Дорогой Тео,

из письма папы узнал отличную новость. От всей души желаю тебе удачи.

Не сомневаюсь, тебе там очень понравится, это просто прекрасное дело.

Тебя ожидают большие перемены.

Я ужасно рад, что отныне мы заняты одним и тем же делом и работаем в одной фирме; нам нужно почаще друг другу писать.

Очень надеюсь повидаться с тобой, пока ты не уехал, нам нужно еще многое обсудить.

Брюссель – очень приятный город, но поначалу он покажется тебе чужим.

Все равно напиши мне как можно [ск]орее.

[А] теперь прощай, это лишь пара [ст]рок, набросанных на бегу, но я все же должен был [тебе] сообщить, насколько я обрадовался.

Будь здоров и всегда верь мне.

Мне жаль, что тебе каждый день нужно в Ойстервейк в такую непогоду. Привет от Роосов.

Гаага, январь 1873

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо, которое доставило мне массу удовольствия. Я рад, что твои дела идут хорошо и что тебе по-прежнему нравится жить у господина Шмидта. Мистер Обах остался доволен знакомством с тобой. Надеюсь, в будущем мы будем часто сотрудничать с вами. Картина Линдера великолепна.

Что касается гелиогравюр, то я приблизительно знаю, как они изготавливаются, но сам этого не видел и не настолько в этом разбираюсь, чтобы объяснить.

Поначалу английское искусство не слишком меня привлекало, к нему нужно привыкнуть. Однако здесь есть талантливые художники, в частности Миллес, который написал «Гугенота», «Офелию» и др. [полотна], гравюры с которых тебе, должно быть, уже встречались, они очень хороши. Затем Боутон, чью картину «Пуритане, идущие в церковь» ты знаешь по нашей «Galerie Photographique», у него я видел очень красивые вещи. Далее – представители старой школы: Констебль – это пейзажист, умерший лет тридцать назад, он великолепен: в его работах есть что-то от Диаза и Добиньи, Рейнольдса и Гейнсборо, которые в основном писали прекрасные женские портреты; и еще Тёрнер, гравюры с картин которого ты наверняка видел.

Здесь живут несколько хороших французских художников, в том числе Тиссо, репродукции картин которого есть в нашей фотоколлекции, а также Отто Вебер и Хейльбут. Последний сейчас создает ослепительные работы в духе Линдера.

Напиши, если сможешь, существуют ли [другие] фотографии картин Вотерса, помимо «Гуго ван дер Гуса» и «Марии Бургундской», и известны ли тебе репродукции картин Лажи и де Бракелера? Я имею в виду не старшего де Бракелера, а, кажется, одного из его сыновей, который на последней выставке в Брюсселе представил три великолепные картины, названные «Антверпен», «Школа» и «Атлас».

Мои дела идут хорошо, я много гуляю, живу в спокойном, уютном и чистом районе, мне воистину повезло. Правда, порой я с тоской вспоминаю те чудесные воскресные дни в Схевенингене и тому подобное, но это не беда.

Ты наверняка слышал, что Анна дома и что ей нездоровится, и это плохое начало ее отпуска, но мы будем надеяться, что сейчас ей уже лучше.

Спасибо тебе за то, что ты написал мне о картинах. Если когда-нибудь ты увидишь какие-либо работы Лажи, де Бракелера, Вотерса, Мариса, Тиссо, Георга Сааля, Юндта, Зиема, Мауве, непременно напиши мне: я очень люблю этих художников, и их полотна тебе наверняка встретятся.

Прилагаю копию стихотворения, где говорится об одном художнике, который «пришел в трактир „Зваан“, найдя там приют»: ты точно должен его помнить. Это настоящий Брабант, мне оно так нравится, Лис переписала его для меня в последний вечер, перед моим отъездом из дома. Как же мне хочется, чтобы ты побывал здесь! Что за чудесные дни мы с тобой провели в Гааге – я очень часто вспоминаю ту прогулку по дороге Рейсвейксенвег, то, как после дождя мы пили молоко на мельнице. Если присланные вами картины будут отправлены назад, то я пошлю тебе [с ними] изображение той мельницы кисти Вейсенбруха. Ты, должно быть, помнишь, что у него было прозвище «веселый мотив»: «Это прррекрасно, скажу я вам». С дорогой Рейсвейксенвег у меня, пожалуй, связаны самые приятные воспоминания. Когда нам доведется встретиться, мы, возможно, поговорим об этом.

А теперь, дружище, будь здоров, время от времени думай обо мне и напиши поскорее, я так радуюсь, когда получаю письма.

Передавай привет господину Шмидту и Эдуарду. Как дела у дяди Хейна и тети? Напиши что-нибудь о них. Часто ли ты к ним заходишь? Передавай им горячий привет.

Лондон, январь 1874

Рёйсдаль – «Куст»

Тот же – «Беление холстов»

Рембрандт – «Чтение Библии» (большая комната в старом голландском доме (вечер, свеча на столе), молодая мать сидит у детской колыбели и читает Библию; пожилая женщина сидит и слушает, это заставляет задуматься: истинно говорю вам, «ибо где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»; это старинная гравюра на меди, такая же большая, как и «Куст», она великолепна.)

Ф. де Шампень – «Портрет дамы»

Коро – «Вечер»

Он же – То же название

Бодмер – «Фонтенбло»

Боннингтон – «Дорога»

Труайон – «Утро»

Жюль Дюпре – «Вечер» (привал)

Марис – «Прачка»

Он же – «Крещение».

Милле – «Часы дня» (гравюра на дереве, четыре листа)

Ван дер Маатен – «Похороны в хлебах»

Добиньи – «Заря» (поющий петух)

Шарле – «Гостеприимство» (ферма, окруженная соснами, зима, снег, крестьянин и солдат у дверей)

Эд. Фрер – «Швеи»

Он же – «Бочар».

Дорогой Тео,

многие лета; мои самые сердечные поздравления с этим днем, пусть наша любовь друг к другу будет только крепнуть с возрастом.

Я так рад, что у нас с тобой так много общего: не только воспоминания о прошлом, но и то, что ты работаешь в той же фирме, в которой я трудился до недавнего времени, а значит, ты знаешь такое же количество людей и мест, что и я; кроме того, ты, как и я, очень любишь природу и искусство.

Ты, должно быть, уже получил письмо с объявлением Анны [о поиске работы]. Еще одно объявление размещено в «Daily News», и нам остается только надеяться на успех.

Мистер Стокс рассказал мне, что после каникул он планирует переехать – разумеется, вместе со всей школой – в деревню на берегу Темзы, часах в трех езды от Лондона. Там он обустроит школу иначе и, возможно, расширит.

А сейчас расскажу о прогулке, которую мы вчера совершили. Мы отправились в морскую бухту, дорога проходила через поля молодой пшеницы, вдоль живых изгородей боярышника и т. п. Придя туда, мы увидели слева высокую отвесную стену из песка и камней, высотой с трехэтажный дом. Наверху росли старые корявые кусты боярышника – их стволы и ветви, черные и серые от коркового лишайника, из-за [постоянного] ветра склонились в одну сторону, – а также несколько кустов бузины.

Мы шли по берегу, покрытому большими серыми камнями, известняком и ракушками.

Справа от нас было море – очень спокойное, будто тихий пруд, – и в нем отражался свет чистого серого неба, где заходило солнце. Было время отлива, и вода стояла очень низко.

Спасибо за твое вчерашнее письмо, я очень рад, что Виллем Валкис начнет работать в фирме. Кланяйся ему от меня. Я бы хотел когда-нибудь опять прогуляться с вами обоими по роще Босьес к Схевенингену.

Хорошего тебе дня сегодня, и поприветствуй от моего имени всех, кто будет обо мне спрашивать, и верь мне.

Хорошего тебе дня сегодня, мой мальчик, и счастливого и благословенного года. Это важный возраст, которого мы оба уже достигли и от которого теперь многое зависит. Пусть все сложится удачно.

Я буду рад, если Анна что-нибудь найдет, но такие места, какого она хочет, все еще довольно редки. Здешняя больная дама, которой требовался уход, получила 300 писем в ответ на свое объявление.

Крепко жму тебе руку в мыслях. Прощай!

Рамсгейт, 31 мая 1876

Дорогой Тео,

молодец, что съездил 21 мая в Эттен, это счастье, что четыре из шести [наших] были дома. Папа в подробностях написал мне, как прошел тот день. Благодарю также за твое последнее письмо.

Писал ли я тебе о шторме, свидетелем которого недавно стал? Море было желтоватым, в особенности на уровне пляжа; на горизонте одна-единственная полоска света, и над ней – невероятно огромные темно-серые облака, и можно было увидеть, как из них косыми линиями льется дождь. Ветер сдувал белую пыль с тропинки на камни в море и сгибал росшие на скалах цветущие кусты боярышника и желтофиоли.

Рисунок из письма 083

Справа были поля молодой зеленой пшеницы, а вдалеке – город с башнями, мельницами, шиферными крышами, домами в готическом стиле и портом внизу, между двух вдающихся в море дамб; он напоминал города с гравюр Альбрехта Дюрера. В прошлое воскресенье я тоже наблюдал за морем, все было темно-серым, но на горизонте уже брезжил рассвет. Было еще очень рано, но уже пел жаворонок. И соловьи в садах у моря. Вдалеке – свет маяка, сторожевой корабль и т. д.

Той же ночью я смотрел из окна своей комнаты на видневшиеся вдалеке крыши домов и на верхушки вязов, темных на фоне ночного неба. Над крышами блестела одна-единственная, но красивая, большая и дружелюбная звезда. И я думал обо всех нас, о годах моей жизни, что уже прошли, и о нашем доме, и мне вспомнились эти слова и это чувство: «Не дай мне быть беспутным сыном, дай мне еще свое благословение, не потому, что его достоин, но ради воли моей матери. Ты есть Любовь, все покрывающая. Без Твоего непреходящего благословения мы бессильны».

Прилагаю рисунок с видом из окна школы, откуда мальчики смотрят вслед своим родителям, возвращающимся на станцию после визита к ним. Многие [из них] никогда не забудут вид из этого окна. Жаль, ты не мог этого видеть на той неделе, когда у нас были дождливые дни, особенно в сумерках, когда зажигаются фонари и их свет отражается в мокрой мостовой.

В те дни мистер Стокс бывал не в духе, и если мальчики, по его мнению, слишком сильно шумели, вечерами они оставались без хлеба и чая. Ты бы видел, как они стояли и смотрели из того окна, в этом было что-то меланхоличное; еда и питье – то малое, на что они могут надеяться и что помогает им пережить каждый день.

Мне бы хотелось, чтобы ты увидел, как они идут по темной лестнице и затем через коридор к столу. И все это освещает дружелюбное солнце.

Еще одно особенное место – комната с прогнившим полом и шестью тазами, где они моются стоя и где на умывальный столик через разбитое оконное стекло падает лишь бледный луч света, – действительно, картина довольно тоскливая. Я бы с удовольствием провел с ними зиму, просто чтобы узнать, на что это похоже.

Ребята поставили масляное пятно на твоем рисунке, прости их за это.

Прилагаю несколько строк для дяди Яна.

А теперь хорошего вечера, и если кто-нибудь будет спрашивать обо мне, пожелай им от меня хорошего дня. Навести как-нибудь Борхерса. Если увидишь его, кланяйся ему от меня, а также Виллему Валкису и всем у Роосов. Мысленно жму руку.

Твой любящий брат Винсент 084 (69). Тео Ван Гогу. Уэлвин, суббота, 17 июня 1876

Уэлвин, 17 июня 1876

Дорогой Тео,

в прошлый понедельник я отправился из Рамсгейта в Лондон. Мне предстоял долгий путь, и, когда я уходил, стояла страшная жара – она продержалась до самого вечера, когда я уже достиг Кентербери. В тот же вечер я двинулся дальше, пока не дошел до нескольких больших буков и вязов у большого пруда, где немного отдохнул. В половине четвертого утра птицы уже начали петь при виде зари, и я продолжил путь. Идти было приятно. Днем я пришел в Чатем: за частично затопленными низкими лугами, на которых кое-где растут вязы, вдали видна полная кораблей Темза. Я полагаю, что там всегда пасмурно. Мне попалась телега, на которой я проехал милю или чуть больше, но затем извозчик свернул к трактиру, и я, подумав, что он пробудет там довольно долго, продолжил свой путь пешком, к вечеру добрался до хорошо знакомых предместий Лондона и пошел к центру города по длинным-длинным «roads»[17]. В Лондоне я пробыл два дня, бегая рысцой из одного конца города в другой, чтобы повидаться с разными людьми, в том числе с пастором, которому я писал ранее. Посылаю тебе перевод письма, чтобы ты знал, что я начинаю [свои поиски] с чувством «Отче, я недостоин!» и «Отче, будь милостив ко мне!». Если я найду работу, это, скорее всего, будет чем-то средним между священником и проповедником в предместьях Лондона, среди рабочего люда. Не рассказывай об этом пока никому, Тео. Мое жалованье у мистера Стокса будет очень низким. Скорее всего, [мне предоставят] только питание, жилье и немного свободного времени, чтобы давать частные уроки, а если свободного времени не будет совсем, мне заплатят не больше 20 фунтов за год.

А пока продолжаю: в первую ночь я остановился у мистера Рейда, а во вторую – у мистера Гледуэла, и они были очень-очень добры ко мне. Мистер Гледуэл поцеловал меня вечером, пожелав спокойной ночи, и это меня подбодрило, я надеюсь, что в будущем мне представится возможность еще больше сдружиться с его сыном. Вечером я хотел отправиться в Уэлвин, но из-за ливня они буквально силой оставили меня у себя. Однако в 4 часа утра, когда дождь слегка поутих, я двинулся туда. Сперва была долгая прогулка из одного конца города в другой, примерно 10 миль (по 20 минут на каждую). В 5 часов дня я уже был у сестры и очень обрадовался, увидев ее. Она хорошо выглядит, и тебе, как и мне, понравилась бы ее комната со «Страстной пятницей», «Христом в Гефсиманском саду», «Mater Dolorosa» и т. д., обвитыми плющом вместо рам. Мой мальчик, возможно, читая мое письмо тому пастору, ты подумаешь: «Не такой уж он[18] и дурной человек». Однако он именно таков. Все же время от времени представляй его таким, какой он есть. Мысленно жму руку.

Ваше Высокопреподобие,

сын пастора, у которого нет средств и времени, чтобы посещать занятия в Королевском колледже, так как ему приходится зарабатывать на хлеб, и, кроме того, он на пару лет старше тех, кто туда обычно поступает, и даже сейчас он все еще не начал подготовительные занятия по латыни и греческому языку, очень желал бы, несмотря на все это, найти место, связанное с церковью, пусть даже место пастора, получившего образование в колледже, ему недоступно.

Мой отец – пастор в одной голландской деревне. Когда мне исполнилось 11, я пошел в школу и учился там до 16 лет. Когда пришло время выбирать профессию, я не знал, чему отдать предпочтение. Однако благодаря посредничеству моего дяди, компаньона в фирме «Гупиль и К^о», занимающейся продажей произведений искусства и изданием гравюр, я получил должность в ее гаагском отделении. Я проработал там три года. Затем я отправился в Лондон, чтобы изучать английский язык, а оттуда через два года – в Париж. Под давлением различных обстоятельств я покинул фирму господ Гупиль и вот уже два месяца работаю учителем в школе мистера Стокса в Рамсгейте. Но так как моя цель – это должность, связанная с церковью, я продолжаю свои поиски.

Хоть я и не получил церковного образования, но, возможно, моя прошлая жизнь, проведенная в путешествиях и в различных странах, общение с разными людьми, богатыми и бедными, религиозными и нерелигиозными, разнообразная деятельность, дни физического труда, сменявшиеся днями канцелярской работы и т. д., а также знание нескольких языков могут частично возместить отсутствие соответствующего образования. Но еще более веская причина порекомендовать Вам себя – врожденная привязанность к церкви и ко всему церковному, той церкви, которая время от времени погружалась в спячку, но тем не менее всякий раз просыпалась, а также – если мне будет позволено это сказать, несмотря на [испытываемое мной] чувство серьезной неполноценности и [осознание] своего несовершенства, – Любовь к Богу и к людям. И, кроме того, когда я думаю о прошлом и о доме моего отца в нидерландской деревне, ко мне приходит мысль: «Отче, я согрешил против Неба и перед Тобою и уже недостоин называться сыном твоим, прими меня в число наемников твоих. Будь милостив ко мне, грешнику». Когда я жил в Лондоне, я посещал Вашу церковь и не забыл Вас. Теперь я прошу Вас дать мне рекомендацию, что помогло бы мне при поисках места, и по-отечески присматривать за мной, если мне удастся его найти. Я очень часто бывал предоставлен самому себе и верю, что Ваш отеческий взгляд может благотворно повлиять на мою судьбу.

Ранняя роса утраПропала в полдень.

Заранее благодарю Вас за все, что Вы сочтете нужным сделать для меня.

088 (73). Тео Ван Гогу. Айлворт, пятница, 18 августа 1876

Айлворт, 18 авг. 1876

Дорогой Тео,

вчера я побывал у Гледуэла, который на несколько дней приехал домой. У них в семье произошел очень печальный случай: его сестра, девушка, полная жизни, брюнетка с карими глазами, 17 лет от роду, упала с лошади в Блэкхите, она была без сознания, когда ее нашли, и 5 часов спустя, не приходя в себя, скончалась.

Как только я узнал о том, что произошло, и о том, что Гледуэл дома, я отправился к нему. Вчера утром я вышел из дому в 11 часов и отправился пешком в Льюишем, путь был длинный и пролегал из одного конца Лондона в другой, в 5 часов я пришел к дому Гледуэлов. Я также сходил в их магазин, но тот был закрыт.

Все только вернулись с кладбища, это был поистине дом скорби, и хорошо, что я там побывал. Я испытывал смущение и чувство стыда при виде такого глубокого, вызывающего почтение горя, ибо эти люди достойны уважения.

Блаженны плачущие, блаженны те, кого «огорчают, но они всегда радуются»[19], блаженны простые сердцем, потому что Бог утешает скромных. Блаженны те, кто встречает Любовь на своем пути, кто тесно связан друг с другом, потому что им все содействует ко благу. Я долго, до самого вечера, беседовал с Гарри обо всем – о Царствии Господа и о Его Библии. Мы прогуливались по станции и разговаривали и наверняка никогда не забудем те минуты, которые предшествовали нашему прощанию.

Мы хорошо знаем друг друга: его работа была моей работой, он знает там тех же людей, которых знаю я, его жизнь была когда-то моей жизнью, и я полагаю, что мне было позволено так глубоко заглянуть в жизнь этой семьи потому, что я люблю их, потому, что чувствую настроение и атмосферу их бытия и жизни, а не только потому, что мне известны подробности этой жизни.

Мы прогуливались по станции, окруженные будничным миром, но нас переполняли чувства, которые не были будничными.

Они, эти минуты, длились недолго, и нам вскоре пришлось попрощаться друг с другом. Из поезда открывался прекрасный вид на Лондон, который вырисовывался в темноте, на [собор] Святого Павла и другие церкви вдалеке. Я доехал до Ричмонда и пошел вдоль Темзы в Айлворт, это была прекрасная прогулка: слева – парки с большими тополями, дубами и вязами, справа – река, в которой отражались большие деревья. Это был прекрасный, почти торжественный вечер; в четверть одиннадцатого я добрался домой.

Благодарю за твое последнее письмо. Ты еще не сообщал мне, что госпожа Винсент умерла. Как же часто я провожал ее вечерами домой! Ты еще иногда заходишь в гости к Борхерсу? С каким бы удовольствием я отправился с тобой пешком в Хувен! Я часто занимаюсь библейской историей с мальчиками и прошлым воскресеньем я читал с ними Священное Писание. Утром и вечером мы все читаем Библию, поем и молимся, и это славно. В Рамсгейте мы тоже делали это, и когда 21 сын лондонских рынков и улиц молился: «Отче наш, сущий на небесах, хлеб наш насущный дай нам на сей день», то порой это напоминало мне клич молодых воронов, который слышит Господь, и мне было приятно молиться с ними, и, вероятно, я даже опускал голову ниже, чем они, произнося слова: «Do not lead us into temptation but deliver us from evil»[20].

Я все еще переполнен впечатлениями от вчерашнего дня; должно быть, славно быть братом того человека, который вчера так горевал, я имею в виду, «блаженны плачущие» в мужской скорби, и мне так хотелось утешить его отца, но я стеснительно стоял [в стороне] до тех пор, пока не смог поговорить с сыном. В том доме вчера происходило нечто священное.

Ты уже читал «A life for a life», то есть по-голландски «Жизнь за жизнь», той писательницы, которая написала «Джона Галифакса»? Тебе бы очень понравилось. Как у тебя обстоят дела с английским?

Было очень приятно вновь совершить долгую прогулку: здесь, в школе, очень мало гуляют. Когда я думаю о своей полной борьбы жизни в Париже в прошлом году и о том, как я живу здесь, где порой целый день не могу выйти из дому или, по крайней мере, за пределы сада, то порой спрашиваю себя: когда я вновь вернусь в тот мир? Если я все же вернусь туда, то, скорее всего, это будет иная работа, чем в прошлом году. Но кажется, мне больше по душе заниматься библейской историей с мальчиками, чем гулять: первое представляется мне более или менее безопасным.

А пока кланяйся от меня Роосам и остальным, если вдруг кто-нибудь спросит обо мне. Как поживают семейства ван ден Берг и ван Стокум с улицы Бёйтенхоф, слышно ли что-нибудь о них? Мысленно жму руку и желаю тебе всего наилучшего.

Твой крепко любящий брат Винсент

Прилагаю письмо для Мауве. Ты можешь его прочитать; полагаю, не стоит забывать старых знакомых, поэтому время от времени я отправляю письма и тем, кто остался в Париже, Суку и остальным.

Если ты сможешь уговорить кого-нибудь прочитать Джорджа Элиота, «Сцены из жизни духовенства» и «Феликса Холта», то сделаешь доброе дело. Первая книга невероятно прекрасна. Порекомендуй как-нибудь первую книгу Каролине и Мауве и, если удастся, господину Терстеху.

Не мог бы ты в ответном письме написать, действительно ли нидерландский фунт масла стоит 80 центов и, если это другой фунт, какую часть от килограмма он составляет?

Передавай также от меня поклон госпоже и господину Терстех и Бетси.

Я пишу тебе между уроками, в спешке, как видишь.

096 (79). Тео Ван Гогу. Айлворт, пятница, 3 ноября 1876

Айлворт

Дорогой Тео,

уже давно нужно было послать тебе весточку.

Слава богу, дело идет на поправку, я с таким нетерпением жду Рождества – этот день, скорее всего, наступит настолько быстро, что мы и не заметим, хотя сейчас кажется, что до него еще очень далеко.

Тео, в прошлое воскресенье твой брат впервые проповедовал в доме Господнем, в месте, о котором сказано: «Пошлю мир на землю вашу». Сейчас я опишу, как это было. Пусть это станет первым опытом в череде многих.

Стоял ясный осенний день, я совершил отличную прогулку отсюда до Ричмонда – шел вдоль Темзы, в которой отражались большие каштановые деревья с копной желтых листьев и ясное синее небо, а между верхушками виднелась та часть Ричмонда, которая расположена на холме: дома с красными крышами и незанавешенными окнами, зеленые сады и серая колокольня, возвышающаяся над ними, а внизу – большой серый мост с высокими тополями по обеим сторонам, и было видно, как по нему ходят люди, маленькие черные фигурки. Когда я проповедовал с кафедры, я чувствовал, что вновь вышел из темного подземелья на приветливый дневной свет, и я испытываю радость, думая, что отныне, куда бы ни отправился, буду проповедовать там Евангелие, – тот, кто хочет делать это хорошо, в сердце должен носить Евангелие, да ниспошлет Он его нам. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. Вкусите, и увидите, как благ Господь! Блажен человек, который уповает на Него[21]. Верен Призывающий вас, Который и сотворит сие. Ты знаешь достаточно о мире, Тео, чтобы понимать: бедный проповедник одинок, но Он способен пробуждать в нас еще бо́льшую сознательность и твердую веру. «Но я не один, потому что Отец со Мною».

Известно мне, Кому себя вверяю,Хоть день и ночь постоянно сменяют друг друга,Мне знакома та скала, на которой я строю,Не ошибается Тот, кто нас свято ждет.Однажды на закате своей жизниВознесу я, уставший от забот и борьбы,За каждый день, данный мне здесь,Тебе высокую чистую хвалу. Ликуйте, христиане, слеваИ справа от вас – Бог —Где силы мне не хватит,Или несладко мне – там Бог —Где дружеская дланьПомочь не в силах – там Бог —И в смерти, и в смертных узах,Да, повсюду Бог.

Но, мальчик мой, как же я жду Рождества и скучаю по всем вам, я будто сделался старше на несколько лет всего за пару месяцев.

Запыхавшаяся лань, спасшаяся от охоты,Не так отчаянно стремится насладитьсяСвежими потоками воды,Как моя душа стремится к Богу.Да, моя душа жаждет Господа,Бога жизни, ах, когда жеЯ предстану пред Твоими очамиВ Твоем доме и восславлю имя Твое. О моя душа, что гнетет тебя?Почему тебе неспокойно?Укрепи старую веру вновь,Найди радость в прославлении Всевышнего.Многократно Он твои горестиОбращал в удачу.Надейся на Него, вознеси очи к небу,Потому что я буду прославлять своего Бога.

Мой мальчик, если нас постигнут разочарования, болезни и невзгоды, давай поблагодарим Его за то, что Он привел нас в этот час, и давай не будем забывать о смирении, ибо сказано: «А вот на кого Я призрю: на смиренного и сокрушенного духом и на трепещущего перед словом Моим». Вчера вечером я опять отправился в Ричмонд и гулял там по большому лугу, окруженному деревьями и домами, над которыми возвышалась колокольня. Смеркалось, трава была покрыта росой; с одной стороны небо полыхало от зашедшего за горизонт солнца, а с другой стороны уже всходила луна. Под деревьями прогуливалась пожилая дама (одетая в черное), у нее были красивые седые волосы. Посреди луга мальчики разожгли большой костер, его отблески можно было видеть издалека, и я думал вот о чем: «И на закате своей жизни, устав от бедствий и борьбы, спою во славу Твою песню за каждый день, что дал мне Ты». Прощай, мысленно жму руку.

Твой крепко любящий брат Винсент

Мой поклон господину и госпоже Терстех, Хаанебекам, ван Стокумам и всему семейству Роосов и ван Итерсону, а также всем, с кем я знаком, если тебе доведется их встретить.

Твой брат был довольно взволнован, когда стоял у подножия кафедры со склоненной головой и молился: «Авва Отче, пусть имя Твое станет нашим началом».

Я надеюсь, что через восемь дней я буду проповедовать в церкви господина Джонса [на тему] «Господь же ежедневно прилагал спасаемых к Церкви», об Иоанне и Феагене.

Псалом 119: 19: «Странник я на земле; не скрывай от меня заповедей Твоих»[22].

Это давнее и справедливое убеждение: наша жизнь – это путешествие пилигрима, мы – странники на земле, и да будет так, ведь мы не одиноки, ибо Отец наш с нами. Мы – пилигримы, наша жизнь – это длинный путь: путешествие с земли на небо.

Вот оно, начало этой жизни. Есть такие, кто больше не помнит Ее скорби и радостного томления от того, что на свет родился человек. Она – наша Мать. Наше путешествие закончится в доме Нашего Отца, где много обителей, куда Он отправился до нас, чтобы приготовить нам место. Эта жизнь закончится тем, что мы называем смертью, – в этот час ставшие свидетелем этого произносят такие слова, видят и ощущают такие вещи, которые спрятаны в тайных уголках их сердец; ведь у всех нас в сердце есть нечто подобное или предчувствие этого. Мгновение, когда человек приходит в этот мир, сопровождается скорбью, но также и радостью, глубокой и неописуемой, – такая великая благодарность, что она достигает самых высоких Небес. Да, Ангелы Господни улыбаются, они полны надежд и ликованья, когда человек приходит в этот мир. Печаль сопровождает час смерти, но и тогда присутствует невыразимая радость, если час смерти наступает для того, кто подвигом добрым подвизался. И был Тот, кто сказал: «Я есмь воскресение и жизнь, верующий в Меня, если и умрет, оживет». Один апостол услышал глас с неба: «Блаженны мертвые, умирающие в Господе… они успокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними». Радость сопровождает приход человека в этот мир, но еще бо́льшая радость настает, когда Душа прошла через великие страдания, когда Ангел рождается на Небесах. Сетование лучше радости – ведь даже при смехе болит сердце, – лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира, потому что при печали лица сердце делается лучше. В нашей природе заложена скорбь, но для тех, кто умеет и учится смотреть на Иисуса Христа, всегда есть причина возрадоваться. Истину сказал святой Петр: «Нас огорчают, а мы всегда радуемся». Для тех, кто верует в Иисуса Христа, нет смерти и нет скорби, которая не была бы смешана с надеждой, нет отчаяния – только постоянное возрождение, постоянный исход от тьмы к свету. Они не скорбят так, как те, у кого нет надежды, – христианская вера делает жизнь неувядаемой.

Мы – странники и пришельцы на Земле: мы приходим издалека и уходим далеко. Наш жизненный путь начинается у ласковой груди нашей Матери на земле и завершается в объятиях нашего Отца на небесах. Все на земле меняется, у нас нет здесь постоянного града, все через это проходят: по Божьей воле мы должны расстаться с тем, чем более всего дорожим на земле, – мы сами во многом меняемся, мы не такие, какими были раньше, и не останемся такими, каковы мы сейчас. Из младенцев мы вырастаем в мальчиков и девочек, в юношей и девушек и, если Господь будет милосерден, в мужей и жен, Отцов и Матерей, в свой черед, и потом медленно, но верно лицо, когда-то бывшее «ранней утренней росой», приобретает морщины, глаза, которые излучали молодость и радость, говорят об искренней, глубокой и нешуточной грусти, хоть они и могут сохранить огонь Веры, Надежды и Милосердия, хоть они и могут лучиться духом Господа. Наши волосы седеют или выпадают – ах, – действительно, мы лишь проходим по земле, мы лишь проходим по жизни, мы – странники и пришельцы на Земле. Мир проходит и великолепие. Пусть дни нашей старости будут ближе к Тебе и потому лучше нынешних.

И все же мы не должны жить как попало – нет, нас ждет борьба и битва. Что же нам делать: мы должны любить Господа всеми силами, всей мощью, всем сердцем, всей душой, мы должны возлюбить своего ближнего, как самого себя. Мы должны соблюдать эти две заповеди, и, если будем им следовать, если будем беззаветно преданы им, мы не будем одиноки, ибо наш Отец Небесный будет с нами, будет помогать и направлять нас, давать нам силы день за днем, час за часом, и мы всё сможем с Иисусом Христом, укрепляющим нас. Мы – странники на Земле, не скрывай от нас заповедей Твоих. Открой очи наши, чтобы мы увидели чудеса закона Твоего. Научи нас исполнять волю Твою и убеди наши сердца, что любовь Христова объемлет нас и что мы вынуждены делать то, что должно, чтобы спастись.

Мы в пути с Земли на Небо,Глаз Твоих с нас не спускай.Мы слабы, но Ты всесилен?Длань Свою к нам протяни.

Наша жизнь: мы можем сравнить ее с путешествием, мы идем от места, где родились, к далеким небесам. Наши ранние годы можно сравнить с хождением под парусом по реке, но вскоре волны становятся выше, ветер усиливается, мы оказываемся в море, едва осознав это, и тогда от сердца к Господу возносится молитва: «Защити меня, о Господи, ибо мой челн так мал, а Твое море так велико». Сердце человека очень похоже на море, в нем случаются бури, приливы и отливы, и в его глубинах точно так же скрываются жемчужины. Сердце, ищущее Господа и благочестивой жизни, переживает больше бурь, чем любое другое. Давайте посмотрим, как Псалмопевец описывает шторм на море, Он наверняка испытал шторм в своем сердце, раз сумел так его описать. Мы читаем в 107-м псалме[23]: «Отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах видят дела Господа и чудеса Его в пучине. Он речет, – и восстанет бурный ветер и высоко поднимает волны его: восходят до небес, нисходят до бездны; душа их истаевает в бедствии; они кружатся и шатаются, как пьяные, и вся мудрость их исчезает. Но воззвали к Господу в скорби своей, и Он вывел их из бедствия их. Он превращает бурю в тишину, и волны умолкают. И веселятся, что они утихли, и Он приводит их к желаемой пристани».

Разве мы не испытываем этого тогда, когда плывем по морю нашей жизни? Не чувствует ли каждый из вас вместе со мной бурь жизни, или их предзнаменований, или воспоминаний о них?

Давайте прочтем в Новом Завете описание иного морского шторма, того, что мы найдем в Евангелии от Иоанна, в шестой части в стихах с 17-го по 21-й: «И ученики, войдя в лодку, отправились на ту сторону моря, в Капернаум. Дул сильный ветер, и море волновалось. Проплыв около двадцати пяти или тридцати стадий, они увидели Иисуса, идущего по морю и приближающегося к лодке, и испугались. Они хотели принять Его в лодку; и тотчас лодка пристала к берегу, куда плыли». Вы, кто испытывал великие бури жизни, вы, кто пережил волны и шторма Господа, разве вы не слышали, когда ваше сердце замирало от страха, любимый, хорошо знакомый голос – в его тоне было то, что напоминало вам голоса, которые очаровывали вас в детстве, – голос Его, чье имя Спаситель и Князь мира, который говорил, будто обращаясь к вам лично, будто это предназначалось лично вам: «Это Я, не бойтесь». Не бойтесь. Да не смутится сердце ваше. Наши жизни были спокойными до настоящего времени, спокойными в сравнении с тем, что испытывали другие, – давайте же не будем бояться штормов жизни, среди высоких волн моря и под серыми тучами в небе мы увидим, как приближается Он – тот, по кому мы так скучали и искали, тот, кто нам так нужен, и мы услышим Его голос: «Это Я, не бойтесь». И если после часа или целых месяцев тесноты или скорби, или великих препятствий, или боли, или сожалений мы слышим, как Он нас спрашивает: «Любишь ли меня?», то давайте скажем: «Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя». И пусть наши сердца будут полны любовью Христовой, и пусть отсюда начнется жизнь, которую любовь Христова объемлет. Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя; когда мы оглядываемся на наше прошлое, мы порой чувствуем, будто мы любили Тебя; как бы мы ни любили, мы любили во имя Твое. Разве не ощущали мы себя часто вдовами или сиротами – и в радости и благоденствии и даже большую скорбь – из-за мысли о Тебе?

Душа моя ожидает Господа более, нежели стражи – утра. К Тебе возводим очи наши, Живущий на небесах! В наши дни тоже может встречаться такая вещь, как поиски Господа.

Что мы просим у Господа? Великую ли вещь? Да, великую: мир в основании нашего сердца, покоя для нашей души, дай нам эту единственную вещь, и больше нам тогда ничего не потребуется, тогда мы сможем обойтись без многих вещей, тогда мы сможем перенести великие страдания во имя Твое. Мы хотим знать, что мы Твои и что Ты наш, мы хотим принадлежать Тебе – быть христианами. Мы нуждаемся в Отце, в Отеческой любви и Отеческом одобрении. Да сделает жизненный опыт наше око чистым и сосредоточит его на Тебе. Пусть станем мы лучше по ходу нашей жизни.

Мы говорили о штормах на жизненном пути, но теперь давайте обсудим покой и радости христианской жизни. И все же, мои дорогие друзья, будем помнить о днях трудностей и работы и сожалений, ибо даже покой может быть обманчив.

В сердцах есть свой шторм и дни плача, но также и дни безмятежности и ликования. Есть время, когда мы вздыхаем и молимся, но также есть время, когда наши молитвы становятся услышанными. Вечером водворяется плач, а наутро радость.

И слабое сердцеСпособно излиться,Познавшие этоДивятся, не ведая,Что Господа воляПоток наполняет.

«Мир Мой я оставляю вам»: мы видели, что мир есть даже посреди шторма. Возблагодарите Господа, который позволил нам родиться и жить в христианской стране. Разве хоть один из нас забыл золотое время нашего детства, наш дом, даже когда мы покинули этот дом – ибо многие из нас вынуждены были покинуть его и зарабатывать на жизнь, прокладывая свой путь в мире. Разве Он не привел нас сюда, разве нам чего-то недоставало? Веруем, Господи! Помоги нашему неверию. Я все еще испытываю восторг, помню то радостное возбуждение, когда впервые внимательно присмотрелся к жизни моих родителей, когда я инстинктивно почувствовал, насколько они христиане. И я все еще испытываю это чувство вечной молодости и воодушевления, с которым я пришел к Господу, говоря: «Я тоже буду христианином». Являемся ли мы теми, кем мечтали быть? Нет, но все же жизненные страдания, многообразие вещей повседневной жизни и повседневных обязанностей, куда более многочисленных, чем мы ожидали, броски из стороны в сторону в мире возместили это – не умерло это, но спит.

Стародавняя вечная вера и любовь к Христу, может, и спит в нас, но она не умерла, и Бог может оживить ее в нас. Но даже чтобы возродиться для вечной жизни, к жизни в Вере, Надежде и Любви – к неувядаемой жизни, – к жизни христианина и христианского труженика, быть подарком Господним, творением Господа – и одного лишь Господа, – давайте все же возложим наши руки на плуг в поле нашего сердца, закинем наш невод еще раз, – давайте попытаемся еще раз, – Господу известен умысел духа, Господь знает нас лучше, чем мы знаем себя, ибо Он сотворил нас, а не мы сами. Он знает, в чем вы имеете нужду, Он знает, что́ хорошо для нас. Да благословит Он семя слова Его, которое было посеяно в наших сердцах.

С Божьей помощью мы проживем жизнь. С каждым искушением Он даст нам и облегчение.

Отче, мы молим Тебя не о том, чтобы Ты взял нас из мира, мы молим Тебя, чтобы ты сохранил нас от зла. Нищеты и богатства не давай нам, питай нас насущным хлебом. И пусть Твои песни будут нашей усладой в домах нашего паломничества. Бог отцов наших будет нашим Богом: пусть их народ будет нашим народом, их вера – нашей верой. Странники мы на Земле, не скрывай от нас заповедей своих, но пусть любовь Христова объемлет нас. Молим, чтобы не покинули мы Тебя или не отказались следовать за Тобой. Твой народ будет нашим народом, Ты будешь нашим Богом.

Наша жизнь – это путь пилигрима. Однажды я видел прекрасную картину: это был вечерний пейзаж. Вдалеке справа виднелась череда холмов, казавшаяся синей в вечернем тумане. Над холмами – великолепие заката, серые тучи в серебряных, золотых и пурпурных штрихах. Местность представляла собой равнину или степь, покрытую травой и вереском, там и сям виднелись белые стволы берез с желтыми листьями, осень уже наступила. Дорога вела к далекой, далекой горе, на вершине которой стоял город, – заходящее солнце отбрасывало на него лучи своего великолепия. По дороге шел путник с посохом в руке. Он уже проделал долгий путь и очень устал. На его пути стояла облаченная в черное женщина, фигура которой вызывала в памяти слова святого Петра: «Нас огорчают, а мы всегда радуемся». Этот Божий Ангел был помещен туда, чтобы воодушевить паломников и ответить на их вопросы:

И паломник спросил ее: «Идет дорога в гору?»И ответила она: «До самого конца».И спросил он снова: «И путь мой будет долог?»И ее ответ был: «С утра до ночи, да».

И паломник продолжил шагать, огорченный, но всегда радостный: огорченный, потому что ему предстояло пройти еще очень много, путь был таким долгим. Его переполняла надежда, когда он смотрел вверх, на вечный город, сиявший вдалеке в вечерней заре, и думал о двух старых изречениях, которые он слышал давным-давно. Вот одно из них:

Так много битв нас ожидает,Так много горя мы узнаем,И будем часто мы молиться,И встретим в мире наш конец.

А вот другое:

Вода уже у самых губ,Но выше не дошла.

И он сказал: «Я буду все больше уставать, но также приближаться к Тебе». Разве не ведет человек постоянную борьбу на земле? Но в этой жизни есть утешение, данное Богом. Ангел Божий, утешающий людей, – это Ангел Милосердия. Давайте не забывать о Нем. И когда все мы вернемся к повседневным делам и обязанностям, давайте не забывать, что вещи не такие, какими кажутся, что через повседневное Бог учит нас высокому, что наша жизнь – это путь пилигрима, и что мы странники на Земле, но у нас есть Бог и Отец, который хранит пришельцев, и что мы все – братья. Аминь.

А теперь да пребудет благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца, и общение Святаго Духа со всеми нами. Аминь.

(Священное Писание, псалом XCI) Гонимый суровыми ветрами, я терял сознание от страха,Сквозь бурю мягкие и ясные,Такие нежные тихие звуки касаются моего слуха:«Это Я, не бойся». Это Я, кто отмыл твою душу добела;Это Я, кто заставил твои слепые глаза прозреть,Это Я, твой Господь, твоя жизнь, твой свет,Это Я, не бойся. Эти бушующие ветры, это бурлящее мореПотратили свою смертоносную силу на Меня,Они не принесут ни капли вреда тебе,Это Я, не бойся. Эта горькая чаша, я испил ее первым,Для тебя глоток из нее не несет проклятья,Руку, которую протягивает ее тебе, пронзили.«Это Я, не бойся». Когда ступит твоя нога на другую сторону,Отдохни, тысяча радушных возгласов встретит тебя;Один знакомый голос поприветствует твое сердце:«Это Я, не бойся». Мои глаза смотрят на твою постель,Мои руки под твоей головой,Мое благословение разлито вокруг тебя,«Это Я, не бойся».

Еще раз мысленно жму руку. Вчера вечером я побывал в Тернем-Грин, я должен был провести там службу за мистера Джонса, который приболел. Я шел туда пешком вместе с его старшим сыном, ему 17 лет, но он уже так же высок, как я, и у него растет борода. Когда-нибудь он посвятит себя семейному делу – его отец владеет большим заводом, у юноши честное, доброе, восприимчивое сердце и огромная потребность в религии, его надежды и мечты направлены на то, чтобы правильно поступать с работниками в будущем, я порекомендовал ему «Феликса Холта» Элиот. В парке было красиво: старые вязы освещал лунный свет и трава была покрыта росой. Мне было очень приятно проповедовать в той церквушке, она деревянная. Пока, Тео, пока, мой мальчик, я надеюсь, что я написал все так, чтобы ты смог это прочесть. Держись и поскорей поправляйся.

099 (82). Тео Ван Гогу. Айлворт, суббота, 25 ноября 1876

Айлворт, 25 ноября 1876

Дорогой Тео,

благодарю за твое последнее письмо, которое я получил одновременно с тем, что было послано из Эттена. Значит, ты снова в строю: все, что может рука твоя делать, по силам делай, и твоя работа и молитвы не останутся без благословения. Как бы я хотел по первому снегу отправиться вместе с вами в Хейке и в Спрюндель. Но перед тем как продолжить [свое письмо], я перепишу несколько строф, которые наверняка тебе понравятся:

Жизненный путь[24] Двое влюбленных у поросшего мхом ручьяПрижались щеками друг к другу,Их темные и золотистые волосы перепутались,А они слушали пение заигрывающих друг с другом дроздов.О, пора цветения!О, лучшее время любви! Двое обвенчались перед алтарем,Звучал радостный колокольный перезвон,Дул мягкий ветерок, словно от трепещущих крыльев,Пока лепестки покрывали их путь.О, целомудренная невеста!О, нежная гордость! Две головы склонились над колыбелью,Две руки переплелись над головкой,Обняв друг друга, качая ее,Пока двое смотрели на жизнь, ниспосланную любовью.О, торжественный час!О, таинственная сила! Двое родителей у вечернего очага,Красные отблески упали на их колени,Коснулись головок, которые медленно подрастали,Словно бутоны лилий на стебле.О, терпеливая жизнь!О, деликатная борьба! Двое неподвижно сидели там же,Красные отблески освещали их колени,Но все головки, которые медленно подрастали,Ушли и оставили в одиночестве эту пару.О, быстротечное путешествие!О, безвозвратное прошлое! Красные отблески падали на полИ увеличивали пространство между ними,Они придвинули свои кресла поближе друг к другу,Их бледные щеки соприкоснулись, и промолвили они: «Еще раз». О, воспоминания!О, прошлое! Три стульчика Они сидели одни у яркого очага,Седовласая дама и господин в летах,Грезя об ушедших днях;Слеза упала на морщинистую щеку,Их обоих посетили мысли, которые они не могли произнести вслух,И сердце каждого из них печально вздохнуло. Потому что их грустные и наполненные слезами глаза смотрели наТри стульчика, стоявшие в рядУ стены в гостиной;Они стояли там – довольно старомодные,С сиденьями из парусины и деревянным каркасомИ с такими прямыми и высокими спинками. Затем господин покачал своей седой головойИ нежно промолвил дрожащим голосом:«Мать, эти пустые стулья,Они будят в нас такие печальные, печальные мысли сегодня вечером,Мы навеки спрячем их от наших глазВ маленькой темной комнатке наверху».Но она ответила: «Отец, нет, пока нет;Потому что я смотрю на них и забываю,Что дети ушли,Мальчики вернутся, и наша Мэри тоже,В своем переднике в голубую клетку,И будут сидеть здесь каждый день. Джонни все еще будет строгать высокие мачты для кораблей,А Уилли разбрасывать свинцовые пули,Пока Мэри будет шить что-то из лоскутков;По вечерам три детские молитвыБудут возноситься к Богу с этих маленьких стульчиков,Такие тихие, что никто о них не узнает. Джонни вернется из бурлящей пучины,Уилли воспрянет ото сна на поле брани,Чтобы пожелать мне спокойной ночи,Мэри больше не будет женой и матерью,Но усталым ребенком, чье время игр подошло к концу,И она придет отдохнуть у меня на коленях. Так что оставь их там – даже если они и пусты сейчас,И каждый раз, в одиночестве преклоняя головыПеред троном Отца, чтобы помолиться,Мы будем просить встретить детей на небесах,В полном покоя и любви доме нашего Спасителя,Где ни один ребенок не уходит».

В своем письме папа среди прочего написал: «Днем мне нужно было отправиться в Хувен, мама заказала экипаж, но он не смог выехать, так как лошадей еще не перековали на зиму. Поэтому я решил пойти пешком, но милый дядя Ян не хотел отпускать меня одного и поэтому решил меня проводить. Предстоял сложный путь, но дядя Ян сказал, что не так страшен черт, как его малюют. Мы целые и невредимые добрались туда и вернулись обратно, хотя разыгрался шторм и все покрылось инеем, так что дороги стали очень скользкими, и вечером было очень приятно сидеть в уютной теплой комнате, отдыхая после работы, и как же хорошо, что Тео тоже был с нами».

Давай еще раз посетим какую-нибудь церковь? Нас огорчают, а мы всегда радуемся вечной радостью в сердце, ибо мы есть нищие в Царстве Небесном, потому что во Христе мы нашли друга на всю жизнь, ближе брата, который привел нас к концу нашего путешествия, будто к двери отчего дома. Будь милостив к нам, Отче, – что Господь делает, то и хорошо.

В прошлое воскресенье вечером я побывал в Петершаме, деревне на берегу Темзы: утром я был в воскресной школе в Тернем-Грин, откуда после заката отправился в Ричмонд, а затем – в Петершам. Вскоре стемнело, и я плохо знал, куда идти, это была на удивление грязная дорога поверх дамбы или возвышенности на склоне, поросшем суковатыми вязами и кустами. В конце концов я увидел у подножия холма свет в домике и начал пробираться туда, и там мне подсказали дорогу. Мой мальчик, это была красивая деревянная церковь, озарявшая приветливым светом конец долгого пути, я читал там Деяния апостолов V: 14–16, XII: 5–17 (Петр в темнице) и XX: 7–37 (проповедь апостола Павла в Македонии), а потом рассказал еще раз историю про Иоанна и Феогена. В церкви играла фисгармония, за которой сидела молодая девушка из пансиона, воспитанники которого присутствовали на проповеди.

Утром, по дороге в Тернем-Грин, было так красиво: каштаны и ясное голубое небо, утреннее солнце, отражавшееся в водах Темзы, ослепительно-зеленая трава, и повсюду – колокольный звон из церквей. Накануне я совершил долгое путешествие в Лондон: я вышел из дому в 4 часа утра и в половине седьмого был в Гайд-парке, траву там покрывал туман, с деревьев опадали листья, вдалеке отбрасывали свет фонари, которые еще не выключили, и виднелись башни Вестминстерского аббатства и Вестминстерский дворец, а красное солнце всходило в утреннем тумане; оттуда я проследовал в Уайтчепел – тот самый бедный район Лондона, – а затем на Чансери-лейн и в Вестминстер, потом в Клапем, чтобы еще раз навестить миссис Лойер, у которой накануне был день рождения. Это действительно вдова с сердцем, в котором псалмы Давида и пророчества Исаии не умерли, но спят. Ее имя записано в Книге жизни. Еще я побывал дома у мистера Обаха, чтобы вновь увидеться с его женой и детьми. Затем я отбыл в Льюишем, где в половине четвертого я навестил семейство Гледуэл. Ровно три месяца прошло с моего визита к ним в ту субботу, когда хоронили их дочь, я пробыл у них часа три, и мысли, которые нас всех посетили, были слишком разнообразными, чтобы их передать. Оттуда я также написал Гарри в Париж. Надеюсь, ты его еще встретишь.

Страница письма 099

Может запросто случиться так, что ты однажды поедешь в Париж. В половине одиннадцатого вечера я вернулся сюда, часть пути назад пролегала по подземной железной дороге. К счастью, я получил немного денег за работу вместо мистера Джонса. Занимаюсь псалмом 42: 1 – «Жаждет душа моя к Богу крепкому, живому». В Петершаме я предупредил паству, что им предстоит услышать ломаную английскую речь, однако когда я говорил, то думал о человеке из притчи, который сказал: «Потерпи на мне, и все тебе заплачу». Господь Всемогущий!

У мистера Обаха я увидел картину или, вернее, эскиз Боутона «Путь пилигрима». Если тебе попадется в руки книга Беньяна «Путь паломника», обязательно прочти ее, она стоит потраченных усилий. Я полюбил ее всей душой.

Уже ночь, я все еще сижу и работаю для Гледуэлов в Льюишеме: переписываю то одно, то другое и т. д.; нужно ковать железо, пока оно горячо, а сердце человека, пока оно горит в нем. Завтра я вновь еду в Лондон вместо мистера Джонса. Под тем стихотворением «Путешествие жизни» и «Три маленьких стула» следует приписать: в устроении полноты времен, дабы все небесное и земное соединить под главою Христом. Да будет так! Мысленно жму руку, кланяйся от меня господину и госпоже Терстех и всем у Роосов, Хаанебеков, ван Стокумов и Мауве, прощай и верь мне.

Твой крепко любящий брат Винсент

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо, мужайся, и Он укрепит твое сердце. Сегодня я получил длинное письмо из дому, в котором папа спрашивает меня, не сможем ли мы оба в ближайшее воскресенье приехать в Амстердам к дяде Кору. Если тебе это подходит, то в субботу вечером я приеду к тебе в Гаагу на том поезде, который прибывает в 11 с минутами, а утром мы первым поездом отправимся в Амстердам и останемся там до вечера.

Мы должны это сделать: похоже, папа загорелся этой идеей, и тогда в следующее воскресенье мы снова будем вместе. Я же могу той ночью остаться у тебя? Или отправлюсь в «Туласт»[28]. Пошли мне открытку, если тебе это подходит, давай держаться друг за дружку.

Прилагаю пару слов для дяди Кора, добавь что-нибудь от себя, если захочешь. Уже поздно, днем я совершил прогулку, которая была мне крайне необходима: сначала вокруг церкви Гроотекерк, затем мимо Ниувекерк и потом по дамбе, где стоят все мельницы, которые видно издалека, если гулять вдоль железнодорожных путей. В этом причудливом пейзаже и окрестностях много всего такого, что будто говорит: «Будь тверд и мужествен, не бойся».

Бывают такие дни в жизни, когда все члены страдают, потому что один из членов страдает, и где есть искренняя «печаль ради Бога»: там Бог неподалеку, Который удержит нас. Раз мы в это верим, давай в эти дни горячо желать необходимых нам событий и молить о них, о том, чтобы мы были услышаны. Помолись за меня, чтобы мне стал открыт путь, чтобы я в большей степени, чем сейчас, смог посвятить свою жизнь служению Ему и Евангелию. Я продолжаю настаивать на этом и верю, что буду услышан, я говорю это со всем смирением и преклонив голову, если можно так выразиться. Это такое важное дело, но одновременно такое непростое, и все же я этого искренне желаю.

Кто-нибудь скажет, что это за пределом человеческих возможностей, но когда я размышляю об этом более серьезно, не задерживаясь на поверхностном понимании вещей, которые человекам невозможны, то сознаю, что только в Боге успокаивается душа моя, ибо это возможно для Него: Он сказал – и сделалось, Он повелел – и явилось. О Тео, Тео, мальчик мой, если бы только мои надежды сбылись, и этот поток неудач во всем, что я предпринимал и в чем не преуспел, этот поток упреков, которые мне приходилось выслушивать и сносить, если бы я только мог от них избавиться и если бы мне дали и возможность, и силу, и любовь, необходимые для развития, упорства и стойкости в этом, то мой отец и я искренне возблагодарили бы Господа. Мысленно жму руку, и кланяйся Роосам. Помолись об этом для меня в сей твой день и верь мне.

Дордрехт, 22 или 23 марта 1877

Дорогой Тео,

я получил твое письмо от 7 июня и был рад узнать о твоем пребывании в Эттене, о том, что ты приятно провел воскресенье: хорошо, что папа и братец отвезли тебя в Дордрехт.

А еще ты пишешь, что рассказал дома о своих планах на будущее: прочитав это, я чуть не подпрыгнул от радости за тебя, мне думается, это славное дело. Отплыви на глубину. На что я сейчас надеюсь, так это на то, что ты приедешь в Лондон до того, как увидишь Париж. Но мы посмотрим, как пойдут дела. Мне так многое нравится в этих двух городах, я вспоминаю их с чувством тоски и хочу отправиться туда с тобой; если я однажды сумею занять должность в той большой голландской церкви, эти воспоминания еще станут для нас предметом разговора. Вперед, с уверенностью и со старой верой – ты и я; кто знает, не пожмем ли мы однажды друг другу руки так же, как, помнится, это сделали в зюндертской церквушке папа и вернувшийся из путешествия дядя Ян, в жизни которых к тому времени очень много всего произошло, и в тот миг они будто почувствовали твердую почву под ногами.

Как только узнаешь больше, немедленно сообщи мне: я надеюсь, что до твоего отъезда мы еще сможем спокойно побыть вместе. Хотя сейчас это не кажется возможным, все же нечто подобное вскорости может осуществиться. Еще раз, брат: я подпрыгнул от радости за тебя, я верю, что это очень хороший план, – мои воспоминания вновь оживают, когда я думаю о твоем будущем.

«Се, творю все новое», – возможно, в скором времени и ты пройдешь через это.

Будь благословен в эти дни. Оглянись вокруг еще раз – не забывай о том, что тебя окружает; пройди по земле еще раз, как написано: в долготу и в широту ее.

У меня каждый день много дел, время проходит быстро, и дни кажутся слишком короткими, хоть я и стараюсь немного растянуть их. Я жажду добиться успеха и хорошо и основательно изучить Библию, а также познать многое вроде того, что я писал тебе о «Кромвеле». «Ни дня без строчки»; если я со смирением и с упорством буду ежедневно писать, читать, работать и упражняться, это должно принести плоды.

На этой неделе я посетил местное кладбище, за городскими воротами Мёйдерпоорт, на опушке небольшого леса, где вечером бывает красиво, особенно когда солнце пробивается сквозь листву; там много прекрасных надгробий и всевозможные хвойные растения, а еще там цветут розы и незабудки; я также прогулялся к Зёйдерзе[29], это в сорока минутах ходьбы отсюда, нужно перейти через дамбу, откуда открывается вид на луга и фермы, которые мне, кстати, напоминают гравюры Рембрандта. Это красивый город[30], сегодня мне здесь вновь встретился уголок [который подошел бы] Тейсу Марису или Аллебе, а именно домики во внутреннем дворике за церковью Оостеркерк: мне нужно было к кистеру, чтобы поговорить о дядином месте в церкви, и я зашел к нему домой, кроме него, там живет сапожник и т. д., но подобное можно найти везде, мир наполнен этим, пусть наше собственное сердце будет переполнено этим, и пусть оно становится все больше и больше. Кистер невольно заставил меня вспомнить одну гравюру на дереве, я имею в виду Ретеля, ты тоже должен ее знать – «Смерть как друг». Эта сцена всегда очень трогала меня, в Лондоне она некогда была выставлена в окнах почти всех художественных салонов, продававших гравюры. Есть парная к ней гравюра – «Холера в Париже», и Ретель также является автором «Пляски смерти».

В воскресенье утром я слушал проповедь преподобного Лауриллярда об «Иисусе, проходившем засеянными полями». Он произвел на меня большое впечатление: во время проповеди он рассказал притчу о сеятеле и о человеке, который бросал семя в землю и ложился спать, а затем вставал и днем и ночью, а семя тем временем давало всходы, колосья росли и становились длинными, а мужчина сам не знал, как так вышло; он говорил также о похоронах в хлебах ван дер Маатена. Солнце светило в окна, народу в церкви было немного – в основном рабочие и женщины. Потом я послушал проповедь дяди Стрикера в церкви Оостеркерк о «похвале не от людей, но от Бога», написанную в том числе по случаю кончины Ее Величества.

В понедельник тетя Мина и Маргреет Мейбоом отбыли в Эттен, и я увиделся с ними на Восточном вокзале. Пока я их там дожидался, я прочитал у Ламенне вот что:

Этим утром без четверти пять случилась страшная непогода, вскоре после этого через ворота верфи прошли первые рабочие – под проливным дождем. Я встал и отправился туда, захватив с собой несколько тетрадей, и там, сидя под куполом, я читал и смог при этом рассмотреть всю верфь и доки; тополя, кусты бузины и прочие растения сгибались от сильного ветра, дождь стучал по штабелям древесины и палубам кораблей, шлюпки и маленький пароходик сновали туда-сюда, вдалеке, в деревне, что стоит на противоположном берегу бухты Эй, были видны быстро проплывающие коричневые паруса, а дома и деревья на набережной Бёйтенкант и церкви приобрели более насыщенную окраску. Постоянно слышались раскаты грома, сверкали молнии, небо было как на картине Рёйсдаля, и чайки низко летали над водой.

Великолепный вид, единственное настоящее утешение после вчерашней удушающей жары. Меня это взбодрило, потому что вчера вечером я ужасно устал, когда поднялся наверх.

По совету папы я навестил накануне преподобного Мейеса с супругой и выпил с ними чаю. Когда я пришел, мне сообщили, что его преподобие отдыхает, и попросили погулять полчаса, что я и сделал; к счастью, в моем кармане был томик Ламенне, и я читал его под деревьями на берегу канала, и вечернее солнце отражалось в темной воде. Затем я вернулся туда, и их супружеская пара напомнила мне «Зиму» Торвальдсена. Все же папа и мама напоминают ее гораздо больше, но, как я уже сказал, и здесь было что-то от нее.

Я на четыре года старше тебя, дни летят, и, вероятно, для меня они проходят быстрее, чем для тебя, но я борюсь с этим, немного растягивая их утром и вечером.

Ты напишешь мне вскоре снова? Жаль, что Магер в итоге не приедет. Погода вновь наладилась: голубое небо, солнце светит ясно, птицы поют – их довольно много на верфи, и при этом они разных видов; по вечерам я всегда прогуливаюсь с собакой и часто думаю о том стихотворении «Под звездами»:

Розы рядом с домом тоже цветут, а в саду – бузина и жасмин. Недавно я еще раз побывал в Триппенхёйсе, чтобы узнать, привели ли в порядок те залы, которые были закрыты, когда мы были там с тобой, но пройдет еще две недели, прежде чем их откроют для посетителей. Там было много иностранцев – французов и англичан, когда я слышу их речь, во мне просыпается много воспоминаний. И все же я не жалею, что вернулся сюда. Справедливы слова: «Life hath quicksands, life hath snares»[33].

Как дела у госпожи Терстех? Если встретишь Мауве или пойдешь навестить его, кланяйся ему от меня, а также Хаанебекам и Роосам.

Сейчас мне нужно приступать к работе: сегодня уроков нет, но завтра утром, напротив, мне предстоит заниматься два часа подряд, и, значит, нужно основательно потрудиться. Старый Завет я освоил до Самуила включительно и сегодня вечером приступлю к Книгам Царств – когда я закончу с ними, это станет серьезным достижением. Когда я сижу и пишу, то время от времени непроизвольно делаю наброски, подобные тем, что послал тебе недавно, или, например, тому, что [я нарисовал] этим утром: Илия в пустыне под грозовым небом и на переднем плане несколько кустов терновника; в общем, ничего особенного, но порой я очень живо все это себе представляю, тогда верю, что смогу говорить об этом вдохновенно, если в будущем мне предоставят такую возможность.

Желаю тебе всего самого наилучшего, и если вдруг окажешься в Схевенингенском лесу или на пляже, поприветствуй их от меня. Если ты однажды вновь приедешь сюда, я и здесь смогу показать тебе живописные уголки. Мой ежедневный путь к Мендесу пролегает через еврейский квартал.

Хотел бы я, чтобы ты тоже мог послушать преподобного Лауриллярда.

А теперь прощай, мысленно жму руку.

Амстердам, 27 июля 1877

Рисунок из письма 148

По приезде домой, в Гаагу, черкни побыстрее словечко, если найдешь время, и передавай горячий привет Роосам.

Этот набросок с изображением [кафе] «Au charbonnage» в действительности ничего собой не представляет. Но почему я невольно сделал его? Потому что мне встречается очень много таких людей, работающих на шахте, и воистину это особый народ. Строение находится недалеко от Треквега, на самом деле это маленькая забегаловка рядом с большой шахтой, куда рабочие заходят в обеденный перерыв, чтобы съесть кусок хлеба и выпить кружечку пива.

Еще будучи в Англии, я пытался устроиться на угольные шахты, проповедником для рабочих: тогда от меня просто отмахнулись, сказав, что [для этого] мне должно быть как минимум 25 лет. Тебе наверняка известно, что одно из главных положений или истин не только Евангелия, но и Библии в целом – это «Свет, который зарождается в темноте». От тьмы к свету. Но кто действительно стремится к нему, кто чувствителен к этому? Опыт показывает, что те, кто работает в темноте, в сердце земли, в том числе шахтеры в черных каменных шахтах, очень восприимчивы к слову Евангелия и верят в него. И вот на юге Бельгии, в Геннегау, между Монсом и границей с Францией, есть место под названием Боринаж, где живет особый народ, который работает на многочисленных угольных шахтах. Это и прочие сведения о них я почерпнул в одной книге по географии:

Les Borins (habitants du Borinage, pays au couchant de Mons) ne s’occupent que de l’extraction du charbon. C’est un spectacle imposant que celui de ces mines de houille ouvertes à 300 mètres sous terre, et où descend journellement une population ouvrière digne de nos égards et de nos sympathies. Le houilleur est un type particulier au Borinage; pour lui le jour n’existe pas, et sauf le Dimanche, il ne jouit guère des rayons du soleil. Il travaille peniblement à la lueur d’une lampe dont la clarté est pâle et blafarde, dans une galerie étroite, le corps plié en deux, et parfois obligé de ramper; il travaille pour arracher des entrailles de la terre cette substance minérale dont nous connaissons la grande utilité, il travaille enfin au milieu de mille dangers sans cesse renaissants mais le porion Belge a un caractère heureux, il est habitué à ce genre de vie, et quand il se rend dans la fosse, le chapeau surmonté d’une petite lampe destinée à le guider dans les tenèbres, il se fie à son Dieu Qui voit son labeur et Qui le protège, lui, sa femme et ses enfants. Ses vêtements se composent d’un chapeau de cuir bouilli, d’une veste et d’un pantalon de toile[64].

Итак, Боринаж расположен к югу от Лессина, где находятся каменоломни.

Я мечтал отправиться туда в качестве проповедника. Трехмесячный испытательный срок, установленный господами де Йонге и преподобным Питерсеном, уже истекает. Павел провел три года в Аравии перед тем, как стал проповедником и начал совершать свои великие миссионерские путешествия. Если бы я года три поработал в подобном месте, в глуши, учась и наблюдая, то, вернувшись оттуда, был бы способен поведать миру то, что поистине стоило бы услышать; говорю это со всей скромностью и все же откровенно. Если Господу будет угодно и жив буду, я закончу [подготовку] лет в тридцать и тогда стану более искусным в своем ремесле и лучше подготовленным к этой работе, чем сейчас. Я пишу тебе об этом еще раз, хотя мы уже об этом говорили. В Боринаже существуют всевозможные маленькие протестантские общины, кроме того, разумеется, там есть школы, я молю Бога, чтобы Он направил меня в такое место, где я мог бы служить проповедником, так, как мы обсуждали, – неся Евангелие беднякам, то есть тем, кто нуждается в этом и кому это так хорошо подходит, – и в будние дни посвящая свое время образованию.

Ты наверняка бывал в Сен-Жиле. Однажды я тоже совершил прогулку оттуда до l’ancienne barrière[65]. Там, где берет свое начало дорога в Мон-Сен-Жан, есть еще одна: в Альсенберг. Справа – кладбище Сен-Жиля, поросшее кедрами и плющом, и оттуда можно с высоты смотреть на город. Если пойти дальше, то придешь в Форест. Там очень живописная местность, на возвышенностях стоят старые дома, как те хибары в дюнах, которые рисовал Босбоом. Там же можно наблюдать за работающими в поле крестьянами: как они сеют зерно, собирают картофель, моют репу, и все – вплоть до сбора валежника – очень красочно и очень напоминает Монмартр.

Там есть старые постройки, поросшие плющом или диким виноградом, и уютные постоялые дворы, среди подмеченных мной строений – дом горчичного фабриканта, некоего Веркиссена. Его владения отлично подошли бы, например, для картин Тейса Мариса. Повсюду виднеются камни, а значит, есть и небольшие каменоломни, куда ведут между холмов дороги с глубокими колеями от повозок, – на них можно увидеть маленьких белых лошадей с красными кисточками [в упряжи] и извозчиков в синих кителях, здесь же и пастух, и одетые в черное старухи в белых чепцах, которые напоминают [картины] де Гру. Есть здесь такие места – как, впрочем, и везде, слава Господу, – где ты чувствуешь себя дома сильнее, чем где бы то ни было, где тебя настигает особое, давнее чувство тоски по родине, в котором есть некая горькая ностальгия, но все же она укрепляет и пробуждает дух в нас и – мы сами не знаем как и почему – дает нам новые силы и желание работать, наполняет нас бодростью. В тот день я прошел пешком еще дальше, за Форест, и свернул на боковую дорогу, ведущую к старой церкви, поросшей плющом. Я видел там очень много сросшихся лип и, если можно так выразиться, больше готики, чем мы видели в парке, а на склонах над дорогой, которая вела к кладбищу, виднелись изогнутые кусты и корни деревьев, такие же причудливые, какими их изобразил Альбрехт Дюрер на гравюре «Рыцарь, Смерть и дьявол». Тебе попадалась картина Карло Дольчи «Гефсиманский сад» или, вернее, ее фотография? В ней есть что-то от Рембрандта, я видел ее на днях. Тебе наверняка известна масштабная, выполненная грубыми штрихами, гравюра Рембрандта, которая дополняет другую – «Чтение Библии», с двумя женщинами и колыбелью. Когда ты сказал мне, что знаешь картину папаши Коро на тот же сюжет, она вновь возникла в моей памяти, я видел ее на выставке его работ вскоре после его кончины, и она меня глубоко поразила.

Как же много прекрасного в искусстве! Тот, кто сможет запомнить все увиденное, уже никогда не будет пустым или по-настоящему одиноким человеком, он никогда не останется один.

До свидания, Тео, крепко жму твою руку в мыслях, будь здоров, будь успешен в работе, и пусть тебе встретится много хороших вещей на твоем жизненном пути, тех, что остаются в наших воспоминаниях и обогащают нас, хоть мы и нищи. Если увидишь Борхерса, будь так добр, передай ему, что я покорно благодарю его за недавнее письмо. Если будешь у Мауве, кланяйся ему от меня и верь мне.

Твой любящий брат Винсент

Я задержался с отправкой этого письма на пару дней. 15 ноября позади, так что трехмесячный срок истек. Поговорил с преподобным де Йонге и директором Бокмой: они сказали, что мне нельзя посещать школу на тех условиях, которые они предоставляют коренным фламандцам, я смогу в крайнем случае бесплатно присутствовать на уроках, но это будет моя единственная привилегия; поэтому, чтобы остаться на долгий срок, мне понадобится больше денежных средств, чем есть сейчас, а их у меня нет совсем. Так что, возможно, вскорости я попробую осуществить планы насчет Боринажа. Покинув большой город, будет сложно вернуться назад. Мне было бы непросто жить без веры в Него и стародавней надежды на Него, а без них можно потерять и присутствие духа.

151 (129). Тео Ван Гогу. Вам, между вторником, 1 и средой, 16 апреля 1879

Вам, апрель 1879

Дорогой Тео,

пришло для тебя время вновь получить весточку от меня; из дому мне написали, что ты пару дней провел в Эттене и что ты совершил поездку по делам фирмы. От всего сердца надеюсь, что твое путешествие было приятным.

В эти дни ты, должно быть, время от времени наведываешься в дюны и в Схевенинген. Здесь весной в сельской местности тоже красиво: то тут, то там встречаются поселения в окружении холмов, из-за этого кажется, что находишься в дюнах.

Недавно я совершил увлекательную экспедицию: провел шесть часов в шахте.

А именно в самой старой и самой опасной шахте этого округа, которая называется «Маркасс». У этой шахты дурная слава, потому что там погибло много народу: кто при спуске в нее или на пути наверх, кто от удушья или от взрыва газа, кто от подземных вод или от обрушения старых тоннелей и т. д. Это мрачное место, и на первый взгляд от всего в окрестностях веет ужасом и смертью. Рабочие – большей частью истощенные, бледные от лихорадки люди с обветренными лицами, они выглядят уставшими, изможденными и преждевременно состарившимися; женщины большей частью тоже поблекшие и увядшие. Шахту окружают убогие шахтерские лачуги с парой засохших, покрытых сажей деревьев, а также колючие изгороди, навозные ямы и кучи золы, горы угольного шлака и т. д. Марис мог бы написать великолепную картину на основе всего этого.

Вскоре я попробую это зарисовать, чтобы у тебя было представление.

У меня был хороший провожатый: мужчина, который проработал там тридцать три года, приятный и терпеливый человек, который хорошо объяснял и старался, чтобы я все понял.

Мы вместе с ним спустились вниз, на этот раз на 700 метров в глубину, и прошли до самых потаенных уголков этого подземного мира.

Ступенчатые или уступчатые забои (ячейки, где работают горняки), наиболее удаленные от выхода, называются «des caches» (потайное место, которое сложно найти). В этой шахте пять уровней, три верхних истощены и заброшены, работы там не ведутся, потому как больше нет угля. Если бы кто-то попытался изобразить забои на картине, это было бы чем-то новым и неслыханным или, вернее, невиданным. Представь себе вереницу забоев в довольно узком и длинном штреке, свод которого поддерживают грубые деревянные балки. В каждом из забоев находится рабочий в одежде из грубого холста, несвежий и грязный, как трубочист, и при тусклом свете маленькой лампы добывает уголь. В одних забоях шахтер может стоять в полный рост, в других он вынужден лежать на земле.

Планировка немного напоминает пчелиный улей, или темный мрачный коридор в подземной тюрьме, или вереницу маленьких ткацких станков, или, вернее, ряд хлебных печей, какие можно встретить в крестьянских домах, или ячейки в склепе. Сами штреки напоминают большие дымовые трубы в домах брабантских крестьян.

В некоторых отовсюду сочится вода, и свет от шахтерской лампы, отражаясь, словно в сталактитовом гроте, создает диковинный эффект. Одни шахтеры работают в забоях, другие грузят добытый уголь в маленькие вагонетки, которые передвигаются по рельсам, как конка, – в основном этим занимаются дети, как девочки, так и мальчики. Там, в семистах метрах под землей, имеется загон, где находятся штук семь старых кляч, которые таскают более тяжелые объемы к так называемой приемной площадке – месту, откуда их вытягивают на поверхность. Другие рабочие укрепляют обветшавшие штольни, чтобы предотвратить их обрушение, или прокладывают новые штреки в угольной шахте. Как моряки, которые на суше скучают по морю, несмотря на все поджидающие их опасности и трудности, так и шахтеры охотнее проводят время под землей, чем на ее поверхности.

Поселки кажутся заброшенными, тихими и вымершими, потому что жизнь протекает здесь под землей, а не наверху. Можно прожить тут многие годы, но, не побывав внизу в шахтах, невозможно получить представление об истинном положении вещей.

Люди здесь совсем необразованны и невежественны, многие не умеют читать, но при этом они смышленые и расторопные в своей сложной работе, они мужественны, довольно хрупкого телосложения, но крепки в плечах, у них угрюмые, глубоко посаженные глаза. Они искусны во многих вещах и работают на удивление много. Очень нервные по натуре, я имею в виду, не слабые, а чувствительные. Им свойственны глубоко укоренившаяся ненависть и стойкое недоверие по отношению к любому, кто хочет ими управлять. Для общения с угольщиками нужно обладать натурой и характером угольщика и забыть о претенциозности, надменности или менторском тоне, иначе тебя не примут и ты никогда не заслужишь их доверия.

Я тебе уже рассказывал о шахтере, который сильно обгорел в результате взрыва газа? Слава богу, он уже восстановился и выходит на улицу, совершая для тренировки длительные пешие прогулки, руки его еще слабы, и пройдет немало времени, прежде чем он сможет работать ими вновь, но все же он уцелел. С тех пор довольно много людей заболели тифом и острой лихорадкой, которую также называют «la sotte fievre»[66], потому что во время нее человек дурно спит, ему снятся кошмары и начинается бред. Итак, сейчас снова много больных, прикованных к постели людей, они лежат в своих кроватях, истощенные, слабые и жалкие.

В одном доме все слегли с лихорадкой, и никто или почти никто не может им помочь, поэтому заболевшие ухаживают друг за другом. «Ici c’est les malades qui soignent les malades»[67], – сказала хозяйка дома: у бедняка и друг бедняк.

Встретилось ли тебе что-нибудь красивое? Я очень жду твоего письма. Много ли написали Израэльс, Марис и Мауве за последнее время?

Несколько ночей назад здесь в хлеву родился жеребенок: милая маленькая скотинка, которая вскоре уже твердо стояла на ногах. Рабочие здесь часто держат коз, и повсюду в домах живет молодняк, а также кролики, которых можно найти в каждом шахтерском жилище.

Мне нужно навестить больных, и поэтому приходится закругляться; напиши мне как можно скорее, подай признаки жизни, если у тебя будет время.

Кланяйся всем дома и Мауве при случае, пусть твои дела идут наилучшим образом, и продолжай мне верить, мысленно жму руку.

Твой любящий брат Винсент

Спуск в шахту – это жутковатый опыт, для этого используется нечто вроде корзины или клетки, словно ведро в колодце, но этот колодец 500–700 метров глубиной, и когда снизу смотришь вверх, обнаруживаешь, что дневной свет уменьшился до размеров звезды в небе. Ты испытываешь такое чувство, будто впервые попал на морской корабль, только еще хуже, но, к счастью, это длится недолго. Шахтеры просто привыкают к этому, но все же сохраняют непреодолимое чувство страха и ужаса, которое неотступно сопровождает их и для которого есть основания и причины. Но когда ты уже внизу, страдания остаются позади и твои старания щедро вознаграждаются тем, что ты там видишь.

Адрес:

Vincent van Gogh

chez Jean Baptiste Denis

Rue du petit Wasmes

Wasmes (Borinage, Hainaut)[68].

154 (132). Тео Ван Гогу. Кюэм, приблизительно между понедельником, 11 и четвергом, 14 августа 1879

Дорогой Тео,

пишу тебе, чтобы, во-первых, поблагодарить за визит. Много времени минуло с тех пор, как мы виделись или писали друг другу, а ведь раньше это было принято между нами. И все же лучше, когда люди нуждаются друг в друге, чем когда относятся друг к другу как трупы, тем более что человек не имеет права называться трупом, пока его смерть не констатировали законным образом, и в этом поведении присутствует некое ханжество или, по крайней мере, наивность. Наивно в том смысле, как бывает наивным молодой человек четырнадцати лет, который считает, что титул и положение в обществе действительно обязывают его носить цилиндр. Часы, проведенные вместе, стали доказательством того, что мы оба все еще находимся в мире живых. Во время встречи и прогулки с тобой я испытал чувство, которое раньше возникало у меня гораздо чаще, чем теперь: будто жизнь – нечто хорошее и ценное и ею следует дорожить; и я ощутил себя бодрым и живым, каким не был давно, так как невольно жизнь начала становиться или казаться мне гораздо менее ценной, все более незначительной и несущественной. Когда ты живешь среди людей и связан с ними симпатией, то осознаешь, что у тебя есть смысл существования, что ты не совсем ничтожное существо, но, возможно, сгодишься для чего-то хорошего, учитывая, что люди нуждаются друг в друге и, будто попутчики, совершают одно и то же путешествие. Но подобающее самоуважение очень зависит и от отношений с другими.

Заключенный, который обречен на одиночество и бездействие, в особенности если срок длится очень долго, со временем неотвратимо столкнется с последствиями этого, как и тот, кто очень долго голодал. Я не гидрант и не фонарный столб из камня и железа, и, как и все, нуждаюсь в симпатии, дружеских и доверительных отношениях, и не способен обходиться без них, не ощущая при этом пустоты и чувства потери, как и любой другой весьма воспитанный и приличный человек; и я говорю тебе об этом, чтобы ты понял, насколько благотворно повлиял на меня твой приезд.

Одновременно с этим мне бы не хотелось, чтобы мы отдалились друг от друга так, как это произошло со всеми дома. Сейчас мне очень не хочется туда ехать, и я все больше склоняюсь к тому, чтобы остаться здесь. Все же дело и во мне, и ты можешь быть прав, говоря, что мой взгляд затуманен, поэтому, возможно, вопреки своему стойкому нежеланию и несмотря на то, что это будет тяжело, я все же приеду на пару дней в Эттен.

Вспоминая с благодарностью твой визит, я, естественно, думаю о наших разговорах. Я слышал такие разговоры и раньше, много раз и часто. Планы усовершенствований и изменений, воодушевляющие речи, но все же, не сердись, я немного их опасаюсь, еще и потому, что время от времени следовал им и это приводило к разочарованию. Как же часто мы подробно обсуждаем то, что неосуществимо.

Еще совсем свежи воспоминания о времени, проведенном в Амстердаме. Ты и сам был там и знаешь, как долго я все обдумывал, обсуждал и советовался, мудро рассуждал, какими добрыми были мои намерения и каким плачевным оказался результат, какой бестолковой, чрезвычайно глупой вышла вся затея. До сих пор это вызывает у меня содрогание. Это было самое ужасное время в моей жизни. Какими желанными и приятными становятся мои сложные и беспокойные дни в этом бедном краю, в этой грубой среде по сравнению с тем, что было тогда. Я опасаюсь похожего результата, если последую мудрому совету, данному с наилучшими намерениями.

Дело в том, что подобные переживания слишком сильны для меня. Ущерб, досада, сердечная боль слишком велики для обеих сторон, чтобы мы не вынесли опыт из наших ошибок. Если это не станет для нас уроком, то что станет? Такая страсть, как целеустремленность – как это назвали тогда, – такое желание больше не овладеет мной запросто, мой пыл сильно поубавился, и я смотрю на вещи по-другому, хотя это может прозвучать и показаться высокопарным и даже если об этом непозволительно думать в том смысле, в каком меня учит думать мой опыт. Непозволительно, да, так же непозволительно, как, например, Франк Евангелист находит непозволительным, что я посчитал проповеди преподобного Жана Андри лишь чуть более евангелистскими, чем проповеди католического священника. Лучше мне умереть естественной смертью, чем подготовиться к ней в академии, а один крестьянин раз преподал мне урок, который показался мне более полезным, чем урок греческого.

Что касается улучшения условий моей жизни, то, может, я не стремлюсь к этому или не нуждаюсь в этом? Я бы хотел стать лучше. Я стремлюсь к этому, но именно поэтому опасаюсь, что лекарство может оказаться вреднее болезни. Можешь ли ты винить больного в том, что он, посмотрев доктору в глаза, решает отказаться от неправильного или шарлатанского лечения?

Поступает ли дурно больной чахоткой или тифом, заявляя, что необходимо использовать более сильное средство, чем ячменный отвар, или, признавая безвредность ячменного отвара как такового, все же ставит под сомнение его целесообразность и действенность в своем случае?

Врач, прописавший ячменный отвар, не должен говорить: «Этот больной – упрямец, губящий свою жизнь, потому что он не хочет использовать лекарства». Нет, ведь не он – упрямец, а так называемое лекарство не годится: может, оно и является чем-то полезным, но все же не единственно необходимым средством.

Обидишься ли ты на того, кто не проявит интереса к картине, приписываемой в каталоге Мемлингу, а на самом деле не имеющей к нему никакого отношения? У нее при этом будет схожий сюжет из эпохи готики, но она не будет обладать никакой художественной ценностью.

Если теперь из-за сказанного мной ты решишь, что я считаю тебя раздающим советы шарлатаном, то поймешь меня совершенно неправильно, поскольку я не имею такой мысли или мнения о тебе.

С другой стороны, ты будешь не прав, предположив, что я, в буквальном смысле воспользовавшись твоим советом, посчитаю правильным для себя стать литографом, изготовляющим бланки счетов и визитных карточек, бухгалтером, учеником столяра – или, подобно [супругу] моей дорогой сестры Анны, посвятить себя пекарскому делу или многим другим похожим занятиям (удивительно разнообразным и сложно объединяемым), которые ты советовал мне освоить.

Но, ответишь ты, я даю тебе совет не для того, чтобы ты буквально ему следовал, а потому, что, как я полагаю, тебе по вкусу праздная жизнь и ты должен положить этому конец.

Следует заметить, что эта праздная жизнь – все же несколько необычного свойства. Мне действительно немного сложно защитить себя в этом [вопросе], но мне будет обидно, если ты рано или поздно не посмотришь на это по-иному. Я также не знаю, правильно ли будет в ответ на подобные обвинения последовать твоему совету и стать, например, пекарем. Это был бы исчерпывающий (допуская, что нам было бы под силу в мгновение ока превратиться в пекаря, обрезчика волос или библиотекаря), но все же безрассудный ответ, похожий на поступок того человека, которого обвинили в бессердечности из-за того, что он ехал верхом на осле: тогда он немедленно слез с него и, водрузив животное на плечи, продолжил путь.

А если без шуток, я искренне полагаю, что было бы лучше, если бы отношения между нами были доверительными. Если мне дадут понять, что я являюсь обузой или причиняю беспокойство тебе или всем дома, что я ни на что не гожусь, если я буду постоянно чувствовать себя незваным или лишним гостем, которому лучше вовсе не приезжать, и при этом буду стараться все больше держаться в стороне от всех – когда я думаю, что все на самом деле будет так, а не иначе, мной овладевает горестное чувство и меня одолевает отчаяние.

Мне сложно справляться с этими думами и еще сложнее жить с мыслью о том, как много я принес раздора, горя и печали нам с тобой и нашему дому.

Если действительно будет так, я бы желал не оставаться долго в живых. Тем не менее, когда это гнетет меня сверх меры и становится слишком тяжело, спустя некоторое время приходит мысль, что, может быть, это страшный кошмарный сон и со временем мы сможем лучше понять его и разобраться в нем. Но разве это не реальность, и не должна ли она со временем становиться лучше, а не хуже? Без сомнения, вера в перемены к лучшему покажется многим глупостью и суеверием. Иногда зимой бывает такая лютая стужа, что думаешь: «Уже слишком холодно, какая разница, придет ли лето, плохое побеждает хорошее». Но нравится нам или нет, рано или поздно морозы заканчиваются, и одним прекрасным утром ветер меняется и начинается капель. Сравнивая естественное состояние природы с нашим расположением духа и нашими переменчивыми, как погода, обстоятельствами, я все же надеюсь, что они еще могут измениться к лучшему.

Напиши поскорее, ты меня этим очень порадуешь, письмо на всякий случай отправь по следующему адресу: J. Bte Denis, Rue du Petit Wasmes à Wasmes (Hainaut).

Вечером после твоего отъезда прогулялся в Вам. С тех пор написал еще один портрет.

Прощай, мысленно жму руку, и верь мне.

Искренне твой Винсент 155 (133). Тео Ван Гогу. Кюэм, приблизительно между вторником, 22 и четвергом, 24 июня 188 0[69]

Дорогой Тео,

пишу тебе с некоторой неохотой – я не делал этого уже давно, по многим причинам. Ты сделался для меня в какой-то мере чужим, а я – для тебя, возможно, больше, чем ты думаешь, и, возможно, нам не стоит продолжать все это.

Может, я и не стал бы писать ничего сейчас, если бы не мои обязательства, из-за которых возникла необходимость написать тебе. Если бы, говорю я, ты сам не вызвал к жизни эту необходимость. В Эттене я узнал, что ты послал мне пятьдесят франков, – ну что ж, я принял их. Разумеется, с неохотой, разумеется, с довольно грустным чувством, но я оказался в некоем тупике или затруднении, и как поступить иначе?

Итак, я пишу тебе, чтобы поблагодарить.

Как ты, возможно, знаешь, я вернулся из Боринажа, отец заговорил о том, что мне надо бы оставаться неподалеку от Эттена, я сказал «нет», и, полагаю, это к лучшему. Я против своей воли стал в семье кем-то невозможным и вызывающим подозрения, во всяком случае, мне не доверяют – и могу ли я быть хоть как-то полезен в чем-нибудь?

Вот почему я прежде всего склонен думать, что самое выгодное, самое лучшее и самое разумное для меня – уйти и держаться на приличном расстоянии, словно меня и нет. Что для птиц – линька, время смены перьев, то для нас, людей, – бедствие или несчастье, трудная пора. Можно так и застрять в этом времени линьки, а можно выйти из нее обновленным, однако такое не делается публично, это вовсе не забавно, это невесело, а потому следует скрыться. Что ж, пускай. Теперь же, хоть это отчаянно трудно – вернуть себе доверие всего семейства, возможно не лишенного предрассудков и других подобных им почтенных и модных свойств, я не совсем отчаиваюсь и верю, что понемногу, медленно, но верно восстановится сердечное согласие с теми и этими.

Кроме того, я в первую очередь хотел бы, чтобы это сердечное согласие – если не сказать больше – восстановилось между отцом и мной, и я также очень надеюсь, что оно восстановится между нами двоими. Сердечное согласие бесконечно лучше разногласий.

А теперь мне придется докучать тебе отвлеченными материями, но я хотел бы, чтобы ты отнесся к ним терпеливо.

Я подвержен страстям, способен совершать и совершаю более или менее безрассудные поступки, в которых мне случается более или менее раскаиваться. Мне случается говорить и действовать слишком поспешно, когда стоило бы проявить больше терпения и подождать. Думаю, другие порой тоже могут поступать столь же опрометчиво. Так оно есть, и что тут поделаешь, надо ли считать себя опасным, ни на что не способным человеком? Я так не думаю. Но следует любыми способами извлекать выгоду даже из этих страстей. К примеру, назову одну из страстей: я имею более или менее неудержимую страсть к книгам и потребность постоянно образовывать себя, учиться, если угодно, точно так же как я имею потребность есть свой хлеб. Ты сможешь это понять. Когда я был в другом окружении, в окружении картин и предметов искусства, я, как ты знаешь, воспылал к этому окружению сильнейшей страстью, доходившей до восторга. И не раскаиваюсь, и теперь, вдалеке от той страны, я тоскую по стране картин.

Как ты, наверное, хорошо помнишь, я прекрасно знал (и, пожалуй, знаю до сих пор), что такое Рембрандт, и что такое Милле, и Жюль Дюпре, и Делакруа, и Миллес, и М. Марис.

Что ж – сейчас у меня нет этого окружения, но нечто, называемое душой, будто бы не умирает и живет всегда, и всегда, всегда, всегда ищет чего-то.

Итак, я не предался тоске по той стране, а сказал: та страна, или родина, – она везде. Итак, я не поддался отчаянию, а выбрал деятельную меланхолию, в той мере, в какой обладаю возможностью для действия, иными словами, я предпочел меланхолию, которая надеется, и стремится, и ищет той, другой, приводящей в отчаяние, мрачной и закоснелой. Словом, я более или менее серьезно изучил доступные мне книги – Библию, «Французскую революцию» Мишле, а нынешней зимой – Шекспира, и немного В. Гюго, и Диккенса, и Бичер-Стоу, и, недавно, Эсхила и многих других классиков, многих мастеров, прекрасных мастеров второго ряда. Ты отлично знаешь, что к мастерам второго ряда (?) причисляют Карела Фабрициуса и Бида.

И вот человек, который погрузился во все то, что порой бывает шокирующим, shocking, для других, и, не желая того, более или менее нарушает некоторые приличия, и обычаи, и общественные условности. Но становится жаль, когда это воспринимают превратно. К примеру, ты знаешь, что я часто пренебрегал своим туалетом, я это признаю, и признаю, что делать так – shocking. Видишь ли, к этому толкают проблемы с деньгами и нужда и затем глубокое разочарование, и порой это неплохой способ обеспечить себе одиночество, необходимое для углубленного изучения предмета, который тебя занимает. Крайне необходимый предмет – медицина, вряд ли есть человек, не стремящийся узнать о ней хотя бы немного, не стремящийся понять, о чем, по крайней мере, идет речь, – ну а я совсем ее не знаю. Все это поглощает и заботит – но все это побуждает воображать, мечтать, думать.

И вот теперь, спустя пять лет, пожалуй не знаю в точности, я лишен какого бы то ни было положения, блуждая там и сям. Вы скажете: «С такого-то времени ты опустился, ты ослабел, ты ничего не сделал». Разве все это правда?

Правда, что порой я зарабатывал свой кусок хлеба, порой друг давал мне его из милости, я жил как мог, хорошо ли, плохо ли, как получалось, правда, что я утратил доверие многих, правда, что мои денежные дела печальны, правда, что будущее весьма мрачно, правда, что я мог бы добиться большего, правда, что лишь для того, чтобы заработать на хлеб, я потерял время, правда, что и мои занятия в довольно печальном, безнадежном состоянии и мне не хватает многого, гораздо большего, чем у меня есть. Но разве это называется «опуститься», разве это называется «ничего не делать»?

Возможно, ты спросишь: «Почему ты не сделал того, чего от тебя хотели, – не поступил в университет?»

Отвечу лишь одно: это обходится слишком дорого и это будущее ничуть не лучше того, что ждет меня сейчас на пути, который я избрал. Но я должен идти вперед по этому пути: если я не стану ничего делать, не стану учиться, не стану больше ничего искать, я пропал, и горе мне. Вот как я смотрю на вещи: идти вперед, идти вперед, вот что нужно.

«Но какова же твоя конечная цель?» – спросишь ты. Эта цель становится все определеннее, вырисовывается медленно, но верно, как набросок становится эскизом, а эскиз – картиной, по мере того как человек начинает серьезнее относиться к работе, углубляется в расплывчатую сперва идею, первую мысль, мимолетную и быстротечную, пока она не обретает четкость.

Ты должен знать, что с евангелистами все так же, как с художниками. Есть старая академическая школа, нередко отвратительная, тираническая, словом, мерзость запустения – люди прикрыты, точно доспехами, броней предрассудков и условностей. Когда такие встают во главе дела, они раздают места и при помощи околичностей стараются поддерживать тех, кому они покровительствуют, и не пускать в свои ряды обычного человека.

Их Бог напоминает Бога пьяницы Фальстафа у Шекспира: «церковь изнутри», «the inside of the church»; и действительно, кое-кто из господ евангелистов (???) по странному совпадению встают (может, и сами они, если б были способны на человеческие чувства, удивились бы), встают на ту же точку зрения в духовных вопросах, что и записной пьяница. Но можно не опасаться, что их ослепление в этом смысле когда-нибудь сменится прозорливостью.

Такое положение дел имеет дурные стороны для того, кто не согласен со всем этим и кто всей душой и всем сердцем, со всем возмущением, на какое способен, восстает против этого.

Что до меня, я уважаю академистов, не похожих на таких вот академистов, но достойные уважения рассеяны среди нас еще более редко, чем кажется на первый взгляд. Теперь одна из причин, по которым я не имею места, по которым я годами не имел места, состоит лишь в том, что у меня другие идеи, нежели у этих господ, дающих места тем, кто думает, как они.

Это не только вопрос внешнего вида, в чем меня лицемерно упрекали, это более серьезный вопрос, уверяю тебя.

Почему я говорю тебе это все? Не для того, чтобы пожаловаться, не для того, чтобы оправдаться в том, в чем я был более или менее не прав, но просто для того, чтобы сказать тебе вот что. Во время твоего последнего приезда прошлым летом, когда мы прогуливались вдвоем у заброшенной шахты по прозванию «Колдунья», ты напомнил мне, что когда-то мы так же прогуливались вдвоем у старого канала и мельницы в Рисвике, и тогда, сказал ты, мы во многом соглашались друг с другом, но прибавил: с тех пор ты сильно изменился, ты больше не прежний. Что ж, это не совсем так, изменилось то, что моя жизнь тогда была не такой тяжелой, а мое будущее с виду – не таким мрачным, но что до внутреннего, что до моего взгляда на вещи и моих мыслей, здесь не изменилось ничего. Если и есть изменение, оно только в том, что теперь я мыслю, и верю, и люблю куда серьезнее, чем опять же мыслил, верил и любил тогда.

Итак, будет недоразумением, если ты продолжишь считать, что я теперь, к примеру, несколько охладел к Рембрандту, или Милле, или Делакруа, или к кому или чему бы то ни было, – напротив. Только, видишь ли, есть многое, что заслуживает веры и любви: в Шекспире есть кое-что от Рембрандта, в Мишле – от Корреджо или дель Сарто, в В. Гюго – от Делакруа, в Бичер-Стоу – от Ари Шеффера. А в Беньяне – кое-что от М. Мариса или Милле, реальность, так сказать, более реальная, чем реальность, но надо уметь его прочитать, тогда там откроется невиданное, он умеет высказать невыразимое; и затем, в Евангелии есть кое-что от Рембрандта или в Рембрандте – от Евангелия, как угодно, это приблизительно одно и то же, надо лишь верно все понимать, не перетолковывая превратно и учитывая, что сравнения – это соответствия, не покушающиеся на достоинства изначально взятых фигур.

Если теперь ты простишь углубление в живопись, признай и то, что любовь к книгам так же священна, как любовь к Рембрандту, и я даже думаю, что они дополняют друг друга.

Я очень люблю мужской портрет работы Фабрициуса, на который мы однажды, прогуливаясь, опять же вдвоем, долго смотрели в музее Харлема. Хорошо, но я люблю не меньше диккенсовского Ричарда Картона из «Парижа и Лондона в 1793 году» и могу показать тебе других удивительно ярких героев других книг, обладающих более или менее поразительным сходством. И я думаю, что Кент, тот, из шекспировского «Короля Лира», – такой же благородный и выдающийся персонаж, как герой Т. де Кейзера, хотя считается, что Кент и король Лир жили намного раньше. Не буду распространяться, Господи, как это прекрасно! Шекспир, загадочный, как он, его слова и образ действий вполне стоят этой кисти, дрожащей от жара и волнения. Но следует научиться читать, так же как мы должны учиться видеть и учиться жить.

Итак, ты не должен думать, будто я отрицаю то или это, я постоянен в своем непостоянстве, и, меняясь, я остаюсь прежним и терзаюсь не от чего иного, как от этого: к чему я пригоден, не могу ли я служить и быть чем-нибудь полезным, как я могу углубиться в ту или иную тему? Видишь ли, это терзает меня постоянно, и затем, ты чувствуешь себя пленником нужды, отстраненным от участия в той или иной работе, которому недоступны те или иные вещи. По этой причине ты испытываешь некоторую печаль и чувствуешь пустоту там, где могли бы быть дружба и высокая, серьезная привязанность, и чувствуешь ужасное разочарование, подтачивающее даже твои моральные силы, и, кажется, рок ставит преграды инстинкту любви, или в тебе поднимается волна отвращения. И ты говоришь: доколе, Господи! Хорошо, чего же ты хочешь, то, что делается внутри, видно ли оно снаружи? У кого-нибудь в душе есть большой очаг, но никто не приходит согреваться у него, и прохожие замечают лишь легкий дымок над трубой и идут своей дорогой. Что же теперь делать: поддерживать этот очаг внутри, иметь в себе соль, терпеливо ждать – но с каким же нетерпением жду этого часа, говорю я, и когда кто-нибудь придет и присядет там, побудет там, откуда мне знать? Пусть всякий, кто верует в Бога, ждет часа, который придет, рано или поздно.

Теперь, пока что, мои дела идут плохо, так это представляется, и так продолжается уже довольно значительное время и может остаться в течение более или менее длительного будущего, но, может, после того, как все, казалось, пошло вкривь и вкось, все пойдет лучше. Я не рассчитываю на это, возможно, этого не случится, но если что-нибудь изменится к лучшему, я сочту это вполне заслуженным, я буду доволен, я скажу: «Наконец! Ну вот, хоть что-то».

Но ты, однако, скажешь: «Ты – отвратительное существо, из-за твоих невозможных идей насчет религии и ребяческих нравственных принципов». Если у меня есть что-то невозможное или ребяческое, избавьте меня от этого, я не желаю ничего другого. Что касается этой темы, я пришел вот к чему. В «Философе под крышами» Сувестра ты прочтешь, как человек из народа, простой рабочий, совсем жалкий, если угодно, представляет себе родину: «Может, ты никогда не думал о том, что есть родина, – продолжил он, положив руку мне на плечо. – Это все, что окружает тебя, все, что воспитало тебя, все, что ты любил. Эти поля, которые ты видишь, эти дома, эти деревья, эти девушки, что проходят мимо со смехом, – это родина! Законы, которые защищают тебя, хлеб, которым тебе платят за работу, слова, которыми ты обмениваешься, радость и печаль от людей и вещей, среди которых ты живешь, – это родина! Комнатка, где некогда жила твоя мать, воспоминания, что остались от нее, земля, в которой она упокоилась, – это родина! Ты видишь ее, ты повсюду дышишь ею! Вообрази свои права и обязанности, привязанности и нужды, воспоминания и чувство благодарности, дай всему этому одно имя, и этим именем будет родина».

И вот точно так же все, что есть истинно хорошего и прекрасного, обладающего внутренней, нравственной, духовной и возвышенной красотой в людях и их творениях, я думаю, это исходит от Бога, а все, что есть плохого и злобного в людских творениях и людях, не исходит от Бога, и Бог не считает это правильным. Но я невольно всегда склонен думать, что лучшее средство познать Бога – сильно любить. Люби такого-то друга, такого-то человека, такую-то вещь, все, что хочешь, – ты встанешь на верный путь и впоследствии сможешь узнать об этом больше, вот что я себе говорю. Но любить следует, проникшись высокой и серьезной личной симпатией, прикладывая волю и разум, и всегда следует стараться узнавать об этом больше, лучше и полнее. Это ведет к Богу, это ведет к непоколебимой вере.

Кто-нибудь, для примера, полюбит Рембрандта, но всерьез – он будет знать, что Бог есть, он станет твердо верить в Него.

Кто-нибудь углубится в историю Французской революции – он не будет неверующим, он увидит, что в великих событиях проявляется высшая сила.

Кто-нибудь пройдет, хотя бы частично, бесплатный курс в великом университете нужды и обратит внимание на вещи, которые видит своими глазами и слышит своими ушами, и поразмышляет об этом, также придет к вере и, возможно, узнает о ней больше, чем сам сможет сказать.

Постарайтесь понять последнее слово, которое великие художники, серьезные мастера, сказали в своих шедеврах: там есть Бог, один написал или поведал о нем в книге, другой – в картине.

И попросту почитайте Библию и Евангелие, они дают пищу для раздумий, много пищи для раздумий, всю пищу для раздумий, которая только и нужна: что ж, думайте об этом как следует, думайте об этом много, думайте только об этом, это против вашей воли поднимет мысли выше обычного уровня, умеющий читать да прочтет!

Теперь, напоследок, порой мы бываем слегка рассеянными, слегка мечтательными, но кое-кто становится слишком рассеянным, слишком мечтательным, возможно, такое случается и со мной, но это моя вина. И в конце концов, кто знает, вдруг этому есть объяснение, вдруг я по той или иной причине был занят, озабочен, обеспокоен – но я выбрался из всего этого. Мечтатель порой падает в колодец, но потом, говорят, выбирается.

Рассеянный временами способен собраться, это своего рода возмещение. Порой этот человек по-своему прав, он существует не просто так, но его правота по той или иной причине не всегда видна сразу или забывается по рассеянности, чаще всего невольно. Тот, кто долго скитался по жизни, так, словно качался в бурном море, наконец прибывает к цели, тот, кто казался ни к чему не пригодным, не способным занять какое-либо место, в итоге что-то находит, а энергичный и деятельный оказывается совсем не таким, каким казался поначалу.

Я пишу тебе слегка наугад то, что срывается с пера, я был бы очень доволен, если бы ты, так сказать, смог увидеть во мне еще кое-что, кроме бездельника.

Ибо есть бездельник и бездельник, и они совершенно различны.

Один – бездельник из лени и по вялости характера, по низости своей натуры. Можешь, если тебе заблагорассудится, принимать меня за такого. Другой – бездельник против воли, которого пожирает изнутри громадное желание действовать и который не делает ничего, поскольку не может ничего сделать, так как что-то наложило на него оковы, поскольку не имеет того, что нужно для успешного труда, поскольку доведен до этого роковыми обстоятельствами. Такой сам не всегда знает, на что он способен, но инстинктивно чувствует: и я, однако, кое на что гожусь! Я чувствую, что существую не просто так! Я знаю, что могу быть совсем другим! Для чего же я могу быть полезен, для чего могу послужить?! Во мне есть кое-что, но что же это?! Вот совсем другой бездельник, можешь, если тебе заблагорассудится, принимать меня за такого.

Весной птица в клетке прекрасно знает, что годна кое на что, прекрасно чувствует, что должна кое-что сделать, но не может этого сделать, плохо помнит, что это такое, так как ее представления смутны, и говорит: «Другие вьют гнезда, производят на свет малышей, воспитывают потомство», и бьется головой о прутья клетки. С клеткой ничего не случается, птица сходит с ума от боли. «Вот бездельница, – говорит другая, пролетающая мимо птица, – рантье или вроде того». И однако, пленник живет, не умирает, снаружи ничто не выдает происходящего внутри, он здоров, он более или менее весел под солнечными лучами. Но вот настает пора улетать в другие края. Приступ меланхолии – но, говорят дети, которые ухаживают за ней, в клетке ведь есть все, что ей нужно, – но она смотрит наружу, на вздувшееся небо, чреватое грозой, и чувствует, что внутри ее зреет мятеж против рока. Я в клетке, я в клетке, мне всего хватает, глупцы! Быть собой – вот все, что мне нужно! О, смилуйтесь! Свободы! Быть такой же, как другие птицы!

Вот такой бездельник напоминает такую птицу-бездельницу.

А люди часто сталкиваются с невозможностью сделать что-либо, будучи пленниками в некоей жуткой, совершенно жуткой клетке. Есть, я знаю, освобождение, запоздалое освобождение. Репутация, испорченная по праву или не по праву, стеснение, роковые обстоятельства, несчастье – так появляются пленники.

Не всегда можно сказать, в чем именно человек заточен, замурован, закопан, но он ощущает какие-то прутья, какую-то решетку – стены.

И что, все это – воображение, фантазия? Я так не думаю; и он спрашивает себя: Господи, это надолго, это навсегда, это навечно?

Понимаешь ли, тюрьма рушится от глубокой, серьезной привязанности. Быть друзьями, быть братьями, любить – тогда тюрьму откроет высшая сила, могущественное заклятие. Но тот, у кого нет этого, пребывает в состоянии смерти. Но там, где вновь зарождается сочувствие, вновь возрождается жизнь.

А тюрьма порой зовется Предрассудком, недоразумением, роковым неведением, недоверием, ложным стыдом.

Но поговорим о другом: если я опустился, ты, со своей стороны, поднялся. И если я потерял дружеские связи, ты их приобрел. Этим я доволен, говорю тебе так, как есть, это всегда будет радовать меня. Если бы ты был не слишком серьезным и не слишком глубоким, я мог бы опасаться, что это не продлится долго, но я думаю, что ты очень серьезен и очень глубок, и потому склонен полагать, что это продлится долго.

Вот только, если ты сумеешь увидеть во мне кое-что другое, помимо бездельника худшего сорта, мне станет спокойно.

И если я смогу сделать что-нибудь для тебя, быть тебе чем-нибудь полезным, знай, что я в твоем распоряжении. Я принял то, что ты мне дал, и ты сможешь, если я в чем-нибудь сумею оказать тебе услугу, потребовать ее от меня: я буду рад и приму это за знак доверия. Мы заметно отдалились друг от друга и можем иметь разные взгляды на те или иные вопросы, но все же, в один прекрасный час, в один прекрасный день, кто-нибудь из нас сможет оказать услугу другому. На сегодня я жму тебе руку и снова благодарю тебя за твою доброту ко мне.

Если рано или поздно ты захочешь написать мне, вот мой адрес: Ch. Decrucq, Ruedu Pavillon 8, Кюэм, близ Монса, и знай, что, написав мне, ты порадуешь меня.

Всегда твой Винсент 158 (136). Тео Ван Гогу. Кюэм, пятница, 24 сентября 1880

Кюэм, 24 сент. 1880

Дорогой Тео,

от твоего письма мне стало лучше, спасибо, что ты написал его вот так.

Только что пришел рулон с новой коллекцией офортов и разных листов. Главное – это мастерский офорт «Куст» Добиньи/Рёйсдаля. Именно так. Я намерен сделать два рисунка сепией или чем-нибудь другим, один с этого офорта, другой с «Печи в Ландах» Т. Руссо. Эта последняя сепия уже, правда, сделана, но, сравнив ее с офортом Добиньи, ты поймешь, что выходит слабо, даже если эта сепия, взятая сама по себе, уже может отличаться кое-каким тоном и чувством. Нужно вернуться к ней и вновь взяться за нее.

Я все работаю над «Курсом рисунка» Барга и намерен закончить его, прежде чем приступать к чему-нибудь другому, так как это изо дня в день разминает и укрепляет и руку, и разум, и я бесконечно обязан г-ну Терстеху, так великодушно одолжившему мне его. Эти образцы превосходны. Между тем я занят чтением книги об анатомии и другой, о перспективе, которую мне также послал г-н Терстех. Это учение – тернистый путь, и порой эти книги невозможно раздражают, но я все же верю, что изучу их.

Итак, ты видишь, что я ожесточенно работаю, но пока что результат не слишком радует. Однако у меня есть надежда, что на этом терновнике когда-нибудь появятся белые цветы и что эта борьба, с виду бесплодная, есть не что иное, как родовые муки. Сперва – боль, затем – радость.

Ты говоришь мне о Лессоре. Кажется, я вспоминаю очень изящные пейзажные акварели – тон светлый, манера легкая и свободная с виду, но верная и изысканная, эффект (это сказано без недоброго посыла, напротив, с добрым) несколько декоративный, – сделанные им. Итак, я немного знаком с его работами, и ты говоришь мне о том, кто не совсем мне неизвестен. Мне нравится портрет Виктора Гюго. Это сделано очень осознанно, с явным намерением чтить правду и не искать эффекта. Как раз поэтому он и производит эффект.

Прошлой зимой я немного изучил кое-какие сочинения Гюго. А именно «Последний день приговоренного к смерти» и прекрасную книгу о Шекспире. Я уже давно стал изучать этого писателя. Это так же прекрасно, как Рембрандт. Шекспир по отношению к Чарльзу Диккенсу или В. Гюго – то же, что Рёйсдаль по отношению к Добиньи, а Рембрандт – к Милле.

То, что ты говоришь в своем письме насчет Барбизона, совершенно верно, и я скажу тебе пару вещей, которые подтвердят, что и я вижу все так же. Я не видел Барбизона, но хотя я его и не видел, прошлой зимой я видел Курьер. Я совершил путешествие пешком, большей частью по Па-де-Кале (не Ла-Манш, а департамент, или провинция). Я совершил это путешествие в надежде найти там работу (хоть какую-нибудь, если бы вышло, я согласился бы на все), но все же без реального плана, я не могу в точности определить почему. Но я сказал себе: «Тебе нужно увидеть Курьер». В кармане у меня было всего 10 франков, и, начав с того, что сел в поезд, я вскоре истощил эти ресурсы, всю неделю был в дороге и брел довольно мучительным образом. Все же я увидел Курьер и мастерскую г-на Жюля Бретона снаружи. Снаружи эта мастерская слегка разочаровала меня, так как это новая, недавно выстроенная из кирпичей мастерская, по-методистски правильная, имеющая негостеприимный, и ледяной, и аскетичный вид, как и «Йовинда» К. М., которую, между нами, я не очень-то люблю как раз по этой причине. Если бы я мог увидеть ее изнутри, я больше не думал бы о виде снаружи, я склонен так считать и даже уверен в этом, но что тут сказать – изнутри я на нее поглядеть не смог.

Ибо я не осмелился представиться, чтобы войти. В Курьере я повсюду искал следов Жюля Бретона или какого-нибудь другого художника, все, что нашел, – это его портрет у фотографа и затем, в старой церкви, в темном уголке, копию «Положения во гроб» Тициана, которая во мраке показалась мне прекрасной и мастерской по тону. Это его или нет? Не знаю, я не смог различить подпись.

Но никаких следов живого художника, там имелось лишь кафе под названием «Кафе изящных искусств», тоже из новых кирпичей, негостеприимных, и ледяных, и убийственных, и это кафе было украшено фресками или настенными росписями со сценами из жизни славного рыцаря Дон Кихота. Эти фрески, честно говоря, мне показались тогда довольно слабым утешением и более или менее посредственными. Не знаю, чьи они.

Так или иначе, я увидел сельскую местность вокруг Курьера, стога, коричневые поля или известняковая почва почти кофейного цвета, с беловатыми пятнами там, где проступает известняк, что для нас, привычных к черноватой почве, довольно необычно. Затем, французское небо кажется мне куда более чистым и прозрачным, чем небо Боринажа, дымное и туманное. Кроме того, там были еще фермы и сараи, сохранившие, хвала и благодарение Богу, свои соломенные крыши со мхом, я заметил также тучи ворон, известных по картинам Добиньи и Милле. Но для начала надо было бы упомянуть о характерных и живописных фигурах работников: разные землекопы, дровосеки, батрак, правящий своей упряжкой, и иногда – силуэт женщины в белом чепце. Даже там, в Курьере, еще была угольная копь или шахта, я видел, как дневная смена возвращается в сумерках, но не было женщин-рабочих в мужской одежде, как в Боринаже, только угольщики с усталым и жалким видом, черные от угольной пыли, в лохмотьях для работы в шахте, и один – в старой солдатской шинели. Хотя этот переход был для меня почти непереносимым и я вернулся обессиленным от усталости, с ноющими ногами и в довольно меланхоличном настроении, я не жалею об этом, так как видел интересные вещи, и мы учимся видеть все по-другому как раз во время жестоких испытаний, посланных самой нуждой. Я получил по пути несколько корок хлеба, там и сям, в обмен на несколько рисунков, которые были в моем чемодане. Но когда закончились мои десять франков, три последние ночи мне пришлось располагаться на привал один раз в брошенной телеге, утром совсем белой от инея, – довольно скверное пристанище – один раз в куче хвороста и один раз, и это было получше, в початом стогу, где мне удалось устроить чуть более удобный закуток, вот только мелкий дождь не особенно способствовал благополучию.

Что ж, и, однако, в этой сильной нужде я почувствовал, как энергия возвращается ко мне, и сказал себе: «Что бы ни случилось, я выкарабкаюсь, я вновь возьмусь за карандаш, который оставил в великом унынии, и вновь примусь за рисунок», и с тех пор, как мне кажется, для меня все переменилось, и теперь я в пути, и мой карандаш отчасти стал послушным и, похоже, становится все послушнее день ото дня. Слишком долгая и слишком большая нужда ввергла меня в такое уныние, что я больше не мог ничего делать.

Еще во время этой вылазки я видел селения ткачей.

Угольщики и ткачи – некая особая порода по сравнению с другими работниками и ремесленниками, я испытываю к ним большую симпатию и сочту себя счастливым, если когда-нибудь смогу их рисовать, чтобы показать эти типы, неизвестные или почти неизвестные. Человек из бездны, «de profundis», – это угольщик, другой, с задумчивым, почти мечтательным видом, почти лунатик, – это ткач. Я живу с ними уже без малого два года, и я сумел узнать кое-что об их самобытном характере, по крайней мере в основном о характере угольщиков. И чем дальше, тем больше я нахожу нечто трогательное, даже душераздирающее в этих несчастных, безвестных рабочих, последних из всех, так сказать, и самых презираемых, которых обычно представляют, под воздействием воображения, может живого, но фальшивящего и несправедливого, как породу злоумышленников и разбойников. Злоумышленники, пьяницы, разбойники, здесь они есть, как и в других местах, но подлинный тип совсем не таков.

В своем письме ты туманно говоришь мне о возвращении в Париж или окрестности. Рано или поздно, когда это станет возможным или я этого захочу. Конечно, я сильно, пламенно желаю поехать или в Париж, или в Барбизон, или в другое место, но как я могу, ведь я не зарабатываю ни гроша, и, хотя я упорно работаю, потребуется время, чтобы достичь уровня, на котором я могу думать о таких вещах, как поездка в Париж. Ибо, по правде говоря, чтобы работать как надо, следует иметь по меньшей мере ± сотню франков в месяц, можно жить и на меньшие деньги, но тогда ты находишься в стеснении, и слишком большом.

Бедность не дает светлым умам пробиться, это старая поговорка Палисси, которая в чем-то верна и даже абсолютно верна, если вникнуть в ее смысл и суть.

Пока что я не вижу, как осуществить это, лучше мне остаться здесь и работать так, как я могу и смогу, и, в конце концов, здесь дешевле жить.

И однако, я не сумею продержаться слишком долго в комнатенке, где живу сейчас. Она очень мала, и в ней две кровати: детей и моя. И теперь, когда я занимаюсь Баргом – листы довольно велики, – не могу сказать тебе, насколько мне тягостно. Я не хочу стеснять людей с их хозяйством, к тому же они сказали мне насчет другой комнаты, что у меня нет никаких возможностей заполучить ее, даже платя больше, так как женщине нужно стирать белье, а в доме угольщика это должно происходить почти каждый день.

А потому я хочу попросту снять домик рабочего, что стоит в среднем 9 франков в месяц.

Не могу сказать тебе, насколько (хотя каждый день возникают, и еще возникнут, новые трудности), не могу сказать тебе, насколько я рад тому, что вернулся к рисунку. Он уже давно был предметом моих размышлений, но я всегда считал это невозможным и недосягаемым для себя. Но теперь, чувствуя свою слабость и тягостную зависимость от многого, я все же вновь обрел спокойствие духа, и ко мне с каждым днем возвращается энергия.

Это насчет поездки в Париж. Если бы нашлась возможность войти в сношения с каким-нибудь славным и стойким художником, это было бы очень выгодно для нас, но, говоря прямо, это было бы всего лишь повторением, в более крупном масштабе, моего перехода до Курьера, где я надеялся, возможно, встретить кого-нибудь из числа живущих художников, но не нашел. Для меня речь идет о том, чтобы научиться хорошо рисовать, овладеть или карандашом, или кистью; добившись этого, я создам прекрасные вещи, почти не важно где, – и Боринаж живописен так же, как старая Венеция, как Аравия, как Бретань, Нормандия, Пикардия или Бри.

Если у меня не выходит, виноват я сам. Но конечно же, в Барбизоне найдется кое-что получше, чем в других местах, вдруг случится эта счастливая встреча, возможность наткнуться на более сильного художника, который будет для меня как ангел Божий, – говорю серьезно, без всякого преувеличения.

И если рано или поздно ты увидишь средство и возможность, подумай обо мне, я же пока спокойно останусь здесь, в каком-нибудь домике рабочего, где стану трудиться как могу.

Еще ты говоришь мне о Мерионе: то, что ты говоришь о нем, – чистая правда, я немного знаком с его офортами. Хочешь увидеть нечто любопытное – положи какие-нибудь его самые быстрые наброски, такие верные и сильные, рядом с оттиском Виолле-ле-Дюка или кого угодно, занимающегося архитектурой. Тогда ты увидишь Мериона совершенно ясно благодаря другому офорту, который послужит, нравится вам или нет, репуссуаром[70], или контрастом. Ну и что ты тогда увидишь? Вот это. Мерион, даже когда рисует кирпичи, гранит, железные прутья или перила моста, вкладывает в свой офорт человеческую душу, потрясенную неким внутренним мучением. Я видел рисунки В. Гюго с изображением готической архитектуры. Что ж, у него нет сильной и мастерской манеры Мериона, но в какой-то мере есть то же чувство. Что это за чувство? Оно родственно тому, которое Альбрехт Дюрер выразил в своей «Меланхолии» и которое в наши дни есть у Джеймса Тиссо и М. Мариса (как бы они ни разнились между собой). Один глубокий критик справедливо сказал о Джеймсе Тиссо: «Это душа, объятая муками». Но как бы то ни было, там есть что-то от человеческой души, и потому это величественно, необъятно, бесконечно: поместите рядом Виолле-ле-Дюка – это камень и другого (то есть Мериона) – это Дух. Мериону, видно, было дано любить с такой силой, что теперь, наподобие диккенсовского Сидни Картона, он любит даже камни в тех или иных местах. Но в куда лучшем виде, в более благородной, достойной и, да будет мне позволено так сказать, евангельской тональности мы находим ее, эту драгоценную жемчужину, человеческую душу, выставленную напоказ, у Милле, у Жюля Бретона, у Йозефа Израэльса. Но возвратимся к Мериону: есть еще то, что мне кажется отдаленным родством с Йонгкиндом и, возможно, Сеймуром Хейденом, так как по временам эти два художника были очень сильны. Подожди; возможно, ты увидишь, что и я – труженик, хоть я и не знаю заранее, что мне доступно, но очень надеюсь, что и я кое-что набросаю и там будет нечто человеческое. Но сперва надо рисовать по Баргу и делать другие вещи, идя по более или менее тернистому пути. Дорога узка, и врата тесны, и не многие находят их.

Благодарю тебя за доброту, прежде всего за Бюиссона, и жму руку.

Винсент

Сейчас я забрал всю коллекцию, но позже ты сможешь получить ее назад, и, кроме того, надеюсь, ты продолжишь собирать коллекцию гравюр на дереве; у меня есть прекрасные вещи в двух томах «Musée Universel», которые я предназначил для тебя.

160 (138). Тео Ван Гогу. Брюссель, понедельник, 1 ноября 1880

Брюссель, 1 ноября

Бульвар дю Миди, 72

Дорогой Тео,

в ответ на твое письмо хочу кое-что тебе сообщить.

Во-первых, на следующий день после получения твоего письма я побывал у господина Рулофса, и тот сказал, что, по его мнению, моим главным делом отныне должно стать рисование с натуры, не важно, гипса или модели, но обязательно под руководством того, кто хорошо в этом разбирается. Он и остальные очень настойчиво советуют мне поучиться, хотя бы некоторое время, в Художественной академии здесь, в Антверпене, или в каком-то другом доступном мне месте, поэтому я, хоть мне это и не слишком по душе, думаю поступить в подобное заведение. Здесь, в Брюсселе, образование бесплатное, в Амстердаме, я слышал, это стоит примерно 100 гульденов в год, и там можно работать в довольно хорошо отапливаемом и освещаемом помещении, что особенно важно зимой.

Я продвинулся с Баргом и вполне преуспел. Кроме этого, за прошедшие дни я закончил рисовать то, что стоило мне большого труда, но все же я рад, что смог осилить это. А именно: я нарисовал пером скелет, довольно большой, на пяти листах бумаги энгр.

Я нарисовал это, опираясь на руководство Цана «Esquisses anatomiques à l’usage des artistes»[71]. Там есть и другие изображения, которые мне кажутся очень полезными и ясными. Руки, ноги и т. д. и т. п.

А сейчас я собираюсь полностью зарисовать мышцы туловища и ног, что вместе со всем остальным составит целое человеческое тело. Затем последует вид человеческого тела сзади и сбоку.

Как ты видишь, я настойчиво иду к поставленной цели, эти вещи совсем непросты и требуют времени и к тому же терпения.

Желающим обучаться в Художественной академии нужно туда записаться и получить разрешение бургомистра, я жду ответа на свой запрос.

Я осознаю, что, как бы экономно, даже бедно, ни жил, в Брюсселе это выйдет дороже, чем, например, в Кюэме, но там мне потребуется некий наставник, и надеюсь, если я буду усердно трудиться – что делаю я и так, – дядя Сент или дядя Кор смогут как-нибудь помочь, если не ради меня, то хотя бы ради папы.

Я планирую освоить анатомическое изображение лошади, коровы и овцы в местной ветеринарной школе и зарисовать их так же, как анатомию человека.

Существуют законы пропорции, света и тени, перспективы, которые нужно знать, чтобы суметь что-то нарисовать, если не владеть этими знаниями, то это навсегда останется лишь бесплодными потугами, и в результате ничего не родится.

Поэтому я считаю, что двинулся в верном направлении, приступив к делу подобным образом, и хочу попытаться этой зимой серьезно заняться анатомией – дальше откладывать нельзя, и это может выйти дороже из-за потерянного времени.

Полагаю, ты тоже так думаешь.

Рисование – это тяжелая и сложная борьба.

Если я найду здесь постоянную работу, тем лучше, но пока я не могу на это рассчитывать – сперва нужно многому научиться.

Побывал у господина ван Раппарда, который теперь живет на рю Траверсьер, 64, и мы побеседовали. У него приятная внешность, я пока не видел его работ, кроме нескольких маленьких, выполненных пером пейзажей. Он живет на довольно широкую ногу, и, принимая во внимание материальные соображения, я еще не понимаю, является ли он тем, с кем я мог бы вместе жить и работать. В любом случае я еще навещу его. Он показался мне серьезным человеком.

Мой мальчик, если бы я остался в Кюэме еще на месяц, то заболел бы от нужды. Ты не думай, что я здесь богато живу, потому что моя еда в основном состоит из черствого хлеба и картофеля или каштанов, которые продаются на перекрестках, но если комната будет чуть получше и время от времени я смогу позволить себе поесть что-нибудь вкусное в ресторане, то вполне смогу продержаться. В течение двух лет, проведенных в Боринаже, на мою долю выпадали разные трудности, так что это время не было увеселительной прогулкой. Но пожалуй, мои расходы здесь превысят 60 франков, иначе невозможно. Рисовальные принадлежности и образцы для копирования, например, по анатомии – все стоит денег, а это именно те вещи, от которых нельзя отказываться, и только так я позднее смогу возместить все расходы и чего-то достичь.

На днях я с большим удовольствием прочел отрывок из работы Лафатера и Галля «Физиогномика и френология», а именно о характере и о том, как он отражается в чертах лица и форме черепа.

Зарисовал «Землекопов» Милле по репродукции Брауна, которую я нашел у Шмидта – он одолжил ее мне вместе с «Анжелюсом». Оба рисунка я отослал папе: пусть он увидит, что я не сижу без дела.

Напиши мне побыстрее, адрес: бульвар дю Миди, 72. Я снимаю здесь маленькую комнату за 50 франков в месяц, к тому же я получаю там кусок хлеба, а утром, днем и вечером – чашку кофе. Это не очень дешево, но здесь везде дорого.

Репродукции Гольбейна из «Modèles d’après les Maîtres» прекрасны, сейчас, копируя их, я ценю их больше, чем раньше. Но они не просты, уверяю тебя.

Когда я навещал господина Шмидта, то был совершенно не в курсе, что он замешан в финансовом споре, который имеет отношение к семье В. Г. и из-за которого господина Ш. преследуют по закону, и впервые узнал об этом из твоего письма. Так что это было не очень уместно, притом что господин Ш. принял меня довольно радушно. Но теперь, зная об этом и о состоянии дел, с моей стороны будет разумно не бывать у него часто, при этом не избегая с ним встреч специально.

Я бы написал тебе раньше, но был занят своими скелетами.

Полагаю, чем дольше ты станешь размышлять об этом, тем яснее увидишь, что мне определенно необходима более артистическая среда. Как можно научиться рисовать без того, чтобы кто-нибудь тебе это показал? Без опытных художников вся воля мира не поможет соприкоснуться с искусством и остаться в нем. Благие намерения не помогут без развития. Что касается заурядных художников, к которым, по твоему мнению, я не отношусь, что мне об этом тебе сказать? Это зависит от того, что мы считаем заурядным. Я буду делать то, что в моих силах, но я нисколько не презираю заурядность в ее простом значении. Я уверен, что нельзя подняться выше нынешнего уровня, презирая нечто обыкновенное; по-моему, всегда следует начинать, проявляя уважение к тому, что просто, и осознавая, что и это имеет значение и что даже к подобному результату приводит большой труд.

А пока прощай, мысленно жму руку. Напиши как можно быстрее, если сможешь.

Винсент 164 (142). Тео Ван Гогу. Брюссель, суббота, 2 апреля 1881

2/4-81

Бульвар дю Миди, 72, Брюссель

Дорогой Тео,

в ответ на твои два добрых письма и после визита папы, которого я уже некоторое время с нетерпением ждал, я бы хотел кое-что рассказать.

И в первую очередь следующее: от папы я узнал, что без моего ведома ты посылал мне деньги и тем самым очень помог мне свести концы с концами. Прими за это мою сердечную благодарность. Я полностью уверен, что ты не пожалеешь: так я обучусь ремеслу, и хоть оно и не сделает меня богачом, но, по крайней мере, когда я встану на ноги как рисовальщик и найду постоянную работу, я смогу заработать свои 100 франков в месяц – тот минимум, который необходим для существования.

Твоя история про художника Хейердала вызвала интерес как у Раппарда, так и у меня.

Последний, без сомнения, напишет тебе об этом сам, и я выскажу только свое мнение на этот счет.

Твое замечание о голландских художниках – мол, вряд ли от них можно получить конкретные сведения о сложностях, с которыми можно столкнуться при построении перспективы и т. д., с чем я сам мучаюсь, – в определенном смысле довольно справедливо и верно. Во всяком случае, я откровенно тебе признаюсь, что Хейердал, который кажется всесторонне развитым человеком, гораздо больше подходит для этой роли, чем некоторые другие, которые не обладают даром объяснять свою манеру работы и не способны задавать необходимое направление и учить.

Ты говоришь о Хейердале как о человеке, который прилагает большие усилия, чтобы найти «пропорции рисунка», это как раз то, что мне нужно. Многие хорошие художники почти или совсем не имеют понятия о «пропорции рисунка», красивых штрихах, изобразительной композиции, о мысли и поэзии. А это важные вещи, к которым Огюст Перрен, Улисс Бютен и Альфонс Легро, уж не говоря про Бретона, Милле и Израэльса, относятся очень серьезно и которые никогда не упускают из виду.

Многие голландские художники вообще ничего не поняли бы в прекрасных работах Боутона, Маркса, Миллеса, Пинуэлла, дю Морье, Херкомера, Уокера – назову лишь нескольких из тех, кто является мастером «рисунка», уже не говоря о других их талантах.

Поверь, многие, увидев подобные произведения, пожимают плечами, даже художники здесь, в Бельгии, которые все же должны лучше в этом разбираться, относятся похожим образом к работам де Гру. На этой неделе я увидел две неизвестные мне ранее вещи де Гру, а именно «Новобранец» и рисунок вертикального формата «Пьяница»; эти две композиции так похожи на [работы] Боутона, такое поразительное сходство – будто два брата, не встречавшиеся ни разу, демонстрируют единодушие.

Как видишь, я разделяю твою точку зрения относительно Хейердала, сочту себя счастливчиком, если в будущем ты сможешь познакомить меня с этим человеком, и не буду настаивать на поездке в Нидерланды, – по крайней мере, раз у меня есть надежда и я могу более или менее рассчитывать на Париж.

А пока что же мне делать? По-твоему, что было бы разумнее всего? Неделю или около того я могу поработать у Раппарда, но вскоре он, вероятно, уедет. Моя спальня слишком мала, свет в ней падает неудачно, и там наверняка будут недовольны, если я частично занавешу окно, мне даже нельзя развесить на стенах свои наброски и рисунки. Когда в мае Раппард уедет, мне придется переехать, и тогда я с удовольствием бы поработал в пригороде: в Хейсте, Калмптхауте, Эттене, Схевенингене, Катвейке или где-нибудь еще. Или в Схарбеке, Харене, Грунендале, что еще ближе. Лучше там, где есть шанс встретить других художников и по возможности жить и работать с ними вместе, потому что в этом будет больше пользы и выгоды. Расходы на проживание, вне зависимости от места, составят минимум 100 франков в месяц – меньшая сумма отрицательно скажется или на моем физическом состоянии, или на необходимых материалах и инструментах.

Этой зимой, по моим расчетам, я тратил на пропитание около 100 франков в месяц, хотя на самом деле едва ли выходило так много. Значительная часть этого пошла на рисовальные принадлежности и одежду. Дело в том, что я купил два рабочих костюма из грубого черного бархата – этот материал называют плисом. Они хорошо смотрятся, в них можно выглядеть презентабельно, и к тому же они впоследствии пригодятся, потому что мне, как и любому другому [художнику], понадобится большое количество рабочей одежды для моих натурщиков. Постепенно, пока я иду к своей цели, мне нужно приобретать наряды, в крайнем случае ношеные, как мужские, так и женские.

Разумеется, мне не потребуется все сразу, тем не менее начало положено, и я буду продолжать двигаться в этом направлении.

Ты утверждаешь, и справедливо, что финансовые вопросы многим помогли и многим навредили. Да будет так; слова Бернара Палисси по-прежнему верны: «Pauvreté empêche les bons esprits de parvenir»[72]. Но когда я об этом размышляю, то должен отметить, что в такой семье, как наша, в которой два господина Ван Гога очень богаты и оба занимаются искусством – К. М. и наш дядя в Принсенхаге – и представители современного поколения которой, ты и я, выбрали то же самое направление, пусть и в разных областях; учитывая эти факты, скажем, было бы славно так или иначе не зависеть от этих 100 франков в месяц, пока я не получил постоянного места в качестве художника. Прошло три года с тех пор, как мы с дядей Кором поссорились по совершенно иному поводу, но разве это достаточная причина для того, чтобы я веки вечные оставался врагом К. М.? Мне было бы приятнее думать, что он никогда не считал меня врагом, и я счел бы это все недоразумением, с удовольствием взяв полную ответственность на себя: это лучше, чем спорить о том, виноват я или нет и в какой степени, – на подобные разбирательства у меня нет времени.

Дядя Кор нынче очень часто помогает другим художникам, и неужели было бы противоестественно, если бы он при случае проявил свое участие и ко мне? Я это все говорю не столько в надежде на денежную помощь Его Сиятельства, сколько полагая, что будет неправильно, если он продемонстрирует полнейшую нерасположенность там, где можно, по крайней мере, полностью восстановить хорошее взаимопонимание между нами. Его Сиятельство мог бы помочь мне совсем иначе, чем просто дав денег: например, сейчас или в будущем познакомить меня с такими людьми, у которых я мог бы многому научиться. И если возможно, было бы неплохо найти, при посредничестве Его Сиятельства, временную должность, пока я не устроился на постоянную работу, например в каком-нибудь парижском иллюстрированном журнале. Я говорил с папой об этом, приведет ли это к какому-нибудь результату, я не знаю; однако я заметил, что люди находят странным и не поддающимся объяснению тот факт, что я должен прозябать, принадлежа к такому-то и такому-то семейству. Обычно я отвечаю, что это временно и вскоре все наладится. Но все же я посчитал целесообразным обговорить это с папой и с тобой, а также упомянул об этом в письме господину Терстеху, но Его Сиятельство, кажется, не понял моих намерений, решив, что я намерен жить за счет К. М., и, исходя из этого умозаключения, написал мне весьма резкое письмо, указав, что я не имею никаких прав на что-либо подобное. Я не говорю, что моя позиция верна, но мне бы хотелось сейчас и в будущем избежать кривотолков в мастерских, и потому я, по-моему, должен, хотя бы временно, восстановить хорошие отношения с членами моей семьи в глазах всего мира, рассчитывая на то, что мнение обо мне в итоге изменится. Если этого никто не захочет, быть по сему, но тогда я не смогу помешать людям судачить об этом. Если я прямо сейчас напишу К. М. или отправлюсь к Его Сиятельству, есть шанс, что мое письмо оставят без внимания или что я буду принят весьма холодно, поэтому я рассказываю об этом папе и тебе – ты, пожалуй, можешь мимоходом упомянуть об этом, и тогда меня не поймут превратно. Я не рассчитываю получить от Его Сиятельства деньги, как подумал господин Терстех, разве что он, поговорив со мной, поверит в меня и мое будущее и начнет смотреть на меня совершенно иными глазами. И если он придет к такому выводу, то я точно не отвергну его помощь, это само собой, и тогда он сможет облегчить мне жизнь, не просто дав денег, но и, например, [помогая мне] в течение того времени, пока я не уеду в Париж. Я написал господину Терстеху, что ничуть не удивлен тем, как он воспринял мое письмо, потому что он ранее сам говорил мне о «праздности». И одновременно я вижу по тону твоего письма и чувствую по твоему энергичному содействию, что ты больше не видишь мое трудное положение в таком мрачном свете, поэтому надеюсь, что и господин Терстех постепенно изменит свое мнение. Тем более что Его Сиятельство был первым, кто помог мне с Баргом, за что я вечно буду ему благодарен.

Ты пишешь о манекене. Это не слишком к спеху, но, знаешь ли, он бы очень пригодился при построении композиций и поз. Лучше подождать, чтобы приобрести предмет лучшего качества, чем поспешить и заполучить непригодный для работы экземпляр.

Обращай особое внимание на всевозможные иллюстрации или книги о пропорциях и разузнай о них как можно больше – это чрезвычайно важно, без этого невозможно составить композицию из фигур. Далее, мне нужно что-нибудь об анатомии лошади, овцы и коровы, но такое, что посвящено скорее не ветеринарии, а искусству рисования упомянутых животных. Если я прошу тебя обо всех этих вещах, то лишь потому, что ты скорее, чем я, сможешь купить их сравнительно задешево – мне уже удалось достать так несколько экземпляров, – и потому, что, не расскажи я, насколько они мне необходимы, ты, возможно, обращал бы на них меньше внимания. Если тебе представится возможность, расспроси про листы, посвященные пропорциям, например, у Барга или Виолле-ле-Дюка – это лучший источник подобных сведений.

В будущем я, разумеется, с удовольствием жил бы вместе с тобой, но мы еще не готовы к этому. Если бы К. М. согласился пристроить меня к кому-нибудь поучиться, то я бы действительно от этого не отказался. Даже у плохих художников можно косвенно чему-то научиться: например, Мауве многое перенял у Версхюра в том, что касается изображения конюшни, повозки и анатомии лошади. Но все же насколько первый превосходит второго!

Если тебе представится случай порекомендовать картину Мадиоля для Салона, сделай это, потому что многие из его вещей прекрасны, а он со своими многочисленными малышами сидит на мели. Сейчас он работает над кузницей, которая также будет удачной. А недавно написал старушку, которая превосходна по исполнению и в особенности по цветовому решению. Но он слишком непостоянен. Его карандашные рисунки часто великолепны.

Это письмо довольно длинное, но у меня не получается его сократить. Если я говорю о том, что хорошо бы изменить общественное мнение на мой счет – разумеется, главное, чтобы свое мнение обо мне изменили К. М. и остальные, – то потому, что некоторые люди, например Рулофс, не могут понять, как воспринимать такое скверное положение: что-то не так или со мной, или с противоположной стороной, но они видят, что there is something wrong somewhere anyhow[73].

В подобных обстоятельствах кто-нибудь может проявить осторожность и прекратить со мной общение как раз тогда, когда я больше всего нуждаюсь в советах и наставлениях.

Такие случаи как минимум неприятны, посмотрим, смогу ли я, терпеливо прилагая усилия, справиться с этим, несмотря ни на что. Я думаю, что да. Было бы желание, а возможности найдутся.

И разве можно будет меня винить, если я захочу взять реванш?

Художник рисует не потому, что хочет отомстить, а из любви к рисованию, это подстегивает сильнее, чем любая другая причина. Так что, возможно, в будущем наладится все то, что пока не наладилось.

Этой зимой я собрал много гравюр на дереве: к твоим гравюрам Милле прибавилось много различных других, и ты увидишь, что твоя коллекция гравюр побывала у меня не напрасно. У меня теперь 24 гравюры на дереве, выполненные с картин или в подражание Милле, включая Travaux des champs[74]. Но самое важное – мои собственные рисунки, и все усилия должны быть направлены на это.

Дешевле всего было бы провести лето в Эттене, там достаточно материала. Если не возражаешь, напиши об этом папе, я готов подчиниться в вопросах одежды или чего-либо иного, если им будет так угодно, и тогда этим летом у меня будет больше шансов столкнуться с К. М., если он вдруг приедет туда или в Принсенхаге. Насколько мне известно, это не вызовет особых возражений. Будь то в рамках семьи или вне ее, обо мне всегда будут судачить и говорить всякую всячину, и мнения будут высказываться самые разнообразные.

Я ни на кого не обижаюсь, ведь не так много людей знает, почему художник поступает тем или иным образом.

Обычно крестьяне и горожане подозревают в преступлении или злом умысле того, кто и не подумал бы об этом и кто в поисках живописных мест или образов забирается в такие места, уголки и ямы, которые другой человек предпочтет даже не замечать.

Крестьянин, увидев, как я рисую старый пень и целый час сижу перед ним, подумает, что я сошел с ума, и, разумеется, посмеется надо мной. Юная дама, которая воротит нос при виде труженика в заштопанной, запыленной и пропитанной потом рабочей одежде, безусловно, не сможет понять, почему кто-то посещает Боринаж или Хейст и спускается в угольные шахты, и она тоже придет к выводу, что я сумасшедший.

Но на все это мне, конечно, совершенно наплевать, если ты, господин Терстех, К. М., папа и остальные, с кем я общаюсь, знают, как обстоит дело, и вместо критики скажут: «Этого требует твое ремесло, и мы понимаем, почему это так». Поэтому, повторю, в данных обстоятельствах у меня нет причин не поехать, например, в Эттен или в Гаагу, если получится, и пускай кумушки и кумовья судачат. Во время своего визита папа сказал: «Напиши Тео и решите вместе с ним, как будет лучше и выгоднее». Поэтому не мог бы ты в ближайшее время сообщить, что думаешь по этому поводу? Хейст (неподалеку от Бланкенберга, на берегу моря) или Калмптхаут очень живописны, в Эттене тоже есть материал, и в крайнем случае здесь тоже, хотя тогда мне нужно будет переехать в Схарбек. Схевенинген или Катвейк, пожалуй, тоже в числе возможных вариантов, если К. М. переменит свое мнение относительно меня, и я тогда смогу извлечь пользу, прямую или косвенную, из общения с нидерландскими художниками. Что касается расходов, я посчитал, что они составят как минимум около 100 франков в месяц, меньше невозможно, ибо «не заграждай рта у вола молотящего».

Итак, я жду твоего подробного ответа касательно этого и остального и продолжаю работать у Раппарда. Он написал несколько удачных этюдов, в их числе есть пара тех, что были сделаны с моделей в академии. Ему немного не хватает азарта, страсти, веры в себя и смелости. Кто-то сказал мне однажды: «Nous devons faire des efforts de perdus, de désespérés. Voilà ce qu’il ne fait pas encore»[75]. Его рисунки пером – пейзажи – я нахожу очень точными и очаровательными, но добавить бы им страсти! А теперь я прощаюсь с тобой и мысленно жму руку и остаюсь

Твой Винсент

Посылаю три наброска, еще неумелые, но я надеюсь, что они продемонстрируют тебе, как я постепенно развиваюсь, ты должен принять во внимание, что прошло мало времени с тех пор, как я начал рисовать, хоть мальчиком я и делал маленькие рисуночки. И к тому же этой зимой мне было важно серьезно изучить анатомию, а не создавать собственные произведения.

От всего сердца благодарю тебя за то, что ты послал.

Впрочем, мне не нужно объяснять тебе, что у меня довольно много хлопот. Естественно, мои расходы выше, чем в Эттене, и у меня нет и половины той энергии, с которой я хотел бы и мог бы приняться за работу, будь у меня больше средств.

Но моя мастерская обустраивается. Мне бы хотелось, чтобы ты однажды ее увидел; я повесил там все свои этюды, а ты пошли мне назад те, что у тебя остались, потому что они мне еще могут пригодиться. Пусть их невозможно продать – я и сам признаю все допущенные в них ошибки, – но в них есть нечто настоящее, потому что они выполнены с определенной страстью.

И ты знаешь, что сейчас я бьюсь над акварелями и, если они начнут получаться, их можно будет выставлять на продажу.

Но, Тео, можешь быть уверен, что, когда я впервые принес Мауве свои рисунки, выполненные чернилами, и он сказал, чтобы я попробовал уголь, мелки, кисть и растушевку, мне было чертовски сложно работать с этими новыми материалами и инструментами. Я усердствовал, но казалось, что ничего не выходит, и тогда я потерял терпение настолько, что начал топтать кусочек угля, полностью и совершенно упав духом. И все же некоторое время спустя я отослал тебе рисунки, выполненные мелом, углем и кистью, и возвратился к Мауве с целой пачкой таких же, относительно которых у него – и у тебя тоже, – естественно, были замечания, и по праву, тем не менее это был шаг вперед.

Сейчас у меня похожее время борьбы и разочарования, усидчивости и нетерпеливости, надежды и отчаяния. Но я должен бороться, и, как бы то ни было, спустя некоторое время я научусь писать акварели.

Если бы это было так легко, то не было бы так увлекательно. И с живописью совершенно то же самое. При этом погода стоит ненастная, и этой зимой я выбирался из дому только по необходимости. И все же в моей жизни присутствует радость, и в первую очередь невыразимо прекрасно, что у меня есть собственная мастерская. Когда ты заедешь ко мне на чай или кофе? Вскоре, я надеюсь. В случае необходимости ты можешь остаться у меня ночевать, будет отлично и весело. У меня даже есть цветы, а также несколько ящиков с цветочными луковицами. К тому же я обзавелся еще одним украшением для своей мастерской: удивительно дешево приобрел великолепные гравюры на дереве из «Graphic», некоторые из которых выполнены не по трафарету, а непосредственно с досок. Именно то, о чем я мечтал много лет.

Рисунки Херкомера, Фрэнка Холла, Уокера и остальных. Я купил их у Блока, еврейского торговца книгами, отобрав лучшие из тех, что можно было найти в огромной стопке «Graphic» и «London News» за 5 гульденов. Среди них есть превосходные вещи, в том числе «Бездомные» Филдса (бедняки в ожидании у ночлежки), две большие и много маленьких работ Херкомера, «Ирландские эмигранты» Фрэнка Холла, «Старые ворота» Уокера и, что важнее всего, «Школа для девочек» Фрэнка Холла, а также тот большой Херкомер – «Инвалиды».

Короче говоря, как раз то, что мне нужно.

У меня дома есть прекрасные, излучающие некое спокойствие работы, потому что, старина, пусть я еще далек от того, чтобы создавать такие же великолепные вещи, у меня на стене все же висят несколько этюдов с изображением старых крестьян и т. п., которые доказывают, что мой интерес к этим художникам – не праздный, что я тружусь и тоже стремлюсь создать нечто реалистичное, наполненное чувством. У меня есть 12 фигур землекопов и людей, работающих на картофельном поле, и я раздумываю о том, не выйдет ли что-нибудь из них; в твоем распоряжении тоже имеются некоторые из них, в том числе мужчина, собирающий картофелины в мешок. Короче говоря, я еще не знаю, что именно, но рано или поздно я должен нарисовать что-нибудь, потому что этим летом многое повидал, и здесь, в дюнах, я мог бы написать этюд, изобразив землю и небо и просто добавив фигуры. Я не придаю большого значения этим наброскам и, разумеется, надеюсь выполнить их по-иному, удачнее, но брабантские типажи имеют характерные особенности, и кто знает, нельзя ли их еще как-нибудь использовать. Если среди них найдутся те, которые ты захочешь оставить, не отказывай себе в этом, но те, которые тебе не по вкусу, я бы очень хотел получить назад. Работая над новой моделью, я сразу буду учитывать ошибки в пропорциях на летних этюдах, и, таким образом, они мне будут все еще полезны. Твое письмо шло очень долго (из-за того что его сначала доставили к Мауве, до меня оно добралось еще позже), поэтому мне пришлось обратиться к господину Терстеху, и тот ссудил мне 25 гульденов, пока я ждал твоего письма. Может быть, мне стоит с твоего ведома или тебе с моего ведома достичь определенных договоренностей с господином Т. Ибо ты понимаешь, Тео, что я должен как можно более точно знать, какого распорядка мне придерживаться, должен заранее рассчитывать и понимать, могу ли я что-то предпринять или нет. Так что ты меня очень порадуешь, если мы с тобой точно условимся, и надеюсь, что вскоре ты мне об этом сообщишь.

Мауве пообещал порекомендовать меня в качестве внеочередного члена в Пульхри, чтобы я смог там два вечера в неделю рисовать с моделей и общаться со многими художниками. Тогда в будущем я очень быстро приобрету статус рядового члена. А теперь, старина, спасибо за присланное – и верь мне, жму руку.

Твой Винсент 203 (173). Тео Ван Гогу. Гаага, четверг, 26 января 1882

Схенквег 138, четверг

Дорогой Тео,

я получил твое письмо и приложенные к нему 100 франков и от всей души благодарю за присланное. То, чего я опасался, когда писал тебе в последний раз, со мной действительно произошло, а именно: я заболел и почти три дня непрерывно пролежал в постели с лихорадкой и нервным возбуждением, что временами сопровождалось то головной, то зубной болью. Мое состояние было плачевным, и оно явилось следствием переутомления. Мауве побывал у меня, и мы с ним вновь условились сохранять присутствие духа, несмотря ни на что.

Однако я испытываю к себе огромное отвращение, так как не могу делать то, что мне хочется: в такие минуты появляется ощущение, будто ты, связанный по рукам и ногам, лежишь в глубокой темной яме, бессильный что-либо сделать. Сейчас мне уже лучше, настолько, что вчера вечером я поднялся с постели и начал кое-что делать, приводя в порядок то одно, то другое; а сегодня утром, когда по собственному желанию пришла натурщица, хотя я ее почти не ждал, я при помощи Мауве выбрал для нее позу и попробовал немного порисовать, однако у меня ничего не получилось, и вечером я чувствовал себя слабым и жалким. Но если в следующие несколько дней я буду соблюдать покой, то болезнь отступит надолго, и, если я буду осторожен, не придется опасаться, что это вскоре повторится. Мне очень жаль, что тебе тоже нездоровится. Прошлой зимой в Брюсселе я принимал ванны так часто, как только мог себе позволить: я ходил в бани два-три раза в неделю и чувствовал себя хорошо, и здесь я собираюсь делать то же самое. Я не сомневаюсь, что тебе это также очень поможет, если будешь регулярно их посещать, потому что благодаря этому человек приобретает то, что здесь называют «сиянием», а именно: поры открываются, кожа может дышать и не ссыхаться, как это чаще всего бывает зимой.

Скажу тебе откровенно: я твердо считаю, что ты не должен стесняться время от времени посещать какую-нибудь девушку, если знаешь такую, которой можешь доверять и которая тебе нравится, а таких на самом деле много. Ведь тот, чья жизнь наполнена постоянным трудом, должен непременно оставаться нормальным и сохранять бодрое настроение.

Не стоит заходить слишком далеко и распутствовать, но у природы есть непреложные законы, бороться с которыми губительно. Короче говоря, ты сам знаешь об этом все, что тебе следует знать.

Было бы славно, если бы и ты, и я были женаты, но ничего не поделаешь.

Посылаю тебе маленький набросок, но не думай, что остальные такие же: он довольно тонко прорисован и наскоро подцвечен, но с большими это выходит не всегда, вернее, очень редко.

И все же это, может быть, станет доказательством того, что дело не безнадежно и что у меня начинает немного получаться.

Когда Мауве был здесь в последний раз, он спросил, не нуждаюсь ли я в деньгах. Я тогда смог сохранить невозмутимый вид, да и дела идут лучше, но ты видишь, что в случае необходимости он тоже сможет чем-то помочь.

Так что, хотя еще предстоят немалые хлопоты, я надеюсь, что мы выкарабкаемся. В особенности если господин Терстех окажет любезность и даст мне небольшую ссуду в случае острой необходимости – если тебе это не доставит неудобств.

Ты пишешь о красивых обещаниях. Со мной примерно так же. Мауве уверяет, что все будет хорошо, но это не отменяет того, что мои акварели все еще не очень подходят для продажи. Ладно, во мне самом тоже живет надежда, и я буду усердно трудиться, но порой чувствуешь безысходность, когда пытаешься добавить лишь немного светлого тона, а в результате [краска] ложится слишком толстым слоем. Есть от чего впасть в отчаяние, это совсем не маленькая проблема. А эксперименты или опыты с акварелями обходятся недешево: требуются бумага, краски, кисточки, модели, время и все остальное.

Но я также верю, что меньше всего затрат будет, если продолжать, не теряя времени.

Ведь нужно пережить эту сложную пору. Сейчас я должен перестать делать то, чему научился самостоятельно, и посмотреть на вещи с иной стороны. Прежде чем я смогу ясно воспринимать пропорции, придется приложить немало усилий.

Мне не всегда легко ладить с Мауве, как и ему со мной, потому что, как я полагаю, мы одинаково нервозны, и он прилагает определенные усилия, давая мне указания, а я – неменьшие, пытаясь понять их и применить на практике.

Но я полагаю, что мы уже понимаем друг друга лучше, и наши отношения превращаются во что-то более глубокое, чем поверхностная симпатия. Он очень занят, пишет большое полотно, которое ранее предназначалось для Салона; оно будет великолепным. И еще он работает над зимним пейзажем и несколькими прекрасными рисунками.

Полагаю, в каждой картине и в каждом рисунке он воспроизводит небольшую часть своей жизни. Порой он устает как собака, и в последний раз он сказал: «Я от этого не становлюсь сильнее», и если бы кто-то увидел его в ту минуту, то долго не забыл бы выражения его лица.

Когда мои работы получаются тяжеловесными, с жирными мазками, грязными, темными, безжизненными, Мауве говорит мне в утешение: «Если бы ты уже сейчас работал тонко, в этом присутствовало бы некое изящество, но, вероятно, позднее ты начал бы класть краску более толстым слоем. А сейчас ты прилагаешь усилия, и картины получаются тяжеловесными, но в будущем ты сможешь работать быстро и изящно». Если так случится, я буду не против. И ты уже видишь это на примере данной миниатюры, сделанной за четверть часа; однако после того, как я выполнил ее в более крупном формате, она стала слишком тяжеловесной. И именно потому, что ранее я потратил очень много усилий на большую картину, я смог быстро нарисовать натурщицу на малюсеньком клочке, оставшемся от листа ватмана, когда она случайно приняла такую же позу.

Та натурщица – красивая девушка, – по-моему, позирует в основном Артцу, но она берет по дальдеру[101] в день, а это для меня сейчас слишком дорого. Так что я продолжу работать со своей старой каргой.

Полагаю, выйдет ли рисунок удачным или нет, зависит от твоего состояния и настроения. И поэтому я делаю все возможное, чтобы сохранять ясность ума и хорошее расположение духа. Но все же иногда, как сейчас, меня одолевает какой-нибудь недуг, и все летит в тартарары.

Но и в этом случае лучшее средство – продолжать работать, потому что и Мауве, и Израэльс, и многие другие, кто служит мне примером, умеют извлекать пользу из всех состояний.

Как бы то ни было, у меня сохранилась надежда на то, что, как только я вновь буду в полном порядке, дела пойдут лучше, чем сейчас. Если нужно будет некоторое время отдохнуть, я так и сделаю, но, вероятно, все скоро пройдет.

Тем не менее, подводя итог, я не таков, каким был год или около того назад: раньше не бывало такого, чтобы я проводил целый день в постели, а теперь у меня не получается избежать этого даже из-за пустяка.

Короче говоря, моя юность прошла: я не имею в виду желание жить или энергию, а время, когда мы не чувствуем, что живем – и живем беззаботно. Я бы сказал, что тем лучше, в конце концов, сейчас всё лучше, чем тогда. Держись, дружище, это довольно мелочно и подло со стороны господ «Гупиль и К^о» отказать тебе в деньгах, ты совсем не заслужил такого бессердечного обращения, потому что загребаешь для них жар своими руками и не щадишь себя. Поэтому к тебе должны относиться с определенным уважением.

Мысленно жму руку, надеюсь, что вскоре смогу сообщить тебе новости лучше, чем сегодняшние и вообще последние, но не обижайся, у меня нет сил. Прощай.

Твой Винсент 204 (174). Тео Ван Гогу. Гаага, понедельник, 13 февраля 1882

13 февраля [18]82

Дорогой Тео,

хотя я ожидаю на днях получить от тебя письмо, все же напишу тебе еще раз.

Я слышал кое-что касательно тебя от господина Терстеха, когда тот вернулся из Парижа. Он рассказал мне, что у тебя хорошо идут дела, и казалось, что он доволен поездкой. Когда я пошел к нему, то захватил с собой несколько рисунков, он нашел их лучше предыдущих и добавил, что мне стоит еще раз выполнить несколько маленьких. Этим я сейчас и занимаюсь. Кроме того, я работал над новым рисунком чернилами: старушка за вязанием. Полагаю, она тоже получилась лучше, чем летом, – по крайней мере, в ней больше оттенков. Если у меня будет несколько по-настоящему удачных рисунков чернилами, то, думается, я знаю того, кому они придутся по душе.

Я также недавно написал К. М. о том, что снял здесь мастерскую, и выразил надежду, что он сообщит мне о своем приезде в Гаагу или навестит меня. Дядя Сент этим летом сказал мне, что, если у меня будет рисунок меньшего формата, чем был летом, и более акварельный, я могу просто послать его ему и он возьмет. Возможно, уже совсем не за горами время, когда мои работы смогут принести немного денег, в которых я остро нуждаюсь, чтобы взяться за дело еще серьезнее.

Если сможешь узнать, сообщи мне, какого рода рисунки можно продать в иллюстрированные журналы. Полагаю, им могут понадобиться рисунки чернилами с изображением простолюдинов, и я весьма охотно начал бы работать над чем-нибудь подходящим для печати. Не думаю, что все рисунки создаются непосредственно на досках, должен существовать способ перенести факсимиле на такую доску. Правда, я не знаю наверняка.

Порой я очень хочу увидеть тебя и поговорить. Скоро ли ты приедешь в Нидерланды? Полагаю, папа надеется увидеть тебя на свой день рождения.

Меня очень порадовало то, что господину Терстеху эти рисунки приглянулись чуть больше, теперь я чувствую себя увереннее, работая со своей моделью, и это именно та причина, по которой я должен продолжать.

В двух последних эскизах я гораздо лучше передал характер – так мне сказали все, кто их видел. Сейчас я опять буду рисовать вместе с Брейтнером, молодым художником, который знаком с Рохюссеном так же, как я с Мауве. Он рисует очень искусно и совершенно иначе, чем я, и мы часто вместе зарисовываем людей в харчевне или в зале ожидания. Он иногда заходит ко мне в мастерскую, чтобы посмотреть на гравюры на дереве, и я к нему тоже. Он арендует бывшую мастерскую Апола у Сибенхаара.

На прошлой неделе я посетил показ произведений искусства в Пульхри, где были представлены наброски Босбоома и Хенкеса. Очень красиво; Хенкес изобразил всевозможные фигуры более крупного размера, чем он рисует обычно. Мне кажется, ему нужно почаще создавать такие.

Ко мне также заходил Вейсенбрух.

Я каждый день жду не дождусь твоего письма, потому что надеюсь, что ты мне на днях что-нибудь с ним пришлешь.

Мы должны еще немного продержаться, дружище, и потерпеть, как ты, так и я, и тогда однажды мы оба получим от этого пользу.

Я все же очень рад, что так далеко продвинулся в рисовании людей. Если бы я занимался только пейзажем, то, может быть, уже нарисовал бы то, что можно продать за хорошую цену, но впоследствии все же застрял бы. Создание человеческих фигур – более трудное и сложное дело, но у него есть более серьезные перспективы.

Сегодня днем заходил де Бок, как раз в то время, когда я сидел и работал с моделью, и, увидев натурщицу, он начал рассуждать о том, что ему тоже хочется начать рисовать людей, хотя обычно он этого не делает. Кстати, недавно он выполнил прекрасный рисунок.

В своем предыдущем письме ты упомянул, что не сможешь получить денег, пока не закончишь с описью. Если денег все еще нет, то будь так добр, немедленно напиши об этом господину Терстеху, потому что у меня осталось не более трех гульденов, а сейчас уже почти середина февраля.

Итак, в любом случае жду твоего письма на днях.

Полагаю, в новых рисунках я передал пропорцию гораздо лучше, чем в предыдущих, ведь именно в пропорциях я допускал до этого времени грубейшие ошибки, но, слава Богу, и здесь наметились изменения, и я больше ничего не страшусь.

До свидания, Тео, напиши поскорее, крепко жму твою руку в мыслях.

Твой Винсент 207 (178). Тео Ван Гогу. Гаага, пятница, 3 марта 1882

Пятница, 3 марта

Дорогой Тео,

с тех пор как я получил твое письмо и деньги, я день за днем трудился с моделью и теперь по уши завален работой.

У меня новая натурщица, хотя я ее уже рисовал раньше. Или, вернее сказать, это больше чем одна модель, потому что у меня 3 человека из одной и той же семьи: женщина лет 45, очень похожая на фигуры с картин Эдуарда Фрера, ее дочь лет 30 и ребенок помладше, лет 10–12.

Это бедные люди и, должен признать, безотказные, и это бесценно. Я добился того, чтобы они согласились мне позировать: не без труда и при условии, что у них будет постоянная работа. Это то, чего я и сам охотно желал бы, и полагаю, что это хорошее дело. Молодая женщина некрасива лицом, потому что перенесла оспу, но ее фигурка весьма изящна, и я нахожу ее очаровательной. У них также есть хорошая одежда: вещи из черной мериносовой шерсти, шляпы симпатичного покроя, красивая шаль и т. п.

Не волнуйся о деньгах, потому что я уладил все с самого начала: пообещал им, что буду давать им по гульдену в день, как только продам одну из картин. И что я возмещу то, чего недоплачиваю сейчас.

Однако мне нужно исхитриться и что-нибудь продать.

Если мне это удастся, я хочу пока оставить у себя все, что делаю сейчас: через год я точно выручу за это больше, чем сейчас.

Но все же в нынешних обстоятельствах я буду доволен, если господин Терстех время от времени сможет покупать у меня какую-нибудь картину, в крайнем случае на условиях замены, если он их не сможет продать. Он пообещал навестить меня, как только найдет время.

Причина, по которой я хотел бы придержать свои работы, проста: когда я рисую отдельные фигуры, то всегда принимаю во внимание композицию с бо́льшим количеством фигур, например зал ожидания третьего класса, лавку ростовщика или интерьер помещения. Все же эти более крупные композиции должны созревать постепенно, и, например, для рисунка с изображением трех швей нужно зарисовать, пожалуй, девяносто из них. Voilà l’affaire[102].

От К. М. я получил любезное письмо с обещанием вскорости приехать в Гаагу и навестить меня. Как бы то ни было, это снова лишь обещание, но, может быть, в этом что-то есть. Ладно.

Кстати, чем дальше, тем меньше я собираюсь гоняться за людьми, кем бы они ни были, – ни за покупателями предметов искусства, ни за художниками; единственные, за кем я буду бегать, – это модели, потому что работать без них я считаю определенно неправильным.

Согласись, Тео, приятно, когда появляется маленький лучик света, и я вижу его. Приятно рисовать человека, нечто живое, это чертовски сложно, но все же здорово.

Завтра ко мне в гости придут дети: их будет двое, я должен буду их развлекать и одновременно рисовать. Я хочу, чтобы в моей мастерской кипела жизнь, и у меня есть всевозможные знакомые в окрестностях. В воскресенье ко мне придет мальчик-сирота, прекрасный типаж, – но, к сожалению, ненадолго.

Возможно, я действительно не умею обращаться с людьми, которые придерживаются светских правил, но, с другой стороны, мне больше по сердцу бедняки или простолюдины, и, проигрывая в одном, я выигрываю в другом; но порой я сдаюсь и думаю, что, в конце концов, правильно и справедливо, что я, будучи художником, живу в той среде, которую чувствую и стараюсь выразить. Honni soit qui mal y pense[103].

Сейчас вновь начало месяца, и хотя еще не прошел полный месяц с тех пор, как ты посылал мне [деньги], все же хочу тебя попросить оказать мне любезность и, если возможно, выслать мне на днях опять что-нибудь. Не надо посылать все 100 франков зараз, но хотя бы то, что поможет мне продержаться между сегодняшним днем и временем, когда ты сможешь послать снова. Я говорю это потому, что в одном из прошлых писем ты упоминал, что сможешь получить деньги только после того, как закончишь с описью.

Порой я переживаю, думая, что мне придется заставить моделей ждать [оплаты], потому что они отчаянно нуждаются. До сегодняшнего дня я платил им, но на следующей неделе уже не смогу этого делать. Тем не менее я смогу работать с ними: и с пожилой женщиной, и с молодой, и с ребенком.

Кстати, Брейтнер недавно говорил о тебе: есть то, о чем он очень сожалеет и из-за чего ты, по его мнению, все еще на него злишься. Дело в том, полагаю, что у него остался рисунок, который принадлежит тебе, однако я не разобрался в сути вопроса. Он сейчас пишет большое полотно: рынок со множеством людей. Вчера вечером я прогулялся с ним по улицам в поисках типажей, чтобы позднее в мастерской проработать их с моделью. Так я зарисовал старуху, которую увидел на улице Геест, где находится сумасшедший дом. Вот таким образом [см. иллюстрацию].

А теперь прощай и приятного вечера, надеюсь вскорости получить от тебя весточку.

Твой Винсент

На этой неделе мне также нужно платить за жилье. Спокойной ночи, сейчас уже два часа, а я все еще не закончил.

211 (181). Тео Ван Гогу. Гаага, суббота, 11 марта 1882

Дорогой Тео,

должно быть, ты получил мои письма, это ответ на то, что пришло сегодня днем. Как и договаривались, я тут же послал Терстеху 10 гульденов, одолженных мне Их Сиятельством на этой неделе. Я писал тебе о заказе К. М., вот как это устроилось. Перед тем как навестить меня, К. М., похоже, переговорил с Терстехом и в какой-то миг начал рассуждать о том, что надо «зарабатывать на хлеб». Тотчас мне в голову пришел ответ, это произошло быстро, и, как я полагаю, моя реакция была правильной. Смотри, что я сказал: «Зарабатывать на хлеб? Что вы имеете в виду? – gagner son pain of mériter son pain – ne point mériter son pain, c’est à dire être indigne de son pain, voilà ce qui est un crime, tout honnête homme etant digne de sa croûte – mais pour ce qui est de ne point le gagner fatalement tout en le meritant, oh ça! c’est un malheur et Un grand malheur. – Si donc vous me dites là: tu es indigne de ton pain, j’entends que vous m’insultiez mais si vous me faites l’observation passablement juste que je ne le gagne pas toujours car parfois il m’en manque, que soit, mais à quoi bon me la faire cette observation-là, cela ne m’est guère utile si l’on en reste là[104]. Я на днях попытался, – продолжал я, – объяснить это Терстеху, но или он слегка глуховат на это ухо, или мое объяснение было несколько сумбурным из-за боли, которую мне причинили его слова».

После этого К. М. больше не поднимал вопрос о зарабатывании на хлеб.

Но буря едва не разразилась вновь, потому что я случайно упомянул имя де Гру в связи с выразительностью, и К. М. спросил меня: «Знаешь ли ты, что в личной жизни у него не все было в порядке?»

Ты понимаешь, что К. М. тем самым задел меня за живое и ступил на тонкий лед. Я не могу допустить, чтобы про славного папашу де Гру говорили подобное. И я ответил: «Мне всегда казалось, что художник, демонстрируя свое творчество людям, имеет право молчать о душевных переживаниях, которые относятся к его личной жизни (находящейся в непосредственной и роковой связи с теми особыми сложностями, что порождает создание произведения искусства), если только он не изливает душу очень близкому другу. Со стороны критика неделикатно, – продолжал я, – выуживать нечто предосудительное из личной жизни того, чьи работы безупречны. Де Гру – мастер, такой же, как Милле, как Гаварни».

Кстати, К. М. никогда не считал Гаварни мастером.

(Будь на месте К. М. кто-нибудь другой, я бы выразился коротко и ясно, сказав: «С творчеством художника и его личной жизнью дела обстоят так же, как с роженицей и ее ребенком: можно любоваться младенцем, но нельзя задрать ее рубашку, чтобы посмотреть, нет ли там пятен крови, – это было бы неделикатно во время визита к молодой матери».)

Я уже начал опасаться, что К. М. обидится на меня, но, к счастью, дело приняло более приятный оборот. Чтобы его развлечь, я достал папку с маленькими этюдами и эскизами. Поначалу он молчал, пока мы не дошли до наброска, который я сделал, прогуливаясь вместе с Брейтнером в 12 часов ночи, а именно вид на улицу Паддемус со стороны Турфмаркт (это еврейский квартал рядом с церковью Ниувекерк). Утром, последовавшим за тем вечером, я вновь взялся за перо, чтобы доработать его.

Юлиус Бакхейзен тоже видел этот набросок и тотчас узнал место.

«Ты бы не мог нарисовать для меня еще несколько таких же городских видов?» – спросил К. М. «Да, могу, потому что мне это служит развлечением, когда я устаю работать с моделью. Вот переулок Влерстег, улица Геест, площадь Висмаркт». – «Нарисуй для меня штук двенадцать». – «Хорошо, – сказал я, – но тогда, получается, у нас будет маленькая сделка, и поэтому нужно обсудить цену. Рисунок такого размера, будь то карандаш или перо, я оцениваю в рейксдальдер. Вам кажется, это слишком дорого?»

«Нет, – сказал он и добавил: – Если они окажутся удачными, то я закажу еще 12 [видов] Амстердама, если ты позволишь мне назначать цену, чтобы ты мог заработать чуть больше».

Что ж, мне думается, это неплохой результат визита, которого я поначалу слегка побаивался. Мы с тобой договорились, Тео, что я буду обо всем рассказывать в собственной манере, как Бог на душу положит, поэтому я просто описываю тебе эти маленькие эпизоды так, как они происходят. Тем более что в этом случае ты сможешь заглянуть ко мне в мастерскую, даже находясь далеко.

Я очень жду твоего приезда, когда мы сможем обстоятельнее обсудить, например, то, что связано с делами у нас дома.

Заказ К. М. для меня – свет в оконце! Я постараюсь тщательно выполнить эти рисунки и добавить изюминку. В любом случае ты их увидишь, и я верю, старина, что у меня будет больше таких заказов. Везде найдутся любители рисунков за 5 франков. Немного тренировки, и я буду рисовать в день по одному, и если они выйдут удачными, то вот тебе и корочка хлеба, и гульден в день для модели. Приближается чудесное время, когда дни станут длиннее; утром или вечером я буду работать над «продуктовой карточкой», то есть рисунком, с помощью которого заработаю на пропитание и гонорар для натурщиков, а днем буду серьезно заниматься с моделью. К. М. – это первый ценитель искусства, которого я привлек сам. Кто знает, не получится ли у тебя умаслить второго, а Терстеху, может быть, и третьего, когда его безосновательный гнев пройдет, и тогда дело двинется.

Завтра утром я собираюсь поискать сюжет для рисунков К. М.

Сегодня вечером я побывал в Пульхри: в программе были живые картины и своего рода фарс Тони Офферманса. Я не пошел на фарс, потому что не выношу карикатур и слишком спертого воздуха зала собраний, но живые картины я хотел посмотреть, в первую очередь из-за того, что одна из них была поставлена по мотивам той гравюры, что я подарил Мауве, – «Ясли в Вифлееме» Николаса Мааса. (Другая – с Рембрандта, «Исаак, благословляющий Иакова», с великолепной Ревеккой, которая проверяет, удалась ли ее хитрость.) Картина по мотивам Николаса Мааса была очень удачной в отношении света и тени и даже цветовой гаммы – но с точки зрения выразительности, по-моему, никуда не годилась. В ней совсем не было экспрессии. Я однажды наблюдал это своими глазами: не рождение младенца Иисуса, конечно, но рождение теленка. И я прекрасно помню, какая в этом была экспрессия. Той ночью в хлеву – в Боринаже – присутствовала девочка, загорелое крестьянское личико в обрамлении белого чепца, в ее глазах застыли слезы жалости к бедной корове, когда у той начались схватки и животное с трудом справлялось с родами. Это было невинно, священно, удивительно прекрасно, как картина Корреджо, как Милле, как Израэльс. Ах, Тео, почему бы тебе не послать все к черту и не стать художником? Дружище, ты сможешь, если захочешь. Я подозреваю, что в тебе кроется великолепный пейзажист. Полагаю, у тебя отлично получились бы березовые стволы, борозды на пашне или жнивье, снег, небо и т. д. Entre nous soit dit. Je te serre la main[105].

Твой Винсент

Вот список голландских картин, которые будут выставляться во время Салона.

Израэльс, «Старик» (у него такая характерная голова, что, если бы старик не был рыбаком, получился бы Томас Карлейль, автор «Французской революции» и «Оливера Кромвеля»): сумерки, старый человек сидит дома перед камином, в котором догорает маленький брусок торфа. Хижина, где находится пожилой мужчина, темна, это старый домик с маленьким окном, прикрытым белой шторкой. Собака, состарившаяся вместе со своим хозяином, сидит подле него – два пожилых существа смотрят друг на друга, смотрят друг другу в глаза, собака и человек. А между тем мужчина, достав коробку с табаком из кармана брюк, набивает в сумерках свою трубку. Ничего более: сумерки, безмолвие, одиночество двух старых созданий, человека и собаки, их взаимопонимание, эта задумчивость мужчины – о чем он думает? Я не знаю, не могу сказать, но это должны быть глубокие, долгие раздумья о чем-то неизвестном мне, нечто из далекого прошлого, которое всплыло на поверхность; возможно, это стало причиной выражения его лица – грустное, довольное, покорное, оно напоминает о том знаменитом стихотворении Лонгфелло, которое заканчивается словами: «Но думать о юности будем мы долго». Мне бы хотелось, чтобы эта картина Израэльса выставлялась в паре с картиной Милле «Смерть и дровосек». Я определенно не знаю иной работы, кроме этой вещи Израэльса, которую можно сопоставить со «Смертью и дровосеком» Милле, никакого иного полотна, которое хорошо смотрелось бы подле этого. С другой стороны, я не знаю иного полотна, кроме упомянутой картины Милле, которую можно сравнить с этой работой Израэльса и повесить рядом. Более того, в своем воображении я чувствую острую необходимость поместить эти картины бок о бок, чтобы они дополняли друг друга. Полагаю, висящее рядом полотно «Смерть и дровосек» Милле – именно то, чего не хватает картине Израэльса: одна картина – в одном конце длинного узкого зала, другая – в другом, и чтобы в той галерее не было ни одной другой работы, кроме этих, и только этих двух.

Это прекрасный Израэльс, я, в общем-то, не смог смотреть ни на что другое – так он меня потряс. Хотя там был и еще один Израэльс, маленького формата, с пятью или шестью фигурами: семья рабочего, собравшаяся за столом.

Там был и Мауве: большая картина с изображением пинки, которую вытягивают на берег в дюнах, – это шедевр.

Мне никогда не доводилось слышать хорошей проповеди о смирении, и я даже не мог себе ее представить, пока не [увидел] эти картины Мауве и Милле. Это истинное смирение, не такое, как у священников. Эти клячи, бедные потрепанные клячи – черная, белая, коричневая, – стоят и терпеливо ждут, покорные, готовые ко всему, полные смирения, неподвижные. Вскоре им предстоит протащить тяжелое судно по еще одному, последнему отрезку пути, дело почти сделано. Остановившись ненадолго, они тяжело дышат, покрывшись потом, но не ропщут, не протестуют, не жалуются – ни на что. Это давно пройденный этап для них, многие годы тому назад. Они готовы и дальше смиренно жить и работать, но если завтра их отправят на живодерню, ничего не поделаешь – они покорно примут и это. Я вижу великолепную, высокую, практическую, тихую философию в этой картине; кажется, будто она говорит: savoir souffrir sans se plaindre, ça c’est la seule chose pratique, c’est là la grande science, la leçon à apprendre, la solution du problème de la vie[106].

Мне думается, что эта картина Мауве входит в число тех редких полотен, перед которым мог бы надолго задержаться Милле, бормоча себе под нос: «У этого художника есть сердце».

Были там и другие картины: должен признать, я на них почти не смотрел, мне хватило двух упомянутых выше.

Послушай, Тео, как ты думаешь, не скрывается ли в тебе прекрасный пейзажист? Мы оба должны были просто стать художниками, мы бы смогли заработать на хлеб. Чтобы рисовать людей, нужно быть тягловым быком или ломовой лошадью, человеком, привыкшим к тяжелому труду. Подумай хорошенько, старина.

Тео, будь лучше, чем Х. Г. Т.[107] Когда я с ним только познакомился, он был лучше, чем сейчас: он только-только стал большой шишкой и женился. Теперь он попался, он в ловушке. Чем дальше, тем больше он будет тайно сожалеть о многих, многих вещах, и ему придется это скрывать. Фокус в том, Тео, брат мой, что нельзя никому, кто бы он ни был, позволять сковывать себе руки, в особенности позолоченной цепью. Должен признать, цепь, которой опутан Терстех, очень красива, но, если хорошо подумать, его положению не позавидуешь. Как бы то ни было, быть художником полезнее для здоровья: самая большая сложность – это заработок, но, повторяю, ты, став пейзажистом, добился бы успеха быстрее, чем я, хотя и я тоже в конце концов преуспею. Но ты, если начнешь немедленно, догонишь меня, потому что человеческие фигуры сложны, дело идет медленнее. Ты должен понимать, что я говорю совершенно серьезно.

214 (184). Тео Ван Гогу. Гаага, воскресенье, 2 апреля 1882, или около этой даты

Дорогой Тео,

несколько раз я садился за письмо тебе, но не мог заставить себя закончить, потому что хотел написать тебе о всевозможных очевидных причинах, почему, по моему мнению, тебе стоит стать художником. Но то, что я написал, мне не понравилось, и я не смог подобрать слова, которые были бы достаточно убедительными.

Твои возражения убедительны, но им можно противопоставить множество контрдоводов, которые все же перевесят. К тридцати годам ты можешь преуспеть как художник настолько, что тебя будут уважать. А к твоим работам – относиться серьезно. И в тридцать лет ты еще будешь молод. Благодаря тому, чему ты научился в «Гупиль и К^о», благодаря своему широкому кругозору в тебе есть то, что позволит нагнать многих, кто «начал рано». Ведь у них зачастую случается многолетнее бесплодие, когда они остаются на одном уровне, а тот, кто энергично начинает в более зрелом возрасте, минует эту стадию. Художник – достойная профессия, позволяющая заработать достаточно денег на жизнь, такая же, как, например, кузнец или врач. В любом случае художник – полная противоположность рантье, и, как я уже сказал, если проводить параллель, у него больше сходства с кузнецом или доктором. Ты как раз пишешь об этом, а я прекрасно помню то время, когда ты сказал, что мне следует стать художником, – я тогда считал это занятие весьма неподобающим и слышать об этом не желал.

Отбросить сомнения меня заставила доходчиво написанная книга Кассаня о перспективе – «Guide de l’Abc du dessin», через 8 дней после прочтения которой я нарисовал внутреннее убранство кухни: печка, стул, стол и окно – все на своих местах и в правильном положении, хотя раньше мне казалось магией или случайностью, если рисунок получался объемным и с верной перспективой. Нарисовав что-нибудь одно так, как положено, невозможно противиться желанию преодолеть тысячу других препятствий. Но самое трудное – сделать этот первый шаг. Если бы художник однажды взял тебя за руку и сказал: «Смотри, Тео, это поле нужно рисовать вот так, вот так тянутся борозды пашни, вот по этой причине они проходят так, а не иначе, и вот так их следует изображать в перспективе. И вот большая ива, а дальше, в противоположность ей, – настолько маленькая, и эту разницу в размере ты можешь измерить вот таким образом. Смотри! Если ты перенесешь все на бумагу, эти крупные штрихи с самого начала займут правильное положение, и у тебя будет твердая почва под ногами, опираясь на которую ты сможешь продолжать».

Подобный разговор, при условии, что с тобой говорит кто-нибудь опытный, более полезен, чем многочисленные рассуждения об абстракции или о финансовых вопросах. Я больше не буду двигаться по этому пути, но ты все же на пороге того, чтобы в один прекрасный день получить практическое представление, – и если тебе удастся нарисовать что-нибудь правильно, или, проще говоря, если ты научишься видеть предметы в перспективе, с торговлей предметами искусства будет покончено и ты почувствуешь себя, словно Корреджо, сказавший: «Я тоже художник», и тогда ты тотчас увидишь, что находишься в своей стихии, и тогда – тогда – ты почувствуешь себя моложе и радостнее, чем когда-либо до этого, тогда начнется твоя вторая молодость, которая будет лучше первой, потому что вторая молодость, слава Богу, не заканчивается, не исчезает, как первая. Но моя первая молодость прошла, и твоя тоже приближается к концу.

Что касается образования Кора или содержания мамы, то и другое не пострадает, даже если ты станешь художником. А что касается тебя самого: твоей еды, питья, места для сна, твоей мастерской, твоей модели – они не недосягаемы, если в тебе пробудится желание рисовать, все устроится, вот увидишь.

Тем не менее, чтобы ты не заподозрил меня в пренебрежении к финансовым вопросам, скажу следующее: при всем уважении к твоей нынешней должности продавца, если человек не владеет определенным ремеслом и не умеет ничего делать своими руками, я сомневаюсь в стабильности его заработка.

Так, например, положение Япа Мариса представляется мне более надежным и независимым, чем Х. Г. Т. Я очень ценю способность мыслить и интеллект: если их нет, человек не сможет добиться никакого успеха, вне зависимости от своего ремесла, потому что он не способен проявлять стойкость и защищать собственное дело, – это ты можешь наблюдать на примере Маттейса Мариса. Логично, что люди, способные мыслить и обладающие интеллектом, демонстрируют исключительные таланты в ремесле, и, разумеется, я причисляю нас с тобой к таковым.

Резюмирую: если ты начнешь рисовать, у тебя все получится, и к своим тридцати годам ты как художник добьешься не меньшего успеха, чем добился на сегодняшний день в том, чем занимаешься сейчас. Слово «посредственность» в худшем его значении совершенно не будет относиться к тебе, если ты начнешь рисовать.

Относительно живописи есть две манеры рассуждения: «how not to do it» и «how to do it». How to do it: максимум рисования и минимум красок. How not to do it: максимум красок и минимум рисования.

Теперь у меня будет шанс свести концы с концами, если в этом месяце ты сможешь устроить все так, как говоришь: а именно к середине месяца выслать мне еще 100 франков, на которые я буду жить до начала мая. Я не смог заплатить Терстеху из присланных тобой сейчас 100 франков – у меня было много трат, и я не смог дольше ждать с покупкой брюк и арендной платой. Если ты вновь пришлешь [денег] в середине апреля, я смогу вернуть ему долг и сделаю это, если ты пожелаешь. Но мне бы больше подошло, если бы однажды я нарисовал что-нибудь в счет этих денег. Именно так я должен вести дела – не возвращая наличные продавцам. Мой долг тебе – это другой вопрос. Мы не знаем, как пойдут твои дела. Если ты продолжишь торговать предметами искусства, то получишь [в счет долга] рисунки и картины, а если станешь художником – то деньги, и тогда уж с процентами.

Что касается денег Терстеха: когда я только прибыл сюда, он и Мауве были очень добры ко мне и уверяли, что мне совершенно не о чем беспокоиться, но меньше чем через месяц они полностью переменили настроение и стали рассуждать совершенно иначе. Вероятно, полагая, что я сломаюсь.

Поначалу меня это огорчило, но потом я потерял к этому интерес и решил больше не горевать по этому поводу.

Брейтнер в больнице, я навещаю его иногда, чтобы занести то книги, то принадлежности для рисования. К. М. мне заплатил и сделал новый заказ, но он довольно сложен: 6 заранее определенных городских видов со множеством деталей. Как бы то ни было, я их выполню, потому что, как я понял, за 6 я получу столько же, сколько получил за первые 12. И потом, может быть, нарисую еще Амстердам.

Ко мне заходил Бломмерс, чтобы обсудить показ ксилографий. Просидел три часа, рассматривая гравюры, и был при этом зол, потому что совет Пульхри счел подобные вещи «пригодными для „Южно-Голландского кафе“». Если это все, что они знают о гравюре на дереве, то они поистине большие специалисты! Как бы то ни было, совет Пульхри был не в восторге. Бломмерс все же собирается настоять на своем и попросил меня держать их наготове к следующей субботе. Весьма занятно слышать рассуждения некоторых местных художников о тех, кого они именуют «иллюстраторами», например о Гаварни или о Херкомере!! ОТСУТСТВИЕ знаний в этой области некоторые называют частью своего «общего образования». Удачи им в этом!

Ладно, жму руку.

Твой Винсент

Прими мою благодарность за прекрасную пачку бумаги энгр и за этюды.

В один прекрасный день, когда начнут поговаривать о том, будто я способен лишь рисовать, но не писать маслом, я создам картину – вероятно, в ту самую минуту, когда никто этого не будет ожидать; но пока это преподносится так, будто я обязан это сделать и будто мне нельзя заниматься ничем иным, я не буду браться за это.

220 (190). Тео Ван Гогу. Гаага, воскресенье, 23 апреля 1882, или около этой даты

Тео,

с тех пор, как я написал Мауве: «Знаете ли Вы, что те два месяца уже давно прошли, давайте пожмем друг другу руки и пойдем каждый своей дорогой, это лучше, лучше, чем ссора между нами», – так вот, с тех пор, как я это написал и не получил ни слова, ни знака в ответ, я будто начал страдать от удушья.

Ведь – ты это знаешь – я очень люблю Мауве, и ужасно, что из всего счастья, которое он мне напророчил, мало что осуществится. Ибо я опасаюсь, что чем лучше рисую, тем больше сложностей и препятствий будет встречаться на моем пути. Мне предстоит испытать многие страдания именно из-за многочисленных личных особенностей, которые я не могу изменить. В первую очередь из-за своей внешности и манеры говорить и одеваться, а также потому, что в будущем, когда я стану больше зарабатывать, я продолжу вращаться в иных кругах, чем большинство художников, потому что этого неминуемо потребуют мои взгляды на определенные вещи, сюжеты, которые я захочу запечатлеть.

К письму прилагаю рисунок с землекопами и объясняю почему.

Терстех говорит мне: «У тебя и раньше дела шли из рук вон плохо, все было неудачно и теперь будет точно так же». Погодите-ка! Нет! Сейчас совершенно иначе, чем тогда, и подобные рассуждения просто ошибочны. То, что я не способен заниматься торговлей или учебой, совершенно не доказывает, что я не способен рисовать. Наоборот, если бы я мог стать священником или продавать работы других, то не был бы уволен и не преуспел бы как художник и рисовальщик.

Именно потому, что у меня хватка художника, я не могу бросить рисование и спрашиваю тебя: с того дня, как я начал рисовать, разве я сомневался, колебался или был нерешительным? Мне думается, ты прекрасно знаешь, что я продолжал прокладывать себе путь и, разумеется, постепенно становился все более страстным в борьбе.

Теперь об этом рисунке: я выполнил его на Геесте в моросящий дождь, на улице, стоя в грязи, посреди гама и суматохи, и посылаю его, желая продемонстрировать тебе то, чему служит доказательством мой альбом с рисунками, – я стараюсь запечатлеть моменты, свидетелем которых являюсь. Поставь, например, Итерсона или самого Х. Г. Т. перед ямой с песком на Геесте, где работают землекопы, прокладывая водопровод или газовую трубу, – я бы посмотрел на выражения их лиц и на то, как они нарисовали бы это. Бродить по верфям, переулкам и улочкам, заходить в дома, залы ожидания, даже кабаки – не самое приятное занятие, если ты не художник. Если ты являешься им, тебе больше по нраву посещать самый грязный район – было бы только что зарисовать, – чем чаепитие с приятными дамами. Если только ты не примешься рисовать дам: тогда даже для художника чаепитие будет приятным.

Я просто хочу сказать, что поиск сюжетов, посещение самого места событий, пребывание среди рабочего люда, мучения и хлопоты с моделями, рисование с натуры – это довольно тяжкий труд, порой даже грязный, и на самом деле внешний облик и одежда продавца в магазине не слишком подходят мне и вообще тому, кому не приходится уделять внимание прекрасным дамам и богатым господам, продавая им дорогие вещи и зарабатывая (c. à. d. gagner[108]) деньги, а нужно рисовать землекопов, например в канаве на Геесте.

Если бы я мог делать то же, что Х. Г. Т. или Итерсон, если бы я был на это способен, то не годился бы для своего ремесла, и для моего ремесла лучше, чтобы я оставался таким, как есть, а не подгонял себя под образцы, которые мне не подходят. Я тот, кому не было и не будет удобно в хорошем сюртуке, кто чувствует себя неуютно в респектабельном магазине, особенно сейчас: по всей вероятности, мне было бы там скучно и я был бы скучен для остальных; но я становлюсь совершенно иным, когда попадаю на улицу Геест или работаю в степи или в дюнах. Тогда мое уродливое лицо и мой заношенный пиджак идеально соответствуют окружающей обстановке и я могу быть собой и работаю с удовольствием.

Что бы ни принес с собой [принцип] «how to do it», я надеюсь все преодолеть. Когда на мне презентабельный сюртук, необходимые мне в качестве моделей рабочие или очень боятся меня и относятся ко мне с недоверием, будто я дьявол, или запрашивают высокую плату.

Сейчас я продолжу трудиться так, как трудился до сих пор, и, думается, я не принадлежу к числу тех, кто жалуется, что «в Гааге совсем нет моделей». В общем, когда в мой адрес звучат замечания относительно соблюдений правил приличия – в том, что касается манеры одеваться и говорить, внешнего вида, – что мне на это ответить? Только то, что подобные разговоры для меня скучны.

Разве я не соблюдаю правил приличия в ином смысле: а именно разве я груб и неделикатен? Видишь ли, по моему мнению, вежливость основывается на доброжелательности по отношению ко всем, в особенности по отношению к тем, кого мы знаем, на потребности, которую испытывает любой человек, имеющий сердце, – быть важным для других и полезным; в конечном счете она основывается на человеческой потребности жить в обществе и не быть одиноким. Поэтому я делаю все от меня зависящее: я рисую не для того, чтобы надоедать людям, а чтобы их развлекать, или для того, чтобы привлечь их внимание к вещам, на которые стоит смотреть и о которых не все знают. Я не могу поверить, Тео, что я такое грубое или неотесанное животное, которое заслуживает быть исключенным из общества или, по крайней мере, как говорит Терстех, которое «не должно оставаться в Гааге».

Разве я опускаюсь ниже своего уровня, когда живу среди людей, которых рисую, когда посещаю дома рабочих и бедняков или принимаю их в мастерской? Полагаю, этого требует мое ремесло, и только тот, кто ничего не понимает в живописи или рисовании, способен на нелестные замечания по этому поводу.

Я задаюсь вопросом: где берут своих моделей иллюстраторы из «The Graphic»[109], «Punch»[110] и т. д.? Разве они не отыскивают их в беднейших лондонских переулках, да или нет? Разве знание людей – это врожденное качество, или они приобрели его с течением времени, живя среди людей, обращая внимание на те вещи, которые многие не замечают, и запоминая то, что многие забывают?

Когда я бываю у Мауве или Терстеха, у меня не получается высказываться так, как мне хочется, и это, скорее всего, приносит больше вреда, чем пользы. Когда они привыкнут к моей манере выражаться, это перестанет их беспокоить.

Рисунки из письма 220

Все же объясни им от моего имени, как обстоят дела и что, если те или иные мои слова или действия их огорчили, я надеюсь, что они смогут простить меня; скажи им, найдя выражения получше тех, что могу подобрать я, и настолько вежливо, насколько потребуется, о том, как сильно они меня огорчили, как глубоко опечалили, как много горя доставили мне в те короткие месяцы, которые показались мне такими длинными из-за этой ссоры. Донеси это до них, потому что они этого не знают и считают меня бесчувственным и равнодушным. Сделав это, ты окажешь мне большую услугу, и я полагаю, что таким образом можно будет все уладить. Мне бы хотелось, чтобы они принимали меня таким, каков я есть. Мауве был очень добр ко мне и очень мне помог, но это продолжалось всего две недели – слишком короткий срок.

Прощай, Тео, приложи все свои усилия в этом деле; если мне будет сопутствовать удача, а не горести, мне не придется усложнять тебе жизнь. И на этом довольно, верь мне.

Твой Винсент

Ты наверняка слышал о предложении, которое получил папа, и о том, что мама чувствует себя лучше, а дядя Сент болен. Я занят рисунками для К. М., но то, о чем я тебе написал, так угнетало меня в эти дни, что отвлекало от работы, и тогда я подумал: может, Тео сумеет пролить свет и все прояснится.

То, что меня это угнетало, неудивительно: Терстех уже сообщил мне о том, «что я не смогу остаться в Гааге», и мне подумалось, раз такой человек вбил себе что-то в голову, он повсюду и во всем будет чинить мне препятствия и вредить. Но как же такое возможно и какая муха его укусила? Даже если ему не нравятся мои рисунки, разве это причина, чтобы противодействовать мне, и к тому же такими методами?

222 (195). Тео Ван Гогу. Гаага, понедельник, 1 мая 1882

Дорогой Тео,

получил твое письмо с приложенными к нему 100 франками и сердечно тебя за это благодарю. Оно прояснило для меня больше, чем все мои размышления и тяжкие раздумья насчет Мауве и Х. Г. Т. Я кланяюсь тебе за это, так как верю, что теперь все стало ясно. Если я правильно понял, мне следует спокойно работать, не думая об этом и не принимая это так близко к сердцу, как раньше. По твоим словам, если я буду придавать этому слишком большое значение, то испытаю головокружение, которое возникает у того, кто, не изучив перспективы, хочет последовать за уходящими вдаль линиями в природе и дать им логическое объяснение. И мне думается, что вся перспектива может измениться, если сменить высоту уровня взгляда, который зависит не от предметов, а от смотрящего человека (нагибается ли он или встает на возвышение); так же и изменения в Мауве и Х. Г. Т. отчасти лишь привиделись мне, и их причина кроется в моем собственном настроении. Я не очень разбираюсь в подобных делах, но твое письмо дало мне твердую уверенность в том, что нет причины слишком волноваться, пока я буду продолжать работать. И хватит об этом, потому что есть много других вещей, о которых я хочу написать.

Меня очень тронуло сочувствие Хейердала, кланяйся ему от меня и передавай, что я очень надеюсь и почту за честь познакомиться с ним.

Сейчас у меня готовы два больших рисунка. Первый – «Скорбь» в большом формате, одна человеческая фигура без антуража. Но поза немного изменена: волосы не откинуты назад, а ниспадают на грудь и частично собраны в косу. Таким образом, становится видна линия плеч, шея в районе затылка и спина. А сама фигура прорисована более тщательно.

На второй, под названием «Корни», изображены корни деревьев в песчаной почве. Я попытался придать пейзажу то же настроение, что и фигуре.

Они отчаянно, словно изо всех сил, пытаются закрепиться в земле, и все же бури почти вырвали их оттуда. Как в той бледной худой женской фигуре, так и в черных искривленных корнях с наростами я стремился выразить нечто похожее на борьбу за жизнь. Вернее, в обоих рисунках поневоле отразилась эта великая борьба, потому что я, не мудрствуя лукаво, пытался оставаться верным той природе, которую вижу своими глазами. Во всяком случае, мне показалось, что в них есть некое чувство, но я могу ошибаться; как бы то ни было, ты сам должен их оценить.

Если они тебе понравятся, то, возможно, подойдут для твоей новой квартиры, и тогда получится, что я нарисовал их к твоему дню рождения, с которым я тебя поздравляю. Но так как они довольно крупные (целый лист бумаги энгр), не знаю, стоит ли их послать тотчас же. Что скажешь? Возможно, Х. Г. Т. примет это за наглость или мелочность, если я попрошу его добавить их в ящик с теми предметами, которые будут отправлены назад.

Хотя «Корни» – это просто «карандашный» рисунок, но он был заштрихован карандашом, который потом снова соскоблен, как это делают с живописью.

Что касается плотницкого карандаша, то я думаю об этом следующее. Старые мастера – чем они рисовали? Точно не «Фабером» B, BB, BBB и т. д. и т. п., но неотшлифованным куском графита. Инструмент, которым пользовались Микеланджело и Дюрер, скорее всего, был во многом схож с плотницким карандашом. Однако меня там не было, и я не знаю наверняка, но все же мне доподлинно известно, что с его помощью можно достичь большей глубины, чем с помощью изящного «Фабера» и т. п.

Графит мне больше нравится в своей естественной форме, чем тонко нарезанный в дорогих карандашах «Фабер». А блеск уходит, если для закрепления использовать молоко. Когда на пленэре работаешь [карандашом] «Конте», из-за яркого света бывает сложно понять, что делаешь, в результате лишь позже замечаешь, что рисунок стал слишком темным, но графит имеет скорее серый цвет, чем черный, и можно всегда расширить палитру, проработав рисунок с помощью пера: таким образом, самые темные оттенки графита в сочетании с чернилами выйдут более светлыми.

Уголь хорош, но, если использовать его слишком долго, он теряет свежесть, и, чтобы сохранить изящество линий, его нужно немедленно закреплять. Я заметил, что такие художники, как Рёйсдаль, ван Гойен, Калам, Рулофс, а также некоторые современные рисовальщики часто используют его и для пейзажей. Но если бы кто-нибудь изобрел хорошую ручку с чернильницей для работы вне дома, в мире стало бы больше рисунков чернилами.

Полежавшим в масле углем можно создавать прекрасные вещи, это я увидел у Вейсенбруха. Масло в этом случае закрепляет, а черный цвет становится более теплым и ярким. Однако будет лучше, если я начну использовать этот метод не сейчас, а через год, потому что я стремлюсь к тому, чтобы красота рождалась не за счет использованного материала, а благодаря моим усилиям. Когда я продвинусь в своем деле, то время от временя начну надевать парадный костюм – то есть работать с подобающими рисовальными принадлежностями. И если я сам чего-то достигну, то это станет двойным успехом и дела пойдут в гору. Но пока, до прихода успехов, нужно продолжать бой с тем, что встречается в природе.

В прошлом году я много писал тебе о своих представлениях о любви. Теперь я больше этого не делаю, потому что занимаюсь тем, что осуществляю на практике то, о чем писал. Той, к кому я испытывал описываемые мной чувства, не по пути со мной, она недосягаема, несмотря на всю мою тоску по ней. Разве было бы лучше, если бы я, ведомый мыслями о ней, пропустил все, что встретилось на моем пути? Я сам не могу судить, последователен ли я в своих поступках. Допустим, я начал рисовать землекопа, а он вдруг говорит, что ему нужно идти и он не может или не хочет больше позировать мне, – при этом я начал его рисовать, не спросив разрешения, – в этом случае у меня нет права обижаться на него за то, что он оставляет меня с едва начатым наброском. Следует ли мне отказаться от начатого рисунка? Я думаю, что нет, в особенности если завтра я встречу другого землекопа, который скажет: «Я готов прийти не только сегодня, но и завтра и послезавтра и понимаю, что тебе нужно, продолжай, у меня есть терпение и добрая воля». Возможно, мой первоначальный замысел не осуществится, но разве будет лучше, если я решу: «Нет, мне нужен первый землекоп, даже если он говорит: „Я не могу и не буду“»? Если я начну работать со вторым, совершенно не стоит работать в отвлечении от натуры, которая у меня перед глазами, и думать о первом. Так обстоят дела. И эти соображения я хочу добавить к тому, что писал по этому поводу ранее. Чтобы все устроилось, мне нужна твоя помощь, но я полагаю, что расходы будут не выше, а ниже той суммы, что ты присылал мне в последние месяцы.

Если я смогу рассчитывать на 150 франков в месяц, мне бы хотелось уделить этому занятию еще год. Я также надеюсь, что мне удастся немного заработать, но если нет, я, хоть и с трудом, смогу свести концы с концами. Что будет, когда этот год закончится? Полагаю, мои работы не дают оснований сомневаться в том, что я добьюсь успеха, при условии, что буду продолжать в том же духе и прилагать усилия. И потом, я не из тех, кто работает медленно или нудно. Рисование становится моей страстью, и чем дальше, тем больше оно меня затягивает, where there is a will is a way[111].

Where is a will is a way – это правило должно действовать в обоих направлениях. У меня должно быть желание создавать, а у тех, кто мне симпатизирует, должно быть желание продавать или покупать мои работы.

Полагаю, если есть желание, можно найти и возможности. Но если я буду сталкиваться только с такими рассуждениями, как у Х. Г. Т., мол, это «не пользуется спросом», «вызывает скверное чувство», меня ждет море неприятностей. Ну ладно, как бы то ни было, чтобы справиться с отсутствием спроса и скверным чувством, я буду прилагать еще больше усилий в работе.

Здесь три ночи подряд бушевала ужасная гроза. В ночь с субботы на воскресенье в моей мастерской выбило окно. (Дом, в котором я живу, очень ветхий.) Разбились четыре большие секции, а само окно слетело с петель. Ты можешь представить, что на этом не закончилось. Ветер дул с равнины, и мое окно оказалось как раз на его пути. Ограда внизу также опрокинута, рисунки сорваны со стен, мольберт валяется на полу. Сосед помог мне приладить окно и прибить к нему шерстяное одеяло, заделав дыру величиной не меньше метра. Как ты можешь себе представить, я всю ночь не смыкал глаз. Возникли сложности с починкой, из-за того что это случилось в воскресенье. Домовладелец, небогатый мелкий торгаш, дал мне стекла, я оплатил работу. Это еще одна причина, по которой я хочу переехать в дом неподалеку. Там наверху есть вот такая квартира:

Мастерская больше моей, освещение очень хорошее. Есть мансарда, полностью обшитая досками так, что не видно черепицу. Она невероятно большая – если захотеть, ее можно разделить на много комнат (у меня есть для этого перегородки). Аренда – 12,5 гульдена в месяц, прочный, добротно построенный дом, но он не может принести большего дохода, потому что находится «всего лишь на Схенквеге», а туда богатые квартиросъемщики, которых хотел бы видеть каждый хозяин, не заходят.

Мне бы очень хотелось ее снять, и хозяину я пришелся по душе, и он первый заговорил со мной об этом, и только потом я пошел ее посмотреть.

В заключение хочу заверить тебя, что очень часто думаю о нашем доме и что, по-моему, настроение с обеих сторон изменится через полгода, когда сладится то дело, о котором я тебе писал раньше, и родители приедут меня навестить. Но пока, к сожалению, время еще не настало, и сначала нам нужно сделать так, чтобы дело наладилось. Потому что папе и маме, которые в этих вопросах являются любителями, придется по душе, если все будет иметь более законченный вид (бо́льшую четкость, как, по словам Мауве, называют это деловые люди в Бельгии), а от грубых набросков, которые ты сможешь оценить, когда побываешь здесь, им станет по меньшей мере дурно. До свидания, всего наилучшего.

Твой Винсент

Если ты вскоре приедешь, я не буду отправлять тебе те рисунки. Но мне пора уже время от времени что-нибудь присылать тебе, и если эти два понравятся, я приложу все усилия к тому, чтобы ты получил еще больше работ, и при этом самых разных.

Если ты покажешь своим посетителям те, которые тебе покажутся удачными, то, возможно, это станет началом и их можно будет выставить на продажу, в особенности если можно будет демонстрировать несколько разных рисунков одновременно: они созданы одним человеком, связаны друг с другом, дополняют и объясняют друг друга.

Самое важное для меня – чтобы мои работы понравились тебе. Если я добьюсь этого, продажи тоже пойдут. Но ни ты, ни я не должны подгонять события.

Я полагаю, что смогу многое создать, я собираюсь энергично работать и не считать ворон. И если я сейчас вновь посылаю тебе несколько своих работ, после того как ты вернул мне прежние, как я тебя просил («Аллея Меердерфоорт» и «Скорбь»), то лишь для того, чтобы продемонстрировать тебе, что я способен сделать так много рисунков, как ты захочешь. Если ты скажешь, что они еще незрелы, я продолжу работать дальше, прежде чем начну посылать что-нибудь еще, ибо то, что я выслал, не есть случайность: что у меня получилось, то получилось. Чтобы преуспеть, мне нужно какое-то время непрерывно работать. Но я хочу сказать, что, если ты уже сейчас сможешь показать кому-нибудь последние присланные мной работы, я начну посылать тебе новые, по мере того как они будут появляться. Те, которые ты сочтешь удачными, следует вложить в серое паспарту, и постепенно они образуют коллекцию для показа. Подумай над этим.

Я также нарисовал мужчину у печки – «Бедняка», пожилую женщину с улицы Геест, несколько женских фигур, которые, полагаю, станут хорошим дополнением к остальным, и еще маленькие наброски.

Я не предлагаю спешить, но подумать об этом стоит.

Ты начал мне помогать, не зная, что из этого выйдет, тогда, когда остальные не собирались этого делать. Мне бы очень хотелось, чтобы однажды ты спокойно смог сказать тем, кто считает твою помощь мне неразумным поступком, что ты ничего из-за этого не потерял. Это меня еще больше подстегивает, и я считаю, что ты должен оставлять некоторые рисунки у себя, и каждый месяц к ним будут прибавляться новые. Бывают дни, когда я рисую по пять вещей, но ты должен принимать во внимание то, что только один из двадцати рисунков оказывается удачным. Однако этот один из двадцати больше не является результатом случайности, и на это я могу рассчитывать. Каждую неделю будет появляться один, о котором я буду думать: «Этот останется». Лучше, если те, что «останутся», пока что будут храниться у тебя, чем если я продам их здесь гульденов за 10, и то по милости Божьей и как большое одолжение. Здесь все критикуют технику, но те же избитые истины я слышу, например, и по поводу английских рисунков. Когда я признался Вейсенбруху, что вижу предметы так, будто они нарисованы чернилами, он ответил мне: «Тогда ты должен рисовать пером».

Он, т. е. Вейс., видел «Скорбь» не в малом, а в большом формате и наговорил мне о ней много такого, что меня очень порадовало. Поэтому у меня есть право говорить о размерах рисунка то, что я сейчас скажу. Меня никто не «направлял», не «наставлял», я как бы сам себя научил, и неудивительно, что моя техника на первый взгляд отличается от других. Но это не причина для того, чтобы мои работы не пользовались спросом. Готов поручиться, что «Скорбь» в большом формате, «Женщина с Гееста», «Бедняк» и многие другие в один прекрасный день найдут своего ценителя. Но может случиться и так, что позднее я их доработаю. Кроме того, я вновь работал над «Аллеей Меердерфоорт». Передо мной лежит рисунок с изображением женской фигуры в платье из черной мериносовой шерсти, и я точно знаю: окажись он на пару дней у тебя, ты бы проникся этой техникой и не стал бы требовать, чтобы дело шло иначе.

Поначалу я тоже не воспринимал английские рисунки всерьез, как и любой иностранец, но «я приложил усилия, чтобы узнать их лучше», и не прогадал.

До свидания, довольно на сегодня.

224 (192). Тео Ван Гогу. Гаага, воскресенье, 7 мая 1882, или около этой даты

Можешь рассказать Мауве все, что посчитаешь нужным, относительно содержания этого письма, но не стоит посвящать в это остальных.

Дорогой Тео,

сегодня я встретил Мауве, и у нас состоялся довольно неприятный разговор, из которого мне стало ясно, что наши с ним пути окончательно разошлись. Мауве уже зашел так далеко, что не станет отступать, во всяком случае наверняка этого не захочет. Я просил его зайти ко мне посмотреть мои работы и потом обсудить кое-что. Он наотрез отказался: «Я к вам точно не приду, с этим покончено раз и навсегда».

В конце концов он сказал: «У вас ядовитый характер». Тогда я развернулся – это произошло в дюнах – и один отправился домой.

Мауве не понравилось, что я сказал: «Я – художник». И я не собираюсь брать свои слова назад, ибо само собой разумеется, что они означают: «Всегда искать и никогда полностью не находить». Это полная противоположность выражению «я знаю, я уже это нашел». В моем понимании это слово означает: «Я в поиске, я охочусь за этим, мое сердце жаждет этого». У меня есть уши, Тео, и если кто-нибудь говорит мне: «У вас ядовитый характер», – что мне тогда делать? Я развернулся и пошел назад один, с большой печалью в сердце оттого, что Мауве осмелился мне это сказать. Я не буду просить у Мауве объясниться, тем более не буду извиняться.

И все же – все же – все же. Мне бы хотелось, чтобы Мауве раскаялся в этом. Меня в чем-то подозревают… Это витает в воздухе… Они думают, будто я что-то скрываю. «Винсент скрывает то, что ни в коем случае не должно выйти наружу…» Что ж, я скажу вам, господа, вам, кто так ценит правила приличия и хорошее воспитание, и правильно делает, если только это не лицемерие. Что более прилично, чутко, мужественно: бросить женщину или принять участие в ее судьбе?

Этой зимой я встретил беременную женщину, покинутую мужчиной, чье дитя она носила под сердцем.

Беременная женщина, бродящая по улицам, которая должна зарабатывать на хлеб – ты понимаешь, каким образом.

Я нанял ее в качестве модели и работал с ней всю зиму. Я не смог заплатить ей за полный рабочий день, но при этом оплачивал аренду ее жилья и, слава Богу, пока что сумел спасти ее и ее ребенка от голода и холода, разделяя с ней свой хлеб. Когда я ее встретил, она привлекла мой взгляд потому, что выглядела больной. Я настоял на том, чтобы она принимала ванны и те вспомогательные средства, которые я только мог себе позволить, и ее здоровье намного улучшилось. Я побывал с ней в Лейдене в учреждении для рожениц, где появится на свет ее дитя. Неудивительно, что ей нездоровилось: ребенок принял неправильное положение, и ей пришлось пройти операцию, во время которой ребенка развернули с помощью щипцов. И все же велика вероятность, что для нее все сложится удачно. Она должна родить в июне.

Мне кажется, любой мужчина, стоящий кожи на своих ботинках, в подобном случае поступил бы так же. Свой поступок я нахожу настолько простым и само собой разумеющимся, что не хотел никому об этом рассказывать. Ей было сложно позировать, но она научилась, а я преуспел в рисовании благодаря тому, что у меня появилась хорошая натурщица. Эта женщина предана мне, словно ручной голубь. Я могу жениться лишь однажды, и лучшее, что я могу сделать, – это взять ее в жены, потому что только так я смогу ей помочь, иначе, гонимая нуждой, она вновь встанет на тот путь, который приведет ее к пропасти. У нее нет денег, но она помогает мне зарабатывать, участвуя в моей работе. Я страстно люблю свое ремесло и горю желанием преуспеть в работе, и мой временный отказ от живописи и акварели произошел из-за потрясения, которое я испытал в связи с тем, что меня покинул Мауве, но, измени он свое решение, я с новым энтузиазмом принялся бы за работу. Сейчас я даже смотреть не могу на кисть, ее вид заставляет меня нервничать.

Я написал тебе: «Тео, не мог бы ты объяснить мне поведение Мауве?» Возможно, это письмо прольет свет на многое. Ты – мой брат, и, разумеется, я делюсь с тобой чем-то сокровенным, но когда кто-то говорит мне, что у меня ядовитый характер, я мгновенно прекращаю общение с ним.

Я не мог поступить иначе, я делал то, что руке было по силам, я работал. Я надеялся, что меня можно понять без слов. Я думал о той женщине, для которой бьется мое сердце – которая далеко и не желает меня видеть; а эта бродила по улицам больная, беременная, голодная – зимой. Я не мог поступить иначе. Мауве, Тео, Терстех – у всех вас в руках средства к моему существованию. Лишите ли вы меня куска хлеба? Отвернетесь ли от меня? Я высказал то, что хотел, и теперь подожду ответа.

Винсент

Посылаю тебе несколько этюдов – по ним ты, скорее всего, поймешь, как сильно она мне помогает тем, что позирует.

Мои рисунки созданы «моей моделью и мной».

Фигура в белом чепце – ее мать.

Я бы хотел получить эти три рисунка назад: через год, когда, скорее всего, я буду работать в совершенно иной манере, мне придется опираться на те эскизы, над которыми я очень усердно тружусь сейчас. Ты видишь, что они выполнены очень тщательно. Когда впоследствии я буду работать над каким-нибудь интерьером, залом ожидания или чем-то подобным, они помогут мне восстановить детали.

Я подумал, что тебе, наверное, будет приятно узнать, на что я трачу свое время. Эти этюды выполнены в довольно незамысловатой манере, и, если бы я погнался за эффектом, в будущем они принесли бы мне мало пользы.

Но я думаю, что ты сам это поймешь. Самая подходящая для моей работы бумага – та, на которой нарисована склонившаяся женская фигура, если возможно, то цвета небеленого льна. У меня больше не осталось бумаги такой толщины, кажется, она называется «двойная энгр». Я больше не нахожу ее здесь. Когда ты увидишь, в какой манере выполнены рисунки, то поймешь, что тонкая бумага с трудом могла бы это выдержать. Я хотел добавить к ним маленькую фигурку в платье из мериносовой шерсти, но у меня не получилось. Стул под большой фигурой не закончен, потому что я хочу изобразить на его месте старый дубовый.

228 (193). Тео Ван Гогу. Гаага, вторник, 16 мая 1882, или около этой даты

Дорогой Тео,

если мне удастся доходчивее объяснить тебе то, о чем я писал ранее, ты поймешь, в чем, собственно, дело. И я не собираюсь смягчать краски, говоря о моем визите в Амстердам. Но начну с просьбы: не прими за грубость с моей стороны, если я тебе возражу. И прежде всего сердечно благодарю тебя за приложенные к письму 50 франков. Будет мало толка, если я не выскажусь прямо, однако я готов хранить молчание, если для тебя важнее то, чтобы я признал твою правоту. Но я не думаю, что тебя это заботит в первую очередь, и, вероятно, для тебя естественна мысль о том, что существуют некоторые житейские качества, которые развиты в тебе меньше, чем деловая хватка, – в том, что касается ведения дел, ты вдвое более сведущ, чем я, и я с удовольствием это признаю и никогда не осмелюсь противоречить тебе в этом. Напротив, когда ты мне что-то пытаешься объяснить, я ясно осознаю, что ты гораздо лучше разбираешься в этих вещах. Но с другой стороны, когда дело касается любви, меня порой поражают твои взгляды. И я бы хотел – не обижайся на меня – поделиться с тобой кое-чем новым для тебя. Твое последнее письмо относительно М. и Х. Г. Т. продемонстрировало мне, что ты, похоже, занимаешь прочное положение в том кругу и том обществе, к которому они принадлежат, и придерживаешься манеры поведения, которая мне не присуща, – поэтому ты с ними ладишь, а я нет; но то, что находится за пределами этого общества, ты оцениваешь поверхностно и предвзято. Ибо последнее твое письмо дало мне больше пищи для размышлений, чем ты, возможно, предполагал. Думаю, мой проступок и истинная причина того, что они от меня отвернулись, заключается именно в этом. Когда у человека нет денег, он с самого начала не считается достойным внимания, и с моей стороны было ошибочно и недальновидно принимать за чистую монету слова М. и поверить, пусть даже на секунду, что Х. Г. Т. помнит о том, со сколькими трудностями я уже столкнулся.

В настоящее время деньги – то, что в прошлом называлось правом сильного. Возражать их обладателю опасно, и если ты поступаешь так, в нем это не пробудит новых размышлений, а ты можешь схлопотать по шее, вернее, услышать: «Я больше ничего не куплю у него» или «Я больше не стану ему помогать».

Раз так, я рискую головой, возражая тебе, но я не могу поступить иначе, Тео, если ей суждено слететь, я готов подставить тебе свою шею. Ты знаешь мои обстоятельства и то, что от твоей помощи зависит моя жизнь. Но я нахожусь между двух огней: если я отвечу на твое письмо: «Да, Тео, ты прав, я расстанусь с Христиной», то, во-первых, скажу неправду, признав твою правоту, а во-вторых, возьму на себя обязательство сделать нечто ужасное. Если же я тебе возражу и ты поступишь так же, как Х. Г. Т. и М., то моей шее, так сказать, не сносить головы.

Ну и ради Бога, значит, потеряю голову, если суждено. Другой выход еще хуже.

Далее идет краткий текст с объяснением некоторых вещей, которые могут привести к тому, что ты лишишь меня своей поддержки, если воспримешь их соответствующим образом, но умалчивать о них, дабы сохранить твою помощь, представляется мне скверным поступком, и я лучше рискну. Если мне удастся объяснить тебе то, чего ты все еще, как мне кажется, не понимаешь, Христине, ее ребенку и мне будет гораздо легче. И чтобы этого достичь, я должен отважиться высказать тебе то, что собираюсь высказать.

Описывая свои чувства к Кее Фос, я прямо говорил: «Она, и никакая другая». Ее «нет, ни за что и никогда» не могло заставить меня отказаться от нее. У меня еще была надежда, и, несмотря на это – на тот кусок льда, который я пытался растопить, – моя любовь продолжала жить.

Мне не было покоя. Напряжение стало невыносимым, потому что она всегда хранила молчание, потому что в ответ я не получал ни слова.

Тогда я отправился в Амстердам. Там мне сказали: «Когда ты в доме, Кее покидает его». Твоему «она, и никакая другая» противопоставлено «только не он» – твоя настойчивость отвратительна. Я поместил пальцы в огонь лампы и сказал: «Позвольте мне ее увидеть так долго, пока я смогу держать руку в огне». Неудивительно, что потом Х. Г. Т. так посматривал на мою руку.

Мне кажется, они затушили лампу и ответили: «Ты ее не увидишь». А потом у меня состоялся разговор с ее братом, который – официально или по секрету – сказал мне, что ничто, кроме золотых, на дело не повлияет. Официально или по секрету – для меня оба варианта были одинаково отвратительны, и когда я покидал Амстердам, у меня возникло ощущение, будто я побывал на невольничьем рынке. Пойми, для меня это было уже чересчур, в особенности когда речь зашла о том, что я навязываюсь, и я почувствовал, что те вещи, которые мне говорили, убийственны и что мое «она, и никакая другая» убито. Не сразу, но довольно скоро я осознал, что эта любовь умерла, и ее место заняла пустота – бескрайняя пустота. Ты же знаешь, я верю в Бога и никогда не сомневался в силе любви. Но тогда я почувствовал нечто похожее на: «Боже мой, Боже мой! Для чего Ты меня оставил?» Это казалось выше моего понимания, я думал: «Неужели я обманулся?.. О Боже, Бога нет!» Тот холодный, ужасный прием в Амстердаме был выше моих сил – маски были сброшены.

Разве осмелились бы преподобные Й. П. С. и Т. В. Г., выглядящие так достойно в своих мантиях и с сединой в волосах, проповедовать о любви с кафедры так, как они говорят о ней за закрытыми дверями? Вряд ли.

Мне это напомнило слова пророка: «Что делают старейшины дома Израилева в темноте», – они были адресованы продажным священникам, которые поддались влиянию денег.

Довольно. В то время Мауве отвлек и приободрил меня, я ушел с головой в работу. Затем, в конце января, когда М. отвернулся от меня в трудную минуту и я несколько дней болел, я встретил Христину.

Ты пишешь, Тео: «Если бы ты действительно любил К. Ф., то не стал бы этого делать». Понимаешь ли ты теперь, что после того, что было сказано мне в Амстердаме, я не мог больше это выносить? Разве следовало бы мне тогда впасть в отчаяние? Почему приличный человек должен поддаваться отчаянию? Я не негодяй, я не заслуживаю такого скотского обращения. Ну что они могут сделать со мной теперь? Это правда, они одержали верх в Амстердаме, разрушили мои планы. Теперь я больше не нуждаюсь в их мнении, и, будучи совершеннолетним, я спрашиваю: волен ли я жениться? Да или нет? Волен ли я надеть одежды рабочего и жить как рабочий: да или нет? Перед кем я должен отчитываться, кто может меня заставить жить так, а не иначе?

У кого есть желание мне помешать, пусть заявит о себе! Понимаешь, Тео, я устал и утомился. Подумай над этим, и ты поймешь меня. Папа, дядя Стрикер, Х. Г. Т. и прочие называют себя воспитанными и просвещенными людьми, но проявляют столько грубости, лицемерия, несправедливости, что у меня выворачивает душу. Никогда, никогда ни единого признака сомнения, тени сожаления или откровенного признания с их стороны: «Я сделал то-то и то-то, и это было неправильно».

Они имеют слишком большую поддержку, слишком хорошо знают, что многие хотят сохранить нынешний порядок, и живут в согласии с целым миром.

Если им это нравится, если они думают, что для них все хорошо закончится и что они благодаря этому в конце концов обретут покой, – что ж, пусть делают что хотят, я не могу им помешать. Но я могу и должен принимать решения за себя самого, в согласии со своей совестью. И будет ли мой путь менее верным, если кто-то начнет мне указывать: «Ты сошел с верного пути»? К. М. тоже часто говорит о верном пути, так же как Х. Г. Т. и пасторы. Но К. М. называет и де Гру вульгарным субъектом. Но кто такой К. М.? Пусть продолжает говорить, мои уши от этого устали. Чтобы забыть это, я ложусь на песок у корней старого дерева и рисую его. Одетый в холщовую робу, я курю трубку и смотрю в глубокое синее небо… Или на мох и на траву.

Это меня успокаивает. И такой же покой окутывает меня, когда Христина или ее мать позируют мне, а я высчитываю пропорции и пытаюсь прочувствовать и изобразить длинными волнистыми линиями тело под складками платья.

И тогда я в тысячах миль от К. М., Й. П. С., Х. Г. Т. и чувствую себя гораздо более счастливым.

Но… К сожалению, такие мгновения сменяются временами беспокойства, и мне приходится снова говорить или писать о деньгах, и все начинается сначала. В такие минуты я часто думаю, что Х. Г. Т. и К. М. могли бы принести гораздо больше пользы, если бы не лезли в мои «дела», а просто поощряли бы мои занятия рисованием. Ты скажешь, что К. М. и так это делает, но знаешь ли ты, почему его заказ до сих пор не закончен? Мауве сказал мне: «Ваш дядя сделал это только потому, что побывал у вас в мастерской, и вы сами должны понимать, что это ничего не значит и что это было в первый и последний раз, после чего вас не посетит ни один человек».

Ты должен знать, Тео, что я терпеть не могу, когда мне говорят нечто подобное: моя рука ослабевает и опускается, словно парализованная. В особенности учитывая то, что К. М. тоже наговорил много всего о правилах приличия.

Я нарисовал для К. М. 12 рисунков за 30 гульденов, то есть по 2,5 гульдена за штуку. Это тяжелый труд, в который было вложено сил гораздо больше, чем на 30 гульденов, и несправедливо требовать от меня, чтобы я считал это одолжением или чем-то подобным. Я уже приложил немало усилий, работая над шестью следующими, и подготовил эскизы – но на этом пока остановился. Я трудился над этими новыми рисунками, так что это не лень – я будто оцепенел.

Я уговариваю себя не принимать все это близко к сердцу, но оно не дает мне покоя, остается в моей голове и возвращается, когда я вновь принимаюсь за работу. Поэтому приходится отклоняться от намеченного плана и приниматься за нечто иное.

Я не понимаю Мауве: он поступил бы доброжелательнее, если бы никогда не занимался мной. Что ты мне посоветуешь: продолжить работать над заказом К. М. или нет? Я не знаю, что делать.

Раньше отношения между художниками были иными, теперь же они пожирают друг друга, превратились в важных господ, живут на виллах и занимаются интригами. Мне больше нравится на Геесте или на другой улице в бедном квартале – серой, нищей, грязной, мрачной – там мне всегда интересно, в то время как в этих великолепных домах мне бесконечно скучно, а скучать плохо, поэтому я говорю: «Мне там не место, я туда больше не вернусь». Слава Богу, у меня есть мое дело, но для него мне нужны деньги, а не возможность их заработать, и в этом вся сложность. Если через год или не знаю, через какое время, я буду рисовать Геест или другую улицу так, как я ее вижу, с фигурами старух, рабочих, служанок, то Х. Г. Т. и остальные станут очень любезны со мной, но тогда они услышат от меня: «Проваливайте!» Я скажу им: «Вы, старина, отвернулись от меня тогда, когда я находился в затруднительном положении, я вас не знаю, пойдите прочь, вы загораживаете мне свет».

Господи, чего мне бояться? Какое мне дело до того, что Х. Г. Т. считает «неприемлемым», «непродаваемым»? Когда я чувствую себя подавленным, я рассматриваю «Землекопов» Милле и «Скамью бедных» де Гру, и тогда Х. Г. Т. кажется мне таким мелким, таким ничтожным, а все эти разговоры – такими жалкими, что у меня вновь поднимается настроение, я раскуриваю трубку и приступаю к рисованию. Но если однажды на моем пути окажется кто-нибудь из цивилизованных [господ], он может услышать от меня то, что его весьма отрезвит.

Ты спросишь меня, Тео, относится ли что-либо из этого к тебе, и я отвечу: «Тео, кто давал мне пропитание и помогал мне?» Это был ты, так что к тебе вышесказанное совершенно не относится. Только порой меня посещает мысль: «Отчего Тео – не художник, не станет ли он скучать в том обществе? Не будет ли он впоследствии сожалеть, что не покинул то общество и не обучился ремеслу, не женился, не облачился в блузу?» Но должно быть, есть причины, которые я не способен оценить, так что хватит об этом. Не знаю, что тебе известно о любви и ее основах. Ты считаешь, это бесцеремонно с моей стороны? Я имею в виду, что лучше всего можно понять любовь, сидя у постели больной, и порой без цента в кармане. Это совсем не то, что собирать клубнику по весне, – это длится всего несколько дней, а большинство месяцев угрюмы и безрадостны, но все же и в минуту уныния можно научиться чему-то новому. Иногда мне кажется, что тебе это знакомо, а иногда – что нет.

Я бы хотел пережить семейное горе и семейные радости, чтобы научиться рисовать их, опираясь на собственный опыт. Покидая Амстердам, я чувствовал, что моя любовь, такая искренняя, чистая и сильная, буквально убита, – но все же после смерти человек воскресает. Resurgam[112]. Тогда я встретил Христину. Колебаться и откладывать было нельзя. Нужно было действовать. Если я на ней не женюсь, будет благороднее, если я не стану участвовать в ее судьбе. И все же из-за этого шага передо мной разверзнется пропасть: это отчаянный поступок – «выйти за пределы своего круга», но это не запрещено и не является чем-то дурным, хоть общество и считает иначе. Я обустрою свой быт так, как принято в доме рабочего. Так мне будет удобнее, я и раньше этого хотел, но не мог осуществить. Я надеюсь, что ты не перестанешь протягивать мне руку даже над пропастью. Я говорил о 150 франках в месяц. Ты же утверждаешь, что мне понадобится больше. Погоди. Мои расходы в среднем никогда не превышали 100 франков в месяц с тех пор, как я покинул Гупиля, кроме тех редких случаев, когда я совершал поездки. А у Гупиля я зарабатывал сначала 30 гульденов, а впоследствии 100 франков.

Правда, в последние месяцы у меня было больше расходов, потому что нужно было обустроиться; и я спрашиваю тебя: были ли эти расходы безрассудными или чрезмерными? В особенности если ты знаешь, что происходило в это время. И как часто, как часто в эти годы у меня было меньше 100 франков! И даже когда во время поездок я тратился, разве не учил я при этом языки и не развивался? Разве были эти деньги потрачены впустую?

Теперь мне нужно ходить прямо ногами моими. Если я отложу женитьбу, в моем положении будет нечто неправильное, то, что мне претит. Мы с ней готовы ограничивать себя и обходиться малым, если только будем женаты.

Мне 30 лет, ей 32, то есть мы уже не дети. Что касается ее матери и ребенка, то последний очистил ее от позора; я испытываю уважение к женщине-матери и не интересуюсь ее прошлым. Я рад, что у нее будет дитя, благодаря этому она знает то, что ей следует знать. Ее мать очень трудолюбива и заслуживает орден почета за то, что на протяжении многих лет заботилась о своей семье и восьмерых детях. Она не хочет ни от кого зависеть и зарабатывает на жизнь своим трудом.

Я пишу тебе поздно вечером. Христина неважно себя чувствует, и ее отъезд в Лейден не за горами. Прости меня, если письмо будет написано кое-как, ибо я устал.

И все же, получив твое письмо, я захотел немедленно на него ответить. В Амстердаме я был так решительно отвергнут, ко мне отнеслись с таким пренебрежением, что с моей стороны было бы безумством упорствовать.

Разве мне стоило тогда впасть в отчаяние, утопиться или тому подобное? À Dieu ne plaise[113]. Если бы я так поступил, то был бы плохим человеком. Я возродился, не намеренно, а потому, что нашел путь к обновлению и не отказался начать все заново.

Теперь, однако, дела обстоят иначе, и мы с Христиной лучше понимаем друг друга, мы не зависим ни от чьего мнения, но и далеки от того, чтобы претендовать на сохранение положения в обществе.

Я знаком с предрассудками этого мира и осознаю, что мне предстоит покинуть свой круг, который, впрочем, сам давно меня изгнал. Но тогда и говорить уже будет не о чем, и никому не придет в голову заходить еще дальше. Моя личная свобода неприкосновенна, в свое время я довольно откровенно говорил об этом нашему отцу по поводу случая с Гелом, когда он хотел упрятать меня в сумасшедший дом. Мы с ней совершеннолетние, так что, если папа решит этому воспротивиться, ему придется оформить свой отказ в соответствии с законом, и решать будет судья. Но я все же надеюсь, что до этого не дойдет и мы сможем все уладить более мирным способом.

Возможно, мне придется подождать некоторое время с началом совместной жизни, если обстоятельства будут слишком сложными, но все же и тогда я хочу жениться, не поставив никого в известность, без лишнего шума. Если кто-то начнет судачить об этом, я не буду обращать на это никакого внимания. То, что она католичка, еще больше упрощает вопрос с женитьбой, потому что тогда венчание в церкви, разумеется, отпадает: ни она, ни я не хотим иметь ничего общего с этим. Ты скажешь, что это коротко и в самую точку. Быть по сему. Меня интересует только одно: рисование, у нее тоже есть лишь одна постоянная работа: позирование. Мне бы очень хотелось снять жилье по соседству: оно достаточно просторное, потому что аттик можно превратить в спальню и мастерскую, оно подходит по размерам и освещению и гораздо лучше того, что я снимаю сейчас. Это возможно? Но даже если мне придется поселиться в конуре, я готов скорее довольствоваться коркой хлеба у своего очага и бедствовать, чем жить, не женившись на ней.

Она знает, что такое бедность, я тоже; Терстех и понятия не имеет, что это значит, так же как и ты, Тео. У бедности есть свои положительные и отрицательные стороны. Мы решаемся на что-либо, несмотря на бедность. Рыбаки знают, что море опасно, а шторм ужасен, но никогда не думают, что из-за этого можно остаться дома и прохлаждаться на берегу. Благоразумие они оставляют тем, у кого есть к нему склонность. Налетит шторм, наступит ночь, но что хуже – опасность или страх перед нею? Будем реалистами: сама опасность. До свидания, Тео, уже поздно. Не обижайся на мое письмо, я устал, но все же хотел написать; хотелось бы мне выразиться более ясно и мягко, чтобы ты меня понял, но не воспринимай это как оскорбление и верь мне.

Твой Винсент

Я верю (вернее, во мне зарождается вера), что существует возможность, что мысль «Тео прекратит свою помощь, если я ему возражу» и т. д. и т. п. совершенно напрасна. Все же, Тео, я так часто видел, как происходят подобные вещи, что не буду меньше тебя ценить и не разозлюсь на тебя, если ты поступишь именно так. Потому что буду понимать: он не знает иного, они все так делают, по недомыслию, а не со зла. Если ты продолжишь мне помогать, то это будет нечто новое, счастливый случай, на который я не рассчитывал. Потому что на протяжении долгого времени я бродил, так сказать, представляя себе самое ужасное, и Христина тоже была напугана, потому что я постоянно повторял: «Милая, боюсь, что придет время, когда я останусь совсем без средств». Но я не рассказывал тебе об этом, пока не появилась необходимость. Если ты продолжишь меня поддерживать, такой исход, такое избавление будет настолько невероятным, настолько немыслимым, что я просто сойду с ума от радости, и сейчас я не смею об этом думать и, чтобы не потерять силы, гоню от себя эту мысль, даже в то время, как пишу тебе об этом твердым почерком.

История с Мауве этой зимой преподала мне урок, и я в то время готовился к самому худшему… услышать от тебя свой смертный приговор – то есть слова о том, что ты откажешься мне помогать.

На это ты ответишь, что помощь с тех пор не прекращалась… Но я уже принимал ее с определенной опаской, понимая, что ты еще не знаешь всего, что тебе следовало знать, и что, пока кризис не придет, мне не будет покоя, поэтому я оставался начеку, готовясь к худшему.

И вот кризис наступил, и я не могу ничего решать, ни на что надеяться. Я сказал Христине: «Я отвезу тебя в Лейден. По возвращении я не знаю, в каком состоянии ты меня найдешь – будет ли у меня кусок хлеба или нет, но все, что у меня есть, принадлежит тебе и ребенку в той же степени, что и мне». Христина не знает подробностей – и не спрашивает о них, веря, что я поступлю с ней честно, и желая быть со мной во что бы то ни стало. Постскриптум в твоем последнем письме заставил меня задуматься… Я все гадал: «Что он имеет в виду?» Но прежде я считал, что ты, вероятно, от меня отвернешься, как только все узнаешь.

Поэтому до сих пор я жил с мрачным предчувствием беды и не осмеливаюсь считать, что она меня миновала. Так же я и работал изо дня в день: не осмеливаясь заказывать больше рисовальных принадлежностей, чем мог оплатить в тот день, не осмеливаясь заниматься живописью и браться за дело так, словно отношения с Мауве и Х. Г. Т. могли восстановиться. Думаю, даже если их дружелюбие было поверхностным, их враждебность укоренилась глубоко; в любом случае я понял всю серьезность слов Мауве «С этим покончено раз и навсегда» не тогда, когда он мне это сказал (потому что я принял их достаточно хладнокровно, с бравадой, словно индеец, говорящий во время пыток: «Мне не больно»), а тогда, когда он написал мне: «В следующие два месяца я не желаю иметь с Вами дело». Во всяком случае, тогда, когда я разбил гипсовые модели.

Короче говоря, я понял, что мне нечего ждать от Мауве и Терстеха и следует поблагодарить Бога, если Тео продолжит посылать мне необходимое до тех пор, пока я не доставлю Христину в Лейден в целости и сохранности, после чего во всем признаюсь ему и скажу: «Остановись. Я сделал то и это».

Понял ли ты что-нибудь из того, что я написал?

Поэтому сейчас я пишу тебе в той же манере, в какой говорил с Мауве, когда он сказал мне: «С этим покончено раз и навсегда», – почти с вызовом, с готовностью принять худшее, с хладнокровием, с сарказмом и все же совершенно серьезно, не щадя тебя, критикуя твои манеры, оставив легкомыслие и… ЧЕРТОВСКИ СЕРЬЕЗНО.

Понимаешь ли ты теперь? Тревога за Христину осталась позади, она выстояла, и теперь я готов признаться, сказав: «Господа, вот моя шея, я признаю себя виновным в том, что скрывал от всех вас нечто, требовавшее расходов, но это было сделано для спасения человеческой жизни, и я не хотел об этом говорить, желая спасти ее во что бы то ни стало». А теперь… если ты меня осудишь, я признаю свою вину и не буду протестовать. В обмен на свои деньги ты получишь мои работы, но, если этого недостаточно, я навсегда останусь у тебя в неоплатном долгу. Я готов принять твою немилость, но не готов к твоему милосердию… на него я никогда не рассчитывал и не знаю, на каком я свете… Как обстоят дела? Я подготовился к худшему и не надеюсь ни на что меньшее. Как обстоит дело? Отвечай четко и ясно.

Коротко говоря, я отлично знал, что скомпрометирую себя в глазах мира, помогая Христине, и не рассчитывал, вернее, все еще не рассчитываю, что ты захочешь иметь со мной дело, узнав об этом. Но я не мог оставить ее на произвол судьбы, я хотел ее спасти, даже если бы это стоило мне головы. А теперь я не знаю, что будет с «POLLICE VERSO»[114]: да или нет? Если да – «Идущие на смерть приветствуют тебя!» Я заметил, как большие пальцы на руках приходят в движение, но не знаю, укажут ли они вверх или вниз.

235 (205). Тео Ван Гогу. Гаага, суббота, 3 июня 1882

Дорогой Тео,

сегодня, в субботу, я отошлю тебе следующие два рисунка:

Сушка рыбы в дюнах Схевенингена

Плотницкая и прачечная (вид из окна моей мастерской).

В эти дни я очень часто думал о тебе и иногда – о том далеком времени, когда, если помнишь, ты навестил меня в Гааге, как мы вместе гуляли по Рейсвейксен Треквег и пили молоко на мельнице. Возможно, это повлияло на создание этих рисунков, в которых я старался как можно более наивно изобразить вещи такими, какими они предстают перед моими глазами. Как бы ни было дорого моему сердце то время, когда мы посещали мельницу, все же тогда я был не способен перенести на бумагу все то, что видел и чувствовал. Я имею в виду, что изменения, которые происходят с течением времени, в сущности, не меняют моего восприятия, и тем не менее оно развивается, принимая новую форму. Моя жизнь, как и твоя, более не наполнена солнечным светом, как тогда, и все же я не хочу туда вернуться, потому что именно при преодолении трудностей и невзгод я вижу зарождение чего-то хорошего, а именно способности выразить то, что я чувствую.

Раппарду очень понравился похожий рисунок, а также многие другие – они все сейчас находятся в распоряжении К. М. В особенности Раппарду пришелся по душе большой рисунок с изображением внутреннего дворика. А он-то как раз знает, к чему я стремлюсь, и понимает, как это сложно. Полагаю, ты заметишь, как изменился Раппард со времен своей первой поездки в Париж, когда ты с ним познакомился.

Передо мной лежит том «Household edition» Диккенса с иллюстрациями. Они великолепны, авторы – Барнард и Филдс. Изображены сценки из жизни старого Лондона, которые благодаря характерным особенностям гравюры на дереве имеют совершенно иной вид по сравнению, например, с «Плотницкой». И все же, полагаю, для того, чтобы в будущем работать с такой решимостью и отвагой, сейчас нужно спокойно продолжать наблюдать за всем, и как можно более внимательно. Как видишь, на этом рисунке несколько различных планов, что позволяет оглядеться и заглянуть в каждый уголок. Ему все еще не хватает четкости линий, во всяком случае, у него нет того качества, которое присуще упомянутым выше работам, но это придет со временем.

Я получил весточку от К. М. в виде почтового перевода в 20 гульденов, к этому он не добавил ни единого слова. И я совершенно не понимаю, хочет ли он опять заказать мне что-нибудь, понравились ли ему рисунки. Памятуя о том, сколько он заплатил за предыдущую партию – 30 гульденов, – и принимая во внимание, что последняя была весомее первой (в первой было 12 маленьких работ, а в этой: 1 маленькая, 4 такого же формата, как те, что я приложил к этому письму, 2 больших (итого 7 штук)), мне кажется, что Его Сиятельство встал не с той ноги, когда ее получил, или они ему не понравились по какой-то причине. Я с готовностью признаю, что тому, кто привык видеть только акварели, начертанные пером рисунки, в которых для передачи освещения соскабливается или вновь наносится пигмент, могут показаться грубоватыми. Однако существуют люди, которые находят приятной и бодрящей для организма прогулку на сильном ветру, и здесь так же – существуют любители, которые не пасуют перед подобной грубостью.

Вейсенбрух, например, не посчитал бы эти два рисунка неприятными или неинтересными.

Учитывая эти обстоятельства, если я узнаю, что К. М. предпочтет не получать новых [рисунков], я, разумеется, не стану навязывать их Его Сиятельству, но надеюсь, что ты, когда приедешь, сможешь выяснить, в чем, собственно, дело.

Хоть я и не ожидал получить за эту партию на 10 гульденов меньше, чем за предыдущую, но, разумеется, я рад и 20 гульденам, тем более что я предоставил Его Сиятельству право устанавливать цену. Но если он не против, чтобы я начал работать над следующими шестью или двенадцатью, я бы серьезно занялся этим, потому что не хочу упускать ни одной возможности хоть что-нибудь продать. Мне бы очень хотелось угодить Его Сиятельству: полагаю, если я смогу заработать на аренду и получу больше возможностей сводить концы с концами, это будет стоить потраченных усилий. Вот только Его Сиятельство сам предложил платить больше, а не меньше за более детальные рисунки. И я говорю об этом в основном для того, чтобы узнать, как мне, в конце концов, быть, поступит ли от него новый заказ или нет. Возможно, позднее Его Сиятельство сам мне напишет об этом.

На днях – или сегодня, если останется время, – я пошлю краткое описание своей коллекции гравюр на дереве. Я полностью уверен, что это доставит тебе удовольствие. Хотя этой зимой мои расходы на краски были меньше, чем у остальных, я больше потратил на то, что было связано с изучением перспективы и пропорций, а именно на инструмент, который описал в своем труде Альбрехт Дюрер и которым пользовались голландские мастера прошлого. Он позволяет сравнивать пропорции близко расположенных объектов с теми, что находятся на удалении, когда невозможно построить перспективу в соответствии с правилами. Тот, кто пытается определить это на глазок – кроме тех случаев, когда он очень опытен и натренирован, – всегда ошибается.

У меня не сразу получилось сконструировать эту вещь, но в итоге, после многократных попыток и с помощью столяра и кузнеца, мне это удалось. И благодаря этим более долгим поискам у меня теперь есть шанс добиться гораздо лучших результатов.

Меня бы чрезвычайно порадовало, если бы в твоем гардеробе нашлись брюки и пиджак, которые ты больше не носишь и которые подошли бы мне.

Когда я совершаю покупки, то обращаю внимание на то, чтобы облачение наилучшим образом подходило для работы в дюнах или дома, но моя одежда для выхода в люди слегка поизносилась. Когда я иду работать, то не стесняюсь выходить на улицу в дешевом костюме, однако я стыжусь одежды, которая создает впечатление, будто ее хозяин заметно стеснен в средствах. Моя повседневная одежда ни в коей мере не неряшлива именно потому, что у меня теперь есть Син, которая следит за этим и исправляет маленькие изъяны.

В завершение своего письма еще раз повторю: я уповаю на то, что наша семья не посчитает наши отношения с Син тем, чем они совершенно не являются, – а именно интрижкой. Это вызвало бы у меня невыразимое отвращение и усилило бы раскол между нами. И я надеюсь, что никто не будет лезть с неуместными увещеваниями, пытаясь помешать мне быть с ней. Я имею в виду нечто вроде того, что произносил папа, когда собирался упрятать меня в Гел. Рассуждения о наследстве, которое ты упомянул, бессмысленны уже потому, что, насколько я знаю, мне не оставят никакого наследства, да и вообще никому не оставят, потому что наследовать нечего. Как я слышал, дома буквально нет денег. Единственный человек, от которого, в совершенно иных обстоятельствах, я мог бы что-нибудь унаследовать, потому что мы тезки, – это дядя Сент, но с ним я вот уже много лет нахожусь в непримиримой ссоре, по множеству причин, ссоре такого свойства, что она не уладится лишь оттого, что я стану его подопечным, – я бы и сам этого не пожелал, да и у него, естественно, этого нет даже в мыслях; впрочем, я надеюсь, что, как и в прошлом году, мы с Его Сиятельством не устроим публичной сцены при случайной встрече. А теперь жму руку.

Твой Винсент Гравюры на дереве

Несколько иллюстрированных книг, в том числе Диккенс и «Фридрих Великий» Менцеля, в маленьком формате.

237 (206). Тео Ван Гогу. Гаага, четверг, 8 июня 1882, или около этой даты

Муниципальная больница (4-е отделение. Палата 6, № 9)

Канал Брауэрсграхт

Дорогой Тео,

если к концу июня у тебя получится приехать, то, надеюсь, ты вновь найдешь меня за работой, но сейчас я в больнице, где пробуду приблизительно две недели. На протяжении недель трех я мучился от бессонницы и постоянного жара и испытывал боль при мочеиспускании. И теперь оказалось, что у меня то, что называют «французским насморком», хоть и в очень легкой форме. Из-за этого мне нужно постоянно соблюдать постельный режим, глотать много таблеток хинина, кроме того, время от времени мне попеременно вводят то обычную, то сульфированную воду, так что все это настолько безвредно, насколько возможно. Тебе совершенно не стоит волноваться, но ты понимаешь, что с этим шутить нельзя и следует безотлагательно принять меры: небрежность может привести к тому, что болезнь застареет и усугубится. Пример тому – Брейтнер, который тоже все еще здесь, правда в другой палате, и, вероятно, вскорости будет выписан: он не знает, что я тоже попал сюда.

Ты меня очень обяжешь, если не станешь ни с кем обсуждать это, потому что люди порой считают это чем-то чрезвычайно ужасным или оно превращается в нечто ужасное из-за чрезмерных пересудов. Вот только тебе, конечно, я сообщаю все в подробностях, и ты можешь не молчать, если тебя спросят напрямую, и ни в коем случае не волнуйся. Разумеется, мне пришлось заплатить за две недели вперед, медицинский уход стоит 10,5 гульдена. Для тех, кто лечится бесплатно за счет фонда помощи бедным, и для тех, кто сам платит 10,5 гульдена, разницы в питании и лечении нет. В палате лежит 10 человек, и должен тебе сказать, что лечение во всех смыслах отличное. Я не скучаю, а покой и серьезный, практический медицинский уход идут мне на пользу.

Если сможешь, то, будь любезен, пошли к 20 июня 50 франков на вышеуказанный адрес, только НЕ заказным письмом, чтобы его не пришлось регистрировать. Тебе известно, что я уже получил 100 франков 1 июня. Таким образом, я буду обеспечен на случай непредвиденных обстоятельств. Если мне придется здесь задержаться, то я смогу доплатить и остаться подольше, а если нет, у меня будут средства на жизнь.

Разумеется, мне не терпится вновь приняться за работу: через две недели я буду с нетерпением ждать возможности опять отправиться в дюны.

Син приходит ко мне в дни посещений и присматривает за мастерской. Теперь тебе следует узнать, что за день до того, как отправиться сюда, я получил послание от К. М.: он очень много пишет о «сочувствии», которое он испытывает ко мне и которое также проявил по отношению ко мне господин Терстех. Тем не менее, продолжает он, ему не понравилось, что я с такой неблагодарностью отнесся к заботе со стороны Х. Г. Т. Пусть так. Я лежу здесь, я совершенно спокоен и достаточно сдержан, но, уверяю тебя, Тео, у меня сильно испортится настроение, если кто-нибудь снова начнет проявлять по отношению ко мне такого же рода участие, как Х. Г. Т. в определенных случаях. И когда я размышляю о том, как далеко зашел Его Сиятельство в этом проявлении сочувствия, осмелившись сравнить меня с курильщиками опиума, меня удивляет, что я тогда не выказал свою заботу и не посоветовал ему отправиться ко всем чертям.

Кстати, о курильщиках опиума: комфорт и роскошь, ослепительное общество, в котором вращается Х. Г. Т., и немалая доза лести, которую он получает от каждого встречного, – эти вещи, должно быть, порой дурманят Его Сиятельство сильнее, чем он сам осознает.

Короче говоря, когда я думаю и вспоминаю о Его Сиятельстве, со всей его изысканной по виду вежливостью, со всеми его галантными по виду манерами и элегантной одеждой, то прихожу к выводу, что в его характере присутствует определенное коварство. Хотелось бы мне, чтобы это было не так, но я не могу выразиться иначе. Я ни секунды не сомневаюсь в том, что Его Сиятельство хорошо образован, но, прежде чем я начну его уважать, надо задать вопрос: хороший ли он человек? То есть такой, который не культивирует в себе – принципиально и преднамеренно – ненависть, злобу, желчность и сарказм. Понимаешь, вот в чем вопрос.

Я не ответил на последнее письмо К. М. и не собираюсь этого делать. Я признателен за то, что Его Сиятельство – из сочувствия ко мне, разумеется, – пообещал купить у меня в будущем что-то еще, в особенности если он говорит серьезно, а так ли это, станет ясно со временем.

Еще одна причина, по которой я не против полежать здесь в покое несколько дней, заключается в том, что при необходимости я смогу получить от местного доктора официальную справку о том, что я не должен отправиться в Гел или что я не нуждаюсь в опекуне.

А если и этого будет мало, то, если постараться, я смогу достать и еще одну – за подписью профессора, директора заведения для рожениц в Лейдене.

Но те люди, которые вознамерятся при случае объявить о том, что семья или общество выиграет от того, что человек вроде меня будет объявлен сумасшедшим или обретет опекуна, обладают таким блестящим умом, что, возможно, разбираются в подобных вещах гораздо лучше, чем, например, местный доктор.

Ладно. Мне было бы очень приятно получить письмо от тебя в эти дни.

Син готовится к отъезду. Я много думаю о ней и жду ее скорейшего возвращения. Надеюсь, она справится.

Я какое-то время держался, продолжая работать, но в итоге понял, что нужно срочно обратиться к врачу. И сегодня утром он заверил меня, что я вскоре поправлюсь. Дошли ли до тебя те два маленьких рисунка?

До свидания, жму руку и желаю тебе столько успеха, сколько человек может выдержать.

Твой Винсент

Должен повторить, что из-за случая с Гелом, когда семья хотела установить надо мной что-то вроде опекунства по причине слабого физического здоровья, им теперь будет сложно резко сменить направление, сославшись на финансовую сторону дела, и больше не упоминать о физическом здоровье. Подобные доводы не имеют никаких оснований. Еще раз: я надеюсь, что так далеко они не зайдут.

Напиши поскорее, мне этого очень не хватает.

Ты знаешь, Тео, что я не обсуждаю ни с местным доктором, ни с профессором в Лейдене наши семейные дела, но так как я нахожусь на лечении у первого, а Син – у второго, одного моего слова достаточно, чтобы в случае необходимости противопоставить ходатайство этих двух господ другим потенциальным свидетельствам тех нескольких людей, упомянутых тобой.

242 (210). Тео Ван Гогу. Гаага, воскресенье, 2 июля 1882

Воскресенье, после полудня

Дорогой Тео,

как я уже писал накануне, я побывал в Лейдене. Син родила вчера вечером, роды были очень тяжелыми, но, слава Богу, она выжила, и ее очень милый парнишка тоже. Мы отправились туда вместе с ее матерью и ребенком – ты можешь представить, как мы ужасно волновались, не зная, каким будет ответ, когда спросили о ней медсестру в больнице. И были несказанно рады услышать: «Родила сегодня ночью… но вам нельзя с ней долго говорить». Я не скоро забуду это «вам нельзя с ней долго говорить», потому что это означало «вы все еще можете с ней поговорить», а могло быть и «вы больше с ней никогда не поговорите». Тео, я был так счастлив, когда вновь ее увидел. А она лежала рядом с окном, из которого открывался вид на сад, заполненный солнечным светом и зеленью, пребывая в своего рода дремоте от изнеможения, находясь между сном и бодрствованием, когда подняла глаза и заметила всех нас. Ах, дружище, как она смотрела и как была рада видеть нас и тому, что мы ненароком приехали ровно через 12 часов после того, как все произошло; при этом видеться разрешено всего 1 час, раз в неделю. И она очень повеселела и во всех смыслах пришла в себя, и расспрашивала нас обо всем.

Но кем я не мог налюбоваться, так это ребенком, в особенности потому, что, хотя его и вытащили с помощью хирургических щипцов, он ни в коей мере не пострадал и лежал в своей колыбели с таким видом, будто познал все тайны этого мира. Эти доктора все же молодцы. Но, судя по описанию, положение было критическим. При этом присутствовало пять профессоров, а ее анестезировали хлороформом. К тому времени ей уже многое пришлось вынести: ребенок застрял [в утробе], и это продолжалось с девяти вечера до половины второго утра. У нее и сейчас все еще сильные боли. Но она позабыла все, увидев нас, и даже сумела сказать, что мы вскоре вновь будем заниматься рисованием, и я совсем не против того, чтобы ее предсказание сбылось. У нее нет разрывов или чего-нибудь другого, вполне возможного в таких случаях.

Черт побери! Я так благодарен за это! Вот только мрачная тень все еще грозит нам, и мастер Альбрехт Дюрер прекрасно понимал это, поместив смерть позади молодой пары на прекрасной гравюре, которая тебе известна. Но мы надеемся, что мрачная тень так и останется тенью и вновь исчезнет. Теперь, Тео, тебе все об этом известно, если бы не твоя помощь, Син, вероятно, не было на свете. И еще кое-что: я сказал Син, чтобы она попросила профессора хорошенько ее осмотреть, так как у нее часто бывает то, что называется белыми выделениями. И он дал ей советы, как надо себя вести, чтобы полностью поправиться.

Он говорит, что она не раз была на волосок от гибели, когда у нее болело горло и случился выкидыш, а также этой зимой, что она совершенно ослаблена многими годами невзгод и волнений, что теперь, когда ей не придется вести такую жизнь, она сама по себе может оправиться, если ничего не случится и у нее будут покой и укрепляющие здоровье средства, если она будет подолгу находиться на свежем воздухе и не станет заниматься тяжелым трудом.

Когда ее горести останутся в прошлом, в ее жизни начнется совершенно новая глава, и хотя она не сможет вернуть свою весну, которая была весьма суровой, тем ярче будет вторая пора ее расцвета. Ты же знаешь: в середине лета, когда жара спадает, на деревьях опять появляются новые листья, новая молодая зелень перекрывает старую, пожухлую.

Я сижу и пишу тебе письмо у матери Син, у окна, выходящего в своего рода внутренний дворик. Я зарисовал его дважды: первый раз в большом и второй – в меньшем формате. Оба сейчас у К. М., это те самые рисунки, которые так понравились Раппарду, в особенности большой. Я бы хотел, чтобы ты на них посмотрел, если навестишь К. М., потому что мне интересно узнать твое мнение, особенно о большом. Когда ты приедешь?

Я очень по тебе скучаю. Ладно, брат, теперь ты знаешь, что сегодня я плакал от счастья. Спасибо за все, старина, и верь мне, мысленно жму руку.

Твой Винсент 244 (212). Тео Ван Гогу. Гаага, четверг, 6 июля 1882

Дорогой брат,

получив твое письмо, а также приложенные к нему 100 франков, благодарю тебя от всего сердца и хочу сразу же тебе ответить. Полагаю, будет полезно объяснить тебе, обстоятельно, откровенно и со всей серьезностью, на которую я только способен, некоторые важные истины, которые тебе следует знать и понимать. Так что я надеюсь, что ты прочтешь это письмо не торопясь и терпеливо – от этого для меня очень многое зависит. Завтра утром я вернусь в больницу и спокойно приклоню там голову, если буду знать, что объяснил тебе все, так подробно и ясно, как это позволяет расстояние между нами.

Было бы гораздо лучше, если бы ты сейчас находился рядом и я мог бы еще сегодня днем все здесь тебе показать и обсудить с тобой. Но будем надеяться, что это произойдет в августе. Перед тем как затронуть всевозможные иные темы, должен тебе признаться, что один пассаж из твоего письма с описанием вечернего Парижа очень тронул меня. Он пробудил во мне мои собственные воспоминания, когда я точно так же любовался «Paris tout gris»[115] и был поражен этим чрезвычайно странным эффектом; при этом черная фигурка и типичная белая лошадь позволили оценить по достоинству утонченность этих необычных серых тонов. Эта темная нотка и белесоватость являются ключом к гармонии. И теперь, находясь в больнице, я по воле случая оказался под большим впечатлением от одного мастера, который гениально описывает этот серый Париж. В «Странице любви» Эмиля Золя я нашел несколько мастерски, мастерски написанных или нарисованных видов города, совершенно в духе простого пассажа из твоего письма. И эта маленькая книжка породила во мне твердое намерение прочесть всего Золя, из которого до той минуты я знал всего лишь пару коротких отрывков: к одному из них я пытался сделать иллюстрацию, «Ce que je veux», а другой фрагмент с описанием старого крестьянина в точности передавал рисунок Милле. В тебе заложено нечто чрезвычайно артистичное, брат, развивай это, позволь этому в той или иной манере укорениться и прорасти, не выдавай это первому встречному, но серьезно подумай об этом еще раз, и не беда, если в результате раздумий это примет более определенный вид и станет важным занятием для тебя. Но возможно, я вступил на запретную территорию, так что на сегодня довольно об этом. Повторю одно: в твоем коротком описании заложен «рисунок» – очевидный и понятный для меня, хотя ты еще не довел свое восприятие до того уровня, чтобы оно приобрело более крепкий каркас и встало на ноги, чтобы его увидели и ощутили все. Когда ты оставляешь описание, начинается настоящая боль и муки творчества – но у тебя чертовски хорошее творческое мышление. У тебя сейчас не получается продолжать, потому что ты не веришь сам в себя в этом смысле, иначе ты бы уже перепрыгнул этот ров. Дерзай! Все же довольно об этом. В твоем описании присутствует нечто je ne sais quoi[116]: дух – воспоминание – например, об акварели Боннингтона, только расплывчатое, словно в тумане. Знаешь ли ты, что рисовать словами – это тоже искусство, и это порой выдает дремлющую где-то скрытую силу, точно так же как голубое или серое облачко дыма выдает огонь в очаге.

Разумеется, я ценю то, что родители делали для меня, пока я болел, – ты помнишь, я тебе сразу же об этом написал, – и в той же мере ценю визит Х. Г. Т. Есть причина, почему я не стал тотчас сообщать родителям о Син или о чем-нибудь еще, а просто в двух словах рассказал им о своем выздоровлении. И вот почему: нечто из того, что произошло прошлым летом и этой зимой, будто железным заслоном отгородило прошлое от настоящего.

Я совершенно не намерен в той же манере, как в прошлом году, обращаться за советом к папе и маме или интересоваться их мнением, потому что уже тогда я воочию увидел разительные отличия в нашем образе мысли и представлениях о жизни. Тем не менее я от всей души желаю сохранить мир и убедить их, что будет неправильно, если они обратятся против меня, решив, будто я навоображал себе что-то, не зная, как взяться за дело, – уверяю, они заблуждаются, полагая, будто я настолько ошибочно оцениваю существующее положение вещей, что они должны меня «направлять».

Поверь, Тео, я говорю это не из-за горечи, презрения или неуважения к родителям – и не превознося себя самого, – но только для того, чтобы объяснить тебе кое-что, а именно: папа и мама – не те люди, которые способны понять меня, мои ошибки, мои лучшие стороны; они не могут поставить себя на мое место: споры с ними приводят только к разладу. Что же теперь делать??? Вот мой план, который, я надеюсь, ты одобришь. Я надеюсь все устроить так, чтобы в следующем месяце я сумел отложить 10, а лучше 15 гульденов. Тогда – но не раньше – я напишу родителям, что мне нужно поговорить с ними и что я хочу попросить папу еще раз приехать погостить за мой счет.

Тогда я покажу ему Син и ее малыша, которого он не ожидает увидеть, а также дом в ярком свете и мастерскую, полную вещей, над которыми идет работа, а сам я, надеюсь, к тому времени совершенно поправлюсь.

Мне думается, что все это произведет на отца более правильное, серьезное и благоприятное впечатление, чем разговоры или письмо. Короче говоря, я расскажу ему, как Син и я еле справились с ее страшной беременностью этой зимой, как ты постоянно нам помогал и продолжаешь помогать, хотя узнал о Син не сразу. Что она для меня бесценна, во-первых, по причине любви и привязанности, которые под влиянием обстоятельств окрепли в нас, а во-вторых, по причине того, что она с самого начала, выказав большой энтузиазм, ум и практическую сноровку, полностью посвятила себя тому, чтобы помогать мне в моей работе. И что, как мы от всего сердца надеемся, папа одобрит, что я взял ее в жены. Я не могу выразиться иначе, чем «взял», потому что не брачные формальности делают ее моей женой, а существующая связь – чувство, что мы взаимно друг друга любим, понимаем и поддерживаем. Что папа может сказать по поводу самого брака? Полагаю, вердикт будет таким: «Женись на ней».

Мне бы хотелось, чтобы у папы сложилось свежее и ясное представление о том, что меня ожидает новое будущее, чтобы он увидел меня в обстановке, весьма отличной от той, которую он, возможно, себе представляет, чтобы он полностью уверился в моем расположении к нему, не сомневался в моем будущем и отбросил мысли об опекунстве или Геле на тысячу миль. Понимаешь, Тео, я не знаю более короткого и прямого пути или способа, чем тот, который я описываю, чтобы по-настоящему быстро восстановить хорошие взаимоотношения. Напиши мне, что ты думаешь по этому поводу.

Как бы то ни было, мне кажется, будет нелишним еще раз поведать тебе о моих чувствах к Син, хоть это и непросто. Когда я с ней, у меня возникает ощущение, что я дома, словно она принесла с собой мой «собственный очаг», словно мы срослись. Это сокровенное, глубокое, серьезное чувство, над которым нависает мрачная тень ее и моего безрадостного прошлого, та, о которой я тебе уже писал: мне кажется, нечто мрачное так и будет нам угрожать и нам придется непрерывно бороться с этим всю жизнь. Но одновременно я ощущаю полнейший покой, ясность и бодрость при мысли о ней и том правильном пути, который простирается предо мною.

Как ты помнишь, в прошлом году я часто писал тебе о Кее Фос, так что, полагаю, ты имеешь представление о моих переживаниях. Не думай, что тогда я преувеличивал свои чувства: любовь, которую я испытывал к ней, была сильной и страстной и совершенно иной, чем то чувство, которое я испытываю к Син. Когда в Амстердаме я узнал, что Кее, вопреки моим ожиданиям, испытывала ко мне своего рода отвращение, потому что считала мое поведение навязчивым и даже, не желая меня видеть, «покидала свой собственный дом, пока я там находился», тогда – но ни в коем случае не раньше – по той любви был нанесен смертельный удар. Это я осознал лишь позднее, здесь, в Гааге, очнувшись от оцепенения. В то время меня охватило нечто похожее на невыразимую меланхолию, которую невозможно описать. Помню, тогда я очень часто думал об исполненных мужества словах папаши Милле: «Il m’a toujours semblé que le suicide etait une action de malhonnête homme»[117].

Пустота и невыразимые душевные терзания привели к тому, что я подумал: «Да, я могу понять тех, кто бросается в воду». Вот только я был далек от того, чтобы поддерживать действия этих людей, и слова, которые я привел выше, стали мне твердой опорой, и я решил, что лучше всего взять себя в руки и найти лекарство в работе. И тебе известно, с каким усердием я тогда принялся за дело.

Да, сложно, ужасно сложно и совершенно невозможно считать иллюзией страсть, подобную той, что я испытывал в прошлом году. Папа и мама поступают именно так, но я утверждаю: «Даже если этому никогда не будет суждено сбыться, это могло быть». Это не было иллюзией, просто не совпали жизненные позиции, а обстоятельства сложились так, что пути наши начали расходиться все дальше и дальше, вместо того чтобы соединиться.

Ты понимаешь теперь мои мысли на этот счет – ясные и искренние: это было возможно, но теперь этого никогда не произойдет. Была ли Кее Фос права, испытывая отвращение ко мне? Был ли я прав в своем упорстве? Признаюсь, мне это неизвестно. И я вспоминаю и пишу об этом не без боли и печали: мне бы очень хотелось лучше понять причины поведения Кее Фос в то время, понять, как получилось, что ее и мои родители повели себя так недобро и непримиримо, что выражалось не столько в их речах – хотя и в них, притом очень определенно, особенно в тех, что были более уклончивыми по содержанию, чем по форме, – сколько в полном отсутствии в них настоящего, теплого, живого сочувствия. Я не могу выразиться мягче, однако все же воспринимаю это как их умонастроение, о котором предпочитаю забыть.

Сейчас – в нынешних обстоятельствах – это превратилось в подобие большой глубокой раны, которая зажила, но которую я всегда буду чувствовать.

Тогда – той зимой – мог ли я тотчас же вновь ощутить «любовь»? Совершенно ясно, что нет. Но разве плохо, что ничто человеческое во мне не умерло и не притупилось, что именно мое горе пробудило во мне сочувствие к другим? Я думаю, что нет. С самого начала я увидел в Син такого же одинокого и несчастного человека, как я сам. Итак, будучи несломленным, я пребывал именно в таком душевном состоянии, которое побудило меня оказать ей практическую поддержку, что помогло и мне самому остаться на ногах. Но постепенно, мало-помалу отношения между нами стали меняться. Появилась определенная потребность друг в друге. Такая, что мы все время проводили вместе, чем дальше, тем больше проникая в жизнь друг друга, и тогда появилась любовь.

Тео, возможно, я затрону болезненную для тебя тему, объясняя, что имею в виду. В прошлом ты тоже испытывал к простолюдинке то, что родители называют «иллюзией», тогда из этого ничего не вышло – не потому, что ты не смог пойти по тому пути, но потому, что обстоятельства изменились, а ты с тех пор приспособился к жизни в другом круге и занял там прочное положение, и если ты захочешь жениться на женщине своего сословия, это не будет воспринято как новая иллюзия. Тебе не сделают ни одного замечания, и даже если первая история закончилась ничем, новая любовь может дать свои плоды, и ты добьешься успеха. По-моему, твой путь заключается в том, чтобы ни в коем случае не жениться на женщине из народа – простолюдинка была для тебя так называемой иллюзией; теперь же твоя реальность – женщина такого же положения, как Кее Фос.

Однако для меня все наоборот: моей иллюзией (ХОТЯ Я СОВЕРШЕННО НЕ СЧИТАЮ ЭТО СЛОВО ИЛИ ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПОДХОДЯЩИМ ИЛИ ПРАВИЛЬНЫМ НИ ДЛЯ МОЕГО, НИ ДЛЯ ТВОЕГО СЛУЧАЯ) была Кее Фос, а реальностью стала женщина из народа.

Мое положение во многом отличается от твоего. Твоя неудача постигла тебя, когда тебе было двадцать лет, моя меня – в прошлом году, но несмотря на то, что и ты, и я пережили иллюзию, неудачу, или что там еще – я действительно не знаю, как это назвать, – это не исключает ни для тебя, ни для меня возможности испытать нечто более реальное. Ибо я серьезно полагаю, что ни ты, ни я не созданы для целибата.

Вот к чему я веду: то, что между мной и Син, – это подлинное; это не сон, это реальность. Я считаю благословением то, что мои мысли и моя работоспособность нашли точку приложения, определенное направление. Я испытывал глубокую страсть к Кее Фос, и она в некотором отношении была очаровательнее Син, но разве любовь к Син из-за этого может быть менее искренней? Разумеется, нет. Потому что обстоятельства слишком серьезны и все сводится к действиям и практике, и так было с самого начала, как только я ее встретил.

Понимаешь, каков результат?.. Когда ты приедешь, ты не найдешь меня подавленным или меланхоличным, но окажешься в обстановке, которая, по моему мнению, успокоит тебя или, по крайней мере, порадует: новая мастерская, молодая семья.

Не воображаемая или таинственная мастерская, а такая, которая укоренена в полноценной жизни. Мастерская с колыбелью и ночным горшком. Где нет застоя и все располагает, подталкивает и побуждает к деятельности.

Теперь, если мне станут пенять, что я не умею обращаться с финансами, я покажу мой уголок. Я приложил все усилия, брат, чтобы ты увидел (и не только ты, а каждый, у кого есть зрение), что я стараюсь подходить ко всему с практической стороны и порой мне это даже удается. HOW TO DO IT.

Этой зимой мы пережили ее беременность, у меня были расходы на обустройство – сейчас она стала матерью, а я четыре недели болел и все еще не поправился, – но, несмотря на все это, помещение остается чистым, красочным, светлым и прибранным, и у меня есть мебель, постельное белье и рисовальные принадлежности, которые необходимы.

Я потратил на это столько, сколько было нужно, без сомнения, это немаленькая сумма, но твои деньги не выброшены на ветер: появилась новая мастерская, которая пока не может обойтись без твоей поддержки, но при этом заполнена мебелью и необходимыми инструментами, не теряющими в цене, и в ней постепенно будет создаваться все больше рисунков.

Как думаешь, старина, если ты сейчас приедешь и зайдешь сюда, в жилье, наполненное жизнью и событиями, и будешь знать, что ты – основоположник всего этого, не испытаешь ли ты чувство настоящего удовлетворения, гораздо большего, чем если бы я был старым холостяком и прожигал свою жизнь в кафе? Хотел бы ты, чтобы было иначе??? Тебе известно, что я не всегда был счастлив, но очень много страдал, и теперь благодаря твоей помощи для меня наступила молодость, я начал по-настоящему развиваться.

Сейчас я только надеюсь, что ты продолжишь наблюдать за этими решительными изменениями, даже тогда, когда кто-нибудь будет утверждать, что с твоей стороны было и остается неразумным помогать мне. И что в существующих рисунках ты станешь видеть, как и прежде, зерна будущих. Еще немного времени в больнице, и я вновь приступлю к работе, а Син с малышом – к позированию.

Мне ясно как день: нужно прочувствовать то, что делаешь, нужно жить в реальности семейной жизни, если хочешь передать эту семейную жизнь в мельчайших подробностях, будь то мать с малышом, прачка или швея – не важно. Благодаря упорному труду рука постепенно начинает подчиняться этому чувству. Но избавиться от этого чувства и отказаться от дара иметь собственную семью было бы самоубийством. Поэтому я говорю: «Вперед!» – несмотря на мрачные тени, проблемы, сложности, также связанные, к сожалению, с вмешательством и пересудами людей. Тео, уверяю тебя, хотя я, как ты верно заметил, ни во что не лезу, меня это часто ранит до глубины души. Но знаешь, почему я им больше не противоречу и держусь в стороне от этого? Потому что я должен работать и нельзя, чтобы из-за пересудов и трудностей я сбился с пути.

Но я держусь в стороне от этого не потому, что боюсь их, или потому, что мне нечего сказать. Как я часто замечаю, в моем присутствии они не говорят ничего подобного и даже уверяют, что ничего не говорили. Что касается тебя: если ты будешь знать, что я не вмешиваюсь потому, что не хочу нервничать и боюсь, что это повлияет на мою работу, то поймешь, чем обусловлено мое поведение, и не воспримешь это как малодушие с моей стороны, не правда ли?

Не думай, будто я считаю себя идеальным или не вижу своей вины в том, что многие считают меня неприятным типом. Часто я впадаю в ужасную и тягостную меланхолию, обижаюсь и настолько нуждаюсь в сочувствии, что это сравнимо с жаждой и голодом, – и когда не получаю этого сочувствия, становлюсь демонстративно безразличным, едким и начинаю подливать масла в огонь. Я не люблю компании и не люблю общаться с людьми, зачастую мне мучительно и сложно с ними разговаривать. Но знаешь, в чем едва ли не главная, если не единственная причина всего этого? В элементарной нервозности: я – человек весьма чуткий как в физическом, так и моральном отношении – приобрел это свойство в годы чрезвычайной нужды. Спроси об этом любого врача, и он сразу поймет, что это не могло закончиться иначе: ночи, проведенные на холодных улицах, под открытым небом, боязнь не найти пропитание, постоянное внутреннее напряжение из-за отсутствия работы, ссоры с друзьями и семьей как минимум на ³/₄ являются причиной некоторых особенностей моего нрава. И разве не поэтому у меня порой случаются приступы плохого настроения или времена подавленности?

Но я надеюсь, что ты или кто-нибудь другой, кто захочет приложить усилия, чтобы понять это, не станете осуждать меня из-за этого или считать невыносимым. Я борюсь с этим, но от этого мой темперамент не меняется. И хотя это является моим недостатком, черт возьми, у меня есть и достоинства, и было бы неплохо, чтобы их тоже иногда принимали в расчет.

Напиши мне, одобряешь ли ты мой план: оповестить обо всем родителей и восстановить взаимопонимание между нами. Мне совершенно не хочется писать им об этом или обсуждать это с ними: скорее всего, я, как обычно, только испорчу дело и опишу все так, что их оскорбит какое-нибудь выражение. Понимаешь, когда Син с малышом вернутся, я полностью поправлюсь и выйду из больницы и мастерская заработает на полную мощность, тогда я с удовольствием скажу папе: приезжай еще раз и погости у меня, чтобы мы могли кое-что обсудить. И в качестве учтивого жеста приложу к письму деньги на проезд. Это лучший план, какой я только способен придумать. До свидания, жму руку с благодарностью за все, и верь мне.

Твой Винсент 249 (218). Тео Ван Гогу. Гаага, пятница, 21 июля 1882, или около этой даты

Дорогой брат,

уже поздно, но все же мне хочется тебе написать. Тебя здесь нет, и я скучаю по тебе, и мне кажется, будто ты где-то рядом.

Сегодня я решил, что мое недомогание или, вернее, его отголоски – это нечто несуществующее. Хватит терять время – нужно продолжать работу.

Так что, в добром здравии или нет, я собираюсь опять заниматься рисованием с утра до вечера. Я не хочу вновь услышать: «Ах, это же всего лишь старые рисунки».

Я сегодня нарисовал этюд колыбели и добавил ему немного красок.

Кроме того, я работал над копией тех «Лугов», что послал тебе недавно.

Мои руки стали, как мне кажется, слишком бледными, но что поделать? Я также вновь начну бывать на свежем воздухе: то, что я не работаю, гораздо больше беспокоит меня, чем то, что это может мне как-то навредить. Искусство ревниво, оно не выносит, когда недомоганию придают больше значения, чем ему. Поэтому я собираюсь дать ему то, чего оно хочет. А это означает, что я надеюсь вскоре вновь отправить тебе несколько достойных работ.

На самом деле таким, как я, нельзя болеть. Ты прекрасно понимаешь мое отношение к искусству. Чтобы создать нечто настоящее, нужно долго и усердно работать. То, чего я хочу достичь, чертовски сложно, и все же я не думаю, что целюсь слишком высоко. Я хочу создавать рисунки, которые не оставляют людей равнодушными. «Скорбь» – только начало, и, возможно, такие небольшие пейзажи, как «Аллея Меердерфоорт», «Рейсвейкские луга», «Сушка рыбы», тоже. По крайней мере, в них осталась частичка моей души.

При создании как фигур, так и пейзажей я бы хотел выразить не сентиментальную печаль, а подлинное горе.

Короче говоря, я стремлюсь к тому, чтобы о моих работах сказали: «Этот человек чувствует глубоко, этот человек чувствует тонко». Вопреки моей так называемой грубости – ты понимаешь – или даже, возможно, благодаря ей. Сейчас кажется, что с моей стороны рассуждать подобным образом претенциозно, однако именно поэтому я изо всех сил стараюсь преуспеть.

Кто я в глазах многих? Ничтожество, чудак, неприятный человек – некто, у кого нет и не будет положения в обществе, иными словами, ноль без палочки.

Хорошо, предположим, все именно так, поэтому я хотел бы своей работой продемонстрировать, что́ скрывается в сердце у этого чудака, этого ничтожества.

В этом мой дерзновенный замысел, который, несмотря ни на что, основан скорее на любви, чем на злобе, скорее на чувстве умиротворения, чем на страсти.

Хотя я часто пребываю в смятении, внутри меня царят покой, полная гармония и музыка. В беднейших хижинах, в грязнейших уголках я вижу сюжеты картин или рисунков. И мою душу неодолимо влечет к ним. Постепенно все остальное исчезает, и чем чаще это происходит, тем быстрее я замечаю нечто живописное. Искусство требует усердной работы – работы вопреки всему – и непрерывного наблюдения.

Упорство для меня заключается в первую очередь в постоянном труде, но также и в верности своим взглядам, несмотря на чье-либо мнение. Я питаю надежду, брат, что спустя несколько лет и, может быть, даже уже сейчас ты увидишь такие мои работы, которые станут своего рода компенсацией за все твои жертвы.

В последнее время я редко общался с художниками. И от этого мне не стало хуже. Нужно прислушиваться не к речам художников, а к языку природы. Сейчас я лучше, чем полгода назад, понимаю, почему Мауве сказал: «Не говорите со мной о Дюпре, лучше расскажите мне о бровке той канавы или о чем-нибудь подобном». Сказано довольно грубо, но все же совершенно справедливо. Ощущать сами вещи, ощущать то, что реально, важнее, чем чувствовать картины, – по крайней мере, более плодотворно и живительно.

Из-за того что теперь я так глубоко и всесторонне воспринимаю искусство и саму жизнь, сущностью которой и является искусство, у меня вызывают резкое неприятие и кажутся фальшивыми те, кто просто охотится за ним, как Терстех.

Во многих современных картинах я нахожу своеобразный шарм, который отсутствует в полотнах старых мастеров. Одним из самых возвышенных и благородных примеров искусства для меня были и остаются английские художники, например Миллес, Херкомер и Фрэнк Холл. По поводу того, что отличает современных художников от старых мастеров, я скажу следующее: возможно, нынешние – более глубокие мыслители.

Еще одна серьезная разница видна в настроении, если сравнить, например, «Холодный октябрь» Миллеса и «Беление холстов близ Овервеена» Рёйсдаля, а также «Ирландских эмигрантов» Холла и «Чтение Библии» Рембрандта.

Рембрандт и Рёйсдаль великолепны как в нашем восприятии, так и в восприятии их современников, однако в работах нынешних художников есть то, что вызывает в нас более личный, более задушевный отклик.

То же самое можно сказать о ксилографиях Свайна и о гравюрах старых немецких мастеров.

Таким образом, современные художники совершили ошибку, когда несколько лет назад, поддавшись моде, начали подражать старым мастерам.

Поэтому так справедливы слова папаши Милле: «Il me semble absurde que les hommes veuillent paraître autre chose que ce qu’ils sont»[118]. Казалось бы, избитая истина, но она бесконечно глубока, словно океан, и я полагаю, что ею стоит руководствоваться во всех начинаниях.

Еще сообщаю тебе, что с этого дня я вновь буду регулярно трудиться, – работа должна продолжаться во что бы то ни стало; и хочу добавить, что очень жду писем и желаю тебе спокойной ночи.

До свидания, жму руку.

Твой Винсент

Если тебя не затруднит, не забудь, пожалуйста, о плотной бумаге энгр, образец прилагается. Тонкая у меня пока в достатке. На плотной энгр я могу писать акварели, но, например, на sans fin[119] они всегда получаются непрозрачными, и это не совсем моя вина.

Ту сегодняшнюю колыбельку я нарисую еще сто раз. С упорством.

250 (219). Тео Ван Гогу. Гаага, воскресенье, 23 июля 1882

Воскресенье, утро

Дорогой Тео,

получил твое письмо, как и приложенные к нему 50 франков. От всего сердца благодарю тебя за это и очень рад, что ты сообщил детали своего приезда.

Не будешь ли ты против, если мы условимся провести вместе все свободное время, которое останется у тебя по завершении твоих здешних дел и визитов, и при этом постараемся обрести то же настроение, как тогда на Рейсвейкской мельнице?

Что до меня, старина, – хотя той мельницы уже нет, а годы пролетели безвозвратно, как и моя былая молодость, – во мне вновь пробудилась глубокая вера в то, что существует нечто хорошее, ради чего стоит прилагать усилия и изо всех сил стараться серьезно относиться к жизни. Наверное или даже наверняка, сейчас я в этом уверен тверже, чем ранее, когда у меня было меньше опыта. Сегодня для меня главное – выразить поэзию минувших дней в рисунках.

Твое письмо пересеклось с моим, в котором я тебе поведал о своем решении, независимо от состояния своего здоровья, продолжать регулярную работу.

Что ж, я так и поступил и сносно себя чувствую, хотя мне приходится принимать больше лекарств, чтобы продолжать в том же духе. Но разумеется, сама работа помогает мыслям проясниться – под конец отсутствие возможности рисовать было для меня совершенно невыносимым. К твоему приезду, брат, у меня будет для тебя несколько акварелей. Черт возьми, мастерская работает на отлично. Помнишь, прошлой зимой я пообещал, что через год ты получишь акварели.

Эти работы просто должны продемонстрировать, что рисование и проработка правильной перспективы и пропорций одновременно помогают мне делать успехи в акварели.

Я создал их для того, чтобы, во-первых, проверить, насколько мне проще работать над акварелями сейчас, после того как я долгое время (около полугода) занимался одними рисунками, и, во-вторых, чтобы понять, что именно следует еще проработать: основы или первоначальный набросок, от которого все зависит.

Это пейзажи, у них сложная перспектива, и их было очень сложно писать – но именно поэтому в них присутствует настоящий голландский характер и дух. Они похожи на те, что я отослал тебе в прошлый раз, и так же основательно прорисованы, только теперь в них присутствуют краски: нежно-зеленый цвет луга контрастирует с красной черепичной крышей, свет в небе – с приглушенными тонами на переднем плане – со складом, с землей и мокрыми досками.

Оценивая меня и мое поведение, Терстех всегда исходит из своего предубеждения: я ничего не умею и ни на что не способен. Я слышал это от него самого: «Ах, с той твоей картиной дела обстоят так же, как и с другими твоими начинаниями, – ничего не выйдет».

Так он говорил той зимой, то же самое повторил и сейчас. Я ответил ему на это, что мне будет приятно не навещать и не принимать его у себя в следующие полгода. Подобные разговоры мне только мешают и выводят меня из себя.

Пойми: именно по этой причине мне на него наплевать, и меня вполне устраивает, что он наконец ясно понял: в последнее время я его не выношу и предпочитаю с ним не общаться.

Я продолжу спокойно работать, а он пусть сколько душе угодно рассказывает всякую чепуху обо мне, которая только может прийти ему в голову.

Пока он не мешает моей работе, я и думать о нем не стану.

Этой зимой он сказал, что приложит все усилия для того, чтобы я больше не получал от тебя денег, но это другое дело. Тогда я немедленно написал тебе.

Но пока вновь не случится нечто подобное, я о нем больше писать не буду. С моей стороны глупо бегать за ним со словами: «Господин Т., господин Т., что бы вы ни говорили, я настоящий художник, такой же, как и все остальные».

Нет, именно потому, что это (искусство) вошло в мою плоть и кровь, я предпочитаю взять свои вещи и преспокойно отправиться на луг или в дюны или работать в мастерской с моделью, не обращая на него ни малейшего внимания.

Меня порадовало, что ты тоже на днях прочел «Чрево Парижа». А я к тому же прочел еще и «Нана». Знаешь, Золя на самом деле – второй Бальзак.

Первый Бальзак описывает общество между 1815 и 1848 годом, Золя начинает там, где остановился Бальзак, и доходит до Седана[120], то есть до наших дней.

По-моему, это невыразимо прекрасно. Теперь я должен спросить, что ты думаешь о госпоже Франсуа, которая подбирает и увозит с собой бедного Флорана, лежавшего в беспамятстве посреди дороги, по которой ездят повозки с овощами. Хотя другие зеленщицы кричат ей: «Оставьте этого пьяницу! У нас нет времени подбирать всех, кто валяется в канаве» и так далее. Спокойный, полный достоинства и добра образ госпожи Франсуа, нарисованный на фоне парижского рынка Ле-Аль, проходит через всю книгу, контрастируя с жестоким эгоизмом других женщин.

Понимаешь, Тео, я полагаю, что госпожа Франсуа проявила настоящую любовь к ближнему, и в отношении Син я сделал и продолжу делать то, что сделал бы такой человек, как госпожа Франсуа, для Флорана, если бы он любил ее больше, чем политику. Видишь ли, подобный гуманизм – соль жизни, без него жизнь для меня не имела бы смысла. Довольно об этом. То, что говорит Терстех, интересует меня так же мало, как госпожу Франсуа – окрики других зеленщиков и зеленщиц: «Оставь его, у нас нет времени». Короче говоря, это все шум и суматоха. К тому же Син вскоре сама сможет обеспечивать себя, зарабатывая позированием. «Скорбь» – мой лучший рисунок, по крайней мере, я считаю его лучшим из созданных мной; это она позировала для него, и я тебе обещаю, что меньше чем через год рисунки начнут появляться регулярно, в том числе и такие, где есть человеческие фигуры. Ибо знай: как бы я ни любил пейзажи, еще больше я люблю фигуры. Тем не менее это самое сложное, и, разумеется, для этого потребуется много этюдов, труда и времени. Но не ошибайся, думая, будто она препятствует моей работе: ты сам все увидишь, побывав в мастерской. Если бы из-за нее я работал меньше, то признал бы твою правоту, но сейчас все и вправду совершенно наоборот. Как бы то ни было, надеюсь, что мы с течением времени придем к согласию, и в этом нам скорее помогут рисунки, нежели слова. Мне так надоели слова. Ну да ладно.

Однако, старина, я так рад твоему приезду. Действительно ли мы отправимся гулять по лугам? Перед нами не будет ничего, кроме спокойной, нежной, изящной зелени и очень светлого неба. Это же отлично! И море! И пляж! И СТАРЫЕ задворки Схевенингена. Одно удовольствие.

Кстати, в последнее время мне попадаются рисунки углем Т. де Бока, обычно небо на них отретушировано белым и светло-голубым – они прекрасны и нравятся мне больше его картин.

Не могу передать, как мне хорошо в мастерской, – сейчас, когда я вновь приступил к делу, я остро ощущаю ее влияние. Посмотрим, скажет ли еще кто-то о моих рисунках: «Это всего лишь старые». Я болел не потому, что получал от этого удовольствие.

Представь себе, как я часа в четыре утра сижу перед чердачным окном и исследую с помощью перспективной рамки луга и плотницкий двор, когда во внутреннем дворике разжигаются очаги, на которых варят кофе, и первый рабочий неспешным шагом заходит на плотницкий двор.

Над красными черепичными крышами, между черными дымящими трубами, пролетает стая белых голубей. А позади этого – бесконечность изысканной нежной зелени, многие и многие мили ровных лугов и серое небо, такое неподвижное, такое безмятежное, как на картинах Коро или ван Гойена.

Этот вид: гребни крыш и водостоки с проросшей в них травой, раннее утро, первые признаки жизни и пробуждения – птица в полете, дым из трубы, человек, бредущий далеко внизу, – все это также составляет сюжет моей акварели. Надеюсь, тебе она понравится.

Полагаю, мои успехи в будущем зависят от моей работы больше, чем от чего-либо другого. Если я буду в добром здравии, то спокойно продолжу свою борьбу в той же манере, и ни в какой другой: смотря в окно на явления природы и достоверно, с любовью их зарисовывая.

В случае угрозы я займу оборонительную позицию, но в целом рисование слишком дорого мне, чтобы я позволил чему бы то ни было отвлечь меня от него.

Необычные эффекты перспективы интересуют меня больше, чем людские интриги. Если бы Терстех понял, что с написанием картин дела у меня обстоят совершенно иначе, чем с прочим, он бы не стал поднимать такой шум. Но сейчас он уверен, что я обманул и разочаровал Мауве. Кроме того, он полагает, что я этим занимаюсь исключительно ради твоих денег. И то и другое я считаю нелепым – слишком нелепым, – чтобы придавать этому значение. Позднее Мауве сам поймет, что он не обманулся во мне и что я не был упрямцем. Вот только ОН САМ настоял, чтобы я с самого начала прорисовывал все тщательнее. Но тогда мы неправильно друг друга поняли, и вновь за этим стоял Х. Г. Т.

По поводу твоего письма хочу повторить: я не виноват в том, что ты ничего не знал о ребенке Син, потому что когда написал тебе о ней, то совершенно точно упомянул его, но ты, вероятно, подумал о том, который тогда еще не был обитателем окружающего мира. Я уже обмолвился о любви к ближнему, которая может проявляться в человеке, как, например, в госпоже Франсуа из книги Золя. Однако у меня нет человеколюбивых планов помогать всем и каждому. И все же я не стыжусь признать (хотя прекрасно осознаю, что слово «человеколюбие» сейчас на плохом счету), что всегда испытывал и буду испытывать потребность в любви к другому созданию. Преимущественно – и я сам не знаю почему – к несчастному, отверженному или покинутому созданию. Однажды я в течение полутора-двух месяцев ухаживал за обгоревшим шахтером. В другой раз я всю зиму делился едой и Бог знает чем еще с одним стариком, а теперь с Син. Но по сей день я не верю, что это глупо или неправильно, я нахожу это настолько естественным и само собой разумеющимся, что не понимаю, почему люди, как правило, так безразличны друг к другу. Добавлю, что, если бы это было дурным поступком с моей стороны, с твоей стороны тоже было бы скверным поступком неустанно помогать мне, – все это было бы неправильным. Но это же нелепость! Я всегда верил в то, что любить ближнего, как самого себя, – не преувеличение, а нормальное состояние. Ладно. И ты знаешь, что я приложу все усилия, чтобы поскорее начать продавать свои работы, именно потому, что не хочу злоупотреблять твоей добротой.

Кроме того, брат, я совершенно уверен: если тебе будут намекать на то, что ты должен перестать посылать мне деньги, ты спокойно ответишь, что уверен в том, что из меня выйдет хороший художник, и продолжишь мне помогать. Что ты дал мне полную свободу действий в том, что касается моей личной жизни и работы, и не хочешь ни к чему принуждать меня или содействовать в этом другим – и тогда всем пересудам очень скоро придет конец и меня исключат как парию лишь из некоторых кругов общества. К этому я довольно равнодушен, и для меня это не ново. Это заставит меня еще больше сосредоточиться на искусстве. И хотя некоторые меня проклянут, окончательно и бесповоротно, мое ремесло и моя работа таковы, что я установлю новые связи, более здоровые, ибо они не охладеют, не окаменеют и не потеряют жизненную силу из-за старых предрассудков, касающихся моего прошлого. Связи с такими людьми, как Терстех, которые держатся за свои предубеждения, совершенно бесплодны и бесполезны. А сейчас, старина, благодарю тебя за письмо и за пятьдесят франков, мой рисунок тем временем подсох, и я займусь его ретушевкой. Линии крыш и водостоков вылетают, словно стрелы из лука, – без колебаний. До свидания, жму руку.

Твой Винсент

P. S. Читай побольше Золя, это здоровая пища, от которой проясняется разум.

252 (221). Тео Ван Гогу. Гаага, понедельник, 31 июля 1882

Дорогой Тео,

пишу, чтобы пожелать тебе хорошего дня в преддверии твоего приезда. А еще сообщаю, что получил твое письмо и то, что к нему прилагалось, и от всей души благодарю тебя за это.

Это было очень кстати, потому что я усердно тружусь и мне постоянно не хватает то одного, то другого.

Как я понял, наши с тобой мнения относительно черного цвета в природе, разумеется, совпадают. Собственно говоря, совсем черного цвета не существует. Однако, так же как и белый, он присутствует почти во всех цветах и образует бесконечные вариации серого – отличающиеся по тону и насыщенности. Поэтому в природе можно увидеть только градации этого цвета.

Существует всего три основных цвета: красный, желтый, синий.

Составные: оранжевый, зеленый, фиолетовый.

При добавлении черного и немного белого образуются бесконечные вариации серых тонов: красно-серый, желто-серый, сине-серый, зелено-серый, оранжево-серый, фиолетово-серый.

Например, невозможно определить, сколько вариаций зелено-серого существует: их число стремится к бесконечности.

Вся химия цвета сводится к этим нескольким простым принципам. И правильное их понимание ценнее семидесяти тюбиков с разной краской, так как с помощью трех основных цветов и белого с черным можно создать более семидесяти различных тонов и оттенков. Настоящий колорист – тот, кто, видя цвет в природе, сумеет правильно его проанализировать и, например, сказать: «Зелено-серый – это желтый, смешанный с черным и почти без добавления синего» и т. д. Иными словами, такой человек знает, как воспроизвести природный серый на своей палитре.

Однако для того, чтобы сделать набросок или небольшой этюд на природе, совершенно необходимо иметь хорошо развитое чувство контура, которое также потребуется позднее для воспроизведения рисунка в более высоком качестве.

Полагаю, это не появляется само по себе, а приходит с опытом, во-первых, через наблюдения и, во-вторых, благодаря усердной работе и поиску; кроме того, это невозможно без серьезного изучения анатомии и перспективы.

Рядом со мной висит пейзажный этюд Рулофса, рисунок пером, но я не могу тебе рассказать, как выразительны его простые контуры. В нем есть все.

Другой, еще более выразительный пример – большая ксилография Милле «Пастушка», которую я в прошлом году видел у тебя и которую сохранил в своей памяти. Кроме того, в этой связи следует упомянуть рисунки пером Остаде и Брейгеля Мужицкого.

Когда я вижу подобные результаты, то еще отчетливее понимаю, как велико значение контура. И тебе ясно, например из «Скорби», что я прилагаю огромные усилия для развития в этом направлении.

Однако, придя в мастерскую, ты поймешь, что я занят не только исследованием контура, но, как и любой другой художник, несомненно, чувствую силу цвета.

И я не отказываюсь создавать акварели, но все же в их основании лежит рисунок, из которого, помимо акварелей, произрастают всевозможные другие виды живописи, и со временем я, как и всякий художник, работающий с любовью, приобрету необходимые для этого навыки.

Я опять работал над той старой гигантской ивой с обрезанными ветками и полагаю, что она станет лучшей моей акварелью. Мрачный пейзаж: мертвое дерево на берегу поросшего ряской пруда, на горизонте – депо Рейнской железной дороги, где скрещиваются железнодорожные ветки, черные, покрытые копотью здания; дальше – зеленые луга, шлаковая дорога, небо с бегущими по нему облаками, серыми, с яркой белой каймой, и в просветах между ними – глубокая синева.

Короче говоря, я хотел нарисовать пейзаж таким, каким, по моему мнению, его видит и чувствует путевой сторож в кителе и с красным флажком в руках, думая: «Какой же унылый сегодня день».

Все эти дни я работаю с большим удовольствием, хотя время от времени меня беспокоят последствия болезни.

О рисунках, которые тебе предстоит увидеть, я думаю вот что: надеюсь, они послужат доказательством того, что я не остаюсь на одном и том же уровне, но развиваюсь в правильном направлении. Что касается продажи моих работ, я претендую только на следующее: я буду удивлен, если со временем мои работы не будут пользоваться таким же большим спросом, как работы других художников. Для меня не имеет особого значения, произойдет ли это сейчас или потом, полагаю, что постоянная и усердная работа с натурой – это правильный путь, который не может завести в тупик. Глубокое понимание и любовь к природе рано или поздно найдет отклик у любителей искусства. Долг художника – полностью погрузиться в природу и вложить весь свой разум, все свои чувства в работу, чтобы она стала понятна остальным. Но по-моему, работа ради коммерческого успеха – это не совсем правильный путь, а скорее надувательство ценителей искусства. Истинные мастера так не поступали, и признание, которого рано или поздно они добивались у публики, было следствием их искренности. Больше я ничего об этом не знаю и думаю, что это мне ни к чему. Направить усилия на то, чтобы найти почитателей и пробудить в них любовь, – другое дело, и, конечно, это не возбраняется. Но это не должно свестись к построению теорий, которые ни к чему не приведут и из-за которых время, предназначенное для работы, будет потрачено впустую.

В моих нынешних акварелях ты найдешь определенные недостатки, но все они будут со временем исправлены.

Уверяю тебя, я очень далек от какой-либо системы и вообще от того, чему мог бы следовать, – я не собираюсь загонять себя в какие-либо рамки. Это скорее существует в воображении Х. Г. Т., нежели в действительности. Что касается самого Х. Г. Т., ты понимаешь, что мои суждения о нем вызваны личными обстоятельствами и что я, например, совершенно не собираюсь навязывать тебе свое мнение о нем. Пока он думает и говорит обо мне то, что известно тебе, я не могу считать его ни другом, ни сколь-нибудь полезным мне человеком, а лишь противоположностью того и другого. Боюсь, его мнение обо мне пустило слишком глубокие корни, чтобы он его когда-нибудь изменил, тем более что, как ты сам утверждаешь, он не станет утруждать себя для того, чтобы пересмотреть или изменить некоторые вещи.

Когда я вижу, как местные художники, с которыми я знаком, мучаются с акварелями и картинами, не видя выхода, то порой думаю: «Дружище, проблема – в твоем рисунке». Я ни секунды не сожалел, что не продолжил сразу работы над акварелями и картинами. Уверен, я все нагоню, если продолжу трудиться, и моя рука больше не дрогнет при рисовании и построении перспективы. Но когда я вижу, как молодые художники строят композицию и рисуют по памяти – потом как попало, также по памяти, наносят всевозможные мазки, – затем отходят от картины и принимают очень задумчивый и хмурый вид, пытаясь понять, на что же это, черт возьми, похоже, и в итоге, как всегда по памяти, создают из этого тот или иной сюжет, мне становится от этого тошно и муторно, и я нахожу это чрезвычайно скучным и тяжеловесным.

The whole thing makes me sick![121]

И все эти господа постоянно спрашивают меня, не без некоей снисходительности: «Начали ли вы уже писать маслом?»

Порой случается, что и я на досуге развлекаюсь, так сказать, карябаю что-то на клочке бумаги, но я придаю этому не больше значения, чем какой-нибудь тряпке или капустному листу.

Надеюсь, ты понимаешь, что, если я до сих пор занимаюсь исключительно рисованием, для этого есть две причины: во-первых, я во что бы то ни стало хочу набить себе руку; во-вторых, создание картин и акварелей требует немалых расходов, которые поначалу невозможно окупить, – и эти расходы удвоятся и удесятерятся, если работать, опираясь на недостаточно выверенный рисунок.

И если бы я влез в долги и окружил себя полотнами и листами всякой мазни, не будучи уверенным в своей рисовальной технике, вскоре моя мастерская превратилась бы в такое же подобие ада, как одна виденная мной мастерская, напоминавшая именно это.

Сейчас я с удовольствием прихожу в свою мастерскую и с воодушевлением там работаю.

Впрочем, не думаю, что ты можешь заподозрить меня в нежелании трудиться.

Но мне кажется, что местные художники рассуждают вот как. Они говорят: «Вы должны делать то-то и то-то». Если ты этого не делаешь, или делаешь это, но не сразу или не так, как они хотят, или возражаешь им, сразу следует вопрос: «Вы что, знаете лучше меня?» Таким образом, за каких-нибудь пять минут между вами возникает конфликт, и ни одна из сторон не может ни уступить, ни пойти навстречу. При этом наименее скверный исход таков: у одного из участников хватает хладнокровия, чтобы промолчать и при первом удобном случае поспешно удалиться. Так и хочется сказать: «Черт возьми, художники – та же семья. То есть злосчастный союз людей с противоположными интересами, каждый из которых расходится во мнениях с остальными, и если вдруг двое или больше объединяются, когда их мысли совпали, то лишь ради того, чтобы насолить третьему». Это определение слова «семья», дорогой брат, однако надеюсь, что оно не всегда справедливо, особенно когда речь идет о художниках или о нашем семействе. Я от всего сердца желаю, чтобы в нашей семье продолжал царить мир. Жму руку.

Твой Винсент

[Текст отсутствует]

не бояться […] их беспокоить, если они не хотят меня видеть.

Даже когда они меня недавно спросили, не навещу ли я их как-нибудь, я отказался: пусть поймут, что я никоим образом не хочу доставлять им беспокойства. Я лишь желаю, чтобы они, в свою очередь, тоже не лезли в мои дела. Я высоко ценю хорошее расположение ко мне наших домашних, при этом Принсенхаге значит для меня гораздо меньше. Было бы замечательно, если бы ты не стал говорить кое о чем, однако если все же это будут обсуждать и тебе не удастся избежать этого разговора – ну и пусть, какое мне дело?

Как я уже сказал, больше всего на свете я желаю сохранить мир, этот мир – первоочередное условие для моей успешной работы. Поэтому благодарю тебя за все, что ты способен сделать в попытке обнадежить и успокоить наших домашних. Надеюсь, ты хорошо проведешь там время и надышишься брабантским воздухом. Я часто вспоминаю Хейке и в последние дни вновь начал работать над наброском на эту тему: хижины с крышами, покрытыми мхом, в окружении буков.

[Текст отсутствует]

должен взять. Приблизительно тот же эффект, что и в «Подрезанной иве», но в акварели черный тон приглушен.

В этом рисунке черный темнее всего в тех местах, где в акварели краски ярче всего: темно-зеленый, коричневый, серый. А теперь прощай, и поверь, порой мне ужасно смешно, что люди подозревают меня (того, кто, в общем-то, просто дружит с природой, анализом, трудом – и в особенности с людьми) во всевозможных злодеяниях и нелепостях, которых у меня и в мыслях нет. Ладно, до свидания, жму руку.

Твой Винсент 258 (227). Тео Ван Гогу. Гаага, воскресенье, 20 августа 1882

Воскресенье, днем

Дорогой Тео,

только что я получил хорошее письмо из дому, которое по-настоящему меня порадовало, из него стало ясно, что твой визит и твои рассказы обо мне и моей работе произвели на них правильное впечатление и успокоили их.

Полагаю, это не повлечет иных последствий, кроме положительных, и я особенно благодарен тебе за то, как именно ты обо мне говорил. Хотя, по-моему, порой твоя похвала была более щедрой, чем я пока заслуживаю. Кажется, дома все очень довольны своим новым окружением и до сих пор переполнены впечатлениями от твоего визита.

Как, впрочем, и я сам, потому что после твоих слов, сказанных мне, я начал думать о тебе еще чаще, чем прежде, и с неменьшей теплотой. Я частенько вспоминаю о тебе в особенности из-за того, что ты поведал мне о своем здоровье.

У меня все в порядке: чувствую себя хорошо, ничего не приходится откладывать на потом, и я продолжаю работать. Но все же, как ты понимаешь, болезнь не прошла бесследно: временами, обычно по вечерам, когда я устал, я плохо себя чувствую, но, к счастью, не настолько, чтобы из-за этого отложить работу.

На этой неделе я написал несколько довольно крупных этюдов в роще, которые старался проработать более тщательно и детально, чем предыдущие. Самый, на мой взгляд, удачный изображает просто перекопанный участок земли: белый, черный и коричневый песок после ливня. Разбросанные там и сям земляные комочки притягивают свет и выглядят выразительнее. Пока я сидел и рисовал этот кусок грунта, началась гроза с проливным дождем, которая продлилась целый час. Однако я был так увлечен, что остался на своем посту, постаравшись как можно лучше укрыться под большим деревом. Когда гроза наконец стихла и вороны вновь начали летать, я не пожалел, что переждал дождь, потому что почва в лесу приобрела великолепный глубокий тон.

Так как перед грозой я начал рисовать низкий горизонт, стоя на коленях, то мне пришлось опять встать на колени в грязь и продолжить работу; именно из-за подобных приключений, которые случаются довольно часто и принимают различные формы, я считаю нелишним носить простую рабочую одежду, которую не так легко испортить.

В итоге на этот раз я вернулся в мастерскую с клочком земли, хотя Мауве, когда мы с ним однажды обсуждали его собственный этюд, справедливо утверждал, что нарисовать комки земли и сделать их объемными – очень сложная работа.

На другом этюде, нарисованном в роще, изображены большие зеленые стволы бука, земля, покрытая сухими листьями, и фигурка девушки в белом.

Самым сложным было сохранить прозрачность и передать пространство между стволами, стоящими на различном расстоянии друг от друга, а также определить их место и относительную толщину, меняющуюся в зависимости от перспективы. Иными словами, заставить всех почувствовать, что там можно дышать, гулять и что там пахнет лесом.

Я с большим удовольствием работал над этими двумя этюдами. Как и над тем сюжетом, который наблюдал в Схевенингене.

Большое пространство в дюнах утром после дождя: трава, можно сказать, ярко-зеленая, на ней – черные сети, разложенные огромными кругами, из-за чего на земле возникли глубокие красновато-черные, зеленые, серые тона. На этой мрачной земле сидели, стояли или бродили, словно диковинные темные призраки, женщины в белых чепцах и мужчины: все они растягивали или чинили сети.

Природа была такой волнующей, необычной, мрачной и суровой, как на самых прекрасных картинах Милле, Израэльса или де Гру, какие только можно себе представить. Над пейзажем простиралось невзрачное серое небо со светлой полоской над горизонтом. Несмотря на проливной дождь, я выполнил там этюд на промасленном листе торшона.

Немало всего произойдет, прежде чем я по-настоящему научусь делать подобные вещи, но именно они больше всего привлекают меня в природе.

Как же красиво снаружи до, во время и после дождя, когда все становится мокрым. Пожалуй, не стоит пропускать ни одной грозы. Этим утром я уже развесил написанные этюды в мастерской, мне бы хотелось однажды обсудить их с тобой.

Кстати, как я и предполагал, делая расчеты в процессе работы, пришлось многое докупить, и из-за этого деньги почти закончились. Я писал 2 недели напролет, с раннего утра до позднего вечера, и если бы продолжил в том же духе, расходы были бы слишком высокими, учитывая, что сейчас у меня ничего не продается.

Возможно, увидев работы, ты скажешь, чтобы я занимался этим не только время от времени, когда у меня возникает непреодолимое желание, но регулярно, и сделал это своей главной задачей, даже если придется пойти на дополнительные расходы.

И хотя живопись приносит мне неописуемое удовольствие, я, чтобы избежать больших расходов, вероятно, не буду пока заниматься ею так часто, как того требуют мое честолюбие и мои желания, и полагаю, что ничего не потеряю, если продолжу уделять много времени рисованию, делая это с неменьшей охотой. Однако меня терзают сомнения: мне понравилось писать, может, следует направить все свои усилия туда и работать в основном кистью? Не пойму, как лучше.

Как бы то ни было, уверен, что я должен уделить больше внимания рисованию углем, чем раньше. В любом случае мне есть чем заняться и я могу продвигаться вперед, и даже если придется ограничивать себя в живописи, я продолжу трудиться с тем же усердием. Если сейчас, за такое короткое время, я сумел сделать столько этюдов, это еще и потому, что я непрерывно работал над ними, трудился буквально дни напролет, почти не тратя времени даже на еду или питье.

В нескольких этюдах присутствуют маленькие фигурки – я работал и над большой и уже дважды полностью стирал ее, что ты, вероятно, посчитал бы опрометчивым, если бы увидел получившийся эффект, но это не оплошность с моей стороны: причина в том, что я чувствую себя способным сделать еще лучше, если постараюсь. Я всерьез намерен добиться наилучшего результата, и не важно, сколько времени и труда на это уйдет. Пейзажу в том виде, в каком я его сейчас ухватил, непременно требуется фигура: это этюды ради фона, который следует досконально проработать, потому что от него зависит оттенок фигуры и общий эффект.

В живописи меня привлекает то, что, затратив на картину столько же усилий, сколько на рисунок, ты возвращаешься домой с чем-то гораздо более выразительным и более приятным глазу. И при этом с чем-то более достоверным.

Одним словом, это более благодарное занятие, чем рисование. Однако непременным условием является умение строить пропорции и располагать на рисунке предметы.

Ошибешься в этом, и ничего не получится.

Я с нетерпением жду осени: к этому времени нужно непременно запастись красками и некоторыми прочими вещами. В особенности мне по душе тот эффект с желтыми листьями, на фоне которых очень красиво выделяются как зеленые стволы буков, так и фигуры.

На днях я читал в отрывках довольно грустную книгу – «Письма и дневник Герарда Бильдерса». Он умер в том возрасте, в котором я едва приступил к рисованию; читая о нем, я не жалел, что начал так поздно. Он действительно был несчастлив, и часто его недооценивали, но одновременно я отчетливо увидел, что он был чрезвычайно слабым человеком и в его характере было нечто болезненное. Его жизнь напоминает мне историю о слишком рано проросшем, неспособном противостоять морозу саженце, который увял, когда суровой ночью холод пробрал его до самых корней. Поначалу дела Бильдерса идут хорошо: он работает почти в тепличных условиях, стремительно развивается, но, попав в Амстердам, остается почти в полном одиночестве и, несмотря на свои способности, не может с этим справиться и наконец возвращается домой к отцу, совершенно подавленный, неудовлетворенный, потерявший интерес ко всему; там он еще немного пишет и в итоге умирает на двадцать восьмом году жизни от чахотки или иного недуга.

Мне не нравится в нем то, что, занимаясь живописью, он жалуется на невыносимую скуку и лень, словно это нечто непреодолимое для него, при этом он остается в том же самом, слишком тесном для него, кругу друзей, предается тем же развлечениям и ведет тот же образ жизни, который ему до смерти надоел. Иными словами, он мне симпатичен, но я с бо́льшим удовольствием почитал бы о жизни папаши Милле, Т. Руссо или Добиньи. Читая книгу Сансье о Милле, ты наполняешься бодростью духа, а от книги Бильдерса чувствуешь себя паршиво.

В письмах Милле всегда есть перечень трудностей, но он сопровождается словами: «J’ai tout de même fait ceci of cela»[122], и дальше следует описание чего-то другого, что он непременно собирается сделать и сделает. А у Бильдерса я слишком часто встречаю: «На этой неделе я пребывал в унынии и занимался мазней; ходил на такой-то или такой-то концерт или комедию, откуда вернулся в еще более отвратительном настроении, чем раньше».

У Милле меня поражает простота его слов: «Il faut tout de même que je fasse çeci ou ça»[123]. Бильдерс очень остроумен и забавно причитает о Manillas pointus[124], которых ему хочется и которые он не может себе позволить, о счетах от портного, которые он не видит возможности оплатить, он с таким юмором описывает свои переживания по поводу денежных вопросов, что ни он сам, ни читатель не могут удержаться от смеха.

Но с каким бы юмором ни описывалось все это, оно все равно приводит меня в уныние, и я испытываю больше уважения к бытовым трудностям Милле, который говорит: «Il faut tout de même de la soupe pour les enfants»[125], не упоминая Manilla’s pointus или развлечения.

Я хочу сказать следующее: в своих взглядах на жизнь Г. Бильдерс был романтиком и не смог справиться с утратой иллюзий, а я считаю определенным преимуществом то, что начал лишь тогда, когда все мои романтические иллюзии остались в прошлом. Теперь я должен наверстывать упущенное и усердно работать, а работа остается единственной потребностью и одним из немногих удовольствий, когда время иллюзий осталось позади. И благодаря этому ты испытываешь полное умиротворение и покой.

Жаль, что даже если я буду что-нибудь посылать тебе время от времени, скорее всего, пройдет целый год, прежде чем ты увидишь сразу все мои работы и мы сможем обсудить, что и как следует делать. Уверяю тебя: то, что я нарисовал сейчас, принесет свою пользу. Возможно, у меня получится то, что не вышло в январе.

Главное, не думай, что я безразлично отношусь к возможности заработать: я намереваюсь пойти по кратчайшему пути в этом направлении.

При этом речь идет о настоящих и постоянных заработках, на которые я смогу в будущем рассчитывать только при условии, что мои вещи станут чем-то стоящим благодаря серьезному изучению природы, но не в том случае, если буду работать только ради продаж: впоследствии это вызовет горькие сожаления.

Если ты увидишь, что эти картины имеют больше всего шансов на успех, то я, разумеется, не откажусь написать еще. Однако если ты посчитаешь, что пройдет немало времени, прежде чем они начнут пользоваться спросом, я буду первым, кто скажет, что мы должны оставаться очень бережливыми, ведь благодаря рисованию можно избежать больших расходов и медленно, но верно развивать свое мастерство. Я вижу некие изменения в этих полотнах и пишу о них потому, что ты можешь лучше меня определить, как это повлияет на возможные продажи. В любом случае мне кажется, что масляные этюды смотрятся лучше, чем нарисованные мной. Сам я придаю меньше значения тому, что приятнее на вид и создает менее скудный эффект, и стремлюсь достичь в изображении большей строгости и мужественности, и для этого мне нужно еще много трудиться. Но если ты скажешь: «Поработай над лесными ландшафтами, пейзажами или маринами», я не буду против, ведь это не помешает мне заниматься более крупными и серьезными работами.

Только я хочу быть уверенным, что на них стоит тратить кисточки, краски и холст и что, если я напишу много подобных вещей, они принесут доход и не обернутся бессмысленной тратой денег. Если бы у меня была такая уверенность или я мог рассчитывать, что она появится, это помогло бы мне браться за более сложные вещи.

В этом случае я бы работал над ними с большей целеустремленностью. Я хочу сперва дать им дозреть и детальнее проработать их. Тогда через пару месяцев, например, я опять пошлю тебе что-нибудь, и мы решим. Полагаю, большинство художников именно так продвигались к своим более сложным работам. Мне не хотелось бы и дальше рисовать то, что изначально было плохо, основывалось на ложных и неправильных предпосылках, потому что я слишком люблю природу. Но это ставит нас перед дилеммой: чтобы достичь определенного уровня и стать искусным мастером, мне нужно создать много этюдов. Что выйдет дешевле: рисовать или писать их маслом? Если этюды маслом не будут пользоваться спросом, рисовать углем или чем-нибудь еще, несомненно, будет выгоднее.

Я очень доволен тем, что занимаюсь живописью, но не потому, что мне нравится, как это выглядит: она проливает для меня свет на проблемы тона, формы и материала, перед которыми я пока что был бессилен и к решению которых я, с ее помощью, теперь могу приступить. Например, если сейчас я вновь начну работать углем, у меня есть очень большой шанс преуспеть в этом.

Но допустим, что расходы на масляные этюды могут окупиться: в этом случае, признаюсь тебе, я в принципе не стал бы возражать, ведь я вижу, что у меня что-то получается, а это могло бы дать шанс на успех.

Принципиально я лишь против того, чтобы тратить краску на то, чему можно обучиться с помощью иного материала, пока о продажах еще нет речи. Я не хочу вводить в напрасные расходы ни тебя, ни себя самого, но я отчетливо вижу, что написанные маслом картины смотрятся лучше. И поэтому я испытываю сомнения, не понимая, что мне делать.

У меня еще не совсем закончились деньги, но их осталось немного: сегодня двадцатое число, если не ошибаюсь; в этом месяце на ведение домашнего хозяйства я потратил не больше, а скорее меньше, чем обычно. Мне пришлось единовременно выплатить большую сумму за принадлежности для занятий живописью, но их хватит надолго. Однако все стоит довольно дорого. Надеюсь, ты сможешь вскоре что-нибудь мне выслать. Мысленно жму руку, и верь мне.

Твой Винсент

Искренне надеюсь, что ты не воспримешь это письмо как предположение о том, что эти первые этюды можно как-то использовать. В свое время К. М. именно так понял некоторые мои слова, хотя я совершенно не имел этого в виду. Во всяком случае, раньше я мог лучше, чем сейчас, определить стоимость той или иной вещи или оценить, стоит ли выставлять ее на продажу. Теперь же я ежедневно убеждаюсь в том, что больше ничего в этом не смыслю и для меня важнее исследовать природу, чем цены на картины.

Мне кажется, я вижу, что масляные этюды гораздо более приятны на вид, чем те черно-белые рисунки или акварели, которые ты недавно видел. И потому я раздумываю, не может ли живопись в качестве основного занятия оказаться более доходным ремеслом, несмотря на более высокие затраты.

Будет лучше, если подобные решения будешь принимать ты, а не я, ибо считаю тебя более сведущим в вопросах коммерческого успеха и полностью полагаюсь на твое верное суждение.

И если я время от времени что-то присылаю тебе, то для того, чтобы поинтересоваться твоим мнением на этот счет, а не для того, чтобы заявить о готовности выставить на продажу ту или иную свою работу, – я больше не способен выносить суждения на этот счет. В любом случае я посылаю это еще и для того, чтобы ты знал, над чем я работаю.

Ты посоветовал мне приложить все усилия для создания маленькой акварели – полагаю, когда я опять займусь этим, я буду более подготовлен, чем раньше, и как раз благодаря живописи.

Однако мы с тобой не должны падать духом, если порой не все будет получаться. И не стесняйся меня критиковать. Нет, я не игнорирую раз за разом замечания в свой адрес, но зачастую на то, чтобы произвести изменения, требуется больше времени, чем на выяснение их необходимости. Таким образом, я только сейчас смог применить на практике приемы, про которые Мауве говорил мне в январе. И, например, этот комок земли написан после беседы об одном из его этюдов.

260 (228). Тео Ван Гогу. Гаага, воскресенье, 3 сентября 1882

Воскресенье, утро

Дорогой Тео,

только что получил от тебя долгожданное письмо и хочу сразу на него ответить, учитывая, что сегодня я решил сделать небольшую передышку. Я благодарю тебя за него, за то, что к нему прилагалось, и за твои слова.

Описание сцены с рабочими на Монмартре вызвало у меня большой интерес, потому что ты добавил в него красок, чтобы я смог все четко представить, – благодарю тебя за это.

Я рад, что ты читаешь книгу о Гаварни, я нашел ее очень интересной и вдвойне полюбил из-за этого Гонкуров.

Париж с его окрестностями, может, и красив, но мы здесь тоже не жалуемся. На этой неделе я кое-что написал маслом, и, полагаю, в этой работе Схевенинген изображен почти таким, каким мы видели его, когда вместе там прогуливались. Это большой этюд: песок, море, высокое небо светло-серого и теплого белого цвета, сквозь который проглядывает одно-единственное нежно-голубое пятнышко; песок и море – светлые, из-за чего все становится бледным, при этом весь вид оживляют броские и своеобразно окрашенные фигуры и лодки. Я также использовал это в эскизе, сюжет которого строится вокруг двухмачтовика, поднимающего якорь. Лошади стоят наготове; когда их запрягут, они стащат судно в море. Прилагаю к письму его набросок. Мне пришлось немало потрудиться над этим эскизом: по-моему, на дереве или холсте получилось бы лучше. Я пытался сделать его более красочным, то есть добиться большей глубины и яркости цвета.

Это странно, но, похоже, нас с тобой часто посещают одни и те же мысли. Например, вчера вечером я возвращался из леса с этюдом и, как и всю эту неделю, был поглощен проблемой глубины цвета. Мне не терпелось обсудить это с тобой, в особенности на примере написанной мной вещи, – и вот в письме, пришедшем сегодня утром, ты пишешь, насколько впечатлили тебя яркие краски Монмартра, которые при этом смотрятся очень гармонично. Не знаю, поразило ли нас одно и то же явление, но, уверен, ты непременно почувствовал бы то, что так тронуло меня, и, вероятно, увидел бы это так же, как и я. А пока начну с того, что пошлю тебе набросок сюжета и расскажу, в чем заключалась занимавшая меня проблема.

Лес становится по-настоящему осенним – там встречаются такие цветовые эффекты, которые я редко вижу на картинах голландских мастеров.

Вчера вечером я работал над небольшим участком лесной земли, которая находилась на небольшом подъеме и была покрыта сгнившими сухими листьями бука. Почва была красно-коричневой, порой светлее, порой темнее, оттенок еще больше проявлялся за счет теней, которые отбрасывали деревья, – полустертых полос, то ярких, то бледных. Вопрос – он оказался очень сложным для меня – заключался в том, как добиться глубины цвета, чтобы передать мощь и твердость этого участка почвы, при этом, работая кистью, я впервые заметил, как много света все еще есть в темных местах. Нужно было сохранить не только этот свет, но и яркость и глубокую насыщенность цвета, потому что невозможно представить себе такой же прекрасный ковер, как эта почва глубокого красно-коричневого оттенка, в сиянии вечернего осеннего солнца, приглушенном деревьями.

Из той почвы прорастают молодые буки, на которые с одной стороны падает свет, – и там они приобретают ослепительно-зеленый оттенок; с теневой же стороны стволы имеют теплый, глубокий черно-зеленый цвет. Позади этих молодых деревьев, позади красно-коричневой почвы виднеется невероятно нежное голубовато-серое небо – теплое, искрящееся, почти без синевы. И на фоне этого – расплывчатая кромка зелени и паутина тонких стволов и желтоватой листвы. Повсюду, словно темная вереница загадочных теней, бродят несколько фигур, собирающих хворост. Белый чепец женщины, нагнувшейся за сухой веткой, неожиданно выделяется на фоне глубокого красно-коричневого цвета почвы. Юбка ловит свет – падает тень – темный силуэт мужчины появляется вверху, на опушке леса. Белый чепец, платок, плечо, бюст женщины вырисовываются на фоне неба. Эти крупные и полные поэзии фигуры, помещенные в глубокий мрачный тон сумерек, кажутся большими терракотовыми скульптурами, созданными в мастерской. Я описываю тебе натуру, и я сам не знаю, насколько мне удалось передать все это в этюде, но меня поразила гармония зеленого, красного, черного, желтого, голубого, коричневого и серого. Очень похоже на де Гру, тот же эффект, как, например, в эскизе «Новобранца», который раньше был в Пале-Дюкаль.

Мне это стоило немалых усилий. На почву ушло полтора больших тюбика белил, хотя она все равно получилась очень темной, кроме того, мне потребовались красная, желтая и коричневая охра, сажа, сиена и бистр, и получился красно-коричневый тон, который варьируется от бистра до глубокого бордо и до бледного светло-розоватого. Присутствуют также мох и полоска свежей травы, которая ловит свет и ярко блестит: ее было очень сложно воспроизвести. В итоге получился эскиз, который, на мой взгляд, имеет определенное значение и что-то выражает, что бы о нем ни говорили.

Набросок из письма 260

Работая над ним, я говорил себе: «Не уйду до тех пор, пока не появится нечто от осеннего вечера, нечто таинственное и серьезное».

Однако пришлось работать быстро, потому что этот эффект непостоянен, фигуры нанесены несколькими энергичными мазками жесткой кисти – за один раз. Меня поразило, как прочно эти тонкие деревца укрепились в почве, я попробовал написать их кистью, но так как поверхность уже была покрыта густым слоем краски, нанесенный мазок тонул в ней, будто его и не было, – тогда я выдавил корни и стволы непосредственно из тюбика и немного придал им форму с помощью кисти. Да, теперь они там, где должны быть, растут, крепко стоят на земле, глубоко укоренившись. В определенном смысле я даже рад, что не учился живописи. Скорее всего, тогда я бы НАУЧИЛСЯ проходить мимо подобных эффектов. Теперь же я говорю: «Нет, это то, чего я хочу, пускай это неосуществимо, но я все равно собираюсь попробовать, хотя не знаю, как это делается». Я сам не знаю, как я пишу. Я сажусь с чистым листом на доске для рисования перед тем местом, которое мне понравилось, смотрю на то, что у меня перед глазами, и говорю себе: «Этот чистый лист должен стать чем-то». Потом, недовольный результатом, возвращаюсь домой, откладываю его в сторону и, немного передохнув, начинаю с некоторой опаской рассматривать его и опять остаюсь неудовлетворенным: моя душа слишком переполнена великолепной природой, чтобы я был доволен тем, что у меня получилось. Однако я вижу в своей работе отголоски того, что меня поразило, вижу, что природа мне что-то поведала, что она говорила со мной и что я записал ее речь скорописью. В моих стенографических записях могут встречаться слова, которых вообще не разобрать, а также ошибки и пробелы, но все же там присутствует то, о чем говорил со мной лес, или пляж, или фигура, – и это язык природы, а не скучный и общепринятый язык заученной манеры или косной системы.

Прилагаю еще один набросок, выполненный в дюнах. На нем изображены те маленькие кустики, листья которых с одной стороны белые, а с другой – темно-зеленые, постоянно шелестят и блестят. Позади них – темные деревья.

Видишь, я с полной отдачей погружаюсь в живопись, углубляюсь в цвет – до сих пор я избегал этого, о чем не жалею. Если бы я не занимался рисованием, то не смог бы прочувствовать и ухватить фигуру, которая похожа на незаконченную скульптуру из терракоты. Но теперь я чувствую, что вышел в открытое море и должен продолжать заниматься живописью со всей энергией, на которую только способен.

Когда я работаю на дереве или на холсте, мои затраты увеличиваются – все стоит очень дорого, и краска тоже, при этом она очень быстро заканчивается. Впрочем, с подобными сложностями сталкиваются все художники, а нам следует понимать, что именно [из задуманного нами] осуществимо. Я твердо уверен, что у меня есть чувство цвета и что оно будет развиваться, что я художник до мозга костей. Я безгранично ценю то, что ты так преданно и серьезно помогаешь мне. Я очень часто думаю о тебе – я бы очень хотел, чтобы моя работа стала основательной, серьезной, зрелой и как можно быстрее начала доставлять тебе удовольствие.

Хочу обратить твое внимание на одну важную вещь. Есть ли возможность приобретать краски, холст, кисти и т. д. по фабричной цене? Сейчас я вынужден покупать в розницу. Ты знаком с Пайаром или кем-нибудь вроде него? Если да, то, полагаю, закупать краску в больших количествах будет значительно дешевле: например, белила, охру, сиену, и мы бы могли условиться о сумме. Разумеется, так было бы дешевле. Подумай об этом. Мастерство живописца зависит не от количества использованной краски, а от основательной проработки фона: когда нужно сделать небо ярким, хорошо бы не думать о том, что изведешь лишний тюбик с краской.

Иногда сюжет требует тонкого слоя краски, а иногда материал, сама природа вещей указывает на то, что следует писать густыми мазками. В мастерской Мауве, который пишет более экономно по сравнению с Я. Марисом и тем более – по сравнению с Милле и Жюлем Дюпре, стоят ящики из-под сигар, полные тюбиков с остатками краски, настолько же многочисленными, сколько бывает пустых бутылок по углам комнат во время вечеринки или ужина, описанного, например, у Золя. Словом, было бы замечательно, если бы в этом месяце представилась возможность получить чуть больше денег. Но если нет, значит нет. Буду работать над тем, над чем смогу. Ты справляешься о моем здоровье, но как обстоят дела с твоим? Полагаю, мое средство могло бы помочь и тебе: это свежий воздух и живопись. Я чувствую себя хорошо: устаю, но общее состояние скорее улучшается, чем ухудшается. Думаю, скромный образ жизни благоприятно сказывается на моем здоровье, но главное мое лекарство – это живопись. От всего сердца надеюсь, что на твою долю выпадет хоть немного счастья, и даже еще больше.

Мысленно жму руку, и верь мне.

Твой Винсент

Как видишь, в наброске марины присутствует нежный, светлый эффект, а в лесе – более серьезное, мрачное настроение. Я рад, что оба этих явления встречаются в жизни.

267 (R13). Антону ван Раппарду. Гаага, вторник, 19 сентября 1882, или около этой даты

Дружище Раппард,

только что получил Ваше письмо, чему несказанно рад, и я так истосковался по нашим с Вами беседам, что отвечаю на него немедленно.

Вы спрашиваете меня: «Много ли у Вас произведений немцев?» Случилось так, что недавно в письме своему брату по поводу нарисованных мной фигур я написал примерно то же самое, что Вы говорите о Вотье и других немцах. Я рассказал ему, что побывал на выставке акварелей, многие из которых были написаны итальянцами. Мило, очень мило, и все же они оставили у меня ощущение пустоты, и я написал своему брату: «Старина, что за славная пора в искусстве, когда в Эльзасе образовался клуб художников, в который вошли Вотье, Кнаус, Юндт, Георг Сааль, ван Мейден и, главное, Брион, Анкер и Т. Шулер, которые создавали в основном рисунки и творчество которых, так сказать, объясняли и поддерживали другие представители искусства, а именно такие писатели, как Эркман-Шатриан и Ауэрбах». Да, разумеется, итальянцы искусны, но где их эмоции, человеческие чувства? Мне больше по вкусу серый набросок Лансона, на котором несколько тряпичников едят суп, пока снаружи идет дождь или снег, чем роскошные павлиньи перья итальянцев, которые, похоже, множатся с каждым днем, в то время как более здравомыслящие художники встречаются так же редко, как и всегда.

Серьезно, Раппард, я бы предпочел стать кельнером в гостиничном ресторане, чем изготавливать акварели, как некоторые итальянцы.

Я не говорю, что это относится к каждому из них, но Вы понимаете, как я оцениваю направление и тенденции, которым следует эта школа. Мои слова не означают, что я не отдаю должное многим из них, а именно тем, в чьем творчестве есть нечто от Гойи: например, Фортуни, Морелли, иногда даже Тапиро, Хейльбут, Дюэ. Лет десять или двенадцать назад, работая у Гупиля, я впервые увидел эти вещи и нашел их великолепными, они даже вызвали у меня больший восторг, чем тщательно выполненные работы тех же немцев или английских рисовальщиков или, например, Рохюссена или Мауве. Я давно поменял свое мнение, так как считаю, что те художники напоминают птиц, способных петь лишь на одной ноте, а мне больше по душе жаворонки и соловьи, менее шумные и более страстные, способные рассказать нам гораздо больше. Как бы то ни было, у меня очень немного произведений немецких мастеров – сейчас сложно найти хорошие экземпляры времен Бриона. В свое время я собрал коллекцию гравюр на дереве, главным образом вышеназванных художников, которую подарил одному другу в Англии, покинув Гупиля. Сейчас я об этом очень сожалею. Если захотите приобрести нечто красивое, закажите в редакции «L’Illustration» журнал «L’Album des Vosges» с рисунками Т. Шулера, Бриона, Валантена, Юндта и др. Кажется, он стоит 5 франков, но боюсь, что его уже раскупили. В любом случае будет нелишним поинтересоваться. Скорее всего, он уже подорожал – для просмотра его не высылают, поэтому сам я не решился справиться о нем.

Мне известны лишь немногие факты из жизни английских художников: я имею в виду, что не смог бы изложить полную биографию ни одного из них. Однако за три года, проведенные в Англии, я увидел много их работ и благодаря этому немало узнал о них самих и об их творчестве. Если не жить долгое время в Англии, оценить их в полной мере почти невозможно.

У них иные чувства, особая манера восприятия и самовыражения, к которым поначалу нужно привыкнуть: этих англичан непременно стоит изучать, потому что они – великие художники. Израэльс, Мауве и Рохюссен наиболее близки к ним, но, скажем, картина Томаса Феда разительно отличается от полотна Израэльса, рисунок Пинуэлла, Морриса или Смолла выглядит иначе, чем рисунок Мауве, а Гилберт или Дюморье отличаются от Рохюссена.

Кстати, о Рохюссене: я видел у него великолепный рисунок – французские генералы в старой голландской ратуше требуют у бургомистра и членов городского совета сведений и документов. Я нахожу его таким же прекрасным, как, например, сцену у доктора Вагнера в «Госпоже Терезе» Эркман-Шатриана. Мне известно, что одно время Вы были невысокого мнения о Рохюссене, но я уверен, что, увидев его главные рисунки, Вы полюбите его всем сердцем.

Для меня английские рисовальщики в искусстве значат столько же, сколько Диккенс в литературе. Они всегда будят в тебе одно и то же благородное и здоровое чувство, к которому возвращаешься вновь и вновь. Мне бы очень хотелось, чтобы однажды у Вас появилась возможность спокойно осмотреть всю мою коллекцию. Просмотр множества работ английских художников за один раз помогает их понять, они начинают говорить сами за себя, и становится ясно, какое прекрасное целое образует эта художественная школа. Точно так же, прочтя всего Диккенса, Бальзака или Золя, можно понять их книги по отдельности.

Сейчас, например, у меня не меньше пятидесяти листов, посвященных Ирландии, – по отдельности их можно и не заметить, но, когда видишь их вместе, они поражают.

Мне неизвестен портрет Шекспира работы Менцеля, но я бы с удовольствием посмотрел, насколько один лев понял другого. Ибо Менцеля роднит с Шекспиром то, что они оба такие ЖИВЫЕ. У меня есть маленькое издание «Фридриха Великого» Менцеля. Захватите его[126] с собой, когда опять поедете в Гаагу. (За исключением Регаме), у меня нет тех гравюр, о которых Вы пишете, а также НЕТ Хейльбута, Маркетти и Жаке.

Уистлера у меня тоже нет, но в свое время я видел несколько его красивых гравюр, фигур и пейзажей.

Меня также поразили марины Уилли в «Graphic», которые Вы упоминаете.

«Поле вдовы» Боутона мне известно, это очень красивая работа. Я настолько переполнен всем этим, что всю свою жизнь построил так, чтобы иметь возможность изображать те вещи из повседневной жизни, которые описывает Диккенс и рисуют те художники, которых я упомянул. Милле говорит: «Dans l’art – il faut y mettre sa peau»[127]. Я уже ввязался в борьбу, я знаю, чего хочу, и болтовня об иллюстративности не собьет меня с пути. Мое общение с художниками почти свелось к нулю, хотя я не могу точно объяснить, как это произошло и почему. Мне приписывают всякие странности и скверные поступки. Из-за этого я порой испытываю чувство одиночества, но, с другой стороны, это помогает мне сконцентрировать свое внимание на тех вещах, которые остаются неизменными, а именно на вечной красоте природы. Я часто вспоминаю старую историю о Робинзоне Крузо, который не утратил мужества, оказавшись в одиночестве, и обустроил все так, что у него появилось поле для деятельности, так что благодаря исканиям и тяжелому труду у него была активная, полная событий жизнь.

Как бы то ни было, в последнее время я занимался живописью и акварелью и, кроме того, рисовал много фигур с моделей и набросков на улице. Помимо этого, в последнее время мне довольно часто позировал один человек из богадельни.

Мне давно пора вернуть Вам «Рисование углем» Шарля Роберта. Я перечитал эту книгу несколько раз и предпринял несколько попыток в этом направлении, но уголь дается мне нелегко, поэтому я предпочитаю работать плотницким карандашом. Я хотел бы однажды посмотреть, как работают углем: у меня такие рисунки очень быстро становятся безжизненными, и это, должно быть, вызвано тем, что можно было бы устранить, если бы мне довелось увидеть, как работают другие; когда приедете в следующий раз, я расспрошу Вас об этом.

Тем не менее я доволен, что прочитал эту книгу, и совершенно согласен с автором в том, что уголь – чудесный материал для работы, и мне бы хотелось научиться лучше его использовать. Возможно, однажды я это узнаю и много других вещей, все еще непонятных мне.

Одним словом, с благодарностью отсылаю ее Вам. Прилагаю несколько гравюр на дереве. Среди них две немецкие – Маршала. Я в восторге от гравюр Лансона и в особенности Грина, а также от «Углекопов».

Если у Вас имеются дубликаты, я буду признателен, если Вы мне их пошлете.

Я буду также рад письмам: если прочтете что-нибудь интересное, сообщите мне об этом, я очень мало осведомлен о том, что издается в настоящее время, – я несколько больше знаю о литературе прошедших лет. Во время болезни и после нее я с упоением читал Золя. Я думал, что Бальзак уникален, но теперь вижу, что у него есть последователи. И все же, Раппард, времена Бальзака и Диккенса, времена Гаварни и Милле – как давно это было. Даже если эти люди покинули нас недавно, с начала их карьеры прошло очень много времени и произошло много изменений, и, на мой взгляд, не всегда к лучшему. Однажды я прочел у Элиот: «Пусть умерло оно, но для меня все живо». В этом же духе я воспринимаю и ту эпоху, о которой Вам пишу. И поэтому я так люблю того же Рохюссена. Вы пишете об иллюстрировании сказок: известно ли Вам, что Рохюссен нарисовал несколько прекрасных акварелей на сюжеты немецких легенд? Я знаю одну его серию под названием «Ленора», в которой превосходно передано настроение.

Однако наиболее значимые рисунки Рохюссена попадаются редко – все лежат в папках богатых коллекционеров. Стоит с воодушевлением заняться коллекционированием гравюр на дереве, как слышишь всяческие рассуждения об «иллюстративности». Но что происходит с ксилографией? Хорошие экземпляры встречаются все реже, их все сложнее доставать, и те, кто охотится за ними, больше не находят их. Недавно я ознакомился с полной серией Доре о Лондоне – уверяю Вас, это великолепно и благородно по настроению. Например, та «Ночлежка для бедняков», которая, кажется, у Вас есть, – если нет, то Вы все еще сможете ее достать.

До свидания, жму руку.

Весь Ваш Винсент

В числе прочего я сейчас работаю над акварелью с изображением сирот, начал много различных вещей – я по уши в работе.

Закончив письмо, я вышел прогуляться и вернулся с пачкой листов из иллюстрированных журналов, а именно из старых «Hollandsche Illustratie», что позволяет мне приложить к данному отправлению несколько дубликатов.

В первую очередь три очень красивых Домье.

Один Жак.

Если они у Вас уже есть, буду признателен, если Вы их при возможности вернете мне.

«Физиологию пьяницы. Четыре возраста человека» Домье я всегда считал одной из самых выдающихся его вещей.

Здесь есть душа, как у де Гру. Я счастлив, что могу послать Вам этот лист, – Домье попадается все реже.

Не будь у Вас других работ Домье, этот мастер все равно был бы достойно представлен в Вашей коллекции. Однажды мне довелось увидеть великолепные рисунки Франса Хальса – в этом журнале все найдется, будь то Франс Хальс или Рембрандт.

Помимо этого, прилагаю к письму несколько чрезвычайно красивых Моренов и старых Доре – листы, которые попадаются все реже и реже.

Разумеется, Вы, как и я, уже слышали болтовню на тему «иллюстративности» – по большей части она направлена против Доре и, естественно, против Морена.

Полагаю, Вы, несмотря на это, не перестанете почитать этих художников – однако подобные рассуждения могут отчасти повлиять на мнение неподготовленного человека. Поэтому, посылая Вам листы, я считаю нелишним добавить, что в этих потемневших гравюрах на дереве чувствуется аромат времен Гаварни, Бальзака и В. Гюго – нечто из почти забытой сегодня «Богемы», к чему я испытываю глубокое почтение, и всякий раз, когда я вижу эти листы, они побуждают меня делать все, что в моих силах, и энергично браться за дело.

Разумеется, я вижу различия между рисунками Доре и Милле, но один не исключает другого.

Существует не только различие, но и сходство. Доре умеет моделировать торс и изображать суставы лучше, безгранично лучше многих из тех, кто с высокомерным всезнайством глумится над ним. Доказательством служит, например, тот оттиск «Купальщиков на море», который он считал лишь грубым наброском.

Вот что я скажу: если бы рисунки Доре раскритиковал кто-нибудь вроде Милле – я сомневаюсь, что он мог так поступить, но предположим, что он это сделал, – у него было бы на это право; но если его произведения поносят те, кто обеими руками не способен создать и десятой доли того, что способен сотворить Доре одним пальцем, то все их претензии – это просто вздор, стоило бы им помолчать и научиться рисовать лучше.

Как нелепо, что в наши дни пренебрежение к рисунку стало настолько распространенным явлением.

Вы, разумеется, видели рисунки Лейнена в Брюсселе? Насколько они остроумны и забавны и насколько мастерски выполнены! Но стоит заговорить о них с кем-нибудь, то услышишь высокомерный ответ с долей презрения: «Да, это довольно мило». Наверняка сам Лейнен навсегда останется бедняком, хотя он, должно быть, очень деятелен и плодовит и будет рисовать все больше и больше. Что ж, я тоже не против всю жизнь оставаться бедняком, при условии, что я буду деятелен и все более плодовит и мне будет ежедневно хватать денег на хлеб.

Еще раз кланяюсь Вам, надеюсь, что Вам понравятся эти гравюры на дереве и что вскорости я вновь получу весточку от Вас. До свидания.

274 (237). Тео Ван Гогу. Гаага, воскресенье, 22 октября 1882

Воскресенье, день

Дорогой Тео,

не буду рассказывать, как сильно порадовало меня твое письмо и то, что к нему прилагалось, – это очень кстати и послужит мне серьезным подспорьем.

У нас стоит настоящая осенняя погода: дождливая и промозглая, но полная настроения, она прекрасно подходит для создания фигур, в особенности тех, что выделяются своим тоном на фоне мокрых улиц и дорог, в которых отражается небо. Именно такие сюжеты особенно удачно получаются у Мауве.

У меня благодаря этому опять появилась возможность поработать над большой акварелью, изображающей толпу перед конторой лотереи, кроме того, я начал еще одну вещь с видом на пляжное побережье, композицию которой предлагаю твоему вниманию.

Я полностью согласен с твоим утверждением о том, что порой мы будто глухи к природным явлениям, а порой природа как бы больше не говорит с нами.

Зачастую так бывает и со мной, и тогда я берусь за совершенно иные дела, которые мне помогают справиться с этим. Когда мое восприятие пейзажа или эффектов света притупляется, я обращаюсь к фигурам, и наоборот. Иногда остается лишь выжидать, пока это настроение не пройдет, но в большинстве случаев мне удается преодолеть отсутствие чувствительности, заменяя мотивы, на которых было сосредоточено мое внимание. Меня все больше занимают фигуры. Я помню время, когда пейзаж вызывал во мне очень сильные чувства, и холст или рисунок, на котором удачно передан эффект света или настроение ландшафта, производил на меня гораздо более глубокое впечатление, чем фигура. В общем, художники, писавшие фигуры, вызывали во мне скорее холодное почтение, нежели горячую симпатию. Однако я очень хорошо помню, что даже тогда на меня произвел неизгладимое впечатление рисунок Домье – старик под каштанами на Елисейских Полях (иллюстрация к Бальзаку); хотя рисунок и не был особенно важным, но меня настолько изумили сила и мужество, отразившиеся в замысле Домье, что я подумал: «Должно быть, хорошо вот так чувствовать и мыслить, не замечать очень многих вещей или равнодушно проходить мимо них и быть сосредоточенным лишь на том, что дает пищу для размышлений и затрагивает человека как такового более непосредственным и личным образом, чем луга или облака».

И поэтому меня все так же привлекают английские рисовальщики и английские писатели с их трезвой, словно утро понедельника, деловитостью и подчеркнутой умеренностью, прозаичностью и склонностью к анализу; в создаваемых ими образах есть нечто надежное и сильное, то, на что можно опереться в дни, когда чувствуешь себя слабым. То же самое относится и к французским писателям, таким как Бальзак и Золя. Упомянутые тобой книги Мюрже пока мне неизвестны, но я надеюсь ознакомиться с ними.

Рисунок из письма 274

Писал ли я тебе, что читаю «Королей в изгнании» Доде? Мне понравилась эта книга.

Меня очень заинтересовали названия книг, в особенности «Богема». Как далеко мы в наши дни ушли от богемы времен Гаварни! Мне кажется, в то время было больше сердечности, веселья и жизненной силы. Однако я не могу знать наверняка. И сейчас есть много всего хорошего, а могло бы быть еще больше, будь между людьми больше согласия.

Как раз в эту минуту из окна моей мастерской можно наблюдать великолепный эффект. Город с его башнями, крышами и дымящимися трубами вырисовывается темным, мрачным силуэтом на фоне светлого горизонта. Этот горизонт – всего лишь широкая полоса света, над которой нависает темная туча, снизу более плотная, а сверху разорванная осенним ветром на большие комки и клочья, уплывающие вдаль. Однако благодаря этой полосе света внутри темной массы города повсюду блестят мокрые крыши (на рисунке их следует воспроизвести, наложив полоски гуашью), и это позволяет отличить красную черепицу от кровельного сланца, несмотря на то что весь ландшафт однотонен.

По переднему плану проходит Схенквег, искрящаяся линия среди влаги, тополя покрыты желтой листвой, края канав и луга окрашены в насыщенный зеленый цвет, фигурки – черные.

Я нарисовал бы все это, вернее, попытался бы нарисовать, если бы не промучился весь день с фигурами грузчиков торфа, которые слишком глубоко засели у меня в голове, чтобы там было место для чего-то нового, – пускай они там и остаются.

Я очень сильно скучаю по тебе и часто о тебе думаю. То, что ты пишешь о некоторых обитателях Парижа, а именно о художниках, которые живут с женщинами, придерживаются более широких взглядов, чем остальные, – вероятно, отчаянно пытаясь сохранить молодость, – на мой взгляд, подмечено тобой очень остроумно. Такие типажи встречаются и здесь, и там. Возможно, там семейным людям еще сложнее, чем здесь, сохранить свежесть личного восприятия, потому что подобное стремление чаще всего расценивается как попытка плыть против течения. Как много людей впало в отчаяние в Париже: они хладнокровны, рассудительны, рациональны и совершенно пали духом! Я читал что-то в этом роде, в том числе о Тассаре, которого я горячо люблю, и очень переживал из-за того, что с ним произошло.

Тем более, тем более я считаю любое усилие, направленное против этого, достойным уважения. Я также верю, что успех возможен, и не стоит впадать в отчаяние, даже если время от времени терпишь неудачи и чувствуешь упадок сил; если это произошло, необходимо прийти в себя и набраться мужества, даже если дела идут совсем не так, как задумывалось изначально. Не думай, что я смотрю с презрением на людей, подобных тем, кого ты описываешь, лишь из-за того, что их жизнь не основывается на серьезных и досконально продуманных принципах. Мои мысли на этот счет таковы: целью должно быть действие, а не абстрактная идея. Я считаю принципы полезными и стоящими лишь тогда, когда они воплощаются в действии, и полагаю, что полезно размышлять и стараться быть последовательным, потому что это поддерживает работоспособность человека и сводит воедино различные стороны его деятельности. Полагаю, люди, которых ты описываешь, могли бы обрести более твердую почву под ногами, если бы осмысленно делали то, что они делают, но в остальном я, безусловно, предпочитаю их тем, кто выставляет напоказ свои принципы, ни в коей мере не утруждая себя и даже не думая о том, чтобы применить их на практике. Последним даже самые распрекрасные принципы не принесут пользы, тогда как первые могут достичь чего-нибудь великого, ЕСЛИ познают силу воли и мысли. Потому что великое создается не только под влиянием порыва, но представляет собой единую цепочку малых дел.

Что такое рисование? Как ему научиться? Это способность пробиться сквозь невидимую железную стену, которая отделяет твои чувства от твоего умения. Как преодолеть эту стену? Биться об нее бесполезно. По-моему, эту стену следует медленно и терпеливо подкапывать и продалбливать. Но послушай, как же сохранить усердие в такой работе, не дав отвлечь или оторвать себя от нее? Этого можно достичь благодаря размышлениям и определенным принципам, в соответствии с которыми ты строишь свою жизнь. И это можно сказать не только об искусстве, но и о других вещах. Великое не создается случайно – этого надо страстно желать. Что лежит в первооснове, обусловлены ли принципы действиями человека, или действия становятся результатом его принципов? Пожалуй, этот вопрос для меня неразрешим, и он совсем не стоит того, чтобы тратить на него усилия, так же как и на вопрос о том, что было раньше: курица или яйцо.

Однако я считаю очень полезным и важным развивать в себе силу мышления и волю.

Мне очень любопытно: увидев те фигуры, которые я рисую сейчас, найдешь ли ты в них нечто стоящее? Они ставят передо мной ту же дилемму, что вопрос о курице и яйце: следует ли создавать фигуры на фоне найденной композиции или сочетать разрозненные фигуры, чтобы композиция проистекала из них. Полагаю, результат будет примерно одинаковым, при условии, что ты работаешь. Я заканчиваю тем же, чем закончил свое письмо ты: мы схожи в том, что оба любим заглядывать за кулисы, иными словами, мы оба склонны все анализировать. Полагаю, это именно то качество, которое необходимо для занятий живописью: создавая картину или рисунок, следует использовать эту способность сполна. Возможно, в определенной мере это заложено в нас природой (это есть и в тебе, и во мне, – вероятно, мы обязаны этим юным годам, проведенным в Брабанте, и окружению, которое гораздо больше, чем бывает обычно, способствовало тому, чтобы мы научились думать), однако художественное чутье, как правило, начинает развиваться и созревает позднее, и только благодаря работе. Я не знаю, как устроить так, чтобы ты стал успешным художником, но твердо уверен, что в тебе есть задатки к этому и что они могут развиться в нечто стоящее.

До свидания, старина, благодарю за то, что ты мне прислал, и крепко жму руку.

Твой Винсент

У меня уже стоит печка; как бы мне хотелось, чтобы мы могли провести вечер, рассматривая рисунки, эскизы и гравюры на дереве, – у меня опять появились новые экземпляры, и они великолепны.

Надеюсь, на этой неделе мне будут позировать осиротевшие мальчики, тогда, может быть, мне удастся спасти тот рисунок с изображением сирот.

278 (240). Тео Ван Гогу. Гаага, среда, 1 ноября 1882

1 нояб.

Дорогой Тео,

вот уже несколько дней я поглощен тем, что ты, возможно, тоже посчитаешь интересным, и, думаю, мне стоит обстоятельно написать тебе об этом. С одним из своих писем Раппард прислал мне резюме речи Херкомера о современной гравюре на дереве.

Я не могу пересказать тебе все подробно, возможно, ты уже прочел эту статью (которая была опубликована в каком-то английском журнале по искусству, кажется в «Art Journal»). Она посвящена главным образом рисункам в «Graphic». Херкомер рассказывает, как в свое время он сам, целеустремленный и полный энтузиазма, работал в этой газете, и вспоминает о великолепных страницах первых номеров. Ему не хватает слов, чтобы в полной мере выразить, насколько значительной он считает работу ее первых художников. Он останавливается на том, как в те годы развивались методика и техника, и отмечает разницу между старыми и новыми гравюрами на дереве и т. д. и т. д. Затем он обращается к современности и переходит к основной теме своей речи. Он утверждает: «Граверы по дереву стали искуснее, чем когда-либо, но одновременно с этим, мысленно возвращаясь в те времена, когда был основан „Graphic“, я вижу и упадок». И продолжает: «На мой взгляд, угрозу представляют две вещи, против которых я протестую: одна относится к издателям, а вторая – к художникам. Обе стороны совершают ошибки, которые, если их не исправить, могут испортить все дело».

По его словам, издатели требуют вещей, рассчитанных на эффект: «Correct & honest drawing is no longer wanted, complete designs are no longer in request, a „bit“ just covering an awkward corner of a page, is all that is required»[128].

«The managers declare that the public require the representation of a public event or so and are satisfied if it is correct & entertaining, caring nothing for the artistic qualities of the work. I do not believe what they say. The only excuse you may accept is „dearth of good draughtsmen“»[129].

После этого он обращается к художникам, говоря, что в наши дни, к сожалению, красота оттисков зачастую зависит не от рисовальщика, а от гравера. Он призывает художников не допускать подобных обстоятельств, а рисовать точно и энергично, чтобы гравер оставался тем, кем он должен являться, – выразителем идей рисовальщика, а никак не хозяином его работ. Далее следует вывод: горячий призыв ко всем сохранять любовь к своему делу и не позволять себе расслабляться.

В его голосе слышатся нотки упрека, и он говорит не без грусти, будто спорит с невыносимым для него равнодушием.

Свою речь он завершает следующими словами: «To you – the public – the art offers infinite pleasure & edification. For you it is really done. Therefore clamour loudly for good work and be sure it will be forthcoming»[130].

Все сказано совершенно здраво, умно, честно. Его ораторская манера производит на меня такое же яркое впечатление, как некоторые письма Милле.

Меня это вдохновляет, и мое сердце наполняется радостью, когда я слышу нечто подобное.

Знаешь, очень жаль, что искусство, лучше всего подходящее для обычных людей, сейчас не вызывает интереса.

Если бы художники объединились для того, чтобы их работы (которые в конечном счете все же создаются для народа – по крайней мере, я считаю это высочайшим, благороднейшим призванием любого человека искусства) могли попасть в руки простой публики и были бы доступны всем и каждому, это принесло бы такие же результаты, каких достиг «Graphic» в первые годы своего существования.

В этом году Нейхейс, ван дер Вельден и несколько других художников создавали рисунки для журнала «De Zwaluw», который выходит раз в месяц и стоит 7,5 цента. Среди них есть и удачные, однако видно, что многие выполнены без должного старания (речь идет не о первоначальных рисунках, а о манере их воспроизведения), и ходят слухи, что журнал продержится не дольше своих предшественников. Почему же дела идут так плохо? Книготорговцы утверждают, что он не приносит дохода, и вместо того, чтобы его распространять, мешают этому.

А художники, по-моему, относятся к делу недостаточно серьезно. Ответ, который дает большинство художников здесь, в Нидерландах, отвечая на вопрос: «Что такое гравюра на дереве?», звучит так: «Это те вещи, которые можно найти в „Южно-Голландском кафе“». То есть они приравнивают их к напиткам. А их создателей, вероятно, к пьяницам.

А что говорят торговцы? Предположим, я отнесу кому-нибудь из них сотню набросков, которые мне удалось собрать, но, боюсь, в лучшем случае я услышу: «Неужели вы всерьез думаете, что эти вещи чего-то стоят?»

Моя любовь и почтение к великим рисовальщикам времен Гаварни и наших дней возрастают тем сильнее, чем ближе я знакомлюсь с их творчеством, к тому же я и сам изо всех сил стараюсь зарисовывать то, что ежедневно встречаю на улицах.

Причина, по которой я ценю Херкомера, Филдса, Холла и остальных основателей «Graphic», по которой они мне нравятся и будут нравиться больше Гаварни и Домье, заключается в следующем: последние смотрят на общество более язвительным взглядом, тогда как первые, подобно Милле, Бретону, де Гру, Израэльсу, выбирают такие же правдивые сюжеты, как Гаварни или Домье, но вкладывают в них более благородное и серьезное настроение. Полагаю, именно это следует сохранять.

Художнику не обязательно быть священником или сборщиком подаяний, но он должен относиться к людям с сердечной теплотой, и я, например, нахожу нечто благородное в том, что «Graphic» каждую зиму так или иначе поощряет людей сохранять чувство сострадания к беднякам. У меня есть оттиск Вудвилла, где изображена раздача талонов на торф в Ирландии, еще один – Стениленда, под названием «Помоги помогающим», с различными сценами в больнице, которой не хватает денег, «Рождество в сиротском доме» Херкомера, «Бездомные и голодные» Филдса и т. д. Я нахожу их еще более прекрасными, чем рисунки Бертолла и ему подобных в журнале «Vie élégante» или в других изысканных изданиях. Возможно, мое письмо покажется тебе скучным, но все, что я описал, вновь ожило в моей памяти. Я собрал и привел в порядок сотню своих этюдов, а когда покончил с этим, меня охватила тоска, и я было подумал: «Что толку?», но потом полные энергии слова Херкомера, который призывает не сдаваться и утверждает, что сейчас непременно следует возложить руку на плуг, очень благотворно на меня повлияли, и я подумал, что стоит вкратце поделиться с тобой содержанием его речи. Мысленно жму руку, верь мне.

Твой Винсент

Надеюсь на днях получить от тебя весточку; из дому пришло славное письмо.

288 (248). Тео Ван Гогу. Гаага, воскресенье, 26 и понедельник, 27 November 1882

Воскресенье

Дорогой Тео,

вчера у меня наконец выдалось время прочитать «Водопийц» Мюрже. Я вижу в этом произведении нечто столь же очаровательное, что и в рисунках Нантейля, Барона, Рокплана, Тони Жоанно: нечто остроумное, нечто яркое. И все же оно мне показалось очень традиционным, по крайней мере эта книга (остальные я еще не читал), и, по-моему, оно отличается тем же от, например, Альфонса Карра и Сувестра, чем Анри Монье и Конт-Кали отличаются от вышеупомянутых художников. А я стараюсь сравнивать только тех, кто принадлежит к одной эпохе.

Это произведение наполнено духом богемы (хотя подлинная действительность того времени в этой книге скрыта) и потому привлекло меня, хотя, на мой взгляд, ему не хватает оригинальности и искренности чувств. Вероятно, другие романы Мюрже, персонажами которых не являются художники, лучше этого – похоже, что образы художников вообще никогда не удаются писателям, в том числе и Бальзаку (его художники довольно неинтересны). Даже если у Золя Клод Лантье и правдоподобен – подобные Клоды Лантье, несомненно, встречаются в реальной жизни, – тем не менее нам хотелось бы видеть у Золя художников иной породы, нежели Лантье, который, как мне кажется, списан Золя с реального человека, далеко не худшего представителя того направления, которое, по-моему, называют импрессионизмом. А ядро художнического сообщества состоит не из таких людей.

С другой стороны, я знаю очень мало удачно нарисованных или написанных портретов писателей: художники тоже, как правило, следуют общепринятой традиции, изображая писателя человеком, просто сидящим за столом с кипой бумаг, а иногда не утруждают себя и этим, и получается господин в воротничке, к тому же с лицом, лишенным определенного выражения.

У Мейсонье есть картина с изображением художника, которая мне очень понравилась: наклонившаяся вперед фигура повернута к нам спиной, его ноги, если не ошибаюсь, на перекладине мольберта, видны только приподнятые колени, спина, шея и затылок, а еще рука, держащая карандаш или что-то вроде того. Но этот парень молодец, он передал то же напряженное внимание, которое присуще известному персонажу Рембрандта: сгорбившийся паренек также сидит за чтением, подперев голову рукой, и сразу чувствуется, насколько глубоко он поглощен своей книгой.

Возьми портрет Виктора Гюго кисти Бонна – хорош, очень хорош, – но я предпочитаю того Виктора Гюго, которого всего лишь несколькими словами описал сам автор:

«Et moi je me taisais – Tel que l’on voit se taire un coq sur la bruyère»[131].

Видишь, как прекрасна эта маленькая фигурка на пустоши? Разве она не такая же живая, как маленький – в сантиметр высотой или около того – генерал [17]93 года Мейсонье?

У Милле есть автопортрет, который мне очень нравится: это всего лишь голова в чем-то подобном пастушьей шапке.

Но этот взгляд прищуренных глаз, этот напряженный взгляд художника – как же он прекрасен, в нем есть нечто задиристое, смею выразиться.

Опять наступило воскресенье. Сегодня утром я опять побывал на дороге Рейсвейксенвег: луга частично затоплены, благодаря чему на переднем плане наблюдалось сочетание зелени и серебра с корявыми черными, серыми и зелеными стволами и ветками согнувшихся от ветра старых деревьев, а на заднем плане – силуэт маленькой деревушки с острым шпилем на фоне ясного неба. Там и сям – то изгородь, то куча навоза, в которой копается стая ворон.

Как бы ты это прочувствовал! Как хорошо бы ты это написал, если бы только захотел!

Это утро было по-особенному красивым, и дальняя прогулка пошла мне на пользу, потому что из-за рисования и литографий я на этой неделе почти не выходил из дому.

Что касается литографии, завтра утром я надеюсь получить пробный оттиск с изображением старичка. Надеюсь, он получится удачным: я выполнил его с помощью мела, который специально предназначен для этих целей, но все же опасаюсь, что обычный литографский карандаш мог подойти лучше, и жалею, что не использовал его. Ладно, посмотрим, что получится.

Завтра же я надеюсь узнать много чего об изготовлении оттисков: все это продемонстрирует мне печатник. Я бы очень хотел научиться самой печати. Полагаю, эта новая техника может вновь вдохнуть жизнь в литографию. Уверен, что найдется способ объединить преимущества нового и старого метода. Нельзя предвидеть наперед, но, кто знает, может, это приведет к появлению новых журналов.

Понедельник

Вчера вечером я не смог закончить письмо – сегодня утром мне нужно было к печатнику из-за своего старичка. Наконец я увидел все процессы: нанесение изображения на камень, его подготовку, саму печать. И теперь я лучше понимаю, что́ можно исправить при помощи ретуши. Прилагаю первый оттиск, неудавшийся не в счет.

Со временем, надеюсь, у меня будет лучше получаться, этот пока что совершенно меня не устраивает, ну да ладно, мастерство приходит с опытом и после многих попыток. Мне кажется, художник обязан попытаться положить в основу своей работы какую-то мысль. Я постарался выразить это в оттиске, но у меня пока не получается передать это так же прекрасно и точно, как того требует действительность, и он стал лишь ее слабым отражением в тусклом стекле; мне кажется, самое убедительное доказательство существования «quelque chose là-haut»[132], того, во что верил Милле, – а именно существования Бога и вечности – то, что в образе такого старичка может заключаться нечто невыразимо трогательное, сам же он, скорее всего, не отдает себе в этом отчета, тихо сидя в уголке у своего очага. Одновременно в нем присутствует нечто благородное, нечто изысканное, что не может быть изъедено червями.

Израэльс великолепно изобразил это. Самый прекрасный отрывок в «Хижине дяди Тома» – тот, где бедный раб, знающий о своей близкой смерти, в последний раз греется у огня, вспоминая слова:

Que le malheur, sombre déluge que des tempêtes de malheurS’abbattent sur moi – mon refuge,Ma Paix, mon tout – c’est Toi Seigneur[133].

Это далеко от любых богословских учений – простой факт: беднейший дровосек, крестьянин или шахтер может изведать такие эмоции и настроения, что почувствует близость вечного дома.

По возвращении из типографии я получил твое письмо: твой Монмартр великолепен, и эмоции, которые он в тебе вызывает, я, безусловно, разделил бы с тобой; кстати, полагаю, что Жюль Дюпре и Добиньи своим творчеством зачастую тоже старались пробудить подобные мысли. Порой в этих эффектах есть нечто неописуемое – словно с тобой говорит вся природа, и по возвращении домой возникает чувство, будто ты прочел книгу того же Виктора Гюго. Я не возьму в толк, почему не всем дано это увидеть и почувствовать: природа или Бог взаимодействуют со всеми, у кого есть очи, уши и сердце, чтобы уразумели. Полагаю, художник – счастливец, ведь он всякий раз находит гармонию с природой, когда ему хотя бы слегка удается воспроизвести то, что он видит.

И это уже много: он знает, что ему делать, и у него в изобилии имеется материал, а Карлейль справедливо утверждает: «Blessed is he who has found his work»[134]. Если же его дело – как у Милле, Дюпре, Израэльса и др. – призвано даровать мир, возвестить «sursum corde», «Вознесем сердце наше!» – тогда это вдвойне вдохновляюще, тогда он чувствует себя менее одиноким, потому что думает: «Я здесь один, но пока я сижу здесь и молчу, возможно, мое произведение разговаривает с моим другом, и тот, кто его увидит, не заподозрит меня в бессердечности». Однако знай, что из-за неудовлетворенности плохой работой, череды неудач, сложностей с техникой можно впасть в жуткую меланхолию.

Уверяю тебя, мысли о Милле, Израэльсе, Бретоне, де Гру и многих других, в том числе о Херкомере, приводят меня в глубокое отчаяние. Понимание того, кем они являются, приходит лишь тогда, когда сам начинаешь работать. И вот, преодолевая отчаяние и меланхолию, набираешься терпения по отношению к самому себе – не для того, чтобы предаться праздности, а затем, чтобы, невзирая на бесчисленные промахи и ошибки, несмотря на призрачность победы над ними, продолжать бороться, и вот почему художник не может быть счастлив: он постоянно борется с собой, самосовершенствуется, испытывает необходимость в непрерывном притоке свежих сил – и все это усугубляется материальными трудностями!

То полотно Домье, должно быть, прекрасно. Для меня остается загадкой, почему произведения, говорящие таким ясным языком, как эта картина, остаются непонятыми или, во всяком случае, почему для нее вряд ли найдется покупатель, даже если, как ты говоришь, понизить цену.

Для многих художников в этом есть нечто невыносимое или, по крайней мере, почти невыносимое: ты хочешь быть честным человеком, являешься им, работаешь как каторжный, и все же этого недостаточно, и ты вынужден отказаться от своего дела, потому что не видишь возможности продолжать им заниматься, потому что оно приносит больше расходов, чем доходов. У тебя развивается чувство вины, тебе кажется, что ты нарушил обязательства, не сдержал обещаний, что ты не такой честный человек, каким был бы, если бы за твои работы платили разумную и справедливую цену. Ты чураешься дружеских связей, боишься сделать лишний шаг, и тебе хочется издалека, как делали прокаженные в былые времена, крикнуть людям: «Не подходите ко мне слишком близко, потому что общение со мной может причинить вам горе и вред!» И со всей этой грудой забот на сердце нужно приступать к работе, сохраняя спокойное повседневное выражение лица, чтобы ни один мускул не дрогнул, жить обычной жизнью, экспериментировать с моделями, улаживать дела с арендодателем, когда тот приходит за оплатой, одним словом, сталкиваться с каждым встречным и поперечным. Чтобы продолжать работу, нужно хладнокровно держать одну руку на руле, а другой ограждать окружающих от возможного вреда. И когда налетают бури и происходят непредвиденные события, ты больше не знаешь, что предпринять, и тебе начинает казаться, что тебя сейчас выбросит на скалы.

Ты не можешь выставить себя тем, кто непременно принесет пользу другим или замыслил какое-то выгодное предприятие, – нет, наоборот, ты предвидишь, что результатом будет убыток, но все же – все же – ты чувствуешь в себе бурлящую силу: у тебя есть работа и она должна быть выполнена.

Хотелось бы выразиться так, как говорили люди в [17]93 году: «Следует сделать то-то и то-то: сначала должны пасть эти, затем те и наконец последние – таков наш долг, а значит, это само собой разумеется и ничего другого нам не остается».

Разве не пришло время объединиться и возвысить голос?

Или будет лучше, поскольку многие уснули и не желают быть разбуженными, ограничиться тем, с чем можно справиться в одиночку, чем занимаешься только ты один и за что сам несешь ответственность? Чтобы те, кто спит, могли спать и дальше не тревожась. Видишь, в этот раз я тоже делюсь с тобой более сокровенными мыслями, чем обычно, – виной тому ты, ибо сделал то же самое.

Что касается тебя, я думаю вот что: ты из тех, кто бодрствует, а не из тех, кто спит. Разве не хотелось бы тебе бодрствовать, рисуя картины, нежели продавая их? Я говорю об этом беспристрастно, не добавляя ничего вроде: «То-то и то-то было бы для меня предпочтительнее», доверяя твоему восприятию действительности. Существует серьезная вероятность погибнуть в борьбе, быть художником – это как быть sentinelle perdue[135], помимо многого другого, cela va sans dire[136]. Не думай, что я чего-то боюсь: например, заниматься живописью в Боринаже – очень сложное и даже в какой-то мере опасное дело, которое приводит к тому, что из твоей жизни полностью исчезают покой и радость. Но я бы все равно пошел на это, если бы мог, иначе говоря, если бы не знал заранее того, что знаю сейчас: мои расходы превысят имеющиеся у меня средства. Если бы я нашел тех, кто заинтересуется подобным предприятием, я бы отважился на него. Но в настоящее время ты – единственный, кто интересуется моими делами, вот почему эту идею следует отложить в долгий ящик и оставить там до поры до времени. Для меня найдется и другое занятие. Вот только я отказываюсь от нее не потому, что хочу поберечь себя. Надеюсь, что не позднее 1 декабря ты вновь сможешь что-нибудь мне выслать. А пока, дружище, от всей души благодарю тебя за письмо и мысленно жму руку, верь мне.

Твой Винсент 291 (251). Тео Ван Гогу. Гаага, между понедельником, 4 и субботой, 9 декабря 1882

Дорогой Тео,

ты получил мое письмо, где я описал, как во время работы в моей голове возникла идея о том, чтобы рисовать фигуры из народа и для народа. Мне показалось, было бы неплохо, если бы отдельные личности объединились для этого – не ради продаж, а во имя благотворительности и из чувства долга. С тех пор как я тебе написал, я, разумеется, не задавался вопросом: «Кто сделает то-то и то-то?», а думал: «Что я могу для этого сделать?», потому что ответить на первый вопрос не в моей власти, но последний вполне мне по плечу.

Но я могу сказать тебе одно: пока я рисовал то, что может подойти для этого, во мне еще больше укрепилась уверенность, что такое предприятие станет чем-то полезным, при этом не будет никакой необходимости копировать другие издания для простого люда, – наоборот, подобные журналы, как, например, «British workman»[137], могут подсказать how to do it и how not to do it. Не знаю, известны ли тебе роман Диккенса «Крошка Доррит» и его персонаж Дойс – типичный пример человека, следующего принципу «how to do it».

Даже если тебе незнаком этот великолепный книжный образ трудящегося человека, то ты сможешь понять характер этого парня по одной этой цитате: когда у него не выходило задуманное, он сталкивался с безразличием или с еще более ужасными явлениями и не мог сделать ни шага, то он просто говорил: «This misfortune alters nothing – the thing is just as true now (after the failure) as it was then (before the failure)»[138].

И, оказавшись на материке, он вновь занялся тем, что ему не удалось осуществить в Англии, и преуспел в этом.

Я хочу сказать вот что: рисовать образы рабочих из народа и для народа, распространять это в качестве народного издания, непременно видеть в этом affaire de devoir & de charité[139] – понимаешь, сама идея такова, что, даже если она неосуществима сейчас или в одночасье, ее все же следует отнести к таким, о которых говорят: «The thing is as true today as it was yesterday and will be as true tomorrow»[140]. Итак, это нечто, над чем уже можно спокойно начинать работать, развивая его, нечто, по поводу чего не стоит впадать в отчаяние, сомневаясь в успехе, – при условии, что мы не будем прилагать меньше усилий и падать духом.

Про себя я подумал, что моя задача очевидна: как можно более усердно заниматься рисованием. Поэтому с тех пор, как я написал прошлое письмо на эту тему, у меня появилось несколько новых работ.

В первую очередь это «Сеятель»: высокий пожилой мужчина, длинный мрачный силуэт на темном фоне.

Вдалеке – одинокая лачуга с поросшей мхом крышей и полоска неба с жаворонком. Этот человек чем-то напоминает петуха: гладко выбритое лицо, нос и подбородок – довольно острые, маленький глаз, впалый рот. Сапоги на длинных ногах.

Далее – второй «Сеятель», в светло-коричневой бумазейной куртке и брюках: таким образом, фигура выглядит светлой на фоне черной пашни, по краям которой растут ивы. Это совершенно иной типаж: борода обрамляет лицо, широкие плечи, немного коренастый, в нем есть нечто от вола, в том смысле, что вся его внешность свидетельствует о работе в поле. Если можно так выразиться, он больше похож на эскимоса: у него пухлые губы и широкий нос.

Кроме того, я нарисовал жнеца с большой косой на лугу. Голова в коричневой шерстяной шапке выделяется на фоне светлого неба.

Далее следует один из тех старичков, что встречаются в дюнах: в короткой куртке и в старом большом, высоком цилиндре.

Он несет домой корзину с торфом.

В этих рисунках я попытался передать свой замысел еще более точно, чем в старичке, подпирающем голову руками. Все эти люди чем-то заняты, и я полагаю, это должно стать главным условием при выборе сюжета. Тебе известно, насколько прекрасны фигуры во время отдыха, они многочисленны, и их очень, очень часто изображают на картинах. Их рисуют гораздо чаще, чем тех, кто работает.

Желание нарисовать человека в состоянии покоя довольно заманчиво для художника: на большинство людей это производит «более приятный» эффект, чем что-либо другое, к тому же изображать фигуру в движении очень сложно.

Но при всей своей привлекательности это не может скрыть правду, а она заключается в том, что в жизни больше труда, чем покоя.

Как видишь, моя позиция по этому поводу выражается главным образом в том, что я стараюсь над всем этим работать. Мне кажется, что сами рисунки – даже более неотложное дело, чем печать.

Кроме того, я посвящу в это дело лишь немногих, ибо полагаю, что небольшая по размеру группа может работать плодотворнее той, в которую входит множество людей. Too many cooks spoil the broth[141].

Как бы мне хотелось, чтобы мы проводили больше времени вместе!

Знаешь, почему я не сомневаюсь, что смогу это осуществить? Ты знаешь из курса физики, что погруженный в жидкость предмет теряет в весе столько же, сколько составляет удельный вес жидкости, которую он собой замещает. Поэтому некоторые вещи держатся на плаву, а те, что тонут, под водой весят меньше, чем на воздухе. Похоже, нечто подобное – своего рода закон природы – существует и применительно к работе: пока ты ею занят, ты ощущаешь в себе больше работоспособности, чем ожидал или, вернее, чем имел до начала работы. Ты тоже испытаешь это, если однажды примешься за живопись. Поначалу это кажется чем-то недостижимым, чем-то безнадежно несбыточным, но со временем мы начинаем все понимать, и надеюсь, что ты увидишь это и в моих работах.

То, о чем я писал тебе ранее, все же подтвердилось: Раппарду серьезно нездоровится. Я вновь получил весточку от его отца, но тот умалчивает о том, что это за болезнь. К тому времени, как Раппард поправится, я хочу закончить как можно больше рисунков – мне бы хотелось, чтобы Р., вновь принявшись за работу, сделал бы то же самое. В Р. есть то, что не всем дано: он размышляет, и его чувства – то, что он культивирует. Он способен составить план, критически оценить его и держаться за идею.

Многие считают, что глубокие размышления и упорство в достижении цели не имеют отношения к искусству, во всяком случае не подходят для travaux de longue haleine[142]. Для дела, о котором я говорил, одновременно потребуются и мастерство, и энергичный подход, и упорство, и способность хладнокровно сохранять терпение. И в Раппарде есть еще кое-что, что, по моему мнению, делает его чрезвычайно полезным для подобного предприятия. Он способен досконально разработать фигуру: не просто сделать ее ноткой цвета в акварели, а придать ей более четкую форму и структуру.

Я часто думаю о том, что мне хотелось бы уделять больше времени настоящему пейзажу. Нередко я вижу восхитительно прекрасные вещи, которые невольно заставляют меня говорить: «Никогда еще не видел, чтобы то или это было написано вот так!»

How to do it: чтобы нарисовать это, мне пришлось бы забросить все остальное. Хочу знать, согласишься ли ты со мной, что в пейзаже многое все еще не разработано, что, например, Эмиль Бретон создал эффекты (и продолжает работать в этом направлении), которые положили начало чему-то новому, что, на мой взгляд, еще не развилось в полную силу и не часто находит понимание, а применяется на практике и того реже. Большинство пейзажистов не обладают глубоким знанием природы, в отличие от тех, у кого с детства вид полей вызывал яркие эмоции. Многие из них предлагают то, что, например, с человеческой точки зрения не может удовлетворить ни тебя, ни меня (хотя мы и ценим их как художников). Вещи Эмиля Бретона называют поверхностными, хотя они таковыми не являются: у него гораздо больше настроения и гораздо более обширные познания, чем у многих других, а его работы имеют под собой серьезное основание.

Действительно, в пейзажной живописи начинает возникать ужасная пустота, и мне хотелось бы процитировать слова Херкомера: «The interpreters allow their cleverness to mar the dignity of their calling»[143]. Полагаю, публика вскоре начнет требовать: «Избавьте нас от художественных композиций, верните нам простое поле!» Как приятно смотреть на красивую картину Руссо, над которой он долго корпел, чтобы она получилась правдивой и честной! Как приятно думать о таких людях, как ван Гойен, Кром-старший и Мишель! Как прекрасны картины Исаака Остаде и Рёйсдаля! Разве я хочу вернуть их или хочу, чтобы им подражали? Нет, я лишь хочу, чтобы наше творчество оставалось честным, простодушным и правдивым. Я знаю старые литографии Жюля Дюпре, сделанные либо им самим, либо по его наброскам.

Сколько в них энергии и любви и в то же время как свободно и легко они выполнены!

Точное копирование натуры тоже не является идеальным решением, но, видишь ли, многим сейчас недостает такого понимания природы, которое позволяло бы им изображать ее свежо и правдиво.

Считаешь ли ты, что, например, де Бок обладает тем же знанием, что и ты? Нет, определенно нет. Ты возразишь, что каждый с юных лет видит пейзажи и фигуры. Но возникает вопрос: каждый ли был вдумчивым ребенком? Любил ли он то, что видел, а именно пустоши, поля, пашни, леса, снег, дождь и бурю? Нет, не каждый похож в этом на нас с тобой: чтобы эта любовь укоренилась, нужны определенная среда и обстоятельства, при этом важную роль играют особый склад характера и темперамент.

Я помню твои письма из Брюсселя с такими же описаниями пейзажей, как в твоем последнем письме.

Сознаешь ли ты, что это очень и очень важно, чтобы в искусстве оставались честные люди? Я не хочу сказать, что их там нет, но ты сам знаешь, что я имею в виду, и хорошо понимаешь, как и я, что многие из тех, кто занимается живописью, – отпетые лжецы. Поговорка «Кто правдой живет, тот добро наживет» применима здесь в той же мере, что басня о зайце и черепахе или сказка о гадком утенке Андерсена. Взять, к примеру, гравера Эдвина Эдвардса. Почему его работы столь прекрасны, почему он по праву считается одним из лучших в Англии? Потому что он стремится быть честным и правдивым. Сам я предпочел бы быть Жюлем Дюпре, а не Эдвином Эдвардсом, но все же к искренности следует относиться с глубоким почтением, ибо она сохраняет свои позиции там, где все остальное оказывается пустой шелухой.

Считаю, что Бернье с его «Полями зимой» в Люксембургском музее идеален.

Следует также упомянуть ксилографа и живописца Лавьеля – я только что вспомнил, что видел его «Зимнюю ночь», наполненную рождественским настроением.

Кроме того, есть госпожа Коллар: например, ее картина с яблоневым садом и старой белой лошадью.

Кроме того, стоит назвать Шентрейля и Гетальса (чтобы лучше объяснить тебе свой взгляд на вещи, я не раз пытался подобрать художника, с работами которого можно сопоставить прекрасные вещи Гетальса, и думаю, что это Шентрейль). Однако я мало знаю как первого, так и второго.

Основная причина всех бед в том, что порой намерения великих пейзажистов истолковываются превратно. Почти никто не понимает, что секрет удачной работы заключается главным образом в честности и искренности.

Многие ничего не могут поделать с тем, что они недостаточно глубоки, и работают настолько честно, насколько у них хватает честности.

Но все же, полагаю, ты согласишься с тем (тем более что этот вопрос хоть и относится к тебе в некоторой степени, но не касается тебя напрямую), что, если бы любой из многих пейзажистов, пользующихся сейчас успехом у публики, обладал хотя бы половиной твоих врожденных здравых представлений о природе, он бы создавал более удачные и серьезные работы. Подумай об этом и многом другом, прежде чем давать себе оценку, заявляя нечто вроде: «Я стал бы всего лишь посредственностью», – если только ты не вкладываешь в слово «посредственность» положительный, благородный смысл. «ЛОВКОСТЬ» – местное словечко, которое здесь часто употребляют, но мне неизвестно его истинное значение, и я слышал, как его применяли по отношению к совсем незначительным произведениям. Неужели именно «ловкость» спасет искусство? Я питал бы больше надежд на то, что дело может наладиться, если бы существовало больше таких людей, как, например, Эд. Фрер или Эмиль Бретон, а не ловкачей вроде Болдини или Фортуни, – нам будет не хватать Фрера и Бретона, мы будем оплакивать их уход; хотя Болдини и Фортуни достойны уважения как личности, их влияние оказалось весьма пагубным.

Такие художники, как, например, Гюстав Брион и де Гру, оставили после себя нечто хорошее – если бы было больше таких, как они, мир только улучшился бы, искусство стало бы благом. Но Болдини, Фортуни и даже Реньо – что принесло нам их творчество, как оно повлияло на наше развитие? Ты совершенно справедливо утверждаешь: «Лучше быть серьезным, чем смеяться, какой бы остроумной и смешной ни была шутка»; я бы выразился так: «Доброта лучше насмешки». Это простая истина, хотя многие не согласны с ней, утверждая, что насмешка – это благо. Ладно, что они посеют, то и пожнут. До свидания, старина, я хотел бы еще написать тебе о тех рисунках, а именно о моих надеждах на то, что эта идея с изданием для народа поможет мне приблизиться к успеху. Пока я тебе писал, получил весточку от Раппарда: положение немного изменилось к лучшему, но, кажется, он тяжело болен. Я совершенно уверен в том, что он, как и его отец, интересуется образами людей из народа. Как только Раппард встанет на ноги или, по крайней мере, когда его глаза придут в норму, я надеюсь его навестить.

Напиши поскорее и верь мне.

Твой Винсент 301 (260). Тео Ван Гогу. Гаага, суббота, 13 января 1883, или около этой даты

Дорогой Тео,

с тех пор как я получил твое письмо, его содержание буквально не выходит из моей головы. И я пишу тебе еще раз именно потому, что эта тема чрезвычайно взволновала меня. В таких случаях, как этот, перед тобой предстает пациент, который болен как душой, так и телом. И это вдвойне опасно для него. И для полного выздоровления одной материальной помощи, позволяющей обеспечить жизненные потребности и т. д., недостаточно: лучшее, самое действенное лекарство – любовь и крыша над головой. По крайней мере, так я думал прошлой зимой, и с тех пор – например, сейчас – моя уверенность лишь окрепла: пережитый опыт доказал то, что подсказывало чутье. Помочь кому-то остаться на плаву – это великое и прекрасное дело, но это также очень сложно и требует немалых усилий. Дать кров бездомному – это должно считаться благим делом, что бы ни говорил свет, это не может быть чем-то дурным. И все же зачастую в этом видят своего рода преступление.

Я все думал и думал: как это будет воспринято? Ополчится ли весь мир на тебя из-за этого? Вот еще один вопрос, который волнует мой разум, и я не могу найти ответа, так как пока не знаю всех обстоятельств. И есть еще одна вещь, которая, собственно, и заставила меня написать тебе: то, что, на мой взгляд, тебе следует учитывать и о чем ты, по всей вероятности, уже и сам подумал.

Такие дела обычно тянутся долго, но, возможно, ты скоро будешь вознагражден за свои усилия, хотя полное восстановление души и тела при таком потрясении может занять годы.

В отличие от прошлого года, Син и дети сейчас со мной. Она набралась сил и окрепла, стала гораздо менее нервной; ребенок настолько милый, здоровый и веселый карапуз, насколько ты только можешь вообразить. Кричит петухом, его кормят исключительно грудным молоком, но он все же упитанный и пухлый.

Что до маленькой бедной девочки, то, как ты можешь понять по рисунку, следы былой острой нужды все еще видны в ее облике, и это меня зачастую тревожит, но все же она изменилась с прошлого года: тогда ее состояние было весьма и весьма плачевным, а сейчас в ней появилось нечто истинно детское.

В любом случае, хотя не все еще уладилось, сейчас положение лучше, чем я мог надеяться в прошлом году. И я размышляю об этом сейчас: разве было бы лучше, если бы у матери случился выкидыш? Или если бы ребенок зачах и угас из-за отсутствия молока? Или если бы девочка все чаще оставалась грязной и брошенной, а сама женщина пребывала бы в бог знает каком ужасном состоянии, которому даже невозможно придумать имя? Понимаешь, тогда я отбрасываю сомнения и говорю: «Смело вперед!» В Син появилось нечто простое – подлинно материнское, – и чем глубже в ней укоренится это качество, тем дальше она продвинется по пути спасения.

Но в чем же причина улучшений??? Это происходит не из-за врачей или особых лекарств, а благодаря ощущению, что у тебя есть собственная крыша над головой, благодаря упорядоченной жизни, в которой есть цель. Не из-за того, что начинаешь больше щадить себя, потому что это невозможно, но благодаря тому, что изможденное сердце может найти успокоение, даже во время тяжелой и неприятной работы. Я хорошо знаю, как обстоит дело, и возвращаюсь к тому, что хотел сказать изначально. Мне кажется, если ты хочешь увидеть какие-то плоды, стоит в первую очередь обратить внимание на то, что окружает женщину, о которой ты пишешь. Для нее лучше находиться не в пустой гостиничной комнате, а в более домашней обстановке. Подумай об этом – я считаю это важным. Ей нужно отвлечься на обычные повседневные дела, которые займут ее.

Одиночество и праздность крайне пагубны. У нее должна быть возможность говорить с добрыми людьми. Словом, было бы чудесно, если бы она пребывала в обычном домашнем кругу. Занималась бы детьми, например. Мне немного жаль, что у нее нет детей, по-моему, это усугубляет положение.

Да, полагаю, самой практичной помощью с твоей стороны будет поместить ее в домашнюю обстановку. Думаю, сейчас твоя главная мысль такова: «Эта жизнь должна быть спасена», – и в своем бескорыстии ты больше думаешь о ней, чем о себе самом.

В прошлом году я смог найти для нее[144] лишь один дом, а именно свой, и если бы мог поступить иначе, то не стал бы сразу предлагать ей вести совместную жизнь, чтобы избежать неловкостей, но это было невозможно. Несмотря на это, я не колебался. Après tout[145], пока все складывается удачно. Но у тебя другой случай, и, вероятно, ты сможешь устроить даму, о которой пишешь, до поры до времени там, где ей будет спокойно и безопасно, пока она полностью не оправится. Боюсь, это может произойти не скоро, к тому же не стоит идти против предубеждений общества, если есть возможность поступить иначе; если же этого не избежать, следует все взвесить и решить, какой исход будет более ужасным, – этим летом я предпочел бы пойти наперекор всем возможным предрассудкам, даже если бы их было еще больше, чем оставить женщину без крыши над головой и очага. Но у тебя, думается, все может и должно пройти спокойнее, и на твоем месте я бы позаботился о хорошем доме для нее. Я имею в виду не только обстановку, но и общение. Ради ее блага, а не потому, что ты хочешь спрятать ее или держать в тайне от всех из-за того, что ей нужно избегать любых волнений и потрясений, и чем быстрее она окажется в нормальной, будничной обстановке и займется обычными делами, тем лучше.

Да, если бы у тебя сразу была возможность поселить ее у себя, я бы не писал об этом. Но боюсь, это невозможно, и ты бы сам посчитал это неправильным.

В моей голове роятся мысли, и я часто думаю о тебе. Только что я закончил рисунок, для которого позировала Син. Послушай, старина, если говорить коротко, мой опыт этого года доказывает, что, несмотря на тяжелые, очень тяжелые дни, полные забот и трудностей, бесконечно лучше жить с женщиной и детьми, чем без них.

Итак, если ты не откажешься от мысли посвятить свою жизнь этому человеку, этой женщине, я буду счастлив за тебя. Именно преданная любовь поможет ей вновь ожить. Но все же советую для начала узнать друг друга – так будет правильнее и разумнее. Будь это возможно в моем положении, я бы так и поступил, даже если бы был уверен, что останусь с этим человеком навсегда. Но для нее не нашлось другого крова, кроме моего. В любом случае эти обстоятельства следует принимать во внимание, но порой невозможно избежать всеобщего неодобрения. Поэтому я ни в коем случае не пытаюсь тебя отговорить, учитывая твои слова о любви к ней, но все же, полагаю, ты согласишься со мной: в обществе, которое способно все испортить, следует действовать осмотрительно.

Итак, будь осторожен. Сейчас важно, чтобы ее состояние улучшилось, а остальное второстепенно. Полагаю, ничто не повлияет на нее так благотворно, как ежедневное пребывание в спокойном кругу. У тебя нет на примете среди твоих друзей того, кто согласился бы помочь и приютил бы ее на время у себя дома?

Повторю: если она будет жить в одиночестве, не имея того, чем можно отвлечь или занять себя, то, по-моему, это пагубно скажется на ее состоянии. И вероятно, своего рода дом призрения (обычный или частный) был бы для нее предпочтительнее, потому что там у нее была бы компания, но только при условии, что ты сможешь часто ее навещать. Может статься, ты уже позаботился обо всем этом, но я пишу об этом именно потому, что ничего не знаю.

Хотелось бы знать, когда ты приедешь; если это произойдет и у тебя получится, привези с собой старые эскизы. Относительно моего вопроса о том, сможешь ли ты выслать немного денег: да, я немного обеспокоен и надеюсь, что это возможно, но не хочу, чтобы ты помогал мне в ущерб ей. И уверяю тебя, последнее твое письмо заставило меня удвоить свои усилия в достижении успеха, дабы облегчить твою ношу. Но проблема в том, что именно усердный труд требует порой дополнительных средств, так как приходится больше тратиться. Напиши поскорее, потому что я с нетерпением жду от тебя новостей. Удачи тебе во всем! Раппард на пути к выздоровлению, я получил от него письмо. Сам я усердно работаю, все еще рисую различные головы. Прощай, мысленно жму руку.

Твой Винсент

Ты скажешь, что я слишком много времени уделяю написанию писем, но я не могу иначе: ведь ты доверился мне и должен знать, что это не прошло для меня незамеченным.

Особенность подобных случаев в том, что невероятно сложно предугадать, как далеко можно зайти. Ты тоже с этим столкнешься. Ты спрашиваешь себя: должен ли я помочь этой женщине и при этом видеть в ней только друга или выбрать ее в качестве жены, с которой я буду жить до конца дней? Является ли она той самой или нет?

Знаешь, я полагаю, что ты столкнулся с этой дилеммой, а может, все еще ломаешь над ней голову. Если бы все шло иначе, на мой взгляд, это было бы чем-то противоестественным.

По крайней мере, я столкнулся с этим, и было чрезвычайно тяжело оттого, что я не мог дать себе полноценного ответа на эти вопросы, когда обстоятельства требовали принять решение. Я размышлял: «У меня нет средств на содержание двух отдельных домашних хозяйств, но, допустим, мне хватит денег на содержание одного, и поэтому я должен ей объяснить, как обстоят дела, какие возможности у меня есть, а каких совершенно нет. Может быть, вместе мы сможем с этим справиться, но, если не будем жить под одной крышей, моих средств не хватит». Возможно, твоя внутренняя борьба имеет другую форму, но все же она схожа с моей, и мне вспоминаются слова, сказанные тобой в прошлом году, которые я нахожу очень правильными и справедливыми: «Женитьба – такая странная штука». Да, это так, черт возьми! Тогда ты сказал мне: «Не женись на ней», и я согласился с тобой, признав, что, ввиду тогдашних обстоятельств, было разумнее пока не поднимать этот вопрос. И тебе известно, что больше я не заговаривал об этом, но мы с ней остались преданы друг другу. И именно потому, что я не могу не признать правоту твоих слов «не женись на ней», прошу тебя тоже обдумать их и, кстати, полагаю, что ты уже размышлял над ними, ведь они принадлежат не мне, а тебе. И я напоминаю тебе о них только потому, что, на мой взгляд, будет правильно, если женитьба произойдет не сразу.

Так что не отказывайся от этой мысли – хорошо, когда любовь созревает настолько, что вступление в брак становится второстепенным делом. Так безопаснее и никому не будет вреда.

Для начала я хотел бы донести до тебя одну вещь, которую ты, впрочем, и сам понимаешь. Столкнешься ты с трудностями или нет, то благородное чувство, которое заставило тебя оказать ей помощь, вызывает мое уважение, и я очень надеюсь, что если ты попадешь в неприятности – серьезные или не очень, – то посчитаешь меня достойным своего доверия.

Тем не менее я смотрю на все это дело не с печалью, а с твердой надеждой на благополучный исход, а именно с надеждой на счастье для тебя и для нее.

Только еще раз повторю: полагаю, рано или поздно вас может настигнуть кризис как результат некоего взаимного разочарования – если бы был ребенок, он мог бы послужить своего рода громоотводом. Но у тебя не тот случай, поэтому, когда настанут тяжелые времена – не сейчас, но позднее, – доверься мне и поделись со мной. Видишь ли, именно о подобные скалы разбивается любовь, которую в других обстоятельствах можно было бы спасти. Преодолев эти трудности, снова входишь в спокойный фарватер. Хотя я часто и помногу тебе пишу, я погружен в работу. Не могу выразить словами, как мне не хватает разговоров с тобой на разные темы. Завтра я получу зюйдвестку для голов. Для голов рыбаков, молодых и пожилых, – я давно уже об этом думал и даже сам сделал одну, а потом больше не смог достать ни одной. И теперь у меня будет своя – старая, прошедшая через много штормов и бурлящих волн.

310 (265). Тео Ван Гогу. Гаага, четверг, 8 февраля 1883

8 февр[аля]

Дорогой Тео,

от всего сердца поздравляю тебя с днем рождения папы! И спасибо за твое письмо, которое я только что получил, оно меня очень порадовало. Прими мои особые поздравления с тем, что операция позади. Вещи, подобные тем, что ты описываешь, вызывают содрогание. Надеюсь, теперь все осталось в прошлом и кризис миновал. Бедная женщина!

Если сознанию женщин порой несвойственны энергия и стойкость, присущие мужчинам, которые стремятся все продумывать и анализировать, разве это их вина? На мой взгляд, нет, потому что они в целом тратят гораздо больше сил, чем мы, превозмогая боль. Они больше страдают и более чувствительны. И хотя подчас они не понимают, что думают другие, они порой способны оценить, хорошо ли тот или иной человек относится к ним. Возможно, не во всех отношениях, но их «дух бодр», и в женщинах присутствует некая, совершенно особая доброта.

У тебя, наверное, отлегло на сердце после того, как операция прошла.

Как загадочно бытие, а любовь – это загадка в загадке. Жизнь не может оставаться неизменной – это буквально единственное качество, которое ей не присуще, но, с другой стороны, изменения сравнимы с таким явлением, как отлив и прилив, от которых море ничего не теряет и не приобретает.

Написав последнее письмо тебе, я дал отдых глазам, и мне это помогло, хотя они меня все еще беспокоят.

Знаешь, о чем я невольно подумал? О том, что, когда только начинаешь заниматься живописью, ты порой непреднамеренно усложняешь себе жизнь: из-за ощущения, что ты все еще не овладел ремеслом, из-за неуверенности и стремления ее преодолеть, из-за неуемного желания преуспеть, из-за отсутствия веры в себя – из-за всего этого невозможно перестать нервничать и приходится себя подгонять, хотя ты этого не хочешь. Ничего не поделаешь: это время нужно просто пережить, иначе никак, и, на мой взгляд, по-другому не бывает.

В этюдах тоже ощущается поспешность, но и определенная точность, которая диаметрально противоположна спокойной размашистости, – и все же ты чувствуешь себя виноватым, если пытаешься работать именно над этой размашистостью и полностью посвящаешь себя этому.

Из-за этого порой испытываешь нервное возбуждение и переутомление, и появляется гнетущее чувство, какое бывает в редкие летние дни перед грозой. И это опять случилось со мной, а когда со мной такое происходит, я меняю ход работы, чтобы начать все заново.

Сложности, которые испытываешь в первое время, иногда приводят к тому, что этюды выглядят слегка вымученными.

Однако я не считаю, что это сможет меня остановить, ведь я заметил, что других это затронуло не меньше, чем меня, и они постепенно от этого избавились.

Полагаю, бывает так, что на протяжении всей своей жизни художник сталкивается со сложностями в работе, но результат выходит не таким плачевным, как в самом начале карьеры.

То, что ты пишешь о Лермите, полностью совпадает с тем, что говорилось в рецензии на одну выставку «Black & White»[146].

Критик также отметил смелость штриха, которую можно увидеть разве что у Рембрандта.

Было бы интересно узнать, каким такой художник видит Иуду: ты пишешь об одном его рисунке «Иуда перед книжниками». Полагаю, Виктор Гюго сумел бы описать его в таких подробностях, что его можно было бы увидеть, но воспроизвести на полотне выражения лиц персонажей, пожалуй, было бы еще сложнее.

Я нашел лист Домье «После драмы и после водевиля». Я начинаю чем дальше, тем больше тосковать по работам Домье. В нем есть нечто основательное и «зрелое». Он остроумен и одновременно полон чувства и страсти; порой мне кажется, что в «Пьяницах» и, возможно, в «Баррикаде» (которую я еще не видел) чувствуется такой же пыл, который можно сравнить разве что с раскаленным добела железом. То же самое присутствует в некоторых головах Франса Хальса: все так просто, что на первый взгляд он кажется холодным, но стоит приглядеться, и просто диву даешься, как этот человек, который явно вкладывал в это душу и был полностью поглощен натурой, сохранил то самое присутствие духа, придававшее твердость его руке. Я увидел нечто подобное в этюдах и рисунках де Гру. Возможно, Лермит тоже из тех, кому присуща пылкость раскаленного добела железа. Да и Менцель тоже. У Золя и Бальзака встречаются пассажи, например в «Отце Горио» последнего, где в словах слышится такой накал страсти, что они становятся раскаленными.

Я подумываю, не попробовать ли мне начать работать иначе, а именно смелее и рискованнее. Только сомневаюсь, не стоит ли мне сначала еще более досконально изучить фигуру с помощью модели.

Я также пытаюсь найти способ по своему усмотрению приглушать освещение в мастерской или менять его направление. Мне кажется, что сейчас свет падает с недостаточной высоты и его слишком много. Пока что я прикрыл его листом картона, но попробую договориться с хозяином насчет ставен.

То, что я написал в письме, которое затем порвал, перекликается с твоими словами. Я все больше и больше убеждаюсь в том, что я так же несовершенен, как и другие, что каждый время от времени терпит неудачи и постоянно сталкивается с трудностями в работе, которые разрушают иллюзии, и прихожу к выводу, что тот, кто не утрачивает из-за этого присутствия духа и не становится равнодушным, созревает благодаря этому: именно пережитые трудности способствуют нашему становлению.

Порой не верится, что мне всего тридцать лет, – я чувствую себя гораздо старше: в особенности тогда, когда думаю, что большинство тех, кто со мной знаком, считает меня неудачником, и полагаю, что, если некоторые вещи не изменятся к лучшему, это может оказаться правдой; когда я представляю, что так может произойти, мне это кажется настолько реальным, что на меня накатывает чувство подавленности и я окончательно теряю желание что-либо делать, словно меня и в самом деле постигла неудача. Когда же я пребываю в более уравновешенном и спокойном состоянии, то порой радуюсь тому, что прожил тридцать лет, в течение которых чему-то научился, и меня наполняют энергия и жажда деятельности, которых хватило бы на следующие 30 лет – или сколько там мне отпущено. И тогда воображение рисует мне годы серьезной работы – более счастливые, чем первые тридцать.

Как все сложится в действительности, зависит не только от меня: окружающий мир и обстоятельства тоже должны быть благосклонны ко мне.

Что до меня и моих обязанностей, я должен наилучшим образом использовать те обстоятельства, в которых нахожусь, и приложить все усилия, чтобы добиться успеха.

В 30 лет работающий человек входит в ту пору жизни, когда он начинает чувствовать уверенность в своих силах, и в результате ощущает себя молодым и полным энтузиазма.

И все же одновременно с этим ты с тоской думаешь о тех годах, что остались позади, о тех вещах, что ушли безвозвратно. И в таких сожалениях нет ничего малодушного. Как бы то ни было, многое в жизни только начинается, когда достигаешь тридцати лет, и уж точно на этом все не заканчивается. Но, опираясь на пережитый опыт, ты уже не ожидаешь от жизни того, что она не в состоянии тебе дать. Ты яснее видишь, что жизнь – всего лишь время, которое следует удобрить, словно поле, но жатва пройдет не здесь.

Поэтому порой ты думаешь: «Какое мне дело до того, что думает целый мир?» – и если его суждения слишком давят на тебя, ты можешь отряхнуть их с плеч своих.

Наверное, лучше разорвать и это письмо.

Мне понятна твоя забота о состоянии той женщины, это одно из важнейших условий для ее спасения и благополучного восстановления.

Твое непосредственное участие совершенно необходимо, и справедливы слова: если хочешь, чтобы что-то было сделано, надо это делать самому, не полагаясь на других.

Иными словами, ты должен сам обо всем позаботиться и проследить, чтобы все шло как следует.

У нас было несколько настоящих весенних дней, в том числе прошлый понедельник, что доставило мне истинное удовольствие. Смена времен года – то, что народ чувствует очень остро. Например, для обитателей таких мест, как кварталы Гееста, приютов или так называемых «благотворительных домов» зима – всегда тревожное, сложное и страшное время, а весна приносит избавление от всего этого. Если приглядеться повнимательней, можно заметить, что в таком первом дне весны есть черты благовещения.

Это душераздирающее зрелище: в такой день множество людей с серыми, бледными лицами специально выходит на улицу, без определенной цели, они будто хотят убедить себя в том, что пришла весна. Или, например, иногда видишь, как на рынке вокруг торговца, продающего крокусы, подснежники, одуванчики и луковицы цветов, толпятся такие личности, от которых ты этого никогда бы не ожидал. Иногда это блеклый министерский чиновник – эдакий Жоссеран – в черном пальто с меховым воротником, который, на мой взгляд, красиво смотрится под слоем снежинок.

Полагаю, бедняки и художники одинаково воспринимают погоду и смену времен года. Разумеется, каждый человек ощущает происходящие перемены, но для более состоятельных сословий это не является важным событием, которое может хоть как-то повлиять на их расположение духа.

Я нахожу удачными слова одного землекопа: «Зимой я так же страдаю от холода, как и озимые».

Словом, для твоей больной весна будет благом. Надеюсь, у нее все будет хорошо. Какой же сложной была операция! По крайней мере, мне стало не по себе, когда я читал ее описание.

Раппард чувствует себя лучше. Писал ли я тебе, что у него была нервная лихорадка, которая затронула мозг? Пройдет немало времени, прежде чем он сможет работать как раньше, но он уже время от времени совершает прогулки.

Если состояние моих глаз не улучшится, я последую твоему совету и начну промывать их чаем, но сейчас они все меньше беспокоят меня, и пусть пока все идет как идет. До этой зимы, когда я страдал еще и от зубной боли, у меня не было проблем с ними, поэтому я полагаю, что это единичный случай, вызванный общим сильным переутомлением. Напротив, в настоящее время я легче, чем вначале, переношу усталость глаз во время рисования. Напиши мне поскорее и верь мне. Мысленно жму руку.

Твой Винсент

Не уверен, знакомы ли тебе «благотворительные дома» на канале Брауэрсграхт, напротив больницы. Если погода позволит, я хотел бы отправиться туда рисовать. На этой неделе я уже выполнил там пару набросков. Это несколько рядов домов с небольшими садиками, принадлежащие комитету попечения о бедных.

312 (266). Тео Ван Гогу. Гаага, воскресенье, 11 февраля 1883

Дорогой брат,

снова воскресенье, и снова я тебе пишу. Порой мне кажется, что я с недостаточной теплотой и искренностью описал тебе, как глубоко меня тронуло то, что ты мне сообщил.

Что касается того, может ли настоящая любовь превратиться в утраченные иллюзии, то я не сомневаюсь, что иногда бывает и так, но меня весьма удивило бы, если бы с тобой это произошло, да и со мной тоже это вряд ли случится. Мишле однажды тонко подметил, что любовь вначале непрочна, как паутина, но со временем становится крепкой, как канат.

Разумеется, при условии взаимной преданности.

В последние дни я часто гулял по Геесту и тем улицам и переулкам, где в начале прошлого года часто бывал с Христиной. Однажды погода была дождливой – в такие минуты я нахожу там прекрасным все, – и когда я вернулся домой, то сказал Син: «Все так же, как и в прошлом году». Я пишу об этом в связи с темой разочарования: нет, нет, в любви, как и в природе, есть пора увядания и нового расцвета, но ничто не умирает совсем. Несмотря на приливы и отливы, море остается морем. И в любви как к женщине, так и к искусству случаются минуты истощения и бессилия, но нет вечного разочарования.

Любовь, как и дружбу, я рассматриваю не только как чувство, но и как действие – и именно потому, что она, как любое действие, требует напряжения сил, поэтому случаются и времена усталости и бессилия.

Чистосердечная и искренняя любовь благословенна, хотя это и не исключает трудностей для тех, кто ее испытывает.

Я доволен, что моим глазам не стало хуже, им даже лучше, но они все еще беспокоят меня, и нужно быть осторожным. Должен признать, ощущения не из приятных.

Как бы мне хотелось опять поболтать с тобой – я не подавлен из-за работы, не равнодушен к ней, и у меня нет упадка сил, но у меня обозначился некий застой, вероятно, из-за того, что мне не хватает общения с теми, с кем я мог бы об этом поговорить в сложившихся обстоятельствах. И сейчас рядом со мной нет никого, с кем я мог бы это обсудить, никого, кому я мог бы довериться, – я НЕ имею в виду, что никому нельзя доверять, наоборот, но, к сожалению, среди моих знакомых очень мало таких людей.

Я порой вспоминаю: когда я, много лет назад, впервые приехал в Гаагу и начал работать у Гупиля, то первые два года из трех были довольно тягостными, но последний год прошел гораздо более приятно, и, кто знает, может, так случится и здесь.

Мне очень нравится пословица «When things are at the worst they are sure to mend»[147], но порой я спрашиваю себя: не идут ли уже наши дела the worst?[148] Потому что мне не терпится, чтобы все mending[149]. Ну да ладно.

Недавно я прочитал книгу Мишле «Народ», вернее, я прочитал ее какое-то время назад, а именно этой зимой, но на днях она снова мне вспомнилась.

Книга написана быстро и явно второпях, и если из всего Мишле прочитать только ее, то, полагаю, она мало кому понравится и вряд ли кого-нибудь поразит. Будучи знакомым с его более основательными трудами – «Женщина», «Море» и «История [Французской] революции», – я нашел, что она похожа на грубый набросок какого-нибудь горячо любимого мною художника, и, если рассматривать ее под этим углом зрения, она по-своему очаровательна.

Манера, в которой он работает, вызывает у меня зависть. Я ни секунды не сомневаюсь, что среди писателей найдутся многие, кто не приемлет его метод, так же как среди художников есть те, кто поддержит придирки к технике Израэльса. Чувства М. глубоки, и он выплескивает на бумагу то, что чувствует, совершенно не заботясь о том, как он это делает, и совершенно не думая о «технике» или общепринятых правилах; он лишь придает произведению такую форму, чтобы оно было понято тем, кто захочет его понять. На мой взгляд, «Народ» написан не совсем под влиянием premiere pensee[150] или общего впечатления, а скорее основывается на недоработанной, но все же неслучайной и хорошо продуманной концепции. Некоторые фрагменты явно написаны в спешке и добавлены к тем, что проработаны и изучены более серьезно.

Судя по меховому пальто, де Бок чрезвычайно преуспел. Я не видел его на протяжении многих месяцев и случайно встретил несколько дней назад; как я упомянул, на нем было великолепное меховое пальто и т. д. И все же он не показался мне преуспевающим. Ты когда-нибудь испытывал сочувствие к человеку, который, несмотря на внешнее и напускное благополучие, в твоих глазах выглядел несчастным? А потом, ты понимаешь: если я буду искать его дружбы, он решит, что я хочу его одурачить, и заслужить его доверие, уже не говоря о его расположении, будет почти невозможно – и даже если мне это удастся, он скажет: «В таком уж положении я оказался», и мы не сможем повлиять друг на друга. Вот что я думаю о де Боке, и хотя я испытываю к нему искреннюю симпатию и нахожу многие его работы прекрасными, я все же не считаю, что мы сможем принести друг другу пользу, главным образом потому, что у нас противоположные взгляды на жизнь и искусство.

Мне порой бывает сложно отказаться от дружбы, но если бы пришлось навещать кого-то в мастерской, думая при этом: «Говори о всякой чепухе, не затрагивай важных тем и не делись своими настоящими впечатлениями о том, что происходит в искусстве», это привело бы меня в еще большее уныние, чем полный отказ от общения. Именно потому, что я нуждаюсь в искренней дружбе и настаиваю на ней, мне сложно приспособиться к тому, что обычно считают дружбой.

Если обе стороны стремятся к дружеским отношениям, то даже если порой и случается разлад, это не происходит по пустякам, а если это бывает, люди мирятся. Там, где есть условности, почти неизменно появляется желчь, именно потому, что невозможно свободно выражать свои чувства, и когда такое происходит, этого достаточно, чтобы у обоих осталось стойкое неприятное впечатление, и нет надежды на то, что они будут полезны друг другу. Там, где есть условности, присутствует подозрительность, а подозрительность рождает интриги. Своей искренностью мы облегчаем друг другу жизнь.

Сейчас все привыкли к существующему положению вещей, но это неправильно, и если бы было возможно вернуться на тридцать, сорок, пятьдесят лет назад, то, по-моему, нам больше подошла бы та эпоха, чем эта, – то есть я полагаю, что нам с тобой она подошла бы больше. Думаю, что через пятьдесят лет никто не захочет вернуться в наше время. Ибо, если начнется «время париков», люди будут слишком бестолковы, чтобы в принципе задумываться об этом, а если, наоборот, положение выправится – Tant mieux[151].

Я не думаю, что стоит исключать возможность возвращения «времени париков», ибо то, что называют «временем париков» в нидерландской истории, берет свое начало в отказе от принципов и в подмене оригинальных идей условностями.

Если голландцы захотят, они могут быть синдиками, но, когда соль теряет свою силу, наступает «время париков». Это происходит не сразу, но история доказывает, что такое может случиться. Порой мне сложно поверить, что, например, всего лишь пятидесяти лет достаточно, чтобы произошли такие изменения, после которых все встанет с ног на голову. И тем не менее именно размышления об истории позволяют увидеть эти относительно быстрые и постоянные перемены. Что до меня, то я благодаря этому пришел к выводу: каждый человек кладет свою, пусть даже и ничтожную лепту на чашу весов, и поэтому наши дела и образ мыслей очень важны. Битва будет недолгой, и честность стоит того, чтобы за нее бороться. Если большинство людей будут искренними и станут желать того, чего действительно желают, вся эта пора будет хорошей или, по крайней мере, полной жизненной силы.

Да, я часто думаю о том, о чем ты писал в последнее время. Разве ты не согласен с тем, что, встретив кого-нибудь в подобном состоянии, кого-нибудь очень слабого и нуждающегося в заботе, ты испытываешь желание позаботиться о нем, отдаешь себя всего без остатка и не можешь даже думать о том, чтобы покинуть этого человека? Полагаю, между той женщиной, которую встретил ты, и той, с которой вот уже на протяжении целого года живу я, большая разница, но они схожи в своих несчастьях и в том, что обе они – женщины. Когда люди так привязаны друг к другу, эта связь благочестива, и на ум приходят слова вроде: «Коль ты со мною не на век, не будь моей совсем».

Если брать шире, это все равно что встретить призрака. Читал ли ты «Госпожу Терезу» Эркман-Шатриана? Там есть очень пронзительное и прекрасно прочувствованное описание выздоравливающей женщины. Это простая и одновременно глубокая книга.

Если «Госпожа Тереза» тебе незнакома, прочти ее. Полагаю, твоей даме она тоже очень понравится и покажется трогательной.

Порой я сожалею, что женщина, с которой я живу, не разбирается ни в книгах, ни в искусстве. Но разве то, что я (несмотря на ее полнейшее невежество) все же очень привязан к ней, не доказывает, что между нами существуют искренние чувства? Кто знает, может, со временем она этому научится и это еще больше укрепит нашу связь, но сейчас, как ты понимаешь, ее голова полностью занята детьми.

Именно благодаря детям она соприкасается с действительностью и учится, сама того не сознавая. Книги, действительность и искусство – для меня явления одного порядка. Мне было бы скучно в обществе человека, оторванного от жизни, ибо тот, кто полностью погружен в нее, уже поэтому многое узнаёт и чувствует. Если бы я не искал искусства в действительности, то, возможно, считал бы Син тупицей или кем-то вроде того; мне и сейчас бы хотелось, чтобы все сложилось иначе, но я доволен и тем, что есть.

Надеюсь, на этой неделе я вновь смогу работать с большим постоянством, – мне кажется, я должен удвоить свои усилия, чтобы нагнать упущенное, ведь я начал так поздно. И именно мысль о том, что я отстал от сверстников, не дает мне покоя.

В эти дни на Монмартре наверняка будут видны те эффекты, которые писал Мишель, например песок и высохшая трава на фоне серого неба. По крайней мере, луга сейчас окрасились в такой цвет, что невольно думаешь о Мишеле. Например, желтая земля, коричневая пожухлая трава, мокрая дорога в лужах, черные стволы деревьев, серое небо и белые дома, издалека выглядящие однотонными, но все же обладающие цветом благодаря ярким красным крышам. Эти эффекты достаточно выразительны, и секрет успеха Мишеля (как и Вейсенбруха) заключается в строгих замерах, верном определении пропорций переднего и заднего плана и верном направлении линий перспективы.

Все это не случайно (картины Мишеля встречаются довольно часто, и по ним я отчетливо вижу, насколько он, так сказать, был на высоте, работая над ними играючи), но является продуктом знания, и я полагаю, что Мишель, до того как у него все начало получаться, был удивлен и разочарован тем, что ему не все удавалось.

Каким бы простым это ни казалось, в основе лежит серьезная фундаментальная наука, как и у других произведений, которые кажутся тривиальными, например работы Домье.

Ладно, заканчиваю. Напиши вновь поскорее, если еще не сделал этого. Сообщи мне, не принесла ли операция серьезных последствий для твоей пациентки.

Меня очень порадовало то, что в первом письме, написанном после болезни, Раппард с таким воодушевлением отзывается о найденных им гравюрах на дереве, в том числе о лансоновских. Он настолько ими увлечен, что мне больше не нужно возбуждать его интерес, хотя поначалу они волновали его так же мало, как и остальных. Его коллекция становится все более полной, и, полагаю, в том, что он делает и чего хочет достичь, ощущается влияние английской школы, хотя, разумеется, он далек от подражания им. Однако, например, то, что он до своей болезни начал делать этюды в лечебнице для слепых, является практическим следствием его любви к таким художникам, как Херкомер или Фрэнк Холл.

До свидания, дружище, напиши поскорее, мысленно жму руку.

Твой Винсент 318 (268). Тео Ван Гогу. Гаага, вторник, 20 или среда, 21 февраля 1883

Дорогой Тео,

я собирался написать тебе еще в воскресенье, но решил повременить, потому что был занят делом, которое еще не завершено. Неделю или около назад я прочитал книгу Фрица Рейтера «Из времен моего заключения», где очень остроумно описано, как он и другие заключенные сделали свою жизнь настолько сносной, насколько возможно, добиваясь разных привилегий от своего «коменданта». Благодаря этой книге у меня возникла идея взять в оборот своего домовладельца: мне нужно было кое-что переделать, чтобы мне стало удобней работать.

И я часто навещал его в Ворбурге, где он живет, чтобы добиться от него того или этого. Там я нашел старые ставни и доски, которыми решил воспользоваться, но их было непросто заполучить. И все же они у меня. Тебе известно, что в моей мастерской три окна. Они дают слишком много света, даже когда я их занавешиваю, и я уже давно размышляю над тем, как это можно исправить.

Однако он ничего не хотел делать, пока я не заплачу.

Но теперь, после очередного натиска с моей стороны, я получил 6 ставен и 6 длинных досок.

Эти ставни распилены пополам, так что сейчас можно открывать и закрывать верхние и нижние створки, по желанию впуская больше или меньше света хоть снизу, хоть сверху. Думаю, по наброску ты поймешь, как удачно все получилось [см. иллюстрацию].

А доски предназначались для большого шкафа в алькове, в котором я буду хранить рисунки, гравюры, книги и вешать необходимые мне для работы с моделями куртки, фуфайки, старые пальто, шали, шляпы, не говоря уже о зюйдвестке.

Я регулярно платил домовладельцу и сейчас коротко и ясно дал ему понять, что не буду с ним спорить, если, на его взгляд, моя арендная плата слишком мала, но попросил принять во внимание, что она сама по себе тяжела для меня. И что я не могу плодотворно работать и делать успехи, пока у меня не будет правильного освещения.

Так что, если он не сможет это исправить, я, в свою очередь, буду вынужден поменять мастерскую. Если бы я мог позволить себе это, то заплатил бы, но сейчас я не в состоянии платить больше. И раз о повышении платы и речи быть не может, мое дальнейшее пребывание там зависит от того, захочет ли он пойти мне навстречу. Если его не волнует, что я могу съехать, мы без лишних слов расстанемся хорошими друзьями. И тогда он ответил, что все же готов что-то предпринять, и мы сошлись на том, что я заплачу ему несколько гульденов за труды.

Он не раз бывал у меня в мастерской, и он совсем не пройдоха, хоть и довольно остер на язык (в нем есть что-то от янки). Мне показалось, что мастерская превзошла его ожидания (он не заходил ко мне с июля прошлого года), и, как бы то ни было, именно там я добился своего, и это оказалось даже проще, чем я думал.

Рисунок из письма 318

Ах, если бы всегда можно было иметь дело с людьми в стенах мастерской! Но за ее пределами я не способен ничего добиться от них, потому что не умею с ними общаться.

Работал над несколькими довольно крупными фигурами, изображая их по пояс или по колено, – вместе с другими, выполненными раньше работами они украсят коридор и лестницу, хотя, по сути, представляют собой обычные этюды. Словом, ты можешь заметить, что я вновь окунулся с головой во все это, и надеюсь, что такая трата времени и сил породит новые идеи в моей голове.

Так, например, в Ворбурге, когда я пошел выбирать с хозяином те самые доски, я заметил много прекрасных вещей: рабочих в одном сарае, рытье погреба и закладку фундамента дома. Мне вспомнилось, что в одном письме ты описывал рабочих на Монмартре и что ты стал свидетелем того, как один из них покалечился в каменоломне.

Тебе известно, что у меня и раньше было чем прикрывать окна, а именно холстами на подрамниках. Теперь, когда они высвободились, я с удовольствием использую их по-другому: например, обтянутые темной или светлой тканью, они смогут послужить фоном при рисовании голов.

Понимаешь, отныне я смогу полностью закрывать одно или два окна и таким образом получу один источник направленного света – он значительно усилит эффекты, которые раньше были смазаны из-за отблесков и рассеянного освещения.

Если бы мне пришлось все оплачивать самому, эта задача оказалась бы мне совершенно не по силам, ибо это весьма дорого, и я очень доволен, что в результате вышло по-моему.

В последнее время, трудясь над рисунками, я чувствовал нехватку правильного освещения; в особенности это ощущалось, например, при работе над теми головами, которые я тебе послал, – я использовал для них более насыщенный черный цвет. Надеюсь, все сложится удачно, но даже по этому наброску ты сам можешь судить, насколько это просто, и, как мне кажется, все непременно должно получиться.

И все же насколько убого большинство современных домов в сравнении с тем, какими они могли бы быть, если бы их обустраивали поуютнее.

Сравни современное окно с окнами эпохи Рембрандта. Мне кажется, в те времена люди испытывали определенную потребность в особом приглушенном свете, которой теперь больше нет, – по крайней мере, сейчас они стремятся к холодной, суровой и безжизненной обстановке. Определенные перемены к лучшему начались с домов рабочих, но вот уже двадцать-тридцать лет я не вижу никакого развития в этом направлении. Наоборот, привлекательные черты все чаще исчезают, им на смену приходит нечто холодное, рациональное и упорядоченное, и чем дальше, тем более пустым все становится. Если бы я мог, то переделал бы окна вот так [см. иллюстрацию].

Разница была бы небольшой, не используй мы существующие ставни. Отличие заключалось бы лишь в том, что каждое световое окошко было бы обрамлено, а створки получились бы чуть меньше.

Последний вариант предпочтительнее и легче в исполнении. Но нельзя иметь все, что пожелаешь. Кроме того, у окна должен быть широкий подоконник, на котором можно сидеть, чего совсем нет в этом доме.

Я с нетерпением жду твоего письма и новостей о твоей больной. Надеюсь, ничто не нарушило ее покоя, желаю ей скорого и благополучного выздоровления. И однако, не каждый раз все проходит гладко и быстро, почти постоянно случается то одно, то другое, и поэтому нужно быть начеку. На прошлой неделе я перечитал «Собор Парижской Богоматери» Гюго, который впервые попал ко мне в руки лет десять назад. Знаешь, кого я там обнаружил, или, по крайней мере, думаю, что обнаружил, ибо не сомневаюсь, что Виктор Гюго именно так и задумал? В Квазимодо я узнал Тейса Мариса.

Возможно, большинству читателей «Собора Парижской Богоматери» Квазимодо показался шутом. Однако ты, как и я, не сочтешь Квазимодо смешным и, как и я, почувствуешь правду в словах Гюго: «Pour ceux qui savent que Quasimodo a existé»[152], собор Парижской Богоматери теперь опустел. «Car non seulement il en était l’habitant mais il en était l’âme»[153].

Рисунок из письма 318

Если принять «Собор Парижской Богоматери» за символ того направления в искусстве, которое нашло свое отражение в творчестве, например, Лейса, (иногда) де Гру, Лажи, Дефриндта и Генри Пиля, то о Тейсе Марисе можно сказать следующее: «Maintenant il y a un vide pour ceux qui savent qu’il a existé car il en était l’ame et l’âme de cet art-là, c’etait lui»[154]. Иными словами, Тейс Марис все еще жив, но уже не так ярок и полон сил – он уязвлен и разочарован во всем настолько, насколько вообще человек может разочароваться. Полагаю, одна из невероятных глупостей, которую только могут совершить местные художники, состоит в том, что они даже сейчас продолжают посмеиваться над Тейсом Марисом. Для меня это так же отвратительно, как самоубийство. Почему именно самоубийство? Потому что Тейс Марис – воплощение всего самого высокого и благородного, и, по-моему, насмехаясь над ним, художники принижают самих себя.

Если кто-то не понимает Мариса, tant pis pour lui[155], те, кто его понимает, оплакивают его и его сломленную душу.

Noble lame, vil fourreau —Dans mon âme je suis beau[156].

Эти слова применимы как к Тейсу Марису, так и к Квазимодо.

Ладно, напиши поскорее, если еще не сделал этого. И верь мне, мысленно жму руку.

Твой Винсент 323 (271). Тео Ван Гогу. Гаага, суббота, 3 марта 1883, или около этой даты

Дорогой Тео,

посылаю тебе набросок, на котором я изобразил продажу супа в общественной столовой. Действие происходит в большом помещении, где свет падает сверху, через дверь справа.

Я еще раз воспроизвел этот сюжет в мастерской. На задний план я поместил белую перегородку и нарисовал на ней раздаточное окошко в соответствии с теми размерами и пропорциями, какие оно имеет в действительности; дальнее окно закрыто наглухо, у среднего прикрыта лишь нижняя часть. Так что свет падает из точки P, как и в той столовой.

Как ты понимаешь, если кто-то позирует мне там, фигуры получаются точно такими же, как в настоящей общественной столовой.

В верхней части [страницы] ты видишь мизансцену, выполненную в мастерской. Я заключил в рамку место, предназначавшееся для рисунка.

Разумеется, сейчас у меня есть сколько угодно времени для постановки фигуры в правильную позу и доведения ее до совершенства, при этом я все же могу в общих чертах придерживаться того сюжета, который увидел.

Мне бы хотелось воспроизвести эту сцену, например, в акварели. И изо всех сил постараться преуспеть в этом. Мне кажется, теперь я чаще смогу писать фигуры в мастерской. Этим летом, до того как здесь кое-что изменилось, я пытался заняться этим, но цвет фигур получался таким блеклым и холодным, что у меня пропадало всякое желание писать. Как только на них падал яркий свет, они, так сказать, переставали быть живописными.

Знаешь, чего мне очень не хватает? Мне нужно несколько отрезов ткани – коричневой, серой и пр., – чтобы точно передать цвет фона. На рисунке, набросок которого изображен на оборотной стороне листа, стена должна быть белой, с покрытыми серой краской филенками, пол – более темным. Внимание к подобным вещам позволяет точнее изобразить помещение. У меня уже есть несколько вещей для этого, даже всевозможная НАСТОЯЩАЯ одежда. Вчера, например, я приобрел невероятно живописную заштопанную блузу из грубого льна. Я никогда не упускаю из виду подобные вещи: изучая их, получаешь большее удовлетворение от работы с моделями, чем когда оставляешь все на волю случая.

Рисунок из письма 323

Я испытываю такую же любовь к своей мастерской, какую испытывает капитан корабля к своему судну. Думаю, мне удастся правильно обустроить ее. Но мой кошелек не всегда позволяет приобретать то, что требуется. И все же те вещи, которые я покупаю, прослужат долго, и сейчас я должен использовать этот шанс, потому что в будущем он может больше не представиться.

Перемены в мастерской принесут больше косвенных, чем прямых расходов. Ибо для меня она не будет совершенной, пока я не обзаведусь всевозможными вещами, которые сделают ее удобной для работы.

Из-за твоей больной у тебя, должно быть, много трат. Что до меня, то я не буду сидеть без дела, если ты в настоящее время не сможешь выслать ничего сверх того, что посылаешь обычно. Тем более что недавно я как раз получил от тебя дополнительную сумму на расходы. И потому хочу подчеркнуть, что при необходимости справлюсь и так.

Но я горю желанием продолжать работу и добиться успеха. Дополнительным стимулом для меня стало то, что Раппард тоже начал прилагать усилия, и даже больше, чем раньше, а я стремлюсь оставаться на одном уровне с ним – так нам проще находить общий язык и помогать друг другу. Он написал гораздо больше картин, чем я, и дольше занимался рисованием, но наши достижения сравнимы. Я могу отставать от него в живописи, но рисунок я ему не уступлю. Хотелось бы, чтобы мы с ним продолжили работать в одном и том же направлении, а именно изображали простых людей, сцены в столовых, приютах и т. д. Он пообещал навестить меня на днях, и я хотел бы договориться с ним о том, чтобы сделать серию рисунков с людьми из народа, которые мы потом превратили бы в литографии, но только в том случае, если они получатся довольно удачными. Собственно, это и куча иных причин заставляют меня прилагать все больше усилий.

В любом случае, сможешь ты что-нибудь выслать или нет, смею пообещать тебе, что в скором времени у меня появятся лучшие по качеству рисунки. Переоборудование мастерской – даже если сейчас его нельзя считать полностью законченным – позволяет подступиться кое к каким новым вещам.

Но на моем пути станет меньше препятствий, если на днях ты сможешь выслать мне дополнительную сумму. Иначе я, наверное, столкнусь с трудностями – не смогу купить рисовальные принадлежности, оплатить работу модели или привести в надлежащий вид мастерскую.

Я сказал «лучшие по качеству рисунки», но это относительно. У меня есть несколько этюдов голов – сирот и т. п., которые я не смогу исправить потому, что в них отразилась настоящая натура, а также потому, что я не осмелюсь пообещать, что завтра или послезавтра сумею выполнить их лучше, даже если в них есть определенные недостатки, вызывающие у меня справедливое недовольство.

Я подразумеваю под «лучшими по качеству рисунками» нечто другое, а именно иной подход при их создании: я привнесу в них больше игры света и тени, что встречается в моих этюдах, выполненных этой зимой, редко или не встречается совсем.

А это я могу пообещать тебе уже сейчас.

Завтра в моей мастерской будет многолюдно: придут мать и младшая сестра Син, а также соседский мальчишка, которые вместе с моими домочадцами будут позировать для того рисунка, первый набросок которого я посылаю.

Раппард тоже много занимается с моделями, и, по-моему, нет более правильного пути. Особенно если постоянно работать с одной и той же моделью, что позволяет понимать ее все лучше и лучше. Это письмо дополняет вчерашнее, и теперь ты знаешь, что сегодня я составил план для новой акварели, которая будет выполнена в том же жанре, что и посланная ранее, а завтра ко мне придут модели, чтобы позировать для нее. Надеюсь, я сумею проработать ее лучше, чем ту, что прислал тебе. Удастся ли мне это??? Не могу сказать заранее.

Я начинаю работу над ней, хотя мне кое-чего недостает. Но у меня есть одна вещь, которой не хватало раньше: правильное освещение. И это для меня ценнее любого количества краски. Если сможешь купить еще красок, сделай это, но я уже столько всего получил от тебя и так мало, во всех смыслах, доволен достигнутым результатом, что не решаюсь попросить. Как бы то ни было, я постоянно надеюсь, что все получится, как в алгебре, где минус, помноженный на минус, дает плюс, и что неудачи в итоге приведут к успеху.

До свидания, и наилучшие пожелания твоей больной или, вернее, идущей на поправку пациентке.

Твой Винсент 325 (R30). Антону ван Раппарду. Гаага, понедельник, 5 марта 1883, или около этой даты

Дружище Раппард,

благодарю за Ваше письмо от 27 февраля, на которое я отвечаю сегодня. Сначала – к Вашим вопросам по поводу литографий. Вы наверняка заметили, что при работе чернилами и углем используется один и тот же вид бумаги. Этот лист я приобрел в магазине Смульдерса и К^о, который продает бумагу здесь на улице Спёйстраат; его склад находится на аллее Лаан, и там есть большой выбор литографских камней всевозможных форматов. Эту бумагу называют «кукурузной», в свое время ее заказали для одного из министерств, где на ней зарисовывали различные карты, чтобы впоследствии изготовить литографии.

В магазине оставалось несколько листов, и я забрал их все. Смульдерс пообещал заказать для меня еще несколько; не знаю, сделал ли он уже это, но в любом случае он знает о них все и может выписать их по почте в течение нескольких дней. Цена довольно высока – 1,75 гульдена за лист. У Смульдерса также продаются литографские карандаши, в том числе и те, которые специально предназначены для этой бумаги, – они дороже и, на мой взгляд, намного уступают обычным; у Смульдерса также можно купить автографические чернила, жидкие и в кусках; впрочем, эти составляющие найдутся у любого литографа.

Гратуар, который использовал я, имеет следующую форму [см. иллюстрацию].

Я купил его у Смульдерса. Кроме того, есть еще один инструмент, который называют иглой, им процарапывают контуры – словом, проводят быстрые, тонкие нарезные линии, подобные тем, что делаются с помощью гравировальной иглы, только они получаются белыми на черном фоне.

Разумеется, в качестве гратуара можно использовать что угодно, форма не имеет значения – я также использовал свой перочинный нож.

Во сколько обойдутся мне мои эксперименты?? Смульдерс обещал назвать мне окончательную цену, включив в нее стоимость печати и камней. Мы договорились, что он будет выставлять не ту цену, которую выставлял до сих пор, так как сам печатник еще не вошел в курс дела, было несколько неудачных опытов и т. д. Однако я ожидаю интересного предложения от Смульдерса, но прежде ему нужно все спокойно обсчитать. Дело в том, что он должен озвучить стоимость двенадцати камней различного формата, при условии, что я куплю все сразу, а также стоимость печати дюжины работ из одной серии и двух дюжин – из другой. И цену бумаги. Когда я говорил с ним в последний раз, он был ужасно занят и предложил вернуться к этому вопросу в конце марта: тогда мы вместе посмотрим на складе. Поэтому я пока не знаю почти ничего о ценах.

Распределение чернил при печати не зависит напрямую от толщины штрихов, – во всяком случае, я видел, как невероятно жирные штрихи выходили очень аккуратными. Что до Вашего друга, который рисует тончайшим пером, то ему, конечно, виднее, но я считаю это совершенно неправильным, так как опасаюсь, что он пытается достичь результата, который несвойствен этому процессу. Если хочешь работать тонким инструментом и при этом добиться выразительности, есть лишь одно известное мне средство, а именно гравирование. Если для работы с автографическими чернилами кто-нибудь хочет использовать ручку, то, на мой взгляд, ее перо должно быть не тоньше обычного, применяемого на письме.

Очень тонкие перья, как и чрезмерно элегантные люди, порой на удивление бесполезны, им зачастую не хватает гибкости и упругости, которыми, по-моему, в определенной мере обладают обычные ручки.

В прошлом году я приобрел штук шесть дорогих необычных подставок и всевозможных ручек – все это оказалось хламом. Но на первый взгляд они выглядели очень полезными. Как бы то ни было – я и сам не уверен, – среди них могут быть подходящие, и, вероятно, используя тонкое перо при работе с автографическими чернилами, можно добиться хорошего результата – и слава Богу, – я буду рад, если это получится, но мне кажется, что работа более широкими, грубыми штрихами, которые выходят, например, при пользовании обычной перьевой ручкой, доставляет больше удовольствия.

Еще кое-что: знаком ли Вам горный мел? В прошлом году я получил от своего брата несколько больших кусков вот такого размера:

Рисунки из письма 325

Я работал им, но не придавал ему большого значения, а потом забыл о нем вовсе. Но на днях я нашел один такой кусок и был поражен красотой его цвета – черного.

Вчера я использовал его для рисунка: женщины и дети у раздаточного окошка общественной столовой, где продается суп. И должен признать, опыт показался мне очень удачным.

Я накарябал несколько беспорядочных линий, чтобы продемонстрировать диапазон черного цвета.

Вам не кажется, что он очаровательно теплый?

Я тотчас написал брату и попросил его прислать еще подобного мела. Послать Вам кусок, когда мне его доставят? Но если Вы с ним знакомы и можете найти его у себя, то пришлите мне немножко. Ибо я собираюсь использовать его в сочетании с литографским карандашом.

Такое ощущение, словно он вобрал в себя всю жизнь и душу, словно он понимает тебя и даже помогает в работе. Я бы назвал его цыганским мелом.

Благодаря тому что куски довольно большие, мне не нужно использовать держатель. У него цвет вспаханного поля в летний вечер! Я купил бы полмюида, если бы его продавали такими порциями, в чем я, однако, сомневаюсь.

«Album des Vosges» – это довольно старый журнал, но он все еще издается. И он прекрасен. В Вашем списке гравюр на дереве есть отличные экземпляры, в особенности Лансон. У меня есть «Контрабандисты», но нет, например, «Comité d’aide»[157]. Но мне удалось заполучить два экземпляра «Раздачи супа», – возможно, это та же самая гравюра, которая есть в Вашей коллекции, но, может, и нет; еще у меня имеются две «Встречи тряпичников». Итак, они достанутся Вам. Рисунки Ренуара с изображением кошек, свиней и кроликов мне известны, но у меня их нет. В моей коллекции есть «Выступление Гамбетта», а также «Нищие в первый день нового года».

Нашел две прекрасные вещи братьев Регаме: «Больницу для подкидышей в Японии» Ф. Регаме и гравюру Гийома Регаме, повторяющую этюд маслом, на которой изображены военные в белых плащах, держащие под уздцы черных лошадей; она великолепна. Я прочитал краткую биографию обоих братьев. Гийом уже умер, прожив всего 38 лет. В начале своей карьеры он выставлялся с несколькими картинами на военные темы, в духе Беланже. После этого он отдалился от общества и вел жизнь затворника, – похоже, у него была какая-то болезнь, которая очень осложняла ему жизнь. Тем не менее он продолжал работать на протяжении многих лет, после его смерти обнаружилось множество великолепных этюдов, которые начали выставлять и которые при его жизни почти никому не были известны. Отлично, да?

Ф. Регаме очень много путешествует и, как Вы знаете, очень силен в японской тематике. Я в целом разделяю Ваши взгляды на французскую ксилографию; англичане нашли ее душу, подлинный характер, который так же своеобразен, как и сами гравюры, например «Лондонская мусорная свалка» Бакмана и «Спасительная гавань» Уокера. Бетцелю и Лавьелю это знание тоже присуще, но Свайн – настоящий мастер. Однако я нахожу, что гравюры Моллера с произведений Лансона очень оригинальны. Чувствуется душа и в гравюрах, созданных Бетцелем по работам Фейена-Перрена и Лавьелем с картин Милле. Но в остальных случаях от них веет коммерцией, чем-то бездушным.

Вы спрашиваете меня о де Боке. Я уже давно его не навещал, последний раз это было еще до моей болезни. Я заметил, что всякий раз, когда я бывал у него или встречал его где-нибудь, он говорил: «Как-нибудь загляну к тебе» – в такой манере, что мне слышалось: «Не приходи ко мне, пока я сам тебя не навещу, чего не случится». Во всяком случае, я к нему больше не заходил именно потому, что не хотел навязываться. Мне известно, что сейчас он работает над очень большим полотном. Этой зимой я видел несколько его работ менее крупного формата, и они мне очень понравились. С самим де Боком я виделся дважды за последнее время, но не в его мастерской, а на улице: он был в меховом пальто, лайковых перчатках и т. д., словом, произвел на меня впечатление человека, находящегося в весьма благополучных обстоятельствах. И действительно, он, по всеобщему мнению, процветает.

На мой взгляд, у него много прекрасных работ, но в них нет почти ничего, например, от Рёйсдаля, и на Вас они, пожалуй, не произведут неизгладимого впечатления. Я именно поэтому и стремился вновь попасть в его мастерскую: хотел убедиться в том, что его картины действительно так хороши, как мне кажется, потому что сейчас я постоянно в этом сомневаюсь. В прошлом году он произвел на меня не очень благоприятное впечатление: все время рассуждал о Милле – о величии и просторе в его картинах, – даже во время наших прогулок на природе. Однажды мы беседовали об этом в Схевенинской роще, и я сказал ему: «Но, де Бок, неужели Милле, окажись он сейчас здесь, посмотрев на эти облака, эту траву и на эти двадцать семь деревьев, упустил бы из виду вот этого человека в бумазейном костюме, который отложил в сторону лопату и сел на бревно, чтобы поесть и передохнуть?

Или все же эта маленькая деталь пейзажа с сидящим человеком станет тем, на чем он сосредоточит свое внимание? Вряд ли я люблю Милле меньше вашего, – продолжал я, – и то, что вы восхищаетесь Милле, меня очень радует, но не обижайтесь, если я скажу, что у Милле был иной взгляд на вещи, не тот, что вы излагаете мне раз за разом. Милле – это художник, который пишет главным образом людей и делает это чаще кого-либо еще; разумеется, он создавал пейзажи, и они поистине прекрасны, но мне трудно понять, действительно ли вы имеете в виду то, что говорите, если в большинстве случаев замечаете у Милле только то, что описываете».

Одним словом, Раппард, в дружище де Боке, на мой взгляд, больше, например, от БИЛЬДЕРСА, чем от Милле или Рёйсдаля. Хотя я могу ошибаться и, возможно, со временем начну лучше его понимать – ничто не порадовало бы меня так, как это.

Бильдерс мне тоже очень нравится: у него нет ни одной картины, которая не доставила бы мне определенного удовольствия, от них всегда веет свежестью и теплотой. Однако существует более близкий моему сердцу вид искусства, в котором, возможно, меньше цветов и больше терний.

Мне известно, что с Рёйсдалем тоже происходили разные метаморфозы, и лучшие его работы – это, пожалуй, не водопады и величественные лесные пейзажи, а «Волнорез с рыжей водой» и «Куст» в Лувре, картины с изображением мельниц из коллекции ван дер Хоопа, «Беление холстов близ Овервеена» здесь, в Маурицхёйсе, и многие другие сюжеты из повседневной жизни, к которым он обращался в более поздние годы, вероятно под влиянием Рембрандта и Вермеера Дельфтского. Мне бы хотелось, чтобы подобное произошло и с де Боком. Но произойдет ли это? Мне будет обидно за него, если он продолжит уделять больше внимания цветочкам, чем терниям, вот и все.

И хотя наш интерес друг к другу угас сам собой какое-то время назад, серьезных столкновений между нами не было, кроме нескольких споров о Милле и тому подобного. И я ничего не имею против него, вот только пока я не вижу в нем почти ничего от Милле или Рёйсдаля, но много от Бильдерса, причем не от Герарда Бильдерса, а от Бильдерса-старшего. Я не могу просто отмахнуться от этого и не стал бы так много о нем писать, если бы мне было на него наплевать.

Я по-прежнему очень доволен тем, как преобразилась мастерская, особенно потому, что мои эксперименты с различными моделями показали огромную пользу всего этого.

Раньше фигуры в мастерской не отбрасывали тени, так как свет, многократно отражаясь, вновь высвечивал ее. В результате пропадали эффекты, но теперь этот изъян исправлен.

Ни секунды не сомневайтесь в том, что я продолжу заниматься литографией, но у меня было так много расходов и предстоит купить столько необходимых вещей, что пока я не могу приобрести новые камни. Но небольшая пауза не нанесет вреда.

Однако мне не терпится вновь поработать горным мелом.

Знаете, чего мне порой очень хочется? Увидеть Вашу мастерскую. Не только ее, но и ту местность, где Вы имеете обыкновение бродить в поисках сюжетов. Наверняка в Утрехте тоже хватает живописных двориков и улочек.

Гаага прекрасна и невероятно многообразна. Надеюсь, что в этом году я смогу много и усердно трудиться. Зачастую мне мешают денежные трудности, которые Вам, должно быть, тоже знакомы, но я хочу и буду много работать и именно потому начну уделять все больше внимания черно-белому рисунку.

Кроме того, из-за высоких расходов мне постоянно приходится прерывать свои занятия акварелью и живописью, но когда есть кусок мела или карандаш, единственное, на что уходят деньги, – это бумага и оплата модели.

Уверяю Вас, я охотнее потрачу те средства, что у меня есть, на моделей, чем на материалы для живописи.

Мне никогда не было жалко тратить деньги на тех, кто мне позирует.

Видели ли Вы прекрасный портрет Карлейля в «Graphic»? Сейчас я читаю его «Sartor resartus» – о философии «ветхих одежд». Под «ветхими одеждами» он понимает все правила поведения в обществе и все религиозные догмы; это прекрасный, честный и полный гуманизма роман. Он вызвал немало нареканий, как и другие его книги; многие считают Карлейля чудовищем. Вот одно из чудесных замечаний по поводу «Философии одежды»: «Карлейль не только догола раздевает человечество, но и снимает с него шкуру». Что-то в этом роде. Разумеется, это неправда, Карлейль достаточно честен, чтобы не называть рубашку шкурой, и далек от того, чтобы принижать человека в его труде, – на мой взгляд, он отводит ему очень высокое положение во вселенной. Карлейль не просто высказывает острую критику, по-моему, все гораздо сложнее: он очень любит человека. Он многое почерпнул у Гёте, но еще больше – у другого человека, который не написал ни одной книги, но чьи слова, хоть и не записанные Им самим, вечны: у Иисуса Христа. Задолго до Карлейля Он причислил к «ветхим одеждам» всевозможные правила, существовавшие тогда.

На этой неделе я приобрел шестипенсовое издание повестей Диккенса «Рождественская песня» и «Одержимый, или Сделка с призраком» (издательство «London Chapman & Hall») с семью или около того иллюстрациями Барнарда, включая «Лавку старьевщика». Я люблю все произведения Диккенса, но эти две сказки перечитываю почти каждый год, с детских лет, и они не теряют для меня своей новизны. Барнард очень хорошо понял Диккенса. И вот я вновь увидел фотографии его черно-белых рисунков, на которых изображены персонажи произведений Диккенса: миссис Гэмп, Крошка Доррит, Сайкс, Сидни Картон и несколько других.

Некоторые образы проработаны с высокой точностью, словно картоны. На мой взгляд, Диккенс – единственный, в ком мастерство писателя соединилось с талантом художника и рисовальщика. Он один из тех, чьи персонажи возрождаются. В одном бульварном листке мне встретилась гравюра на дереве Свайна, по Барнарду. Полицейский в черном тянет за собой упирающуюся женщину в белом. За ними следует шайка уличных мальчишек. Художник сделал почти невозможное, использовав настолько скупой прием для точной передачи облика района, где живут бедняки. Я найду для Вас копию этой гравюры – эта слишком мала.

К сожалению, мне не удалось приобрести для Вас лист Филдса «Пустой стул», который я заказал в числе прочих. Продавец только сейчас вспомнил, что «распродал» их еще несколько лет назад.

Напишите мне поскорее, пусть в работе Вам всегда сопутствует успех.

Ах да, у меня есть почти полное французское издание Диккенса, переведенное под его личным наблюдением.

Кажется, однажды Вы упомянули, что смогли насладиться не всеми англоязычными произведениями Диккенса из-за того, что язык порой был слишком сложным, как, например, диалект шахтеров в «Тяжелых временах». Если у Вас появится желание прочитать что-нибудь из этого, все они в Вашем распоряжении, и я даже готов обменять всю французскую коллекцию книг Диккенса на что-нибудь другое, если Вам будет интересно. Я подумываю понемногу скупать «Household edition» – английское собрание сочинений Диккенса. До свидания, мысленно жму руку.

Весь Ваш, Винсент

В журнале «Graphic» от 10 февраля 1883 года помещена работа Фрэнка Холла – фигура ребенка на чердаке. Чрезвычайно реалистичная вещь. Ради нее я купил этот номер.

В иллюстрациях Джона Лича и Крейкшанка тоже присутствует характер, но у Барнарда они проработаны тоньше. С другой стороны, Лич более искусен в изображении уличных мальчишек.

332 (R32). Антону ван Раппарду. Гаага, среда, 21 марта 1883, или около этой даты

Дружище Раппард,

спасибо за Ваше письмо, я с интересом узнал, что Вы вновь работаете над «Мастерами, расписывающими изразцы». В нем что-то говорилось также о Вашем приезде сюда, и это станет еще одним поводом выслать Вам на днях те гравюры на дереве, которые у меня есть в двойном экземпляре, ибо, думаю, Вы будете рады получить их пораньше. По крайней мере, мне кажется, что, увидев эти всевозможные листы, Вы останетесь довольны.

Я разобрал «Graphic Portfolio» на отдельные листы и добавил к ним своих. Так в Вашем распоряжении окажутся «Ночлежный дом» Херкомера и прочие прекрасные гравюры. Я пошлю Вам обычные оттиски тех гравюр, которые оказались у меня в двойном экземпляре, и кое-какие из самой книги, выполненные не с помощью клише, а непосредственно с досок.

С этой партией Вы получите наконец несколько вещей Бойда Хоутона, а именно «Шейкера Эванса», «Порт Ливерпуля», «Почту в глуши» и «Ниагарский водопад». Увидев моего Бойда Хоутона из первого года издания «Graphic», Вы сможете лучше понять, почему я написал Вам, насколько важны работы этого мастера. Ван дер Вееле видел листы на этой неделе и тоже был поражен.

Эту неделю я работал над рисунками фигур с тачками, – возможно, впоследствии я использую их и для литографий, хотя откуда мне знать, как дальше пойдут дела, – я просто продолжаю рисовать. Как я уже писал, на этой неделе ко мне заходил ван дер Вееле – я как раз работал с моделью, – и мы с ним устроили своего рода художественную выставку работ из «Graphic», разложив листы на тачке, служившей реквизитом модели, которую я рисовал. Особое внимание мы уделили одному листу Бойда Хоутона, о котором я писал Вам раньше: на нем изображен коридор редакции «Graphic» в канун Рождества и натурщики, пришедшие пожелать художникам веселого праздника и, несомненно, получить чаевые. Большинство моделей – калеки: шествие возглавляет человек на костылях, за полу его пальто держится слепой, который несет на плечах кого-то, кто не может ходить, за полу пальто первого слепого держится второй, далее следует раненый с повязкой на голове, а за ним ковыляют остальные. Я спросил ван дер Вееле: «Как вы думаете, берем ли мы ДОСТАТОЧНО моделей?» И ван дер Вееле ответил мне: «Израэльс, зайдя на днях ко мне в мастерскую и увидев мою большую картину с тачками песка, сказал: „Главное – брать больше натурщиков“».

Полагаю, многие, будь у них больше средств, брали бы моделей чаще. Если бы мы только могли регулярно тратить на них каждые 10 стюйверов[158], что у нас остаются!

Было бы чудесно, если бы художники объединились и появилось бы место, где ежедневно собирались бы натурщики, как было когда-то в «Graphic». Как бы то ни было, давайте изо всех сил поддерживать друг в друге энтузиазм и побуждать друг друга к работе. И не в том направлении, которое предпочитают торговцы или рядовые любители искусства, а в том, на котором встречаются сила человеческой природы, честность, постоянство и истина.

На мой взгляд, все это прямо связано с моделями. Похоже, по какому-то роковому стечению обстоятельств все, что создается человеком, работающим в такой манере, называют «неприятным», и, однако, полагаю, этот глубоко укоренившийся предрассудок, который не является плодом моего воображения, может быть побежден художниками заблаговременно, если они объединят свои усилия, начнут поддерживать друг друга и помогать друг другу и время от времени высказывать свое мнение, не предоставляя торговцам монополии на общение с публикой. Правда, я признаю, что высказывания художника о собственной работе не всегда могут быть поняты, но все же, полагаю, на ниве общественного мнения можно посеять семена лучше тех, что сеют торговцы произведениями искусства и им подобные, полагаясь на свой неизменный рецепт успеха – привычные формулы.

Эти мысли сами собой подводят меня к теме выставок. Вы работаете для выставок – дело Ваше, меня же они интересуют очень мало. Раньше я почему-то придавал им больше значения и смотрел на них иначе, чем сейчас, – вероятно, с тех пор мне не раз представлялась возможность заглянуть за кулисы и увидеть кое-что связанное с выставками и т. д. Это не просто равнодушие с моей стороны: полагаю, многие, возможно, заблуждаются, оценивая результаты той или иной выставки. Не хочу далее распространяться на эту тему, лишь добавлю, что, по-моему, объединение художников, основанное на взаимной симпатии и единодушии, теплой дружбе и преданности, может принести больше пользы, чем объединение их работ под одной крышей посредством выставок.

Вот почему когда я вижу картины разных мастеров в одном зале, то не решаюсь заключить, что среди их авторов царят духовное единение, взаимное уважение и готовность к здоровому сотрудничеству. Последнее условие – наличие или отсутствие этих вещей – я считаю настолько весомым, что все остальные, несмотря на их кажущуюся важность, меркнут в сравнении с этим духовным единением, и какими бы ни были важными сами по себе другие обстоятельства, ни одно не заменит этого единения; его отсутствие сравнимо с отсутствием твердой почвы под ногами. Я отнюдь не призываю к отказу от выставок, но желаю переустройства или, вернее, обновления сообщества художников и укрепления сотрудничества между ними: это непременно окажет такое благотворное влияние, что даже выставки начнут приносить пользу. Что касается Вашей картины «Мастера, расписывающие изразцы», то возобновление работы над ней вызвало мой большой интерес – весьма любопытно, что это такое и что из нее получится. Меня интересует все связанное с этой и другими Вашими картинами, мне нравится видеть их и слышать разговоры о них; однако вопрос, будут ли они представлены на той или иной выставке, волнует меня не больше, чем вопрос о том, в какие рамы Вы их поместите. Засим прощаюсь, с нетерпением жду Вашего следующего письма.

Весь Ваш, Винсент

Раппард, обычно я не люблю писать или говорить о технике, хотя у меня время от времени возникает желание обсудить с Вами или с кем-то еще способы воплощения той или иной моей идеи, и я серьезно отношусь к практической стороне подобных дискуссий.

Тем не менее вторая мысль не противоречит первой, хотя, возможно, я неточно ее сформулировал. Первая мысль, для которой я не смог подобрать правильных слов, основывается не на чем-то негативном, но на чем-то позитивном.

На позитивном осознании того, что искусство – нечто более великое и возвышенное, чем наши собственные способности, навыки и знания. Что искусство хоть и создается человеком, но не является исключительно творением его рук, а произрастает из его души, и когда в связи с искусством упоминают сноровку или владение техникой, мне это отчасти напоминает то, что в религии называется фарисейством.

Самую сильную симпатию как в литературе, так и в живописи у меня вызывают те художники, у которых я вижу наисложнейшую работу души. Например, у Израэльса великолепная техника, у Воллона тоже, но я люблю больше первого, чем второго, потому что у Израэльса я вижу нечто большее и нечто совершенно иное, чем просто искусное воспроизведение тканей, игры света и тени и мастерское использование определенного цвета, – и это иное достигается благодаря точной передаче светового эффекта, материала, цвета. Именно это «нечто иное», которое я гораздо чаще нахожу в работах Израэльса, чем Воллона, присуще Элиот, а также Диккенсу.

Объясняется ли это выбором сюжетов? Нет, они тоже являются лишь следствием.

На мой взгляд, все сводится к тому, что Элиот мастерски реализует замысел, но, сверх этого и помимо этого, в ее произведениях присутствует нечто исключительно гениальное, что я мог бы определить так: читая ее книги, человек становится лучше, или, вернее, ее книги способны пробудить в человеке желание стать лучше.

Сам того не желая, в письме я уделил много внимания выставкам, хотя в действительности они меня интересуют очень мало. Сейчас я случайно подумал о них и удивился собственным мыслям. Я бы не высказался достаточно полно, если бы не оговорился, что в некоторых картинах есть нечто настолько правдивое и славное, что, вне зависимости от того, что с ними произойдет – попадут ли они в хорошие или плохие, в честные или нечестные руки, – они будут сеять добро. «Да светит свет ваш пред людьми» – полагаю, в этом долг каждого художника, однако я не имею в виду, что этот свет следует распространять посредством выставок; должен сказать, мне хочется, чтобы у нас было больше действенных способов донести искусство до публики, – свечу не следует прятать под кроватью, оставляя подсвечник пустым. Как бы то ни было, хватит об этом.

На днях я перечитал роман Элиот «Феликс Холт, радикал». Эта книга очень хорошо переведена на нидерландский язык. Надеюсь, она Вам знакома, а если нет, достаньте ее где-нибудь.

В ней представлены определенные взгляды на жизнь, которые я нахожу превосходными, и эти сложные для понимания вещи излагаются в довольно легкой манере, роман написан весьма смело, и сцены в нем выведены так, словно их нарисовал Фрэнк Холл или кто-то вроде него, – в них прослеживается похожий замысел и мировоззрение. Не многие писатели отличаются такой пронзительной честностью и добротой, как Элиот. Эта книга – «Феликс Холт, радикал» – не так известна в Нидерландах, как, например, вышедший из-под ее пера «Адам Бид»; «Сцены из жизни духовенства» тоже плохо знакомы читающей публике, и это так же печально, как то, что не все знакомы с творчеством Израэльса.

342 (284). Тео Ван Гогу. Гаага, четверг, 10 мая 1883, или около этой даты

Дорогой Тео,

я получил твое письмо с приложенными к нему 50 франками. Они стали для меня спасением и в любом случае облегчили мне жизнь. Одновременно пришло сообщение от моего друга Раппарда, но в нем не было ничего конкретного.

Это был ответ на мое письмо, он говорил, что собирается мне помочь и навестить меня, но тут же добавлял: «Здоровье опять меня подвело». Письмо заканчивалось словами: «Деньги прилагаются». Но в постскриптуме стояло: «Что ж, я срочно приеду и сам их вам привезу, буду завтра». На следующий день прибыла телеграмма: «Не приеду, пришлю письмо».

Итак, несмотря на полученное сообщение, я как бы стал участником игры в гуся: если помнишь, чтобы добыть гуся, нужно продвигаться вперед, но если тебе не повезло, ты попадаешь на другого гуся, чей клюв повернут не в ту сторону, которую нужно, и приходится отсчитывать ходы назад, до той самой клетки, с которой ты начал. Однако это не его вина – он действительно был серьезно болен, и у него последствия его хвори проявляются время от времени. Примерно тем же недугом страдала и его сестра, что вызывало у родственников немалое беспокойство, но она тоже поправилась.

Вместе с тем я полагаю, что мой друг Р. занимается вещами, которые отнимают слишком много физических и духовных сил и не стоят потраченного на них запала. Так, например, я узнал, что до болезни он работал над праздничным убранством к столетнему юбилею «Утрехтского художественного объединения», а сейчас трудится над отделкой церкви. При первой возможности я написал ему, что не считаю это разумным и что это может закончиться болезнью, как и в прошлый раз. Я бы не возражал, если бы его переутомление было связано с работой над обычными вещами, но, как я уже отмечал, то, чем он занимается, не стоит потраченных усилий, и поэтому я написал ему еще раз: «Ты стрелок, и сейчас ты – один из немногих, у кого в ранце остались патроны. Используй их только тогда, когда без выстрела не обойтись».

Боюсь, дорогой брат, что деньги, одолженные тобой нашему дорогому кузену Х., сейчас приняли форму злобной охотничьей собаки или чего-нибудь настолько же странного; по-моему, он еще не раз совершит ошибку, делая такие приобретения, так как не всегда сумеет обратить их в банковские билеты или звонкую монету, – как и многие любители лошадей или собак, он может попасть на крючок какого-нибудь барыги. Я в числе тех, кто желает ему огромного успеха в коммерческих делах, и я был бы весьма рад, если бы он смог поскорее вернуть тебе долг. В свое время он собирался заполнить плантации бесчисленными собаками. Эта отрасль животноводства заслуживает поддержки, но пока я лишь выражу надежду, что она окажется чрезвычайно прибыльной.

Твоя пациентка уже покинула больницу? Возможно, тебя еще ожидают полные беспокойства дни, не менее серьезные, чем когда она пребывала там. Мишле справедливо отмечает: «Женщина – это больная». Тео, они непостоянны, изменчивы, как погода. Конечно, тот, у кого есть глаза, видит нечто прекрасное и хорошее в любой погоде: ему нравятся снег и палящее солнце, буря и штиль, мороз и жара – любое время года вызывает у него восхищение, он старается не упустить ни одного дня в году и в душе спокоен и доволен тем, что все идет своим чередом; но даже если человек воспринимает вот так природу, и смену времен года, и женское непостоянство, в глубине души веря, что у любой загадки есть свое объяснение, и мирясь с тем, что некоторые вещи выше его понимания, то, повторяю, даже если он может вот так относиться к жизни, его собственная природа и жизненные взгляды не всегда, не в любую минуту находятся в гармонии и согласии с характером и мнением женщины, с которой он связан, и тогда он, несмотря на свои взгляды, хорошее настроение и уравновешенный характер, начинает испытывать беспокойство, недовольство и сомнения.

Профессор, принимавший роды у моей жены, сказал мне, что полное восстановление займет годы. Иными словами, ее нервная система все еще довольно расшатана, и ей в высшей степени свойственна эта женская переменчивость. Как ты понимаешь, больше всего я опасаюсь, что она может вновь совершить прошлые ошибки.

Хотя это опасность нравственного порядка, она связана с ее физическим состоянием. Такие метания, как я это называю, между исправлением и прежними пагубными привычками неизменно вызывают у меня серьезное беспокойство. Она бывает настолько не в духе, что это становится почти невыносимо даже для меня, – раздражительная, злая, короче говоря, порой я впадаю в отчаяние. Потом это проходит, и она повторяет вновь и вновь: «САМА НЕ ЗНАЮ, ЧТО ТВОРЮ».

Помнишь, в прошлом году ты писал о своих опасениях, что мать Син станет мне в тягость? Порой мне жаль, что этого не произошло. Ее мать очень расторопна, когда пожелает, и могла бы делать все гораздо лучше, чем делает сейчас. Теперь она чаще мешает мне, чем помогает. Как бы то ни было, если женщина поступает дурно, это вина ее матери, а если дурно поступает мать, то это, скорее всего, вина стоящей за ней семьи. Подобные вещи безобидны сами по себе, но они препятствуют развитию и сводят на нет или подавляют любое благотворное влияние.

У моей жены есть недостатки, и порой она ведет себя неправильно – этого не избежать. Но по-моему, ЭТО ДЕЛАЕТ ЕЕ ДУРНОЙ. Тем не менее все эти изъяны следует искоренить: неряшливость, безразличие, лень и нерасторопность, о да, куча вещей, но у них один источник – плохое воспитание, ошибочные представления о жизни, питаемые на протяжении многих лет, пагубное влияние дурного окружения. Я делюсь с тобой этим не от отчаяния, а потому, что доверяю тебе и хочу показать, что моя любовь не купается в лунном свете и не благоухает наподобие роз, но порой бывает прозаична, как утро понедельника.

На небольшой картине Тиссо изображена женская фигурка в снегу, среди увядших цветов. Voie des fleurs, voie des pleurs[159]. Да, путь моей жены больше не устлан цветами, как в молодости, когда она могла делать что хочет и следовать за своими желаниями, жизнь стала для нее более тернистой и превратилась в дорогу слез – особенно в прошлом году; в этом году тернии также встречались на ее пути, их будет немало и дальше, тем не менее упорство и стойкость помогут ей все преодолеть.

Порой у нас бывают ссоры, особенно когда я осмеливаюсь упрекнуть ее за ту или иную оплошность, которая уже долго нервировала меня, но о которой я предпочитал помалкивать. Назову, к примеру, починку одежды и шитье детского платья. Однако все заканчивается тем, что в один прекрасный день Син принимается за дело, и в этом смысле, как и во многих других, она стала вести себя гораздо лучше.

В самом себе я тоже должен многое изменить, ведь именно я обязан подавать ей пример в работе и терпении, а это чертовски сложно, брат: быть тем, кто исподволь служит примером другому. Я ведь и сам порой бываю не на высоте, и я должен стать лучше, чтобы пробудить в ней стремление к самосовершенствованию.

Мальчик чувствует себя прекрасно, девочка в прошлом часто болела и была лишена внимания.

Но малыш – это чудо жизнерадостности, и кажется, он уже сейчас готов противостоять общественным правилам и условностям. Например, насколько мне известно, всех детей кормят чем-то вроде хлебной каши. Но он решительно и безоговорочно ее отвергает: хотя у него все еще нет зубов, он может отгрызть кусочек от краюхи хлеба и с удовольствием ест всякую всячину, смеясь, агукая, издавая разные звуки, но, завидев кашу и тому подобное, плотно закрывает рот. Он частенько сидит на полу, на мешках или на чем-нибудь еще, в углу моей мастерской, гулькает при виде рисунков, но в остальном ведет себя тихо, потому что рассматривает висящие на стене работы. Ах, какой же милый малыш!

Между тем количество этюдов увеличивается – к твоему приезду, полагаю, ты, возможно, найдешь то, что подойдет для портфолио в твоей комнате; как бы то ни было, решай сам, ты прекрасно знаешь: все, что тебе понравится, ты можешь считать своей собственностью. Тем не менее этюды должны лечь в основу других вещей, и новые должны получиться лучше предыдущих. Впрочем, я сам пока не знаю, как именно.

Но я надеюсь, что ты сам увидишь их вновь.

Меня очень заинтересовало одно издание – «Le Salon 1883», это первый выпуск серии иллюстраций, некоторые чертовски хороши, и они напечатаны новым способом. Учитывая, что я сам в эти дни работаю типографской краской и литографским карандашом, я подписался на него, хотя у меня и так много расходов. Знаешь, я совершенно уверен, что некоторые мои работы могут хорошо получиться, если будут отпечатаны в этой манере, – в частности, те, где присутствует более насыщенный черный цвет благодаря использованию литографского карандаша и типографской краски; я также могу купить коричневатую сепию, которая часто встречается на вышеназванных листах.

Ладно, когда приедешь, может быть, нам удастся довести что-нибудь до ума.

Вероятно, я подробно напишу о различных вещах, которые вызывают у меня много вопросов, и тогда ты, например, покажешь эти записи Бюго, присовокупив к ним несколько моих этюдов, а тот, в свою очередь, сможет кое-что прояснить.

На днях прочел «Самца» Камилла Лемонье – невероятно талантливое сочинение, в манере Золя. Все описано именно так, как это происходит в природе, и подвергнуто глубокому анализу.

В витрине «Гупиль и К^о» я видел большую картину Фромантена с изображением схватки феллахов.

Видел также nouveautés[160], но, возможно, не все. Мне вновь попался Жюльен Дюпре – о нем я писал тебе ранее, – там были две его вещи, которые не очень мне понравились и показались более заурядными, чем те, которые я видел этой зимой в одном иллюстрированном журнале.

Знаешь ли ты, что картину Раппарда на этот раз будут выставлять в Амстердаме?

Что ж, уже поздно, спасибо за деньги, я надеюсь, что «пришлю письмо» Раппарда не заставит себя долго ждать и что Х. в. Г. преуспеет в животноводстве.

До свидания, успехов во всем, особенно в том, что касается твоей дамы.

Твой Винсент

И все же до чего хорош Фромантен! Это искатель, способный в полной мере воплотить свой замысел, и работает он на совесть.

348 (288). Тео Ван Гогу. Гаага, воскресенье, 3 июня 1883

Дорогой Тео,

спасибо за твое письмо и то, что к нему прилагалось. Сегодня воскресенье, всю неделю я работал не покладая рук и наконец решил передохнуть и теперь напишу тебе обо всем обстоятельно, подробнее, чем писал в последнее время, когда меня многое отвлекало. К тому же моя потребность написать тебе возросла после того, как я узнал из твоего письма, что твои дела идут неважно, и я постараюсь, чтобы мое письмо получилось более задушевным, чем обычно.

Когда родители возражали против моей женитьбы из-за отсутствия средств, то, учитывая мои незначительные доходы, это было в какой-то мере справедливо, и, по крайней мере, я готов понять, почему они так рассуждали, и признать их правоту. Но когда сейчас они используют тот же самый довод в твоем случае, Тео, – притом что у тебя есть постоянная должность и приличный доход (кстати, более высокий, чем их собственный) – я нахожу это невероятно высокомерным и полностью греховным с их стороны. Если разобраться, священники – циничные материалисты и самые большие грешники в мире. Не тогда, когда они выступают с проповедями с кафедры, но в своей частной жизни. С нравственной точки зрения в некоторых случаях можно возражать против женитьбы, когда речь идет о том, что у человека отсутствуют средства к существованию, но, по-моему, этот довод тотчас теряет всякую нравственную подоплеку, когда реальное отсутствие средств к существованию никому не угрожает. И в твоем случае рассуждения о неминуемом отсутствии средств к существованию просто нелепы.

Если бы старик Гупиль начал рассуждать о нехватке денег, никто не ожидал бы ничего другого от богатого торговца, занимающего такое высокое положение.

Но то, что об этом говорят папа и мама, которые должны быть непритязательны и довольствоваться малым, я нахожу весьма скверным, и мне действительно стыдно, что они ведут себя так. Я бы хотел, чтобы мы могли наслаждаться покоем в нашем доме и ограничивали себя, а не гонялись за более высоким положением. И тратили бы наши жизненные силы на духовное развитие и человеколюбие, из принципа довольствуясь ничтожно малым.

Поэтому я расстроен, огорчен и ужасно разочарован тем, что родители сказали это.

Я бы сделал что угодно, хоть и не знаю что, лишь бы исправить это. Я хотел бы гордиться отцом, потому что он был настоящим бедным сельским священником, в прямом евангельском смысле этого слова, поэтому мне очень досадно, когда он опускается до того, что не соответствует «the dignity of his calling»[161].

Полагаю, от отца вполне можно было ожидать, что, как только речь зайдет о спасении несчастной женщины, он вмешается и встанет на ее защиту именно потому, что она бедна и одинока.

То, что он не стал этого делать, очень большая ошибка, поступать так бесчеловечно, тем более для служителя церкви.

И стоять на пути такой женщины, препятствуя ее спасению и избавлению от страданий, – чудовищно.

Сейчас я знаю, что почти все священники высказались бы, как папа, и потому причисляю их всех к самым большим грешникам мира. Мы с тобой совершаем поступки, которые могут считаться греховными, но все же способны сострадать и сочувствовать, потому что понимаем, что у нас самих есть недостатки, и знаем, как устроена жизнь, мы, в отличие от священников, не упрекаем падших или слабохарактерных женщин в том, что они сами виноваты в своих несчастьях.

К тому же твоя дама действительно добропорядочная женщина из приличной семьи, и потому, полагаю, папа совершил непростительную ошибку.

Думаю, в тяжелых обстоятельствах отец, будучи пастырем, должен был бы побудить тебя оказать ей поддержку и помочь ей перенести горести ради ее спасения. У такого человека, как папа, ожидаешь найти утешение, когда общество отказывает в нем, но в результате он поступил даже хуже, чем обычные люди.

Ужасно, что он настроен так.

Когда он был здесь, то осуждающе высказался о моих отношениях с Син. На что я заявил, что не против жениться на ней.

Тогда он СМЕНИЛ тему и начал ходить вокруг да около.

Он не хотел сказать прямо, что я должен оставить ее, но выразил сожаление, что я состою в отношениях с ней.

Впрочем, я не стал долго разговаривать с ним об этом именно потому, что не считаю его тем, кого это касается. Ты выполнил свой долг, поставив родителей в известность, но раз они рассуждают так, это, по-моему, дает тебе право больше не рассказывать им ничего и не делиться с ними своими переживаниями, раз они не вполне справедливые люди. Они ошибаются, забывая о смирении и человеколюбии.

Ты пишешь, что дела в фирме идут не очень хорошо. Это довольно скверно. Но положение всегда было шатким и будет таким всегда. Не будем же терять мужества и постараемся вновь запастись жизненной энергией и терпением.

Сообщаю тебе, что я настолько преуспел в создании первой композиции, набросок которой я выслал тебе ранее, что почти закончил ее. Сначала я рисовал углем, после чего проработал все кистью и типографской краской. Так что в этой вещи чувствуется определенная энергия, и я полагаю, что, посмотрев на нее вновь, можно обнаружить то, что не было заметно на первый взгляд.

С тех пор как я отослал тебе набросок, я сделал еще один, на схожую тему. Помнишь, когда-то (в прошлом году) ты описывал несчастный случай, произошедший на каменоломне Монмартра: ты наблюдал за группой рабочих, один из которых серьезно пострадал.

Так вот, на этом рисунке похожая сцена, но изображена просто бригада за работой.

Однажды, гуляя с ван дер Вееле по дюнам Деккерсдёйн, мы нашли там песчаный карьер, и с тех пор я начал приходить туда и день за днем работать со множеством моделей; вот так и родился второй набросок.

Рисунок из письма 348

Одни мужчины катят тачки, другие копают песок, я постараюсь зарисовать и их, однако композиция довольно сложна, и в наброске, пожалуй, будет непросто изобразить и тех и других.

Фигуры выполнены по основательно проработанным этюдам. Мне бы очень хотелось выполнить с них оттиски: один на серой бумаге, а другой – на желтой.

Я мечтаю, чтобы ты, Тео, вновь побывал в моей мастерской, потому что у меня накопилось очень много этюдов, и теперь ты сможешь понять, какую цель я преследую, работая над ними, и сколько всего из них можно почерпнуть.

Я заказал раму или, вернее, паспарту из обычной древесины и покрасил ее в светло-коричневый цвет, а внутренний ободок – в черный: таким образом, она удобно окаймляет рисунок, позволяя работать в его границах.

Я подготовился к созданию более масштабных композиций, и у меня уже готовы подрамники для двух новых картин. Мне хотелось бы написать рубку леса, свалку с тряпичниками и сбор картофеля в дюнах.

Хорошо, что я побывал у Раппарда, потому что его поддержка вдохновила меня и придала уверенности в собственных силах, которой мне так не хватало.

Увидев все эти рисунки и этюды, Тео, ты поймешь: в этом году у меня было столько тревог и забот, что я почти уже не был в состоянии их выносить. Чертовски сложно выковывать человеческую фигуру.

И поистине с ней как с железом: ты бьешься над моделью не покладая рук, сначала ничего не выходит, но постепенно она начинает тебе подчиняться, и вот ты видишь, что фигура, словно металл, поддается ковке, когда раскаляется, и тогда нужно обязательно работать над ней и дальше. Создавая эти два рисунка, я постоянно занимался с моделями – возился с ними и днем и ночью.

Меня огорчило твое сообщение о том, что дела идут не очень успешно: если положение ухудшится, нужно будет удвоить наши усилия.

Я буду с удвоенным вниманием работать над рисунками, а ты пока что будешь с удвоенной пунктуальностью присылать мне деньги. От них зависит, будут ли у меня модель, мастерская, пропитание; если их сократить, то я словно задохнусь или утону, я имею в виду, что сейчас они мне нужны как воздух. Эти два рисунка долго жили в моем сердце, но у меня не было средств на их создание, и вот благодаря помощи Раппарда я добился прогресса. Творческий порыв нельзя сдерживать, то, что ты чувствуешь, должно найти выход.

Знаешь, о чем я часто думаю? О том, чтобы наладить связи в Англии с «Graphic» или с «London News». Сейчас, когда мои дела идут в гору, мне бы хотелось поработать над более масштабной композицией, которая могла бы подойти иллюстрированному журналу. Боутон вместе с Эбби создает рисунки на тему «Picturesque Holland»[162] для «Harper» в Нью-Йорке (который также является партнером «Graphic»). Эти иллюстрации (детально проработанные – по всей вероятности, воспроизведенные с большего по размеру оригинала) я видел у Раппарда. И вот я думаю: если «Graphic» и «Harper» посылают своих иллюстраторов в Нидерланды, они вряд ли откажутся принять на работу нидерландского рисовальщика, если он сможет предложить им нечто хорошее за скромную плату. Я бы с большим удовольствием работал на ПОСТОЯННОЙ основе за ежемесячное жалованье, чем изредка продавал рисунки за сравнительно более высокую цену. Я бы с радостью обязался выполнить серию рисунков, например похожих на те два, что сейчас на моем мольберте, или на те, которые я только задумал. Полагаю, мне будет нелишне отправиться в Лондон, взяв с собой рисунки и этюды, и поговорить с управляющими различными издательствами, а лучше – с такими рисовальщиками, как Херкомер, Грин, Боутон (правда, некоторые из них сейчас в Америке), или другими, если они будут в Лондоне. Там я смог бы получить самые полные сведения о происходящем. Кто знает, может, Раппард тоже захочет поехать показать свои рисунки. Мне кажется, что это или нечто подобное нужно непременно осуществить, вне зависимости от того, придется ради этого изменить планы или нет. Полагаю, я смог бы создавать по одному большому рисунку в месяц в качестве иллюстрации для двойного разворота (double page engraving) и работать с другими форматами: над иллюстрациями на целую страницу (whole page) и половину страницы (half page)[163]. Я знаю, что можно печатать иллюстрации большого и малого формата, но двойной разворот больше подходит для рисунков, выполненных более размашисто, в то время как иллюстрации маленького формата можно рисовать иначе, используя, например, только чернила или карандаш.

Полагаю, редакторы журналов не каждый день могут найти того, кто готов посвятить себя исключительно иллюстрациям.

На примере маленького наброска с большого рисунка (я выполнил его за пятнадцать минут и прилагаю к письму) ты можешь увидеть, что мне не сложно уменьшить или увеличить формат работы. Однако при создании этюдов я чаще выбираю более крупный масштаб, что позволяет детальнее проработать кисти рук, ступни, головы.

Ты не находишь, что сцену с вырубкой леса и т. д. мне стоит нарисовать в том же стиле, что и «Резчиков торфа» и «Песчаный карьер»? Тогда в них будет достаточно жизненной силы, чтобы они могли стать иллюстрациями.

Но повторяю, деньги, которые ты присылаешь, пока я не нашел постоянную работу, совершенно необходимы для меня. Все, что я получил от тебя сегодня, сразу разойдется: нужно заплатить моделям, многократно позировавшим мне, плотнику, домовладельцу, булочнику, бакалейщику и к тому же сапожнику, а еще – пополнить запасы. Ладно, сейчас передо мной два чистых листа для двух новых композиций, и надо за них приниматься. Мне предстоит вновь изо дня в день работать с моделью и корпеть над рисунками, пока я не добьюсь желаемого результата. Как бы то ни было, я приступаю к работе, но через несколько дней, как понимаешь, у меня вновь не будет ни гроша, и я проведу восемь долгих дней в простое и ожидании, пока вновь не наступит десятое число.

Эх, старина, если бы мы только нашли того, кто захотел бы взять рисунки!

Работа для меня – безусловная необходимость, я не могу бездельничать. Я испытываю высшее удовольствие, когда тружусь, без работы мне все не в радость, и я впадаю в уныние, когда не могу работать. Тогда я чувствую себя словно ткач, который видит, что его нити спутались, мотив, который он создавал на станке, летит ко всем чертям, а его замысел и усилия оказались тщетными. Поэтому постарайся все устроить так, чтобы энергия нас не покидала. Я собираюсь запросить разрешение работать в богадельне. Я уже выполнил много этюдов с одинокими стариками, но мне нужны еще и старухи, а также обстановка самого заведения. Итак, теперь, когда ты обеспечиваешь свою даму, ты понимаешь, как сложно приходится мне в этом отношении, и прибавь сюда двух маленьких детей.

Как думаешь, ответ родителей не повлияет на твой приезд этим летом, не так ли?

Надо, чтобы ты оценил этюды и большие рисунки именно с финансовой точки зрения. Полагаю, если у тебя появится несколько больших рисунков, ты сможешь предпринять такой же демарш, который я собираюсь совершить в Лондоне, и показать их редакторам иллюстрированных журналов в Париже.

Только мне кажется, что разумнее подождать с этим до тех пор, пока не будет твердой уверенности в том, что они с радостью примут мои работы.

Теперь о больших композициях: чтобы выполнить их на совесть, приходится больше тратить. Ибо, дружище, для них постоянно требуются натурщики, и даже если используешь этюды, то, когда начинаешь их корректировать, без моделей не обойтись. Если бы я мог чаще приглашать натурщиков, то рисовал бы их гораздо лучше. Поэтому, старина, относительно того, что я мог бы разок обойтись без твоей помощи, я заявляю, что сейчас она нужна мне как никогда, но должен напомнить тебе о возможностях, которые могут открыться перед нами, если мы выстоим. На деньги, полученные от Раппарда, я приобрел различные вещи, в том числе альбомы для набросков и т. д., а все, что присылаешь ты, превращается в рисунки, и я полагаю, что мои нынешние работы понравятся тебе больше предыдущих. Так что давай сохранять присутствие духа и усердно трудиться.

Одно из препятствий к воплощению многих пляжных сюжетов, засевших в моей голове, – отсутствие у меня женской национальной одежды из Схевенингена. Пойми, с жителями Схевенингена я мог бы построить композицию наподобие той, что видна на прилагаемом наброске. Но когда я рисую фигуру вне мастерской, изображение получается поверхностным. Его следует проработать заново с моделью, а для этого нужны национальные костюмы. Да, если бы я мог позволить себе эти расходы, мне было бы легче работать над тремя-четырьмя задуманными рисунками. Как же мне это осуществить? Ведь, как я уже сказал, через три дня все деньги, что есть сегодня, закончатся, потому что мне нужно почти сразу расплатиться со всеми. Для этих двух рисунков мне тоже понадобились всевозможные блузы, брюки, зюйдвестка и т. д. Модель не всегда одета в подходящую для картины блузу; стоит ее поменять, изображение станет более жизненным и выразительным. Когда приедешь сюда, ты увидишь, как основательно проработаны этюды для фигур на переднем плане эскиза. Я выполнил их, сидя на куче песка рядом с цветочником.

Как ты пишешь в начале своего письма, ты был рад узнать, что нет причин для тревог по поводу Христины. Что ж, не то чтобы их совсем нет, но я пытаюсь сохранять спокойствие и не терять присутствия духа. Но все же я беспокоюсь, даже очень, и избежать трудностей не получается. Я начал с того, что постарался найти способ спасти ее, и, несмотря на все трудности, преуспел в этом до сегодняшнего дня, но будущее не видится мне в розовом цвете. Как бы то ни было, мы должны работать изо всех сил. Тео, те трудности в отношениях с Христиной, о которых я писал тебе в последний раз… знаешь, с чем они были связаны? Ее родственники пытались нас разлучить – я никогда не имел дела ни с кем из них, кроме ее матери, потому что считаю их недостойными доверия людьми. Чем больше я пытаюсь проанализировать историю этого семейства, тем больше убеждаюсь в своей правоте. Итак, именно потому, что я избегаю общения с ними, они теперь плетут интриги против меня, результатом чего стала предательская атака. Я высказал жене все, что думаю об их намерениях, и объявил, что ей придется выбирать между мной и своими родственниками, и я не желаю иметь ничего общего ни с кем из них, в первую очередь из-за того, что, на мой взгляд, отношения с семьей могут стать причиной ее возвращения к прошлой неправедной жизни. Они предложили ей и ее матери вести хозяйство ее брата, который разошелся с женой и всем известен как mauvais sujet[164]. Они советовали ей оставить меня потому, что я слишком мало зарабатываю, что я будто бы плохо к ней отношусь, что она мне нужна только для позирования и что я брошу ее в трудную минуту. Кстати, из-за младенца она почти весь этот год не могла мне позировать, разве не так? Как бы то ни было, можешь сам судить, насколько обоснованны все эти подозрения на мой счет. Итак, все это обсуждалось тайно за моей спиной, пока в конце концов Христина сама не рассказала мне. Я ответил: «Поступай как знаешь, но я тебя не оставлю, если только ты не вернешься к прошлой жизни». Мы сейчас действительно бедны, Тео, но самое гнусное, что они пытаются вот так сбить женщину с толку, а ее скверный брат не против, чтобы она вернулась к прежней жизни. Итак, я скажу о ней только одно: она поступит смело и благородно, если разорвет все связи с родственниками, сам я советую ей не ходить к ним, но, если она настаивает, отпускаю. Желание похвастаться ребенком заставляет ее часто навещать их. И они оказывают на нее пагубное влияние, и она подвержена ему именно потому, что оно исходит от родных, а они морочат ей голову, говоря: «Он все равно тебя бросит». Таким образом, они пытаются заставить ее бросить меня. До свидания, дружище, будем же трудиться, сохранять ясность мысли и стараться поступать по совести. Ты знаешь, как у меня обстоят дела с деньгами, если представится возможность, помоги мне.

Винсент 351 (291). Тео Ван Гогу. Гаага, четверг, 7 июня 1883, или около этой даты

Дорогой Тео,

сегодня получил письмо из дому, и, хотя папа не упоминал тебя, я собираюсь поговорить с тобой об этом, потому что в нынешних обстоятельствах, вне зависимости от того, что они пишут лично тебе, ты наверняка хотел бы узнать, в каком настроении они пребывают на самом деле. И мне показалось, что пока ты можешь быть вполне спокоен.

Это первое письмо папы со дня его визита ко мне, и оно было полно радушия и сердечной теплоты, а еще к нему прилагалась посылка: пальто, шляпа, пачка сигар, пирог и банковский чек.

В письме говорилось о плане проповеди, лучшей частью которой, на мой взгляд, стал положенный в ее основу библейский текст и которая тронула меня гораздо меньше, чем пара слов в конце о похоронах батрака.

Кроме того, в письме сообщалось о пребывании мамы в Принсенхаге и прочих домашних новостях.

Я рассказываю тебе все в таких подробностях, чтобы ты мог понять, что особого накала эмоций нет и не происходит ничего из ряда вон выходящего; у меня сложилось впечатление, что папа пребывает в состоянии добродушной хандры и склонен пассивно и смиренно наблюдать за происходящим, что довольно неожиданно, учитывая его неодобрительные высказывания, о которых ты писал раньше.

Полагаю, те слова были советом (на мой взгляд, après tout[165], необоснованным и не выдерживающим никакой критики) или предостережением, а не признаком непримиримого сопротивления или полного несогласия с твоим твердым решением.

Возможно, им кажется, что ты еще не принял окончательного решения или недостаточно все обдумал.

Поскольку в своем предыдущем письме я резко осудил позицию папы – которую и поныне не одобряю, придерживаясь совершенно противоположного мнения, так как считаю неуместным использование аргументов, связанных с религией и деньгами, – сейчас мне бы хотелось выразиться мягче, ибо я полагаю, что речь идет об ошибке (на мой взгляд, это в любом случае ошибка), которую отец делает скорее на словах, чем в мыслях или чувствах.

И я решил напомнить тебе, что папа – пожилой человек, что он глубоко привязан к тебе, и, полагаю, если у него не будет выбора, он примирится с твоими взглядами, даже если они будут идти вразрез с его собственными взглядами, но для него будет невыносимо, если вы разорвете отношения или сведете общение к минимуму.

Я стараюсь быть человечным и хотел взять назад свои следующие слова: «Рассуждая подобным образом, они показали, что недостойны твоего доверия, и, на мой взгляд, тебе не стоит делиться с ними своими переживаниями», – или что-то вроде этого, не помню точно, что я написал тогда. Пойми меня правильно, я это делаю не потому, что согласен со сказанным ими, а потому, что, на мой взгляд, не стоит принимать это слишком близко к сердцу и ввязываться в бой, пока сказанное остается лишь словами.

Полагаю, разумнее не относиться к их заявлениям слишком серьезно и пресечь конфликт, сказав нечто вроде: «Будущее представляется вам в довольно мрачном свете» и «Вы не можете требовать от меня, чтобы я жил так, будто конец света близок».

Как бы то ни было, мне кажется, что папа объят меланхолией, вероятно, он беспокоится о тебе и рисует у себя в голове безрадостные картины, но, повторю, в его письме нет ни одного прямого намека на это, и во время визита ко мне он ни единым словом не обмолвился на эту тему. Однако его молчание тоже выглядит довольно странно. Как бы то ни было, я тоже неплохо знаю папу и подметил в нем признаки хандры.

Если ты хочешь это исправить, напиши ему письмо, беззаботное и веселое, и упомяни о своем приезде к ним этим летом так, будто ты вскоре вновь навестишь их (даже если ты сам еще не выбрал дату поездки).

Вероятно, очень вероятно, папа сам осознал, что зашел слишком далеко, полагаю, он обеспокоен тем, как ты все это воспринял, или боится, что ты не приедешь.

Разумеется, истинное положение вещей мне неизвестно, остается лишь гадать, просто я думаю, что отец уже немолод и заслуживает того, чтобы его время от времени подбадривали.

Как тебе известно, я думаю, что ты должен хранить верность своей даме; нет и речи о том, чтобы я сказал что-либо другое на этот счет, но будь великодушен и не сердись на папу, даже если он заблуждается. Я имею в виду, что не стоит упоминать в разговоре с ним его ошибочные взгляды, если он не затронет эту тему, возможно, он сам изменит свое мнение.

И пара слов о работе.

Сегодня я запросил разрешение делать наброски в богадельне – в мужском и женском отделениях, а также в саду. Нынче я побывал там. Я зарисовал то, что видел из окна: престарелого садовника у искривленной яблони и мастерскую местного плотника, где я выпил чаю вместе с двумя подопечными этого заведения.

В мужское отделение я могу приходить в качестве посетителя. Все было очень реалистичным, невыразимо настоящим.

Там был малец с длинной тощей шеей в кресле-каталке – один из бесценных образов.

Мастерская плотника, с видом на прохладный, зеленый сад и с двумя старичками, очень похожа на фотографию Бингема с маленькой картины Мейсонье: на ней изображены два священника, которые сидят и выпивают. Скорей всего, ты понимаешь, что я имею в виду. Я не уверен, что мне дадут разрешение на постоянные визиты: пришлось запрашивать его у субдиакона, и мне предстоит вернуться за ответом.

Помимо этого, я пытаюсь нарисовать свалку. Как я уже писал, я надеялся заполучить настоящую верхнюю накидку, которую носят жители Схевенингена, так вот, теперь она у меня есть, и в придачу старый чепец, который, правда, не очень красив, но накидка великолепна, и я тотчас же начал использовать ее в работе. Я так же доволен ею, как в свое время зюйдвесткой.

А с наброском свалки я уже продвинулся настолько далеко, что мне более или менее удалось добиться эффекта, схожего с овчарней, когда внутреннее пространство противопоставляется внешнему – например, свет под темными навесами, – и, кроме того, начала выстраиваться и обретать форму группа женщин, опорожняющих свои мусорные ведра.

Теперь нужно изобразить снующие взад и вперед тележки, тряпичников с вилами для мусора и то, что происходит под навесами, но так, чтобы не потерять эффект игры света и тени в целом. Напротив, все это должно его подчеркнуть.

Полагаю, у тебя сложилось свое мнение о высказываниях папы, и я не поведал ничего нового, но так как ранее я сказал резкие слова, я хотел сообщить тебе, что они не доставили мне удовольствия, я сожалею о них и буду рад, если капелька добродушия позволит нам сохранить мир.

Этой зимой папа был настроен против моих отношений с Христиной так же, как и сейчас, однако прислал теплое женское пальто – «на всякий случай», – не уточняя, кому оно предназначается, но очевидно подразумевая, что «она может замерзнуть». Как видишь, в итоге он поступил правильно, и ради подобного я готов стерпеть три бочки слов в свой адрес.

Я и сам не принадлежу к числу тех идеальных людей, которые не ошибаются в выборе фраз, и не претендую на совершенство.

И потому я хотел бы обратить внимание на то, что мои отношения в любом случае вызывают у папы ГОРАЗДО БОЛЬШИЙ протест, чем твои, и, несмотря на это, прошедшей зимой ему в голову пришла примерно такая мысль: «Это скверная женщина, но она не должна мерзнуть». И в твоем случае, возможно, произойдет то же самое: «Эта бедная католичка все же не должна быть одинокой», или что-то вроде того. Так что не тревожься, сохраняй бодрость духа и успокой их.

До свидания, старина, мысленно жму руку.

Твой Винсент 354 (R37). Антону ван Раппарду. Гаага, пятница, 15 июня 1883, или около этой даты

Дружище Раппард,

как раз писал Вам письмо, когда почтальон принес долгожданную весточку от Вас. Рад, что работа над Вашим рисунком продвигается, я, кстати, не сомневался в успехе, потому что Вы отважно принялись за дело.

Итак, я начну с того, что признаю Ваши слова об английских рисовальщиках совершенно справедливыми и правильными. Я увидел это в Вашей работе – все как Вы говорили. И наши мнения в этом теперь совпадают.

В особенности я согласен с Вами насчет смелого контура.

Возьмем, к примеру, офорт Милле «Землекопы», любую гравюру Альбрехта Дюрера и в первую очередь большую гравюру на дереве Милле «Пастушка», сделанную им самим, и тогда становится ясно, что именно можно выразить подобным контуром.

В эту минуту мы испытываем чувство, которое Вы определили так: «Если бы я всегда шел своим путем, мне постоянно хотелось бы делать вот так». Отлично сказано, старина, как подобает мужчине.

Другой пример особенно смелого и энергичного рисунка – это, по-моему, картины Лейса, в частности декоративная серия для его столовой: «Прогулка по снегу», «Конькобежцы», «Прием», «Стол» и «Служанка». То же самое можно увидеть у де Гру и Домье.

Даже Израэльс, а время от времени – также Мауве и Марис не могут сдержаться и делают энергичный контур, но не так, как Лейс и Херкомер.

Однако, судя по их речам, они знать не хотят о контуре и в основном рассуждают о тоне и цвете. Тем не менее в нескольких рисунках углем Израэльс использует линии, напоминающие о Милле. Я, со своей стороны, откровенно заявляю: при всей своей любви и уважении к вышеназванным мастерам сожалею о том, что они – особенно Мауве и Марис – в разговорах с другими художниками уделяют недостаточно внимания результатам, которых можно добиться с помощью контура, и советуют рисовать осторожно и мягко.

Итак, в наши дни всеобщий интерес прикован к акварели, которая считается самым ярким выразительным средством, при этом графике, на мой взгляд, уделяется настолько мало внимания, что у некоторых она даже вызывает антипатию. В акварели, так сказать, отсутствует черный цвет, и это дает людям основание рассуждать о «тех черных вещах». Однако я не вижу необходимости посвящать этой теме целое письмо.

Спешу сообщить, что у меня на мольберте сейчас четыре рисунка: «Резчики торфа», «Песчаный карьер», «Свалка» и «Погрузка угля».

Сцену на свалке я зарисовал целых два раза: первый вариант стал слишком темным, чтобы над ним можно было работать и дальше.

При работе над «Свалкой» я почти не прибегал к скипидару и типографской краске и пока что использовал только уголь, литографский карандаш и автографические чернила. Кроме того, я воспользовался ими[166] в первом, слишком темном варианте, и результат превзошел все ожидания. Рисунок вышел черным, но в него вернулась некая свежесть, и теперь есть шанс возобновить работу над ним, хотя до нанесения типографской краски это не представлялось мне возможным.

Вернувшись от Вас, я начал усердно трудиться: ранее я часто выполнял этюды и не занимался композициями, поэтому, взявшись за последние, погрузился в это дело с головой. Не раз случалось так, что я приступал к работе в 4 утра. Ужасно хочется, чтобы Вы на них посмотрели, так как я не могу разобраться в том, что имел в виду ван дер Вееле – единственный человек, видевший их.

Ван дер Вееле отнесся к ним довольно благосклонно, но по поводу «Песчаного карьера» заметил, что на рисунке слишком много фигур и композиция получилась усложненной. Он сказал: «Послушайте, нарисуйте, к примеру, одного этого паренька с тачкой, на дамбе, на фоне вечернего ясного неба. Тогда получится прекрасная вещь, а сейчас она перегружена».

Тогда я показал ему рисунок Колдекотта «Брайтонская дорога» и спросил: «Вы действительно полагаете, что вводить много фигур в композицию, усложняя ее, совершенно недопустимо? Не принимая во внимание мой рисунок, просто скажите, что думаете об этой вещи?» – «Что ж, – ответил ван дер Вееле, – она мне тоже не по душе, но, – добавил он, – это мое личное мнение, и я могу говорить только за себя. Но это не то, что мне нравится, и не то, на что я хотел бы смотреть». Что ж, это рассуждение показалось мне относительно здравым, однако, как понимаете, ван дер Вееле не продемонстрировал особой осведомленности в том вопросе, который меня очень интересовал. Однако в целом он достойный человек, мы совершили несколько приятных прогулок, и он показал мне чертовски красивые вещи.

Песчаный карьер попался мне на глаза во время одной такой прогулки, но в тот раз ван дер Вееле почти не обратил на него внимания, и на следующий день я отправился туда один. Я нарисовал карьер со столькими фигурами потому, что там порой и вправду трудится много народу, например когда зимой и осенью городские власти предоставляют работу тем, кто ее не имеет. И в такие времена там удивительно приятно находиться.

За последнее время у меня было несколько отличных моделей: великолепный косарь – замечательный деревенский мальчишка, чем-то похожий на фигуры Милле, – а также мужчина с тачкой. Голову его, как Вы, вероятно, помните, я уже рисовал, но тогда он был в выходном костюме и с парадной повязкой на слепом глазу.

Теперь же он предстает в своей обычной одежде, и сложно поверить в то, что для этих двух рисунков позировал один и тот же человек.

Размер этих четырех больших рисунков – 1 метр на 50 сантиметров.

Я доволен, что использовал коричневое паспарту с очень глубоким черным внутренним ободком. Благодаря этому многие оттенки черного кажутся серыми, тогда как на белом паспарту они казались бы слишком черными, и в целом рисунок производит впечатление более светлого.

Черт возьми! Как бы мне хотелось, чтобы Вы наконец их увидели! Не потому, что я нахожу их удачными: мне хотелось бы узнать, что́ Вы думаете о них, так как я сам пока не вполне доволен ими. На мой взгляд, это еще не совсем рисунки фигур, хотя в общем они являются таковыми, но мне хотелось бы изобразить действия и структуру еще более угловато и грубо.

Вы пишете о своем ощущении, словно Вы наконец идете по прямой дороге, а не окольными путями и тропами, и я рад за Вас. Я сам испытываю схожее чувство, потому что на протяжении всего прошедшего года еще усерднее, чем раньше, работал над изображением фигуры.

Если Вы верите в то, что у меня есть глаза и я способен видеть, то будьте уверены, что в Ваших фигурах есть определенное настроение; Вы делаете все здраво и отважно, не сомневайтесь в себе, если речь идет об этом: именно когда мы отбрасываем все сомнения, то способны проявлять решительность в работе.

Считаю, что Ваши этюды голов слепцов великолепны.

Хочу еще рассказать о карандашах фирмы «Фабер», которые я недавно нашел. Вот толщина поперечного сечения [см. иллюстрацию].

Они мягкие и лучше по качеству, чем плотницкие карандаши, у них великолепный черный цвет, и их удобно использовать для больших этюдов.

Я нарисовал ими швею на серой бумаге sans fin – эффект такой же, как от литографского карандаша. Карандаши изготовлены из мягкой древесины, покрашенной в зеленый цвет, стоят 20 центов за штуку.

Пока не забыл: хотел попросить Вас одолжить мне свои выпуски «Harper’s magazine» – я хочу прочитать статьи о Нидерландах, иллюстрированные Боутоном и Эбби. Я пошлю Вам бандероль с отдельными старыми номерами, которые имеются у меня, где есть иллюстрации Ховарда Пила и т. д., чтобы Вы посмотрели их на досуге. Кроме того, я приложу к ним «Историю одного крестьянина» Эркман-Шатриана, иллюстрированную Шулером, а также несколько иллюстраций Грина, которые, если помните, я обещал Вам ранее. Если у Вас есть еще какие-нибудь дубликаты, добавьте их к «Harper‘s» (его номера я хотел бы одолжить недели на две, чтобы успеть прочитать) и книжечку Золя о Мане, если Вы ее уже закончили.

Страница письма 354

Я очень огорчен тем, что Ваше здоровье все еще не в порядке, но все же думаю, что успехи в рисунке подействуют благотворнее всех этих ванн, или что там предлагают в Содене. Полагаю, покинув свою мастерскую, Вы тотчас захотите вернуться обратно. Я помню, как ужасно тосковал Мауве во время своей поездки в похожее «конвейерное» заведение, если так можно выразиться.

Как Вам известно, я очень скептично отношусь к подобным вещам и согласен с Брезигом из «Сухих цветов» Рейтера – вышеназванный авторитет называет это, если не ошибаюсь, «водными художествами».

Как прекрасно пишет Фриц Рейтер!

Полагаю, ему бы понравилось творчество Эркман-Шатриана.

Сообщаю, что на днях мне удалось заполучить великолепную старую накидку, которую носят жительницы Схевенингена, а также чепец, но он не такой красивый. А еще у меня появится шкиперская куртка со стоячим воротником и короткими рукавами. Мне не терпится увидеть Ваш рисунок углем; возможно, когда приедет мой брат (точно не знаю когда), я отправлюсь с ним в Брабант и тогда, будучи проездом в Утрехте, загляну к Вам. Вероятно, если получится, я приеду и просто так, потому что очень хочу увидеть этот рисунок.

А Вы обязательно устройте все так, чтобы вновь приехать в Гаагу – по крайней мере, на свадьбу, о которой когда-то упоминали. Если мне и дальше будет везти с моделями, как в последнее время, то этим летом я непременно сделаю несколько больших рисунков.

Пока я хочу доработать рисунки, выполненные в последнее время, чтобы к приезду брата довести их до надлежащего уровня.

В «Harper’s Weekly» мне попалась одна очень реалистичная вещь по картине Смедли: черная мужская фигура на белой песчаной дороге. Автор назвал ее «Прошлое поколение»: возможно, это священник, и у меня создалось впечатление, что мой дед на самом деле был таким. Жаль, что не я это нарисовал. В том же выпуске можно найти вещь по картине Эбби: две девушки ловят рыбу на берегу, поросшем ивами с подрезанными ветвями. Обе эти работы из «Harper’s» названы в рецензии на одну из выставок всего лишь набросками.

Хотел набросать для Вас пару своих рисунков, но не хватает времени.

Я попросил разрешить мне рисовать в местной богадельне, но вновь получил отказ. Ладно, в окрестных селах таких заведений еще больше, но здесь я знал людей, которые могли бы подойти в качестве моделей. Я побывал там заранее, чтобы осмотреться, и увидел садовника у старой кривой яблони, что выглядело очень натуралистично.

Пришла моя модель. До свидания, пришлите «Harper’s», если сможете. Жму руку.

Ваш Винсент 358 (297). Тео Ван Гогу. Гаага, понедельник, 2 июля 1883

Дорогой Тео,

меня немало порадовали твое письмо и то, что к нему прилагалось, а также твое намерение вновь писать более подробно. Надеюсь, ты в деталях опишешь мне [выставку] «Сто шедевров», которая наверняка произвела на тебя неизгладимое впечатление. Подумать только, в свое время было лишь несколько выдающихся личностей – Милле, Коро, Добиньи и др., – характер, цели и талант которых казались публике подозрительными, о которых ходили совершенно нелепые слухи и на которых смотрели примерно так, как деревенский полицейский смотрит на бездомную лохматую собаку или на бродягу без документов; но время не стоит на месте, и вот появляются «Сто шедевров», а если и ста мало, то они будут innombrable[167]. Что до судьбы тех «полицейских», то они не оставили после себя почти ничего, кроме нескольких протоколов, которые нынче кажутся некоей диковиной. И все же я полагаю, что история великих людей полна трагизма – даже если на их жизненном пути встречаются не только «полицейские», – потому что в большинстве случаев слава приходит к авторам после смерти, при жизни же им приходится бороться за существование, преодолевая враждебность и трудности. И потому, когда я слышу, что заслуги того или иного мастера получили всеобщее признание, передо мной всегда встают молчаливые, немного угрюмые образы тех, у кого почти не было друзей, и в своей простоте они кажутся мне еще более великими и трагичными.

Есть одна гравюра Легро – «Карлейль в своем кабинете», которую я часто вспоминаю, когда хочу представить Милле или кого-нибудь другого таким, как он был на самом деле.

Когда я узнаю о выставке работ того или иного художника, на ум часто приходит высказывание Виктора Гюго об Эсхиле: «On tua l’homme, puis on dit 'élévons pour Aeschyle une statue en bronze'»[168]. Поэтому я не придаю большого значения «la statue en bronze»[169]. Не из-за того, что считаю бесполезным признание публики, а из-за этой задней мысли: «Они же убили человека!» Эсхил был лишь изгнан, однако, как часто бывает, это изгнание приравнивалось к смертному приговору.

Тео, когда ты приедешь и посетишь мою мастерскую, я покажу тебе кое-что – ты вряд ли увидишь где-нибудь еще такие вещи в непосредственной близости друг от друга.

Я продемонстрирую тебе подборку, которую можно назвать «Гравюры на дереве – сто шедевров», работы тех, чьи имена незнакомы большинству ценителей искусства. Кому известен Бакман? Кто знает братьев Грин? Кто видел рисунки Регаме? Не многие. Когда рассматриваешь все это вместе, тебя поражают уверенность линий, индивидуальность, серьезность восприятия, глубокое понимание и манера воспроизведения обыденных фигур и повседневных сцен, происходящих на улице, на рынке, в госпитале или в приюте.

В прошлом году в моей коллекции уже были подобные работы, но то, что я нашел с тех пор, превзошло мои самые смелые ожидания.

Кстати, давай договоримся, что по приезде ты проведешь немало времени в моей мастерской?

С тех пор как я послал тебе свое последнее письмо, я постоянно работал над «Уборкой картофеля». Кроме того, я начал вторую вещь на эту же тему, но с одинокой фигурой старика.

Еще я работаю над сеятелем на большом вспаханном поле, который, по-моему, выходит лучше других сеятелей, которых я пытался рисовать. Сначала я сделал не менее шести этюдов самой фигуры, а теперь разместил его в пространстве, включив в настоящий рисунок, и при этом добросовестно проработал поле и небо.

Кроме того, я выполнил этюды со сжиганием сорняков и ботвы, а также мужчину с мешком картофеля на спине и еще одного с тачкой.

Когда я сейчас думаю, возможно более доброжелательно, о Терстехе (предположим, я был не прав – и я готов посмотреть на все с иной точки зрения), который полагал, что мне следует заниматься исключительно акварелями, то не понимаю, как бы мне тогда удалось передать индивидуальность человека с мешком за плечами, сеятеля, старика, копающего картофель, парня с тачкой и мужчины, сжигающего сорняки. Результатом стало бы нечто очень посредственное, и я не готов опуститься до этого. А сейчас в моих рисунках присутствует индивидуальность, то, что хотя бы отдаленно напоминает гармонию, к которой стремится, например, Лермит. Акварель – не лучшее средство для передачи удали, размаха и энергичности фигур.

Однако, если стремишься работать исключительно с тоном и цветом, акварель отлично подходит для этого. Я действительно признаю, что этюды тех же самых фигур можно выполнить в совершенно иной манере (в смысле тона и цвета) и с совершенно иной целью, но тогда возникает вопрос: если мое настроение и чутье заставляют обращать внимание в первую очередь на характер, структуру, действия фигур, то можно ли винить меня в том, что я выражаю свои эмоции не в акварели, а в рисунках, выполненных черным или коричневым?

И все же встречаются акварели с четко прорисованным контуром, например у Регаме, Пинуэлла, Уокера и Херкомера (и у бельгийца Менье), и я сам всерьез подумываю заняться ими, но если бы я только попытался, Терстех все равно остался бы не удовлетворен ими, неизменно повторяя: «Это невозможно продать, а продажи должны быть для тебя на первом месте».

Иными словами, он говорит: «Ты – посредственность, а еще ты высокомерен в своем нежелании подчиниться и рисовать маленькие посредственные вещицы, из-за своих так называемых поисков ты выставляешь себя на посмешище и к тому же не работаешь» – вот как я это воспринимаю. Именно это он подразумевал, когда мы беседовали в прошлом и позапрошлом году, и с тех пор ничего не изменилось. Думаю, Терстех навсегда останется для меня the everlasting NO[170].

Я не одинок в этом: у каждого, кто решил пойти своим путем, в прошлом или настоящем был тот, кто постоянно пытался лишить его уверенности в себе. Это досаждает, ты порой чувствуешь себя подавленным и, так сказать, побежденным.

Но, как я уже сказал, такие люди для меня – это «вечное „нет“». В противоположность им люди с характером, в котором отчетливо видна la foi du charbonnier, олицетворяют everlasting yes[171].

Однако временами жизнь становится суровой, а будущее представляется мрачным – когда работа, вместо того чтобы помогать тебе оставаться на плаву, преодолевать трудности и покрывать затраты, приносит одни расходы, и чем усерднее ты работаешь, тем больше топишь сам себя.

Я делаю успехи, работая над фигурами, однако потерпел финансовый крах и не могу оставаться на прежнем уровне.

В последнее время я подумываю, не переехать ли из города к морю или туда, где идут настоящие полевые работы. Полагаю, это позволит немного сэкономить. Здесь я тоже мог бы заниматься тем, чем пожелаю, если бы имел возможность чуть больше зарабатывать и выезжать на этюды в разные места. Пребывание здесь хорошо тем, что у меня хорошая мастерская и я, по крайней мере, не совсем оторван от мира искусства. Невозможно полностью отказаться от обмена мнениями, и время от времени нужно слышать и видеть что-то новое.

Иногда меня тянет в Англию: в Лондоне появился очередной новый журнал «The Pictorial News», сравнимый по важности с «London News» и «Graphic». Может статься, там найдется работа и жалованье для меня, но кто может быть в этом уверен? Надеюсь на твой скорый приезд, прошло много времени – целый год – с тех пор, как мы виделись, но мысли друг о друге не покидали нас.

В последнее время я не расспрашивал тебя подробно о том, что делается с твоей дамой, так как уверен, что вы оба любите друг друга, и это главное, а раз мне это известно, нет нужды вникать в детали.

Нашему мальчугану только что – 1 июля – исполнился год, и это самый жизнерадостный и общительный ребенок, какого ты себе можешь представить. Полагаю, для исправления и полного восстановления Христины важно то, что с ним все в порядке, что он занимает ее и отвлекает от тяжких мыслей. Порой я думаю, что ей было бы неплохо провести время на природе, подальше от города и ее семьи – это повлияло бы на нее весьма положительно. Ибо сейчас она на правильном пути, однако временами семья оказывает на нее пагубное влияние: я стремлюсь к простоте бытия, а ее подстрекают к интригам и лицемерию. Как бы то ни было, она из тех, кого называют enfant du siècle[172], и обстоятельства так отразились на ее характере, что отголоски этого проявляются до сих пор в виде некоего уныния, безразличия и отсутствия твердой уверенности в чем бы то ни было. Часто, очень часто я думал о том, что ей будет лучше за пределами города. Однако переезд тоже встанет в кругленькую сумму. А до этого мне хотелось бы жениться, на тот случай, если придется перебраться в провинцию или отправиться в Лондон.

Здесь мне не хватает общения с другими художниками, и я не думаю, что в будущем обстоятельства улучшатся. В конце концов, мне подойдет любое место, и я хотел бы переезжать как можно реже.

Главное – напиши мне, как только станет ясно, когда тебя ждать. В последнее время я не могу определиться с несколькими вещами, из-за чего я пребываю в постоянном нервном напряжении, и это состояние сохранится до тех пор, пока мы не встретимся и не обсудим будущее.

На днях прочитал статьи Боутона о Нидерландах. Текст сопровождается иллюстрациями самого Боутона и Эбби, среди которых мне встретились великолепные экземпляры.

Кое-что из этого, а именно описание острова Маркен, так крепко врезалось в мою память, что я хотел бы отправиться туда. Если кто-то решил поселиться в очень красивом месте, как он может знать заранее, насколько хорошо будет чувствовать себя там? Если это осуществится, придется поддерживать связь хотя бы с одним представителем мира искусства, ибо, разумеется, рыбаки ничего в этом не понимают, а жить как-то надо.

В первую очередь напиши, как обещал, о «Ста шедеврах», а если твои дела резко пошли в гору и ты сможешь прислать какую-нибудь дополнительную сумму, это было бы весьма кстати. Что до жизни в сельской местности, то мне нравится природа, но все же многое связывает меня с городом, в том числе журналы и возможность изготовлять репродукции. Я переживу без паровозов, но не без печатных станков. До свидания, старина, жму руку и еще раз благодарю за присланное тобой.

Твой Винсент

Я читал сборник статей Золя «Что мне ненавистно», там есть довольно сильные вещи, хотя, по-моему, он очень ошибся, не упомянув в общем обзоре Милле. А вот это его высказывание я считаю справедливым: «Observez que ce qui plait au public est toujours ce qu’il y a de plus banal, ce qu’on a coutume de voir chaque année, on est habitué à de telles fadeurs, à des mensonges si jolis, qu’on refuse de toute sa puissance les vérités fortes»[173].

359 (R38). Антону ван Раппарду. Гаага, вторник, 3 июля 1883, или около этой даты

Дружище Раппард,

хочу написать Вам еще раз, пока Вы в путешествии. Благодарю за присланные книги. К сборнику статей Золя «Что мне ненавистно» я бы применил его собственные слова, сказанные о Гюго: «Je voudrais démontrer qu’étant donné un tel homme sur un tel sujet, le résultat ne pourrait être un autre livre qu’il n’est»[174]. Добавлю к этому еще одно высказывание Золя на ту же тему: «Je ne cesserai de répéter, la critique de ce livre, telle qu’elle s’est exercée, me parait une monstrueuse injustice»[175].

Рад начать с заявления, что не принадлежу к числу тех, кто осуждает Золя за эту книгу. Благодаря ей я лучше узнал Золя и увидел его слабые места – недостаточное понимание живописи и предубежденность вместо здравого взгляда на эту особую область искусства. Но, старина, разве я стану сердиться на друга из-за его недостатков? Конечно нет. Напротив, из-за них я буду любить его еще больше. Так что его статьи о Салоне вызвали во мне смешанные чувства. Я считаю, что он во всем ошибается – кроме оценки Мане, здесь я в чем-то с ним согласен и тоже считаю Мане очень талантливым художником, – тем не менее узнавать, что думает Золя об искусстве, так же интересно, как, например, любоваться пейзажем художника, который специализируется на фигуре: это не его жанр, это поверхностно, неверно, но зато какая смелая идея! Пусть она не совсем ясна и не доведена до совершенства – не важно, по крайней мере, она заставляет задуматься, оригинальна и наполнена жизненной силой. Однако при всем при этом она ошибочна, совершенно неточна и не покоится на крепком фундаменте.

То, что он пишет об Эркман-Шатриане, очень любопытно. Здесь он более меток в своих оценках, чем в случае с живописью, и порой его критика чертовски справедлива. Я охотно принимаю его сторону, когда он упрекает Эркман-Шатриана в подмешивании эгоизма к морали. Кроме того, Золя прав, утверждая, что парижская жизнь Эркман-Шатриану незнакома и он описывает ее наивно и неумело. Однако это замечание порождает вопрос: хорошо ли Золя знает Эльзас? И если да, почему он уделяет так мало внимания персонажам Эркман-Шатриана, которые так же прекрасны, как фигуры Кнауса и Вотье?

Что касается толики эгоизма, присутствующей в характере большинства героев, на чью сторону встает Эркман-Шатриан, то полагаю, что в раввине Давиде, Вагнере и Терезе несколько эгоистичный автор проявляется во всем великолепии, и потому я считаю его выдающимся мастером.

Золя плохо разбирается в живописи, в этом он схож с Бальзаком. Два художника в романах Золя – Клод Лантье в «Чреве Парижа» и другой, в «Терезе Ракен» – лишь бледные тени Мане, кто-то вроде импрессионистов. Ладно. У Бальзака же художники мрачны и чрезвычайно скучны.

Я бы мог и дальше рассуждать на эту тему, но я не критик. Лишь добавлю: я рад, что он оставил меткое замечание о Тэне, который вполне заслужил это, – временами его приверженность математическому анализу очень раздражает. И тем не менее благодаря этому он (Тэн) пришел к невероятно глубоким выводам. Например, он написал о Диккенсе и Карлейле так: «Le fond du caractère anglais, c’est l’absence du bonheur»[176]. Не стану судить о том, насколько справедливо это утверждение, лишь отмечу, что подобные слова свидетельствуют о глубоких раздумьях, а также о том, что человек, способный на это, привык вглядываться в темноту до тех пор, пока его глаза не начнут что-нибудь различать там, где другие ничего не видят. Мне нравится это высказывание, оно великолепно и значит для меня больше, чем тысяча других слов на ту же тему, и здесь я отдаю Тэну дань уважения.

Я рад, что могу спокойно рассмотреть статьи с иллюстрациями Боутона и Эбби. Больше всех мне пришлась по душе «На картофельном поле», а также «Звонари» Эбби.

Сами статьи написаны в несколько канцелярском стиле, в них часто упоминаются гостиницы и торговцы антиквариатом, но я прочел их с удовольствием. Почему? По той же самой причине, что и книгу Золя, – меня интересует личность автора.

Вы заметили, что Золя ни разу не упоминает Милле? И тем не менее я читал у Золя описание сельского кладбища, старого крестьянина на смертном одре и его похорон, такое прекрасное, будто это были картины Милле. Так что упущение вызвано, вероятно, тем, что Золя не знаком с его творчеством.

Хочу поделиться новостью: я нашел необычайно красивый лист Т. Грина – брата или родственника Ч. Грина. Это «Праздник в лондонском приюте», с изображением сидящих за столом девочек. О, Вы будете от него в полном восторге!

«Прихожане городской церкви» – еще один лист того же автора, но меньшего размера, рисунок невероятно изящен, он выполнен в той же изысканной манере, что и «Бремар» нашего приятеля Дж. МкЛ. Р.

Еще я нашел два листа Дж. МкЛ. Р., этого человека-загадки, чье имя нам никак не удается расшифровать, – правда, я предполагаю, что он приходится братом или по крайней мере родственником В. М. Ридли. Итак, речь идет о «Восхождении на Везувий» и о «Футбольной игре». Обе хороши, но не настолько прекрасны, как «Бремарский экипаж». Помимо этого, мне знакома его работа «Ловцы лосося», и в моей коллекции имеется его «Лагерь добровольцев», которой позволил пролить свет на тайну его имени.

Кроме того, следует упомянуть «Процессию монахов по снегу» А. Ханта – она восхитительна, как и работы Легро. А еще иллюстрации В. М. Ридли с изображением Лондонского моста и эмигрантов и две вещи Бакмана – сцены на рынке: последние нарисованы размашисто, прямолинейно и смело.

Далее следуют работы Барнара: «Хемпстедская пустошь», «Первый гость», «Последний гость» и «Как живут бедняки». А также «Дети на пляже» Хопкинса – очень изысканно по тону; и прекрасный лист самого Миллеса под названием «Рождественские истории».

Кроме того, «Зимние пейзажи» и «Сочельник» Биркета Фостера – от них веет уютом; две важные работы Гаварни высочайшего качества: «Рыночные носильщики» и «Рыночные торговки», а также «Новогодние подарки».

Затем Регаме: несколько прекрасных гравюр на японские сюжеты и большой лист, вернее, шедевр – «Алмазные копи», кроме того, еще одна крупная композиция – «Откормленный бык».

У меня также теперь есть лист среднего размера по рисунку М. Ф. с изображением мельницы, которую приводят в движение заключенные, – он так же прекрасен, как любая работа Регаме.

Прекрасная вещь неизвестного мне автора с изображением сталелитейной фабрики в Шеффилде, под названием «Шлифовальщики вилок». Она выполнена в манере Эдмона Морена – в его сдержанном и лаконичном стиле.

Как видишь, их немного, но все прекрасны, и я считаю их удачным приобретением.

В их числе – очень красивая женская фигура, выполненная Ховардом Пилом, а также великолепные пейзажи С. Рида. Возможно, список неполон, но я назвал самое выдающееся.

Если Вы уже в пути, как обстоят дела с рисованием во время поездки?

Я работаю над «Уборкой картофеля», готовы отдельная фигура старика и несколько черновых этюдов, сделанных во время сбора урожая: человек, сжигающий сорняки, мужчина с мешком и еще один с тачкой и т. д. Надеюсь, что, вернувшись из поездки, Вы не отложите свой визит ко мне в долгий ящик.

Я сделал еще одного «Сеятеля», – кажется, это уже седьмой или восьмой этюд с изображением этой фигуры.

На этот раз я поместил его в определенное пространство: он изображен на фоне неба и вспаханного поля.

Мне бы хотелось задать Золя один вопрос, который, впрочем, касается не только его: «Неужели и вправду нет разницы между глиняной миской с треской и, например, фигурой землекопа или сеятеля? Есть ли разница между Рембрандтом и ван Бейереном (в технике они одинаково искусны), между Воллоном и Милле?»

Обратили ли Вы внимание на новый журнал «Pictorial News»? Иногда в нем можно встретить хорошие вещи, но, как правило, нет ничего интересного.

Дружище, я был бы рад провести больше времени с Вами. Но что поделать! Пишите, когда будет время и желание. Я не в особом восторге от летних выпусков «Graphic» и «London News». Правда, в «Graphic» встретился прекрасный Колдекотт, что отлично, и несколько работ Рейнхарта, но не лучшего качества. А в «London News» опять напечатали Катона Вудвилла.

Те листы, о которых я Вам писал, наверняка заинтересуют Вас. Поначалу «Алмазные копи» кажутся совсем непримечательными, но чем дольше разглядываешь эту гравюру, тем больше она нравится. А работы Т. Грина – просто шедевры.

Мой брат написал мне о прекрасной выставке в Париже, которая называется «Сто шедевров». До свидания, дружище, приятного путешествия, не забывайте писать, если будет время.

Жму руку.

Весь Ваш, Винсент 361 (299). Тео Ван Гогу. Гаага, среда, 11 июля 1883, или около этой даты

Дорогой Тео,

я уже начал скучать по твоим письмам и очень обрадовался, получив весточку от тебя. Большое тебе спасибо. Твой рассказ о выставке вызвал у меня живой интерес. Что это за старинная картина Дюпре, которая тебе так понравилась? Напиши о ней подробнее. К примеру, ты так ярко описываешь картины Труайона и Руссо, что это позволяет мне судить о том, в какой манере они были написаны.

В те времена, когда Труайон писал общественные пастбища, появилось множество картин, которые, хотя и не были фигурными, все же были наполнены определенной атмосферой, которую можно назвать драматичной.

Израэльс справедливо высказался о Жюле Дюпре (о его большом полотне из коллекции Месдага): «Это почти что фигурная живопись». Именно благодаря этому драматизму мы находим в картинах нечто, заставляющее нас сказать: «Здесь отображены тот миг и тот уголок природы, куда хочется отправиться в одиночестве, подальше от чужих глаз».

Это отчетливо видно и в «Кусте» Рёйсдаля.

Тебе не попадались старые картины Жака? Я говорю о тех, которые, казалось, были выполнены в утрированной манере, слегка натужно, ради нужного эффекта – хотя в действительности это было не так – и по этой причине вызывали восторг у публики, хотя сам автор и остальные художники не считали их удачными.

Кстати, о Руссо: известна ли тебе его работа из коллекции Ричарда Уоллеса? Опушка леса осенью после дождя, сквозь деревья открывается вид на бесконечные заболоченные луга, где пасутся коровы. Тон первого плана очень насыщен. Для меня это одна из прекраснейших картин – в ней много общего с той, что находится в Люксембургском музее, – пейзаж предстает там в лучах предзакатного солнца.

Благодаря драматизму этих картин становится понятно, что означает «un coin de la nature vu à travers d’un temperament»[177], а также то, что «l’homme ajouté à la nature»[178] должен быть частью искусства. Тот же самый эффект можно встретить, например, на портретах Рембрандта – это не просто природа, а скорее божественное откровение. И потому, мне кажется, будет правильно относиться к подобным вещам с уважением и хранить молчание, в то время как многие называют их вычурными или слащавыми.

Ах да, чуть не забыл: меня навестил де Бок – было очень мило. А еще Брейтнер, чего я совершенно не ожидал, – в последнее время мне казалось, что он не хочет со мной общаться. Меня это порадовало, потому что раньше – когда я только переехал сюда – мы с ним совершали очень приятные прогулки. Я имею в виду, что мы выбирались не на природу, а в сам город в поисках фигур и интересных сюжетов.

Здесь, в Гааге, нет никого, с кем бы я мог прогуляться по городу: большинство считает его уродливым и не уделяет ему внимания. Но в городе порой тоже можно столкнуться с чем-нибудь красивым, не правда ли?

К примеру, вчера на улице Нордейнде я наблюдал за тем, как рабочие занимались сносом здания напротив дворца: мужчины, тачки, лошади – все покрыто белой известковой пылью. Стояла прохладная, ветреная погода, небо было серым, и во всей этой сцене чувствовался отчетливый характер. Однажды, в прошлом году, я встретил ван дер Вельдена: это произошло у де Бока, в тот вечер мы рассматривали гравюры. Я уже писал о ван дер Вельдене и о том, какое благоприятное впечатление он на меня произвел тогда, хотя он почти все время молчал и вел себя необщительно. Но у меня сразу создалось впечатление, что он по-настоящему серьезный художник.

У него квадратное готическое лицо, в котором есть дерзость и отвага, но при этом кроткий взгляд. Он широк в плечах и, по сути, выглядит полной противоположностью Брейтнеру и де Боку. В нем чувствуются мужество и мощь, даже когда он ничего не говорит и не делает ничего особенного. Надеюсь, когда-нибудь мне удастся познакомиться с ним поближе, возможно, ван дер Вееле поможет в этом.

В прошлое воскресенье я побывал у ван дер Вееле: он как раз работал над картиной, изображающей коров в загоне, и сделал несколько очень удачных этюдов к ней. Он собирается надолго переехать за город.

На днях, чтобы сменить обстановку, я опять отправился на пленэр, чтобы написать несколько акварелей: пшеничное поле и часть картофельного. А также нарисовал пару пейзажей – основу для рисунков с фигурой, которые я попытаюсь сделать.

Это наброски тех самых рисунков, в общих чертах. На верхнем изображено сжигание сорняков, на нижнем – возвращение с картофельного поля.

Я всерьез подумываю написать несколько этюдов фигур маслом, чтобы рисунок вышел более качественным.

Рад узнать, что ты собираешься в начале августа приехать в Нидерланды, ведь я не раз писал, как сильно по тебе скучаю.

С нетерпением жду, когда ты поведаешь мне, насколько глубоки познания твоей дамы в искусстве. Думаю, тебе в любом случае придется проделать серьезную работу в этом смысле. Tant mieux[179]. Как бы то ни было, надеюсь, у нее будет альбом, и ты сможешь подобрать для него несколько маленьких этюдов. Порой в альбомах с эскизами встречаются яркие вещи, хотя это всего лишь наброски. К твоему приезду я подготовлю для тебя подборку.

Я договорился с де Боком, что смогу оставить у него свои вещи, когда отправлюсь на этюды в Схевенинген.

Надеюсь, что вскоре вновь смогу полюбоваться Бломмерсом. Мы с де Боком обсуждали его картину «Ноябрь», которая выставлялась во время Салона и безумно понравилась мне, а также ее репродукцию в каталоге. Наверняка у него есть ее набросок, и я мечтаю его увидеть.

Рисунки из письма 361

Я согласен с тем, что рано или поздно мне придется поехать в Лондон и провести в нем сколько-то времени, много или не очень, потому что там у меня будет больше возможностей применить свое ремесло. Полагаю, я смогу многому научиться в этом городе, если сумею завести нужные знакомства. И уверяю тебя, там не будет недостатка в сюжетах. Наверняка на верфях Темзы можно зарисовать много прекрасных вещей. Короче говоря, нам предстоит многое обсудить, когда ты приедешь сюда. Надеюсь, у тебя будет достаточно времени, потому что нам нужно многое уладить. Осенью я хотел бы снова отправиться в Брабант на этюды.

Мне бы очень хотелось сделать этюды брабантского плуга, ткача и сельского кладбища в Нюэнене. Все это потребует дополнительных расходов.

А теперь кланяюсь тебе, благодарю за письмо и то, что к нему прилагалось. Всего наилучшего! Ты собираешься взять свою даму с собой в Нидерланды или пока не стоит? Но все же мне хотелось бы этого. До свидания, старина. Жму руку.

Твой Винсент

Добавлю пару строк, чтобы подробнее рассказать о Брейтнере, – я только что вернулся из его временной мастерской, которую он обустроил здесь (ты знаешь, что сейчас он живет в Роттердаме). Тебе ведь знаком Вьерж или Урабиетта – художник из «L’Illustration»? Так вот, порой Брейтнер напоминает мне Вьержа, но это случается весьма редко.

Его удачные работы похожи на сделанные впопыхах рисунки Вьержа, а когда Брейтнер действительно торопится или недостаточно прорабатывает вещи – как бывает чаще всего, – то невозможно понять, что он хотел выразить, это похоже разве что на куски старых выцветших обоев из незнамо какой эпохи, которая в любом случае была весьма странной и давно прошла. Представь себе: я поднимаюсь в его комнатушку на чердаке у Сибенхаара. Обстановка состоит в основном из (пустых) спичечных коробков, бритвы или чего-то подобного и шкафа, в котором находится кровать. Я вижу нечто прислоненное к каминной трубе: три бесконечно длинные панели, которые я поначалу принял за ставни. Однако, приглядевшись внимательнее, я понял, что это полотна необычного формата.

Страница письма 361

Как ты можешь судить по наброску, приведенному выше, на одной из картин изображена мистическая сцена, на первый взгляд позаимствованная из Откровения [см. иллюстрацию].

Однако он сказал, что это артиллерийские маневры в дюнах. По моей оценке, длина картины составляет 4 метра, а ширина – 75 сантиметров.

На втором полотне изображено вот что: мужчина стоит опершись на стену в крайнем левом углу картины, а из правого крайнего угла на него глазеют призраки женщин, причем автор позаботился о том, чтобы между двумя группами было приличное расстояние. Позднее я узнал, что в левом углу был пьяница, и не сомневаюсь, что изначальный замысел, пожалуй, выглядел иначе.

Третья картина чуть лучше остальных, это эскиз с изображением рынка, который он выполнил в прошлом году, однако с тех пор, судя по всему, нидерландский рынок стал похож на испанский.

Что бы ни продавалось на рынке (где бы он ни находился – сомневаюсь, что на Земле, неискушенному зрителю это скорее покажется сценой на одной из планет, которую посетили (прилетев на пушечном ядре) потрясающие путешественники из произведений Жюля Верна), невозможно сказать, какие товары там есть, однако они отдаленно напоминают груду сластей или джема. Вот так: попробуй представить нечто в высшей степени нелепое и к тому же тяжеловесное, и получишь работу дорогого друга Брейтнера.

С расстояния это выглядит как бледные пятна краски на выцветших, прогнивших и покрытых плесенью обоях, в них есть совершенно неприемлемые для меня свойства.

Я совершенно не понимаю, как у кого-нибудь может родиться подобная идея. Это похоже на видения, которые приходят в горячечном бреду, или на бестолковый, бессмысленный сон. Я просто думаю, что Брейтнер еще не вполне здоров и действительно создал это в приступе лихорадки, что вполне возможно, учитывая его прошлогоднюю болезнь. После болезни в прошлом году я постоянно страдал бессонницей и приступами лихорадки, однако порой заставлял себя работать и сделал несколько вещей – правда, не настолько до нелепости больших, – причину создания которых я сам себе не мог объяснить.

Полагаю, Брейтнер в итоге придет в себя, но нынешние его работы я нахожу совершенно нелепыми.

В углу валялся скомканный акварельный этюд с изображением березок в дюнах, который был гораздо лучше и выглядел совершенно нормально. Однако те большие полотна совсем ничего собой не представляли.

У ван дер Вееле я видел еще одну ужасную работу Брейтнера и одну его голову, очень удачную, но начатый им портрет самого ван дер Вееле никуда не годится.

Итак, он занимается мазней в гигантских масштабах. Мне нравятся некоторые места в книгах Гофмана и Эдгара По («Сказки», «Ворон» и т. д.), но те работы Брейтнера невозможно переварить, потому что в его фантазиях одна бессмыслица нагромождается на другую и в результате почти исчезает связь с действительностью. Я нахожу эти работы ужасными.

Тем не менее я считаю все это следствием его болезни. У ван дер Вееле имеются два его любопытных акварельных рисунка, элегантно выполненные, в которых есть je ne sais quoi[180], что англичанин назвал бы чарующим.

Мой сегодняшний визит преподал мне урок, а именно: следует считать удачей, если, живя в современном обществе, ты находишься в относительно нормальном окружении и тебе не приходится искать счастья в кабаках, где с течением времени твой взгляд все более затуманивается. Вот это последнее – его случай, в чем я полностью уверен. Он незаметно сбился с пути, далеко уйдя от безмятежного, вдумчивого восприятия вещей, и теперь, находясь в таком неспокойном душевном состоянии, он не может сделать ни одного уравновешенного, осмысленного штриха или мазка кистью.

Мне хотелось составить ему компанию, отвлечь его, почаще навещать его, принимать у себя и, может быть, помочь ему обрести душевный покой. Помнишь картину Вотерса с изображением впавшего в безумие Гуго ван дер Гуса? В некоторых вещах Брейтнера я вижу смутные признаки того душевного состояния, в котором пребывал ван дер Гус. И я бы не хотел быть тем, кто первым скажет Брейтнеру об этом, но, полагаю, его работы уже какое-то время оценивают с этой точки зрения.

Ему бы поискать исцеления в созерцании картофельных стеблей, которые в эти дни так насыщенны и деликатны по цвету и тону, а не в бездумном любовании отрезами желтого атласа и кусками тисненных золотом кожаных обоев.

Что ж, посмотрим, что будет дальше. Он достаточно умен, но тем не менее им движет некое пристрастие к экстравагантности. Если бы у него были серьезные убеждения, заставляющие свернуть с прямого пути и позабыть о простых сюжетах, я бы понял это, но речь о том, что он не прилагает усилий в работе. Я очень раздосадован и надеюсь, что он придет в себя, ибо он совершенно сбился с пути.

На этой неделе я собираюсь начать работать в Схевенингене и не отказался бы от небольшой дополнительной суммы: тогда я смог бы купить то, что нужно мне для занятий живописью.

Я собираюсь заказать фотографии нескольких рисунков в том формате, который обычно используют для портретных снимков, или чуть побольше (хочу понять, как они будут смотреться, если их уменьшить), у мастера, который сделал фотографии рисунков Тер Мейлена, дю Шателя и Зилькена. Он возьмет за это 75 центов – недорого, правда? Пока что я закажу «Сеятеля» и «Резчиков торфа»: на первой вещи изображена одна крупная фигура, а на второй – много небольших. Если все получится, то позднее, когда у меня будут новые рисунки, я смогу послать тебе фотографии, чтобы ты показал их, например, Бюго – вдруг он сможет показать их в редакции. Тогда я смогу послать туда те рисунки, которые они сочтут подходящими для печати, или нарисовать копии на их бумаге.

Еще раз кланяюсь тебе, Тео, всего хорошего.

Напиши поскорее. Я закажу фотографии, ведь мы должны быть всегда на шаг впереди при общении с такими, как Бюго и К^о; мне нужно хотя бы немного зарабатывать, чтобы создавать что-нибудь новое и вновь писать картины, потому что сейчас мне хочется именно этого.

У Мауве случилась размолвка не только со мной, но, к примеру, и с Зилькеном. Я лишь недавно познакомился с его гравюрами и только что видел снимки его рисунков у фотографа. Оставляя в стороне наши с ним отношения, я решительно не понимаю, что Мауве имеет против Зилькена. Его рисунки прекрасны, и в них нет никаких недостатков, это все капризы Мауве.

И наконец, я считаю, что со стороны К. М.[181] было довольно невежливо не прислать ни строчки в ответ на мое письмо, притом что я потратил немало усилий на два наброска предполагаемых рисунков.

Таким же неучтивым я нахожу поведение Терстеха, который, несмотря на мои попытки растопить лед между нами, так и не навестил меня. Разговоры о том, что он очень занят, – просто чепуха, потому что дело не в этом: за целый год мог бы найти время и зайти ко мне.

Добавлю еще полстраницы, чтобы рассказать о Брабанте. Среди фигур, нарисованных мной там, встречается несколько особенных типажей из народа, которые многим могут показаться ветхозаветными не только по внешнему виду, но и по той манере, в которой они изображены: например, землекоп, которого скорее можно встретить на резных деревянных скамейках готических церквей, чем на современных рисунках. Я очень часто вспоминаю о брабантских фигурах, потому что отношусь к ним с чрезвычайной теплотой.

Я очень хотел бы нарисовать вот кого – мне кажется, я смогу сделать это, если модель будет терпеливо позировать: папу на тропинке посреди заболоченного поля; четкая фигура с присущими ей характерными особенностями и, как я уже говорил, поле в коричневых тонах, через которое пролегает узкая белая песочная тропа, а также небо, прорисованное ровно и со страстью.

Кроме того, я хотел бы изобразить маму, например в осеннем антураже или на фоне живой изгороди с засохшими листьями и чтобы она при этом держала папу под руку.

Мне хотелось бы иметь фигуру папы к тому времени, когда я приступлю к работе над сельскими похоронами: я собираюсь непременно сделать это, хотя от меня потребуются немалые усилия.

Если забыть о не относящихся к делу разногласиях во взглядах на религию, то фигура бедного сельского пастора для меня – одна из самых привлекательных среди всех, которые существуют, и я буду не я, если однажды не возьмусь за нее.

Когда ты приедешь, нужно будет обсудить, как устроить мою поездку в Брабант. Увидев мои рисунки, например обитателей богадельни, ты поймешь, каков мой замысел и какого эффекта я стремлюсь добиться.

Моя цель – создание вещей, которые будут понятны не всем: для отображения истинной сути фигуры я буду изображать ее в упрощенном виде и намеренно игнорировать детали, которые на самом деле не имеют отношения к ее характеру и выглядят случайными. Например, это будет не портрет папы, а скорее образ бедного сельского священника, который навещает больного. То же самое – с парой, двумя людьми, стоящими рука об руку у живой изгороди: если мои надежды оправдаются и родители согласятся позировать мне, то, скорее всего, это будет не их портрет, а образ мужчины и женщины, которые вместе состарились и сохранили любовь и верность. Только нужно будет объяснить им серьезность моего замысла, ибо сами они вряд ли поймут его, заметив отсутствие явного сходства с собой.

Если все устроится, нужно будет подготовить их к тому, что придется позировать мне так, как я попрошу, ничего не меняя. Ну что же, все должно пройти гладко, и я работаю не настолько медленно, чтобы это доставило им неудобство. Что до меня, то я мечтаю это сделать. Идея упрощать фигуры чрезвычайно захватила меня. Как бы то ни было, ты найдешь похожие вещи среди тех, что я тебе покажу, и сам все увидишь. Если я отправлюсь в Брабант, то уж точно не ради того, чтобы попутешествовать или развеяться: это будет чрезвычайно короткая поездка, во время которой я буду усердно трудиться. Кстати, о выразительности фигур: чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что она заключается не в чертах лица, а во внешности в целом. Мало что вызывает у меня такое же отвращение, как большинство лиц, нарисованных в академической манере. Мне гораздо приятнее видеть «Ночь» Микеланджело, «Пьяницу» Домье, «Землекопов» Милле, его же большую гравюру на дереве «Пастушка» или старую лошадь на картине Мауве и т. д.

363 (301). Тео Ван Гогу. Гаага, воскресенье, 22 июля 1883

Дорогой Тео,

благодарю тебя за письмо и то, что к нему прилагалось. Тем не менее я не могу побороть печаль, которую вызвали во мне твои слова: «Я не хочу давать тебе ложных надежд на будущее». Если ты говоришь о финансовой стороне дела, я не стану огорчаться, но если ты имеешь в виду мою работу, то не знаю, чем я это заслужил. Тем более сейчас я могу тебе выслать обещанные ранее фотографии моих последних рисунков, которые я все не мог забрать, потому что был на мели.

Я не понимаю, что означают для тебя эти слова, да и как мне понять, ведь твое письмо так коротко, – но оно нанесло мне неожиданный укол в сердце.

Мне бы хотелось знать, как так вышло? Тебе показалось, что я не делаю успехов?

Что касается финансовых вопросов, то, если помнишь, много месяцев тому назад ты предупредил меня, что грядут сложные времена, и я ответил: «Хорошо, это отличный повод для нас обоих приложить как можно больше усилий: ты будешь присылать мне такую сумму, без которой я никак не могу обойтись, а я постараюсь преуспеть настолько, чтобы мы смогли предложить мои работы в качестве иллюстраций». С тех пор я начал рисовать всевозможные крупные композиции с более выраженным сюжетом, чем в этюдах с отдельными фигурами.

И сейчас я готов отправить свои первые фотографии, чтобы ты мог при случае кому-нибудь показать их, но это совпало с твоим заявлением: «Я не хочу давать тебе ложных надежд на будущее». В чем именно???

Я несколько обеспокоен этим, будь добр, ответь мне поскорее. Итак, фотографии: как ты видишь, это «Сеятель», «Уборка картофеля», «Резчики торфа». Но у меня есть и другие рисунки: «Песчаный карьер», «Сжигание сорняков», «Свалка», «Уборка картофеля» с одной-единственной фигурой, «Погрузка угля»; на этой неделе я работал в Схевенингене над «Починкой сетей» (с изображением жен рыбаков из Схевенингена). А также над двумя большими композициями с рабочими в дюнах (одну я показал Терстеху), которые я очень хотел бы довести до конца, хотя для этого потребуется немало усилий.

Длинные ряды землекопов – бедняки, привлеченные к работе городскими властями, – перед участком земли в дюнах, который нужно перекопать. Но нарисовать это чрезвычайно сложно.

Ты поймешь мой замысел, если посмотришь на «Резчиков торфа». Я бы не впадал в такое уныние, брат, если бы ты не написал то, что меня очень обеспокоило. Ты пишешь: «Давай надеяться на лучшее будущее».

Видишь ли, по-моему, нам надо обратить свое внимание вот на что: нужно не просто питать надежду на лучшее будущее, а делать что-нибудь в настоящем.

Мои действия настолько зависят от твоих, что, если ты урежешь посылаемые мне средства, я не смогу продолжать работать, и мое положение станет отчаянным.

Именно потому, что я ощущал в себе надежду на лучшее будущее, я продолжал вкладывать всю свою душу в работу В НАСТОЯЩЕМ, хотя мне приходилось постоянно, из недели в неделю, урезать расходы на пропитание и одежду, ведь я верил, что грядущее принесет заслуженную награду за труды. Передо мной стояла задача: отправиться в Схевенинген для занятий живописью. Я думал: «Ну давай же, поднажми», но теперь жалею, что затеял это дело, старина, ибо оно потребует новых расходов, а денег у меня нет. В прошедшие недели – многие и многие недели и месяцы – мои расходы с каждым разом немного увеличивались, и это не позволяло мне держаться на плаву, хотя я без роздыха трудился, был осторожен и экономил. Поэтому, когда ты присылаешь мне деньги, мне не просто нужно растянуть их на треть месяца, но и тотчас же оплатить долги, так что с первого же дня из десяти со средствами становится очень туго. Кроме того, Христина все еще кормит грудью, а ребенок полон сил и растет, но у нее часто пропадает молоко.

Порой на меня накатывает слабость из-за пустого желудка, когда я бываю в дюнах или где-нибудь еще.

У нас у всех прохудились и требовали починки башмаки, и произошли прочие petites misères[182], из-за которых у людей обычно появляются морщины на лице. Как бы то ни было, Тео, это не страшно, пока я могу думать: «Все наладится, просто продолжай трудиться». Однако твои слова: «Я не хочу давать тебе ложных надежд на будущее» – стали для меня «the hair that breaks the camels back at last»[183]. Ноша мгновенно становится непосильной, и одной тростинки достаточно, чтобы животное подкосилось и рухнуло на землю.

Но что поделаешь! В Схевенингене я уже дважды виделся и говорил с Бломмерсом, он посмотрел несколько моих работ и попросил как-нибудь навестить его.

Там же я выполнил несколько этюдов маслом: фрагмент моря, картофельное поле, другое поле, на котором чинят рыболовные сети; по возвращении домой я написал этюд, где мужчина на картофельном поле занимается посадкой капусты между картофельными грядками, кроме того, сейчас я работаю над сюжетом, который там назвали бы «латанием сетей». Но я чувствую, что у меня пропало желание этим всем заниматься, – мне не хватает ощущения твердой почвы под ногами. Пойми, когда ты говоришь мне: «Уповай на будущее», для меня это звучит так, будто у тебя самого не осталось никаких надежд на мой счет. Это так? Я ничего не могу поделать и волнуюсь так, что мне становится дурно, и мне хотелось бы, чтобы ты приехал сюда.

Ты пишешь, что автолитографии немного скудны по эффектам – меня это совершенно не удивляет, ибо я думаю, что физическое состояние человека влияет на его произведения, а моя жизнь слишком бедна и скудна. В самом деле, Тео, ради работы нам стоило бы лучше питаться, но мы не могли себе этого позволить, и так продолжится, пока я тем или иным образом не добьюсь относительной свободы действий. Поэтому, будь любезен, покажи фотографии Бюго или попроси кого-нибудь сделать это, если сам не сможешь, и попробуй устроить через него сбыт, если получится.

Я почти сожалею о том, что опять принялся писать маслом, ведь если я не преуспею в этом, выйдет, что лучше было и не начинать. Этим невозможно заниматься без красок, которые стоят дорого, и так как я должен Лейрсу и Стаму, я не могу брать у них товары в долг. А я так люблю живопись! Теперь, когда я снова обратился к ней, я опять начал получать удовольствие от тех же вещей, что и в прошлом году, и вновь развесил в мастерской работы, выполненные маслом. Море, которое я нежно люблю, требует живописного исполнения, иначе с ним не совладать.

Понимаешь, Тео, я питаю надежду, что ты не утратишь присутствия духа, но когда ты начинаешь говорить, что «не хочешь давать мне ложных надежд на будущее», то мной овладевает тоска, ведь ты должен быть полон решительности и энергии, чтобы посылать мне деньги, иначе я увязну и буду бессилен двигаться дальше, ибо те, кто мог быть моими друзьями, теперь настроены враждебно и, похоже, не желают ничего менять.

Надо иметь в виду: я не сделал ничего, что могло бы дать повод к этому, по крайней мере ничего такого, чтобы такие личности, как Мауве, Терстех или К. М., охладели бы ко мне, не желая видеть моих работ и перемолвиться со мной парой слов. На мой взгляд, охлаждение в отношениях – обычное дело, это свойственно человеческой природе, но намеренно сохранять дистанцию сейчас, когда прошло больше года, после моих постоянных попыток растопить лед, нехорошо с их стороны.

Поэтому сегодня я задаюсь вопросом: в самом начале, Тео, ты обсуждал со мной занятия живописью, и, если бы мы могли предвидеть, чем обернется эта работа сейчас, сомневались бы мы в том, что мне стоит стать художником (или рисовальщиком – не важно)? Вряд ли мы усомнились бы в том, что стоит продолжать, если бы предвидели, например, появление этих фотографий, не правда ли? Ведь для воссоздания подобной сцены в дюнах, в том или ином виде, нужны рука и взгляд художника. Однако в нынешних обстоятельствах я испытываю такую досаду, когда вижу, что люди испытывают ко мне антипатию и холодно со мной обращаются, что совершенно теряю присутствие духа. Оправившись, я вновь принимаюсь за работу и начинаю посмеиваться над всем этим; полагаю, из-за того, что в настоящее время я работаю и ни одного дня не провожу в праздности, во мне живет стойкая надежда на будущее, хотя я и не испытываю этого чувства, ибо, уверяю тебя, в моей голове нет места для философских мыслей о грядущем – ни печальных, ни утешительных. Держаться за настоящее и не упускать возможности извлечь из него уроки – вот моя главная задача.

Поэтому в отношении меня тебе тоже следует держаться за настоящее, давай же упорно добиваться того, чего мы можем достичь сегодня, а не завтра.

И все же, Тео, не надо меня щадить, если дело лишь в деньгах и если ты, мой друг и брат, испытываешь хотя бы немного симпатии к моей работе, вне зависимости от того, приносит она доход или нет. Если все дело в этом и я могу сохранить твою моральную поддержку, остальное не имеет для меня значения, и мы обсудим все спокойно и хладнокровно. Если же надежды на твою финансовую поддержку нет, лучше мне переехать из города в далекую деревню, благодаря чему мы сэкономим половину квартирной платы: за те же деньги, что мы тратим здесь, покупая продукты никудышного качества, там можно питаться полезно и правильно, а это необходимо Син и детям, да и мне тоже, по правде говоря. К тому же, возможно, переезд благоприятно отразится на работе с моделями.

Как тебе известно, прошлым летом я работал маслом и теперь вновь развесил в мастерской всевозможные этюды, потому что, создавая новые, я понял, что в старых тоже что-то было. Занятия живописью косвенным образом помогли мне с графикой, которой я посвятил всю зиму и весну и в которой упражнялся вплоть до последних дней, когда были созданы те недавние рисунки. Но теперь я чувствую, что будет правильно вновь уделить время живописи: мне это нужно, чтобы добиться более яркого тона, в том числе в рисунках. Я собирался написать картину большого формата с изображением женщин, сидящих на траве и занятых починкой рыболовных сетей, но после твоих слов, пожалуй, подожду с этим до разговора с тобой.

Еще я получил оттиски автолитографий, хотя и очень бледные; правда, меня заверили, что при их печати использовали слишком мало краски и что для меня изготовят новые экземпляры лучшего качества. Не важно. Один раз ради эксперимента я попробовал сделать оттиск одного наброска в таком же маленьком формате, который используется в иллюстрированных журналах. Ах, Тео, каких огромных успехов я бы добился, будь у меня больше средств!

Но я не вижу выхода – чем бы я ни занимался, всюду подстерегают расходы. Читая биографии художников, я замечаю, что все нуждались в деньгах и приходили в отчаяние, когда не могли творить и дальше.

Напиши поскорее, потому что я чувствую себя скверно и не могу понять, стоит ли мне продолжать работать в Схевенингене, ибо это связано с расходами на масляные краски и прочие принадлежности.

Я надеялся, что ты сможешь мне прислать какую-нибудь дополнительную сумму, но в любом случае напиши поскорей – особенно если ты сидишь без гроша в кармане, потому что мне очень сложно сохранять присутствие духа в таких обстоятельствах.

Полагаю, рисунки, с которых сделаны фотографии, пока недостаточно глубоки по тону и все еще не полностью передают эмоции, возникающие от созерцания природы, но если сравнить их с теми, которые я делал в самом начале – с более ранними фигурами, – то, по-моему, очевидно, что дело движется в правильном направлении, и нам нельзя сворачивать с этого пути, так что продолжим трудиться.

Хотелось бы, чтобы ты навестил меня. В любом случае напиши поскорее. До свидания. Жму руку.

Твой Винсент

Тео, на мой взгляд, плохо, когда человек отдает больше, чем получает, но если речь идет о выборе между тем, чтобы прекратить работать и продолжать, я выбираю труд до самого конца. Милле и прочие мои предшественники трудились до тех пор, пока к ним не приходил судебный пристав и не описывал имущество, а некоторые даже оказывались в тюрьме или вынуждены были постоянно переезжать, но я не помню, чтобы они прекращали творить. Для меня это только начало, и когда на моем горизонте, словно зловещая тень, вырисовывается иное будущее, это омрачает всю мою работу.

Я еще раз поговорил с Брейтнером о трех его незаконченных картинах. Он действительно начал их во время недомогания. По его собственному признанию, он пожалел, что выполнил их в подобной манере, и продемонстрировал мне исправленную композицию с пьяницей и эскизы с уличными женщинами, которые выполнены несказанно лучше. Я видел также несколько незаконченных акварелей и картину, на которой кузнец подковывает лошадь, и все они созданы более твердой рукой, человеком, пребывающим в здравом уме. Я прочитал одолженную у него книгу «Сестра Филомена» братьев Гонкуров, авторов труда о Гаварни. Это очень хороший роман, действие которого разворачивается в больнице.

367 (305). Тео Ван Гогу. Гаага, среда, 25 июля 1883, или около этой даты

Дорогой Тео,

сегодня утром ко мне явился человек, который три недели назад ремонтировал мою лампу и при этом уговорил меня купить у него кое-какую керамику, хотя я этого не хотел.

Он пришел устроить мне разнос за то, что я уплатил долг его соседу, а ему нет. И все это – с криками, ругательствами, проклятьями и т. д. Я пообещал заплатить ему, как только мне пришлют деньги, так как у меня в то время не было ни гроша, но это только подлило масла в огонь. Я попытался выставить его за дверь и в итоге подтолкнул к выходу, но он, вероятно, только этого и ждал: схватил меня за шиворот и отшвырнул к стене так, что я рухнул на пол. Видишь, с какими «мелкими неприятностями» мне приходится сталкиваться. Такие люди сильнее меня, не так ли? Они ничего не стесняются. Все мелкие лавочники, с которыми приходится иметь дело, когда требуются предметы первой необходимости, – это люди такого склада. Они сами уговаривают тебя взять какой-нибудь товар или, если ты покупаешь у другого, стать их постоянным клиентом, но, если, к несчастью, им приходится ждать оплаты больше восьми дней, устраивают скандал и ругают тебя на чем свет стоит. Как бы то ни было, они вот такие, и что тут скажешь? Они сами порой находятся в затруднительном положении. Я пишу тебе об этом, чтобы показать, что мне нужно поскорее начать зарабатывать. Из-за поездки в Схевенинген пришлось задержать оплату еще нескольким кредиторам. Меня это немного беспокоит, брат, мне трудно, и я глубоко опечален. Я с нетерпением жду твоего приезда, чтобы решить, стоит переезжать или нет. Чтобы продержаться здесь, мне нужно зарабатывать чуть больше, то немногое, чего мне не хватает, делает мою жизнь здесь невыносимой.

Впрочем, в работе все идет почти гладко, все эти мелкие неприятности не могут повлиять на мою любовь к делу и помешать мне рисовать то одно, то другое. У де Бока осталось несколько моих марин с бушующим и спокойным морем, и мне бы очень хотелось работать и дальше в этом жанре. Вчера я написал деревенский дом с красной крышей под сенью высоких деревьев. Полагаю, этюды фигуры мне во многом помогут: я начал рисовать мальчика на картофельном поле и в саду у тростниковой изгороди. Я должен направить все усилия на творчество.

Утреннее происшествие – лишь знак того, что пришло время обсудить мой переезд в местечко поменьше, например в деревушку, если нет надежды на то, что я смогу устроиться здесь получше. Что до остального – здешняя мастерская удобна, и нет недостатка в живописных сюжетах. Да и море не везде найдешь.

Я писал тебе, что испытываю ощущение, будто силы покидают меня, и это так и есть: сейчас все свелось к боли в плечах и поясничном позвонке, которая временами усиливается, и я по опыту знаю, что нужно соблюдать осторожность, иначе тебя одолеет слабость и восстановиться будет гораздо сложнее.

Я более или менее смирился с этим. В последнее время обстоятельства складывались не в мою пользу, и мои планы возобновить прежние дружеские связи за счет усердной и обстоятельной работы потерпели крах. Тео, мне нужно обсудить с тобой одну вещь: я не говорю, что это необходимо сделать прямо сейчас, но могут настать еще более тяжелые времена, и прежде, чем это произойдет, мы должны условиться. Мои этюды и все, что есть в мастерской, – это, безусловно, твоя собственность. Сейчас ни о чем таком речь не идет – пока не идет, – но в будущем все это могут выставить на продажу, например в счет уплаты налогов, и на этот случай я хочу перенести картины из дому в надежное место. Я имею в виду этюды, без которых я, скорее всего, не смогу обойтись в будущем, – их создание стоило мне немалых трудов.

На моей улице пока еще никто не платил налога[184], но имущество каждого оценили, и меня это тоже коснулось. В моем жилище дважды побывали оценщики, которым я, правда, указал на свои четыре кухонных стула и непокрашенный стол, сказав, что это не соответствует их завышенным требованиям. Если бы они нашли у художника ковры, рояли, антиквариат и т. д., то, возможно, были бы правы, записав такого человека в число платежеспособных; однако я не могу даже оплатить счет за краску и не владею предметами роскоши, при этом у меня есть дети, так что мне нечем им заплатить. Тогда они начали присылать мне претензии и уведомления, но я оставил их без внимания, а когда они пришли опять, заявил, что эти бумаги были бесполезны и я растапливал ими свою печку. Что у меня нет за душой ни гроша, и мои четыре стула, стол и прочее не могут приносить дохода. Что они не стоят той суммы, которую записали на мое имя.

С тех пор они оставили меня в покое, это было несколько месяцев назад. Остальные жильцы моей улицы тоже ничего им не заплатили.

Но раз уж мы коснулись этого, мне на всякий случай хотелось бы знать, где спрятать этюды. Например, я мог бы отнести их к ван дер Вееле или кому-нибудь еще. И прочие рисовальные принадлежности тоже. Я все еще питаю надежду, что когда ты посетишь мою мастерскую, то найдешь вещи, которые могут кого-нибудь заинтересовать, пусть они и не имеют особой коммерческой ценности.

Работы у меня хватает.

Как бы то ни было, я не поддаюсь унынию, – наоборот, в сущности, я согласен с тем, что недавно прочел у Золя: «Si à present je vaux quelque chose, c’est que je suis seul et que je hais les niais, les impuissants, les cyniques, les railleurs idiots et bêtes»[185]. Но пожалуй, все это не отменяет того факта, что я не выдержу осады, если останусь здесь. Я пишу об этом потому, что все только начинается, и, возможно, такой маневр – переезд в место подешевле – будет удачным решением, правда вне зависимости от того, что случилось, плата за жилье здесь и так слишком высока для меня, и с этим также надо немедленно разобраться.

Ван дер Вееле присудили серебряную медаль, которую он более чем заслуживает, я рад, что она досталась ему.

Я долго думал о той его картине, потому что видел, как он работал над ней, мы с ним обсуждали ее, и она очаровала меня с самого начала[186].

Полагаю, Тео, что я тоже смогу написать нечто подобное в будущем, если продолжу непрестанно и спокойно трудиться.

Однако этому должна предшествовать усердная работа с масляными красками, для чего потребуются средства, и сейчас мне кажется маловероятным, что они у меня будут. Ван дер Вееле нашел выход: половину своего времени он жертвует на вещи, которые создает не ради своего удовольствия, но это позволяет ему держать ящик с рисовальными принадлежностями наполненным, покупать пропитание и т. п. Возможно, возможно, если бы среди моих работ нашлась пара таких, которые кто-нибудь захотел бы приобрести, я смог бы устроить дела таким же образом. Что касается коммерческого успеха моих картин, то, если бы от него не зависело будущее моего ремесла, он почти не волновал бы меня. Скажу откровенно, что представления об искусстве, приобретенные мной за время работы в «Гупиль и К^о», – хотя мой художественный вкус с тех пор не изменился – почти бесполезны на практике: материализация идей происходит не так, как ее представляет себе торговец произведениями искусства, – у художника другая жизнь и иной путь исканий. Трудно сказать, в какой степени, но сейчас я верю словам Добиньи: «Ce ne sont pas mes tableaux que j’estime davantage, qui me rapportent le plus»[187]. И если бы я услышал эту фразу во времена моей службы в «Гупиль и К^о», то принял бы ее просто за фигуру речи.

Прощай, старина. Я все еще немного переживаю – на примере описанной мной утренней стычки ты видишь, что люди не слишком со мной церемонятся. Если бы я чаще носил цилиндр и прочую чепуху, возможно, меня бы оставили в покое. Ведь у каждого свое ви́дение мира, и все происходящее может показаться кому-то неприятным. В любом случае мне бы хотелось, чтобы мои работы оценили, тогда у меня будет больше свободы действий. До свидания. Напиши поскорее, я очень этого жду.

Твой Винсент 371 (309). Тео Ван Гогу. Гаага, вторник, 7 августа 1883, или около этой даты

Дорогой Тео,

в ожидании твоего приезда не проходит и минуты, чтобы мои мысли не возвращались к тебе.

В эти дни я направил все свои усилия на написание различных этюдов, чтобы ты смог их оценить.

И я чувствую себя прекрасно: изменения в моей работе – та отдушина, которую я ищу, ибо даже если я не действую так, как Вейсенбрух, который по две недели может жить в домах землекопов, то все равно следую той же манере, а созерцание зелени успокаивает меня.

К тому же у меня появилась надежда, что я тем самым существенно продвинусь в работе с цветом. Мне кажется, что последние мои этюды маслом более насыщенны и основательны по цветовому решению.

К примеру, те, что я написал на днях во время дождя, – мужчина на мокрой, илистой дороге, – по-моему, лучше передают общее настроение. Ладно, посмотрим, когда приедешь. Это в основном впечатления от увиденного пейзажа, не буду утверждать, что эти работы так же хороши, как те, что ты упоминаешь в своих письмах, ведь я еще не так искусен в технике, но все же, по-моему, в них что-то есть.

Например, очертания вечернего города на закате и бечевник с мельницами.

К сожалению, в остальном все плохо – когда я не работаю, то чувствую слабость, но, кажется, мне постепенно становится лучше. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы набраться сил, потому что они понадобятся мне, когда я буду непрерывно писать, в том числе людей. В последние дни, занимаясь живописью, я ощутил, что во мне пробуждается некое чувство цвета, более острое и не похожее на то, какое я испытывал до сих пор.

Возможно, плохое самочувствие в последние дни привело к изменениям в методе моей работы, к которым я так долго стремился и над которыми много размышлял. Я уже много раз пытался писать не так сухо, но результат всегда был примерно одним и тем же. Однако сейчас общая слабость мешает мне творить в моей обычной манере, но это как будто не вредит мне, а скорее идет на пользу, так что я даю себе волю, и теперь вместо того, чтобы вглядываться в изгибы и анализировать структуру предметов, я смотрю на них полуприкрытыми глазами и воспринимаю их как цветные, взаимно контрастирующие пятна.

Любопытно, как это будет развиваться и во что выльется. Я не очень сильный колорист, и это не раз приводило меня в удивление, ведь от человека с моим темпераментом можно ожидать гораздо большего, но до сих пор этот навык был очень слабо развит.

Повторю, мне любопытно, что будет дальше и к чему это приведет, – я отчетливо вижу, что мои последние живописные этюды отличаются от предыдущих. Если память меня не подводит, у тебя есть мой прошлогодний этюд со стволами деревьев в лесу. Полагаю, он неплох, но в нем еще нет того, что видишь в работах искусных колористов. Некоторые цвета подобраны верно, но все равно не создают нужного эффекта, и, хотя краски кое-где наложены густо, в целом все выглядит бледно. Я привожу этот пример потому, что, на мой взгляд, последние этюды более насыщены по цвету: хотя краски положены не очень плотным слоем, они смешиваются, а мазки перекрывают друг друга, все сливается, образуя единство, и появляется возможность передать, например, мягкость облаков или травы.

Раньше меня очень беспокоило то, что я не делаю успехов при работе с цветом, а сейчас появилась надежда. Посмотрим, что выйдет. Теперь ты понимаешь, что я с нетерпением жду твоего приезда, ведь если ты заметишь изменения, это развеет мои сомнения в правильности выбранного пути. Я не решаюсь довериться собственному глазу при оценке своих работ.

Например, те два этюда, которые я написал во время дождя, – илистая дорога с маленькой человеческой фигуркой – кажутся мне полной противоположностью некоторых других моих работ: при взгляде на них я вновь чувствую тоскливую атмосферу дождливого дня, а в фигурке, хотя это всего лишь несколько пятен краски, есть определенная жизненная энергия, что достигается не за счет точности рисунка – как такового рисунка там нет. Я имею в виду, что, на мой взгляд, в этих этюдах присутствует некая таинственность, которую ощущаешь, если смотреть на природу полуприкрытыми глазами, сквозь ресницы, из-за чего формы упрощаются, превращаясь в цветные пятна.

Со временем нам все станет ясно, а пока я нахожу, что некоторые мои этюды отличаются от остальных по цвету и тону.

В последнее время я порой вспоминаю рассказ, который прочел в одном английском журнале, – о художнике, который подорвал здоровье в трудное для него время и отправился в глушь, на торфяные болота, и там, созерцая унылые пейзажи, вновь стал собой и начал писать природу так, как чувствовал и видел ее. В рассказе все описано очень верно, – очевидно, автор разбирается в искусстве. Эта история поразила меня, и время от времени я мысленно возвращаюсь к ней.

Короче говоря, надеюсь, что мы вскоре сможем вновь все обсудить и сделать выводы. Напиши поскорее, если будет возможность. Разумеется, чем быстрее ты сможешь выслать какие-нибудь деньги, тем больше я буду рад.

Мысленно жму руку.

Твой Винсент

Невольно, без видимой причины, хочу добавить кое-что к этому письму: мне в голову пришла одна простая мысль.

Я не только поздно начал заниматься рисованием, но к тому же не имею оснований рассчитывать на то, что проживу очень долго. Когда я думаю об этом хладнокровно и расчетливо – словно планируя или оценивая что-то, – то понимаю, что не смогу узнать ничего определенного, такова уж природа вещей.

Однако, сравнивая различных людей, жизненный путь которых нам известен, или проводя аналогию с теми, с кем мы видим некое сходство, все же можно прийти к небезосновательным выводам.

Относительно того, много ли времени у меня осталось для работы, думаю, что не сильно ошибусь, предположив, что мое тело точно продержится как минимум еще несколько лет – от шести до десяти. Я беру на себя смелость предположить это, quand bien même[188] сейчас нет никаких причин говорить о «минимуме».

Это время, на которое я С УВЕРЕННОСТЬЮ могу рассчитывать, по поводу остального нет смысла рассуждать, ибо я не могу сам определять свою судьбу, тем более что она зависит от этих первых десяти лет – последует за ними что-то или нет. Если человек изнуряет себя лишениями и тяжелой работой в эти годы, то не перешагнет сорокалетнего рубежа; если он достаточно хорошо сохранился, чтобы противостоять напастям, сопровождающим человеческую жизнь, проходя через более или менее сложные физические испытания, то в сорок–пятьдесят он вновь войдет в относительно спокойные воды.

Но речь сейчас не о том, чтобы рассчитать это, а, как сказано выше, о том, что следует составить план на ближайшие пять–десять лет.

Я не намерен беречь себя, избегая волнений и трудностей; долго ли, коротко ли я проживу – мне безразлично. К тому же я несведущ в вопросах своего физического здоровья, в отличие, например, от того же врача. Так что я продолжу жить в неведении, но одну вещь буду знать наверняка: за несколько лет я должен закончить определенную работу. Я не буду слишком подгонять себя, потому что от спешки мало проку, но я должен ПРОДОЛЖАТЬ работать, сохраняя полное спокойствие и безмятежность, как можно более регулярно и сосредоточенно, как можно более четко. Мир касается меня лишь настолько, насколько я чувствую себя виноватым и в долгу перед ним, потому что до тридцати лет я бродил по этой земле и в благодарность хочу оставить по себе память в форме рисунков или картин, созданных не для того, чтобы угодить поклонникам того или иного направления, а для того, чтобы выразить в них искреннее человеческое чувство. Итак, творчество – вот моя цель, и когда я сосредоточиваюсь на этой мысли, все остальное, то, чем я занимаюсь или откладываю до лучших времен, упрощается до такой степени, что хаос уступает место порядку, и все, что я делаю, подчиняется единому порыву. Сейчас моя работа идет медленно, поэтому тем более не стоит тратить время впустую.

Гийом Регаме, по-моему, был одним из тех, кто не добился особой славы (как ты знаешь, есть два Регаме: Ф. Регаме – его брат, пишет картины на японские сюжеты), но его личность все-таки вызывает у меня уважение. Когда он умер, ему было всего 38 лет, и шесть-семь из них он (за редким исключением) посвятил именно рисункам в совершенно особенном стиле, созданным тогда, когда ему было физически тяжело заниматься этой работой. Он один из многих – очень хороший мастер в череде многих славных мастеров. Я упомянул его не для того, чтобы сравниться с ним – я не так хорош, как он, – но для того, чтобы привести пример самообладания и силы воли, которые в трудную минуту указали путь художнику и помогли найти равновесие при создании прекрасных произведений.

Таким я вижу и себя – мне нужно в течение нескольких лет создать то, во что я вложу сердце и душу, и мне поможет в этом сила воли. Если мне суждено прожить дольше, tant mieux, но я не думаю об этом. За оставшиеся годы НУЖНО ЧТО-ТО СОЗДАТЬ, и именно с этой мыслью я строю планы дальнейшей работы. Теперь ты лучше понимаешь, почему я хочу приложить максимум усилий. Одновременно с этим я решительно настроен использовать более простые средства. И возможно, ты поймешь, что я не воспринимаю свои этюды как отдельные произведения, но всегда рассматриваю их как часть целой картины.

375 (312). Тео Ван Гогу. Гаага, суббота, 18 августа 1883

Дорогой брат,

придя домой, я прежде всего ощутил потребность попросить тебя кое о чем – уверен, это необходимо просто потому, что ты увидишь, как совпадают наши намерения. Вот эта просьба: не подгоняй меня там, где нам не удалось разобраться в этот раз. Ведь мне потребуется некоторое время, чтобы принять решение. Что до моей холодности по отношению к папе, хочу поведать тебе одну историю, раз уж ты об этом заговорил.

Около года назад папа приехал в Гаагу – впервые после того, как я покинул наш дом, ища покоя, которого у меня там не было. Разумеется, я уже тогда был с Христиной и сказал ему: «Папа, я никого не виню в том, что мое поведение выглядит скандальным, но с учетом общепринятых норм будет лучше, если я сам стану избегать тех, кто, по моему мнению, стыдится меня.

Вы прекрасно понимаете, что я не хочу усложнять вам жизнь, и, пока у меня все не устроится и я не добьюсь успехов, не будет ли лучше, если я не стану вас навещать?» Если бы папа ответил что-то вроде: «Нет, не преувеличивай», мое отношение к нему было бы более теплым, но его ответ прозвучал как нечто среднее между «да» и «нет»: «Ах, поступай как знаешь».

Итак, понимая, что они более или менее стыдятся меня, и памятуя о твоих рассказах, я не вел регулярной переписки с папой, да и он писал мне нечасто, к тому же ни мои, ни его послания были не особенно задушевными. Это должно остаться между нами, я привожу этот пример для объяснения, а не для того, чтобы ты делал выводы. Вместо того чтобы навязывать себя и хвататься за руку того, кто протягивает нам лишь палец, нужно пренебречь рукой, которая была нам предложена не полностью и не от чистого сердца. То есть по собственной воле покинуть то место, где тебя не выносят.

Был я прав или нет – откуда мне знать? Между мной и тобой существует связь, которая со временем может только окрепнуть, если мы будем усердны в делах своих, и эта связь – искусство, и я питаю надежду, что мы сохраним взаимопонимание, несмотря ни на что.

Я опасаюсь, что сказал тебе насчет работы то, что стоило сформулировать иначе, и у меня появилось смутное чувство, что я тебя расстроил, так как перед самым отъездом у нас что-то не заладилось.

Надеюсь, все разрешится само собой.

По поводу работы: с тех пор как я обратил внимание на ограниченность художественных средств, она отчетливо видна мне во всем. Я бы обеспокоился (я подмечал это среди прочего в первых работах многих симпатичных мне художников), если бы не считал это естественным следствием усилий, которые приходится прилагать для преодоления первых трудностей. И, оглядываясь на последние годы, я вижу, сколько преград стояло на моем пути. Когда я преодолею все эти трудности, в моем творчестве, надеюсь, настанет новая пора.

Эта ошибка настолько распространена и исправить ее настолько необходимо, что нам следует незамедлительно принять меры, которые позволят со временем спокойно трудиться. Итак, придется поработать над этим, иначе все останется таким, как раньше. Мое состояние соответствует моей работе, и ты должен это в определенной мере учитывать. Я не понял, считаешь ли ты, что мне нужно повидаться с такими художниками, как, например, Херкомер, Грин или Смолл, сейчас, или подождать с этим до тех пор, пока я и мои работы не придут в более спокойное и уравновешенное состояние. Я бы предпочел последнее. Возможно, мое мнение на этот счет вскоре изменится, однако сейчас мне не хотелось бы погружаться в запутанные лондонские дела. Насчет того, что ты говорил перед отъездом о моей манере одеваться и т. д. – надеюсь, ты не забыл, о чем я, – я нахожу это небольшим преувеличением. Если бы твое замечание было справедливо, я первым признал бы свою ошибку, однако мне кажется, что это все отголоски старого скандала, которые идут скорее из прошлого, чем из настоящего, и не имеют ничего общего с действительностью, кроме тех случаев, когда я работаю в мастерской или вне ее.

Не торопи меня в этом деле, если хочешь, чтобы я все правильно понял. Этот год я провел, так сказать, вне всякого круга общения.

И, по правде говоря, я не придавал значения тому, во что я одет.

Если дело лишь в этом, то все легко изменить, потому что благодаря тебе у меня теперь есть новый костюм.

Только мне очень хотелось бы, чтобы люди прощали мне подобные слабости, не вдаваясь в их обсуждение.

Если я сержусь по этому поводу, то потому, что слишком часто слышал подобные упреки; в один день я одет хорошо, в другой – хуже, и это напоминает известную тебе историю про крестьянина, его сына и осла, мораль которой в том, что людям сложно угодить.

Я не очень разозлился на тебя, скорее удивился, ведь тебе известно, сколько неприятностей обрушилось на меня из-за этого и то, что это стало поводом для сплетен, которые не исчезнут, что бы я ни делал. Как бы то ни было, ты обеспечил меня новым костюмом, кроме того, у меня есть старый, все еще вполне достойный на вид, так что пока мы можем не возвращаться к этому вопросу.

Если бы я преуспел настолько, что мои картины начали бы пользоваться большим спросом, то я не задумываясь предложил бы тебе стать распорядителем всех моих дел: я совершенно не желаю заниматься продажами и моя жизнь проходит вне подобных кругов.

Пока что я, к сожалению, не могу просить тебя об этом, и здесь нет твоей вины, но я заклинаю тебя запастись терпением ради наших общих интересов и ради сохранения мира между нами. Я ужасно сожалею, что осложняю тебе жизнь. Возможно, все еще наладится, но если тебе действительно станет невмоготу, скажи мне об этом откровенно: лучше я брошу все, чем позволю тебе нести непосильную ношу. Тогда я сразу отправлюсь в Лондон на поиски работы – не важно какой, пусть даже работы носильщика, – и оставлю искусство до лучших времен, по крайней мере, до тех пор, пока у меня не появятся своя мастерская и возможность писать.

Оглядываясь в прошлое, я вновь сталкиваюсь с теми же самыми, не до конца решенными для меня роковыми вопросами, которые имеют отношение к событиям, произошедшим с августа 1881 по февраль 1882 года. Именно поэтому я то и дело упоминаю одни и те же имена, что, кажется, удивляет тебя.

Дорогой брат, воспринимай меня как обычного художника, который сталкивается с обычными трудностями, и не думай, будто с наступлением сложных времен происходит нечто особенное. Я хочу сказать, не представляй будущее в черном или белом цвете, продолжай верить в серые тона.

Я сам следую этому правилу, и когда отклоняюсь от него, сразу вижу, что совершаю ошибку.

Кланяюсь тебе.

Твой Винсент

Что касается отношений с Син, я не сомневаюсь, что ты поймешь меня, если я не буду форсировать события.

Хочу сказать кое-что о продажах. Полагаю, лучше всего продолжать трудиться и, вместо того чтобы нахваливать и объяснять работы ценителям искусства, дождаться того времени, когда они сами начнут находить мои картины привлекательными. Во всяком случае, если твои произведения отвергаются или не встречают отклика, следует вести себя как можно более достойно и сохранять хладнокровие. Боюсь, что мои действия тогда, когда я демонстрирую свои работы, приносят больше вреда, чем пользы, и мне бы хотелось избавиться от этой манеры поведения.

Разговаривать с людьми – мука для меня: это не значит, что я их боюсь, но я понимаю, что произвожу неблагоприятное впечатление на собеседника. Если бы я воспользовался возможностью изменить свой образ жизни, это плохо повлияло бы на мою работу. А если продолжать усердно трудиться, рано или поздно это принесет свои плоды. Возьмем, к примеру, Месдага – он настоящий мастодонт или гиппопотам, и все равно его картины продаются. Я, конечно, не настолько преуспел, но упомянутый мной художник тоже начал писать довольно поздно и трудился честно и мужественно, несмотря ни на что. Я пренебрегаю тем или другим не из-за лени, а для того, чтобы иметь возможность работать, и отбрасываю все, что к этому не относится.

Еще раз вернусь к тому, что ты сказал мне перед отъездом: «Я все чаще и чаще думаю так же, как папа». Хорошо, быть по сему, ты говоришь правду, ну а я, хотя, как я уже говорил, не придерживаюсь этого образа мысли и действий, уважаю его и, пожалуй, знаком не только с его недостатками, но и с достоинствами. Если бы у папы был художественный вкус, мне, конечно, было бы проще с ним общаться и приходить к согласию по некоторым вопросам; если ты станешь во многом похож на него, но будешь разбираться в искусстве, тем лучше – полагаю, мы всегда найдем общий язык.

У нас с отцом случались ссоры, но все же мы так и не разорвали отношений.

Так что пусть природа возьмет свое: ты станешь таким, каким тебе суждено стать, а я не останусь таким, как сейчас, пусть между нами не будет смехотворных подозрений и мы продолжим ладить друг с другом. И давай помнить, что мы знаем друг друга с младых ногтей и тысячи иных вещей могут сделать нашу связь еще крепче.

Я несколько обеспокоен тем, что, как мне показалось, опечалило тебя, и, кажется, не понимаю причин этого. Или, вернее, я полагаю, что речь идет не о конкретном происшествии, а об ощущении, что наши характеры в чем-то не совпадают и что есть вещи, которые один понимает лучше другого. Полагаю, будет лучше, если между нами сохранится взаимопонимание.

Добавлю одно: если я стану непосильной ношей для тебя, давай сохраним нашу дружбу, даже если ты не сможешь помогать мне материально. Тогда я буду время от времени жаловаться тебе на свои беды, но без всякой задней мысли, только для того, чтобы выговориться, не собираясь ничего требовать или ждать, что ты сможешь все уладить, – я действительно не стал бы этого делать, старина!

Мне грустно оттого, что в прошлом я произносил слова, которые сейчас хотел бы взять назад или не говорить вовсе – или, если ты признаешь, что в них было зерно истины, хотел бы, чтобы они воспринимались как простое преувеличение. Ибо, будь уверен, главная мысль, проходящая красной нитью через все, – по сравнению с ней остальные выглядят ничтожными и незначительными – такова: я всегда буду благодарен тебе, что бы ни приготовило нам грядущее. Более того, если в будущем мне не повезет, я ни в коем случае – повторяюсь, НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ, – даже если ты совсем не сможешь мне помогать, не буду винить тебя в этом. Я бы не стал об этом говорить, если бы не заявил ранее, что ты должен был найти более убедительный повод, – это произошло из-за расшалившихся нервов и не отражает моих мыслей в уравновешенном состоянии, но дело в том, что я сказал все, что сказал, скорее из-за расшалившихся нервов, а не из-за того, что думаю, будто ты должен был найти другие слова в то время, когда я был спокоен. Забудь об этом, ты порадуешь меня, если сделаешь вид, будто я не говорил ничего этого. Когда я спокоен, то понимаю, что все со временем наладится, но, когда нервничаю, склонен валить все то на одно, то на другое.

Так происходит и с другими вещами, которые я не хочу здесь упоминать: хотя я помню то, что говорил под влиянием нервного возбуждения, и осознаю, что могло стать первопричиной, не всякое такое начало получает продолжение, так как из-за нервов я зачастую делаю из мухи слона.

Что до меня, то даже если мне показалось, будто перед твоим отъездом что-то было неладно, не стоит продолжать писать об этом. То, что ты сказал, заставило меня серьезно задуматься, и я уже писал тебе, что не стану отказываться от приличной одежды и что ты совершенно прав – даже если бы ты об этом промолчал, я знаю и так – если мне доведется посетить Херкомера или кого-нибудь еще, там обратят внимание на мой внешний вид. Далее, насчет того, что ты сказал об отце: теперь появился повод писать ему чаще, и ты сможешь сам прочитать мое письмо. И так будет со всеми остальными.

Короче говоря, когда я выношу суждение о людях, обстоятельствах и о том или ином круге общения, к которому не принадлежу, то, разумеется, не попадаю в точку, а скорее фантазирую сверх меры и представляю все в сказочном свете; то же самое происходит, если смотреть на вещи против солнца – все кажется диковинным. Ты тесно общаешься с ними и не понимаешь, как тот, кто смотрит на них с расстояния и под определенным углом, может воспринимать их подобным образом. И даже если я ошибаюсь во всем, тот, кто задумался об этом, вероятно, понял бы, что с учетом кое-каких событий я не мог сказать иначе. Я был ненадолго сбит с толку, этот короткий отрезок времени не МОЖЕТ не занимать мои мысли постоянно, и, конечно, он отразится на будущем, ведь даже если люди намеренно избегают друг друга, рано или поздно они неизбежно столкнутся лицом к лицу.

377 (315). Тео Ван Гогу. Гаага, понедельник, 20 августа 1883

Дорогой Тео,

ты понимаешь, что мне слегка не терпится узнать, прочитал ли ты мое письмо. Что до меня, я полагаю, что в сложившихся обстоятельствах разумнее всего следовать по пути, требующему меньше затрат, согласно нашим расчетам, и думаю, что новое жилье следует искать в деревне.

Если ты сможешь и дальше присылать мне по 150 франков в месяц, уверен, эта сумма покроет все или почти все расходы. Дорогой брат, понимаешь, в любом случае у меня не останется никакого пространства для маневра.

Попытаюсь не жаловаться по этому поводу и довольствоваться тем, что есть.

Я все еще уверен, что сама работа требует более серьезных расходов и что я должен тратить чуть больше на еду и прочее, однако, если мне придется рассчитывать на меньшую сумму – в конце концов, возможно, моя жизнь не стоит того, чтобы ее подпитывать, – зачем мне устраивать из-за этого переполох? И в этом нет ничьей прямой вины, и моей тоже.

Надеюсь лишь, что ты понимаешь одну вещь: никто не в силах сделать больше, чем отказывать себе даже в еде, новой одежде, во всем, что обеспечивает комфорт, во всем, что, по сути, необходимо. Если человек готов ограничивать себя даже в этом, значит не может быть и речи о том, что у него отсутствует желание что-либо делать, не правда ли?

Понимаешь, если бы мне сказали: «Сделай вот это, сделай то, нарисуй то-то или то-то», я бы не стал противиться, даже с удовольствием стал бы повторять свои попытки, если бы с первого раза не получилось. Однако никто не говорит мне об этом или говорит, но так расплывчато, в таких общих выражениях, что меня это скорее путает, чем помогает найти правильный путь.

Дорогой брат, что касается одежды, то я не раздумывая надевал на себя то, что мне доставалось, не требуя ничего больше. Я ношу папины и твои вещи, которые порой сидят на мне иначе, чем я бы того хотел, в том числе из-за того, что у нас разный размер талии.

Если ты не станешь упоминать о том, что мои наряды оставляют желать лучшего, я буду доволен тем, что имею, и даже премного благодарен, хотя, разумеется, надеюсь, что впоследствии вспомню об этом и смогу сказать тебе: «Тео, помнишь то время, когда я расхаживал в длинном пальто отца, которое обычно носят священники?» И так далее. И мне кажется, что бесконечно разумнее спокойно воспринимать все сейчас и вместе смеяться над этим в будущем, когда мы добьемся больших успехов, чем ругаться по этому поводу в настоящем. А пока что для выходов у меня есть костюм, который ты мне привез, и еще один другой, тоже в достойном состоянии. Прости меня, если я не буду надевать их в мастерской или для работы за ее пределами: они могут самым злонамеренным образом испортиться, потому что во время занятий живописью на одежде всегда остаются пятна краски, и, кроме того, она может пострадать особенно сильно, если я в дождь и ветер буду пытаться уловить тот или иной эффект.

Что касается заработка, мои взгляды на этот счет чрезвычайно просты: доход должен стать результатом труда и, учитывая обстоятельства, я ничего не выиграю, если буду лично разговаривать с людьми о своем творчестве.

Но когда мне представляется шанс, я стараюсь его не упустить. Помнишь, например, что я рассказывал тебе о Белинфанте и Смульдерсе? Удача пока так и не улыбнулась мне. Впрочем, я не буду тужить, если только ты не расстроишь меня, подозревая в недостаточном желании что-то делать.

Думаю, что ты, серьезно поразмыслив, не станешь сомневаться в моем усердии и в том, что, если бы ты потребовал от меня предлагать людям купить что-нибудь, я бы сделал это, но тогда, возможно, меня бы одолела тоска. Если получится, позволь мне действовать так же, как я действовал до сих пор. Но если ты захочешь, чтобы я начал искать покупателей для своих работ, я не воспротивлюсь этому и последую твоему совету.

И все же, дорогой брат, человеческий мозг не все может вынести. Посмотри на Раппарда – чтобы полностью излечиться от воспаления мозга, он вынужден был отправиться в Германию. Когда я совершаю такие же шаги и начинаю говорить с людьми о своих работах, то переживаю сверх меры. И с чем я остаюсь? С отказом или пустыми обещаниями.

Я бы не стал волноваться, если бы нужно было обсуждать это с тобой – с тем, кто знает меня и с кем я привык вести беседы.

Уверяю тебя, после общения с людьми я чувствую упадок сил во время работы на пленэре.

Если мы не будем тратить время на подобные демарши, то продолжим медленно, но верно продвигаться к цели, и я не знаю лучшего пути.

В любом случае я не откажусь от серьезного заказа, каким бы он ни был: я постараюсь создать то, что от меня потребуется, – будь то мой стиль или тот, к которому у меня не лежит душа, и я готов переделывать это столько раз, сколько понадобится.

Короче говоря, я ни в коем случае не собираюсь раздражаться, даже если мне будут намеренно затруднять работу.

Мне нечего к этому добавить, если хочешь, можешь сам заказать у меня что-нибудь ради эксперимента, и не один раз, – я к твоим услугам.

Полагаю, есть различия между прошлым и настоящим. Раньше произведения искусства создавались и оценивались с большей страстью. Люди решительно избирали то или иное направление, принимали ту или иную сторону. Во всем присутствовало больше энтузиазма. Сейчас, полагаю, это сменилось непостоянством в выборе и чувством пресыщения. Люди в целом стали более равнодушными. Я тебе уже писал, что, на мой взгляд, после Милле начал ощущаться серьезный спад, словно высшая точка развития была пройдена и ей на смену пришла пора упадка.

Это относится ко всему и ко всем.

Я до сих пор доволен, что смог увидеть коллекцию рисунков Милле в Отеле Друо[189].

Сейчас ты уже в Нюэнене.

Как бы мне хотелось, брат, чтобы у меня не было причин не приезжать туда! Я с удовольствием прошелся бы вместе с тобой по старому сельскому кладбищу или заглянул бы к ткачу. Но сейчас это невозможно. Почему же? Ах, да потому, что я знаю, что из-за царящих там настроений меня посчитают возмутителем спокойствия.

Повторю, Тео: я решительно ничего не понимаю и считаю, что это слишком, когда вы с отцом чувствуете себя неловко, прогуливаясь в моем обществе. Я же продолжу держаться на расстоянии, даже если мое сердце жаждет единения. По крайней мере, учитывая, что я не могу отказаться от редких минут общения с тобой или с папой – исключительно по причине наших нерушимых связей, а не из-за каких-то задних мыслей, – мне бы хотелось, чтобы впредь при встрече мы больше никогда не возвращались к общепринятым правилам или к моей манере одеваться. Ты сам видишь: вместо того чтобы наставлять меня на путь истинный, подобные разговоры заставляют меня еще больше отступать от него. Не позволим же каким-то общепринятым нормам вызвать полное охлаждение между нами. То единственное светлое время, когда мы встречаемся раз в год, не должно быть ничем омрачено.

До свидания.

Твой Винсент

Что до работы, у меня нет сомнений. Ты читал книгу «Фромон-младший и Рислер-старший», не так ли? Разумеется, я не сравниваю тебя с Фромоном-младшим, однако в Рислере-старшем вижу определенное сходство с собой: он так же погружен в свое дело, в нем чувствуется та же решимость в работе, несмотря на то что он, между прочим, «bonhomme»[190] и довольно беспечный и недальновидный человек; его потребности также невелики, и поэтому он не стал ничего менять в укладе своей жизни, когда разбогател.

В том, что касается работы, все мои мысли настолько упорядочены, настолько определенны, что будет разумно, если ты согласишься с тем, что я тебе скажу: позволь мне работать так, как я работал до сих пор, мои рисунки станут даже лучше, если наши позиции будут совпадать; но из-за того, что мои достижения отчасти зависят от моих затрат и издержек, а не только от приложенных усилий, будь настолько щедр в том, что касается денег, насколько возможно, и если тебе представится шанс найти помощь на стороне, не упускай его. Эти несколько строк содержат все, что я хотел сказать.

То, как я себя вел перед тем, как покинуть Гупиля, не должно ввести тебя в заблуждение относительно моего истинного характера. Если бы тогда мое занятие значило для меня столько же, сколько сейчас значит искусство, то я бы действовал более решительно. В ту пору я не был уверен в том, что это мое призвание, и потому вел себя довольно пассивно. Тогда меня спросили: «Не хотите ли вы нас покинуть?» На что я ответил: «Вы полагаете, что мне здесь не место? Значит, я ухожу». И не более того. В то время молчания было больше, чем разговоров.

Если бы со мной обошлись иначе, сказав: «Мы не понимаем, почему вы поступаете так в тех и этих обстоятельствах, объясните нам?», все могло бы сложиться по-другому.

Говорю тебе, брат: сдержанность не всегда встречает понимание. Пожалуй, это очень плохо. Полагаю, сейчас, когда я занимаюсь тем, чем занимаюсь, дела обстоят лучше, однако причины моего ухода от Гупиля не были связаны с манерой одеваться. По крайней мере, для меня.

Тогда у меня созрела мысль или даже целый план – заполучить должность в новом лондонском филиале, где я бы мог продавать картины; но во-первых, я не считал себя достойным ее, а во-вторых, она не вызывала у меня большого интереса. Я бы с удовольствием остался в фирме, если бы мне досталась должность, не предполагавшая постоянных разговоров с посетителями.

Короче говоря, если бы меня тогда спросили: «Вам нравится это дело?», я ответил бы: «Да, конечно». – «Хотели бы вы здесь остаться?» – «Да, если вы полагаете, что я стою тех денег, которые мне платят, и не считаете, что я могу стать обузой или принести убытки». И тогда, если бы я попросил должность в типографии или ту, что в Лондоне, на несколько иных условиях, то, не сомневаюсь, получил бы ее.

Однако меня ни о чем не спросили, сказав при этом: «Vous êtes un employe honnête et actif mais vous donnez un exemple mauvais pour les autres»[191]. И я ничего не ответил, не желая, чтобы это повлияло на их решение оставить или уволить меня.

Однако я мог бы много всего сказать, если бы захотел, и подобрать такие слова, которые помогли бы мне остаться. Я говорю тебе это, ибо не понимаю, как ты можешь не знать, что манера одеваться тогда не стала причиной моего увольнения.

Сейчас я говорю тебе то, в чем полностью уверен, учитывая, что мое ремесло – это мое ремесло, и я не сомневаюсь, стоит ли мне им заниматься.

Я говорю вот что: я не только хочу сохранить наши отношения такими, какие они есть, но и испытываю такую огромную благодарность за них, что лишь интересуюсь, буду ли я жить беднее или зажиточнее, будет ли на моем пути больше или меньше трудностей, – я ничто не принимаю как должное и буду доволен любым исходом и готов, если нужно, подстроиться, приспособиться и сделать все, что от меня зависит.

Единственное, чего я от тебя ожидаю: чтобы ты не сомневался в моих добрых намерениях и усердии, хоть немного доверял моему здравомыслию, не считая мои поступки глупыми, и позволил мне спокойно работать в моей прежней манере.

Разумеется, чтобы найти правильный путь, мне приходится искать, и не всегда все получается, но в итоге работа окажется достойной.

Проявлять терпение, пока все не выйдет хорошо, не останавливаться, пока мы не добьемся этого, не сомневаться – это то, в чем мы нуждаемся, и я хочу, чтобы мы вместе придерживались этого. Если мы будем придерживаться этого, то я не знаю, насколько мы будем финансово успешны, но твердо уверен в том, что мы – при условии, что мы будем работать сообща и наши взгляды будут совпадать, – сможем заниматься этим всю свою жизнь, сегодня борясь с трудностями из-за того, что ничего не продали, а завтра испытывая облегчение, так как продали что-то.

Сжато и довольно ясно: наш успех зависит от нашего желания оставаться вместе. До тех пор пока оно есть, все осуществимо.

Возвращаясь к Рислеру-старшему (полагаю, ты знаком с этой книгой, но если нет, прочти ее, и тебе станет понятно, что я имею в виду), хочу указать на некоторое внешнее сходство со мной. А также на то, что он посвятил свою жизнь работе над чертежами и механизмами на фабричном чердаке, на то, что у него не оставалось ни времени, ни желания на что-то другое, и на то, что самой большой роскошью для него было пропустить стаканчик пива в компании старого приятеля.

Имей в виду, речь не идет о содержании произведения, прочие вещи в книге не имеют значения, я лишь указываю на характер и образ жизни Рислера-старшего как такового, без всякой оглядки на сюжет. И только для того, чтобы объяснить тебе, что из-за особенностей своей работы я почти не задумываюсь о том, как одеваюсь – или веду дела, если тебе так больше нравится, – для меня важно работать одному, НЕ общаясь с людьми.

Уверен, те немногие друзья, которые у меня со временем появятся, будут принимать меня таким, каков я есть. Думаю, ты поймешь смысл этого письма: дело не в том, что я рассердился из-за того, что кто-то раскритиковал мою манеру одеваться. Нет, внутренне я становлюсь, чем дальше, тем больше, сдержанным и сосредоточенным, и, чтобы вывести меня из себя, потребуется нечто совершенно иное. Куда бы я ни отправился, я буду тем же парнем – способным произвести плохое первое впечатление. Однако я сомневаюсь, что оно сохранится навсегда, если у меня будет возможность обсудить это с глазу на глаз.

Ладно, с этого дня я вновь уйду с головой в работу. Сделай для меня то, что возможно, подумай сам о том, что было бы полезно для дела и помогло бы нам преуспеть. Не сомневаюсь в твоих добрых намерениях и дружбе. Кланяюсь, желаю тебе всего хорошего, и поскорее напиши.

До свидания, Винсент 381 (319). Тео Ван Гогу. Гаага, среда, 5 сентября 1883, или около этой даты

Дорогой Тео,

я только что возвратился домой из дюн за Лоосдейненом и получил твое письмо. Я насквозь промок, потому что просидел три часа под дождем в том месте, где все напоминает о Рёйсдале, Добиньи или Жюле Дюпре. Я вернулся с двумя этюдами: на первом изображены кривые, потрепанные ветром деревья, а на втором – ферма после дождя. Все здесь уже окрасилось в бронзовый цвет: вся природа стала такой, какой ее можно увидеть только в это время года или какой она предстает на картинах художников вроде Дюпре, и это настолько красиво, что навсегда остается в памяти.

Ты пишешь о своей прогулке в Виль-д’Авре в воскресенье, в тот же самый день, и именно в это время, я тоже гулял в одиночестве и хочу поведать тебе об этом, раз ход наших мыслей, вероятно, вновь в чем-то совпал.

У меня состоялся разговор с Христиной, о котором я писал ранее: мы оба чувствуем, что нам не стоит оставаться вместе, потому что мы сделаем друг друга несчастными, хотя испытываем сильную привязанность друг к другу. После него я отправился далеко за город, чтобы поговорить с природой.

Я добрался до Ворбурга, а оттуда в Лейдсендам.

Ты знаешь, как выглядит там природа: великолепные деревья, полные королевского величия и безмятежности, рядом с отвратительными кукольными летними домиками зеленого цвета и прочими бессмысленными плодами тяжеловесной фантазии богатых нидерландских бездельников, а именно клумбами, беседками и верандами. Дома там по большей части уродливы, хотя, впрочем, есть несколько старинных и шикарных. В этот миг высоко над бескрайними, как пустыня, лугами поплыли одна за другой гряды облаков, и ветер первым делом накинулся на ряд окруженных деревьями загородных домов на противоположном берегу канала, где проходит черная угольная дорога. Эти деревья были великолепны: в каждом из них – я бы даже сказал: в каждой их фигуре – чувствовался некий драматизм.

Итак, общий пейзаж был еще прекраснее этих терзаемых ветром деревьев – все сложилось так, что даже эти нелепые домики в струях дождя и под порывами ветра обрели свой особый характер. Я увидел в этом пример того, что в минуту настоящего горя и всеобъемлющей беды даже человек нелепого вида и взглядов или склонный к эксцентричным поступкам и капризам может превратиться в настоящую драматичную фигуру с особым характером. Это заставило меня на мгновение задуматься о современном обществе: в эпоху разрушения оно тоже часто предстает в виде большого темного силуэта на фоне света реформ. Да, я больше всего ценю драматизм природы и скорбную драму жизни. Сад Параду, может, и красив, но Гефсиманский сад еще более прекрасен.

Ах, нужна всего лишь небольшая полоска неба и немного удачи, которые позволят прочувствовать форму и сделать выразительными линии силуэтов. Только пусть все остается таким же мрачным.

Должен признать, что Христина держится молодцом. Она страдает из-за случившегося, как и я, но все же не выглядит подавленной и старается сохранять бодрость духа.

На днях я купил сукно, намереваясь самостоятельно сделать из него холст для этюдов, но потом все же отдал его ей, на рубашки для ее хлюпиков. Я также отдаю ей свою одежду, чтобы она могла ее переделать и у них появилось что-то еще, и сейчас она вовсю этим занимается.

Когда я говорю, что мы с ней расстанемся друзьями, так и будет – но мы расстаемся, и это решение бесповоротно; теперь моя жизнь стала спокойнее, чем я ожидал, ибо недостатки ее таковы, что, если бы мы сохранили нашу связь, это повлекло бы роковые последствия для нас обоих, ведь мы, так сказать, отвечаем за изъяны друг друга. Не знаю, что с ней будет через год, и это единственное, что вызывает мое беспокойство. Я больше не собираюсь жить с ней под одной крышей, но мне бы не хотелось терять ее из вида, потому что я слишком люблю ее и детей.

Это стало возможно именно потому, что наши отношения совсем другие и никогда не основывались на жгучей страсти.

Надеюсь, что план с Дренте сработает.

Ты спрашиваешь, что мне для этого понадобится?

Мне не нужно тебе объяснять, что я собираюсь много работать, я нуждаюсь в этом, так как это даст мне новые жизненные силы. А там не продается ничего из разряда художественных принадлежностей, мне придется запастись всем этим заранее, потому что это очень важно, и чем больше я смогу приобрести, тем лучше.

Хорошие инструменты никогда не бывают бесполезной тратой денег, и даже если стоят дорого, окупают себя. А для этого нужно много писать. Надеюсь, что не потеряю много времени, пока буду там: я собираюсь часто работать с моделями, что, вероятно, будет стоить недорого. В целом жизнь там обходится дешевле, и на 150 франков я смогу позволить себе больше, чем здесь.

Я смогу все обустроить так, как мне удобно. Хорошо бы иметь возможность потратить крупную сумму на тот инструментарий, которого мне недостает, – остальные художники используют все это, и без этих вещей, по сути дела, нельзя обойтись.

Мой план таков: находясь в Дренте, я настолько преуспею в живописи, что по возвращении смогу стать членом Графического общества. Это связано и с моим вторым планом – отправиться в Англию.

Полагаю, можно строить планы при условии, что это не пустые мечты и они покоятся на серьезном фундаменте. Итак, по поводу Англии: я, конечно, ожидаю, что там будет проще найти покупателей для моих работ, чем здесь, – и это действительно так, – поэтому я время от времени думаю об Англии. Однако я не знаю, как английские ценители воспримут мои достижения в искусстве, а раз так, я хочу сначала приобрести хотя бы небольшой положительный опыт в продажах здесь, прежде чем рассматривать возможность каких-либо шагов там. Если я начну что-то продавать здесь, тогда я ни секунды не буду сомневаться и начну посылать свои работы или даже сам отправлюсь туда. Однако поскольку я ничего не продаю здесь, то совершу ошибку, если не проявлю благоразумие и не подожду до тех пор, пока это не начнется.

Надеюсь, что ты одобришь эту мою идею, это очень успокоило бы меня. Дело в том, что в Англии очень серьезно относятся к первым шагам: тот, кто понравится англичанам, найдет в них верных друзей. Я мог бы назвать, например, Эд. Фрера и Генриетту Браун, работы которых и по сей день вызывают у публики такой же интерес, как и в самом начале. Но если хочешь преуспеть, следует проявить осторожность и быть полностью уверенным, что отосланное тобой будет пользоваться спросом.

Твое письмо очень порадовало меня, продемонстрировав, что план с Дренте показался тебе разумным, а мне этого достаточно; со временем выяснится, какую пользу это принесет. Но для меня это прямо связано с моим желанием стать членом Графического общества и впоследствии отправиться в Англию, ибо я точно знаю, какие сюжеты вызывают там интерес: если мне удастся вложить определенные чувства в свои работы, они найдут отклик в Англии.

В любом случае следует продолжать с Дренте, вне зависимости от того, каких расходов это потребует.

Если у меня будут деньги на дорогу, я отправлюсь туда даже без большого запаса художественных принадлежностей, потому что уже пришла осень с ее особенными эффектами и я надеюсь успеть их ухватить. Однако мне все же хотелось бы оставить Христине какую-то сумму на первое время. И я уеду только тогда, когда действительно смогу уехать.

Я сообщаю тебе, что на первых порах собираюсь помогать Христине, я не буду давать ей много денег, я не смогу этого делать, но я не обсуждал этого ни с кем, кроме тебя. И ты можешь полагаться на мои слова о том, что, как бы ни сложилась ее судьба в будущем, я не хочу и не могу терпеть ее присутствие в своем доме, ибо она не способна делать то, что от нее требуется. Я также сообщил в двух словах отцу о том, что расстался с ней, однако это не перечеркивает того, что в прошлом я послал ему письмо, где говорилось, что я собираюсь остаться с ней и жениться на ней, а он начал ходить вокруг да около, ничего не ответив по существу. Не знаю, что ждет нас в ближайшие годы и было ли решение разойтись правильным, но сейчас все слишком свежо в памяти, чтобы делать выводы или продумывать последствия. Я надеюсь, что все наладится, но ее и мое будущее все же представляется мне мрачным. Полагаю, в ней еще может что-то пробудиться, но дело в том, что к настоящему времени это уже должно было пробудиться, и теперь ей будет сложно следовать светлым помыслам, если рядом не будет никого, кто поддержит ее в этом. Она не желала меня слушать, но впоследствии, когда ей захочется со мной что-то обсудить, это будет невозможно. Пока мы были вместе, ей не с чем было сравнивать, и отныне, находясь в другом окружении, она будет вспоминать то, чему ранее не придавала особого значения и на что не обращала внимания. Когда она сопоставит все факты, ей придется задуматься о некоторых вещах. Порой мое сердце разрывается от сознания того, что мы оба не способны бороться за совместное будущее, несмотря на такую сильную привязанность друг к другу. Последнее время она более откровенна, чем обычно: оказывается, ее мать подстрекала ее к некоторым выходкам, которые она в действительности не хотела устраивать при мне. Речь идет о случаях, которые мы обсуждали во время твоего приезда сюда: шумные скандалы и тому подобное.

Понимаешь, в ней есть то, что может положить начало чему-то хорошему, и надеюсь, что это не исчезнет. Мне бы хотелось, чтобы она смогла выйти замуж, и когда я говорю, что собираюсь приглядывать за ней, то потому, что посоветовал ей поступить именно так. Если она встретит мужчину, который будет хорош хотя бы наполовину, этого будет достаточно, чтобы ростки, появившиеся в ней, продолжали развиваться в сторону чего-нибудь домашнего, простого, и, если она будет держаться за все это, в будущем мне не придется оставлять ее на произвол судьбы, и я, по крайней мере, смогу быть ей другом – говорю это от чистого сердца.

Напиши мне вновь поскорее. Кланяюсь тебе.

Твой Винсент

Добавлю еще пару слов: ты спрашиваешь меня, в чем я нуждаюсь. Я еще раз поразмыслил над этим, и мне кажется, я не смогу оценить, что мне на самом деле нужно, – список будет слишком длинным: поэтому давай решим, что в наших силах, и постараемся работать с тем, что сможем купить. Возможно, то, что удастся приобрести, покажется недостаточным, но когда жизненные планы осуществляются хотя бы частично, это уже кое-что. Со своей стороны, добавлю: я буду работать с тем, что ты сможешь предоставить.

Там у меня будет меньше расходов, и я буду жить экономнее, чем здесь. По прошествии года я уже смогу добиться существенных успехов только за счет этого. Я также собираюсь заказывать по почте краски и прочее. Итак, если смогу, я, разумеется, возьму с собой некоторый запас, но если это будет невозможно, я не стану из-за этого откладывать отъезд.

Надеюсь, прошедший год все же можно считать удачным, потому что я не пренебрегал работой, а, наоборот, добился успехов в том, в чем был не очень силен. Естественно, многое из того, что я делаю, получается далеко не идеальным, и теперь пришло время бросить силы на исправление этого.

Я писал в предыдущем письме, что Христина сразу же нарушила определенные данные мне обещания и что она поступила довольно скверно: речь идет о ее попытке работать горничной в публичном доме – этот вариант нашла и настоятельно рекомендовала ей мать. Сама Христина сразу же пожалела о содеянном и отказалась от этой работы, однако это все же было проявлением ужасной слабости с ее стороны – поддаться именно в это время, но такова уж она или, по крайней мере, была такой до сегодняшнего дня: в ней пока отсутствует та сила, которая заставила бы сказать решительное «нет» этому. Как бы то ни было, она подталкивает меня к мерам, которые я все время откладывал.

Однако этот случай показал, что она переживает нечто вроде кризиса, и я надеюсь, что он «выражается только в этом, и ни в чем другом». Кроме того, она сама считает, что из нашего расставания в итоге, вероятно, получится что-то хорошее.

А так как у них с матерью слишком крепкая связь, которая может привести к роковым последствиям, то этим двоим предстоит вместе пойти по правильному или по гибельному пути.

Их решение сводится к тому, что она будет делить кров с матерью и обе будут по очереди ходить на работу и стараться жить честно. Таков их план, и на их счету уже есть несколько рабочих дней, я же разместил объявления, а они ежедневно ищут работу и даже получают от этого удовольствие.

Я продолжу это делать: буду давать объявления до тех пор, пока это необходимо, и оказывать поддержку там, где смогу.

Если получится, перед отъездом я заплачу за их комнату на несколько недель вперед и оставлю денег на пропитание: это даст им чуть больше времени на то, чтобы их план по-настоящему сработал и их положение улучшилось. Правда, я еще не обещал им, что буду помогать, потому что сам пока не уверен, что это возможно. Буду действовать по обстоятельствам.

И я настоятельно советую ей выйти замуж по расчету за какого-нибудь вдовца или кого-нибудь еще, добавляя, что для такого человека она должна стать лучше, чем была со мной. И что она сама знает, чего мне в ней недоставало, что теперь она должна стать мудрее и вынести урок из этого, что я совершенно не держу на нее зла, зная, что улучшения и изменения не происходят в одночасье, но к этому ведут, так сказать, определенные шаги, и, отправившись из той точки, в которой она находится сейчас, она может работать над собой, не допуская срывов, не ища связи между своими ошибками и мной и не впадая в уныние, и стремиться только к тому, чтобы стать лучше для другого.

Сейчас она и сама ясно осознает это, и я надеюсь, она никогда не забудет об этом. Их общая слабость заключается в том, что они легко впадают в отчаяние и срываются, однако у них хватает терпения начинать все заново, в чем особенно преуспела Христина, и, хотя она совершила много досадных для меня ошибок, я уверен, в ней есть хорошее, которое оправдывает все остальное, и я не страшусь за ее будущее еще и по этой причине. К такому человеку, как она, сама природа ДОЛЖНА проявлять МИЛОСЕРДИЕ, и я хотел бы быть полностью в этом уверен, и с моей стороны гнусно верить в это лишь отчасти – делая так, я не могу смириться со всем и отказаться от всего того, на что потратил столько усилий в попытке все исправить.

Ты напишешь мне вскоре, не так ли?

383 (321). Тео Ван Гогу. Гаага, пятница, 7 или суббота, 8 сентября 1883

Дорогой Тео,

мои сборы закончены и прочие дела улажены, и как только я получу деньги на дорогу, я отправлюсь в путь. Будет лучше всего, если в этих обстоятельствах я поскорее приступлю к работе. Потому что во время переезда и т. д. нельзя создать ничего стоящего, и я не смогу вновь приняться за дело, пока не окажусь где-нибудь на природе. Итак, надеюсь, что, если в десятых числах ты пришлешь мне немного денег, я смогу уехать; если у меня не получится без пересадок добраться до пункта назначения, я остановлюсь на день-два в деревне неподалеку.

Надеюсь, что все пойдет согласно твоим прогнозам, которых, впрочем, я тоже более или менее придерживаюсь: произошедшее заставит Христину встать на путь истинный. Однако я опасаюсь, что этого не случится и она вновь примется за старое.

На мой взгляд – а я очень близко ее знаю, – она слишком слаба духом и ей не хватает силы воли, чтобы продолжить двигаться по правильному пути.

Когда я говорил с тобой об этом в твой последний приезд, я был готов принять решение, но, по-моему, тогда перед ней лежало две дороги и выбор зависел от нее, а не от меня. Если бы она действительно хотела остаться со мной, если бы это были не просто слова, если бы это проявилось в работе над недостатками, которые делали положение невыносимым, то, полагаю, как бы сложно и бедно мы ни жили, ее постигла бы лучшая участь, чем та, что ожидает ее теперь. Однако я увидел в ней нечто от сфинкса, не способного сказать ни «нет», ни «да». И если ты спросишь меня, что́ она собирается делать, я знаю лишь одно: это уж точно не будет таким правильным, как то, на что она способна.

На днях я убедился, что объявления они просматривают лишь для вида – вероятно, ожидая моего отъезда, чтобы начать заниматься тем, о чем мне не говорят.

Это еще одна причина побыстрее уехать, потому что иначе они могут намеренно все откладывать. И ее мать опять приложила к этому руку.

Этот новый план вновь противоречит тому, о чем они говорили несколько дней назад, и, несомненно, приведет лишь к неприятностям.

И я был бы полным дураком, если бы стал помогать им, в то время как они неискренни со мной, не так ли? Так что я собираюсь просто уехать и по прошествии недель двух написать им, чтобы узнать, как обстоят дела.

Я начинаю верить в то, что должен уехать и тем заставить их серьезно относиться к происходящему. Но такой эксперимент опасен, ведь даже за такой короткий срок они могут многое испортить.

Почему, почему эта женщина так неразумна? Она является полным воплощением того, что Мюссе называл «un enfant du siècle»[192], и, думая о ее будущем, я невольно вспоминаю о разрушенной жизни самого Мюссе.

В Мюссе было нечто возвышенное, и в ней тоже есть нечто подобное, хотя она, несомненно, не художница. Ах, если бы она была ею – хоть немножко! У нее есть дети, и, если бы она сосредоточилась на них еще больше, чем сейчас, в ней появилось бы нечто основательное, хотя и тогда этого было бы недостаточно; впрочем, на мой взгляд, ее материнская любовь, пусть и неидеальная, все же является лучшей чертой ее характера.

Меня тяготит мысль о том, что после моего отъезда она пожалеет о некоторых вещах, захочет стать лучше и будет нуждаться во мне. В этом случае я охотно ей помогу, но тогда мне нужно будет заставить ее ясно осознать то, что ты мне рассказывал о своей знакомой, которая говорила: «Tu m’as trouvé bien en bas, il faut que je remonte»[193]. Наверняка вместо «il faut que je remonte» Христина скажет: «L’abîme m’attire»[194].

Однажды я слышал рассказ о том, что Мюссе и Жорж Санд состояли в любовной связи. Жорж была уравновешенной, полной позитивной энергии и очень усердной в работе. Мюссе был небрежен, равнодушен и даже пренебрегал своей работой.

Отношения этих двух личностей накалились до предела, и они расстались. Впоследствии Мюссе, сожалея о случившемся, предпринял отчаянную попытку вернуть былое, но уже после того, как его положение стало совсем плачевным, а Жорж Санд к тому времени привела в порядок свои дела и полностью окунулась в работу над новой вещью, и ее ответ звучал так: «Слишком поздно. Сейчас это уже невозможно».

Но эти вопросы относятся в большей степени к внутренним переживаниям, и при этом сердца сжимаются от боли сильнее, чем кажется на первый взгляд.

Тео, уехав, я не буду спокоен за нее, наоборот, я буду переживать, потому что боюсь, что она очнется лишь тогда, когда будет слишком поздно, что ее охватит яростное желание заполучить нечто более простое и чистое лишь тогда, когда время будет упущено.

Когда я замечаю в ней нечто от сфинкса, для меня в этом нет ничего нового – это присуще не только ей, но и другим, и это очень плохой знак. Кроме того, если безучастно смотреть в разверзшуюся бездну, это тоже может привести к роковым последствиям, и лучшее средство избежать их – усердный труд. И сейчас, Тео, она слишком часто сидит сложа руки, однако если уныние можно побороть, то лишь работой, и тот, кто этого не понимает, пропадет – его затянет это болото. Я постоянно говорил ей об этом, и порой мне даже удавалось до нее достучаться.

Ты понимаешь, что она оказалась на краю пропасти, не правда ли?

Я не буду тем, кто подтолкнет ее, однако вечно стоять рядом и удерживать ее от падения я тоже не могу. В самом человеке должно быть достаточно здравого смысла, чтобы слушаться, когда его предупреждают об опасности и пытаются помочь.

Я знаю, порой люди, несмотря на уныние, со временем начинают спокойно делать то, что должно, и им становится лучше. Если это ее случай, тем лучше, и тогда она справится.

Когда человек пытается превозмочь тоску, то лучшая поддержка – это дружеское плечо. Это очень важно, даже если этот друг беден. Что ж, разумеется, она все еще может рассчитывать в этом на меня – даже если бы была очень озлобленной; впрочем, такой она бывает порой и сейчас.

Ей понадобится помощь, и я продолжу оказывать ей поддержку, даже после своего отъезда, при условии, что увижу хоть какие-то усилия и добрые намерения с ее стороны. Те люди (ее родственники), которые старались заставить ее порвать со мной, сделали с ней и ее детьми нечто столь же ужасное, как убийство, единственное оправдание этому – их закоснелость и глупость. Ведь если бы не они, ее дела обстояли бы гораздо лучше.

Сделай все возможное, чтобы к десятым числам послать мне столько денег, чтобы я в случае необходимости мог уехать, потому что в данных условиях это будет разумно.

При этом не ставь себя в затруднительное положение, потому что я буду действовать по обстоятельствам и сразу сообщу тебе о своих действиях.

Если денег не хватит, чтобы добраться до Дренте, я остановлюсь на день или больше в Лоосдейнене и подожду там. В прошлом я видел много всего прекрасного в Лоосдейнене, в том числе старые фермы и великолепные эффекты, появляющиеся вечером. В этом случае я, скорее всего, отправлю свой багаж дальше или сдам его на хранение.

Еще сейчас представился удобный случай для того, чтобы отказаться от аренды, и как только придет твое письмо, я уеду отсюда.

Для Христины это послужит знаком, который, возможно, заставит ее проявить больше усердия, я размещу еще несколько объявлений, однако последние два дня она опять провела в безделье, и я опасаюсь, что они в корне поменяли планы.

До свидания, Тео. Скорей бы уже все уладилось, потому что подобные дни, как эти, трудны и приносят мало пользы. Будь здоров, успехов тебе во всем. Верь мне.

Твой Винсент

Надеюсь, что ты не заболел. Некоторое время назад у меня тоже была диарея, но вскоре все прошло. Возможно, яйца – лучшее средство для укрепления желудка, по крайней мере если расстройство вызвано несварением.

384 (322). Тео Ван Гогу. Гаага, понедельник, 10 сентября 1883

Дорогой Тео,

я только что получил твое письмо и прилагавшиеся к нему 100 франков. Завтра я уезжаю в Хогевен, в Дренте. Оттуда я отправлюсь дальше и уже по прибытии сообщу тебе свой адрес.

Так что ни в коем случае больше не пиши мне сюда. И советую тотчас черкнуть пару слов об этом дяде Кору, раз он, как ты сам говоришь, может мне туда написать. Если он уже это сделал, лучше всего, если он попросит на почте вернуть ему письмо, потому что я пока не знаю, по какому адресу остановлюсь, и лишь позднее смогу сообщить его почтовому отделению или хозяину квартиры.

Мой друг Раппард тоже отправился в путешествие и, уже оставив Дренте позади, почти достиг Терсхелинга. Из Дренте он написал мне: «В этих краях царит очень серьезная атмосфера, фигуры местных жителей постоянно напоминали мне о твоих этюдах. Что касается жизни, то дешевле, чем здесь, ты точно нигде не устроишься. На мой взгляд, территория на юго-востоке (это та местность, которую я имею в виду) наиболее оригинальна».

Тео, разумеется, я уезжаю с чувством глубокой грусти, и эта грусть была бы не такой всеобъемлющей, если бы я был уверен в том, что эта женщина достаточно энергична, и не ставил под сомнение ее добрые намерения. Как бы то ни было, суть тебе известна. Что касается меня, мне нужно двигаться дальше, иначе я и сам пойду ко дну, не принеся ей никакой пользы. Пока она по собственной воле не станет более инициативной, пока короткие вспышки не сменятся непрерывной активностью, она останется в том же ненадлежащем положении, и даже если у нее будет три покровителя вместо меня одного, то и они ничем не смогут помочь, если она сама не будет делать все от нее зависящее. Но как же дети, которые мне так полюбились? Я не смог сделать для них все, но если бы только эта женщина проявила больше усердия!

Однако хватит ныть, я должен проявить упорство и добиваться цели, несмотря ни на что.

Итак, я поостерегся и не решился купить красок, потому что там, куда я приеду, мне тотчас предстоит заплатить за доставку вещей, затем за проживание и отложить деньги на дорогу дальше. Однако, если нам повезет и дядя Кор даст немного денег, я оттуда смогу заказать по почте то, что я уже выбрал. Чем раньше это произойдет, тем лучше. Поэтому, как только у тебя будут новости и мой новый адрес, напиши мне. И разумеется, меня устраивают предложенные условия (относительно частичного возмещения 100 франков), более того: если у тебя будет туго с деньгами, повремени с отправкой полученной от него суммы.

Сам я думаю, что К. М., скорее всего, ничего не станет делать.

В любом случае, брат, я очень ценю твой решительный и предусмотрительный поступок – незамедлительно послать мне деньги. Будучи там, я смогу обустроиться, и мы сами сможем разумно расходовать средства, даже если не придется рассчитывать на помощь со стороны. Поэтому благодарю тебя за это, уверен, что из этого выйдет толк. Я собираюсь остаться там до тех пор, пока ты, например, не приедешь в следующем году в Нидерланды – я не хочу упустить возможность повидать тебя. Таким образом, я стану свидетелем смены всех времен года и получу представление о характерных особенностях этого региона.

Я справил себе паспорт для передвижения по стране сроком на 12 месяцев. Благодаря чему у меня теперь есть право совершать поездки туда, куда мне будет угодно, и оставаться там так долго, как мне заблагорассудится.

Очень рад, что смогу продвинуться в своем ремесле, потому что тем самым я помогу нам обоим. Я рассчитываю, что на проживание и еду у меня будет уходить 50 франков [в месяц], остальное – на работу, и это очень большая разница по сравнению с тем, что я мог позволить себе здесь в сложившихся обстоятельствах. Итак, даже если никто нам не помогает, мы не должны сидеть сложа руки.

На этом прощаюсь с тобой, потому что сегодня мне еще предстоит многое уладить. Черкни пару слов К. М. На днях я сообщу тебе свой адрес – если все сложится удачно, то уже завтра вечером. До свидания, жму руку.

Твой Винсент

Ты недавно написал мне: «Возможно, взятые тобой обязательства заставят тебя поступить иначе или сделать нечто подобное». Эти слова сразу заставили меня серьезно задуматься. И так как моя работа требовала от меня сделать этот шаг и уехать, я пришел к выводу, что имею более серьезные обязательства перед моим творчеством, чем даже перед Христиной, и нельзя допустить, чтобы из-за этой женщины пострадало дело. В прошлом году все было иначе, поэтому сейчас, на мой взгляд, настало подходящее время для того, чтобы я отправился в Дренте. Но при этом я испытываю двойственное чувство и хотел бы суметь выполнить оба обязательства, что невозможно в нынешних обстоятельствах – из-за отсутствия средств и, что важнее, из-за того, что на Христину нельзя положиться.

На обратной стороне ты найдешь несколько набросков. Я пишу в спешке, вернее, уже поздно.

Как бы мне хотелось прогуляться с тобой здесь и заняться живописью! Полагаю, сельская местность покажется тебе очаровательной и убедительной. До свидания. Надеюсь, что у тебя все хорошо и что тебе будет сопутствовать удача. Во время путешествия я непрестанно думал о тебе. Жму руку.

Дорогой брат,

только что пришло твое письмо, я читал и перечитывал его с интересом, и мне стало ясно то, о чем я уже думал однажды, не понимая, что с этим делать. Между нами есть то общее, что у нас имеется время, когда мы можем спокойно рисовать невозможные мельницы, и тогда наши рисунки непосредственно связаны с вихрем наших мыслей и честолюбивых желаний – бесполезных, потому что они не интересуют никого, кто мог бы пролить свет на них (только художники способны помочь найти правильный путь, но их мысли заняты чем-то иным). Это тяжелая внутренняя борьба, которая заканчивается разочарованием или отказом от своих желаний из-за их непрактичности, и как раз в двадцать лет человек в порыве отчаяния может поддаться этому. Как бы то ни было, если я когда-нибудь сказал тебе то, что невольно способствовало отказу от тех или иных идей, это случилось потому, что мои мысли в то время совпали с твоими, иначе говоря, я считал кое-что совершенно неосуществимым; но если взять ту безнадежную борьбу, когда ты понимаешь, что помощи ждать неоткуда, то она мне знакома, вместе с неприятным чувством, которое пробуждает. Несмотря на все усилия, с этим ничего не поделать – начинаешь считать себя сумасшедшим или я не знаю кем. Когда я жил в Лондоне, то, возвращаясь по вечерам домой с улицы Саутхэмптон, часто останавливался порисовать на набережной Темзы, и результат был совершенно ужасным. Если бы только мне разъяснили тогда, что такое перспектива, от скольких мучений это знание избавило бы меня, как далеко я сейчас продвинулся бы в своих поисках! Ладно, fait accompli[199] есть fait accompli. В то время этого не случилось: не осмелившись спросить об этом Боутона, потому что его присутствие вызывало во мне чрезвычайный трепет, я однажды обратился к Тейсу Марису, но и у него не нашел поддержки, которая была мне так необходима для создания первых вещей и для понимания азов.

Повторяю, что верю в тебя как в художника и что ты еще можешь им стать, в скором времени тебе действительно придется задуматься, являешься ли ты им или нет, сможешь ли ты создать что-то или нет, если освоишь те самые азы, и одновременно тебе нужно побыть на пшеничном поле и в степи, чтобы пересмотреть сказанные тобой слова: «Раньше я был частью природы, но теперь я так не чувствую». Должен тебе признаться, брат, что сказанное тобой глубоко тронуло меня. И у меня случались времена нервного, бесплодного перенапряжения, когда дни напролет самые прекрасные уголки природы казались уродливыми именно потому, что я не чувствовал себя их частью. Вот до чего доводят мощеные улицы, работа в помещении, переживания и расшатанные нервы.

Не обижайся, если я скажу тебе, что твоя душа сейчас больна, – поверь мне, это так: плохо, что ты больше не бываешь на природе, и я полагаю, что эту ошибку следует исправить в первую очередь. По-моему, хорошо, что ты сам чувствуешь разницу между нынешним расположением духа и тем, каким оно было в прошедшие годы. И соглашайся со мной не колеблясь, когда я говорю, что тебе надо постараться вернуть былое настроение.

Сейчас я должен заглянуть в собственное прошлое и понять, что́ было не так, почему столько лет подряд я пребывал в состоянии бездушного оцепенения, пытаясь выбраться из него, в результате чего положение лишь усугублялось, а не улучшалось.

Я не только был равнодушен и невосприимчив к природе, но, что хуже, был таким же в отношениях с людьми.

Говорили, что я сошел с ума, но сам я так не считал, хотя бы потому, что в глубине души понимал, что болен, и старался это преодолеть. Раз за разом я предпринимал efforts de perdu[200], которые ни к чему не приводили, пусть так, но благодаря навязчивой идее о том, что мне нужно вновь вернуться в нормальное состояние, я всегда понимал разницу между своими отчаянными поступками, метаниями, мучениями и чувством собственного «я». По крайней мере, мои мысли были примерно следующими: «Хорошо бы найти какое-нибудь занятие или отправиться куда-нибудь, я должен выздороветь, я преодолею недуг, только бы мне хватило терпения».

Не думаю, чтобы так рассуждал Бокс, например, который действительно сошел с ума, – и поэтому, повторяю, с тех пор я очень много размышлял об этом и о годах, в течение которых я тяжело трудился, и пришел к выводу, что в сложившихся обстоятельствах я мог быть только таким, и никаким иначе.

Итак, земля ушла у меня из-под ног. Когда с человеком происходит такое, он становится совсем несчастным, кем бы он ни был. В фирме Гупиля я провел шесть лет – я сроднился с ней и полагал, что, даже покинув ее, не забуду эти шесть лет усердной работы и что, если мне нужно будет где-нибудь отрекомендоваться, я спокойно смогу сослаться на свое прошлое.

Отнюдь нет: решения принимаются стремительно и без лишних раздумий, почти никто не задает вопросов и не вступает в споры. Действия людей основываются на весьма случайных, весьма поверхностных впечатлениях. И стоит тебе покинуть салон «Гупиль и К^о», как никто больше не вспоминает, что это за фирма. Это такое же имя, как Икс и К^о – оно не имеет значения, и на тебя смотрят просто как на «человека без должности». Вдруг, внезапно, драматично, повсюду, вот так! Разумеется, когда у тебя есть чувство собственного достоинства, ты не будешь говорить: «Я тот-то и тот-то, работаю тем-то и тем-то». Устраиваясь на новую должность, следует представляться со всей серьезностью, не тратя много слов, рассчитывая на то, что тебе удастся возложить руку свою на плуг. Однако «человек без должности», l’homme de quelque part[201], тотчас начинает вызывать у всех подозрения.

Представим, что твой новый начальник занимается какими-то таинственными делами и его единственная цель – деньги. Сможешь ли ты, приложив все свои усилия, сразу же помочь ему достигнуть желаемого результата? Маловероятно, не правда ли? Но все же, несмотря ни на что, он требует, чтобы ты приносил доход. Ты, в свою очередь, желаешь узнать больше о его делах, но то, что он показывает или рассказывает, вызывает у тебя довольно стойкое отвращение.

И вскоре ты оказываешься «человеком без должности», а он говорит тебе: «Я больше в вас не нуждаюсь». Понимаешь, чем дальше, тем чаще ты становишься «человеком без должности». Куда бы ты ни отправился – в Англию или в Америку, – это везде станет мешать тебе, потому что ты везде будешь деревом, лишенным корней. А корни твои – в фирме «Гупиль и К^о», с которой ты связан с младых ногтей, в фирме «Гупиль и К^о», которая косвенно является причиной твоих расстроенных чувств, ведь ты с юных лет привык считать ее прекраснейшей, лучшей, величайшей на всем белом свете, в фирме «Гупиль и К^о», где, если ты вновь обратишься туда – чего я в свое время не сделал, не смог из-за того, что мое сердце было слишком переполнено чувствами, – отнесутся к тебе с презрением, сказав: «Ваши дела нас больше не касаются» или что-нибудь в этом роде. И вот человек оказывается лишенным корней, и мир отворачивается от него, говоря, что он сам стал причиной этого. Это факт – твое место больше не признает тебя. Я был слишком подавлен, чтобы противостоять этому, и не помню, чтобы когда-либо мог говорить об этом так откровенно, как сейчас с тобой. И я делаю это потому, что прочел в твоем письме: «Поведение этих господ чуть не вывело меня из себя, когда я разговаривал с ними на этой неделе» – и очень удивился, ибо полагал, что, хотя они вели себя так со мной, они никогда не осмелятся поступить так с тобой. Старина, ты знаешь, как обстоят мои дела, но если что-то делает тебя несчастным, не думай, что ты ОДИНОК. Это слишком тяжелая ноша, чтобы нести ее в одиночку, и я в какой-то мере понимаю, что она собой представляет. Итак, настаивай на своем и не позволяй чувству горечи взять верх: если эти господа пойдут на такой шаг, сохраняй достоинство и прими свою отставку только на тех условиях, которые гарантируют тебе новое трудоустройство. Они не стоят того, чтобы терять самообладание, не делай этого, даже если они будут тебя провоцировать. Я разозлился и ушел на все четыре стороны. Однако мое положение отличалось от твоего, я был одним из худших работников, а ты – один из лучших; и все же, боюсь, покинув фирму, ты тоже почувствуешь то, что я говорил о потере корней, поэтому сохраняй хладнокровие, умей постоять за себя и не дай им уволить себя без запасов на трудные времена, когда ты будешь вынужден начинать все заново. И помни, что, даже если ты лишишься устоявшихся связей и тебя постигнут неудачи, не стоит отчаиваться.

Даже в самом крайнем случае НЕ уезжай в Америку: там все будет так же, как и в Париже. Нет, если тебе захочется сказать: «Я скроюсь от всех», это должно вызвать у тебя подозрение. Со мной такое тоже бывало, надеюсь, ты этого избежишь. Но если все же нет, то, повторю, это должно вызвать у тебя подозрение; сохраняй полнейшее хладнокровие и сопротивляйся этому, скажи себе: «Это доказывает, что я уперся в стену. Стена воздвигнута, чтобы преграждать путь быкам, я тоже бык, но у меня есть разум, и это бычье упрямство я употреблю на то, чтобы стать художником». Иными словами, отойди прежде, чем разобьешь лоб о стену, вот и все. Я не утверждаю, что все будет именно так, и надеюсь, что ты все-таки не упрешься в стену. Но если предположить, что где-то в конце есть водоворот, который может выбросить тебя на острые скалы, думаю, лучше избежать этого, не так ли? Возможно, ты и сам знаешь о существовании таких скал, потому что уже вытащил меня из такого водоворота, когда я потерял всякую надежду выбраться из него и был уже не в силах сопротивляться.

Я имею в виду, что, отправляясь в плавание по этим водам, тебе следует выбирать широкий фарватер. Тебя начинает затягивать одно-единственное течение – я говорю только о тех вещах, в которых уверен, – то, где ты больше не являешься частью природы. Не покажется ли тебе странным то, что я осмелюсь тебе сказать далее? Немедленно, с самого начала, именно сейчас, а не позже поменяй курс так, чтобы восстановить связь с природой! Чем дольше ты будешь пребывать в разрыве с ней, тем больше будешь поддерживать своего (и моего) извечного врага – Нервозность. У меня гораздо больше опыта по части злых шуток, которые она может сыграть с тобой. Сейчас ты начинаешь входить в фарватер, который может вывести тебя из равновесия, ведь твоя связь с природой нарушена. Отнесись к этому спокойно, как к признаку отклонения от курса, и скажи: «Ах нет, пожалуйста, только не сюда». Старайся увлечься, заинтересоваться чем-то новым, поразмышляй, например, вот о чем: «В сущности, перспектива – наипростейшая вещь, а светотень – обычное, нехитрое дело». Это должно быть тем, что говорит само за себя, иначе не будет интересно. Попробуй таким образом вернуться к природе.

А теперь, дружище, просто поверь мне, что именно сейчас, пока я пишу эти строки, ко мне вернулось то ощущение, которое посетило меня много лет назад. Например, я вновь получаю удовольствие от ветряных мельниц и испытываю, особенно здесь, в Дренте, примерно те же чувства, что и тогда, когда впервые начал видеть прекрасное в искусстве. Ты, пожалуй, назовешь это нормальным состоянием, не так ли: видеть красивые вещи в природе, пребывать в достаточно спокойном расположении духа, чтобы нарисовать или написать их? И если предположить, что ты однажды упрешься в какую-нибудь стену, разве тебе не захочется прогуляться с тем, кто пребывает в таком же умиротворенном настроении, как я сейчас, чтобы отвлечься от тревожных мыслей именно тогда, когда из-за нервозности в них появляется нотка отчаяния? Ты остался прежним и, по сути, не изменился, но нервы начинают подводить тебя из-за постоянного перенапряжения. Так что береги их и не относись к этому легкомысленно, ведь они могут заставить тебя вспылить или совершить необдуманный шаг; впрочем, тебе самому кое-что известно об этом.

Тео, пойми меня правильно, сейчас ты оказываешь поддержку родителям, Вил, Мари и в особенности мне, и тебе кажется, что ради нас ты должен проявлять упорство, и, поверь, я чувствую, как ты переживаешь, – по крайней мере, я способен почувствовать многое из этого. Задумайся на минутку: к чему стремишься ты и чего желаем достичь мы все – папа, мама, Вил, Мари и я сам? Мы хотим остаться на плаву, при этом поступая правильно, мы все хотим в итоге занять достойное, а не скверное положение, не так ли? Мы все единодушно и искренне желаем этого, несмотря на все наши сходства и различия. Как мы все можем противостоять превратностям судьбы? Все, все без исключения должны смиренно трудиться и сохранять спокойствие. Разве я не прав, оценивая так положение дел в целом? Хорошо, с чем мы сейчас столкнулись? Мы столкнулись с бедой, которая, затронув тебя, коснется и всех нас. Ну и пусть. Что нам теперь делать? Прийти в растерянность? Не думаю, что мы склонны к этому, даже если при этом пострадают нервы в нашем теле или более тонкие, чем нервы, волокна сердца.

Nous sommes aujourd’hui ce que nous étions hier[202], даже если сверкают молнии и гремит гром. Способны ли мы хладнокровно все воспринимать? Это простой вопрос, и я не вижу причины, почему бы нам не быть способными к этому. И еще я вижу вот что: мы правильно относимся друг к другу, и, чтобы так было и впредь, нам, по-моему, стоило бы установить более тесные связи и уладить наши разногласия.

Во-первых, я был бы рад, если бы твои отношения с Мари обрели более прочную основу – иными словами, чтобы они по возможности были подкреплены формальными взаимными обязательствами.

Во-вторых, мне бы хотелось, чтобы мы все осознали: чрезвычайные обстоятельства требуют того, чтобы Брабант вновь открыл свои двери для меня. Я сам не хотел бы возвращаться туда, но в случае надобности можно сэкономить на моей плате за жилье, благодаря тому что у отца есть дом, за проживание в котором мне не нужно будет платить.

Я нахожусь на той стадии, когда моя работа может вскоре начать приносить некий доход. Если сейчас мы до предела сократим расходы, снизив их еще больше, я, возможно, смогу зарабатывать, а не тратить и приносить прибыль, а не убытки.

Если вопрос заключается в том, что мы должны зарабатывать, то, на мой взгляд, это наш шанс, при условии, что дома проявят терпение и отнесутся с пониманием к моим потребностям, особенно если мне понадобятся модели: тогда даже домочадцам следует принять участие. По части позирования они должны делать то, чего я от них требую, и верить в то, что у меня на это есть свои причины. Если я попрошу маму, Вил или Лис побыть моделями, они должны согласиться.

Разумеется, я не буду предъявлять неразумных требований. Ты помнишь, отчего я покинул родительский дом: основной причиной было почти полное отсутствие взаимопонимания. Сможем ли мы все же ужиться под одной крышей? Да, на протяжении некоторого времени, если придется и если обе стороны понимают, что наступили чрезвычайные обстоятельства и все должно подчиняться им. В то время я надеялся на понимание и не собирался их покидать – я ушел только тогда, когда мне было сказано: «Уходи!»

Как бы то ни было, я говорю об этом потому, что понимаю: может случиться так, что ты должен будешь получить свободу действий, и если для этого мне потребуется пожить дома, то, на мой взгляд, мы с отцом должны тотчас же согласиться. Впрочем, если этого не понадобится, тем лучше. Но я не настаиваю на том, чтобы непременно остаться в Дренте, ведь место не так уж много значит для меня.

Будь уверен: в этом отношении я готов сделать все, что ты посчитаешь целесообразным.

Итак, сегодня я, не тратя лишних слов, напишу отцу следующее: «Если Тео посчитает необходимым свести к минимуму мои расходы и мне нужно будет пожить дома, я надеюсь, что нам обоим хватит мудрости не вступать во взаимные распри и, не упоминая того, что случилось в прошлом, приспособиться к новым обстоятельствам». Я больше ничего не напишу о тебе или о твоих делах; кроме того, если придется вернуться домой, я не собираюсь говорить о тебе иначе, чем в общих выражениях. И пока что я не буду упоминать Мари.

Возможно, Тео, если бы ты еще год назад сказал, что точно не станешь художником и намерен заниматься тем же ремеслом, что и сейчас, я принял бы это, но теперь я не могу полностью с этим смириться – история искусства знает немало примеров, когда оба брата становились художниками. Я понимаю, что будущее непредсказуемо, по крайней мере, я признаюсь, что не ведаю, как все обернется. Однако я, несомненно, верю в тебя как в художника, и мою веру подкрепляют некоторые пассажи из твоего письма.

Послушай, я должен дать один неотложный совет: позаботься о своих нервах, воспользуйся любыми средствами, чтобы сохранить свою нервную систему в состоянии равновесия. Если получится, ежедневно беседуй с врачом: не из-за того, что он может оказать всестороннюю помощь, но потому, что сам разговор с доктором на эту и прочие темы продемонстрирует тебе: вот это – мои расшатанные нервы, а вот это – я.

Это вопрос самопознания, достижения внутреннего покоя, вопреки тому, какое влияние на это должны оказывать наши нервы. Полагаю, вся идея о том, чтобы скрыться от всех, вызвана нервным перенапряжением. Ты поступишь мудро и правильно, если так ее и воспримешь. Я не надеюсь, что ты преуспеешь в делах, я не надеюсь, что ты окажешься ловок в финансовых вопросах, – я надеюсь, что ты станешь художником. Если ты сумеешь сохранить невозмутимый вид и добиться того, чтобы кризис, который намеренно вызвали эти господа, не произвел на тебя никакого воздействия, скажи им: «Я не уйду вот так, и уж точно не сейчас, я никогда не соглашусь на это». Можешь добавить: «У меня есть планы, но они не связаны с коммерцией, и как только я смогу воплотить их в жизнь, я совершенно спокойно уволюсь; но пока этого не случилось, и, если вы не видите в моей работе никаких ошибок, оставьте все как есть; только знайте, что вы сильно ошибаетесь, полагая, что я уйду лишь потому, что вы делаете мое пребывание здесь невыносимым, или по другой вздорной причине. Если вы хотите меня уволить – что ж, я тоже не хочу здесь оставаться, но следует уладить все полюбовно и в надлежащем порядке, и, само собой, мое положение не должно стать шатким». Так или иначе, постарайся убедить их в том, что ты совершенно серьезен и спокоен и это не изменится, что ты совершенно не желаешь оставаться, но все же не собираешься увольняться, пока не дождешься благоприятной минуты. Мне кажется, именно так ты должен противостоять им, тем, кто пытается заставить тебя уйти, до невозможности усложняя тебе жизнь. Вероятно, они думают, что ты уже пытаешься договориться с кем-то на стороне; в таких случаях попытки отравить человеку существование, чтобы заставить его уйти, могут принять довольно отвратительные формы. Если они прямо сейчас начнут вести себя скверно по отношению к тебе, ничего не поделаешь, тогда не стоит откладывать, – скорее всего, лучше спокойно объяснить им, что ты готов уволиться, но на определенных условиях.

Тем временем дай мне знать, если мой переезд в родительский дом – на какое-то время – упростит тебе жизнь. И еще кое-что: папа, мама, Вил, Мари, я – одним словом, все мы нуждаемся в тебе самом больше, чем в твоих деньгах. То, что ты хотел скрыться от всех, – это всего лишь расшатанные нервы, и не более.

Как бы то ни было, восстанови – постарайся восстановить, пусть это и не произойдет в одночасье, – связь с природой и людьми. И если нет другого способа это сделать, кроме как стать художником, стань им, даже если ты предвидишь на этом пути много трудностей и непреодолимых препятствий.

Послушай, напиши мне поскорее – обязательно сделай это. Жму руку.

Дорогой брат,

сегодня воскресенье, и ты не выходишь у меня из головы. О том, что относится к торговле, по-моему, вполне можно сказать: «чем дольше этим занимаешься, тем больше надоедает», а о картинах – «тем больше увлекает»; «увлекает» – в самом серьезном смысле, в смысле жизнерадостности, бодрости, энергии. О, я бы сказал: давай оставим простых людей, как они есть – во всех отношениях, – но если они остаются как есть в отношении того и сего, разве не нелепы все эти правила приличия и условности, разве они не плохи по-настоящему? Поддержание определенного положения заставляет сознательно и преднамеренно совершать какие-то низости, лицемерить. Это я называю роковой стороной, даже «черным лучом», пусть речь не идет ни о каком луче.

Возьмем теперь барбизонских художников: я не только понимаю их как людей, но всё, малейшие, сокровенные детали искрятся в моих глазах духом и жизнью. «Хозяйство» художника, с его крупными и мелкими неприятностями, с его бедами, с его печалями и горестями, – за ним стоит некая добрая воля, некая искренность, что-то поистине человечное.

Как раз не поддерживать определенное положение, не думать об этом – если принять «увлекает» в самом серьезном смысле как «интересоваться» – для себя я тогда говорю «увлекаться». И теперь насчет «досаждать, надоедать». Я говорю это, потому что пренебрегаю просвещением или тому подобным? Совсем наоборот: потому что я считаю просвещением и уважаю истинно человечное, жизнь согласно природе, а не вопреки природе. Я спрашиваю: что в наибольшей степени делает меня человеком? Золя говорит: «Я художник, я хочу жить во всеуслышание» – он хочет жить без задних мыслей, наивным, как ребенок, нет, не как ребенок, а как художник, с доброй волей; жизнь открывается передо мной, и я что-нибудь найду в ней, и я буду стараться изо всех сил.

Придерживаться всех заранее условленных манер, общепринятого – как это, вообще-то, ужасно педантично, как это нелепо; человек, который думает, что он все знает и что все происходит так, как он думает, будто не всегда и не все в жизни было бог весть каким всемогущим добром и одновременно элементом зла, из-за которого над нами чувствуется нечто бесконечное, бесконечно больше, могущественнее, чем мы. Человек, который не чувствует себя малым, который не сознает, что он всего лишь точка, – как он, в сущности, не прав. Теряем ли мы что-то, отбрасывая некоторые привитые с детства понятия о сохранении положения или рассматривая некоторые правила приличия в качестве первостепенных? Сам я не думаю, теряю или не теряю, знаю только, что, по моему опыту, эти понятия и правила приличия не имеют никакого смысла, а зачастую даже фатальны – да, решительно плохи. Я прихожу к выводу, что ничего не знаю и что одновременно жизнь, в которой мы существуем, так загадочна, что система «приличий» явно слишком тесна. А значит, она утратила мое доверие.

Как я теперь поступлю? Обычно спрашивают: «Какова твоя цель? Каковы твои устремления?» О, наверное, я буду делать то, что буду делать. Как? Наперед не знаю. А ты, так педантично задающий мне этот вопрос, знаешь ли ты, какова твоя цель, каковы твои устремления? Теперь говорят: «Если у тебя нет цели, нет устремлений, ты бесхарактерный». Мой ответ таков: я не говорил, что у меня нет цели, нет устремлений, я сказал, что считаю безмерно педантичным желание заставить кого-то дать определение неопределимому.

Вот мои мысли по поводу некоторых жизненных вопросов. Много рассуждать об этом – одна из тех вещей, о которых я говорю «надоест». Живи, делай что-нибудь – это занятнее, это положительнее.

Короче говоря, в чем-то отдавать должное обществу, но чувствовать себя совершенно свободным, верящим не в собственный рассудок, а в «разум», верящим своему собственному рассудку, хотя я не путаю его с «разумом» (мой рассудок – человеческий, разум – божественный, но между ними существует связь), дорогу мне указывает моя совесть, хотя я знаю, что этот компас не всегда работает точно.

Мне хотелось бы, чтобы, думая о прежнем поколении художников, я вспоминал твое выражение: «Они были УДИВИТЕЛЬНО веселыми». Я хочу сказать, что, если бы ты стал художником, в тебе должна была бы быть частица той самой удивительной веселости. Она необходима как противовес печальной стороне обстоятельств. С этим сделаешь больше, чем с любым другим. Нужно обладать определенным гением, не могу подобрать другого слова, в точности противоположного тому, что называют «тяжеловесным». Только не говори, что ни я, ни ты не могли бы этим обладать. Я говорю это, поскольку считаю, что мы должны изо всех сил постараться стать такими, я не утверждаю, что ты или я уже стали такими в достаточной степени, – я говорю, давай приложим к этому все усилия – потому что в этих письмах я хочу показать, что, по моему мнению, ты не ошибаешься, хотя, как я считаю, ты в любом случае понимаешь, что́ я думаю о том и этом. На мой взгляд, весь план намного выиграл бы, если бы ты и твоя женщина оставались вместе.

И если ты чувствуешь, что тебе и ей по природе свойственно даже стремление получать удовольствие – удивительное веселье и не знаю уж какая удивительная молодость – вопреки обстоятельствам, и я не считаю такое невозможным, ведь ты сказал, что она умна, – что ж, вместе вы достигнете большего, чем в одиночку. А когда люди с одинаковой чувствительностью, которых постигли одинаковые, довольно серьезные невзгоды, соединяются, чтобы идти по жизни вместе, это гораздо лучше, чем идти в одиночку, сказал бы я.

И я говорю: если это так, если происходит такое соединение, чтобы вместе идти по жизни, это бесконечно больше всех правил приличия и выше того, что станут об этом говорить.

И я хотел тебе сказать, что здешние люди не кажутся мне неприятными или интриганами. Здесь есть какая-то доброжелательность, и, по-моему, здесь можно делать именно то, что тебе больше всего подходит. Здесь удивительно юная атмосфера.

Знаю, у всех этих вещей есть роковая денежная сторона, но я говорю: давай, насколько возможно, ослабим их денежную сторону, прежде всего не слишком ее боясь и чувствуя, что, если с любовью, прекрасно понимая и поддерживая друг друга, вместе приняться за работу, многие вещи, которые иначе были бы невыносимыми, смягчатся, а то и совсем изменятся. Что до меня, то, если бы нашлось несколько человек, с которыми можно поговорить об искусстве, которые чувствуют и хотят чувствовать, моя собственная работа очень выиграла бы, я больше чувствовал бы себя собой, больше был бы самим собой. Если в первый промежуток времени окажется достаточно денег, чтобы мы справились, то к концу его я буду зарабатывать. Чем больше я об этом думаю, тем больше все для меня выглядит так, как я чувствовал изначально.

Сердцем ты отчасти в доме «Гупиль и К^о», но они об этом не просят, а выдвигают, в своей заносчивости, неразумные требования. Это для тебя в первую очередь большой удар, то, что причиняет сильную внутреннюю боль. И дело не только в деньгах, это у тебя в сердце, это сердечный недуг. С этой сердечной болью ты начнешь ту же карьеру и, возможно, опять с тем же результатом. Смотри, стоит ли это делать? Я говорю, что сомневаюсь. Как мне кажется, ты, будучи очень молодым, поступаешь вовсе не легкомысленно, рассуждая: я получил свое от торговли предметами искусства, но не от искусства; оставлю торговлю и поищу этого в сути самой профессии. В свое время это должен был сделать я. То, что я ошибался, есть следствие неправильного представления, которое, пожалуй, можно объяснить тем, что тогда я еще не знал, как обстоит дело с образованием и с Евангелием, я же ничего об этом не знал и идеализировал все это. Ты спросишь, можно ли и в искусстве обойтись без сотворения идеалов, не имеющих никакого смысла в нынешних условиях. Хорошо, дай ответ себе самому, я тоже дам ответ себе самому, спрашивая: Барбизон или голландская школа живописи действительно существуют или нет?

Каким бы ни был мир искусства, это не какая-нибудь гниль. Напротив, он становился все лучше и лучше, и, возможно, высшая точка уже достигнута, но в любом случае мы еще очень близки к ней, а пока мы с тобой живы, пусть нам даже исполнится сто лет, останется и настоящее воодушевление. Значит, хочешь работать кистью – засучи рукава. А если бы пришла женщина, ей, конечно, тоже пришлось бы работать кистью.

Здесь всем пришлось бы работать кистью. Жене одного из Ван Эйков тоже пришлось.

Нужно начать с того, что сказать – со всем возможным мужеством, веселостью, энтузиазмом: ни один из нас ничего не умеет, и все-таки мы художники. Наше желание – это действие. Вот как должно быть в моем представлении. Мы живем сегодняшним днем, и если не работаем «как множество негров», то должны умирать от голода или выставлять себя на посмешище. А к этому мы питаем огромное отвращение, поэтому мы должны и будем работать. Это невыполнимо для людей, у которых совершенно нет того, что я назвал бы удивительной молодостью и в то же время серьезностью, которая чертовски серьезна.

Это как работать с полной отдачей.

Теперь – если бы это было домыслом, я не мог бы так об этом думать – здесь идет борьба за то, чтобы вырваться из мира условностей и домыслов. Это нечто хорошее, нечто мирное, справедливое дело. Мы изо всех сил постараемся заработать себе на хлеб, но именно в буквальном смысле. К деньгам, пока они не нужны для удовлетворения насущных жизненных потребностей, мы равнодушны. Мы не будем делать того, чего придется стыдиться. Мы можем прогуливаться на природе и работать, простодушно испытывая то, что Карлейль называет «совершенно королевским чувством». Мы можем работать, потому что мы честны. Мы говорим, что в детстве ошиблись или, скорее, должны были слушаться и заниматься тем, чем можно заработать на хлеб. Потом произошло много всего, и мы сочли нужным стать ремесленниками. Дело в том, что некоторые обстоятельства требовали от нас слишком многого.

Если бы ты с кем-нибудь об этом поговорил, думаю, все стали бы тебя отговаривать и т. д. Разве что женщина, с которой ты сейчас, не стала бы. Если у тебя уже есть решение для себя самого, избегай людей, чтобы они не смогли отнять у тебя силу воли. Именно тогда, когда человек еще не утратил свою внешнюю неловкость, не сбросил шелуху, достаточно сказать «ни на что не годен», чтобы вызвать подавленность на полгода, а в конце концов становится ясно, что не нужно было позволять себя дезориентировать.

Я знаю двух человек, внутри которых идет спор между «я художник» и «я не художник».

Это Раппард и я сам. Борьба, иногда страшная, борьба, как раз и отличающая нас от некоторых других, тех, кто воспринимает это не так серьезно. Для нас самих она иногда трудна: после меланхолии – немного света, немного движения вперед; кое в ком борьба не так сильна, может быть, им работается легче, но и характер развивается меньше. Внутри тебя, наверное, тоже начнется такая борьба, и я говорю: знай, ты рискуешь тем, что люди, несомненно имеющие самые добрые намерения, выведут тебя из душевного равновесия.

Если что-то в тебе говорит «ты не художник», именно тогда рисуй, старина, и этот голос тоже стихнет, но только благодаря этому. Тот, кто, чувствуя это, идет к друзьям и жалуется на свою беду, теряет часть своей мужественности, частицу того лучшего, чем он обладает. Твоими друзьями могут быть только те, кто борется с этим сам, кто своими действиями побуждает к действию тебя.

За дело нужно браться с апломбом, с уверенностью, что делаешь что-то надлежащее, как крестьянин направляет свой плуг или как наш друг исправляет наброски, все равно сам. Если у тебя нет лошади, ты сам становишься своей лошадью – здесь так поступают многие. И это следует рассматривать не как изменение, а как проникновение дальше вглубь.

Ты годами учился видеть искусство и теперь, уже зная, что хочешь делать, пойдешь дальше. Не думай, что этого мало.

Ты бываешь решительным, ты знаешь, чего хочешь.

Мне всегда очень нравилось высказывание Гюстава Доре «я обладаю воловьим терпением» – я сразу вижу в нем что-то хорошее, некую решительную честность, словом, в это высказывание вложено много, это высказывание настоящего художника. Если подумать о людях, из души которых появляется нечто подобное, то мне кажется, что рассуждения, будто в торговле предметами искусства слишком много слышат о «даре», становятся просто отвратительным вороньим карканьем. «Я обладаю терпением» – как это спокойно, как это возвышенно. Они бы так не сказали, не будь это верно именно из-за вороньего карканья. Я не художник – как это грубо, даже если думать так о себе самом. Разве человек не должен обладать терпением, разве не должен он учиться терпению у природы, учиться терпению, видя, как медленно всходят хлеба, все растет, – разве должен он считать себя законченной мертвечиной и не верить, что вырастет? Стал бы кто-нибудь сознательно препятствовать своему развитию? Я говорю об этом, чтобы показать, почему мне кажутся такой глупостью разговоры о дарах и их отсутствии.

Но кто хочет расти, тот должен упасть в землю. Вот я и говорю тебе: посади себя в землю Дренте – там ты прорастешь. Не засохни на тротуаре. Скажешь, бывают и городские растения? Ну да, но ты – жито, и твое место на ниве.

Рисунок из письма 400

Что ж, я предвижу, что сейчас, по финансовым соображениям, момент может быть неподходящим, но в то же время обстоятельства вмиг сделали бы это возможным. И если бы имелась хотя бы половинная вероятность, по-моему, ты дерзнул бы это сделать. Не думаю, что ты когда-нибудь пожалел бы об этом. Ты развивал бы лучшее, что в тебе есть, вел бы более спокойную жизнь. Ни один из нас не был бы одинок, наша работа стала бы одним целым. Вначале мы могли бы переживать минуты тревоги, мы подготовились бы к ним и настроились бы так, чтобы преодолевать их и не поворачивать назад. Не оглядываться назад, удерживать себя от этого, даже заставлять себя смотреть вперед. Но как раз в то время, когда мы вдалеке от всех друзей и знакомых, мы будем вести борьбу; никто нас не увидит, и это лучше всего – другие могут только помешать. Мы видим впереди победу, мы чувствуем ее в себе. Мы будем так заняты работой, что, положительно, сможем думать только о ней.

Я нисколько не считаю, будто говорю тебе что-то новое, и только прошу: не сражайся со своими лучшими мыслями. Подумай о том, что надо смотреть на вещи с некоторой невозмутимостью, с бодростью, а не унынием. Я вижу это даже у Милле: именно потому, что он был так серьезен, он мог сохранять присутствие духа. В этом есть нечто свойственное не всем направлениям живописи, а только направлению Милле, Израэльса, Бретона, Боутона, Херкомера и многих других. Ведь те, кто ищет истинно простое, сами так же просты, а их взгляды на жизнь так же полны доброй воли и присутствия духа, даже в страданиях.

Подумай обо всем этом, напиши обо всем этом. Это должно быть революцией, которая происходит, потому что должна произойти, – самая очевидная вещь на свете для тебя и для меня, так что я пишу об этом спокойно, и ты тоже подумаешь об этом спокойно, я не сомневаюсь. Жму руку.

Твой Винсент 402 (340). Тео Ван Гогу. Ньив-Амстердам, пятница, 2 ноября 1883

Дорогой брат,

хочу немного рассказать тебе о прогулке в Звело, деревню, где надолго останавливался Либерман и где он работал над этюдами к картине с прачками для последнего Салона.

Где проводили время также Тер Мейлен и Жюль Бакхейзен.

Вообрази поездку по вересковой пустоши в три часа утра, в открытой повозке (я ехал вместе с человеком, у которого остановился, ему было нужно в Ассен на рынок). По дороге, которую здесь называют «дик»[203]; чтобы поднять ее повыше, вместо песка приносили грязь. Это было гораздо забавнее, чем даже на трешкоуте. Как только стало рассветать и повсюду, возле разбросанных по пустоши хибарок, запели петухи, отдельные домишки, мимо которых мы проезжали, в окружении тополей с поредевшими кронами – было слышно, как желтые листья падают на землю, – старая обрубленная колокольня на маленьком кладбище с земляным валом и буковой изгородью, плоские ландшафты, вересковые пустоши и пашни – все, все стало в точности таким, как на прекраснейших картинах Коро. Покой, тайна, мир, какие писал он один.

Тем не менее, когда мы в шесть утра приехали в Звело, было еще совсем темно, а настоящих Коро я видел раньше утром. Каким же красивым был въезд в деревню. Огромные замшелые крыши домов, конюшен, овчарен, сараев. Здесь очень просторные дома среди дубов великолепного бронзового цвета. Тона мха золотисто-зеленые, земли – темные лилово-серые с красноватым, или синеватым, или желтоватым, несказанной чистоты тона в зелени нив. Черные тона влажных стволов выделяются в золотом дожде кружащейся и вихрящейся осенней листвы, которая еще висит растрепанными париками на тополях, березах, липах, яблонях, будто ее туда задуло ветром, а между ними просвечивает небо. Небо однотонное, чистое, светлое, но не белое, а лиловое, о котором не рассказать словами, – белое, в котором видно переливающееся красное, синее и желтое, которое все отражает, ощущается повсюду над головой, подернутое дымкой, сливающейся с редким туманом внизу. Все вместе составляет гамму изысканных оттенков серого.

Тем не менее я не нашел в Звело ни единого художника, и говорят, что зимой они тоже никогда не приезжали. Надеюсь, что я-то как раз зимой там и буду. Поскольку художников там не было, я решил не дожидаться возвращения своего хозяина, а идти обратно пешком, чтобы порисовать по пути.

Так я начал делать набросок того самого яблоневого садика, где Либерман писал свою большую картину. А потом пошел обратно той дорогой, по которой мы ехали ранним утром. Местность вокруг Звело сейчас вся в молодых всходах: самая нежная зелень, которую я видел, иногда необозримая. А над ней – небо прекрасного лиловато-белого цвета, который дает некий эффект, – думаю, его не написать, но для меня это основной тон, который нужно знать, чтобы понимать, что́ лежит в основе других эффектов.

Черная земля, плоская, бесконечная, и чистое небо прекрасного лилово-белого цвета. Из этой земли прорастают молодые всходы, будто покрывая ее плесенью. Богатые, плодородные земли Дренте служат фоном, и все погружено в туманную атмосферу. Вспомни «Последний день творения» Бриона – да, вчера мне показалось, что я понял смысл этой картины.

Скудная почва Дренте такая же, только черная земля еще чернее, как сажа, ничего лилово-черного, как там. И тоскливо покрыта вечно гниющим вереском и торфом. Я вижу это повсюду, эффекты случайности на бесконечном фоне, на торфяных болотах – крытые дерном хибарки, на плодородных землях – в высшей степени примитивные махины ферм и овчарни с низкими, очень низкими стенами и огромными замшелыми крышами. А вокруг – дубы. Часами гуляя по такой местности, чувствуешь, будто на самом деле нет ничего – только эта бесконечная земля, эта плесень всходов или вереска, это бесконечное небо. Лошади, люди кажутся тогда мелкими, как блохи. Ничего больше не чувствуешь, каким бы большим оно ни было само по себе, знаешь только, что есть земля и небо.

Тем не менее, будучи точкой и обращая внимание на другие точки, вечно оставляемые без внимания, приходишь к выводу, что каждая точка – это Милле. Я проходил мимо старой церковки – в точности как церковь в Гревилле на картине Милле из Люксембургского музея, только вместо крестьянина с лопатой, как на той картине, здесь вдоль изгороди шел пастух со стадом овец. Фоном было не море, а море молодых всходов, море борозд вместо моря волн. Производимый эффект тот же. Теперь я видел пахарей, очень занятых, тележку с песком, пастухов, дорожных рабочих, тележки с навозом. В придорожном трактирчике нарисовал старушку за прялкой, темный силуэтик, словно из волшебной сказки, темный силуэтик на фоне светлого окна, через которое виднеются светлое небо и дорожка среди чистой зелени, где несколько гусей щиплют траву.

И вот когда наступили сумерки – вообрази эту тишину, мир тех минут! Вообрази аллею высоких тополей в осенней листве, вообрази широкую дорогу, покрытую грязью, совершенно черной грязью, справа – бесконечная вересковая пустошь, слева – бесконечная вересковая пустошь, несколько черных треугольных силуэтов хибарок, крытых дерном, через окошки пробивается красный свет от очага, а в лужах грязной желтоватой воды, где гниют торфяные стволы, отражается небо. Вообрази эту массу грязи вечером в сумерках, с белесым небом над ней: все черное на белом. И в этой массе грязи – грубая фигура пастуха и множество каких-то овальных предметов, наполовину шерсть, наполовину грязь, которые сталкиваются друг с другом, теснят друг друга: стадо. Видишь, как они подходят, оказываешься среди них, поворачиваешься и идешь за ними.

С трудом и неохотой продвигаются они по этой грязной дороге. И все же вдали есть ферма – несколько замшелых крыш и кучи соломы и торфа среди тополей. Силуэт овчарни тоже треугольный. Темно.

Распахнутая дверь напоминает вход в темную пещеру. В глубине, сквозь щели между досками, сияет свет неба за овчарней. Целый караван комьев шерсти и грязи исчезает в этой пещере, пастух и женщина с фонариком закрывают за ними дверь.

Возвращение стада в сумерках стало финалом симфонии, которую я вчера услышал. Этот день прошел как сон, весь день я был так погружен в эту душераздирающую музыку, что буквально забыл о еде и питье: съел только ломоть крестьянского хлеба с чашкой кофе в трактирчике, где рисовал прялку. День прошел; я забылся в этой симфонии – от предрассветных сумерек до вечерних или, лучше сказать, от одной ночи до другой. Когда я пришел домой и сидел у огня, мне показалось, что я голоден, и в самом деле, я был ужасно голоден. Вот как оно здесь: чувствуешь себя так, будто побывал, например, на выставке ста шедевров. А что выносишь из такого дня? Всего лишь несколько набросков. И все же выносишь и нечто иное – спокойную тягу к работе.

Прежде всего напиши мне поскорее. Сегодня пятница, но письма от тебя еще нет, я жду его с нетерпением. Чтобы его [вексель] обналичить, требуется время, так как он должен вернуться в Хогевен, а затем снова сюда. Мы не знаем, как пойдет дело, иначе я бы сказал, что, возможно, проще всего посылать деньги раз в месяц. В любом случае напиши мне снова поскорее. Жму руку.

Твой Винсент 408 (343). Тео Ван Гогу. Ньив-Амстердам, суббота, 1 декабря 1883

Дорогой Тео,

спасибо за письмо и вложение. Это письмо объясняет твое молчание.

Ты думал, что, «чувствуя себя не стесненным в средствах», я поставил тебе ультиматум такого рода – подобный тому, – какой, например, нигилисты, возможно, посылали царю. Что ж, к счастью и для тебя, и для меня, тут не идет речь о чем-то в этом роде.

Тем не менее теперь, когда я знаю твою точку зрения, она мне понятна, но до этого нужно было дойти. Сначала я понимал все по-иному – я просто «не хотел бы цвести, если бы для этого тебе пришлось завянуть, я не хотел бы развивать художественное в себе, если бы ради меня тебе пришлось подавить художественное в себе. Мне бы не понравилось, что ты подавляешь в себе художественное ради кого бы то ни было, даже ради отца, матери, сестры, брата или жены». Вот что я имел в виду, возможно выразив это в нервной манере и подобрав не те слова, но ничего большего или другого за этим решительно не было. Теперь ты понимаешь достаточно, не так ли?

Что касается написанного в моем последнем письме, то оно проистекает из твоего молчания, совершенно загадочного для меня, совершенно необъяснимого для меня, пока я не узнал, что в нем было не так. Ответ относительно Мари уже был у меня раньше, прежде чем я получил твое письмо, – просто я вспомнил, что́ ты писал в прошлом о встрече с ней, и подумал: все должно быть хорошо, не может быть, что там что-то не так. А потому даже мое письмо об этом имело такой смысл: брат, кажется, ты покинул меня без предупреждения, если ты сделал это намеренно, то, на мой взгляд, это предательство, но я не МОГУ так думать, значит, «объясни мне», и ничего другого за этим не стояло, а что касается сказанного мною в отношении леди Макбет, ты понял это правильно, как намек, который даже не был вопросом, а должен был заставить тебя почувствовать: либо это именно так, либо это недоразумение.

Однако знай, брат, что я совершенно исключен из внешнего мира – кроме тебя, – значит я сходил с ума, пока не пришло твое письмо, в то самое время, когда мне было особенно тяжело чувствовать себя совершенно «стесненным», хоть я и молчал об этом, поскольку ставлю себя несколько выше забот, которые выклевывают мне печень; мне самому понятно это мучение, что поделаешь, но я не считаю его заслуженным. Что касается слов «я не хотел бы цвести, если бы ради этого другому пришлось завянуть», это – оно заключалось в том, что́ ты воспринял как ультиматум, – надеюсь, я мог бы сказать И «при деньгах», И в «агонии».

Твое заключение о том, что я говорил это, чувствуя себя «не стесненным», кажется мне несколько поверхностным или необдуманным: хотя это могло быть в моих выражениях, этого никак не было в моем настроении.

Хочу еще раз сказать тебе, что с тех пор, как я сюда приехал, мне нужно заботиться о том, чтобы мои принадлежности были в порядке, чтобы у меня были краски, чтобы я видел то и другое, чтобы платить за жилье, чтобы посылать что-то жене, чтобы гасить какие-то долги. Все это постоянно держало меня в затруднительном положении – если мягко выразиться. Прибавь к этому особое мучение… одиночество, и ты в самом деле больше не сможешь думать, что я когда-нибудь смогу почувствовать себя «не стесненным» или что я так чувствовал себя тогда.

Одиночество, говорю я, и не тайное, – одиночество, что постигает художника, когда первый встречный в непролазной местности считает его сумасшедшим, убийцей, бродягой и т. д. и т. п. Может, это и «маленькие горести», но истинные. На чужбине вдвойне странно и скверно, пусть даже этот край так вдохновляюще прекрасен.

Впрочем, я вижу в этом только тяжелое время, через которое нужно пробиться. Но самому можно исправить лишь немногое, а именно отношение людей, которых так хочется заполучить в модели, но не выходит.

Оглядываясь назад, я отчетливо вижу, как между тобой и мной возникло взаимное непонимание. Было время, когда ты предавался меланхолии и написал мне вот что: хозяева делают мою работу почти невозможной и я даже думаю, что они предпочли бы меня уволить, а не дать мне отпуск (подчеркнутое – в точности то, что некогда случилось со мной). И ты сказал: «Иногда я думаю, что должен просто исчезнуть» и еще – что идея заняться живописью, по крайней мере, не вызывает у тебя антипатии.

Ну что ж, тогда я откровенно высказал тебе все свои мысли о возможности того, что ты станешь художником, я сказал: ты сможешь это при условии, что сам этого хочешь, и я поверю в тебя как художника с той самой минуты, когда ты возьмешься за кисть, пусть даже буду в этом одинок.

Сказанное я повторю и в случае неудачи – катастрофы, – с этим ты тоже столкнешься впоследствии; чего тебе СЕЙЧАС недостает для «полного обновления», так это именно неудачи. Если бы тебя постигла катастрофа, благодаря ей ты, по-моему, стал бы более значительным человеком – да-да – при этом навсегда с болезненной раной.

Я бы предположил, что, только справившись с такой раной от катастрофы, ты поднимешься, а не будешь «стянут вниз».

Но твои последующие письма настолько отличались и по тону, и по содержанию, что теперь я говорю: если снаряженный тобой корабль в полном порядке, оставайся на нем.

Однако я раз и навсегда останусь при высказанном мной мнении, если из-за катастрофы ты окажешься в других отношениях с обществом. Если такое когда-нибудь произойдет, я скажу: пусть это станет для тебя знаком, чтобы полностью сменить профессию, а не начинать сначала, занимаясь тем же самым.

Но пока у тебя есть снаряженный корабль, я не советую отправляться в море на рыбацкой лодке. Хотя лично я не хотел бы возвращения на снаряженный корабль фирмы «Гупиль и К^о». В то время я думал: разразилась катастрофа, будь что будет.

Сначала я не знал, что и думать об изменившемся тоне твоих писем. Теперь, задним числом, я думаю, что твое несколько грустное, а для меня – такое трогательное письмо, написанное в те дни, когда «Гупиль и К^о» обходились с тобой очень некрасиво (дни, ПОДОБНЫЕ тому, которые пережил я сам), – задним числом я думаю, говорю, что тот день, когда я сказал хозяевам «Гупиль и К^о»: «Если вы заставляете меня уйти, то я не отказываюсь уходить», ты воспринял это иначе, и все действительно УСПОКОИЛОСЬ, возможно навсегда и с твоего согласия, – как бы то ни было, я против этого не возражаю. Ну, я не думаю, что это плохо с твоей стороны, поскольку считаю, что в этом случае МОЖНО поставить определенные условия, действительно приемлемые, и, думаю, ты не принял бы их, будь в этом что-нибудь бесчестное. Но почему я сказал что-то вроде «если ты остаешься, я отказываюсь от твоей финансовой поддержки», намекая на твои слова «позволь мне остаться, потому что мне нужно позаботиться о папе, маме, Вил, Мари и (хотя ты не упомянул меня) о себе самом». На твою деликатность, проявленную в том, что ты не упомянул меня, я должен был ответить своей деликатностью: этого я не хочу – чтобы ты приносил себя в жертву, оставаясь там ради других, против своего желания. Вот что ты воспринимаешь как предъявленный тебе ультиматум.

Если ты останешься там ради «получения нового удовольствия», очень хорошо, и я от души поздравляю тебя с твоим заново оснащенным кораблем, хотя самого меня обратно не тянет.

Мне очень интересно, что ты пишешь о Серре. Такой человек, который в конце концов создает нечто душераздирающее, цветок, выросший из тяжелой и трудной жизни, – это явление, подобное колючему черному кусту или, скорее, кривому пню старой яблони, когда он вдруг покрывается цветами, принадлежащими к самым нежным и «девственным» вещам под солнцем.

Если грубый человек расцветает, это и вправду приятно видеть, но до этого ЕМУ пришлось выдержать много холодных зим – даже больше, чем сочувствующие ему узнают позже.

Жизнь художника и ТО, ЧТО ТАКОЕ художник, – это очень занятно; как это глубоко, бесконечно глубоко.

Из-за твоего необъяснимого молчания и из-за того, что я счел его имеющим отношение к возможным новым трудностям с хозяевами, из-за того, что мне, в свою очередь, пришлось невыносимо туго от недоверия людей, у которых я живу, я черкнул папе, что, не имея от тебя вестей, не знаю, что и думать, и попросил у папы в долг. Я добавил при этом, что беспокоюсь и о тебе, и о себе, особенно когда думаю о будущем, что еще в то время, когда мы были детьми, хотел, чтобы мы оба стали художниками, и даже сейчас не понимаю, почему мы, два брата, не можем быть художниками, ЕСЛИ «Гупиль и К^о» КОГДА-НИБУДЬ ПЕРЕСТАНУТ БЫТЬ ТЕМ, ЧЕМ БЫЛИ ДЛЯ ТЕБЯ РАНЬШЕ. Если папа когда-нибудь напишет тебе об этом, ты будешь знать причину этого, но я сам (ответа от папы я до сих пор не получил) напишу папе, что из твоего последнего письма мне стало ясно: «Гупиль и К^о» пока остаются тем, что есть. При этом я говорю, тебе, а не папе: «Гупиль и К^о» оказывают на наших домашних влияние, диковинно замешенное на добре и зле; конечно, добро, во всяком случае, препятствует застою (зло пока не обсуждается).

По-моему, ты сам понимаешь, что моему сердцу, возможно, знакома его собственная горечь, и, следовательно, не обижаешься на меня.

Ультиматум – о нем говоришь ТЫ, а НЕ Я (во всяком случае, я имел в виду нечто совсем другое), если ты хочешь воспринимать это так – тогда я согласен, но не я буду – и не был – первым, твое представление пока что намного опережает мои умыслы. Возможно, я так же не стал бы возражать тебе, как «Гупиль и К^о» в свое время, если бы ты захотел довести это до конца. Тогда я бы тоже сказал: это ты первым говоришь «ультиматум», а НЕ Я. Если ты хочешь истолковать это таким образом, я не буду возражать против такого толкования. Жму руку.

Твой Винсент

Брат, после твоего последнего письма все мои худшие смутные тревоги утихли: я имею в виду, что полностью доверяю тебе как человеку и Мари.

Просто я думаю, что по ходу событий ты столкнешься с денежными затруднениями.

Советую тебе: если можешь что-нибудь сэкономить, то сэкономь, если можешь что-то отложить, то отложи.

У меня самого сейчас ничего нет, но я посмотрю, смогу ли привлечь интерес к кое-каким своим планам, а если никто не захочет потом вернуться со мной вместе в Дренте – по крайней мере, посмотрю, не смогу ли я получить кредит, чтобы там обосноваться. Я стеснен в средствах, у меня ничего нет.

Я видел, как долго твое финансовое положение было шатким, ты слишком много взвалил себе на плечи. Теперь ты думаешь, что будущее возместит все это, я же думаю, что будущее, которое ждет тебя в Париже, будет враждебным. Опять же, если я не прав, можете все посмеяться надо мной, и я сам посмеюсь вместе с вами. Если меня обманывают нервы – ну так это мои нервы, но боюсь только, что тебе слишком действенно противостоит рок.

Я смогу писать спокойнее из дому. В Дренте у меня, безусловно, есть поле для деятельности, но я предпочел бы с самого начала воспринимать это несколько иначе и быть немного увереннее в своих финансах. Мне нужно сосчитать все до мелочей – например, сейчас, и я признаю, конечно, что это первый раз, когда ты пропустил, разница составляет примерно 25 гульденов, а это, может быть, оставит меня без денег на шесть недель. Хочу верить, что ты не можешь этого представить, не можешь знать, как все эти трудности раз за разом, хотя каждая сама по себе невелика, делают что-то возможным или невозможным. Поэтому пойми меня правильно и поверь: мне надо попытаться принять кое-какие меры, чтобы осуществить то, что я хочу. Например, на прошлой неделе я получил письмецо от предыдущего домохозяина, который дал мне понять, что мог бы наложить лапу на оставленные мною пожитки (среди них – все мои этюды, гравюры, книги, без которых я едва ли смогу обойтись), если я не пошлю ему 10 гульденов, обещанные в качестве возмещения за пользование чердачной каморкой для моего имущества и арендной платы, и есть сомнения, что он вправе ее требовать, но я уступил при условии его согласия на хранение моих пожитков. К Новому году я должен еще уплатить за другие вещи, заплатить Раппарду, и я собрал все, что мог. Короче говоря, это совсем не то, что чувствовать себя не стесненным в средствах. Так, как сейчас, продолжаться не может. Я должен найти выход. Конечно, я не говорю, что ты виноват, но даже в прошлом году я не мог сэкономить больше, чем мне удалось. И чем усерднее я работаю, тем тяжелее мне приходится. Мы находимся в таком положении, что я говорю: сейчас я больше так не могу.