ИСПАНСКИЙ МОРЕПЛАВАТЕЛЬ ХУАН ДИАС ДЕ СОЛИС ОТКРЫВАЕТ «ПРЕСНОЕ МОРЕ» — НЫНЕШНЮЮ РИО-ДЕ-ЛА-ПЛАТА, — КАК ВОЗНИКЛА СЕРЕБРЯНАЯ ЛЕГЕНДА? — БОРЬБА ИНДЕЙЦЕВ ПАМПАС И ГУАРАНИ, — ДЕЛЬТА ПАРАНЫ — ЭТО АРГЕНТИНСКАЯ ВЕНЕЦИЯ, — ЧТО ОЗНАЧАЕТ НА ЯЗЫКЕ ГУАРАНИ СЛОВО «ПАРАНА»? БЕЗУМНЫЙ ЗАМЫСЕЛ МОЕЙ ЭКСПЕДИЦИИ

Рио-де-ла-Плата. По-испански «рио» — река, «ла плата» — се ребро, то есть Серебряная Река.

Удивительная эта река, самая широкая, пожалуй, в мире и быть может, самая короткая. О длине тут трудно говорить: бывает что поток ее воды уходит далеко в Атлантику, а иногда, наоборот океанские воды вливаются в русло реки и поворачивают ее вспять 13 устье ширина ее около двухсот километров, а у истоков — боле, пятидесяти. С крыши самого высокого здания в Буэнос-Айресе пр. ясной погоде на горизонте лишь в виде ниточки можно разглядеть противоположный берег, уругвайский. Именно здесь, у предместие большого города, начинается Рио-де-ла-Плата[1].

Вода в Серебряной Реке вовсе не серебряная, а мутная, гряз по-желтая, насыщенная мельчайшей взвесью плодородного ила принесенного с далекого бразильского плоскогорья, с Мату-Гросу[2] Откуда же тогда название Серебряная?

На этой реке родилась «Серебряная Легенда», оставшаяся в ее наименовании, отразившаяся на истории прилегающих районов запечатленная в латинском корне названия страны — Аргентина.

Колумб плыл на запад, чтобы морским путем достичь Индии. островов пряностей, богатых товаром, ценимым тогда на вес золота. Но обнаруженная им земля не была покрыта цветущей гвозди кой, не благоухала пряными приправами. Она оказалась барьерам, мешающим продолжать путь на запад. Позже другие мореплаватели отправлялись из Испании и Португалии с целью миновать препятствие, обогнуть эту только что открытую землю и найти морской путь все на тот же запад.

Испанский мореплаватель, состоявший на королевской службе, Хуан Диас де Солис именно для этого отправился вдоль американского берега на юг. Плыл он до тех пор, пока не достиг края суши. Невысокий берег круто поворачивал на запад. Значит, это здесь Здесь южная оконечность континента-барьера. И Солис взял курс на запад.

Дул восточный ветер. Вначале мореплаватели не заметили течения. Но цвет воды за бортом внезапно изменился, вокруг поднялись высокие грязно-желтые волны. По правому борту на горизонте тянулась линия берега, по левому простиралась бескрайняя водная пустыня. Солис решил, что они вошли в неизвестное до сих пор море, и дал ему название Мар Дульсе (Пресное море).

Это случилось в январе 1516 года. Так была открыта нынешняя Рио-де-ла-Плата, которую вначале недолгое время в честь открывателя называли Рио де Солис.

Плывя вдоль берега (сейчас мы сказали бы: вдоль уругвайского берега), Солис достиг острова, расположенного в ста восьмидесяти километрах от начала «желтой воды», от начала Пресного моря. Он дал острову употребляемое и сегодня название Мартин Гарсиа. Первое географическое название в этих местах.

Вместе с шестью своими спутниками Солис сошел на берег. Но обратно на корабль они не вернулись. До нынешнего дня некоторые историки спорят о том, были ли высадившиеся на берег Рио-де-ла-Плата первые испанцы только убиты или еще и съедены индейцами. Эта небольшая историческая подробность не имеет большого значения, гораздо более важно развеять Легенду Страха. По сообщениям испанских конкистадоров из Центральной Америки, а потом из истории завоевания империи инков известно, что одно лишь появление «белых бородатых богов» вызывало ужас среди индейцев. Неизвестное здесь животное конь было для них чем-то сверхъестественным, всадник казался четвероногим двухголовым драконом, который извергает громы, несущие смерть[3]. Именно благодаря этому столь малыми силами и в такое короткое время европейцам удалось овладеть огромными пространствами в Южной Америке, завоевать могучую империю инков, разрушить их многовековую цивилизацию[4]. И получить золото. Очень много золота.

Здесь действовал легендарный страх.

Иначе было на бескрайних равнинах вдоль Большой Реки. Тут кочевали племена индейцев пампас и гуарани.

Один из историков, размышляя по поводу завоевания империи инков, высказал следующую мысль: «Если бы вождь индейцев Атауальпа[5] стоял во главе таких воинов, как индейцы пампас и гуарани, судьба победоносного Писарро, несомненно, сложилась бы иначе…»

Индейцы из Пампы не создали ничего, что хотя бы отдаленно могло напоминать высокоразвитую цивилизацию инков. У них не ныло ни владыки-короля — жреца, каким был Инка, ни даже… намека на государственное устройство. Степные кочевники жили отдельными семейно-племенными группами. Объединялись они лишь и случае общей опасности. И больше всего ценили свободу. Вот именно. Безумно любили свободу. Воины и охотники, вооруженные копьями из стеблей прочного и гибкого тростника колигуа или такуара и болеадорес (обшитые кожей три округлых камня, прикрепленные к трем длинным ремням), не падали от страха, услышав «гром», извергаемый белыми пришельцами, и не разбегались и панике при виде «четвероногих и двухголовых чудовищ». Они сражались.

Их раскрученные над головой и метко брошенные болеадорес не только сбивали с ног гуанако — южноамериканского родственника верблюда, не только останавливали на бегу и стреноживали нанду — страуса пампасов, но были также грозным оружием против всадников. Спутанные метким броском болеадорес, лошади падали, и наездникам приходилось становиться пехотинцами.

Легендарный страх не мог родиться на берегах Большой Реки и служить тут оружием белого человека.

Чтобы хорошо это понять, достаточно сопоставить только два исторических факта. Знаменитый конкистадор Франсиско Писарро, начав завоевание империи инков, победил ее в течение нескольких лет[6]. Он умер в Лиме в 1541 году. От империи инков остались к тому времени лишь развалины, побежденный народ уже не оказывал сопротивления. У вод Большой Реки Хуан Диас де Солис первым начал войну с индейцами пампас и гуарани. Сам он погиб в 1516 году. Война же продолжалась не годами и даже не десятилетиями, она тянулась несколько столетий! Эль Ультимо Соберано де ла Пампа, бывший во времена своей молодости грозой белых поселенцев и целых городов, прославленный Номун Кура (на языке индейцев — «Каменная Стопа») умер в… 1910 году. Это не типографская опечатка, я еще раз повторяю: в тысяча девятьсот десятом году. В войне, которая в историю Дргентины вошла под названием Ла Конкиста дель Гран Десиэрто (Завоевание Большой Пустыни)[7], Номун Кура не был побежден, он сам отдался в руки врагов. Он даже получил звание полковника аргентинской армии. В 1910 году над его могилой в патагонском селении Хунин де лос Андес прогремел церемониальный залп. А его сын Альфредо Номун Кура до сегодняшнего дня носит титул лонко-токи, или в соответствии с жаргоном, «импортированным» сюда испанцами из Центральной Америки, касика одного из арауканских племен — мапуче[8], потомков индейцев из Пампы.

Война, разгоревшаяся над Серебряной Рекой, длилась почти четыреста лет.

Но вернемся к Серебряной Легенде. На левом берегу реки испанцы повстречали индейцев гуарани, племя охотников и рыбаков. Тогда коренные жители гораздо доверчивее и дружелюбнее относились к пришельцам, чем потом, и не приветствовали их тучей стрел. Кроме этого они носили богатые украшения из серебра. Количество этих украшений разожгло воображение испанцев. Однако оказалось, что гуарани выменивают ценный металл у какого-то другого племени. Из их рассказов следовало, что племя это обитает очень далеко, в стороне, где заходит солнце, в высоких горах. Гуарани утверждали, что там есть две горы из чистого серебра! Известны были даже их названия: Потоси и Порко. А у подножия этих гор берет начало река[9].

Какая река? Наверное, именно эта, принятая испанцами за море и получившая название Мар Дульсе. Или, быть может, какой-нибудь из ее притоков. Во всяком случае дорога к Серебряным Горам шла по реке.

Обратим внимание на любопытное стечение обстоятельств: Америку открыли в поисках морского пути к сокровищнице пряных корений, империя инков пала, потому что победители прибыли туда в погоне за легендарным сокровищем — золотом, с востока белый человек исследовал и завоевал огромные территории, гонимый серебряной лихорадкой.

Как магнит, действовала Серебряная Легенда.

Можно полагать, что первым покорителем бассейна Рио-де-ла-Плата был Себастьян Кабот[10]. В 1526 году он пустился в плавание к истокам этой реки, к подножию Серебряных Гор. На двух парусниках он поднялся выше места, где сейчас раскинулся второй по величине город Аргентины — Росарио. Здесь он заложил первое поселение — Санти Спиритус. Все больше серебряных украшений видел он у индейцев, Серебряная Легенда получала реальное подтверждение. Кабот плыл дальше.

Из его записок мы знаем, что, преодолевая неслыханные трудности, он достиг разветвления реки и выбрал западный приток. Течение было слабым, по широко разливающимся здесь мутным водам вполне можно было плыть, но на берегах таилась смерть — индейцы и многочисленные ягуары, которых тогда принимали за тигров.

Экипаж косили какие-то неизвестные болезни, страшная жара и то, что в своих записках Кабот назвал «плохим воздухом».

Сейчас мы знаем, что «западный приток», по которому Кабот заплыл столь далеко, — это река Парагвай. Однако для него это была Серебряная Река.

Серебряная лихорадка была такой сильной, что оставила следы даже на первых картах. Парана, Парагвай, Пилькомайо, Берме-хо — все они назывались тогда Серебряными Реками. Даже цепь Кордильеров[11] — Анды — носила название Серебряные Горы.

А один из самых молодых городов Аргентины, менее восьмидесяти лет назад основанная столица провинции Буэнос-Айрес носит имя Серебряного Города — Ла-Плата.

Кабот вернулся в Испанию в 1530 году. Когда он отправился «серебряным путем», экипаж его судов насчитывал двести человек. В конце же путешествия в живых осталось лишь двадцать. Однако они вернулись с серебром, захваченным у гуарани. Серебряная Легенда достигла Европы.

КОМПАНЬОН ОТЫСКИВАЕТСЯ В… ТАНЦЕВАЛЬНОМ ЗАЛЕ. — НЕДОСТАТКИ И ДОСТОИНСТВА СУДНА, ТО ЕСТЬ РАЗБОРНОЙ БАЙДАРКИ, — СПЕЦИАЛЬНО СПРОЕКТИРОВАННАЯ ПАЛАТКА ДЛЯ ТРОПИКОВ

Найти компаньона действительно оказалось нелегким делом. Естественно, я предпочел бы иметь своим спутником земляка, ну и… чтобы он был помоложе меня. Ведь в перспективе нам предстояло работать веслами в течение довольно долгого времени. Желающих, однако, не находилось. Я уже обдумывал отчаянный шаг: дать объявления в газетах. И вдруг словно выигрыш в лотерее. И где — в танцевальном зале!

Я вертелся в суматохе бала, устроенного польской колонией. Веселье было шумным, оркестр наяривал куявяк[17] вперемежку с аргентинским танго и бразильской самбой.

А за столиком с бутылкой коньяка и остывшим кофе сидел в одиночестве пожилой человек с выражением страшной скуки на лице. Я видел его первый раз. Англичанин? Голландец? Я не выдержал и заговорил с ним по-испански:

— Сеньор! Все веселятся, а вы такой грустный…

Он поднял на меня светло-голубые глаза и отрезал на чистейшем польском языке:

— А в чем дело?

Я слегка смутился. Но он как ни в чем не бывало продолжал:

— Садитесь. Я знаю вас, мне довелось быть однажды на вашей лекции. Я слышал, что вы ищете компаньона для плавания на байдарке по рекам Игуасу и Паране. Если место еще вакантное, я охотно отправлюсь с вами.

Пораженный неожиданным предложением, я задал довольно глупый вопрос:

— А плавать вы умеете?

— Плаваю я хорошо.

— Стреляете вы тоже хорошо?

Он долго смотрит на меня чуть прищуренными, немигающими глазами. Мне все ясно, я знаю такие глаза, они хорошо целятся.

— А ваша профессия?

— Моряк.

И сразу же, посветлев, с милой улыбкой поясняет:

— Я окончил мореходную школу торгового флота. Было это довольно давно, поступил я в 1920 году. Первый выпуск… Сейчас и судовладелец, мое судно, рефрижератор, постоянно курсирует по Тихому океану, между Чили и портами Эквадора. В моем распоряжении две-три недели. Итак?

Я ущипнул себя, чтобы убедиться, что это не сон. Иметь в качестве «экипажа» разборной байдарочки капитана дальнего плавания, и при этом владельца океанского судна, рефрижератора! Это же небывалое дело. Неожиданно я почувствовал злость.

— Послушайте! Как судовладелец вы должны располагать внушительными деньгами. Так какого же дьявола вы морочите мне голову, предлагая участвовать в путешествии на байдарке? На байдарочке, причем на разборной, на резиновой. Палатка — это не комфортабельный отель. Сельва — не выкошенная лужайка. Повара не будет, есть придется — что бог подаст! А ваши деньги имеют там такую ценность… такую ценность…

Подходящего сравнения не нашлось. От злости я просто орал. А мой новый знакомый знай поддакивает мне, кивая головой в знак того, что все это ему подходит, и добавляет:

— Я ставлю единственное условие: если там, в сельве, будет на что охотиться, мы поохотимся, если обнаружатся интересные рыбы, то порыбачим. Здорово там должно быть, и людей немного…

Мне этот человек страшно понравился. Мы с ним быстро обо всем договорились.

Так я заполучил товарища, так познакомился с Винцентием Бартосяком, великолепным спутником во многих путешествиях, которые я потом предпринимал, сердечного друга.

Уже на следующий день мы начали запасать и комплектовать снаряжение, детально разрабатывать план путешествия.

Как уже говорилось, самое основное, байдарка, у меня была.

Несколько десятков реек и реечек, шпангоутов, планок и дощечек, собранные вместе с решетчатым настилом в конструкцию, похожую на хитроумную головоломку, служили легким каркасом. Помещенный внутрь «галоши», или резиновой оболочки, каркас натягивал ее. В таком виде байдарка выглядела вполне солидно, напоминая лодки гренландских эскимосов. Пространство в носовой части, перед отсеком первого гребца, и на корме, за задним сиденьем, было покрыто непромокаемой тканью. Грести приходилось сидя на настиле. Выпрямленные ноги переднего гребца помещались под полотном на носу, а ноги заднего упирались в дощечки-педали, соединенные шнурами с ремнем. Перец первым сиденьем можно было установить двухметровую мачту и — только теоретически, так как практика плавания по Большой Реке эту теорию опровергла, — поднять на ней парус. Снаряжение лодки дополняли два складных двухлопастных весла. Добавлю еще, что называлось наше судно «Трампом»[18]. Несмотря на весьма почтенный возраст (в Аргентину я привез ее еще до войны), байдарка была в хорошем состоянии, резиновая оболочка не пропускала воду.

_{МОЕ «СУДНО». ЕГО НАЗВАНИЕ — «ТРАМП».　 ВОДОИЗМЕЩЕНИЕ — 0.035 ТОННЫ, ПОРТ ПРИПИСКИ — ПОД КРОВАТЬЮ В БУЭНОС-АЙРЕСЕ, СУДОВЛАДЕЛЕЦ — АВТОР ЭТОЙ КНИГИ, ЭКИПАЖ — ВИНЦЕНТИЙ БАРТОСЯК}

У «Трампа» были свои достоинства и недостатки. Одно из достоинств — легкость. Разобранный, он помещался в двух матросских заплечных мешках, весивших вместе тридцать пять килограммов. Однако он был пугающе неустойчивым, а самое худшее, что места в ней было кот наплакал. Сидячая поза гребцов и необходимость вытягивать перед собой ноги — тоже малоприятные факторы. Во время гребли работали только плечи и мышцы живота. Ноги, как метко подметил Винцентий, могли атрофироваться. Человек непривычный измучается через несколько часов, нам же на таких «галерах» предстояло плавать примерно два месяца.

С огромной ответственностью готовились мы к шитью палатки. Она должна защищать от жары и тропических ливней и настолько плотно закрываться сверху донизу, чтобы никакая ползающая или летающая мерзость не могла проникнуть внутрь. Иными словами, она должна гарантировать абсолютный отдых в трудных условиях тропиков.

Палатку сшили в мастерской, где нас хорошо знали. Конструкция ее была, как у домика. В основании — прямоугольник размером 140 на 140 сантиметров, высота — полтора метра. Палатка составляла единое целое со вшитым прорезиненным полом.

_{ПРИСПОСОБЛЕННАЯ ДЛЯ УСЛОВИЙ ТРОПИКОВ ПАЛАТКА С ПЛОТНО ЗАКРЫВАЮЩИМСЯ ПРОТИВОМОСКИТНЫМ ПОЛОГОМ И ВШИТЫМ РЕЗИНОВЫМ ПОЛОМ}

Она быстро устанавливалась с помощью двух алюминиевых распорок или просто двух половинок байдарочного весла. Над палаткой натягивали дополнительный навес, который защищал ее от прямого действия солнечных лучей. По этому навесу потоки тропических ливней стекали, словно с зонтика. Сидя внутри палатки, можно было без всякого опасения прикасаться к крыше и стенкам: они не промокали. Козырек над входом создавал иллюзию парадного подъезда. Вход прикрывался треугольной полотняной дверью. По кто бы мог вытерпеть душную тропическую ночь в столь герметически закрытом помещении? Поэтому непромокаемые створки «двери» обычно были подняты и лежали на скатах палатки. В этом случае вход закрывался противомоскитной сеткой из прочной плотной газовой ткани. Пришитая к бокам палатки, она закрывалась тремя застежками «молния»: одной посередине сверху донизу, а две другие внизу надежно соединяли ее с полом. Средний замок можно было расстегивать и сверху и снизу. Это понадобилось для того, чтобы быть готовым к ночному визиту нежеланного гостя. Темной ночью, прежде чем начинать манипуляции с нижним замком, следовало просунуть руку с фонариком через верхнее отверстие, осветить «порог» палатки и лишь затем, убедившись, что там не улеглась какая-нибудь гадость, расстегивать москитную сетку снизу. Предлагая таким способом вшить москитную сетку, я оказался предусмотрительным, и будущее это подтвердило. На задней стенке палатки имелось окошко, тоже защищенное противомоскитной сеткой. В результате палатка была одновременно и вентилируемой и герметически закрытой. Мы благословляли эту конструкцию позднее, когда спокойно спали в лесу, раздевшись донага, полностью защищенные не только от миллиардов кровожадных москитов, но и от змей.

В байдарку палатка укладывалась свернутой, прорезиненным полом наружу, образуя непроницаемый для воды узел. В нем же находились запасные комплекты одежды и легкие одеяла. Это давало нам возможность, установив палатку под проливным дождем, найти в ней сухую одежду и постель.

Утлость байдарки ограничивала наш багаж. Легкая одежда для тропиков, две пижамы и высокие сапоги. Зачем они в байдарке? Отвечу предостережением: никому я не посоветую лазить по прибрежным зарослям Большой Реки иначе как в высоких сапогах. Лично мне они спасли жизнь, но об этом я расскажу позже.

Мы взяли с собой множество различного размера пластиковых мешочков для соли, сахара, спичек, а также для таких ценных вещей, как фотоаппаратов, и черно-белых пленок для них. Сущим наказанием была для нас проблема сохранить цветную пленку. Как известно, на упаковке этой пленки всегда красуется фабричный ярлык: «Хранить в холодном и сухом месте!» Попробуйте-ка обеспечить это в байдарке и вблизи тропика. Точно такое же условие «холодного» хранения рекомендовалось для ампул с сывороткой против укусов ядовитых змей. Это драгоценное снаряжение мы решили хранить в герметически закрываемых термосах. И действительно, пленки при таком хранении перенесли жару. Что же касается противозмеиной сыворотки, тут я ничего не могу сказать, так как, к счастью, она ни разу не понадобилась.

Вооружение нашей экспедиции состояло из великолепного скорострельного карабина и револьверов.

О взятых в Буэнос-Айресе рыболовецких снастях я писать не стану. Они выглядели довольно привлекательно, по совершенно не годились для ловли рыбы в тамошних водах. Дело в том, что рыбы гам были… слишком большие! Мы сообразили это уже во время плавания, после чего экипировались снастями не столь, быть может, эффектными на вид, но зато пригодными.

Наша кухонная утварь: сковородка, котелок, который можно было подвесить над огнем, две кастрюльки и чайник. Большой чай-пик, оказавшийся предметом почти универсальным и незаменимым. Я просто не представляю себе экспедиции без такого чайника. Подвешенный над костром или поставленный на уголья, он служил для приготовления чая, кофе, всевозможных супов, черной фасоли, маниоки или йерба мате.

Таким же универсальным и незаменимым спутником был мачете — полуметровый тяжелый и острый нож-тесак. Он помогал расчистить место для палатки среди густых зарослей, прокладывать тропы в лесной чащобе, им мы чистили картофель и приканчивали крупных рыб. В качестве оружия мачете тоже имел немало достоинств.

Проштудировав карту, мы составили программу действий и наметили следующий маршрут: по пограничной реке Сан Антонио, столь привлекательно изображенной на карте, мы направляемся на север, до ее слияния с Игуасу. Потом, уже по этой реке, плывем через дикие дебри до знаменитых водопадов Игуасу. На этом отрезке нашего пути мы собирались поохотиться в сельве и вообще надеялись на тысячу приключений. Затем мы думали перенести байдарку и все имущество по берегу до самого подножия водопадов. Ну а потом плыть по Игуасу до ее слияния с Параной и наконец прямо по Паране до самого Буэнос-Айреса.

Забегу немного вперед и с печальным вздохом сообщу, что карта картой, а действительность — это совсем иное. Наш хорошо задуманный маршрут действительность перечеркнула и поставила с ног на голову, во всяком случае на первых его этапах.

Винцентий, как я уже упоминал, имел в своем распоряжении лишь две-три свободные недели. Прежде чем отправиться на север, ему нужно было еще уладить множество срочных дел. Чтобы не терять времени, я решил выехать в провинцию Мисьонес, взяв с собой наше «судно». Там с помощью моих друзей, живущих в местечке Ла Кахуэре, я хотел ознакомиться с обстановкой и, используя опыт местных жителей, пополнить и привести в порядок снаряжение. Потом я должен был отправить Вицеку телеграмму и ждать, когда он прилетит в Посадас, столицу провинции Мисьонес.

Предварительно я изложил наш план в письме к дону Хуану — Яну Шиховскому, моему другу и одному из старейших польских колонистов в Мисьонесе. Телеграфом я известил его о дате прибытия и просил встретить меня на вокзале.

На перроне в Буэнос-Айресе меня провожали довольно торжественно. Сложенное у вагона снаряжение выглядело совсем не экзотически, это были просто четыре мешка. В первых двух помещалось разобранное «судно», в двух других — все наше снаряжение. Куда более «тропически» выглядел я сам: в белых полотняных брюках, в рубашке и легкой спортивной куртке, со сложенными веслами, штуцером и удилищем в руках. В дорогу, которая должна была занять двое суток, друзья снабдили меня множеством всевозможных деликатесов, и не только безалкогольных.

В последние минуты перед прощанием, похоже, все едва сдерживались от язвительных и насмешливых замечаний. Только глубокомысленно кивали головами. Нужно еще отдать справедливость Хуану: чтобы облегчить мне жизнь на пограничных реках, он снабдил меня письмом, своего рода верительной грамотой, адресованной всем постам речной пограничной охраны. Как ее начальник, он приказывал предоставлять мне помощь, какая только потребуется. Вдобавок он подарил мне симпатичный флажок все той же пограничной охраны. Флажок должен был служить предупреждением: байдарку опекает сам начальник. Отправляясь в путь, я не оценил как следует значения этого жеста, но потом мое мнение изменилось, и я был благодарен Хуану.

Едва только поезд тронулся, я сбросил с себя все, что позволяли приличия. Жара. Уже адская жара! А ведь лишь первая половина декабря.

МОЮ БАЙДАРКУ НАЗЫВАЮТ РЕЗИНОВОЙ КАЛОШЕЙ — ДОН ХУАН УВЕРЕН, ЧТО НА ПАРАНЕ НАС ПОГУБИТ ЖАРА— УЩЕМЛЕННОЕ САМОЛЮБИЕ И ПРОГУЛКА НА ПЛОСКОДОНКЕ. — Я ЕДВА НЕ ПОЛУЧИЛ СОЛНЕЧНЫЙ УДАР И ГОТОВ ОТЛОЖИТЬ СРОК ОТПЛЫТИЯ ДО ОСЕНИ. — ИДЕЯ ПАНА ЯНА И ТОЛЬДО НАД БАЙДАРКОЙ СПАСАЮТ ПОЛОЖЕНИЕ. — РОЖДЕСТВО В ЛА КАХУЭРЕ, — ЛЯЛЕ, ИЛИ ГАРАНТИЯ СМЕНЫ ЭКИПАЖА

Пан Ян прислал за мной на вокзал одного из сыновей. Парень приехал на каком-то огромном грузовике и, слегка удивленный, погрузил на него скромные тюки моего багажа. Так мы добрались до Ла Кахуэры, которая должна была служить исходным пунктом пашей экспедиции.

При встрече мы с доном Хуаном по аргентинскому обычаю похлопали друг друга по плечам, а по-польски — двукратно облобызались. Во время этих нежностей пан Ян поглядывал на грузовик. Наконец он не выдержал:

— А эта ваша лодка, где она? Вы отправили ее в багажном вагоне?

Я сообразил, что слово «байдарка» в моем письме не о многом говорило и что дон Хуан представляет мое судно как-то иначе. Молча я показал ему на два тугих мешка.

— Как? Это и есть лодка? — пан Ян как будто что-то пожевал. — То есть она складная? Ну-ка, соберем ее прямо здесь!

После двухдневной поездки, даже не умывшись с дороги, я сразу принялся за сборку «Трампа». Пан Ян интересовался каждой деталью конструкции, брал в руки, проверял прочность. Весь в поту я закончил сборку, выпрямился и заявил с ноткой гордости:

— Вот это, дон Хуан, и есть наша байдарка!

Он обошел вокруг нее, бормоча что-то под нос, влез вовнутрь, устроился на сиденье и… произнес приговор:

— Не пойдет. Симпатичная вещь, но не для Параны. Не выдержите, вас погубят жара, зной!

Я не понял. Собственно, почему это мы не выдержим? Что река бурная, что течение сильное, что водовороты — это нам известно. Для байдарки все это существенные трудности, и мы принимали их во внимание. Но жара? Меня это немного задело Ведь я не обыватель, не неженка, которого может испугать какая-то жара, да еще на реке. Я терпеливо принялся объяснять пану Яну, что у меня неплохая закалка, что я провел когда-то целый год в месопотамской пустыне, справедливо называемой «сковородкой мира», что он сам читал мою книжку об экспедиции в Восточную Африку, где я описывал, как на дне Большой Рифтовой Долины, в африканской жаре, едва не получил размягчение мозга, и все же выдержал! Что я девятнадцать раз пересекал экватор и морем и по суше. Что я был в Бразилии, да и здесь, в Мисьонесе, тоже не впервые.

Я ораторствовал, стоя над байдаркой, а он сидел в ней и мудрым взглядом с искорками иронии смотрел на меня снизу и кивал головой. А потом прервал:

— Все это прекрасно, пан Островский, но не в этом дело. Я пустынь и Африки не знаю. Знаю только, что тут — Парана. Вы бывали в Мисьонесе и на самой Паране рыбу ловили, но ведь не летом! А сейчас как раз лето, через две-три недели разгар жары. Солнце печет тогда так, что даже сказать страшно. А от воды сверкание такое, что и ослепит и кровь заставит свернуться. В этой резиновой калоше вы как усядетесь, так и будете сидеть не шевелясь. А это хуже некуда — только веслом махать и больше ничего! Голову вам в одну минуту напечет, да и… простите, заднее место тоже в первый же день будет обожжено. Нет, это не судно для Параны!

Так высказался человек, который прожил здесь больше лет, чем я вообще существую на этом свете. Однако я не признавал себя побежденным:

— Если уж вы так меня пугаете, я готов попробовать. Прежде чем телеграфировать Винцентию, несколько дней поплаваю на байдарке по Паране, неподалеку от Ла Кахуэры. Вы увидите, что я не помру.

Он оживился и сразу же, как это было в его привычках, стал распоряжаться:

— Завтра воскресенье. Я отправлюсь с вами. Виктор, на Парану. Вы будете ловить рыбу, а я поблизости, на берегу, понаблюдаю, как устанавливают насос. Он должен качать воду на рисовые поля. Эту свою калошу… тьфу, извините, вашу лодку оставьте здесь. У рисового поля живет один парагваец. Он такой заядлый рыбак, что все бросит и поплывет с вами. Ну, и лодка у него есть. Чуть больше, чем у вас, но… — тут он хитро усмехнулся, — Парана-то та же самая! Поразвлекаетесь немного и… испытаете все на собственной шкуре. Каролька, приготовь нам еды на целый день и супь в походный холодильник несколько бутылок пива. Мы тронемся ранехонько, в четвертом часу.

Мне нечего было возразить. Мы выехали еще в темноте на маленьком грузовичке. Вел машину самый младший сын пана Яна Лялё, которого два раза приглашать не пришлось: рыбак он заядлый.

Утро было свежее. Пан Ян облачился в легкое одеяние, я же демонстративно надел шерстяную рубашку. Однако на всякий случай я захватил с собой сверток с пижамой.

Пока мы добрались по бездорожью до Параны, начало светать. Парагваец, как и подобает настоящему рыбаку, был уже на ногах и что-то мастерил около своей лодки — большой, довольно тяжелой плоскодонки на два весла, третьим рулили с кормы.

— Вот это лодка, так лодка! — высказался пан Ян. — Не теряйте времени, отправляйтесь на ней сразу, пока солнце не взошло. А я подожду здесь, на берегу, осмотрю насос.

На прощанье пан Ян снял с головы огромную парагвайскую соломенную шляпу и предложил:

— Поменяемся, пан Виктор? Эта вам больше подойдет.

Я согласился. Мы поплыли втроем: я греб, парагваец правил, а Лялё копался в рыбацких снастях.

Я был в великолепном настроении. Полная тишина и приятный предрассветный холодок обещали погожий день. Парана, ширина которой здесь около пяти километров, покрылась легким утренним румянцем, потом неожиданно позолотилась блеском восходящего солнца. Пока все выглядело идиллически, райски, но, как только солнце чуть-чуть, всего на палец, поднялось над горизонтом, уже стало жечь. Я знал этот резкий переход от ночи к дню, когда так называемых серых сумерек просто не существует или они длятся всего одну-две минуты. Ведь это тропики! Но однако же мы находимся на реке, вокруг — беспредельный водный простор… Я сбросил шерстяную рубашку, защищавшую от ночной сырости. Через минуту я уже раздумывал, не расстаться ли мне и с остальной одеждой. Солнце, появившееся в половине шестого утра, алым раскаленным шаром дьявольски быстро поднималось вверх.

Греб я медленно, сохраняя силы. Хосе — так звали парагвайца — правил чуть наискось, слегка против течения, чтобы нас не слишком снесло. Где-то на середине реки должны быть подводные камни. Там мы собирались бросить якорь и попробовать порыбачить.

В восьмом часу было уже страшно жарко. В девятом я готов был выскочить из собственной кожи. Мы бросили якорь, хотя Хосе возражал, что до камней далеко и что здесь рыба наверняка не будет ловиться. Три часа монотонной гребли совершенно измучили меня, но самолюбие не позволяло согласиться отдать весла другому. Ведь я же намеревался испытать свою стойкость к жаре на Паране…

Лялё и Хосе, оба родившиеся здесь и, разумеется, привычные к тропическому зною, тоже как будто держались из последних сил. Они разделись и попрыгали в воду. II снова самолюбие не позволило мне последовать их примеру. Я помнил слова дона Хуана: «А из этой вашей калоши даже в воду не пырнешь — перевернется!» Поэтому я и не прыгал, решив терпеть до конца.

Время от времени я погружал в воду соломенную шляпу и мокрую нахлобучивал на голову. Снимал пижаму, мочил ее и снова надевал, но уже через минуту на мне был горячий компресс. Температура речной воды? Что-то вроде теплого супа.

В безветренный тихий день жара на верхней Паране — это ни с чем не сравнимый кошмар. Адская смесь зноя и ослепительного блеска. Солнце на этой географической широте быстро поднимается вверх, а потом словно повисает над головой. Собственная тень исчезает. Льющийся с зенита зной становится чуть ли не осязаемым, и кажется, что он растопляет недвижно застывший воздух. А идеально ровная водная гладь, будто огромное зеркало, отражает отвесные лучи. Река дышит зноем. Мигающий отблеск от нее одновременно и ослепляет и палит.

Рыба не клевала. Лялё, погрузившийся в воду, держался за борт то одной, то другой рукой, он поминутно менял их, так как доски были просто раскаленными. Лялё высказал довольно оригинальное предположите: рыба, мол, в такую жару ищет прохлады на дне, и, видимо, у нее нет аппетита.

Я же тогда не думал о рыбах. Искренне признаюсь, я был весьма обеспокоен своим скверным самочувствием. Похоже, что дон Хуан был прав, говоря: «Вы не выдержите в этой калоше, жара вас убьет». В большой, удобной лодке я мог менять позу, пересаживаться с лавки на лавку, и все равно мне приходилось несладко. А как же в байдарке?

В начале десятого я несмело предложил вернуться: мол, все равно мы ничего не поймаем. Никто не возражал. Но, чтобы с честью выдержать испытание до конца, я настаивал, что буду грести и на обратном пути тоже.

Не хочу мучить читателя рассказом о своих терзаниях. Я и вспоминаю об этом неохотно. Скажу лишь, что совершенно забыл о… ногах. Босые, не прикрытые штанинами пижамы лодыжки я сжег так, что они стали красными, как у рака, ноги мои так опухли, что долгое время после этого я мог ходить только в сандалиях.

В голове моей неустанно звенел огромный качающийся колокол. И все-таки я греб. Лялё брызгал мне в лицо теплой речной водой. Осовелый Хосе отказался, видимо, от противоборства с течением и правил как попало, позволяя реке сносить нас. К берегу мы пристали километрах в двух ниже места, где ожидал нас дон Хуан. Было начало одиннадцатого, до полудня, до настоящей жары, оставалось еще немало. Но с меня было совершенно достаточно. Я бросил лодку (пусть ею займутся мои спутники) и пошел вверх по реке. Собственно говоря, я не шел, а плелся, шатаясь как пьяный. Тишина. Оргия ослепительного блеска и адского зноя. Ни пятнышка тени. Войти в кустарник, зеленой стеной стоявший рядом, у меня не было сил, продираться через заросли казалось мне кошмаром. Поэтому я ковылял по пляжу, но высохшей, твердой как камень грязи, которая жгла ступни, будто раскаленная сковородка.

У меня не было с собой темных очков, поблескивающие острия солнечных лучей-игл кололи глаза. Нет, ни с чем подобным я не сталкивался даже в иракской пустыне.

Неожиданно я споткнулся о какую-то колоду и упал. Ошарашенный, я лежал, тяжело дыша, словно вытащенная из воды рыба. Чувствовался запах падали. Я но сразу сообразил, что колода была вовсе не колодой, а дохлым кайманом. На ум пришли грустные мысли: «Наверное, он тоже сдох от жары. Так же и я сейчас подохну».

Дон Хуан ждал, сидя в тени деревьев. Без единого слова я растянулся рядом с ним и холодильником с пивом. Однако пан Ян, прежде чем напоить меня, стал лить пиво на платок и делать мне холодные компрессы. Потом принялся ворчать:

— Ну разве я не предупреждал вас, пан Островский? Не захотел гринго поверить старику! Хвалились этой своей Африкой, по ведь Парана есть Парана. Видите, как вас напекло? А настоящая жара будет только в январе — феврале. Причем там, в верховьях, куда вы собираетесь отправиться, еще хуже. Уверяю вас, в вашей «калоше» далеко не уплывешь!

У пана Яна, однако, было доброе сердце; видя мое полное поражение, он добавил успокаивающе:

— Разумеется, сегодня жара нешуточная. Ничего удивительного, что она вас одолела.

Ночью у меня была сильная лихорадка, я бредил. Было уже позднее утро, когда я вылез из постели, чтобы попросить пана Яна отправить по телефону телеграмму Винцентию. Ее безрадостное содержание («Не приезжай отменяется летом невозможно») заканчивалось утешающим добавлением: «Начнем осенью».

Пана Яна я нашел в мастерской. С сыном и дочерью он мудрил что-то над моей байдаркой. Рядом лежали рулон тонкого полотна и клубки шнурков.

— А, труп ожил! — вскричал он вместо приветствия и сразу же заботливо посоветовал: — Льняного масла, масла дай ому, Карольця, чтобы он намазал лицо. И помните, без темных очков нельзя появляться на солнце у реки!

Я изложил свою просьбу относительно телеграммы. Он махнул рукой и оборвал меня:

— Не нужно. Пусть приезжает. Поплывете! Слушайте и смотрите, что я придумал…

Ломал пан Ян голову, ломал и в конце концов пришел вот к чему: нужно как-то приспособиться к Большой Реке, сделать «калошу» способной к тропическим испытаниям. Тут же он взялся за дело. Как я уже упоминал, на байдарке можно плыть под парусом, в ногах сидящего спереди гребца имелось гнездо для небольшой мачты. Вторую мачточку пан Ян хитроумно установил сзади, сразу же за сиденьем второго гребца. К мачтам он прикрепил поперечины, соединенные натянутыми шнурами. Именно на этот каркас Карольця и шила сейчас полотняную крышу.

— Поплывете — просто загляденье. Под тентом. Под балдахином, как индийские магараджи. В тени и на сквознячке. С боков Карольця прикрепит занавески. Задергивать их будете то с одной стороны, то с другой: ведь низкое солнце тоже дает жизни. Но этим тентом можно пользоваться лишь в солнечные и безветренные дни, потому что, когда на Паране поднимется ветер, весь этот тент сорвет к чертям, а ваша, «калоша» моментально перевернется, вы даже пикнуть не успеете. А теперь смотрите: эту крышу, по-местному тольдо, можно быстренько сиять и сложить. Отвязать вот этот шнурок, потянуть за тот… Карольця, отмерь, сколько нужно, и бегом с этим полотном к швейной машине, принимайся за работу!

Простая вещь, а ведь мне эта идея не пришла в голову. Не будет преувеличением, если скажу, что тольдо конструкции дона Хуана спасло нашу экспедицию.

Телеграмму я отправил, по уже иного содержания: «Жду все готово».

Однако, прежде чем Вицек прибыл, дон Хуан настоял на опробовании своей конструкции. Мы отправились с байдаркой на расположенную неподалеку речку Химирай. Дои Хуан складывал тент, раскидывал его, усовершенствовал. В носовую часть «Трампа» под брезентовый чехол была засунута автомобильная камера, которую мы накачали до предела. Для второй камеры места уже не хватило, и поэтому ее, словно спасательный круг, пришлось привязать шпурами позади сиденья второго гребца. Этих воздушных емкостей было достаточно, чтобы удержать на плаву опрокинутую байдарку вместе со всем ее грузом. Мы попробовали перевернуться на реке Химирай. Результат был прекрасный. Этой идее дона Хуана я был обязан в будущем многим, очень многим.

Под конец сборов я раздобыл ампулы с противозмеиной сывороткой. Пришлось поучиться делать уколы и обрабатывать раны. Прилетел Вицек, привез термосы, набитые катушками цветной пленки. Все было готово, только с Ла Кахуэры нас не отпускали. Польское гостеприимство живет и в Мисьонесе — рождественские праздники мы должны были провести у Шиховских.

Сочельник. Трескучий мороз, тишина, все спит глубоким сном под снежным покровом. Семейный праздник…

Несколько иначе выглядело все это в Ла Кахуэре. В тот день столбик ртути в термометре поднялся до 38 градусов. Дон Хуан утешал, что в канун нового года там, на севере, будет еще жарче. Съехалась вся семья. Столы были расставлены под тропическими деревьями, в их кронах пронзительно звенели цикады. Роль елочки играл росший перед домом кипарис. Польская традиция и аргентинский обычай: под скатертью подстелено сено. Но «тишину новогодней ночи» молодежь чествовала настоящей канонадой: бенгальские огни, петарды, револьверные выстрелы.

Участники экспедиции на прощание получили подарок. Когда пан Ян узнал, что Вицек окончил морскую школу, что он был офицером торгового флота, то решил: мы должны иметь флажок Польского торгового флота. Его сшила Карольця по указаниям Винцентия. До исходного пункта нашего плавания, в район рек Сан Антонио и Игуасу, мы должны были еще проехать около пятисот километров — через всю провинцию Мисьонес, длинным языком вдающуюся между Бразилией и Парагваем. В последние часы пребывания в Ла Кахуэре решилась наконец проблема, которая угнетала меня с самого начала знакомства с Вицеком. Как я уже упоминал, он располагал ограниченным временем и собирался покинуть меня но истечении месяца. Где это должно было случиться, неизвестно. Однако пан Ян настолько зажегся стремлением помочь мне, что разрешил своему младшему сыну Лялё сопровождать меня до самого финиша. Было решено, что «смена экипажа» произойдет на верхней Паране, на острове Корпус Кристи, в двухстах пятидесяти километрах выше Посадаса. Лялё должен был ожидать нас там в течение срока, определенного с точностью до нескольких дней.

Парень, естественно, был рад такой перспективе, мать его радовалась гораздо меньше, а у меня камень с души свалился.

СЕЛЬВА ПРЕГРАЖДАЕТ ПОДСТУПЫ К РЕКЕ ИГУАСУ. — КОМПАДРЕ И ЕГО ЛЕСНОЕ РАНЧО. — ДОМАШНЯЯ ЗМЕЯ. — ОХОТНИЧЬИ СОБАКИ. — БРАЗИЛЬСКИЙ КАБОКЛО БОРТНОВСКИЙ. — У НОЧНОГО КОСТРА В СЕЛЬВЕ. — ОХОТА НА РЕКЕ

Помехи вначале всегда сулят хороший конец. Не огорчайся, Виктор!

Таково было отношение Винцентия к многочисленным неожиданным трудностям. И в самом деле, ситуация была невеселой.

Во-первых, мы не нашли реки Сан Антонио, так внушительно изображенной на картах и обещающей увлекательное путешествие через сельву к верховьям Игуасу. Этой реки фактически не существовало. Мы, правда, добрались до ее русла, которое представляло собой извилистый мрачный зеленый туннель в лесной чаще, но… воды там не было. Вместо реки мы увидели жалкий ручей, сочащийся среди подмытых корней, торчащих валунов и гниющих по валенных стволов. Человек, которого мы там встретили, объяснил лаконично: — Лето, засуха… Зимой, о, зимой тут большая река!

До зимы было далеко. А пока даже на байдарке по этому ручью плыть было нельзя. Мы вычеркнули из наших планов Рио Сан Антонио и решили двигаться через сельву к северу, до самого берега Игуасу. Но тут возникло другое препятствие: с юга, то есть с аргентинской стороны, девственный лес оказался непроходимым. Не говоря уже о какой-либо дороге, тут даже тропы не было прорублено! А расстояние, отделявшее нас от реки, составляло несколько десятков километров.

Пожалуйста, не удивляйтесь, что, рассказывая об этом районе, я употребляю слова «девственный лес» или местное название «сельва». В польском языке нет слова для точного обозначения той разновидности тропического леса, которая типична для южной Бразилии, юго-восточной части Парагвая и именно для Мисьопеса — бассейна верхней Параны и Игуасу. Я охотней всего использовал бы для описания его прозаическое слово «матрац», так как здешняя сельва[19] напоминает именно плотно набитый матрац. Необыкновенная путаница кустарников, крон деревьев, густой сети свисающих лиан и стремящихся к солнцу стволов образует препятствие, которое можно преодолеть лишь с помощью мачете, вырубая для себя дорогу буквально шаг за шагом. Даже в солнечный день свет не проникает в глубину леса, здесь царят вечный зеленый полумрак и влажная духота, насыщенная сладковатым запахом гнили и беспокоящим ароматом цветов-паразитов. Чащоба такая, что отжившие свой век лесные гиганты не валятся на землю, а продолжают стоять, поддерживаемые сплетением стволов и лиан, и так гниют, пока не превратятся в труху. Ветер не прорывается в глубь сельвы, разве что шумит в самых высоких кронах. Внизу же кладбищенская тишина.

_{ДОРОГИ В ПРОВИНЦИИ МПСЬОНЕС ЧАСТО ИДУТ ЧЕРЕЗ ПРОСЕКИ, ПРОРУБЛЕННЫЕ В ГУСТЫХ ЗАРОСЛЯХ БАМБУКА «ТАКУАРЕ»}

Сельва по берегам Игуасу в описаниях выглядит красиво. Точно так же, как красив цветок орхидеи в витрине цветочного магазина. Одпако в действительности сельва — это враг, с которым человек ведет беспощадную войну, чтобы завоевать землю, здешнюю плодородную красную почву[20]. На юге и в центральной части штата Мисьонес люди одержали победу. Со сверхъестественным трудом они освоили этот зеленый матрац. Но на севере, вплоть до берегов Игуасу, рука человеческая не касалась сельвы. Еще в на чале нынешнего столетия власти Аргентинской республики решили сделать эту часть девственного леса заповедной. Декретом всякое заселение ее было запрещено. Сейчас эта территория называется национальным парком, но, кроме названия, ничто тут не напоминает парка. С доисторических времен и по сегодняшний день существует ла сельва вирген — «девственная сельва» — вдоль всего аргентинского берега Игуасу вплоть до больших водопадов.

Именно это было для нас вторым непреодолимым препятствием. Однако мы не собирались сдаваться. Если нельзя добраться с аргентинской стороны, попробуем это сделать с бразильской. И вот мы оказались в порту Игуасу. Это не только единственный порт на этой реке, но и место перехода на бразильскую сторону. Трудностей при переходе, а точнее, переплыве границы не было никаких. Полученное от Хуана «рекомендательное письмо» пограничной охране действовало, словно волшебная палочка. На границе нам даже почистили оружие. Мы переправлялись на лодке, взяв с собой пока лишь самые необходимые вещи: оружие, палатку, фотопринадлежности.

Во время моего предыдущего пребывания в Бразилии, как раз в этих краях, я познакомился с несколькими семьями польских колонистов. Особенно я подружился с Ежи Л., и вот сейчас мы направились к нему.

После радостных приветствий, выпив по традиционной чашечке йербе мате, я выложил Ежи причину нашего неожиданного плавания. Мы хотим оказаться на берегу Игуасу выше Больших Водопадов и спуститься по течению, которое, видимо, не очень сильное, до самого устья Сан Антонио. Таким образом, мы познакомимся с этим водным путем, хотя и пройдем его в направлении, противоположном тому, что мы замышляли. А прежде всего мы хотим поохотиться. Вечером Ежи созвал в своем ранчо «военный совет». Кроме сыновей и зятя он пригласил двух охотников. Еще раз подтвердилась старая истина насчет того, что самый ценный опыт приобретается на собственной шкуре. Мы узнали, что охота — как в здешних местах, так и по берегам Игуасу — возможна лишь с собаками. И разумеется, с собаками, специально обученными. Собак у нас не было. Не было их и ни у кого из присутствующих. Но даже если каким-то путем нам удалось бы их заполучить, мы все равно не могли бы с ними охотиться. Охотники тут возят собак на лодке и спускают с лодки.

Собаки в разборной байдарке… Исключено! Кто-то предложил несмело:

— А что, если направить их к компадре?

Воцарилась неожиданная тишина, а потом все сразу начали громко говорить по-португальски. Мнения, судя по всему, были противоречивыми. Мы ничего не понимали. Наконец слово взял хозяин:

— Компадре? Что ж, можно попробовать. Правда, он живет далековато, выше по реке, по лесной дорогой до него можно добраться относительно быстро. Часть пути придется пройти тропой. Но зато у компадре есть и подходящие лодки, и самые лучшие собаки, каких только я видел.

— Кто такой компадре?

_{ЖИЛИЩЕ ЛЕСНЫХ ЛЮДЕЙ В СЕЛЬВЕ}

Ежи посмотрел на меня так, будто я в чем-то допустил промашку.

— Компадре — это попросту компадре. По-нашему это значит «кум». Немножко странный он, надо признать, человек. Он ни с кем не поддерживает контактов. Иногда появляется в селении Фос де Игуасу, продает там шкуры и снова исчезает на долгое время. Но какой это охотник! Только трудно вам будет с ним договориться. Может быть, ты с ним отправишься, Янек? Он тебя любит. Если вы в самом деле намереваетесь поохотиться, вам лучше отказаться от байдарки. Во время охоты руководить и приказывать будет компадре. Останетесь довольны.

На Следующий день мы выехали на «джипе»: я, Вицек, сын Ежи Янек и охотник-бразилец. После двух часов довольно лихой езды мы распрощались с машиной и шофером. Весь багаж — на плечи и двинулись по узенькой тропинке — пикаде. Из зеленого полумрака мы вышли на освещенную поляну. На противоположи ной ее стороне серебрилась Игуасу. Мы добрались до цели.

На поляне — ранчо, самое удивительное, пожалуй, из тех, какие мне доводилось видеть. Стены довольно большой постройки, сложенные из почти неотесанных бревен, казались ажурными.

В них было больше щелей, чем дерева. Крыша — настил из бамбука и пальмовых листьев — выступала далеко за стены. Пола в помещении не было, его заменял просто утоптанный грунт, такой же, как и вокруг дома. Неподалеку на столбах сушилось множество рас- тянутых шкур животных.

Выходя из лесу, мы принялись громко хлопать в ладоши. Это своеобразный ритуал в интериоре — во внутренних районах страны. Таким способом хозяина уведомляют, что идут гости и что-у них нет злых намерений. Затем следует остановиться на приличном расстоянии и подождать, пока хозяин выйдет и пригласит приблизиться или войти в дом. Без разрешения лучше не подходить к дому. Непрошеный гость может быть встречен… свинцом. Таков неписаный закон интерпора.

Из-за угла выглянула женщина, что-то крикнула и сразу же исчезла. Я успел только заметить, что у нее очень темная кожа. Наблюдение это сделать было нетрудно, так как всю ее одежду составляло что-то вроде юбчонки вокруг бедер. Крик женщины всполошил кучку занятых чем-то во дворе детей, с полдюжины шоколадного цвета голышей. С визгом, сшибая друг друга с ног, они ринулись к двери и в мгновение ока исчезли. Мы ждали, оставаясь на месте. Это продолжалось довольно долго. Янек успел сообщить мне:

— Это его жена. Местная, из леса.

Наконец на пороге, если у этого дома вообще был порог, показался хозяин. Он не выходил из дома, приглядываясь к нам издалека.

— Компадре! Салуд! — крикнул Янек.

Еще секунда, и компадре кивком головы дал нам знак о том, что мы можем приблизиться. И сам пошел навстречу. Янеку он пожал руку и долго хлопал его по спине. Нас рассматривал молча, словно оценивая. Только потом он протянул руку. Ладонь у него была сильная, мужская. Манера подавать руку, обмениваться рукопожатием говорит мне о многом. Компадре мне понравился. Янек представил нас коротко: «Мне амигос» (мои друзья), и ничего больше.

Возраст хозяина определить было трудно, может быть, сорок лет, а возможно, и значительно больше. Это был крепко сложенный мужчина с внушительной фигурой. Чисто выбритый, с черной взлохмаченной шевелюрой. Разговаривая, он пристально смотрел в глаза, и в его взгляде было что-то странное, беспокоящее. Я несколько иначе представлял себе этого охотника, «дикого лесного человека». На спокойном, словно застывшем в напряженном ожидании лице ни капли загара. К нам он обращался по-испански. Я не удивлялся этому: в пограничных районах знание соседнего языка не редкость. Но меня поразила правильность, я даже сказал бы изысканность его испанского языка. Одет он был в старую, рваную хлопчатобумажную рубаху, выпущенную поверх столь же рваных, но чистых полотняных штанов, на ногах — высокие сапоги с широкими голенищами.

Войдя после его приглашения в ранчо, мы первое время несколько беспомощно озирались по сторонам: переход от яркого света к полумраку был чересчур резким.

— Садитесь, кумовья, — предложил хозяин, пододвигая лавки и какие-то причудливо изогнутые стулья. На одном из них в углу помещения лежало что-то длинное и черное. Я принял это за подушку, но, когда компадре поднял стул, подушка ожила. Сброшенная на пол, она раскрутилась и оказалась солидных размеров змеей, которая, неуловимо быстро извиваясь, исчезла в темном углу. Спустя минуту у нас над головами что-то зашелестело: черная змея обвилась вокруг потолочной балки и замерла.

Впечатление от этой картины было ошеломительным. Паническая реакция Вицека и моя вызвала смех не только у компадре, но и у наших спутников. Корчась от смеха, они веселились, словно малые дети.

Это была ньяканинья длиной около трех метров, змея неядовитая, разумеется. Более того, весьма полезная. Ньяканинья необычайно подвижная, она проворно взбирается на деревья и прекрасно плавает. Она великолепный охотник, причем охотится и на других змей. И прежде всего, как уверяют местные жители, на ядовитых, так как она более быстрая и ловкая, чем они, и превосходит их размерами. Поединки обычно кончаются ее победой и пиром, она попросту заглатывает побежденного противника. Поэтому ничего удивительного, что жители сельвы относятся к этой змее, как к своему союзнику, и ничего не имеют против того, чтобы она поселялась в их ранчо.

_{НЬЯКАНИНЬЯ — ЗМЕЯ ИЗ СЕМЕЙСТВА УДАВОВ. НЕОБЫЧАЙНО ПОДВИЖНАЯ И… ПОЛЕЗНАЯ. ОНА УБИВАЕТ И ПОЖИРАЕТ ЯДОВИТЫХ ГАДОВ. ЕЕ ДЛИНА ДОСТИГАЕТ ТРЕХ МЕТРОВ.}

Легенда об одомашненных змеях в лесах на Игуасу — это не вымысел, а факт. Имея такого «домочадца», матери гораздо меньше беспокоятся за своих детей, играющих во дворе. Говорят, вокруг ранчо, где поселится ньяканинья, на значительном расстоянии не найти ни одной ярары или гремучей змеи. Кроме того, «домашняя змея» очищает окрестности от крыс и мышей.

Меня заинтересовало: что побуждает эту змею селиться в ранчо, возвращаться после охоты под крышу? Компадре объяснил мне это в нескольких словах:

— Мыши и крысы. Их нет в сельве, но зато много попадается там, где живут люди. И кроме этого прохлада на ранчо. Ты обратил внимание, кум, что под крышей прохладнее, чем в лесу? В жаркую пору змеи днем любят спать в холодке. Охотятся они ночью. Нужно только не пугать ньяканииью. Она быстро осваивается. Это довольно неглупая змея.

В ранчо компадре оказалось очень чисто. Примитивное хозяйство, примитивная утварь, но все опрятно и целесообразно. Ажурные стены тоже были целесообразны: это обеспечивало вентиляцию. В здешнем климате не нужны плотно закрытые окна, а противомоскитная сетка для охотника — недостижимая роскошь. Полумрак днем — это достоинство, а не недостаток ранчо. Вечером яге хватает света керосиновой лампы.

От москитов внутри помещения несколько помогала тлевшая и дымившаяся на земляном полу юйо, лесное растение. Спят здесь либо на катре — деревянной, обтянутой полотном раме, либо в подвешенных к потолочным балкам гамаках.

Между тем жена компадре, спрятавшись за сплетенным из тростника занавесом, кое-как прикрыла там свою наготу и вышла приветствовать нас, подавая каждому руку. Потом сразу же принялась готовить еду во дворе у пылающего костра. Нас угостили исключительно вкусным мясом серпы, тушенным в посудине, которую в сельве можно смело назвать универсальной, — в чугуне на коротких ножках с проволочной дужкой, на которой его можно подвесить над костром. Была еще подана довольно противная на вкус бразильская водка качана и, конечно, кофе. Вместо хлеба здесь употребляли печеные клубни маниоки.

Опасения моего друга Ежи оказались, к счастью, напрасными. Компадре сразу согласился участвовать в водно-охотничьей вылазке. Подготовка лодки, оружия и снаряжения не заняла много времени. Все было под руками.

Лодок у него было несколько, все плоскодонки, сколоченные довольно топорно из грубых досок. Этот тип лодок лучше всего подходит для местных условий. Компадре выбрал две из них, которые меньше протекали. В каждой могли разместиться несколько человек вместе с собакой. Лодки были снабжены веслами и крепкими шестами, чтобы отталкиваться. Я вытаращил глаза, увидев, как хозяин выносит на берег небольшой подвесной мотор. Неужели цивилизация распространяется так далеко?

Кроме нашей четверки и компадре с нами собирался плыть еще его напарник Адальберто, длиннорукий худой негр. Он пронзительно свистнул, и я наконец увидел знаменитых собак.

Затрудняюсь сказать, какой породы были эти пять жалких скелетов. Какая-то помесь борзых с крысами. Короткая вылинявшая шерсть, выцветшие, почти прозрачные глаза без всякого выражения, уши в струпьях, все тело усыпано насосавшимися крови клещами и покрыто шрамами от старых, а то и совсем свежих ран, полученных при схватках в лесу. Вицек проворчал с сомнением:

— На три четверти они уже подохли…

Собаки не проявляли никакого энтузиазма. Они просто послушно явились на свист. Адальберто, хватая собак за хвосты и уши, покидал их в лодки, где они немедленно свернулись в клубки и заснули.

Кроме собак в лодки бросили гамаки, нашу палатку, несколько одеял, непременный тагап и столь же непременный чайник. Со стены ранчо компадре снял два старых винчестера. Старых? Пожалуй, даже допотопных. Это были пятизарядные карабины калибра 44, сделанные еще в прошлом веке и уже проеденные ржавчиной. По меньшей мере музейные экспонаты. Однако старый винчестер такой марки весьма ценится в сельве, где при видимости в несколько шагов не приходится стрелять в далекую цель. Свинцовая пуля калибра 44 имеет значительную убойную силу.

Но не все оружие у компадре выглядело столь архаичным. Я убедился в этом, когда он вышел из дома, застегивая широкий кожаный пояс с кабурой, из которой торчал кольт калибра 45. Даже сам пояс с шеренгой засунутых в кармашки патронов смотрелся очень неплохо, а уж револьвер, вычищенный, блестящий, смазанный, представлял и вовсе необыкновенную ценность для своего владельца. Компадре им даже хвалился:

— Взгляни-ка, Янек, он похож на твой!

Всех нас хозяин называл «компадре». Все мы были «кумами». Только Янека он величал по имени, причем в голосе его слышалась нотка сердечности, не лишенной и уважения.

Из продовольствия компадре взял с собой мешок с маниокой, увесистый мешочек соли, немного йербы и жестяную банку с каким-то топленым жиром. И ничего больше. Заметив наше недоумение, он пояснил, хитро прищурившись:

— Еда ходит по лесу и плавает в роке. С голоду не умрем.

И тут же добавил повелительным тоном:

— Но помните, что собакам давать ничего нельзя. Они должны заработать еду, добыть ее. Иначе они никуда не будут годиться.

Так началась длинная вереница дней и ночей, проведенных с бразильскими охотниками на Игуасу. Я отношу их к самым ярким, самым интересным в моей жизни.

_{И РЕКА ИГУАСУ, И ВСЕ ЕЕ САМЫЕ МАЛЕНЬКИЕ ПРИТОКИ ПРОТЕКАЮТ ЧЕРЕЗ ГУСТЫЕ ЗАРОСЛИ В ЗЕЛЕНЫХ ТОННЕЛЯХ}

Мы спускались по течению туда, где в Игуасу впадает Сан Антонио. Огромная, загадочная Игуасу то сужалась, то снова раздвигала берега на километровую ширину. Вода здесь была чистая, кристальная, ничем не напоминающая мутного потока Параны[21]. Временами она казалась почти стоячей, а временами бешено неслась по быстринам. На некоторых участках мы пользовались удобным способом передвижения: за кормой первой лодки начинал пыхтеть подвесной моторчик, а вторую лодку тащили на буксире. Это означало, что компадре временно отказывается от охоты, позволяя моторчику тарахтеть и распугивать дичь. Иногда лодки разъединялись и двигались на веслах вдоль правого и левого берегов под нависшими зелеными степами, где мы искали места водопоев.

Среди быстрин компадре отыскивал одному ему, пожалуй, знакомые проходы (один раз недалеко от берега, другой раз почти на середине реки), подводил лодку прямо к границе вспененного потока и бросал короткий приказ: «В воду!» И тогда мы прыгали за борт, а в лодке оставался только рулевой, стоявший на корме и правивший с помощью длинного багра. Держась за борта по обе стороны лодки, погрузившись по пояс или даже глубже, дружными усилиями мы поднимали нашу посудину и перетаскивали ее над пенящейся белизной водного порога. В воду мы прыгали с верой в непогрешимость компадре, прыгали в чем были — в одежде или нагишом, но всегда в сапогах. Они спасали ступни от острых граней подводных камней, помогали найти на дне более надежную точку опоры.

Берега всюду были скрыты плотной зеленой стеной леса. Кроны высоких деревьев бросали на воду тень. С них свисали лианы толщиной с корабельный канат или тонкие, как шелковая нить, создавая своеобразную фантастическую декорацию.

Горячий ветер приносил ароматы незнакомых цветов. Тучи то обрушивали на нас тропические ливни, то открывали ядовито-жгучее солнце, и одежда высыхала в одно мгновение. Жара, правда, докучала, но не угнетала, действие ее смягчалось зеленым матрацем, по которому вилась река.

Ни следа человека, ни единой живой души! Но я вынужден тут внести поправку. В один из первых дней нашей экспедиции за поворотом реки показались головы каких-то животных, плывших по течению, одна спереди, четыре других за ней. Плыли они очень быстро, похоже было, что они за кем-то гонятся. Компадре молниеносно вскочил на ноги и стал присматриваться. Вскоре появилась лодка, в которой сидело двое каких-то людей. Один человек греб изо всех сил, другой, стоя на носу, держал в руке нечто такое, что напоминало длинную жердь. Лицо компадре застыло в напряжении, как у притаившегося зверя, потом по нему расплылась широкая улыбка, и наш друг заорал во всю глотку:

— Титооо! Тииито!

Стоявший на носу лодки мужчина махнул рукой, не обращая на нас внимания. Видимо, он был слишком поглощен плывущими перед ним головами.

— Не гребите, подождем, пока лодка приблизится. Это Тито, человек расчетливый. Увидите, как он охотится на Игуасу.

Плывшие поперек реки сносимые течением животные были уже довольно близко: впереди большая серна, за ней — собаки. Через минуту собаки обогнали козла, отрезав ему путь к берегу. Вскоре подошла лодка, и я смог разглядеть, что принятое мною за жердь оказалось длинным копьем, оканчивающимся тройным «нептуновским» острием. Дикий торжествующий крик — и трезубец пронзает хребет козла. Резкий рывок лодки, вода вскипает, но добыча не срывается. Втащить ее в лодку уже не составляло труда. Мы подплыли ближе, и вот лодки столкнулись бортами. Плавающих вокруг собак охотники вообще не замечали. Через минуту псы поплыли по течению, держа курс на выступающие из воды камни. Оттуда громким лаем они стали словно чего-то требовать.

— Буэно венадо![22] — заявил компадре, рассматривая здоровенного козла. Помолчав немного, он будто нехотя бросил в сторону приглядывавшегося к нам охотника: «Это хорошие люди, Тито…»

Только тогда тот, которого звали Тито, выдернул все еще торчавшее в убитой серне копье, что-то буркнул, обращаясь к компадре, и уселся в лодке. С удовольствием присматривался я к его живописной, высокой и плечистой фигуре. Под распахнутой рубахой видна была загоревшая до цвета бронзы тяжело вздымавшаяся грудь. Вокруг бедер — пояс с патронами и большим револьвером. На голове — шляпа из плетеной разноцветной соломки. Светлые, очень светлые глаза посматривали на нас недоверчиво. Он даже не поздоровался с нами. Компадре, обменявшись с ним несколькими словами по-португальски, пересел в его лодку, а нам велел плыть следом. Мы вместе высадились у камней и громко лаявших собак.

Не теряя ни минуты, охотник принялся снимать шкуру с серны. Я сообразил, почему такая спешка: собакам полагалась награда. Из «педагогических соображений» дать ее нужно было немедленно.

Удивительное дело: наши собаки, поначалу возбужденные криками и всем тем, что происходило на реке, сейчас с величайшим равнодушием улеглись спать. По-видимому, это сказывался местный собачий кодекс: не я добывал — не мне принадлежит.

Интересно было следить за движениями охотника, поражала их целесообразность, экономность, какая-то кошачья ловкость и вкрадчивость.

— Именно так я и представлял себе бразильского кабокло[23],— сказал мне Вицек. — Это великолепный экземпляр.

«Экземпляр», заинтригованный, по-видимому, непонятной речью, оторвался на мгновение от разделки туши и исподлобья посмотрел на Винцентия. Мне очень хотелось сфотографировать его, но, признаюсь искренне, я немного побаивался его реакции. Поэтому я обратился к компадре по-испански с просьбой, чтобы он справился у своего товарища, не будет ли тот возражать против… и так далее. Тито продолжал заниматься своим мясницким делом. И лишь тогда, когда собаки получили свои порции, в мгновение ока сожрали их и принялись вылизывать кровь на камнях, он выпрямился и заявил, глядя мне прямо в глаза:

— Так говорите уж по-польски. Моя фамилия Портновский…

В сельве ничему не следует удивляться или по крайней мере показывать свое удивление. От Портновского я узнал, что он внук колониста, прибывшего из Польши. Что отец его, родившийся уже в Бразилии, владеет участком земли под Куритубой. Вскоре мы распрощались. Они отправились вниз по реке, мы — вверх. Здоровенный кусок козлятины мы получили не потому, что оказались земляками; попросту одни охотники дали его другим, у которых еще ничего не было для вертела. Винцентий хотел вручить ему пачку хороших папирос, но он отмахнулся:

— Не нужно. Я курю только черный табак, нарезанный ножом…

Кто был спутник Бортновского, я не знаю. Не спрашивал. За все время он не произнес и слова.

Найти подходящее место, где можно поставить палатку, развесить гамаки и разжечь костер, — нелегкое дело в прибрежной лесной чащобе. Поиски такого места требуют много времени. Однако компадре знал реку лучше, пожалуй, чем карманы в своих рваных штанах. Для него на Игуасу не было ничего неведомого, в однообразном на первый взгляд лесу он замечал то, на что ни один из нас не обращал внимания. Речная излучина для нас такая же, как сотни других, какой-нибудь впадающий в реку ручей — все это служило для него дорожными указателями. Он никогда не ошибался. Заявлял: «За вторым поворотом заночуем на правом берегу». Или предупреждал: «Поднатужьтесь, сильней гребите, через два часа на бразильской стороне сможем разбить лагерь».

Ночи в сельве у горящего на берегу роки костра… Никогда я их не забуду. Они были слишком хороши, чтобы можно было тратить их на сон. Мы предпочитали отдыхать во время полуденного зноя, обычно в лодках, под тенью лиан, свисавших, словно ветви плачущих ив. По ночам мы ели!

Костер. Над ним на треножнике, на шесте или просто на подвешенном к ветке крюке висит чугун. В нем что-то шкварчит. Какое-нибудь непритязательное блюдо, чаще всего гиссо — мелко нарезанное мясо с добавлением жира и заправленное приготовленным предварительно рисом или черной фасолью. В золе, которую сгребли в сторону, пекутся корпи маниоки — наш хлеб.

Вокруг костра — очищенная от кустарника площадка, где разостланы одеяла и куда еще днем принесены трухлявые бревна, чтобы можно было сидеть. Рядом стоит палатка. Между деревьями развешаны гамаки. Все это заменяет нам дом. Его стенами служит окружающая нас темнота. Мигающие звезды не только там, наверху. Они вспыхивают и гаснут среди ветвей деревьев, в темных зарослях, поднимаются вверх и падают, прочеркивая светящиеся траектории, вспыхивают и гаснут в траве. Светлячки! Тысячи светлячков, этих удивительных тропических насекомых. Сверху льется неописуемый звон цикад: цит-цит… чи… чииии… цпт! С вечера и до раннего утра они ни на минуту не прекращают эту песенку, которую поют в самых разнообразных тональностях.

Влезаю в гамак. Конечно, поначалу он кажется не слишком удобным, по когда человек привыкнет к нему, то не сменяет на самый роскошный и мягкий матрац. Я лежу в тени и смотрю на своих спутников, сидящих у костра.

_{НАШ ЛАГЕРЬ ВО ВРЕМЯ ОХОТЫ НА ИГУАСУ}

Все молчат. Компадре полулежа исполняет обязанности матеро. В мате, наполненную йербой, он не спеша доливает горячую воду и пускает сосуд по кругу. Словно трубка мира, переходит мате из рук в руки. Каждый делает по глотку горьковатого напитка, после чего компадре снова наполняет мате. Если бы не звон цикад, стояла бы абсолютная тишина.

Нашим общим более или менее попятным для всех языком была странная смесь португальского и испанского. Люди из леса неразговорчивы, однако вместе проведенные дни и ночи сблизили нас, развязали языки. Мы говорили о реке, о жизни в лесу, о повадках животных, рассказывали об охотничьих приключениях.

Ночные беседы, от которых ради рыбной ловли отказывался только Адальберто, были для нас превосходным теоретическим курсом. Практикой мы занимались днем.

Едва только на востоке начинало светлеть, а над рекой поднимался утренний туман, мы сталкивали лодки и отправлялись на охоту. Иногда все, иногда кто-то оставался, если мы рассчитывали вернуться на ночлег к этому же маету. Мы плыли медленно у самого берега, высматривая следы животных, спускавшихся к водопою. Если след был свежий, за борт в сторону берега моментально выбрасывались собаки. И тогда совершалось настоящее чудо. Вялые псы, почуяв след, внезапно набирались дьявольской прыти и с громким лаем лезли в чащобу. Охотникам оставалось лишь ждать. Через полчаса, час, а может, и позже собаки вернутся. Вернутся, гоня перед собой зверя по его же следу к реке. В тот момент, когда загнанное животное оказывается в воде, охотники стреляют.

Разумеется, так все выглядит в теории. На практике же получается несколько иначе. Во-первых, обнаружить «свежий след» у самой воды, среди зеленой путаницы — дело не из легких. Нужно иметь глаза, как у компадре! А во-вторых, не каждого зверя собаки возвращают к реке.

У компадре был необычайный слух. И вдобавок, пожалуй, еще какое-то плохо известное нам чутье лесного человека. Прислушиваясь к далекому лаю собак, идущих по следу, он безошибочно определял, за каким животным они гонятся. Серна, кабан, капибара — все это была легкая, «возвращающаяся» дичь. Хуже было, когда далекий лай собак не приближался и не удалялся. Чаще всего это означало, что они загнали на дерево ягуара, которого гуарани уважительно называют якарете, а компадре — тигре. Ягуар не возвращается. В таком случае у охотника два выбора: или пробираться по девственному лесу, прорубая тропу шаг за шагом, с сомнительной и не столь уж заманчивой надеждой приблизиться в конце концов к ягуару, сидящему на дереве, или же отказаться и ждать, пока собаки тоже откажутся и вернутся. Труд но охотиться на ягуара в сельве. Гораздо легче подстеречь его у водопоя с дерева в лунную ночь.

Еще одно животное не убегает от собак, не возвращается по своему следу — почтенный муравьед[24]. Этот малоподвижный, длинноносый, немного похожий на медведя (кстати, по-испански он называется осо ормигуэро — «муравьиный медведь») безвредный обитатель сельвы не убегает от собак просто потому, что у него нет никаких шансов убежать. Поэтому он защищается, можно сказать, до последнего вздоха. А поскольку его передние лапы вооружены когтями, которым мог бы позавидовать даже бенгальский тигр, и матерью-природой он наделен недюжинной силой, битва происходит ожесточенная. Не одна собака, подскочившая слишком близко, бывает буквально разорвана. Не одна, ковыляя, возвращается основательно исполосованной.

Выстрелить из лодки в выпрыгивающего из зарослей зверя тоже не просто. Решают дело секунды, доли секунд. Стрелять по плывущему зверю? Мне вспоминаются тут слова компадре, сказавшего о Бортновском: «Человек очень расчетливый…» Патроны к старым винчестерам дорогие, достать их трудно. Выстрел должен быть верным, чтобы он окупал себя. И зверя нужно убить на мелком месте, иначе он утонет. Гораздо целесообразней поэтому догнать плывущую серну на лодке и прикончить ее ударом копья-гарпуна. Целесообразней и верней. Хуже, однако, обстоит дело с капибарой. По ней стрелять трудно, так как это земноводное создание глубоко ныряет. Убитая на глубоком месте, она всплывает только через три дня. Мясо в этом случае пропадает, но шкура и и такого утопленника не теряет своей ценности. Тщательно выделанная, она считается в Аргентине лучшим покрытием для седел типа криолло, которые обычно делают из овечьих шкур, сложенных одна на другую шерстью вверх. В таком седле сидишь, словно в мягком кресле, но во время длительных поездок в нем нетрудно стереть ляжки, от чего и спасает покрытие из мягкой выделанной шкуры капибары.

_{МОЛОДОЙ ЯГУАР. ЗАГНАННЫЙ НА ДЕРЕВО. Я ПРИЦЕЛИЛСЯ В НЕГО… ФОТОАППАРАТОМ}

Самая ценная добыча — анта, или тапир[25]. Дальний родственник слона, он достигает значительных размеров. Это безвредное и совершенно беззащитное животное из-за своего вкусного мяса и жира пользуется большой популярностью у охотников и поэтому истреблено на значительных пространствах. В Аргептине тапиры охраняются законом. Здесь, в сельве, по берегам Игуасу, их еще много, а закон об их охране… далеко.

Как-то раз, прислушиваясь к лаю собак, компадре бросил коротко: «Анта!» Мы лихорадочно стали готовиться к выстрелу. Огромное животное, словно выброшенное катапультой, вылетело из зарослей и, как торпеда, скользнуло в реку. За ним посыпались в воду собаки. Но тут след оборвался. Тапир не только замечательно плавает, но и ныряет отменно, меняя под водой направление. Стрелок, подстерегающий добычу в лодке, играет, собственно говоря, в лотерею: все зависит от того, где тапир высунет свою голову, чтобы глотнуть воздуха и снова исчезнуть под водой. Растерянные собаки беспорядочно шныряют по реке, ожидая, когда добыча вновь покажется.

Два раза нам не везло: тапир показывался лишь на миг. Поднялся фонтан воды — и наступило напряженное ожидание. Ничего нет… ничего нет… пока наконец где-то в стороне, на расстоянии ста метров, за дистанцией верного выстрела, не показывалась голова животного. Несколько секунд— и оно опять ныряло. На этот раз нырок был более коротким, однако под водой тапир успел изменить направление и вынырнул там, где его не ждали ни собаки, ни охотники. После трех таких погружений он уже плыл, держа голову над водой, но далеко от нас, очень далеко, направляясь к противоположному берегу. Собаки пытались его преследовать, но безуспешно. Слишком изнуренные бесплодной погоней, они не могли его настичь. Темная точка коснулась далеких зарослей и исчезла. Вернулись собаки явно смущенными.

Компадре не ругался, не сетовал, зубы его поблескивали в широкой усмешке. Очень уж увлекательное было зрелище, а компадре — настоящий охотник. У зверя тоже должны быть шансы, он спасается увертками. Обманул нас, обвел вокруг пальца — великолепно. И это нужно уметь ценить.

Но однажды тапиру не повезло. Он обманул своим нырком собак, высунул голову там, где его меньше всего ждали, погоня отстала, и животное уже подплывало к другому берегу. Так уж, однако, вышло, что как раз Янек находился на той стороне. Вооруженный малокалиберным штуцером, он охотился на лобос дель рио, так называемых речных волков, — это не то тюлени, не то выдры. Заметив плывущего тапира, Янек замер и ждал, не шевелясь. Его оружие не годилось для стрельбы по такому крупному зверю, покрытому кожей, как у слона. Была только одна возможность — выстрелить в глаз. И Янек выстрелил. Вода ненадолго забурлила, но затем поверхность реки снова стала гладкой. Тапир больше не вынырнул, он затонул на трехметровой глубине. Его нащупали копьями и вытащили. Триумф немалый: сто шестьдесят килограммов чистого мяса, около двадцати весил вытопленный жир, хорошая шкура. Но каков выстрел! Прямо в крошечный прищуренный глаз плывущего тапира. Случайность? Нет. Янек так всегда стрелял. Довольный компадре хлопал его по спине так, что гул раздавался. И тогда я понял, почему в голосе компадре, когда он обращался к парню, звучала нотка сердечности и уважения. Признание охотником стрелка, признание в сельве — вот что это было.

Может быть, я и разочарую читателей, но все равно не стану перечислять добытых животных. Это не в моем обычае. Да и Вицек тоже такой. Нашей радостью было прежде всего общение с первобытными дебрями, с рекой, с тамошними людьми. Прав был компадре, заявляя, что «еда ходит по лесу и плавает в реке». Голода мы не испытывали. Однако я также не берусь описывать вкус блюд из дичи, приготовленной по рецептам девственного леса: из мяса венадо (серны) или хабали (кабана), тушенного в чугунке, печенного на углях или на вбитых в землю вертелах из бамбука такуара. Мясо и соль, ничего, кроме этого, при готовке не использовалось. Роль приправы играл наш волчий аппетит. Прошу поверить мне на слово, мясо было исключительно вкусным, пальчики можно было облизать. Даже если кушанье готовилось из сушеного, жесткого, как подошва, мяса тапира. Хотя честно должен признаться, что, когда я в Буэнос-Айресе потчевал друзей сушеным мясом тапира, никакого энтузиазма никто из них не проявил. Видимо, в городе не было самой важной приправы.

Шкуры и мясо доставались компадре: ведь он был не только вожаком на общей охоте, но прежде всего отцом семейства, которое кормил только лес. Благодаря дарам леса и жила его семья. Убитых животных сразу же свежевали и разделывали. Разрезанное на полосы мясо вешали на ветви и высушивали под тропическим солнцем. И получалось харки, сухие консервы, еда на черный день.

…Выброшенные из лодки собаки убежали в лес и долго не возвращались. Разморенные жарой, мы вдвоем с компадре затащили лодку в тень свисающих лиан и у самого берега бросили якорь. Раздевшись донага, мы коротали время ожидания, занявшись весьма нужным делом: вытаскиванием друг у друга клещей.

Небольшое пояснение: кожа лесного человека отнюдь не алебастрово гладкая и здоровая. Это только в фильмах вроде «Тарзана» и тому подобных «экзотических» лентах герои восхищают зрителей необыкновенной гладкостью кожи и переливающимися под ней буграми напряженных мышц. В действительности же все иначе. Бесчисленная летающая и ползающая нечисть присасывается к коже, вгрызается в нее, откладывает яйца в живое тело. От укусов невидимых простым глазом микроскопических насекомых распухают лодыжки ног и запястья рук, остаются следы в виде невыносимо зудящих прыщей. А муха ура не только кусает, но одновременно откладывает под кожу яйцо, из которого вскоре вылупляется и начинает развиваться в человеческом теле личинка.

К более серьезным последствиям может привести крепкий сон в тропических дебрях, где живут разновидности мух, откладывающих множество микроскопических яичек в ноздри или в уши. Человек может даже не заметить, что стал инкубатором прожорливых личинок, которые внедряются в тело глубже и глубже, вызывая тяжелые заболевания, грозящие смертью. Земляные вши пинас добираются даже до обутых ног, устраивая под ногтями гнезда для будущих своих поколений. Невозможно перечислить все виды и разновидности здешних паразитов. Но нужно все-таки напомнить об этой обратной стороне медали, так как не все тут выглядит идиллически и райски, уж такова действительность.

Нас навещали еще полчища клещей — десятки, сотни присасывающихся кровопийц, от крошечных до таких, которые, наливаясь кровью, становились раз к ром с горошину.

К этой колотой мозаике добавляются неизбежные царапины, зачастую долго не заживающие. Нет, на кинокрасавца никто из нас не походил.

…По высокому небу лениво проплывали облака. Где-то за рекой охотились наши спутники, слышались выстрелы. Собаки, должно быть, ушли по следу далеко, лай затих. Справа и слева на сотни километров тянулась зеленая стена леса.

Окончилась охота на живописной реке. Мы спускались по пей довольные, счастливые, перекликаясь из лодки в лодку. Все собаки были целы и мирно спали. Мы везли много мяса, которое досушится на поляне у компадре. В какой-то момент, выплыв из-за поворота, мы увидели на горизонте легкую пелену, похожую на облачко. Компадре коротко объяснил:

— Большие водопады Игуасу!

Кончился первый этап нашего путешествия.

ЧТО ОЗНАЧАЕТ СЛОВО «ИГУАСУ»? — ВОДОПАДЫ ИГУАСУ ВЕЛИЧЕСТВЕННЕЙ И ЖИВОПИСНЕЙ, ЧЕМ ЗНАМЕНИТАЯ НИАГАРА. — ОБИТАТЕЛИ СЕЛЬВЫ ИНДЕЙЦЫ ГУАРАНИ. — ОСТАТКИ ИЕЗУИТСКОГО «ГОСУДАРСТВА». — РУИНЫ РЕДУКЦИОНЕС. — ИНДЕЙСКИЙ НАПИТОК ЙЕРБА МАТЕ. — ИНДЕЕЦ ГУАРАНИ КАК АРТИСТ И ПОЭТ. — КТО ТАКОЙ КРИСТАЛЬДО?

На языке лесных индейцев гуарани слово «гуасу» (оно произносится с ударением на последнем гласном) означает «огромность, что-то большое», а «и» значит «вода». И-гуасу — это Большая Вода, Огромная Вода. Так в незапамятные времена назвали обитатели тропических девственных лесов свою реку и большие водопады на ней вблизи места, где она сливается с Параной. Название это приняли и белые пришельцы, и оно навсегда осталось в истории и географии. Игуасу — чудо природы.

Водопад Ниагара на границе между Канадой и Соединенными Штатами широко известен и разрекламирован. Ниагару обуздали для нужд энергетики, превратили ее в Мекку туристов. Удобное сообщение, отели, рестораны, дороги, мостики, прожекторы, подсвечивающие водное неистовство… Здесь возникла мощная и прибыльная индустрия туризма. Крикливая реклама расхваливает Ниагару как наиболее подходящее место для того, чтобы провести медовый месяц; находятся и такие, кто приезжает, чтобы в отчаянном прыжке отсюда покончить с жизнью. Бывали здесь и любители острых ощущений, которые в специально сконструированных бочках спускались по Ниагаре, чтобы побить рекорд и обрести славу. Увы, о своих впечатлениях во время такого «спуска» они уже не могли рассказать, но, как бы то ни было, известность им доставалась.

Мало кто знает, однако, что Ниагара вовсе не самый большой водопад мира, ее превосходит и Виктория на африканской реке Замбезп, и Игуасу. А с точки зрения живописности пальма первенства принадлежит, несомненно, Большой Воде — Игуасу.

К водопаду мы подплываем сверху. Сапфировая глубь реки постепенно разливается, все дальше расходятся плотные стены прибрежных дебрей, где-то над горизонтом стелется белое туманное облако. Еще один плавный поворот — и река кончается! Разлившаяся в этом месте на ширину более двух километров, она внезапно пропадает, исчезает, теряется. Именно над этим местом и вздымается белая пелена, именно отсюда слышится приглушенный грохот. Он становится все более отчетливым, нарастает все больше и больше, заставляет тревожно биться сердце и наконец переходит во все заглушающий рев.

Стоя на берегу, мы чувствуем под ногами легкое сотрясение земли. Река бьет по своему ложу!

Все это очень трудно описать, более красноречивыми, вероятно, будут цифры. Представьте себе полусферу амфитеатра необычайных размеров — в два с половиной километра в поперечнике. На его краю река кончается, пли, точнее, кончается спокойное течение верхней Игуасу. Дальше — пустота. Земля опустилась, дно реки упало вниз на много десятков метров. И в эту пропасть бросается река. По-испански говорят: «Сальтос де Игуасу» (дословный перевод «прыжки Игуасу»). Слово «прыжок» тут самое подходящее, так как река не льется, не падает, а спускается двумя гигантскими прыжками.

Подсчитано, что при наивысшем уровне воды над скальным порогом пролетает семь тысяч кубометров воды в секунду. Трудно ощутить эту цифру, подумайте только: семь тысяч кубометров воды в секунду — таков приблизительно сток десяти рек вроде Вислы. И пусть у вас перед глазами возникнет картина этой удесятеренной Вислы во время ее прыжка в бездну[26].

Специалисты оценивают гидроэнергию водопада в двести пятьдесят тысяч киловатт. Однако «белый уголь» здесь пока остается нетронутым, и ничто не указывает на то, что в ближайшем будущем это колоссальное богатство будет использоваться. Первобытную красоту водопадов Игуасу спасает от натиска техники огромное расстояние до промышленных центров, а также то обстоятельство, что через реку проходит граница двух государств. Граница обозначена на картах, оговорена в каких-то там трактах, и с ней считаются в министерских кабинетах. Граница существует, хотя по обе ее стороны тянется бескрайняя первобытная сельва.

Невыразимое очарование водопадов заключается в их девственности. Рука человека лишь слегка коснулась этого храма природы, не испортила его. Немногое тут изменилось со времени, когда в 1542 г. Альвар Нуньес, первый из европейцев, пробираясь через дебри на своей «Сайта Каталина» в направлении Асунсьона, вынырнул из леса и замер, ошеломленный, пораженный мощью Большой Воды. Всего пятьдесят лет назад прорубили через девственный лес первую тропку к водопадам, узенькую пикаду. Одна-единственная дорога ведет нынче к водопадам из Посадаса, столицы провинции. Дорога длиной в триста пятьдесят километров, проложенная по краснозему, годится для езды только в сухой сезон. От Посадаса до пристали Игуасу, расположенной в том месте, где две реки сливаются, можно, правда, доплыть на небольшом пароходике, но он курсирует только раз в педелю, а продолжительность рейса неопределенная, она зависит и от уровня воды, и от туманов на верхней Паране. Поэтому нет ничего удивительного в том, что скромный отель для туристов, скрытый зеленью так, что не портит красоты ландшафта, обычно пустует. Как я уже говорил, в Аргентине издан закон, по которому эти территории объявлены национальным парком. К верхнему порогу водопада и к его подножию ведут несколько тропинок. И все. Вокруг простирается извечный девственный лес, живописный, дикий, непроходимый. Отправляясь в его зеленый мрак, нужно смотреть в оба глаза. Неосторожно тронутая ветка может внезапно ожить и задвигаться змеиными извивами, в зарослях нередко слышится хрюканье кабанов или встречается добродушный муравьед, почти допотопная бестия, которая заметает за собой следы пушистым султаном хвоста. Крикливые попуган галдят в кронах деревьев, передразнивая друг друга; попискивая и чмокая, поглощенные своими заботами, перепрыгивают с ветки на ветку обезьяны, вверху парами проносятся удивительные птицы туканы, состоящие из огромного разноцветного клюва II небольшого, словно по ошибке к нему приделанного тела. Зоологический сад без заборов, без клеток.

На открытых пространствах в солнечных лучах переливаются желтые, красные, белые, салатно-голубые пятна. При приближении к ним они вдруг оживают, взмывают в воздух и превращаются в клубящееся облако из тысячи бабочек; их неисчислимое множество — существенная деталь здешнего пейзажа. По богатству форм и многоцветности окраски нм нет равных в мире: вот малюсенькие, ярко-красные, взлетающие, как рубиновое облачко, вот хвостатые, с павлиньими глазами на кружевных крыльях, а вот самые заметные, лазурно-голубые, величиной с большую тарелку, бросающие на землю тень при своем порхающем полете.

А порой над цветком повисает бабочка-птица, ее окраска переливается на солнце, сама она то трепещет и взлетает вертикально, то метнется в сторону. И вот мелькнула, как искра, повисла над другим цветком. Взмахи крылышек настолько часты, что глаз их не улавливает. В какой-то миг кажется, что видишь крошечное туловище и иголочку-хоботок, высасывающий нектар из раскрытого цветка. Колибри!.. Как хорошо называют местные жители это чудесное созданьице: пикафлор, то есть, что-то такое, что «пика» (касается, целует) «флор» (цветок).

Тропинка выводит нас из леса к краю глубокого ущелья. Сквозь кружевной занавес пальмовых листьев, сквозь свисающие шнуры лиан и фантастически искореженные стволы невиданных деревьев просвечивает белый призрак Игуасу. Воздух насыщен влагой, водяной пылью, дрожит от далекого грохота, приближающегося с порывами ветра. Одним взглядом невозможно охватить водопады целиком. Разве что с самолета, с очень большой высоты. Повисшие над самым порогом острова и громоздящиеся утесы разделяют течение реки на множество отдельных потоков, обрушивающихся в виде обособленных, не похожих друг на друга водопадов и водопадиков, каскадов, струй, сплетенных словно из серебряных жгутов, водных занавесов, каких-то десятиэтажных органов, арф со струнами, натянутыми вечным движением.

_{ТРИДЦАТЬ МЕТРОВ ВЫСОТЫ — ТАКОВ ПЕРВЫЙ «ПРЫЖОК» ИГУАСУ}

Тридцать метров высоты — вот что такое первый «прыжок». Под белизной все скрывающей пены вода падает на пологий скальный порог, переливается через него и, совершая второй скачок тоже высотой в несколько десятков метров, рушится в пропасть.

Но главный поток Игуасу слишком силен, чтобы дать себя разделить, раздробить. Он выточил, выгрыз в скальном гребне свою собственную дорогу — мрачное ущелье, каньон, пасть, глотку. И бросается туда в безумном прыжке. Космический хаос. Не то начало, не то конец света. И название соответствующее — Гарганта дель Дьябло — «пасть дьявола».

_{«ТЫСЯЧА РУЧЬЕВ ПРЫГАЕТ ВНИЗ ПО УСТУПАМ, И ВСТАЮТ ОНИ, КАК СТОЛБЫ, И ВЬЮТСЯ ЗМЕЯМИ, А ТРИ ГОЛОСА ПОЮТ ИМ ПРИВЕТСТВЕННУЮ ПЕСНЬ…» (ИЗ «ПЕСНИ О РЕКЕ-ОТЦЕ»)}

Нелегко сделать хороший снимок водопадов Игуасу. Тут не только проблема освещенности. Нужно подкараулить момент между двумя порывами ветра. Из распыленной воды, из разбитых на атомы ее частичек тропическая жара образует пелену, которая, подхваченная ветром, заволакивает, стирает контуры. Солнечные лучи расщепляются в призмах водяной пыли, и в этой пелене рождаются дуги радуг. Радуга здесь, радуга там. И над головой, и далеко внизу, под ногами.

Я просто не мог оторваться от чарующей красоты, водопадов. Сознание того, что этот гремящий водяной хаос, затянутый пеленой из распыленных капель, порожден спокойно разлившейся Игуасу, по которой еще недавно мы плыли на утлом челне, охотясь с компадре, действовало ошеломляюще. Мы провели здесь несколько дней, рассматривая водопады со всех сторон, открывая все новые их красоты.

Как описать лунную ночь над Игуасу? Перед огромным амфитеатром разыгрывается единственная в своем роде мистерия. Мать-Природа расставила декорации с небывалой пышностью, никакой оркестр не смог бы воспроизвести симфонию тропической ночи.

Мы сидим на краю леса. Воздух напоен ароматом орхидей, цветущих лопахо, диких апельсинов, терпким запахом влажного подлеска.

Вокруг чернильный мрак. В отдалении висит, скорее угадываемый, чем видимый, двухкилометровый водяной занавес. Через ажурные кружева пальм начинает просвечивать луна, и вдруг свет падает на водяную стену, превращая ее в жидкое серебро. Луна, будто капельмейстер, оживляет волшебный оркестр джунглей. Высоко в кронах деревьев принимаются звенеть цикады — насекомые, играющие роль соловьев южной ночи. В подлеске им вторят тропические сверчки, лягушки не квакают, а словно бы отбивают такт серебряными молоточками, стонут жабы, разными голосами кричат тючные птицы. При луне бледнеют звезды, но зато вспыхивают бесчисленные светлячки. И уже не поймешь, на небе ли звезды или же они мигают в чаще. И все это происходит на фоне грохочущих раскатов серебристого призрака — Игуасу.

Человек? Он в эти минуты незаметен и очень счастлив. И лучше понимает индейцев гуарани, которые когда-то чтили Большую Воду как божество.

Территории южной Бразилии, Парагвая и северо-восточных провинций Аргентины населяли с незапамятных времен гуарани. Таким образом, им принадлежали не только земли вдоль берегов Большой Воды, но и весь ее огромный бассейн.

Несравненные охотники, изумительные рыбаки…

Мы слишком злоупотребляем определением «индеец». Индейцами мы называем и арауканов, и кечуа, и гуарани[27], и многих других исконных жителей Южной Америки. А ведь трудно доискаться сходства не только в их обычаях и языке, но даже в физическом облике. Пожалуй, общее у них — только темный цвет кожи, да и то если не обращать внимания на гамму оттенков.

Далекое прошлое гуарани до сих пор не изучено. Слишком давние это времена в истории молодого континента. Археологические находки — красивая керамика, урны, пепелища — о многом не расскажут. О гуарани кое-что мы знаем лишь с момента встречи их с белыми пришельцами. Тогда их называли индиос, сами же себя они именовали гуарани. Так они и остались индейцами гуарани.

_{МЫ ОЩУЩАЕМ ЛЕГКОЕ ДРОЖАНИЕ ЗЕМЛИ ПОД НОГАМИ. ВОЗДУХ НАСЫЩЕН ВЛАГОЙ И ЛЕСНЫМИ ЗАПАХАМИ}

Их язык сохранился до сих пор. Он не похож на языки других обитателей континента: мелодичный, позволяющий благодаря словосочетаниям очень точно определять любые понятия, настолько богатый различными оттенками, что, как утверждают знатоки, с испанского все можно перевести на гуарани, но обратный перевод крайне труден. Язык гуарани довольно распространен в аргентинских провинциях Корриентес, Мисьонес, Энтре-Риос. В республике Парагвай на нем говорят наравне с испанским, даже денежная единица в этой стране называется гуарани. Многие слова из языка гуарани вошли в обиход современных аргентинцев и парагвайцев. В лесах, на дровяном рынке говорят: «лопахо», «якаранда», «урундай», «амбай», не находя соответствующих испанских эквивалентов. Рыбаки ловят паку, суруби, мангуру'йю, тарарира. Спускаясь по Большой Реке, минуешь такие городци и селения, как Итусаинго, Итате. Можно разбиться на порогах Аппле.

Важным периодом в истории индейцев гуарани были XVII и XVIII века. Тогдашняя политика испанских вице-королей ставила целью поселить индейцев в специально отведенных местах, подчинить их новой государственной организации. Естественно, все это с одновременным обращением их в христианскую веру. За такую задачу взялись иезуиты. Отцы закона крестили гуарани и основывали при своих миссиях земледельческие колонии — так называемые редукционес[28].

Гуарани, принимая христианство, прощались с вольной, полукочевой жизнью, подчиняясь навязанному им строгому, почти монастырскому режиму. В редукционесе поддерживалась железная дисциплина. Все делалось по сигналам колокола. Рыбаки и охотники работали на плантациях, превращались в ремесленников. Они обтесывали камни, переносили их на далекие расстояния и возводили монументальные постройки, украшенные резьбой.

Путешественник еще и сегодня может увидеть следы этой колоссальной работы — развалины редукционес, взломанных корнями буйной тропической растительности.

Их величина, размеры? Что же, к примеру, в Сан Игнасио, в провинции Мисьонес, сохранившиеся остатки домов со спальнями для женщин с одной стороны строения и для мужчин — с другой позволяют оценить число обитателей этих поселений в пять — восемь тысяч. Сохранились также высокие стены огромного собора, вымощенная брусчаткой площадь (патио), хозяйственные постройки. Управляли таким поселением не более пяти иезуитов…

В те времена колониальная политика приводила к столкновениям белых с коренным населением. Плантациям в центральной и южной Бразилии требовались рабочие руки. А рабочими руками были тогда невольники. Живой товар имел свою цену. Главным его поставщиком была Африка. Здесь же, в Южной Америке, за более близкой и благодаря этому более дешевой рабочей силой отправлялись в леса португальские захватчики, так называемые паулисты. Они даже не интересовались, кем были пойманные ими люди, совсем «дикими» или уже «прирученными». В 1631 году произошло настоящее переселение народа: с севера на юг через девственные леса ушли пятнадцать тысяч гуарани, уже обращенных в христианство, уже поселенных в редукционес. Они переправились через реку Игуасу вблизи водопадов и достигли территории современной аргентинской провинции Мисьонес. Таких массовых бегств, переселений не много отмечено в истории.

Кстати, стоит напомнить, что само название провинции «Мисьонес» связано с темп временами, так как тут существовали самые крупные миссии.

Многочисленные редукционес, количество которых все увеличивалось, не ограничивались деятельностью по обращению индейцев в христианскую веру. Они пользовались своего рода автономией, подчинялись собственным законам, распоряжения получали издалека, из главной резиденции ордена. Все эти редукционес образовывали такую мощную организацию, что многие историки не колеблясь называют ее «иезуитским государством» в глубине Южной Америки. Это было богатое «государство», игравшее значительную политическую роль.

Читателю непременно придет в голову сравнение с так хорошо нам знакомой историей ордена Крестоносцев. Однако в отличие от крестоносцев, «иезуитское государство» не обладало военной мощью.

Такое положение сохранялось до 1767 года. Испугавшись чрезмерного роста могущества ордена, у него отобрали тогда не только все привилегии, но и вообще запретили его деятельность. Иезуиты должны были или уезжать, или попросту высылались из Южной Америки. Государство в государстве рассыпалось как карточный домик.

Как можно оценить значение этого события? Достаточно, наверное, сказать, что число индейцев гуарани, составлявших население этого «государства», превышало тогда сто тысяч. Гуарани рассеялись по лесам и по бассейну Большой Реки, из-за каменных монастырских стен вернулись в рыбацкие и охотничьи шалаши, забыли и железную дисциплину жизни в редукционес, и все, что в них вбивали. От всех навязанных им форм поведения вскоре не осталось и следа.

А что осталось от самих редукционес? Жуткие, словно из иного мира перенесенные каменные руины, постепенно поглощаемые прожорливыми дебрями, да еще названия современных городов и городишек, построенных на местах старых миссий, как, например, в провинции Мисьонес: Канделярия, Санта Анна, Лорето, Корпус Кристи и уже упоминавшийся Апостолес.

Есть еще нечто, что напоминает до сих пор о разрушенном «иезуитском государстве», — это йерба мате, ныне национальный напиток не только у жителей побережий Большой Реки, но и в большинстве стран Южной Америки.

Если свойства растения кока обнаружили предки индейцев кечуа — инки, а быть может, далее их предшественники — наска (нынче трудно себе представить индейца кечуа, который бы не жевал постоянно листьев кока), то предки гуарани нашли чудесное средство каа, «увеличивающее духовные силы, гасящее жажду, — проясняющее разум». Каа — напиток, сделанный из листьев кустарника с тем же названием, залитых горячей, а порой и холодной водой.

_{РУИНЫ РЕДУКЦПОНЕС, ПАМЯТЬ ОБ ИЕЗУИТСКОМ «ГОСУДАРСТВЕ В ГОСУДАРСТВЕ». ЭТИ КАМЕННЫЕ ХРАМЫ ВОЗВОДИЛИ ИНДЕЙЦЫ ГУАРАНИ}

Издавна известный среди гуарани каа растет в субтропических лесах только на красной земле, на своеобразной латеритной почве[29] Мисьонеса, Парагвая, южной Бразилии. Гуарани срывали в девственном лесу тоненькие веточки каа вместе с листьями, сушили их над углями костра, растирали и, высыпав в небольшие пустотелые тыквы, называемые у них мате, заливали водой, чтобы потом потягивать через тростинку горьковатый ароматный напиток.

Иезуиты, основывая миссии и поселения гуарани в своих редукционес, велели им выкапывать в лесу молодые кусты каа вместе с корнями и высаживать их вблизи монастырей. Так возникли первые плантации каа. Отцы ордена называли странное растение попросту херба, что по-латыни означает «трава». Чтобы отличать ее, они добавляли название индейского сосуда для питья этого напитка — мате. Так появилось название херба мате, переиначенное по законам испанского произношения в йерба мате.

От гуарани привычку пить йерба мате переняли и белые. С плантаций при редукционес сушеную и размолотую траву далеко увозили по Большой Реке. Увеличивался спрос, увеличивались иезуитские плантации, приносившие солидный доход. Питье йерба мате становилось нездоровой привычкой. Любопытен сам факт распространенности этого налитка, хотя святая инквизиция осуждала как жевание листьев кока, так и литье каа, видя в их действии вмешательство нечистой силы. Трибунал инквизиции в Лиме приговаривал к суровым карам всех, кто «предавался дьявольским занятиям».

От «иезуитского государства» не осталось почти никаких следов, дебри поглотили плантации йерба мате вокруг старых миссий. И тем не менее сегодня основу богатства провинции Мпсьонес составляет именно йерба мате. С нею связано развитие перерабатывающей промышленности. А ее значение в национальной экономике Аргентины легко оценить, зная, что годовое потребление сушеных и размолотых листьев йерба мате в границах страны превышает сто пятьдесят миллионов килограммов.

Питье йерба мате (научное латинское название растения Ilex paraguariensis) связывалось у гуарани с определенным ритуалом. Над заваркой священнодействует матеро, сосуд — мате он передает по очереди в соответствии с общественным положением пьющих; таким образом, тыква ходит по кругу, словно трубка мира. Этот обычай гуарани сохранился до сих пор, и сегодня матепитие тоже носит черты общественного обряда. Я никому бы не советовал брезгливо отказываться в интериоре от негигиеничного потягивания поданного напитка через трубку (ее называют бомбилла), которую уже сосали другие. Это сочли бы оскорблением. В крайнем случае можно отказаться, объяснив, что вообще не пьешь йерба мате.

Раз уже об этом зашла речь, для меня лично — а я матеро уже лет двадцать — во время путешествий но Южной Америке питье йерба мате было и есть чем-то вроде барометра дружбы, безошибочным показателем чувств, какие питают ко мне встреченные люди. Если одинокого путника встречали свежезаваренной йербой, я был спокоен. Если нет, я предпочитал покинуть этот дом или даже место у костра.

Гуарани в отличие от других коренных жителей Южной Америки необычайно музыкальны. Мой друг, знаток «змеиных проблем» (об этом позже), профессор Хулио Санчес Ратти утверждает, что гуарани — самый музыкальный народ в мире. Я ему верю, так как он не только несколько лет прожил среди них и великолепно овладел языком, но к тому же, одаренный музыкальным слухом, изучил чуть ли не все мелодии и песни гуарани. В доказательство своего утверждения профессор говаривал, что каждый артист, когда играет или поет, делает это для слушателей, выступает перед какой-то аудиторией. Гуарани же играют только для себя и, патетически добавлял Хулио, для богов. Распространенный у них небольшой примитивно сделанный музыкальный инструмент — так называемая марамбау — имеет что-то общее с волынкой. Индеец гуарани берет один конец трубки в рот, а другой прижимает к щеке. И играет. Инструмент при этом не издает звуков! Стоящий рядом ничего не слышит. Но играющий слышит, слышит внутренним слухом благодаря вибрации костей. Я сам видел таких «немых музыкантов». Случалось, они даже впадали в экстаз.

_{ЙЕРБА МАТЕ НАЗЫВАЮТ ЗЕЛЕНЫМ ЗОЛОТОМ МИСЬОНЕСА. В ФЕВРАЛЕ — МАРТЕ ИДЕТ УБОРКА УРОЖАЯ ЛИСТОЧКИ СРЫВАЮТ ВМЕСТЕ С ТОНКИМИ ВЕТОЧКАМИ}

Как сейчас живут гуарани, на каком уровне цивилизации они находятся? На этот вопрос у меня нет исчерпывающего ответа. В глубине лесов я встречал гуарани, охотившихся с луками и стрелами так же, как их предки, но я знаю и гуарани с университетским образованием. И артистов высокого ранга. С одним из них я познакомился и подружился как раз на Большой Реке.

Даже не помню, был ли я приглашен или просто присоединился к веселой компании, устроившей в лесу пирушку — «асадо» (это название происходит от слова, обозначающего «печеное на вертеле мясо»). Было это ночью на поляне, неподалеку от водопадов Игуасу. Внизу катилась река, с противоположного парагвайского берега легкий ветерок доносил сладковатый аромат цветущих растений, смешивавшийся с запахом поджариваемого мяса. Вокруг костра сидели и стояли «лесные люди»: колонисты, рыбаки и парагвайцы-лесорубы.

_{НА КАКОМ УРОВНЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ ЖИВУТ ИНДЕЙЦЫ ГУАРАНИ? Я ЗНАЮ ГУАРАНИ С АКАДЕМИЧЕСКИМ ОБРАЗОВАНИЕМ, ДРУЖУ С ВРАЧОМ И С ИЗВЕСТНЫМ ПОЭТОМ. НО ГЛУБОКО В ЛЕСАХ МНЕ ПРИХОДИЛОСЬ ВСТРЕЧАТЬ ГУАРАНИ, КОЧУЮЩИХ, КАК И ИХ ПРЕДКИ}

Не знаю, по какому случаю устраивался этот ночной пир в лесу. Но участники его приняли меня в свою компанию беседую щих, и этого было достаточно. Был здесь и матеро, пускающий по кругу мате, в которую время от времени доливали горячую воду. Вслед за ней из рук в руки переходила бутылка крепкой парагвайской водки — «каиья». Была и гитара, и взрывы дружеского смеха, прерывающие сольное и хоровое пение. Все не торопясь ждали, пока асадо как следует испечется. Атмосфера царила дружелюбная, беззаботная. Развлекались шумно, словно большие дети. Вдруг кто-то громко позвал:

— Кристальдо!

В один миг зов этот подхватили со всех сторон.

— Кристальдо! Кристальдо! Кристальдо!

Гитарист перевернул гитару и, барабаня по ее корпусу, тоже кричал. Имя Кристальдо начали скандировать, как на боксерском матче, С другой стороны костра встал мужчина. Видны были только его белая рубашка, светлые штаны и поблескивающие в улыбке зубы. Он поднял руку в знак приветствия и как бы прося тишины. Шум оборвался сразу, будто срезанный ножом. Поразительным был этот переход от веселого гомона к полному молчанию. Только в кронах деревьев, словно громче обычного, звенели цикады, а в траве пилили что-то сверчки. На фоне этой музыки тропической ночи поплыли слова. Спокойным, глубоким голосом Кристальдо декламировал свое стихотворение. Он говорил о лесе, об их сельве, о жизни тамошних людей, о лесорубах.

_{ГРУППА КОЧУЮЩИХ ИНДЕЙЦЕВ ГУАРАНИ. НА ВТОРОМ ПЛАНЕ — КАСИК (ВОЖДЬ). СПЛЕТЕННЫЕ ИЗ ВОЛОСА ПОДВЯЗКИ ПОД КОЛЕНЯМИ СИМВОЛИЗИРУЮТ ВЛАСТЬ}

Говорил не только словами, но и движениями всего тела, мимикой. Он подошел поближе к костру, и огонь осветил типичные индейские черты его лица, выражающие целую гамму чувств; его сосредоточенное лицо то напрягалось, то прояснялось триумфом победы. Слушатели глядели на Кристальдо как зачарованные.

Артист рассказывал о земле, о Тьерра Колорада, на которой растет такой буйный лес. Он наклонялся, ладонями словно лаская плодородную почву и понижая голос, прислушивался, как прорастают травы. Потом выпрямлялся во весь рост, и голос его звучал громко, когда он рассказывал о лесных великанах, которые на десятки метров поднимают свои кроны вверх, к солнцу. Постепенно он декламировал все тише, воспевая засыпающую и в то же время полную жизни сельву. Мелодичными звуками он имитировал ночные голоса. Наконец Кристальдо замолк, а поднятая его ладонь посылала взгляды слушавших вверх, где словам Кристальдо вторило пение цикад…

— В сельву, — рассказывает Кристальдо, — пришли люди, чтобы проложить дороги, устроить жизнь по-новому.

_{О ГУАРАНИ ГОВОРЯТ, ЧТО ОНИ САМЫЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ НАРОД В МИРЕ. ИНДЕЕЦ ГУАРАНИ ИГРАЕТ НА СДЕЛАННОЙ ИМ САМИМ АРФЕ}

Мы смотрели на артиста, и нам слышались звуки борьбы лесорубов с сельвой, виделись их поединки с твердыми, как железо, стволами лопахо и квебрахо[30]. Звенели мерные удары топоров: «Тпаах… чак… Тиаах… чак…» Но лесной великан не поддавался, стоял. И наконец дружный нажим плеч, напор всем телом и… «Кккраа… аа… ах!..». Рушился тяжелый ствол, ломал ветви, срывал сети лиан, стонала земля. Тишина — и вдруг пронизывающий ее дикий крик победы: «Пиу, пиу, пиииу… ааа!!!»

Это сапукай — древний родовой клич гуарани, крик триумфа, радости. Он такой пронзительный, что вызывает мурашки на спине.

_{КРИСТАЛЬДО — ИНДЕЙСКИЙ ПОЭТ С БЕРЕГОВ БОЛЬШОЙ РЕКИ}

Декламация закончилась. Уставший артист, воплощавшийся в победителя-лесоруба, тяжело дышит, вытирая пот.

Именно тогда я и познакомился с Кристальдо. Присущая гуарани недоверчивость вскоре пропала, родилась сердечная, живущая до сегодняшней поры дружба.

Кто такой Кристальдо? Артист, которым восхищаются случайно собравшиеся у костра люди. Поэт, стихи которого никогда не печатались. Индеец, который не только окончил школу, но и изучил литературу в университете. Изучил, потому что он неравнодушен к красоте слов.

Для меня Кристальдо был и останется птицей. Дикой птицей, отведавшей вкус чужой культуры, но не давшей заточить себя в золотую клетку чужой цивилизации. Изумительной, яркой, свободной птицей. Многие его стихи, поэмы, легенды никогда не будут переложены на бумагу просто потому, что их нельзя воссоздать с помощью букв. Такую поэзию надо было бы записывать одновременно и словами, и музыкальными знаками. Но пока люди не научились этого делать. Произведения Кристальдо в большинстве своем представляют ономатопею, звукоподражание в прямом смысле этого слова. Как записать журчание ручейка, чириканье птицы, шум ветра над лесом, звон топоров? Свои поэмы-рассказы Кристальдо декламирует сам, их множество у него в голове. И все они без следа исчезнут вместе с ним, как исчезли древние легенды-песни его племени.

_{УДАРЯЯ О ТВЕРДУЮ ЗЕМЛЮ ВЫСУШЕННЫМИ КУСКАМИ БАМБУКА ТАКУАРЕ, ГУАРАНИ ВЫБИВАЮТ МЕЛОДИЮ С УДИВИТЕЛЬНО ВОЗБУЖДАЮЩИМ РИТМОМ. НАПОМИНАЮЩИМ ГЛУХОЕ «ВОРЧАНИЕ» АФРИКАНСКИХ ТАМТАМОВ}

Это Кристальдо рассказывал мне, что гуарани чтили как божество Большую Воду, чудесные водопады Игуасу. Он говорил об этом с глубоким волнением.

Значительно позднее, уже в Буэнос-Айресе, меня разбудил ночью осторожный стук в окно. Это был Кристальдо.

— Виктор! Могу я у тебя переночевать?

Лесной человек, он предпочел вскарабкаться по стене к высокому окну, чем будить меня дребезжаньем звонка у дверей. В ту ночь мы так и не заснули. В полумраке моей комнаты словно бы слышался шум девственного леса. Кристальдо попросил меня рассказать какое-нибудь стихотворение на польском языке. Жадно слушал он незнакомую, шелестящую речь.

Я поделился тогда с ним своим намерением написать книгу о жизни Большой Реки. Мой друг искрение был взволнован моими словами и не старался скрыть своей радости: ведь он горячий патриот территорий, расположенных по обоим берегам Параны. Родившийся в Чако[31], он говорит о себе с гордостью:

— Я тамошний, чакеньо…

Несмотря на внешность цивилизованного человека, корнями своими он прирос к тем краям и их проблемам и ничего не утратил из давних народных традиций своего племени.

Узнав о замысле моей книги, Кристальдо начал импровизировать. Он рассказывал, пел, играл. Это была «Песнь о Реке-Отце», в которой говорилось, что в месте соприкосновения границ трех государств — Аргентины, Бразилии и Парагвая — она роднила, а не разделяла жителей обоих берегов, обитателей сельвы. Об этой общности Кристальдо говорил:

…трезвучие глубокое, слившееся, живущее, как три близнеца, — галоп, танго и самба — основа моей песни для всех, мотив моего псалма…

Я просил моего друга записать, запечатлеть то, что он в ту ночь говорил. Он пытался. Мы и вместе пробовали, старались перевести его слова на польский язык. Но мало что из этого получилось. До сих пор у меня в памяти стоит лицо импровизатора, который с выраженном какой-то трагической беспомощности говорил:

…мог бы я поискать, я знаю, для этой песни, для песни о Реке-Отце, жаркие ритмы, как окрик, резкие, чтобы прославить блеск реки под солнцем, запахи йербы, маниоки и кофе, буйную зелень и почву. Но ритм уже был, и возник он сам по себе…

И тут Кристальдо бессильно опустил руки.

Прекрасное нельзя подделать. Переданное печатными буквами содержание импровизаций этого поэта-актера, индейца гуарани выглядит мертвым, бездушно шелестит бумагой. Это не то. Его нужно слышать и видеть. Он творит и переживает. Каждый раз по-другому, но всегда глубоко, всем своим существом. Продекламированная им «Песнь о Реке-Отце» просто невоспроизводима. Я слышал ее и видел, громко и радостно билось мое сердце. Но сейчас… сейчас я беспомощно откладываю перо.

КАК УЛОЖИТЬ И РАЗМЕСТИТЬ В БАЙДАРКЕ ВСЕ СНАРЯЖЕНИЕ? — У СЛИЯНИЯ РЕК ИГУАСУ И ПАРАНЫ, — ИЗМЕНЕНИЯ УРОВНЯ ВОДЫ. — БЫСТРИНЫ, ВОДОВОРОТЫ И ТУМАНЫ НА ВЕРХНЕЙ ПАРАНЕ, — МЫ ПРИОБРЕТАЕМ ОПЫТ В «НАВИГАЦИИ» И РАЗБИВКЕ ЛАГЕРЯ, — КАК ЛОВЯТ КАЙМАНОВ? — БУРЯ И САМЫЙ ВКУСНЫЙ МАТЕ, КОТОРЫЙ Я ПИЛ, — ФОТОГРАФИРУЯ, СТОИТ СМОТРЕТЬ ПОД НОГИ. — НАПАДЕНИЕ «СТОЯЩЕЙ» ЗМЕИ ЯРАРЫ

Нашу байдарочку мы принялись собирать ниже водопадов Игуасу, там, где река уже успокаивается после своих безумных прыжков и течет по глубокому ущелью. Отвесные берега по-прежнему покрывал зеленый матрац тропической сельвы.

Если у читателя есть опыт сборки каркаса для резиновой байдарки, он знает, что эта процедура отнюдь не принадлежит к числу простых. Вроде бы все готово, вроде бы удалось справиться с головоломной конструкцией из десятков прутьев и прутиков, стыков, зажимов и частей настила. Вроде бы каркас полностью собран, осталось лишь засунуть его в резиновую оболочку и натянуть ее, как вдруг… в руке у тебя обнаруживается какая-то непонятная деталь, с которой не знаешь, что делать, и понимаешь, однако, что она не лишняя, что где-то она нужна. Разбирай снова, гадай, примеряй… уф! При этом небольшое пояснение: термометр показывает сорок один градус жары, солнце жжет вовсю.

Потом мы стали перед другой не менее сложной задачей: как разместить, как уложить в байдарке все наше снаряжение? А было его немало.

Перед нами лежала маленькая двухместная байдарочка, гора снаряжения, без которого невозможно обойтись, и в перспективе две тысячи километров по водам Большой Реки.

Долго мы занимались укладыванием, подгонкой, выгрузкой и вновь загрузкой. Нужно было найти какую-то систему, какую-то очередность укладки: вещи, которые нам понадобятся только при разбивке лагеря для ночлега, положить подальше, а то, что необходимо в течение дня, под руками. Но этого нужного «под рука ми» оказалось слишком много. Разве оружие не должно быть под руками? А рыболовные снасти? А фотоаппараты, термосы с пленкой, термосы с противозмеиной сывороткой, аптечка, непромокаемые плащи? Наконец, мачете, кастрюля, сковородка, чайник, немного продуктов? Все это требовалось так уложить, упаковать и закрепить, чтобы, в случае если байдарка опрокинется или утонет, ничто не погибло, не потерялось.

Напоминаю, что носовая часть байдарочки была занята накачанной воздухом автомобильной шиной, вторую такую же шину мы привязали к корме. В случае чего они должны были удержать на плаву заполненную водой или даже перевернутую байдарку. Палатку, сложенную как можно плотнее, удалось впихнуть в кормовой отсек, резиновый матрасик и плащи были сложены на дно и служили в качестве сидений.

С полотняным тентом — изобретением дона Хуана, с флажком аргентинской водной пограничной охраны (подарком префекта С.) на мачточке и флагом Польского торгового флота на носу наш «Трамп» выглядел весьма солидно. Разумеется, только вблизи: на широких же просторах Параны он казался довольно мизерным. Присматриваясь к байдарке критическим взглядом, один из жителей побережья метко назвал ее бихо Колорадо (червячок), потому что у нее была красная оболочка.

_{ПОРТ НА РЕКЕ ИГУАСУ. ГДЕ РАЗНИЦА В УРОВНЯХ ВЫСОКОЙ II НИЗКОЙ ВОДЫ ПРЕВЫШАЕТ ТРИДЦАТЬ МЕТРОВ.　 ПОРТОВАЯ НАБЕРЕЖНАЯ ТОЖЕ ИМЕЕТ НЕСКОЛЬКО «ЭТАЖЕЙ»}

Опережая ход событий, я должен, однако, заметить, что «червячок» сдал экзамен на пятерку с плюсом. Один раз собранный на Игуасу, он выдержал благополучно всевозможные злоключения. Я разобрал его и упаковал лишь двумя тысячами километров ниже, в Буэнос-Айресе.

Первой нашей пристанью была Пуэрто Игуасу. Странная пристань. В самом деле, вообразите: река течет по глубокому ущелью, на горе — селение, от которого по склону спускается дорога, приводящая в конце концов к небольшому каменному молу. Здесь швартуются баржи и лодки. Однако вдоль дороги, спускающейся к реке, расположен не один такой причал, а несколько: в пяти метрах от самого низкого, в десяти, в пятнадцати, в тридцати… Все это и есть пристань Игуасу. Выстроенные на различной высоте по склону платформы из камней служат портовыми набережными реки, у которой разница между самым низким и самым высоким уровнем воды превышает тридцать метров!

Сейчас уровень низкий; стоя на первой платформе, мы разглядываем торчащие высоко над нами «портовые сооружения», но никто не возьмется утверждать, что через несколько дней здесь, где мы находимся, не будет тридцатиметровой глубины.

Уровень реки Игуасу в этом месте абсолютно не зависит от уровня воды в ее верхнем течении. Это бегущая альто Парана устраивает такие фокусы. После тропических ливней в верхней части своего бассейна она резко вздувается и просто останавливает текущую в нее Игуасу. Река перегораживает реку[32].

Наше пребывание в порту вызывает сенсацию: такого судна тут еще не видели. Прощаются с нами шумно и сердечно. Какой-то рыбак шутливо предлагает нам взять на дорогу рыбку, которую он поймал ночью. Эта «рыбка» длиной почти в два метра и весит примерно сотню килограммов. Великолепный экземпляр мангаруйю. С легким беспокойством я подумал о своем рыболовном снаряжении, укомплектованном еще в Буэнос-Айресе. Не слишком ли мои снасти хилые?

Несколько километров по чистой голубой воде Игуасу — и вот мы выплываем на Парану. Собственно говоря, мы вплываем в Парану, несомые водами Игуасу. Километров около десяти одна река течет в другой реке, и воды их не смешиваются. Плывя на стыке двух потоков, мы погружаем весла с правого борта в желто-мутную Парану, с левого — в прозрачные волны Игуасу. Мутность Параны вовсе не означает, что это грязная река, просто воды ее несут взвесь частичек плодородной почвы с Бразильского плоскогорья.

Мы плывем сейчас по глубокой долине. Ее склоны покрыты яркой зеленью, это тропические леса. Минуем место стыка границ, реками перерезанный тройной узел, где сходятся территории Бразилии, Аргентины и Парагвая. Теперь правый берег парагвайский. Но это мало нас заботит. Люди тут по встречаются, а пока их нет, не существуют и запреты и пограничные осложнения. Берега одинаковы, покрыты одним и тем же девственным лесом. Высоко на фоне неба изящными кружевами выглядят верхушки пальм и одиночных лопахо, веера бамбуковых зарослей склоняются чуть ли не до воды.

_{БЕРЕГА ПАРАНЫ В СРЕДНЕМ ЕЕ ТЕЧЕНИИ ПРИ НИЗКОМ УРОВНЕ ВОДЫ. ТОГДА ОБНАЖАЮТСЯ ПОДВОДНЫЕ СКАЛЫ И ПЕСЧАНЫЕ ПЛЯЖИ}

Но у нас не слишком много времени на восторги красотой долины. Внимание поглощено самой рекой, греблей, рулением. Это уже не шутка, не ленивый спуск по течению, не «окунание весел». Здесь нужно смотреть в оба, внимание должно быть сосредоточено. Одним лишь рулем тут не обойдешься. При поворотах мы помогаем рулю веслами. Иногда приходится их притормаживать. Команды капитана (то есть мои) экипаж (Вицек) должен выполнять сразу, без промедления:

— Правым сильней, сильней!.. Левым назад!.. Обоими вперед! Сильней! Быстрей!.. Уф!.. Спокойно, длинными гребками…

Если бы я захотел сравнить верхнее течение Параны с Дунайцем, протекающим через Пенины, то совершил бы ошибку. Масштабы тут несопоставимы. Сто Дунайцев вместе? Пятьсот Дунайцев? Может быть, и больше, не знаю. После слияния с Игуасу верхняя Парана становится уже могучей рекой, хотя, стиснутая высокими берегами, широко она не разливается. Уровень воды в ной то поднимается, доходит до леса, которым покрыты крутые берега, и тогда река вторгается в зелень, то падает, открывая голые скалистые берега, гряды подводных камней, песчаные пляжи. Ширина дна долины, а значит и реки[33], меняется — километр и меньше, два километра и больше. Попадаются излучины со спокойной, почти стоячей водой, где глубина измеряется десятками метров, есть скальные пороги, через которые река переваливается пенящимся, сумасшедшим потоком. Сегодня через них не переберешься, почти наверняка разобьешь байдарку, порвешь резиновую оболочку. Но завтра, если вода в реке прибудет, не обратишь, быть может, и внимания на то, что с огромной скоростью пролетаешь над каменным препятствием.

Водовороты… Именно о них еще в Буэнос-Айресе напоминали мне друзья, отговаривая от плавания на байдарке. Сидя в низенькой байдарочке, издали такого ремолинес не заметишь, обнаружишь его лишь когда он совсем рядом. С удивлением и (надо ли об этом говорить?) с ужасом вдруг видишь, что поверхность реки в одном месте как бы вогнулась, образуя воронку, и вода там кружится. Чуть-чуть зазеваешься или слишком поздно спохватишься, и тебя уже затягивает, всасывает эта дьявольская карусель. Мы гребли как безумные изо всех сил, чтобы вырваться из такой ловушки, «взобраться» на «нормальный» уровень реки. К счастью, нам это удавалось. Весла гнулись, но не ломались.

Естественно, надо было стараться плыть по стрежню реки. Но попробуй угадай, где этот стрежень находится! Ведь он выделывает удивительные выкрутасы, вьется и изгибается.

Остров. На берегу — скалы. Словно нос корабля, рассекают скалы набегающую на них реку. Но с какой стороны этот остров обогнуть? Со стороны парагвайского берега или же лучше держаться аргентинского? На решение такого рода задач времени не очень много: течение несет нас отчаянно. Сколько раз бывало, что, выбрав неудачный вариант, мы оказывались в настоящей ловушке. Остров большой, проходишь мимо него спокойно и вдруг видишь, что река впереди начинает бурлить и пениться на подводных порогах, которые соединяют скальной грядой остров с берегом. Если быстрины грозят разбить байдарку, если не видно места, где можно было бы проплыть, что тогда остается? Повернуть назад и в поте лица грести против течения. Против такого течения! И плыть опять к началу острова, чтобы обойти его со стороны стрежня.

На отсутствие эмоций мы не могли жаловаться. Скучать было некогда. Такой капризной реки я за свою жизнь еще не видел. Спуск по ней можно без преувеличения назвать лихой ездой.

Но трудно найти и столь же красивую реку, как эта. Опасные быстрины и водовороты, сонное спокойствие глубоких заводей, карабкающиеся по высоким берегам первобытные леса, живописные острова и островки — все это вместе создает запоминающуюся картину, производит глубокое впечатление.

Мы начали плавание по Паране при низком уровне воды. Вдоль обоих берегов тянулись песчаные пляжи или скальные гряды. С выбором места для ночлега, с установкой палатки никаких хлопот не было. Потом где-то в верховьях обрушились тропические ливни, и нас догнала волна наводнения. Пропали не только гостеприимные пляжи, но и вообще весь берег. Вода поднялась до границы сельвы и вторглась в нее, так что вокруг была только вода и вздымающийся над ней зеленый матрац. Зачастую, прежде чем поставить палатку, нам приходилось вырубать и расчищать для нее место с помощью мачете. Темнота наступала быстро, переход дня в ночь занимал здесь меньше часа.

При устройстве лагеря мы четко распределяли обязанности. Высматривая подходящее место, заранее натягивали на себя пижамные штаны и куртки. Правда, это было довольно сомнительное средство защиты от москитов. Тот, кто отправлялся исследовать берег, если там были заросли, обязательно надевал высокие сапоги: мы испытывали почтение к змеям. Потом мы вдвоем расчищали место для палатки и решали, где будет «ночевать» байдарочка. После того как палатка была поставлена, один из нас принимался устраивать в ней «быт» и максимально удобные постели, а второй разжигал костер и готовил ужин. Все это следовало делать как можно быстрее. Нас подгоняли не только быстро наступавшие сумерки, но и москиты. Их здесь было гораздо больше, чем на Игуасу. Мы побаивались малярии.

Утром мы быстро укладывали все имущество в байдарку, торопясь отойти от берега и поплыть по реке, прежде чем начнет припекать солнце. Именно в эту пору начинали появляться м’барагуи — немилосердно жалившие микроскопические мошки. После их укусов вскакивали волдыри, прыщи, страшно опухали ладони и запястья. Однако на реке дышалось свободно.

После нескольких ночлегов сам собой установился палаточный ритуал. По неписаному нашему закону палатке всегда полагалось быть закрытой. Едва поставив ее, мы сразу же застегивали «молнию» на противомоскитном пологе. Влезавший или вылезавший из палатки должен был закрывать вход. В результате душными ночами мы могли спать, раздевшись донага, застрахованные от укусов москитов. Мы укладывались головами в сторону выхода. Я всегда лежал слева, Вицек — справа. Между нами помещались карабин и револьверы. На противоположной сетке висел электрический фонарь. Свои мелочи каждый держал при себе. В глубине палатки, в углу, стоял чайник с питьевой водой. Пили мы воду либо из родников на берегу, либо кипяченую речную, запарив ее йербой мате.

Пусть читатель не удивляется тому, что я сообщаю о таких мелочах и деталях. Во время долгого путешествия все это было для нас очень важным. Благодаря установленному порядку мы не тратили времени зря, каждый из нас знал, что ему делать, у каждого предмета было свое место, все, что требовалось, находилось под руками, мы могли спать спокойно. А ночной отдых, нервная разрядка после дневного напряжения и борьбы с капризами реки, был нам необходим.

Я вел что-то вроде судового журнала. Может быть, это слишком громкое название для тетрадочки с картами, немногословными записями. Пробегая их сейчас, я вижу, какими разными были тогда наши дни, какими не похожими друг на друга.

Запись: «Утром туман. Весь день туман. Ночуем там же».

Помнится: перед восходом солнца река начала будто дымиться, над поверхностью воды, словно белые эльфы, кружились клочья тумана. Они соприкасались друг с другом, сливались, образуя пелену, которая окутывала реку. Покрывало тумана поднималось все выше и выше, наползало на нас, темнело. Вот уже туман стал таким плотным, что и в двух шагах ничего нельзя было увидеть. О том, чтобы спустить байдарку на воду и поплыть, не могло быть и речи. Ждем. Около полудня я не выдержал и стал карабкаться по склону долины. Преодолев каких-нибудь сто пятьдесят метров, я оказался в лучах солнца. Вид потрясающий. Стою на краю долины, облитый ярким солнечным светом, на небе ни облачка, на деревьях и листок не шевельнется, а под ногами у меня течет белая река, заполнившая всю огромную долину. Настоящая река из густого, как молоко, тумана. Далеко-далеко, на парагвайской стороне, виден «берег» этой реки-призрака, там вырисовывается стена леса, вырастающая, казалось бы, прямо из ее белизны. Такой туман-молоко — довольно частое явление на верхней Паране. Мне рассказывали, что иногда туман заполняет долину три-четыре дня. Суденышкам, буксирам, плотам не остается тогда ничего другого, как бросить якорь и ждать. Нам повезло: в противной влажной липкости нам пришлось прождать всего лишь один день.

Запись в дневнике «Вдалеке — колоды. Подплываем ближе — пускаются в бегство. Не стреляй» требует пояснений. При низком уровне воды на обнажающихся плоских камнях на песке пляжей нередко издали виднелось что-то вроде бревен. Если мы плыли у берега, то при нашем приближении колоды сползали в реку. То были кайманы. Этими водными пресмыкающимися меня тоже пугали еще в Буэнос-Айресе, но тут, на Большой Реке, никто их не боится. Они не вызывают страха потому, что не нападают на людей и вообще отличаются трусливой осторожностью. Питаются кайманы только падалью. Несмотря на внушительные размеры — мне попадались экземпляры длиной в четыре метра — и на то, что внешне они напоминают своих родичей — африканских крокодилов, человеку их нечего бояться. Их во множестве истребляют из-за кожи. Изделия из кожи кайманов очень ценятся. Добытчики кожи — трудно ведь их назвать охотниками — ловят кайманов простым и довольно омерзительным способом — на крючок. Чаще всего на притоках Параны, в заросших лесными лилиями небольших речках и заводях с берегами, покрытыми тростником. Все снаряжение — большой крючок, такой, каким рыбаки пользуются при ловле суруби или мангаруйю, метровый проволочный поводок и крепкий шнур. На крюк насаживают убитую водяную крысу карппнчито, лучше всего с запашком, и кладут эту приманку на плавающие водоросли. Конец шнура привязывается к толстой ветке ближайшего дерева. Зеленая ветвь действует как пружина, смягчая резкие рывки пойманного каймана. Такие «жерлицы» осматривают каждые два-три дня и добивают кайманов, у которых приманка находится уже глубоко в желудке. Кожу снимают, делая разрез вдоль спины: больше всего ценится светлое брюхо.

Мне приятно вспомнить о приключении, записанном в дневнике несколькими короткими фразами: «С утра ветер усиливался. Рио пикадо! Ливень. Самый вкусный мате, который я когда-либо пил».

Действительно, утренний ветерок становился все сильнее, пока наконец, по оценке Впцека, не «стал штормовым». Он поднял высокие и крутые волны. Река разбушевалась. На Паране в таких случаях говорят: «Эль рио пикадо», что можно перевести как «бурлящая река», «рассерженная река». При этом начался тропический ливень, поистине разверзлись хляби небесные.

Невесело чувствовал себя экипаж байдарочки. Нас заливало высокой гривастой волной, не щадил ливень. Мы сидели в воде. По правому наветренному борту маячил какой-то остров. Аргентинского берега вообще не было видно. Мы гребли изо всех сил против ветра, чтобы успеть добраться до острова, прежде чем волна зальет нас окончательно. Сердце выскакивало из груди, дождь, который швырял в нас порывы ветра, ослеплял и душил. Желанный берег скользил мимо, нас проносило течением. Мы приближались к острову чертовски медленно, сражаясь за каждый метр. В голове сверлила мысль: если остров невелик, течение снесет нас, прежде чем мы окажемся на мелководье… до парагвайского берега слишком далеко.

К счастью, остров был большой. Мы уже приближались к нему, осталось лишь пятьдесят… тридцать пять метров. Видны уже каменистый, голый берег и заросли на заднем плане. Видны наполовину вытащенная из воды лодка, а под деревьями — люди. Загораживаясь от дождя каким-то полотнищем, они смотрят в нашу сторону. Я заметил даже вьющуюся струйку дыма. Как это ливень не загасил костер? Помочь нам они не в силах. Но и утонуть у них на глазах было бы глупо.

Как назло, показываются прибрежные камин. Оказаться между ними при такой волне — это верная гибель, байдарка будет разбита. Я погружаю весло отвесно, измеряя глубину: чуть больше метра. Ничего не поделаешь, экипаж должен покинуть судно! Байдарку придется перетащить между камнями на руках.

Мы стоим в воде по грудь. Стараемся удержать равновесие, не дать волнам сбить нас с ног. Изо всех сил удерживаем прыгающую между нами байдарку, толкая ее в направлении берега. Это удается с большим трудом и очень медленно.

И именно тогда из-под полотнища поднялась какая-то фигура и, то и дело поскальзываясь, побежала к реке, в нашу сторону. Это была молодая женщина. Ливень в один момент расправился с ее платьем-рубахой, облепившим тело. Поэтому выглядела она как статуэтка. Левой рукой она нетерпеливо протирает залитые водой глаза, а в правой что-то несет. Не колеблясь входит в реку. Уже вошла по колено, по пояс, борется с волной, старается устоять на ногах и идет туда, где глубже, глубже. К нам! И смеется. Весело, от души…

Вот она уже рядом. Одной рукой хватается за борт байдарки, другой что-то мне подает.

— Томала! Бери! — говорит она. — Пей, это помогает.

Я собственным глазам не верю: она подала мне мате — маленькую полую тыкву с заваренной йербой, с трубочкой, чтобы можно было сосать!

— Пей! — твердит она, — Это прибавляет сил. Я подержу лодку, помогу.

И смеется, бестия, довольная. Начинаю смеяться и я, лопается со смеху Вицек. Втроем мы хохочем, как ошалевшие, настроение у меня сразу поднялось, вокруг все посветлело, хотя ливень не ослабевал. Я глотнул горячего напитка и передал мате Вицеку.

— Грасиас[34],— говорю я и, не знаю почему, добавляю по-польски:

— Милая ты моя…

Во всяком случае фраза, записанная позже в дневнике, где речь шла о самом вкусном мате в моей жизни, соответствует истине. Ведь не в мате дело…

Мы нее вместе провели байдарку между камнями, потом вытащили ее на берег и помчались в заросли под гостеприимное полотнище.

Их было трое: он, она и крошечный мальчуган. О них я узнал немного. Речные люди — рыбаки. В глубине острова у них шалаш, а здесь их лодка, вблизи которой, в воде, привязана здоровенная пойманная суруби. Они ждут, пока ливень перестанет. Похоже, они бедны, как церковные крысы: одеты в лохмотья, заплата на заплате. У затухающего костра таганок и помятый чайничек. Из него-то и доливается мате. Да, с ними еще кот, промокший, дрожащий котенок, которого индианка тут же поймала и сунула за пазуху. Может быть, чтобы согреть бедняжку, а может быть, чтобы самой согреться.

Мы сидели на корточках, сгрудившись вокруг костра и дружно стараясь удержать над головами кусок дырявого брезента, единственную защиту от дождя. Матепитие продолжалось недолго: ливень загасил костер, полотнище не спасало от воды. На нас не было ни единой сухой нитки. Хозяева говорили о чем-то на гуарани. Потом сообщили нам, что ливень не скоро кончится и что они побегут в глубь острова, к шалашу. Приглашают нас с собой.

Мы опасаемся оставить байдарку с ценным снаряжением без присмотра. Шалаш стоит далеко, поэтому мы благодарим и отвечаем, что будем пережидать здесь. Они вскакивают, как куропатки, хватают мешок, таганок и чайник. Похлопав нас по плечам, убегают, чтобы укрыться где-то там в «доме».

Отбежав недалеко, индианка останавливается, возвращается и уговаривает еще раз: нужно идти в шалаш, если будем долго так мокнуть, подхватим хуху (лихорадку).

Милая девушка. Я погладил ее по голове и уверил, что ливень похоже скоро кончится, и тогда мы вычерпаем воду из байдарки и поплывем дальше. Смеясь, она возражает мне, потом вытаскивает из-за пазухи котенка и засовывает его мне под мокрую пижаму.

— Будет греть тебя! А когда дождь пройдет, оставишь котенка здесь. Не убежит. Мы ведь вернемся к своей лодке.

И побежала хохоча!

Запись в дневнике: «Это верно, что атакованная ярара не отступит», и дальше замечание: «Лазая в зарослях, нужно надевать высокие сапоги». Мне вспоминается при этом малоприятное приключение.

Под вечер, уже высматривая место для лагеря, мы встретили I руину рыбаков, приветливо махавших нам с берега. Берег в том месте был низким, сначала полоса высохшей грязи, а выше — ма-торалес — пучки травы, похожей на осоку. Нас соблазнили задержаться именно здесь несколько вытащенных на берег примитивных челнов, шалаш из пальмовых листьев, но прежде всего компания рыбаков. Палатку мы поставили неподалеку от шалаша. Нас угостили мате, пригласили к котелку с какой-то рыбной похлебкой. Ночные беседы у костра были такими интересными, что мы, тихонько пошептавшись, решили остаться здесь еще на день и ночь. Рыбаки могут рассказать уйму интересных вещей, и научиться у них можно многому.

Они жаловались на плохой улов, на то, что долгое время не могут раздобыть приманки для ловли крупной рыбы. Ведь известно: самая лучшая приманка — это рыба сабало, что-то среднее между большой плотвой и небольшим карпом. Ловят ее сетью, которую тянут по отмели. Сабало плавает обычно косяками, за один раз можно захватить сетью сразу несколько десятков килограммов. Живую приманку хранят в деревянных затопленных клетках. Беда была в том, что уже дня три сабало не показывалась у берега, а старые запасы исчерпались. По каким-то только рыбакам известным признакам на небе и на реке они полагали, что завтра день будет безветренным. Именно в такую пору сабало подходит к берегу, на отмели.

Утро действительно было тихим. Поверхность воды — как зеркало. Но ни следа сабало. Так по крайней мере заявляли с грустью рыбаки, наблюдавшие за рекой.

Потом стало здорово припекать, с неба стекал полуденный жар. Широко разлившаяся в этом месте верхняя Парана катила мутные воды, в которых отражался солнечный блеск, насыщал воздух влажной духотой. На далекой парагвайской стороне дрожала в мареве полоска леса. Все застыло в неподвижности, замерло в спячке. В пижамах, мокрых от пота и липнущих к телу, разморенные и вялые, мы сидели под пальмовым навесом. Вдруг один из рыбаков, высмотрев что-то, поднял всех на ноги:

— Сабалос!

Напротив нашего лагеря на поверхности реки виднелись расходящиеся круги, словно кто-то пальцем касался водяной глади снизу, из глубины. Это были «следы» сабало, высовывающей рты. Рыбаки знают: когда сабало движется косяком по отмели, то — жара не жара, дождь не дождь — нужно закидывать сети. Рыбаки бросились к челнам, столкнули их в реку, выбросили сеть широким полукругом и, войдя в воду, начали ее тащить. Я остался на берегу и наблюдал эту сцену издали. Темные, но пояс погруженные фигуры рыбаков двигались но реке, как в китайском театре теней, в ячейках сети сверкали живым серебром капли воды. Мне захотелось сфотографировать это. Чтобы на голове у меня было что-то влажное, я окунул в воду соломенную шляпу и поплелся к палатке за фотоаппаратом. Раскаленная земля так обжигала ступни, что я решил надеть сапоги, старые высокие сапоги, годные для езды верхом и для лазанья в зарослях. Пока я медленно брел по едва заметной в маторалес прибрежной тропинке, мои товарищи уже довольно далеко ушли вниз по реке. Глядя через камыши, я выбирал подходящий момент для съемки.

И вдруг я почувствовал удар по ноге. Легкий, еле ощутимый, как прикосновение тонкой веточки. Инстинкт, какой-то непроизвольный рефлекс человека, привыкшего к тропическому лесу, заставил меня отскочить назад.

Передо мной на тропке стояла ярара — одна из самых ядовитых змей Южной Америки.

«Ярара стоит» — жаргонное выражение, разумеется. Так говорят лесные люди. Змея может поднять лишь одну треть своего тела, а две трети ее длины, скрученные в клубок, должны создавать опору. Но если ярара «встает», это значит, что она готова к атаке.

Змея не кусается. Змея ударяет, бьет широко раскрытой пастью, из которой торчат вперед два ядовитых клыка. Такой удар оставляет почти незаметный след, похожий на два укола острой иглой. И больше ничего. Но этого достаточно.

Мой противник представлял собой самый большой экземпляр ярары, какой мне когда-либо доводилось видеть. В длину он имел, пожалуй, метра полтора. Слегка откинутая назад треугольная голова грозно подрагивала, будто пружина, готовая распрямиться и нанести удар. Нанести еще один удар!

Дурацкое положение: инстинктивно отскочив назад, я стою в одной легкой пижаме и держу в руках фотоаппарат вместо какой-нибудь внушительной палки. А разъяренная змея, нанеся удар, и не думает отступать, ожидая, что я вновь неосторожно приближусь.

Извините уж меня, по… снимка я тогда не сделал. Не сфотографировал ни тянущих сеть рыбаков, ни великолепный экземпляр ярары. Ну и быстро же я бежал к лагерю, на открытое пространство. На болотистом берегу я молниеносно скинул штаны и дрожащими руками стянул сапоги.

Разглядываю ногу: старые шрамы и новые царапины… Лихорадочно ищу след укуса, вернее, следы двух легких уколов с небольшими капельками свежей крови. Вспоминаю, что у нас нет, именно сейчас и нет сыворотки: несколько дней назад мы отдали ее, рассчитывая, что в Посадасе купим новую. Но до Посадаса еще два дня пути… Где след уколов? Нужно будет в этом месте сделать глубокий крестообразный надрез и выпустить, выдавить как можно больше отравленной крови. Затем крепко перевязать ногу выше ранки, задержать кровообращение.

Ищу и ищу. Челюсть у меня прыгает, пальцы дрожат, когда я ощупываю ногу, ожидая почувствовать боль на месте укуса. Ничего не могу найти.

И тогда мне в голову приходит радостная мысль: ядовитые зубы ярары, вероятно, не пробили голенища. Можно вздохнуть спокойно.

Разглядываю сапог: обнаруживаю на нем двойной след укола. Зубы продырявили голенище насквозь. Но оно, видимо, в этот момент не прилегало вплотную к ноге, зубы не коснулись моей кожи!

Более детальный осмотр ноги делает Вицек. Все в порядке, мне повезло. Когда я рассказал об этом вернувшимся рыбакам, они сразу показали место, где я повстречался с ярарой.

— Вы не чувствовали запах падали? Это от нашей лошади. Она паслась в маторалесе, когда ее укусила змея. А ярара всегда держится вблизи того места, где пахнет падалью, у нее есть излюбленные охотничьи угодья.

Рассказы о том, что ярара придерживается излюбленных мест, я слышал Неоднократно. Не могу сказать, соответствуют ли они истине или же их нужно отнести к категории столь многочисленных историй про змей. Я не проверял. Но зато должен признаться, что повезло не только мне, но и яраре: она была и остается единственной ядовитой змеей, которую я встретил и не убил. А встреч со змеями у меня было немало.

НЕПРОШЕНЫЕ НОЧНЫЕ ГОСТИ НА ОСТРОВЕ. — С ОПАСНОСТЬЮ НАДО ВСТРЕЧАТЬСЯ ЛИЦОМ К ЛИЦУ. — ФАНТАСТИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ О ФАНТАСТИЧЕСКИХ ЗМЕЯХ И СОВЕРШЕННАЯ МНОЮ ОШИБКА. — ДУЛО РЕВОЛЬВЕРА В КАЧЕСТВЕ АРГУМЕНТА, ПОДТВЕРЖДАЮЩЕГО СУЩЕСТВОВАНИЕ ВОЛОСАТОЙ ЗМЕИ

Граница проходит по стрежню реки. Само собой разумеется, это чистая теория, так как кто же на альто Парана будет обращать внимание на такие вещи? Однако в соответствии с буквой закона струп течения определяют государственную принадлежность островов: те из островов, что по правой стороне от стрежня, парагвайские. Речные люди, к каким теперь принадлежим и мы, относятся к этому равнодушно. И те и эти острова покрыты лесом, и те и эти во время наводнений представляют собой лишь группы деревьев, торчащих прямо из воды.

Выбирая место для лагеря, мы обращали внимание лишь на то, чтобы оно было удобным и живописным. Нас не волнует даже то, что про некоторые парагвайские острова ходит злая слава.

Мы на одном из них. Остров как остров — большой, заросший лесом. Вдоль воды тянется каменисто-песчаный пляж, доходящий до высокого крутого обрыва. Наверху — лесная чащоба. Безлюдье. До противоположного парагвайского берега около километра довольно спокойной воды. Там сельва, и тоже не видно следов человека. Очень понравилось нам это место. Однако, остерегаясь неожиданного подъема воды в реке, мы на всякий случай поставили палатку над обрывом, на полянке среди зарослей. Байдарку на всякий случай мы тоже втащили на обрыв и спрятали в кустах. Через чащобу с внутренней части острова никто к нам не проберется, и со стороны реки, то есть с парагвайского берега, нас тоже никто не увидит. На пляже всегда легко набрать сухих веток, по этому мы разожгли там костер, быстро приготовили и съели ужин, а потом, оставив лишь посуду, которую решили вымыть утром, вскарабкались по осыпи на гору спать.

Но нам что-то не спалось. Ночь была темная, безлунная, наполненная пением цикад. Раздетые донага, мы лежали в палатке, защищенные надежной противомоскитной сеткой, и лениво перебрасывались словами. Покой. Два Робинзона на необитаемом острове.

Вдруг в звучное пение цикад вплелись другие звуки: что-то захлюпало, стукнуло, задребезжал металл. Совсем рядом, прямо под обрывом, почти у нас под ногами. Чутко прислушиваемся. Какие-то приглушенные голоса… На острове кто-то есть!

Быстро облачаемся в «подходящую одежду» (пижамы, высокие сапоги) и тихонько вылезаем из палатки. Осторожно выглядываем из-за кромки обрыва. При свете звезд внизу виднелась длинная лодка, из которой выпрыгивали люди. Я считал их: один… два… четыре., восемь. Восемь человек высадились на берегу, неподалеку от погасшего костра и оставленной посуды.

Они выгружали что-то тяжелое, какие-то мешки и тихо переговаривались. Сверкнул свет электрического фонаря. Раз, другой. Ого, из черной стены противоположного берега ответил огонек. Лодка отошла почти беззвучно и растворилась во мраке. На пляже, под нами, остались пять незнакомцев.

Остатки сна испарились без следа. Такого рода ночной визит никак не относится к разряду приятных. Жизнь на верхней Паране подчиняется своим неписаным правилам. Среди важнейших из них — настороженное недоверие к встречающимся людям, пока не выяснишь, кто они. Образно говоря, смотри в оба! Мы не были так наивны, чтобы считать ночных гостей мирными рыбаками. В памяти у нас еще свежи были рассказы о недавнем нападении грабителей на усадьбу жившего на берегу колониста.

Нас двое, а их пятеро — соотношение явно не благоприятное. Пока у нас то преимущество, что мы их видели, а они нас нет. Но в любой момент они могли натолкнуться на оставленную нами посуду, на теплый еще, должно быть, пепел…

Следовало воспользоваться временным преимуществом и как можно быстрее выяснить, в чем дело, чтобы попробовать стать хозяевами ситуации. Несколько фраз шепотом на ухо друг другу — и план у нас готов. Вицек останется наверху у края обрыва, вооруженный карабином и дальнобойным револьвером. Подстраховка, о которой не подозревает возможный противник. С заряженным пистолетом в правом кармане пижамной куртки я сбежал на берег реки. Делая вид, что ничего не подозреваю, я стал разгребать погасший костер. Разгребал его левой рукой, а правую не вынимал из кармана, держа указательный палец вдоль пистолетного ствола, а средний — на курке. Таким образом, в случае необходимости я мог сделать относительно быстрый и меткий выстрел.

Мое появление было для наших непрошеных гостей неожиданностью. Воцарилось длительное, напряженное молчание. Как ни в чем не бывало, весело посвистывая, я собирал разбросанную посуду. В конце концов от их группы отделилась фигура:

— Что ты делаешь на этом острове?

Резкий тон и обращение на «ты» мне не понравилось. Тем не менее я ответил спокойно:

— Ловлю рыбу. — И поинтересовался беззаботно: — А вы? Тоже рыбаки?

Наивный вопрос вызвал общее веселье. Подошли еще люди.

— Ты здесь один?

— Нет. Нас несколько человек. Я как раз жду друзей. Они уплыли недалеко, вверх по реке. Скоро вернутся.

— Не будь виво! И не лги. Никого тут нет.

Использованное в этой ситуации словечко «виво» имеет оттенок пренебрежения и означает что-то среднее между «ловкачом» и «проходимцем». Как мне следовало отреагировать? Я стал смеяться и, подыгрывая их тону, предложил:

— Че, мучачос! Эй, ребята! Может быть, мы выпьем мате? У вас есть йерба? У меня даже спичек нет, промокли…

Удивленные внезапным предложением, они немного потоптались на месте, пошептались, но в конце концов один из них направился к мешкам, порылся в них и вернулся, неся йербу и все остальное, что полагалось. На золе нашего костра разожгли новый огонь, в нашем чайнике поставили воду. Ожидая, все расселись вокруг огня. Естественно, я присоединился к честной компании, но все же остался стоять, бесцеремонно и беззаботно, с рукой в кармане. Встал я так, чтобы никого из них сзади не было, стремясь иметь безопасный тыл.

Разговор не клеился. Они все время возвращались к теме: что я здесь делаю и почему один. Разумеется, я стоял на первоначальной версии: с минуты на минуту должны прибыть мои друзья. Я старался говорить погромче, чтобы Вицек, лежавший над обрывом, не только хорошо слышал меня, но и мог ориентироваться в развитии ситуации.

Мне очень не понравилось то, что незнакомцы разглядывали окрестности. Видимо, не веря мне, они пытались решить загадку: откуда взялся на этом безлюдном острове странный гринго в пижаме, с кучей посуды, разбросанной по пляжу? Когда они шептались друг с другом, я боялся, что они собираются обыскать окрестности, что в любой момент кто-нибудь из них может вскарабкаться на обрыв и…

Вода закипела, заварили йербу, сосуд пошел по кругу. Я брал его левой рукой и ею же возвращал, выпив. Я ведь мог быть и левшой…

Чтобы переменить тему разговора и избежать настойчивых расспросов, я стал рассказывать про то, что встретил ярару и что змея даже укусила меня, но спасло голенище сапога.

— Вот этого сапога…

«Змеиная тема» на берегах Большой Реки всегда актуальна. Змей все боятся, змея — это бедствие, недаром о них тут ходит множество леденящих кровь слухов.

Не удивительно, что и моя историйка тоже всех заинтересовала. Посыпались вопросы: какой величины была змея? Справился ли яс нею и убил ли? Где это случилось?

Именно это взволновало их больше всего: где это случилось? Змея, естественно, была «страшная», она бросилась на меня и укусила, потом бросилась еще раз, но я убежал. Где это случилось?

Я здорово приврал, но зато, показывая на заросли, где стояла в укрытии наша палатка, мог быть теперь почти уверен: никто из них в темноте не отважится взобраться по обрыву. Они убеждены, что там затаилась ярара.

Мой рассказ о встрече со змеей послужил началом оживленного разговора. Исчез резкий тон настойчивых расспросов, сгладилось недоверие, мате мне подавали в соответствующей очередности. Я чувствовал себя почти как в кругу знакомых.

Живописно рассевшаяся вокруг костра компания буквально соревновалась в рассказывании жутких баек о змеях. Это было крайне забавно, и, стоя над ними, я не только слушал, но и участвовал в «дружной» беседе, которая велась все с большим пылом. Змеиный яд уже умерщвлял в мгновение ока («Не успел даже вскрикнуть и упал замертво!»), как на дрожжах росли размеры встречавшихся змей, а отвага и изворотливость героев встреч со змеями была беспредельной.

Один из незнакомцев обрисовал свою встречу со змеей, которая, по его словам, была чудовищной помесью коралловой змеи и гремучей. Вся компания затаив дыхание слушала рассказ о страшилище почти трехметровой длины, покрытом бело-красно-черной кожей, с хвостом, который заканчивался… погремушкой. Рассказчик уверял, что грохот был слышен по крайней мере за полкилометра. Он ехал тогда верхом, и страшилище молниеносно бросилось на всадника:

— Я успел уклониться. Только благодаря этому я сейчас сижу с вами. Змея перескочила через меня, пролетела над лошадью.

И тут я сделал ошибку: подверг его слова сомнению. Имея большой опыт и немалые познания по части этой южноамериканской напасти, я стал объяснять невозможность скрещивания двух совершенно различных видов змей. Заявил, что «прыжки» змей следует отнести к категории побасенок.

Мои научные рассуждения были встречены глухим молчанием, в котором почувствовалось недовольство. Спустя недолгое время кто-то недоброжелательно спросил, неужели я, гринго, никогда не слышал о змеях, кусающих свою жертву ядовитым зубом на конце хвоста? Потому что-де он сам, своими руками, после схватки — тут следовал драматический рассказ о ней — освободил человечество от этого ужаса! Но змея к тому времени произвела страшные опустошения в окрестностях.

Я вторично совершил ошибку: снова возразил, снова стал доказывать.

Объясняю, почему я называю это ошибкой: одно дело — не поверить, усомниться в достоверности того или иного факта дома, у камина, и совсем другое — на острове, где-то на верхней Паране, беседуя со случайно встретившимися людьми. Сейчас-то я знаю, что так поступать нельзя.

Когда третий из них начал рассказывать о своем приключении, глаза слушателей были устремлены… на меня. Они смотрели выжидающе и недоброжелательно. Должен признать, что эта история классом была выше предыдущих. Ее автор был настоящий артист. Как красочно описал он свое спасение на хребте мчащегося как ветер коня и гнавшуюся за ним ярару! Разумеется, змея была длиной в несколько метров, а толщиной «со ствол старого лопахо». Но самое интересное, что на ней была шерсть… как у тигра!

Эта змея, покрытая мехом, настолько потрясла меня, что я отреагировал самым глупым образом (во всяком случае при сложившейся ситуации): рассмеялся во весь голос. Все молча смотрели на меня. Смеялся только один я.

Герой истории не спеша поднялся, перешагнул через костер и встал передо мной. Он стал говорить медленно, цедя слова, омерзительно слащавым, почти ласковым голосом, в котором, однако, проскальзывали нотки сдерживаемого бешенства:

— Так что? Так ярара не может быть покрытой шерстью? Так, значит, я лгу?

Я молчал. Он сделал еще полшага в мою сторону. Слегка пригнувшись, сжавшись, он стоял так близко, что почти касался меня. Я чувствовал его горячее дыхание, мы смотрели друг другу в глаза:

— Я спрашиваю: так, значит, я лгу?

Быстрое движение его руки, и… я ощущаю, как к животу прижимается револьверный ствол.

— Говори, проклятый гринго. Может змея быть волосатой? Да или нет?!

У костра никто не шевельнулся. Все словно бы застыли в ожидании.

Я знаю, что самые ученые академические диспуты можно вести до бесконечности, так и не приходя к согласию. Однако в нашем случае оригинальную разницу в мнениях нужно было ликвидировать как можно быстрее. Аргумент, прижатый к моим ребрам, был довольно весомым. Игра не стоила свеч. Наверняка не стоила, пусть даже проклятая ярара будет представлена волосатой, как сам дьявол!

На этот раз я не сделал ошибки, не выстрелил. Просто молниеносно выдернул ладонь из кармана и… высоко поднял обе руки. Пустые. С широко расставленными пальцами. И стал… смеяться. Хохотал как помешанный, не в силах остановиться, так что слезы выступили у меня на глазах. Самым странным было то, что смеялся я совершенно искренне. Слишком уж была глупая ситуация. Лишь бы только скрывавшийся наверху друг сохранил выдержку.

Я стоял с поднятыми руками. Ствол револьвера все еще давил в живот:

— Ну, говори же наконец! Я лгун, да?

На этот раз он крикнул. Я стократно предпочитал крик слащавым словам, процеженным сквозь зубы. Несмотря ни на что, в нем слышалась нерешительность, моя реакция, по-видимому, поразила противника, он ничего уже не понимал.

— Ну что ты! — пробормотал я сквозь смех. — Разумеется, ярары бывают волосатыми. Я сам даже одну такую змею убил. У нее были такие лохмы, что пришлось остричь шкуру.

— Не лги, гринго! — рявкнул кто-то у костра.

Я медленно опустил руки и с оскорбленной миной резким топом бросил в сторону сидящих:

— Кто это сказал? Пусть повторит!

А потом обратился к верзиле с револьвером:

— Видишь? Они не верят нам!

Я выиграл партию: рука с револьвером опустилась. Мы вернулись к питью мате.

В ту ночь я наслушался самых удивительных историй. Я уже не протестовал, не спорил. Наоборот, поддакивал и время от времени добавлял, так сказать, жару в огонь. К тому времени я уже сидел у костра. Забава была преотличная. Разумеется, я так и не узнал, что это за люди и что привело их ночью на остров, но и меня перестали спрашивать, кто я такой и куда делись мои товарищи. Одно из правил поведения на Большой Реке — будь тактичным — стало теперь обязательным для обеих сторон.

Задымилась река, над ней поднялся густой предрассветный туман. Издали послышался тихий плеск весел. Все у костра повставали. Мой недавний противник хлопнул меня по плечу и сказал без церемоний:

— Слушай-ка, гринго! Давай проваливай. Тут тебе нечего делать, не на что смотреть, И знаешь… держи язык за зубами!

На прощание я пожелал им успеха:

— Quo vaya bien, amigos![35]

Уходя, я весело посвистывал и ни разу не обернулся. Не стоило удовлетворять свое любопытство ценой установленных «хороших отношений».

Когда я вскарабкался на обрыв, сквозь туман уже просвечивало солнце. На пляже было пусто. Ни людей, ни лодок, ни тюков. Куда-то уплыли. А то, что вместе с ними уплыла паша посуда и любимый чайник, — это уже печальное доказательство того, что незнакомцы не выдержали стиля до конца. Вицек рассказывал мне потом, что видел, как они собирают посуду, и в душе чертыхался. Но что он мог сделать? Отправился спать. Когда я вернулся, он храпел в палатке.

ДОРАДО — «АКУЛА ПАРАНЫ». — ФОТИ. — МОЯ ПЕРВАЯ ДОРАДО. — Я ПРОВЕРЯЮ РЫБАЦКИЙ ПРЕДРАССУДОК. — СВЯЗАННЫЕ С ЛУНОЙ. — ПИРАНЬЯ СОСТОИТ ИЗ ПАСТИ, ОСТРЫХ, КАК ИГЛЫ, ЗУБОВ И КРОВОЖАДНОГО НРАВА. — РЫБНОЕ БОГАТСТВО ПАРАНЫ. — ТРИУМФАЛЬНАЯ ВСТРЕЧА В ПОСАДАСЕ

Приближался конец плавания, но не для меня, конечно, а для Винцентия. Его звали какие-то дела в далеком мире. Мы достигли острова Корпус Кристи, где по составленному еще в Ла Кахуэре плану должны были встретиться с младшим сыном дона Хуана Лялё.

Нас уже ожидали. Старший брат доставил сюда Лялё на автомобиле, проехав добрых две сотни километров. С помощью рыбака они переправились на остров. Винцентий уезжал в спешке. Не нашлось даже времени для подобающей прощальной церемонии.

Позволю себе небольшое отклонение от темы. Позднее я узнал, как выглядело возвращение Винцентпя в лоно цивилизации. На рыбацком челне он доплыл до берега, потом дошел со своим рюкзаком до дороги, а дальше — сумасшедшая езда на автомобиле до Посадаса, прямо к аэродрому. Вечером того дня он был уже в Буэнос-Айресе, там уложил чемодан, и снова на аэродром.

Стартовав с дикого острова посреди Большой Реки, он на третий день приземлился в скованном морозами Нью-Йорке. Небольшим представляется этот мир с самолета. Но каким же он большим кажется из байдарочки! И, на мой взгляд, более привлекательным.

И вот мы остались вдвоем с Лялё. Мы решили день-другой задержаться на острове, чтобы новый член экипажа мог втянуться в ритм лагерно-экспедиционной жизни. Перемена была существенная. О Винцентии, настоящем моряке и человеке с большим житейским опытом, я уже рассказывал. Лялё, родившийся и выросший в Мисьонесе, еще ни разу не высовывал носа за пределы Красной Земли, Впрочем, нужной сноровки и у него было достаточно. Как всякий стопроцентный мисьонеро, он был запанибрата с лесными дебрями и с рекой. Заканчивался двадцатый год его жизни. Великолепный возраст!

Здоровенный парень, как все Шиховскпе. Широкий в плечах, сильный, как бык, с медленными, словно бы ленивыми движениями. Но эта последняя черта была лишь видимостью: любое его неторопливое движение было поразительно целесообразным, экономным. Это характерная особенность местных людей, сжившихся с девственной природой. Быть может, он растерялся бы на улицах большого города, но только не в лесу, не среди быстрин и водоворотов реки.

Он был еще и страстным рыболовом. Настоящим, какие бывают на верхней Паране, а не рыболовом воскресного дня. И поэтому рыба стала теперь самой большой нашей страстью. Целый вечер мы говорили об «эль дорадо».

«Дорадо» на испанском языке означает «позолоченный, блестящий». С описанием ловли «золотой рыбы», известной как деликатес верховий рек Параны и Уругвая, я встречался в английской специальной литературе. Вот как далеко распространилась «спортивная слава» этой любопытной рыбы! Я запомнил такое высказывание: «Чем лучше, чем ближе знакомишься с дорадо, тем больше начинаешь ее уважать». О ее жизни и привычках мы знаем очень мало. Дорадо никогда не ловится в море или даже в устье Ла-Платы. И хотя в словаре морских рыб название «дорадо» встречается, оно означает иную рыбу, только золотым оттенком чешуи напоминающую подлинную дорадо, которая встречается лишь в больших реках Южной Америки.

Дорадо прыгает! Причем она делает прыжки в воздухе не в погоне за насекомыми, а просто из спортивных побуждений. Даже небольшая пятикилограммовая дорадо прыгает в высоту на 5 футов, а рывком способна без труда вытянуть пятьдесят ярдов лески!..

От Лялё я узнал, что дорадо славится не только исключительно нежным вкусом, но прежде всего тем, что это жестокий хищник, сражающийся яростно и до конца. В здешних тропических водах ей придумали много прозвищ: эль тигре — «тигр», эль тибурон — «акула», эль пирата дель Парана — «пират Параны». Индейцы гуарани дали ей свое, довольно странное определение: эль мае махо дель рио, то есть «самый большой мужик реки». В их понятии это «почетный» титул.

По словам Лялё, самый лучший, вызывающий незабываемые эмоции способ ловли дорадо на верхней Паране — ловля «с руки», при помощи шнура, тянущегося за лодкой. Такая снасть должна иметь по меньшей мере стометровую длину. На конце ее — стальная, непременно стальная проволока, хотя бы метр, а потом блесна. Почему проволока должна быть непременно стальной? Очень просто: острые, как пила, зубы дорадо перекусывают железную дли медную проволоку, словно стебель травы. Блесна тоже нужна не какая попало, а длиной около тридцати сантиметров с прикрепленным к ней внушительным крючком. Дорадо не клюнет на маленькую рыбку.

Плыть по Большой Реке и не поймать дорадо значило бы упустить возможность волнующего приключения.

Основной помехой на пути к осуществлению этой мечты было паше судно, наша байдарка. Она была слишком мала и не годилась для такого рода рыбной ловли. Если бы мы, быстро гребя, потащили за собой блесну и ее схватила бы рыбка подходящего размера, тогда бы наша байдарочка неминуемо перевернулась и мы против желания искупались бы. С дорадо шутки плохи. Что же делать?

Лялё предложил: спешить нам не нужно, время есть; мы переправимся на аргентинский берег и оставим байдарку и все наши нощи в расположенном неподалеку селении. В нескольких километрах от реки живет Фоти. У него моторная лодка. Сам он большой чудак, не пьет, например, воды. Фоти — рыбак из рыбаков. Про него потихоньку поговаривают, будто он знает чары и заклинания для дорадо. Как бы там ни было, он здешний, речной человек. Если мы застанем его дома и если нам удастся уговорить его отправиться с нами несколько дней порыбачить на его моторке, то наверняка вернемся не с пустыми руками. Все это звучало заманчиво. Я одобрил план.

Встреча и знакомство с Фоти были довольно примечательными. Оставив байдарку у причала, мы зашагали к поселку, где он жил. Деревянный домик рядом с универсальной ремонтной мастерской. Стены комнаты обвешаны оружием, рыболовными снастями, шкурами. Возраст хозяина трудно было определить. Так всегда с речными людьми. Ему могло быть под шестьдесят или значительно больше. Не подлежало, однако, сомнению, что не одного молодого он сможет обставить.

Хмуро выслушал он мое предложение вместе порыбачить на моторной лодке. Долго ощупывал меня светло-голубыми немигающими глазами и наконец процедил:

— Дорадо — нелегкая рыба. Быть может, ее долго придется ловить. Лихорадка меня трясет, вода речная мне вредна. Для противоядия вместо лекарства нужно будет вино… белое… с дюжину бутылок.

Я торопливо поддакнул, что действительно речной водой лихорадку не вылечишь. Фоти помолчал немного, потом заявил:

— Договорились. На моем острове, то есть на парагвайском, по все равно моем, мы разобьем лагерь. К месту, где стоит моторка, доберемся на грузовичке.

Поселок-колония, как обычно в Мисьонесе, тянулся вдоль дороги на долгие километры. В ближайшем баре мы купили снеди и белого вина.

Моторка оказалась допотопной, но действительно большой. В ней без труда разместились ящики с вином и наше походное снаряжение вместе с моей палаткой.

Начал лить дождь. К острову мы доплыли промокшие до нитки, моторка была ведь открытой. Палатку ставили под струями теплого дождя. Потом ливень перешел в докучливый моросящий Дождь.

— Погода как раз подходящая, — заявил Фоти.

Ничего не поделаешь: он капитан. Он командует. Плащи мы оставили в палатке. В лодку берем только лески и блесны. Опасаясь приступа лихорадки, прихватываем ящик вина.

Двигатель работает на малых оборотах, моторка с трудом движется против течения, преодолевая быстрину у парагвайского берега. Ведет лодку Фоти, сидящий у мотора. Лялё накрылся парусиной и прикорнул рядом с «капитаном». Шелестит докучливый дождик.

Промокший, сижу я на корме, намотав вокруг запястья леску. На конце ее, в пятидесяти — шестидесяти метрах за нами, прыгает блесна, завлекая дорадо. Проходит час, другой. Ничего не происходит. Скучно и мокро. Я повернулся в сторону Фоти, протягивая свободную руку за лекарством от лихорадки, и вдруг… дернуло.

И как дернуло! Я едва не вылетел за борт. До сих пор не понимаю, как у меня тогда руку не вырвало.

— Стоп! Стоп! — ору я во всю глотку. — Остановить мотор! Блесна зацепилась за дно!

Фоти молниеносно переключает рычаги. Моторка останавливается. Леска дрожит, как натянутая струна. Я хватаюсь за нее и второй рукой. Лялё обхватил меня и придерживает. Свесившись с кормы, я все еще ору, чтобы Фоти дал задний ход, а то мне оторвет руку.

— Трави! — кричит Фоти. — Трави леску. Но не давай слабины. Не давай, говорю, слабины! Леска лопнет!

Я ничего не понимаю. Почему я не могу давать слабину? Почему он не переключит реверс? Блесна зацепилась, застряла где-то на дне, а я должен на этой проклятой леске держать лодку с включенным двигателем. Рука! О, моя рука!

Но капитал Фоти отдал приказ. Я стараюсь второй рукой сматывать леску с запястья, выпуская ее в соответствии с его распоряжением. Когда отмотал, то леска выскользнула у меня из руки, хотя мотор удерживал лодку на том же месте.

Напряжение чуть ослабло. Я вздохнул и выпрямился. Вдруг… блеснуло. Золотой дугой что-то взметнулось из воды там, в нескольких десятках метров позади нас. Снова рывок— и сумасшедшая леска убегает из моих рук. Жжет ладони. Режет их до кропи. Лялё бросается на помощь, перехватывает леску.

— Оставь! Оставь! — надрывается Фоти. — Пусть сам, без помощи, вытащит свою первую дорадо! Сам или пусть дьяволы возьмут проклятого гринго! Не помогай!

Катушка с запасом лески крутится и прыгает по дну лодки. Хватит ли этого запаса? От боли я прикусываю губу, но знаю, не выпущу! Ни за какие сокровища мира не выпущу эту леску, перерезающую ладонь. Там. на крючке, бьется дорадо. Моя первая дорадо!

Как долго длился поединок, этого я не могу сказать. Может быть, двадцать минут, а может, полчаса или даже больше. В памяти до сегодняшней поры осталось ощущение боли и радости. Окровавленными руками я выбирал леску, едва лишь натяжение ослабевало, и выпускал ее, когда бьющаяся рыба делала очередной рывок.

Наконец мне удалось подтянуть дорадо к самому борту моторки. Я тяжело дышал, перед глазами плыли красные мушки. Я был счастлив. Наступила решающая минута. Фоти вооружился солидным багром, выждал, перегнувшись через борт, подходящий момент и… неожиданно ударил дорадо багром, подцепил ее и втащил в лодку.

Золотое чудовище еще сражалось. Оно оставило следы зубов на деревянной скамейке. Пришлось оглушить ее несколькими ударами топора.

_{МОЯ ПЕРВАЯ ДОРАДО! ОНА ВЕСИЛА 20 КИЛОГРАММОВ!}

Трофей оценивали со знанием дела, подвесив рыбину на пружинных весах.

— Двадцать килограммов, — объявил Фоти. — Хорошей штучкой начал, гринго.

Руки у меня тряслись, по телу шла дрожь. Глубоко застрявший в рыбьей пасти крючок я, естественно, должен был вытаскивать сам. На твердой, выкованной из бронзы блесне виднелись следы зубов дорадо! Видимо, она еще успела закрыть пасть и «скрипнуть зубами». Фоти посоветовал плюнуть на блесну — на счастье. И пробормотал заклятие, только ему одному известное. Я снова вытравил леску. Лялё тоже, с другого конца кормы.

— Сейчас будет брать, — заявил наш капитан. — Начало было хорошим.

Откуда он знал, что будет брать, я не спрашивал. Моросящий дождик время от времени переходил в ливень, поверхность реки покрывалась тогда прыгающими пузырьками, словно кипела. Единственным головным убором на всю нашу тройку был пробковый шлем Фоти. Но кто обращал на это внимание! Рыба клевала!

Умело ведя моторку через быстрины то вверх, то вниз по реке, Фоти пел придуманную им самим песню: «Эх!.. Парана… река широкаяааа…»

Ловя вдвоем, мы в течение следующих двух-трех часов вытащили еще девять экземпляров королевской рыбы. Каждая из них сражалась так, как и подобало истинному «мужику Параны». Великолепная рыбалка! Всего наш улов составил сто сорок пять килограммов рыбы.

Мокрые, измазанные и рыбьей кровью и собственной из израненных рук, переполненные какой-то дикой радостью, мы потеряли ощущение времени. Понять это может лишь тот, кто сам переживал подобные эмоции, чувствовал собственной рукой, как на другом конце лески бьется дорадо, видел золотые всплески — прыжки рыбы, пытающейся освободиться.

До вечера было еще далеко, когда непредвиденный случай прервал ловлю: две дорадо Длти одновременно проглотили блесны.

Ветер разогнал тучи. Дождь перестал. Мы возвращались в превосходном настроении. Вот моторка уткнулась в берег острова. Болели, горели искалеченные, изрезанные леской ладони. А нам предстояло еще выпотрошить и почистить добычу.

У самой палатки Фоти задержался, обнял меня за плечи и доверительно шепнул на ухо:

— А в другой раз, когда будешь ловить в реке дорадо, но забудь, Виктор, вот об этом!

Он махнул перед моим лицом грубой кожаной рукавицей. Гораздо позднее он объяснил, почему не вспомнил о защитных рукавицах, когда рыба калечила мне руки. По его мнению, самый ценный опыт приобретается на собственной шкуре.

На острове мы застали гостей. С моторкой прибуксировали сюда несколько челнов. Рыбаки. Их было примерно с дюжину. Вблизи палатки они поставили шалаши, покрыв их кусками презента. По их словам, они приплыли сюда в надежде, что после дождя рыба будет хорошо брать.

Наш капитан, немного поспав, вылез из палатки свеженький, полный энергии. Он повел себя как гостеприимный хозяин: ведь этот остров он считал своей собственностью. Все команды Фоти выполнялись без дискуссий. Сам он только распоряжался. Он приказал разжечь большой костер, чтобы было много жара, вытащил из моторки железную сетку-вертел, выбрал дорадо средней величины, весом килограммов в двадцать, и наконец поручил одному из вновь прибывших испечь рыбу на вертеле.

Великодушно пожертвованную всем на ужин «рыбку» старательно очистили, распластали и посолили. Разгребли угли, повесили сетку, а на нее — чешуей вниз — ломти дорадо. Кулинарная технология проще простой, однако результат… Приготовленную таким способом дорадо можно, вне всякого сомнения, отнести к самым изысканным рыбным блюдам.

Тем временем я принялся чистить остальных рыб. Лялё помогал. Ударом мачете мы вспарывали брюхо, а внутренности выбрасывали в реку. Эту нехитрую процедуру осложняли размеры рыб, их толстая, как подошва, кожа, ну и, конечно, наши израненные руки.

В желудках больших дорадо можно найти много всякой всячины: солидные камни, почти килограммовых, еще не переваренных рыб, какие-то жестянки. Из моей первой, самой большой среди пойманных в тот день дорадо я извлек большой железный крючок, наполовину изъеденный желудочным соком.

Мы не нуждались в освещении: когда чистили рыбу, уже распогодилось, и полная луна заливала окрестности молочным полусветом.

Приглядывавшийся к нам рыбак спросил:

— А соли у вас много?

Нет, соли у нас не было. Только для готовки, для того, чтобы посыпать рыбу, шипящую на вертеле.

— Тогда ваш труд пойдет впустую. Завтра, уже с утра, дорадо начнет попахивать.

Ночь была теплая, нежаркая. Поэтому я не понял его опасений. Он показал на месяц и пояснил:

— Если полнолуние, если луна здорово светит, то пойманная рыба сразу же начинает портиться, гнить…

Люди, всю жизнь непосредственно общающиеся с природой, знают о вещах и явлениях, о которых другим даже не снилось. Они наблюдают природу и делают собственные выводы. Помню, мне показывали в лесу изгородь из бамбука. Она разрушалась, рассыпалась в прах. А рядом стояла другая, гораздо раньше построенная, но в превосходном состоянии. Это объяснили мне тем, что владелец первой изгороди не знал, что «свет луны тянет соки», и валил стволы в полнолуние, а другой «караулил лупу», в его бамбуке не было больше соков, и изгородь долго оставалась крепкой.

Я не ботаник, но верю лесным людям. Помню также, как однажды в далекой Патагонии я мучился, сдирая шкуру с барана, и пожаловался помогавшему мне арауканцу:

— Вот странный баран! Шкура с трудом сдирается, приходится все время подрезать ее ножом. А неделю назад с такого же самого барана я снимал ее легко, как носок с ноги…

Арауканец ответил одним словом:

— Куиллен.

На их языке это означает «луна».

Я не пренебрег пояснением индейца, но все же решил проверить то, что он говорил. Как-то мы поймали много рыб за небольшой промежуток времени. Всех очистили и выпотрошили одинаково. Всех, кроме одной, я повесил в кустах, накрыв сверху запасной крышей от палатки, чтобы на них не падал лунный свет. А одну рыбину я подвесил к вбитому в берег колу, под полной луной. Результат был любопытным: бывшие в тени дорадо на следующий день оказались в великолепном состоянии. Рыба же, вывешенная под лунным светом, издавала заметный запашок.

Беседа окончилась поздно ночью. О том, насколько вкусно испеченное на париллада мясо дорадо, лучше всего, пожалуй, должно свидетельствовать то, что от двадцатикилограммовой рыбины остались только кости.

Оказав первую помощь нашим израненным рукам, мы с Лялё отправились спать. Рыбаки же пошли на реку, чтобы ночью поставить линпас. Это прочный и длинный, иногда более чем стометровый шпур. Один его конец привязывается к пружинящей ветке дерева на берегу, а другой с камнем-якорем завозят подальше и топят в реке. От главного шнура отходят короткие боковые, оканчивающиеся крючком. В качестве приманки на крючок нацепляют кусочки мяса или рыбы. Таким нехитрым способом ловят дневную рыбу, прежде всего суруби и мангаруйю, хотя не исключено, что добычей может стать и дорадо, если только предусмотрительный рыбак позаботится, чтобы между крючком и шпуром был кусок проволоки.

Суруби — индейское название. Рыба эта напоминает допотопное чудовище. Экземпляр весом больше ста килограммов тут не редкость. У суруби нет чешуи, как и у наших сомов. Сплющенная голова с огромными усами составляет треть длины туловища. Тело бронзово-черное, скользкое, отвратительное. Одна из разновидностей суруби имеет полосатую раскраску и напоминает водяного тигра. Еще более крупный представитель этого близкого к сомам семейства и самая большая рыба на Паране — мангаруйю. Я видел экземпляр весом в сто восемьдесят килограммов.

Жирное, отдающее ворванью мясо суруби трудно назвать вкусным. Мы с Лялё дружно пришли к выводу, что годятся в пищу только небольшие, молодые суруби, примерно от четырех до семи килограммов. Рыбу большего веса мы выбрасывали обратно в реку.

Суруби не вырывается, леску натягивает сильно, но без рывков. Когда она устанет, ее вытаскивают, словно толстое бревно. Однако к большим суруби, и прежде всего к мангаруйю, рыбаки испытывают своего рода уважение. Подтянутый почти к борту гигант способен неожиданно так рвануть, что может перевернуть челн и долго тащить его за собой по реке.

Па верхней Паране известна история о рыболовах-спортсменах, которые приехали сюда из Соединенных Штатов. Они ловили мангаруйю ниже водопадов Игуасу в ямах с глубиной в десятки метров. Бросая в лодку вытягиваемый из воды шнур, они увидели пойманную рыбу только у самого борта. Говорят, она была такая большая, что рыболовы потеряли головы. Громадина рванулась и пошла на дно. Разумеется, она потащила за собой лежащий уже в лодке шнур. В его витках запуталась нога одного из американцев. Он исчез в глубине. Тела его найти не удалось.

Я не люблю ни есть, ни ловить таких рыб. Поэтому рассказ о них кончу описанием забавного приключения, которое случилось со старшим братом Лялё. Перед вечером он отправился на моторке из Посадаса вверх по реке. В качестве приманки он нацепил на крючки говяжьи селезенку и кишки. Он отвез шнур и якорь в подходящее место, вернулся на берег, разжег костер, попил мате и уснул. Проснулся он только утром. Взглянул на реку: привязанным к дереву шнур был неподвижен. Потянул его рукой и почувствовал что-то тяжелое. Ну и вытащил в конце концов суруби длиной в два метра. Но это был только скелет огромной рыбы. Чистенький, без кусочка мяса.

Одна из неожиданностей Параны. Проглотив крючок, суруби, должно быть, стала рваться и поранила всю глотку. Кровь почуяли пираньи[36], напали на нее большим косяком и… оставили только скелет. Отдельные пираньи не представляют опасности, но туча таких бестий способна не только прикончить, но и буквально препарировать свою жертву. На Паране, а особенно в ее заболоченных тихих притоках и поймах, это сущее бедствие, не говоря уже о водах тропических рек центральной Бразилии. Рыба эта небольшая, величиной с ладонь. Если бы я задался целью ее описать, то сказал бы так: она состоит из пасти, острых, как иглы, зубов и… кровожадного нрава фурии. Именно фурии. Как только пираньи чуют в воде кровь, они слетаются, словно притягиваемые магнитом, накидываются на жертву и вырывают из нее кусочки мяса. Им все равно, кто это: раненая рыба, собака, корова или человек. Когда через реку, изобилующую этими милыми рыбками, перегоняют в брод стадо животных, обычно жертвуют одним из них: пораненное и истекающее кровью, оно перегоняется значительно ниже места переправы всего стада. Кровь, как магнит, притягивает туда всех пираний. От животного останется скелет, но остальные пройдут благополучно.

Солнце стояло уже высоко, когда рыбаки снова отправились на реку, чтобы проверить, не поймалась ли какая-нибудь рыба на поставленные ночью линиас. Вернулись они с добычей: несколькими большими суруби и воинственно выглядывавшими армадо. Армадо значит «вооруженный»; и действительно, природа вооружила эту рыбу торчащими во все стороны шипами. Сразу же за головой по обе стороны у нее два шипа, а точнее, две пилы. Обычно они прилегают к телу, но испуганная армадо растопыривает, ставит торчком эти шипы с зазубринами. Тогда они становятся страшным оружием, но не для нападения, правда, а только для обороны. Вес больших армадо достигает пяти или шести килограммов. Несмотря на грозный вид и омерзительно надутое брюхо, армадо высоко ценится из-за своего нежного мяса, напоминающего по вкусу тунца.

Израненные руки требовали лечения и отдыха, поэтому несколько дней мы провели с Фоти и рыбаками.

…Перечисление всех видов рыб, которые попадаются в Большой Реке, заняло бы слишком много времени. Да и существует ли, кстати, человек, который бы в самом деле знал все виды рыб Параны? Сомневаюсь. Их тут бесконечное множество и бесконечное разнообразие. Все это рыбы неизвестные в Европе, рыбы «местные». Вспоминаю еще о некоторых.

_{ПИРАНЬЯ — РЫБКА МАЛЕНЬКАЯ, НО КОСЯК ЭТИХ РЫБОК РАЗОРВЕТ В КЛОЧЬЯ КОГО УГОДНО В ТЕЧЕНИЕ НЕСКОЛЬКИХ МИНУТ}

Вот, например, бога. На Паране эту рыбу считают небольшой потому, что вес ее не превышает… восьми килограммов. Мне рассказывали, и позднее я сам убедился, что лучше всего она клюет, когда дует северный ветер.

Или пати. Ее называют философом, так как, проглотив крючок, она, по-видимому, отдает себе отчет в том, что все кончено и что сопротивление бесполезно. Бедного усатого и ленивого философа вытаскивают без труда. А мясо у него сочное, вкусное.

Самая распространенная рыба в этих водах — это багре, черная или желтая. Последняя разновидность более вкусная. Но к багре относятся пренебрежительно. Когда улов неважный, говорят: «Даже багре не поймали». На спокойной воде этих усачей ловят, погружая крючок до самого дна. Что клюет багре, а не другая рыба, сразу узнают по характерным «телеграммам»: леска подрагивает, словно кто-то со дна передает по ней сигналы азбукой Морзе. Рыб этих вытаскивают одну за другой. Но снимать их с крючка надо осторожно из-за острых и ядовитых шипов. Уколы их болезненны и долго не заживают. На Паране багре дали пренебрежительное прозвище — «бедный речной гаухо». Если читатель слышал или читал о том, что есть кричащие или поющие рыбы, то багре принадлежит именно к ним. Пойманная багре живет еще долго, часами. И… кричит. Собственно говоря, ноет, вздыхает, но во весь голос. Я не люблю ловить багре, разве когда уж очень голоден. А это редко бывает на Паране, которая слывет рекой рыбной и может кормить каждого.

В Посадасе нас встретили не только сердечно, но и торжественно. Весть о нашей экспедиции обогнала байдарочку. Здешний комендант речной пограничной охраны сообщил, что уже длительное время его ежедневно спрашивают по телефону, не прибыли ли мы, как у нас обстоят дела. Он сразу же сел к телефону, чтобы известить, что мы прибыли! Двое бравых матросов, его подчиненных, затащили «Трамп» в какой-то казарменный склад. Когда я отправился туда посмотреть, как наше суденышко будет отдыхать в течение нескольких дней, то увидел рядом с ним что-то накрытое одеялами. Предупреждая мой вопрос, матросы объяснили, что это выловлено прошлой ночью в порту и, видимо, приплыло с верховьев реки. Они приподняли одеяла: трупы двух утопленников. Утром, говорят, кто-то разглядывал их, проверяя, не мы ли это.

Нас окружили репортеры из местной газеты. Следовали интервью и непременный снимок экипажа на фойе судна. Пришлось вытащить «Трамп» для фотографирования.

В Посадас приехала семья Шиховских. Прибыл даже дон Хуан. Им чрезвычайно хотелось посмотреть на своего младшего отпрыска в роли речного Робинзона.

У Лялё, кстати, оказалось множество важных дел в Посадасе и окрестностях. О матросах поют, будто у них в каждом порту есть девушки. Лялё, по-видимому, полностью вошел в роль речного волка. Он познакомил меня с несколькими симпатичными девушками, причем каждая считала себя его невестой. Похоже было, что стоянка в порту затянется…

Признаюсь, я не люблю городов. Но Посадас связан с рекой, это не только столица провинции Мисьонес, но и самый большой ее порт. Тут центр колоний и поселений этой сельскохозяйственной провинции, конец железнодорожной линии, связывающей ее с далеким миром. До Посадаса доходят небольшие суда с нижней Параны. В начале нынешнего столетия сюда устремлялись крестьяне-эмигранты с польских земель; улица, спускающаяся к порту, называется Аллеей колонистов. В самом Посадасе немало польских магазинов[37].

На другой стороне реки раскинулся парагвайский город Энкарнасьон. Там был даже неплохо оборудованный порт. Был потому что в одну из ночей торнадо (яростный порыв ветра) угнал воду из реки, поднял ее столбом в небо, обрушил на порт и смыл его. До сих пор там еще торчат жалкие руины. Много жертв унес ночной торнадо, но в Посадасе, по другую сторону трехкилометровой Параны, никто ничего не заметил. Весть о несчастье пришла сюда только под утро. Странные вещи случаются на Большой Реке.

С парагвайской стороны на моторках и в простых лодках ежедневно приплывают торговки. У них тут свой рынок на берегу. Сидя на корточках, в мужских соломенных шляпах с сигарами в зубах, они продают какие-то странные травы, плитки прессованного черного табака и другие экзотические товары. Между собой они говорят на языке гуарани.

Город кишит велосипедистами. За рулем часто видишь женщин в брюках и мужских рубашках. Это жены и дочери колонистов. Здесь мешанина не только национальностей но и рас, редко где так бросающаяся в глаза.

Что еще рассказать о Посадасе? Ну пожалуй, что нигде так, как там, не докучали нам ночами москиты. Я тосковал по своей палатке с плотной противомоскитной сеткой. Приходилось жечь в комнате сильно пахнущий порошок, который своим смрадом должен был отпугивать эту напасть и от которого я задыхался и кашлял.

МОИМ «ЗМЕИНЫМ ХОББИ» Я ОБЯЗАН ПРОФЕССОРУ ХУЛИО Р. — ЛЕГЕНДЫ И НЕБЫЛИЦЫ О ЗМЕЯХ. — «САМОЕ ГЛАВНОЕ НЕ БОЯТЬСЯ ЗМЕИ». — ГРЕМУЧАЯ ЗМЕЯ, УБИТАЯ В КОМНАТЕ. — ТРИ ПРЕЛЕСТНЫХ ЭКЗЕМПЛЯРА: ЯРАРА, ГРЕМУЧАЯ ЗМЕЯ И КОРАЛЛОВАЯ ЗМЕЯ

Рыбная ловля — моя страсть, своего рода болезнь. Во время странствий по четырем континентам всегда, как только я оказывался у берега какой-нибудь реки или озера, я сразу же начинал интересоваться рыбой. Дружил с рыбаками, старался узнать и освоить местные способы ловли. Так было и во время плавания по Паране.

Сейчас у меня есть и другое увлечение. Мое хобби — змеи. Тоже своего рода болезнь. Друзья называют это даже причудой. Может быть. Виновен в ней Хулио Р., несколько оригинальный, но, несомненно, превосходный человек. Живет он в Посадасе. Попав в этот город, я всегда его навещаю, и каждый раз он меня чему-нибудь научит, а из бесед с ним я извлекаю какую-нибудь пользу. Вот и в этот приезд в Посадас я не упустил возможности поболтать с приятелем.

Похожий на другие тихий старый дом колониста: одноэтажный, с красивым входом, с большим затененным патио, пропитанный странным сладковатым ароматом и влагой. Со стен патио свисают куски истлевшего дерева с… орхидеями. Вдоль стен в глиняных горшках и жестяных банках растут самые удивительные тропические растения. Все это принес из сельвы и выращивает у себя в доме дон Хулио. Он знает в этом толк. Да и чего только он не знает о сельве и реке!

С почтением называю я его профессором. Титул этот заработан им не на научном поприще а на извилистых тропинках жизни. Знания у него огромные, «он постоянно их пополняет. Охотно делится ими с каждым. Небольшого роста пожилой мужчина, всегда в темных очках, со всеми приветлив… Много лет он прожил среди усыновившего его племени индейцев. Знает массу индейских наречий. Одаренный абсолютным слухом, он может воспроизводить песни и мелодии индейцев. Он знает их множество. Когда садится за фортепьяно, его можно слушать часами. Он ботаник и зоолог. Но прежде всего — пламенный патриот здешних мест.

Эти никогда не снимаемые черные очки… слабое здоровье…

Однажды он был на охоте. Положил на землю ружье, а когда нагнулся, чтобы поднять, его укусила ярара. Сделали укол, провели курс лечения. Жизнь ему спасли, но, хотя с той поры прошло уже около тридцати лет, он и по сей день мучается: почки, воспаленные и слезящиеся глаза.

Быть может, тот случай, печальный опыт послужили причиной его интереса к змеям. Без сомнения, он сейчас один из самых авторитетных офиологов Южной Америки. Работал в Бутантане, вблизи города Сан-Паулу в Бразилии, где находится известнейший во всем мире Институт противозмеиных сывороток. Он энергично агитирует за доставку живых змей в такого рода научные учреждения и беспокоится о снабжении сывороткой районов, где змеи — сущее бедствие. Он высказывается за охрану безвредных змей. Дон Хулио еще и автор неизданной пока книги о змеях окрестных районов.

Здесь я позволю себе небольшое отступление. Почему до сих пор его книга не издана и почему скорее всего она никогда не будет издана? Дело в том, что в латинских странах, главным образом в Испании и Италии, распространен странный предрассудок, связанный со змеями. Змей там не разглядывают, о них предпочитают не говорить. Почему? Потому что они приносят несчастье. Пожалуйста, не смейтесь и не удивляйтесь: у меня есть приятель, итальянец, дипломат с университетским образованием, который тем не менее сразу бы вышвырнул меня из дому, как только я начал бы говорить о змеях. Вероятно, у него случился бы сердечный приступ, если бы его жена купила себе туфли из змеиной кожи, и уж наверняка это послужило бы поводом для развода. Пример этот не единичный, а, наоборот, характерный. Из личного опыта приведу такой факт: мне никогда не удавалось поместить в каком-либо из аргентинских издательств иллюстрированные фотографиями очерки о змеях. Редакции всегда отвергали их.

Этот массовый предрассудок возник, естественно, далеко от мест, где змеи — это живая действительность, а не только символ несчастья. Но ведь книжки издаются не для людей из сельвы, наверняка не они их читатели. Так или иначе, но рукопись моего друга издатели непременно возвращали с отказом.

Дон Хулио обрадовался моему визиту и сразу же рассказал недавно происшедший забавный случай, который хотя и не имеет отношения к змеям, но ярко характеризует этого знатока змеиных проблем.

В окрестностях одного прибрежного поселка в Мисьонесе настоящее опустошение производил ягуар. Выходя из расположенной поблизости лесной чащи, он уничтожал скот. На хищника долго охотились, но безуспешно. Наконец в лесу соорудили крепкую ловушку, клетку с захлопывающейся дверью. А внутрь поместили большую собаку. Когда ее лай прекратился, люди отправились к ловушке и нашли в ней огромного ягуара. Великолепный трофей, и живой! Удачливый охотник, заперев пойманного зверя в прочной клетке, стал неплохо зарабатывать, объезжая поселок за поселком. Известность его росла. Узнал о ягуаре и Хулио. Он немедленно отправился посмотреть на зверя. Обнаружив, что эль тигре — самка, и притом кормящая мать, мой Хулио возмутился. В гневе он потребовал освободить зверя. Нетрудно представить себе, как отнесся к этому охотник, да и окрестное население. Однако Хулио настойчив и принципиален. Он развил бурную деятельность. Дошел до властей провинции, ссылался на какие-то декреты о национальных парках, объяснял, что зверь вынужден был покинуть район, где находился под охраной. И добился постановления, по которому «кормящая» мать была освобождена.

Чтобы освободить эль тигре, организовали настоящую экспедицию. Ягуариху в клетке привезли к месту, где она была поймана. Теперь все упиралось в пустяк: нужно было ее выпустить, отворить дверь. Отважных не находилось. Зато были желающие пристрелить ягуариху. Охотники наблюдали за этой сценой, держа оружие наготове. Тогда на клетку вскарабкался Хулио и поднял дверцу. Он рассказывал:

— Из клетки вышла недоверчиво. Остановилась, огляделась… А потом… Какой прыжок! Как красиво прыгнула она в лес!

Вот чему радовался дон Хулио. А я жалел, что меня там не было с фотоаппаратом. Сфотографировать эль тигре и одновременно торжествующую улыбку дона Хулио! Его заботило лишь, нашла ли ягуариха своих малышей живыми. Ведь с того момента, когда ее поймали, прошло несколько дней.

Чудак! Можно его и так назвать. Для меня он милый чудак с Большой Реки, настоящий друг природы.

Естественно, разговор наш быстро перешел на змей. Хулио сокрушался по поводу постоянного отсутствия противозмеиной сыворотки, особенно там, где она больше всего нужна, то есть в интериоре, и даже здесь, в столице провинции. Несколько дней назад в Посадас привезли укушенную в бедро девушку из японской колонии. Во-первых, сказал Хулио, неизвестно было, к какому виду принадлежала укусившая ее змея, а во-вторых… во всем городе не нашлось сыворотки хотя бы для одного укола. Молодую и здоровую (весьма существенное обстоятельство при лечении) девушку можно было бы спасти. Но она умерла в мучениях.

Причину недостаточного снабжения окраинных районов страны сывороткой дон Хулио видит в том, что институт не получает необходимых для ее производства живых змей. Естественно, ядовитых змей. О существовании профессиональных ловцов их я что-то не слышал, такое занятие не окупается. Поймать живую змею — не простое дело. Довольно сложно также доставить ее в соответствующей упаковке в почтовое отделение. Такую посылку в институт принимают, правда, бесплатно, но ведь из леса до почты дорога неблизкая. В будущем, в неопределенном будущем, ловец, возможно, будет получать смехотворно небольшое вознаграждение. Поэтому змей ловят лишь так называемые люди доброй воли. Довольно немногочисленная разновидность. Пользуясь случаем, расскажу об одной известной мне истории. Некий живущий в лесах Мисьонеса колонист, махнув рукой на то, что вознаграждение скудное, ловил живых змей и отсылал их, куда следует. Однако у него возникали сложности с упаковкой. Однажды он принес на почту наспех сколоченный ящик. Поставил его на стол, а сам занял очередь к окошку. Вдруг кто-то неосторожно задел ящик, тот упал и… открылся. Все находившиеся на почте люди повскакали на столы, а по полу ползала красавица ярара. Незадачливому отправителю — он тоже примостился на столе — ясно дали понять, что, если он еще раз появится на почте с таким ящиком… Больше он подобных посылок не отправлял.

Укушенные змеей часто обращаются за помощью к знахарям. Но результаты лечения бывают разными. Мой приятель с возмущением рассказывал о том, как один такой знахарь уморил молодого парня. Змея укусила того в руку, так что на спасение было немало шансов. Знахарь предложил молодому человеку выпить внушительную банку керосина. Говорят, парень отбивался изо всех сил. Но усердные «спасатели» уложили его на стол, насильно раскрыли рот и влили керосин. Потом знахарь объяснял, что, по-видимому, керосин был грязный. Его отлили из лампы!

Как я уже упоминал, именно дон Хулио был человеком, от которого я заразился своим змеиным хобби, и причем увлечение это было совсем не дилетантским. Он многому научил меня и уговорил всерьез сделаться профессиональным ловцом змей. Был такой период в моей жизни, да и сейчас я часто не в силах отказать себе в подобном удовольствии. Не один зоологический сад извлек для себя пользу из этого. Охота на змей, ловля этих гадов живыми — более интересное для меня дело, чем охота на уток или стрельба по куропаткам. В ней есть элемент риска. Ведь добыча тут не беззащитная.

Какие еще существа в мире вызывают такой страх, ужас и отвращение, как змеи? О каких рассказывают столько историй и легенд? Змея — это что-то вроде символа зла, изворотливости и одновременно разума. Но не будем пренебрежительно относиться ко всем этим историям и легендам. В некоторых из них, поискав как следует, можно найти крупицу правды. Но другие настолько вредны, что вызывают энергичные возражения и даже противодействия. Чтобы не быть голословным, приведу два примера.

По всей огромной территории бассейна Параны встречается змея муссорана (Pseodobou oloelia)[38], быстрая, черная, достигающая нередко двух метров в длину. У нее много народных названий: «бархатная змея», «черный» охотник, «плакальщик», «лесной чистильщик». Она совершенно безвредная и даже, наоборот, очень полезная. Стремительная, сильная муссорана, охотясь на ядовитых змей, очищает от них леса. Странный факт, обнаруженный и подтвержденный многочисленными наблюдениями. Муссорана, действительно, пожирает прежде всего ядовитых змей. Таковы уж особенности ее вкуса; И при этом на аппетит она не жалуется. К сожалению, самое распространенное ее название — мамамбера (сосущая). Легенда, крайне вредная легенда утверждает: мамамбера всегда чувствует приближающиеся роды у женщин и шныряет поблизости. После родов ночью она заползает в постель и отодвигает младенца от груди спящей матери. А чтобы его успокоить, дает ему сосать… свой хвост, а сама напивается молоком матери. Никто, правда, этого не видел, поскольку «хитрая, как змея», гадина делает это лишь тогда, когда мать спит глубоким сном. Но так должно быть, если столько младенцев… высыхает от голода!

Такова легенда, в которую здесь верят. А в результате уничтожают, убивают полезно помогающее человеку существо. Много воды утечет в Паране, прежде чем охранные запреты будут пониматься и уважаться так, как следует.

Еще более вредна легенда о змее из семейства пай (ядовитой очковой)[39]. Легенда гласит: благочестивый Будда, странствуя по Индии, утомился и прилег отдохнуть. Вскоре святейший заснул. А когда пробудился, увидел кобру, которая, поднявшись над ним и раздув шею в виде зонтика, закрывала его от солнечных лучей. В знак благодарности Будда, благословляя очковую змею, коснулся ее шеи двумя пальцами. Следы его пальцев навсегда остались на коже змеи. Это священное, отмеченное мудрейшим творение…

Речь идет об очковой кобре, одной из самых ядовитых змей на земном шаре. Но в Индии это священная змея, убивать ее не разрешается. Статистические данные говорят о том, что ежегодно кобры кусают почти триста тысяч человек.

Наверняка читатель слышал о змеях, которые, нападая, прыгают. Разумеется, это всего-навсего легенда. Чтобы ударить ядовитыми зубами, змея должна иметь опору. Она может поднять вверх лишь треть тела, остальная его часть, свернутая в клубок, как раз и служит опорой для ударяющего «шприца». Зная об этом, можно без риска стоять около свернувшейся в клубок змеи на расстоянии, равном, скажем, половине ее длины. Но… вот именно, есть одно «но», крупица правды, содержащаяся в легендах о змеях. Речь идет о необычайной быстроте, молниеносности такого удара. А так как у страха глаза велики, то потом рассказывают о «прыжке» змеи. Не раз я сам производил такой эксперимент: палкой соответствующей длины дразнил свернувшуюся в клубок ярару или гремучую змею[40]. Казалось, что поднятая голова колеблется, как пружина. Одновременно я ощущал рукой удары змеи по другому концу палки. Но глазами их не видел: они были такими быстрыми, что зрение их не улавливало.

Говоря о «прыжках» змей, приведу еще один пример, хотя сейчас я стыжусь за свое поведение тогда. Я шел лесной тропинкой и повстречался с красивым экземпляром мамамберы. Она испугалась, насторожилась и, словно поджидая меня, высоко подняла голову. При мне был карабин, я сделал глупость и выстрелил. Стрелок я хороший, расстояние составляло два-три шага, целился я в основание головы. Выстрел, и… змея как испарилась. Попросту исчезла, дематериализовалась. Я был уверен, что попал. На тропинке нашел следы крови. Но змея исчезла. Искал я довольно долго, стволом пригибая траву. Никакого результата. Я бросил поиски и повесил карабин на плечо. При этом я поднял голову, и… змея висела надо мной, на высокой ветке! Вторым выстрелом я сбил ее. Первая пуля прошла как раз у основания головы, однако змея успела молниеносно отскочить и вскарабкаться на дерево. Так что выражение «прыгнула на ветку» могло бы, с точки зрения малосведущего человека, считаться бесспорным.

Как выговаривал мне дон Хулио, когда узнал об этом случае!

Во время каждой нашей встречи мы обменивались своими наблюдениями, делились опытом, разбирали известные нам лично или понаслышке случаи. Мы всегда старались выяснить: как это случилось? Почему так случилось? Даже когда речь шла об абсурдных историях. Например, о змеях, жалящих ядовитым «жалом», находящимся в конце хвоста. Мой приятель заметил, что эта выдумка обязана своим возникновением, вероятно, одной странной привычке коралловой змеи (ее называют так из-за красивых бело-красно-черных колец на коже)[41]. Эта самая ядовитая змея в здешних краях — редкостный трус. Она всегда стремится убежать. Но если спасения нет, она свивается в клубок, прячет голову под кольца своего тела, а хвост поднимает вверх и грозно им размахивает. Быстрые взмахи довольно толстого хвоста могут ввести в заблуждение, в такой ситуации легко принять хвост за голову. Если же схватить за такую «голову», то змея может укусить зубами головы настоящей, спрятанной под витками тела. А тогда поздно выяснять, как все было на самом деле.

Помню советы, которые давал мне дон Хулио, когда я отправлялся ловить змей:

— Самое главное — не бояться змеи. Если будешь бояться, хватка твоя будет неуверенной. Люди ненавидят эти беззвучно скользящие и в молчании несущие смерть создания, но не задумываются над тем, почему змея нападает на человека. А ведь она делает это исключительно для самообороны или же когда потревожена. Поэтому не дразни ее, а смело хватай. Знай, что эта змея, как и все другие, глупая, наверняка глупее тебя. У нее есть яд, а у тебя разум и холодная голова. Преимущество на твоей стороне.

Поучая, где и как охотиться, показывая соответствующие приемы, гарантирующие сохранность пойманного экземпляра, профессор часто предостерегал:

— Смотреть нужно в оба! Всегда! Ты отправляешься искать змею, но и она тоже может найти тебя. В момент, когда ты меньше всего ее ждешь…

Когда я писал эти слова, мне вспомнилось, что самую великолепную гремучую змею, отвратительную и в то же время красивую, я добыл не в результате длительных поисков в лесных дебрях, а… в своей комнате! Я дремал во время полуденной сиесты. Было это в лесном ранчо. Жара стояла чудовищная. Я нагой лежал на походной кровати. В открытые двери заглянул было мальчик, но, отпрыгнув, как ужаленный, вдруг закричал:

— Ярара! Ярара!

Я приподнялся и увидел внушительный клубок в углу комнаты. По его размерам и по толщине катков я сообразил, что непрошеный гость — не ярара, а большая гремучая змея. Когда я заворочался в постели, змея подняла хвост и предостерегающе застучала гремушками, словно хотела объявить: я здесь!

Взять ее живьем я не мог. Мне помешали бы ящики, шкаф и другая непритязательная мебель. У змеи был более удобный «оперативный простор», большая свобода движений. Карабин находился под рукой. Но мне было жалко портить красивую шкурку, пробивая пулей сразу несколько витков тела. Поэтому, не слезая с кровати, я стал чмокать, бить в ладоши, словом, всячески дразнить змею. Наконец она решилась высунуть из клубка голову. И тогда я выстрелил.

_{ПРИЖИМАЯ ГРЕМУЧУЮ ЗМЕЮ РАСЩЕПЛЕННОЙ ПАЛКОЙ, Я ВСПОМНИЛ СЛОВА ХУЛИО: «ХОЛОДНАЯ ГОЛОВА И РЕШИТЕЛЬНАЯ ХВАТКА — ВОТ ТВОЕ ПРЕИМУЩЕСТВО. ЗМЕЯ ГЛУПАЯ… ОНА НАВЕРНЯКА ГЛУПЕЕ ТЕБЯ!»}

Рассматривая потом добытую столь нерыцарским способом гремушку и слушая мой рассказ, профессор тут же делал выводы:

— Была жара? Большая? А в ранчо, под крышей, было чуть прохладней? Это согласуется с моими наблюдениями. Ведь у змей температура тела такая же, как и окружающей среды, высоких температур они не любят, не выносят жары. И в это время ищут затененные, прохладные места. Змею привлекла прохлада ранчо. А что случилось с подружкой? Вы искали ее?

И дон Хулио сокрушался над тем, что я не догадался поискать поблизости еще одну гремучую змею. Дело в том, что, по его теории, эта разновидность змей всегда встречается парами.

Расскажу еще одно приключение со змеей, которая нанесла мне визит без приглашения. Я спал в ту ночь у реки не в палатке, а постелил себе прямо на земле. Ночь была свежей, и я накрылся с головой. Спустя какое-то время что-то разбудило меня. В мгновение ока я сообразил, что происходит, но не шевельнулся. Я чувствовал, как змея заползала на постель, как она ползет по мне. Потом она свернулась в клубок у сгиба моих колен. Лежа на боку, я ощущал не только присутствие, но и тяжесть нежеланной гостьи. Судя по этой тяжести, змея была приличных размеров, но значительно больше меня пугало то, что я не мог установить, к какому виду она принадлежит.

Обдумав план действий, я резким движением колен сбросил с себя одеяло вместе со змеей. А сам отскочил в противоположную сторону. У меня не было никакой охоты искать и опознавать в темноте своего визитера. Признаюсь: я разжег костер и просидел рядом с ним до рассвета. По мнению дона Хулио, эта змея в прохладную ночь искала теплого, более уютного места. К тому же она была глупой.

— Даже глупее того, кто в таких местах укладывается спать на земле…

Намек этот я выслушал с надлежащим смирением.

На территории бассейна Параны встречаются три основные группы ядовитых змей: ярара (пять разновидностей), гремучая змея и коралловая. Смертоносный яд представителей каждого из этих трех видов производит на организм жертвы специфическое действие.

Ярара — это, понятно, название на языке гуарани. К этому семейству принадлежит и сурукутинга, достигающая трех с половиной метров, и маленькая ярара — ньята, которая не бывает больше пятидесяти сантиметров, и сурукури — зеленая змея, артистически лазающая по деревьям, и уруту, из-за характерного узора на голове называемая иначе крестовой. Научное, латинское название этого семейства Bothrops.

Несмотря на внешние различия, всех представителей этой милой и к тому же самой многочисленной и распространенной семейки объединяет общая черта — действие яда. Их яд вызывает распад крови, что и служит причиной смерти или тяжелейшего заболевания. Наиболее частый симптом — гангрена.

А вот яд гремучей змеи (Crotalus durissus), обычно называемой в Аргентине каскабель, попав в кровь, действует иначе: парализует нервную систему. Однако смерть может наступить и от удушья.

В институтах получают противозмеиную сыворотку, вводя яд лошадям. Начав с минимальной дозы и постепенно ее увеличивая, можно вызвать у лошади иммунитет к яду той или иной змеи. Процесс иммунизации длится долго. Окончательные, самые большие дозы, способные буквально свалить с ног и убить здорового коня, вызывают у четвероногого пациента огромные изменения в крови, приводящие к тому, что организм сам вырабатывает способность нейтрализовать яд. Взятая от такого «пациента» кровь служит для получения противозмеиной сыворотки.

Поскольку во многих случаях трудно установить, был ли человек укушен ярарой или же гремучей змеей, в последнее время делаются и комбинированные сыворотки, спасающие и от того и от другого яда.

_{ДЕРЖАТЬ ЗМЕЮ, СЖАВ ОСНОВАНИЕ ЕЕ ГОЛОВЫ СОВЕРШЕННО НЕ ОПАСНО, ЕСЛИ ЗНАЕШЬ. КАК ЭТО ДЕЛАТЬ}

А против яда красивой коралловой змеи (Micrurus mipartitus), к сожалению, средств нет. Укус ее практически всегда приводит к смерти. Однако благодаря красно-черно-белым кольцам ее легко заметить, и, кроме того, она очень труслива, предпочитая всегда убегать, а не атаковать. Нужно быть поистине невезучим человеком, чтобы не увидеть ее и дать укусить себя ядовитыми зубами, находящимися в глубине крохотной пасти. Случаи укуса коралловой змеей крайне редки. Увы, тогда у жертвы остается очень немного времени на приведение в порядок своих земных дел.

Добавлю еще, что в Аргентине встречаются очень колоритные и совершенно неядовитые змеи Lystrophis semicincius, которые как две капли воды похожи на опасную коралловую змею. Они несколько различаются по форме головы, да и то это может обнаружить только специалист. И еще эта змея отличается от настоящей коралловой беловатым брюхом. Но кто же станет разглядывать ее снизу, уж лучше не рисковать.

_{ЭЛАСТИЧНОЕ СОЕДИНЕНИЕ НИЖНЕЙ ЧЕЛЮСТИ С ЧЕРЕПОМ ПОЗВОЛЯЕТ ЗМЕЯМ ЗАГЛАТЫВАТЬ ДОБЫЧУ ГОРАЗДО БОЛЬШИХ РАЗМЕРОВ. ЧЕМ ОНИ САМИ. НА ФОТОСНИМКЕ ЗМЕЯ МЕДЛЕННО ГЛОТАЕТ УТЫКАННУЮ ШИПАМИ РЫБУ БАГРЕ}

Жалко, что мне не удалось раздобыть статистические данные о числе укусов ядовитыми змеями. Слишком трудно собрать такие сведения, особенно на севере Аргентины. Исключение составляет только провинция Сантьяго-дел-Эстере, где, кстати, змей поменьше; там скромно регистрируется более тысячи укусов ежегодно.

Не так страшен дьявол, как его малюют: укус змеи не обязательно оказывается смертельным, даже если нет сыворотки. Тут играют роль многие обстоятельства. Самое важное из них — количество яда, впрыснутого при укусе. С каждым укусом в железе змеи его становится все меньше, а возобновление запаса требует времени. Поэтому, если змея незадолго до встречи с человеком уже укусила что-то или кого-то, она располагает «оружием», но не имеет достаточного количества «пуль». Некоторые исследователи утверждают, что змеи могут дозировать впрыскиваемый своим жертвам яд. Лично я считаю это малоправдоподобным.

Сила действия яда зависит также от времени года, в жаркую пору он более эффективен. По утверждениям некоторых исследователей, яд вроде бы сильнее действует сразу после смены змеей кожи. Я не разделяю этой точки зрения. Просто змея, сбросив стадии кожу, становится более подвижной, да и лучше видит. Ведь имеете со старой кожей она расстается и со старыми, сросшимися, и в эту пору уже ороговевшими и тусклыми веками. Новые более прозрачны. И поэтому теперь нападение змеи опаснее.

Очень важно и то, в какое место укусила человека змея. Легче спасти пострадавшего с ранкой на стопе или на ладони, чем на бедро и на плече. Чем ближе к сердцу и нервным центрам, тем меньше шансов на спасение. Укусы в лицо, шею и грудь, правда, редки, но кончаются, как правило, трагически. Мне известен случай, когда молодой и здоровый парень споткнулся на берегу и, к несчастью, упал прямо на гремучую змею. Укушенный в лицо, он умер через несколько минут. Смерть наступила из-за паралича дыхательных путей.

Думаю, что с читателя уже довольно всех этих кошмаров.

Бассейн верхней Параны, и прежде всего недоступные поймы и болота лагуны Ибера, — это благодатные места для охоты и на змей с красивой кожей. Там живет несколько разновидностей боа, и среди них даже анаконда[42], называемая на языке гуарани сукури. Анаконда — земноводная змея, превосходно лазающая по деревьям. Больше того, ее излюбленный способ ловли «крупной дичи» — это как раз охота с дерева, где она подкарауливает животных, идущих к водопою.

Анаконда — самая большая змея в мире, настоящий рекордсмен в отношении длины, веса и силы. В этих широтах ее встречают, правда, довольно редко, но кожу ее считают очень ценной добычей. Самая большая анаконда, какую я видел, была добыта в Бразилии. Сколько она весила, не знаю. Но длина измеренной мною уже содранной кожи составляла двенадцать метров. Разрезанная вдоль брюха, она в средней своей части была такой широкой, что из нее можно было бы сделать даже двуспальный гамак.

Как добыли такое чудовище? Оказывается, «местным» способом. В лесном поселке пропадали свиньи и телята. Исчезали они бесследно. И всегда это происходило вблизи водопоя. Тогда соорудили там что-то вроде клетки из толстых бревен. В нее поместили свинью таких размеров, чтобы животное могло протиснуться между столбами. Ночью анаконда без труда проскользнула в клетку, в своих объятиях задушила свинью и размозжила ей кости, а затем проглотила целиком. Процесс пищеварения длится долго, и змея, располневшая, после того как проглотила свинью, не в состоянии была выбраться из клетки. Насытившись, она лениво переваривала пищу. Тут подоспели охотники и прикончили ее выстрелом в голову.

НОЧНОЙ ВИЗИТ ЯГУАРА. — ЛЯЛЁ — ПАРЕНЬ, ВЫРОСШИЙ В ЛЕСУ И НА БЕРЕГАХ РЕНИ. — НАПАЛА ЛИ НА НАС РЫБА-ГРОМАДИНА ИЛИ ОНА ПРОСТО ЧЕСАЛАСЬ? — МЫ ПОПАДАЕМ В СПАЛЬНЮ РЫБ САВАЛО. — ВОЗДУШНОЕ СРАЖЕНИЕ АИСТОВ. — НЕУДАЧНАЯ ОХОТА НА КАПИБАРУ НЕ ПОРТИТ НАМ НАСТРОЕНИЯ

— Ну вот, наконец-то мы дома! — с удовлетворением воскликнул Лялё.

Он стянул с себя рубаху, наклонился, сделал один гребок, другой. На спине под гладкой, загоревшей до цвета бронзы кожей заиграли мускулы, напрягаясь в усилии и расслабляясь, когда лопасть весла, заносимая вперед, описывала в воздухе дугу. Он оглянулся, улыбаясь во весь рот. Он был счастлив. Я тоже.

— Поднажмем, Лялё!

— Поднажмем!

Дружно, глубокими гребками гнали мы байдарочку на середину реки, чтобы оседлать стрежень. Что означало это «наконец-то мы дома»? Да то, что мы отплыли из порта Посадас, оставив позади дни, проведенные среди городского гомона, сердечных встреч и приемов в дружеской и семейной атмосфере, дни в лоне цивилизации. Закончился перерыв в нашем путешествии. Мы снова были на Большой Реке. Одни, предоставленные только самим себе. И счастливые.

Уходил вдаль берег, исчезали голые платочки, столь сердечно посылавшие нам прощальные приветы. Толпа друзей, знакомых, родных Лялё растворялась в отдалении. За нами серебрился волнистый след, перед нами лежали гладь спокойной воды и более полутора тысяч километров до конечной цели.

Наконец-то мы дома! Наконец-то мы одни! Огромная, становящаяся все более широкой, все более могучей река, ее уютные или негостеприимные берега, смешное своими ничтожными по сравнению со всем этим суденышко, палатка, которую мы разбивали на ночь в зарослях, — вот что было нашим домом. И в радости и в беде. И поэтому возглас «Наконец-то мы одни!» пусть читатель воспримет как объяснение того, почему он не найдет здесь описаний городов и поселков, мимо которых мы проплывали. Прибрежные города, сотнями километров разделенные редкие оазисы цивилизации, воспринимаются нами лишь как наросты на серебряной дороге. У них свой закон, своя жизнь, так не похожая на жизнь Большой Реки. Мы подплываем к их пристаням неохотно, относясь к этому как к малоприятной необходимости: нужно ведь время от времени пополнять запас продуктов, получать корреспонденцию или передавать сообщение. Тогда приходилось «менять кожу», надевать кое-какую одежду, обувь. Приходилось выслушивать расспросы любопытных и отвечать им, объясняя, что, как и почему…

Первая ночевка ниже Посадаса. Вроде бы недалеко — тридцать или, быть может, сорок километров, а ведь здесь совсем другой мир. Устраиваем лагерь на острове. Он большой и даже обозначен на карте. Более двадцати километров в длину и несколько в ширину. Ни следа человека. А привлек нас песчаный берег, подбегавший к стене зарослей. Вытаскиваем из воды байдарку и ставим палатку вблизи кустов. Маленький костер, непритязательный ужин из даровых местных деликатесов и… спать. Ночью дважды меня будят какие-то шорохи. Что-то шевелится поблизости. Наверняка это не люди. Может, кабаны вышли на водопой? Через минуту все стихло. Мне даже не хотелось вылезать из палатки. К тому же ночь черная, как чернила, и мало чего можно увидеть. Поэтому переворачиваюсь на другой бок и погружаюсь в блаженный сои. Разбудил нас голос человека:

— Эй, вы там! Еще спите?

Перед палаткой мы увидели всадника на лошади. Арриеро — конный пастух. Мы вылезаем, потягиваемся и здороваемся с гостем. Он спрыгивает с лошади, обходит палатку, внимательно разглядывая песок вокруг нас:

— Видели его? Ничего не тронул?..

Кого, черт побери, мы должны были видеть? Кто посмел бы нас тронуть? Арриеро показывает на следы. В мягком песке оттиски их отчетливы, будто вылеплены. Они идут двойным кольцом вокруг палатки. Здоровенные! Я прикладываю ладонь с расставленными пальцами — она еле покрывает отпечаток следа. Мне становится как-то не по себе. Лялё хитро щурит свои желтые глаза и преспокойненько цедит:

— Папиросы… Мои крепкие папиросы с черным табаком… Когда я курил вечером в палатке, ты ворчал, что они воняют. Говорил, что вся палатка пропахнет этой дрянью. И вот видишь? Ему этот запашок тоже пришелся не но вкусу. Пожалуй, только поэтому он и не прыгнул на нас, даже лапкой не тронул… Невеселое было бы тогда пробуждение!

_{«НАКОНЕЦ-ТО ДОМА», — СКАЗАЛ МОЙ ТОВАРИЩ. МЫ СНОВА БЫЛИ НА БОЛЬШОЙ РЕКЕ, ВНЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ, ПРЕДОСТАВЛЕННЫЕ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО САМИМ СЕБЕ}

Мы греем воду и приглашаем гостя на матепитие. Он рассказывает нам, что издавна на остров перегоняют скот. На выпас. Среди зарослей есть поляны с сочной травой, так что и корм хороший, и удобства немалые: скот не нужно охранять, река вокруг острова широкая и глубокая. Здесь спокойно оставляли коров с телятами. Но несколько месяцев назад на острове появился ягуар. Видимо, он приплыл из Чако, с парагвайского берега. Скот он убивал не только чтобы наесться, но просто так, ради самого убийства. Производил настоящие опустошения. Пробовали охотиться за ним, но безрезультатно. Никто его своими глазами не видел. Натыкаются лишь на следы огромных лап, ну и на разлагающуюся падаль в зарослях. А может, спасаясь от облавы, он хитро переплывал обратно в Чако? Кто знает. Сейчас на острове поселились трое арриеро. Там, в глубине острова, они поставили шалаш. Да вот беда, не везде можно верхом пробраться через заросли. А коровы туда заходят, и ягуар продолжает убивать их. Пожалуй, и человека он не боится.

— Вот, видите сами, он кружил около вашей палатки. А вы ничего, спали! Удивительно, что он оставил вас в покое.

Еще раз осматриваем следы, измеряем их. Обсуждаем, какой он величины, сколько может весить.

— Жалко, что вы не выглянули. Оружие у вас есть, смогли бы, может быть, уложить его. Владельцы стада назначили большую награду за ягуара. Ну и за саму шкуру можно выручить неплохие деньги. Это, должно быть, самый большой ягуар из тех, какие здесь когда-либо показывались.

Наш штуцер не годился для охоты на такого крупного зверя. IV тому же охотиться на ягуара, самому выступая в роли приманки? Спасибо большое!

Мы снова собираемся в путь. Лялё продолжает расхваливать свои вонючие папиросы, которые отпугнули даже эль тигре. А я думаю вот о чем: только вчера друзья устроили в честь нашего отъезда веселый ужин, и спали мы в мягких кроватях. А нынешней ночью на нашу палатку и на нас чуть не бросился ягуар. А ведь мы отплыли от столицы провинции всего на несколько десятков километров. Таково положение вещей на Большой Роке.

В конце концов арриеро смиряйся с нашим отплытием, вытаскивает из притороченной к седлу сумки шкуру змеи сукури и дарит нам на память о встрече. Шкура небольшая, два с половиной метра в длину, но хорошая. Мы отдариваемся несколькими банками консервов. Для него это сущий клад, для нас — небольшое облегчение перегруженной подарками байдарочки. Щедрость друзей из Посадаса серьезно угрожала непотопляемости нашего суденышка, и не было никаких признаков того, чтобы в ближайшем будущем этот подаренный балласт стал бы уменьшаться, так как мы ведь перешли на рыбную диету. Это заслуга моего спутника. Лялё — рыбак! У него «рыбацкий нюх», и, когда он брался ловить, успех был гарантирован.

_{НА ПРОЩАНИЕ АРРИЕРО ПОДАРИЛ НАМ КРАСИВУЮ ШКУРУ ЗМЕИ СУКУРИ}

Каждый вечер повторялось одно и то же: высмотрев место, удобное для лагеря (всегда с заверениями Лялё о том, что рыба здесь должна брать), мы вытаскивали байдарку, и я начинал разжигать костер и вообще хозяйничать. Лялё же немедленно забрасывал удочку, чтобы поймать первую попавшуюся рыбешку. Затем он насаживал ее в качестве приманки на большой крючок, раскручивал над головой прочный шнур и кидал. Часто бывало так: я еще возился с установкой палатки и размещением нашего имущества, а Лялё уже звал:

— Виктор! Иди сюда, погляди, годится ли?

На берегу лежала только что пойманная суруби или пати. Я должен был оценить величину рыбы, так как что нам было делать с добычей, весящей пятнадцать, двадцать или больше килограммов? Нас ведь было только двое. От веса зависели и вкусовые качества рыбы: у старой большой неповоротливой суруби неприятный вкус, она отдает рыбьим жиром. А пяти-шестикилограммовая суруби — это вкуснейшая штука. С чисткой молодой суруби никаких хлопот не было. Раз, два — и брюхо у нее вспорото, внутренности выброшены, а рыба помещается над углями спиной на железную решетку — парилладу. Кушанье — пальчики можно облизать!

С Лялё мне повезло. Мы были схожих как два зернышка в головке мака. Общие увлечения, одинаковое отношение к окружающей природе — все роднило и сближало нас, несмотря на разницу в возрасте и жизненном опыте. У Лялё, парня из леса, с берегов реки, движения неторопливые, небрежные, словно бы с ленцой, но полны уверенности. Какие они точные, какие экономные! Когда он берет и вскидывает карабин, ничего особенного в этом вроде бы нет, но пальцы его смыкаются именно там, где нужно, указательный уже на спусковом курке. Дерево рубит тяжелым мачете без усилий. Вяжет узел — он получается падежным, и в то же время его можно развязать сразу, если потянуть, где надо. В бурю, в дождь, когда все кругом пропитано водой, разожжет костер одной спичкой. Идет через заросли — там наклонится, здесь отведет ветку, и кажется, он погружается в зелень, плывет в ней. Укладывается отдохнуть — положит голову и уже спит. Но достаточно, чтобы где-то зашелестело, чтобы треснула ветка, — глаза его уже открыты, он прислушивается.

В жаркий полдень я лежу раздевшись в тени кустов. Лялё приготовил мате, принес его мне и, присев на корточки, ждет, пока я выпью. Вдруг он сорвал с головы свою смешную шапочку и изо всех сил ударил ею по свисающей надо мной ветке. И ветка ожила. Зеленая змея, извиваясь, исчезла куда-то с быстротой молнии. Лялё увидел ее краем глаза и не стал тратить времени на то, чтобы предостеречь меня, среагировал мгновенно.

Засыпаем в палатке. Вечер душный, тихий. Потом все накрыла бархатная чернота ночи. Лялё приподнялся на локте, послушал минуту и сказал со вздохом:

— Теперь можем не спешить. Завтра мы никуда не поплывем. Вудет северный ветер. И дождь.

На рассвете нас разбудило хлопанье срываемой ветром палатки, по которой барабанили струи теплого тропического дождя. В самом деле это безумствовал северный ветер.

— Лялё, откуда ты знал, что ветер задует с севера? И что он принесет с собой ливень?

— А ты не слышал, как вечером где-то поблизости вопили обезьяны? Как заведенные: ууу… хууу… хууууу. Они кричали, потому что предчувствовали наступление ненастья, которое всегда приносит северный ветер из Бразилии. Теперь мы отоспимся за псе бессонные ночи. Дня два…

Верно говорил. Так оно и было.

Я припоминаю погожие дни, проведенные в туристских плаваниях по рекам и озерам Польши. Начинались они пастельной зарей, потом всходило в тумане несколько призрачное солнце. Но вечер затмевал утро красочностью зари: золото, рубин, пурпур. Настоящий пожар неба. Утром было тихо. Только в предполуденные часы поднимался приносящий прохладу ветерок, постепенно усиливался, а к вечеру снова стихал, будто засыпал на ночь.

Совсем иначе рождается и засыпает погожий день над Большой Рекой — Параной. Восход, как взрыв. Внезапно появляется красный, раскаленный диск, быстро лезет вверх и уже греет, уже жжет! Откуда-то налетает ветер, словно на борьбу с быстро усиливающейся жарой. Смягчает ее, но не одолевает и, сдаваясь, утихает перед полуднем. Тогда наступает полная тишина. Не дрогнет листок на дереве, не появится и морщинки на водном зеркале. А с высоты льется жар, насыщает застывший воздух. Все живое прячется от солнца. Не увидишь на небе пролетающей птицы, не услышишь ее голоса и в зарослях. Зверь не выйдет из чащи, не высунется из тени. Все замирает в неподвижности, тяжело дышит, засыпает или просто ждет, когда солнце опустится и удлинятся тени. Тогда поднимется радующий ветер и будет прощаться с солнцем, исчезающим торопливо и бесцветно.

Лялё, переносящий жару, как саламандра, кратко заявил:

— Время сиесты. Стоп!

Полуденная сиеста в Аргентине — это не только обычай, это необходимость, порожденная климатом. В тот день мы провели ее в байдарке, на середине спокойной реки, позволяя течению лениво нести нас. От солнца защищает натянутый над головами полотняный навес. Сколько же раз я с благодарностью вспоминал о том, кто его придумал, о доне Хуане! Мы стянули пропотевшие рубашки, черпаем через борт воду и обливаемся. Матрасики и сиденья все равно мокрые. Пот стекает струйками.

О том, чтобы грести, не может быть и речи. Можно вытянуться и подремать. Разумеется, по очереди. Один из нас должен бодрствовать, время от времени посматривать по сторонам, не грозит ли нам встреча с плывущим бревном. Последняя буря там, в верховьях, наделала, по-видимому, сильные опустошения в прибрежных дебрях и на островах. Мимо нас проплыло не одно сваленное дерево, уносимое течением. А резиновую оболочку байдарки продырявить нетрудно, да к тому же никогда не знаешь, кто может путешествовать по такому лесному великану.

Лялё положил весло поперек байдарки, спустил с крыши боковые занавески, чтобы глаза не слепило отраженным от воды блеском. Тишина, жара, все замерло. Здесь, вдали от берега, нас не беспокоит и всякая летающая мерзость. Можно отдохнуть. Я задремал… Вдруг что-то вырвало меня из сна, я мгновенно пришел в себя. Байдарка ходила ходуном, пугающе кренилась на левый борт, что-то явно ее переворачивало. Лялё, крича во весь голос, поднятым веслом колотил и отпихивал кого-то с правой стороны. Ему мешал растянутый над головой тент.

«Якаре! Кайман нападает!» — такой была первая мысль. Карабин, как всегда в пути, лежал на дне упакованный, привязанный шнуром к каркасу нашей разборной лодки. Я стараюсь развязать узел, выдернуть оружие. Эти секунды запоминаются надолго. Еще больше подаюсь вправо, чтобы выровнять крен. Лялё сумел лопастью весла сбросить тент и бьет, бьет изо всех сил. Оба орем как сумасшедшие.

Я не успел вытащить карабин. Получив несколько крепких ударов веслом, черно-серая колода бултыхнулась, перевернулась и проплыла под байдаркой. Она задела резиновое днище, и мы отчетливо почувствовали, как прогнулась тонкая оболочка лодки. Потом «кайман» показался с другого борта, вынырнул на мгновение, плеснул хвостом и исчез.

Тишина. Раскаченная байдарочка медленно восстанавливает равновесие. Расходятся и исчезают круги на воде. Поверхность роки разглаживается. Снова все замирает, снова вокруг безмятежная сонливость полуденной сиесты.

Лялё поворачивается ко мне, мы молча смотрим друг на друга. Просто онемели от потрясения. Неторопливым движением мой приятель тянется к сумке, достает складной ножик, стругает плитку спрессованного черного табаку и скручивает свою вонючую папиросу. Закуриваю и я.

— Если бы кто-нибудь рассказал мне… если бы я не видел это собственными глазами, не поверил. Ей-богу, не поверил бы! Ведь мне же это не приснилось? Сам колотил ее веслом. Была здесь, совсем рядом! И едва не перевернула нас.

— Суруби?

— Нет, мангаруйю. Голова у нее была не сплющенная… Ну и скотина, не меньше коровы, пожалуй! А, Виктор?

— Ты преувеличиваешь! К тому же мне не доводилось слышать, чтобы кто-нибудь сравнивал рыбу с коровой.

Помирил нас неоспоримый факт: это была самая большая мангаруйю из всех, какие нам только встречались. Гораздо интереснее казался вопрос: что привлекло на поверхность этого ленивого жителя глубин, промышляющего обычно прямо у илистого дна? Почему он напал на байдарку? Если это было нападение, то с какой целью?

— Я не видел, как она подплыла. В первый момент принял ее за каймана: такой она была огромной. Что ей было нужно? Черт побери, действительно ли это было нападение или просто веселая забава? А может, она сошла с ума? Наверняка сошла с ума. Сумасшедшая мангаруйю — вот здорово!

Лялё настаивал на этом предположении. Ведь все произошло в полдень, в пору абсолютного затишья, в пору жары, когда ни одна «нормальная» рыба не охотится, а прячется в глубинах, отдыхает.

Мы так и не разрешили загадки. Когда потом мы рассказывали об этом фантастическом происшествии, слушатели недоверчиво качали головами. Нашелся такой, который, лопаясь от смеха, уверял, что это самая великолепная побасенка из всех, которые он слышал. Кто-то озабоченно допытывался, не было ли тогда с нами солнечного удара и не горячечный ли это бред.

И лишь знакомый ихтиолог предположил, что причиной странного поведения рыбы могли быть паразиты тропических вод. Рыбаки с верхней Параны называют их чинчас или пиохос дель рио — водяными клопами или вшами. Особенно часто эта мерзость облюбовывает крупные экземпляры ленивых глубоководных рыб, впивается в них, внедряется под чешую, прогрызает кожу, сосет кровь и въедается в живую плоть. Подвергшаяся такому нападению рыба не может защищаться. Единственный способ облегчить страдания — это потереться о что-нибудь твердое: о подводные камни, о затопленные или погруженные в воду стволы деревьев.

— Именно деревьев, — говорил ихтиолог. — Часто замечали, что больные, покрытые паразитами рыбы трутся о плывущие по течению стволы. Скорее всего в вашем случае мангаруйю приняла байдарку за такой ствол. Должно быть, она была поражена не меньше вас, когда бревно ожило и в добавок огрело ее веслом.

Это объяснение показалось мне правдоподобным. Помню, я сам не раз разглядывал паразитов на пойманных больших рыбинах. А когда я осторожно — с учеными это необходимо — упомянул о величине нашей мангаруйю и шутливо сообщил о нашем сравнении с коровой, к моему изумлению, мой знакомый заявил:

— Известны и достоверны случаи, когда на Паране ловили мангаруйю весом более трехсот килограммов. Это, правда, редкие экземпляры, но они наверняка попадаются. Мангаруйю — самая большая рыба наших пресных вод. А триста килограммов, сами знаете, — вес солидной телки.

Тот памятный день необычной встречи в пору сиесты закончился под вечер еще одним приключением с рыбой. Мы плыли между островами. Среди них были и большие и маленькие. Проходы между ними образовывали настоящий водный лабиринт. Тихий вечер, ничем не потревоженная поверхность воды в протоках и заливчиках.

Мы медленно, еле шевеля веслами, двигались по реке. Вдруг вода перед нами и по бокам вскипела. Гладкая как зеркало глубь заходила ходуном. Шум, плеск! Что-то стучит в дно и борта бай-дарочки. Высоко в воздух совсем рядом с нами выпрыгивают серебряные рыбы. Две из них упали в байдарку, бьются на дне. Торчащие из воды спинные плавники разбегаются во все стороны, совсем как искры из-под кузнечного молота, сотни, а может, и тысячи живых искр. Весь залив вокруг нас засеребрился. И вдруг все исчезло, пропало. Потихоньку разглаживается поверхность воды. Снова на реке ничем не возмущенное спокойствие.

Наваждение? Галлюцинация? Но у нас в байдарке два живых доказательства, два симпатичных экземпляра серебряных сабалос. Причем рыбы эти весят каждая не меньше килограмма. У Лялё бывают иногда меткие высказывания. Придя в себя после этого неожиданного водного взрыва, схватив трепещущую между колен рыбу, он говорит:

— Мы въехали в рыбью спальню. Без предупреждения, не постучав. И нагнали на них страху.

Объяснение простое: сабало, беззащитная рыба, похожая на карпа, излюбленное лакомство для хищной дорадо. Ходят они всегда косяками. Это дневная рыба, ночью она спит. Не удивительно, что к ночи они ищут спокойное место, где можно не опасаться нападения вечно голодных «речных тигров». И поэтому сабалос скапливаются на отмелях. Сюда крупный хищник не сунется, здесь маловато воды, не станет он скрести брюхом по дну. Как раз в гаком мелком заливчике мы и влетели на байдарочке прямо в косяк сабалос, приготовившихся ко сиу. Они панически бросились врассыпную.

— Тесновато было в этой рыбьей спальне, — замечает Лялё. — Наверное, рыбы плавали бок о бок. Ну, зато ужин нам гарантирован.

— Выбрось эту гадость! Ведь сабало пахнет тиной.

— Так считают в городе. Там не знают, как ее следует приготовлять. Научу тебя.

Багаж моих рыбацких познаний увеличился. Вдоль тела сабало, с обеих сторон, в белом мясе тянутся две черные жилки. Именно они и служат источником неприятного болотного запаха. Надо сделать в рыбе глубокие разрезы с одной и с другой стороны, сразу за головой и у хвоста. В надрезе видна черная точка жилки. Схвати пальцем и вытащи. Вот и все.

Поджаренные на решетке сабалос были очень вкусные.

Держаться вблизи берега, а особенно углубляться в речные протоки и лабиринт проходов между островами нравилось нам гораздо больше, чем плавание по стрежню посередине широкой реки. Там ничего, собственно, не было интересного: бескрайность воды, пустыня. Поразительно мало птиц. Мы видели только черные головки ныряющих бакланов и водяных курочек. А вот у берега и среди островов кипела жизнь, там можно было подметить немало любопытного.

Как-то мы ночевали на острове. На берег высаживались поздно, а перед восходом солнца нас разбудил птичий гомон, который звучал вблизи и становился все громче. Звуки были странные: какое-то кваканье, верещанье, уханье. Все это неслось из глубины острова, из-за зеленой стены кустарников. Заинтересованные, мы стали продираться сквозь чащобу. Никогда не забуду картины, которую я тогда увидел. Это было озеро не озеро, какая-то заросшая лагуна или болото. И чистое окно воды, и пронзительная зелень ряски, и плавающие тарелки водяных лилий с раскрытыми цветами, и пучки стройного тростника. Показалось солнце, первые низкие его лучи осветили, вызолотили это птичье святилище. Птичье, потому что там полно было водяных птиц. Всевозможные виды уток, гуси, цапли серые, в крапинку и снежно-белые, с хохолками. И южноамериканские аисты, черноногие, черноклювые. И какие-то неизвестные мне большие взъерошенные птицы с длинными клювами и пышными воротничками — жабо.

И все они двигались, плавали стайками вместе с молодняком, бродили по отмелям, начиная свой птичий день. Вопили, не жалея глоток… Шум стоял неимоверный! В гордой изоляции, стоя на длинных ногах в воде, пребывало стадо фламинго. Силуэты сотни стройных фигурок, словно нарисованные тоненькой кисточкой китайского живописца. Испугавшись, птицы замахали крыльями и побежали по воде, набирая разгон, пока не взлетели в виде розового трепещущего в солнечных лучах облака.

А однажды мы наблюдали за настоящим воздушным сражением. Аисты учили летать своих птенцов. Вероятно, это был уже второй этап обучения, высший класс, групповые полеты. В небе находились одновременно по крайней мере десятка полтора семейств аистов. Каждое держалось обособленно. Внизу кружились молодые птицы, а над ними — ширококрылые папа и мама. Феерическое зрелище!

И вдруг в вышине появилась черная точка. Она росла на глазах. Сложив крылья, камнем падал ястреб. Он атаковал семью аистов, круживших как раз над нами. Словно по команде, молодняк сгруппировался потеснее, а родители пригнули шеи к спинам и выставили вверх клювы. Атака была отбита. Ястреб развернул крылья и еще раз попробовал напасть. Но снова и снова встречал направленные в его сторону острые клювы старых аистов.

Земля не гарантировала спасения, нужно было защищаться в воздухе. Переживая разыгрывающуюся над нами трагедию, мы кричали, махали руками, стреляли, чтобы отпугнуть хищника. Однако мы были в положении пехотинцев, стреляющих из карабинов по самолету. Ястреб не обращал на нас никакого внимания и раз за разом возобновлял свои атаки. Чем же все кончится? Кто возьмет верх?

Совсем неожиданно группа небольших вертких птиц тучей бросилась на ястреба. Откуда они взялись? Не знаю. Но в результате была полная победа. Атакованный со всех сторон ястреб признал себя побежденным и с позором покинул место боя, спасаясь бегством. Семья аистов вновь спокойно кружила в воздухе. Лялё утверждал, что то были попугаи. Сомневаюсь. Они, правда, держатся стаями, но представляют собой скорее лишь крикливую компанию воришек, нападая, в частности, на плантации кукурузы. Я не верю в агрессивность, а тем более в отвагу попугаев.

Небольшие храбрые птицы исчезли, скрылись, гонясь за ястребом.

— Ты ел когда-нибудь карпинхо? Молодые они очень вкусны, если их испечь.

Нет, не ел. Карпинхо, или капибара, — это грызун, родич водяной крысы, по величиной он порой не уступает хорошему кабану. Живут карпинхо в прибрежной чащобе, делая себе глубокие норы. Лялё загорелся:

— Это деликатес, который можно отведать только здесь, у Большой Реки. Кроме того, шкура…

Долго уговаривать было не нужно, я согласился поохотиться на капибару. Но как? Ведь собак у нас не было, а без них невозможно отыскать в зарослях этого крупного грызуна. Единственная возможность — встретить капибару на открытом пространстве. Встретить — это значит увидеть зверя раньше, чем он тебя увидит или почует. Легче сказать, чем сделать, но попробовать стоит.

Утром мы стали красться вдоль самого берега острова, медленно, бесшумно, стараясь не плеснуть веслом. От излучины к излучине. Карабин под руками. Я не очень верил в успех такой индейской забавы.

Уровень реки был тогда невысоким. Зеленая шуба растительности на острове оборвалась на отвесном обрыве, от его подножия до воды тянулась широкая полоса пляжа. В этом месте береговая линия острова изгибалась плавным полукругом, образуя что-то ироде открытого залива. От острова до берега реки около ста метров спокойной, почти стоячей воды. Рукав, по-видимому, был мелким. На пляже находилось целое семейство карпинхо. Однако нас разделяло расстояние настолько значительное, что о метком выстреле нечего было и мечтать.

Несколько контргребков, и мы отплыли назад. Совещаемся. Нужно подобраться к животным сверху, через заросли, подползти к обрыву и стрелять. Я высаживаю Лялё на берег, и он бесшумно пыряет в зелень, ему нужно сделать большую дугу. Сам я остаюсь в байдарке. Под заслоном свисающих ветвей лодка хорошо укрыта. Лишь после выстрела, если раненая капибара достигнет воды, я начну грести изо всех сил, чтобы постараться настигнуть добычу на мелководье. А пока незамеченный, я нахожусь на превосходном наблюдательном пункте, сильные линзы бинокля приближают сцепу, редкостный спектакль разыгрывается прямо перед моими глазами.

Семейка не подозревает об опасности, малыши играют как ни и чем не бывало. Быстро перебирая короткими ножками, они гоняются друг за другом, кувыркаются, словно расходившиеся щенки. Сколько очарования в их неловких движениях! Все это, разумеется, под присмотром чуткой мамы капибары. Она стоит над расшалившимся потомством, огромная, как свиноматка, неподвижная и, однако, все видящая и слышащая. По ее спине прогуливается птица, похожая на сойку. Она старательно ищет что-то в шерсти капибары, которая не только терпит ее, но словно бы с удовольствием поддается этой очищающей процедуре. Просто идиллия. Сейчас ее прервет выстрел. Лялё так расхваливал вкус печенки молодой капибары…

Проходят минуты. Четверть часа, полчаса. Ничего не происходит, поросята по-прежнему заняты игрой, неподвижная мама ничего не предчувствует, птица на ее спине насытилась, видимо, паразитами и сидит спокойно.

Что случилось с Лялё? Быть может, заросли в глубине острова оказались настолько густыми, что через них невозможно продраться? Прошло уже, пожалуй, около часа. Меня охватывает беспокойство. Наконец мое терпение иссякает. Видимо, что-то нам помешало. Попробую сам добраться до капибар со стороны реки, отрезать их от воды. Может, мне удастся подплыть на расстояние пистолетного выстрела. Кладу оружие под руками и сильными ударами весел гоню байдарочку вперед. Тревога на пляже! Мама капибара сгоняет малышей в реку, сама бросается в воду последней. Я гребу изо всех сил. Мне понятен маневр беглецов: хотят переплыть, перенырнуть рукав, отделяющий остров от берега реки. По-видимому, там у них убежище, а остров служит только пляжем для малышей. Я отчетливо вижу темные пятнышки голов, плывущих через речной рукав. Мчусь на байдарке в ту сторону, но они исчезают под водой. На один миг появляются черные носики и снова погружаются. Один из малышей высовывается прямо рядом с бортом байдарки. Испугавшись, он словно проваливается под поверхность. Вода тут спокойная и прозрачная. Вижу, как нырнувший зверек проворно перебирает лапками. Он не меняет под водой направления, я нахожусь как раз над ним. Сейчас вынырнет. О, уже плывет вверх. На секунду показывается носик, и снова в глубину! Схватил глоток воздуха…

Выступая в роли преследователя, я имею преимущество над ним: все время его вижу, угадываю замыслы бесхитростных маневров. И могу спокойно отдыхать. А он нет. Когда он, задыхаясь, вынырнул еще раз, то был так близко, что я мог дотянуться до него веслом. Разогнанная байдарка скользила с ним рядом. Я отложил весло и взял пистолет. Не сомневался в меткости выстрела по цели, видимой так отчетливо. По поверхности скользила головка с прилипшей мокрой щетиной. Он медленно перебирал ножками, совершенно, наверное, вымотанный. Представляю, как колотится его сердце. Через прорезь мушки вижу устремленный на меня глаз. Круглый, черный, как блестящая пуговица. И наполненный страхом!

Я не выстрелил. Притормозил веслом байдарку. До берега было уже недалеко. Я смотрел, как мой малец доплыл до него, выкарабкался, шатаясь, из воды и исчез среди бурелома. Остальные члены семейства вместе с мамой доплыли, должно быть, раньше.

Возвращаясь к острову, я увидел Лялё, стоявшего на обрыве, как раз над пляжем, где еще недавно возились маленькие капибары. Он спрыгнул, добрел до байдарки, влез в нее, разрядил карабин.

— Почему ты не стрелял? Не успел? Я спугнул их у тебя из-под носа? Но ведь у тебя было много времени! Я ждал очень долго.

— Просто я лежал на обрыве. Смотрел…

Мы гребли молча, почему-то не спеша начать разговор.

— Ты видел, Виктор? — Лялё наконец повернулся ко мне, но смотрел куда-то в сторону. — Ты видел, как эти поросята резвятся?.. И мать их с этой птицей на спине! Каррамба!

Весело прозвучало испанское ругательство, рокочущее «рр» хрупнуло, как орешек под крепкими зубами.

Я так и не попробовал тогда печенки молодой капибары. Хватило и банки консервов.

КАПРИЗЫ ПАРАНЫ. — САМОЛЕТ ИЩЕТ БАЙДАРКУ, ЗАТЕРЯВШУЮСЯ СРЕДИ ОСТРОВОВ. — ДРУЗЬЯ ПАРАГВАЙЦЫ. — КАК ПРЕОДОЛЕТЬ АПИПЕ? — С ДУШОЙ В ПЯТКАХ СИДИМ В ЗАПОЛНЕННОЙ ВОДОЙ БАЙДАРКЕ

Признаюсь, меня одолели сомнения: то и дело встречая такие выражения, как «большая река», «могучая река» или же «сумасшедшее (либо бешеное) течение», «воронкообразные водовороты», может ли читатель представить себе, каковы на самом деле масштабы, соответствующие этим определениям? Масштабы Параны? «Большой», «могучий» — это все слова, которые мало что дают, когда дело касается научной точности и определенности.

Поэтому, рассказывая о Паране, я должен привести хоть немного сухих данных о ее длине, площади, скорости течения и т. д. Чтобы читатель мог лучше себе все это представить, я приведу кое-какие сравнения.

Итак, стоит для себя отметить, что площадь бассейна Параны и ее притоков составляет около трех с половиной миллионов квадратных километров, то есть почти в десять раз больше, чем территория Польши.

О величине реки свидетельствуют не только ее длина и ширина, но и количество воды, которую она несет, средний годовой расход. Так вот, годовой расход Параны превышает 500 000 000 000 кубических метров. Или, если кто предпочитает меньше нулей, 500 кубических километров. В этом отношении Парана оставляет позади такие могучие реки, как Енисей, Волга, Нил, уступая лишь немногим Конго. После Амазонки, Миссисипи и Конго это четвертая река мира. Быть может, еще больше скажет читателю количество воды, уносимой за одну секунду. Ну так вот, при высоком уровне воды вблизи порта Росарио Парана каждую секунду переносит 65 тысяч кубических метров воды. А ведь ниже Росарио в нее вливаются еще немало полноводных притоков. Стоит вспомнить, что расход воды Вислы у Варшавы составляет около 500–600 кубических метров в секунду. Иными словами, в Росарио по руслу Параны протекает сто Висл сразу.

Когда я раньше называл Парану капризной рекой, я имел в виду ее непостоянство, устраиваемые ею на каждом шагу «сюрпризы». Примером может служить колебание ее глубины. На верхней Паране, текущей по дну каньона, промеры, сделанные у порта колонии «Ванда», показывают глубину 90 метров. На той же верхней Паране, только уже у острова Корпус Кристи, глубина ее достигает 35 метров. А всего 19 километрами ниже, около Ита Куруби, только четыре метра. Потом снова встречаются глубокие места.

О ширине Параны можно говорить, собственно, лишь применительно к ее верхнему течению. На среднем участке, где она течет по так называемой низменности Ла-Плата, ширину ее измерить невозможно. Хотя там это уже «цивилизованная» река, по которой могут ходить суда с большой осадкой, хотя там есть глубокий фарватер, обозначенный плавучими буями, на точных картах она выглядит весьма своеобразно. Сплошной линией показан только крутой, обрывистый левый берег, высота которого достигает нескольких сот метров. Правый же берег — сначала парагвайский, а потом, ниже впадения пограничной реки Парагвай, принадлежащий аргентинским провинциям Чако и Санта-Фе, — во многих местах обозначен тонкой пунктирной линией. Даже несколькими пунктирными линиями. Дело в том, что сегодня он здесь, а завтра там, и разница бывает внушительной. Так же обозначаются и контуры некоторых островов. Изменение уровня Параны на несколько метров приводит к тому, что река разливается на десятки километров, а многие острова исчезают под водой. Жители правого берега этой части Параны — я колебался бы назвать их постоянными жителями — могут иногда подплывать на лодках прямо к порогам своих примитивных ранчо, но бывает и так, что вода уходит, и до нового берега реки нужно пройти несколько километров, иногда даже больше десятка километров.

А масштабы катастрофических наводнений? Величина заливаемых территорий? Приведу такой факт: в 1905 году воды Параны только в Аргентине залили почти 35 тысяч квадратных километров. Повторяю: только в Аргентине, не считая затопленных территорий в Парагвае и Бразилии.

С 1905 года многое изменилось, число жителей значительно выросло, проложена сеть дорог. Только река не поддается изменениям, остается такой же капризной, своенравной, показывающей время от времени свою мощь. В январе 1966 года при очередном наводнении пришлось эвакуировать 200 тысяч человек. Десятки ранчо были снесены, многие дороги затоплены, расположенные на возвышенных местах участки были полностью отрезаны водой от остального мира. Убытки измерялись сотнями миллионов песо. В провинциях Чако и части Санта-Фе была объявлена тревога. Разумеется, прекратилось пароходное сообщение по взбунтовавшейся Паране, которая несла целые острова из водяных лилий камалотес, спрессованных в плотные матрацы площадью иногда до нескольких гектаров. Они представляют собой опасность такого же рода, как и плывущие льдины. Влекомый течением, радующий глаз зеленый, мягкий ковер камалотес может закупорить реку в узких местах и вызвать еще больший подъем воды. Через такое плавучее зеленое поле не пройдет и океанский пароход: его остановят намотавшиеся на винт водоросли. Небольшие же суденышки, катера и лодки в случае встречи со скоплением камалотес оказываются совершенно беспомощными. А ведь как живописно выглядят ярко-зеленые тарелки мясистых листьев, фиолетовые и голубые цветы водяных лилий…

Причина этих наводнений? Декабрьские и январские тропические ливни в бассейне Параны. В провинции Корриентес, например, как явствует из писем моих друзей, за неделю выпало 540 миллиметров осадков.

540 миллиметров за одну лишь неделю… В состоянии ли читатель вообразить себе это? Полукубометра воды на каждый квадратный метр земли.

Мне хотелось, чтобы приведенные данные и сухие с виду цифры подтвердили правомочность используемых мной определений и эпитетов. Здесь, на Большой Реке, они отражают реальность[43].

Слыша название «Апипе», рыбаки с верхней Параны с восхи-гцением чмокают губами: «Какие дорадо там берут! Выше этих рапидос находятся самые лучшие места для ловли на блесну! Но…» Здесь их лица становятся серьезными. «Но надо быть начеку! Если мотор забарахлит, если течение понесет…»

Когда об Апипе говоришь со штурманами судов, с бригадирами плотогонов, их лица тоже суровеют: «Ооо, Апипе…»

Сколько же раз спрашивали нас там, на верхней Паране: «А как с Апипе? Наверное, перенесете байдарку по берегу?»

Не сбрасывал Апипе со счетов и дон Хуан. Когда-то он проплыл через пороги на палубе судна. И с тех пор отзывался о них уважительно.

До Апипе нам предстояло проплыть еще немало. Пока же, очарованные лабиринтом островов и островочков, пробираясь по каким-то каналам, притокам или же ответвлениям водного пути, мы нашли на небольшом островке превосходное место для лагеря, под раскидистой кроной какого-то лесного великана поставили палатку и «живем», как говорит Лялё. В его устах это слово означает высшую оценку. Он ловит рыбу. Вытаскивает все новых и новых представителей водного царства. Некоторые нам неизвестны, мы видим их в первый раз. Я охочусь. Но прежде всего стараюсь подсмотреть птичьи тайны. Каждый вечер у нас гость. Прямо над крышей палатки, на горизонтальной ветке, как в балконной ложе, усаживается сова. Она появляется беззвучно, как только наступает темнота. Словно лесной дух. Присутствие ее выдает лишь фосфоресцирующий блеск широко раскрытых глаз — отражение пылающего костра. Она так близко, что я мог бы достать ее веслом. Нас она не боится. Освещенная электрическим фонарем, недовольно крутит головой, но не улетает. Она исчезает, пропадает где-то в темноте только поздно ночью, чтобы вновь появиться следующим вечером на той же самой ветке. В течение нескольких дней мы так привыкли к ее присутствию, что называем ее «нашей совой». Лялё говорит, что она настроена к нам дружелюбно и хорошо воспитана, не будит нас уханьем.

Зато мы часто слышим странный гомон, похожий издали на перебранку торговок. Это обезьяны. Лялё относится к ним сдержанно, он уверяет, что, если их разозлить, они бомбардируют сверху своими экскрементами. И при этом невероятно метко. Я верю ему на слово и не дразню обезьянье семейство. Живем мирно: они сами по себе, мы сами по себе.

Однажды утром через прозрачную противомоскитную сетку я замечаю оригинального визитера. Оставленной снаружи банкой с небольшим количеством сгущенного молока заинтересовалась ящерица, толстая, серо-зеленая игуана почти метровой длины. С помощью длинного, жалообразного языка она лакомилась необычным деликатесом. Я не вмешивался, у нас этого молока было еще несколько банок. Перепугавшись, когда я стал будить Лялё, она приподнялась на коротких, как будто вывернутых, лапах и, волоча длинный хвост, не спеша направилась в заросли. Она показалась мне безвредной, уменьшенной копией каймана. Что касается ее безвредности, тут Лялё был иного мнения, он доказывал, что это создание шкодливое, что оно таскает у кур яйца. Так как курятника в нашем хозяйстве не было, мы игуан не преследовали. А их встречалось много.

_{ИГУАНА — ТОЛСТАЯ СЕРО-ЗЕЛЕНАЯ ЯЩЕРИЦА ПОЧТИ МЕТРОВОЙ ДЛИНЫ}

В мисьоненских лесах и на заросших островках я встречал также коати. Так забавных зверьков называют гуарани. Европейцы же называют их остроносами. Это близкий родич североамериканского енота-полоскуна и далекий, очень далекий медведя. Впрочем, иногда коати называют еще медведем с хоботом. Выглядит он, как — простите за вовсе ненаучное сравнение — гибрид лисы и обезьяны. Тело лисицы, красивая, густая шубка, настороженно торчащие уши и премилая мордочка, заканчивающаяся длинным, подвижным, любопытствующим носом-хоботком. Великолепный пушистый хвост напоминает лисий султан. Лапы же у него хваткие, как у обезьян. У коати есть ладони, именно ладони, похожие на ладошки ребенка, только на концах пальцев довольно приличные когти. Бегает он быстро, как лисица, и одновременно может лазить по деревьям с истинно обезьяньей ловкостью. Зверьки эти живут парами, в браке они идеальные партнеры. Тот, кто захочет поймать или хотя бы просто побеспокоить коати, должен быть готовым к нападению еще одного зверька, который придет другу на помощь, рискуя даже жизнью. Факт этот отмечали неоднократно. А родители не только кормят, защищают, а потом учат своих чад лесным обычаям, но даже дарят малышам… игрушки. Когда взрослый коати, промышляя вдали от своей норы, наткнется на интересную шишку, блестящий камешек или забавной формы сучок, он почистит их, помоет и принесет детишкам поиграть.

Как и его родственник — канадский енот-полоскун, коати, если можно так выразиться, наделен комплексом чистоты. Коати, стирающий, например, в реке свой собственный хвост, — стоит увидеть такое зрелище! Он и добычу моет, перед тем как приняться за еду. Яйцо он вымоет, прокусит, лежа на спине и совсем «по-человечески» держа его в лапках, высосет, потом отбросит пустую скорлупу и немедленно начинает искать воду, чтобы вымыть лапки. Эти очаровательные зверьки приручаются легко и очень быстро. Пойманный мной взрослый коати уже на следующее утро брал еду из рук. В большую клетку мы поставили тазик с водой. Ее приходилось часто менять: чистюля постоянно мылся. А через неделю ему предоставили полную свободу передвижения. Сколько радости доставлял он нам!

Лялё обнаружил, что у него и коати одинаковая страсть — рыбная ловля. Зверек притаивается над тихой водой заливчика, под прикрытием обнаженных течением корней прибрежных деревьев и держит нос у самой поверхности. Прищурит глаз и кончиками усов время от времени касается водной глади. Поверхность слегка морщится, словно в воду упало насекомое и трепещет. Как только подплывет привлеченная этим рыба, коати молниеносно хватает ее лапой и выбрасывает на берег. Как видно, хитрости ему не занимать.

В один из дней этого райского периода нашего путешествия, когда единственное, что нас беспокоило, — это всякого рода летающая и ползающая гадость, мы увидели человека. На небе. Высоко над нами пролетел самолетик, вернулся, покружил, улетел. Назавтра то же самое. На третий день Лялё догадался:

— Виктор, это ведь самолет с Ла Кахуэры. Наверное, отец послал искать нас.

Увидеть наш лагерь под раскидистыми деревьями с самолета не могли. Мы быстро снимаем с палатки крышу и расстилаем апельсиновое полотнище на открытом месте.

Наконец нас увидели. Самолет спустился совсем низко, покачал крыльями и еще раз сделал круг. Пилот помахал нам рукой и показал в сторону берега. Туда же он взял курс и сам и вскоре исчез.

Лялё уверял, что видел в самолете своего старшего брата Тото. Видимо, они сели где-то поблизости, ждут нас. Мы стаскиваем в воду байдарку и плывем по лабиринту островов к аргентинскому берегу. И действительно, вскарабкавшись на высокий обрыв, встречаем брата Лялё и летчика. Самолетик ловко приземлился на площадке, где когда-то было рисовое поле. Волнуется и дон Хуан, и все семейство Лялё, и друзья из Посадаса. Никто не видел нас ни выше, ни ниже порогов Апипе. Что могло случиться? Вот и послали самолет. Дважды он летал безрезультатно. И если бы не расстеленное сегодня цветное полотнище…

Говоря выспренне, рука цивилизации снова дотянулась до нас. Однако не пустую руку протягивали друзья: из самолетика выгружаются продукты. Тото поясняет: если бы обнаружили нас плывущими на байдарке, сбросили бы посылки для нас прямо в воду. Герметически закрытые пластиковые мешки, внутри которых много воздуха, не утонули бы. Я качаю головой, узнав о таком проекте, особенно когда вижу большую бутыль с жидкостью. Как выясняется, ею мы обязаны заботливому сердцу сестры Лялё. Это якобы суперцелебное средство, снимающее боль, причиненную ударом хвоста ядовитой рыбы райа. К бутыли прилагалась подробная инструкция. И еще бутылка с ромом. Эту нам послал дон Хуан как лекарство при приступах лихорадки, змеиных укусах и… и вообще. (Благородную эту жидкость мы употребили много позднее и в довольно необычной ситуации.) Как выглядел бы такой презент, после того как его сбросили бы с самолета, после удара об воду? Есть и солидный кусок мяса. Увы, оно не выдержало жары. И его пришлось выбросить.

Когда я разглядываю самолет и место, где он приземлился, пилот, словно угадав мои мысли, поясняет: такой бихо сядет где угодно, даже на полевой тропинке. Лишь бы не бы у деревьев, кустов, ну и муравьиных построек.

Как и полагается настоящим мисьоненцам, у них в кабине есть термос с горячей водой. Мы усаживаемся в тени самолетного крыла и пьем мате. Обстоятельный Тото «держит речь» и информирует нас. Несколько раз они пролетали непосредственно над Апипе, рассматривали сверху пороги, которые выглядели не маняще, а, наоборот, пугающе.

— Всю реку как бы перерезает пояс клокочущей, просто кипящей воды. Ближе к парагвайскому берегу есть более глубокое и более спокойное место, но проход этот узкий. Выше него неподвижно стоит какое-то судно, должно быть, на якоре. Ты заметил, Виктор, что Парана вздувается? По ней плывет пена и даже камалотес. Течение будет бешеное. Удастся ли вам? Не лучше ли…

Слыхали мы эту песенку. Не раз нам уже советовали отказаться от безумной затеи, перенести байдарку по берегу и спустить ее на воду ниже пенящегося неистовства. Взывали к нашему здравому смыслу. Но мы ничего не решаем наперед. Увидим все на месте и тогда выработаем план. Однако в глубине души у нас уже родилось не выраженное словами убеждение: поплывем! Ведь через Апипе проходят суда, почему же наш «Трамп» не сможет проплыть? Неужели мы вылеплены из другого теста? Намерение паше упорное.

Ветра нет, полуденная тишь и жара. Помогаем друзьям развернуть самолетик в направлении более ровной части заброшенного рисового поля. Лялё раскрутил винт. Слегка подпрыгивая, самолет побежал, взлетел и сделал прощальный круг. Все это очень красиво, и поэтому, как надлежит речным людям, мы выражаем свой восторг кличем гуарани сапукай:

— Пиии…иииюуууууу!!!

Плывем к нашему острову.

Жаль расставаться с уютным лагерем, с тихим убежищем. Обещаем себе еще когда-нибудь сюда вернуться.

Последний вечер и спокойная ночь. Долго сидим у костра. Лялё отказался от ночной ловли, свернул свои лески, почистил крючки. В молчании слушаем мы ночные звуки. Сова — на своем месте — ерошится, разглаживает перья, таращит на нас громаднейшие глазищи. Даже москиты в тот вечер были не такие кровожадные. На открытую воду выбираемся с рассветом. Красный диск солнца выныривает и быстро лезет вверх. Мы плывем точно на запад. Розовую поверхность Большой Реки утренний ветерок даже не морщит, но зато по ней плывут ветки, хлопья грязно-серой пены, со дна поднимаются воздушные пузырьки. Прав был Тото, вода в реке прибывает. До Апипе нам еще несколько десятков километров. Читателю уже, наверное, не терпится узнать: что это такое — Апипе? Проще всего было бы ответить: щеколда, закрывающая Парану, почти совершенно исключающая возможность водного сообщения в ее верховьях. Здесь проходят только небольшие пароходики и плоскодонные барки. Но с каким трудом!

В этом месте Парана выглядит как типично равнинная река. Ее полные воды величественно текут по низине. И вдруг натыкаются на препятствие: вздыбленную каким-то тектоническим сдвигом базальтовую плиту. Она лежит в направлении с севера на юг, как раз поперек течения. Парана не сумела обогнуть меандром это препятствие, не смогла промыть для себя другой проход. Просто надгрызла скалу и, разъяренная, проносится над ней. Водопады Игуасу поражают живописностью. Но Апипе… нет, в окрестном ландшафте не найти ничего живописного. Широкая река, далекие и низкие берега. И однако, чувствуется грозное могущество Параны, пробужденная от сна сила, взрыв притаившейся мощи. Величественный покой бескрайних вод Большой Реки неожиданно оказывается нарушенным. Сонный увалень превращается в разъяренную фурию.

Осмотрев Апипе с самолета, Тото кратко резюмировал: «Река там кипит». Может, именно эта характеристика самая верная.

Вырастающий из илистого дна скальный порог довольно высокий, он почти достигает поверхности реки, уменьшает ее сечение. Напирающие сверху водные массы должны компенсировать это увеличением скорости. И ленивая Парана пускается вскачь.

Осторожно, не давая течению унести нас, мы на почтительном расстоянии выше пенящегося участка плывем к парагвайскому берегу. Но это берег не реки, а острова. Он называется тоже Апипе, площадь его составляет несколько десятков квадратных километров. Омывающий его северный рукав Параны абсолютно не пригоден для плавания. Единственный проход, единственное мало-мальски глубокое место находится на противоположной, южной стороне. Называют его «главным фарватером» или «нейтральным каналом». По нему проходят суда с осадкой не более полутора метров, так что самое глубокое место на этом участке Большой Реки довольно-таки мелкое. Ширина прохода, слегка изгибающегося в виде латинской буквы «S», всего 30–40 метров. На дне скала, по бокам тоже скалы. у

На берегу виднеются три архипримитивные хижины — хозас. Две стены из хвороста, обмазанного глиной, две висящие циновки из тростника и аира, крыша из пальмовых листьев, пол натуральный, земляной. Жилища речных людей выглядят сооруженными на скорую руку. Но удивляться нечему: слишком часто здесь бывают наводнения, а ни одно здание не выдержит напора вздыбленных вод. Поэтому строят «как-нибудь» и живут от наводнения до наводнения.

Наше появление, и прежде всего необычная лодка, каких здесь не видали, естественно, вызывает у парагвайских островитян приличную сенсацию. Однако они не проявляют настойчивого любопытства, не досаждают нам, не пристают с расспросами. Помню сценки у пристани Посадаса, а потом и у многих пристаней нижней Параны: забрасывающая нас бестолковыми вопросами навязчивая толпа любопытных, от которых трудно было избавиться или спастись. Здесь мы услышали лишь несколько дельных замечаний: где пристань, где вытащить байдарку на берег. И что лучше привязать ее к дереву, потому что вода в реке поднимается. А потом — протянутая рука с мате.

Нас приглашают под тень пальмового навеса. Угощение нам не по вкусу. В Парагвае йербу заливают не горячей, а, наоборот, холодной водой. Такой напиток называется тарарира. Он хорошо утоляет жажду, но, увы, отдает сеном. Однако мы пьем его, не пропуская своей очереди, чтобы не обидеть хозяев. Разговор достойный, солидный. Мы попросту констатируем, что погода такая-то, что жара, что давно не было дождя, но что там, в верховьях, ливни, пожалуй, прошли, так как вода прибывает и прибывает.

Речные люди видели на байдарке аргентинский флажок и поэтому обращаются к нам по-испански. Перед этим я слышал, что между собой они общаются на языке гуарани.

Лялё незаметно толкает меня и показывает глазами на детей. Они сидят на сложенных у высокого берега досках, как куры на насесте, и сверху рассматривают байдарку. Я спустился к лодке, вытащил плитку шоколада и банку сгущенного молока с сахаром. Поделенная на дольки плитка моментально исчезла в ребячьих ртах. Я вскрыл банку с молоком и вручил одному из мальчуганов. Он что-то пискнул в благодарность и удрал в кусты. За ним помчались остальные. Присели на корточки, образуя тесный круг. В центре стояла банка с молоком. В нее окунали палочку, которую затем облизывали. Палочка переходила из рук в руки по очереди, не минуя никого. Оказалось, что и неделимый подарок может быть разделен по справедливости.

В ходе разговора я спросил хозяев о том, что за странное судно стоит на якоре в нескольких сотнях метров от берега. Все это время на нем не было видно ни одной живой души.

— Эспиадор, — ответил один из мужчин и добавил, как бы поясняя: — Эспиадор аргентино.

Я невольно посмотрел на вбитый в землю шест и свисающий с него парагвайский флаг. Мы в Парагвайской республике, а эти шалаши, этот пальмовый навес — пристань. Без шуток, пристань Апипе. Правда, здесь нет сооружений, оправдывающих слово «пристань», нет даже намеков на что-то вроде причала. Когда к такой пристани подойдет пароходик или моторная барка, с них просто перекидывают на берег доски и по ним, в зависимости от уровня воды в Паране, поднимают или сносят грузы.

Лишь теперь я начинаю понимать, что один из хозяев — полицейский, жандарм, во всяком случае лицо официальное. Об этом свидетельствуют форменный пояс и револьвер, торчащий из кобуры. Больше он ничем не отличается от остальных. Типично индейские черты лица, полотняные брюки с высоко закатанными штанинами и босые ступни. Парагвайцы обращаются к нему со словом «команданте».

Этого представителя власти, однако, не заинтересовало ни наше неожиданное появление, ни аргентинский флажок на байдарке. Он не задает нам испытующих вопросов. Ведь он здешний житель и уважает обычаи, царящие на Большой Реке.

Лаконичное объяснение, что безлюдное судно вдалеке — это аргентинский эспиадор, слегка меня обеспокоило. По-испански «эспиа» значит «шпион», «эспиар» — «шпионить». Грязные это слова, а на границе в них слышится еще более неприятный привкус. Пробую пошутить:

— Ми команданте, причаливает ли время от времени этот аргентинский эспиадор к здешней пристани?

Он не понял меня и даже поразился моему невежеству:

— Как удалось бы ему причалить, если он вообще не плавает? У него нет ни винта, ни колес. Он может только спускаться по течению и подтягиваться вверх. Просто обслуживает канал: помогает судам, идущим против течения. Без него у них ничего не вышло бы.

Дело прояснилось. Суденышко с отвратительным названием оказалось дружелюбным помощником тех, кто преодолевает водные пороги Апипе, поднимаясь вверх. Падение воды здесь, на участке длиной в восемьсот метров, составляет полтора метра. Река ревет, мчится в пене как ошалелая по усыпанному каменными обломками порогу. Время от времени из кипени выныривают черные глыбы. Держащийся на якоре, срываемый течением эспиадор стоит чуть выше входа в канал. Все его машинное отделение — это двигатель, вращающий огромный барабан. На барабан намотан километровой длины стальной трос, конец которого прикреплен к мертвому якорю. Вот и все.

Словно по заказу, состоялась демонстрация эспиадора в действии. Где-то внизу, ниже порогов, раз и другой прогудела сирена.

— Зовут эспиадор, — объяснили хозяева. — Кажется, это барки. Сейчас увидите, как он будет их подтаскивать.

На палубе показалось несколько фигурок. Что-то там застучало, заскрежетало. Словно разбуженное этим шумом, судно вздрогнуло и стало кормой вперед спускаться по течению на своем тросе, сматываемом с барабана. Выглядело оно, как паук, спускающийся на своей нити.

Осторожно и очень медленно двигался по каналу эспиадор. Даже на расстоянии чувствовалась страшная мощь течения, увлекающего судно вниз по реке, и напряжение стального троса.

Мы пошли берегом, чтобы увидеть процедуру полностью. В помощи эспиадора нуждались две моторные барки, плывшие неизвестно под каким флагом: аргентинским, парагвайским или бразильским. Сильные моторы тащили их против течения, быть может, сотни километров. Но здесь, на порогах Апипе, они ни на что не годились. Забавно выглядит этот маленький Давид, идущий навстречу двум Голиафам. Нос его режут высоко заплескивающие волны, и кажется, судно мчится вперед. А на самом деле оно пятится, уже, видимо, размотался весь трос, уже оно ниже полосы кипящей воды. К нему подходят барки и послушно принимают канаты. Эспиадор берет их на буксир. Снова над рекой разносится шум его двигателя, еще более громкий, как бы удвоенный. Караван медленно ползет вверх против течения. Перед носом буксировщика еще выше вздымаются волны. Двигатель на полных оборотах вращает барабан в другую сторону, наматывает проходящий через нос стальной канат, подтаскивает весь караван в направлении якоря, туда, выше порогов. Двигатели буксируемых барок тоже работают, помогают, как могут. И, несмотря на все это, они вместо ползут против течения со скоростью черепахи. Потихоньку идя берегом, мы значительно опередили этот караван. Проход по восьмисотметровому каналу длится долго, очень долго.

Наконец переправленные через порог барки отдают буксирные концы и, постукивая своими двигателями, плывут дальше уже самостоятельно. Наработавшийся эспиадор на якоре снова впадает в летаргический сон. Ниже по реке опять все спокойно. Экипаж буксировщика спускает лодку и, гребя изо всех сил, плывет к нам. Вместе мы пьем мате.

Нам дают советы и инструкции. Казалось бы, нет ничего проще, как войти на байдарке в канал и спуститься по нему. Однако, сидя в низенькой байдарке почти на уровне воды, мы не сможем видеть дороги перед собой. С высокого борта барки или из рулевой рубки в канале ориентируются по расположению волн. Можно определять курс по плывущей пене и даже по цвету воды. Но для нас, байдарочников, такие ориентиры не подходят: волны взмывают выше наших голов.

Экипаж эспиадора предлагает взять нас вместе с байдаркой на палубу и, когда придется тащить против течения другие барки, спустить байдарку на воду ниже порогов. Гостеприимные парагвайцы уговаривают подождать до завтрашнего дня, до послезавтрашнего. Они надеются на моторную барку, которая должна прийти сверху и взять сложенный у пристани груз тонущих в воде бревен квебрахо, карандай[44] и алгорробо[45], чтобы доставить их до Корриентес. Разумеется, они охотно возьмут и нас.

Достаточно сложно растолковать им, что такое спортивный азарт, и «бесчестность» такого способа преодоления препятствий. Они упрямо твердят о том, что с Апипе шутки плохи.

Кто-то из них замечает, что в конце концов нетрудно будет перенести весь наш багаж, включая байдарку, по берегу и что они охотно помогут нам. Еще кто-то обращает внимание на то, что река вздувается:

— Подождите, пока вода не поднимется еще на полтора-два метра. Все камни тогда будут под водой, ни одного не заденете. Слетите вниз, как на крыльях.

Это предложение всем очень понравилось, а образное словечко «слетите» было встречено взрывом общего смеха. Собственно, мы тоже были не против, но все дело заключалось в том, поднимется ли уровень реки настолько, чтобы мы могли пуститься в лихой полет, а если да, то когда это произойдет. На такой вопрос никто не мог ответить.

Хозяева свыклись с нашим присутствием. Вечером приглашают поужинать с ними. В огромном котле дымится сопа криолла. Так называют в Аргентине густой овощной суп с кукурузными початками и приправой в виде солидного количества ажиес, в сравнении с которым огненная паприка может показаться безвкусной. Суп этот с курицей. Правда, подозрительный Лялё на ухо шепнул мне, что тут, вероятно, не куры, а попугаи, но аппетит наш от этого не пострадал.

Утром, тарахтя двигателем, появилась долгожданная барка. Перебросили на берег сходни, быстро и умело погрузили тяжелые, как железо, бревна. Сверху уложили мешки с нашим имуществом. На берегу остались только мы вдвоем, одетые лишь в плавки, два весла и байдарка.

Прощались с нами сердечно и даже, можно сказать, торжественно. Эль команданте был в форменном головном уборе. Трогательно вели себя ребятишки. Они о чем-то посовещались между собой, а потом всей кучкой подошли к нам, протягивая в подарок… попугаев. Птиц этих было много, зеленых и желтых, и среди них даже одна большая ярко-красная ара. К сожалению, мы не могли превратить нашу байдарку в Ноев ковчег.

Барка двинулась вдоль берега против течения, чтобы, поднявшись повыше и описав дугу, направиться в сторону входа в канал. Крепко взявшись за весла, мы последовали за ней. С борта эспиадора нам ободряюще машут. Мы отвечаем теми же жестами, пока можем поднимать руки, пока можем…

Днем раньше я видел, как подтягивают барки против течения, но мне не довелось видеть, как происходит их спуск. Передо мной на расстоянии немногим больше десятка метров корма барки. Гребя изо всех сил, мы, пожалуй, сильно от нее не отстанем… Неожиданно корма лодки начинает от нас убегать. Расстояние между нами быстро увеличивается. Мы гребем, делая длинные, быстрые взмахи. Но вот что-то будто схватило и понесло нас. Догадываюсь: мы уже в канале, плывем по стрежню. Только бы не дать барке скрыться, только бы повторять все ее, даже небольшие смены курса. Рулевой на ней видит фарватер, а я вижу только корму. И хочу видеть только одну корму. В этом сумасшедшем водяном хаосе я должен любой ценой следовать за баркой. О, если бы оставался какой-нибудь след! Когда на мгновение показывается край левого борта нашего проводника, я ору:

— Сильней правым! Правым!

Знаю, что сейчас барка слегка отклоняется влево, что это невидимый нам поворот фарватера. Стараемся следовать за ней как можно тщательней.

Сколько это продолжалось, не знаю. Быть может, две или три минуты… И что тут рассказывать? Что сердца наши ушли в пятки? Что я не видел ничего, абсолютно ничего, кроме кормы барки? Что байдарка была полна воды? Что сами мы были мокрые с головы до ног, и не только из-за брызг? Напомнить известный факт, что от страха выступает пот?

Наконец мы на спокойной воде. Барка пристает к берегу, ждет нас. Подплываем к ней.

Рулевой высовывается из рубки и сверху смотрит на нас.

— Э… ке таль? Как дела? — спрашивает он не совсем впопад.

— Бьен. Муй бьен![46] — бодро отвечаю я. — Дайте нам какую-нибудь банку, мы должны вычерпать воду. А потом заберем наше имущество.

Когда, простившись с экипажем барки, мы плыли к берегу, чтобы привести в порядок и как следует сложить снаряжение в байдарке, молчавший до того Лялё обернулся и задал неожиданный вопрос:

— Как долго эспиадор поднимал вчера барки? Час? Больше?

Я наклоняюсь, похлопываю его по мокрой спине:

— Лялитоо. Апипе позади! Как ты себя чувствуешь?

Действительно, все было муй бьен.

КОАТИ НЕ РАЗРЕШАЕТ МНЕ КУРИТЬ. — ПОГРАНИЧНАЯ ОХРАНА БЕРЕТ НАС ПОД АРЕСТ. — КЛАДБИЩЕ РЫБ И РЫБОЛОВЫ-«СПОРТСМЕНЫ». — ЦЕРРИТО, ОСТРОВ ПРОКАЖЕННЫХ. — СПЛАВЩИКИ ЛЕСА ПО ПАРАНЕ. — ПЕДРО ДЕВЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ, А ПЛОТЫ ОН ГОНЯЕТ С ДЕВЯТИ. — УГНЕТАЮЩАЯ ТИШИНА И НЕОЖИДАННЫЙ УДАР ПАМПЕРО. — ПОЧЕМУ МЫ УЦЕЛЕЛИ, ОСТАЕТСЯ ЗАГАДКОЙ

Снова я хочу воспользоваться краткими записями в дневнике. Не все их даже можно прочесть: не один раз он мок, не один раз сушился, есть в нем страницы поблекшие, размазанные.

«Коати пробовал отучить меня курить…»

Он лежит на моих коленях и спит. Жарко зверьку в его пушистой шубке. Он разлегся навзничь, разбросал лапки. Совсем как маленький сонный ребенок. Когда я щекочу его раскрытую ладошку, он хватает за мой палец и придерживает его. Не открывая глаз, играет со Хной.

Молодого, прирученного коати мне подарили на парагвайском берегу. Симпатичный малыш, лакомка, вылизывающий до последней капли молоко из банки, чистюля, которому всегда не хватало воды для постоянных купаний, он так пришелся мне по душе, что я решился на сумасбродную затею: довезти зверька до дома. Лялё утверждает, что коати «совсем как человек» и «очень компанейский». У нас он как третий член экипажа.

Все было бы хорошо, если бы не «разница во взглядах» вот на что: стоило при нем закурить, и флегматичности у него как не бывало. Он моментально просыпался и впадал в ярость. На комичной мордочке появлялась гримаса отвращения. Коати спрыгивал с моих колен, беспокойно вертелся и выхватывал лапками торчавшую изо рта папиросу. Он ее немедленно швырял за борт. Потом долго фыркал и недовольно пыхтел, прежде чем снова укладывался спать. При новой моей попытке закурить сцена эта неизменно повторялась. Когда я пытался спасти папиросу, держа ее в вытянутой руке, коати буквально впадал в истерику, пробовал карабкаться по мне, как по дереву, чтобы дотянуться до ненавистного источника дыма и смрада.

Для плывущих на байдарке двух курильщиков удивительная идиосинкразия зверька становилась серьезной проблемой. Посудите сами, что мы должны были делать? Приставать к берегу и только там, отойдя на подобающее расстояние, выкуривать свои папиросы? И все лишь потому, что четвероногий пассажир не выносит запаха табака? Это, пожалуй, чересчур! Мы пробовали прибегать к всевозможным уловкам. Но не помогали ни ласковые уговоры, ни попытки настоять на своем. Коати попросту не позволял курить в своем обществе и был дьявольски упрям.

Ничего не поделаешь, мы довольно долго мучались, но в конце концов победителем оказался зверек. Пришлось высадить пассажира на берег и предложить ему снова вернуться к дикой жизни. Расстались мы дружелюбно. На прощание он доел последнюю банку сгущенного молока. Мы закурили папиросы, и он тут же вскарабкался на дерево.

«Первый конфликт на границе. Нас взяли под арест».

Эта запись выглядит серьезно. Но «первый конфликт на границе» был, кстати, и единственным за все время плавания.

Полулежа под натянутым тентом и лишь время от времени делая взмах веслами, мы предоставили себя течению. Река спокойная, жарко. До аргентинского берега, медленно проплывающего мимо нас, пожалуй, около километра, а до парагвайского гораздо больше. На аргентинском берегу стоит несколько человек. Они машут нам, подают какие-то сигналы. Помахали и мы. Кричат. Расстояние большое, слов мы не разбираем. Впрочем, нам-то что за дело? Это какие-то рыбаки или охотники. Мы преспокойно плывем дальше. Но они сталкивают в воду большую лодку с двумя парами весел, быстро гребут. Хотя мы отплыли довольно далеко, они приближаются, идя нам наперерез. Теперь я отчетливо вижу: один у руля, двое гребут, четвертый стоит на корме. Что все это может означать?

— Давай приналяжем немного. У меня сейчас нет настроения заводить знакомства.

Сильные удары веслами, байдарка летит так, что смотреть приятно, мы снова отдаляемся.

Резко щелкнул выстрел. Потом второй, третий. Пули, рикошетируя, прыгают по поверхности воды перед нами. Я помню из описаний морских сражений, что предупредительный выстрел перед носом корабля означает приказ остановиться. Но здесь, на реке, это выглядит плохой шуткой. Однако преимущество на их стороне. Кладем весла, ждем. На всякий случай я держу под руками прикрытый полотенцем пистолет. Лодка быстро приближается. Тот, который стоял на корме, откладывает в сторону карабин и поднимает тяжелый багор. Это уже слишком! Резиновая байдарка, зацепленная острием багра на середине реки? Во мне проснулся лев. Длинную тираду, которую я прокричал, повторять сейчас не стану, она не годится, пожалуй, для печати. Во всяком случае в ней без обиняков я сообщал, что думаю о детине, не умеющем вести себя как следует. Эту образную речь я закончил спокойным и рассудительным вопросом:

— Чего вы хотите?

Они казались слегка растерянными. Минуту молчали. Тот, что стоял на корме, отложил багор и снова поднял карабин.

— К берегу!

К берегу так к берегу. Выбора не было. Для объяснений время еще наступит. Они плывут рядом с нами. Искоса приглядываемся к ним. Выражение лиц у них серьезное, я сказал бы даже грозное. Их одежда не о многом говорила: серые полотняные рубашки, такие же штаны. Все четверо в высоких резиновых сапогах. Все без головных уборов. К лавкам прислонены еще два карабина, за поясом у рулевого большой пистолет. Я присматриваюсь внимательней и облегченно вздыхаю. Это же военные карабины, служебное оружие! Теперь я знаю, какие «пираты» захватили нас: это префектура маритима, речная погранохрана. А так как они сопровождают нас к аргентинскому берегу, я у себя дома.

Теперь у меня преимущество перед ними, так как я знаю, с кем имею дело, а им о нас ничего не известно. Поэтому можно и позабавиться. Грустным голосом я прерываю унылое молчание:

— Ничего не укажешь, повезло вам, таких контрабандистов поймали!

Молчание. Я продолжаю:

— Но мы не сопротивлялись, не пытались убежать. Наверное, теперь-то вы не будете в нас стрелять? Вас и так ожидает награда.

Молчание. Одновременно борт о борт утыкаемся мы в берег. Я шарю в байдарке все еще под направленным в нашу сторону дулом карабина. Вытаскиваю присланную доном Хуаном бутылку рома.

— Кабальерос[47], нет ли у вас под руками штопора?

Предъявленное несколькими минутами спустя письмо префекта невероятно поднимает в их глазах мою скромную персону. Они оправдываются, что стреляли только для предупреждения, что пули посылали далеко от носа байдарки, что такую странную лодку, как наша, видят на реке впервые.

Пограничный инцидент, вначале напряженный, закончился просто весело. Не было ни победителей, ни побежденных. Расстались мы как лучшие друзья.

«Остров Ла Кабеза Негра. Стервятники. Кладбище». И приписка, требующая пояснений: «Паршивцы. Наверняка не речные люди».

Этот остров расположен с правой стороны стрежня, так что он принадлежит Парагваю. Уровень Параны снова падает, и, плывя неподалеку, мы видим, что обрывистый берег, заросший густым лесом, далее сменяется большим песчаным пляжем. А на пляже — черным-черно.

Картина жуткая: там собрался птичий парламент или же, еще вернее, происходила гражданская панихида. Участники были в черных или очень темных одеяниях: вороны и большие, как индюки, омерзительные стервятники с голыми шеями. Ими усеян весь пляж. Заинтересованные, мы подплываем ближе. Первыми поднимаются в воздух вороны. Стервятники еще медлят, и лишь когда мы выскакиваем на берег, начинают разбегаться для взлета, махая огромными крыльями. Они устремляются вверх, словно тяжелые бомбардировщики. Над нами кружит черная туча. Нас обдает каким-то противным запахом. Сладковатый смрад падали. На пляже множество трупов и скелетов. Рыбье побоище. И какие рыбы! Суруби, мангаруйю, дорадо…

Мы приближаемся к месту тризны и не можем прийти в себя от изумления. Поразительный факт: не видно мелких рыб. Только большие, очень большие, а некоторые просто огромные.

Черепа дорадо не уступают размером голове собаки или барана. Рыбьи черепа скалятся рядами острых зубов. Нам попадается исклеванная птицами суруби двухметровой длины. Я не могу упустить редкий кадр, бегу за фотоаппаратом и прошу Лялё поднять внушительный череп. Превозмогая брезгливость, он выполняет мою просьбу.

Давным-давно, когда я был ребенком, знакомый рыбак рассказывал, что старые, большие рыбы, предчувствуя близкую смерть, направляются в только им известные места, собираются там косяками и спокойно засыпают, переносясь в потусторонний мир. Он рассказывал о загадочных рыбьих «домах престарелых», вспоминал, что знает такие места. «Вот таких рыб можно там просто руками вытаскивать из воды!»

Я тогда не очень-то ему верил. Но сейчас передо мной реальное доказательство. Вероятно, именно здесь, на этой отмели, старые, самые большие рыбы собираются, чтобы прожить остаток своих дней. Вода в реке упала, и они, уже порядком ослабевшие, остались на песке. Шагая по рыбьим останкам, Лялё покачивает головой:

— Кто-то помог им. Смотри, в каждом черепе остался шнур, протянутый через пасть и жабры. А у дорадо — проволока. Все эти рыбы были пойманы.

Я внимательно приглядываюсь. Лялё прав. Как же это произошло? Почему бросили великолепный, невероятно богатый улов? Быть может, об этом нам расскажет заросший лесом остров?

Мы забираемся на обрыв. Небольшая поляна среди зарослей выглядит так, будто ее очистили с помощью мачете. Мы натыкаемся на следы двух палаток. Они стояли здесь но крайней мере несколько дней. Об этом свидетельствует большое количество пепла на месте давно погасшего костра. Пустые бутылки из-под дорогих напитков. Банки из-под консервов, упаковка от высококачественных сигарет. Упаковка аргентинская. Значит, здесь были аргентинцы. Мы замечаем подвешенный к кустам длинный шнур с солидными крючками. Забыли?

Прямо под обрывом след от носа большой лодки. Здесь они пристали, там отчалили. Но где они сейчас, что с ними случилось? На острове ни единой души, тишина, только ветер шумит в кронах высоких деревьев. Присаживаемся, закуриваем. Тем временем на пляж снова слетаются вороны и стервятники, возобновляют прерванное пиршество.

Мы раздумываем, сопоставляем факты. Здесь было по меньшей мере шесть человек. Рыбаки. Но не профессиональные рыбаки. Об этом говорят сигаретные обвертки и пустые бутылки. Наверняка аргентинцы, хотя остров парагвайский. Но это неважно. Они разбили здесь лаге на продолжительное время. Улов был превосходным, им просто неслыханно повезло, и вдруг, бросив богатую добычу, они скрылись. Почему?

Я выдвигаю предположение, что, быть может, кого-нибудь из них укусила ядовитая змея, а сыворотки не было, вот они и свернули лагерь, отправившись вниз по реке до ближайшего селения.

Лялё покачивает головой. В этом случае все не уплыли бы. Ведь лодка-то у них была, кажется, моторная? Достаточно было послать с пострадавшим одного-двух человек. И не надо было терять время на то, чтобы свертывать лагерь.

— Похоже, это были люди с большими деньгами, с дорогим снаряжением. Может, их убили? Грабежи здесь не в диковинку, — замечает он.

Рассуждение вполне логичное. Значит, речь идет о преступлении? Я и не предполагал, что в тот момент был довольно близок к истине, хотя и несколько иного рода. Нужно сообщить властям. Отыскиваем на карте пост аргентинской погранохраны в тридцати километрах от нас ниже по реке и изо всех сил гребем.

На пограничном посту мы все рассказали и показали на карте трагический остров. И тогда загадка выяснилась. И как просто! Действительно, это была рыболовецкая экспедиция. В ней принимали участие джентльмены, члены спортивного рыбацкого клуба На роскошной моторке они приплыли сюда с низовий реки, иг самого Корриентеса, да, действительно, они долго жили на острове. Улов был богатейшим. Они потом хвалились, что рыба клевала так, что они не смогли увезти с собой всю свою добычу, львиную часть ее вынуждены были оставить.

Плывем дальше. Разговор не клеится. Хотя от острова нас отделяли уже десятки километров водного пути, нам все казалось, что мы чувствуем вонь разлагающейся рыбы, вонь бессмысленного преступления.

Лялё, задумавшись, размышлял о чем-то и наконец спросил:

— Виктор, ты не считаешь, что река чересчур цивилизованна? — И далеко сплюнул.

Должен добавить, что «спортсменам», правда, посчастливилось с уловом, но зато радость им подпортили обжиравшиеся птицы и наш интерес к этому пиру. История не кончилась только приведенной заметкой в дневнике: «Наверняка это не речные люди». Я этого просто так не оставил. Снимки мои стали обвинительным документом.

Не каждый живописный остров представляет собой милый уголок. Я пишу об острове Церрито, название которого означает «пригорок». На крупномасштабных картах его найти нетрудно, он лежит вблизи места, где Парана принимает воды текущей с севера реки Парагвай. Эта река столь многоводна, что открывшие ее испанские конкистадоры не сразу разобрались, какая из них главная, а какая приток. Прежде чем отправиться на север по реке Парагвай, они скорее всего разбивали здесь лагерь, отдыхая на укромном острове у ее устья, и именно они, надо думать, дали этим зеленым холмам название Церрито. Редкое испанское название среди сохранившихся с тех времен на языке гуарани.

Однако сейчас к острову никто добровольно не причаливает. Старательно обходят его рыбацкие челны, не высаживаются на нем охотники, плотогоны не ищут укрытия здесь во время бури. О Церрито и говорят неохотно: это неприятная тема. А ведь какой живописный остров! Его возвышенности не заливаются водой даже при самых больших наводнениях. Остров заселен. Издали видны разбросанные среди сочной зелени яркие крыши, белые стены. Настоящие домики, а не какие-нибудь временные шалаши. Но на берегу редко заметишь людей. И ни одной лодки, ни следа челна, хотя на этом участке Парана славится таким обилием рыбы, что в расположенном неподалеку, на аргентинской стороне, Цасо де ла Патриа есть не только клуб рыбаков, но и аэродром, на котором часто высаживаются рыболовы-спортсмены даже из Соединенных Штатов. Однако обитатели Церрито рыбу не ловят, лодок у них нет. Они располагают свободой передвижения только по острову.

От остального мира их ограждают широкие и глубокие рукава Большой Реки. Посещение острова, правда, не запрещено, но сильней запрета действует страх. Обитатели Церрито имеют фруктовые сады, занимаются овощеводством, работают в мастерских, делая вещи для своих нужд. У них есть клубы, библиотека, больница. На территории острова они могут устраивать свою жизнь, как хотят и как сумеют. Бывает, тут заключаются браки. Но в случае рождения ребенка его немедленно изолируют от родителей и увозят с острова. Случается, но очень редко, правда, что с человеком, осужденным на пребывание здесь, приезжает кто-нибудь из близких. Но тогда на него тоже распространяются правила полной изоляции.

На острове Церрито — лепрозории. Самое большое, но не единственное в Аргентине заведение, где изолируют прокаженных. С миром они поддерживают связь с помощью специальной моторной лодки, приходящей через день на остров как раз из Пасо де ла Патриа. Она доставляет продукты и все, что необходимо этому микрообществу, иногда еще одного обитателя. На этой же моторке приезжает к больным врач, постоянно живущий в Пасо де ла Патриа. Я много слышал о нем и его самоотверженности. При первой же возможности я познакомился с ним, мы проговорили много часов. Интересный человек, годами связанный с жизнью Большой Реки, хотя связка трагична. Пренебрегая грозящей ему потерей зрения (отслоение роговицы), он осел в этом глухом углу и работает.

В северной Аргентине, в Парагвае и прежде всего в Бразилии случаи заболевания проказой, увы, не редки. Доктор утверждает, что болезнь протекает здесь по-иному, легче, чем в Азии или Африке. И вообще он сражается с представлением о том, что это «страшная болезнь». Он говорит:

— Нет приятных болезней. Но больной проказой страдает не только физически, но и психически. Он — прокаженный. Вы знаете, что это значит. Больные несут бремя жуткого наследства, которое копилось тысячу лет. Легенды, небылицы, предрассудки. Даже в Библии. Ведь говорят же: «Все сторонятся его, как прокаженного». Прокаженный — это почти проклятый, отверженный.

Доктор разгорячился и продолжает:

— Как же мало известно о различных стадиях развития этой болезни и об успехах медицинской науки в борьбе с ней! Ведь есть стадии начальные, когда при соответствующем лечении можно не только приостановить болезнь, но и добиться выздоровления. Во многих случаях мы в состоянии не допустить ухудшения. Разумеется, не всегда. Если болезнь глубоко зашла, медицина пока не может побеждать ее. Но у нас есть возможности смягчить страдания. Насколько легче была бы борьба с проказой, если бы не проклятие, которым отягощены больные, если бы но страх, из-за которого они часто скрывают проявления болезни. А понимаете ли вы, какое влияние на самочувствие, на психику больных оказывает брезгливость, отвращение к ним окружающих их людей? Самый закоренелый преступник еще на что-то рассчитывает, он может найти помощь и убежище, но прокаженный — никогда! Когда специальный автомобиль привозит нового пациента вон туда, напротив этого острова, где ему приходится дожидаться моторки, городок вымирает, все двери захлопываются. Я распорядился построить небольшой домик, временное убежище, чтобы изолировать больных от такой атмосферы.

— Вы отважный человек, доктор. Ведь проказа — это невероятно заразная болезнь…

Какое-то время он молчал. Потом наклонился над столом, зажег лампу и, глядя на меня в упор, продолжал:

— Вот вы говорите «невероятно заразная». Но откуда вы это знаете? Понаслышке, из первой попавшейся энциклопедии? Во всяком случае не из последних медицинских публикаций. Что проказа — болезнь заразная, об этом лучше всего знаем мы, врачи. Но не употребляем слово «невероятно». Вы слышали об эпидемиях проказы? Нет! Знакомо вам, наверное, имя доктора Альберта Швейцера из африканского поселка Ламбарене. Знаете, сколько лет существует его лечебница? Скольких африканцев он спас? Сам я… мои пациенты… Почему вы не боитесь сидеть за этим столом, подавать мне руку? Вам не пришла в голову мысль о том, что при постоянных контактах с прокаженными врач тоже?.. Он наблюдал за эффектом своих слов, щуря больные глаза. Потом усмехнулся:

— Не волнуйтесь, я здоров. Не так страшен черт, как его малюют. Конечно, нужно строго соблюдать меры предосторожности, заботиться о дезинфекции, по, с другой стороны, не стоит преувеличивать опасность. Послушайте, был у меня пациент с очень тяжелым состоянием здоровья, болезнь зашла так далеко, что не оставляла ничтожной надежды даже на то, что удастся хотя бы приостановить распад тканей. Видимо, необнаруженная, нераспознанная болезнь точила его, прогрессируя в течение многих лет.

Доктор выпрямился на стуле, круг света теперь не падал на его лицо, он произносил слова отчетливо, медленно, отделяя фразы друг от друга:

— Этот человек трудился до последней минуты. На остров он попал прямо с места своей работы — десять последних лет он служил поваром на судне. И никто из экипажа не заразился. По крайней мере, нам ничего об этом не известно.

Доктор привел не один такой пример из своей богатой практики.

— Простите за неделикатный вопрос, но случается ли. что пациенты убегают с острова?

— Да, бывает, но редко. Это ведь не охраняемы о лагерь за колючей проволокой. Река широкая, но в конце концов сел и хороший пловец… или смастерить плот… Но что такой человек станет делать? Убежав с острова, он все время должен опасаться, что каждый может его выдать. Ему придется скрывать болезнь. Скрывать, то есть отказываться от лечения, от того, что может смягчить страдания. А это означает утрату последней, может слабенькой, но постоянной искорки надежды. В лучшем случае он осуждает себя на абсолютное одиночество.

Светало. Хозяин предложил мне поехать на остров, чтобы посмотреть его пациентов. Как раз сегодня он отправляется туда в клинику. Я ответил, что сначала должен выспаться. Когда мы укладывались на непродолжительный отдых прямо на полу веранды, Лялё, молча прислушивавшийся к нашему ночному разговору, шепнул мне на ухо:

— Виктор, ты поедешь?

Я не поехал. Признаюсь: струсил.

На Большой Реке мы встречали плотогонов; их здесь называют янгадорес. Это интересный, веселый и приветливый народ, путешествующий на связанных из бревен плотах по течению реки Параны.

Но встречали мы их не так часто, как можно было ожидать на сплавной реке. Казалось бы, что самый удобный и выгодный транспорт для вывоза лесных богатств Мисьонеса, Бразилии и Парагвая — это река, которая доставляла бы лес из прибрежных дебрей в крупные города, в промышленные центры. Но на дело это не так-то просто. Во-первых, у многих пород деревьев, причем как раз самых цепных, древесина такая тяжелая, что не может плыть и тонет. Во-вторых, не следует забывать о капризах Большой Реки, о быстринах, водоворотах, подводных скалах, переменчивом точении, мелях. Однако самая большая опасность для плотогонов, особенно на средней и нижней Паране, на ее широких поймах, — ветер. Не тот, что дует с севера, жаркий, влажный, приносящий тропические ливни, а юго-восточный или западный — памперо, и еще более грозный — торнадо, который вытягивает из реки водяные столбы и сметает все на своем пути. Первый удар памперо с ураганной силой неожиданно поднимает высокую волну. Если он настигнет плот на открытом пространстве, не помогут самые прочные узлы и скрепы. Разорвет, разбросает по всей реке, словно рассыпанные из коробка спички. Утопит тяжелые стволы, заберет не одну человеческую жизнь.

Нелегок труд плотогонов на Паране. Это не то что сплавлять лес по ленивым равнинным рекам. Здесь надо смотреть в оба. Не дать обмануть себя кажущимся спокойствием водной глади, приветливой лазурью неба. Нужно знать реку, уметь читать на небесном своде, предвидеть все изменения погоды.

Из-за разнообразия древесных пород здесь очень своеобразный способ постройки плотов. К стволу тяжелого, тонущего в воде дерева по бокам привязывают два ствола легкого дерева, которые его поддерживают на плаву. Несколько таким образом соединенных плавающих групп стволов составляют плот. Связанные один за другим, они образуют караван. Его тянет моторная лодка или даже небольшое буксирное судно. Без помощи механических средств сплав леса по Паране запрещен. Это было бы слишком опасным предприятием. Бригадир здешних янгадас должен быть не только опытным плотогоном, но и хорошим лоцманом, который в состоянии вести огромный речной состав. По Паране плоты идут только днем. К ночи моторка или буксир подтаскивают весь караван к берегу, где его ставят на якоря или просто привязывают крепкими канатами. Бригадир также должен превосходно знать метеорологию и располагать в этом отношении богатым опытом, полученным на Большой Реке. Предвидя удар ветра, он уводит плот с открытых пространств, с опасных мест. Спасая плоты от приближающейся бури, он направляет их между островами. Если вблизи нет островов, уводит их хотя бы к наветренному берегу. Процедура ответственная, в такие моменты в ней участвует весь экипаж каравана плотов. За каждый миг промедления, за малейшую допущенную ошибку расплата может быть весьма дорогой. О памперо здесь говорят почти что с паническим страхом.

Последний плот (последнее звено длинного каравана) обычно связан исключительно из стволов деревьев легких пород, и поэтому он выступает над водой. На него кладут несколько досок, а на жердях натягивают парусину, заменяющую крышу — тент от солнца и сомнительная защита от дождя.

Янгадорес на Паране объединены в бригады, сплавляющие плоты только на определенных участках реки. Они принимают караван в верхней части своего участка и сдают его внизу следующей бригаде. Протяженности таких участков составляют от 300 до 600 километров. Эти отрезки реки плотогоны изучили так, как не могли бы этого сделать в отношении всей сплавной трассы длиной в две тысячи километров. Часто сплав начинает бригада бразильская или парагвайская, а ниже принимает аргентинская. Встречал я и смешанные бригады.

_{ПЛОТОГОНЫ СПЛАВЛЯЮТ ДРЕВЕСИНУ ИЗ МИСЬОНЕСА, ИЗ БРАЗИЛИИ, ИЗ ПАРАГВАЯ. БРЕВНА, КОТОРЫЕ ТЯЖЕЛЕЕ ВОДЫ. ОНИ ПРИВЯЗЫВАЮТ К БРЕВНАМ ЛЕГКОГО ДЕРЕВА}

На спокойной реке голос разносится далеко. Слышен стук мотора. Вытягиваем шеи, всматриваемся. Впереди нас на высеребренной равнине показываются темные черточки, потом становится видна и моторная лодка. Плоты. Мы налегаем на весла, догоняем их. Над последним плотом натянуто полотнище, поднимается дымок от костра. У рулевого весла, широко расставив ноги, стоит парень и улыбается нам. Около него лежит целая пирамида арбузов. Давно мы не ели этого лакомства. Лялё кричит издалека:

— Эй, амиго! Не продашь нам сандиа? Чего молчишь? Мы заплатим!

Парень нагибается, выбирает арбуз весом в несколько килограммов, щелкает по нему пальцами и швыряет в воду:

— Лови! И на здоровье!

Выловив плавающий подарок, мы пристаем к плоту. Осторожно, так, чтобы нас не перевернуло, не затянуло под плот. Как-то мне довелось быть свидетелем такой трагедии. Человек упал с илота и был затянут течением под связанные бревна. Сверху видели, как он тонет, его отчаянные попытки просунуть голову между бревнами, чтобы глотнуть воздуха, не хватало пустяка, нескольких сантиметров. И слишком мало времени на то, чтобы разбить скобы, освободить его из ловушки. Не один плотогон окончил так свою жизнь.

Гостеприимные хозяева немедленно устраивают нам место на досках. Мы можем растянуться под тенью навеса или сесть и потолковать с ними. Исключительно вкусен густой суп, приготовленный из сушеного мяса. Со стороны моторки доносится нетерпеливый свист:

— Педро! Дядя зовет, проголодался, наверное. Беги сменить его!

Педро — это тот веселый парень, который в подарок бросил нам арбуз. Он передает кому-то огромнейшее кормило и, с обезьяньей ловкостью перепрыгивая с одного плота на другой, бежит к тарахтящей впереди моторке. К общему котлу подсаживается лоцман. Так же, как и все остальные, он охлаждает в реке босые ноги. Молодой. Лицо загорело до цвета темной бронзы. Солнце, ветер и дожди выдубили его кожу. Когда встречаешь такого человека на улице людного города, сразу понимаешь, что он здесь случайно, что тесный галстук, воротничок, пиджак и полуботинки — вещи для него непривычные, неудобные. Легко угадаешь, откуда оп. Это подтвердят красные от солнца глаза.

Лоцман — брат отца Педро. Дядя и племянник похожи не только внешне. У них одинаковые широкие улыбки, веселость, жизнерадостность. Дядя обладает большим чувством юмора. Товарищи обращаются к нему по имени — Хорхе, но, когда я в шутку титуловал его капитаном, он, и глазом не моргнув, расквитался со мной, тоже назвав меня «напитано».

Общее веселье: из одного котла едят сразу дос капитанос.

От остальных плотогонов Хорхе отличает только гранатового цвета лоцманская шапка, похожая на фуражку. Он не снял ее даже во время еды, просто сдвинул набекрень. Понятное дело — бригадир.

— Капитан, ты не боишься доверить моторку и лоцманские обязанности такому молокососу?

Странное для нашего уха обращение «капитан» с одновременным «ты» (и к тому же сразу после знакомства) здесь считается вполне уместным. В нем звучит нотка и уважения и фамильярности, оно воспринимается по-свойски и принято в отношениях, господствующих на реке.

— Бояться нечего. Педрито будет лоцманом. Реку он знает: ведь он уже девять лет по ней плавает.

— Девять лет? Сколько же ему тогда?

Капитан задумывается.

— Какое нынче число? Двадцать седьмое февраля? Ну что же, через два дня ему стукнет девятнадцать, он родился двадцать девятого февраля. Два года уже плавает со мной. До этого плавал с

отцом, по его отец, а мой старший брат, утонул, он пытался собрать бревна, разбросанные памперо. А Педро тогда спасся.

И сразу, чтобы сменить тему, добавляет с улыбкой:

— Но только в этом году он не сможет отмстить день рождения. В феврале только двадцать восемь дней.

Ночь мы провели на плотах, поставленных на якоря. Педро поразил моего спутника неведомым тому искусством: ловил рыб голыми руками. Разве это возможно? Мы убедились, что да. Из-под бревен он вытаскивал сабалос. Находясь длительное время в воде, стволы обрастают снизу зеленой скользкой «бородой». Говорят, она служит изысканным лакомством для сабалос. Рыбы протискиваются между бревнами и держатся у самой поверхности. Нужно лишь притаиться и крепко схватить добычу. Образно говоря, это выглядело так: рыба из под ног летела прямо в котел. Лялё был в восторге.

На рассвете мы, простившись с хозяевами, поплыли вперед и быстро обогнали плоты. У нас был хитрый план.

Двумя днями позднее, вечером, когда плоты закреплялись на ночной постой, на них услышали дикий вопль гуарани сапукай и увидели подплывающую байдарочку.

— Сегодня? Первое марта.

— Педрито! Какой сегодня день:

— Локо![48] — заорал Лялё, — Я не про календарь спрашиваю. Сегодня твой день рождения. Пусть будет фиеста!

Мы развлекались весело, от души. Будущему лоцману гораздо больше понравились карамельки, чем содержимое бутылок, заполученных нами в одном из прибрежных селений. Произошло братание двух капитанов. Наши экипажи придумали для нас прозвища: «напитано Пеладо» и «напитано Пелудо», то есть «капитан Лысый» и «капитан Волосатый».

В Корриеитесе[49], столице провинции, нас встретили так, что еще немного, и мы сами уверовали бы в свое геройство. Нас лично приветствовал самый главный префект морской и речной погранохраны. «Трамп» вытащили из воды и положили на помосте префектуры. В наше распоряжение предоставили удобный домик.

Позади нас — тропики, джунгли, быстрины, грозные Апипе. Впереди — могучая, но спокойная равнинная река. До цели оставалось лишь тысяча двести километров. Я не очень отчетливо представлял себе тогда, что значит «спокойная» Парана и что такое проплыть «лишь» тысячу двести километров по этой реке.

Интервью репортерам, поездки с осмотром города, ужины в фешенебельных ресторанах с видом на далекий берег в Чако.

_{У ПЕДРО ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ… ЕМУ ДЕВЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ, А НА ПЛОТАХ ОН ПЛАВАЕТ С ДЕВЯТИ ЛЕТ}

Больше всего, разумеется, нас интересовал порт. Сюда доходят морские суда. При нас подошел датчанин, моторный рефрижератор. Швартуется пассажирский «Сьюдад де Буэнос-Айрес» — две трубы, три палубы. Из него сыплются пассажиры. Здесь товары и людей перегружают на судна с меньшей осадкой, чтобы везти их дальше, вверх по реке; на Апипе им будет помогать эспиадор. Снуют буксиры большие и сильные, совсем как в океанском порту.

К нам в гости приходит экипаж одного из буксиров. С интересом и пониманием разглядывают матросы байдарку. Оказывается, весть о пашей экспедиции, об удивительном бихо Колорадо с резиновой оболочкой и разборным каркасом опередила нас. Здесь знают даже о подробностях нашего спуска через Апипе. Экипаж приглашает нас к себе, на свое судно. С гордостью демонстрируют нам большой холодильник. Он не только исправно работает, но и может вместить дюжину бутылок пива. Рядом — несколько ящиков с благородной жидкостью. Это было самое современное буксирное судно, какое я встретил на Большой Реке, и самый приветливый экипаж.

Наши восторги по поводу холодного пива настолько пришлись по сердцу обладателям холодильника, что они неожиданно предложили: «Плывите с нами! Байдарку можно погрузить на какую-нибудь из буксируемых барок, в кубрике есть две свободные койки, ну и холодильник». Капитан добавляет, что мы сэкономим время, и предупреждает о близости канчас абиертас, на которые ниже разветвляется река.

— В эту пору года, — говорит он, — нередко налетает памперо, а тогда… что будет тогда с вашей байдарочной на широкой реке?

Предостережение я отношу за счет их гостеприимства. Погода изумительная. Мы прощаемся с новыми друзьями, обещая друг другу еще встретиться где-нибудь в низовьях, даже, быть может, в самом Буэнос-Айресе. Они отправятся лишь через несколько дней.

Из Корриентеса я сообщил по телеграфу дату окончания путешествия. Кончилось время беззаботного плавания, когда можно было задерживаться, где душе угодно и на столько, на сколько хотелось. Начинается второй этап путешествия. Назовем его спортивным, ведь в дельте я заключил пари. Оставшаяся часть пути казалась простой и легкой: равнинная, спокойная река, по которой беспрепятственно курсируют большие суда. Я считал, что за день проплывать в среднем по пятьдесят километров будет детской забавой. Как бывалый путешественник, я рассчитывал с запасом. Кроме того, я не хотел мчаться очертя голову: ведь может встретиться что-то любопытное, и тогда захочется задержаться…

Скучно. Вокруг нас ничего не происходит. Мы просто плывем по течению. Стрежень реки, линия наибольших глубин, обозначен буями. Это путь больших судов. Пользуемся им и мы, так как на буях стоят цифры, сообщающие расстояние до устья реки. Благодаря этому мы можем контролировать протяженность наших дневных «порций». В лунные ночи, в серебряном полумраке, полусонные, мы без особых усилий делаем неплохой запас на всякий случай.

Берега тоже неинтересные. Слева — высокий голый обрыв. У его подножия — голый каменистый пляж, своего рода речная мусорная свалка. Мы плывем вблизи берега, поскольку здесь сильнее течение. Правый берег — это уже аргентинская провинция Чако. Нас отделяет от него десять, пятнадцать или даже больше километров. Часто над бескрайностью мутной воды, где-то на горизонте, маячит тонюсенькая полоска. Это знаменитые канчас абиертас, самые широкие рукава средней Параны. При высоком уровне воды правый берег скрывается за горизонтом, ширина реки превышает здесь пятьдесят километров.

Острова тут встречаются реже. Погода стоит хорошая, но солнце все время такое, будто оно просвечивает сквозь легкую кисею. Уже не жжет так, как в верховьях: ведь лето идет к концу.

_{РЕКА-МОРЕ. КАНЧАС АБИЕРТАС НА СРЕДНЕЙ ПАРАНЕ ПРОТИВОПОЛОЖНЫЙ БЕРЕГ ЕЛЕ ВИДЕН. ИНОГДА ОН ДАЖЕ ИСЧЕЗАЕТ ЗА ГОРИЗОНТОМ}

Скуку однообразных дней усугубляет ленивый ритм гребли. Почти автоматически погружаешь весло, расслабленно тянешь к себе, заносишь над водой вперед. И опять, и опять…

И все же один из таких дней, именно в канчас абиертас, где не видно было противоположного берега, глубоко запечатлелся у меня в памяти.

Еще накануне вечером, готовя ужин под негостеприимным обрывом, мы чувствовали странное беспокойство. А ведь стояла тишина, абсолютная тишина. Небо чистое, но звезды блеклые, словно бы угасающие. На горизонте беззвучно вспыхивают электрические разряды. Далеко над унылым плоскогорьем Чако висит призрачно-желтый отсвет. Вероятно, пожар на суше или, быть может, выжигают сухие травы под будущие хлопковые поля. Дым нашего костра не поднимается вверх, а стелется над зеленей. На всякий случай мы поглубже забиваем колышки палатки. Но ничего не происходит. Тусклый рассвет застает нас за работой: мы грузимся, чтобы плыть дальше.

Тишина. Она тоже может быть выразительной, может беспокоить. Все застыло, замерло. Матовую гладь реки словно бы ноли-ли маслом. Закуриваю сигарету — спичка догорает спокойным, ровным пламенем.

В этой недвижности чувствуется непонятная опасность. На небе ни облачка, но все равно кажется, будто что-то висит в воздухе, поблекшая голубизна неба просто угнетает, давит.

Плывем час, два, три. Разговор не клеится, мы нервничаем, все нас раздражает. Даже то, что на реке не видно ни судна, ни барки, ни лодки. Мы как бы единственный признак жизни в этой всеохватывающей безжизненности.

Стараемся держаться стрежня, вблизи левого берега, на расстоянии нескольких сот метров от голого обрыва. Он уходит по прямой линии за горизонт и там кончается, словно в пустоте пропадает. Горизонта перед нами нет. Нет линии, разделяющей поверхность воды и небо. Все слилось, объединилось. Или река поднялась в небо, или небо упало на реку…

Мы словно бы плывем внутри мутно-голубой чаши. Она и под нами и одновременно висит над нашими головами. Как в гипнозе, мы автоматически погружаем и поднимаем весла.

И вдруг чаша словно трескается! Небо от реки отделяется, становится видна линия горизонта. И эта трещина растет, разлом увеличивается, темнеет, становится черным. Через минуту небо как бы отрывается от воды и поднимается, словно занавес, все больше открывая какой-то далекий, черный и грозный фон. Чернота оживает, растет на глазах, перемещается по реке, мчится Прямо на нас…

Памперо![50]

Еще все вокруг спокойно, еще Парана дремлет. Мы несемся к берегу, гребя изо всех сил, а точнее, сверх своих сил. Знаю, ни на каких соревнованиях я не смог бы «выжать из себя» столько усилий. Но здесь ставка слишком высока.

Каменистый пляж приближается. Глаза успели отметить, а память еще удержала картину одинокого кустика, стоящего так спокойно. А уже зашумело, загудело, налетело на нас и понесло!

Из хаоса, который охватил нас, я вынес настолько бессвязные воспоминания, что на их основе невозможно строить логичное повествование. Я и не пробую это делать. К тому же все происходило наперекор логике и законам природы, по крайней мере мне известным. Из проблесков в воспоминаниях я могу сообщить несколько деталей, не берясь, однако, объяснить их.

Во-первых, ветер не был ветром. Это был удар сжатого, сжиженного воздуха. Пожалуй, именно сжиженного, потому что он давил, бичевал нас струями воды, вырванной из реки.

Во-вторых, волны не росли. Они поднялись сразу, будто подброшенные подводным взрывом.

В-третьих, почему неистовство первого удара не смело нас, не перевернуло и не накрыло волнами? Умозрительно рассуждая, у нас не было шансов уцелеть в такой переделке.

В-четвертых, каким образом мы оказались на гребне огромной волны, которая выбросила, буквально вышвырнула нас на берег? Возможно, отчаянные взмахи весел помогли удержать байдарку на поверхности. Однако я не отважился бы объяснить это результатом наших усилий. Слишком быстро все произошло.

_{ВОЛНЫ, ГОНИМЫЕ ПАМПЕРО, ВЫМЫЛИ, ВЫЛИЗАЛИ КОРНИ ПРИБРЕЖНЫХ ДЕРЕВЬЕВ. НАМ ПОВЕЗЛО: БАЙДАРКУ ВЫБРОСИЛО… РЯДОМ}

Зато потом мы действовали сознательно и целенаправленно. Потерпевшим крушение, выброшенным почти чудом на берег среди ошалевших волн, вздымающихся все выше, звериный инстинкт велит спасать жизнь. Лезть на четвереньках, ползти… только бы подальше от реки. Как можно быстрее! Как можно выше! Туда, под самый обрыв!.. И все-таки мы бросились спасать байдарку.

Мы схватились за нее, вырвали из кипени, подняли и понесли. Так далеко, как только могли. Полуживые, свалились рядом с пей, хватая воздух широко раскрытыми ртами.

Откуда у нас взялись силы, чтобы, противоборствуя с ураганным безумием, перенести полную воды байдарку вместе со всем ее грузом за пределы досягаемости хищных волн, — это навсегда останется для меня загадкой.

Я горжусь своим приятелем. Немножко горжусь и собой. Разумеется, это чувство родилось позднее. Тогда мы были наполовину в невменяемом состоянии.

Полдень, и все же почти темно. Река напоминает разъяренное море. Мчатся огромные, гривастые волны. Удар памперо направлен против течения, он останавливает реку, поднимает в ней уровень воды.

Холодно. Температура резко упала. Ураган с невероятной яростью несет выхваченную из реки воду, смешанную со струями ливня.

Продолжалось все это недолго. Вскоре неистовство упало до силы «обычного» урагана. Стоя на коленях, мы с трудом вытаскиваем палатку из залитой байдарки. Конечно, не может быть и речи о том, чтобы ее поставить: ураган сбивает нас с ног. Мы просто разворачиваем мокрое полотнище и, придерживая, чтобы его не унесло ветром, влезаем внутрь. Лишний брезент мы подворачиваем под себя, приживем собственной тяжестью. Прижавшись друг к другу, лежим, как в мокром спальном мешке. Внутри мокро, а снаружи потоп.

Проходит час, два, три…

Время от времени ощущаем болезненные удары. Это вихрь швыряет в нас камнями, или, смытые дождем, они сами валятся с обрыва. Мы прикрываем головы руками и продолжаем мокнуть. Полотнище палатки пропускает воду, будто сито, оно защищает нас только от непосредственного бичевания ливнем. Мы лежим в луже, образовавшейся на резиновом полу палатки.

Лишь под вечер сила урагана ослабла. С большим трудом мы поднимаем палатку и ставим ее «по-штормовому» — сейчас она напоминает невысокую собачью конуру. Вползаем внутрь. Пусть там мокро, но по крайней мере у нас над головами что-то вроде крыши. Она хлопает по ветру, оглушительно бухает мокрым полотнищем. И все же мы погружаемся в беспокойный сон, а точнее, в полудремоту.

На следующее утро буря не стихает, дождь продолжает лить по-прежнему. Холодно. Лежа в «собачьей конуре», мы подкрепляемся холодными консервами. А воды нам хватает.

Еще одна ночь и серый дождливый день. Все еще льет, по ветер уже позволяет ходить выпрямившись, а не только ползать на четвереньках. Я решаю любой ценой разжечь костер. Мы мечтаем о глотке горячей жидкости. Вооружившись мачете, я отправляюсь на поиски выброшенной на берег доски, бревна, чего угодно, что можно было бы расколоть, чтобы добыть из середины хотя бы немного сухих щепок. Бесплодные поиски на каменистом пустынном пляже увели меня далеко вверх по реке. Лялё остался в жалко выглядевшей палатке. Он сказал, что сушит ее своим теплом.

Во время этой вылазки я встретил знакомых, точнее, они проплывали мимо. Из дождливой серости вынырнул плывший вблизи берега караван. Три большие барки и буксир. «Наш» буксир, тот самый, куда нас так сердечно приглашали в Корриеитесе, соблазняя холодильником и запасами пива. Лоцман разглядел меня из рулевой рубки. Высунулся в окно, что-то кричит. На палубу высыпает весь экипаж. Машут мне, кричат. Похоже, о чем-то спрашивают, чем-то взволнованы. Однако, находясь от них более чем в ста метрах, а также из-за ветра и дождя я не могу понять их.

Бегу вдоль берега, отчаянными жестами давая знать, что ничего не слышу.

А они, несомые течением, величественно, быстро скользят мимо. Знаю, что они не могут остановить двигатель, так как идущие позади барки наскочили бы на буксир. Я приближаюсь к нашей жалко выглядевшей палатке и вытащенному на берег «Трампу». И тогда буксир издает один за другим тревожные гудки. Из палатки вылезает разбуженный Лялё. При виде его экипаж у борта шалеет от радости. Прыгают, размахивают руками, пляшут. Сирена буксира ревет сейчас протяжным глубоким тоном. Так они и уплыли вниз по реке с ревущей сиреной и ликующим на палубе экипажем.

Окончательно эту ситуацию объяснило письмо, оставленное ими для нас в порту Парана. Первый удар памперо они переждали еще в Корриеитесе. Ураган причинил там огромные повреждения: посрывал крыши, повалил деревья, даже разрушил фабричное здание. Наши друзья с буксира беспокоились о нас, представляя грозящую нам опасность. И вдруг они видят на берегу одного лишь меня. И выброшенную байдарочку, и, как им показалось, лохмотья палатки. Только появление разбуженного сиреной Лялё рассеяло их опасения.

РЕГИСТРАЦИЯ ПРИБЫТИЯ В ПОРТ. — В ГОРОДЕ ПАРАНА Я ОСТАВЛЯЮ СПУТНИКА ПО ВИНЕ МУХИ УРЫ. — ПЛЮСЫ И МИНУСЫ ПЛАВАНИЯ В ОДИНОЧКУ

Памперо налетел внезапно, ударил неожиданно, как пресловутый гром с ясного неба. После нескольких дней с сильным ветром и дождем так же неожиданно установилась хорошая погода. Нас разбудили солнечные лучи. Переменился и ветер. Голубое небо, солнце, теплынь!

Немедленно начинаем сушиться, приводим в порядок наше снаряжение и запасы продовольствия. Бурно восторгаемся по поводу неповрежденных шпангоутов байдарки. Просто невероятно — суденышко уцелело! Даже весла не сломаны. Зато состояние наших продуктов весьма плачевное: мы лишились сахара, соли, макарон. Все это просто расплылось. Выбрасываем мокрую труху — йербу. У нас нет ни одной сигареты, а пресованный табак ни к чему: не из чего крутить папиросы. Сушим какие-то тряпки, чтобы протереть оружие. К счастью, не пострадали фотоаппараты, которые мы держали в пластиковых мешочках.

Теперь начинается кошмарная спешка: мы потеряли столько дней, нужно их наверстывать. На остатках того, что когда-то было прекрасной картой, мы намечаем конец этого этапа пути — городок Гоя.

Не может быть и речи о стирке, приведении в порядок одежды, о внешнем виде. Заржавевшие бритвенные лезвия заставляют смириться со щетиной на наших лицах. Хорошо что хоть голод нам пока не угрожает: у нас есть несколько банок консервов. Еду запиваем горячей водой. Благословением оказывается зажигалка, из которой можно «вычиркать» огонь. Прощаемся с негостеприимным берегом, с нависшим обрывом, обогащенные грустным опытом. Вывод из него такой: во-первых, по давать обманывать себя хорошей погодой, на канчас абиертас, на бескрайних пойменных протоках, лучше всего держаться поближе к берегу; во-вторых, по возможности все, включая продукты, держать в непромокаемых мешках. Причем постоянно. Эта последняя мера весьма мне помогла, и, более того, она спасла мне жизнь. Но это потом. А пока «Трамп», снова отправляясь в путь, напоминает цыганскую кибитку: вместо затеняющего тента мы развесили штаны, рубашки и другие принадлежности туалета.

Гребем с утра до сумерек. Погода хорошая, но настроение ниже среднего. На третий день входим в порт Гоя. Я пишу «входим», как подобает писать о судне.

Утопающий в зелени и цветах городок Гоя лежит далеко от берега, к порту от реки ведет канал. С кратким пребыванием в Гое у меня связано воспоминание о забавном эпизоде. В порту мы появились в полдень. Ни души! В чем дело, черт возьми? Начать нужно с поисков «властей». Пристаем к пустому мосту у здания префектуры. Лялё остается в лодке, а я отправляюсь на поиски. Через широко распахнутые двери вхожу прямо в святая святых канцелярии. За барьером дремлет сержант с импозантной фигурой.

Еще с давних времен, когда я призывался в армию, у меня сохранилось огромное почтение к шуткам, скажем, взводного, не говоря уже о сержанте. Автоматически ставлю «ноги вместе» и с помощью плетенных из веревки подошв шлепанцев пробую изобразить стук каблуков. Голова начальника медленно поднимается, и он вперяет в меня испытующий взгляд:

— Хотите зарегистрировать прибытие в порт? Вы капитан? Лоцман?

Я докладываю о прибытии в порт и для увеличения своего престижа сообщаю:

— Капитан-владелец.

Полусонным, однако очень критическим взглядом я был осмотрен с ног до головы. Мне становится стыдно за свое небритое лицо, грязную рубашку, рваные штаны и шлепанцы. Открывается внушительная книга, берется перо в руки и:

— Название судна, тоннаж, осадка?

Я, не раздумывая, вдохновенно отвечаю:

— «Трамп». Тоннаж — ноль, запятая, ноль тридцать пять. Осадка при полной погруженности чуть более полуфута.

Он записывает. Заполняет соответствующие рубрики. Следующие вопросы:

— Порт приписки?

— Виррей Мело, номер такой-то и такой-то… Буэнос Айрес.

Он уже собирается записать, по что-то настораживает его. Откладывает ручку, закуривает сигарету. У меня при виде табачного дымка текут слюнки.

— Виррей Мело? Это в южном бассейне?

— Нет, шеф. Виррей Мело — это почти в центре города. Я там живу.

— Вы живете в порту?

— Вовсе нет, — отвечаю я. — Почти в центре города. А мое судно в разобранном виде я держу у себя под кроватью.

Не знаю, как пришло мне в голову сказать правду, чистую правду. Окаменевшее лицо сержанта начинает менять цвет, оно темнеет, становится пугающе-пурпурным. Он молчит, упирается руками в стол и медленно поднимает свою импозантную фигуру. А я… стушевываюсь, отодвигаюсь в сторону дверей.

Неизвестно, чем бы окончилась эта сцена, если бы, к счастью, не появился, весело посвистывая, сам префект. Разумеется, он знал о нашей экспедиции и был предупрежден о ней специальным письмом вышестоящих властей. Все переменилось. Как пончики в масле, купались мы в благожелательности. А со строгим сержантом был заключен пакт о ненападении.

Если бы я издавал путеводитель для туристов, наверняка дал бы в нем город Гою со звездочкой-сноской: «Симпатичные люди и… мороженое». В уютном кафе на рынке мороженое было изумительным. Я и представить не мог, что Лялё способен проглотить такое количество, с каким он управился. От обморожения внутренностей его спасла спешка. В тот вечер мы разбили палатку значительно ниже Гои.

Спешка. Она тоже может быть скучной, может выхолостить из путешествия самое существенное — непосредственный контакт с окружением, познавание, наблюдения вблизи, эмоции. Как часто проклинал я злополучное пари, вынуждающее мерить путешествие временем, расстоянием, скоростью. Как ничтожна ценность ожидаемого выигрыша — ящика с дорогим напитком — по сравнению с потерей того, что человек может как следует рассмотреть, изучить, пережить лишь один раз в жизни.

Мы спешим, наверстываем потерянные дни, машем и машем веслами. День за днем. Вода и небо. С левой стороны, словно на киноленте, проплывает высокий обрыв корриентипского берега. Правого мы или совсем не видим, или он маячит лишь как черточка на далеком горизонте. Плес за плесом. Река — без конца и края.

На этом участке мы встречаем странные, нигде раньше не виданные суда. Большие, двух- и трехпалубные. Суда-клетки, наполненные беспокойным мычанием четвероногих пассажиров. У нас нет времени подойти ближе, расспросить у экипажа, откуда они плывут, сколько времени длится путешествие обреченных. Мы знаем лишь, какова конечная цель этого транспорта. Бойня. Но эта сторона жизни Большой Реки осталась за пределами моего знакомства с ней.

Вот мы минуем несколько расположенных на высоком берегу огромных консервных фабрик с дымящимися трубами, с многоэтажными цехами. Там, наверху, поселок с чистенькими домиками. А на крутом обрыве привлекают внимание выбитые, выдолбленные в твердой глине многоэтажные пещеры. В отверстия вставлены оконные рамы, двери. Некоторые прикрыты кусками гофрированного железа, досками от ящиков. Из них высовываются торчащие вверх жестяные трубы-дымоходы, а иногда шесты с радиоантенной. Отдельные квартиры соединены вырубленными в глине или сооруженными в виде балкончиков головоломными галереями. Здесь целые поселки современных пещерных людей. Нетрудно догадаться, что они возникли в связи с дымящимися наверху фабричными трубами.

_{ПАРАГВАЙСКИЕ ПРАЧКИ СПАСАЮТСЯ ОТ СОЛНЦА ПОД ТАКИМИ ВОТ ЗОНТАМИ}

У подножии обрыва, над рекой, возится детвора. На мелководье, сидя на поставленных в воду табуретках, стирают женщины. В широкополых соломенных шляпах, каждая под укрепленным на шесте тентом. Стирают, как это делают деревенские женщины: бьют белье вальком, а сами в это время судачат о своих делах. Далеко по реке несется стук и гомон. Когда показывается наша байдарка, все стихает. Подплыть к ним, спросить: ке тал (что слышно)? Или, может быть, задать просящийся на язык вопрос: а как вы там живете, когда ударяет памперо или затяжной дождь превращает глину в липкое месиво, а с обрыва стекают потоки жидкой грязи? Где вы тогда спасаетесь?

Нет, это не те вопросы, какие может задавать чужак, на такие вопросы чужаку не отвечают. А то, что мы чужаки, об этом нам сообщает прерванный стук вальков, молчаливые взгляды. Чтобы преодолеть это отчуждение, нужно время. Но времени у нас нет.

Мы проплываем мимо женщин, лишь здороваясь с ними. Отвечают они сдержанно. Тишина. Только за нашими спинами, когда байдарка уже далеко отплыла, общий гомон поднимается снова, и с удвоенной силой. Однако ударов вальков не слышно: нас, видимо, обсуждают.

Тянутся однообразные дни. Судовой журнал беден записями. Плывем торопясь, все еще наверстывая потерянное время. Мы вошли в график, даже опередили его, хотя течение слабое и нам мешает ветер из той неприятной разновидности, которую моряки называют «вмордувинд».

У нас была еще одна встреча с памперо. Недолгая, но сильная буря. Нам опять повезло: мы были неподалеку от острова. Пригодился и приобретенный ранее опыт. Не стану всего описывать, пусть об этом лучше расскажет фотоснимок подмытых, вылизанных высокими волнами корней и стволов прибрежных деревьев. Они были для нас хорошей защитой.

Беспокоил меня Лялё, с парнем творилось что-то неладное.

Город Парана — столица провинции Энтре-Риос, этой богатой плодородными почвами аргентинской Месопотамии, расположенной между реками Параной и Уругваем[51]. Раскинутый на высоком берегу, среди холмистой местности, он выглядит совсем иначе, чем города на аргентинской равнине. Красивый город. В истории этой молодой страны ему отведена достойная страница. В середине XIX века какое-то время Парана была столичным городом, резиденцией федерального правительства, которое вело тогда войну с правительством Буэнос-Айреса[52]. Именно в ту пору в город Парана из далекой Патагонии прибыли послы грозного вождя арауканов Кальфу Кура (Небесный Камень) во главе с его сыном Номун Кура (Каменная стопа). Здесь «чрезвычайный посол» был торжественно окрещен — в первый, но не в последний раз. Крестным отцом был президент Хосе Урказа. Затем посланник-неофит двинулся в родные края, в удаленные на две тысячи километров патагонские пампасы, чтобы, приняв знак власти — «Токи Кура» (каменный топор), вернуться к вере отцов и заниматься набегами, во время которых он доходил почти до Буэнос-Айреса.

События из истории, но разве далекой? Ведь именно сына этого «Последнего Владыки Пампы», касика Альфредо Номун Кура, и встретил я в 1962 году на конгрессе араукапологов в Патагонии. Он представлял тогда самое могущественное племя арауканов — мапуче. Спустя три дня, оскорбленный белыми, он покинул заседание конгресса.

Оставим, однако, давнюю и недавнюю историю. Во время моего плавания город Парана тоже сыграл историческую роль: я лишился там экипажа.

Не было ни катастрофы, ни дезертирства. Официальным, так сказать, дипломатичным поводом послужил приближавшийся тогда срок вступительных экзаменов в университет. Сейчас без всяких обиняков можно сообщить подлинную причину. Она может быть наглядным примером того, как крошечная мушка способна перечеркнуть планы людей.

Муха ура, называемая так на языке гуарани, прокусывает кожу и откладывает под нее яичко, к счастью, всего лишь одно. Спустя некоторое время из него вылупляется прожорливая личинка, которая дышит через отверстие, проделанное мухой при кладке яйца. Паразит растет, жиреет, достигает в длину полутора сантиметров, превращается в куколку, а затем из расширенного отверстия вылезает на белый свет новая ура. А тем временем под кожей жертвы, естественно, образуется болезненный гнойный нарыв. Появляется опасность общего заражения крови.

В этих краях ура — бич не только домашнего скота и других четвероногих существ. Помню подстреленного тукана, на теле которого я нашел три нарыва с созревающим потомством мухи ура. Видимо, большой клюв птицы не годился для тонкой процедуры извлечения паразитов. Мама ура не брезгует и человеческой кожей, пользуясь любой возможностью подложить под нее «кукушечье яйцо». Что откормка такого червячка собственным мясом не доставляет никакого удовольствия, я знаю из собственного опыта. Правда, из меня не вылетела ни одна муха. Меня научили прерывать процесс развития личинки и ликвидировать болезненный нарыв способом простым и радикальным. Как только кожа начинает чесаться и под ней прощупывается в этом месте что-то твердое, а из отверстия сочится гной, можно не сомневаться: ура. Тогда нужно приложить к отверстию кусочек свежей солонины и тщательно залепить пластырем. Лишенный притока воздуха, паразит будет стремиться к поверхности и через отверстие начнет въедаться в солонину. Непременное условие: операцию эту следует проделать как можно раньше.

Ну а если ура коварно отложит яйцо в таком месте, которое, допустим, трудно осмотреть? Именно так получилось с Лялё. Уже за несколько дней до прибытия в порт Парана я стал обращать внимание на то, как он странно ведет себя. Усаживался осторожно, как-то боком, что-то подкладывал себе под ягодицы. Упрямый парень. Или он не понимал серьезности своей «болезни», или стеснялся сказать мне о ней. Откормил он уру, что тут говорить. И было уже поздно прибегать к лечению солониной. Болячка выглядела отвратительно. Каждый байдарочник поймет, каково грести, если у тебя нарыв на ягодице.

Обстоятельное лечение требовало времени. Мы же им не располагали. И Лялё остался в Паране. Маленький Давид победил великана Голиафа. Муха, жалкая муха лишила меня замечательного спутника.

Невеселым было наше прощание. Настроение нам не улучшили ни радушие новых знакомых, ни энтузиазм прессы. Лялё был удручен. Ничего не поделаешь: не повезло. Мне тоже не повезло.

_{НЕГОСТЕПРИИМНЫ ОБРЫВИСТЫЕ И ГОЛЫЕ БЕРЕГА НИЖНЕЙ ПАРАНЫ}

Из порта я выплываю в сопровождении кортежа моторных лодок. По прибрежному шоссе мчит кавалькада моторизованных болельщиков. Последние пожелания, возгласы. Моторки возвращаются, шоссе сворачивает от берета. Я остаюсь один. Один на один с Параной.

Последняя фраза звучит несколько выспренне, но, однако, соответствует и действительности, и моему самочувствию. Я подвожу краткий итог тому, что мне предстоит, обдумываю план путешествия.

Мне осталось проплыть еще более семисот километров. До необдуманно назначенного срока прибытия в конечный пункт у меня есть две недели. То есть в среднем на каждые сутки приходится пятьдесят километров. Это не много, но и не мало. Река в ее нижнем течении движется довольно лениво. Начало марта здесь — ранняя осень. Неустойчивая погода, боковые или даже лобовые ветры. У легкой двухместной байдарочки сейчас появился недостаток: с одним гребцом на заднем сиденье нос у нее задирается вверх, что создает большие трудности в ветреную погоду. Напрашивающийся вывод: я должен использовать каждую минуту затишья, должен любой ценой делать запас километров — на черный день. Плавание в одиночку еще неудобно и тем, что практически исключает возможность пополнять провиант в прибрежных городах и селениях: нет второго человека, который сторожил бы лодку и имущество. Поэтому на дне байдарки лежит двухнедельный запас продовольствия. Я подобрал его так, чтобы как можно меньше времени тратить на приготовление еды. Спешка заставляет забыть о реке-кормилице, о рыбной ловле и охоте. Потрошить, чистить, готовить добычу — все это требует слишком много времени. Значительно проще открыть банку с консервами и съесть их, не вылезая из лодки.

Прошу извинить меня за перечисление, быть может, скучных подробностей. Но в скором будущем они оказались обстоятельствами весьма существенными.

К счастью, погода хорошая. Наученный встречей с памперо, я предусмотрительно все закрепил, привязал к каркасу байдарки, вещи «нежные» — в пластиковых мешочках. В ногах стоит большой чайник. Раз в сутки я завариваю в нем мате, в кипящую воду бросаю несколько горстей йербы. Крепкий напиток не только хорошо утоляет жажду, но и прогоняет сонливость.

Меняется характер берегов. Левый, все еще принадлежащий провинции Энтре-Риос, становится ниже и расчленяется. Зато правый вздымается отвесно. Ширина реки между ними измеряется километрами. Я стараюсь не выходить на середину больших проток. Только при совершенно падежной погоде и полном безветрии я вывожу байдарку на главный стрежень разветвленной на рукава Параны. Вдоль стрежня течение самое быстрое, самое благоприятное. На буях, обозначающих фарватер, цифры километража. Я контролирую пройденное расстояние и знаю, сколько мне осталось. 750 километров, 700, 580, 500…

Если поднимается ветер, то делать нечего — приходится приставать к берегу и ждать. Против ветра я не в состоянии грести, сильные порывы даже толкают байдарку вспять. Ветер — это вынужденный отдых. Лишь два-три раза, когда небо затягивалось тучами и грозило ливнем, я позволил себе роскошь поставить палатку. Здесь часть времени я греб, плывя до самых сумерек, чтобы в последний момент, светя себе фонариком, разложить на берегу палатку и одеяла, завернуться в них и, как заяц у кочки, дремать, пока не покажется луна. Лунными ночами я дорожил. Используя затишья, я плыл, плыл и плыл.

Эти лунные ночи запечатлены в моей благодарной памяти. Хотя, собственно говоря, вокруг ничего особенного не происходило, они были такие живописные! Серебряный свет, заливающий реку, темный контур берега, видимого с одной или с другой стороны, тишина, которую нарушали лишь легкие всплески разрезаемой носом воды и звук падающих с весла капель… Я откладывал весло и давал течению сносить себя. Тишина тогда была такая, что слышалось чуть ли не пульсирование собственной крови. В ясные ночи я старался держаться стрежня — из-за течения и красных огоньков, горевших на некоторых буях. Если я дремал, то чутко, настороженно. На сонной реке шум приближающегося судна или моторной барки доносился издалека и сразу будил меня. Тогда я уходил с фарватера. И лишь когда луна опускалась и вот-вот должен был наступить мрак, я искал берег и биваковал до утренней зорьки.

Такой распорядок дня и ночи, то есть плавание без отдыха, позволил мне опередить свой график. Уже в запасе у меня был целый день, два дня, три… Однажды я отмахал за сутки более ста километров.

Я встречал в те дни старых знакомых. Прежде всего, большой пассажирский пароход «Сьюдад де Буэнос-Айрес», который мы первый раз увидели в порту Корриентесе; несколькими днями позже он обогнал нас, плывя к столице. Сейчас мы проходим мимо друг друга по фарватеру. С высоких палуб пассажиры махали платками и шляпами. Видимо, им кто-то рассказал об удивительной байдарочке.

Зато несколькими днями позже… О, про это я должен рассказать поподробнее. Итак, еще через несколько дней я снова увидел «Сьюдад де Буэнос-Айрес». Он уже возвращался из Корриентеса и догонял меня, плывя вниз по реке. Я испугался: было похоже, что «пассажир» взял курс прямо на меня, словно бы не видя моей скорлупки. Он быстро приближался, вырастал надо мной. В панике, гробя изо всех сил, я стал улепетывать с его дороги. Ведь грозило не только столкновение (если можно назвать столкновением тот момент, когда огромный пароход проплывает над крошечной байдарочкой), но и опасность, что байдарка будет перевернута большой волной, которую поднимает судно. Я не догадывался о намерениях капитана. На некотором расстоянии от меня он застопорил машины. Все медленное скользил по воде колосс, пока наконец не остановился, несомый только течением. Мы оказались почти «борт о борт», с промежутком между нами в несколько десятков метров. На палубах полно пассажиров. Кричат, размахивают руками… Отчетливо вижу на мостике капитана. Он подносит ладонь к козырьку фуражки. И сирена… Ревет сирена. Раз, другой, третий. Нет, это не сон. Это большой «пассажир» приветствует моего «Трампа», салютует ему. Как ответить на такие почести? Как отсалютовать? Я знаю, что это делают, поднимая и опуская флаг. Но мой флажок намертво прикреплен к верхушке мачточки. Поэтому, набрав полные легкие воздуха, я приветствую «Сьюдад де Буэнос-Айрес», капитана и пассажиров диким воплем, победным кличем индейцев гуарани — сапукай:

— Пиу… иипу… пиийа… йаа…

Не знаю, что подумали по этому поводу пассажиры, но экипаж, несомненно, понял: ведь это люди речные, с Большой Реки. Капитанская рука снова поднялась к козырьку, еще раз прогудела сирена, потихоньку заработали машины. Осторожно, не поднимая волн, «пассажир» отправляется по своему маршруту.

Эту встречу я помню хорошо, потому что тогда я в последний раз видел красавца «Сьюдад де Буэнос-Айрес». Годом или двумя спустя в результате столкновения он затонул в том месте, где ели каются реки Парана и Уругвай. Погибло много пассажиров, не удалось найти и тела капитана. Морские трагедии случаются не только на море.

В среднем и нижнем течении Параны я не раз проплывал мимо останков затонувших кораблей. Лишь иногда, как предупредительные буи, высовывали из воды жалко выглядевшие верхушки мачт. Говорят, большинство катастроф здесь — это результат налетов памперо.

НЕЛЕГКА ВСТРЕЧА С ЦИВИЛИЗАЦИЕЙ. — В ПОРТУ РОСАРИО РАЗВЕВАЮТСЯ ФЛАГИ ВСЕХ СТРАН МИРА. — ПОЛЬСКИЙ ФЛАГ И ОДНО ПОЛЬСКОЕ СЛОВО. — ГРЯЗЕВАЯ ВАННА НОЧЬЮ В ВИЛЬЯ КОНСТИТУСЬОН. — АНГЛИЙСКИЙ «ФРАХТОВИК» НЕ ЗАМЕЧАЕТ МОЕГО «ТРАМПА»

У МЕНЯ ЧЕТЫРЕ ДНЯ И ТОЛЬКО СТО ТРИДЦАТЬ КИЛОМЕТРОВ ДО ЦЕЛИ. — СУРЕСТЕ. — ГРОЗА ОСТРОВИТЯН, ЖИТЕЛЕЙ ДЕЛЬТЫ. — ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ, ПОСЛЕДНИЙ ШАНС. — ГРЕСТИ… ТОЛЬКО ГРЕСТИ! — РИО КАПИТАН ОКАЗАЛАСЬ В ДРУГОМ МЕСТЕ. — ДОБРОЕ СЛОВО И ЯБЛОКО ПРИДАЮТ СИЛЫ В ПУТИ. — НИКТО НЕ ОЖИДАЛ, ЧТО Я УСПЕЮ, И ВСЕ ТАКИ…

Взгляните на карту. Парана не только самый важный и самый длинный речной путь Аргентины. Она еще перерезает три большие провинции: Энтре-Риос, Корриентес и Мисьонес. Говорю «перерезает», потому что на всем ее протяжении нет ни одного моста. А длина этой реки — две тысячи километров. Шоссе доходят до берега и отходят от него с противоположной стороны. Вагоны, грузовики, легковые автомобили перевозятся на судах-паромах. Такие паромы берут за один раз несколько десятков тяжелых вагонов или машин. Но переправ немного, всего четыре. Добавим еще, что по капризной реке не всегда возможны такого рода переправы.

А железная дорога? Ведь Буэнос-Айрес связан железнодорожным сообщением с Посадасом, столицей провинции Мисьонес. Скучное, длящееся почти двое суток путешествие на поезде на одном из участков становится довольно своеобразным. В Зарато, на берегу Параны, железнодорожная колея кончается. Поезд вкатывают на паром, называемый по-английски ферриботом. На палубе разместились три железнодорожных пути. Но на другом берегу шпал и рельс нет. Низкий берег здесь представляет собой, собственно, вереницу островов. Поэтому феррибот, ведя весь состав с пассажирами, сидящими в своих купе, плывет вверх по реке. Левобережный порт, где начинается продолжение железнодорожной линии, расположен отсюда в нескольких часах ходу.

А пассажирам поезда, отправляющегося из Буэнос-Айреса в столицу Парагвая Асунсьон, предстоит еще более разнообразное путешествие, поскольку в Посадасе они второй раз переправляются через Большую Реку тоже на ферриботе, не выходя из вагонов. Поездка длится трое суток, а иногда дольше. Несколько раз я ездил по этой линии и по собственному опыту знаю, что расписанию соответствует лишь время отправления с начальной станции. Поездку «на поезде по реке» трудно распланировать до минуты: у реки свои капризы. Во время одного из последних наполнений Парана так взбунтовалась, что единственным средством сообщения между тремя провинциями был воздушный транспорт.

Сейчас я как раз встречаю такой феррибот. Не опасаясь его, подплываю ближе. Приземистый, широкий и плоский гигант илы нет медленно, не поднимая большой волны. Река здесь более цивилизованная. Не берега, а именно сама река. Я даже встретил на ней — вот чудо — канонерку! Серую, воинственную, с пушечками. Причем парагвайскую. В соответствии с какими-то там договорами и трактатами республика Парагвай, не имеющая морских границ, имеет доступ к морю лишь по Паране. В короткой, по яркой истории государств Южной Америки есть страницы, на которых описываются стычки между морскими… простите, речными флотами воюющих сторон. И это было не так давно — во второй половине XIX века.

Я уже недалек от цели. Она там, где Большая Река начинает двоиться, троиться, разделяется на бесчисленное количество малых и больших рукавов. Короче говоря, у начала знаменитой дельты Параны. Вечером я устанавливаю палатку на берегу острова под свисающими ветвями плакучей ивы. Дорога больших судов отклонилась к северо-востоку. Я приплыл сюда по какому-то из рукавов. Остров, должно быть, длинный, края его не видно. Не заметил я и следов человека, так что остров, наверное, безлюден.

Чувствую себя великолепно. Считая от сегодняшнего вечера, у меня еще четверо суток до условленного срока прибытия. Точнее сказать, я должен доплыть к полудню на пятый день. Такой я накопил запас времени. Обещаю себе чудесную, спокойную прогулку среди диких островов верхней части дельты. Это будет достойным концом экспедиции. Я даже подумываю о том, как в последний день, под вечер, когда буду почти у цели, «в нескольких шагах от дома», отыщу подходящее место и поставлю к ночи линиас на суруби. На плесах дельты эти похожие на сомов великаны не редкость. О приманке мне беспокоиться нечего, парочку багре я поймаю в любой момент. А потом с шиком финиширую, таща за байдаркой пойманную суруби. Разумеется, суруби солидных размеров. В воображении я уже вижу удивленные лица друзей, которые ведь будут ждать меня в условленный день.

Я настолько взбудоражен заманчивыми прожектами, что легкомысленно не замечаю вырастающую на востоке темную полосу, не. обращаю внимания на жалобные крики водяных курочек в зарослях. А ведь речные люди знают: вечерний плач водяных курочек — это верный признак перемены погоды.

Мои кулинарные хлопоты в ту пору были до предела упрощены: ведь после встречи с «англичанином» у меня осталась лишь одна кастрюля. Или грею в ней воду для мате, или варю похлебку. В тот вечер у небольшого, уютного костра я готовлю ужин не столько изысканный, сколько основательный. В горячей золе подогреваю вскрытую банку мясных консервов. Вспоминаю об этом потому, что съеденного тогда солидного количества горячей нищи должно было хватить мне надолго…

В палатке стелю удобную постель. Похолодало, поэтому я герметически закрываю вход. Сигарета перед сном — и, беззаботно прислушиваясь к испуганным жалобам водяных курочек, я погружаюсь в блаженную дремоту…

Меня будят шум деревьев, какие-то удары по палаточному полотнищу. Мгновенно прихожу в себя. Сажусь, прислушиваюсь в темноте. Неужели?..

Меня соблазнило умиротворяющее очарование плакучей ивы, под которой я и поставил палатку. Сейчас свисающие до самой земли ветви хлещут по полотняному домику, вминают внутрь его стены. Я уже различаю шум реки. Поднялись волны, бьют о берег. Слышу, как барабанят капли дождя, сначала редкие, а через минуту дождь бьет резкими порывами.

Суресте? Неужели это юго-восточный ветер? Тот самый, которого так боятся, к которому с таким почтением относятся островитяне, жители дельты? Ветер, который дует против течения плывущей здесь на юго-восток реки, останавливает ее поток, оборачивает его вспять? Ветер — причина неожиданных наводнений?

Суресте может неистовствовать в течение нескольких дней. Я знаю об этом по собственному опыту. Не раз пережидал я его набеги там, в низовьях этой самой дельты, в доме друзей. Но то было другое дело. Никого не беспокоило, что река течет прямо под полом стоящего на высоких сваях дома, что в моторку вскакиваешь прямо с порога веранды. А сейчас обратная дорога отрезана. Под угрозой срок прибытия к финишу!

Вечером, обманутый благим покоем угасающего дня, я не натянул над палаткой дополнительной защитной крыши. Сейчас расплачиваюсь за это. Гонимые ветром полосы дождя пробивают палаточное полотно. Уже чувствую на лице липкие мелкие брызги. Нельзя допускать, чтобы внутри палатки стало сыро. Ощупью нахожу свернутый брезентовый навес, раскрываю «молнию» и выхожу наружу, под ливень.

Нелегко было развернуть брезент, найти в темноте колышки, привязать к ним шнуры и натянуть их. Ветер вырывал из рук мокрое полотнище. Нужно было также побеспокоиться о байдарке. Как хорошо, что вечером я разгрузил ее и все сложил в палат-i.с. Вытаскиваю пустую байдарку на берег, кладу вверх дном позади палатки и наконец привязываю ее к стволу плакучей ивы — на всякий случай, хотя место для лагеря и выбрал достаточно высокое, в двух метрах от уровня воды, от вчерашнего ее уровня, поскольку суресте может преподносить всякие сюрпризы.

В палатке, вновь плотно закрытой, я вытираюсь и сушусь. Отыскиваю свечку, зажигалку. Как полезна эта привычка класть все на постоянные места. Не нужно переворачивать все снизу до верху, без труда можно найти любую вещь на ощупь. Только теперь я одеваюсь. Натягиваю даже свитер. Значительно похолодало, и это утверждает меня в мысли, что виновник, действительно, суресте. Именно юго-восточный ветер так резко понижает температуру.

Свеча горит ровным пламенем. Кастрюля для разнообразия служит сейчас вместо подсвечника. В палатке, которая приведена в состояние готовности к худшему, тихо. От все более разыгрывающейся бури мой микромирок отделен двойной полотняной стенкой. Прислушиваюсь к завыванию и свисту ветра, ударам бьющих о берег волн, шуму раскачиваемых бурей деревьев, шелесту ливня — и… я спокоен. Можно даже назвать это спокойным отчаянием. Да и чему раздражаться? Тому, что я пойман, заточен на острове? Стихия виновата. Плетью обуха не перешибешь. Остается лишь ждать, когда суресте утихнет. Засыпая, я радуюсь. Даже в такой паршивой ситуации можно найти что-то вроде удовлетворения. Я радуюсь, что случайно поставил палатку входом на восток. Благодаря этому порывы ливня принимает только ее задняя, более непромокаемая стенка. Хорошо, что, ставя вечером свой домик, я делал все без спешки, основательно, как полагается. И колышки вбил глубоко, и место выбрал за стволом раскидистой ивы. Этот ствол несколько укрывает меня сейчас с востока от атак суресте. Чувство улитки, которая, спрятавшись в раковину, считает, что она в безопасности. Или чувство страуса, который, спрятав голову в песок, думает: «Все в порядке».

Следующий день не принес перемен к лучшему. Наоборот, гроза усилилась, дождь разошелся не на шутку. Делаю все, что только можно, лишь бы палатка внутри была сухая. Перед тем как выбраться наружу, раздеваюсь, накидываю на себя только плащ. Возвращаясь, оставляю его мокрым у входа.

Сразу хватает меня в свои объятия мокрый ветер, дождь заливает глаза. Темные, тяжелые тучи мчатся низко, кажется даже, прямо над верхушками деревьев. А деревья склоняются, гнутся перед бурей. Она схватила, разметала ветви плакучих ив, трясет и поднимает их высоко кверху. Мрачно и грозно выглядит река. Я вижу только небольшой участок: дождевая завеса закрывает все непроглядной серостью. Но достаточно и того, что я вижу. Река бурлит, она испещрена пенистыми греблями воли, бегущих против течения!

Река словно набухла, вздулась. В течение этой ночи воды прибыло, пожалуй, на метр. Что будет, если не уменьшится, не утихнет ярость суресте?

Я ползаю по размякшей земле, проверяю оттяжки палатки. Нужно немного ослабить намокшие и натянутые, как струны, шнуры. Они могут лопнуть или вырвать колышки. Но у меня по крайней мере нет хлопот с водой для питья: я ставлю кастрюлю под край палаточной крыши, и через минуту она полная. С этим запасом воды возвращаюсь в свой домик. Растираюсь махровым полотенцем и снова укладываюсь спать. Ничего другого мне не остается. Жизненное пространство ограничено колышущимися стенками палатки и четырехугольником пока сухого пола. Могу лежать, сидеть. Голод мне не угрожает. У меня есть мясные консервы, сахар, бесполезная йерба, две банки сгущенного молока. Все это я запиваю дождевой водой. Не требуется, видимо, пояснять, что все я ем холодным. Долго буду вспоминать вечерний ужин и веселый костер. Так прошел первый день. Ночью я несколько раз просыпался, прислушивался: не утихает ли буря? Шаткая надежда!

На следующий день я с беспокойством обнаружил, что уровень реки значительно поднялся. Еще полметра — и вода дойдет до палатки. Продираюсь через заросли в глубь острова, ищу место, расположенное хоть чуть-чуть повыше. Но, увы, как обычно бывает в дельте, на островах из нанесенного речного ила местность понижается к центру. Самая высокая часть прибрежная. В нескольких сотнях шагов от берега я уже бреду в воде. Возвращаюсь в отчаянии. Если уровень воды достигнет палатки, останется только перевернуть байдарку, побросать в нее все, заплыть как можно глубже в залитые заросли, привязаться там и… ждать.

Третий день. Как это все назвать? На море, как известно, шторм. Но на реке? Не нахожу подходящего слова. Удовлетворимся поэтому местным названием, так много говорящим здешним островитянам, — суресте. Утешительным, пробуждающим по крайней мере искорку надежды есть только то, что река вздымается медленней. За последние сутки прибыло около двадцати сантиметров. Быть может, мне удастся избежать сомнительного удовольствия плавать между кустами?

Зато внутри палатки меня ждет неприятность: на резиновом полу скапливается вода. Третьи сутки идет ливень и напирает ветер. Палатка начинает пропускать воду там, где швы соединяют стенки с полом. Мое жизненное пространство уменьшается. II укладываю под себя, под постель, все, что только можно: багажные мешки, полотняный тент, который так хорошо защищал нас от солнечного жара там, в верховьях, парус, ненужные принадлежности туалета. Вытираю лужицу полотенцем, выжимаю его и снова вытираю. И так без конца.

Четвертая ночь… Самая тяжелая. Кончились свечи, которые я так экономил. Лежу в темноте, в мокрой темноте. Меня трясет. Неужели вернулась заполученная много лет назад африканская лихорадка?

Я узник суресте. Он налетел неожиданно, пленил меня, перечеркнул розовые мечты о триумфальном конце экспедиции. Приблизительно я представляю, где нахожусь. Помню цифры на последнем буе. Я проплывал мимо него три дня назад, покидая торную дорогу больших судов, заплывая в этот спокойный и живописный рукав. До финиша мне остается каких-нибудь сто двадцать — сто тридцать километров. На этот пустяк у меня было четыре с половиной дня. А сегодня? Все переменилось. Непогода не только подмяла меня и давит дальше, но и разграбила мой запас времени, которое я с таким старанием накапливал. Я проиграл. Это ясно, незачем обманывать себя иллюзиями. Я не совершил ни одной ошибки, мне не в чем упрекнуть себя, разве только в том, что я согласился на пари, согласился надеть на себя путы заранее установленного срока. Тут сыграла свою роль моя спортивная жилка. А в спортивной игре нужно уметь не только выигрывать, но и проигрывать.

Четвертый день «плена». Беглый взгляд на реку — уровень ее падает. Снизу против течения еще идут волны, но они более мирные, не украшенные белопенными гребнями. Буря идет на убыль, это уже не шторм, а просто сильный ветер. И дождь уже не бичует струями, а начинает моросить. Выдохлась буря, утихает суресте.

Мне опротивело сидение в палатке. Мокрый, как курица, я хлопочу вокруг нее: подтягиваю одни растяжки, ослабляю другие. Гюли к ночи дождь перестанет, надо будет обязательно вытащить из палатки все, что намокло (а намокло буквально все), развесить на ветру и сушить, сушить. Перспектива провести еще одну ночь в этой сырости слишком уж невеселая. Стараюсь успокоить себя, внушая, что ведь в конце концов дождь должен перестать, что ветер поможет сушить одежду. Время от времени выжидающе поглядываю на небо. И вдруг неожиданная мысль…

Кто сказал, что я обязан тут мокнуть, ожидая, когда распогодится? Кто сказал, что я уже проиграл пари? Срок истекает только завтра в полдень.

Быстрый подсчет: который час, не знаю, часы давно стоят, а солнца не видно. Пожалуй, близко к полудню. Значит, у меня еще целые сутки, даже, быть может, чуть больше. Не будь ветра, встречного ветра, то эти сто двадцать оставшихся километров, если подналечь как следует…

Ветер, правда, еще такой сильный, что компенсирует скорость течения, он будет даже относить байдарку назад, но, гребя непрерывно, я все равно стану продвигаться вперед. Медленно, с трудом, но вперед!

Меня охватил порыв энергии, затеплилась искорка надежды. Нельзя терять ни минуты времени. Дьявольская спешка. Переворачиваю байдарку, стаскиваю ее вниз, спускаю на воду. Из палатки выношу вещи, которые должны быть под руками. Вырываю из топи колышки, снимаю дополнительный навес. Сникает, бессильно падает мой домик. Ползаю по нему на четвереньках, сворачиваю палатку вместе со всем ее содержимым, со всем, что было внутри. С трудом поднимаю длинный, тяжелый тюк и укладываю его в передней части байдарки. Это нагружает носовую часть, заставляет ее чуть опуститься: важное обстоятельство, когда гребешь против ветра. Чтобы уменьшить сопротивление, вынимаю из гнезда и разбираю мачту. Помня о печальном опыте, креплю все шпурами к шпангоутам байдарки.

Лагерь я ликвидировал прямо-таки в авральном темпе. И вот я на реке. Плыву. На дождь я сейчас не обращаю внимания, самые грозные враги — это встречный ветер и волны. Приходится здорово стараться, чтобы идти курсом против ветра, чтобы волну принимать носом. Каждая, даже самая короткая заминка в гребле приводит к тому, что ветер ставит байдарку боком, сносит назад.

Я превратился в автомат. Никаких резких, сильных гребков, работать веслом нужно спокойно, размеренно, без передышек. Силы свои я должен распределить на долгий, очень долгий ряд часов. Мой союзник течение и мой враг встречный ветер пока уравновешивают друг друга. Я продвигаюсь вперед лишь за счет гребли, медленно, убийственно медленно. Было бы наивным мечтать о том, что в таких условиях я преодолею столько километров к завтрашнему полудню. Однако я надеюсь на удачу и как-то внутренне убежден, что вскоре встречный ветер стихнет или изменит направление. А тогда, может быть…

Нужно лишь как следует смотреть, чтобы не затеряться, не заблудиться в лабиринте дельты, среди всех этих рукавов, речек, каналов, среди бесчисленного множества островов и островков. В памяти у меня хранится столько раз рассматриваемая и изучаемая карта огромного треугольника дельты. Помню, что в его норшине Большая Река раздваивается на два главных рукава. Южный рукав — это Парана де лас Пальмас, а северный — Парана Гуасу. Потом они еще раздваиваются, растраиваются. Среди более мелких рукавов самые большие, самые главные — это Парана-браво и Парана-мини. Мне нужно попасть на Парану де лас Пальмас, которая течет ближе всего к южной стороне треугольника дельты. Я должен опознать ее хотя бы по ширине. В нижней ча ти дельты от берега до берега около трех километров, так что и здесь она не должна быть намного уже.

В протоке, где я был пленен суресте, есть течение, и где-то она должна сливаться с Параной де лас Пальмас. Мне нельзя соблазняться более короткими, но незнакомыми путями, заплывать в небольшие речки и каналы, хотя бы они манили спокойной водой и были защищены от ветра. Лишь на открытых пространствах широкой Пальмовой Реки я могу быть уверенным в том, что выбрал правильный курс. Ведь мне предстоит грести в ночной темноте.

Мне трудно рассказывать о том, что происходило в течение этих долгих часов и что было, собственно говоря, попыткой, заранее обреченной на неудачу. Ничего необычного, ничего интересного не случалось. Я просто греб.

Я держусь поближе к берегу, который немного защищает от ветра, да и волны здесь меньше. Плыву вдоль густых, не кончающихся зарослей тростника и аира. Они кланяются, причесываемые ветром, и, кажется, посмеиваются надо мной, что я так медленно, так убийственно медленно продвигаюсь вдоль их зеленой колышущейся стены.

Время — величина измеряемая, а вот расстояние… Я готов утверждать, что километр километру рознь, во всяком случае, что пройденный на веслах против ветра должен быть длиннее, значительно длиннее!

Уровень воды в реке заметно падает, но недавнее наводнение повырывало в тихих заводях водоросли и водяные лилии, вынесло их на реку, а ветер собрал в плавающие букеты. Получилось что-то вроде островов из камалотес. Через некоторые из таких запруд мне приходится продираться, поэтому меня не восхищает ни сочная зелень, ни красота раскрытых бутонов.

Через несколько часов я выплываю на Парану де лас Пальмас. Узнаю ее сразу, это она — такая широкая! Счастье начинает мне улыбаться, дождь наконец-то прекратился, серый покров, висящий низко над головой, разорвался, время от времени проглядывает давно не виденная лазурь. Ветер тоже ослабел, хотя он все еще встречный. Я по прежнему плыву у берега, причем у правого берега, потому что утром именно с этой стороны должно быть устье реки Капитан, за которым начнется последний этап перед финишем.

Пока ветер был сильный, я греб без передышек. Сейчас могу ненадолго отложить весло. Байдарку уже не разворачивает, не несет против течения. Подкрепляюсь. Все сладкое: сладкие сухари, кусочки рафинада, сгущенное молоко в банке. Вода из реки. Ничего не поделаешь, гримасы можно позволять себе лишь тогда, когда есть выбор. Через несколько минут — снова за весло.

Вечер тихий. Все переменилось так же неожиданно, как и началось. Трое суток неистовствовал суресте, еще полсуток стихал. Но и агонию его я почувствовал довольно хорошо. Легкое двухлопастное весло кажется мне ужасно тяжелым. Да что там, даже руку поднимаю с трудом.

Вывожу байдарку ближе к середине реки. Течение в дельте слабое, но здесь оно все-таки сильнее, чем у берега. Холодно, но меня разогревает гребля.

За спиной погружается в воду багровое солнце. Пурпурно-золотой пожар охватывает всю западную половину неба. Похоже, завтра будет ветер. Неужели опять встречный ветер?

Красиво смотрятся стройные высокие пальмы на фоне гаснущего неба, будто нарисованные тушью китайские тени. Теперь я понимаю, почему эта протока Большой Реки называется Парана де лас Пальмас. Понятия не имею, тле нахожусь, сколько еще осталось километров. Буи исчезли. Однако помню, что по Паране де лас Пальмас не ходят большие суда. Отсутствие навигационных знаков подтверждает, что я плыву правильным путем.

Март, начало осени, продолжительность дня и ночи выравнивается. Сейчас ночи долгие, луна всходит поздно. Что из того, что небо вызвездилось, берега все равно не видно, вокруг мрак. Чтобы не потерять направление, отыскиваю берег. Правый, разумеется. Держусь поближе к его призрачной черноте и плыву, гребя чуть ли не на ощупь.

Похолодало так, что я вынужден натянуть еще влажный свитер. К сожалению, река начинает «дымиться», поднимается туман. Ничего не видно, абсолютно ничего. Темнота, тишина. Подремываю, ожидая луны. Я устал, очень устал.

Луны не вижу, скорее просто угадываю ее в трупно-желтом пятне среди мглы. Это дает мне исходные данные для моих «навигационных расчетов». Снова начинаю грести… Скучно? Нет, вовсе нет. Есть еще упрямство и даже задорное любопытство: что из всего этого получится?..

Понимаю, как хорошо я понимаю первобытных обитателей этой земли, тех, кто молился Солнцу, чтил распространяющийся во круг него свет, животворное тепло. Я готов пойти по их следам.

Даже ветер меня не раздражает. Встречный так встречный, но зато он разогнал туман, в солнечном блеске весело плещет о нос байдарки небольшая волна. После гробовой тишины и блужданий во мраке это создает у меня почти радостное настроение! Я уже поймал второе, а может, и третье марафонское дыхание, гребу размеренно, хотя так тяжело поднимать «перышко». Но я убежден теперь, что цель близка, что доплыву до нее вовремя, что смеяться предстоит мне.

Мне кажется, что я узнаю контуры берега. Когда-то я плавал здесь на большой моторке префекта, того, что из Вплья-Конститусьон. Начинаю высматривать устье Рио Капитан — на этой протоке Параны де лас Пальмас лежит остров профессора, а именно там меня и ждут…

Узнаю живописную группу у старых ив. Это здесь! Вхожу в Рио Капитан. В такие минуты рождается чувство триумфа. Цель уже близка, а солнце еще не высоко, до полудня немало времени. С радостью обнаруживаю, что течение сейчас мне помогает. В Рио Капитан, как и в других небольших протоках дельты, течение меняет направление. Река течет то в одну, то в другую сторону. Это зависит от состояния воды в крупных протоках Параны. Я боялся, что именно на этом последнем этапе, на финише, мне придется преодолевать встречное течение. Но нет, оно несет меня, и несет быстро.

Плыву и плыву по узкой спокойной реке, а моего острова что-то не видно. Неужели я не помню, на каком расстоянии от устья он находится? С обеих сторон домики на сваях, перед каждым — причальный мостик. На один из них хозяева выносят урожай своих плантаций. Выстраивают корзины, полные налитых яблок. Подплываю, держась за поручень мостика, и задаю снизу беззаботный вопрос:

— Далеко ли еще до Туны?

Они перегнулись через балюстраду, смотрят на меня сверху:

— Тупы здесь нет. Не растет…

— Да я спрашиваю не про туну кактус! Далеко ли до острова Туна? До профессорского острова?

Они обмениваются удивленными взглядами, разводят руки:

— Туна? Здесь нет такого острова…

Смешные люди. Наверное, нездешние. Со снисходительной ноткой в голосе я отвечаю:

— Видно, что вы не исленьос[55]. На Рио Капитан каждый ребенок знает остров Туну!

— Может быть, там и знают, но ведь здесь не Рио Капитан. — И добавляют сочувственно: — Вы должны вернуться на Парану де лас Пальмас, а потом…

Они спорят, уточняя, сколько легуас отделяют устье их реки от устья Рио Капитан. Много…

Меня словно обухом по голове ударили. Я вдруг чувствую страшную слабость, безнадежную усталость. Ничего не поделаешь. Я проиграл.

— Возьмите на дорогу несколько яблок. Таких на вашей Рио Капитан, конечно, нет.

Я смотрю на склонившиеся ко мне лица. Нет, не издеваются. Искренние улыбки, естественные жесты. Я благодарен им не за яблоки, брошенные в байдарку. Яблоки я не тронул, не могу сейчас есть. Они лежат на дне, красивые, душистые, подаренные… на дорогу!

Поворачиваю байдарку. Гребу изо всех сил. Будем точными: из остатков сил. Теперь против течения.

Что еще могу я рассказать? На Паране де лас Пальмас много групп старых ив, похожих друг на друга. И сколько ответвляется от нее похожих друг на друга проток! Наконец я доплыл до той, что надо, — до Рио Капитан.

Знакомые места. Пристань — помост с надписью, сделанной крупными буквами: «Туна». Четыре старых платана. Красная крыша столь хорошо знакомого дома. Вокруг затененная веранда. И… никого нет, не вижу ни одной живой души.

С трудом хватаюсь за нижнюю часть помоста. Нелегко распрямить скрюченные пальцы. Хочу закричать, дать знать о себе, как полагается, — триумфальным сапукай! И не могу выдавить из себя ни звука.

Из дома высыпают люди. Бегут на мостик. Смотрю снизу: сколько же их там собралось? Может, мне снится? Вижу Вицека и префекта, столько знакомых и незнакомых лиц. На целую голову возвышается над всеми великан — профессор. Все говорят одновременно, смеются, кричат. Задаю не очень умный вопрос:

— Который час?..

Удивленные, они молчат. Но вот кто-то отвечает:

— Пять минут двенадцатого. Как у тебя это получилось?

Я улыбаюсь. Наверное, я счастлив. Еще держусь за столб, но смеющиеся лица друзей начинают уже расплываться. Голова пустая и все равно такая тяжелая опускается.

Словно бы с очень большого расстояния доносится голос профессора:

— Эй, люди! Держите байдарку! Не видите, что происходит?..

Не стыжусь признаться, что я тогда потерял сознание. Последнее усилие было слишком большим. Может быть, сверх моих сил. А друзья, зная о буре, о безумствующем последние дни суресте и догадываясь, что я был захвачен врасплох и стал пленником длительной непогоды, не надеялись, что я доплыву к условленному сроку. Поэтому они не поглядывали на часы, не ожидали меня на мостике, не выглядывали на реку. Хуже того, они не поставили в холодильник бутылок, о которых шла речь при заключении пари. Они объяснили мне все это потом. А пока уложили в постель. И когда через несколько часов, с пальцами, еще сведенными судорогой, я торжественно вышел на веранду, окружающую домик, то увидел картину, пусть, может быть, бесхитростную и простенькую, но навсегда оставшуюся у меня в благодарной памяти. На кустах и всевозможных колышках Викторио, тот самый Викторио, который несколько месяцев назад рисковал своей лучшей удочкой, предлагая мне выдержать в течение получаса атаку полчищ москитов, заботливо развесил мое снаряжение, вытащенное из байдарки, и сушил его. Обычный, совершенно естественный поступок настоящего исленьо — жителя островов в дельте. Это называется дружбой. Уверен, что точно так же поступили бы в подобной ситуации и другие «речные люди», живущие вдоль берегов Параны.

Я прошел на веслах в общей сумме две тысячи двести километров, познакомился с Большой Рекой. Узнал ее вблизи. В солнечные дни и в ненастные. Она нежила меня тропической недвижностью и вынуждала бороться за жизнь, когда налетал памперо. Да, я выиграл в конце концов неумное пари. Разумеется, был рад этому. Но если бы читатель спросил меня, что в моем путешествии было самым впечатляющим, самым памятным, самым ценным, я без колебания ответил бы: привезенное с собой сокровище.

Может быть, я неудачно рассказал о жизни Большой Реки, возможно, язык мой был нескладным и слишком убогим. Вот почему сейчас, на прощание, я хотел бы ясно сказать, объяснить, что это за сокровище. Пожалуй, это самое ценное, что человек способен добыть в своей жизни. Во время долгих скитаний по рекам Игуасу и Паране на их водах, островах и в прибрежной сельве я нашел и завоевал Дружбу.

Я не раз называл их «речными людьми». Говорю о рыбаках, охотниках, плотогонах, лоцманах, об экипажах судов и барок. Они принимали меня в свою компанию, среди них я никогда не чувствовал себя чужим. Я заслужил даже нечто такое, что можно было бы назвать почетным титулом и что я весьма ценю. Слухи по реке разносятся быстро, и нас далеко опережала весть о странной лодке-байдарке, о бихо Колорадо. Вначале в этих вестях-слухах меня называли просто «гринго». Иногда — «гринго локо», что заключало в себе сомнение в отношении моего здравого смысла. Позднее мои новые друзья уже говорили между собой: «гринго матеро». Это было выражением чувства общности, признания меня как гринго, пьющего мате, не сторонящегося местных обычаев.

И наконец, меня называли «гринго гаухо». Это было «высшее отличие». Когда о ком-нибудь говорят «гаухо», это означает уважение и почтение. А слово «гринго» теряло тогда свое значение, становилось просто дополняющим определением. Я был уже «свой».

Позднее я не раз встречал и в новых экспедициях продолжаю встречать друзей с Большой Реки.

Этому сокровищу — дружбе этих людей — я хотел бы посвятить эту книгу. Знаю, конечно, что немногие из них могли бы ее прочитать даже на испанском языке. И поэтому я закопчу ее так, чтобы и они с удовольствием восприняли, и читатель, который вместе со мной добрался до этих строк, тоже понял. Закончу кличем дружбы, кличем, которым тамила далеких водах, приветствуют друзей, старинным кличем индейцев гуарани — сапукай:

— Пиуу… иииу… пиийа… напаа…