуть в лоб. Я успел перехватить её руку. Обнял порывисто — впервые за столько лет — и отчётливо ощутил её земляничный запах. Мне казалось тогда, что если сидеть вот так, положив мозолистые большие ладони на тонкую талию и спрятав её лицо где-то между моими плечом и грудью, то удастся спрятать её от всего мира. От людей. От князя. От Змея.

«Красота спасёт».

Когда мы с отцом вернулись домой, мать плакала. Яра молча сидела рядом, гладила её по спине одинаковыми отрывистыми движениями и смотрела в одну точку. Когда мы вошли, она быстро выбежала из дома и вернулась только затемно, с полевым букетом, красными пятками от последних переспелых ягод и грязными разводами на щеках.

Я вижу разводы сейчас, прозрачные, влажные и солёные. Недавние слёзы дымкой растеклись по лицу, оставив едва заметный след. Я почти не вижу их тусклого блеска. Я вижу зелёные глаза, которые она старательно скрывает за опущенными веками.

Когда она подходит ко мне, то по-прежнему прячет взгляд.

Мне хочется, нестерпимо хочется увидеть своё отражение в чёрных зрачках. Хочется прочитать в них просьбу, разрешение или что-то похожее на него. Тогда я сорвусь. Я больше не буду глубоко дышать, чтобы успокоить пылающее в груди солнце, не буду сжимать до боли, до смятых лепестков белые звездочки, похожие на земляничные цветы. Тогда спасу. Тогда разом закончу это медленное умирание, которое зовут обрядом. Наше общее умирание.

Но она на меня не смотрит. Молча ждёт, когда я отдам ей цветок — символ покорности Змею, который мы преподносим ему вместе с самой красивой девушкой поселения.

Обряд назначили на третий день после сбора на капище, наших объятий на земляничной поляне и ночных рыданий, которые она не могла позволить себе днём и из-за которых я не мог уснуть.

Утром Яра заявила, что готова. Сказала, что это судьба, что так было решено и она не будет противиться. Погрузилась в хозяйство, будто ничего не произошло. По-прежнему помогала матери утром, днём шила себе рубашку — бросила шить свадебный алый, заменив на погребальный белый, — а вечером уходила в лес. Одна, сколько бы я ни пытался идти за ней. Просто растворялась в чаще, и я надеялся, что она не вернётся. Спрячется там, в родном лесу, и сможет избежать смерти. Хотел этого и бесконечно боялся.

Вечер перед обрядом выдался прохладным и тёмно-синим. Отец ушёл в лес, а мать — за деревню, туда, где один за другим росли могильные холмы. Я не верил, что жертвы предкам спасут от Змея, но родителей они успокаивали. И Яру как будто бы тоже.

Когда я вернулся домой с крошечным букетом белых цветочков, Яра была дома. Сидела на кровати, лицо закрывали длинные волосы. Она пыталась заплести их в косу. Первый раз за долгое время.

Пряди распадались, топорщились и выскальзывали из пальцев. Измятая лента алой змейкой покоилась на коленях.

Скрипнула старая половица.

Яра резко выпрямилась. Длинные пряди рассыпались по плечам, открывая лицо. Непривычно бледное и испуганное. Я ждал, что она что-то скажет: объяснится, пошутит, начнёт ругаться в конце концов. Но бесцветные губы вдруг скривились в жалкую, робкую улыбку. Кончик носа дёрнулся. И я с удивлением понял, что она вот-вот заплачет.

На её колени скатились первые слезинки. Яра отвернулась.

Я не знал, что сказать.

Когда я сел рядом и осторожно дотронулся до плеча, она вдруг дёрнулась, точно коснулась пламени, повернулась — покрасневшие глаза смотрели так открыто и доверчиво, что в лёгких разом закончился воздух, — а потом прильнула ко мне всем телом. Зацепилась за рубаху на груди и уткнулась носом в ключицу. И замерла.

Я чувствовал на коже горячие слёзы, прожигающие насквозь, растворяющиеся где-то внутри, причиняющие боль. Казалось, боль наша общая. Казалось, кипящая солёная вода внутри неё — раскалённые жидкие угли. Потому что она была пламенной. Потому что обжигала шею отрывистым дыханием и пахла дурманящим сладким лесом.

Ладонь скользнула по её затылку, шее, к спине. Растянутая горловина рубашки приоткрыла лопатки, и на правой пальцы нащупали две крошечные, чуть выпуклые родинки. Были ли рядом ещё — ладонь сама скользнула под грубую ткань. Касание за касанием, линия за линией. Но родинок больше не было. Пальцы чувствовали только жар кожи, покрытой мурашками.

Яра перестала плакать. Ладони перестали сжимать край моей рубахи.

Я замер.

Яра слегка отклонилась назад — я тут же убрал руки с её спины — и посмотрела на меня. Потом зелёный взгляд скользнул на щёки, нос, губы, подбородок. Она изучала моё лицо так внимательно и открыто, будто видела первый раз. И по-прежнему сидела так близко, что я мог различить прозрачные слезинки, дрожащие между её ресниц. Она провела пальцами по моей щеке, дёргано, но весело улыбнулась — наверное, кололась жёсткая щетина. А потом потянулась вперёд.

Робкий поцелуй попал в уголок моих губ. Яра тут же отпрянула, испугавшись самой себя. Но в зелёных глазах теперь читалось что-то такое простое и смелое, что расставляло всё на свои места и давало разрешение.

Я не мог ей сопротивляться. И не хотел.

Яра не смотрит. Волосы спадают вперёд, прикрывая лицо. Цветы, вплетённые в каштановые волны чужими руками, горят яркими пятнами. От них рябит в глазах. От них хочется избавиться. Освободить бледную кожу от царапинок, подаренных обидчивым сереборником. Освободить талию от пояса лишних юбок, скрывающих непривлекательную тонкость. Освободить Яру от сочувствующих и жадных взглядов, от княжеского приговора, от смерти, которая её уже забрала.

Во мне пылают солнца. Они пульсируют и мешают дышать, когда я поднимаю руку с белыми звёздочками, похожими на цветы земляники.

И шипят, когда ладонь, намеренно задевшую шею, обдаёт холодной водой.

Яра белая.

Яра холодная.

Яра неживая.

Поцелуй тянулся долго, терпко, но его становилось мало. Хотелось ещё. Чаще вздрагивать от её неожиданно смелых прикосновений к спине и бёдрам. Слизывать соль кожи, проводить линии от щеки до ключицы — и слушать, как дыхание Яры становится тяжёлым, шумным, лесным; как обрывается в горле стон — короткий, звонкий, за стиснутыми зубами; как руки то отталкивают, то сильнее притягивают к себе. Так близко, что каждый изгиб её тела горит на мне.

Смелея, опускаться ниже. Ждать, пока от лёгких прикосновений к спине — сверху, от шеи, вниз, впитывая пальцами каждую родинку и прочерчивая каждый изгиб, а потом обратно, мучительно медленно и осторожно — она выгнется навстречу, и щекотать ямку между ключиц кончиком языка.

Злиться, натыкаясь на край рубашки, чуть сползшей вниз и едва, почти невинно приоткрывающей грудь. Слишком невинно. Слишком мало.

Желать большего.

Останавливаться на зыбкой границе края рубашки. Стоит слегка потянуть его вниз…

Замирать, чтобы вдохнуть глубоко и не дать сорваться.

А потом снова ловить губы губами.

Снова лишать и лишаться воздуха.

Яра не поднимает взгляд, пока я пытаюсь зацепить тонкие ломкие стебли за её пряди.

Падает первый цветок. Я порвал стебелёк на две части.

Солнца во мне разгораются до болезненного жжения. Я не могу вдохнуть: грудь скована железом. Каменные пальцы не слушаются. Мысль о том, что я опоздаю, пробивает голову кузнецким молотом. Мне больно. Мне страшно. Я тороплюсь. Я должен успеть.

Падает второй цветок. Смятые белые лепестки летят в траву, тут же теряются и тают.

Яра накрывает своей ладонью мою, нарушая очередной запрет. И я наконец дышу. Холодная майская ночь расправляется внутри меня, заполняет студёной водой. Боль не проходит. Она меняет форму, выпускает шипы, впивается изнутри. Застывает.

Пальцы Яры исчезают с запястья, оставив четыре полосы невесомой нежности. Ледяные шипы внутри меня не растворяются в ней. Они остаются неподвижными, продолжают причинять боль, когда я негнущимися пальцами вплетаю в волосы звёздочки. Близко к шее, чтобы о них знала только она, только Яра. Получается.

Прежде чем она уходит, я успеваю заметить лёгкую улыбку на бледных губах.

Стоило мне отпрянуть, Яра тут же отвернулась. Меня всё ещё тянуло к её краснеющей пятнами шее. Руки кололо от желания повернуть её лицо к себе, сдёрнуть наконец проклятую рубаху и… Я зажмурился и сжал кулаки. Нарушать очередной запрет было нельзя. Иначе накажут. Иначе ей будет плохо. Иначе Змей не примет её, укусит, отравит, утопит.

Иначе ей будет плохо.

Я повторял это вновь и вновь, пока воображение дорисовывало то, что скрывала рубаха, стоило слегка потянуть вниз.

Яра позвала по имени. В тихом голосе звенело недавнее напряжение. Поэтому просьба прозвучала неуместно и странно:

— Будь последним.

Значение её слов я понял после того, как согласился. Она благодарно улыбнулась, наклонилась ко мне, овеяла земляничным ароматом.

— Посмотри, как я умру… Будь тем, кто отпустит меня умирать.

Край белого сарафана скользнул за пределы моего зрения. Перед глазами осталиась тёмная трава и несколько раздавленных звёздочек, похожих на цветы земляники.

С реки веет холодом. Я чувствую собственными ногами, как её ступни погружаются в илистый песок. Песок обволакивает, затекает между пальцев, щекочет пятки.

Всплеск.

Звук движущегося дна.

— Змей ползёт…

— Заберёт. Точно заберёт.

— Ещё бы не забрал. Хоть и дикая, а красивая девка какая.

— Да, вон дуга из воды мелькнула. Приполз.

Когда я поднимаю голову, мир растекается пятнами. Реки не видно. Видно чужие спины. Из них звучат, гудят, шипят голоса — торжество, трепет, предвкушение. Какая радость: Змей заберёт очередную девицу!

Красивая же! Судьба у неё такая.

Ей сами боги послали белые одеяния и каштановую косу. Сами боги отдали нечисти. Сами боги отправили на землю, чтобы вас спасти, не иначе.

Всплеск.

Пахнет илом и затхлой водой.

Я просачиваюсь сквозь разноцветные пятна.

«Будь последним.»

Я первый.

Стою перед толпой и смотрю на тебя в белых одеждах, по пояс в ледяной весенней реке. Смотрю на твои цветущие волосы, на опавший сереборник, плывущий перед тобой вялыми полуживыми розочками.

Я смотрю на тебя.

Я вдыхаю запах леса, земляники и твоей кожи.

Я стараюсь запомнить твою улыбку.

Я ловлю твой взгляд, тёплый и нежный. Радостный взгляд ребёнка, который встретил на лесной поляне другого ребёнка.

Наконец-то ты посмотрела на меня, Яра.

Я шагаю вперёд, в ледяной ил.

И ты исчезаешь.

Ты исчезаешь.

Холодная вода смыкается над твоей головой. Заливается в нос, наполняет лёгкие и всю тебя изнутри. Солнца, которые ты зажигала во мне, остывают.

На твоём месте изгибается сильное скользкое тело в тёмно-серебристой, блестящей в лунном свете чешуе.

Тебя нет.

Тебя нет в реке, которая расцвела выпавшими из волос цветами. Купальница, колокольчик, горстка незабудок, кашка. Не хватает только белых звёздочек, похожих на цветы земляники.

Тебя нет в обедневшем, осиротевшем доме. Твоя лента останется лежать на лавке, мятая и ни разу не вплетённая в косу.

Тебя нет в лесу, который отпустил тебя первым.

Тебя нет на земляничной поляне. И поляны тоже нет. Её перерезал дуб, упавший не то от старости, не то от ветра, не то от горя. Он плачет горячей смолой и медленно остывает.

Я тоже плачу, прислонившись к нему спиной. Так, чтобы неровная кора впивалась в кожу, стирая твои прикосновения, болезненно приятные и отчётливые. Так, чтобы слиться с мёртвым дубом воедино и навечно.

Я белый и холодный.

Моё солнце в груди проткнули ледяные шипы.

Я неживой.

Твоя красота спасла целый мир, но сгубила две жизни.

Я мёртвый.

Третьяк, как обычно, перегибал палку. Почти всякая просьба пятидесятилетнего старосты деревни подчеркивалась каким-то особенно нездоровым прищуром, будто он выискивал место, откуда выдрать у собеседника клок. При взгляде на Третьяка мерещились ножи в тенях и любезное предложение расстаться с пожитками. Или с жизнью. И староста ничего не мог с этим поделать: вчерашний день, когда он промышлял душегубством на Озерных холмах, всё еще довлел над ним. Хотя счет уже давно пошел на года.

Истимир поднял глаза к небу. С рассвета не прошло и трех часов, а солнце, взбиравшееся по июльскому небу, уже слало душные поцелуи земле. Хотелось запереться в погребе. В бок косца[7] воткнулось что-то острое, и он обнаружил, что это Лесьяр саданул его локтем.

— Хочешь, чтобы он тебе уши оборвал? — прошипел приятель. — Ведь и мне за компанию на орехи перепадет.

— Что, свежи еще орехи прошлой недели?

Товарищи заулыбались. Шесть дней назад выпивший Лесьяр поспорил с Душаном, конюхом, работавшим на почтовой станции Сивини, что поднимет почтовую лошадь. Спорили на десять копеек. Надо ли говорить, что Лесьяр расстался с честным заработком бондаря[8] довольно-таки болезненным способом? Лошадь, толкаемая в живот плечами спорщика, рухнула вместе с ним. В результате Незабудка охромела. И хромота, будто зараза, едва не перекинулась на Лесьяра, когда Душан взялся пересчитывать ему ребра.

Смех, взошедший на памятных образах, готов был вырваться из молодых глоток, но стих еще на подъеме. Третьяк цепким взглядом изучал Истимира и Лесьяра. Что-то в позе старосты говорило, что первый, кто еще раз сверкнет улыбкой, лишится зубов. Впрочем, наваждение быстро растаяло, и Третьяк протянул пять мотков пеньковой веревки и плотную тряпку.

— Свяжете ему руки и ноги. Кляп тоже сгодится. — На красном лице старосты промелькнул ужас. Словно с дьявольского котла, на который таращился бывший разбойник, наконец-то сняли крышку.

— Кому свяжем? — Лесьяр выглядел откровенно озадаченным. — Мертвецу, что ли?

— Ему самому.

Истимир снова взглянул на солнце. До полудня еще далеко, а Третьяк уже умом поплыл. Не иначе бражку с первыми петухами разделил.

— Ты бы, староста, в тенек, что ли, присел. Или кваску холодного выпил. Зачем покойнику руки-ноги вязать, да еще кляп в пасть заталкивать?

— Чтобы он вас, идиотов, в могилу не свел!

Они смолкли, каждый по-своему переваривая прозвучавшее и то несусветное, что предстояло.

За последние семь недель по всей Пензенской губернии не пролилось и дождинки. Засуха стояла страшная. Столь же сильная пожаловала в гости три года назад, в 1793, но тогда она не продлилась и четырех недель. Сохли поля. Устья речушек напоминали потрескавшиеся глотки. Солнце превращало в безжизненную поросль картофель и капусту. Только зерновые и бобовые, смешанные с травянистым сорго, кое-как выдерживали яростные пинки светила.

Но надолго ли агрономических ухищрений могло хватить?

Только вчера деревня обсуждала сушь, кляня богов, а уже сегодня Третьяк провожал косца и бондаря, двух самых крепких парней Сивини. Они замерли у восточной дороги, ведущей к Моравскому тракту, и мусолили подробности немыслимого. Им предстояло добраться до Коро́стного перекрестка, что находился в трех верстах от деревни, и там откопать опойцу — заложного покойника, того, кто отдал Богу душу под давлением насилия, но так и не обрел упокоения на освященной земле.

Метод отогнать засуху предложила Рогдена, столетняя бабка, стиравшая белье всем желающим за три копейки. Требовалось, по ее словам, всего ничего. Во-первых, мертвяк, захороненный с ненавистью да с кровью. Во-вторых, какое-нибудь глухое болото. Затем покойник скармливался трясине, и шел дождь, дарованный Додолой, покровительницей сирот и весенних ливней. Так сказать, в качестве благодарности за то, что опойца переходил в загребущие лапы Чернобога.

Работало ли это на самом деле — бабка не помнила.

Языческой ереси сейчас же воспротивился Людевит, батюшка Введенской церкви, справлявший здесь же, в Сивини, богослужения. Святой отец имел плотные плечи и немалый рост под косую сажень, так что безбоязненно мог поноси́ть окружающих во славу Божью. На защиту обряда встал хмурый Третьяк. Спорщики быстро исчерпали доступные доводы, и батюшка Людевит с достоинством покинул собрание, разменяв лоскут рясы на пучок седых волос, вырванных из бороды старосты.

А потом Третьяк приумножил подозрения относительно своего разбойничьего прошлого.

По его заверениям, на Коростном перекрестке был прикопан пропавший в прошлом году сборщик подушной подати. Тот еще ублюдок, бравший с мужчин деревни не по рублю, а все полтора. Как будто они шкурками горностая подтирались. Его исчезновению никто особо не удивился. Такую гниду мало было придушить. И если мотивы Рогдены, веровавшей в языческих идолов, соответствовали ее образу столетней бабки, то осведомленность Третьяка о месте расположения трупа наводила на тревожные мысли. Правда, лиходейство старосты сыграло на руку деревне. Так что обвинений, как и вопросов, не последовало.

И теперь Истимир и Лесьяр в нетерпении переступали с ноги на ногу, изнывая от желания убраться подальше от свербящего взора старосты. Холщовые котомки и лопаты из осины уже заняли свои места на плечах приятелей.

— Коростный перекресток — дурное место, — напомнил Третьяк, и на его лице второй раз за утро пронеслась тень, гонимая ветрами воспоминаний. — Лихой люд потому и убрался оттуда, что из-за баловства нечисти промысел худо пошел. Сборщика найдете в трех аршинах от чахлой березки. Не ошибетесь. Про Скотову топь ведаете. Мертвяка туда оттащите.

На языке Лесьяра закрутился мучавший его вопрос, словно дьявольский волчок. Наконец бондарь не выдержал:

— Не страшно-то: всей Сивини раскрыться, что сборщика прибил, а? Деньги-то его куда дел? Обратно-то в деревню ничего не вернулось.

— Не я губил — не мне и возвращать. — В уголках глаз старосты пролегли опасные морщинки. — Мало ли что твоя мамка спросонья нашептала, когда я с нее слез. Пущай она ответ и держит.

Шутка была спущена с привязи, но никто не улыбнулся. Невысказанная угроза, поданная одним взглядом, сулила ледяное соседство с пропавшим сборщиком податей.

Истимир толкнул притихшего приятеля и потащил за собой.

— Вернемся до сумерек, — бросил он на прощание.

— Ступайте с Богом. И помните: без перемочки[9] сдохнем вслед за полями.

Вскинув руку в небрежном жесте, Лесьяр подстроился под шаг Истимира, уже взбивавшего лаптями облачка пыли. Бондарь обернулся, бросая на деревню легкий взгляд того, кто скоро должен вернуться. В тенях домика, принадлежавшего мукомолу Позвизду, сверкнула золотая точка. Лесьяр ухмыльнулся. Похоже, за их отбытием наблюдал батюшка Людевит собственной персоной. Небось опять одной рукой крестился, а второй почесывал хозяйство под рясой.

— Пошли уже, — позвал его Истимир. Когда угрюмый староста сделался ничего не значащей букашкой, застывшей на фоне опаленных солнцем домиков, косец накинулся на приятеля: — Совсем сдурел? А если он тебе в глотку сосновую шишку забьет и скажет, что так и было?

Лесьяр, абсолютно уверенный в своей счастливой звезде, изобразил растерянность:

— А я что, без шишки хожу?

Косец подавился заготовленной репликой и рассмеялся. Хохотнул и бондарь.

По бокам от выбеленной дороги потянулись поля картофеля. Зелень давно покинула стебли и листья, уступив отравленной солнечной желтизне. Почва шелушилась трещинами. Казалось, между грядками вбивали штыри, что использовались для строительства Чугунного Колесопровода, первой железной дороги Российской Империи. Фигурка вдалеке, не разгибая спины, собирала с умирающих листьев паразитов. Трещали одуревшие от жары цикады.

Вскоре разбитые солнцем поля сменились лесом, и приятели ступили в изумрудную духоту. Несмотря на вездесущую тень, образовываемую дубами и осинами, дышать было совершенно нечем. Словно сушь вытягивала из листьев жизнь, обращая ее в разлитое по теням раскаленное призрачное олово.

Лесные шелесты убаюкивали, и Лесьяр, желая сбросить подступавшую дремоту, спросил:

— Как думаешь, Третьяк действительно прикончил того сборщика?

— Если не лично, то кто-то из его дружков постарался. В память о былых деньках. — Истимир с трудом подавил зевок. С левой стороны челюсти щелкнуло. — Думаешь, Сивинь просто так всякие изуверы за версту обходят?

— А обходят?

— Еще бы. Не зря же староста каждые три недели по ночам в сторону Ефаево шастает. Может, он их прикармливает.

— Ага, как волков.

Когда движение палящего солнца, скользившего за ветвями, совпало с полетом сверкавших в синеве жаворонков, они сделали привал. Ноги Истимира напоминали два гудящих улья, трутни которых никак не могли поделить пчелиную матку. Развалившись на траве, он принялся перетягивать лыковые шнурки, опоясывавшие портянки лаптей. Бросил взгляд на ноги Лесьяра.

Бондарь, не испытывая ни малейшего дискомфорта от дороги, копался в котомке. На его ногах красовались новенькие сапоги. Черные, блестящие, с мелкими складками на голенищах. Чудо, а не сапоги.

Зависть мягко пощупала сердце Истимира.

— Ладная обувка, — заметил он. — Где прикупил? До ярмарки в Симанка́х еще две недели.

— Где добыл, там уже нет, — с неохотой ответил Лесьяр. Его лицо приобрело мечтательное выражение.

— Добыл на доход бондаря? От стука по бочкам? Не смеши.

— Это ты по траве косой стучишь, а мне — зазноба подарила.

Истимира разобрал смех. Бедовый приятель, разделивший с ним одно детство, порой напоминал ломоть хлеба. Только упавший. Вроде и для утоления голода годится, а подобрать всё равно никто не спешит.

— Надолго ли тебя хватит? Я вот как с Любомилой перед Богом предстал, так и беды не знаю. Ухожен. Сыт. Обстиран. Суженая потому что, смекаешь?

Губы Лесьяра сами собой фыркнули, выдав не лучшее из чувств — презрение. Он смутился и приложился к баклаге с медовухой. Пары, поднятые на корице и мускатном орехе, шибанули в нос. Последовало еще одно фырканье. На этот раз по делу.

Истимир, озадаченный поведением приятеля, достал из котомки два вареных яичка, нарезанное сало в промасленной бумаге да пирог с груздями и брусникой. В который раз задался вопросом, что же такого в жизни ветреного бондаря могло приключиться. Желая сгладить неловкость, Лесьяр протянул косцу баклагу с медовухой. Через дюжину глотков ухаб, едва не разваливший беседу, остался далеко позади. Они неспешно перекусили и, подгоняемые ворвавшимся ветерком, отправились дальше.

Отмахав по лесу еще полверсты, Истимир и Лесьяр выбрели на северные луга, тянувшиеся по обе руки к сплюснутым от жара полоскам деревьев. Некогда сочные и ранимые травы и цветы задыхались под гнетом солнца. Краски, дарованные природой, поблекли. Васильки, ромашки и маргаритки теперь годились разве что на венки мертвецам.

За лугами показался подлесок с Коростным перекрестком.

Лопата уже порядком натерла плечо Лесьяру, и он поблагодарил Бога, завидев впереди чащу, раздвинутую подлеском. Приятели с облегчением ступили на перекрестье двух грунтовых дорог. Огляделись. Та же земля. Те же кустарники и травы на обочине. То же неугомонное солнце, что, казалось, поджаривало плоть прямо на костях.

— И чего Третьяк тревогу бил? — Истимир обозрел перекресток блуждающим взглядом. С таким же успехом они могли торчать и в любой другой глуши Пензенской губернии. — Ничего особенного.

— И никаких берез, — добавил Лесьяр сумрачным голосом.

Обочины перекрестка изобиловали разнообразными кустами, зарослями поникшей лещины и травянистыми проплешинами, но березами и не пахло. Совсем.

— Может, не то место? — Лесьяру совсем не хотелось тащиться назад, чтобы взглянуть в бесстыжие глаза старосты и спросить, какой, черт возьми, перекресток тот имел в виду.

Истимир показал на дорожный столб, отмечавший, что Моравский тракт находится в двух верстах к востоку:

— Вроде бы то. Староста среди прочего упоминал столб.

— Голову ему напекло. Он бы тебе и не такое ляпнул. Где копать-то будем?

Вопрос стоил двух хороших курочек, и Истимир задумался. И правда: где копать, если основной ориентир сгинул? Он даже пожалел, что они не взяли у Позвизда лошадей с плугом. С ними бы они враз всё перепахали.

— Может, попробуем там, где растительности поменьше? Земля-то вспучена была, когда в нее труп хоронили. Вдруг природа могилу плохо заживила?

— Ну, можно и с этого начать.

Обочина, бедная на растительность, даже на чахлые пучки травы, обнаружилась на противоположной стороне от дорожного столба. Поплевав на руки, приятели приступили к работе. Лопаты с тихим шелестом вошли в сухую землю.

Косоворотки с орнаментом на рукавах и воротничках сейчас же прилипли к спинам второй кожей. Лесьяр чертыхнулся и оголился по пояс. Не став спорить с жарой, Истимир последовал примеру приятеля. Рубашки упали на котомки и моток веревки. На взмыленные торсы приятелей полетела земляная пыль, подолгу замирая перед этим в горячем воздухе.

Спустя какое-то время, когда тени подлеска сдвинулись на два пальца, стало ясно, что раскопки проходят не в том месте. Опойца не спешил себя обнаруживать.

— Чертов Третьяк! — Лесьяр, перепачканный и грязный, выбрался из ямы, которая доходила ему уже до колен. Спина чесалась от солнечных гребней. — Неужели так сложно запомнить, куда запрятал труп?! Я вот всегда помню, куда что кладу.

— Так, может, и не он душегубством занимался, а его дружки. — Истимир оперся на черенок лопаты. Его русые волосы, напитанные телесной солью, напоминали чумазые сосульки. — Господи, мы здесь и до звезд не управимся. — Его неожиданно осенило. — А вдруг надо навыворот? Ну, рыть не там, где пусто, а там, где густо. Разве мертвецы не питают собой землю?

Словно очарованные, они уставились на роскошный куст волчьей ягоды, произраставший в северо-западном углу перекрестка. Несмотря на зверскую жару, ягоды казались свежими и полными сока. Аппетитными. Если, конечно, аппетит вызван желанием прикорнуть в гробу.

Лопата свистнула и под корень срыла кустарник. В воздухе расплылся сладкий запах, отдававший псиной. Истимир поддал ногой волчеягодник, и Лесьяр оттащил отраву подальше. Вновь взбугрились мышцы под загаром цвета красной охры. Вспорхнули и упали первые комья земли.

Когда всё стало казаться бесконечной пыткой — и солнце, и лопаты, и пот, — раздался звук. Тот самый, от которого стынет кровь, а жизнь начинает ощущаться крупинкой, что вот-вот угодит в мельничные жернова.

Режущая кромка лопаты, в очередной раз воткнувшись в землю, породила хруст.

Истимир и Лесьяр оцепенели, вперив друг в друга испуганные взгляды. Им уже доводилось слышать нечто подобное. Да что там, вся Сивинь слышала. В прошлом году смолокур Богша, сгружая с телеги только что купленный медный котел, стал жертвой выбранного им ремесла. Колесо телеги слетело, и тяжеленная емкость, выломав борт, грохнулась на ногу Богше.

Звук, сотворенный спором между котлом и голенью смолокура, прочно засел в памяти всей деревни.

Воспоминание оказалось до того живым, что Лесьяр втянул голову в плечи, ожидая вопля из-под земли. Однако никто не спешил клясть металлургов Пензы или криворукого плотника, и он расслабился.

— Неужели оно? — Истимир опустился на колени. Его руки погрузились в рыхлую плоть земли. Мысль о том, чтобы продолжать копать и тем самым бередить покойника лопатой, пробудила в нём суеверный ужас. — Господь Всеблагой, хоть бы коряга.

Проникшие глубже пальцы сообщили, что дальше идет что-то пружинистое и плотное, с подвижной кожей; что-то, напоминающее вяленый свиной бок. Вне себя от волнения Истимир принялся счищать землю с выпуклости. Мгновением позже показались черные волосы.

В ямке жутким холмиком торчал затылок мертвеца.

— Свят! Свят! — Из желудка к горлу поднялся тугой ком, и побледневшего Лесьяра вытошнило. — Боги… Лучше бы Третьяк, скотина такая, сбрехал. — Полупереваренная медовуха, несшая комки, брызнула еще раз.

Истимир посмотрел на свою руку. Такую бесчувственную, такую глупую. Словно и не он только что ощупывал шею мертвеца, пытаясь определить, что это. Косец, завороженный близостью смерти, начал гребками выбрасывать землю. Вскоре показался воротник ездового кафтана. Цвет, некогда синий, давно перешел в голубую бледноту, отчего одежда казалась подземной кожурой покойника.

— Может, лопатой его достанем? — предложил Лесьяр. Брыкавшийся желудок выгнал из него пота больше, чем идиотское солнце.

— Грех.

— Что — грех?

— Выковыривать покойника лопатой — грех.

— Ну отлично. Вы теперь со старостой в одной лодочке.

Впрочем, Лесьяр не стал артачиться. Бросив на инструмент тоскливый взгляд, он принялся помогать приятелю. Вскоре ямка расширилась, и солнце выхватило мертвеца из тьмы месяцев. Невысокого, скорченного, лежавшего лицом вниз. Казалось, он задремал в тот момент, когда его скрутили кишечные колики. В правой руке встрепенулась смятая книжечка, обвеянная ветром. Видимо, неизвестный до последнего считал, что документ сохранит ему жизнь.

Истимир подобрал книжечку и поднес к глазам. Губы косца зашевелились, вторя буквам.

— А вот и наш сборщик подати — земский комиссар Родион Тихоненков. — Он оперся на колени и осмотрелся. Обвел рукой Коростный перекресток. — Где-то здесь должны быть закопаны сопровождавшие его офицеры подушного сбора.

Лесьяр тоже огляделся. Правда, с сомнением. Он, в отличие от приятеля, сразу зрел в корень многих неприятных вещей. И эта ситуация не стала исключением.

— Староста упомянул только сборщика. Значит, все были в доле: и Третьяк, и его дружки, и служивые.

— В доле так в доле. — Истимиру не хотелось спорить. К тому же от мертвеца, оказавшегося на солнечном противне, уже разливался приторный душок. — Давай, что ли, достанем горемыку.

Сборщика подати извлекли из могилы. Грязная голова завалилась вбок, словно труп решил прислушаться к тому, как текут соки земли, из которой его только что подняли. Лесьяр, желая сохранить ночной покой, тотчас отвернулся. Сгреб веревку.

Истимир тем временем не сводил встревоженного взгляда с лица сборщика податей. Спутанная борода. Камешки острых скул. Сращенные землей веки. Господи, сращенные землей веки, будто за ними никогда не было глаз! Впрочем, не только это занимало косца.

— А зачем его связывать? — наконец спросил он.

— Не знаю. Чтобы на руках не тащить?

— А кляп тогда для чего? Он же молчаливей рыбы.

— Без понятия. Это же Третьяк. Не бери в голову.

— Староста молвил, что Коростный перекресток — дурное место. Нечистое. Я вот что смекаю. Скотова топь находится в четверти версты отсюда, но тело до нее так и не дотащили. Почему?

Лесьяр захлопал ресницами. Хмель от медовухи давно выветрился. За глазами накапливалась головная боль. А тут еще неугомонный косец пытал его не хуже батьки Людевита на воскресной службе.

— Слушай, давай… давай просто сделаем это, хорошо?

Однако затуманенный взор Истимира по-прежнему разыскивал истину.

— Убивцы испугались Скотовой топи. Или той силы, что там рыщет, — протянул он. — Но веревки и кляп?

Лесьяр, совершенно опустошенный, сел на край могилки. Взял баклагу с медовухой. Приложился.

— Тебе дождь нужен или нет?

Этот простой вопрос отмел все сомнения.

Приятели еще немного отдохнули, потом сложили косоворотки в котомки, оставшись голыми по пояс. Затея с кляпом показалась баловством, и тряпка, врученная старостой, так и не увидела Божий свет. Однако руки и ноги покойника всё же связали — чтобы те по пути не цеплялись за всё подряд. После, захватив петлями щиколотки трупа, они соорудили себе по веревочной лямке на плечи.

Южная чаща встретила их той же влажной, удушливой жарой. Словно кто-то развесил белье в растопленной бане. Воздух заползал в глотки приятелей с неохотой, противясь их жадным ртам. Солнце, мелькавшее за ветвями, покоряло зенит. Впрочем, косца и бондаря то и дело охватывал озноб: каждому их шагу вторило омерзительное постукивание.

Голова покойника считала затылком корни.

— Какие планы на конец седмицы? — Лесьяр с раздражением обнаружил, что едва не шептал. Чертов опойца! Неужели он боялся разговаривать при нём? Он откашлялся, возвращая голосу былую уверенность. — Может, как-нибудь горло промочим?

Истимир подсунул пальцы под веревочную петлю. Ощутил, как на плече лопнул волдырь, оставленный озверевшим светилом.

— Не могу, друг мой бочечный. Любомила к какой-то шарлатанке в Новотроицкую тащит. Хочет, чтобы та картишки нам раскинула.

Упоминание жены косца отдалось в груди Лесьяра далеким и неясным стоном. Будто он изо дня в день глядел на чужое пламя. Впрочем, это не мешало ему изредка подсаживаться на огонек.

— А что наперед знать хотите? Удачу? — спросил он, пряча поглубже змею под названием ревность.

— Если бы. — Истимир хмыкнул, и его пробрал мороз по коже, когда мотавшийся позади покойник издал схожий звук. Словно сборщика податей забавляла вся эта ситуация, вся их болтовня. — Любомила на сносях. Хочет знать пороги и стремнины, уготовленные амурчику.

Нежданная новость показалась Лесьяру ржавым мясницким крюком, вошедшим ему под ребра. Он широко раззявил рот и запнулся. Однако с душевной болью внутри зрело и злорадство. Ну а как же? А вдруг он семечко посадил?

— Ты чего? — Истимир смерил приятеля недоверчивым взглядом.

— Ерунда. Притомился малость.

Вскоре и без того густой воздух наполнился торфяными миазмами. В головах приятелей образовалась легкая дымка, показывающая мир будто через бычий пузырь. Здешняя почва чмокнула, и Истимир, зачерпнув влаги обоими лаптями, в который раз позавидовал сапогам Лесьяра.

Впереди разворачивалась Скотова топь.

Она являла себя неторопливо, с туманной загадкой, словно танцовщица, умирающая от яда. Два из шести путников, пересекавших Коростный перекресток, обязательно разбивались или калечились, когда обезумевшие лошади бросались в Южную чащу, волоча за собой телеги и брички. Топь, простиравшаяся на многие маховые сажени, манила животных. Глотала их вместе с хозяевами, чтобы затем поглубже спрятать в своих смердящих карманах.

Изумрудные поля ряски трепали редкие метановые пузыри. Стволы сосен напоминали жертв чудовищных пожаров. Солнце едва пробивалось сквозь миражи испарений.

— Давай-ка сюда нашего господина сборщика податей. — Окончательно взмокший Лесьяр махнул в сторону коряги, торчавшей изо мха в каких-то трех шагах от стоячей воды.

Они подтащили покойника к бережку Скотовой топи. Раздалось утробное мычание, и в сторону отпрыгнула здоровенная жаба. Настоящий бородавчатый монстр. Истимир отмахнулся от нее и скинул веревочную петлю. С сомнением уставился на приятеля, пока тот потчевал себя найденной морошкой.

Вопреки ожиданию, во рту от ягод стало противно и слякотно, и Лесьяр скривился. Всё-таки не стоило брать медовуху в такую жару. Впрочем, его бодрила весть о том, что Любомила беременна. И от кого? А бог его знает. Родит — будет видно. Бондарь скабрезно заулыбался.

— Господи, Богом клянусь: как вернемся, завалюсь спать. — Истимир тяжело плюхнулся задницей в мох. Штаны сразу же ощутимо промокли. Но вставать всё равно не хотелось. — Буду дрыхнуть до самой Пасхи, помяни мое слово.

— Я тоже. — Лесьяр пристроился рядом.

— Только Любомила храпит как про́клятая.

— Вот уж точно! — Лесьяр хохотнул и осекся. С языка сорвалось то, что предназначалось разве что потаенным снам.

Лицо Истимира словно отвердело. Взгляд косца принялся бесцельно шарить по тошнотворному пейзажу топи.

— Что ты сказал?

— Ничего.

— Откуда ты знаешь, как именно Любомила спит? Что ты, твою мать, только что сказал?!

— Господи, случайно вырвалось. — Лесьяр понимал, что тонет, проколовшись на такой малости, и всё равно хватался за соломинки. — Дружище, братец, я ведь просто беседу поддержал, только и всего.

Намечавшуюся ссору разрезало одно-единственное слово, вынудившее приятелей одновременно вздрогнуть.

— Брешет.

Истимир и Лесьяр с испугом вытаращились. Кто-то позади, судя по звукам, устраивался удобнее. Скрипнула коряга. Шаркнула нога. И всё это доносилось оттуда, где лежал их мертвый груз. Безжизненное тело. Дань Скотовой топи в обмен на дождь.

Ледяные когти ужаса прошлись по самообладанию Лесьяра. Он содрогнулся, обнаружив, что его правая рука сама собой сотворяет крестное знамение. Однако жест либо ничего не значил в Скотовой топи, либо попросту не имел никаких чудотворных сил. Копошение продолжилось, и бондарь резким движением обернулся.

К коряге привалился покойник.

Бывший сборщик податей растирал запястья, словно мог чувствовать боль. Сброшенные веревки валялись поблизости. Глаза, припорошенные землей, так и не открылись. Казалось, мертвец ориентировался исключительно на слух.

Истимир вскочил как ужаленный. Угодил левой ногой в воду, взбаламутив ряску.

— Т-ты… П-почему т-ты…

— Я вот тут послушал вас, парни, и могу сказать, что кое-кто из вас умрет. — Кашляющий голос покойника звучал почти дружелюбно.

— Сгинь! — Лесьяр оглянулся, ища хоть что-нибудь, что могло сгодиться в качестве оружия. Как назло, дурацкие лопаты валялись позади покойника.

Истимир, чье сердце сейчас не отличалось от порванного кузнечного меха, неожиданно заинтересовался речами мертвеца.

— Кто? Кто из нас умрет?

— Не спрашивай у него ничего! — Бондарь против воли взвизгнул. — Вот почему Третьяк сказал, чтобы мы ему кляп в глотку вбили!

Сморщенная плоть на лице сборщика подати пошла волнами, обнаружив оскал. О да, ему нравился практичный подход, который явил косец. Все ставки на него, господа.

— Кто умрет — решать тебе, Истимир. — Ухмылка опойцы стала шире. Уголки губ надорвались, брызнув мутными капельками.

Лесьяра объял суеверный ужас. Казалось, он очутился в эпицентре кошмарного сновидения, в котором приятель и покойник готовились разменять его жизнь на… Разменять на что? Страх бил в огромный черный колокол.

— Не слушай его! Третьяк же предупреждал! Ты слышишь?!

Но Истимир весь обратился в слух. Он уже раскусил приятеля, и вкус гнильцы оставил лишь горечь. Возможно, речи с того света чего-то стоили.

— Почему мне решать?

— Потому что, как я и сказал, он — брешет. — Сборщик подати кивнул в сторону опешившего бондаря.

Истимир обхватил нательный крестик двумя руками, гладя и натирая его. Серпентин[10] ощущался бездушным камешком, вытряхнутым Богом из своей обувки. В голове мотались обрывки молитв. Но мысли всё равно то и дело возвращались к пляске тел, в которой со сладкой истомой тонули Любомила и Лесьяр. Дружок, выходит, хаживал к его жене, пока он справно тянул лямку косца. Вот почему бондарь частенько запаздывал с заказами.

— Теперь ты понимаешь. — Покойник хохотнул, подавившись землей. — Он брал, берет и будет брать твою «суженую».

Лесьяр ощутил, как его пронзает гневный взгляд приятеля. При виде взбешенного косца в животе бондаря что-то оборвалось, словно в пасть бездонного колодца полетело ведро.

— Истимир, погоди, между нами ничего не было!

Покойник обратил взор слепых глаз на косца:

— Мы убьем его. Вместе. Но за то вернешь меня обратно. Видишь ли, мне нравится возвращаться.

Последняя странная фраза пролилась над душами молодых людей черным светом.

Вердикт был озвучен: одному — убить, другому — быть убитым.

Лесьяр замахал руками, пытаясь воззвать к рассудку приятеля:

— Нас дурачат! Нечистый хочет крови! Чертов Третьяк специально сюда нас отправил! — Его голос опять сорвался на визг, и он сам себе напомнил дворнягу, которой двинули ногой в тощий живот.

Покойник закивал, словно подтверждая всё то, что мгновение назад выпалил бондарь. И про обман, и про козни, и про умысел старосты. Он с цинизмом осклабился.

— А ты спроси. Спроси, откуда на его ножки нашлись такие ладные сапожки.

Истимир ровным голосом, лишенным каких-либо эмоций, поинтересовался:

— Откуда у тебя сапоги, Лесьяр?

— Нет, — прошептал тот. — Он тебя дурачит, неужели ты не понимаешь?

— Откуда?!

Внезапно Истимир прозрел: сапоги бондарю подарила Любомила — за то, что тот наполнил ее живот жизнью. Взревев, косец бросился на побледневшего Лесьяра. Два тела грохнулись в болотную жижу. Большие пальцы нащупали глазные яблоки. Рот жертвы открылся для вопля, но крик приглушила болотная вода.

Истимир зарычал, с наслаждением ощущая, как его пальцы погружаются всё глубже и глубже, пока им не стало влажно и горячо. Бившееся тело бондаря выгнулось и затихло. Вне себя от злости Истимир ударил мертвого приятеля по лицу, подняв тучу зеленых брызг. Затем вцепился в его ноги и стащил треклятые сапоги.

— Гнилая ты паскуда, они — мои!

Обновка, снятая с убитого, отлетела к коряге. Плечи Истимира дрожали. Послышались шаги, и рядом присел покойник. Косец перевел на него плывущий взгляд. Казалось, мертвый сборщик податей изучает Лесьяра. Выглядело это жутко: словно сквозь землю, запорошившую глазницы, таращилась тьма. До Истимира вдруг дошло: сборщик податей тоже лишился глаз перед смертью.

— Ну, давай, пихнем его, — прошептал покойник. Его лицо опять изломала кривая улыбка. — Они так красиво плавают. Мы все красивы, когда плывем, и плывем, и плывем.

Человеческие руки и длани мертвеца образовали союз жизни и смерти, толкая убитого дальше в воду. Лесьяра подхватило и, кружа, понесло вперед, будто листок огромной, дьявольской кувшинки. А потом обитавшая в Скотовой топи сила перестала рисоваться, и бондаря втащило под воду. Ряска сомкнулась, штопая прореху в зеленом покрове. Истинный пример для совести — сомкнуть уста и воспоминания.

— Мертвым всё ведомо, да? — с придыханием спросил Истимир.

Но ответа не последовало. В Скотовой топи царила всепоглощающая тишина. Ни всплеска, ни звона насекомых. Казалось, гибельное место замерло, давая человеку в полной мере распробовать содеянное. Этот неповторимый солоноватый вкус убийства… и безумия.

Истимир застыл, не сводя нервического взгляда с одной точки. Он боялся обернуться, страшился найти подтверждение игре, что затеял дьявол. В голове закрутилась ярмарочная карусель, расшвыривая едкие сгустки мыслей. Этого не может быть. Черт возьми, этого просто не может быть! Он обернулся.

Покойник лежал на том же самом месте, у коряги. Голова, припорошенная землей, запрокинута. Кисти и щиколотки туго перехвачены пеньковой веревкой. Печальная, безвольная поза запечатлела остатки энергии косца и бондаря. И более ничего.

Истимир ощутил, как страх волнами, маленькими прибоями дрожи, омывает его потное тело. Гребаный труп вообще не двигался! Или он уже вернулся на место? И сам себя связал?.. Жар свершенного плеснул в лицо. Косец не мог разобрать, что разъедает ему глаза: пот или слезы.

— Ты же говорил. Черт возьми, ты же только что болтал! — проорал Истимир. Он метнулся к покойнику и схватил за лацканы кафтана. Треснуло, и прогнившая ткань осталась в руках обезумевшего косца. — Ты же болтал… болтал… чертов ты выродок…

Его правая рука сотворила крестное знамение, и ужас окончательно стал липким и бесконечным. Длань Истимира раз за разом крестила его наоборот — перевернутым крестом, и первое троеперстие приходилось на мокрый пах. Он взвизгнул и рассмеялся. Какой приятный смех. Так смеялся Моесил, деревенский идиот, уродившийся с дыркой в черепе. Идиота подкармливали всей Сивинью, и его, Истимира, тоже будут.

— И был вечер, и было утро — день один[11], — прошептал Истимир, вспомнив батюшку Людевита. Толстяк в рясе оказался прав: им не стоило сюда тащиться.

Из глотки косца вырвался хохот. Новорожденный крик помешательства. И Скотова топь рассмеялась вместе с ним. Разразилась гулким и дребезжащим смехом, шедшим сразу отовсюду. А потом всё стихло, будто ничего и не было.

Истимир почувствовал себя разбитым и одиноким. Он покосился на сборщика податей. Схватил за ноги и потащил к воде. Придется обменять тебя, господин земский комиссар, на траханый дождь. Мертвец не сопротивлялся, оставаясь тем же, чем и был, — пустой оболочкой, сроднившейся с землей. Ему нравится возвращаться. Истимир, как ужаленный, одернул руки.

Господи! Если он не исполнит волю трупа, то станет следующим!

Сквозь плотно сжатые губы Истимира пробилось скуление. Разбираться в том, что было реально, а что нет, уже не оставалось сил. Он зашвырнул лопаты и котомки с косоворотками подальше в воду. Скотова топь приняла их с благосклонностью ростовщика. Затем косец влез в веревочные петли и потащил сборщика податей обратно к Коростному перекрестку. Правда, перед этим он привязал сапоги Лесьяра к груди мертвеца.

И опять голова сборщика податей принялась отсчитывать корни Южной чащи, точно кукушка, выстукивающая предстоящие годы умственной слабости.

— Я верну тебя назад, и мы квиты. — Истимир сплюнул соль, приносимую по́том. — Ты — мне, я — тебе, так?

Покойник молчал, но косцу и не требовалось ответа. Всё и так уже сказано. И сделано. Коростный перекресток повстречал их тем же солнцепеком и той же жарой. Сухой, как рубиновые угли. Истимир забрал треклятые сапоги и спихнул покойника обратно в могилу.

— Прохладно там, да? — На мгновение ему захотелось прилечь рядом, и он быстро отогнал эту сумасшедшую мысль.

Бросать землю без лопаты — довольно-таки глупая затея, но он и так много глупостей совершил за последние три часа. Наконец Истимир отнял дрожащие руки от зарытой могилы. Распрямился. Не оглядываясь, зашагал обратно в Сивинь. Оголенный по пояс, обгоревший, с сапогами под мышкой.

В голове косца зловонными мухами роились черные мысли. Как он объяснит исчезновение Лесьяра? Что скажет по поводу пропажи лопат и утери котомок? Почему, найдя сборщика податей, так и не скормил его Скотовой топи? А Любомила? Еще и эти чертовы сапоги. Бледные губы Истимира тронула улыбка. Сапоги он сбагрит Третьяку. Точно. Староста найдет на них покупателя.

Последствия засухи, сопровождавшие Истимира на обратном пути, мутным осадком опускались ему в душу. Они с Лесьяром так и не принесли дождь. Возможно, стоило довести дело до конца. Опойцу — в болото, и ливни омывают юг Пензенской губернии. Но его мужество, как и дружба с бондарем, оказалось не тверже трясины.

Вскоре показались первые ладные домики Сивини, и Истимир остановился как вкопанный.

На западном небосклоне собирались первые дождевые тучи.

Третьяк снова осмотрелся. Он уже и не помнил, сколько времени провёл на этих болотах. Всё пошло не так, как хотелось. А было дело и Ярославль с Костромой грабили, и ордынский Жукотин брали. Ушку́йник[12] поправил пояс, оглянулся. Молодой воин еле шёл за ним.

— Что, Елисей, устал? — спросил Третьяк.

В остекленевших глазах юноши, казалось, и крупицы разума не осталось. Да, битва была знатная: десять ушку́ев[13] потоплено, почти триста воинов сгинуло. Только они двое чудом спаслись.

— Так устал? — повторил Третьяк.

— Н-н-нет, — стуча зубами и пошатываясь, ответил Елисей.

— Угу, — не веря ему, продолжил мужчина. — Не пойму я, как тебя в наши ряды взяли?!

Старый ушкуйник оглядел молодого: вроде крепкий с виду, в бою себя показал хорошо, а как воды наглотался, так и сник. Теперь ходит, дрожит, да так, что зуб на зуб не попадает. Третьяк и сам еле выплыл, но выплыл сам, да саблю сохранил. Елисей же, всё растеряв, на обломках ушкуя до берега добрался, где и подурел: бормотал что-то, глазами вращал да пузыри пускал, как дитя. Он снова сказал что-то неразборчиво, но Третьяк уточнять не стал.

— Странное место: куда не пойдём, будто туда же и возвращаемся.

— Что это было? — наконец произнёс молодой.

— Мне почём знать?

— Видал такое раньше?

— Разное видал. Такого — нет.

Третьяк поднял взгляд в небо. Ему до сих пор не верилось, что подобное случиться могло. Ещё утром, возвращаясь после удачного похода, заприметил их отряд на берегу реки огромный валун. Только странный он был какой-то. Когда поняли, что и не валун это вовсе, а творение бесовское, поздно уже было. От страшного гула у всех уши заложило, а когда нечисть в небо поднялась и солнце собой заслонила, так замерли все, молитву читая. Опомнились, бросились к корабельным самострелам, да толку от них было мало, а от луков и того меньше. Нечисть дыхнула огнём. Долго, размашисто. Немного времени ей понадобилось, чтобы спалить новгородские суда. Ушкуй Третьяка и Елисея ближе всех к берегу оказался, да повезло только им двоим. Чудище невиданное, как птица хищная, ринулось на корабли, топя их, разрывая воинов, будто и без брони они вовсе были. Старый ушкуйник был уверен, что заметило их это отродье, но вид сделало, будто нет. Пролетело над ними низко, зыркнуло и ввысь устремилось. Был готов поклясться Третьяк, что три головы было у того чудища. Неужто кара небесная их настигла за бесчинства да огнём очистила. Улетела нечисть, и весь берег туманом густым заволокло.

— Как мы здесь очутились? — снова подал голос Елисей.

— Сам не пойму… С берега лес вдали виднелся. До него бы за это время не дошли, — Третьяк вздохнул. — Чудно́е место здесь: и мох растёт со всех сторон, и земля вроде зыбкая, а не топнем.

— И что теперь? — выдохнул молодой.

— Прямо пойдём, может, и выйдем. Молитву читай, чтоб нечистая сила не запутала, — наказал старший, делая шаг.

Елисей забормотал что-то и двинулся вслед за ним. Третьяк же шёл осторожно, мягко; на ступающую ногу полного веса не переносил, пока не убеждался, что земля его держит. Долго шли. День уж настал, а из болот ушкуйники так и не вышли. Привалился Третьяк к дереву спиной:

— Лютует нечисть. Читал молитву-то?

— Читал, — ответил Елисей.

— Один раз или несколько?

— Много читал.

— Эко оно как, — тряхнул головой старший.

Молодой поднял руки, хотел шлем с головы снять, но Третьяк остановил, бросил коротко:

— Оставь. Мало ли.

— Кого боятся-то? — возразил Елисей. — Комаров, мошек?

— Откуда мне знать? — спокойно ответил старший. — Считай, что на разведке мы.

— Ладно, — нехотя согласился молодой, не стал перечить.

— Значит, я так думаю. Раз молитва не помогла, то и нечисть к блужданию нашему вряд ли причастная. Болот таких огромных я никогда не видывал. Налево сейчас пойдём, — махнул Третьяк рукой. — Там и деревья выше, и суше быть должно. Потом направо повернём и вроде как снова прямо будем. А ты, если что-то странное заметишь, читай молитву громко, чтобы и я слышал. Пока светло — идти будем и для костра чего-нибудь подходящего поищем. А как темнеть начнёт, так и подумаем.

Старший медленно зашагал, вспоминая сказки стариков про разную нечисть.

— Много ли ты про болотников знаешь?

— Не очень. Только то, что дед рассказывал.

— Что рассказывал?

— Скверные они. Свяжешься — не выживешь, если только болотник не в хорошем настроении. Тогда пугать будет, подшучивать, может, и убежать получится, когда он выскочит.

— Веришь в них?

— Не знаю, — признался Елисей. — Сказки предков наших, думаю. А ты?

— Так же думаю. Дед мой говаривал, что не по православному это — нечисть уваживать. Давно было, в Новгород к нам волхвы приходили…

— И как?

— Сожгли, — пожал плечами Третьяк. — На княжьем дворе. При Ярославе Всеволодовиче это было.

— Поделом, — хмыкнул Елисей.

— Как знать, — сказал старший. — Как знать.

Долго бродили ушкуйники по болоту. Шажками короткими ступали, особо не расторопничали. Не то это место для суеты. Светло ещё было, как добрались до сухого места. Прав был Третьяк: где деревья высоки стали, там и воды болотной почти не было. Среди деревьев редких начало тропы показалось. Узкой, что доска, но травой не поросшей. Привела эта тропа ушкуйников к избе невысокой, неширокой, на пнях чёрных стоящей. Из деревянной трубы, на резной скворечник похожей, тонкой струйкой дым волочился. Переглянулись мужчины, но молча избу обошли и перед дверью приоткрытой замерли. Заглянул Третьяк внутрь: печь огромная, а между ней и стенами, в самом углу, — пола́ти[14] с лесенкой, под ними — вход в голбе́ц[15]. Показалось ушкуйнику, что из глубины чулана блеснули два огонька, будто глаза чьи-то. Отпрянул воин, нахмурился, головой мотнул, на Елисея глядя, и за саблей потянулся. Заглянул снова в щель и обомлел.

— Заблудились? — послышался девчачий голос.

Третьяк опустил глаза. Растрёпанная, сонная девонька с чёрными длинными волосами, в рубахе белой до пола да с вышивкой красной, смотрела на него снизу вверх. Спокойно смотрела, будто и не огромен он перед ней, и даже не ровня ей, а сам мал.

— Что молчишь? — повторила она. — Заходи, поди, голодный.

— Я не один.

— Так все заходите.

Зашли ушкуйники, на красный угол перекрестились, поздоровались. Огляделись: простая изба, как у всех, только тесно внутри. Девонька кочергу схватила и в печь сунула, вытащила горшок какой-то — и к столу, что в середине избы стоял, пошла деловито.

— Садитесь, что ли, — хмыкнула она. — Гостями будете.

В единственном помещении избы было светло. На глиняных тарелках свечи торчали, и, казалось, будто везде они расставлены были.

— Одна живёшь? — спросил Третьяк, напрягшись, и перед печью остановился.

— Одна, да с помощниками.

— А родные где?

— А кто где, — уклончиво ответила девонька, выкладывая на стол глубокие тарелки и ложки. — Хлеба неси, — строго крикнула она.

Из голбца выскочило странное существо: как кот, но на двух лапах; как ребёнок невысок; космат, словно медведь. Елисей оторопел, попятился, в стену упёрся, а когда разглядел, кто выбежал, так и вовсе побелел: в меху светлом, длинном, с ушами острыми стоячими, с глазами круглыми кошачьими, само чуть выше колена. Что-то со стола умыкнуло — и перед ушкуйниками остановилось. Ощерилось и, рот открывши будто от уха до уха, яблоко куснуло да на Третьяка жёлтыми зенками вылупилось. Ушкуйник дрожащей рукой саблю выхватил и выставил навстречу косматому. Волосатый вновь оскалился, протянул руку-лапу и осторожно коснулся пальцем острия. Третьяк вздрогнул от неожиданности и случайно рукой дёрнул. Существо затряслось, посмотрело на палец свой, с которого кровь закапала и раскосолапилось, крепче прижимая к груди яблоко надкушенное, насупилось и разревелось.

— Ну вот, — молвила хозяйка. — Довели голбе́шника[16]. Кто мне теперь помогать по дому будет?

Елисей молитву забормотал, а Третьяк левой рукой под кольчугой крест нащупал, выпростал да, оттянув на всю длину цепи, на нечисть направил. Голбешник реветь перестал, выпучил глаза, засмотрелся, жуя яблоко, да улыбнулся, закивал и убежал. Вскоре вернулся и протянул ушкуйнику небольшой ножичек с резной костяной рукоятью, испещрённой знаками непонятными и неизвестными, да к кресту потянулся.

— Зря ты так, — поцокала девонька. — Он решил, что ты меняться хочешь.

— Крест не отдам! — отдёрнул руку воин, даже не удивившись, что нечисть к символу лапы тянет.

Существо вновь насупилось и захныкало. Нахмурившись и дёрнув рукой-лапой, метнуло ножик в пол, себе под ноги. Лезвие с глухим стуком воткнулось в половицу. Голбешник резко отвернулся, потопал прочь и на полати полез. Третьяк побледнел, сглотнул судорожно, глядя на нож, ушедший в доску по самую рукоять.

— Что молчишь? — укорила хозяйка. — Спасибо скажи, да забирай. Подарок это.

— Сила он нечистая, и тебя дурит, — ответил Третьяк. — Морок на тебя навёл, что ли? Вот скажи, что с тебя требует?

— Отчего нечистая? Отчего морок? Голбешник же. Добрый он, да хозяйственный, да с меня ничего и не требует, — пожала плечами девонька. — Хлеба, яблок дашь ему, — он и радостный. Клюкву не даю, — буянит с неё, да спотыкается.

— Ведьма, что ли? — сузил глаза Третьяк, покрепче саблю ухватывая.

— Скорый ты на расправу, — лукаво улыбнулась хозяйка. — Всё ли неясное ведьмовством объясняешь?

— То-то я смотрю: простоволоса ты, неподпоясана.

— А ты, что ж, раз с крестом пришёл, то и свят? Может, разбойники вы, хоть на витязей и похожи? Вон и саблю достал.

— Из войска княжеского мы, — ответил с прищуром Третьяк, но саблю не убрал.

— Так садитесь, городские, — заулыбалась девонька.

Подумал ушкуйник, что раз молитва не изгнала и крест не напугал, может, и правда не бесовское то чудо волосатое. Убрал саблю, на лавку сел напротив хозяйки.

— Так и будешь есть? — засмеялась она. — В кольчуге да шеломе?

— Да, — ответил коротко Третьяк. — Себе клади и есть начинай, а я погляжу.

Взяла девонька ложку, черпнула из горшка, сдула пар с еды да в рот отправила. Посмотрела на ушкуйника, улыбнулась.

— А второй не такой, как ты. Не храбрится.

— Знала бы, что нам за сегодня пережить довелось, не глумилась бы. Хотя, что ты уразуметь-то можешь.

— Многое могу. Говоришь, пережить довелось? Расскажи, удиви меня.

— Чудище, огромное, трёхглавое, крылатое, корабли наши спалило. Мы вдвоём лишь уцелели. Целый день по болотам ходили, пока сюда не дошли.

— Знаю такое, — кивнула хозяйка. — И здесь такой летает.

— Давно ли?

— Сколько себя знаю. Говорит, что память ему отшибло и не помнит ничего.

— Говорит ещё? — удивился Третьяк, внимательно глядя на девоньку.

Васильковые глаза хозяйки блеснули, улыбнулась она, щёку рукой свободной подпёрла:

— Говорит. Как мы с тобой.

— Товарищей наших сгубил.

— Посочувствовать могу, а будет ли толк с того?

— Не знаю, — вздохнул ушкуйник, взглянул снова на девоньку, повернулся к молодому. — Что стоишь, Елисей? Видишь, не злая она. Садись за стол.

— Я́зя меня кличут, — неожиданно произнесла хозяйка. — Можете Я́ськой звать. Не обижусь. А кого испугались, — голбешником зовите, он к тому привыкший. И нож забери — подарок всё-таки.

Сел за стол Елисей, назвались гости. Разлила черпаком угощение хозяйка, а косматый хлеба принёс. Отошёл от обиды: сам и нож вытащил, положил на стол, сел на скамейку с краю, на Третьяка зыркает.

— Как я такой подарок за так возьму? — вслух сказал старый ушкуйник. — Нельзя же.

— К кузнецу тебя свожу завтра, поможешь ему с работой, — заплатит. Вот голбешнику монету и дашь взамен.

— В город нам надо, — ответил Елисей.

— Не выйдет, — усмехнулась Яська. — Нет отсюда выхода — топь кругом.

— Чертовщина какая-то, — зло сказал Третьяк. — Как мы сюда тогда попали?

— Мне почём знать?

— Чую я, что ты знать можешь.

Дверь в избу тихонько скрипнула. Повернулся Елисей — ещё одна де́вица стоит, но старше: высока, худа, с волосами длинными русыми, с венком цветочным, да в рубахе белой, как Яська. Охнула, за дверь спряталась, выглянула осторожно.

— А я и не знала, что у Ясеньки гости кроме меня есть.

Голос был такой красоты и певучести, что даже Третьяк мурашками покрылся.

— Заходи, — приказала хозяйка. — Только сели. Ру́ска это.

Старший с подозрением оглядел вошедшую.

— Что же вы ходите так похабно? Волосы распущены, рубаха не подпоясана, как нечисть, — вздохнул старший.

— А нам бояться некого, — ответила русая, садясь рядом с хозяйкой. — У нас всех жителей местных по одной руке пересчитать можно.

Ничего не ответил Третьяк, только хмыкнул да ложкой гущи набрал, взгляд косой на неё бросая. Молодой же и вовсе засмотрелся, рот приоткрыв.

— Что, де́виц не видели? — тихо спросила Руска, зачерпнула себе похлёбки да на Елисея глянула с прищуром. — Смо́трите пристально, а меня в похабницы, в нечисть.

— Будто не знаешь, отчего, — буркнул Третьяк. — Как бы на нас беду не накликали.

— Гребни поломались, пояса поизносились. Новые делать некому, — улыбнулась девонька.

— Так другое дело тогда, — сказал Елисей.

— Коль не врёт — другое, — согласился Третьяк. — Только стол среди избы отчего стоит?

— Хлеб пекла, утомилась. Тяжело одной перетаскивать.

— Подсобить?

— От кузнеца вернёмся завтра, так и подсобишь.

— Всё у тебя складно получается. На всё ответ есть.

— А как же без ответа? — вздохнула Язя. — Накушались?

— Хороша похлёбка, да и хлеб сытный, — довольно сказал Третьяк. — Коль отсюда хода нет, то где зерно берёшь, где молотишь?

— Камышовый он, — со знанием дела заявил Елисей. — Верно говорю?

Руска засмеялась весело, переливчато. Яська улыбнулась, покивала.

— Ты откуда знаешь? — с подозрением спросил старший.

— Было время, всей семьёй такой ели…

— Ты сам-то откуда будешь? — спохватился Третьяк. — В поход ходили, а за жизнь разговора так и не вели. Не помню я тебя в Новгороде.

— Так и не оттуда я. С Москвы.

— А, из низовых[17] значит. Ну-ну, — фыркнул старый. — А к нам чего подался?

— А я пятый в семье, чего мне ждать?..

— А было б чего ждать?

— Было бы. Купец мой батюшка.

— Тебя хоть не Пятаком назвали, — неожиданно рассмеялся старший.

Елисей усмехнулся.

— Спать пора, — оборвала их Яська. — Вставать рано.

Поднялся Третьяк, подошёл к окну, сдвинул задвижку — темно на улице.

— Только день был, — подивился ушкуйник.

Снова Руска заулыбалась да расхохоталась, кулаком по столу застучала. Тюкнула Яська её ложкой по голове, отчего де́вица скукожилась, ухватилась за макушку и разразилась пугающим плачем.

— Нет с тобой покоя, Ру́ся. Зачем смеялась — гости же, — опечалилась хозяйка. — Прекращай свои выходки.

— Странно это всё, — прошептал Третьяк. — Сама мала, а ведёт себя, будто старше всех.

— На полатях спать будете, там постелено, да и печка натоплена. Чую, недоверчивые вы, так хоть в сапогах не лезьте. Мы внизу на лавках спать будем.

Тут почувствовал Третьяк, что устал. За еду отблагодарил, скинул сапоги и наверх полез, за собой Елисея потащил. В чём были, в том и легли. Только чудились им сквозь тихий шёпот девичий завывание бури и плеск ручья.

— Старшего я с собой возьму, а младшего на тебя оставлю, — услышали ушкуйники Яськин голос и уснули крепким сном.

Встали утром воины, а хозяйка с русой за столом сидят, смотрят друг на друга, вздыхают. Голбешник рядом на полу развалился, нож в тряпицу заворачивает да пофыркивает — видно, сердится, что не выходит как хочется.

— Встали? — спросила хозяйка.

— Встали, — ответил Третьяк, с печи слезая.

— Вот и ладно. Как откушаете, к озеру все пойдём. Мы с тобой к кузнецу, а Руска с Елисеем воды нанесут.

— Будь по-твоему, — согласился старший.

Накормили их сытно де́вицы. Стали в путь собираться. Из избы вышли, через лесок прошли, до озера добрались. А озеро будто бескрайнее, словно в небо переходящее. На берегу столб огромный, как бревно для избы. Столб цепями толстыми обмотан, цепи те замками скованы, да через всю гладь водную тянутся. У берега плот к одной из цепей прикреплён. Взошли на него Яська с Третьяком. Постояли немного — и напряглись цепи, сами собой заходили. Не успел ушкуйник опомниться, как поплыли. Перекрестился воин, снова за крестом потянулся. Вздохнула девонька.

— Ты не бойся, нет нечистой силы здесь. Кузнец тянет нас с другого берега.

— Откуда знает, когда тянуть? — недоверчиво спросил Третьяк.

— Уговор у нас: как дым чёрный из трубы повалит, так и тянуть надо. А дома голбешник печь растапливает. Знает он, сколько идти сюда и когда топить, чтобы видно было.

Промолчал ушкуйник, задумался. Показалось старшему, словно встарь плывёт он по Волге; загрустил Третьяк, на плоту сидючи. Быстро плот дошёл до другого берега; не успел удивиться воин, как приметил: на земле стоит детина огромный и крутит он, как жернова, колесо, что в рост человеческий, отчего цепи ходуном и ходят да плот несут.

— Много видел я кузнецов, но таких не встречал, — пробормотал Третьяк озадаченно.

— Испугался? — Язя хмыкнула.

— Нет.

— Не опасный он. На него не злись да не задирай, но и сам не ведись.

— Ты скажи мне, Яська, что творится тут? Раз живёте вы все отшельниками, — для чего кузнец? И откуда монеты возьмутся, коли топи вокруг и от всего мира православного вы отрезаны?

— Вот у него и спросишь, он до гостей охочий, — махнула рукой девонька, ловко прыгая на берег. — Здравствуй, Лёх! Помоги ему освоиться, как дорогого гостя прими. Будет он тебе подмастерьем сегодня. Если надо, обучи. От души и без жадности за работу его вознаградишь.

— Так и сделаю, — поклонился он.

Подбежала к нему девонька, погрозила пальцем, шепнула что-то и дальше пошла.

— Третьяк моё имя, — сказал ушкуйник.

— Лёхом зовут.

Поглядел старый, как Яська в избёнку небольшую зашла, окинул взглядом место, в которое судьба занесла. А вокруг — снова лес густой с трёх сторон, между ним и озером земля вытоптана, пни старые из неё торчат да стоят два домика: кузница и изба. Посмотрел на детину, а тот огромный, босой, в портах и фартуке кузнечном, да повязкой цветастой глаз один прикрыт.

— Ну, веди меня в кузницу, раз помощь нужна. Я с ремеслом таким мало знаком. Значит, подмастерьем и быть, делать нечего. Да расскажешь мне про ваше селение.

— Что рассказывать, — махнул детина рукой, зовя за собой. — Много лет назад здесь город был, а потом всё вокруг в одночасье мокро стало. Топями всё покрылось непроходимыми, да со всех сторон и во многих местах. Были те, кому не сиделось здесь, выбраться они пытались, да кто знает — вышло ли? Кто ушёл, уж не вернулся.

— А тебе сиделось, выходит?

— Мне и здесь хорошо. Работаю себе на радость да другим на потеху.

— Часто забредают к вам?

— Часто, да никто оставаться не хочет. Сбегают, а дальше — уж рассказывал, — сказал кузнец невесело и замолчал.

Зашли в кузню, а там чего только нет: и ножи с топорам, косы с серпами, гвоздей, как песка.

— Из чего же делаешь? — спросил ушкуйник. — Где железо берёшь?

— Да из озера и беру. На его месте тот город был, что утоп. Как зайду под воду, наберу, что смогу, и обратно вернусь.

— Чудно́, — не поверил Третьяк.

Зашли они в кузню, покопался Лёх, выдал фартук и молот небольшой воину, велел кольчугу снять со шлемом, а сам к горну пошёл. Пока кузнец возился, ушкуйник вещи свои недалеко сложил, переоделся, вновь молитву прочитал и перекрестился. Решил воин забавы ради молот поднять, что с наковальней рядом стоял, да не смог — ни одной рукой, ни двумя. Подивился, вновь за выданный взялся. Распрямился Лёх, бухнул заготовку, что золотом засияла, да ухватился за молот играючи. Что не удар, будто колокол бьёт. Опешил Третьяк, ибо сам не слаб, подивился, засмотрелся, задумался.

— Что стоишь? — пробасил кузнец. — Как ударю я, замахнусь, так и сам бей.

— Что ж за силища у тебя? — закричал Третьяк. — И повязка отчего на глазу?

— С детства в кузнице тружусь, оттуда и силушка.

— Врёшь же! Нечисть ты! — замахнулся ушкуйник своим молотом.

— Что-то голос мне твой не нравится, — заявил кузнец, бросил всё и за горло Третьяка взял.

Оторопел ушкуйник и молот выронил. Так дыхание у него перепёрло, что глаза выпучились, как у голбешника. Кузнец же одной левой приподнял его на пядь от земли, затем обратно поставил, разжал пальцы и в глаза ему заглянул.

— Могу перековать. Хочешь?

— Ну и силён же ты, — прохрипел Третьяк.

— А хочешь узы брачные тебе выкую да жизнь счастливую? — продолжал кузнец. — Или новую?

— Оставь его! — раздался голос.

Появилась в дверях де́вица: красивая, статная, в броню одетая, упёрла руки в бока и грозно на кузнеца глянула.

— Что тебе было велено?

— Не серчай, — ответил кузнец.

— Обучить было велено, коль не умеет!

— Помогу я, помогу, матушка! — засуетился Лёх.

— На словах-то вы все, как на гу́слях, — ухмыльнулась она. — Позже зайду.

— Это кто? — просипел Третьяк, горло потирая.

— Время придёт — сам узнаешь о ней, — ответил одноглазый уклончиво. — Вот народ пошёл невоспитанный. На меня замахнулся, да моим же молотом, в моей же кузнице.

— Не серчай, — извинился ушкуйник. — Всё у вас здесь какое-то дивное.

— Место как место. Спокойное, — ответил Лёх примирительно. — А повязка на глаз — так засела окалина, что не вытащить.

— Что ж, прости меня! Бес попутал, что ль… Ну, учи меня.

Елисей же с Руской тем временем к роднику пошли по воду. Загляделся молодой, как де́вица с вёдрами управляется, с коромысла их не снимая.

— Наказала нам Яська, чтоб не мешали голбешнику, а когда дружок придёт наш, так водой его напоили, — улыбаясь, сказала русая.

— Кто дружок-то ваш?

— Как придёт, так увидишь сам. Только дай воды ему лишь одно ведро.

— Что ж за друг такой, что так воду пьёт?

Наполнила Руска второе ведро и прочь от родника зашагала.

— Друг как друг. С давних пор знаемся.

— Тяжело вам жить здесь приходится?

— Тяжело, да ко всему уж привычные.

Наносили они воды в дом и вернулись к озеру. А места там очень красивые, и трава изумрудная поблёскивает, будто росой покрыта. Смотрит Елисей, а Руска уже на разлапистом дереве, что рядом с озером. Сидит на ветке, качается, ногами болтает. Гля́нула она на молодого, засмеялась, качаться сильнее начала, да увлеклась. Руки соскользнули, да так с той ветки спиной вниз и ухнула. С головою ушла под воду. Засуетился Елисей, сбросил с себя всё тяжёлое, в портах и рубахе за ней нырнул. А в озере была водица прозрачная. Пока нырял, взбаламутил всё, да Ру́си не нашёл. Испугался, пригорюнился, только чувствует, что за ноги его кто-то держит и не может он выплыть. Так и дёрнули его, и под воду ушёл он с головою.

Глаза открыл, а уже на берегу лежит, а рядом Руска сидит, улыбается.

— Напугался?

— Есть такое, — задрожал Елисей.

— Сам не делал так?

— Делал, — признался молодой. — Плохо кончилось.

Замолчала де́вица.

— А скажи, не русалка ты?

— Так давно уж прошла твоя Троица, — вновь улыбнулась русая.

Приподнялся Елисей, будто опомнился, за грудь ухватился, — на месте крест, выдохнул.

— Вроде взрослый ты, а в сказки веруешь, — засмеялась Руся. — Русалкой обзываешься.

Провела рукой своей по волосам его ласково, поднялась, в дом позвала. В избе голбешник хлопотал: с метлой бегал да пыль вздымал, уголь из печи выгребал да обед ставил. Принялась Руска песню петь. Пела так, что он заслушался, на лавку забрался, лапы в шерсть на пузе пристроил и глаза свои кошачьи прикрыл. Посмотрел на это Елисей, сам рядом сел. Пела русая, пела вкрадчиво о невиданном светом городе, красотой своей затмевающем всё, что есть на любой земле. Долго пела… О его жителях, об искусных работах ремесленников, о счастливых детках улыбчивых.

Появился в дверях юноша — голова седа, как у старого, с виду чахлый, лицо измождённое, да одежды на нём дорогущие. Две рубахи на нём: зарукавья, подол да грудь золотом вышиты. Прислонился к двери он, заслушался. Тут заметила Руся, куда Елисей глядит, петь перестала, повернулась.

— Что стоишь?

— Песню слушаю. Проявляю к тебе уважение.

— Принеси воды ему, — наказала русая. — Только сделай так, как сказала я и как хозяюшкой было велено.

Вышел Елисей из избы, поздоровался, притащил ведро воды. Поклонился гость, благодарствовал, присосался жадно. Долго пил. Елисей призадумался: уж не помер ли юноша, стоячи. Осушил ведро седой, вытер рот рукавом, опустил глаза.

— Знаю я, что не велено, но ещё бы мне хоть одно ведро.

Вспомнил Елисей, как когда-то пожадничал: не своей воды пожалел. Молча взял ведро пустое и под взгляды неодобрительные Руски ещё одно полное вынес. Выпил юноша, посмотрел на воина.

— За добро твоё благодарствую. Не забуду. Перед Яськой за тебя заступлюсь, — поклонился, ушёл к озеру.

Зашёл Елисей в избу, Руска там опять улыбается.

— Пожалел его?

— Пожалел.

— Так пойдём с тобой снова по воду.

Долго в кузнице трудились Третьяк с Лёхом: серпы да косы ковали. Кормились, купались да снова в кузню, в жар нестерпимый. Как последний гвоздь ушкуйник выковал, так остановил его кузнец. За труды и за помощь выдал кошель с золотом. В нём монеты новые, невиданные. Облачился ушкуйник в свою одежду и броню, вышел из кузницы. Видит он, как по двору коты чёрные, крупные, будто псы, с Яськой бегают. Она их в телегу запрягает да катается. Раскраснелся Третьяк, обезумел вновь, глядя, как коты к ней ласкаются. Гладит она их по головам, а те не мурлычут — порыкивают. Распрягла Яська котов, стоит и смотрит, как они в лес убегают, рукой вслед им машет.

— Точно, ведьма ты! — выхватил ушкуйник саблю.

— На дитя руку поднимешь, как в Костроме поднял? — услышал он голос.

Затрясся Третьяк, осмотрелся медленно. Повернулась и девонька.

— Что смотришь? — серьёзно спросила Яська. — Зарубить меня хочешь?

— Про Кострому ты откуда знаешь?

— Так я много городов знаю.

— Про детей в Костроме откуда знаешь? — прошипел Третьяк.

— Ничего не знаю, а что там?

— Ничего, видать, мне послышалось, — ответил ушкуйник, саблю убирая. — Что за сила нечистая из лесу вышла?

— Ой, не знаю я, — запричитала Яська. — Только очень они хорошенькие. Шёрстка мягкая, сами ласковые.

Не знал Третьяк, что ещё сказать.

— Что, закончили? Отплатил кузнец?

Кивнул ушкуйник.

— Так тогда нам здесь делать нечего. Надо Лёха звать да домой возвращаться.

Кликнули кузнеца, распрощались, взошли на плот да обратно отправились. В избе порядок, стол переставлен, на столе накрыто. Наелись ушкуйники, посидели, отдохнули да потом, за неимением бани, отправили их де́вицы мыться в печь, а сами ушли. На силу Третьяк протиснулся через устье узкое, глядь, а внутри горнило огромное — без труда с молодым разместились. Там в печи соломой застелено, кадка стоит, да два веника. Всё голбешник о них побеспокоился, приготовил.

— Как твой день прошёл? — Третьяк спросил.

— По воду ходили, да дружка их видел. Сам худой, одежда богатая, выпил два ведра воды да ушёл к озеру. У тебя как прошёл?

— Помогал мастеру в кузнице. Сам огромный, сильней ватамана[18] нашего. Видел я на той стороне, где кузница, ещё одну де́вицу. Она Яське годится в матери. Сама статная и красавица, голос строгий, да грудь железная. Вспомнил я рассказы дедовы про поляни́ц[19], да решил, что сказки это. Если и были они, то давно извелись.

— Так считаю я: коли были у нас раньше витязи, то, быть может, всё же остались, а тогда могут быть и поляницы. Ты почём можешь знать, что пропали все?

— Так в походе одном ведьма старая всё грозила, что управы нет на нас. Всё кричала, что извели витязей. Погубили их всех. Всех до единого.

— Смотрю на голбешника, вспоминаю худого да задумываться начинаю, что на свете не только сила нечистая есть, но и чудеса да существа добрые быть могут, нам не ведомые.

— За такие мысли только скомороху сошло бы.

— Ну и пусть.

— Может и есть в твоих словах доля правды, — вздохнул Третьяк. — Видел я, как коты огромные к хозяйке нашей ластились; запрягала она их в телегу да по двору каталась. Распрягла, погладила каждого да в лес обратно отпустила. Чёрные как смоль; я решил сперва, что черти это, да пригляделся — коты.

— Чудеса.

Шептались ушкуйники в печи да парились, обсуждая, что с ними за два дня произошло, думая, что им делать дальше. Вымылись, на улицу выскочили, водой облились. А одежда их уже сухая, да как новая. Голбешником броня начищена, сабля наточена. Вспомнил Третьяк про подарок его, задумался. Рассуждать снова принялся: стоит ли ножик брать, хоть и есть монета для выкупа. Присмотрелся ушкуйник к мохнатому и решился. Изъявил он готовность подарок его принять, извинился за недоверие. Разурчалось существо, разулыбалось, полезло к себе в чулан. Принёс голбешник что-то, в тряпочку чистую завёрнутое да верёвочкой перевязанное, положил перед Третьяком. Достал ушкуйник из кошеля монету побольше да перед дарителем положил. Так был рад голбешник, что монету взял да из лап её не выпускал. Вскоре де́вицы пришли. Посмотрела Яська на Елисея строго.

— Отчего ты два ведра выпить дал?

— Жалко стало мне его.

— Рассказала мне Руска, что сжалился. Не виню тебя. Да и K°́ски сам за тебя слово молвил. Попросил не ругать. Заступился. Впредь не делай так.

Извинился Елисей, пообещал слушаться. Хоть и была хозяйка мала с виду, да разговор вела, будто зрелая.

Веселил их голбешник до самого вечера. Так и не выпустил из лап монетку обменную, а как стемнело, да спать собрались, на полати к ушкуйникам влез и между ними устроился. Снова чудился воинам жуткой бури стон, плеск ручья с шуршаньем стрекозовым. И приснился им сон, что, как встарь, они всей ватагой на лодке под парусом — да на Волге-Матушке; подвиги снились им ратные, да походы их снились кровавые, что добычей были богатые, да во славу Великого Новгорода; как торговлю вели серебром и пушниною; дом родной, люди близкие, да ватаман с побратимами. Неспокойно спали ушкуйники ночь вторую, всё время ворочались да вздыхали горестно.

Рано поутру разбудил их звон. За столом сидят Яська сонная, Руска грустная, а на лавке у стены — худой юноша. Монетку пальцами подбрасывает, а голбешник юркой кошкой носится, на лету её схватывает, да не всегда получается. Умылись ушкуйники водой родниковой, за стол сели. Всё гадал Третьяк, как смогла девонька, пока спали они с Елисеем, печь натопить, яств таких наготовить, пирог испечь, да их двоих не разбудить.

Было утром иным угощение, не то, что в дни предыдущие. Всё хвалили де́вицы воинов да приговаривали, что во граде любом цены бы им не было. После трапезы из избы вышли. Яська с худым к озеру пошла, Руска с Елисеем во двор вышла, а Третьяк с голбешником в доме остались.

Смотрит молодой ушкуйник, а за избой полянка-то красивая, вся в цветах да сверкающей травушке.

— Отчего же туда вы не ходите? — вопросил Елисей, поднимаясь. — До чего же место глазу приятное.

— Не ходи туда, — Руся ответила. — Не поляна то, — болото бездонное. Много жителей славного города в этой топи погибло безвременно.

Вновь опечалилась де́вица, глаза свои серые в сторону отводя.

— Коль узнал бы ты что-то страшное, ты бы дальше со мной разговаривал? Ты ходил бы со мной снова по воду, как вчера ты бы бросился в озеро?

Взглянул на Русю Елисей, промолчал да и высказался:

— Думал раньше я, что русалка ты. Только если бы так и сталось, может, врут они, сказки старые, что изводят духи нечистые. Если б было так, ты меня вчера утащила бы, утопила, и не видел бы я света Божьего.

Улыбнулась Руска загадочно, но в ответ ни слова не молвила. Опустила глаза свои серые да по плечам рассыпала волосы.

Разговор их ушкуйник подслушивал под голбешника взгляд подозрительный. Помотал тот головой, потопал неодобрительно да так Третьяка по пятке и пнул. Заскакал старый на одной ноге, чуть локтём не ударивши лестницу, а голбешник фырчит, издевается. Стал он выть, неуклюже подпрыгивать, будто тоже от боли корячится. Разозлиться хотел Третьяк, да остыл, засмеялся незлобно.

— Проучил ты меня. Поделом же.

Успокоился голбешник, подошёл к ушкуйнику, об ногу потёрся, пожалел, стало быть, но коготком погрозил.

Возвратились худой и Яська с озера, вновь на стол накрыли. Сели вместе Руска с Елисеем. Улыбаются, шепчутся, а голбешник к Третьяку поближе прижимается да монетку разменную поглаживает, всё урчит.

И как только трапеза кончилась, встала хозяюшка да к ушкуйникам обратилась:

— Одевайте-ка, воины храбрые, вы кольчуги свои да шеломы — разговор у нас будет. А пока тебе, Елисей, да за доброту твою от Коски дар.

Вышел худой из избы, за дверью спрятался и вернулся, в плащ красный запахнутый, протянул молодому ушкуйнику саблю новую в ножнах белых, серебром богато украшенных. А на ножнах тех, кроме серебра, самоцветных камней россыпи.

Поклонился худой:

— С благодарностью. Коли примешь ты сей подарок мой, то на ножнах монета прикреплена.

Подивился Елисей, но принял дар, возвратил монету.

— Кто же ты таков? — вопросил Третьяк.

— Крови княжеской; правлю в землях тех, до которых не все добираются.

— Облачайтесь, — напомнила девонька, за собой Руску с юношей вывела.

Только хлопнула дверь, так спросил Третьяк:

— Для чего это всё, как ты думаешь?

Усмехнулся в ответ молодой, рассмеялся:

— Я не думаю, знаю всё уже.

— Так и мне скажи.

— Не могу, Третьяк. Должен сам ты узнать да воспользоваться правом выбора.

Облачился Елисей, саблю примостил куда следует да из избы вышел. Всё не мог Третьяк успокоиться, всё казалось ему, будто это сон, лишь голбешник с монеткой блестящей, что на лавке сидел, развевал все сомнения.

Отворил дверь старый ушкуйник — стоят перед избой четверо. Яська молча рукой манит, за собой ведёт через лес к озеру. Как дошли, повернулись все к Третьяку лицом, не сговариваясь.

— Что, боитесь? — спросила девонька.

Посмотрела она на ушкуйников, задержала взгляд на молодом, что Руску за руку взял, головой покачала.

— А тебе теперь нет пути назад.

— Знаю я. Выбор сделал свой. Я готов, чего бы ни стоило.

Прищурилась хозяйка, снова покачала головой неодобрительно. Тронул за плечо её Коски.

— Не ругай Елисея, раз он так решил. Не твоё это право — одного его.

— Хорошо, — согласилась Ясенька.

Достала она платочек белый из рукава да в ручках затеребила.

— Соврала я вам, что из наших мест никуда больше хода нет. Есть один лишь путь, но волшебный он. Тот пойдёт, кто захочет сам. Не захочет сам — здесь останется.

— Так и знал, что ты нечисть поганая, — закричал Третьяк, саблю выхватил, замахнулся, ударил, да девонька ловко маленьким своим пальчиком отбила клинок, словно веточку.

Разгневалась Яська, прищурилась. Показалось ушкуйнику старому, что перед ним та поляни́ца.

Разметались волосы чёрные, будто ветви дерева старого. Вот и буря подня́лась на озере, да вздыбились волны огромные, словно были то воды буйные своенравного гордого Ка́спия. Но сама она успокоилась — ветер стих, распрямилась гладь водная. Лишь глаза васильковые, яркие на ушкуйника смотрят по-старчески. Промолчала опять Язя-девонька, лишь моргнула, да сразу ушкуйника оплеухой мужской-воеводческой привела в себя да отбросила.

Переложила она платочек в правую руку, левой волосы пригладила, посмотрела на Третьяка строго, как матушка. Взмахнула Яська рукой, затряслась земля, заходило рябью мелкой озеро. Поднялся из него город дивный, светлый, жемчугом и золотом переливается. И пропало болото вокруг, лес пропал, и сиянием белым чистым всё вокруг заволокло. Смотрят ушкуйники, а перед городом тем река синяя, и мост белокаменный через неё. Снял с себя Коски плащ да бросил им под ноги, обратился тот красной дорогою до моста и через мост.

— Так идёшь с нами? — спросила Яська старого ушкуйника.

— Нет, пожалуй.

— Ты смотри, как там река хороша да мост через неё, и дорожка почётная для вас постелена.

— Не пойду.

— Время придёт, сам поймёшь.

— Не пойду я с тобой, — озлобился Третьяк. — И тебе, Елисей, не советую.

— Я так думаю, — выдохнул молодой. — Без добычи и с позором возвращаться — плохая задумка. Что ты скажешь? Змей-Горыныч напал? Жили в доме, по-твоему, с нечистью. Так ведь нас за такое и сжечь могут на месте. Раз отсюда иного хода нет, — таким пойду. На новом месте осяду, про ушкуйничество позабуду.

— Всё равно не пойду, — заупрямился старший. — Я тебя не держу, но слова доброго о решении своём от меня не услышишь.

— Ну и оставайся здесь, — ухмыльнулся Елисей, беря Яськину протянутую ручонку. — Веди, раз здесь делать нечего.

И показалось Третьяку в тот же момент, что не девонька она вовсе, а старуха сгорбленная, в лохмотья разодетая, с носом крючковатым; девка другая — совсем нагая, с волосами зелёными и кожей бледной, словно мёртвая; дружок же их выше стал, худее, будто скелет, да постарел, бороду отрастив до колен. Испугался Третьяк, вскрикнул, глаза потёр и лишь хотел молитву прочесть, как понял, что исчезло наваждение это. И нет на берегу никого, кроме них двоих. Повернулся старый ушкуйник к Елисею. Лежит молодой рядом, не шевелится, изо рта осока торчит и вода льётся. Лицо обожжённое, кольчуга расплавлена. Подскочил воин, сбежать хотел, да ослеплённый вспышкой яркого света, сам не понял, как в болоте оказался. Обезумев, царапал Третьяк землю, ломая ногти, пытаясь на берег выбраться. Повезло, вышло. Сел на земле, дух перевёл, а вокруг места другие, незнакомые — лес высокий вдали, лишь болото вокруг похожее, а на месте избы пни стоят голые, а самой избы и в помине нет, будто и не было никогда. Перекрестился ушкуйник, крест поцеловал и прочь пошёл от этого места, молитву твердя. Понял вскоре, что не уйти ему. Куда бы ни направился, да через десяток-другой шагов, будто в стену прозрачную упирается и ничто её не берёт. Слышит Третьяк: голоса. Речь знакомая и не знакомая. За стеной две фигуры виднеются, но размытые, будто призраки.

— Смотри, там кто-то есть, — оживился один из мужчин. — Может, он подскажет?

— Бракованный, наверное. Я тебе говорил, что в другом месте надо было брать, — озлобленно заявил второй, не отрывая взгляда от бешено кружившей стрелки компаса.

— Эй! — помахал ушкуйнику первый.

Третьяк хотел помахать в ответ, но конечности одеревенели. Тело словно немело, будто холодом покрывалось.

— Не отзывается, — с сожалением протянул махнувший. — Может, ближе подойдём?

— Не мешай человеку. Пойдём дальше, ну его.

— Ты смотри, типа в богатыря оделся, что ли? Реконструктор?

— Чего там смотреть? Надоели уже. Взрослые мужики, казалось бы.

— А ты слышал, что истории всякие рассказывают про это место?

— Гена, вот не говори мне, что ты в эти сказки веришь!

— Да нет, конечно, — поспешно сказал первый. — Просто вспомнилось.

— Пойдём дальше. Нам до Шеребути ещё идти и идти, может, хоть там связь будет.

Дальше пошли незнакомцы странные, растворились, как в тумане, и пропали совсем. Почувствовал Третьяк, что его за пояс кто-то дёргает. Думал, зацепился, отмахнулся, да чего-то тёплого коснулся и отдёрнул руку, покосился. Рядом Яська стоит, улыбается, подле неё голбешник сидит, горбушку хлеба жуёт, в другой лапе монету держит.

— Всё боишься меня?

— Нет, — ответил ушкуйник. — Знать хочу, зачем с молодым так поступила, да сама кто ты, раз тебя ничто не берёт.

— Ты всё с нечистью меня путаешь, — улыбнулась девонька. — Вскоре сам всё поймёшь.

— А это что было? Тоже морок?

— Через века посмотрел, — лукаво ответила Яська. — Правда всё.

— Тьфу, нечистая. Так и знал, что до добра не дойду я с вашей братией.

— Так и без нас не дошёл бы.

Ушкуйник задумался. Язя спокойно стояла рядом, внимательно глядя на него.

— Что смотришь? Души моей хочешь?

Она медленно помотала головой, моргнула так, будто глаза закрыть хотела, и произнесла в ответ:

— Неужто так и не догадался до сих пор?

Лицо её опечалилось, вздохнула она грустно:

— Третий день уже, ушкуйник. Пора тебе.

Воин вздрогнул и наконец посмотрел в васильковые глаза той, которая тянула к нему свою худую руку.

— Ну что, понял теперь? — ласково спросила она, неожиданно взрослым голосом.

— Понял, — буркнул Третьяк, тяжело дыша.

— По воле своей пойдёшь или дальше противиться будешь?

— По воле пойду…

— Вот и ладно. Негоже заложным покойником быть, — улыбнулась Яська, мягко беря его за руку и ведя за собой. — Все тебя давно ждут. И Елисей, и ватаман ваш с воинством. Идём, а то мне ещё за теми двумя возвращаться.

Матвей шел по темному лесу, и его не отпускало чувство, что за ним кто-то наблюдает. Его старый, но вполне еще бодрый пес Полкан не бежал, как обычно, впереди, а трусил за ним, тычась сзади в ноги. Не успели сделать все дела засветло: в округе объявился молодой тигр, из-за этого пришлось сменить маршрут, дабы не встретиться с ним на узкой дорожке. Все капканы на соболей, которые поставил Матвей, или Матвей-охотник, как его называли, оказались пустыми: то ли местный царь зверей всех словил, то ли спугнул, а может, умудрился и достать из ловушек. Тигр — та же кошка, только большая. Своими когтями чудеса делает: и рыбу из сетей таскает, и капканы с силками опустошает. Матвей только головой качал — впустую сходил, да еще и столько времени на окольные пути потерял. Хорошо хоть с горы спускался, все же скорость какая-никакая была. Места у них были красивые: кругом густой хвойный лес; кедры, пихты и тисы в несколько обхватов; горы высокие, самая огромная Пидан называется; зверья всякого, грибов — видимо-невидимо, трав лекарственных множество, от всех болезней лечат. Обычно бабки-знахарки этим занимаются, но в их краях уже лет как пятнадцать последняя померла, так все к Матвею за лекарствами и помощью бегают. И правда, травы он сызмальства знает, мать учила, говорила, всегда может в жизни пригодиться. Вот и сгодилось. И от болей в животе и голове вылечит, и вывих любой поможет вправить, и сломанные руки-ноги на место поставит, и при родах поможет. На вершине горы в одной из пещер у него свой схрон был, прятал свою охотничью добычу, благо в пещере, если спуститься пониже, были ледники, даже летом. И родник там был — вода холодом обжигала, чистая, как будто живая — рябинки на ней без ветра сами собой вскакивали; как выпьет ее Матвей, сразу лет на десять моложе себя чувствовал. Не говорил никому про это, зачем свои секреты выдавать. Поговаривали, в пещерах тех чудище лесное обитает: ростом с человека, похоже на большую летучую мышь с круглыми, как блюдца, глазами. Некоторые верили, будто страшилище летает в длинном белом платье, но это уже было слишком, после праздников и не такое мужикам может привидеться! И собак хватает — ест их. Людьми не балуется, но, были случаи, и на человека чудо-юдо нападало, если нос к носу встретятся, от испугу, значит… Все звали его летающим человеком.

Матвей несколько раз оглядывался — никого; останавливался, прислушивался ко всем лесным звукам. Полкан тоже вставал как вкопанный, молчал, даже не сопел. Ни на тигра, ни на медведя он так не реагировал, значит, другой зверь объявился в их краях. Может, росомаха? Все знали, когда надо ей свадьбу играть, а на родине у себя не с кем, она даже на севера приходит. Таким образом пару себе ищет: покидает дом на сотни километров. Но это весной, а сейчас начало октября, какие свадьбы-то? Матвей в очередной раз остановился, постоял-постоял, потом резко обернулся назад и увидел невдалеке два больших светящихся глаза. Паниковать не стал. Думал. Раз он за мной идет, а по поведению собаки и по своей чуйке понятно было, давно, с самой вершины, это больше километра, значит, чудищу очень надо. Заговорить с ним? А на каком языке? Если он большая летучая мышь, так он только пищать может, только громче. Что в последние годы всем надо от Матвея? Правильно, его врачевательство. Может, чудик, как он его окрестил, заболел? Но раз столько идет за ним, значит здоров. Видимо, жинка его хворает.

Матвей сорвал росшие рядом с ним ягоды купены, болеутоляющие и кровеостанавливающие, приказал Полкану лечь на бок, начал гладить его по животу и делать вид, будто дает ему их съесть. А пес, как верный и мудрый товарищ, мгновенно все понял и стал подыгрывать своему хозяину, несмотря на свой страх. После немой сценки Матвей положил лечебные ягоды на тропинке и отправился дальше, не оглядываясь. Уже через минуту Полкан прорвался вперед и стал, как обычно, бежать первым. По поведению собаки Матвей понял, его прием удался: видимо, чудик забрал купену и направился к своей половине.

Каждый день Матвей приберегал рядом с тем местом, под кустом лесной жимолости, где оставил лечебные ягоды, новые травки: то сушеную крапиву с ноготками, то ягоды барбариса или лещину. И всякий раз видел, что ничего не оставалось. Кроме чудика, никто не мог их взять. Через три дня Матвей решился подняться на гору с самого рассвета. По его расчетам, жинка чудика уже должна была разродиться. Похоже, проблема именно с родами, охотник понял это из поведения лесного чуда-юда. Имея богатый опыт охотника и врачевателя, Матвей нисколько не сомневался, что так оно и было. В этот раз взял с собой кроме трав еще миндаля — его дал один китаец, привез откуда-то с юга. От этого ореха у рожениц молоко прибывает. Еще набрал старых чистых тряпок и тканевую, но теплую шапку. Всю дорогу Матвей представлял детеныша чудика: почему-то он казался ему толстеньким, полностью лысым и постоянно смеющимся. Своих детей у охотника не было: сначала золото мыл, а когда жениться надумал, бабы его возраста уже при мужьях; девки за него не хотели, такого немолодого, замуж идти. Так и остался бобылем. Зато все соседские дети всегда ждали его из леса: он им и ягод, и лесного меда принесет. А когда из города приезжал, обязательно всем конфет и гостинцев привозил. Особенно привечал он маленькую Сонечку: она болезная была, так он ее разными травками лечил, но когда та уходила домой, печально смотрел ей вслед — даже сам не верил, проживет она еще хоть сколько-то. Год проходил, другой, а она была жива, как-то выкарабкиваясь из своей болезни, и ждала его гостинцев. «Может, обойдется», — думал Матвей, собирая для нее новые травки и ягоды, и все воду ей из своей пещеры носил.

Подъем на вершину в некоторых местах был затруднительным: огромные камни, некоторые качались из стороны в сторону, поваленные деревья встречались повсюду. На стволы за сезон успевали насеяться новые. Время от времени Матвей брал с собой пилу и убирал их с дороги, но после зимы и сильных ветров на тропинке каждый год оказывались новые. Преодолев все препятствия и дойдя почти до самой пещеры, охотник остановился и стал прислушиваться. Полкан опять приклеился к нему сзади, стало понятно: чудик где-то рядом. Матвей зашел в пещеру, набрал из родника в несколько фляг воды — Сонечке, чудику и себе — и направился было к выходу, как в проеме возникла чья-то тень. Матвей остановился, выложил перед собой флягу с водой и все свои приготовления для лесного чудища. Отступил далеко назад, присел на ветки, благо, иногда запасал их здесь, и стал ждать. Чудик тоже не спешил. Так прошло часа два. Затем Матвей услышал тонкие, но одновременно громкие звуки, как будто пищал малыш, и произошло то, зачем Матвей сюда и пришел: чудик заскочил в пещеру, схватил все, что лежало для него, но при этом оглянулся и задержал свой взгляд на Матвее. У самого выхода из пещеры чудик положил нечто на землю и только потом уже выбежал. За эти секунды Матвей во все глаза старался рассмотреть и хорошенько запомнить, как выглядело чудо-юдо: было оно примерно одного с ним роста (охотник считался высоким — около 185 сантиметров), тело покрыто то ли тонкой шерстью, то ли пухом, за спиной сложенные огромные крылья. Лицо похоже на человеческое: как будто гладко выбритое, нос маленький, немного курносый, рта почти не видно, уши круглые, глаза огромные, а череп полностью лысый. Все это время Полкан лежал возле охотника и прятал нос в лапы, будто стыдясь своего страха.

Матвей взял из ледника пару зайцев, поел вареной картошки и яиц, что принес с собой, собаке дал сушеного мяса, выпил целебной воды. Только потом подошел к выходу и стал рассматривать оставленное чудиком. Это было несколько длинных корешков, очень похожих на человеческую фигуру, и незнакомые черные ягоды. Матвей удивился, старательно промыл лесные дары и попробовал. Примерно через полчаса в животе у Матвея стало все легким, настроение приподнялось, голова прояснилась, слух стал очень чутким, да и зрение более зорким. Домой вернулся опять затемно, сумерки застали его у подножия горы.

О встрече с лесным чудищем рассказывать никому не стал — не видел смысла. Мужики засмеют, а бабы будут тыкать пальцами, ведь не поверит никто. Каждый день откусывал понемногу от корешка и съедал по две ягоды. А через месяц, поняв, что его лесной друг оставил ему какое-то чудодейственное средство, стал давать и Сонечке.

Прошел год. Сонечка поправилась окончательно. Мать ее, одинокая, немолодая, но еще красивая, не знала, как отблагодарить Матвея. Тот все отмахивался. А осенью к ним в деревню пришел гольд, из жителей, издавна живших в здешних краях. Матвей показал ему оставшийся корень и несколько ягод, успевших высохнуть, — подарков чудика, спросив, как называется и где растет. Гольд сказал, это женьшень и ягоды элеутерококка, лекарства от всех болезней, и может показать, где их набрать. Несмотря на свои пятьдесят два, Матвей был еще крепким и выносливым. С новым товарищем шли неделю по непролазной тайге к северу, по дороге охотились, собирали грибы и ягоды. Рядом с небольшим селением гольдов Матвей увидел целые плантации своих лекарств. Оказывается, их можно выращивать, как картошку, но самыми целебными свойствами обладали только те, которые выросли в глухом лесу среди кедров и пихт. В селе ему дали целый мешок с этими растениями. А еще — невесту впридачу под видом проводника. Она была самой старшей из детей в семье его гольда, вовремя не вышла замуж — так получилось, что сначала не за кого, а потом уже никто не брал, даже с приданым. «А тебе будет в самый раз», — сказал ее отец. «Да и ладно, — подумал Матвей. — Будет кому с хозяйством управляться». Обратно невеста его, Асимилан, или Леся, как он ее по-своему назвал, вывела их прямой дорогой всего за три дня. В деревне Матвея уже все ждали: беспокоились, куда так надолго запропастился. На невесту его смотрели сначала с опаской, потом привыкли. А как стала носить наши сарафаны, так и вовсе перестали отличать от других. Во всех лесных походах Леся сопровождала мужа: ее стрельбе из лука по белкам позавидовал бы каждый. Еще она знала такие грибы, которые Матвей сроду не брал, считая за поганки. Из них Леся готовила целебные снадобья, от которых хорошо росли волосы и кожа становилась молодой и упругой. К ней за этими средствами бабы даже из дальних сел приезжали. Матвей только незлобно усмехался да махал рукой. Часто приходила Сонечка, училась травному делу. Еще Леся учила ее из лука стрелять. И скоро из бледной, неуверенной девочки выросла цветущая здоровьем и силой девица.

Раз в месяц Матвей не забывал и про своего чудика: в их условленном месте под кустом жимолости оставлял то молоко, то вареные яйца, а как-то и Лесиного грибного варева принес. Взамен чудик подбрасывал редкие грибы, которые Леся обычно неделями искала по тайге. Как-то, забрав очередные дары для жены, Матвей столкнулся с ней на тропинке. Та только спросила:

— Ты дружишь с человеком неба?

Он кивнул. Леся покачала головой — никогда не встречала такое.

— А я сколько раз думала, где ты их берешь, они растут по одному-два да далеко отсюда.

Матвей рассказал жене, как состоялось его знакомство с чудиком.

— И никто не знает? — удивилась Леся.

Охотник подтвердил.

— Все хорошо у нас с тобой, только детей нет, — немного помолчав, грустно промолвила Леся.

Спустя какое-то время раздался шорох, оба обернулись на него и замерли: метрах в тридцати, на поляне, стоял чудик и протягивал к ним свою руку с длинными тонкими пальцами. В его ладони что-то лежало, но разглядеть на расстоянии было нельзя. Он положил это в листик, потом на землю и, отступив немного назад, почти бесшумно взлетел.

— Настоящий человек неба! — восторженно воскликнула Леся и долго смотрела ему вслед, насколько это позволял лес.

Тем временем Матвей подошел к подарку чудика и стал внимательно его рассматривать. Вроде гриб, на нем растут небольшая травка с синим цветком, доселе не виданные охотником.

— Леся, это тебе, — уверенно сказал Матвей.

Та подошла и стала внимательно изучать необыкновенное подношение.

— Моя бабушка говорила мне как-то, если человек неба подружится с человеком земли, то у обоих будет много детей, — и после этих слов проглотила гриб.

Матвей обомлел. Одно дело, когда жарят-парят их, совсем другое — едят сырыми.

— Не бойся! — рассмеялась Леся. — Лучше миндаля приготовь побольше и мне, и человеку неба — чудику своему!

Как в воду глядела: каждый год у них стали рождаться дети, всего трое, двое мальчиков и девочка. И всякий раз над их домом высоко в небе пролетала стая больших птиц, делая несколько больших кругов. И оба твердо знали — это летит человек неба со своей семьей, показывая, что они живы и помнят о них с благодарностью.

— Вы, часом, не Лунтик? С луны свалились? — строго спросила меня молоденькая кассир городского автовокзала. Или кассирша — на ее груди висела бирка «Кассирша Кира».

Я и так был в расстроенных чувствах: при входе в здание вокзала порыв ветра сломал мой зонт. Дорогой, фасонный, в виде трости. Спицу каркаса я кое-как вправил, но из красивой деревянной ручки выпал шуруп от металлического лейбла фирмы «Локситан». И в расписании не оказалось автобуса до моей деревни, или что там от нее осталось. И крохотный шуруп куда-то закатился. Вообще-то сухой, с резкими порывами ветер меня всегда нервировал.

И вот теперь еще и кассир Кира, на пальчике которой посверкивало колечко с миниатюрной черной кошкой, усомнилась в моем земном происхождении. А стоявший сзади меня в очереди гражданин с лицом цвета крафтовой бумаги ехидно присвистнул. Он показался мне похожим на бывшего фермера-неудачника.

— Это означает, что автобусный маршрут в Заупокойную закрыли? — спросил я Киру.

— Почему закрыли? — строго посмотрела на меня кассир. Судя по ее виду, сразу же после окончания школы Кире предложили весьма престижную в городе должность. — Маршрут оставили, но не автобусный.

— Вон он, твой маршрут, — снова влез в беседу фермер. Он показал пальцем на какой-то нелепый экипаж без лошади: вместо ландо или двухместной коляски передо мной стоял допотопный киоск на колесах с вывеской «Союзпечать».

— Вот это?! — изумился я.

— Именно этот. Идите и сами договаривайтесь с водителем, — подытожила девушка. И спросила. — Вам экскурсовод по деревне нужен?

— А, простите, сколько он стоит?

— Нисколько, — она развела руками, и кошка на пальчике хищно блеснула.

— Хорошо, давайте с экскурсоводом.

«Вообще, зачем спрашивать, если экскурсовод в виде бесплатного приложения», — подумал я и направился к повозке, точнее газетному киоску. Задний гражданин, представившийся Михой, начисто забыл, куда ехал, и, взяв меня под руку с зонтом, изложил такую информацию.

Заупокойная была проклятой деревней, и там творилась всякая чертовщина — неестественные для этого климата бури, призраки на кладбище, пикирующие летающие тарелки. А при подъезде к «зоне», по словам Михи, двигатели внутреннего сгорания портились навсегда. «Никаких автобусов не хватит. Даже изображение Сталина не помогает!» Плавились и батареи питания. Даже самолеты облетали Заупокойную стороной по требованию профсоюза летчиков гражданской авиации. В отношении военных Миха ничего не смог сообщить «по понятным причинам».

В конце своего монолога бывший фермер, каковым он и оказался, рассказал о своем знакомом кладоискателе, искалеченном в тех местах взрывом аккумуляторной батареи поискового аппарата «Кондор».

— Без слез ему в лицо смотреть невозможно, — сокрушенно вздохнул он. Я осторожно высвободил руку и настойчиво попрощался.

— Кстати, там есть картинная галерея, — сказал он мне вдогонку. И громко повторил, входя в здание вокзала. — Не забудь — картинная галерея!

Я не был в родной деревне лет тридцать, а может, и сорок. И теперь ехал со смешанным чувством одновременно приятных и странных воспоминаний и опасений.

Подвода-киоск, мягко покачиваясь, еле тащилась по заросшему травой проселку. Возница — убогий, прячущий бесцветные глаза субъект — тянул вполголоса бесконечный псалом про непутевую девку Таньку Караваеву. В неприличные места повествования он вставлял «гыть» или «гыть-гыть», или «тренди-бренди», а еще добавлял «япона-кина».

Я то дремал, то поглядывал в окошко на рощи и урочища, перемежаемые брошенными покосами. Это были обезлюдевшие, одичавшие и поэтому, казалось, обновленные леса и поля. Время вымело отсюда людей, да и в целом цивилизацию, природа вздохнула, потянулась и снова проросла сквозь камень и ржавую таблицу Менделеева…

Когда-то бессонными ночами я выискивал в памяти те крохи из моего детства, что сохранились за долгие годы, я сравнивал эпизоды и устанавливал их иерархию то по времени, то по важности или значимости. Со временем они выстроились в своеобразный иконостас. И хотя с годами стал сомневаться в достоверности некоторых событий, я научился по-фарисейски закрывать глаза на детали. Память с годами превращается в профессионального реставратора.

Сам ли я пришел в деревню и обессиленно свалился на центральной площади — вечке, как называли вытоптанное место у колодца, или меня подобрала в лесу дровяная подвода? Только сам, нашептывала память, подбирая героические детали-штампы. Или история с отказавшимся умирать чудаковатым стариком Митричем. Это вообще было на самом деле? Или хвастливый старикан так растревожил пацанское воображение на ночной рыбалке, что я стал верить любой его болтовне. А фигура со своим мертвым портретом в руках, шагающая по деревне в полутьме перед утренней зорькой в поисках оставленного когда-то дома… А что это за проклятие, насланное на Заупокойную? Посмертная шутка колдуна Каспара?

Наверное, близился конец пути, потому что водила окрепшим голосом затянул песню в духе национальной идеи. По-своему это была прям «Песнь песней»:

На полках киоска были аккуратно разложены пожухлые газеты, журналы и брошюрки, которые по странным обстоятельствам не сдали в макулатуру. От скуки я вытащил из стопки несколько журналов, сохранившихся с тех времен, когда повозка-киоск обслуживала рабочие кварталы. Верхний оказался руководством под названием «Новый альбом для выпиливания из дерева «Трактор» за восемь рублей, на тридцати листах которого были подробнейшие чертежи 250 деталей. Я отбросил его обратно на полку — руки у меня росли не оттуда, чтобы осваивать деревянные конструкции.

Зато «Огонек» оказался занимательным. Например, в Киеве судили польского шпиона — ксендза, оказавшегося заодно и белогвардейцем. А чего стоил призыв покупать «Секаровскую жидкость», которую в наше время, думаю, ни в одной аптеке не найдешь, если надумаешь омолодиться. Впрочем, уже давным-давно никто по доброй воле не омолаживается.

В конце журнал опубликовал вопросы новой викторины, «пришедшей к нам из СаСШ», то бишь США. Выяснилось, что «весь СССР играет в новую интеллектуальную игру». Редакция жаловалась, что ей оборвали телефоны: читатели азартно требовали новый номер с ответами. Как написала швея-кустарь из Старой Бухары А. Грибанова, «живу в далеком захолустье и давно думала, что вот некому меня проэкзаменовать, есть ли что у меня в голове, или от всего прочитанного осталась только жеваная бумага». Вопросы, естественно, были в духе своего времени, и от американского происхождения в них ничего не осталось, кроме разве что девятого вопроса: «Что такое кобра и что — копра?» Все остальные требовали специфической, зачастую далеко не советской эрудиции. К примеру: «Какой девиз стоял на старой большевистской «Искре?» или «Где живут чукчи?»

Особую пикантность статье придавала статистика результатов. В призовую тройку попали: редактор журнала «Красная новь» Раскольников и художник «Известий ЦИК» Ефимов набрали по 78 очков, председатель ВСНХ РСФСР Лобов — 71 очко. Хуже смотрелись студент МГУ Максимов с 42 очками и рабочий-изобретатель Трегер — 25 очков. «Вот интересно, — подумал я чисто утопически, — какие бы результаты показали председатель партии ЛДПР Жириновский, актриса Бузова и видеоблогер Алишер Моргенштерн».

После вопроса «Какое животное люди едят живьем?», на который легко ответил бы рядовой участник ТВ-игры «Последний герой», я прочитал: «Какой русский коммунист был обменен на девятнадцать английских офицеров?»

Я перечитал вопрос еще и еще — так какого же русского коммуниста обменяли на девятнадцать англичан? Как это, почему на целых девятнадцать? Честно говоря, ответ меня нисколько не интересовал, но я мог поклясться, что слышал похожий вопрос раньше; он буквально зазвучал во мне забытым эхом. И никогда я не слышал на него ответа, никогда в жизни не знал истории этого распиаренного коммуниста, раз англичане обменяли его так выгодно.

На меня как будто снизошло новое воспоминание — неучтенное памятью, словно завалившееся за иконостас. Воскресший дед сидел с карандашом и морщил лоб над вопросом из журнала, а бабушка стояла перед настенными часами и торопила его: «Осталось чуть-чуть». Дед еще больше морщинился, чесал затылок и, очевидно, не укладывался в одну минуту, как требовали правила игры. Я в точности помнил, что речь шла о большевике и девятнадцати англичанах. Я даже представил себе коммуниста, с нечеловеческим усилием поднимающего с земли булыжник, и кучку разбегающихся англичан.

— Время! — с каким-то необъяснимым злорадством воскликнула бабушка и отвесила деду полновесную затрещину. А он в ответ лишь шмыгнул носом, в сердцах бросая на лавку журнал:

— Ведь знаю, о ком речь. По крайней мере, знал ведь!

— Говорила тебе, старый бармалей, не садись, пока не выучишь все буквы. Ладно, некогда мне тут с тобой за часами следить…

Как я появился в деревне, я не помнил. Как и человека, подобравшего меня в лесу. И как я очутился в лесу? В те времена было еще много беспризорников, наверное, и я скитался, мерз и воровал от голода. Позже я выдумал, что меня загнала в лес стая бездомных собак. Когда меня нашли, у меня на руках был маленький толстый щенок. Поэтому собаки и преследовали меня из-за своего щенка. А я собирался переночевать с ним где-нибудь в зарослях, чтобы собака согревала меня до утра. Главное, что если бы я надолго потерялся в дебрях, то смог бы его съесть. Щенок был очень горячий.

Думаю, что меня нашли в солнечное теплое утро, когда в воздухе еще висел туман и трава почти лежала от росы. Бабушка рассказала, что мужик принес меня на вечку и собрание разрешило отдать ребенка им с дедом: у них было крепкое хозяйство, дети давно разъехались. Так я и стал жить в новой семье. Своих родителей я не помнил, даже запаха матери, и ничуть не мучился от того, что старики не были мне родными. Я всегда знал, что они для меня чужие, ну и что?

Повозка остановилась, и я, сунув журнал с викториной в карман плаща, выбрался наружу. «Здравствуй, милая-милая родина», — мысленно произнес я заготовленную фразу. Родина, оставленная на произвол дождей, солнца, бурь и мерзлых стуж, захирела и скособочилась. Провалилась крыша колодца, поросла осотом, клевером, чертополохом и прочей дрянью когда-то отполированная сапогами площадка вечки. Веранды отшатнулись от домов, крыши съехали набок и перекосились, стены покрылись серыми трупными пятнами, яблони и груши боролись за жизнь среди бурьяна. Исчезли куры, вымерли или ушли собаки и кошки. И лишь дом раскулаченного местного олигарха Лапникова, по совместительству бывшая лавка и допотопный клуб с уцелевшими от вывески буквами «Б» и «Е», сохранил остатки былой презентабельности. Хотя и ему требовался апгрейд в виде покраски и ремонта резных архитектурных деталей.

— Доброго дня вам, — вдруг раздался надтреснутый голос. Около меня стоял старичок маленького роста, неестественно худой, с белой мучнистой кожей лица и выпирающим кадыком. Одет он был в поношенный, но опрятный городской костюм без галстука, а голову прикрывал темным беретом, похожим на тот, который никогда не снимал развеселый художник из журнала «Веселые картинки». Это и оказался бесплатный экскурсовод.

— Мы рады приветствовать очередной гостя в нашей безлюдной, а когда-то знаменитой деревне Заупокойная со своими старинными традициями и обычаями, — старик, представившийся Антоном Павловичем, любезно взял меня под руку. — Теперь это настоящий символ запустения, можно сказать, нетронутой заброшенности. Именно с такой идеей мы и обратились несколько лет назад в районную администрацию о создании вымершей экологически чистой старинной деревни и вошли в федеральную программу «Безлюдные уголки России»…

Я попытался высвободить руку, но не тут-то было — Антон Павлович еще крепче сжал мой локоть.

— Конечно, в администрации были утописты, которые предлагали восстановить ряд дворов и мельницу шамана Каспара, очистить колодец, отреставрировать галерею народного творчества и открыть ресторан фаст-фуда. Даже организовывать для турпотока по выходным дням сбор съедобных грибов и ягод. И тем самым создать очередной штамп избитого российского экотуризма! Но мы отстояли идею богом забытой деревни со всеми ее легендами и прочими народными проявлениями. Ну где вы еще сможете увидеть такое убожество, такие колоритные развалины или наблюдать целое шествие призраков… А крики демонов по ночам, а?!

Я искоса посмотрел на Антона Павловича, но не заметил нездорового румянца. И голос у старика оставался монотонно ровным, слегка режущим ухо. Причем он тараторил, не давая вклиниться в свой монолог. Он увлек меня в боковой заросший лебедой проулок, судя по табличке, имени какого-то героя Гражданской войны. Часть надписи с фамилией проржавела настолько, что расшифровке не поддавалась.

— Пикантно то, что до революции этот герой был обыкновенным помещиком. По происхождению помещиком, в целом захудалым. А потом видите, как у него карьера сложилась! А это наша знаменитость — дом пивовара Синебрюхова. Да-да, из рода тех самых Синебрюховых, которые однажды обратились к царю с просьбой поменять фамилию на более благозвучную. И знаете, что ответил узурпатор? Он разрешил поменять на любой другой цвет…

Из калитки дома пивовара — пузатого и еще крепкого, хотя и осевшего — на меня смотрело пугало с лицом в синих разводах, в глубине двора на веревках болталась бесцветная ветошь.

— Это моя собственная стилизация… И дом словно ожил, не так ли? — пояснил происхождение ландшафтных причуд мой чичероне. Я не стал говорить, что прожил здесь много лет. Что на одной из соседних улиц был мой родной дом, а теперь пепелище, как мне сообщили уже после смерти бабушки. И что не было никогда в деревне никакого пивовара, потому что деревня была старообрядческая; и история с помещиком и героем Гражданской войны относилась, скорее, к идиотскому постсоветскому фольклору. Но вот экскурсовод кого-то мне напоминал — эта неестественная худоба, холодная вымученная улыбка, монотонный автоматический голос. Что в нем было не так, что-то в этом человеке словно недопроектировали.

— Плохо сохнет, когда нет ветра, — сказал Антон Павлович.

Я помнил, как в день Рождества Иоанна Предтечи вся деревня с утра собиралась на вечку — люди шли торжественно, были чисто одеты, даже пьяницы выправляли себя. По заведенному правилу приходили семьями, вместе и стояли: старики в окружении молодых и детей.

Завхоз дядя Степан приносил добротный табурет, и на него взбирался Зловещий мальчик, или Злома, как мы его называли между собой. Откуда он появлялся, я не знал. Было ему лет четырнадцать, всегда одетый в светлую рубашку с погончиками, шорты защитного цвета и такую же пилотку. В руке он держал лист бумаги, скрученный свитком, и пионерский горн. Злома ждал, пока толпа затихнет, и трижды громко трубил. Потом долго, с поджатыми губами, оглядывал людей, словно впиваясь в их лица, и начинал читать по бумажке:

— Архип Селиванов-старший, преподаватель закона Божьего, умрет в третий день пятидневки 8 сентября, — Злома торжествующе оглядывал толпу и строго повторял, — именно 8 сентября. Так…

Огрызком карандаша он сделал пометку в свитке и продолжил.

— Девка Нюрка Юрьяна, шестая в семье, помрет 22 января в праздничный день памяти жертв 9 января!

— Господи ж ты боже мой! — взвизгнул кто-то в задних рядах, и Злома недовольно посмотрел в ту сторону. Так он произносил пять-шесть фамилий, помечая каждого в своем документе, на прощание еще раз трижды трубил и слезал с табурета не без помощи услужливого дяди Степана. Наступала тишина, но никто без команды не расходился, и все, даже дети, как будто отсчитывали эту минуту, пока она не проникала внутрь каждого, где щелкала бесконечными секундами.

— Так! — вдруг вскидывался Злома. — Идем дальше!

И все облегченно вздыхали и шли за ним.

В день накануне смерти кандидата бабки убирали его дом и готовили еду, ведь будущему покойнику сегодня нельзя было ничем заниматься. Вечером близко знавшие его заходили в гости. Лились воспоминания из его жизни, иногда даже шутили, вспоминая какой-нибудь конфуз или проказу, а старухи шмыгали туда-сюда, следя за столом. Конечно, трудно было почти мертвеца отвлечь от печали, но все старались, хотя нет-нет да и ронял слезу близкий родственник.

Ближе к полуночи бедолага ходил в баню, после чего ложился спать. Чтобы уже не проснуться.

Был, правда, один случай, когда старый рыбак Митрич целых два раза избежал смерти. Никто не мог сказать, как это у него вышло и за какие-такие заслуги его удостоили привилегий: не получил он никакого образования, всю жизнь прорыбачил и иногда копал за хлеб чужие огороды и уж тем более никаким героем Гражданской войны не был. Но факт оставался фактом, и подтверждением служили слова Зломы на каком-то собрании, когда он пометил Митрича в своей бумажке и пригрозил: «И смотри у меня — чтоб строго в четвертый день пятидневки шестого июня! Чтобы без уверток».

Впрочем, некоторые говорили, что была у Митрича золотая рыбка, которую он каждый год вылавливал в конце мая. И как он о ней заботился — и в проточной воде по полдня выгуливал, и за особым кормом в город ездил, и даже каждую икринку готов был промывать и сцеживать. Потом в середине августа выпускал ее назад в речку. И якобы за то, что он выполнял все ее желания, золотая рыбка и помогла ему увильнуть от приглашения на тот свет. Но я думаю, что все это сказки — в каждой системе бывают сбои, вот хитрый рыбак и воспользовался таким случаем…

Обойдя несколько улиц, мы с экскурсоводом вернулись к колодцу. Выяснилось, что газетный киоск он отпустил до завтра. То есть мне предстояла ночевка в одной из полуразрушенных изб. Но Антон Павлович, натужно улыбнувшись, заверил меня, что «беспокоиться не о чем, что тут многие ночуют, и все остались живы-здоровы, и в целом скучать мне не придется, особенно под утро».

— А сейчас я вам покажу перформанс, как в деревне до войны проходило колхозное собрание. Точнее, вы его услышите в виде исторической реконструкции, — загадочно сказал чичероне и, юркнув к ближайшему дому, притащил пару табуреток. Затем что-то наладил под крышкой колодца. Мы уселись на табуретки. Раздалось патефонное потрескивание:

— Товарищи! На сегодняшнем собрании я не буду агитировать за колхозы. Это уже не нужно. Дело колхоза вошло к нам в плоть и кровь…

— Выступает председатель колхоза «Заупокойная заря» товарищ Илья Сеятель, знатный большевик, — прошептал мне на ухо Антон Павлович, словно члены собрания могли его услышать.

Председатель похвалил колхозный строй, который стал «родным». Он призвал хорошо провести прополку и усиленно поливать поля, «особенно когда растет стебель». Но в борьбе за высокий урожай председатель посоветовал не обрабатывать землю варварски. После клятв и обещаний, адресованных товарищу Сталину, председатель перешел к непосредственному общению с народом:

— Даете ли крепкое слово, как один, поднять своих сыновей, дочерей, снох, внуков и внучек на борьбу за богатый урожай?

— Даем, даем, — нестройно ответил народ в патефоне.

— Повторяю еще раз: так даете или не даете?

— Да даем, даем…

— Крепко будете стоять за это дело?

— Крепко, очень крепко. По-настоящему будем бороться.

— А подседалом лошади будут болеть? А чихирем, сапом?

— Нет, ни за что не будут. Не допустим!

— А засуха будет?

— Поливать будем. Урожай хороший соберем!

— А если ваши сыновья, ваши дочери не будут работать?

— Ни в коем случае этого не допустим.

— Вы здесь даете мне слово, а вдруг случится не то, что вы обещаете. Что тогда?

— Этого не может быть.

— Колхозники и колхозницы Заупокойной, будете ли вы соревноваться с другими колхозами?

— Уже соревнуемся.

— Я хочу, чтобы подняли руки те, кто хочет быть первым!

Судя по тому, как удовлетворенно крякнул Сеятель, собравшиеся как один подняли руки. После чего председатель пообещал, что при соответствующих обстоятельствах Заупокойной достанется переходящее красное знамя.

Слушая этот бред, я в конце концов не выдержал:

— Антон Павлович, откуда вы достаете подобный идеологический мусор?!

— Вы еще в некотором роде молоды, уважаемый, — снисходительно отреагировал экскурсовод, — и не знаете ни вышеназванной эпохи, ни образа жизни тех людей… Все, что вы слышите, я по крупицам разыскивал в архивах, мемуарах, да мало ли где еще. Это было сложное и героическое время!

— Да не было тогда ничего такого, — я пропустил его шпильку насчет моей сомнительной молодости. Такого никогда не могло быть, над людьми так не издеваются. — Зато тогдашний посылторг пачками рассылал именно такие патефонные агитки по избам-читальням и прочим очагам культуры! Наряду с балалайками, мандолинами и самоучителями к ним! И чертежи постройки деревянного трактора один к двенадцати, кажется. Какие, к черту, архивы!

Антон Павлович изобразил было на лице оскорбленное чувство, но моментально спохватился:

— Мой друг, полагаю, что вы проголодались. В моем распоряжении есть брендовый doshirak. Сейчас я приготовлю кипяток, и мы получим картофельное пюре с привкусом мяса…

— Спасибо, — оборвал я его, — у меня нет нужды с едой. И вообще, я бы хотел побродить один.

— Конечно-конечно, и мне иногда так хочется побыть одному. Я буду ожидать вас в музее, там же вы сможете и переночевать, — и он указал в сторону лапниковских хором с загадочным «БЕ».

— И все-таки это была великая эпоха перелома, чтобы вы там ни говорили! Великая! — вдруг донеслось мне в спину. Спорить было бесполезно — для него голодные двадцатые-тридцатые были событием мирового масштаба, для меня — злой сказкой. И, в конце концов, всё это было так далеко, что уже никогда не существовало.

Я направился к дому своего детства, хотя знал, что никакого дома нет. В некоторых дворах у калиток стояли пугала с разноцветными лицами, безжизненно висели тряпки, изображавшие сохнущее белье, иногда на фасаде мелькал выцветший красный флажок — в Антоне Павловиче буйно расцвел талант акциониста. «Маньяк славного советского прошлого», — подумал я и вздохнул.

Эта же улица вела и на деревенское кладбище. Несмотря на то, что там никогда не случалось никаких происшествий, в детстве я избегал его. И прятался на задворках, когда мимо дома проносили гроб, и не любил детских страшилок с инфернальным содержанием. Вроде стишков, которые нужно было произносить загробным голосом: «Все куры спят, все утки спят, только ты не спишь, руку варишь! Все куры спят, все гуси спят…»

— А я не боюсь кладбищ! — обязательно кричал какой-нибудь смельчак в конце жуткого ритуала. Однажды шкодливого пацана с моей улицы мальчишки в наказание забросали кладбищенской грязью, и потом долго народ шарахался от него, как от чумного, даже взрослые. Еще бабки рассказывали, что если перекинуть старую доску с одной могилы на другую и перейти по ней, то потом нельзя оглядываться. Якобы сзади можно было увидеть самого себя, и этот «сам ты» тоже собирается перейти по доске и утащить тебя под землю.

К деревенскому кладбищу и вел послушную толпу Злома после объявления списка смертей. Сам он возглавлял процессию, следом тащил табурет-трибуну дядя Степан, потом шествовали старики и замыкали процессию кто помоложе. По-видимому, так же на небесах устроено общество ангелов: мудрейшие из них, которые находятся под ближайшим рассмотрением создателя, находятся впереди, а самые простые сзади или на границах. Хотя, конечно, и там должны быть ангелы, которые обитают уединенно.

На погосте Злома останавливался и поднимал руку, призывая толпу к полной тишине. Все слушали «дыхание костей», а если был ветер, то можно было услыхать словно разговоры — недалеко, буквально за соседним памятником. Снова Злома при помощи Степана залезал на свой постамент, звучало музыкальное сопровождение, и оратор доставал свой список:

— Арсения, покойница, будим тебя, приходи к нам из прошлого в час воскресения!

— Аминь! — откликнулась толпа.

— Страдалица мертвая, Устинья, возвращайся в мир живых в час воскресения!

— Аминь!

— Ефимка, дурачок, собиратель мертвых жуков, приходи к нам в час воскресения!

— Аминь!

— Петруха, мертвец чертов, хватит тебе бродить по погосту, обрети человеческое тело взамен сгнившего в час воскресения!

— Аминь!

— Ефросинья, старая сплетница, за что тебя Бог и пометил, становись живой во всех смыслах в час воскресения!

— Аминь…

В один из апрельских дней, в утренних сумерках, когда очертания еще неясны и загадочны, воскресшие возвращались в свои дома, которые заблаговременно приводились в порядок всем обществом. В руках каждый воскресший держал свою посмертную фотографию и свечку. Как-то раз Злома выкрикнул полугодовалого покойника Егорку, у которого давным-давно не осталось ни отца, ни матери, да и все забыли о нем за прошедшие с смерти младенца полвека. И вот старушка, бывшая покойница, несла молчаливый сверток на руках с двумя фотографиями и свечками — мертвого ребенка и своей. И с какой стати нужно было его воскрешать? Он так и праздновал дни воскресения, оставшись младенцем…

Почему одни оживали спустя много лет, а другие могли вернуться в дом уже через два-три года, как мой дед, и не пытались понять. Можно, конечно, рассуждать, что для воскресения нужен был опыт страдания, пусть и не такого страшного, как на кресте, с муками нечеловеческими, но любая душа для спасения обязана была опустошиться и отмучиться и после перерождения получить как бы новый шанс. И здесь никто не может оценить ту глубину самоумаления, которая требуется, и те сроки, в которые надо уложиться. К тому же известно, что время на том свете является трехмерным и рассчитывается по нелинейным, отличным от земной математики формулам. Поэтому остается только гадать, когда наступит твоя очередь для возвращения в этот мир.

Бывало, что Злома называл имя самоубийцы, но никогда вызванный не возвращался ни апрельским утром, ни каким другим. Таков был порядок, и народ понимал, что к чему. А еще был случай, когда одна усопшая вернулась только в мае, так сказать, с задержкой. При жизни это была странная женщина, из городских, и ютилась она в жалкой хибаре. До того бедной, что к ней через щели в полу пробирались бездомные собаки. Постепенно они привыкли друг к другу, вместе ели и спали, а когда собаки ссорились, она выговаривала им:

— Что вы ведете себя, как человек!

Потом она умерла, и собаки долго охраняли ее могилу, несмотря на нашествие комаров тем летом. Про нее скоро бы забыли, ведь никаких родственников у нее в деревне не было, и дом ни на что не годился, но поползли чудные слухи. Будто на городской иконе Спаса Вседержителя видна голова собаки с глазами усопшей собачницы. У той действительно были нежные и печальные глаза, как у сенбернаров с картин Эдвина Ландсира. И растолковали увиденное таким образом, что бедной женщине повезло, и она стала собакой самого Господа Бога.

И вот, когда имя ее прозвучало в списке воскрешаемых, покойница не вернулась с остальными ожившими в указанное время. Снова бабки зашептались о ее привилегированном положении в загробном мире. Вдруг она появилась спустя две или три недели холодным дождливым утром. Собак женщина больше не держала, да и они, по-видимому, сторонились ее.

Начинало смеркаться, когда я заканчивал прогулку по безлюдным улицам. Было еще одно место, точнее взгорок в стороне от деревни, куда, может быть, и следовало подняться, но я не решился. Как только я поднимал взгляд туда, где был когда-то дом колдуна Каспара Мельника, меня охватывал безотчетный страх. И, как мне сообщали раньше, по-прежнему чадила вершина холма, словно не затихал адский огонь, в котором сгинул он вместе со своими погаными гостями…

Я вошел без стука в дом раскулаченного Лапникова, ожидая увидеть и в нем разукрашенное пугало за обеденным столом и совиные чучела на бревенчатых стенах. Ничего подобного — на окнах висел тюль с рюшечками, на ворсистом ковре мирно паслись олени, оштукатуренные серые стены были увешаны фотографиями. Правда, свет от двух свечей был настолько тусклым, что лицо Антона Павловича стало неестественно восковым. На мгновение мне показалось, что экскурсовод был мертв, что стоит ему перестать разговаривать, как он свалится и окоченело скрючится на полу… Но куда там — Антон Павлович разглагольствовал без умолку.

После справедливого осуждения кулака Лапникова и всего его домашнего скота дом постоянно менял личину и предназначение как общественного заведения, но, к несчастью, ни одно начинание нельзя было признать успешным. Даже новаторская по тем временам бизнес-идея открыть однодневный дом отдыха для колхозников-передовиков с трехразовым питанием и обязательным мертвым часом закончилась конфузом: после нормативного обеда отдыхающие разбегались по своим хозяйствам.

— А теперь взгляните на эти фотографии, — и Антон Павлович слегка нажал на мое плечо, чтобы заставить меня повернуться, — из города однажды пришла разнарядка: в каждом колхозе переоборудовать рюмочные и пивные, фактически алкогольные притоны, в образцовые советские культурные чайные. И вот вы видите типичные контрасты: вот так отдыхали раньше…

На фотографии с припиской «Пьяная скука» над столом с четырьмя бутылками и какой-то закуской на обрывке газеты сидели бородатые крестьяне в овчинах со стаканами в громадных кулаках.

— А вот так планировали посещать чайные теперь!

На соседних фотографиях гладко побритая публика городского вида в блестящих фасонных сапогах мыла руки перед едой, пила чай из приборов с подстаканниками и читала газеты под портретом вождя всех трудящихся Владимира Ленина. Вождь тоже сосредоточился на газетных новостях.

— Даже закупили два фикуса и искусственные хризантемы. Но, увы… — Антон Павлович вздохнул и как будто хотел еще что-то сказать, но затянул паузу и только развел руками. После чего снова ухватил мое плечо и подтолкнул в комнату, разительно отличавшуюся от остальных. Контрастный красно-черный ковер, убранные пепельными занавесками окна, свисающие с потолка красные и черные ленты, еле святящиеся лампады по пустым, без икон углам.

— Как дань своенравной моде эта комната посвящена жертвам политических репрессий. Здесь собраны подлинные фотографии людей, пострадавших от рук кровавых палачей сталинского режима…

Фотографии занимали все четыре стены, висели плотными рядами почти без просветов. В большинстве своем это были портреты людей сельских, из простонародья, отличных от нас несовременным типажом, чаще всего с острыми скулами и безразличными, по-иконному отстраненными глазами. На лицах не было дурашливых улыбок, подмигиваний и прочих фишек, которые именно в провинции популярны у посетителей фотосалонов. Возникало чувство, что фотографические персонажи смотрели на камеру, но оставались далеко в своем мире, равнодушные к происходящему, словно спали с открытыми глазами. Впрочем, на некоторых лицах глаза были закрытыми, а на отдельных словно блуждали, не фокусируясь на объективе.

— Что они у вас как покойники, только ангелов не хватает для антуража? Никогда не видел таких мрачных деревенских девушек!

— А они и есть настоящие покойники, — улыбнулся обычной вымученной улыбкой экскурсовод. — Можете даже угадать… Да, вот на этой фотографии… Кто из кулацких детей мертвый?

Я стал всматриваться в фотографию, на которой два мальчика и девочка около десяти лет сидели на лавке. Как понять, кто из детишек мертв, если, конечно, Антон Павлович не разыгрывает меня? Казалось, что не жива девочка с анемичным лицом, сидевшая с краю и державшая куклу на коленях. Было в ней что-то такое, не от мира сего. Но у нее были растрепаны волосы, вряд ли девочку аккуратно не причесали бы для последней фотографии. А мальчик с другого краю как бы опирался на палку, которую, очевидно, сломали только что: несколько листьев не успел оборвать… Оставался мальчик в центре. У него на коленях лежала открытая книга, но не похоже было, чтобы он листал страницы, — руки были убраны за спину. И я понял, что мальчик и девочка, сидящие по краям, удерживают плечами мертвого брата. Так сказать, детское фото на вечную память.

— Редкая фотография, — согласился со мной Антон Павлович, — обычно на семейных снимках фотографируются родители с мертвым ребенком. Или супруга с покойником…

— Понятно! — оборвал я его, чувствуя, как подкатывает тошнота и холодеют пальцы. Но он не обиделся.

— Такие фотографии были во многих домах, и я собрал их в одном месте. Так сказать, портретная галерея населения деревни, краеведческий музей местного социума… Жертвы-жертвы… Пойдемте передохнем, у нас ранний подъем.

По скрипучей лестнице мы поднялись на верхний этаж. Ощущая присутствие толпы фотографических призраков, я сомневался, что смогу сегодня уснуть. Но бормотание Антона Павловича, занявшего кровать у противоположной стены, постепенно сморило меня. И я безуспешно пытался помешать яростной буре, распахнувшей окна в доме, разметавшей темные занавеси и траурные ленты. Буря хохотала и перемешивала фотографии на стенах, и я ничего не мог поделать — обрывки бумаги кружились и гнали друг друга, и лица словно сражались между собой, а фотография молодой женщины в глухом черном платке с обтянутыми кожей скулами и закрытыми глазами преследовала меня, пронзительно крича: «Заявление! Ввиду пуска старой ткацкой фабрики в работу на четырех станках прошу перевести меня работать на четверку станков шестьсот шестьдесят шестой смены! Подпись! Заявление! Ввиду пуска…»

— Вставайте, — очнулся я от того, что меня дергали за рукав. Антон Павлович стоял надо мной с заговорщическим видом, держа свечку. В доме было стыло, за окном чернела темнота. «Ну что ему еще надо?» — раздраженно подумал я. Но экскурсовод торопил меня:

— Давайте-давайте, поднимайтесь! У вас есть незабываемая возможность лицезреть призраков! Торжественный ход!

Мы устроились у окна. Небо на востоке чуть серело, но улица была в кромешной тьме. Пахло сеном и плесенью. Бодрящий аромат рассвета не ощущался, в отсутствие утренней лазури у меня закрывались глаза.

Прошло около получаса.

— Они иногда опаздывают, — виновато прошептал Антон Павлович.

«Никогда они не опаздывали. Если не считать той заводчицы собак, но там особый случай», — подумал я.

— Ну… вообще-то они не каждое утро выходят, — пробормотал экскурсовод.

— И не августе, — ехидно сказал я. Он пристально посмотрел на меня.

— Никогда еще воскресшие не приходили в августе!

— Откуда вы знаете? — оторопело спросил он.

— Слишком хорошо знаю, потому что своими глазами видел. Дрожал от страха и смотрел. И час воскресения был всегда только в апреле… Но и в апреле они уже не придут, и вы это тоже знаете!

— Да, мне это известно, — согласился он отрешенно. И безнадежно сник и сгорбился, отвернувшись от окна. И в этот момент я узнал его, состарившегося Зловещего мальчика, когда-то бесследно сгинувшего в своем суровом эпохальном времени. Злома был крепок еще, не по годам крепок и мечтателен, он прекрасно сохранился. Как, впрочем, и я. «Интересно — подумал я, — свой горн он прячет в недрах этого фальшивого музея или сдал в ломбард?»

Я хорошо помнил то утро, когда в день очередного годового собрания произошла неожиданность. Народ — во всем праздничном, чистом — привычно собрался на вечке, но мальчика Зломы не оказалось. Вместо него подкатил пыльный автомобиль с закрытым верхом, из которого выбрался инфернальный чекист. Был он длинный, как жердь, в галифе и потрепанной кожанке, фуражка прикрывала узел повязки, поддерживающей левую щеку. Сопровождавшая его охрана осталась сидеть в кабине с неподвижными, словно гипсовыми лицами.

Пнув в сторону табурет, принесенный Степаном, он, взглянув поверх голов, начал громкую речь:

— Ну что, христосики, окопались в глуши, пока красная столица мирового пролетариата готовится к партконференции? Ничего, мы всех вспомним в соответствии с завещанием… Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам укреплять всеми силами союз рабочих и крестьян! Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!

Вдруг лицо его исказилось, и он болезненно ухватился за больную щеку. Казалось, что она сейчас отвалится. В нем словно что-то щелкнуло, и он заговорил совсем другим, уже жалобным голосом:

— Нехорошая была у меня юность, каторжная. И картинки ее всплывают на глади моих воспоминаний, как утопленники из глубокого омута. Не сразу оживают воспоминания, нужно подождать, пока у них вспухнут внутренности. И вот я вытаскиваю позеленевший труп моей искалеченной молодости из реки забвения и расчленяю его на отдельные хрящи-картины и мускулы-впечатления…

Тут левая щека инфернального чекиста и вправду начала отваливаться. Народ оторопел, Степан, бросив табуретку, спрятался в толпе. Какая-то баба заголосила, чьи-то дети подняли вой.

Инфернальный чекист, шатаясь, с трудом доковылял до автомобиля и рухнул в него. Забухала тарелка, закрепленная на передней двери:

— Жители села Заупокойная, слушайте все-все-все! Старики и старухи, отцы и матери со своими сыновьями, дочерями, снохами, внуками и внучками, все слушайте и запоминайте! Отныне ваша деревня признана неперспективной, и все суеверия и прочая антисоветчина немедленно прекращаются. Запрещены любые движения и отношения с внешним миром. Деревня оцеплена войсками ОГПУ, чтобы ни одна сволочь не проскочила и не сунулась! У меня все! Газу!

И автомобиль рванул в сторону холма, на котором был расположен дом Каспара Мельника. Это никого не удивило — чекисты и раньше частенько наведывались к колдуну, но никогда не заезжали в деревню.

До вечера на холме шла гулянка: надрывалась гармошка, доносились стрельба, хохот и бабий визг. А к ночи поднялась невероятной силы буря с завывающим ветром, словно это бесновались и визжали ведьмы на колдовской гулянке. Над домом Каспара Мельника клубились черные облака, но ни капли дождя не упало той ночью. В полночь из туч ударил каскад молний, одна за другой, прозвучал нечеловеческий вопль, и так рвануло со стороны холма, что у людей волосы встали дыбом и завыли не только собаки, но и козы. Наутро самые смелые поднялись было посмотреть, что осталось от дома колдуна после взрыва, но не дошли до вершины — оттуда змеился по земле смрадный липкий чад, не дававший возможности дышать и пачкавший одежду и лица…

С тех пор деревня начала хиреть. Воскресшие со временем усыхали, что-то внутри них как бы терлось и перекатывалось, как в банке с сухофруктами, и со временем они стали пропадать. Вчера еще был человек, стоял у калитки с полузакрытыми, как у них водится, глазами, а завтра на двери висел замок. Бабки говорили, что их уносит бурей. Бури действительно после смерти колдуна стали напастью для Заупокойной. Они проносились над деревней короткими смерчами, возвещая об очередной засухе и никудышном урожае. А живые стали умирать, когда хотели.

После того, как дед, пожелтев и сморщившись, исчез, бабушка собрала меня в дорогу. Ночью я пробирался лесом, опасаясь встретить за каждым деревом вооруженного до зубов чекиста. Но попадались лишь гипсовые скульптуры, похожие на кладбищенские памятники. То это был мальчик с горном или барабаном, то девушка с веслом. Так и я исчез из родной деревни.

Потом я окончил летную школу, а когда началась война, служил в военно-транспортной авиации. В 1942 году самолет подбили, и мне не повезло — я чуть-чуть не дотянул до аэродрома. После взрыва все, что от меня осталось, похоронили на можайском кладбище. У меня дома висит фотография — бравый улыбающийся боец стоит в заснеженном поле с двумя ведрами. Сзади приписка «Рядовой Недоглядов с останками летчика-орденоносца М.». Приятели, заезжая в гости, смеются:

— Хорошо выглядишь!

Когда в 60-х годах министерство обороны получило квоту на оживление героев, погибших на Отечественной войне, меня тоже включили в очередь. Так и живу с 1977 года, в принципе, молодым человеком, правда, раз в пять лет требуется вакцинация. И еще у меня бывают приступы апатии, когда обещают сильные порывы ветра с юга, — я закрываю наглухо окно, а если оказываюсь на улице — ускоряю шаг.

Атăл — чувашское название Волги.

Вутăш — дух воды в чувашской мифологии. На рассвете и в полдень они выходят на берег в облике черноволосых девушек и расчесывают пряди золотым гребнем.

Шыв амăшĕ — Мать воды, хозяйка одного из первоэлементов — воды в чувашской мифологии.

Турă — единый бог в чувашской мифологии. Волков, согласно поверьям, называли божьими собаками.

Ăрăмăç — в чувашской мифологии это человек, обладающий магическими силами, мудрец, знахарь, ворожей. Буквальный перевод — «добродетель».

Пашалу — традиционная чувашская лепешка.

Тот, кто косит траву.

Бондарь — ремесленник, изготавливающий бочки, кадки и прочее.

Перемочка — когда череду солнечных дней обрывает один дождливый.

Один из немногих минералов, из которых раньше делали нательные распятия.

Бытие 1:5, Библия.

Ушку́йники — вольные люди, промышлявшие торговлей и речным пиратством; также являлись дружиной Великого Новгорода.

Ушку́й — разновидность лодки, такие лодки строили в Великом Новгороде (XI–XV вв); они могли быть как морские, так и речные, с некоторыми отличиями. Являлись парусно-гребными суднами.

Пола́ти — место для сна под потолком, между печью и стеной, сооружённое из досок.

Голбе́ц — название конструкции, находящейся рядом с печью, с лестницей для подъёма на полати и саму печь. Мог оформляться как перегородка или чулан со своим входом и лестницей в подпол.

Голбе́шник — одно из названий домового, связанное с его местом нахождения в доме.

В ушкуйники шли не только жители Великого Новгорода, но и некоторые жители Смоленска, Москвы, Твери, т. е. городов, территориально расположенных ниже.

Ватаман — предводитель, командир ушкуйников.

Поляни́ца, полени́ца — женщина-богатырь, дева-воительница.