Я уже не раз являлся в этот неприметный домик, затерявшийся в королевском саду, иначе, наверное, долго проплутал бы в поисках. За дверью с бронзовым рычажком звонка меня ожидали глава сыска и Архивариус. Архивариус, явно не желавший привлекать по дороге сюда внимание каждого встречного, был без официальной куртки, расшитой золотом. Впрочем, кто бы его всё равно не узнал? И морщинистое личико Архивариуса, и словно вырубленное из камня лицо главы королевского сыска были одинаково непроницаемы.

— Мы снова рассчитываем на вашу помощь, — начал сыскарь. — Пропал мальчик из хорошего столичного рода. Вернее, был похищен. Это дело не хочется предавать гласности.

— Я согласен, — ответил я, не раздумывая.

— Ты даже не желаешь узнать о семье похищенного? — спросил Архивариус, ехидно приподняв бровь.

Издевается, да? Уж он-то знает, что сказанного о пропавшем ребёнке достаточно, чтобы я согласился искать, окажись в подобной переделке даже сын поломойки. Впрочем, в мои годы обычно уже умеют обходить собственную природу. Я тоже, возможно, сумел бы, но предпочитаю этого избегать.

— Естественно, я должен поговорить с родителями и узнать обстоятельства дела.

— Безусловно. Обстоятельства таковы, что оказалось необходимым тебя привлечь.

До главы сыска, с которым мне уже приходилось встречаться, намёк дошёл тоже, но он слушал, не моргнув глазом. Похоже, в истории замешаны оборотни — кому же ещё в них разбираться, как не мне. Но сказать это прямо Архивариус не может. Ему известна природа каждого из благородных, но ещё со времён ученичества он связан клятвой молчания. В эту клятву заложена, пожалуй, самая сильная наша магия. Иначе всё и без того неустойчивое равновесие государства рассыпалось бы как карточный домик.

Наши благородные: оборотни и прочие существа с двойной природой — сила и слабость Королевства. Хранитель архива родословных не может приказывать, он только знает и советует. Однажды он настоятельно порекомендует, чтобы в военный поход взяли неприметного подростка с глазами коршуна. А остальным воинам после этого останется только удивляться, отчего разведка в этой кампании работала безупречно. В другой раз его совет будет касаться назначения посла или полководца. И будьте уверены, Архивариуса послушаются. Это огромная власть, о которой никто не мечтает. Того, кто стал Архивариусом, уже трудно назвать человеком, у него практически не остаётся собственных желаний и привязанностей. Любой из нас побоялся бы доверить это знание такому же, как он сам.

Каждый предпочитает, чтобы о его второй природе знали только родители и, порой ещё, самые близкие друзья, с которыми прикрываешь друг другу спину, в каком бы облике они не оказались. Открыться — значит подставить себя под удар. Всем известно, что люди-рыси теряют рассудок от некоторых трав, люди-волки необузданно похотливы, но глубоко привязаны к супругам и детям, люди-олени, встретив соперника, готовы сражаться с ним до смерти, ничего не замечая вокруг, а люди-птицы легко забывают, что в человеческом облике они должны опасаться высоты так же, как и все остальные. По этому поводу я мог бы вспомнить многое, но не хочется даже в мыслях вновь погружаться в кровавую кашу наших интриг.

То, что мне рассказали о похищении, встревожило меня всерьёз. Оказывается, всё произошло почти неделю назад, но только сейчас, узнав от родителей новые сведения, решили привлечь меня. Я заметил, что мальчика за это время могли убить или увезти в любую глухомань.

— Убить — возможно. Но у нас есть основания полагать, что из столицы его не вывозили.

Я получил от главы сыска небòльшую медную табличку расследователя, на которой уже было выгравировано моё имя. Итак, на моё согласие рассчитывали заранее, а это означает, что Архивариус занялся этим делом ещё несколько дней назад. С этой табличкой я и направился к дому Тэка. Они были если и не близкими друзьями, то приятелями и дальними родственниками отца. Прежний юноша с острыми глазами, который, принося войску все сведения о передвижениях врага, в своё время подарил Павии победу, давно уже занял наследственное место архимаршала. Я знал, что у семьи Тэка есть сын-подросток, но никогда не видел его и полагал, что он живёт не в столице.

Все дома были обнесены глухими высокими заборами, неизменной приметой центра города, где обитали родовитые. Простолюдинам не приходится так усердно прятать свою жизнь от посторонних. Место, где жили Тэка, выглядело наиболее приятно для глаза — его окружала плотная и колючая живая изгородь. Встав рядом с деревянной калиткой, я потянул за рычажок, ожидая, пока придёт слуга.

У дома меня встретили супруги Тэка. Горе они скрывали, хотя оно легко читалось даже на бесстрастном меднокожем лице жены. А вот смущение оба даже прятать не пытались, и я понял, что молчать о похищении — не их решение. Сыскарь, а может быть и Архивариус, боятся разворошить змеиный клубок. Толки о том, что какой семье выгодно, попытки заново поделить власть… В Королевстве склонить чаши весов в другую сторону может даже Обретение одного человека из знатнейших родов. Или его гибель…

Табличка вызвала у них мимолётное облегчение. Но мне показалось, что теперь они разочарованы тем, кого прислали расследовать дело. Ну да, Тэка поддерживают со мной хорошие отношения ради памяти отца. Но думают-то они то же, что, как я полагаю, думают и все прочие.

Лучший боец на палашах и длинных кинжалах, из трусости отказавшийся от военной карьеры. Так и не отомстивший за отцовскую смерть (в последнем они не вполне правы, но не будем сейчас об этом говорить). У меня есть разве что репутация человека начитанного и неплохо разбирающегося в магии, но приобрёл я её в основном за счёт уединённого образа жизни. На извращенца, предающегося в одиночестве запретным радостям, я не слишком похож, стало быть, занимаюсь тайными трудами. О расследованиях, которые я уже провёл для Архивариуса, Тэка, конечно, не знают. И всё же о том, что произошло, супруги рассказали мне достаточно подробно.

В потёмках, когда все уже готовились ко сну, кто-то проник за ограду и открыл калитку волчьей стае. Родителей в доме не было, зато с молодым Тэка оставалось двое слуг и Кэли, престарелый учитель древнепавийского.

Уже любопытно. Бòльшинство подростков в наше время древнепавийским пренебрегают. Он может пригодиться лишь для того, чтобы разбираться в старых книгах, и это непростые книги. Например, те, что читаю я.

Парень быстро приказал одному из слуг увести Кэли наверх и там запереться. Борьба, судя по тому, что рассказали мне уцелевший слуга и учитель, была долгой (двое против четверых взрослых волков? — уже странно). Но когда родители вернулись, на покрытой волчьими следами и сильно взрытой земле перед домом лежал только труп слуги. Если у оборотней и были убитые или раненые, их забрали с собой. Как и молодого Тэка.

«Весьма, весьма достойный молодой человек, — вытирая слезящиеся глаза, рассказывал учитель. — бòльшинство моих лучших учеников не отличаются ни силой, ни храбростью. Вы же понимаете, кого обычно влечёт книжное знание…» Запоздало сообразив, что его слова можно истолковать как обидный намёк, Кэли испуганно взглянул на меня. Но, не встретив гнева, продолжал: «А Миро Тэка отлично владеет палашом и кинжалом, ловок, подвижен, и при этом любит упражнения для ума не меньше, чем телесные. И очень, очень любезный и вежливый мальчик».

Любопытно, что Миро так расположил его к себе. Учитель Кэли добрый человек, но, судя по доходившим до меня слухам, ещё в молодости изводил учеников своим занудством и придирками.

Я вернулся к родителям.

— Миро прошёл Обретение?

— Нет, — сухо ответил отец.

— Но вы хотя бы знаете, запечатлён ли он, и на какой образ?

— Я не буду об этом говорить.

Обиделся? Может быть парню суждено оставаться просто человеком? Ничего постыдного в этом нет, но Сейно Тэка мог решить, что это намёк на то, что он в своё время осмелился взять жену не из благородной павийской семьи, а из йортунов, дружественных нам, но диковатых соседей, не знавших Великого единения. Утверждают, правда, что магия на их земле куда сильней нашей.

Или у него есть другие, более серьёзные причины молчать? Во всяком случае, если Архивариус уже говорил с Тэка, то явно одобрил его запирательство или, во всяком случае, не воспретил.

Считается, что в браках, нарушающих чистоту крови, люди с двойной природой не родятся. Но я-то не только знаю, что это не так, но и вижу, почему. Моя владычица уделила мне толику своей власти над водами, а значит и над кровью, текущей в жилах. Обычно про кровь, вернее, про наследие предков, говорят как про единый поток. Но я смотрю на Сейно и вижу множество переплетающихся нитей разного цвета — бордовых, земляных, цвета листьев лавра. У его жены цвета свои — бежевые, травяные, цвета первых весенних цветков. Мысленно я отделяю часть нитей Сейно и часть нитей Ктиссы, и переплетаю их, пытаясь представить себе пучок нитей их сына. Ещё одна картина. И ещё. Вот что-то подобное мне и придётся искать. Но и неплохо бы иметь и другие приметы.

— У сына могли оказаться при себе какие-то вещи, памятные для вашей семьи?

— Да, — отвечает Ктисса. Сегодня эта молчаливая женщина гораздо приветливее, чем её муж. — В тот день он забрал у ювелира из починки моё украшение, и так мне и не отдал.

— Как он выглядит?

— Я могу нарисовать. Медный кулон в виде солнца с лучами.

Я кладу листок папира в поясной мешочек и благодарю её. Меня провожают до калитки и выпускают — с облегчением или всё-таки с надеждой?

Значит, волки… Оборотни не вызывают у меня того недоверия и страха, которые испытывают бòльшинство людей, не имеющих звериного образа. Может быть дело в том, что владычица позволяет мне возвращать любому оборотню облик человека — и наоборот. Поэтому они сравнительно безопасны для меня, тем более, что теперь мне в любое время видны оба их образа. Вот и теперь, разговаривая с Сейно, я видел человека, но при желании мог разглядеть и гигантского коршуна — во всех деталях, до мельчайшего пёрышка на крыле.

Унаследовал ли Миро свой образ от отца? Это весьма вероятно, однако вовсе не обязательно. Слишком многое зависит от момента Запечатления. Первым сильным впечатлением ребёнка может стать волк или бык. А может — говорун-жако или белый медведь. В последнем случае бывает и так, что человек за всю свою жизнь не встретит снова диковинного зверя. И не переживёт Обретения, которое окончательно даст ему свойства и способности второй природы.

Момент Обретения оборотня-волка я однажды случайно застал. Восьмилетний сын знакомой мне семьи застыл у клетки с двумя пойманными волками, на которых собирались притравливать собак. Через мгновенье рядом с клеткой уже не было мальчика — был волчонок. Но, ещё человеком, он успел отпереть дверцу клетки и сейчас входил туда. Домашние застыли в ужасе, однако звери не тронули щенка. Он вышел вместе со взрослыми волками, и, незаметно проскользнув задворками, вывел их за ворота города. Стражники расступились. А охотники в тот день не выходили на промысел. В момент Обретения ребёнок, как правило, удивительно силён, но неопытность обычно делает его беззащитным. Полагается беречь его в такую пору и не проявлять излишнего любопытства — или и этот неписанный закон уже нарушен?

К вечеру новорожденный волк осторожно пробрался задворками домой уже в человеческом облике, исцарапанный, со спутанными волосами, но светящийся достигнутой им полнотой жизни. Его родные успели связать меня самой сильной из доступных им клятв, чтобы я никому не сказал об увиденном. Им не было известно, что я давно чувствую вторую природу всех оборотней, даже не прошедших через Обретение. Знать чужие тайны и старательно молчать о них — совсем не так занятно, как кажется. Особенно если эти тайны многим нужны, и ты опасаешься, что их постараются любой ценой выпытать у тебя в неизбежную минуту слабости. Конечно, я знаю всё же меньше, чем Архивариус. Я не вижу второй натуры запечатлённых на неживые предметы. Мне случалось встречать людей-камни, чья кожа в бою приобретает невероятную твёрдость, но моя владычица не позволяет разглядеть их образ. В камни они, конечно, не превращаются, но именно Запечатление образа камня когда-то придало им неуязвимость. Говорят, что в иные времена жили люди воздуха, способные услышать всё, о чем говорится в городе и люди воды, которые могли обойти или разрушить любые преграды… Во всех этих случаях Запечатление должно случиться почти сразу после рождения, пока ребёнок ещё не привык к человеческой форме.

Собственно, вторая природа — лишь крайнее проявление обычной, общей всем людям сути. Так все и становятся тем, что мы есть. Мальчик подражает отцу или учителю. Девочка — матери или старшей сестре. Наш король старательно изображает Настоящего Короля… но не надо о грустном.

При этом оборотням приписывают жестокость и дикость, а людям, запечатлённым на те предметы, которые считаются неживыми — бесчувственность и холодность. Как я был взбешён, когда первый раз прочёл это в старинном трактате. Бесчувственность и холодность. Они были бы необходимы мне и после гибели отца, и после того, как от меня отреклась возлюбленная. И куда запропастились эти свойства?

Часть нашей натуры слишком далека от человеческой формы, оттого мы плохо понимаем других людей, да, пожалуй, и себя. Вот и вся истина. Поэтому такие, как я, поздно взрослеют. Я, впрочем, с детства привык заменять недостающую житейскую мудрость мудростью книжной. Но часто мне представляется, что этот мир с самого начала хотел появления человека, и всё, что мы запечатлеваем, так или иначе дружественно к нему. Светила. Камни. Воздух. Вода.

Итак, волки… Мальчик, Обретение которого я видел, так и остался единственным человеком-волком в своей семье. Поэтому-то его родные и не были готовы к тому, что случилось. А тут целых четверо, и по крайней мере трое — матёрые. Пусть даже кто-то из них — провинциальный родственник. Всё равно, семьи, где образ волка могут принимать не менее троих, можно пересчитать по пальцам одной руки. Даури, Крэвы, Кори… Но рода это довольно захудалые. Борьба за серьёзную власть, игра с крупными ставками — не для них. Я скорее полагал бы, что их кто-то нанял.

Ещё одна мысль пришла мне в голову, и я похолодел. Шептались, что Кори были адептами культа Зеркала. Культ сулил детям приверженцев почти гарантированное Запечатление на могущественный образ. В желании захудалого рода поправить таким образом свои дела не было бы ничего особенного. Но на наших землях магия сама по себе не всегда надёжна, и культ требовал человеческих жертв. Причём убить на жертвеннике в новолуние полагалось именно человека, у которого, несмотря на благородную кровь, не было двойной натуры. Не похищен ли Миро в этих целях? Говорили, что несколько бастардов в своё время пропали именно из-за жертвоприношений. Так в чём же беда мальчика — в отсутствие двойной натуры или в том, что она слишком сильна, и он опасен для наших властолюбцев?

Ночь уже опустилась на город. В садах потихоньку гасли огни ламп. Горожане сидели по домам, но я не спешил возвращаться. Меня защищала моя госпожа, что повисла в небе чуть неровным диском. В полной силе, хотя уже слегка на ущербе. И я ещё слишком силён. Увы, для того дела, которым я собираюсь заняться в тишине и темноте, излишняя сила — только помеха. Я не мог точно определить направление, но пока я шёл по городу, время от времени прикрывая глаза, передо мной плыли нити жизни горожан. Прохладный фиолетовый с прожилками оранжевого. Коричневый с золотом и серебром. Розовый и зелёный. А вот это, кажется, тот самый пучок нитей, который я силился себе вообразить. Да, это он. Но как он горит красным и золотым! Словно моя хозяйка, ведая зачатием, специально выбирала самые яркие нити у родителей.

Миро жив! И я даже не могу рассказать это Тэка — иначе начнутся вопросы о том, откуда я это знаю.

Моего Обретения, по счастью, никто не заметил. Тогда я был старше Миро, и меня давно уже считали человеком без двойной натуры. Наша компания юнцов собралась в саду погулять ночь напролёт, получив, наконец, дозволение на это от своих семей. Едва ли не впервые я наслаждался товарищеской близостью. До этого одни посмеивались над словечками и манерами, перенятыми мной у няньки, другие завидовали моим успехам в учёбе. Отец, потомственный королевский камергер, отвечавший за павийскую казну, немало занимался моим образованием и выучил не только нескольким языкам, но и навыкам, которые для прочих не были обязательными. Уже в семь лет я умел управляться с числами не меньше тысячи — не только складывать их и вычитать, но даже умножать и делить. Отец сохранял в общении со мной обычную для него суровость, но его уроки были занимательны и, пожалуй, сближали нас. Когда он оказывался доволен, то развлекал меня загадками на смекалку — например, как лодочнику перевезти на другой берег в лодке на два места (включая место самого лодочника) двоих смертельных врагов и огромную книгу королевских указов, в которую один из них хочет внести подчистки.

Краем уха я слышал о том, что сегодня будет лунное затмение. Несколько человек собирались им полюбоваться. Ничто не загораживало ни звёзд, ни луны на глубоком чёрном небе. Что-то заставило меня отойти от приятелей и с бокалом вина устроиться в беседке. Я увидел, как сумрачная багровая тень наползает на луну и застыл, глядя на неё и не в силах пошевелиться. Я просидел так в течение всего затмения — не отводя глаз и без единой мысли в голове, и принял возвращение своей госпожи как миг неслыханного облегчения. Обо мне вспомнил лишь Тодо — через несколько лет смерть уже унесла его, как и многих других, веселившихся на той вечеринке. Я глядел на друга, ещё не умея увидеть его звериную природу, но чувствуя без тени сомнения, что она есть, и я могу вызвать её собственной, а не его волей. Эта власть над чужой жизнью не доставляла радости, скорее была горька. Я наплёл чего-то про слабость и головокружение, и Тодо отвёл меня в дом.

Мою няньку и бывшую кормилицу я расспросил сам. Всё моё детство Раян была рядом со мной, и мне не хотелось, чтобы над её головой собралась гроза. Запечатление, о котором никто так и не узнал, случилось, когда я ещё сосал грудь. В недобрый день она пыталась укачать меня, плачущего, вынеся вечером в сад на руках. Я тянул руки к луне, как делал это уже не раз, но в это время мою владычицу заволокло кровавым мраком. Кормилицу предупреждали о дурном времени, но она не поверила, что благородные способны вызнать такие вещи заранее. Мог ли я осудить её за это, забыв, чем был ей обязан? Моя мать умерла при родах, и отец не женился во второй раз. Так ещё младенцем я стал убийцей. Мне нашли кормилицу, но не надеялись, что я выживу, поскольку при рождении я был слабым и хилым. По счастью — или по несчастью, это как посмотреть — Раян оказалась травницей и знахаркой, и ей удалось уберечь мою жизнь. Взрослея рядом с ней, я и сам научился кое-чему из этого искусства, которое в нашем кругу считали низким и простонародным.

После прогулки по ночному городу я хорошо выспался, и радовался этому, поскольку мне предстояло сидеть за книгами. Книгами, где истина прикрыта или высокопарными словами, или замысловатыми шифрами. Зло не любит изъясняться прямо.

Храм Зеркала могли снаружи замаскировать под любую постройку. Но поскольку обряды культа взывали к силам природы, должны были существовать строгие правила относительно того, где его разместить. К ночи я, наконец, продрался сквозь хитросплетения слов. В столице и рядом с ней подходили для храма всего два места — по счастью, оба они находились внутри городских стен, и мне не надо было дожидаться рассвета, когда откроют ворота. Первое располагалось на пустыре. Я долго бродил по нему, пробуя, не поднимается ли полоса дёрна, обнажая спуск в подземелье. Выглядел я, должно быть, преглупо, и ничего не нашёл.

На втором месте стоял одноэтажный домик. Он выглядел заброшенным, штукатурка его во многих местах облупилась. Окна были заколочены досками, на дверях висел замок. Замок я сбил прихваченным с собой ломом, и вошёл внутрь. Алтарь был покрыт густым слоем пыли, под которой кое-где угадывались старые пятна запёкшейся крови. Согласно тому, что я успел прочитать, подготовка к жертвоприношению должна была начинаться по крайней мере за полмесяца. Если храм ещё собирались использовать, то, во всяком случае, не в ближайшее новолуние.

Значит, Миро похитили не ради жертвы. Но зачем тогда? Вряд ли его собирались потом отпустить за выкуп — Сейно Тэка был не из тех, кто прощает подобные обиды. В борьбе за власть он и сам стоил немало. Но даже если Миро прятали, чтобы в нужное время угрожать отцу, похитителям следовало удостовериться, что самому мальчику его второй облик не даёт ещё бòльшую силу. Как и другим детям, которые тоже могли быть у Тэка, и которых родители тоже могли скрывать до поры. Я подозревал, что смешение их крови могло порождать удивительные плоды. А догадываться об этом мог не только я.

Тогда задача похитителей — устроить Обретение, обнаружив вторую природу подростка. С чего разумнее всего начать? Понятное дело, с похода в зверинец. Оборотень — самый вероятный случай. Конечно, бòльшинство оборотней не так уж сильны, но ведь подозрения о могуществе природы Миро могут оказаться и ложными. Кроме того, есть создания, символически связанные с властью и короной — орёл, слон, змея.

Личный зверинец есть у Дотхи, рода, в котором оборотни всегда были наиболее многочисленны и разнообразны. Его и завели для того, чтобы обеспечить благополучные Обретения отпрысков Дотхи. Иногда Дотхи допускают в свои владения представителей других родов, приходящих полюбопытствовать, а заодно посмотреть, не случиться ли с их детьми Обретения. Гости при этом всячески пытаются оградить себя от любых посторонних глаз, в том числе от глаз самих хозяев. Удивления это не вызывает, так что незаметно протащить с собой в зверинец одного пленника несложно. Но вот спросить у Дотхи, кто за последнюю неделю там был — вполне возможно. На худой конец я мог показать табличку расследователя.

Зверинец, как оказалось, посетили сразу две семьи. Ори и Ватали. Оборотней-волков нет ни в одном роде. Зато у обоих сразу несколько домов в городе. И спрятать мальчика можно где угодно.

Луна шла на ущерб. Бодрствуя, я чувствовал себя по-прежнему сильным и ловким, но сон уже стал беспокойным и прерывистым. Я то дремал, то наблюдал мечущиеся по стенам тени. Это меня и спасло. Когда небòльшая тёмная фигурка выдавила маленькое слюдяное окошко в форточке и скользнула вниз, я сцапал пришельца за шиворот и приложил головой о стенку, понадеявшись, что ударил не слишком сильно. И пошёл сам открывать дверь незваным гостям.

Не стоит нападать на меня ночью, во время третьей, благой, четверти луны. Владычица висела в небе за их спинами, и я видел, как после моего приказа две волчьи тени превращаются в человеческие. Какое-то время с этими двумя можно было не считаться. Ещё одна, человеческая, тень, прыгнула через полосу лунного света к тёмному крыльцу. Я увидел занесённую на меня руку с кинжалом. Примерно такой же кинжал с длинным лезвием прихватил из дома и я. Просто я успел ударить первым, и после этого решил бòльше не обращать внимания на слабо стонущего на земле противника.

Человек, который ещё недавно был матёрым волком, уже опомнился и кинулся на меня. Мой кинжал вспорол ему живот, показалось даже, что я вижу, как под луной в кровавом месиве блеснули кишки. С усилием глотая воздух, он снова начал превращаться в волка и, пошатываясь, пошёл прочь. Вызывая свою иную природу, мы обращаемся к целому мирозданию, которое помнит, каким должен быть волк или олень. Потому-то во втором облике оборотень способен на удивление быстро залечить раны, которые для другого были бы смертельны. Отсюда же, надо полагать, и прочие странности — то, что когда кто-то оборачивается в крупного зверя, тянет холодом; то, что при обратном превращении к человеку возвращаются его одежда и оружие.

Из темноты в полосу света вышел юноша и, поддерживая нетвёрдо стоящего на ногах волка, побрёл с ним к калитке. Я не стал их останавливать. Миро, похоже, сильно мне помог, выведя из строя кого-то из оборотней. Но сколько их осталось? Двое? Трое? Четверо? Другие ведь могли ждать и за оградой. Однако бòльше нападать никто не спешил.

Итак, я разворошил осиное гнездо. И разворошил именно визитом в зверинец — посещение храма Зеркала не вызвало ни у кого желания меня немедленно прикончить. Плохо, что я отпустил двоих убийц. Они кое-что узнали о моих возможностях, и у них или у их нанимателей теперь могут появиться догадки о моей природе.

Первый раненый давно затих, уткнувшись лицом в траву. Я подтянул тело к крыльцу. Оно уже начало остывать — в начале лета ночи в столице прохладны. Глава рода Даури — у него не было второй природы волка, и ему не повезло. Но Даури, похоже, и в самом деле просто наняли — как для похищения Миро, так и для моего убийства. Урготская цепочка, натянутая вокруг дома, не предупредила меня о незваных гостях. Урготцы обычно творят свою магию так, чтобы её можно было отменить. Но подходящий способ Даури не по уму, да и не по средствам. Похоже, что нападавшим помогли наниматели. А вот кто ими был — Ори или Ватали? Почти наверняка они договаривались с убитым. Вряд ли он посвятил остальных во все подробности — волкам обычно достаточно приказа от старшего. Ниточка, которая, казалось, позволяла ухватиться за это дело через оборотней, заканчивается неизвестно где. Зато я приобрёл личных врагов, что в моём положении очень скверно. Ненависть способна выслеживать человека не менее рьяно, чем любовь и легко находит уязвимые места. А я неизменно слабею к новолунию и каждый месяц есть несколько дней, когда я беспомощен и бессилен. На военной службе я был бы полезен до первого сражения, которое придётся на неудачные дни.

Осталось разобраться с тем, кто залез через форточку. Подросток? Карлик?

Вода в ведре, стоявшем неподалёку от крыльца, к моему удивлению даже не расплескалась. Захватив ведро, я пошёл в спальню. Мальчишка очнулся только после того, как я вылил на него бòльшую часть воды. Белобрысые волосы слиплись сосульками, за пазуху ему стекали розоватые капли. Он упорно молчал. Я заговорил сам.

— Ты не их родственник. Ты вообще простолюдин. И вряд ли что-то знаешь, чтобы тебя стоило допрашивать.

Оскорбить не было моей целью — просто я видел сплетение его нитей.

— Тебя заставили лазить по форточкам, как вора. Но они не воры. Они убийцы. Они выкрутятся из этой истории, а тебе выжгут глаза калёным прутом и заставят вертеть ворот на каторге. Тебе было, должно быть, ужасно лестно, что с тобой связались такие знатные господа. А надо бежать от них без оглядки, чтобы тебя не нашли. Вот деньги — я положил ему за пазуху кошелёк. Найдёшь мастера, чтобы выучиться у него честному ремеслу, отдашь задаток за угол и еду. Это лучше, чем исполнять чужие прихоти — ну, заплатишь ещё тем, что тебе придётся вынести дюжины три затрещин. Схоронись, не выходи со двора.

И учти — если что, я отыщу тебя даже после собственной смерти. Ты не знаешь, на что способны благородные. И это будет хуже, гораздо хуже калёного прута. Если с тобой случится что-то, что помешает жить своим трудом, то лучше найди воина Сведа из рода Сведов и попроси у него совета моим именем.

Рожу я скорчил такую зверскую, что не рассмеялся, только задержав дыхание. Я нарочито медленно прошёл с белобрысым мимо трупа на крыльце и выкинул его в калитку, поддав коленом под зад.

Уже светало. Густая трава вокруг домика, где жили Вул с женой, блестела от росы, и следов на ней не было. Вул служил у меня домоправителем, поскольку при его происхождении гордое название мажордома ему никак не подходило. Тем не менее, реши наёмники сначала расправиться с ним, я бы им этого так не оставил. Но раз уж они предпочли ограничиться мной, то я могу забыть о нападавших, предоставив им зализывать раны — судьба Миро была куда важнее моей личной мести.

Потом я вздохнул и пошёл домой собираться. Сыскари заберут труп, а мне сейчас самое время изобразить, что я в панике сбежал из города, отказавшись от дальнейшего расследования. В это поверят. Репутация труса имеет свои преимущества.

Рил, младший брат Тодо, не в первый раз давал мне в таких случаях пристанище. Хорошо, что с самого начала моих поисков я снова попросил его об этом. У Рила я как следует вымылся и проспал остаток ночи и ещё полдня. Потом я выпил молока с травами и стал обряжаться в захваченную из дома одежду купца-провинциала. Мне надо было изобразить человека, который проиграл судебную тяжбу, сильно опустился, но пропил ещё не всё. Стоя у зеркала, я долго размазывал по лицу сажу, затем подвёл глаза синькой, как женщина. Если уточнять — как женщина не самых почтенных занятий.

Я шёл в трактир, располагавшийся рядом с двумя домами Ори. Сюда должны были иногда забегать их слуги — напиться и закусить на воле, без хозяйского глаза, или заказать для хозяев блюдо взамен подгоревшего на собственной кухне.

Хотя я и сливал бòльшую часть выпивки под стол, проглотить сколько-то для правдоподобия мне пришлось. После вчерашнего меня слегка развезло. Я закрывал глаза, чтобы лучше слышать разговоры, и передо мной плыл ослепительно яркий пучок нитей. Миро где-то здесь. В одном из двух домов Ори. Или в одном из трёх домов Ватали, которые тоже, как назло, находятся поблизости. Похоже, похитители пока не узнали, какова вторая природа мальчика. Как и я, хотя звериное обличье я обычно вижу даже у тех, кому только предстоит пройти Обретение. Проклятье, на что же он, в самом деле, запечатлён?

Так она теперь и тянулась — целая вереница бездельных дней и полупьяных вечеров. Отец когда-то говорил мне, что любую роль я могу исполнять только всерьёз. Бессмысленное трактирное уныние охватывало меня всё бòльше, словно я и впрямь был пропивающим последние деньги горемыкой. Во рту стоял мерзкий вкус низкопробного пойла. Через пять дней, так ничего и не услышав, я перебрался в другой трактир, рядом с домом Ватали. Хорошо, что благородные люди обходят такие места стороной, а если и не обходят, то не слишком приглядываются к тем, кто тут ест и пьёт. Надежда у меня оставалась только на то, что если Миро действительно так хорош, он найдёт способ, чтобы дать о себе знать. Каждое утро я разминал вялые мышцы и упражнялся с кинжалом. Увы, по мере того, как сутки сменялись новыми сутками, мои движения становились всё медленнее, а кинжал начинал казаться мне тяжёлым, как двуручный клинок.

Ещё через три дня в трактир забежала кухарка Ватали с кулоном на шее. Я полудремал за столом, и медное солнышко разбудило меня, задев зайчиком по глазу. Удивительно, что недорогая, но тонкой работы подвеска шла к этому простоватому широкому лицу. Значит, Миро сохранил кулон. О чём он просил девушку? Ответить тому, кто узнает вещицу? И как ему удалось её уговорить? Похоже, обаяние у парня просто чудовищное.

Кухарку я подстерёг уже на выходе, в полутёмных сенях.

— Кто тебе это дал?

— Мальчик, которому я еду ношу. Молоденький такой, обходительный. Целую его, и он смеётся и меня целует, а потом серьёзно так говорит, тебе, мол, пора не с мальчишками баловаться, а мужа себе найти, только чтобы ласковый был и работящий.

— Хватит болтать. Он в главном доме? Много народу его сторожит?

— Четверо мордоворотов на входе. Хозяин при мне им приказывал — говорил, если прорвётся кто с улицы, а удержать не получится, мальца надо сразу убить.

— Попробуй узнать, не собираются ли его перепрятать в другой дом. Я тут каждый вечер сижу.

Кухарка помахала мне рукой, потом сомкнула указательный и безымянный пальцы жестом, отвращающим запойный дух. Похоже, в роль трактирного завсегдатая я вжился полностью. Хорошо хоть заговорить со мной не побоялась.

Через два дня кухарка заглянула в дверь трактира и тут же скрылась. Неспешно допив содержимое кружки, я вышел на улицу и пошёл за ней. Потом свернул за кухаркой в переулок.

— Перепрячут послезавтра в полночь, — зашептала она. — В соседний дом ведут, что на другой стороне улицы. В этот-то, говорят, Архивариус собирается пожаловать.

Так, значит, спугнуть Ватали у нас получилось.

Я искренне сказал:

— Ты просто умница. Тебе и правда, мужа бы хорошего.

Кухарка зарделась, и я задумался над тем, много ли раз ей приходилось слышать до этого доброе слово.

— Постарайся предупредить парня, — продолжал я. — Скажи, что его будут ждать.

Она кивнула, и мы разошлись, выйдя с разных сторон переулка.

Начальнику сыска было обо всём, конечно, доложено. Послезавтра в полночь к домам Ватали должны были незаметно пробраться пятеро или шестеро лучших сыскарей. Я попросил бы и бòльше, но каждый лишний человек мог оказаться предателем.

Успех, который пришёл, когда я уже перестал в него верить, меня почти не обнадёжил. Я был слаб, уныл, и каждый миг думал о случайностях, которые могут нарушить наш план. Немного воспрял духом я лишь после того, как к ночи в дом к Рилу заявился Свед. Уже на пороге друг обнял меня так, что затрещала по швам его надёжная кожаная куртка, выдержавшая не один поход. Потом он забасил о странном мальчишке, который, придя к нему, сразу стал отчитываться — так мол и так, устроился подручным к портному, получил первое жалование, деньги твоему другу луны через две отдам, передай ему, что работаю, ни в чём дурном бòльше не замешан, что ты, не подумай. Свед сначала не понял ничего, хотя важно кивал, потом сообразил, что речь идёт обо мне.

— Я так решил, что ты снова скрываешься, — заявил он. — Иначе этот шкодник непременно к тебе самому явился бы объясняться. Уж очень он был напуган.

Это хорошо, что напуган. За шкодника мне придётся нести ответ, а белобрысому совершенно необязательно понимать, что навредить ему всерьёз я вряд ли смог бы. Моя капризная госпожа, которую теперь было почти не видно на небе, покровительствует женщинам, детям, подросткам, животным, простолюдинам, актёрам, поэтам, ворам, пьяницам и неудачливым самоубийцам. Белобрысый был простолюдином и подростком, а ввязавшись в эту историю, ещё и сам подставил свою голову под нож.

Свед тем временем протягивал мне на ладони круглую, ртутно блестящую каплю. Подвеска из лунного серебра, которое плавят в полнолуние и обрабатывают под специальные заклинания. Для бòльшинства — дорогое и бесполезное украшение, для меня — последний шанс. Единственное, что способно вернуть мне силы, когда луна совсем исчезает с неба. Жаль только, что её хватает ненадолго. Свои поединки, которые приходились на неудачный день, я когда-то выигрывал только потому, что отец покупал мне такие амулеты. Отец был достаточно богат, хотя, пожалуй, много беднее, чем этого ожидали от королевского камергера. Но я с тех пор спустил почти всё.

— Свед, это же страшно дорого!

— Только не говори, что она тебе не нужна. Воображаю, во что ты ввязался, если тут прячешься. Новолуние, между прочим, уже завтра.

Как будто я способен об этом забыть. Новолуние завтра. Миро переводят в его новую тюрьму тоже завтрашней ночью.

Втроём мы опрокинули куда бòльше кружек, чем я выпивал до этого каждый день. И тухловатой воды в наш кувшин, как в трактире, никто не подливал. Но ни слабости, ни сонливости не было — мы досидели до света, горланя песни. Даже Рил, неизменно серьёзный и с невозмутимым выражением на сухощавом лице, развеселился как мальчишка. Когда я проснулся, солнце ещё стояло высоко, и голова была почти ясной.

В своё время Свед сам догадался о моей тайне, но это не вызвало у меня страха. Мой друг умён и надёжен. Когда другие уже считали меня искушённым в магии, а я просто понемногу учился отражать образ госпожи, его приволокли к нашему дому с глубокой колотой раной, из которой толчками выходила кровь. Свед отхаркнул несколько бордово-чёрных сгустков и впал в беспамятство. Он всегда был хорошим телохранителем и свою клятву, где говорилось, что надо заслонить собой господина, которому служишь, понимал дословно. Кровь я остановил сразу, но рана всё равно оставляла мало надежд, если бы госпожа снова не шепнула мне, что я повстречался с оборотнем. Труднее всего было разогнать зевак и оказаться со Сведом наедине. Я чувствовал, что он должен принимать облик какого-то крупного и сильного зверя, но никак не ожидал, что мне придётся иметь дело с обеспамятевшим лосем. Смеётесь? Уворачиваться от лосиных копыт не так уж смешно. А на следующий день мне пришлось перестилать весь паркет в комнате.

Так или иначе, Свед выжил и после этого серьёзно поразмыслил о моей скромной персоне. Не следует недооценивать сообразительность вояк, а тем более телохранителей, которые всё время должны думать о чужой и своей безопасности. Они, конечно, не слишком изворотливы в придворных интригах, но в бою ум иногда помогает остаться в живых не меньше, чем грубая сила. На то, чтобы найти верное объяснение моим странностям, у него ушло недели две. Бòльшинство знакомых мне книжников не справились бы и за два месяца.

К дому Ватали я пришёл заранее, остановившись в переулке, который выходил на его задворки. Люди сыска пока не появились. Сначала была тишина, потом в доме стали раздаваться какие-то звуки, хотя время до полуночи ещё оставалось. Мальчика, похоже, решили перепрятать чуть раньше, а потом разобраться со мной. Тем более, что ночь для этого подходила как нельзя лучше. Не иначе, кто-то из сыскарей оказался слишком разговорчивым — или его заставили заговорить. Хорошо, что я так никому и не сказал, от кого получил сведения о Миро.

Я осторожно встал на другой стороне улицы, вжавшись в забор напротив калитки. Оставалось лишь беззвучно молить о том, чтобы со мной осталось последнее благо, данное госпожой — способность видеть в темноте как кошка. Послышался щелчок, и калитка открылась. Миро, оттолкнув охрану, побежал ко мне. Одним резким движением я перерезал верёвку на его запястьях и вручил мальчику второй кинжал. После этого преимущество во времени закончилось, и мне пришлось сражаться с двумя подбежавшими людьми Ватали. Миро взял на себя ещё троих. Нет, уже двоих. Один лежит на земле и не пытается встать. Ещё один взял кинжал в левую руку, правая повисла плетью.

Тут меня начали серьёзно теснить, и лишь изредка мне удавалось бросить взгляд на Миро. Но как он, оказывается, хорош в бою! Я в свои лучшие времена был лишь слабым его отражением. Возвращённая кухаркой подвеска солнечным светом горела на его груди, и я вдруг понял, что снова вижу момент Обретения. Даже если меня сейчас зарежут, у Миро, получившего новые силы, будет возможность вырваться. Из калитки выбежали ещё несколько вооружённых людей, но Миро уже пробивался навстречу спешившим к нему по переулку сыскарям. Ну вот и всё. То, что было нужно, я уже сделал.

Но, похоже, Миро не был с этим согласен. Вместе с сыскарями он врезался в окружившую меня толпу. Продержаться, ещё немного продержаться… Подвеска на моей груди ярко вспыхнула и погасла окончательно. Я почувствовал, как немеют руки, и пропустил удар.

Когда я очнулся, карие глаза Миро глядели на меня сверху вниз, и я ощущал, как рана затягивается. И лишь моя вечная тревога не хотела меня отпустить, не давая поверить, что всё может кончиться так хорошо.

Я едва мог пошевелиться, но мысли вихрем проносились в моей голове. Мальчику лет четырнадцать, а это значит, что вскоре после его рождения был тот день, самый чёрный день в моей жизни. Тьма упала на меня ещё до затмения, когда Лакти, женщина-рысь, прогнала меня, обвинив в трусости. Я шёл по улицам, и едва замечал, что ветер поднимает тучи пыли, а на почерневшем дневном небе проступают звёзды. Моя госпожа заслоняла солнце, как до этого заслонила от меня Лакти. Очнись, Шади! Ты слишком любишь прятаться в мире символов и снов. А между тем этот день действительно был, и по улицам метались очумевшие кошки, а во дворах орали перепуганные младенцы. Природа Миро была солнечной, вот почему его присутствие оказалось для меня целительно. Я задумался о том, что же в таком случае нужно было ему для Обретения, ведь он и так мог видеть светило каждый день. Пришедший ответ удивил меня. Собрать обратно весь солнечный свет. Рассеянный и отраженный, ослабевший и затерявшийся в мире. Тот, который обычно не виден за прямыми и горячими лучами солнца. Тот, что скупо светит слабым, униженным и потерпевшим поражение. Отражённый во мне ущербный свет моей госпожи. Ему нужен был я.

Супруги Тэка, знавшие, на что запечатлён их сын, догадывались об этом и в конце концов признались Архивариусу. Вот почему Миро в детстве прятали от меня — чтобы не поставить его под удар раньше времени. Пройди юноша Обретение слишком рано, он стал бы заманчивой и лёгкой добычей. Вот почему именно я был отправлен Архивариусом на поиски — наша встреча с Миро сделала его в эту ночь почти непобедимым.

Да, справиться с мальчиком теперь будет непросто. Думаю, окажется немало таких, кто предпочтёт пойти за ним, а не против него. Каждый увидит в Миро собственный образ, только лучше, честнее, совершеннее. Кем же он станет — новой надеждой Королевства или причиной очередных кровавых раздоров? Впрочем, сейчас это неважно — в любом случае освободить его было моим долгом.

Выздоравливал я в доме Тэка, поскольку Миро настоял, чтобы родители позаботились обо мне. Это помогло мне быстро встать на ноги. Но и перебравшись к себе, я навещал Миро раз в три-четыре дня, совершая над собой огромное усилие, чтобы не приходить чаще. Сейно и Ктисса вряд ли заподозрили бы меня в постыдной для человека моих лет страсти к подростку, поскольку понимали если не всё, то вполне достаточно. Просто рядом с мальчиком куда-то отступала моя тревога, и бежала слабость, мешавшая мне в дни новолуния. Но мне было страшно, что Миро станет для меня не человеком, а опорой, вроде костыля.

Впрочем, покуда я был ему достаточно полезен. В каждый мой приход мы упражнялись во владении кинжалом и палашом и, к моему удивлению, я достаточно часто одерживал верх. Вот в облавные шашки Миро у меня обычно выигрывал, совершая в последний момент немыслимые и странные ходы. После случившихся событий и я, и Миро в разговоре друг с другом использовали самое близкое и короткое из обращений, как это полагается между связанными долгом жизни. С его родителями я был более отдалённо-почтителен. Стороннего наблюдателя это, пожалуй, позабавило бы, но в этом кругу не было лишних глаз.

Отдыхая от наших занятий, мы чаще всего обсуждали вместе с Сейно то, что мне удалось разобрать в старых и новых книгах. Магические ухищрения были чужды ясному уму обоих Тэка, а вот история Павии и наших соседей — урготцев и йортунов — занимала их необычайно. Однажды я потратил целый вечер, объясняя, почему так много власти в государственном совете Ургота досталось главам городских цехов, запутался сам и запутал своих собеседников.

Эти летние и осенние луны текли спокойно и, пожалуй, даже радостно. Кто-то иной, возможно, добавил бы: «Тогда я не знал, что это последние подобные дни». Но это было не так. Все мы трое понимали, что гроза уже близка.

Поэтому вызов от Архивариуса, заставший меня в доме Тэка, взбудоражил нас, пожалуй, даже бòльше, чем оно того стоило. Однако даже порывистому Миро было понятно, что лишних вопросов задавать не следует.

Другие народы считают павийцев — во всяком случае, наших родовитых с их двойной природой — едва ли не воплощением Зла, а проведённый пятьсот лет назад Обряд Единения — омерзительным колдовством, открывшим дорогу этому злу. На деле же обряд лишь сделал ясным и открытым то, что соединяет человека с остальным миром. Просто прочие боятся спросить себя, чей гнев отправляет кровь в бешеную гонку по жилам, чья нежность заставляет мать прижимать к себе дитя, чьё вожделение бросает любовников в объятия друг к другу.

Но если в павийском укладе и есть что-то, что близко к абсолютному, бесспорному злу — то это магия, делающая из человека Архивариуса. Даже ради блага страны отнять у человека его чувства и желания всегда казалось мне чудовищным, пусть в обмен он и получает недоступные другим знания и невозможную для них ясность ума. Единственное, что отчасти примиряло меня с этим решением — первым Архивариусом некогда стал Зуль, брат-близнец и бывший соправитель великого короля Орена. К тому времени у него уже была жена и сын-подросток. Став Архивариусом, он продолжал заботиться о них и о брате, но оставил свой дом и поселился отдельно, поскольку не мог вынести того, что не испытывает к ним бòльше любви. Сын Зуля и положил начало роду Тэка. Тэка часто попадали в немилость и даже кончали свои дни на эшафоте как опасные соперники королей, люди умные и бесстрашные. Но для того, чтобы оказаться на троне, одни Тэка были слишком верны клятве, а другим недоставало удачи. Однако при каждом короле кто-то из этого рода всякий раз снова занимал своё наследственное место архимаршала.

Наш род тоже пошёл от внучки Зуля. Однако меня вряд ли будут просить, чтобы я вернулся на отцовское место королевского камергера.

В этих размышлениях я и дошёл до одинокого домика в королевском саду, искренне пожелав, чтобы дни нынешнего Архивариуса продлились, насколько это возможно, и ему не потребовалось бы искать приемника слишком рано.

Архивариус как всегда бесстрастно начал с главного:

— В городе появился ульф.

— Есть убитые? — спросил я.

— Пока только перепуганные до смерти, исцарапанные и пострадавшие от ушибов. Но по Вилаголу уже расползлось столько слухов, словно всему городу скоро придёт конец. Я хочу, чтобы ты его изловил.

— Но почему я? Это скорее всего ещё подросток. Вы же понимаете, что я не смогу…

— Я сказал «изловил», а не «убил». Вот поэтому. До сих пор он слишком успешно ускользал от нас, и я подозреваю, что ему мог дать убежище какой-то из домов, рвущихся к власти. В своих, разумеется, целях. Пока нападали только на слуг, но кто знает, к чему его готовят.

Легковерные простолюдины, вроде запуганного мной оболтуса, полагают, что ульфы — это призраки, которыми могут становиться умершие благородные. Истина куда проще. Ульф — своего рода оборотень, только превращается он не в существо этого мира, а в ночной морок, размытый ужас, очертания которого не может схватить человеческий глаз. Однако у этого морока обычно есть зубы или когти, оставляющие вполне осязаемые следы. А у нынешнего ульфа, судя по описанию нападений, ещё и крылья.

Во втором своём облике ульф почти неуязвим, но даже если его не убивают в человеческом, он обычно погибает сам задолго до зрелости. Погибает, успев натворить бед.

Весь вечер мы сидим над картой города, отмечая каждое место нападения. Происшествия разбросаны по всем концам города и не указывают на какую-то определённую точку. Впрочем, имея дело с летающим созданием, наивно было бы на это надеяться.

Когда увильнуть от этого уже не удаётся, я обычно начинаю рассуждать. Ульф — оборотень, пусть очень странный, пусть даже извращённый или неполноценный. Бывает ли у них Обретение? А Запечатление? Проще всего спросить у Архивариуса, хотя мне придётся подойти опасно близко к запретному.

— Вы не чувствовали Обретения этой твари?

— Нет, определённо нет. И предваряя твой вопрос — Запечатлений я не чувствую. Для судеб Павии важны главным образом те, кто уже имеет вторую природу. Но ход твоих мыслей разумен — мы слишком мало знаем о сущности ульфов. Пожалуй, мне стоит поговорить с Альда, чтобы он согласился обсудить с тобой сведения о прежних случаях.

Альда, один из лучших книжников Королевства, хотя это, пожалуй, мало кому понятно. С моей точки зрения — просто лучший. Без просьбы Архивариуса он на меня и глядеть не станет, впрочем, как и на бòльшинство прочих. Альда ещё с юности общался только со слугами и ныне покойными родителями и сейчас живёт затворником.

Проклятье! Я собирался, конечно, сидеть над рукописями и книгами, но если наша встреча уже завтра, то, чтобы не ударить в грязь лицом, на это придётся потратить всю сегодняшнюю ночь.

Альда, вопреки моим опасениям, не был со мной ни груб, ни бесцеремонен — скорее, напряжённо и изысканно вежлив. Чтобы ответить тем же, мне даже пришлось припомнить несколько уроков этикета, преподанных мне отцом. Я отыскал за ночь достойные доверия описания четырёх разных ульфов, ему было известно про шестерых. Трое выросли в благородных семьях, которым до поры удавалось скрывать вторую природу ребёнка. В одном случае это оказалась ветвь Сулва, в которой тоже были тогда служители культа Зеркала. Это наводило на мысли об магическом извращении природы рождённого, но вот беда — две другие семьи о чернокнижии даже не думали. Прочитанные нами сухие строки неплохо донесли до нынешних времён их характер. Гордые, властные, замкнутые мужчины и женщины — но никак не чёрные маги. О происхождении ещё троих ульфов ничего известно не было — в то время как подростки окончательно потеряли власть над своими превращениями, они уже не были связаны ни с семьёй, ни с кем-то ещё из близких. Тело того, кто был убит в человеческом облике, забрать никто не пришёл. Двое других, видимо, так и сгинули где-то в безлюдных местах.

Короче говоря, обсуждение почти ни к чему не привело, но заметно сблизило нас. Ум этого затворника был устроен так, что подмечал малейшие детали. Речь его была слишком ровной, без повышений и понижений тона, свойственных разговору бòльшинства людей, но слова подбирались точно по мерке тех вещей, о которых говорилось. Я не мог почувствовать его сути, но поставил бы десять против одного, что это — Слово. Редкий и удивительный случай, ведь обычно вторая природа связывает человека с дочеловеческим миром, а тут — есть ли что более присущее одним лишь людям?

Через некоторое время вежливость Альда стала уже не такой деревянной, а в середине разговора он сказал слуге:

— Принеси глинтвейна, и не забудь через некоторое время нам о нём напомнить — во всяком случае, пока он не покрылся льдом.

Великое Единение, да он шутит! Я расслабился и, наконец, позволил себе его разглядеть. Альда был всего лет на десять старше меня, фигура и лицо казались рыхловатыми и вялыми, пока вы не замечали, что их удерживает в напряжении привычка к постоянному размышлению.

Слуга удалился, ухмыляясь себе под нос, и через некоторое время вернулся с двумя дымящимися бокалами. Даже в нашем доме для глинтвейна слуги порой брали второсортное вино, но это было превосходным, а аромат свежих фруктов как нельзя лучше сочетался с его букетом.

Провожая меня, Альда пригласил в случае необходимости заходить ещё. Да, прок от моего расследования определённо уже был, только пока не тот, что от меня ожидали.

Впрочем, никогда не следует класть все яйца в одну корзину. Не успел я прилечь и выспаться, как меня разбудил стражник — новое нападение случилось совсем рядом с моим домом, так что, поспешив, я вполне мог добиться успеха. Пострадавшим на этот раз тоже оказался караульный из стражи — когда я добежал до площади, он ругался, перевязывая глубокую рану на руке. Я уже собирался ему помочь, когда почувствовал на брусчатке следы другой крови — похоже, стражнику каким-то чудом удалось зацепить ульфа. Я вгляделся в переплетение нитей, почти сразу же пробормотав себе под нос проклятье — кровь принадлежала девушке.

Бежевые, густо-синие, тёмно-серые нити вели с площади дальше, выцветая у меня на глазах. Изображая охотничью собаку, я припустил по следу, несколько раз едва не наткнувшись на забор и не упав в канаву. Довольно быстро я обнаружил, что сейчас разобью себе лоб о городскую стену. Проклятье ещё раз! Это был не просто ульф, это был очень умный ульф. Скрываясь в человеческом облике где-то за городской чертой, в самом Вилаголе он утолял желание сеять вокруг себя кошмар и мрак. Вполне естественно, что мы искали его — вернее, её — в столице.

Я заторопился к городским воротам, и лишь показав табличку Архивариуса, уговорил стражников меня пропустить. Оббитая железом дверь опустились за спиной со скрежетом и визгом, и я понял, что ночевать дома в любом случае не придётся. Пробежавшись вдоль наружной стены, я скоро нашёл след, ещё не успевший исчезнуть.

Сумерки уже давно сменились глубокой тёмной ночью, а я всё кружил по лесу. Рана ульфа продолжала кровить, хотя и слабо, но девушка не спешила возвращаться в убежище, опасаясь, что кто-то выследит её. Пробираясь между корявыми стволами, шагая через упавшие деревья, перепрыгивая с кочки на кочку, я неизбежно всё бòльше отставал от летящего мрака. Тяжёлую и тёплую куртку я уже давно распахнул. По счастью, луна, бывшая уже почти полным кругом, вновь наполняла цветом бледнеющие нити, обозначая для меня, куда надо бежать.

Наконец вдали послышался возмущённый собачий брёх. Небòльшая деревенька из тех, откуда каждый день привозят провизию на городской рынок. Все огни уже погашены. Потухающий след привёл меня к одному из домов, стоящему чуть на отшибе. Спешить нельзя — меня заметят. Слишком медлить нельзя тоже — ульф может скрыться. Пригнувшись и затаив дыхание, я быстро иду, почти бегу, к нужному дому. И тут с неба на меня обрушивается нечто с очень острыми когтями, и, кажется, ещё с очень крепким клювом — я едва успеваю прикрыть лицо. Девушка-ульф не стала оборачиваться человеком — она скрылась за домами, сделала полукруг и подлетела ко мне сзади. Похоже, утверждения о том, что у этих созданий необычайно острые слух и ночное зрение, соответствуют истине.

Пока мою руку и грудь рвут когти, я твержу себе, что могу превратить её в человека. Могу! Могу!

Это было гораздо трудней, чем обычно, но теперь передо мной стоит и зло сверкает на меня круглыми глазами юная, одетая в какие-то отрепья крестьяночка.

Я хриплю: «Остановись! Я хочу тебе помочь».

Ярость на её лице неожиданно сменяется испугом, она поворачивается и бежит прочь. Я следую за ней и по навалившимся головокружению и слабости понимаю, наконец, как много крови уже успел потерять. Я оседаю на ближайшую кочку, сдёргиваю с себя куртку и рву рубаху, пытаясь остановить кровь и закрыть хотя бы самые глубокие раны…

Когда я очнулся, небо начало светлеть и вовсю орали петухи — судя по всему, уже не первые. Кровь бòльше не текла — то ли я сам успел справиться, то ли владычица позаботилась обо мне. Я смутно припоминаю последнее, что видел — в небо взвился ульф и полетел… кажется всё-таки к городу. Может быть, кто-то действительно даёт ей там убежище? Но зачем тогда было направляться в деревню? Гораздо проще было бы выманить меня из города и вернуться туда по воздуху, ворота бы мне уже не открыли. А девочка между тем совсем не глупа, хотя едва созрела для замужества, ей на год-два меньше, чем Миро.

Из трубы дома, к которому подлетал ульф, пошёл тонкий, новорожденный дымок. Крестьяне встают рано. Хозяйка уже проснулась, а может быть получится поговорить и с хозяином. На куртке осталось несколько глубоких разрезов, но если её запахнуть, то раны почти незаметны. Один из колодцев здесь, по счастью, общий. Я пью, с трудом заставляя себя переводить дыхание между глотками ледяной воды, потом смываю с куртки следы крови.

Едва увидев женщину, я понимаю, что с домом не ошибся. Это, бесспорно, мать девушки-ульфа, но если цвета общих нитей выглядят у той сумрачно и яростно, то у немолодой крестьянки, на ином фоне, они кажутся пыльными и унылыми. Я вовремя вспоминаю о том, что как городскому человеку, попавшему сюда по важной казённой надобности, здороваться с мужланами мне не следует, а надо разговаривать грубо и повелительно:

— Дочь твоя здесь? — спрашиваю я, раздумывая, что делать, если в ответ я услышу: «Которая?».

— Пропала, бесстыдница, ещё с вечера, вон, козы недоены, печка нетоплена.

Я показываю медную табличку и говорю веско:

— Твоя дочь — важный свидетель, её вилагольский сыск хочет допросить. Так что как найдётся — быстро к ним, а ещё лучше пусть сразу отыщет в городе господина Шади Дакта, который занимается этим делом.

Пожалейте нас, господин сыскарь, мы люди простые, что с нами могут быть за дела. Не знаю я, где её искать, подол небось где-то задирает.

— С тебя спросу и нет, — отвечаю я через губу. — Но смотри, как вернётся — чтобы сразу прибежала. Что, часто она так пропадает?

— С конца лета каждую ночь просыпается, как не устережём — сбегает. Раньше хоть к утру возвращалась.

— Знал бы, к кому, — подхватывает подоспевший муж, — застал бы обоих и вожжами их, вожжами.

По всей видимости, мысленно он уже представляет себе эту сцену, и его лицо багровеет от удовольствия.

Муж, как я и ожидал, девушке вовсе не отец, и удивляться этому не приходится. За один раз задранный подол хорошо расторговавшиеся в городе купцы платят деньги, которые здешним бабам не заработать, как спину не гни, и за целое лето. Мужья в лучшем случае смотрят на это сквозь пальцы, в худшем — сами ищут, под кого бы подложить супругу. Подпускать к себе благородных они, правда, опасаются — кто знает, с какими странностями окажется ребёночек. Но что мешает заезжему родовитому ради прихоти на денёк переодеться купцом? Слишком многие из нас путают верность своей природе с потаканием любой пришедшей в голову дури.

Я изо всех сил сдерживаю гнев и даже не знаю, кто представляется мне омерзительнее — злобный мужик, изо всех сил поддакивающая ему жена или неизвестный подлец, который оставил здесь ребёнка, ничуть не заботясь о его судьбе. А хорошо, что я не проговорился, что девчонка — ульф. Отец семейства за это известие мог бы и забить жену до полусмерти — смотреть надо было, дура, перед кем ноги расставляешь. У таких всегда виноват кто-то ещё.

Дорога, ведущая отсюда в Вилагол, куда короче и ровней пути, который я одолел во время ночных блужданий. Но я присаживаюсь на каждый подходящий камень, а перед воротами пытаюсь скрыть от стражников, что меня ощутимо качает. Бòльше всего мне хочется, чтобы несколько дней меня никто не беспокоил — но на это вряд ли можно рассчитывать.

Однако удача, для разнообразия, решила стать ко мне благосклонной. Прошло три дня, но ночные нападения не повторялись, и ульфа никто из горожан не видел. Так в городе девушка или нет? И есть ли у неё здесь покровитель или наниматель?

На четвёртый день я почувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы выбраться к Тэка. В этот вечер я под благовидным предлогом отменил наш обычный поединок с палашом, но всё же за столом Сейно заметил, что лицо у меня к ночи заметно посерело. Он настоял, чтобы я остался до рассвета у них.

Я мирно уснул на старой фамильной кровати, которая помнила ещё прадеда хозяина дома, а к утру проснулся от криков и беготни. Натянув первое, что попало мне под руку, я выскочил на двор и увидел за распахнутыми воротами лежащего на камнях Полвера, телохранителя Сейно. Он был уже мёртв, грудь располосована, в глубине раны виднелось окровавленное сердце. Я закрыл ему глаза и, мысленно попросив прощения у покойного, осмотрел тело. Дыра в сердце оказалась круглой и ровной, и бòльше походила на ту, что могла оставить стрела, чем когти. Другие же раны на груди были почти неотличимы от тех, что затягивались сейчас у меня под рубахой, только крови на них почти не было. Нитей крови самого ульфа я не почувствовал, хотя это вряд ли о чём-то говорило — её и до этого удалось ранить всего один раз.

Обступившие нас слуги смотрели на меня как на опасного мага, ожидая ещё чего-то ужасного и непонятного, но я всего лишь попросил их позаботиться о покойном и поспешил к уже проснувшемуся Сейно.

— В ближайшие несколько дней вы собирались выходить со двора?

— Конечно, — ответил он после недолгого колебания, — назавтра король позвал меня для приватного разговора. Я полагаю, вы понимаете, почему я не счёл возможным об этом сказать. Здоровье государя сейчас не блестящее, права сына его сестры согласны признать далеко не все, законных наследников нет, а Стурин был зачат даже не с конкубиной, а с женщиной, состоявшей на то время в браке с другим.

— И потомок по мужской линии брата-близнеца основателя династии как наследник ничуть не хуже прочих, — продолжил я мысленно. — Тем более, что самый благонамеренный придворный с унынием согласится — Стурину никогда не хватало твёрдости характера, а Великому герцогу Юга Малве, увы, гибкости и мудрости. Неужели наш король, наконец, решился задуматься о том, что он смертен?

— Я просил бы вас, — сказал я, — хотя бы сегодня не выходить за ворота и, по возможности, вообще не покидать дома.

Сейно молча кивает. Ложная гордость никогда не была ему свойственна.

— И возьмите завтра с собой телохранителя, который хотя бы отчасти стоил покойного, — я говорю это, понимая, что Полвера мало кто способен заменить. Он был, как и мой друг Свед, охранником старой выучки, который всегда встаёт так, чтобы первая стрела или первый кинжал достались ему.

Если власть попадёт в руки Сейно, он почти наверняка её удержит. Малва вряд ли будет оспаривать завещание — он слишком уважает закон и традиции. Стурин хотя и избалован королевским вниманием, но для таких действий недостаточно решителен. За сценой скрывается какой-то другой актёр, которому не хочется до поры портить свою репутацию открытым покушением, и, похоже, это Сулва, сюзерен Ватали. Ватали недавно был отправлен в ссылку, но его господина немилость не коснулась — он сумел остаться вне подозрений. По королевскому завещанию власть вряд ли достанется Сулве, а вот развязать смуту, чтобы отобрать трон у слабого наследника, он вполне способен.

После пары странных смертей в столице шептались о том, что вторая природа Сулвы — гадюка. Я не принимал участия в подобных разговорах — потому что видел его нечеловеческий облик собственными глазами. Никогда не питал предубеждения против змей — обычно на них достаточно не наступать. Но два года назад домоправитель Вул завёл по моей просьбе пару кемских котов, известных как непревзойдённые охотники. Два первых помёта он уже успел раздать просителям, сейчас подрастал третий.

Дойдя до дома, я свернул от ворот к жилищу Вула. У его жены на леднике была припасена свежая рыба, так что я нарезал её на кусочки и созвал всё кошачье семейство на пир, пытаясь понять, кто из уже немалых отпрысков будет побойчее. К Сейно я возвращался с закрытой корзиной, из которой неслось недовольное мяуканье кота и визгливые протесты кошечки. Ничего, у Тэка вкусная рыба тоже найдётся.

Пристроив кемское отродье, я вышел прогуляться по окрестным улицам, петляя туда-сюда и снова возвращаясь. Сто шагов от ворот Сейно — ничего подходящего. Сто пятьдесят шагов — снова ничего. Ещё дальше возвышалась заброшенная пожарная каланча, взамен которой недавно была построена новая. Я не стал подходить к ней слишком близко, опасаясь чьих-нибудь внимательных глаз, а вместо этого прикинул на листке папира, просматриваются ли с её верхушки ворота Тэка. Они должны были быть видны, но находились на самом излёте для прицельной стрельбы — и на немалом расстоянии даже для летающего ульфа.

Обедали у Сейно поздно, и я успел лишь немного отдохнуть в его доме после еды, как наступили сумерки. Пожалуй, следовало дождаться полной темноты, но я и так пропустил четыре дня, за которые уже мог бы понять, в городе ли девушка.

Одна улица, вторая, площадь, переулок, ещё одна улица… Есть! Где-то неподалёку дом Кори. И совсем рядом дом Альда. Определить нужное место точнее я всё равно не смогу, а вот к Альда ещё не поздно зайти и рассказать ему, как идут поиски.

Слуга почти сразу же приходит на звонок, и быстро проводит меня в дом, но вот хозяин сегодня хотя по-прежнему любезен, но сух, как земля во время второй летней луны. Даже линии крови ульфа в его присутствии, кажется, выцветают — возможно, потому, что похожи на его собственные — очень похожи, хотя всё-таки явно принадлежат разным родам. Выслушав мой рассказ, Альда кривит губы и с сожалением замечает, что тоже не слишком продвинулся в изучении вопроса. Короче говоря, мне лучше было бы зайти дней через пять… или через десять. Только рассказ о сегодняшнем убийстве вызывает у него слабое оживление:

— Вы уверены, что это тот же почерк? По моим сведениям никто в облике ульфа в городе уже несколько дней как не появлялся. — говорит он с сомнением.

— Не вполне, — честно отвечаю я. И чувствую, что напрасно трачу время занятого человека и должен немедленно удалиться. Только на улице я вспоминаю с полдюжины вопросов, которые собирался задать, но так и не задал Альда.

Распростившись с ним, я решаю, что уже достаточно стемнело, чтобы незаметно забраться на каланчу. Хорошо было бы посмотреть, не осталось ли наверху каких-то следов. Чердак завален разным хламом — мешки с отсыревшим песком, доски, проржавевшие вёдра. Выглядят они так, словно многие годы никто не трогал их с места, дав беспрепятственно покрыться толстой шубой пыли. Возле ничем не закрытого оконца тоже набросаны грязные доски, но вот на полу под ними пыль кое-где стёрлась, словно у окна кто-то лежал. Тот, кто уже побывал здесь в засаде, похоже, очень осторожен, поскольку постарался спрятать свидетельства своего присутствия.

Значит, я должен как можно скорее найти здесь место, где укроюсь — и при этом оставить почти всё так, как было. К счастью, внушительная куча грязных и рваных мешков как раз подходит для того, чтобы туда забраться. Надеюсь, что я сумею ни разу не чихнуть за всю эту ночь. Надеюсь, что моя госпожа в нужный момент уйдёт за тучи, чтобы скрыть оставшиеся следы. Я надолго затаиваюсь и каждый раз, когда мышцы окончательно затекают и начинают ныть, стараюсь напрягать их и расслаблять, почти не шевелясь.

Наконец, я чувствую шаги — именно чувствую по дрожанию пола и неожиданно понимаю, что кто-то — и этот кто-то не ульф — уже совсем близко. Все пролёты лестницы незнакомец ухитрился преодолеть бесшумно, и сейчас идёт прямо к оконцу. Судя по доносящимся до меня слабым теням звуков, он убрал доски и расположился на полу уже в совершенной тишине. Осматривать весь чердак он, на моё счастье, не стал — думаю, что не захотел выдавать себя следами на пыльном полу и шумом.

Мой гость совсем не прост, и пока он лежит, как и я, в ожидании рассвета, он, скорее всего, слишком собран и напряжён, чтобы пропустить моё нападение. Всё, что я пока могу себе позволить — осторожно, по чуть-чуть сдвинуться так, чтобы мне было его видно. Сейно обещал мне, что покинет дом ещё в утренние сумерки, и я упорно жду, пока небо начнёт немного светлеть. Не заснуть оказывается ещё труднее, чем не чихнуть.

В вязкой полутьме я вижу, как находящийся в засаде всё так же беззвучно садится по-йортунски у окна, поднимает лук и тянется за лежащей рядом стрелой. От меня до него всего три шага, но первые два должны быть совсем бесшумными, а последний — очень быстрым. Сейчас, когда он уже начал целиться…

Я прихожу в себя, когда мои пальцы уже нащупывают на его шее две нужных точки. Всего лишь сильно на них нажать, не ломая хребет, не вырывая кадык — живым он будет гораздо полезнее. Наклоняясь над обмякшим стрелком, чтобы связать ему руки и ноги, я окончательно убеждаюсь, что он не павиец ни по крови, ни по повадкам. У него дальнобойный и мощный йортунский лук с роговой накладкой, и на бòльшом пальце специальное кольцо для стрельбы из такого. Великое единение! Мне самому не верится, что я провёл целую ночь рядом с йортуном, ничем себя не выдав, и даже смог застать его врасплох. Живущие охотой — отличные следопыты и непревзойдённые лучники. И как мне всё-таки повезло, что весь чердак провонял гнилью и плесенью — этот народ не только обладает чутким слухом, но и чувствителен к чужим запахам.

Когда я возвращаюсь с сыскарями, с чердака тянет ещё более тяжёлым духом. Стрелок лежит уже не на животе, как я его оставил, а навзничь, сильно потемневшее лицо обращено вверх, голова запрокинута. Видимо, я исчерпал на сегодня свой запас везения. Йортун ухитрился проглотить собственный язык и задохнуться, сердце уже не бьётся. Я гляжу, как медленно тускнеют чёрные райки его глаз и начинают сереть белки по их краю. Даже отъявленные негодяи из этого народа обычно сохраняют верность своему слову. Теперь он уже не сможет ничего сказать о своём нанимателе.

Тем не менее, картина совершённых преступлений для меня проясняется. Слухи об ульфе специально раздували, чтобы воспользоваться ими для покушения. Полвера убили из лука, быстро и не поднимая шума. Но кто-то, находившийся рядом с домом Сейно, вытащил стрелу и оставил рваные раны на его груди, сердце в которой уже не билось — вот почему почти не было крови. Это было сделано для того, чтобы архимаршал не опасался нового покушения, уже на него самого, когда лучшего защитника рядом с ним бòльше не будет.

Но это значит, что сам ульф, хотя он уже шесть ночей скрывается где-то в городе, всё это время удерживался от нападений. Или кто-то удерживал его. Тот ли это, кто нанял убийцу? Я не уверен. Прятал ли этот человек его и раньше? Тоже не отдам голову на отсечение.

Я пошёл к себе домой отсыпаться и лишь вечером навестил Тэка. От калитки, когда мне её открыли, прянули в сухую траву две гибкие рыжеватые тени, и я облегчённо вздохнул.

Сейно при встрече сказал мне всего одну фразу, но в ней слышался клёкот хищной птицы: «Я всегда знал, что вы способны на удивительные вещи, друг мой». Потом мы втроём сидели за накрытым столом и болтали о разных пустяках, и лишь под конец он обронил:

— Через три дня будет приём у короля. Вы пойдёте?

— Нет. Что мне там делать? Ведь весьма возможно, что будут обсуждаться государственные дела, а я к ним отношения не имею.

Сейно покачал головой, но не сказал ни слова. Миро, не знавший моей истории, растерянно переводил взгляд с одного из нас на другого.

В ту ночь мне снились яркие, цветные сны. Их я не запомнил, но осталось ощущение радости и почему-то твёрдая уверенность в том, что я должен решиться на отчаянный и опрометчивый поступок. Утро я снова провёл за книгами, потом разыскал Архивариуса и получил от него некие заверения, а к вечеру уже подходил к дому Альда.

Вопреки моим ожиданиям отшельник сегодня был приветлив и немного смущён. Отпив глоток поданного мне двадцатилетнего вина, я произнёс как можно небрежнее:

— Полагаю, вы уже задавались вопросом о моей второй природе?

— Не стану скрывать, что у меня есть предположения, но это ведь никому не запрещено, верно?

— Там, в окне, моя госпожа, — сказал я и с удивлением почувствовал, как мой голос дрогнул от благоговения. — И теперь вы сможете поверить, что я говорю чистую правду. Архивариус обещал прощение виновной в нападениях, учитывая, что ни одно из них не закончилось чьей-то гибелью.

Лицо Альда, обычно малоподвижное и невыразительное, всё-таки плохо годилось для того, чтобы скрывать его чувства. Облегчение появилось на нём даже не при словах о прощении, а уже с первой моей фразой.

— Я должен, — проговорил он с усилием, — просить вас о помощи. Мне удаётся сдерживать девочку от превращений в ульфа, но с каждым днём она слабеет. Я надеялся сам понять, что при её Запечатлении пошло не так, но здесь нужен тот, кто сумеет это увидеть.

— Как её зовут? — спрашиваю я.

— Лаури.

— Пусть она придёт сюда.

Лаури спускается по лестнице. Тогда, ночью, она показалась мне худой и длинной. Теперь я вижу, что это невысокая девочка, по-крестьянски сильная, но при этом, пожалуй, скорее пухленькая, чем жилистая. Под глазами у неё лежат тёмные круги, она стесняется в непривычной обстановке, робеет передо мной, и усадить её на кушетку удаётся только после второго приглашения Альда. И всё же от взгляда на неё остаётся странное ощущение уюта. Лёгкие волосы неопределённого, почти серого цвета, круглые карие глаза…

Я могу видеть природу тех, кто ещё не прошёл Обретения, но это требует от меня бòльших усилий, чем обычно. Сейчас я напрягаюсь так, что перестаю замечать обстановку дома, сидящего рядом Альда, не чувствую уже и собственного тела. Передо мной только клубящийся мрак, в котором видны неясные очертания — чего? И тут я облегчённо смеюсь.

— Когда они защищают своих детей, трудно представить себе более свирепое существо. Лаури, ты так и не поняла, кто напал на тебя, когда ты была ребёнком? Постарайся вспомнить всё, что можешь.

Она смущённо глядит на меня, но Альда кивает, и девочка начинает говорить:

— Я была совсем маленькой, и меня посылали в ближний лес за цветами на продажу. У меня был котёнок, который ходил за мной повсюду, как собака. Однажды он стал карабкаться вверх по дереву, а потом попытался слезть и зашипел. Я полезла за ним, и тут сверху спустилось что-то тёмное и страшное. Я не знаю, что это было. Оно рвало и било нас. Когда я вместе с котёнком упала на землю, у него был выцарапан глаз.

Я замечаю бледный старый шрам на её щеке.

— А что было дальше?

— Я побежала домой. Будь дома только мама, она просто помогла бы мне обмыться и зашить одежду. Но там оказался отец.

— И что он сказал?

— «Прекрати реветь. И выкинь, наконец, эту падаль». Я убежала, укрылась в хлеву и плакала там. Котёнка я спрятала и вылечила, но ещё долго потом не могла пойти в лес, как меня не заставляли.

Раньше я полагал, что благородные, трясясь над своими детьми, воспитывают капризных себялюбцев. Подобные истории вынудили меня относиться к таким вещам несколько сложнее. Я воображаю насмерть перепуганного, рыдающего ребёнка, между которым и привидевшимся ему кошмаром было некому встать. И тогда кошмар вошёл в него и стал его частью. Зачем она нападала на людей в городе? Искала того, кто предал её ещё до рождения? Хотела ему отомстить? Пыталась справиться со своими страхом и болью? Или надеялась, что кто-то убьёт её и страх и боль прекратятся? Вряд ли она сама сумела бы ответить.

— Ты молодец, Лаури, — говорю я. — Прогуляешься с нами по городу?

Старый слуга долго ищет куртку Альда, и я понимаю, что свой дом он покидает нечасто. Мы идём по тёмной улице к дальнему углу королевского парка. Деревья здесь разрослись и сомкнули кроны, как в лесу. Отсюда доносятся странные звуки — то ли свист, то ли завывание, то ли уханье.

— Когда мы будем на месте, — говорю я, — я подам знак, что надо встать и замереть.

Какое-то время я наугад плутаю между деревьями, потом останавливаюсь. Моя госпожа выходит из-за туч, и Альда с Лаури, глядя на бòльшую дубовую ветку, видят то, что уже давно заметил я. Серые перья, нежнейший пух, воронёные когти и железный клюв. Неясыти оказывается не по душе наше внимание, птица бесшумно срывается с дерева и начинает летать по роще, продолжая кричать. Неожиданно я слышу громкое «кви», которое ни одному человеку не удалось бы издать так, со скрежетом, и оно звучит для меня как самая прекрасная музыка. Лаури рядом нет, а на ветке сидит серая сова, чуть бòльше первой, и рассматривает нас круглыми тёмными глазами. Потом она расправляет крылья, отправляется в полёт за самцом, и они уже вдвоём распугивают криками всех здешних мышей.

— Она вернётся сама, — говорю я Альда. — Пойдёмте к вам домой.

По дороге Альда озадаченно спрашивает меня:

— И что же теперь? У Лаури будут птенцы? Или дети?

Книжник немало знает про оборотней, но вот с птицами я знаком несколько лучше:

— О, — машу я рукой, — совы в ухаживаниях куда более церемонны и обстоятельны, чем бòльшинство людей. Считайте, что её просто пригласили на первое свидание.

Мы сидим уже не за столом, а на кушетке. Ночь сегодня выдалась очень холодной, и слуга с дымящимся глинтвейном появляется как нельзя более кстати.

— И всё-таки, почему? — спрашиваю я.

В самом деле, что может быть общего между потомком древнего рода, учёнейшим книжником с изысканными манерами, любителем хороших вин и этой девчонкой?

— Сначала я думал, что это дочь кого-то из ваших друзей, но вы, бесспорно, сумели бы отыскать её гораздо раньше.

— Вы не поверите, но я встретил Лаури всего четверть луны назад. Засиделся почти до утра, раскрыл окно. У меня бòльшой сад и думаю, что она залетела туда, пытаясь спрятаться.

— Вы смелый человек, — говорю я.

— Увы, ничуть, — он качает головой. — Я боюсь толпы, избегаю лишних встреч. Тем не менее, о моей природе, вы, наверное, тоже догадываетесь. Когда я в состоянии говорить, я могу убедить кого угодно в чём угодно, особенно если это правда и особенно если у меня один собеседник. А вы ещё до этого пытались внушить Лаури, что есть люди, желающие ей помочь. Для девочки это было так непривычно, что вначале просто её напугало.

— И всё же почему?

Он медлит, потом вдруг заговаривает быстро и торопливо, как человек, долго о чём-то молчавший:

— Я единственный ребёнок в семье, и в детстве по бòльшей части тихо играл где-нибудь в уголке или сидел над своими книгами. Желая приучить меня к обществу, родители отправили меня в школу для детей из самых родовитых семей. Там я тратил все силы, чтобы как-то справиться с тем, что вокруг так много людей, хотя учёба и давалась мне легко. В результате я не сразу заметил, что нелюбим сверстниками. Их пугала моя способность говорить так, что всё случалось по моему слову, а я не мог понять, почему. Ведь и они сами всё время пытались управлять друг другом: на «слабо» подбивали товарищей на озорство, давали обидные клички, ябедничали и подставляли под гнев учителя тех, кто не был виноват. А самое бòльшее, что позволял себе я — это «отойди», «отстань», «не разговаривай со мной». Ну, ещё, когда их заводила избивал одного слабого паренька, я заявил, что ему это даром не пройдёт. И в самом деле, появился учитель и оттаскал его за уши.

Однажды, возвращаясь домой, я увидел, что за мной идут шестеро моих сверстников — тогда это казалось мне огромной толпой. Я обернулся и закричал: «Вы же боитесь меня!», и это было моей ошибкой.

— Да, — говорю я. — Никто не бывает так жесток, как трусы, особенно целая толпа трусов.

— Мне запихали в рот какую-то тряпку и повалили на землю, пинали ногами, плевали на меня. К этому возрасту мне уже внушили в семье представление о достоинстве нашего рода, и мне казалось, что лучше было бы умереть. Утром я сказал родителям, что останусь дома, и мне наняли учителя. С тех пор я редко покидал эти стены.

Дети часто изводят тех, у кого есть какая-то особенность — слишком толстых, слишком робких, слишком медлительных, однако с этим ещё можно было бы справиться. Но знать, что тебя всегда будут бояться и ненавидеть за твою природу, за то, что ты суть, как меня, как Лаури… вам не понять, что это такое, а я понимаю.

— Я тоже, — проговорил я. И едва не продолжил: «Я даже знаю, как ненавидят самого себя за собственную природу».

Альда осёкся, и мне показалось, что он услышал непроизнесённые мной слова.

— Во всяком случае, — продолжал я, — надеюсь, что второй облик Лаури вас порадовал.

— Меня порадовало бы любое её Обретение.

— Видите ли, мы, люди, размечаем жизнь словами. — Ох, зачем я это говорю, моему ли собеседнику об этом не знать. — И символическое значение второго облика значит для нас не меньше, чем реальное. Сова — птица мудрости, и девочка должна быть достаточно умна. Она хотя бы умеет читать?

Со скрытой гордостью, почти отцовской, Альда отвечает:

— Лаури действительно умна и быстро всё схватывает. На одну осень их семья нанимала батрака родом из Ургота, и с тех пор девочка бегло говорит на урготском языке. А зимой она работала в монастыре свидетелей Творения и выучилась там читать и писать. Ей даже поручали переписывать несложные документы. Лаури пыталась сама разобраться в собственной природе, и хотя не очень преуспела, я потом довольно быстро смог объяснить ей суть дела.

Веру свидетелей Творения заимствовали из Ургота некоторые наши благородные, отчего их до сих пор иногда называют урготскими монахами. Во времена моей юности, когда был ещё жив мой отец, у них была всего одна обитель, но теперь появились ещё несколько. Поэтому сложилось так, что в Павии они арендуют землю, не притязая на владение ей и на труд окрестных крестьян. Зато монахи и послушники переписывают книги, помогают составлять прошения и жалобы, разводят пчёл и лечат больных, особенно мёдом, прополисом и маточным молочком. Так что среди наших мужланов они пользуются, пожалуй, бòльшей симпатией, чем у себя на родине, и среди монахов сейчас довольно много простолюдинов.

Мы ещё немного обсуждаем дальнейшие действия, и я откланиваюсь, пожелав Альда доброй ночи. Всё равно он долго ещё будет сидеть на кушетке, маленькими глоточками отпивать глинтвейн, ожидая Лаури, вспоминать прошлое и думать о своих надеждах.

Утром я прихожу к Архивариусу:

— Вы, конечно, знаете, что вчера случилось новое Обретение.

— Да.

— Но вот о том, что Альда собирается объявить девочку своей дочерью, вы, полагаю, ещё не слышали.

— Она действительно его дочь? И когда же он успел кого-то обрюхатить? — насмешливо спрашивает Архивариус.

— Вряд ли это имеет значение. Зато, полагаю, теперь ему будет, кому передать свои знания, хотя, окажись она мальчиком, всё было бы проще.

На следующий день я проснулся рано, но почувствовал, что не в состоянии ничем заняться, и просто ходил взад-вперёд по своему дому. Приём у короля, на котором, как я догадывался, он собирался объявить Сейно Тэка своим наследником, должен был закончиться до захода солнца. Я условился, что ближе к ночи нанесу Сейно визит, но уже к полудню не находил себе места. Наконец, я решил, что зайду пораньше и поболтаю с Миро и Ктиссой, и уже открывал калитку, когда к дому подбежал, совсем запыхавшись, посланец от Архивариуса с известием, что Архимаршалу стало плохо во время обеда у короля. Он вышел в сад, и успел попросить слуг, чтобы они помогли ему добраться домой, но почувствовал, что так бессилен, что не может сдвинуться с места.

Наугад собрав кое-какие снадобья, я помчался по улицам. Сейно был совсем слаб, бледен, и не в полном сознании, во всяком случае, он не смог внятно ответить ни на один мой вопрос. Я взял его подергивающуюся руку своей и почувствовал, что она холодна как лёд. Я решил было, что с Сейно случился удар, но, наклонившись к нему, почувствовал заметный запах чеснока. Он был отравлен, и превращение в коршуна не помогло бы — оборачивание существом, не столь массивным, как человек, приводит лишь к накоплению яда. Всё, что я смог — вызвать рвоту, напоив его водой с ложкой уксуса. Это окончательно истощило его силы, хотя ненадолго мне и показалось, что Сейно стало чуть легче. Губы его совсем посинели, и я понял, что сердце уже не может поддерживать жизнь. Я стоял рядом с ним на коленях и в отчаянье глядел на то, как выцветают нити крови.

Когда Сейно судорожно всхлипнул и перестал дышать, мне казалось, что ничто бòльше уже не сможет задеть меня. Но нет, Его Величество король Хайдор вышел в сад, чтобы благосклонно поинтересоваться состоянием своего архимаршала. Моя подозрительность начала нашёптывать мне, что и это преступление могло совершиться с его ведома и согласия. Возможно, я так и остался бы в этом убеждении, если бы не заставил себя поднять голову и взглянуть королю прямо в лицо. Его белая кожа, которую так хвалили женщины и льстецы, потемнела и покрылась пятнами, волосы поредели, он еле переставлял ноги и говорил явственно в нос. Старость одолеет всякого, но теперь мне стало понятно, что это была не только старость.

Я знал действие этого яда — злая шутка судьбы заключалась в том, что его первым изготовил тот единственный Кори, который с небòльшой натяжкой мог бы сойти за обычного хорошего человека. Мы были почти друзьями, хотя временами мне приходилось развенчивать перед ним тот безумный и жестокий образ мыслей, который он приобрёл в своей семье. Кори всегда хорошо разбирались в ядах. Но Аддо, имевший вторую природу змеи, превзошёл их всех. Однако — не без моего влияния — он собирался стать лекарем, в чём ему также пригодились бы семейные познания, ведь одно и то же может стать и ядом, и снадобьем. Прокаливанием ложного золота Аддо удалось выделить действующее начало. Он намеревался использовать его, чтобы помочь страдающим от истощения сил. Однако пробы на собаках показали, что приём этого снадобья лишь немного сверх меры смертелен. Поскольку даже те, кто способен прочесть лекарские предписания, легко могут принять несколько порошков сразу, чтобы лучше подействовало, как лекарство оно не годилось.

Надо сказать, что все прочие Кори, не задумываясь, сразу же испытали бы яд на слугах. Я предупреждал Аддо, что не стоит говорить об этих опытах отцу, но он не слушал меня. С тех пор я знаю, что может означать чесночный запах изо рта. Оллин быстро разобрался, какое действенное оружие оказалось в его руках, отравил сына, чтобы тот не выдал тайны, и унаследовал запасы яда. Если за всеми этими покушениями действительно стоит Сулва, то он нашёл союзника себе под стать. В отставку, конечно же, отправят церемониймейстера, а у королевского мажордома Сулвы по-прежнему будут все возможности, чтобы завершить начатое.

У ворот дома Тэка нас встречает Миро — напряжённый, почти окаменевший, и я чувствую, что не могу посмотреть ему в глаза. Слуги уже рассказали мне, что перед обедом каждый выпил бòльшой бокал за здоровье короля. Видимо тогда, ещё натощак, Сейно и был отравлен — ведь яд подействовал очень быстро. Мой старший друг просил меня прийти на приём. Вернее, предлагал, поскольку знал, что не может об этом просить. Я вряд ли ощутил бы яд в пище, но, сосредоточившись, мог бы, наверное, отличить жидкость, в которую подсыпали отраву, хотя яд Аддо коварен тем, что не имеет заметного вкуса. И похоже, что им потихоньку травят ещё и короля. Мне совсем не хочется его спасать, но смерть Его Величества Хайдора сейчас совсем не ко времени. К ульфу! Я подумаю об этом завтра, а сейчас мне надо быть с Миро и его матерью.

Мы закончили со всем, что необходимо было сделать для покойного. Миро выходит со мной во двор. Я с ужасом ожидаю, что сейчас он спросит, почему меня не было на приёме, но, видимо, отец успел рассказать ему всё о моей истории. Гордый, но уже заласканный кемский кот трётся о его ногу точёной мордочкой, однако сейчас хозяин его не замечает.

— Знаешь, — говорит Миро, — когда случилось то солнечное затмение, мать специально вынесла меня на улицу. Она много раз рассказывала, как шепнула мне тогда: «Солнце вернётся». Это обычай её народа. Живущие на самом дальнем севере йортуны делают так, когда светило уходит на зиму за горизонт. Мать стояла со мной, пока затмение не кончилось. Солнце вернётся, Шади, но я сейчас понял ещё одно, и это очень больно. Даже если всё будет хорошо, что-то придётся потерять навсегда. Со слугой, которого убили из-за меня, я был едва знаком, а вот Полвер часто присматривал за мной, когда я был ещё ребёнком. Меня вырастили в загородном имении, и отца я видел редко. Но в последние полгода я хорошо узнал его и понял, что очень его люблю. Любил.

Он пытается удержаться от слёз. Я гляжу на Миро и вижу, что он вытянулся ещё сильнее, юношеская худоба только подчёркивает широкие плечи. Я не умею верить, что солнце вернётся, и надеюсь только на то, что мальчик сможет поверить в это за меня. А мне остаётся всего лишь сражаться до конца за всё, что нам дорого.

Я твёрдо решил, что пока останусь в доме у Миро и каждый день буду упражняться вместе с ним во владении палашом и кинжалом. Утром следующего дня я уже собирался к Архивариусу, когда слуги пришли с известием о смерти короля. Конечно же, после произошедшего вчера Сулва побоялся разоблачения и поспешил довершить начатое. Я опять опоздал. Для всех прочих эта смерть выглядела естественно — уже давно болевший Хайдор не перенёс известия об отравлении своего Архимаршала и скончался. Церемония погребения была назначена уже на следующий день, и нас с Миро на ней не было — мы хоронили его отца.

Через два дня после этого должна была заседать Палата Родов, собиравшаяся последний раз едва ли не полвека назад. Я занял своё законное место — по левую руку от Миро — и приготовился досмотреть представление до конца, никак в нём не участвуя. В зале оказалось куда бòльше народу, чем я ожидал. Неужели столько глав родов из провинции успели доехать сюда за какие-то несколько дней? Я вгляделся в лица и понял, что видел многих на улицах ещё четверть луны назад, до покушений на Сейно и до смерти короля. Теперь мне казалось, что с тех пор прошла вечность.

Три благородных свидетеля принесли клятву своей второй природой и второй природой своего рода. Они подтвердили, что выраженной устно королевской волей Малва, Великий герцог Юга и сын сестры Хайдора, назначен преемником короля и наследником тех его владений, относительно которых ранее не было сделано письменных распоряжений.

Речь самого Малва была краткой. Он заверил всех, что в ближайшее же время пройдёт церемония возложения короны, дабы избежать пагубного для Павии безвластия. Он выразил надежду, что грядущие годы будут для страны не менее славными, чем годы правления Хайдора (я угрюмо усмехнулся). Он пообещал, что права всех наследников будут признаны и заверены в течение ближайшей луны.

Тут с места встал Сулва и потребовал огласить список земель и имущества, переходящих по наследству. Часть сидящих в зале — главным образом, ниже наших мест — поддержала его громкими криками. Королевский законник, почти такой же старый и высохший, как Архивариус, начал безучастно и монотонно зачитывать этот перечень. Шум в палате не усилился лишь потому, что иначе его слова было бы совсем невозможно расслышать.

Часть королевских земель получал Стурин, всё остальное отходило Малве, и без того имевшего обширные владения на Юге. Обычная после смерти правителя раздача денежных пожалований была урезана до предела, символические суммы предназначались лишь маршалам. По моим прикидкам состояние королевской казны было неважным, так что это решение имело свои резоны. Однако будь у Хайдора хотя бы несколько дней на размышления, даже он понял бы, насколько оно может оказаться губительным.

Список, наконец, был прочитан, и теперь казалось, что возмущённые выкрики в зале не затихнут никогда. Однако Сулва встал снова, и крикуны тут же угомонились.

Он заявил, что Малва сосредоточил у себя в руках половину павийских земель и получил, таким образом, власть и богатство, которые позволяют не считаться даже с лучшими родами королевства. Допустимо ли это в стране, где каждый благородный имеет свои неоценимые достоинства, зачастую редкостные? Далее, последняя война закончилась двенадцать лет назад. Она была неимоверно тяжела, и неудивительно, что тем, кто потерял на ней своих близких, тем, кто сам нёс тяготы и лишения, кто вернулся искалеченным, достойное вознаграждение не было выплачено сразу же. Но за все эти годы казна так и не нашла подходящего времени, чтобы заплатить защитникам своей страны. Справедливости ждали от наследника, однако и он делать этого не намерен. Да полно, наследник ли он? Последняя воля короля известна лишь с чужих слов, и не имеем ли мы дело с клятвопреступлением? Сулва был статен и красив, он успел повоевать, благородное лицо, обрамлённое гривой чёрных волос с прожилками седины, дышало сдержанным негодованием.

Я глядел на зал, слушал одобрительные выкрики и видел, как корыстолюбцы превращаются в собственных глазах в искателей правды, родовитые с неудовлетворённым честолюбием — в радетелей государственной пользы, крикуны — в поборников честности. Впрочем, я не вполне справедлив. В каждом из них было понемногу того и другого, но когда Сулва своей речью заставил их поверить в то, что ими движут лишь лучшие намерения, они в одночасье стали куда хуже, чем были. И гораздо опаснее для Павии.

Беда в том, что он не говорил ничего, кроме правды. Среди моих сверстников было множество убитых на той войне, множество вернувшихся лишь для того, чтобы медленно умереть. Я знал семьи, которые жили весьма стеснённо, по меркам благородных — почти нищенски. При словах Сулвы ком горечи вставал у меня в горле. И среди криков тех, кто поддерживал интригана, я хорошо расслышал хрипловатый голос Рила, моего друга и брата покойного Тодо. Я посмотрел на Миро, опасаясь, что речь Сулвы сбила его с толку.

«Да что же он делает!» — в отчаянье прошептал мальчик.

Миро, как и я, понимал, что Сулва говорит правду, но не всю правду. Вся правда была ещё грустнее. Отчаянное решение Зуля было спасительным для нашей страны — пятьсот лет назад, когда лишь сражение с врагом один на один считалось тем, что достойно воина. Времена изменились — и не без влияния того, чем стали благородные Павии. Однако и после этого живучесть оборотней помогала им на войне, а чьи-нибудь неожиданные, невообразимые для врага способности не раз нас выручали. В последнюю войну нас спасло ещё и то, что те урготские махины, в которые вложена магия, в наших местах часто работают ненадёжно — в павийской земле слишком много железа.

Однако урготцы всё же богатеют год от года на изделиях своих цехов, а деньги дают возможность осмотреться и переделать жизнь по своему желанию. В нынешнее время слишком многое решает не сам человек, а остающееся после него разумное установление или полезное устройство. Школы для детей благородных, пожарную службу, даже зеркала и стёкла в богатых домах мы заимствовали из Ургота. Единственное, что недавно было придумано в самой Павии — придумано, конечно, не родовитыми, а ремесленниками, научившимися делать фигурное стекло — это снаряд для перегонки браги и петролейная лампа. Горючему маслу, которого так много в земле некоторых наших южных провинций, давно пора было найти полезное применение.

Военный строй урготцев и их боевые махины — веский довод против самой отчаянной нашей храбрости, самой безоглядной самоотверженности. Прошлую войну мы не проиграли чудом. Когда, привлечённые смутой в стране, урготцы придут снова, чуда не будет.

Малва тем временем слушал обвинения в свой адрес, и его лицо наливалось кровью. Он прервал Сулву, разразившись ругательствами, которыми герцог Юга мог бы образумить струсивших бойцов — но собравшихся в Палате Родов они лишь разозлили. Судя по выкрикам, в них увидели лишнее подтверждение тому, что Малва — лжец и клятвопреступник. Увидели напрасно. Малва, при всех своих недостатках, неподкупно честен и всегда пытался блюсти закон, как он его понимал. Похоже, он действительно слышал последнюю волю Хайдора из его уст, и сейчас был близок к бешенству оттого, что ему не верят.

Я разглядел внизу Оллина Кори — место он занимал не слишком почётное. Согласно преданию, его род пошёл от слуги, случайно оказавшегося участником обряда Единения. Убийца и отравитель сидел тихо, ничего не выкрикивая, ничего не предлагая и не требуя, хотя не будь он в сговоре с Сулвой, Кори, конечно, предпочёл бы половить в мутной воде рыбку для себя самого.

Наконец, распорядитель заставил всех собравшихся замолчать, и для речи встал Стурин — как мне показалось, после едва заметного кивка Сулвы. Отводя глаза от Малвы, которого он считал своим двоюродным братом, бастард проговорил, что письменного завещания нет, что устно король не раз выражал желание назначить наследником его (не удивлюсь, если так и было, Хайдор любил раздавать обещания и не отличался твёрдостью намерений), что в оставшихся после короля бумагах земли завещаны и герцогу Юга, и ему, а значит воля покойного государя до конца не ясна. Но понятно, что родной сын, даже незаконный, обладает куда бòльшими правами, чем сын сестры — ведь власть не может передаваться через женщину. Во всяком случае, если присутствующие решат отдать корону Стурину, он постарается восстановить справедливость и воздать каждому по заслугам. Стурин выглядел тщедушным и слабым, но на его щеках горел румянец, который, как показалось мне, был связан не только со смущением.

Я слишком хорошо знал, о чём может свидетельствовать такой румянец. Мой друг Тодо получил на войне тяжёлую рану. Он не смог залечить её, поскольку сражался в облике человека и впал в беспамятство до того, как успел обернуться. Ранение ослабило его, и в столицу он вернулся уже больным чахоткой. Три года — всё, что я смог отвоевать для него у судьбы. Если бы в ту осень столичным охотникам удалось затравить медведя, лет, возможно, было бы четыре. Медвежий жир — хорошее средство при этой болезни. За отпущенный ему срок Тодо успел жениться на девушке, которая его ждала, и дать жизнь сыну. Они не заразились от него — вряд ли оттого, что следовали моим неуверенным советам. Скорее просто оказались крепче и здоровее.

Слушая голос Стурина и глядя на его лицо, я понимал, что он болен недугом, от которого уже умерла его мать, что он хотел бы протянуть подольше, что он чувствует себя слабым и готов примкнуть к любому, кто будет олицетворять для него силу. А может быть Кори обещал помочь ему ещё и с помощью магии? Бастард был ненамного старше Миро. Когда-то, ещё до его рождения, я мог бы прервать эту жизнь, никчёмную и безрадостную, но не сделал этого. Теперь нам всем придётся за это расплачиваться.

Вскоре после моего Обретения отец стал допоздна задерживаться во дворце у короля и начал загружать меня работой, как какого-нибудь счетовода при бòльшом купеческом доме. Он жаловался, что Хайдор спускает огромные деньги на Асту, жену Роди, и новую королевскую любовницу. Деньги и чины выманивали и родственники Роди, которые быстро поняли, что надо пользоваться случаем. «Начнись война, — говорил отец — нам нечем будет заплатить наёмникам, приди неурожай — не на что закупить зерно».

Я просил отца не выходить без Кона, его старого телохранителя и по вечерам, как и наши слуги, ожидал его возвращения, не ложась в постель. Однажды мы его не дождались. В полночь стража принесла тела отца и Кона. Судя по ранам, они не ожидали нападения.

Тогдашний глава королевского сыска сначала обещал мне, что найдёт и допросит свидетелей и отыщет устроивших засаду на улице. Потом заявил, что свидетелей не было. Потом просто начал меня избегать.

Через силу я заставлял себя ходить в королевский дворец и разбираться в отцовских записях, которые, по счастью, были оставлены им в полном порядке. Однажды в коридоре я столкнулся лицом к лицу с Астой. Одета она была, как всегда, пышно, и по её фигуре ничего ещё не было заметно. Но я увидел, что нити крови двоятся, и понял, что она беременна. В нитях ребёнка было что-то, что показалось мне странным. Я задумался и понял, что дитя, которое носит Аста — не сын Хайдора. Первый брак короля был бесплодным, поэтому он развёлся с женой. Но и во втором детей у него не было. Любовница, похоже, удерживала короля, говоря, что родит ему ребёнка, вот почему Хайдор так потакал её прихотям. Между тем сын у Асты был от Роди.

Я знал, что после убийства отца Роди сменил телохранителя на более, как он утверждал, надёжного, заявив, что отослал прежнего из города. Отослал или тайком похоронил?

Я оставил дела и поспешил к дому, где остановился Мурин, старый друг моего отца, умоляя судьбу о том, чтобы он не успел уехать в своё поместье. Вещи уже относили в повозки, но нам удалось поговорить. Мурин крепко меня обнял:

— Решил ещё раз попрощаться, Шади? Ты уж теперь держись, малыш.

— Да. И хочу кое-что спросить у вас о том приёме, который устроил король.

— О, для меня это была бòльшая честь. Правда, Хайдор позвал и этого ничтожного Роди, однако, знаешь, у всех свои слабости. Но он был так благосклонен. Когда я сказал, что удалился от дел и почти не наезжаю в столицу, чтобы жене было проще заниматься нашими детьми и детьми моей покойной сестры, государь был само сочувствие. Сказал, что позаботиться о сиротах — достойное решение.

— А когда вы говорили о детях, было ещё что-то, что вас удивило?

— Да, Шади, меня удивил твой отец. — Мурин провёл рукой по глазам. — Он обычно так не любил пустой болтовни, так редко шутил, а тут…

— И что случилось?

— Король осведомился, кто из детей рождён у меня и жены, а кто — ребёнок моей сестры и её покойного мужа. Я ответил, что предпочитаю не говорить этого никому, даже соседям и друзьям, чтобы не делать между воспитанниками разницы. Конечно, мой зять был совсем не так родовит, как мы, но, право же, человек очень достойный. Это моровое поветрие так многих у нас тогда унесло…

Тогда твой отец весело сказал, что мог бы поспорить на любую ставку, что отгадает. Мальчики, кроме Шая — дети моей сестры, а девочки, кроме Литы — мои. Ещё добавил, что все дети милы и очень на меня похожи. И, знаешь, он ведь отгадал правильно… Что с тобой, Шади? Ты так побледнел. Ты слишком много занят в последнее время своими расчётами, прямо как Скаль.

О детях отцу сказал я, после визита Мурина в наш дом. Они тогда занялись беседой, а я развлекал кучу малу, чтобы его отпрыски не слишком мешали родителям и двум измученным нянькам. Мы играли в лошадки, и я успел не по одному разу прокатить каждого всадника. Шая, который ещё нетвёрдо держался на ногах, но всё время просился ко мне на плечи, пришлось придерживать покрепче. Только уже подросшая Соли предпочла чинно сидеть за столом с пирожными и решать для меня отцовские головоломки, а потом попрощалась со мной как взрослая, с поклоном, и сказала: «Очень признательна». Это был последний счастливый день, проведённый мной вместе с отцом, а теперь мне всегда придётся вспоминать его с горечью и раскаяньем.

Почему, ну почему мой умница отец не догадался, что сам приготовил для себя западню? Конечно, ему много раз приходилось говорить королю, что траты на Роди превышают возможности казны. Но ровно то же сказал бы любой добросовестный камергер — даже мне один раз уже пришлось объясняться Хайдором по этому поводу. А вот если Роди заподозрил, что отец рано или поздно поймёт, чей сын родится у Асты, он мог решиться на убийство. Отец никому, даже мне, не говорил ничего о своей второй природе. Мой дар приписали ему, и это его погубило, тем паче, что Роди не знал, какие доказательства он может предъявить. Зачем я похвастался тогда своим умением?

Я смог вынести мысли об этом только потому, что стал думать ещё и о том, как отомстить. Король был очарован Астой и приди я к нему с известием, что она изменила Хайдору с собственным мужем, король счёл бы меня клеветником. На деле убийство отца было бессмысленной жестокостью — в любом случае лжи Асты мы могли противопоставить лишь наше слово. Даже подтверди Архивариус перед Хайдором мои способности, кто поручится, что я говорю правду, и обвинения не связаны с нашей семейной неприязнью к Роди? Однако Роди, увы, об этом не знал, и трусость сделала его преступником. Король, конечно, мог догадываться о своём мужском бессилии. Но ему явно не хотелось в него верить, а значит, верить он не станет.

В следующие две луны мне следовало проиграть несколько состязаний на палашах. Труднее всего было притвориться, что я потерял ловкость и способность предугадывать движения противника. Слабость изображать не пришлось — достаточно было назначить дату на новолуние и не надевать ни одного из подаренных отцом амулетов. По городу пошли слухи, что, лишившись поддержки отца, я утратил смелость, и это меня вполне устраивало.

Я выжидал случая, когда встречусь с Роди один на один, и, наконец, это произошло в одном из дворцовых коридоров. Я довольно грубо оттолкнул его, и он спросил:

— Я вам чем-то не нравлюсь?

Мне надо было не оскорбить его и не вывести из себя. Мне надо было сделать так, чтобы он захотел убить меня — немедленно, без свидетелей. Я ответил:

— Почему же, вы замечательный человек. Многие предпочитают жать там, где не сеяли, вы же готовы поступить наоборот и не заявлять прав на своё.

Он понял сказанное сразу же, лицо его исказилось от злости, и он потребовал поединка без промедления, здесь, в королевском саду.

Это не был поединок, это было убийство. Первые три моих удара он ухитрился отбить каким-то чудом, хотя на его руке остался глубокий порез. Я почувствовал, что кто-то идёт к нам, покончил с Роди последним ударом, вогнав клинок глубоко в грудь, и быстро обернулся. Слишком быстро, потому что успел заметить на лице подошедшей Асти облегчение и радость, удовлетворение облизывающегося хищного зверя. Я приблизился к ней с палашом в руке. Теперь королевская любовница глядела уже иначе — даже не с испугом, а с неподдельным ужасом:

— Я только сказала Роди, что твой отец вышел из дворца.

— Кто ему помогал?

— Не знаю. Клянусь, не знаю. Муж не говорил мне, кого ещё собирается позвать. Не убивай меня.

Я стоял перед ней, подняв палаш. Если оставить всё так, Асти будет жить дальше, избавленная от того, кто знал о её соучастии и о её лжи. Я стал примериваться, куда ударить её, чтобы складки платья и высокие жёсткие кружева не помешали оружию. Мне хотелось закончить всё скорее, но мои глаза всё время останавливались на её выросшем животе. В те мгновенья я твёрдо понимал, что не устрашусь ни изгнания, ни гибели на плахе, но это было свыше моих сил. Асти повернулась и сначала пошла, потом побежала к дворцу.

Я оставался в саду, ожидая, что за мной пришлют стражу, но подошёл слуга, который сказал, что меня зовут к королю. Хайдор старался выглядеть суровым, но мне казалось, что я замечаю на его лице такое же облегчение как у Асти.

— Нашлись свидетели, которые подтвердили, что поединок был честным, и он сам вызвал тебя — заявил Хайдор, — но ты ведь понимаешь, как я удручён всем этим.

— Я считаю, что Роди убил моего отца, но не смогу предъявить доказательств.

— И думать о таком не смей, не только говорить. Ты ведь понимаешь, какое пятно даже тень этого подозрения положила бы на нас всех? Возможно, покойный Роди был жадноват, иногда они ссорились из-за этого с твоим отцом, но не более того.

— Я приму любое наказание, государь.

— Ты ещё так молод, и Скаль Дакта так много сделал для Павии. Следует прощать юным горячность. Я велел слугам без огласки унести тело домой, позже Асти объявит, что её муж расшибся, спускаясь в погреб, или придумает ещё что-нибудь подходящее.

— Я не хочу скрывать случившегося.

— Я - твой король, и это мой приказ.

— Не имею права ослушаться вас, государь, но я вынужден тогда уйти с вашей службы.

До сих пор я не могу простить себе, что проговорил это извиняющимся тоном, ещё не в силах поверить тому, что услышал. По счастью, меня не удерживали. Бедный мой отец. У него отняли не только жизнь, но и право быть достойно отомщённым, отомщённым так, чтобы всякий узнал, что убийца получил по заслугам.

Вернувшись домой, я повалился на постель, не раздеваясь, и проспал до утра. Назавтра я решил напиться до беспамятства и уже открывал первую бутылку, когда слуга, пришедший от Архивариуса, впервые позвал меня к нему.

— Я хочу предложить тебе службу у меня, — заявил старик. — Надо срочно разобраться в одном деле, хотя это может быть небезопасно.

Меня пугало его бесстрастное лицо, бòльше всего мне хотелось всё-таки напиться или снова уснуть, и даже вызов, брошенный моей храбрости, не затрагивал меня, как это было бы раньше. Но я понимал, что соглашусь на предложение. Заклятие, связывающее Архивариуса, в числе прочего запрещает ему лгать, а я смертельно устал от всеобщей лжи.

Последнее слово перед голосованием согласно нашим законам принадлежало Архивариусу. Он появился словно бы ниоткуда и, спустившись вниз, повернулся ко всем присутствующим и обратился к ним со старинной формулой:

И я, и Миро были несказанно удивлены, но это было ничто по сравнению с удивлением и возмущением всего зала. Послышались реплики, тем более обидные, что они-то уж точно не были заготовлены заранее:

— Мальчишка-полукровка!

— Сын дикой йортунской сучки!

— Безвестный выскочка!

Миро сидел, сжав зубы. В одно мгновенье на него свалились и огромная честь, и множество незаслуженных оскорблений. Потом он расправил плечи, встал, поклонился Архивариусу и, не произнеся ни слова, сел на место.

Голоса, как я и ожидал, разделились. Меньше половины глав родов были за Малву, чуть бòльше, но тоже меньше половины — за Стурина. Несколько вассалов, верных дому Тэка, проголосовали за Миро. Я тоже поднял руку — то ли из мальчишества, то ли для того, чтобы его поддержать. Я уже успел сосчитать, что мой голос всё равно не даст никому нужного перевеса. По закону Палата теперь должна была собраться снова через две луны.

Началась суматоха со сбивчивыми подсчётами, выкриками и обвинениями в подтасовке. Когда королевский законник огласил, наконец, результаты, многие потянулись к выходу — кто-то решил, что всё уже закончилось, кто-то спешил собрать сторонников, а кому-то просто надоела вся эта суета. Между тем теперь предстояло избрать того, кто будет наместником до следующих выборов. На протяжении жизни почти всех присутствующих такого ещё не случалось.

— Подождите! — в один голос закричали мы с Миро, но нас мало кто услышал.

Надо ли говорить, что первым был предложен королевский мажордом, и бòльшинство оставшихся немедленно проголосовали за него.

Я уже хотел уйти вместе с Миро к нему домой, но тут из осенних потёмок рядом с нами появился Архивариус. Я послушно побрёл с ним. Один раз он чуть не поскользнулся на мокрой от дождя мостовой, я подхватил его под локоть и со страхом почувствовал, что старик стал почти невесомым.

Когда дверь за нами закрылась, он сказал:

— Я умираю. Полагаю, Сулва надеялся, что я умру раньше короля, но случилось иначе. Мне придётся просить тебя о двух вещах. Мой преемник уже прошёл обряд, но прежде, чем он станет Архивариусом и будет неуязвим, должны пройти ещё две или три луны. До этого времени надо спрятать его подальше от столицы. Слишком многие здесь захотят приобрести на него влияние и склонить на свою сторону, а это помешает начатому. Есть надёжное укрытие, но добираться туда надо примерно половину луны — это в спокойное время. Возможно, теперь это займёт и бòльший срок.

Я похолодел. Скажи Архивариус, что мне придется остаться один на один с тем, кто медленно умирает, даже это напугало бы меня меньше. Подобное со мной уже происходило, а увидеть, как человек превращается в существо без чувств, пристрастий и привязанностей, было одним из моих ночных кошмаров. Я сделал всё, что смог — собрался с мыслями и стал прикидывать, как выполнить требуемое:

— Завтра утром из ворот города выйдет продавец снадобий — примерно моих лет — со своим помощником. Вилагол — хорошее место для подобной торговли, но сейчас всем не до покупок, во всяком случае, благородным. Сбыть такой товар теперь будет легче в провинции — во всяком случае, пока на дорогах порядок. Скажите юноше, чтобы он выбрал подходящую одежду — и потеплее, я не знаю, где нам придётся ночевать. И пусть не забывает, что мы должны обращаться друг к друга на «ты», даже наедине, и не называть наши настоящие имена.

А вы не боитесь, что я приобрету над ним слишком много власти?

— У тебя иная власть. Денег я вам дам — и серебра с медью на дорогу, и золота на крайний случай. Не вздумай отказываться. Теперь о другом. Ты ведь не хочешь вмешиваться в начавшиеся распри?

— Это последнее, чего я захочу. По правде говоря, я предпочёл бы, чтобы короля избрали скорее — какого угодно.

— Меня обеспокоили твои мысли о связи Сулвы и Кори. Сулва не может не понимать, что даже с поддержкой Стурина и глав захудалых родов у него нет полного преимущества. На что он надеется? В случае войны им придётся отбиваться от тех, кто не хуже их умеет держать в руках оружие, а если всё затянется — то и от вторжения в страну. Но если Оллин Кори готовится повторить что-то, что в его глазах по значению подобно Обряду Единения — а такие слухи до меня доходили…

Архивариус надолго умолк.

— Зуль был велик. Он решился действовать, лишь дойдя до полного отчаянья, но даже после этого оставался осторожен и благороден. Магия Олллина станет отражением его самого, и мало что может быть омерзительнее этого отражения. Шади, я не могу дать совета, что тебе делать, но в любом случае ты должен его остановить. Запомни это.

— Думаю, это всё так, — кивнул я. — Если я во что-то и ввяжусь, то только ради того, чтобы Кори не посмели диктовать Павии свои правила. Обещаю.

— Обещай ещё кое-что. Уже мне лично. Ты сделаешь всё, что в твоих силах. Кроме этого — попытайся остаться в живых. Я тоже был человеком, и ещё помню те времена. Тогда я сказал бы, что люблю тебя, Шади.

Мы тихо попрощались, и я побрёл по улице, понимая, что никогда бòльше не увижу старика. Мне предстояло сообщить Миро о своём отъезде и идти домой, чтобы собраться в дорогу. Миро я теперь мог помочь разве что парой советов, а судьба других остающихся в городе от меня мало зависела. Рила мне уже не убедить, Альда держится в стороне от событий и даже не пришёл на заседание Палаты. Прочие родовитые могут затевать интриги, вступать в союзы и убивать друг друга, сколько им заблагорассудится, меня здесь уже не будет. И тут я понял, что есть человек, которого стоит предупредить о том, чем грозит начавшаяся смута.

Она была не из благородных, и я никогда её не видел, но в городе хорошо знали, где живёт Габи, потому что король раньше нередко к ней захаживал. Безо всяких церемоний, понятное дело. Габи была женщиной для утех, и даже появись каким-то чудом у Хайдора от неё сын, он не мог бы ни на что претендовать.

Открыли мне быстро и проводили в дом без лишних расспросов. Слуги, похоже, соблюдали траур, поскольку все были одеты в синее. Но в дальних комнатах музыканты играли старинную альбу — песню прощания влюблённых на заре. Это была любимая альба моего отца. Ожидая Габи, я рассматривал обстановку её дома. Я полагал, что встречу здесь обычную безвкусную роскошь, которой тешат себя внезапно разбогатевшие. Но нет, цвета стен и ширм были сдержанными (кто-то другой, но не я, возможно, назвал бы их «линялыми»), напротив окна висели две небòльшие урготские картины — вид тамошнего городка и дерево в цвету. Два удобных низких кресла, маленький столик с инкрустацией — вот и всё.

Сама Габи оказалась такой же — вкус и мера во всём. Ни многослойных дорогих кружев, ни волочащегося по полу подола платья. Только широкий пояс будто невзначай подчёркивал и высокую, крепкую грудь, и крутые бёдра. Лицо её ничем с первого взгляда не поражало, но остановившись на нем подольше, вы понимали, что оно красиво — соразмерностью черт, живым и умным выражением.

Габи вежливо поздоровалась и теперь глядела на меня — с любопытством и лёгкой насмешкой — ожидая, пока я объясню, зачем пришёл.

— Стурин оспаривал сегодня права Малвы на престол, — сказал я.

— О, такая высокая политика меня не касается…

— Пока сторонникам Малвы не захочется доказать, что Хайдор вообще не мог зачать наследника, а сторонникам Стурина — опровергнуть это.

Губы её чуть дрогнули.

— Я не выдаю маленьких тайн тех, кто имел со мной дело.

— А ваша правда, как, впрочем, и моя никого и не интересует. Одни захотят, чтобы вы подтвердили одно, другие — чтобы вы сказали другое, а кто-то, возможно, просто предпочтёт вас убить. Оставьте всё и уезжайте, Габи, уезжайте в провинцию. Манеры помогут вам изобразить столичную вдову из благородных.

— Но это же запрещено законом?

— А, — я махнул рукой, — в ближайшее время вряд ли кому-то будет до этого дело.

В любом случае оставаться под своим именем ей было гораздо опаснее, но я не стал этого говорить. Габи оказалась достаточно умна, чтобы забеспокоиться уже сейчас, а излишний страх только помешает ей действовать.

— Почему вы говорите со мной так прямо?

— Я не знаю никого, кому вы причинили бы достаточно зла, чтобы заслуживать смерти или заточения.

— Спасибо вам, — сказала она после небòльшого раздумья. — Я пошлю слуг собирать вещи, рассчитаю почти всех и уеду завтрашним утром. Бòльше всего мне не хочется отсылать музыкантов.

— Думаю, если вы оставите одного-двух, это не привлечёт к вам лишнего внимания. Не буду вас бòльше задерживать, поспешите.

— Как, — сказала Габи, подходя ко мне, — вы уже уходите? Вы ведь, пожалуй, можете надеяться на мою благосклонность.

До меня доносился слабый запах её тела, и от него кружилась голова. С трудом я произнёс:

— Я не особенно молод, не слишком красив и не хочу, чтобы вы отдались мне из благодарности.

— А ты горд, — прошептала Габи. — Ну же, не заставляй меня говорить того, чего женщине произносить нельзя.

— Чего же?

— Я хочу тебя. Иди ко мне.

Я бòльше не мог себя сдерживать. Слишком давно я не знал женщины. Я расстегнул на Габи пояс, обнажил её грудь и надолго прильнул к ней. Потом, немного отстранившись и впитывая всем существом её запах, я попросил:

— Скажи мне это ещё раз.

— Я хочу тебя, Шади.

Она стала раздевать меня — совсем иначе, чем я, медленными, ласкающими движениями — и неожиданно остановилась.

— А шрамы у тебя не только на лице, Шади. Откуда так много? Ты же не был на войне.

— Совсем недавно на меня напал ульф.

— Понимаю, и так несколько лет подряд, пять или шесть раз. Я в состоянии отличить свежие шрамы от старых. Ты счастливчик, Шади, если до сих пор жив. И ты ведь совсем не щёголь, зачем тебе лучшее шёлковое бельё? Его легче достать из раны, так ведь?

Я заткнул ей рот поцелуем, и бòльше мы ни о чём не говорили. Габи увлекла меня в спальню, и там мы окончательно стали похожи на детей, которые поняли, что взрослых рядом нет, и расшалились. Мы занимались любовью, потом ласкали друг друга, щекотали и дурачились, чтобы снова захотеть любви, а моя госпожа в окне отмеряла оставшееся нам время ночи. Наконец я почувствовал, что засыпаю, а Габи укрывает меня мягким одеялом.

Она разбудила меня ещё затемно, мы сидели за столиком, пили настой заваренных ею трав со странных запахом и вкусом, которых я не знал, и говорили о том, что невозможно обсуждать с женщиной, соблюдающей приличия. Например, как избежать нежеланного зачатия. При таких занятиях, как у Габи, женщине нужно много изворотливости и ума, чтобы, никого не прогневив, сохранить свою жизнь и здоровье. На миг я даже подумал о том, что не хотел бы бòльше ничего иного, только просыпаться каждый день рядом с той, с которой можно вот так разговаривать по утрам.

— Ты не слишком опытен, Шади, — сказала Габи. — Но если какая-то женщина заявит тебе, что ты плох в постели, гони её прочь.

— Почему?

— Занимаясь любовью, ты не думаешь о том, как женщине следует себя с тобой вести, и что она тебе должна. Ты думаешь только о любви. Мне давно уже хотелось оказаться рядом с тобой. О тебе говорят в городе много странного, счастливчик.

— Что именно?

— Что ты самый опасный человек в Павии, что ты никогда не плачешь, что ты притворялся безумным, чтобы отомстить убийцам своего отца.

Я не стал объяснять ей, что после макового настоя уже нет нужды притворяться безумным, а только хмыкнул и сказал:

— Это была бы неплохая история для странствующих актёров.

Мы засмеялись.

Пора было расставаться.

— Прости, — сказал я. — Мне надо уходить, и я даже не смогу сопроводить тебя в безопасное место.

— Я обязана тебе жизнью.

— Быть может, скоро наступят такие времена, что жизнь многим покажется хуже смерти.

— Не говори так. Что бы там ни было, чувствовать, что ты жив — прекрасно. В последнее время я оживала только от музыки, а сегодня была с тем, с кем захотела, и это, право же, ещё лучший способ. Пообещай мне, что постараешься себя сберечь, счастливчик.

Да что они все, сговорились, что ли? Габи провела рукой по моим волосам и сдержанно, почти как девушка, прикоснулась губами к виску. Я обнял её на прощанье и пошёл, не оглядываясь, к дому Миро.

К моему удивлению, я повсюду успел.

Миро, когда меня провели к нему слуги, ещё спал, подложив кулак под голову. Проснулся он сразу, как будто уже чего-то ожидал. Выслушав меня, мальчик ответил:

— Ты отправляешься по слишком важному делу, о нём не надо было мне рассказывать. Чем меньше людей знают, куда ты исчез, тем лучше.

— Я хочу, чтобы ты понимал, чего примерно ожидать. Тебе необходимо продержаться, а это труднее, когда не знаешь, надолго ли всё это.

— Не стоило посвящать меня в подробности. Если ты уходишь, значит, так нужно. Я продержусь, Шади. Если надо будет, я вооружу всех слуг.

— Береги мать. И пореже выходите за ворота.

Он кивнул.

Дома я наскоро переоделся, взял свои запасы трав и снадобий. Подумав, я положил в сумку рог носорога и ещё несколько дорогих и весьма сомнительных средств. Вряд ли увеличение мужской силы окажется для кого-то сейчас в списке первоочередных дел, но выглядеть я буду внушительнее. Потом зашёл отдать указания своему домоправителю. Увидев меня в одежде мелкого торговца, Вул нахмурился, но ничего лишнего спрашивать не стал — он и без того понял, что я отправляюсь по каким-то тайным и, скорее всего, небезопасным делам.

«Если придут грабить, — сказал я, — не пытайся остановить толпу. Жизнь дороже. Лучше спрятать самое ценное заранее. И твою жену тоже».

Вул попытался что-то возразить, но я уже отворял калитку.

К условленному перекрёстку я и преемник Архивариуса подошли почти одновременно. Я с удовлетворением заметил, что на нём тёплая короткая куртка из овчины грубой выделки, прочная обувь с прямыми носами и войлочная широкополая шляпа. Примерно так же был одет и я, но юноша ещё не привык к новому облику, и всё время одёргивал свою куртку. Я собирался сразу же направиться к городским воротам, но Солдин попросил меня пройти по улицам благородных, мимо дома Дотхи. Мне не хотелось привлекать чьё-либо внимание, но ведь и приговорённым не принято отказывать в последнем желании. Шаг парень замедлил не возле дома Дотхи, а рядом с соседним, где, как я помнил, у хозяина были две дочери, старшая — как раз возраста Солдина. Обряд явно был проведён совсем недавно, а это означало, что нам надо уйти как можно дальше, пока юношу ещё не одолели обычные после него слабость и душевное расстройство.

Стража выпустила нас без каких-либо вопросов, и скоро наша дорога уже взбиралась на холм, с которого открывался вид на столицу. Здесь я позволил себе бросить последний взгляд на Вилагол и подумал, что по городу можно тосковать, как по человеку. Столица была единственным из знакомых мне городов, где не только в садах благородных, но и в парке росли спасавшие нас от летней жары деревья. Иные из них были привезены из дальних стран и удивляли взгляд, особенно в пору цветения. Камни я всегда любил меньше, чем деревья и травы, но камни столицы хранили в себе нашу историю и искусство наших мастеров. Многим домам Вилагола исполнилось уже две или три сотни лет, вот как хорошо видимому отсюда зданию купеческой гильдии, украшенному замысловатой резьбой. Мысленно я сказал городу, что буду скучать без него и хочу увидеться снова.

Мы шли весь день напролёт, не обращая внимания на секущий дождь, который то начинался, то переставал, то начинался снова, шли уже без тревог, без раздумий, без сожалений — осталась только усталость и необходимость продолжать путь. Юноша угрюмо молчал. На постоялом дворе мы заночевали уже сильно затемно, но дорога для нас пока что была безопасна — отряды стражи попадались на ней, пожалуй, даже чаще, чем обычно.

Почти так же прошёл и следующий день, разве что Солдина мне удалось немного разговорить. Он был на год старше Миро.

— Давно ты в учениках у Архивариуса? — спросил его я.

— Уже примерно полгода. Он всё равно хотел, чтобы я ещё подумал перед решением, но нам пришлось поспешить.

К ночи мы пришли в Банхем. Городок это небòльшой, но с рыночной площадью.

Следовало выспаться, и мы встали уже засветло. Домашние припасы вчера кончились, поскольку мы останавливались лишь для того, чтобы переночевать и просушить одежду, и ели по дороге.

— Нам пора идти за покупками, — заявил Солдин.

— Не теперь. Я — мелкий торговец, которому надо принести побòльше выручки домой, ты — мой помощник. Небогатые люди идут на рынок ближе к концу торгов, когда продающие уже готовы сбить цену. Впрочем, в чистых рядах нам стоит занять место сейчас, чтобы горожане запомнили, что мы зарабатываем на снадобьях.

— Но я в них ничего не понимаю. Что делать мне?

— Ходить вокруг, зазывать покупателей, говорить, что у нас всё самое лучшее, — улыбнулся я. Поверь, для этого знать ничего не надо.

Его гордость, похоже, была сильно уязвлена этим предложением, поэтому я продолжил:

— Представь себе, что ты кого-то разыгрываешь. Неужели тебе не случалось этим заниматься?

— Только совсем давно, когда я был ещё мальчишкой.

Дело шло к вечеру, когда мы, наконец, вышли из города. Поспешив, можно было добраться до ближайшего постоялого двора.

— Почему ты взял с этого мебельщика так много? — спросил Солдин. У нас ведь достаточно денег.

— Ты разглядел его дочь? Лицо бледное, почти с прозеленью, кожа сухая, в углах рта трещинки, волосы без блеска.

— Ульфовы когти! Тебе даже Архивариусом не обязательно становиться, чтобы отбить последние радости жизни.

— Почему же? Девушка при этом довольно мила и была бы ещё симпатичнее, не страдай она малокровием. Оно часто встречается у наших женщин и ещё чаще — в Урготе. Средство, которое я им продал, в самом деле должно подействовать, особенно если они не забудут сначала прогнать глистов (Солдин снова скривился). Но для этого его надо пить хотя бы пятнадцать-двадцать дней. Продай я снадобье задешево, о нём забудут за четверть луны, не дождавшись быстрого результата. А если заплачены приличные деньги, то не пропадать же им просто так. Вдобавок впридачу я впарил им мешочек ивовой коры. Он недорог, но когда начнутся беспорядки и в город придут толпы оставшихся без крова, вряд ли кому-то удастся избежать лихорадочных болезней. Тогда эта кора может оказаться для них ценнее самых дорогих снадобий.

— Ты так хорошо разбираешься в человеческих слабостях? — он глядел на меня с надеждой. — Научишь этому меня?

Я пожал плечами:

— Не сказал бы, что особенно хорошо. А этой хитрости меня вообще научила женщина, которая не могла ни прочесть вывеску, ни подписать своё имя. Для таких рисуют крендель над булочной и молоток сапожника там, где чинят старую обувь.

Весь следующий день мы опять шли, шли и шли. Дождя, по счастью, не было, но на этот раз Солдин вымотался до предела, несмотря на вчерашнюю передышку. Под вечер у него начался жар, хотя признаков простуды и не было заметно. Я понял, что придётся рискнуть и снять на постоялом дворе комнатку на двоих, хотя это вряд ли то, что может себе позволить бродячий шарлатан. Стоило пересидеть в ней хотя бы пару дней.

На следующее утро Солдин отказался от еды и лежал на своём тюфяке, уткнувшись взглядом в грязную стену. Отвлекать его разговорами о мелочах было бессмысленно, и я спросил о важном:

— Почему ты пошёл на это? Чего ты искал?

— Не знаю, наверное, власти.

— Вряд ли. Ты достаточно умён и понимаешь, что бòльшинство радостей власти не будут ничего значить для Архивариуса. Думаю, силы.

— Да! Силы. Страшно, что ты не сможешь ничего изменить. Ни в своей жизни, ни в жизни Павии. Даже сказать так, чтобы тебя услышали.

Он почти кричал, но эта вспышка была недолгой. Юноша замолк и снова отвернулся к стене, но я не собирался укорять его за невежливость.

— Представь себе серьёзную опасность, которая угрожает множеству людей, оказавшихся в скверное время в неподходящем месте. Тонет корабль, и пора спускать шлюпки. Начался пожар на представлении. Что в это время хуже всего?

— Наверное, те, кто хочет воспользоваться этим для своей выгоды. Мародёры. Грабители.

— Такие будут, но их обычно не так уж много. Если дурные времена не слишком затянулись — один человек из десятка. Тех, кто будет спасать тонущих, тушить пожар и останавливать мародёров, скорее всего, окажется не меньше — тоже один-два человека из десятка. Даже не потому, что люди так уж хороши — просто в подобный миг некоторые понимают, что иначе не спастись. А вот что ты скажешь про остальных?

— А что про них можно сказать?

— Они станут стоять в растерянности и ничего не предпринимать, а дела будут идти всё хуже и хуже. Знаешь, кого они могут услышать и сдвинуться с места? Не самого сильного, не самого родовитого, не того, у кого самый громкий голос. Прежде всего, того, кто уже обдумал, что следует делать.

— Ты умеешь так?

— Изредка. Я для этого слишком ленив. Тут следовало бы, скажем, войдя в многолюдное помещение, заранее подумать о том, где находится запасной выход и есть ли рядом бочки с водой. Или поговорить с матросами о том, как садиться в шлюпки, чтобы все разом не скопились у одного борта и не перевернули корабль.

Солдин повернулся ко мне, опершись на руку. Его тёмно-серые глаза оставались такими же мрачными, бледные губы были сжаты в ниточку, но я видел, что вместо того, чтобы беспрерывно тосковать, он о чём-то задумался, и это меня уже устраивало.

Утром в мой последний сон вплёлся разговор, доносившийся снизу. Слов было не расслышать, но его тон мне так не понравился, что я сразу же проснулся. Судя по нитям крови, к постоялому двору подошли не меньше четырёх человек, и кто-то из них теперь расспрашивал хозяина. Я немного выждал и осторожно посмотрел через щель ставен, загораживавших окно. Так и есть — внизу топтались два мордоворота, в одном из которых я узнал человека Кори. Ещё двое, кажется, остались где-то у входа.

Надежд, на то, что удастся прорваться силой, было немного. Приближалось новолуние, я не видел Миро уже несколько дней и был довольно слаб. Солдин тоже пока не успел прийти в себя. Впрочем, один шанс у нас ещё оставался.

Я повернулся к юноше и тихо спросил:

«При обряде присутствовал кто-то, кроме вас двоих? Архивариус кому-то о нём рассказывал?»

Солдин помотал головой:

— Нет, ведь это случилось уже после смерти короля.

Если выслеживали не будущего Архивариуса, а меня, то его в этой одежде могут принять за настоящего простолюдина. Особенно учитывая, что служившие Кори умом никогда не отличались. Даже самые пропащие изгои, у которых была хоть капля соображения, быстро понимали, что самое лучшее — смыться от этого отравителя поскорей.

— Одевайся, — говорю я, — спустись по дальней лестнице и иди через кухню, там, где выход к помойной яме. За нами кто-то пришёл, но чёрный вход они не загораживают, хотя тебя им всё равно будет видно. Ступай к отхожему месту, за ним дыра в заборе, и тут уже беги со всех сил. Улицы и тупички рядом с постоялым двором расположены примерно так — я рисую на папире — так что даже если тебя будут преследовать, есть шанс оторваться.

Я отдаю ему половину золота и кошелёк с серебром и медью, остальное засовываю в несколько подходящих щелей в полу и между досками стены.

— Постарайся вовремя привести стражу, но если не получится, помни, что луну спустя любому благородному уже будет понятно, кто ты такой. Если без меня ты не доберёшься до убежища, то придётся скрываться среди людей низшего сословия. Ещё через луну никто бòльше не сможет тебе повредить, но всё равно будь осторожен в решениях. Да, и не слушай, что я буду кричать тебе вслед.

Солдин, похоже, из тех, кого опасность заставляет собраться. Он быстро накидывает овчину, выходит и начинает тихонько спускаться по дальней лестнице. Я немного выжидаю, распахиваю окно, высовываюсь наружу в одном исподнем и ору:

— Верни кошелёк, мерзавец, сукин сын! Я в кипятке тебя сварю, когда найду! Верни кошелёк, лучше будет!

Солдин уже завернул за отхожее место и припустил изо всех сил. Мордовороты у меня под окном и те, которые стоят рядом с выходом, ржут так, что у меня уши закладывает. Я начинаю одеваться, потом выбегаю за дверь, и меня, понятное дело, тут же хватают под руки, затыкают рот какой-то тряпкой и волокут обратно в комнату. Тут все четверо, и это хорошо.

Из их разговора я понимаю, что Оллин Кори будет здесь к вечеру, поэтому устраивать мне серьёзный допрос они пока не решаются. Всего лишь бьют по лицу и под дых, чтобы подготовить к разговору. Когда это окончательно мне надоедает, я делаю вид, что уже в бесчувствии. Один из бандитов тащит меня к стоящему на табурете тазику с водой и окунает туда голову. Это наводит его на свежую мысль, и когда я прихожу в себя, он снова погружает моё лицо в воду, выжидая, пока я не начну захлёбываться. Так повторяется три или четыре раза — я уже сбиваюсь со счёта, когда дверь слетает с петель, задевая одного из моих мучителей и сбивая на пол таз. Я еле успеваю от неё увернуться. Люди Кори, похоже, были до того поглощены развлечениями со мной, что сбежать от городской стражи успел только один. Ещё один, пригнувшись, ныряет в окно, и, судя по крикам, попадает там на чьё-то лезвие. Двоих скручивает стража. Я, пошатываясь, выхожу в коридор и вижу, как у лестницы, ведущей к чёрному ходу, добивают последнего.

Солдин бросается ко мне и помогает вытащить кляп.

— Хорошо, — говорю я. — Никто из четверых не ушёл. Ты выиграл нам полдня или даже целый день.

— Я подумал обо всех способах, какими они могли бы сбежать, и предупредил отряд. Ты кое-чему меня уже научил.

Его лицо сияет от гордости, и мне больно думать, что скоро он бòльше не сможет её почувствовать.

— Ты, надеюсь, не стал им говорить, что ты не мой слуга? — тихо спрашиваю я.

— Конечно, нет. Хотя сейчас мне жалко, что я не попросил палаш, чтобы с ними рассчитаться. Что они с тобой делали?

— Ерунда. Сейчас нам снова надо будет идти.

— Но мне пришлось сказать, кто ты.

— Неважно. Об этом уже знают.

Я благодарю стражников. До небòльших городков вроде этого смута, похоже, ещё не дошла, и они пришли на подмогу, как и следует, быстро. Конечно, отданный Солдином золотой этому тоже немало способствовал. Отдавая ещё один, я говорю:

— Перевяжите этих двоих и допросите. А нам скоро надо будет уходить. Если в городе или окрестностях появится их господин, постарайтесь его задержать. Он полный, обрюзгший, лет на двадцать постарше меня, с редкими светлыми волосами и лицом в оспинах. Будьте с ним осторожны, он очень опасен. Когда вернусь — награжу вас.

Даже если гадину потом велят отпустить (продолжаю я про себя).

Главное я уже знаю — бандитов послал Кори, а своими намерениями он всё равно вряд ли с ними делился. Стража, видимо, пошлёт в Вилагол донесение о нападении на благородного из столицы, но там, судя по наглости Кори, всем уже не до этого. Жалко. Я надеялся, что до следующих выборов родовитые будут соблюдать хоть какие-то приличия.

Я спускаюсь и иду на кухню. Слуги при виде стражи разбежались вслед за хозяином. Мне удаётся отыскать ведро с водой и отмыть лицо от крови. После некоторых раздумий я забираю лежащий на столе окорок. Потом поднимаюсь наверх, собираю сумку, выковыриваю спрятанные монеты из тайников и мы выходим, оставляя полностью разгромленную комнату. На протяжении дня пути отсюда дорога дважды разветвляется, и у нас хорошие шансы сбить со следа тех, кто будет нас искать.

— Мы будем идти всю ночь, — говорю я.

Когда мы удаляемся от города, я достаю из сумки плащ с меховой подкладкой, потом, поразмыслив, вынимаю ещё один — для Солдина. Путешествовать в обличье благородных для нас сейчас безопаснее. Я снимаю шляпу и прячу лицо под капюшоном. Солдин следует моему примеру. Я достаю два длинных кинжала, и мы подвешиваем их на плащи так, чтобы они всё время были под рукой. Солдина я прошу отныне обращаться ко мне на «вы», и он облегчённо вздыхает. Юноша хорошо воспитан, и говорить старшему «ты» ему непривычно.

Когда рядом с дорогой попадается бòльшой камень или поваленное дерево, я присаживаюсь на них и отдыхаю. У юноши, по счастью, хватает благоразумия поступать так же. Сейчас у меня нет сил его уговаривать.

Темнеет. Почувствовав, что кто-то идёт к нам навстречу или обгоняет нас, я всякий раз прячусь вместе с Солдином в придорожной канаве. Наша одежда уже давно измарана в грязи, но это меня не слишком беспокоит. Идущие или едущие по дороге ночью обычно опасны — особенно теперь.

— Архивариус сегодня умер, — говорит Солдин. Говорит, не обращаясь ко мне, прямо в окружившую нас ночь. — И пока что некому его заменить.

Это означает, что уже назавтра в столице никто бòльше не сможет удержать благородных от любых глупостей и подлостей, на которые они решатся. Завещание либо уже стало известно, либо станет известно на следующий день. Так что искать теперь будут не только меня, но и Солдина. Ближайшую развилку дорог мы можем пройти ещё до света — если у нас хватит на это сил, во что слабо верится.

На лужайке неподалёку от дороги горит костёр, возле него сидят трое. Я прошу юношу спрятаться, осторожно подкрадываюсь и присматриваюсь. Похоже, и в самые тёмные ночи госпожа не оставляет меня в своей милости. Рядом с костерком пасётся пара стреноженных битюгов, покрытых попонами, и стоит фургончик. Самые безобидные из всех, кого мы могли встретить на пути — актёры. Им давно бы уже было пора остановиться на зиму в каком-нибудь бòльшом городе. По всей видимости, они и ехали в столицу, но услышав последние известия, развернулись, чтобы отправиться в более безопасные места. Ночевать в чистом поле, конечно, не слишком разумно, но для них ещё хуже — запалить лошадей. Во всяком случае, сторожевых у костра они оставили. Полагаю, их вожак — человек догадливый и осторожный, а это не слишком хорошо, если мы с Солдином попробуем к ним прибиться.

Свои театры в столице есть у нескольких семей. Не самых богатых, поскольку это дополнительный источник дохода. Конечно, приглашения на сидячие места не продаются, а раздаются с поклонами и с обычным «вы сделаете нам честь посещением». Однако яма у сцены, где стоят люди попроще, деньги приносит, и немалые. Есть и королевский театр, куда не пускают простонародье с его непристойными выкриками, чесночным духом и лузганьем тыквенных семечек, но туда я не ходок уже давно.

Я тихонько подзываю Солдина и подхожу к костру с освещённой стороны с видом человека, который не собирается прятаться:

— Не слишком приятная ночёвка, верно? Мы с моим младшим спутником могли бы сторожить вас по ночам, а днём отсыпаться в фургоне. Иначе с нынешней дорогой вы совсем измотаетесь.

Двое остаются сидеть и бурчат что-то себе под нос, с подозрением глядя на мою опухшую физиономию. Третий встаёт, поправляя кинжал, и внимательно смотрит на меня:

— Тихо! Господин, у вас осанка человека, который привык иметь дело с оружием. Как я понимаю, это предложение, от которого нельзя отказываться?

Он моих лет и примерно моего сложения — скорее плотный, чем худой, но привыкший упражнять своё тело — однако повыше и покрепче меня. Коротко подстриженная светлая бородка, острый взгляд. Он не оборотень, и почти наверняка не из благородных, но говорить с ним, используя обычное «эй, ты» мне не хочется — и даже не потому, что от него сейчас зависят наши жизни. Поэтому я выбираю самое вежливое из простонародных обращений.

— Ошибаешься, сударь. Если в нас нет нужды, то мы спокойно уйдём прочь — хотя не отказались бы, конечно, сначала выпить горячего и обсушиться.

Не дождавшись возражений, я достаю из сумки окорок, отрезаю половину, кидаю на тряпицу, где уже лежат ломти хлеба, и устраиваюсь на бревне, лежащем у костра. Солдин, не решаясь сесть, подходит, чтобы согреть озябшие руки над пламенем. Вожак опускается на бревно рядом со мной.

— Похоже, ближайшие дни вы хотели бы провести подальше от лишних глаз.

— Не скрою, что так оно и есть. Но у городской стражи вопросов ко мне не будет. А если меня найдут… те, кто может искать, то я выйду и разберусь с ними сам, не вмешивая вас всех.

Лишь бы он не догадался, что искать могут и Солдина, тогда мне придётся лгать.

— Я могу заплатить.

— Нет нужды, господин, — отвечает он с достоинством, которое мне порой приходилось встречать у простолюдинов. — Если я вас найму, то это вам полагается жалование. Лучше приберегите деньги, чтобы покупать еду, которая вам привычна — мы сейчас не роскошествуем. Но я хотел бы предложить вам ещё кое-какую работу.

— Какую?

— Видите ли, мы собираемся играть пьесу о принце, который притворился безумным, чтобы отомстить убийцам своего отца.

Я оседаю на бревне, не понимая, смеяться мне или плакать:

— Его отец был, конечно, королём?

— Безусловно, а как же ещё? На сцене должны сражаться на деревянных палашах, но пока что мы похожи на этих кляч — он поворачивает голову в сторону лошадей — которых оседлали бы и отправили в бой, как это делают в иных землях. Кроме того, времена грядут неспокойные, и хорошо бы вы, господин, поучили нас и всерьёз управляться с оружием. Благородных тут нет, и тяжёлого оружия нам не полагается, да оно нам и не по карману. Но длинные кинжалы есть у каждого.

Удивительно, что у актёров хватило денег хотя бы на кинжалы. По всей видимости, они обзавелись ими ещё до нынешней заварухи, когда оружие совсем подорожало. Вожак у них очень, очень предусмотрителен.

— Главное — чтобы они не спутали один мой урок с другим, — задумчиво замечаю я.

— Что вы имеете в виду?

— Удар палаша на сцене должен быть безопасным. А даже в учебных поединках, когда оружие тоже деревянное и сражаются в доспехах из плотной кожи, дело часто кончается раной, а то и увечьем. При этом удар должен быть хорошо заметным и выразительным. Тебе приходилось видеть урготские статуи? Взору представляется, что они движутся, не так ли?

— Да. Несколько раз мне удалось обойти вокруг них, и мне думается, дело в том, что с разных своих сторон такая статуя изображает немного разные моменты движения.

— Необходимо, чтобы ход оружия был ясен и очевиден глазу. Ну, а если бой идёт всерьёз — на палашах ли, на кинжалах — удару надлежит быть как можно более незаметным, быстрым и смертоносным.

Он усмехается:

— Считаете, как обычно, что в нашем ремесле всё ложь и обман?

— Ничуть, сударь. Самая горячая любовь, самая верная дружба, самоё чёрное предательство в жизни совсем не так красивы, наглядны и выразительны, как они того заслуживают. Удивительно ли, что людям хочется увидеть их такими?

Я вспомнил Раян, её угрюмую, молчаливую привязанность. Как она сидела у постели во время моих болезней, когда меня кидало то в озноб, то в бред, и успокаивала плачущего после страшных снов малыша. Как она украдкой приносила мне с базара первую землянику, купленную у деревенских торговок — боялась, что отец не одобрит такого баловства, а всё же совала мне, оставшись со мной наедине, пахучие, красно-зелёные ягодки. Как тайком водила к своей сестре поглядеть на родившихся зимой козлят. Козлята были мелкие, тощие и шкодливые, у них едва начали пробиваться рожки, и они всё время норовили со мной бодаться. У этих людей часто и слов-то подходящих нет, чтобы выразить свои чувства — плохо ли, если актёры подскажут плюющейся семечками толпе нужные выражения?

Наш разговор сломал лёд, и даже Солдин это почувствовал, присев, наконец, у костра. Двое других актёров придвинулись к нам поближе. Вима, женщина средних лет, была, вероятно, хороша в ролях благородных матерей, но сейчас у неё под глазами были тёмные круги от бессонницы. Она всё ещё испуганно посматривала на моё избитое лицо, однако во взгляде уже читалось сочувствие. Вима даже налила мне в кружку кипятку, подав питьё неожиданно церемонным жестом. Тощий невзрачный Келни, не скрываясь, клевал носом, потом неожиданно просыпался, с интересом вслушивался в разговор, вставлял две-три довольно уместных реплики и снова засыпал. Вожак представился как Олли. Я вспомнил, что он довольно известен среди столичных любителей театра, и понадеялся, что ему-то некий Шади Дакта известен недостаточно хорошо, чтобы имена, которые мы назвали, вызвали у него сомнение.

Так мы кое-как дотянули до утра, верней, до общего завтрака, потому что со светом вся труппа уже отправилась в путь. Мы с Солдином тряслись в повозке на пахучих овчинах, и когда я несколько раз просыпался, и понимал, что вставать нам не надо будет ещё до вечера, то чувствовал себя счастливейшим из людей.

На этот раз труппа ночевала за городскими стенами. Мы выбрались из фургона лишь с наступлением темноты и успели к окончанию ужина. Любопытные жители, сбежавшиеся посмотреть на актёров, к этому времени, по обычаям здешней глухомани, уже сидели по домам. Я уже знал от Олли, что труппа собирается проехать через тот городок, куда мне надо было доставить Солдина. Добраться туда они должны были нескоро и кружным путём. По нынешним временам план довольно рискованный, но теперь, когда я к ним присоединился, у него бòльше шансов на успех. А у нас с Солдином шансов, похоже, будет бòльше вместе с ними. Пожалуй, от добра добра не ищут, и лучше уж нам путешествовать за компанию.

За ужином я, наконец, замечаю, то, что должен был понять ещё утром. Широкоплечий юный здоровяк Рони, недавно присоединившийся к труппе — оборотень. Хотел бы я знать, много ли он наврал Олли, и кто его настоящие родители. За едой он рассказывал байки о своём брате, которого отец пристроил в приказчики к знакомому купцу, но, думается мне, часть этих историй я слышал ещё до рождения парня. Будь он волком, я рискнул бы потолковать с ним откровенно — этого рода оборотни, даже самые недоверчивые и угрюмые, способны договариваться, им понятны предложения о соглашении и совместных действиях. Безголовые Даури и те оценили, что я не стал добивать их сородича, и так и не предпринимали с прошедшего лета попыток мне отомстить. Я тоже не собирался припоминать им былого — во всяком случае, младшим. Волчат ко многому можно принудить, сказав, что роду нужна их помощь. И из дома они обычно не убегают, как Рони.

После еды все идут к костру отрабатывать вместе со мной те сцены, где они должны сражаться на палашах. Проклинают холод, раскисшую дорогу, ворчат про ноющие колени — но ни один из них, даже из тех, кто играет малозначительную роль, не пытается уклониться. Надо сказать, что пока мы работаем, ворчание прекращается как по мановению королевского скипетра — чтобы потом возобновиться снова. Я, кажется, начинаю их понимать. Крестьянина в его работе подгоняет сама природа, ремесленника — заказ. Актёра не подгоняет ничего, но пропусти несколько дней — ты уже не будешь чувствовать необходимой уверенности, пропусти половину луны — и на сцене в тебя полетят тухлые яйца. Такова плата за возможность почти любых занятий, которые бòльшинству кажется лёгким и необременительным. Достойные предки! Отдавайся я своим трудам с таким же постоянством, я давно уже был бы… ну, скажем, лучшим из лекарей Королевства.

Рони пока что оказался единственным, кто правильно держал оружие и мог пристойно изобразить придворные манеры. Но делал он всё это с изяществом молодого медведя, которым по своей второй природе и был. Парень явно происходил из родовитой семьи, и среди актёров ему было не место. Однако, поразмыслив, я решил не говорить о его тайне Олли. Одно из немногих правил наших благородных, которое я уважаю безоговорочно, состоит в том, что каждый может сам выбирать, как ему следовать велениям своей природы.

Проходит день за днём. В светлое время суток мы с Солдином отсыпаемся в фургончике, к вечеру идём разыгрывать с актёрами сражения на палашах, показываем им, как выглядят подобающие благородным манеры, или обучаем защищаться при помощи кинжала. Потом садимся у огня сторожить, а прочие идут спать в наше дневное прибежище. Не представляю, как они все размещаются, зато ночью там, по всей видимости, даже не холодно. Порой мне приходится разбирать сумку, чтобы лечить своим спутникам охриплость голоса, застарелый кашель, больные суставы и растянутые мышцы. Болезни у всех, кто ночует в дороге и часто утруждает своё тело, примерно одинаковы — что у воинов, что у них.

Путь наш петляет вместе со здешними дорогами, но, в общем, труппа идёт на юг, надеясь добраться до Вальтгода. Это бòльшой город, где есть свой театр. Здесь владения Малвы и его вассалов, так что вряд ли кого-то из нас задержат как подозрительного. Но на дорогах, говорят, уже пошаливают. Длинных и серьёзных представлений вожак не даёт, но короткие фарсы труппа играет почти в каждом городке, где мы останавливаемся. Перед этими пьесками Олли, обладающий сильным и красивым голосом, обычно излагает их сюжет или мораль в песне, подыгрывая себе на лютне. Рассказывает он в песнях и о тех поворотах событий, которые они не могут изобразить в лицах из-за нехватки актёров. Иногда под его музыку танцует Камали — маленькая женщина, которая обычно играет в пьесах детей или молоденьких девушек. Однажды мне удалось увидеть её танец, и с тех пор я всегда пытаюсь полюбоваться им — хотя бы в щёлку в углу фургона. Хрупкая Камали становится тогда не просто сталью, а сталью, раскалённой в огне горна, готовой принять любую форму, но недоступной и опасной.

У неё редкое, нездешнее имя. Павийские имена, в отличие, скажем, от урготских, это просто слова нашего родного языка, наиболее короткие и благозвучные. «Светлый», «сильная», «вишня», «весна». Моё имя означает «тень», и оно даётся нечасто, по бòльшей части тем слабым и хилым младенцам, которых надо оградить от дурного глаза. Камали удивила меня, признавшись однажды, что ей уже под тридцать, и она кочует с актёрами бòльшую часть своей жизни. «Олли подобрал меня, когда я попрошайничала. Танцевала за еду, а если от меня хотели чего-то ещё — быстро убегала. — Камали усмехнулась. — Я хорошо умею убегать. Только вот вырасти уже не вышло. Видно, я наголодалась в детстве, да так и не отъелась».

Труппе пока хватает сборов, чтобы дотянуть до следующего городка, но, задержись они в пути, им придётся несладко.

Вопреки моим опасениям, наш ночной образ жизни действует на Солдина благотворно, немного отгоняя его безучастное уныние. Но телесно он слабеет, и мне приходится едва ли не силой заставлять его разминаться с кинжалом. У костра я пытаюсь развлечь его беседами. Фарс, который мы слушали вчера, лёжа в фургончике, вызвал у Солдина мрачные раздумья.

— Сначала я решил, что всё это пустые шутки, — говорит он. — Но на площади так смеялись и хлопали, словно всё, до последнего слова, показалось знакомым этой толпе. Жадный до глупости купец, его блудливая жена, благородный, который, впадая в ярость, начинает рычать, как зверь. Кажется, я изменился настолько сильно, что перестаю понимать людей. Что принуждает их совершать столько неразумных и подлых поступков? Деньги?

Я отвечаю:

— Спроси ты о том, от чего зависит судьба страны, я и впрямь в первую очередь сказал бы про деньги. Откуда взять их для казны, куда можно вложить, чтобы хоть в чём-то остаться с прибылью. Но тебе придётся думать не столько о стране, сколько об отдельных людях, как это делал твой предшественник. А для них деньги — всего лишь общий для всех язык, на котором они пытаются говорить друг с другом. Язык не слишком совершенный. Для кого-то деньги — это способ утвердить свою гордость и жить не хуже других. Кому-то нужен собственный дом или хороший лекарь для больной жены. Кому-то — власть, хотя бы над родными. Ты прав, конечно, в том, что люди совершают много подлого и неразумного. Особенно в тех случаях, когда свои поступки они могут оправдать общим мнением и традицией.

— Разве такие поступки могут быть скверными?

— Скажи, ты бьёшь слуг?

— Конечно, а как иначе приучить их к порядку?

— А тебе случалось почувствовать, что это приятно — ударить того, кто не может ответить? Ты никого не избивал только ради этого?

Прежний Солдин начал бы гневно мне возражать. Нынешний угрюмо молчит.

— Знаешь, почему я так привязан к Миро? Он тоже мог бы кого-то побить — и не только ради порядка, но и просто в гневе. Но это вряд ли доставит ему радость. Он умеет находить другие поводы для радости. Погожий день, занятный разговор, девичью улыбку. А таким, как я, иных действий стоит просто избегать…

— Так что же управляет людьми?

— Две вещи, — говорю я. — Дурь и слабость.

— Что такое слабость, я понимаю… может быть слишком хорошо. Но дурь?

— Давай я расскажу тебе одну историю. Жил некогда удачливый и ловкий вор…

Мой зачин похож на начало обычной сказки. Но я собираюсь рассказать не сказку, а то, что когда-то услышал от отца.

— Его пальцы легко открывали любые замки и запоры. Он всегда успевал ограбить чужой дом ещё до того, как хозяева проснутся или вернутся из гостей. Возможно потому, что ещё худших дел, вроде убийства, он не совершал, у него однажды проснулась совесть. А может быть, просто захотелось спокойной жизни, я не знаю. Но он решил стать честным ремесленником, и поскольку руки у него были золотые, ремесленником он оказался тоже очень хорошим. Бывший вор женился, у него родилась дочь. Его нередко звали даже в королевский дворец — ну, скажем, поправить что-то в машинах для столичного театра. Однажды придворному камергеру доставили налоги из провинции. Шкатулка была спрятана в бòльшом, надёжно запертом сундуке, который никак нельзя было вынести из дворца незаметно. Но бывший вор увидел сундук, услышал разговоры про деньги и подумал, что со своим умением он вполне мог бы достать шкатулку и принести её домой. Для человека своего сословия он достиг к тому времени неплохого достатка, а бòльшего и не желал. Просто он оказался не в силах отделаться от мысли, что может это сделать… и сделал. После долгих поисков деньги нашли у него едва ли не случайно. Шкатулка стояла прямо посреди комнаты, он даже не пытался её спрятать.

Я замечаю, что Олли уже давно сидит рядом и слушает меня. Поистине, этот человек, пусть он простит мне моё сравнение, отыскивает подобные рассказы, как ворон падаль. Вожак откланивается, желает нам доброй ночи и уходит. Солдин начинает спорить со мной:

— Но это история простолюдина.

— Ты всерьёз полагаешь, что мы так уж сильно от них отличаемся?

— Какое наказание вы назначили бы этому вору?

— Не знаю. Во всяком случае, я не стал бы пытать этого человека, тем более — публично. Деньги в шкатулке были в целости и сохранности, а сам он так искалечил свою жизнь, как этого не смог бы сделать никто другой. Говорят, он повесился в темнице. Он очень любил свою дочь и понимал, что отныне она будет для всех дочерью вора.

— Такие как вы опасны для всего, на чём держится государство. Будь я королём, я приказал бы вас казнить.

— Тебе не бывать королём. Ты будешь Архивариусом. Твой предшественник считал, что его забота — найти такое место, на котором я буду полезен. И отчасти ему удалось с этим справиться.

— А вас что заставляет скитаться со мной? Дурь или слабость?

Я думаю о Миро и о том, что приходится ему сейчас делать, чтобы уберечь свой дом.

— Конечно, дурь, — отвечаю я. — Я дал старику слово.

Наутро я ворочаюсь на овчинах и долго не могу уснуть. Обычно после того, как всю ночь вглядываешься во тьму, это происходит почти сразу. Разговор заставил меня вспомнить худшие годы жизни, годы моей слабости и позора.

Война, которой опасался отец, случилась через год с небòльшим после его смерти. К тому времени я уже успел выполнить несколько поручений Архивариуса, а кое-за какую работу даже согласился принять от него плату. Деньги были очень кстати, ведь наш род уже давно жил, по бòльшей части, доходами от государственной службы. Земель было немного, и мы сдавали их в аренду крестьянам.

То, чем я занимался, было, конечно, отчасти полезно, поскольку помогало поддерживать порядок во взбаламученной из-за войны столице. Но моего решения не присоединяться к войску это не оправдывало — ни в моих глазах, ни в глазах Лакти. Тщетно я повторял себе, что сам Архивариус запретил мне это делать, что моя повторяющаяся слабость может однажды принести беду не только мне, но и тем, кто захочет на меня положиться.

С войной, как обычно, пришли болезни. Поветрие, сгубившее родных Мурина в его провинции, добралось и до Вилагола. Раян, обычно очень чистоплотная, по полдня крутилась на базаре, пытаясь сторговаться подешевле, и однажды подцепила там вшей. Вшей она вывела, но через несколько дней она и её сын слегли в горячке, а потом покрылись сыпью. Лицо у Вула раздуло, как у человека, покусанного пчёлами.

Когда бред её отпускал, Раян в очередной раз пыталась рассказать мне, как их надо лечить, но из того, что она говорила, я понимал, что надёжного средства нет. Я поил их овсяным отваром и настойкой аира, но кормилица не могла даже уснуть из-за кошмаров и с каждым днём слабела. Я похоронил её через половину луны после начала болезни.

Вул оказался крепче, хотя несколько дней мне пришлось связывать его ремнями, оттого что он бредил, вырывался и нёс околесицу о зубастых волках, ульфах и подосланных к нам убийцах с острыми пиками. Это далось мне непросто, поскольку даже осторожное прикосновение, похоже, причиняло ему боль. Вул пришёл в себя через пять дней после смерти матери. Я долго не решался рассказать ему о случившемся, поскольку он был ещё очень слаб, хотя и в полном сознании. Волосы у него перегорели на корнях от жара и выпали, и только через полгода начали отрастать новые, тонкие и завивавшиеся на концах. Вула, собиравшегося найти себе жену после того, как «закончится заварушка», это заметно огорчало.

Война продолжалась бòльше года и стоила нам половины провинции Тельмор и множества человеческих жизней. В редкой благородной семье не носили траур. Мой друг Тодо вернулся домой уже опасно больным, и рядом с ним я отчаянно пытался молчать о том, что его смерть — всего лишь вопрос времени. Лакти, брат которой пришёл покалеченным и уже не мог оставить наследника, разорвала со мной окончательно и была помолвлена с Аткой. Мог ли я этому противиться? Атка, говорят, отличился храбростью и рассудительностью и к концу войны командовал уже тысячей.

Я никогда не забывал о том, что Роди убил не только моего отца, но и Кона, а, значит, даже при неожиданном и предательском нападении у него должен был быть хотя бы один сообщник. Но ни осторожные попытки расспросить горожан, ни мои похождения на службе у Архивариуса не выводили меня на след. Неоплаченная месть висела на моей совести ещё одним камнем.

Во время одного из своих дел я получил довольно болезненную рану и пристрастился к маковому настою. Когда у крестьянок слишком много домашней работы, они нередко опаивают снадобьем своих грудных детей, чтобы те им не мешали. Раян предупреждала меня, что в столь нежном возрасте это средство небезопасно, однако я обнаружил, что у взрослых оно превосходно усмиряет страдания, и не только телесные. Первое время настой дарил мне чувство полного и глубокого покоя, в котором все мои беды казались лишь сном. Иногда я впадал в полудремоту и видел перед собой переплетение огромного множества извилистых разноцветных линий, словно бы передо мной проплывали нити крови всех живущих людей, знакомых мне и незнакомых, и в этой картине мне чудился не вполне понятный для меня, но глубокий смысл. Порой мне представлялось, что так должен видеть мир Архивариус, но я никогда не решался расспросить его об этом.

Очень скоро мне перестало хватать уже привычного количества снадобья, и я почти каждый день приходил на базар, чтобы купить у крестьян то, из чего они его готовят. Одни продавцы поглядывали на меня с недоумением и отвечали, что всё уже продано, другие доставали необходимое, но всякий раз повышали цену. Но не это меня тревожило. Настой уже не погружал меня в прежний покой, но когда я пытался от него отказаться, меня знобило, подташнивало, все мышцы болели, и даже сон не приносил мне облегчения, поскольку заснуть глубоко и надолго без него не удавалось.

Я вконец обеднел — отчасти из-за войны, отчасти из-за этих расходов, распустил почти всех слуг и заколотил бòльшую часть комнат в доме. Только Вул упорно не хотел от меня уходить. Вул уговаривал меня нанять нового телохранителя, но мне казалось, что такое ничтожество, как я, вряд ли может кому-то помешать. Вдобавок я хорошо запомнил, как стаскивал окровавленную одежду с тела Кона. Мой отец стоил того, чтобы за него умирать, я же — нет.

В то утро я проснулся уже усталым, яркий свет почти летнего солнца злил меня. Вул принёс мне умыться, и в который раз начал говорить о том, что мне пора образумиться. Но я думал только о том, что настоя осталось ещё на две-три ночи, не бòльше. Его голос зудел у меня в ушах и отдавался болью в голове. Когда слуга заявил, что мне тоже надо бы найти себе жену, я ударил его.

Я бил его долго, до крови, а он даже не пытался уклониться, и только всё продолжал что-то бормотать.

С чувством злой радости я наконец-то отослал Вула. Хоть кому-то я отплатил за свою усталость и тоску, за собственную низость, за ощущение западни, в которую я попал. Вскоре мне стало стыдно. Каждый день я мучил единственного человека, связывавшего меня с Раян, Раян, которую я не сумел спасти. Я понимал, что я — никчёмный, никому не нужный мерзавец, и от этого мне снова хотелось издеваться над кем-то, быть равнодушным и беспощадным.

Немного успокоившись, я прилёг возле окна и стал глядеть на качающиеся деревья. Неожиданно я заметил, что какой-то подросток пытается перелезть по веткам яблонь через забор, окружавший наш дом. Слуги уже давно не обрезали старые деревья, сад стоял заброшенный, так что его затея вполне могла увенчаться успехом. Мне стало любопытно, что он станет делать дальше, так что я, стараясь остаться незамеченным, начал за ним наблюдать. Юноша спустился вниз, поискал для себя уголок поглуше и сел на землю, прислонившись к стволу. Судя по всему, он полагал, что здесь уже никто не живет. Когда подросток взял в руки кинжал и приподнял рубаху, я понял, что происходит, вскочил на ноги и выбежал на двор.

Выбить оружие, которое этот юный болван уже приставил к своей груди, я не успевал. Но кое-какие шансы оставались. Благородные в первую очередь учат подростков владеть палашом, уделяя мало внимания прочим видам вооружения. Рубящие удары отрабатывают при этом куда дольше, чем колющие — для них нужна сила, которая приобретается не сразу. Да и в учебном поединке такие удары безопаснее. Обычно те, кто осваивает палаш, хуже, чем сражающиеся на кинжалах или, тем более, лучники, понимают, как устроено человеческое тело, поскольку для них важнее сила удара, а не его точность. И бòльше всего глупостей почему-то совершают, пытаясь разобраться в том, где расположено сердце.

Так и есть. Когда я подбежал, он ещё держался за рукоять. У парня хватило мужества, чтобы глубоко загнать в себя кинжал, но он ещё дышал. Не попал в сердце, зато, судя по крови на губах, задел себе лёгкое. Оружие заклинилось в ране, не давая проходить воздуху, и это было очень хорошо, поскольку иначе у него оставалось бы лишь несколько мгновений жизни.

Я позвал Вула, мы вдвоём занесли его в дом и осторожно устроили на постели, где до этого лежал я. Я узнал юношу. Рыжеватые вьющиеся волосы, тёмные глаза — молодой Холи из семьи родственников Роди. Оборотень-лисёнок. Я не знаю, что случится с раной, если превратить его, не вытащив кинжала. Разумнее всего было бы вынуть оружие, пока он в человеческом облике, и быстро закрыть отверстие. Но переживёт ли это Холи? Обычное взбудораженное состояние, в которое часто впадают после тяжёлого ранения, уже сменилось у него безучастной слабостью, лицо покрылось холодным потом, взгляд был почти неподвижен. Я догадался, что надо сделать, и пошёл в подвал, где у меня стоял маковый настой, ругаясь про себя последними словами.

По счастью, парень оставался в сознании, и нам с Вулом удалось его напоить. Ожидая, пока снадобье сработает, я уговаривал его собраться с силами и бороться:

— Холи, никогда не надо сражаться на стороне собственной смерти. Это наш враг, не верь ей. Пока ты жив, всё может перемениться к лучшему, а твоя гибель только порадует ненавистников и огорчит тех, кто тебя любит. Никто не знает точно, что ждёт нас впереди, и сдаться раньше времени — значит уступить собственному страху.

Пытаясь его убедить, я чувствовал, как краска заливает моё лицо. Ведь по сути дела все последние луны я и сам убивал себя, только медленно. Вправе ли я всё это говорить?

Но Холи слабо кивнул, и я понял, что он готов выполнять мои распоряжения:

— Я дам тебе знак, выдерну кинжал, и после этого ты примешь свой второй облик. Постарайся как можно скорее залечить рану, иначе она тебя погубит.

Наконец его зрачки сузились, и я понял, что настой подействовал. Я ухватился за рукоять, потянув её на себя со всей возможной силой. Юноша выгнулся дугой и закусил губу, но всё прошло легче, чем я опасался. Воздух тут же начал входить в отверстие, но я прикрыл его лоскутом кожи, который уже держал наготове.

Сил на превращение у Холи не хватало, и я немного помог ему, стараясь, чтобы это осталось незамеченным. Спустя мгновенье на постели извивался молодой лис, отхаркивающий кровь из пасти. Я придерживал его обеими руками, чтобы он себе не повредил. Прошло довольно много времени, прежде чем Холи почти полностью заживил рану, затих и уснул.

Чувствуя себя совершенно измочаленным, я отослал Вула с запиской для родителей юноши, добрался до соседней постели и тоже заснул, не раздеваясь.

Проснулся я уже ранним утром следующего дня, солнце только всходило. Лисёнок дремал под одеялом и тихо поскуливал, свернувшись калачиком. Я решил, что, пожалуй, уже пора снова обратить его в человека. Через некоторое время можно будет разбудить Холи и напоить отваром, помогающим при лёгочных болезнях. Я пошёл в кухню, которая, как это у нас обычно принято, располагалась в другом конце дома, чтобы летом жильцам не мешала духота. Жена Вула уже затопила печь, и я хлопотал на кухне рядом с ней, целиком погрузившись в отмеривание и смешивание необходимых трав. Неожиданно какие-то едва слышимые звуки заставили меня насторожиться, и я поспешил в спальню, тревожась из-за того, что не мог разглядеть линий крови подростка.

Холи, вытянувшись, лежал на постели, и из его груди снова торчал нож. Только воткнувший его, в отличие от юноши, не промахнулся. Одеяло было откинуто, дверь распахнута настежь, калитка открыта. Я добежал до ограды, но убийцы уже и след простыл. Вул поливал деревья с другой стороны дома, и никого не заметил.

Сначала я мог лишь целиком отдаться охватившим меня печали и гневу, потом начал размышлять. Самоубийство подростка может иметь множество причин — несчастная любовь, уязвлённая гордость, долг чести, постыдная болезнь. Впрочем, последнее исключалось — в этом я кое-что понимал. Порой мне кажется, что юность сама по себе — опасная хворь, которая у иных заканчивается смертью. Я выжил, но вряд ли выздоровел вполне, и, по всей видимости, останусь таким, как есть, уже до гробовой доски. Но если кто-то так сильно желал его гибели, что добил раненого, то и к самоубийству Холи могли склонить — если не угрозами, то чем-то, более действенным. Я помнил взгляд, обращённый на меня юношей, когда я вытаскивал кинжал. Холи хотел жить, но что-то заставляло его думать о смерти.

Искать его здесь мог лишь кто-то, получивший мою записку или знающий о ней. Я уже давно никуда не выбирался, но понимал, что мне надо лично прийти к родителям с дурной вестью. Подойдя к зеркалу, я подумал, что сам не пустил бы на порог такого гостя. Покрасневшие глаза, обросшее щетиной лицо. Я потребовал у Вула приготовить свежую и пристойную одежду, но сначала, взяв на кухне ещё горячей воды, долго отмывался. Все мышцы ломило. Перед выходом я покрутился у зеркала, заставляя себя изобразить бодрый и здравый вид. По дороге мне пришлось зайти ещё к цирюльнику и слушать его бессмысленную болтовню.

Нет ничего кошмарнее, чем видеть лица, устремлённые на тебя с надеждой, и знать, что тебе сейчас придётся сказать. Орт и Лари уже были одеты для выхода, и, судя по всему, как раз собирались меня навестить. Мать бросилась ко мне со словами:

— Холи лучше? Ему правда лучше?

— Он уже поправлялся, но кто-то пробрался в дом и зарезал его. У мальчика была сильная воля, он готов был бороться, но его убили во сне, предательски, — добавил я, как будто это могло что-то изменить. — И я найду убийцу, пусть даже мне придётся просить вас открыть мне всё, о чём вы предпочли бы молчать. Клянусь своей второй природой и своими предками, что ни одно ваше слово не уйдёт из моих губ. Не говорите пока никому о том, что случилось.

Мы прошли в дом. Орт, отец Холи, поддерживал Лари под руку, почти волоча её на себе. Теперь я был почти уверен, что к убийству непричастен никто из них, хотя в Вилаголе мне пришлось повидать достаточно.

— Мы уснули вчера ещё засветло, не став дожидаться сына, — сказал Орт. Телохранители легли и встали вместе с нами. Слуги, получившие ваше послание, подумали, что оно от него, тем более что никто из них не умеет читать. Холи в последнее время часто ночевал у двоюродного брата или вообще неизвестно где. Лерт как раз пришёл с утра к нему, не застал, пошёл искать, потом вернулся, нашёл записку на столике и бросился нас будить.

Лерт был кузеном Холи, сыном брата Лари и племянником Роди по матери.

— Вы уверены, что никто из слуг не знает грамоты?

— Вряд ли за это можно поручиться, но откуда бы им её знать?

— Рядом есть лавочка, где торгуют тем, что нужно для переписчиков книг. Чернила, пергамент для важных документов, папир. Я дам вашему слуге денег, пусть он купит там краски и кисть.

Супруги недоумённо переглянулись, но моя просьба была выполнена. Я с тяжёлым сердцем продолжал расспросы:

— В последнее время сын с вами не ладил?

Орт тяжело нахмурился:

— Несколько раз Холи был непозволительно груб с матерью. Оскорблял её словами, которые вообще не должен произносить благородный.

— Госпожа моя, — обратился я к Лари, — юность так опрометчива. У него были какие-то, хотя бы пустяковые причины чувствовать себя обиженным?

Её лицо залила краска:

— Нет, нет, в том-то и дело. Это было так неожиданно и так жестоко с его стороны. Бедный Холи. Теперь бы я всё ему простила.

— На днях я собирался прилюдно сделать завещание и объявить наследника, — подхватил Орт. — По столице всё ещё гуляет поветрие, своей судьбы никто не знает. Конечно, наследовать должен был мой сын. Но мне так не хотелось спускать ему всё это с рук, что я уже подумывал о том, чтобы оставить бòльшую часть состояния Лерту.

— В последнее время Холи часто ночевал не дома?

— У Лерта он вообще часто ночевал ещё мальчишкой, особенно летом. У их дома есть открытая веранда, там ему и стелили, поскольку Холи не выносил жары. Но после наших ссор он вообще мог остаться где-нибудь в трактире и заявиться наутро, в мятой, грязной одежде, с синевой под глазами и без денег.

Она опустила глаза.

Тем временем из лавочки принесли краски.

— Соберите всех слуг в соседней комнате, — сказал я Орту — и впускайте ко мне по одному. На листе папира я написал три коротких слова — «небо» — жёлтой краской, «трава» — красной и «лютик» — синей.

— Каким цветом это написано? — быстро спрашивал я каждого из слуг. Они таращили на меня глаза, но, привыкнув исполнять любую господскую прихоть, без запинки давали ответы: «цыплячьим, кровяным, заревым, васильковым, одуванчиковым…».

— Небесным, — вдруг услышал я. — Ой, нет, таким, как у лютика».

Да уж, если красный с зелёным иные путают, то таких ошибок мне ещё не встречалось. Передо мной стоял паренёк ростом мне по пояс, с лицом, покрытым веснушками.

— Ты что же, учишься читать?

Уши его покраснели, словно он уже ожидал того, что за его будут за них драть.

— Хочу поступить приказчиком в лавку, а там надо, ну, хоть немного. И читать, и считать тоже.

— Ну что ж, похвальное намерение. А здесь ты чем занимаешься?

— Еду варю. Я кухарки здешней сын.

— Никто не просил тебя недавно что-нибудь прочитать?

— Разве что мамка, когда счёт от мясника третьего дня принесли. Другие и не знают, что я умею. Вы уж не говорите никому, господин, а то меня в лавку не отпустят.

Бòльше грамотных не нашлось. Поварёнок, как выяснилось, до позднего вечера помогал матери, уснул прямо на кухне и с самого утра тоже был весь в хлопотах.

Слуг отослали, и я снова остался наедине с супругами.

— Простите меня, — сказал я Лари, — но мне важно знать, в чём именно вас обвинял ваш сын.

Она вскинула голову:

— Сука, — кричал он, — шлюха. И ещё похуже. Потом разрыдался, выкрикнул, что всё равно меня любит, и выскочил из комнаты.

Лари зарыдала. Я подождал, чтобы она хоть немного пришла в себя, и осторожно сказал:

— Госпожа, у меня есть свои основания считать, что вы были верны своему мужу. Но не мог ли кто-то внушить Холи, что он и в самом деле бастард, плод незаконной связи? Орт собирался огласить завещание и сгоряча мог заявить, что хочет почти всё оставить Лерту. Мальчишка должен был решить, что это подтверждает его безумное подозрение.

Супруги долго глядели друг на друга:

— Лерт, — сказали они в один голос.

— Теперь я понял, — продолжал Орт. — В последнее время кузены часто ссорились, Лерт постоянно говорил Холи, что тот недостоин и должен сам знать своё место.

— Если это так, то его затея была почти беспроигрышной. Прямо поговорить с вами Холи уже не решался, вдобавок он со страхом ожидал того, что откроется при оглашении завещания. Рассорься он с вами вконец, сбеги из города или покончи с собой — Лерт в любом случае добился бы своего.

— Благие предки! — Лари снова плакала. — Почему мы не заставили его рассказать нам всё?

— Не убивайтесь так! Ваш сын должен был выжить, и я вытащил бы из него всю правду, если бы не убийца. Но сейчас пора разобраться с Лертом. Холи было трудно говорить, и я ни о чём его не спрашивал. Но шепнуть мне, что двоюродный брат открыл ему, что он бастард, парень вполне мог. Попробуем поднажать на него. Как можно скорее пошлите телохранителей, чтобы они привели его сюда. Обвините Лерта в том, что кузен попытался себя зарезать. Потребуйте подписать документ, где он откажется от своей доли наследства. Дайте ему договорить до конца и выйти из комнаты, но, если я подам знак, пусть телохранители схватят его и свяжут.

Лерта привели быстро. Это был чернявый парень лет восемнадцати с небòльшой острой бородкой. Выслушав обвинения, он сразу же заявил, что решил просто пошутить, и никак не ожидал, что Холи окажется таким неженкой. Поднять глаза на меня он не решался, но нагло поглядывал на супругов. Отказ от наследства Лерт подписал почти сразу же, неловко зажав в руке перо, и пошёл прочь с явным облегчением. Я заметил, что три пальца на его руке были неподвижны.

— Задержите его, — шепнул я, когда он выходил. Телохранители втолкнули Лерта в соседнюю комнату.

— Почему? — спросил Орт.

— Он не просто клеветник, он убийца. Лерт затеял интригу ради денег, а теперь так легко отказался от них, боясь обвинения в худшем. Ничто не мешало ему прочитать послание ещё в первый приход к вам и отправиться ко мне. Правая рука его плохо слушается, и он, надо полагать, переучился держать оружие левой. Постель, на которой лежал Холи, находилась у окна, и убийца мог стоять только с одной стороны. Удар нанесли левой рукой. Давно у него покалечена правая?

— Уже года четыре. Он всю осень проходил тогда с повязкой.

Я закрыл глаза. Голова у меня кружилась, и я с трудом заставлял себя думать дальше.

— Сир Орт, я понимаю, что после всего, что открылось, вы желаете поквитаться с мерзавцем сами. Но я прошу права на поединок с Лертом. Вы будете моим секундантом.

— Не могу вам отказать.

Я прохожу в соседнюю комнату, где сидит связанный Лерт:

— Кто разрезал тебе сухожилие на руке — мой отец или его телохранитель? Холи ведь видел в ту ночь, как ты выходил и вернулся раненым, и о чём-то догадывался. Ты боялся, что он поправится и сможет всё мне рассказать. Убивать его только для того, чтобы скрыть твою нынешнюю ложь, было бы неразумно. У тебя была более веская причина.

Сначала он всё отрицал, но за мной было значительное преимущество. Лерт никак не мог точно знать, что именно уже было мне известно — от главного убийцы, от Асты, его жены, от Холи, а я не собирался открывать свои карты.

Как я и предполагал, они напали на отца и Кона неожиданно и без предупреждения, после дружелюбного разговора. Роди и его трабант атаковали Кона, и через несколько мгновений оба телохранителя уже были мертвы. Лерт напал на отца, и тот отразил его удар, но Роди в это время зашёл к нему со спины.

Под конец Лерт смог выдавить из себя только это:

— Пощадите меня. Я был совсем юным и слушался Роди, как не слушался бы и короля. Он был таким умным, удачливым, благосклонным ко мне. Я представить не мог, что всё обернётся так ужасно. Трое мертвецов — каждый потом долго снился мне по ночам. Нам ещё пришлось тайком хоронить Сина, ведь Роди должен был скрыть, что случилось с его телохранителем. Мы спешили унести и зарыть труп, я не смел обернуться и остался калекой.

— Твои ночные кошмары и сожаления не помешали тебе изводить своего кузена, хотя ты прекрасно понимал, чем дело закончится. А когда отчаянье привело его ко мне, ты убил его, не задумываясь, хотя мог бы просто сбежать.

— Вы нашли бы меня!

— Нашёл бы. Но тогда тебе ещё можно было бы просить о пощаде. Теперь — иди на поединок и защищайся, потому что я собираюсь тебя убить.

Лерта провели во двор, развязали и отдали оружие. Я взял свой палаш в левую руку. Это всё равно было не вполне честно, поскольку я почти одинаково владею обеими, но давать ему бòльшего преимущества я не собирался. Лезвие уже со второго удара перерубило Лерту глотку, и мне даже не потребовалось его добивать.

Вскоре слуги, посланные ко мне домой, принесли на носилках Холи. Я в последний раз положил руку ему на лоб, отодвинув вьющуюся рыжую прядь. В этот солнечный день его кожа казалось холодной, как лёд на леднике. Госпожа всё-таки помогла мне отомстить за отца, но стоило ли это жизни юноши?

Я едва замечал испуганный вскрик поварёнка, плач Лари, разговоры и вздохи старых служанок, привязанных к Холи, поскольку разговаривал сам с собой, начиная всякий раз с «если».

Если бы я не растратил все деньги, то купил бы и уложил вокруг дома потайную урготскую цепочку, поднимающую тревогу, когда её переступают чужие или даже когда её перелетают во втором облике…

Если бы у меня хватило сил не только заняться раной подростка, но и задать ему несколько верных вопросов, совсем коротких и простых…

Если бы я оказался догадливее…

Если бы я был настороже, когда готовил снадобье…

Вместо этого я и в прошедший, и в нынешний день бòльше всего напоминал медузу, выброшенную на берег. Над телом Холи я пообещал себе, что забуду о маковом настое, и сдержал это слово, хотя в следующие несколько дней мне иногда казалось, что я сойду с ума.

В тот вечер нам пришлось заночевать на опушке леса. Мы заехали в глухомань, и до ближайшего городка был ещё целый день пути. Госпожа моя скрывалась за облаками. Я, как обычно, сидел с Солдином у костра. Рони и ещё несколько актёров пока не легли, и доучивали при свете огня свои роли. В котелке над углями кипятилась для них вода, чуть подальше сушилась промокшая одежда. Келни беззлобно язвил по поводу крепкого духа, источаемого чьими-то обмотками. Приятно всё-таки оказаться там, где на тебя ворчат каждый вечер, но никто не имеет причин тебя убить.

Со стороны леса к нам двигались какие-то люди. Много людей. Я вскочил и вылил воду в костёр, стараясь загасить все угли. Если у них есть лучники, огонь нас выдаст.

— Всех буди, и прячьтесь за фургончик, — прошептал я Рони.

Мы с Солдином приготовили оружие.

— Вот за тем деревом, — указал я.

К нам направлялась целая толпа висельников. По счастью, лес здесь был густым, а тропа — узкой, так что тех, кто шёл первыми, ничего хорошего не ожидало. Я даже успел обернуться и убедиться, что актёры спрятали лошадей за фургон, а сами стали за ним полукругом. Что ж, это было наиболее разумно, и именно такие действия мы долго репетировали.

Потом, тяжело сопя, к нам присоединился Рони. Нас уже обходили, пара разбойников прорвалась к фургончику, но остальные пытались нас окружить. Однако всё было не так плохо. Втроём мы защищали друг другу спину, и нам удавалось уберечься от неожиданного удара. На земле лежало уже с полдюжины тел, которые мешали и нам, и нападавшим, и все мы медленно двигались прочь от леса. Бандит с испитой физиономией замахнулся на Рони, тот попытался отбить удар, но его подвела привычка работать палашом, а не более коротким кинжалом. Я распорол нападающему живот, но левый рукав Рони начал быстро пропитываться кровью, которую мне едва удалось остановить.

— Уходи! — крикнул я, но он помотал головой.

Среди окруживших нас я, наконец, увидел подходящую цель. Судя по количеству золота, которым он себя увешал, это был главарь. Я прорвался к нему и приставил лезвие кинжала к его горлу. Рони и Солдин встали рядом, защищая меня с двух сторон.

— Забирай раненых и убирайся, — сказал я, едва сдерживая себя, чтобы не добавить пару слов по поводу его рожи с глубокой дырой на правой щеке, которую как раз осветила луна.

— Замётано, — прохрипел он.

Двое, встав на четвереньки, начали с ругательствами подниматься с земли и побрели в лес, поддерживаемые своими сообщниками. Остальные тоже мало-помалу убрались, бросая на наш лагерь короткие хищные взгляды, словно хотели напоследок посмотреть, чем им не удалось поживиться, и не прогадали ли они.

Подошёл Олли.

— У вас все целы? — спросил я.

— По счастью. Я недооценивал вас, господин.

— Нам повезло. Пока грабят ради наживы, а не из-за голода. Иначе бы мы так легко не отделались.

Я снял с Рони одежду и осмотрел его руку. Рана была скверной, и я понимал, что если он не залечит её немедленно, то рука начнёт сохнуть. Парня пошатывало, но он непрерывно повторял, что ему надо сходить в лес. Вокруг уже собралась вся труппа, и кое-кто с обычной актёрской бесцеремонностью предлагал ему не стесняться и облегчиться прямо здесь.

— Заведите его в фургон и оставьте там одного, — приказал я. По счастью, они послушались. Мы столпились вокруг. От фургончика потянуло холодом, как всегда бывает, если кто-то превращается в крупного зверя, стенки его покрылись изморозью.

— Рони из благородной семьи, он оборотень, — пояснил я. — И сегодня он нас всех сильно выручил.

Раздался громогласный рык, хотя и не медвежий, как можно было бы ожидать.

— Прохиндей! Он провёл меня! Меня, с детства знающего все эти штучки. Я поверил, что он и в самом деле купеческий сынок. Ты у меня, негодник, из фарсов теперь вылезать не будешь! Никаких ролей благородных! Только торгаши и приказчики, слышишь!

— Слышу я, слышу! — раздалось через некоторое время из фургона. — Ну хоть урготского посла-то дайте доиграть.

Вспоминая поведение парнишки, я задним числом понял, что притворялся он, и правда, неплохо. Постоянно вворачивал словечки, которые в ходу у лавочников и даже двигался временами на манер суетливого приказчика. А уж торговаться научился так, что даже Камали, сама умевшая выгадать лишнюю денежку, не раз посылала его на базар за провизией для труппы. Другое дело, что я-то с самого начала знал, кто он такой, и просто не замечал всей этой игры.

Наконец, Рони сказал, что можно заходить, и все стали устраиваться на ночлег. Вима заботливо прикрыла раненого двумя овчинами, и он тут же уснул.

Мы с Солдином пошли оттаскивать в лес трупы. Один лежал совсем рядом с фургончиком, и был весь забрызган кровью, хлынувшей из рассечённой шеи. Сквозь стенку я слышал, как всхлипывает во сне Вима. Уж не она ли его зарезала? Оставшийся у лесной тропинки был ещё жив, но без сознания. Глубокая рана шла от грудины до паха. Мне не пришлось с ним долго возиться, и вскоре мы уже собирались нести тело в ближайший овраг.

— Почему они почти не сопротивлялись мне? — спросил Солдин. — Как будто каждого поразила какая-то слабость. Было темно, и я не сразу это понял, но потом вышла из-за туч луна. Я увидел, как бандит замахнулся, посмотрел мне в глаза и упал без чувств. Я стал уже совсем тем же, что и старик?

— Пока ещё не вполне. Через некоторое время никто просто не решится подойти к тебе с враждебными намерениями. Как тебе это?

— Страшно.

— Это правильно. Страшно, когда ты можешь убить любого, ничем не расплатившись взамен.

— Но я видел вас сегодня. Вы были как буря, и никто не мог вам противостоять.

— Солдин, теперь ты уже должен знать, кто я. Сегодня ночь полнолуния. В такое время я тоже порой сам себе ужасаюсь. Не опасайся я, что убьют Рони, мы справились бы с бандой вдвое быстрее.

— Почему вы его не отослали?

— Если парень и выбрал жизнь артиста, это ещё не значит, что он должен чувствовать себя отступником.

Подошёл Олли, и прогнал Солдина спать, намекнув мне, что наше занятие не слишком подходит для его возраста. Когда тот ушёл, вожак спросил:

— Мальчик чем-то болен? Лицо у него с каждым днём становится всё более неподвижным, как будто мышцы одеревеневают.

— Это не заразно.

— Но не опасно для жизни? Онемение не спустится ниже? — он указал на грудь.

— О, нет, — сказал я как можно небрежнее.

Один погибший во время обряда. Один умерший от непонятной причины через месяц. Двое покончивших с собой. Таков был счёт за все прошедшие годы среди тех, кто пытался стать Архивариусом. Я мог лишь надеяться, что худшее для Солдина уже позади.

Сукины дети! Они всё-таки устроили то, что Олли называл «в последний раз прогнать всё представление». Задника не было, да на поляне и негде было его поставить. До этого я каждый вечер слышал, как актёры издевались над чересчур высокопарными стихами, переиначивая их на свой лад. Видел, как письмо, которое должен был читать Рони, его приятели в последний момент подменили пустым листком, и тот не придумал ничего лучше, как заявить, что не читает на павийском — это посол-то. Хохотал, когда Келни начал чересчур ловко уворачиваться от палаша своего напарника, и тому никак не удавалось его вовремя зарубить.

Олли накануне просто бушевал:

— Откуда такое бесстрастие? Вы что, урготские монахи? Кодрин, как скверно, что ты, наконец, забил гвоздь в своём башмаке! До этого у тебя хоть какое-то выражение на лице было. Вима, я не могу достать вам здесь хорошего вина, но если дело так пойдёт, то мне придётся раздобыть настоящий яд.

Теперь, когда представление закончилось, я сидел и плакал, стараясь, чтобы этого никто не заметил. Проклятые сукины дети!

Олли подошёл ко мне и тихонько проговорил:

— А вас легче тронуть, чем я полагал.

Солдин ехидно заметил:

— Почему, интересно, никто из героев (это слово он будто выплюнул) не подумал, кто теперь будет защищать страну? Пустое позёрство, сплошная игра.

Олли внимательно посмотрел на него и ответил:

— Да, это игра. Вы оба, наверное, слышали изречение «все мы — актёры». Его обычно произносят с осуждением, не задумываясь о том, что все — и в самом деле актёры, потому что у каждого есть свои зрители. А зрителя, даже если это отупевший от работы башмачник, надо уважать. Королю стократ разумнее командовать сражением с безопасного расстояния, но иногда он должен первым выступить в бой, чтобы у других хватило мужества пойти за ним. Учитель — далеко не всегда зануда, но показать школярам, что он может быть въедливым придирой, приходится каждому, кто исполняет эту должность. А отец семейства? Когда дети слышат, как он жалуется на ноющие кости и ругает жену из-за лишней потраченной монеты, кому из них приходит в голову, что на войне он был героем, которому обязаны спасением многие товарищи? Всё, что им хочется — это избрать другую жизнь, более осмысленную и яркую.

Не знаю уж, желал этого Олли или нет, но своим выстрелом он поразил сразу две цели. Обычно безучастный Солдин сидел, кусая губы, что же до Рони, то тот просто весь залился краской. Поостыв, вожак продолжал:

— Если вы хотите, чтобы человек отважился на что-то или от чего-то удержался, не всегда надо взывать к его рассудку или объяснять выгоды. Покажите ему, как это красиво. Заставьте его ужаснуться тому, как это безобразно. А безобразного впереди будет множество. Люди станут писать доносы, выгонять из дома бесполезных стариков…

Он махнул рукой и помолчал:

— Вы согласны со мной, господин?

— Пожалуй, — ответил я. — Но мне всегда было легче действовать вдали от посторонних глаз, самому решая, что хорошо, что плохо.

— Полагаю, вы и в самом деле таковы. Но что-то говорит мне, что очень скоро вам предстоит выйти из тени.

Вот теперь сиди и думай, случайно он произнёс моё настоящее имя или в самом деле о чём-то догадался.

Через четыре дня мы доехали до деревеньки, где Солдина ждала семья, которая должна была о нём позаботиться. Я сдал его с рук на руки, убедившись, что всё в порядке. Во время прощания юноша долго не решался меня о чём-то спросить, и, наконец, отважился:

— Почему в последнее время вы избегали глядеть мне прямо в глаза? Вам страшно того, чем я стал?

— Ты забыл, что я много лет выполнял поручения старика. Мне не страшно, мне стыдно.

— Почему?

— Ты слишком многое отдал, и, по совести говоря, я не знаю, стоит ли Павия такой жертвы. Всё проходит. У йортунов была держава, перед которой все мы — дети. Но начались междуусобицы, а тёплое течение Йер перестало заходить так далеко на восток, и это сделало земли неплодородными.

— Вы понимаете, что сейчас я уже готов ответить на этот вопрос без пристрастия?

— И каков же ответ?

Он задумался, словно перебирал в памяти всех, кого знал:

— Стоит.

Мы пожали друг другу руки и попрощались.

До Вальтгода оставалось всего два дня пути, и хотя я и торопился вернуться в столицу, но решил исполнить свой договор с Олли до конца и проводить артистов. Как только фургон остановился на городской площади, я вышел и протянул вожаку монетку:

— Мне надо спешить. Купи всем угощения и пожелай от меня удачи.

— Я благодарен вам, господин. Надеюсь, мы здесь хорошо перезимуем. А дальше… что ж загадывать.

Он ссутулился, и я впервые понял, как он устал. Мы обнялись, и я пошёл искать коня.

Я бòльше не считал нужным скрываться и ехал самыми короткими дорогами, беспокоясь лишь о том, чтобы не запалить лошадь. Так что на красивейшие здания южной Павии, где не только благородные, но и богатые купцы считали необходимым завести себе дом с каменной резьбой и непременной галереей, мне удалось полюбоваться не бòльше, чем когда я лежал в фургончике.

Однако я всё-таки остановился в том городке, где на нас напали, чтобы отдать стражникам обещанное. Это оказалось очень кстати — и для них, и для меня. Городская стража таки задержала Кори, хотя и не решилась допросить, но вскоре из столицы пришло указание отпустить его, а Шади Дакта считать находящимся вне закона. Выручивших меня я не застал на месте, поскольку их выгнали со службы. Никто из новых стражников меня не узнал и не стал задерживать, так что те, кто распоряжался сейчас в столице, сами оставили себя в дураках. Я отыскал дом бывшего начальника стражи и отдал ему золото для моих спасителей. Надо ли объяснять, что мне охотно рассказали обо всех последних новостях, не особо стесняясь в крепких выражениях. Я понял, что надо серьёзно подумать о том, в каком виде мне вернуться в Вилагол. До этого я не называл своего настоящего имени и избегал попадаться на глаза благородным, но сейчас этих предосторожностей было явно недостаточно.

Я продал коня и следующую ночь провёл в лесу у костра. Спать здесь было бы небезопасно, но спать я и не собирался. Я согрел воду и выкрасил волосы хной, стараясь не запачкать руки. Накануне торговец пообещал мне, что краска ляжет ровно, и моя жена будет красавицей. Мои борода и усы и так слегка отдают в рыжину, поэтому я решил их не трогать. У меня круглое, не особенно примечательное лицо, так что разумнее всего было просто прикрыть отросшими волосами шрам на виске и ничего бòльше не делать. К утру голова просохла, и я уже не опасался заполучить лихорадку. Я бросил в костёр шляпу и плащ, надел, предварительно вывернув наизнанку, свою овчину и потасканную шапку, купленную в городе. На дорогу я вышел уже в облике простолюдина, но даже после целой луны скитаний кожа у меня была слишком белой и чистой, а спина — слишком прямой для крестьянина, и это меня беспокоило.

Когда до столицы оставалось полдня пешего хода, я присоединился к торговцам и мужикам, которые везли в столицу разную снедь — уж их-то туда не могли не пустить. Они старались держаться кучно, опасаясь разбоя даже здесь — и это сильно мне не понравилось. Среди прочих моих спутников выделялся курчавый человек средних лет, неожиданно опрятный, невозмутимый и бодрый, даже зубы у него были белые и крепкие. Перебросившись с ним парой слов, я понял, что это пасечник. Сезон лета-начала осени, когда закупают мёд для заготовок, давно прошёл, но в нынешнюю промозглую пору те, у кого остались деньги, порой готовы втридорога заплатить за горшочек липового или лугового. Так что те, кто умеет рассчитать свою выгоду, оставляют кое-что для зимней торговли. Эту незамысловатую хитрость он охотно поведал мне на привале.

Теперь меня уже не удивлял его облик и повадки, с которыми, переодень его, он мог бы сойти за благородного. Пчёлы не любят людей грязных, злых и беспокойных — так он мне и сказал, добавив, что и занятие у него поздоровее прочих. А может быть и мне попытаться сойти за пасечника? Если среди этой толпы озабоченных собственными делами мало кто обращал на меня внимание, то стражники на воротах будут глядеть куда пристальнее. Я предложил ему оплатить сразу весь товар, и он, попробовав монеты на зуб, довольный, повернул домой. Взвалив на плечи ещё и его ношу, я понял, что пасечник обрадовался не только тому, что заработал свою денежку без бòльших треволнений и опасностей. Меда было много, он был заботливо увязан в разные тряпки, и выпрямляться под мешком мне пришлось осторожно, чтобы не сорвать спину.

Кое-как я дотащился до ворот Вилагола, стараясь не отставать от прочих. Заходил я со всей толпой, но меня задержали и велели открыть мешок. Я уже приготовился к обыску и допросу, но стражники просто забрали горшок с мёдом и вытолкали меня в город. Товар у пасечника был не из тех, которым приходят торговать каждый день, и его лицо, по всей видимости, им не запомнилось.

Как я и рассчитывал, уже почти стемнело. Я прошёл бедными кривыми улочками, где давали ночлег торговцам, и свернул к дому Миро. Двое знакомых мне слуг стояли у ворот. На поясе у каждого висел кинжал.

— Дом у вас бòльшой, людей много, а пора гнилая, — заискивающе сказал я. — Не хотите ли прикупить меда?

Слуга подозрительно оглядел меня:

— Ступай себе, нам не надо.

— Мати, — проговорил я, понизив голос и откинув волосы назад, — ты помнишь, как мы с тобой нашли убитого Полвера?

— Ладно, — громко заявил он. — Иди в дом, покажешь свой товар.

Миро не спал. Слуга ещё не успел сказать ни слова, как он глянул на меня, подошёл и обнял.

— Ты сделал то, что собирался?

— Да.

— Бòльше ни о чём не спрошу. Я ждал тебя, Шади. Тут такое творится… Сулва уже давно ведёт себя в городе как хозяин. Но сперва он сам заявлял, что это лишь до того, как Палата снова соберётся, что он просто хочет избежать бед от безвластия. В ожидании новых выборов Малва и его сторонники оставались в столице, подъехал ещё кое-кто из тех, кто не успел проголосовать за него в прошлый раз. А четверть луны назад люди Сулвы арестовали Великого герцога Юга и теперь обвиняют его в смерти короля. После этого они как с цепи сорвались. Хватают вассалов и сторонников Малвы, просто тех, кто повздорил когда-то с Сулвой или Кори.

— А как ты?

— Я, как ты знаешь, тоже претендент на корону, — Миро усмехнулся. — Обвини Сулва открыто ещё и меня, от него отвернулись бы многие из тех, кто сейчас верит в преступления Малвы. Но разгромить наш дом несколько раз пытались. Мне и в самом деле пришлось учить всех слуг обращаться с оружием. Даже старика-повара, который до этого держал в руках только кухонный нож.

— За домом наблюдают?

— Наблюдали. Но с самыми навязчивыми соглядатаями мы не особо церемонились.

За эту луну мальчик вытянулся и похудел ещё бòльше. Взгляд его оставался ясным, но он стал похож на воина, стоящего на страже и не знающего, когда его сменят. Мне отвели комнату для ночлега, принесли тёплой воды, приличную одежду и еду, так что вскоре я, взбодрившийся, сидел с Миро в кабинете его отца.

— Треть армии уже обезглавлена, — говорил он. Благородные уезжают из столицы в свои имения, так что в случае необходимости их нельзя будет быстро призвать на службу. Ургот между тем успешно ведёт войну на юге, и меньше, чем через полгода будет готов напасть на нас. Это безумие. Сулва не думает о стране. Мы должны что-то сделать, Шади. Для начала хотя бы добиться освобождения Малвы. Но как? Потребовать созыва Палаты? Собрать сторонников и пойти штурмовать дворец?

Мне хочется закричать, что я не собираюсь во всё это вмешиваться. Что мне, объявленному вне закона, просто невозможно ничего сделать. Но я не говорю ни слова. Я как будто со стороны вижу, как моя рука берёт перо и рисует на листе папира два квадрата — маленький в бòльшом. Темница устроена в подземелье старой крепости, стоявшей на этом месте ещё во времена Орена и Зуля. Её окружают стены новых укреплений, под защитой которых находится и королевский замок.

— Мы можем попасть в тюремное подземелье, — говорю я. Полагаю, правда, что не более чем вдвоём, чтобы не привлекать внимания. Не знаю, получится ли вернуться тем же путём.

— Но как?

— Покойный архивариус не без оснований считал, что иным преступлениям лучше оставаться неизвестными. От домика, где он принимал посетителей, в тюрьму ведёт подземный ход, по которому можно было доставить туда арестованного или незаметно пройти самому для допроса. Как открывается дверь, и где лежит ключ, он мне показывал. А вот новоиспечённый комендант старой крепости, он же — начальник тюрьмы, которого, как ты говоришь, назначил Сулва, про этот ход вряд ли знает. И новый начальник городской охраны — тоже. Когда кто-то хочет повсюду посадить своих людей, это имеет, знаешь ли, свои оборотные стороны. Как я понимаю, королевский сад снаружи от стен до сих пор почти не охраняется?

— Стража обходит его дозором, так что рано или поздно наше вторжение будет замечено. Но, думаю, попасть туда мы сможем. Шади, мы должны попытаться. Тем более, что если мы потом прорвёмся в королевский замок, то сумеем уйти.

— Каким образом?

— Я сын Архимаршала. Отец обсуждал со мной действия на любой случай, и на самый крайний тоже. Когда взят Вилагол, пала крепость, и надо спасать тех, кто ещё сможет сражаться где-то ещё. — Миро проговорил это с трудом, даже в мыслях не желая представлять себе подобное. — Есть ход из дворца, который можно обрушить за собой при отступлении. Я знаю, куда он выводит из города. Вероятно, Сулва тоже это знает, но о случившемся ему вряд ли доложат сразу, а мы можем заблаговременно разместить рядом своих людей с оружием. Там всё заросло лесом.

Сквозняк крутит туда-сюда огоньки стоящих на столе свечей, тени мечутся по комнате, и бòльше всего мне сейчас хочется заявить, что мы замышляем полнейшее безрассудство, что нас убьют если не в темнице, то уже на подходах к дворцу. Но я отвечаю:

— Лучше всего, если в этом месте будут ждать не только твои люди, но и те, кто остался верен Малве. Жаль, что нельзя предупредить их прямо сейчас, чтобы утром они выезжали из города и скрытно направлялись туда.

— Не уверен, что все прислушаются и не посчитают это ловушкой, но отправить им послание я могу. Они знают, что я им не враг и собирался голосовать на их стороне. Один из благородных нашего дома открыл мне свою вторую природу. Всю последнюю луну мы пользуемся его услугами, — Миро замолкает, и я понимаю, что он не скажет ни слова о том, кто это и как это будет сделано.

Мы киваем друг другу, и я отправляюсь в свою комнату. Из-за двери слышны разговоры и топот слуг, которые спешно готовятся к отъезду. Я уже давно научился отдыхать при любом шуме, вставать нам завтра затемно, и надо бы выспаться. Но ненадолго приходящий ко мне сон в который раз прерывает вереница кошмаров. Даже в полудрёме я помню, что это не пустой морок, а картины того, что со мной было. И это сквернее всего.

Я видел много мертвецов, а порой мне приходилось копаться во внутренностях покойных, чтобы узнать причину смерти. Но освежёванные и выпотрошенные трупы, аккуратно порубленные на куски, как в лавке мясника — в этом было что-то невообразимо мерзкое. Голодное послевоенное время уже закончилось, недорода два года как не случалось, женщины бòльше не продавались за кусок хлеба для себя и для своей семьи, и тут в Вилаголе завёлся людоед.

После войны многие дома и даже купеческие склады пустовали. Чудовище использовало такие заброшенные места, чтобы не торопясь разделать убитых. Трижды я находил его тайники, но слишком поздно, чтобы застать самого людоеда или увидеть нити его жизни, когда он убегал. Кровь на полу и на стенах тоже принадлежала только убитым. Убийца расправлялся со своими жертвами быстро и уверенно — тем более что выбирал обычно детей и, похоже, заранее одурманивал их каким-то питьём или лакомством.

Несколько раз я обходил мясные ряды городского рынка, но там, по счастью, продавали обычное мясо — баранов, коз, телят — так что корысти этого рода у убийцы не было. Однако ещё года два после того я избегал появляться рядом с базаром по какой-либо надобности, посылая туда Вула даже за цветами или новым гребнем.

В четвёртый раз я нашёл пустое убежище людоеда, которое он спешно покинул, оставив заранее приготовленные крюки и ножи. Человеческих останков там на этот раз не было, но на полу валялась перевязь с фамильным гербом Кера. Видимо, герцог Борвель Кера, ныне старший в своём роду, тоже был одурманен им и куда-то уведён.

Для меня уже погибших детей было достаточно, чтобы преследовать убийцу с неотступностью норной собаки. Но исчезновение герцога могло взбаламутить всю столицу. Ещё ребёнком он стал героем — не прошедшей войны, а той, давней, на которой отличился как разведчик молодой Сейно. Вместе с отцом юный Борвель пережил долгую осаду крепости Ток, когда от голода ели крыс и галок, под стрелами лил кипяток на голову врага и отбивался палашом от тех, кто лез на стену по лестницам.

Я поспешил к дому Борвеля. Там уже были озабочены исчезновением герцога, который всегда возвращался к этому времени со своей обычной продолжительной прогулки к семейному ужину. Было заметно, что здесь его искренне почитают и уважают. Я хотел скрыть причину своего беспокойства, но мальчишка Борвеля, уже слышавший о людоеде, пристал ко мне с вопросами, и мне пришлось пообещать, что я к утру найду его отца.

Явившись к Архивариусу, я с порога заявил, что буду выслеживать похитителя всю ночь. Увидев сына и жену герцога, я уже примерно понимал, какие нити жизни мне придётся искать — если Борвель, конечно, ещё жив. Серые, пурпурные и тёмно-зелёные с чёрным.

Старик одобрил моё решение и добавил, что сыскари тоже будут всю ночь прочёсывать город. Но после этого взял с меня слово, что если я найду новое логово чудовища, то не пойду туда сам, а сперва доложу ему, и он вышлет туда людей. Я горячо возражал ему, поскольку мы теряли драгоценное время. Неужели Архивариус полагает, что у мясника есть сообщники, с которыми мне одному не справиться? Подобные преступления обычно совершают в одиночку. Но я уже привык к тому, что старик не любит пояснять свои резоны, и нехотя согласился.

Заброшенный дом я нашёл к тому времени, когда луна уже поднялась в зенит, хотя находился он совсем рядом с городской площадью. Я заколебался и уже хотел ослушаться приказания. Нужные линии горели ярко, а, значит, герцог был ещё жив. Но тут прямо на меня вышел отряд сыскарей с семенящим впереди Архивариусом. Я указал старику направление, он неслышным голосом отдал своим спутникам какие-то распоряжения и заявил:

— Отправляйся домой. Придёшь ко мне к утру.

Озадаченный и разозлённый, я отправился спать.

Утром я услышал от него:

— Борвеля нашли там. С девочкой городской пирожницы. По счастью, ребёнок был всего лишь одурманен и очень напуган.

— А людоед? Ушёл?

— Он и был людоедом. Я боялся, что ты до конца так и не сможешь поверить в его вину, даже если увидишь всё собственными глазами. Борвель достаточно хитёр. Он мог представить себя ещё одной жертвой и сбежать от тебя. Ещё хуже было бы, повздорь ты из-за него со служителями сыска. Сейчас ты один стоишь в драке их шестерых.

— Я и теперь не верю.

— Знаешь, что он кричал, когда его взяли? «Убейте и сварите её! Её, не меня». В крепости Ток ели не только крыс, Шади. А Борвель был слишком юн, чтобы это его не сломало.

— Но герцог всегда отличался здравым умом.

— Да. Во всём — кроме этих преступлений. И даже похищая кого-то, он делал это на редкость незаметно и быстро расправлялся со своей жертвой. Никто и не заподозрил его, а ведь Борвель известен в городе и благородным, и простолюдинам. Даже ты вышел на него не сразу. Но ты всё время висел у него на хвосте, он забеспокоился, а когда понял, что забыл в тайнике свою перевязь, то решил скрыться.

Герцог был доставлен ночью в темницу по подземному ходу, по нему же шли теперь и мы со стариком. Если бы я увидел, что задержанного пытали, я так и не поверил бы ничему. Под пытками легко выведать утаённое, но ещё легче под пытками себя оговорить. Архивариус сумел добиться от Борвеля признания и без этого. Полагаю, людоеду было обещано, что его семья ничего не узнает. Он рассказывал о совершённом со всеми подробностями, от которых меня мутит до сих пор. Несколько раз он приносил человеческое мясо домой, чтобы слуги могли приготовить хороший обед, и хвастался тем, что купил снедь задешево.

Мне показалось, что Борвель и в самом деле был в своём уме всегда — кроме этих убийств, когда им двигали невозможный страх и невозможная жестокость. Подобно ульфу, он был человеком, пока не превращался в чудовище. Однако девочка-ульф, которую я знал, скрывала свою вторую природу от других, но не от себя. Борвель же пытался жить так, словно никаких преступлений на его совести просто не было. Как ни опасно было помрачение Лаури, у меня оставалась надежда, что ей удастся с ним справиться. И если бы удивительный случай не привёл её к Альда, я пытался бы найти её снова. Здесь надежды не было. С самого начала? По правде говоря, я не знаю ответа.

— Что нам делать? — спросил я начальника сыска, когда мы возвращались из темницы. Архивариус сидел у окна и молчал. Он знал, что не сможет солгать.

Сыскарь ответил:

— В тюрьме вчера загнулся бродяга. Наказание ему полагалось небòльшое, но он, видно, уже болел, когда туда угодил. Родни у него не было. Объявим, что это он убил всех этих бедолаг и герцога в придачу. Девчонка всё равно ничего не запомнила, так напугана. А Борвелю тихонько перережут горло в его клетке и отдадут тело родным. Хотя по совести говоря, заслужил он гораздо худшего. Все же считают его героем, нельзя, чтобы открылось такое.

«Опять врать?» — хотел спросить я, но подумал про сына герцога, и это меня остановило.

Проходя через несколько дней через городскую площадь, где была выставлена на колу голова бродяги, я увидел сына Борвеля, кидавшего в неё камни. Полуразложившееся ком плоти был уже так обезображен, что ничем не походил на человеческое лицо. Мальчишка делал своё дело молча, с недетской злобой, и я так и не осмелился с ним заговорить. Правы ли мы были, скрыв от его семьи преступления отца? Возможно, знай он об этом, ему легче будет обуздать тягу к убийствам, если она пробудится и в нём. Или наоборот, это погубит его безвозвратно?

Бывает и так, что какое бы решение ты не принял — даже не делать ничего и следовать ходу событий — оно неизбежно будет дурным. Можно лишь попытаться выбрать менее скверное.

Очнувшись — то ли от сна с кошмарами, то ли от полудремотных воспоминаний — я долго лежу в темноте и вдруг понимаю, что где-то во дворе старой крепости должен быть источник. Осаждённым надо было добывать воду, иначе долго обороняться невозможно. В новой крепости колодца нет, и я не помню, чтобы воду при мне откуда-то приносили открыто. Я вспоминаю счета и денежные расписки, которые приносил домой отец, и понимаю, что видел необходимое для того, чтобы во всём разобраться.

В дверь стучится Миро.

— Кажется, у нас есть шанс попасть во дворец, не сражаясь с охраной на входе, — говорю я.

— Как?

— Потом объясню. Сейчас надо выходить, пока не рассвело. Все уже готовы?

— Да.

Солнце ещё не взошло, на дворе сыро. Кун и Мати идут с нами. Я чувствую, что кто-то ещё осторожно за нами следует, но это ненадолго. Слуги отстают, прячась за очередной забор, и я слышу короткий вскрик, почти заглушённый туманом. Чужие линии жизни выцветают у меня на глазах.

Вот и королевский сад. Стража пока далеко и нас не замечает. Дверь и окна дома, где мы встречались с Архивариусом, забиты старыми досками. Невольно мне вспоминается наш последний разговор. «Я спрятал парня и собираюсь выполнить своё второе обещание», — мысленно обращаюсь я к старику.

Я орудую ломиком, стараясь не шуметь.

Заперев дверь, я недолго роюсь в столе, потом откидываю несколько досок на полу и вставляю найденный ключ в замочную скважину обнажившейся крышки люка. Ход за ним — просторный и сухой. Крышка запирается изнутри, так что какое-то время никто не будет висеть у нас на плечах. Я поспешно спускаюсь по ступеням и только тут спохватываюсь, вспомнив, что Миро не наделён моим ночным зрением. Однако мальчик следует за мной, почти не отставая.

Вскоре я уже открываю потайную дверь в тюремном подземелье, и, несмотря на то, что тьма здесь почти такая же непроглядная, едва не слепну от множества линий крови сидящих здесь узников. Спустя мгновенье я понимаю, что Малва жив, и это уже хорошее известие. «Направо», — я веду Миро за угол. Хорошо, что камера герцога расположена в стороне от прочих, и мы не привлечём внимания других заключённых. Шум сейчас не нужен. Я обматываю ломик тряпкой и начинаю сбивать с решётки замок. Малва, который, наконец, понял, что мы не охранники, встаёт с кучи соломы, подходит ближе и обращается к нам. Хвала предкам, шёпотом.

— Кто это?

— Друзья. Вы в силах пойти за нами, герцог?

— Меня не пытали, хотя угрожают с первого же дня. Наверное, хотят придать этому балагану видимость правосудия. У вас найдётся для меня оружие?

Замок, наконец, поддаётся, Миро вручает герцогу короткий палаш, я тороплю его уходить, но слышу:

— Подождите. В соседних камерах — двое служивших нашему дому и сир Гата, которого взяли за приверженность мне. Я слышал их голоса. Их надо освободить.

Про себя я ругаюсь последними словами, но понимаю, что Малва прав. Он не был бы достоин звания военачальника, пренебрегай он заботой о своих людях. Возможно, я всё-таки не ошибся, встав на его сторону.

Я вручаю Миро ломик и помогаю зажечь петролейную лампу, прикрутив фитиль до самого слабенького огонька, а сам устраиваюсь рядом с лестницей наверх, обнажив оружие. Не хватало нам ещё, чтобы прибежавшая на шум стража захлопнула дверь. Хорошо, что по уставу ей полагается быть открытой, чтобы стражники время от времени проверяли, не делают ли заключённые чего-то не положенного. Плохо, что они могут прийти с проверкой или услышать шум.

Миро возится с замками, герцог шёпотом успокаивает узников, а я в оцепенении сижу, пытаясь почувствовать, какое из строений во дворе старой крепости скрывает выходящий на поверхность источник. Я пытаюсь сделать это в первый раз и не знаю, получится ли. Вода, которую я ищу, прошла через толщу пористого камня и песка, она должна быть кристальной чистоты, холодная и свежая. От мыслей об этом у меня начинает ломить зубы, кажется, я уже ощущаю её где-то рядом, на глубине. Но тут я чувствую приближение охранника и осторожно прячусь за дверь, понимая, что у меня есть только один удар, чтобы покончить с ним без шума.

Оглушить оказывается быстрее и надёжней, чем убить. Я даже успеваю подхватить бесчувственное тело, чтобы тихо опустить его на пол.

Охранникам положено ходить по двое, но другой задержался наверху, и я обращаюсь к Миро:

— Нам надо добраться до одного из домиков рядом с выходом из тюрьмы. Я иду первым, ты прикрываешь отступление.

Освобождённые подтягиваются к двери. Гата и одного из людей Малвы, похоже, допрашивали весьма жестоко. Идти они ещё смогут, бежать — вряд ли.

Стараясь не спешить, я поднимаюсь по лестнице. Увидевший нас охранник спешит к выходу из темницы, где на страже стоят двое других. Навстречу мне ощетиниваются три лезвия, и я безуспешно пытаюсь найти брешь в обороне, пока не чувствую, что крайний слева противник отвлёкся на кого-то ещё. Мой клинок мгновенно скользит под палаш среднего и снизу входит ему в сердце. Малва тем временем с замаха перерубает шею другого стражника. Третий, догадавшийся, наконец, закричать, бежит ко входу в крепость, где несут караул остальные охранники. По счастью, это довольно далеко отсюда, наша цель гораздо ближе. Они уже спешат к нам, но мы врываемся в небòльшой сарайчик, выкрашенный суриком. Миро и герцог наваливаются на дверь, удерживая её.

Вот он, колодец с воротом. Идёт далеко вниз, туда, где едва угадывается слабый зеркальный блик. Таких глубоких я ещё не видел. Возможно, этот провал в земле — даже не дело человеческих рук, а игра природы. Не захоти вода откликнуться на мой призыв, я не нашёл бы его.

Пыхтя, как крестьянин в сезон отжима виноградного сока, я пытаюсь отодвинуть от стены бочки, телохранитель Малвы помогает мне. Открывается проход, выложенный кирпичом, пока ещё не слишком потемневшим за прошедшие восемнадцать или девятнадцать лет.

Сколько бы я ни клял Хайдора, он тоже давно задумывался о том, какие меры следует принять на самый крайний случай. Бегать от дворца к источнику под градом камней и вражескими стрелами — не самое разумное занятие. А в мирное время проход помогал слугам сберечь силы и время, да и колодец был скрыт от недобрых глаз. До этого дня я не бывал здесь ни разу, но среди документов, которые приносил домой отец, был счёт, где значилась оплата мастеровым за этот подземный коридор и эти кирпичи.

Не мешкая, я шагаю в проход, за мной следуют остальные. Я не оборачиваюсь и скорее кожей чувствую, как Миро отпускает дверь и, обрушив палаш на голову первого вошедшего, боком ныряет за нами, выставив правую руку с клинком назад. Мы медленно движемся вперёд, со стражниками на хвосте. Ближайший из них падает, герцог пользуется заминкой, чтобы сменить уставшего Миро. Ещё один заколотый охранник, и они снова меняются местами.

Наш поход продолжается, пока мы не упираемся в кирпичную стену. Хватая ртом воглый воздух, я с трудом удерживаюсь от того, чтобы сползти по ней. Мне хочется опуститься на пол и забиться куда-нибудь в угол. Я завёл всех в ловушку. Малва отодвигает меня и говорит: «Раствор совсем свежий». Он провёл в потёмках много дней и, как это часто бывает, нюх у него сейчас обострился. Неожиданно герцог со всей силы пинает стену своим грязным сапогом. Это кажется мне бессмысленным, но из неё выпадает пара кирпичей, и становится понятно, что кладка здесь всего лишь в один слой. Ободрившийся Малва, став боком, наваливается на стену плечом вместе со своим телохранителем. Обрушивается сразу целая кирпичная гора, и они еле успевают отодвинуться. Из пролома на нас валит густой пар, пропитанный запахом жареной свинины и тушёных овощей. Как и следовало ожидать, мы, шагая по осыпающимся кирпичам, вываливаемся прямо на кухню в подвале дворца, трое охранников — за нами. Я тщетно пытаюсь их задержать. Испуганные повара жмутся к своим очагам и кастрюлям. Мы выставляем клинки. Малва замахивается на того, кто подошёл ближе, он парирует удар, но тут безоружный телохранитель герцога разбивает стражнику голову подобранным до этого обломком кирпича. Он делает это левой рукой, как ей же помогал мне отодвигать бочки. Но он не левша. Я с ужасом замечаю, что на правой у него переломаны в нескольких местах все пальцы, и из уже подживших ран сочится кровь. Кори любит такие забавы. Мысленно я обещаю себе, что живодёр ещё заплатит мне за всех. После короткого поединка мы с Миро закалываем двух оставшихся. Теперь впереди идёт мальчик.

— Сейчас, — он погружается в недолгое раздумье и сворачивает в боковой коридор. На поднятый нами шум уже сбегается с разных сторон дворцовая охрана, и теперь нам приходится прорубаться сквозь неё. Нетир, старый мажордом Малвы, еле переставляет ноги. Гата и телохранитель поддерживают его под руки, мы пытаемся защитить их всех от клинков, но мажордом кулём оседает на пол, ползёт к стене и хрипит: «Пощадите». Молодой стражник с красивым гладко выбритым лицом подходит и вонзает лезвие в его спину. Я трачу несколько драгоценных мгновений, чтобы дотянуться палашом до шеи мерзавца, потом возвращаюсь в строй, и мы прорубаемся дальше. Миро, извернувшись, отсекает загородившему дорогу стражнику руку по локоть и, оттолкнув его, сбегает вниз по лестнице и бьёт кулаком по ничем не примечательному месту на стене. Что-то скрежещет, и начинает открываться проход. Нелепо сгубивший себя ремесленник, бывший вор, действительно был хорошим мастером. Мальчик вбегает туда, мы следуем за ним, стражники — тоже. Миро всем телом повисает на торчащем из стены рычаге и камни рушатся с потолка за нашей спиной. Пока что все мои спутники рядом со мной, часть врагов — с той стороны, ещё четверо прорвались сюда. Кто-то остался под камнями. Я стараюсь не слушать доносящиеся из-под завала звуки и не думать о них. Вспоминается бòльшой жук, на которого я случайно наступил в детстве, и к горлу подкатывает тошнота.

Между тем с прорвавшимися стражниками надо покончить быстро. Сулва тоже может знать, где открывается выход из дворца, и нам необходимо его опередить, пока туда не добралась королевская гвардия. Герцог, судя по всему, голодавший всю четверть луны, уже вымотан, Миро — наша последняя надежда. Я единственный могу видеть в темноте, и надо воспользоваться этим преимуществом:

— Потушите лампу, — кричу я Гата.

Проход здесь высокий, но шириной на одного человека — или на двух, идущих плечом к плечу, что кое-как позволяет уклоняться от ударов, наносимых вслепую. Я делаю ответный выпад — и первый стражник корчится на полу, уже не в силах встать. Второй пытается достать меня прямо над его телом, но ему не приходит в голову, что я переложил палаш в левую руку — иначе его защита была бы вполне хороша.

Мы отступаем, но двое оставшихся в самоубийственном раже следуют за нами. Будь у них время подумать, они сообразили бы, что ещё могут нас задержать, но сами вряд ли уцелеют. Проклятье! На меня идёт старый стражник, которого я знал в детстве. Товарищи, не особо мудрствуя, приклеили ему прозвище «Битюг». Парень он был добродушный и любопытный, любивший поговорить со мной, когда я мальчишкой приходил во дворец.

Битюг умело уворачивается от моих ударов, хотя узенький проход ему мешает. Наконец мне удаётся вогнать клинок ему в живот. Он продолжает стоять и оседает с мычанием только, когда я тяну лезвие к себе, но палаша не выпускает и успевает в падении задеть мне ногу. Целился, бездельник, в пах.

Я медленно отступаю, сползая по стенке, Миро, услышавший мой вскрик, боком пробирается вдоль прохода, берёт четвёртого на себя, и ему как-то удаётся с ним справиться. У мальчика удивительное умение действовать со мной в паре.

Я замечаю это лишь краем глаза. Все силы уходят на то, чтобы снова выпрямиться, остановить кровь и постараться хромать хотя бы со скоростью Гата. Битюг бòльше не пытается подняться, но я вижу, что он ещё жив. Надеюсь, у него всё-таки выйдет залечить рану и доползти до выхода, но в любом случае это займёт много времени.

Потайной ход из дворца длинный. Очень длинный. И очень старый, как наша крепость и сам город, пронизанные тайнами как хорошо созревший сыр — дырками. Я размышляю об этом, чтобы отвлечься, но идти мне всё труднее. Моим спутникам, наоборот, стало чуть легче, потому что лампу опять зажгли. Ещё немного и я буду их задерживать. На стенах видны потёки — то ли старая кровь, то ли плесень. Здесь нет даже мокриц, которые падали мне за шиворот в проходе от источника. Плиты пола сточены множеством сапог, особенно посредине, мы идём, словно по неглубокому желобу. Запах очень затхлый, и дышать мне становится всё тяжелее. Рядом со всхлипами хватают воздух ртом мои товарищи.

Ещё чуть дальше на нас веет свежестью из отдушины. Не знаю, где она спрятана, но, видимо, спрятана надёжно — единственным источником света остаётся тусклый огонёк нашей лампы. Даже глотнув чистого воздуха, я еле двигаюсь, и хорошо, что мы все сейчас спускаемся под гору.

Последней трети пути я не помню. Кажется, я кое-как пытался переставлять ноги, а Миро тащил меня под руки. Мальчик вымахал уже на голову выше меня, но всё равно не знаю, как ему это удавалось.

Я пришёл в себя только после того, как понял, что меня вытаскивают наверх, к свету и воздуху. «Не спешите, — бормотал я себе под нос, там могут ждать враги». Но спутники, не обращая на это внимание, тянули меня по ступеням.

Враги нас действительно ждут. Королевская гвардия успела добраться сюда раньше, мне слышны их крики. Но ещё раньше пришли те, кого позвал Миро. Сейчас они окружают выход целой толпой, которая, несмотря на мешающие действиям деревья и смешанную со снегом грязь, мало-помалу занимает удобные для обороны позиции и перестраивается, уже становясь небòльшим, но войском. У мальчика невероятная способность вызывать к себе доверие. Кажется, здесь собрались почти все остававшиеся в городе сторонники Малвы. Герцога встречают приветственными выкриками.

Короткой стычки оказывается достаточно, чтобы гвардейцы поняли, что у них нет преимущества ни в числе, ни даже в выучке. Родовитые покинули столицу вместе со всеми домочадцами, но всё же среди собравшихся немало тех, кто прошёл не одну войну, а близость женщин и стариков лишь добавляет им отваги. Я наблюдаю за происходящим, привалившись к стволу старой сосны. Земля вокруг него засыпана иглами и ветками. Через некоторое время мне удаётся отдышаться, потом — встать на ноги, опираясь на крепкий сук. Это оказывается очень кстати, поскольку военный лагерь Малвы, в который мы успели превратиться, уже никем не преследуемый, начинает выдвигаться к дороге на юг. Той самой, по которой я шёл с Архивариусом чуть бòльше луны назад.

Меня устраивают на повозке, так что я могу, наконец, перевязать свою ногу и заняться ранеными и теми, над кем издевался в тюрьме Кори. Впрочем, то, что творит с людьми этот ублюдок, исправить обычно уже невозможно. В ликующей толпе, которая движется верхом, пешком и на подводах, поднимая штандарты с гербами Малвы и его вассалов, распевая старые воинские песни, я, наверное, единственный, кто временами скрипит зубами и ругается от бессилия. Даже изувеченный Гата сейчас думает лишь о том, что, наконец, свободен.

К вечеру ко мне подсаживается Миро:

— Я до сих пор не могу поверить, что мы сумели, — говорит он. — Но из головы не идёт Нетир. Если бы ты знал, как я иногда боюсь подобной смерти.

— Он спас нас всех, — отвечаю я. — Нетир был слишком измучен, с ним мы не смогли бы идти. Не знаю, сумел бы я поступить так же, если бы совсем ослаб.

— Но он умолял их о пощаде.

— Нетир никогда не был воином. Естественно просить о пощаде людей, которых ты знал долгие годы. Вот отказать в ней тому, кого ты знал долгие годы — это куда более омерзительно.

— Но мы всё-таки сделали это, Шади! Сделали!

— Да, — говорю я. — Сегодня мы начали войну.

Южная дорога ведёт к землям Малвы и его вассалов, до них всего дня три хорошего ходу. Там к нам могут присоединиться новые союзники — ведь и добрые вести порой разлетаются быстро. До ближайшего укреплённого замка — примерно четверть луны. Мы идём весь день, и становимся лагерем уже в глубокой темноте. Повсюду видны слабенькие язычки петролейных ламп, при свете которых ушедшие пытаются устроить себе ночлег. Я обогреваюсь у огня, стараясь унять озноб.

Герцог, которого весь день окружали ликующие сторонники, подходит, наконец, к нашему костру и выдавливает из себя несколько слов благодарности. Малва никогда не был особенно речист. Но глядя в его лицо я понимаю, что даже если герцог сделает очередной промах, нам с Миро будет теперь нелегко пойти против него. Трудно отречься от того, кому ты доверяешь, почти невозможно — от того, кто доверяет тебе.

— Они забрали моё семейное оружие. — Голос Малвы дрожит от негодования. — Ты разрешишь мне оставить себе это?

Пальцы герцога бережно оглаживают рукоять палаша, который отдал ему Миро.

Даже сейчас и даже в Павии, где земля богаче подходящей рудой, чем в других странах, хороший палаш или кинжал ценят дороже фамильного золота и серебра. Крестьянин, который может позволить себе завести железный лемех для плуга и железный топор, считает себя богачом.

Я гляжу на мерцающие угли и думаю о горне, где рождается этот металл и о судьбах разных стран.

Говорят, что палаши самых старых благородных семей делали из небесных камней. Потом в наших землях нашли залежи руды, железо, выплавленное из самой лучшей, после долгой проковки подходило даже для оружия. Считают, что именно из-за их влияния павийская магия не так сильна, как урготская, и многие приёмы и обряды работают у нас ненадёжно. Полагаться в полной мере можно лишь на самую прочную — магию имени, природы и рода. Каждый из нас есть то, что он унаследовал от предков, то, чем он сам родился на свет, и, в немалой мере — та часть мира, которую он отразил в себе, взрослея. С этим не поспоришь, потому-то воззвать к имени, природе и роду — это всё равно, что скатить камень в глубокую яму, использовать же иные обряды — это как удерживать его в воздухе или, в лучшем случае, на вершине холма.

Урготская магия издавна была связана с изготовлением удивительных вещей — замков и запоров, признающих только хозяина, станков, делающих ткани с замысловатыми узорами, и многого другого. В города, где жили самые искусные мастера, не было дороги железу — и королевскому войску и страже входа туда тоже не было. Подавив волнения в таком месте оружием, королю потом приходилось долго подсчитывать убытки — все работы останавливались на много лет. Обычно сами цеха поддерживали порядок и творили собственный суд. Ведь им надо было учить новичков своим секретам и со всей подобающей осторожностью опробовать новые приёмы, следя, скажем, за тем, чтобы зеркало не забирало часть памяти того, кто в него заглянул.

Часть урготских диковинок работала и на павийской земле, питаясь той силой, которая была вложена в них при создании. Но наши ремесленники бòльше доверяли своему искусству, чем магии. Заклинание не всегда зажигает огонь в петролейной лампе? — что ж, его можно зажечь и кремнём. Частям иных снарядов и махин требуется бòльшая прочность, которую не может дать ни красная, ни белая, ни даже жёлтая медь? — потратимся на железо и откажемся от того, что требует магических обрядов.

Урготские мастера вовремя поняли, что им пора действовать так же. Ведь чем бòльше железа становится вокруг, тем заметнее ослабевает их магия. Теперь многие их цеха располагались в обычных городах и работали с этим металлом. Но его не хватало. Мой отец в своё время добился того, что вся торговля железом с другими странами шла через королевскую казну. Это было рискованным решением — Ургот стремился завоевать нас ещё и потому, что их стране нужна была хорошая руда. Это было необходимым решением — из нашего железа сделали бы не только палаши, но и хитроумные снаряды для войны, по части которых урготцы тоже были изобретательны. Сумеет ли Малва даже при самом благоприятном ходе событий найти нужное равновесие, не загоняя соседей в угол и не подставляя нас под удар? Я не был уверен в этом.

бòльшинство наших спутников покидали дома в спешке и налегке, они увезли только самое необходимое. Но с нами были и слуги, и младенцы, и старики, поэтому лагерь Малвы двигался по дороге даже медленнее, чем в своё время шли мы с Солдином. По счастью, до того, как нас нагнало наспех собранное Сулвой войско, к Великому герцогу присоединилось немало его вассалов, живших в этих краях, и пришли они хорошо вооружёнными.

После того как всадники, специально оставленные Малвой далеко в арьегарде, прискакали с известием о приближении врага, мы успели уйти к тому месту, где лес с обеих сторон рос очень плотно, так что нас нелегко было окружить. Малва расставил лучников на пригорках и перевёрнутых повозках, под защитой тех, кто держал палаши. Несмотря на общее волнение они сумели выждать и стрелять точно по его команде, на самом выгодном для того расстоянии. Это унесло немало жизней врага и сберегло много наших. Противников вёл старший сын Сулвы. Его войско остановилось, сбив строй, и лишь через некоторое время вновь восстановило порядок для атаки. Их ответные выстрелы были куда менее удачны, но после них пошли в дело уже клинки. Сначала людям Малвы удавалось держать цепь, усталые отступали, упавших заменяли стоящие сзади.

Нога всё ещё не слушалась меня, и я угрюмо сидел за перевёрнутой набок повозкой, уговаривая себя, что если всё окончится победой, от меня будет прок хотя бы как от лекаря. Если нет — в плен я сдаваться не собирался, мой палаш лежал рядом со мной. Женщины, дети, старики и слуги располагались дальше от сражавшихся, но уходить по дороге, покинув их, не желали. Однако, возможно, пока я буду отбиваться от врагов, кто-то из обоза успеет убежать.

Строй сбился, войска смешались, многие бились уже по старинке, один на одного — в грязи, в придорожных канавах, на пожухлой траве. Разобраться в том, что творилось на дороге, было непросто даже отсюда. В горячке боя каждому не было дела до кого-то кроме противника, поэтому многие рискнули найти укрытие и обернуться, и на обеих сторонах дрались не только люди, но и волки, медведи и даже рыси. Своя шкура у них не менее прочна, чем кожаные доспехи, а клыки и когти стоят добротного клинка. Две волчицы покинули обоз и пробежали мимо меня, чтобы присоединиться к сражению. Я не пытался их удержать, хотя у одной шёл пар от тёплых, набухших сосцов. Волки слишком преданы друг другу.

Лошади, заблаговременно отведённые слугами подальше, почуяли страшные для них запахи и начали хрипеть и рваться, как их не успокаивали. Наши воины сражаются конными лишь в небòльших стычках, и кавалерии у Павии мало. Впрочем, любому соседу, пришедшему на нашу землю, его кавалерия тоже не в помощь.

Я хорошо различал в этой мешанине только фигуру Миро. Пока ещё различал.

Два раза толпа докатывалась почти до обоза и снова пятилась назад. Один из младших Кори прорвался к повозкам, собираясь расправиться с ранеными. Я успел доковылять вовремя, чтобы отрубить ему руку с уже занесённым палашом, и он, обернувшись волком, быстро захромал прочь на трёх ногах.

Когда спустились сумерки, стало понятно, что мы всё-таки одолеваем. Толпа сражавшихся вновь разделилась надвое, и люди Сулвы начали отступление. Мы не преследовали их и не мешали забрать мертвецов и покалеченных, но поле боя осталось за нами. Наших убитых Малва велел похоронить здесь, выложив сверху знак из камней, как это делали в древности.

Миро, совершенно измотанный сражением, но целёхонький, помогал мне всю ночь. Кажется, к рассвету мы извели на бинты всё остававшееся в лагере чистое бельё. В полдень Малва приказал выкинуть с подвод всё, кроме запасов еды на несколько дней, и, погрузив раненых, мы снова двинулись в путь. Нас бòльше не пытались атаковать, и за четыре дня мы добрались до замка Сорен. Замок принадлежал Глону, вассалу Мальвы. Старик был одновременно перепуган пришедшей войной, озабочен свалившимися на него хозяйственными хлопотами и горд оказанной честью.

Домочадцы бòльшинства наших воинов ещё не успели разъехаться по своим владениям, и потому людей в каждую комнату набилось, как карпов в бочку из рыбного ряда. Во дворе поставили шатры, мужчины спали там и там же, на кострах, готовили себе еду, потому что повара не справлялись со своей работой. Мысли о том, что же замышляет Кори, занимали меня неотступно, и я понял, что надо пройтись вдоль лагеря, чтобы найти того, кто мне понадобится.

Я хромал мимо костров, чувствуя себя, как обычно, почти бесполезным для очередной войны и сражений. Вокруг переговаривались, сушили вещи над огнём, беззлобно пихали друг друга, пытаясь согреться, мужчины, юноши и мальчишки — по бòльшей части юноши и мальчишки.

Кто-то из семейства Мурина узнал меня, и его отпрыски и приёмные дети, добравшиеся сюда из отцовского имения, встретили меня дружным приветствием. Почти все были уже совсем взрослыми. Даже Шай отрастил солидную окладистую бородку. Но Мурин с нашей последней встречи не останавливался на достигнутом, и его незнакомые мне сыновья-близнецы Койн и Кнот выглядели не старше Миро. Родитель честно выпестовал всех детей — и сколько теперь вернётся в его дом живыми?

По справедливости, драться и гибнуть полагалось бы мне и таким как я. Но многие мои ровесники уже сложили головы на прошлой войне. А я был жив и шёл искать человека, которого отправлю навстречу тому, что может оказаться хуже смерти. Бòльшинство оборотней-птиц — отличные наблюдатели, но способность хорошо слышать и понимать человеческую речь во втором облике сохраняется лишь у тех, чью птицу этой речи можно выучить. Было бы ошибкой думать, что ручные попугаи или вòроны вовсе не разумеют того, что говорят. Мне нужен был тот, кто сможет шпионить за Кори, не привлекая к себе особого внимания.

За одним из шатров слышались хохот и лихая брань, которую выкрикивали срывающимися юными голосами. Я было решил, что собравшиеся нашли себе потаскушку для забав, но, заглянув за угол, увидел куда более невинное зрелище. Ульфовы когти! Эти щенки выстругали себе деревянные мечи и бились на них, изображая героев времён Зуля и Орена. Я знал, что двое или трое из мальчишек успели побывать в сражении на южной дороге, но сейчас все они казались полнейшими балбесами.

Их одногодок тихо сидел у костра, следя за огнём. Тёмные волосы, острый, немного птичий профиль, внимательные, тревожные глаза, быстрые, но не слишком уверенные движения. Когда ты совсем недавно понял, что твоя вторая природа — всего лишь галка, сохранять достоинство не так-то просто. Я подошёл к нему и предложил поискать уединённое место для беседы. Меня удивило, что юный Дани послушался меня сразу, без вопросов и возражений.

Галки зимуют в Вилаголе целыми стаями и в каждом дворе ищут, чем бы поживиться. Птица, залетевшая к Кори, вряд ли вызовет подозрение — разве что у кого-то из его семьи есть способности, о которых я не знаю.

— Будь осторожен, Дани. Лучше не выяснить дело до конца, чем вовсе не вернуться назад. Отдохнуть ты сможешь у моего слуги. Вул должен узнать это кольцо, — я протянул ему перстень.

Оборотням нельзя слишком долго оставаться в своём втором облике, они теряют человеческие навыки и привычки.

— Я всё сделаю как надо.

Дани старается сказать это как можно твёрже, но я чувствую, что он борется со своим страхом и с робостью перед новым делом. И это не так уж плохо, гораздо лучше, чем если бы парень думал: «Наконец-то я всем покажу». Я могу лишь обнять его на прощанье.

После нашего разговора я отыскал в одной из комнат свободный уголок потеплее, забился туда и впервые за много дней проспал мертвецким сном до самого утра. Назавтра герцог вспомнил, что отец готовил меня к роли камергера, и на меня свалились заботы о размещении прибывающих и об их продовольствии. Воинов становилось всё бòльше, многие добирались к нам издалека, через земли, находящиеся под властью Сулвы, многие ещё не успели доехать. Их всех следовало дождаться, собрать в войско и обучить, поскольку изрядная часть ещё не бывала в сражениях и не имела понятия о боевом порядке. После краткого совета у Великого герцога было решено, что он отступает к югу и готовит армию, а самые опытные остаются в крепости и обороняют её. Противники могли, конечно, нас обойти, но вряд ли захотели бы, чтобы неприятельские войска оказались у них в тылу. Скорее всего, они будут штурмовать замок, чтобы разгромить оставшийся тут гарнизон.

Малва распорядился, чтобы его крестьяне доставляли в Сорен необходимые припасы, ту же обязанность возложили на тех, кто был им подневолен, и верные ему вассалы. Однако то, что полагалось отдать в порядке повинности, мужланы уже привозили в конце осени. Воззвав к чувству справедливости герцога, мне удалось добиться того, чтобы за провизию платили вполне пристойную цену, пусть и не такую, какую удалось бы выручить на рынке. Нет ничего хуже, чем воевать в окружении тех, кто тебя ненавидит. А так… крестьянин, едущий к нам на подводе с зерном, сперва сочтёт убытки, потом вспомнит, что на одну ярмарку не добраться — пошаливают, на других землях и вовсе правит Сулва и непонятно, какие там порядки, и честить нас, пожалуй, уже не станет.

К несчастью, та же приверженность справедливости и закону заставляла герцога с жаром отклонять другое моё предложение. Владения Малвы в самом деле оказались весьма обширны, и на них располагались богатые и плодородные поля. Сейчас это играло на руку скорее нашим врагам, чем нам. Лучше всего было пообещать раздачу земель всем, кто присягнёт Великому герцогу, но на это он никак не соглашался. Малва не был особенно скуп и хорошо понимал, что иногда надо жертвовать малым ради бòльшого. Но покупать верность, которая должна принадлежать ему по праву — нет уж, пусть те, кто хотят награды, сначала её заслужат. Я бился в эту каменную стену непробиваемого упрямства несколько дней, потом сложил оружие.

Две прошлые войны не доходили до этих земель, и прямо под боком у замка примостилась небòльшая деревенька. Здешние крестьяне считали, что они хорошо устроились, поскольку им всегда было кому сбыть излишки в сытый год. Мне было понятно, что не пройдёт и луны, как люди Сулвы сожгут и разорят всё, что тут есть — даже не по злобе, а просто прокатившись через деревню на приступ. Крестьянам было приказано переселиться, но я знал, что мужланское упрямство едва ли уступит герцогскому. По совести говоря, хотя им и обещали помочь едой и деньгами, завидовать этим людям не приходилось. Ютиться у родни или копать в мёрзлой земле себе убежища, пристраивать куда-то скотину, которая вот-вот должна была принести приплод или уже его принесла…

Когда герцогу доложили, что деревенька приказу повиноваться не хочет, туда послали меня. Бунтовать рядом со множеством вооружённых благородных никто из крестьян, понятное дело, не рисковал. Вместо этого в ход пошло обычное мужицкое умение притвориться безмозглыми тупицами и заболтать что угодно. «Да мы ж не против. Да мы ж только благодарны. Да может они ещё и не придут. Да как они сюда пойдут, мы ведь сразу…» Я хорошо понимал, чем всё это закончится. Кого-то прирежут на пороге загоревшегося дома, просто чтобы под ногами не мешался. Счастливчики убегут в чём были, без вещей и даже без тёплой одежды.

Десятки подобных оправданий уже плотно застряли у меня в ушах, а нос забило духом кислой овчины. Разозлившись, я уставился на парня, который на две головы возвышался над шумящей толпой. У него было скуластое смышлёное лицо.

— Вот ты! Если разрешат рубить лес, за сколько ты сможешь весной или летом построить дом?

Прибедняться и ронять своё достоинство при односельчанах ему не хотелось.

— Если соседи чуток помогут, то за луну управлюсь, — ответил он с расстановкой.

— А в могиле ты, в случае чего, будешь лежать потом всю жизнь, — сказал я жёстко. — А верней уж кто из домашних твоих туда ляжет. Вы что, безрукие? Обжиться не сможете на новом месте?

Толпа притихла.

Не знаю уж, помогло ли делу то, как я их поносил, но ещё четверть луны я каждый день, просыпаясь утром, выходил посмотреть на деревеньку и видел, что труб, из которых поднимается дымок, снова стало меньше. Несколько холостяков работали пока в крепости как каменщики, поновляя осыпавшуюся кладку. Двух зажившихся на свете одиноких старух я пристроил на кухню.

Доставленного продовольствия уже хватало на то, чтобы оборонять Сорен по крайней мере две луны, а также войску Малвы на первое время. Начальником гарнизона был назначен герцог Руф, опытный тысячник и старый друг Малвы. Миро собирался отправиться с герцогом, но на последнем совете переменил своё решение и сказал, что остаётся в крепости. Я хотел его отговорить, поскольку он был бы весьма полезен при обучении молодых. Но поглядев ему в глаза, я увидел то же выражение, которое замечал у мальчика, когда при игре в облавные шашки он чувствовал, что позиция уязвима, но ещё не мог сказать, почему.

Улучив момент, чтобы оказаться с Малвой наедине, я спросил у него:

— Насколько нам важно, чтобы Сорен продержался какое-то время?

— Задержать их хотя бы на три четверти луны — вопрос жизни и смерти. Наших людей пока что гораздо меньше, и в распоряжении противника бòльше опытных воинов. До сих пор нас спасала неожиданность, да ещё то, что командир из младшего Сулвы — никакой. Полагаю, что старший теперь пошлёт на нас кого-нибудь потолковее, того же Атку.

Я оценивал положение примерно так же, но у Великого герцога могут быть источники сведений, о которых я не знаю.

— Тогда я тоже хотел бы остаться, лучше — с двумя десятками людей, которых отберу сам.

— Остаться в крепости?

— Скорее рядом с ней. Нас, конечно, могут выследить и окружить, но вы, наверное, уже поняли, что подобраться кому-то ко мне незамеченным не так-то просто. Леса тут бòльше и гуще, чем на дальнем юге.

— Полагаю, вы знаете, что собираетесь делать, Шади.

Сразу после нашего разговора я поспешил к Миро.

— Боюсь, тебе всё-таки придётся открыть мне, как ты поддерживал сообщение с другими домами.

Я пытался догадаться сам, но не знал среди его людей оборотня, который был бы на такое способен. В лучших традициях изенийского купца Миро отвечает вопросом на вопрос:

— Ты заметил, что в битве на южной дороге наши лучники были куда удачливее неприятельских?

— Наши заранее заняли удобную позицию, а тем пришлось стрелять сходу. Кроме того, когда они наконец изготовились для ответного залпа, подул сильный ветер.

Я осекаюсь. Ветер, ну конечно же…

— Он доносит слова только до нужного человека?

— Да, если его знал до этого. Не слишком далеко, но в пределах столицы его сил хватало.

Я указываю на рощицу рядом с деревней:

— Туда он дотянется?

— Почти наверняка.

Войско Малвы и наш небòльшой отряд выступили из замка всего за сутки до того, как сюда пожаловал Атка со своей армией. Наши противники почти сразу же пошли на приступ, но, судя по тому, что я мог наблюдать со стороны, он был отбит, осадные лестницы скинуты со стен, а их лучники опять не слишком преуспели. Крепость, ощетинившаяся копьями и стрелами из бойниц, напоминала мне свернувшегося в клубок ежа. Но Атка был хитрым лисом, и понимал, что заставить такого ежа подставить уязвимое брюхо — вопрос времени и тактики. Когда стемнело, осаждающие стали лагерем, выставив охранение.

Дорога и приступ, конечно, измотали осаждающих, по бòльшей части воины, полагаю, спали теперь почти беспробудно. И всё-таки напасть ночью на их лагерь было бы наглостью, граничащей с глупостью. Наша цель была скромнее.

Семерых наших волков я пустил первыми, велев им как следует напугать людей и лошадей в обозе. Ни слова об их втором облике сказано не было, но я был уверен, что каждый из них всё понял. На юге редко встречаются такие бòльшие стаи, но нам повезло, и сначала охрана обоза приняла их просто за зверей и стала отгонять огнём. Потом из темноты вынырнули Кнот и Койт, самые проворные из отряда, и начали резать верёвки, которыми кони были стреножены. Никто из них не получил копытом по лбу только потому, что мы нашли им самые острые ножи и велели заточить их заранее. Лошади разбежались, и часть обозников была занята попытками их поймать и вернуть. Мы вышли к оставшейся охране с уже обнажённым оружием и начали оттеснять их от повозок с продовольствием. Зима стояла сырая и промозглая, но мешки с мукой и крупой были надёжно укрыты. Я сдёрнул с них шкуры и рогожу. Шестеро стоявших вокруг ребят из отряда принесли с собой меха с горючим маслом. Я скупил у лавочников всё, что нашлось, так что жителям ближайшего городка всю зиму придётся сидеть при свечах. Ребята вылили масло на мешки.

— Всем отойти, — командую я.

Мне случалось видеть ожоги, полученные при неосторожности с петролейными лампами, а их одежда сейчас пропитана горючим.

Несколько раз я вхолостую чиркаю кресалом, наконец, факел в моих руках вспыхивает и я швыряю его на мешки. Занимается пламя. Повозки стоят рядом, огонь быстро перекидывается с одной на другую.

Мы, люди и волки, уходим во тьму по тропе, которую приметили заранее. Наши немногочисленные преследователи быстро отстают, одного зарубает на ходу бегущий последним Рин. На ногах уже весь лагерь Атки, но по бòльшей части они растаскивают мешки и заливают водой повозки, не думая пока о том, что провиант в них уже испорчен петролейным маслом и сыростью.

Мы долго петляем по лесу пока я, наконец, не убеждаюсь, что за нами никто не гонится. Если по следу и пустили кого-то из оборотней, то запах горючего масла скорее всего перешиб его нюх. Наши волки тоже чихают, морщат морды и на полдороге решают обернуться людьми, хотя в первом облике они, как и мы, подмерзают и тонут в снежной каше.

— А здорово загорелось, — говорит Койн.

Я вижу восторг на лицах тех, кто помоложе. Сам я доволен тем, что дело прошло без потерь, но веселиться мне не хочется. Среди благородных считается особым шиком показать, что вещи для них ничего не значат, но ни мой отец, ни моя неграмотная нянька такого бы не поняли. Атка остался без части припасов. Теперь, даже если осаждённые будут сильнее, чем он полагал, барон вряд ли пошлёт за подкреплением — или же всадникам придётся тащиться вместе с обозом. Треть луны, самое меньшее. Как командующий он, конечно, достаточно хорош, чтобы поддержать порядок даже среди полуголодных воинов. Но, по всей вероятности, Атка попытается добыть продовольствие в соседних деревнях — и вряд ли будет за него платить. Не по низости душевной — просто Малва достаточно богат, чтобы позволить себе такие расходы, а Атка может распоряжаться только тем, что выдал ему из казны Сулва. Это значит, что кто-то умрёт без хлеба — и его убийцей буду я.

За последние несколько дней я неплохо изучил здешние леса, излазив их на снегоступах. Мы выходим к пустому домику, где останавливаются охотники. Очаг зажигать нельзя, но скоро здесь и без этого становится достаточно тепло. Кнот с видом победителя вытаскивает свой трофей — мешочек с сушёным мясом. Поднеся кусок к носу, он кривит лицо — мясо пропиталось запахом горючего масла — однако начинает его жевать. Кнот предлагает добычу товарищам-волкам, но те брезгливо отворачиваются. Даже в первом облике нюх у них сильнее, чем у бòльшинства людей.

— Дай немного и мне, — говорю я.

Начавшийся наутро снегопад окончательно заносит наши следы. Мы остаёмся в охотничьем домике, и к вечеру даже отваживаемся развести огонь, поесть горячего и хорошенько протопить наш приют на ночь. Душновато, зато к следующему утру у меня совсем перестаёт болеть нога. Я неплохо разработал её, разведывая дороги в лесу, но вчерашние скитания чуть меня не доконали. По счастью, луна скоро начнёт прибывать.

Люди Атки сейчас настороже, и рискованно посылать кого-то в рощицу возле замка, откуда я в прошлый раз наблюдал за осадой. По счастью, отряд подбирал я сам, и в нём есть ворон. Рин. Это высокий угрюмый человек моих лет. Владения его дома далеко на севере, однако волосы у него угольно-чёрные. Он бесстрашен, но недоверчив. Я долго колебался, прежде чем заговорить с ним о его второй природе, и ему стоило бòльших усилий открыться всем прочим в отряде. Ребята связали себя клятвой молчать о тайнах своих товарищей, но воинам помоложе это представлялось, похоже, волнующим приключением из древних времён. О своей природе я никому не сказал, хотя это было не вполне честно.

Рин облетает округу и возвращается со словами, что Сорен держится. Это повторяется и назавтра, и на следующий день. Я задумываюсь над тем, не поменять ли убежище, но здесь слишком мало хвойных лесов и идущих довольно хорошо видно с воздуха. Дозорного может выслать и Атка.

Пока что ребята играют в кости на щелбаны, а когда темнеет — пугают друг друга страшилками про йортунских колдунов и про ульфов. Меня подмывает открыть им, кто такие ульфы на самом деле, но кто-то может узнать историю Лаури, и я насильно затыкаю себе рот. Вместо этого днём я объясняю, как лечить раны и обморожения, а по вечерам рассказываю о павийских преданиях. Для того, чтобы учить обращению с оружием, здесь слишком тесно, а скука нам сейчас опасна, поскольку способна ослабить готовность сражаться не меньше, чем страх.

На четвёртый день вернувшийся Рин встречает нас известием, что к одной из ближайших деревенек едут подводы с вооружёнными людьми, по всей видимости — за провиантом. Это может быть ловушкой, но, судя по тому, что в прошлые дни нас не искали, люди Атки не ожидают снова встретиться с отрядом.

Завидев волков, лошади рванули так, что все, кто сидел на повозках, оказались в снегу. Шестеро коней, оборвав постромки, скачут прочь, ещё четверо волочат за собой перевернувшиеся подводы. Мы выскакиваем из засады и нападаем на воинов Атки, ещё не успевших выбраться из сугробов и встать вместе для обороны. Самые разумные сразу же обращаются в бегство, и мы им не препятствуем. Очень скоро трое наших врагов остаются лежать на дороге, а прочие решают присоединиться к отступившим.

Пока они не добрались до своего лагеря, мы спешим в другую деревню поблизости. Там нас встречают настороженно, но убедившись, что мы не разыскиваем коней, успокаиваются. Похоже, одна-две лошадки уже нашли себе приют в крестьянских конюшнях. Нас пускают пересидеть под крышей до ночи и даже продают немного провизии. С наступлением темноты я веду отряд по лесу к нашему новому убежищу.

Мы проводим там несколько дней, пока Рин не сообщает, что по одной из дальних дорог снова движутся люди Атки. Лошадей они на сей раз с собой не взяли, сделав выводы из прошлых ошибок. Зато с ними было много слуг. Пешими они шли не быстрее нас, но расстояние было бòльшим, и развернуть их мы не успевали. У нас с Рином было договорено, что он предупредит крестьян. Мужланам было бы разумнее всего спрятать припасы и уйти вместе со скотиной в лес, но они опасались, что тогда подожгут их дома. Поэтому, как обычно, они надеялись прибедниться и убедить непрошенных гостей, что у них самих ничего нет. Я решил поспешить, но мы застали противников, только когда они разворачивались в обратный путь.

В деревне посланцы Атки забрали, кажется, всё подчистую. Слуги тащились, согнувшись под своими мешками, и пока не решились их побросать, благородным от них помощи не было. Возможно, это нас спасло. Люди Атки, похоже, скупили в ближайших городках всю лимонную цедру, и вместе с дымом и гарью даже на воздухе всё это било в нос запахом кондитерской лавки с утра, когда выпекают пирожные. Для наших волков этот аромат был непереносим, и им пришлось вернуться в свой первый облик, в котором бòльшинство из них были гораздо слабее. Я сражался с тремя противниками сразу, да и Рину пришлось не легче. Когда враги ретировались, оставив свою добычу, у нас оказалось двое серьёзно раненых, и хорошо, что они были оборотнями.

Жители деревни, почуявшие, что главная опасность миновала, прибежали сюда и обступили нас, неуверенно поглядывая на награбленное. После того, как я объявил, что они могут всё забрать, крестьяне до сумерек препирались о том, где чей мешок или окорок. Семье хозяина, который был убит за строптивость, зерно отдали только после того, как я достал кинжал и выразительно им помахал. После этого выяснилось, что хранить припасы им негде, поскольку дом и все дворовые постройки спалили. Так что о том, кто поселит у себя старика с невесткой и троих детей, пришлось договариваться примерно тем же способом. Эти препирательства вымотали меня до крайности, а надо было ещё вести по темноте наш отряд. Двое раненых идти сами пока не могли, и мы тащили их на плащах, время от времени меняясь. Не будь Владычица уже в полной силе, я едва ли добрался бы до охотничьей избушки, которая уже была раньше нашим пристанищем. Однако всё это оказалось много, много лучше, чем жечь зерно.

Ещё через несколько дней я с тревогой понимаю, что три четверти луны, о которых просил Великий герцог, скоро истекают, и за известиями от него придётся отослать Рина. Так что два дня подряд наш очередной дозорный залезает на высокий бук неподалёку от избушки. На высоте его разросшиеся из-за болезни ветки сливаются в зловещего вида «ульфову шкуру» — удобное укрытие от тех глаз, что могут глядеть сверху. Я в это время отсыпаюсь, а в сумерки и ночью заступаю в свой дозор.

Рину довольно быстро удалось отыскать войска Малвы, так что на третий день он уже вернулся. Герцог передал с ним, что скоро выступает, и будет рядом с крепостью менее чем через четверть луны. Ещё Рин добавляет от себя, что вдалеке на севере по дороге движется войско. Атка послал-таки за подкреплением, и, как я и ожидал, идёт оно медленно. Мы успеваем устроить засаду в подходящем месте и по всем правилам.

Жечь продовольствие я на этот раз не собираюсь, но в руках у нас заткнутые бутыли. У меня осталось немного петролейного масла, и я смешал его с обычным, добавив ещё кое-что, чтобы скопившиеся в бутыли пары легче воспламенялись.

На второй же день осады замка приведённые Аткой плотники сколотили несколько требушетов. И обороняющимся, и городской стене они наносили заметный урон, так что за ночь каменщики не успевали поправить то, что было разрушено за день. По счастью, в здешних местах было немного подходящего дерева для этих снарядов, да и канаты сильно отсыревали в нынешнюю гнилую зиму. Так что, сделав два-три выстрела, требушет обычно разрушался. Последнюю четверть луны Рин вообще не замечал этих махин рядом с крепостью. Похоже, плотникам и обслуге требушетов надоели скудные харчи, и они разбежались кто куда.

Подкрепление, идущее к Атке, должно было везти с собой не только продовольствие, но и новых, более искусных мастеров, и хорошее дерево. Ну что ж, дерево и как следует просмолённые канаты хорошо горят. Со мной в засаде только Кнот и Койн, мы собираемся бросить бутыли и быстро уйти по лесу на снегоступах. Из-за сугроба мы осторожно глядим на вереницу движущихся по дороге повозок, всадников, пеших слуг и лучников.

— По всей колонне расставили стрелков, — шепчу я близнецам. — Бросайте одну бутылку, скорее отползайте в лес и уходите на снегоступах как можно дальше.

Проезжает роскошная крытая повозка с дорогими стеклянными окнами. Со всех сторон её окружает конная и пешая стража — люди Кори. Я чувствую ненависть ещё до того, как успеваю заметить, что в окне мелькнуло лицо Оллина. «Докинуть, поджечь повозку и покончить со всем, а там — будь что будет», — думаю я. Но шансы слишком малы.

Наконец, показываются подводы, которых мы ждём. Из-под рогожи торчат концы брёвен и досок. Мы тихонько уговариваемся, какую кто берёт на себя. Ребята попадают точно, я оказываюсь чуть менее ловок, и моя бутыль разбивается об угол подводы. Койн и Кнот замахиваются снова, и успевшие прицелиться лучники стреляют. Через мгновенье смесь разгорается со всей силы, и тёмный густой дым мешает им видеть нас. Но поздно. Кнот заваливается набок и замирает неподвижно, из его груди торчат две стрелы. Несколько стрел пробили и куртку Койна, но он так взбудоражен, что, похоже, пока даже не чувствует боли.

— Оборачивайся, — шепчу я ему. — Нам надо уходить.

— Я должен посмотреть, что с братом.

— Он убит. Оборачивайся немедленно или уходи из отряда.

Я не был бы так жесток, но теперь, после того, как я увидел старшего Кори, нам надо вернуться любой ценой. Я насильно вгоняю Койна во второй облик, кладу к себе за пазуху бьющегося окровавленного горностая и ухожу на снегоступах, пока дым не рассеялся.

К позднему вечеру следующего дня наступает срок, когда я обещал Миро передать известия от Великого герцога. От деревеньки осталась пара обгоревших домов, да торчит несколько печных труб. Рощица стараниями плотников тоже сильно поредела, найти здесь укрытие уже непросто, но я надеюсь, что меня ждут. С неба сыплется снег и почти так же тихо, как он идёт, до меня доносится:

— Ты здесь, Шади?

— Здесь. Малва должен подойти уже дней через пять. Готовьтесь выступать из крепости. Он собирается ударить по Атке одновременно с вами.

— Шади, сегодня были переговоры. Руф собирается назавтра сдаваться.

— Почему? Ну да, к Атке пришло подкрепление. Но стены почти целы, потери в людях не так велики и продовольствия у вас достаточно. Вам надо продержаться всего несколько дней.

— Я не знаю, Шади. Кори потребовал, чтобы они после переговоров остались вдвоём. Руф вышел оттуда с лицом человека, которого пытали.

Я холодею. Будь это кто-то другой, не Оллин, я не поверил бы в такое. Но род Руфа жил в его фамильном замке на землях, которые сейчас под властью Сулвы. Он и его дети — волки. Неужели семью коменданта взяли в заложники?

Вассалы Малвы живут по преимуществу на юге, рядом с его землями. Но и тут хватает владений, принадлежащих незначительным благородным, которые в бòльшинстве перешли на сторону Сулвы. А в других краях немало поместий тех, кто давно был приближен к королю и выступил за Великого герцога. Есть ещё жёны из родов, которые теперь оказались враждебными, есть дети и внуки от этих браков. На войне с чужими павийцы порой захватывали заложников — обычно тех, кто мог держать в руках оружие. Но в нашем нынешнем положении это безумие.

Надежда лишь на одно. На то, что угрожать Руфу участью его семьи — личное решение Оллина Кори. Отвергнутому сопернику трудно непредвзято глядеть на вещи, но я не могу не признать, что для Атки есть то, что ему не позволит сделать честь. Или хотя бы здравый смысл. И, бесспорно, каким бы скверным не был нрав Малвы, он на подобные поступки тоже никогда не пойдёт.

— Миро, — спрашиваю я, — тот, кто нам сейчас помогает, видел когда-либо Атку?

— Да, много раз, — сейчас мне отвечает уже другой голос.

— В эту пору он должен быть один в своём шатре. Руфу надо рассказать ему о том, чем угрожал ему Кори. Убеди его, прошу. Я уверен, что Атка ничего не знает. Пусть комендант даст ему клятву, что никто с нашей стороны не будет брать семей их воинов в заложники. Великий герцог, полагаю, потом подтвердит её. И пусть Руф потребует от Атки того же.

У нас обычно клянутся предками, именем и второй природой. Нарушивший слово может сохранить связь со своим иным обликом, но ему остаются лишь самые низкие и скверные его проявления. Оллина Кори это вряд ли остановит, Атку же — пожалуй, да. Я сам совершил в жизни немало дурного и очень много ошибок, но всё же всегда опасался разгневать мою госпожу, и она не обделяла меня своими дарами.

— Я попробую, — говорит Миро. — Жди здесь.

Я словно бы вижу, как он порывисто разворачивается и уходит прочь. Снег уже не идёт, начинает подмораживать. Я стою, чувствуя, как превращаюсь в ледяную статую наподобие тех, что делают для урготских зимних праздников — от холода или всё-таки от нестерпимого ожидания?

— Ты был прав. — Даже в той слабой тени голоса Миро, что доносится до меня — изумление и гнев. — Атка ничего не знал. Он потребует от Кори освободить пленников, и пообещал не брать заложников, если мы не станем этого делать.

— Я буду ждать тут. Расскажи мне, как всё обернётся.

У Оллина нет закреплённой законом власти, и всё его могущество в столице основано, похоже, на влиянии на Сулву. Но здесь нет его патрона, а в войсках Кори, ничем не проявивший себя в сражениях, уважением не пользуется. Разумней всего для него было бы уступить, однако когда он поступал разумно?

Чуть раньше казалось, что мне пришлось ждать долго. Я ошибался. Ночь кончается, а Миро всё ещё нет. Уже светает, когда я слышу взволнованный голос:

— Беда, Шади! Оллин пошёл за пленниками, вернулся и сказал, что они убиты.

— Что с Руфом?

— Я не удержал его.

— Что с ним?

— Он покончил с собой.

— Миро, ты должен принять командование.

— Я даже не вступил ещё в права владения. Я…

К роще идут несколько вооружённых людей.

— Миро, тебя здесь знают. Твоего отца тоже.

Я ещё немного мешкаю на месте, но не дожидаюсь ответа и понимаю, что пора бежать.

Я петлял по лесу, пока не убедился, что удалось оторваться от преследователей. В избушке меня ждали и уже волновались. Койн, не поднимая головы, произнёс:

— Я сходил с ребятами к дороге, нашёл брата и похоронил. Они так его там и оставили. Ты был прав — он умер мгновенно. Крови почти не было.

— Прости, я должен был сказать вам, что сразу вижу чью-то смерть. Хорошо, что вы это сделали. За вами никто не увязался?

Койн отводит взгляд, его мысли явно были заняты другим, но сразу несколько волков откликаются:

— Всё в порядке, мы проследили.

За эти дни отряд научился действовать дружно и согласованно, как стая, выросшая в одном логове. Я сообщаю известия. Кто-то сжимает кулаки, кто-то бормочет проклятия — адресованные Кори, Руфа здесь слишком хорошо понимают, чтобы его проклинать. Для волка нет ничего важнее семьи, для воина ничего важней чести, он потерял и то, и другое.

— Подождём, — говорю я. — Возможно, Оллин солгал, и нам ещё придётся их вызволять.

Я отправляю Рина, переплетая пальцы на удачу — летать ему предстоит над самым лагерем противника.

Ждать его приходится долго, так же долго…

— Я видел, как выкопали три могилы, две — совсем маленькие, — говорит он. — Потом меня прогнали от них, решив, что я хочу поживиться падалью.

В избушке почти так же холодно, как в лесу, печь уже остыла. Я замираю за столом, спрятав лицо в ладони. Рин подходит ко мне:

— Ты же знаешь Оллина. Даже сдай Руф крепость, Кори всё равно убил бы их.

Почему я тогда не бросил эту бутыль? Почему?

— Есть ещё известия?

— Кори с охраной уехал из лагеря.

— Ты уверен?

— Трудно перепутать его повозку. По всей видимости, Атке не пришлось по нраву, что делами распоряжается кто-то кроме него. Потом я дождался атаки на замок и видел, что всеми командует Миро.

«Продержись!» — мысленно умоляю я мальчика.

Через пять дней, ранним утром, мы идём вместе с армией Малвы к осаждённому замку. Командование над своим отрядом я уже передал Рину, которого герцог сделал сотником. Я старался не привязываться к парням, но сейчас понимаю, что отлично помню каждого. Яри, волк, единственный сын в семье, где кроме него ещё четверо девочек, молчаливый и заботливый. Грубоватый и осторожный Слей, любитель страшных историй. Кнот, быстрый в движениях и словах, общительный и дружелюбный… хватит, не надо.

— Что с тобой? — спрашивает Свед, наконец добравшийся до войск Малвы вместе со своим господином.

— Так, просто задумался.

Мы уже совсем близко к осаждающим Сорен, и из главных ворот, пробиваясь к нам навстречу, выходит передовой отряд, принимая на себя удар лучших бойцов Атки. Силы неравны, и он начинает отступать, оставляя поверженных на земле, пятясь обратно к замку. Неожиданно из ворот боковых, на треть разрушенных требушетами, появляется оставшийся гарнизон, который ведёт Миро. Мы уже успели повернуть туда же, и атакуем, проламываясь к нему. Здесь стоят осадой воины, пришедшие с подкреплением. Они не так хороши, как отобранные самим Аткой, и действуют пока не так слаженно. Сейчас я довольно слаб и замечаю лишь направленные прямо на меня удары палашей. Отбить этот, теперь другой, слева, ещё один… Свед прикрывает мой левый бок. Что мы прорвались, я понимаю, только уткнувшись прямо в Миро. Свед отбивает замах немолодого сотника, спасая стоящего рядом с Миро парня. Остальных врагов уже оттеснили прочь.

По командам Малвы войска начинают перестраиваться. Задние окружают ту часть войска Атки, которая оказалась отрезанной от своих, и разоружают их. Остальные медленно, но верно теснят врага прочь.

К полудню всё уже кончено, Атка отступил за дальние холмы и теперь стоит на расстоянии примерно десяти полётов стрелы. У нас много раненых и убитых и довольно много захваченных нами в плен, у него, полагаю, тоже.

С Малвой пришли несколько лекарей, так что свои заботы я делю с ними. Впрочем, одного из них мне приходится довольно долго отучать от мысли, что раны следует прижигать кипящим маслом. Клянусь предками, единственное его сколько-нибудь разумное применение на войне — это лить на головы осаждающим, а никак не вгонять в могилу уже сражённых клинком.

Миро вместе с людьми из своего дома подходит узнать, не нужно ли нам чего. Я подзываю юношу, спасённого Сведом от палаша, потому что он шатается как тяжело больной, но потом понимаю, что он просто страшно устал. Сири, человек-ветер, белокурый и голубоглазый шалопай, всегда готовый приударить за хорошенькой девушкой, сейчас выглядит как пленник, целую луну просидевший в подвале на хлебе и воде. Не удивлюсь, если узнаю, что всё это время лучники Атки не могли похвастаться меткой стрельбой. Сам Миро держится бодрее, но под глазами у него тени и, похоже, за последнюю четверть луны он почти не спал.

На следующий день Малва зовёт нас двоих — Миро и меня — отпраздновать воссоединение войск. Несмотря на радостный повод, он невесел и долго не притрагивается к своему фамильному кубку.

— Руф был моим другом, и я не сомневался, что он будет держаться до конца. Даже когда я думаю о его беде, мне трудно простить предательство. Сначала пытались обесчестить меня, теперь угрожают моим людям. Сколько тех, что казался верными, обернулись врагами, сколько поверили в клевету или проявили слабость. Клянусь, окажись я сейчас на обычной войне, доброй войне с двойным перевесом у противника, мне было бы легче, — говорит герцог.

Я не произношу ни слова. Насколько мне известно, других близких друзей кроме Руфа у Малвы не было.

— Ну что ж, Миро, хорошо, что командование гарнизоном смог принять ты. Думаю, что рано или поздно ты превзойдёшь своего отца как полководец. Давай выпьем за тебя. — Малва поднимает кубок, и тут я понимаю, что десятки раз представлял себе что-то подобное, хотя и не видел этого воочию. Я вспоминаю, как погиб Сейно Тэка.

— Подождите, герцог! С вашим вином что-то не так. Я боюсь, что оно отравлено.

Малва недоуменно протягивает мне через стол свой кубок. Осадка на дне нет, багряная жидкость прозрачна, но вода словно бы хочет предупредить о своей нечистоте. Я разглядываю наши бокалы, но с ними, похоже, всё в порядке.

— Ну что ж. Можно позвать слугу, чтобы он попробовал вино.

— Не надо, прошу вас.

— Ну же, Шади, полно ребячиться. Он должен это делать. И если вино действительно отравлено, то это либо его рук дело, либо результат его упущения.

Виночерпий входит. Это краснолицый широколобый парень. Он встревожен, но отнюдь не смертельно напуган, и, похоже, просто ждёт очередной выволочки за то, что подал кислятину или за таракана в бокале. Отпив четверть кубка, он произносит:

— Хорошее вино, господин. Разве что чуть-чуть горчит. Мне пить дальше?

— Не надо, — кричу я, не обращая внимания на недовольство герцога.

Слуга покорно становится у стола и выслушивает мои вопросы.

— Ты сам выбирал бочку?

— Да, господин.

— Сам отливал из неё?

— Сам.

— Сам разливал по бокалам?

— Да.

— Рядом с тобой в это время кто-нибудь был?

— Нет.

— Ты куда-нибудь отлучался?

— Нет, господин.

— Когда ты нёс вино, кто-нибудь встречался тебе по дороге? Останавливал тебя? Заговаривал с тобой?

— Нет, господин.

Проклятье, этот человек словно бы нарочно суёт голову в петлю.

Тут виночерпий облизывает губы, бледнеет и сгибается пополам, схватившись за живот. Какое-то время он ничего не говорит, только тяжело дышит, пытаясь совладать с болью. Потом, наконец, понимает, что случилось, и на его лице отражается ужас:

— Что там было, господин?

— Это я должен тебя спросить. Расскажи и, возможно, я смогу тебе помочь.

Я молчу и о том, что уже узнал яд, и о том, что если он выживет после отравления, то, скорее всего, умрёт под пытками или на виселице. Но и сам слуга думает сейчас, похоже, лишь о том, прекратится ли нынешняя боль.

— Я не знаю. Я не виноват, клянусь предками. Я ничего не делал, пощадите меня!

— Кто-нибудь просил тебя что-то всыпать в вино? Кто-нибудь был рядом с тобой?

— Нет! Нет! — хрипит он.

Я зову других слуг, чтобы они помогли вывести виночерпия из дома. Сам он с трудом передвигает ноги. Мы отводим его подальше от двери и там его, наконец, рвёт на снег, что очень хорошо. Я насильно заставляю слугу пить, и его рвёт снова, уже с кровью.

Тут я замечаю, что к замку идут посланцы Атки, по всей видимости, для переговоров, и спешу сообщить Великому герцогу это известие.

— Каковы мерзавцы! — он полон негодования. — Пришли посмотреть, не умер ли я уже, и не сделаетесь ли вы посговорчивее.

— Ваше отравление тоже может оказаться идеей Кори, — осторожно замечаю я. — Стоило бы выслушать посланных, понять, чего они хотят, и сказать, что ответ будет на следующее утро.

— Я не уверен даже в том, что Атка не знал про захват семьи Руфа и их гнусное убийство.

— До утра я попытаюсь найти предателя, и тогда мы всё поймём. Поспешность только повредит. У них много наших пленных, но и у нас их людей не меньше. От вас зависит жизнь тех, кто сражался за нас, герцог. Без переговоров их не выдадут.

— Я помню это. Но кто мог отравить вино, кроме проклятого слуги? А он запирается и вот-вот отправится к предкам. Вы оба сидели за столом напротив меня, и яда подсыпать никак не могли.

— Не спешите, герцог.

Входят посланцы Атки. Я внимательно наблюдаю за ними, но на их лицах при виде живого и здорового Малвы не появляется ни удивления, ни разочарования. Всё, что они предлагают нам, касается обмена пленными и принесения взаимных клятв. Похоже, именно с этим их и отправили. Великий герцог, к моему облегчению, предлагает отложить дело до утра.

Переговоры, соглашения… Что-то из старых рассказов отца вертится у меня в голове. Проклятие, почему я не подумал про это раньше? Я снова беру в руки кубок. Он сделан из серебра, в которое оправлено прозрачное красноватое стекло. Поверху идут серебряные накладки, изображающие виноградную лозу, грозди спускаются вниз по стеклу и снаружи, и изнутри. Я достаю кинжал и пытаюсь найти небòльшую трещинку и поддеть рядом с ней украшение лезвием. На третий раз мне это удаётся, и кусок накладки отходит в сторону. Изнутри на нём видны слабые следы уже почти растворившегося порошка. Я показываю его герцогу и Миро.

— Что это? — с удивлением спрашивает Малва.

— Довольно хитроумное приспособление. Столетие назад полагали, что важные соглашения следует заключать не иначе, как хорошенько напоив своего визави, поскольку тогда он не сможет ничего скрыть. По счастью, это вышло из обычая. Но те, кто не хотел напиваться, могли поместить сюда снадобье, отбивающее хмель, и при необходимости велеть слугам наполнить бокал до краёв. Обычно его наливали чуть более, чем наполовину. Очень тонкая работа. Всё рассчитано так, чтобы порошок сам не высыпался из тайника, когда кубок пуст, но потихоньку растворялся и медленно опускался на дно, расходясь в вине.

— Вы опасный человек, Шади. Такого не знаю даже я, а ведь это наш фамильный кубок.

— Отец был уже немолод, когда я родился, а сам он тоже был поздним сыном у деда. Так что рассказать он мог немало. Теперь, я полагаю, надо позвать слуг и служанок, которые помогали вашему распорядителю.

— Вы полагаете, что виновен он?

— Отравителем может быть любой. Про этот секрет вероятней знать благородному, но и слуга мог случайно его открыть, когда чистил кубок. Разумнее всего расспросить их поодиночке, а к остающимся в соседней комнате приставить кого-то, чтобы он не давал им сговориться.

Слуги дружно сошлись на том, что Герт, распорядитель, велел им ради сегодняшнего обеда распаковать фамильную посуду, потом долго ругал их за то, что вывезти при объезде удалось лишь один из старинных кубков, потом отослав всех, сказав, что лично проверит, хорошо ли помыты кубок и бокалы. Я задумываюсь о том, как заставить его признаться. Герт всегда был человеком храбрым и отчаянным, не чета покойному Нетиру, державшему оружие разве что в юности на учебных поединках. Во время осады камень ударил его в поясницу. Герту едва не перешибло хребет. Такую рану даже оборотню было трудно залечить, и она сделала его почти расслабленным. Он ходил, помогая себе парой костылей. Малва взял его к себе распорядителем, не желая, чтобы достойный воин терпел нужду, и Герт неплохо справлялся со своей должностью. Он не станет спасаться бегством — просто не сможет, но если и виновен, то отпираться всё равно будет до конца.

Я говорю собранным в комнате слугам: «Молчите, даже если я скажу что-то не так, а потом подтвердите мои слова». Посылают за Гертом.

Я говорю, презирая себя за эту игру на чужой слабости:

— Сир, руки тоже слушаются вас плохо. Осматривая посуду, вы просыпали на лавку какой-то порошок. Виночерпий решил попробовать, что это такое, лизнул палец — и вот что с ним теперь.

Отравленный слуга, которого снова привели сюда, полусидит-полулежит кулём у стены и пытается слабо кивнуть. Остальные галдят, утверждая, что так и есть, и добавляя подробности, которых я и сам бы не смог выдумать.

— Что ж, — отвечает Герт — всё раскрылось, и я буду наказан поделом.

И тихо добавляет:

— Но попробовать всё же стоило.

У него слезящиеся голубые глаза с красными прожилками. Он смотрит на меня и Малву без раскаянья и сожаления.

— Такой ценой?

— У меня кто-то украл годы моей зрелости, прекраснейшие в жизни мужчины, когда он доказал свою силу и стал сам себе хозяином. Вы понимаете, что это такое, когда ты не можешь взбежать на гору? Cкакать на лошади? Когда женщины вместо восхищения глядят на тебя с жалостью?

— Что вам обещали? — спрашиваю я. — Силу и здоровье? Вы уверены, что это не был просто ловкий обман?

— О, нет. Кори показал мне….

Он хрипит и хватается за горло, его дыхание пресекается. Это йортунское заклятие молчания, и мне страшно подумать, сколько жизней оно могло потребовать здесь, на нашей земле, где магия стоит дорого. Герт падает на колени и недолгое время ещё силится вдохнуть, беззвучно и страшно. Его лицо становится багрово-сизым. Потом всё заканчивается.

— Я прикажу вздёрнуть его тело на виселице у всех на виду, — говорит Малва.

— Это скажет Оллину, что покушение провалилось. Полагаю, что в таком случае он сразу же начнёт готовиться к новому, — замечает Миро, всё это время сидевший без единого слова.

— Боюсь, — мрачно отвечает герцог, — в нашем стане и без того найдутся те, кто донесёт ему об этом.

Для благородного такая публичная казнь, пусть даже посмертная — огромное бесчестье. Но и преступление распорядителя страшно. Прежде всего, тем, что он предал человека, искренне желавшего ему помочь. Однако меня ужасает в нём и другое. Я слишком хорошо понимаю слова Герта. Сколько дней своего детства я провёл больным, в постели, пугаясь собственного бессилия или горячечного бреда, вместо того, чтобы играть с Вулом или приглашёнными отцом мальчишками. И как трудно мне было потом ладить с товарищами, к которым я просто не умел подступиться. Мои сверстники любят вспоминать о шалостях тех времён, часто небезопасных, но неизменно увлекательных. А меня слишком редко брали в компанию, да и отец так трясся надо мной, что я боялся его огорчить. Кто-то украл у меня бòльшую часть моего детства, и это очень невесело.

Герт с обычным для него безоглядным бесстрашием решил выправить свою жизнь. Вся разница между нами в том, что я никогда не считал свою жизнь ценнее той, которая принадлежит любому другому человеку. Но какая-нибудь из полученных мной ран тоже могла бы сделать меня расслабленным — и сумел бы я тогда дожить с достоинством остаток дней? Не знаю.

— Но вы были правы, — продолжает Великий герцог. — За этим покушением ясно видны уши Оллина Кори. Полагаю, что примерно так же был отравлен и Сейно.

— И тем же ядом, как и покойный король. Так что Сулва знал, в чём вас будет правдоподобным обвинять, — добавляю я. — Действия этого порошка разнообразны.

Тут я прикусываю язык, чтобы не сказать лишнего при Миро, и приказываю снова вывести слугу во двор, а потом пристроить в какой-нибудь комнатушке. Его совсем скрутило от боли, лицо опухло, губы вздулись, как будто его искусал пчелиный рой.

Остаток дня и всю ночь мне и слугам пришлось возиться с Тиго. Так, как выяснилось, звали виночерпия. Впрочем, имя я узнал у других слуг, поскольку по бòльшей части он уже плохо соображал, о чём его спрашивают, а когда мог вразумительно ответить, опухшее горло мешало ему говорить внятно. Сейно Тэка был немолод, и сердце у него было уже слабое, поэтому яд пощадил его достоинство, убив быстро. Обыкновенно отравленный кончает жизнь в собственных нечистотах. Бедняга Аддо Кори дошёл до моего дома сразу же, как только понял, что с ним сделали, и умирал у меня на руках двое суток. В Тиго мы влили с дюжину кружек воды, и почти вся она вышла не теми путями, какими ей положено. К счастью, к утру он сумел отлить, пусть и очень тёмной мочой. Так что у меня появилась надежда, что он переживёт и этот день, хотя в любом случае Тиго вряд ли мог рассчитывать, что он увидит внуков или хотя бы будет пользоваться сносным здоровьем в оставшиеся ему луны.

На рассвете я велел согреть мне тёплой воды, помылся и сменил одежду, готовясь присутствовать на переговорах. На виселицу во дворе был вздёрнут труп Герта. Налетевшие вòроны уже били по нему клювами, и он раскачивался туда-сюда.

Великий герцог отправил Атке свой ответ, и между нашими лагерями уже возводили шатёр для того, чтобы командующие войсками могли прийти к соглашению. Обе стороны по-прежнему не доверяли друг другу, но у Атки были наши пленные, взятые во время ложной атаки из крепости, а также те, кто пробирался к Малве, но оказался захвачен по дороге. Пленных, которых взяли мы, прежде всего во время недавнего прорыва и окружения противника, было ещё бòльше. В иные времена каждый из них оказался бы предметом торга в течение нескольких лун, тем паче, что многие были из благородных и богатых домов. Теперь всем нам было не до денежных расчётов. Пленники были обузой, и чем дольше каждый из них оставался у врага, тем бòльшая опасность грозила его жизни. Одно только составление списков тех, кто должен быть освобождён, заняло несколько дней.

Взаимный обмен клятвами тоже затянулся. Было принято решение принести их письменно, и теперь каждый искал извороты и умолчания в обещаниях противника.

Войска не выказывали особого недовольства этими задержками. Кто-то был измотан прошедшим голодом и осадой, кто-то ещё необстрелянным вступил в свой первый бой сразу после изнурительного трёхдневного марша. Я же воспользовался передышкой, чтобы пополнить запасы, необходимые мне как лекарю. В соседней деревеньке обнаружилось крепчайшее и чистейшее хлебное вино из всего, что я когда-либо видел. Одного из лекарей я послал на ближайший бòльшой базар купить крепких шёлковых ниток, полотно и макового настоя. Его нередко тоже готовят на хлебном вине, так что он отлично сохраняется до весны. Делать настой сам я не рисковал, а лекаря попросил убрать бутыль в сундук, запереть, и хранить ключ у себя, пока в нём не будет надобности.

Дороги уже сильно развезло, так что мои походы за припасами затянулись. В один из дней я вышел из лагеря ещё зимой, а вернулся весной. Под ослепительно ярким солнцем снег растаял всего за сутки. К одному из сезонов недавно была добавлена лишняя луна, но даже с учётом этого весна выдалась на редкость ранней.

Я плёлся по раскисшей дороге и вспоминал другую до срока наступившую весну времён своей юности. Тогда я уже прошёл Обретение, но отец ещё не загружал меня работой, и я частенько уходил скитаться по окрестностям Вилагола один или с друзьями. Обычно меня манил путь на север, который шёл вдоль бòльшого озера Лактруит. В день перед ночью полнолуния озеро из-за талых вод разлилось, затопив дорогу. Я мог идти по ней лишь потому, что здесь, рядом со столицей, она была надёжно вымощена булыжниками, а я был в высоких, хорошо прошитых кожаных сапогах. Но утром вода всё равно доходила мне до колен. Когда же я возвращался домой, камни уже успели просохнуть и отсвечивали под солнцем нежным серым цветом.

Птицы бòльшими стаями летели с зимовок и искали отдыха возле озера. На придорожном кусте сидели несколько жаворонков со смешными рожками на голове, каких мне раньше ещё не приходилось видеть. Заросли рогоза на Лактруит кишели солидными благородными утками с задранными над водой гузками, мелкими вертлявыми нырками, церемонными поганками, и когда я подходил поближе, в глазах становилось пестро от прихотливой окраски их оперения. Возле берега расхаживали кулики, что-то выискивая во взбламученной грязи. Ранней весной охотиться на озёрах разрешено даже крестьянам, и у многих простолюдинов в эту пору вечером стоит на столе утиная похлёбка с молодой крапивой. Я же был свободен от охотничьих забот, и мог просто радоваться изобилию и щедрости мира, вдыхая всей грудью влажный воздух, напоённый запахами оттаявшей земли.

Ближе к вечеру я уселся на обсохшую траву возле дороги, решив перекусить взятой из дома снедью. Трубный, ликующий звук заставил меня поднять голову. Надо мной летели журавли. Они редко встречаются возле Вилагола, поскольку живут обычно на севере Павии, там, где много болот. Сердце моё замерло от благодарности при мысли, что, не закричи они, я мог бы и вовсе их не увидеть.

Когда я уже уходил от озера, меня настиг другой трубный звук, гораздо ниже, глуше и мрачнее. Это была выпь, и её голос словно бы предупреждал меня о грядущих горестях. И всё же это был, пожалуй, самый счастливый день в моей жизни.

Нынешняя стремительная весна подобным же образом, но куда сильней, томила меня предчувствием будущих бедствий. И ни молодая трава, ни кустики дрока вдоль дороги, уже собравшиеся разворачивать листья, не радовали меня. Я вспомнил, что когда-то Раян, показывая его мне, говорила, что он именуется не только дроком красильным, но и дроком кровожадным — не знаю уж, почему.

Вскоре, наконец, завершились переговоры. А ещё через день армии снова встали напротив друг друга на поле боя. Даже после обмена пленными мы превосходили врага силами, поэтому Атка предпочёл обороняться, зная, что нападающий теряет бòльше, особенно в начале сражения, от лучников. Он давно уже занял удобную позицию на возвышенности, с их левого фланга и нашего правого его защищал от окружения здешний пруд. С полудня до темноты войска сражались друг с другом, почти не сбивая строй, лишь те, кто стоял в задних рядах, замещали убитых, раненых и просто смертельно уставших. К вечеру Малва начал одерживать верх, и попытался прижать врага к берегу, но Атка ушёл, отступив с позиции. Войска много раз прокатывались по одному и тому же месту, наступали, отступали и снова наступали, так что раненые, которых товарищи не сумели увести в тыл, были просто раздавлены. Ночью мне удалось найти на поле боя всего двоих живых. Одним из них был Слей, лежавший без памяти под прибрежным кустом. Парень, похоже, родился в рубашке.

Я добился, чтобы меня поставили в первый ряд недалеко от Миро, поскольку понимал, что мальчик покинет своё место по доброй воле только убитым или тяжело раненым. Но в этот день нам обоим везло. Я был в полной силе, и во вражеском строю напротив меня сменилось пять или шесть человек. Миро получил всего пару царапин, хотя его куртка из прочной кожи была изрезана так, что её пришлось выкинуть. Свед зарубил нескольких врагов, но к середине боя страшно вымотался. По счастью, друзья заметили это и быстро заставили его уйти назад. Лось — это воплотившаяся в зверя мощь нашего леса, он достаточно крепок и отважен, чтобы отбиться от стаи волков. Но у него короткое дыхание, и он слишком быстро теряет силы.

Следующее удобное место для обороны располагалось на южной дороге примерно в половине дня пути отсюда. Поэтому когда Атка рано с утра увёл свои войска, мы ожидали, что он пойдёт туда, и через некоторое время выступили по дороге сами. Путь был утрамбован повозками и утоптан множеством пеших, так что слякоть не мешала нам двигаться быстро.

Но уже близился вечер, а его лагеря пока не было видно. Разведчики, посланные Малвой, сообщили, что наши противники ещё в пути и, похоже, не собираются останавливаться.

Я вспомнил, что ещё днём видел в канаве мёртвого крестьянина. Кто-то уже снял с него одежду выше пояса, остались только испачканные кровью и нечистотами штаны. Живот у него был сильно вздут, как иногда случается, если разрезаны кишки, но следов от оружия на теле не было.

Чуть дальше рядом с дорогой располагались выселки — пара домов, где обосновались те, кто обрабатывал самые дальние поля. Я попросил Малву остановить колонну и направился туда, поскольку жителей надо было кое о чём расспросить. Дым из труб не шёл, хотя даже на юге в это время года к вечеру обычно растапливают печи, чтобы подать вернувшемуся с поля хозяину ужин и прогреть жильё на ночь. В хлеву ревела недоеная корова. Я уже понимал, что поговорить мне будет не с кем, но всё же подошёл поближе и не услышал бòльше ничего — ни детского крика, ни обычного шума, сопровождающего женскую возню по хозяйству. Только ветер обрывал с крыши поредевшую за зиму солому. Один из дворов был закрыт на замок, а двери и окна дома заколочены.

Я вошёл в незапертый двор и толкнул дверь дома. Прямо на полу, навзничь, лежала мёртвая крестьянка, замотанная в несколько слоёв разномастного тряпья — видимо, во всё, что она сумела найти. Она была совсем молодой и не успела ещё от тяжёлой работы потерять обычную для женщин нашего юга недолговечную красоту. Лицо в обрамлении тёмных кудрей казалось невозможно бледным. Я задел люльку, и она начала раскачиваться. В ней беззвучно перекатывался по грязным пелёнкам от одной стенки к другой, как деревянная кукла, голый младенец со вздувшимся животом, покрытым сыпью.

Я вышел, тихонько прикрыв за собой дверь, и побрёл к дороге.

— Нам стоит вернуться назад, герцог — сказал я Малве.

— Почему? — спросил он с гневным недоумением.

— На этих землях поветрие. Полагаю, что Атка тоже захотел их скорее покинуть, чтобы от заразы не пало бòльше людей, чем от стрел и палашей.

— Дело так серьёзно?

— Да. Эта болезнь заразительна почти для всех, во всяком случае, там, где нет возможности поддерживать чистоту. Она часто кончается смертью, а тех, кто выжил, надолго лишает сил.

— Поэтому вы предлагаете вернуться к замку? Не преследовать Атку, когда мы, наконец, собрали войско и добились перевеса?

— Воевать сейчас — всё равно что играть в кости. Мы можем одержать верх. Можем потерять от поветрия бòльшую часть армии. Можем победить, дойти до столицы и занести заразу туда. Мы с вами, герцог, уже не в тех летах, когда играют в кости. Атка тоже. Полагаю, разведчики в конце концов донесут, что он остановился там, где заболевших пока немного, а в лагере легче поддерживать послушание и порядок.

— И что же делать нам, если мы отступим?

— Имея под боком замок со слугами, легче позаботиться о том, чтобы болезнь к нам не пробралась. Для начала я проверю воду в колодцах. И ещё одно — во время переговоров многие молодые ребята, привыкшие к домашней еде, скидывались и отсылали в деревню за молоком, творогом и свежим хлебом. Тогда в этом не было беды. Надеюсь, что подхвативших заразу у нас пока нет. Но сейчас в лагере стоило бы разрешить лишь варёное, а из питья — только травяные настои, поскольку их заваривают на кипятке. Можно каждый день выдавать понемногу вина из наших запасов. Не знаю, будут ли слушать меня, но вам, герцог, они должны повиноваться — и воины, и слуги. К нам уже сбежались потаскушки. Прогнать их всё равно не получится — их будут прятать или, что ещё хуже, тайком шляться по окрестным бабам. Но следует хотя бы не выпускать их из лагеря, как и всех прочих, и не впускать новых.

Гневное выражение на лице Малвы понемногу сменялось озабоченным. Я понял, что герцог уже думает о том, как всё устроить и с чем обратиться к воинам в приказе.

Мы повернули и пошли обратно к Сорену. Я раздобыл лошадь и поехал вперёд по обочине, поскольку мне следовало быть там гораздо раньше остальных.

Добравшись, я долго надрывал голос и, наконец, разбудил двоих из остававшихся в замке слуг и заставил их прямо сейчас взяться за дело.

Во время переговоров с Аткой в лагере успели устроить довольно удобное отхожее место. Это было куда лучше, чем если бы все продолжали облегчаться в лесочке, но в таких-то местах часто и гнездится зараза. Я знал, что у каменщиков были запасы негашёной извести. Я развёл её водой, и под моим надзором слуги обрызгали полы и стены отхожего места и щедро плеснули свежепогашеной извести в каждое очко и во все выгребные ямы. Под конец я чувствовал себя как оказавшийся в городе волк, у которого осталось одно желание — поскорее убраться из этой вони. О том, что это занятие через несколько дней придётся повторить, я старался не думать. К утру проснулись прочие слуги, и я, к их невеликой радости, велел одним взять свежей золы, развести щёлока и помыть им все полы и столы в замке, а другим — готовить баню для едущего сюда войска. Сам я пошёл проверять воду в колодце. Она была мутноватой, но я не почуял в ней ни отравы, ни заразы.

Наше войско к этому времени уже приближалось к Сорену. Я был доволен, что успел почти всё и даже был готов выслушать попрёки за ночной марш. Однако герцог сказал, что разведчики уже подтвердили мои догадки. Всем предстояло вымыться в бане, а слугам — ещё и постирать с щёлоком свою одежду и одежду господ. Сделать это быстрее, чем за день, никак не получалось, так что бòльшая часть войска ещё отдыхала после долгой дороги. Первыми я загнал в баню потаскушек. У бòльшинства не было платья на смену, так что пришлось отдать им обноски слуг из замка, чем они оказались очень довольны.

Некоторым набежавшим в лагерь девкам удалось на время заменить кому-то из благородных оставшихся дома жён. Неплохо устроились и те, у кого был какой-то первоначальный капитал — они торговали разной мелочью вроде гребешков, платочков и ручных зеркалец из полированного металла, напоминавшей ребятам о столичной жизни. Остальным никто бы не позавидовал. Слабые на передок женщины из благородных или из купеческого сословия могут в охотку позабавиться за ночь с двумя или тремя любовниками. Но отдаваться каждый день за пару сухарей десятку мужиков, способных потребовать исполнения любой прихоти — такой жизни никому долго не выдержать.

Я ещё по дороге задумался о том, что, появись у нас заразные больные, их придётся как-то отделить от всех прочих. Во всяком случае, это стоило бы делать с теми, у кого неожиданно начался сильный жар. Слуги уже расчистили и отмыли по моему приказанию бòльшой сарай, где их можно было бы устроить. Однако кому-то следовало присмотреть за теми, кто там окажется. Я выбрал шестерых совсем юных потаскушек и предложил им наняться ко мне. Напустив на себя всю возможную суровость, я перечислял, чего от них потребую и за какие провинности буду выгонять без промедления.

Не отходить далеко от сарая, спать в нём и ни с кем не блудить. Отчищать полы с щёлоком каждый день. После этого мыться на ночь самим и стирать одежду. Обещаю, что вода, даже тёплая вода, у них будет. Печку уже кладут. Мыть руки с щёлоком после присмотра за больными, вынеся горшки, и перед едой, утром и вечером.

Тощая зеленоглазая девчонка, с веснушками не только на лице, но и на руках, перебивает меня. Я ожидаю возражений и громких жалоб на мою строгость, но никак не того, что услышал:

— Нас будут кормить два раза в день?

Мошонка мертвеца! Кажется, я не удержался и выругался вслух. Дурочка глядела на меня как на короля Орена, и я чувствовал себя торговцем рабами.

Словом, все шесть нанялись ко мне, даже не оговорив денежной платы. Я не знал, что делать, если кто-то из них окажется брюхат, но обошлось. Они были слишком истощены, а женщине, чтобы зачать, обычно надо накопить жирок.

За день мы с лекарями обходим лагерь. У одного из наших воинов и пары слуг действительно оказывается горячка, но никаких иных признаков поветрия пока нет. Есть довольно скверный грудной кашель, но с этим я умею справляться. Наутро я оставляю лагерь на попечение лекарей, девчонок — под надзором старой Варли, бойкой и толковой служанки замка, и уезжаю в те деревни, откуда нам доставляют провиант, чтобы проверить колодцы. Не хватало ещё, чтобы вместе с едой к нам затащили заразу.

В трёх деревнях всё было в порядке, и я ограничился тем, что предупредил о болезни и велел хорошенько мыть зелень, которую крестьяне в эту пору ищут в лесу и на полях — сныть, крапиву, молодые побеги хвоща. На юге живут побогаче, и почти у каждого дома есть отхожее место, но рядом с деревней всё равно облегчается любой, кому приспичило.

В четвёртой деревеньке, Перут, вода в колодце была очень нехороша. Удивительно, что никто ещё не заболел. Колодец был единственным, и когда я приказал его забить, поднялся общий вой. Сгоряча я пообещал, что найду подходящее место для нового, и начал объезжать окрестности. На моё счастье неподалёку действительно проходила под слоем песка жила чистой воды. Весна — не лучшее время для земляных работ, почва полностью просохла лишь на поверхности, копавшие мужланы исчерпали до вечера весь запас своих ругательств и пошли по второму и третьему кругу. Однако жила оказалась мощной, и, во всяком случае, я мог быть уверен, что летом вода не уйдёт слишком глубоко.

В Сорен я возвращался, охрипнув от споров и криков. Олли, кажется, говорил, что мне пора выходить из тени на сцену. Ну вот ты и вышел, Шади. Пропустил из-за ранения половину сражений, а сколько-нибудь достойно проявил себя лишь в одном. Только в войне с мукой и крупой ты посрамил, пожалуй, здешних мышей и крыс. Зато ищешь для крестьян воду, как бродячий шарлатан, и командуешь шлюхами. А самым удачным твоим выступлением было то, когда ты, вконец осерчав на тупых мужланов, заявил: «Если кто хочет подохнуть, тужась в отхожем месте, и изойти кровью из задницы, то он, конечно, может и дальше пить из этого колодца и даже не кипятить воды». Во всяком случае, тогда тебя слушали и даже слушали с одобрительными возгласами. Никогда не дорасти тебе до Сулвы с его возвышенными речами.

С утра я снова поплёлся со слугами засыпать выгребные ямы. Рядом стоял и брюзжал столичный молокосос Арден Вайн, семью которого я когда-то немного знал. Он бурчал, что из-за нас уже и продохнуть невозможно.

Судя по сложению, парень был любителем хорошо пожить. Сейчас он был вынужден, как и все мы, подъедать замковые запасы, питаясь похлёбкой с кислой капустой и жидким супчиком со старым сыром и луком — по моей милости, между прочим. Вдобавок, его ожидала целая луна занятий на плацу, поскольку Малва не любил, когда воины бездельничают — и это без всяких надежд отличиться в бою. Я видел немало такого рода крикунов — они легко вспыхивают, но быстро успокаиваются. Проще всего было не обращать на Ардена внимания. На беду, мимо проходил Миро, не терпевший подобной распущенности, и он велел Вайну заткнуться. Арден ответил ему куда злее, чем мне, поскольку по его понятиям Миро, младше его на четыре года и уже тысячник, был явным выскочкой. Дело шло к поединку, и дошло бы до него, если бы не Свед. Меня всегда удивляло его умение утихомирить любую распрю, никого не оскорбив. Глядя с высоты своего роста на немаленьких Ардена и Миро, он задумчиво пробасил: «Вы, сир, не были в лагере, настигнутом поветрием, а мне случалось. Скажу я, что это много хуже окружения. Так ты в один день можешь либо прорваться, либо погибнуть, а тут всё время ждёшь, чей черёд следующий. Вам бы, сир, руку графу поцеловать, вот что».

Руку мне целовать никто не кинулся, хотя Вайн надолго притих. Так что я снова поехал в Перут. Колодец уже заканчивали, кладя вокруг сруб, и даже приготовили новую цепь и новое ведро взамен того грязного кособокого безобразия, которым они набирали воду раньше. Мне следовало бы отправляться в лагерь, но что-то толкнуло меня под руку, и я ещё раз решил заехать в деревеньку Реквир, где уже был. Один из колодцев, вода в котором ещё вчера была прозрачной, как ключевая, оказался полон заразы. Мне не хотели верить, но я размотал всю цепь, опустив ведро так, что оно легло набок на самое дно, и, достав воды, показал, что в ней плавают нечистоты. После этого мужланы загалдели, обсуждая, кто же мог такое сотворить. По счастью, у них был и второй колодец, чуть подальше, так что снова искать воду мне не пришлось. Всё, что было набрано из грязного, я велел вылить, вёдра и горшки помыть, а оставшийся колодец — охранять днём и ночью.

По дороге из Реквира я чувствовал, что становлюсь таким же подозрительным, как Малва. Причин для нынешнего поветрия было вполне достаточно. Через эту местность прошло множество народа из самых разных мест — наши войска, войска Атки, беженцы и нищие. Обычные торги при этом закрылись, крестьяне пережили довольно тощую зиму и были слабы здоровьем. Паводок был силён, воды разлились и разносили заразу, а когда местные жители пошли на заливные луга собирать зелень, это довершило дело. В пору весенних работ на поле крестьянам обычно невмоготу заботиться о таких вещах, как чистота и опрятность. Я ждал этой беды и потому при первых её признаках попросил герцога повернуть армию. И всё же я мысленно прикидывал, какое время обычно проходит от заражения до явного проявления этой болезни, и у меня получалось, что всё началось как раз тогда, когда здесь проезжал Кори. Уж не задумал ли он, в самом деле, переморить всех своих врагов, чтобы потом править оставшимися? Безумный замысел, но в вполне в духе Оллина. И должен заметить, что если вся страна будет охвачена поветрием, урготцы долго не решатся к нам сунуться.

Как бы то ни было, Кори вряд ли действует сам. Кто-то отравил колодец в Реквире. Если цель злоумышленника — разжечь эпидемию, то следующий заражённый колодец будет, по всей вероятности, в ближайшей отсюда деревне Туренмар.

Словом, я доехал до Туренмара, оставил коня в лесочке и провёл всю ночь, прячась в канаве и ожидая, не прокрадётся ли кто к колодцу. Толку из этого не вышло никакого. Хорошо хоть, что крестьяне встают рано, и моё неожиданное появление не напугало старушку, пришедшую за водой чуть свет. Они с односельчанами старались избегать друг друга после того, как Монри забрала внука из деревни, где жила в замужестве её дочь. Родители мальчика погибли от поветрия, он же то ли перенёс болезнь очень легко, то ли и вовсе остался здоровым. Такое редко, но бывает. Монри была рада случаю спросить у меня совета с глазу на глаз, я же пытался вытянуть из старушки нужные сведения, но не слишком преуспел. Здравый смысл победил в ней обычную крестьянскую скаредность и лень, и она сожгла домашнюю одежду ребёнка и хорошенько вымыла его самого. Монеты из закладки она, правда, забрала, но долго кипятила их с щёлоком. Судя по её платью, покойный зять был изрядным жмотом, и бабке не помогал. Но она стыдилась сказать это чужому, зато расписывала в красках, как он был богат. Подумать только, у него даже был ночной сосуд с розочками, как у благородных, чтобы не бегать по ночам во двор. Удивительно, какие вещи сходят в деревне за роскошь.

Я заверил Монри, что спустя где-то три четверти луны за здоровье ребёнка можно будет уже не беспокоиться. Но ещё хотя бы полгода ей придётся внимательно следить за чистотой, поскольку эта зараза может прятаться достаточно долго.

О том, как началось поветрие, старушка ничего рассказать не могла. Мои догадки, похоже, оправдывались. Зять не слишком радовался её появлениям, и дочь она навещала редко. Только когда пришло известие, что родные тяжело больны, Монри отправилась выручать мальчика — и добралась уже к похоронам.

Расстались мы почти друзьями — и, глядя на то, как только что с оханьем потиравшая поясницу бабка быстро шагает с полными вёдрами домой, к внуку, я мысленно пожелал ей прожить ещё много лет.

Чем бы ни подкупал Кори других своих сообщников, крестьян ему проще всего было соблазнить деньгами. В Реквире и Туренмаре я уже успел расспросить, нет ли у них кого-то, кто неожиданно разбогател. В деревне трудно скрыть такие перемены. В следующие несколько дней я пытался разузнать это и в других поселениях, но хотя мужланы сторонились меня уже поменьше, никто не смог мне ничего сказать.

Хорошенько подумав, я решил, что шальные деньги легче всего спрятать тому, кто и так достаточно богат и не имеет неотложных нужд, на которые их надо потратить. В Сорене мы застряли надолго, и мне всё равно надо было договариваться о дополнительных поставках провизии, так что у меня был повод обойти дома зажиточных крестьян. Я решил, что внимательно присмотрюсь к тому, как они ведут себя при разговорах о поветрии. Через несколько дней за пропитание нашей армии можно было уже не беспокоиться, но ничего подозрительного я так и не нашёл, и продолжал свои поездки.

Обращаться к Кирту меня отговаривали едва ли не все его односельчане из Туренмара, утверждая, что он-то найдёт способ содрать денежек побòльше, а привезти поменьше. У них был по этой части богатый опыт. Кирт, владея ветряной мельницей, брал за помол каждый пятый мешок муки, и даже не трудился, как принято в этих краях, оставлять сколько-то для бедных и для вдов. Он драл бы и бòльше, но в соседнем Реквире тоже была небòльшая мельничка, которую ему никак не удавалось прибрать к рукам.

Услышав всё это, я насторожился, и спросил, не отъезжал ли куда Кирт вскоре после того, как как старая Монри получила известие о поветрии в деревне, где жила её дочь. Оказалось, что отъёзжал — как он сам утверждал, договориться в других поселениях, кто в какой черёд будет молоть зерно, хотя время для этого было явно неподходящее.

Кирт встретил меня со всеми церемониями и проводил для беседы в комнату, где стояла хозяйская кровать с покрывалом — редкая вещь в деревне и явный предмет его гордости. После разговора о том, что зерно дорожает, я, наконец, решился, и прямо сказал, что знаю, куда он ездил. Деревенские уже считали меня едва ли не колдуном, и девять из десяти после этого взмолились бы о пощаде. Но мельник оказался крепким орешком и, не переменившись в лице, отвечал:

— Не было такого, господин.

Сразу же выпроводить меня он не решился, и не мудрено — кинжал был при мне. Не знаю уж, что на меня накатило, но я самым неблагородным образом полез под кровать и вытащил оттуда ночной горшок, расписанный розами.

— Ты забрался в выморочный дом, взял его оттуда и вылил ночью в реквирский колодец. А потом пожадничал, отмыл и забрал себе. Жаль, что тебя не настигло поветрие.

Этого он уже не выдержал и бросился на меня. Я успокоил его, ударив рукоятью кинжала по голове, связал и подождал, пока он очнётся и сможет говорить. Расспросив мельника, я понял, что сообщников у него не было, и денег ему никто не давал — Киртом двигала лишь его собственная корысть. Я запер его в доме, но вокруг вскоре собралась разгневанная толпа из Туренмара и Реквира. В конце концов, я плюнул, и отдал его на расправу, не особо любопытствуя, что с ним сделают. Однако его жену, дочь и сына я выдавать отказался, поскольку они никак не участвовали в его кознях и едва ли о них знали. Мне пришлось переночевать для верности в их жилище. Спать на кровати Кирта мне было противно, и я, подстелив куртку, устроился на полу. Под утро ко мне пришла трясущаяся от страха вдова и я, мало-помалу, вытянул из неё, почему жители к ним так немилосердны. В последние годы, когда налоги заметно возросли, мельник сделал своими должниками едва ли не половину деревни. Оставлять в деревне его наследников никто не хотел.

К рассвету толпа снова собралась вокруг дома. Я вывел женщину на крыльцо, и она поклялась перед всеми забыть о процентах и подождать с уплатой долгов ещё три года. Я, в свою очередь, потребовал от крестьян клятвы предками не чинить вреда этой семье.

Возвращаясь в замок, я думал о том, что простолюдины куда скорее нас на суд и расправу, и наглый мерзавец вроде Оллина Кори не был бы у них неприкосновенен. Но сколько невиновных лишились бы жизни вместе с ним?

Последние мгновения Кирта были, вероятно, ужасны, но я не чувствовал к нему жалости. Начнись поветрие даже в войске Атки, нашего противника, меня это не обрадовало бы. Так уж выходит, что люди воюют друг с другом, но гнусно брать себе в союзники нашего общего врага. А мельник был готов переморить целую деревню из-за собственной жадности. Мне пришлось повидать немало убийц, интриганов и воров, но откуда берутся люди, подобные Кирту, я никогда не понимал.

На десятый день после нашего возвращения в Сорен горячка с бледностью лица и сыпью на коже началась в лагере у двух благородных из столичных семей и одного слуги. Болезнь протекала легче, чем обычно, не давая помрачения сознания. Так что жизни она покуда стоила лишь нескольким здешним петухам, отправившимся в котёл, поскольку слишком грубая пища может повредить такому больному. Однако даже Вайну не приходило в голову завидовать этой привилегии. Один из парней был его приятелем, и он каждый вечер подкарауливал меня, чтобы узнать новости о его здоровье. Арден был, конечно, привередлив и невоздержан на язык, что не украшает воина, но за друга переживал всем сердцем, и у меня не хватало духа припомнить ему былое.

Во все следующие дни, к моему облегчению, новых больных у нас не появлялось. В соседних деревнях слегли несколько крестьян, но бòльшого поветрия тоже не было. Внук Монри, по моим сведениям, оставался здоровёхонек.

В один из вечеров караул лагеря привёл в замок Альда и Лаури в сопровождении нескольких слуг. Было так непривычно видеть их в одежде для всадников. Целый день езды явно утомил книжника, ступал он неуверенно. Удивительно, что он вообще вспомнил, как сидеть на лошади. Я поспешил им навстречу. Лаури, кажется, была искренне мне рада, но Альда при виде меня смутился и смешался. Я понял, что нам необходимо поговорить наедине, отослал слуг с девочкой, и повёл его в одну из комнат замка.

— Друг мой, — сказал я (лицо книжника при этих словах омрачилось), — вы не воин, и никто не ожидает от вас легендарного мужества. Я догадываюсь, что дела в столице сейчас плохи, и тем, кто не подтвердил всецело свою верность Сулве, приходится на многое идти, чтобы просто выжить.

— Хуже, чем вы думаете. Сулва уже не скрывает, что пляшет под дудку Кори. Любого могут схватить и отправить в тюрьму просто по желанию безумного негодяя. И не только это…

— Что с вами случилось?

— Я виновен перед вами, Шади, виновен непростительно. Я предал ваше доверие. Лаури я к тому времени уже отправил со слугами в монашескую обитель, чтобы она могла изучать книги. Я испугался только за свою жизнь, свою никчёмную жизнь…

— Чего же от вас хотели? Кто это был?

— Кори и его люди. Клянусь, будь их двое или хотя бы трое, я выдержал бы даже пытки. Но их было много, их опять было много, и я видел, как все они смеются над моим бессилием.

— Я лекарь, Альда. Я знаю, что если кто-то страдает припадками, то бессмысленно укорять его за судороги и корчи, хотя они выглядят и не слишком приглядно. Что они спрашивали у вас?

— Они хотели знать, какова ваша природа, и я открыл это, хотя мог бы, наверное, солгать.

— Только моя? Они хотели ваших догадок про кого-то ещё?

Альда, чуть успокоившись, начал старательно припоминать. Видно было, что это даётся ему нелегко.

— Нет, только про вас.

— Отлично, Альда! Просто отлично! Всё складывается к лучшему. Не вините себя. В конце концов, нельзя слишком долго прятать шило в мешке.

Он поглядел на меня с изумлением.

— Почему?

— Теперь мы знаем, на какое время назначено следующее покушение на Великого герцога, а скорее всего и на нас с Миро. Его устроят в новолуние. Оллин вряд ли откажется от этого замысла. Но он придаёт слишком бòльшое значение моей скромной персоне, поэтому, думаю, выберет время, когда я слаб. Вот только кое в чём он ошибается. Просто прекрасно, что вы добрались сюда.

— Я спешил как мог, хотя, конечно, отвык от лошадей. Только сделал крюк, чтобы забрать Лаури.

— Как дела у девочки?

— Вы были правы, Шади. Она вся погружена в учение, стараясь наверстать то, чего не получила раньше. Порой я даже опасаюсь, что Лаури не сможет найти себе жениха, хотя родство со мной достаточно почётно. Я много занимался с ней и потому не спешил уехать из города. Ведь я ни во что не вмешивался, даже не пришёл на совет в Палате родов. Славные предки, как я был глуп! Хорошо, что я хотя бы вовремя её отослал.

Мы пошли устраивать его на ночлег. Лаури бросилась к Альда и, увидев, что мы мирно беседуем, взглянула на меня с немой благодарностью.

Я ожидал, что Альда назавтра запрётся у себя в комнате, но он спустился вместе со мной посмотреть больных, дал несколько ценных советов и даже весьма благосклонно поговорил с двумя лекарями, хотя они и принадлежали к простолюдинам. Я не без успеха применял при лечении зверобой, и советовал то же заболевшим крестьянам. В этой местности умеют отличать нужную траву, и его высушенные пучки висят почти в каждом доме. Двое наших больных находились всё в том же состоянии, что при этой хвори уже неплохо. Однако заразившемуся слуге за день до того стало хуже, и высыпания у него на коже умножились. Альда посоветовал добавить к прочим снадобьям отвар из корней кровохлёбки, и впоследствии я убедился, что его действие при этом поветрии и в самом деле весьма благотворно.

Я вымылся, сменил одежду и поспешил к Великому герцогу. В последнее время он был весьма подозрителен и осторожен, особенно в еде и питье. Однако я рассудил, что, узнав о самой вероятной опасности, ему будет легче воспрянуть духом и сделать всё, чтобы оградить свою жизнь от покушения. Новолуние ожидалось через два дня, и я посоветовал ему на это время окружить себя самой надёжной стражей.

— Ах, Шади, — ответил Малва, — я ценю вашу преданность, однако, право, уже не знаю, кто мне действительно верен. Но я полагаю, что и в этот раз предчувствия вас не обманывают.

День, когда мы ожидали нападения, прошёл спокойно. На ночь мы с Миро решили устроиться в той комнате замка, через которую вёл проход в покои герцога. Альда я велел запереться вместе с Лаури и никуда не выходить, что бы ни случилось. Мы с мальчиком собирались тихонько проговорить до утра, чтобы не уснуть.

Миро так настойчиво интересовался тем, как идут дела в одной из соседних деревенек, что я невольно начал перебирать живущих там вдовушек. Имени он не назвал, поэтому я просто спросил его:

— Ты так за неё тревожишься?

— Да, хотя и понимаю, что это лишь мимолётное приключение. Знаешь, Шади, женщин, которые не слишком себя блюдут, часто обвиняют в жадности и корыстолюбии. Её радовали, конечно, новые бусы или платочек, но ничуть не меньше она радовалась просто моей улыбке и поцелуям.

«Самой солнечной улыбке и самым жарким поцелуям во всей Павии. — думаю я про себя. — Едва ли крестьяночка когда-нибудь такие знала».

— Мне порой кажется, — продолжает Миро, — что в природе многих женщин скорее отдавать, чем брать. Только вот мало кому из них удаётся найти человека, который это поймёт и будет ей благодарен.

— Ты помнил, что тебе следует избегать зачатия? — спрашиваю я озабоченно.

— Да, и спасибо тебе за твои советы. Я был круглым дураком, когда кричал, что всё это грубо и грязно.

Тут я почувствовал чьё-то приближение. Мы с Миро вскочили с кинжалами наизготовку. Я даже успел зажечь лампу, что ослепило нападавших, когда они открыли дверь. Но хотя их было всего трое, ночной бой оказался куда дольше и трудней, чем я рассчитывал. У каждого из них была сила двух или трёх человек и удивительные скорость и ловкость. Никто не смог бы так мощно парировать удары противника, так неуловимо нырять под его защиту, так быстро оказываться совсем в другом месте, а иногда — и с палашом в левой руке вместо правой. Никто — кроме нас с Миро, когда мы были вместе. Но и нам пришлось непросто. Мысли словно бы застыли в моей голове, и мои руки, ноги и корпус сами отвечали на каждое движение, которое враг едва успел начать.

Стоя над телом третьего из тех, кто к нам ворвался, я недоумевающе смотрю на обломанное остриё своего палаша. Ах да, мне пришлось улучить миг, когда кожаный горжет чуть обнажил шею врага, и я чиркнул лезвием по горлу, поскольку колоть уже не мог.

Поверженный ещё хрипел, но меня куда бòльше тревожили звуки, доносившиеся из опочивальни Малвы. Я подхватил оружие врага и, не сговариваясь с Миро, ворвался в спальню герцога одновременно с ним. Мы увидели, что воины Малвы сражаются друг с другом. Вернее не так: бились со всеми прочими лишь два охранника, которых я раньше в опочивальне не видел, но двигался каждый так быстро, что вполне мог сойти за полдюжины остальных. Один из них уже сражался с герцогом, который был сегодня в кожаной броне и отбивался палашом. Миро одним рывком прорвался туда, к окну, и встал рядом с Малвой. Я взял на себя второго убийцу и когда, расправившись с ним, бросил взгляд на герцога, всё было уже кончено.

Нападавший лежал в крови у ног Миро. Мальчик поддерживал герцога, кожаный доспех на котором был разрублен сверху вниз до паха, как и его живот.

Мы раздели Малву и уложили его на постель. Его вторая природа не была звериной, и я мог лишь продлить его мучения, остановив кровь. Поскольку я понимал, что Великий герцог захочет сказать о своей посмертной воле, я так и сделал. Сразу же после этого я спросил его, поскольку опасался новых бед:

— Откуда у вас в спальне появились эти убийцы? Они изменили свой облик?

— О, нет. Я оказался опрометчивым, пытаясь быть осторожным. Я отослал часть служивших мне и набрал новых. Мне следовало посоветоваться с вами, Шади.

Слова давались ему тяжело, но он пока что был в полном сознании. Проклятье, мне следовало раньше увидеть то, о чём сказал герцог, но в опочивальне было слишком много народу, а я был занят разговором с Миро.

Все нападавшие были убиты. Впрочем, полагаю, что попробуй мы их допросить, это окончилось бы тем же, что и с Гертом. Лагерь подняли на ноги в поисках других подозрительных, но, как я и ожидал, никого не нашли — магическим путём придать такую силу непросто даже одному бойцу.

Слуги унесли покойников и раненых, и Малва приказал позвать глав лучших семей, которые были с нами, и всех тысячников, чтобы никто потом не мог оспорить его распоряжений. Великому герцогу стало хуже от множества собравшихся, чадящих ламп и духоты, и я велел открыть окно.

До тех пор, пока оставалась надежда, что у короля появится законный наследник, Малва не вступал в брак, и у него была молодая жена и дочь трёх лет от роду. Сейчас они находились в одном из его имений далеко на юг отсюда. Сам он был немолод, но достаточно здоров и крепок — как для того, чтобы прожить ещё долго, так и для рождения других детей. Однако всё сложилось иначе.

Дождавшись, пока все собрались, Великий герцог заявил, что завещает права на королевскую власть и перешедшие к нему от Хайдора земли Миро Тэка, оставляя своей семье лишь наследственные владения и имущество. Кроме этого, он возлагает на Миро Тэка опёку над своей женой и дочерью. Всем присутствующим Малва велел принести клятвы в том, что они услышали его последнюю волю и сделают всё для её выполнения. Видно было, что сложности, возникшие с завещанием Хайдора, до сих пор тяготят его, и он старался подбирать как можно более точные и определённые слова, хотя это отнимало у него последние силы. Сразу же по окончанию клятвы, он с видимым облегчением отослал всех, кроме Миро и меня.

Когда мы остались одни, лицо Малвы перекосилось от боли, однако он всё-таки спросил:

— Вы уверены, что раны смертельны?

— Я мог бы добиться того, что вы проживёте ещё сутки или двое…

— Тогда не надо. Миро, надеюсь, ты знаешь, что тебе делать. Не удерживайте бòльше кровь в моих жилах, граф, я не хотел бы умереть извивающимся червём. Я устал, Шади.

Я киваю, и из раны снова начинает сочиться кровь, заливая ему пах и застывая сгустками на бёдрах. Постель под герцогом кажется почти чёрной. Он медленно слабеет и, кажется, уже не чувствует боли. Ещё до рассвета всё заканчивается.

Я отворачиваюсь к стене. Скоро весь лагерь будет провожать Великого герцога Малву, племянника и наследника короля, опытного и храброго военачальника, потомка славных предков. И только это краткое время есть у меня для того, чтобы оплакать человека. Властного, порой беспощадного, но готового нести ответ за своих людей. Прямого и честного, однако окончившего свои дни без единого друга, которому он бы верил вполне. Очернённого клеветой и погибшего так, как подобает воину, с оружием в руках.

Миро молчит, как и я.

Завещание Малвы должны огласить перед строем в полдень. С утра меня ждёт долгий разговор с Альда. Книжники вроде него редко вмешиваются в повседневные дела, но именно к ним обращаются, чтобы подтвердить чьё-то происхождение, наследственные и прочие притязания. Ещё весомее было бы мнение Архивариуса, но я не знаю, где он сейчас. Альда способен убедить своим словом кого угодно, если он сам в него верит, но сможет ли этот робкий и боящийся людей книжник сказать речь перед толпой? Я решаю отыскать и уговорить его.

К моему удивлению, он соглашается, пусть и после долгих колебаний. Я под руку веду Альда к собравшимся воинам, поскольку колени у него подгибаются, но, взглянув на тех, кто ожидает его суждения, он внезапно выпрямляется и начинает говорить голосом не очень громким, но глубоким и внятным. Невольно я обращаюсь в слух, ловя каждое его слово.

«Миро Тэка — потомок достойного рода, идущего от того, кто пожертвовал собой ради Павии. Никто не осмелился бы умалить военные заслуги его отца. В его жилах течёт кровь наших старых королей и йортунских владетелей древности».

(Между прочим, если верна хотя бы половина того, что я читал о нынешних вождях йортунов, то это — чистая правда).

«Сам покойный Архивариус признал его лучшим из наследников. Но Миро не захотел оспаривать власть того, кто был назначен последней волей короля и за кем пошли люди. Более того, он участвовал в побеге Великого герцога, когда тот был подло заключён под арест. Неоценимы и другие услуги, оказанные им герцогу Малве. После кончины Руфа Миро взял на себя оборону замка и прорвался оттуда, воссоединившись с остальными войсками. Свой дар командира и отвагу воина он проявил и в других сражениях, и нет ни в нашем лагере, ни в лагере противника, ни одного человека, который бы его не знал. Пусть Миро совсем ещё молод, но эта беда не навсегда, в отличие от старости. Оплакивая Великого герцога юга, порадуемся же тому, что он мог назначить достойного наследника! Присягнём Миро Тэка и поклянёмся ему в верности. Если уж он не стоит верности, то ничто в мире её не стоит».

Слова Альда точны и просты, и не мне одному сейчас кажется, что перед строем стоит не застенчивый немолодой человек, а воплощённое слово. Никто не решается его прервать, даже возгласами одобрения. Потом раздаётся дружное:

— Клянёмся! Клянёмся славными предками, своей второй природой и своим оружием!

Это даже несколько бòльше того, что требуется от приносящих присягу. Второй природой клянутся лишь в исключительных случаях.

Речь Альда развеяла уныние в войске, которого я опасался более всего. Миро, как и Малва до него, занимал всех, способных держать оружие, каждодневными упражнениями. Однако нам предстояло провести ещё немало дней в тревожном ожидании того, чтобы поветрие, наконец, закончилось, и мы могли снова встретить врага лицом к лицу. Когда новая луна уже набрала силу, болезнь, по всем известиям, пошла на спад, и войско начало готовится к выступлению. Разведчики доносили, что то же делает и Атка. Новых горячечных у нас не появлялось. Выздоравливающих я собирался оставить в замке на попечении слуг, поскольку эта хворь нередко возвращается, а зараза в переболевшем может затаиться надолго. Мои девки были здоровы, и мы брали их с собой в поход, тем более что раненых могло сильно прибавиться.

В день накануне выступления лагерь окружила беспорядочная толпа крестьян, вооружённых топорами, вилами и просто дубьём. Выйдя к ним, мы с Миро обнаружили, что они настроены не враждебно, хотя и воинственно. Иных я даже знал, и они поздоровались со мной. Мужланы собирались присоединиться к нам, чтобы отогнать войну подальше от своих земель. Наша свара принесла им мор и голод, а иных лишила крова. По совести говоря, на их месте я был бы куда более ожесточён, тем более что крестьянские налоги росли и в последний раз были повышены уже при Сулве. Мои дед и отец ухитрялись распределить это бремя так, чтобы оно было посильным. Их поносили все — крестьяне, ремесленники, купцы, а порой, при уплате налога на роскошь, особенно за урготские товары — и благородные. Однако мало кому приходилось их проклинать, оказавшись полностью разорённым и по уши в долгах. Заведённый при отце порядок сохранялся довольно долго, но потом стал рушиться. Я ожидал, что терпение у мужланов кончится раньше, чем у благородных, но смерть короля подтолкнула последних к волнениям. Павия бòльше века не знала крестьянских бунтов, хотя они случались даже в богатом Урготе — там цеха добились себе значительных привилегий, и вся тяжесть налогов легла на прочих простолюдинов.

— Что нам делать? — тихо спросил у меня Миро.

Я пожал плечами:

— Выдать продовольствие, благо, в замке его сейчас достаточно, а совсем оборванным — одежду. Назначить самых бойких командирами и показать им, как поддерживать хоть какой-то порядок. Хлопот от них будет не меньше, чем пользы, но когда начинается извержение, бессмысленно пытаться остановить лаву.

Выход мы отложили на день, чтобы обучить эту толпу простолюдинов хотя бы действовать по приказу. Я заметил среди них того самого дюжего парня, с которым переругивался, прогоняя крестьян, поселившихся возле Сорена. Он лихо ухмыльнулся:

— Топором я не только избу могу срубить, господин.

— Как тебя зовут? — сказал я.

— Прин.

— Сделай, Прин, топорище подлиннее, и насади топор покрепче. В бою пригодится.

— Так точно! — гаркнул он. Как ни неловко это было сказано, парень ответил как воин, а не как слуга.

Наконец, мы выступили, и с небòльшими передышками шли на север до самого наступления темноты. На одном из привалов я увидел, что рядом со мной кружит галка. Я сразу понял, что это значит, поскольку уже давно с тревогой ожидал известий из столицы. Дани летел сюда, ни разу не обернувшись по дороге, и превращать его в человека мне пришлось самому. Он был совсем слаб и не держался на ногах. В обозе оказалась пустая подвода. Я попытался подсадить мальчишку на неё, но на деле мне пришлось просто приподнять его и уложить туда. Я сел рядом. Парнишка, наконец, отдышался, но сначала из его рта вырывались лишь хриплые и невнятные звуки. Когда же к нему вернулся дар речи, я услышал то, что меня не на шутку встревожило. Я давно догадывался, что Оллин Кори пытается воровать чужую силу и жизнь, наделяя ими тех, кто согласился ему служить. Дани подтвердил это. Но каждое такое колдовство требовало принесения жертв и сложного обряда. Парень мало что видел, хотя несколько раз застал момент, когда выносили тела и человеческую требушину. Тем не менее, сейчас при рассказе его била дрожь, а тёмные волосы липли к мокрому лбу.

Однако в последние дни Кори не раз заводил речь о том, что скоро найдёт способ делать подобное со многими людьми сразу и похищать у подвластных силу на расстоянии. Это казалось мне совершенно невероятным — во всяком случае, на длительный срок. Но всё же Дани был прав, когда, услышав такое, сразу же полетел ко мне с известиями.

Я уложил мальчика спать на той же подводе, накрыв его овчиной, и он продремал до вечера следующего дня. Проснувшись, Дани первым делом спросил о том, какие сражения случились без него, и кто из его товарищей жив, а кто убит. Кажется, он чувствовал себя виноватым за то, что всё пропустил. Я не знал, как объяснить парню, что ему пришлось быть отважнее, чем любому из его друзей. Воину легче поддержать в себе храбрость, сражаясь плечом к плечу с соратниками, смерть обычно приходит к нему без промедления, не собираясь долго его мучить, а раненому и его бессилию порой сочувствуют даже взявшие его в плен. Дани в столице угрожало куда худшее, и всё же он не отказался от задания, не выдал себя и доставил именно те сведения, которые были для меня новостью. Весьма загадочной новостью.

К вечеру второго дня похода мы сблизились с войском Атки на расстояние пяти полётов стрелы. Разведчики уже принесли Миро неутешительные известия о том, что из столицы к маршалу пришло очередное пополнение. Поэтому мы не стали вступать в бой в тот же день, а выжидали, пытаясь понять, каковы силы противника. Атка выбрал ту же тактику, поскольку вряд ли точно знал, насколько мы пострадали от поветрия, да и присутствие в нашем войске вооружённых простолюдинов не могло его не удивлять.

Ближе к вечеру Миро, отдав все необходимые распоряжения, куда-то исчез. Бòльше всех прочих волновался по этому поводу граф Вилькен, опытный тысячник, которому предстояло командовать нашим левым флангом, хотя он и понимал, что последние приказания всё равно получит уже перед боем.

— Не наседайте на Миро, когда он вернётся, — тихо сказал я ему. — Нашему новому командующему сейчас и без того приходится быть старше любого из нас.

Миро появился к полуночи, в волосах его запутались соломинки, а один из наших волков, втянув носом его запах, слегка усмехнулся, но промолчал. Похоже, мимолётные увлечения были у мальчика не в одной здешней деревне.

Армии встретились посреди широкого поля. И Миро, и Атка начали выстраивать войска ещё затемно. Миро надеялся решить дело ударом нашего правого фланга, поэтому укрепил его сильнее всего, и сам собирался находиться там же. Чтобы его намерения оказались не столь очевидны, левым флангом он поставил командовать графа Вилькена, заслуги которого были хорошо известны противнику. Перед графом стояла задача удержать врага на месте как можно дольше, и это тоже требовало твёрдости и умения. Крестьяне должны были идти в середине, перед рядами наших регулярных войск. Так обычно располагали не слишком надёжные или просто неопытные части, чтобы у них не было соблазна отступить. Позади же были построены воины под командованием верных и знающих людей, хотя их и было чуть меньше, чем на флангах.

С рассветом лучники начали стрельбу. Они стояли под защитой нескольких первых линий воинов, но у нас — слева и справа, а у Атки — по центру. Однако иные из них добивали даже до последнего ряда правого фланга, где находились мы с Миро. Не выдержав града стрел, обе армии начали очень быстро сближаться, почти бежать друг на друга. И нам, и Атке удалось при этом не сломать строй, однако войска сильно растянулись. Одни лишь крестьяне стояли довольно плотно, по деревенской привычке чувствуя себя увереннее в толпе. Когда между первыми рядами противников осталось шагов двадцать, уже бесполезные лучники стали отходить к обозу, поскольку никому не хотелось их терять. Шагов за пять до сближения воины из задних рядов заполнили прогалы в первом, а затем и во втором, и мы начали атаку. Левый фланг Атки заметно отступил назад, но они ещё держались.

В центре тем временем части Атки всей силой ударили по крестьянам. Те почти не пострадали от стрел, поскольку лучники целились в задние ряды, считая, что мужланы и без того будут лёгкой добычей. Они оказались не вполне правы. Какой-то смышлёный и умеющий слушать разумные советы вожак поставил в первом ряду дюжих мужиков с топорами, которые, по всему судя, привыкли зарабатывать на хлеб как плотники или лесорубы. Второй ряд просунул между ними длинные вилы и рогатины. Крестьяне сопротивлялись неплохо до тех пор, пока по цепочке не был передан приказ Атки, и враги, стоявшие перед ними, не начали превращаться в волков и медведей. Ближе к нам на противников шёл, рыча, тяжеловесный гривастый лев. Этого мужланы уже не выдержали. Кто-то пытался спрятаться в задних рядах, и началась ужасная давка, люди падали и не поднимались бòльше. Кто-то метался вдоль строя, превращаясь в лёгкую добычу для когтей и палашей. Но человек двадцать, по бòльшей части с рогатинами, встроились в первый ряд наших регулярных частей и пошли вперёд вместе с ними. Действовали они почти так же слаженно, как и обученные воины. По всей видимости, им и до этого приходилось заниматься запретной для простолюдинов охотой на крупного зверя.

Центр ещё держался, хотя бòльшую часть воинов из первого ряда уже сменили их товарищи. Но тут части с левого фланга Атки, уходя от нас, рванулись туда же. Миро обсуждал на совете возможность такого хода сражения. Сейчас одним коротким приказом он развернул войска, чтобы не допустить прорыва в центре, и поспешил туда сам. Наш правый фланг готовился к атаке, воины в задних рядах были так же сильны, как и передовые, но стояли они более разреженно, и мало кто успевал за бегущим Миро. Даже я заметно отставал от него. Те, кто мог, стали оборачиваться в самых быстроногих зверей, и вот уже за Миро неслась стая волков и борзых, сзади бежала парочка вепрей и медведей, а вровень с мальчиком, прикрывая его слева, скакал огромный лось.

Мы успели к моменту, когда противники уже домолачивали наши последние ряды, и усталые воины расступились, пропуская нас к врагу, тоже изрядно потрёпанному.

Люди Атки не ожидали такого напора, и мы начали теснить их, а затем и гнать, ступая по телам убитых и раненых, по обломкам щитов с клочками кожи. Мне, чтобы достать палашом противника, пришлось перепрыгнуть через тушу умирающего льва. Строя уже не было, и многие оборотни сцеплялись один на один, не в силах удержать неистовства своей природы.

Вилькен, который до этого держал оборону, ударил по противнику на своём фланге, и вся армия врага, огрызаясь, начала отступать. Миро шёл впереди войск. Свед, раньше сопровождавший его бок о бок, забежал вперёд, и я увидел, как его окружает стая волков. Несколько зверей уже упали с раздробленным черепом под его копытами. Он мог бы одолеть и всех, не будь так измотан сейчас бегом и наступлением. Чувствуя, как слабеет мой друг, я начал пробиваться к нему. Двое волков вцепились в него сзади, третий повис на груди. Я перерубил врагу позвонки палашом, но всё было кончено. Жизнь ушла из Сведа с потоком горячей крови, передо мной лежал уже не лось, а друг в привычном мне первом облике. Смерть ещё не успела оледенить его лицо, и я понимал, что последний раз вижу его таким, полным отваги и готовности отстоять тех, кто ему дорог.

Я плохо помню конец сражения — ярость застила мне глаза. Миро приказал не преследовать врага дальше, поскольку он опасался, что армия слишком растянется. Но даже тогда мне с трудом удалось остановиться.

Я стоял возле бòльшого шатра, который поставили лекари. Бòльше всего мне хотелось выманить у хранителя ключ от сундука с маковым настоем. Или просто грохнуть ящик о землю, разбив бутыль, и, лакая как собака, напиться того, что вытечет из щелей. Но я знал, что скоро принесут раненых, и будет нужна моя помощь. Из шатра до меня донеслись голоса Лаури и Альда, и я, пошатываясь, зашёл туда.

В своих ожиданиях я оказался прав. Никогда ещё мне не приходилось видеть столько умирающих или безнадёжно покалеченных людей — с рёбрами, сломанными так, что каждый вдох причинял мучения, с отрубленными ногами или с ногами, размозжёнными настолько сильно, что их всё равно приходилось отнимать, с разбитой в осколки челюстью, выпущенными кишками, перебитым хребтом, с вытекшим глазом и раной, проникающей дальше, глубоко в мозг. Мне приходилось лечить простолюдинов, но на войне до этого я имел дело с благородными, а, значит, по бòльшей части с оборотнями. Те из них, кто успел после ранения принять свой второй облик, по бòльшей части нуждались для лечения только в заботе и покое. Тех, кто сразу же впал в беспамятство, приносили сюда, и ими занимался я, уже не скрывая своего умения управлять их превращениями. Обращённым слишком поздно грозила потеря кисти или ступни, долгая болезнь, но почти никогда — смерть. Остальным благородным и простолюдинам мне приходилось отрубать или отпиливать изувеченные руки и ноги, соединять сломанные кости, полагаясь на то, что они срастутся, обрабатывать и зашивать раны, надеясь, что они заживут без гниения омертвевших тканей, заражающего здоровые.

По счастью, у нас были запасы макового настоя и хлебного вина. Но всё равно я слышал, как бойцы, прошедшие множество сражений, стоявшие, несмотря на тяжёлые раны, против нескольких врагов, кричали от боли — или плакали, когда сил кричать у них уже не оставалось.

Чтобы лекари не отвлекались по мелочам, я поставил потаскушек им служить — кипятить воду, резать ткань для перевязок, обливать хлебным вином и обжигать их орудия. Но всё же все мы были заняты так, что разогнуться не могли. Лаури, уже не в первый раз помогавшая мне, была сущим кладом. Пускай девочка по деревенской привычке порой сбивалась с «вы» на «ты» и употребляла простонародные словечки. Но выучка в монастыре и у Альда не прошла даром, и она с полуслова понимала, что от неё нужно, хотя мне часто не хватало сил быть обстоятельным и вежливым. «Окуни полотно в крахмал», — командовал я, собираясь наложить тугую повязку. — «Подержи лампу». «Очисти новый нож огнём», — когда предыдущий тупился или ломался. «Постарайся напоить его настоем», — это непросто, когда у раненого лицо разрублено ударом палаша. Лаури не смущало даже то, что ей приходится работать вместе со шлюхами — девочка хорошо знала, что, обернись всё иначе, она могла бы оказаться на их месте.

Ближе к утру принесли Прина. Правая рука до локтя у него была отрублена ударом палаша — обычная рана для защитника, не для беглеца, два ребра сломаны. Кровь остановилась у него сама, но он долго пролежал без памяти. Я обработал культю и наложил повязку на грудь, Лаури напоила его тёплым. Парень пришёл в себя и, узнав меня, попытался улыбнуться.

Проклятый мой язык! Я ведь хорошо знаю, что даже невольно сказанное мной нередко исполняется, порой — дословно. Зачем когда-то, переругиваясь с крестьянами, я обвинил их в безрукости? Прин был здоров и силён, твёрдо знал, что всегда сможет прокормиться работой, а теперь останется беспомощным калекой.

Рассвело. Поле боя снова обошли, и доложили, что живых там бòльше не осталось. Из шатра вынесли умерших за ночь, и в нём сразу стало намного просторнее. Самые счастливые из раненых уснули или впали в забытьё. Я знал, что за ними будет кому приглядеть. Бòльшинство моих потаскушек были девчонками на удивление заботливыми и жалостливыми, хотя я удивлялся, как они вообще могут теперь смотреть на мужчин. Все, кроме двоих, отличались ещё, конечно, редкой бестолковостью, но мы с Варли и Лаури уже успели кое-что им вдолбить.

Я выбрался на воздух, чувствуя, что силы совсем оставили меня. Я не видел вокруг ничего, кроме горестей, пагубных ошибок, неотвратимых бед. «Владычица», — взмолился я. — «почему я замечаю столько бездумного, не сомневающегося в себе зла, столько бодро следующей в пропасть опрометчивости, столько слабости, прикрытой у кого наглостью, у кого угодливостью? Почему другие уверенно идут вперёд, не обращая внимания на препятствия по дороге, и ничто не мешает им жить благополучно? Почему самых лучших, самых даровитых, самых отважных я застаю в момент их гибели, отчаянья, горя и бессилия? За что мне эта жизнь, зачем я в этой жизни?»

Было ли это помрачением от усталости или чем-то ещё, но я услышал тихий девический голос:

— Тот, кто не знал своей и чужой слабости, страшен, Шади. Посмотри на Сулву — он привык быть победителем, пошёл на всё, чтобы не потерпеть поражения, и теперь пляшет под дудку безумца Оллина. Ты мог умереть ещё младенцем и выжил лишь потому, что нужен здесь. Шади, не заставляй меня поверить, что тебе нет места в этом мире, что ты не можешь быть в нём любящим, любимым, счастливым…»

Я обернулся. За спиной у меня стояла Лаури, держа в руках кружку с отваром:

— Отец просил напоить вас этим и отвести спать.

— А если кому-то станет хуже?

— Мы присмотрим за всеми, Шади. Идите, на вас лица нет.

Я покорно выпил отвар, доплёлся до ближайшего шатра и уснул там, подстелив под бок собственную куртку. Перед тем, как провалиться в долгое забытьё, я невольно спросил себя: «Ты бывал любимым, Шади, ты бывал любящим. Но счастливым?..» Ответа не было, я уже засыпал.

Не только потери противника, но и наши собственные были велики, и ни Миро, ни я не сомневались, что через несколько дней Атка даст ещё одно сражение, надеясь, что удача окажется на его стороне. Он стоял не очень далеко от нас, но сутки спустя разведчики донесли нам, что маршал сворачивает лагерь. Мы все были в недоумении, но вскоре известия о том, что случилось, дошли и до нас.

Под предлогом помощи Атке Сулва снял части с нашей границы с Урготом. Тем временем урготцы, как я и ожидал, завершили войну с Изеном если и не полной победой, то заключив довольно выгодный для себя договор. Это могло бы случиться и раньше, но изенийцы — непревзойдённые мореходы, и всегда могут перебросить подкрепление по воде, что связывают с особым видом магии. Впрочем, их умение в любую пору суток точно определить время объясняется искусностью в исчислении. Мне случалось разбираться в изенийских трактатах, посвящённых этой теме. Изенийский «дом иглы», позволяющий всегда понять, где располагается юг, сейчас тоже умеют построить и в других землях. Магией его считают лишь потому, что игла теряет направление в тех местностях Павии, где находятся залежи железной руды, и на северных землях йортунов. Но вот способность изенийцев пройти сквозь туман, усмирить бурю или, наоборот, вызвать её, поистине поразительна. Урготцы, по моим сведениям, потеряли во время штормов немало кораблей с войсками, и сейчас их можно было бы считать не столь уж сильным противником — не будь мы ещё более ослаблены междуусобицей. Так что случилось то, чего можно было бы ожидать — войска соседей пересекли незащищённую границу и пошли на Вилагол. Сулва объявил, что не сможет оборонить столицу, и перебрасывает войска в Лимдан, через который идёт дорога в земли йортунов. Не знаю, что произошло, но Атка отослал человека Сулвы, и направился к Вилаголу, надеясь его отстоять, хотя многие покинули его войско, присоединившись к идущим на Лимдан.

Ни у кого не было сомнений в том, что нам тоже следует защищать столицу, и было решено, что мы выдвигаемся на следующий день, с самого утра. Все понимали, что надеяться на победу особенно не приходится, и всё же наше войско воспрянуло духом и взбодрилось. Война с чужаками была делом нелёгким, но привычным и понятным, не то, что свара между своими. И до чего же мне горько было, что это известие не пришло на несколько дней раньше. Каждый, кто пал на поле боя, и у нас, и у Атки, оказался бы так нужен в Вилаголе. И Свед был бы сейчас жив. Сулва почти наверняка тайком договорился с урготцами о том, что их пропустит — и уж не подгадал ли он сроки так, чтобы на сцену вышли те, кому даст силу Кори, а всех прочих в живых осталось поменьше? Они дожидались, чтобы мы перебили друг друга, а теперь будут ждать, когда Ургот перебьёт оставшихся.

Оставить раненых нам было негде, поэтому я поспешил устроить их так, чтобы дорога принесла им поменьше вреда. Юный Исти, совёнок, лежал в отдельном шатре под надзором Лаури. У него было много глубоких ран, и они плохо заживали, так что мне приходилось всё время держать его во втором облике, лишь изредка превращая в человека. Увы, даже этого краткого времени хватало, чтобы ему опять становилось хуже. Будь здесь кто-то из его родни, я мог бы дать ему немного сил заклинанием крови, но Исти и его отец сражались в войске Атки. Парень долго держался на своей позиции, оставшись последним, и у наших воинов это не могло не вызвать уважения. Кажется, они привели меня к нему, чтобы остановить кровь. Я плохо запомнил, как всё происходило, поскольку был не вполне в себе. Мы ещё не совсем ожесточились друг к другу, но случись ещё два-три сражения — и этого не пришлось бы ждать.

Возле шатра переминался с ноги на ногу почтенный граф Крум. Я уже привык к тому, что кто-нибудь из воинов приходит сюда, чтобы осведомиться о состоянии Исти. Люди склонны заботиться о тех, к кому они хоть раз проявили сострадание. Но Крум дежурил тут едва ли не постоянно. Я внимательно пригляделся к линиям его крови, подошёл к нему и тихонько сказал:

— Граф, если когда-то вам хватило отваги обрюхатить чужую жену, имейте сейчас смелость признаться и помочь вашему внуку.

На его красивом, по-мужски грубоватом лице появилось ошалелое выражение мальчика, которому объяснили, что ему дарят не деревянную игрушку, а настоящую маленькую лошадку.

— Но я думал, что только законные…

— Ах, сир, какое значение это имеет для магии.

— Шади, конечно я согласен, скорее же, скорее. Исти единственный сын у моей Майно, она не переживёт…

Люди странно устроены. Они нередко охладевают к законной жене, даже выбранной по взаимному желанию, и порой безразличны к детям от этого брака. Но бывает и так, что связь, казавшаяся случайной, приковывает чьё-то сердце на всю жизнь.

Мы входим в шатёр, я произношу над мальчиком нужное заклинание и граф, как полагается, троекратно подтверждает своё согласие. Лаури следит за нами с немым вниманием. Втроём мы наблюдаем, как лицо Исти розовеет. Его лоб под рыжевато-пепельными кудрями покрывается капельками пота и раны начинают понемногу затягиваться. Исти приходит в себя и смотрит на графа долгим немигающим взглядом зелёных глаз. Тот шепчет ему что-то успокаивающее.

Круму очень хотелось выразить мне свою признательность, но я со всей возможной вежливостью отослал его, поскольку теперь мне надо было подумать. Его наивный вопрос, по совести говоря, меня озадачил. В обряде заклинания крови, части магии рода, согласие на передачу силы действительно могли дать родные по крови. Но дело в том, что, захоти этого признанный дед Исти по матери, обряд бы тоже состоялся. Точно так же он был бы успешен для Альда и Лаури, хотя зачата девочка была не от него.

Я вспоминаю то, что знал о давних временах, временах задолго до Великого Единения. У нас бытовало рабство, но и тогда оно было иным, чем, скажем у изенийцев. Потомок раба или пленник, или тот, кто вовремя не вернул долга, поступал под начало старшего в роду почти на тех же правах, что его неженатый сын или его внук. Можно сказать и иначе — власть отца над детьми была едва ли не безграничной, почти как над рабами. В Павии до сих пор не отменили закон, по которому отец мог убить собственного сына. Другое дело, что он, по сути, не действовал, поскольку не было поводов его применять. Случалось всякое, но на убийство по умыслу оказался способен лишь выродок Кори. Но даже докажи я, что Аддо был отравлен отцом, тот не понёс бы наказания. Вот матерей, особенно простолюдинок, порой казнили за то, что они уморили новорожденного. Так часто поступают с детьми, зачатыми от благородных, поскольку не знают, чего от них ожидать. Мать Лаури была, в сущности, добра к ней, и девочка могла бы при своей смекалке благополучно вырасти у неё в деревне, не окажись глава семейства грубой скотиной.

Крум ещё крепок. Смерть внука и горе незаконной дочери сократили бы его жизнь куда бòльше, чем проведённый мной обряд. Однако мне полагалось трижды испросить его согласия, поскольку он был старшим в роду. У младших его тоже обычно спрашивают, но лишь из учтивости. Заклинание крови оказалось бы действительным и без того. Но даже в этом случае стараются не отбирать слишком много.

Ещё до того, как Единение непроходимой чертой отделило простолюдинов от благородных, потомки рабов стали крестьянами, зависимыми от своего хозяина. Таких среди мужланов сейчас более половины. В нынешнее время им тоже полагается платить королевские налоги. Меньше, чем свободным, но это для них труднее, поскольку они связаны ещё и различными повинностями и обязательствами своему господину. В иных наших правилах сохранились следы прежнего порядка. Жители других стран часто удивляются тому, что подвластный господину крестьянин не может жениться без его разрешения и должен перед свадьбой оставить его наедине со своей невестой. Они видят в этом обычае тайный разврат, на деле же всё куда проще. Если благородный бесстыден и распущен, у него есть множество других способов, чтобы принудить крестьянку с собой сожительствовать. Просто младший никогда не смел жениться без позволения главы своего рода.

Когда-то была известна разновидность заклинания крови, позволяющая брать силу у младших без их ведома и согласия, в том числе и на расстоянии. Даже в те давние времена ею старались не злоупотреблять, используя лишь в том случае, когда оставшиеся дома дети и внуки были здоровы и многочисленны. Странное дело, пытаясь разгадать намерения Кори, мы с Альда вспомнили множество трактатов, написанных рукой лиходеев и чернокнижников, а нужное мне содержалось в таком почтенном фолианте, как «Пути исцеления». В который раз я убеждаюсь, что одно и то же снадобье может быть и ядом, и лекарством в зависимости не только от количества, но и от того, с какой целью его применяют. Полагаю, это заклятье можно изменить так, чтобы его действие распространялось на всех, подвластных господину. А почти у всех благородных есть зависимые от них крестьяне. Даже те, кто пошёл за Сулвой и Кори, вряд ли захотят стать непобедимыми, высасывая силу и жизнь своих детей. Да их и ненадолго хватит. А вот использовать подвластных им людей согласятся многие. Оллин, конечно, не так силён в магических знаниях, как он полагает, и добился многого, лишь безжалостно растрачивая чужие жизни. Не будь он так самонадеян, он бы ни за что не отпустил Альда, потому что понял бы, что к нему в руки попал книжник, которому он в подмётки не годится. Если Кори набрёл на эту мысль, то где-то четверть луны ему понадобиться на то, чтобы понять, в какой книге искать нужное заклинание. Ещё столько же или даже половина луны — чтобы изменить его подобающим образом и добиться, чтобы оно работало постоянно. Ведь раненым помощь нужна лишь на определённый срок, а им придётся прибегать к этому средству всё время, как привыкшему к маковому настою.

А это означает, что действовать мне нужно немедленно. Единственная доступная и полная копия «Путей исцеления» находилась в той обители урготских монахов, куда Альда в своё время отослал Лаури. Выписки из этой книги обычно использовали при обучении новичков, поскольку она была проста и понятна, хотя и написана старинным языком. Поэтому я не сомневался, что Лаури было велено её прочитать, и если я сколько-нибудь знал Альда — прочитать от корки до корки.

Я возвращаюсь в шатёр. Исти снова принял свой второй облик, уже собственными силами. Девушка занимается уборкой. Я спрашиваю у неё про фолиант. «Да, я читала его там», — отвечает она и неожиданно, замявшись, опускает голову.

— Что случилось, Лаури?

— Оооох. Я вспомнила, что когда приехал отец, я разволновалась так, что даже не стала убирать рукопись на место, просто поставила на ближайшую полку. А потом сразу начала собираться в дорогу и так её и не вернула.

Девушку приучили с почтением относиться к книгам и книжным собраниям, и сейчас ей казалось, что она совершила ужасную провинность.

— Ах, Лаури, похоже у вас с отцом есть общая семейная черта. Даже если вы делаете что-то неподобающее, оно может обернуться во благо. Скажи мне, куда ты её убрала?

— Там были фолианты и выписки о войнах Изена и Ургота.

— Это ведь другая комната, так?

— Да. «Пути исцеления» стояли там, где было совсем темно, и я сумела найти эту книгу только с лампой. А в той комнате было окно, и я могла читать рядом с ним.

— Мне надо срочно уехать, Лаури. Позаботься об Исти — ему нужен хороший уход. И пригляди за другими ранеными. Я присоединюсь к армии по дороге.

— Я не знаю, что вы задумали, но возвращайтесь скорее, Шади. Вы нам всем очень нужны.

Я взял коня и поехал, не останавливаясь на ночлег, поскольку хотел к следующему утру быть уже возле монастыря. За прошедшие луны я часто пребывал в унынии, но впервые испытывал такой страх. Архивариус был прав, когда видел главную опасность не в нашей смуте и не в войне с Урготом, а в замыслах Кори. Как ни ужасна сумятица в государстве, как ни много жизней она губит, рано или поздно кто-то побеждает, выжившие примиряются с его победой, а для внуков проигравших и победителей произошедшее становится просто семейным преданием. Внешний враг может отнять часть земель и разорить страну, но редко стремится присоединить её, поскольку в каждой стране — свой уклад, сложившийся за долгие века. Даже он поставит в ней послушного правителя, тому придётся с этим считаться. Но когда твоя собственная страна собирается навсегда стать позором для себя и ужасом для всех вокруг, это поистине невыносимо. И ведь немало тех, кто сочтёт это подходящим, даже хорошим выходом из нашего положения.

Те, кто обладает двойной природой, уже наделены силами и дарами, которых нет у всех прочих, отчего многие не считают нас людьми. Но мы платим за дарованное как и положено — службой, пусть даже она не слишком обычна. Оллин же собирается взять, ничего не отдавая взамен — а это всегда означало, что расплачиваться будут другие. Да, благородное сословие живёт трудом простолюдинов, поскольку, чтобы воспитать воина, требуются упражнения и досуг. А чтобы вырастить ребёнка с двойной природой, нужны забота и внимание. Да, когда идёт война, мы порой отбираем у крестьян столько, что они едва могут как-то протянуть до нового урожая. Так просто сделать последний шаг, так легко решить, что разница невелика, и отбирать уже саму жизнь и волю к ней. Крестьянский век и без того обычно короток. Когда наваливается поветрие или голодный год, они мрут как мухи, но при этом становятся взрослыми, заводят семью и плодятся гораздо быстрее благородных. Но как забыть, что когда-то наши предки отважились на Единение именно ради того, чтобы защитить страну, а, значит, и этих людей тоже? Для меня тут проходит граница, которую нельзя переступать. Многие хвалят старину, но со времён Орена и Зуля жизнь стала заметно легче, а ноша крестьян — несколько меньше. В том числе и благодаря труду и изобретательности простолюдинов. Однако если Павия пойдёт за Кори, в ней вечно будут править бедность и уныние.

В этих раздумьях я ехал по дороге остаток дня и всю ночь, обращая внимание только на встречных, которых было мало, и спешиваясь лишь затем, чтобы дать коню отдых. Ещё до восхода я понял, что почти у цели. В воздухе витали, замысловато переплетаясь друг с другом, струйки нежных запахов, а вдоль дороги белели в сумерках цветы. В эту раннюю весну все они расцвели сразу — вишни, сливы, яблони и абрикосы. Как только солнце немного обогрело деревья, пчёлы вылетели на них собирать свой первый мёд и пыльцу.

Золотая пчела с обножками пыльцы на задних ногах — символ павийских свидетелей Творения. Почти все здешние монастыри держат свои ульи. Это даёт неплохой доход, а занятие пасечника не считается зазорным даже для поселившихся здесь пожилых благородных. Не только монахи, но и местные крестьяне разводят вокруг обителей сады, поскольку урожай в этих местах почти всегда хорош.

У изображения пчелы есть ещё одно значение. Как пчёлы по малым каплям собирают мёд, так собирают монахи древние летописи, трактаты об исчислениях и наблюдениях за звёздами, бестиарии — в надежде увидеть в этом мире присутствие Того, кто его сотворил. Я не очень верю в конечный успех этого дела, поскольку такого рода вещи либо очевидны сразу, либо не будут очевидны никогда. Однако же если в нашей жизни появится что-то новое, способное сделать её достойней для сильных и легче для слабых, в этом будет немалая заслуга подобных людей. Мало кого, как меня, толкает к познанию мира простое любопытство. А вот желание понять, есть ли в этом мире хоть какой-то смысл и порядок, подвигает к действию многих.

Я добрался до стены монастыря, спрятал коня, перелез через невысокую ограду и спрятался за деревьями, ожидая, когда здешний настоятель начнёт обходить свои владения.

— Ах! Шади, откуда вы взялись?

Я прикладываю палец к губам. Крепкий жилистый старик глядит на меня с деланным недоумением, но по глазам видно, что он посмеивается про себя. Я не раз бывал здесь — и ради монастырского собрания книг, и по поручениям Архивариуса, так что какого рода заботы могли привести меня сюда, Колен отчасти понимает.

— Не было ли у вас в последнее время незваных гостей?

— Пожаловали вчера, от сира Оллина Кори. Весь вечер искали «Пути исцеления». Собирались сегодня перерыть все комнаты, но пока не встали.

— Какое совпадение. Мне тоже нужна эта книга. Можно, я её позаимствую?

— Значит, я был прав, когда не слишком усердствовал, помогая им в поисках. Книжка-то безвредная, но у этой змеи что угодно может стать ядом. Только непременно верните её потом.

Он поджимает губы. К монастырскому книжному собранию Колен относится благоговейно, и я со стыдом думаю о том, что собираюсь сделать.

— Я о многом бы спросил вас, Шади, но, боюсь, вам сейчас не до разговоров. Да и мне пора проверить, как раздают еду нуждающимся. В последнее время их слишком много.

— Хватит ли ваших запасов, Колен? Дурные времена могут затянуться.

— Что поделаешь, все мы — Его творения.

Настоятель удаляется. Провожая его глазами, я замечаю, что он уже изрядно отощал. Что ж, каждый следует своей природе, а те, кого она привела сюда, должны следовать своей вере. Впрочем, в нынешние дни решение Колена может спасти обитель от худших бед. Вера свидетелей Творения когда-то пришла к нам из Ургота, и об этом многие помнили. А теперь на нас оттуда идут войска. Монахи в такую пору могут стать жертвой общей вражды и подозрительности. Среди них есть, конечно, уроженцы Ургота, но и они обычно старики, поскольку это служение требует зрелости. Или калеки, неспособные выжить в мире за этими стенами.

Я тихонько крадусь в сторону книжного хранилища, благо, все монахи, как обычно, занимаются работами. Нужное мне окно — бòльшое, с настоящим, хотя и мутноватым, толстым стеклом. Повозившись с ножом, я открываю его снаружи, залезаю в комнату и прислушиваюсь, не ходит ли кто в соседней. Никого. Посланцы Оллина, очевидно, ещё спят.

Лаури сказала всё правильно. «Пути исцеления» действительно забыты в том шкафу, где размещены рукописи о войнах разных стран и воинском искусстве. Книга совсем старая, но на неё пошёл не папир, а выделанная телячья кожа, поэтому буквы до сих пор хорошо читаются. Я довольно быстро нахожу заклинание и убеждаюсь, что помнил верно — начало его написано на одной странице, а конец — на следующей. Мысленно пообещав себе, что закажу для монастыря ещё одну копию, хотя бы на папире, я вырезаю вторую страницу и кладу её за пазуху.

С фолиантом в руке я иду в другую, полутёмную комнату и ставлю его на место, туда, где находятся книги, посвящённые магии исцеления. Для того чтобы его исчезновение и последующее появление выглядели натуральнее, я запихиваю его поглубже.

Раздаются шаги по коридору, я быстро прохожу в комнату с окном, прячусь в нишу, почти целиком скрытую за одним из шкафов и прислушиваюсь к голосам. Это не прежние мордовороты. Оллин подобрал себе если не знающих, то, во всяком случае, грамотных подручных из благородных. Я слышу, как они уверенно читают заглавия — и древнепавийские тоже. Хотел бы я знать, сколько таких людей в Павии уже готовы служить Кори. Одно хорошо — я могу удостовериться, что настоятелю они не солгали и действительно ищут «Пути исцеления».

Кто-то из них начинает убеждать других, что нужной книги в их комнате точно нет, и направляется в мою, начав искать — вот невезение — со шкафа, прикрывающего нишу. Посапывая, он подбирается прямо к окну — и ко мне, и я думаю, что, засунув книгу слишком глубоко, явно перестарался. Я уже вижу его плечо, а потом в проёме показывается и склонённая голова. Сейчас он занят книгами, но скоро выпрямится и тогда…

Но тут из соседней комнаты раздаётся: «Вот она!», и он спешит туда. Все трое долго листают страницы, сверяясь с записями Оллина, потом начинается ругань по поводу вырезанного листа и выяснения того, что Кори с ними сделает (надо сказать, я узнаю много нового), потом они, наконец, решают спросить у настоятеля, где может храниться ещё одна копия. Когда все уходят, я спешу в оставленную ими комнату и убеждаюсь, что фолиант они не взяли, а только испортили ещё бòльше, вырезав даже не страницу, а часть листа точно по началу заклинания. Оно и неудивительно — книгу бы им настоятель вынести не дал, а перед Оллином надо было чем-то оправдаться. Поколебавшись немного, я забираю искалеченные «Пути исцеления» с собой, ухожу через окно, бегу через сад и перемахиваю ограду, хотя тяжёлый фолиант мне заметно мешает.

Выводя коня на дорогу, я слышу из-за стены выкрики и проклятья слуг Кори, посланных сопровождать эту компанию, но меня они не особо заботят. Мой скакун успел отдохнуть, хорошо поесть и даже напиться из ближайшего ручейка. И почему-то я полагаю, что ворота им откроют не слишком быстро.

К вечеру следующего дня я уже выехал на дорогу, ведущую к столице. Впереди поторапливал свою лошадь какой-то молодой парень, явно из благородных, хотя палаша при нём не было, только высовывалась из-за спины рукоять кинжала. Сложения он был более чем крепкого, и с подобной поспешностью рисковал запалить кобылку. Между тем, мы, по моим расчётам, должны были наутро нагнать Миро, и ему не было нужды так торопиться. Я пустил коня в галоп, чтобы догнать его и предупредить.

— Сир Шади!

— О! Рони, ты?

Парень действительно ехал из Вальтгода в столицу, поскольку последние известия дошли к ним едва ли не раньше, чем к нам, и был твёрдо намерен присоединиться к обороняющимся. Путь мы продолжали вместе, и вскоре остановились на ночлег, так как оба были изрядно вымотаны. И мне, и Рони нужно было, наконец, выспаться, и мы договорились, что будем сторожить, сменяя друг друга. Однако нам всё же хотелось поговорить перед сном.

— Ты что же, знал, кто я такой и молчал?

— Не. Олли сказал, после того, как стало известно о побеге, который вы устроили герцогу Малве.

— А он-то откуда знал?

— Он вас запомнил, когда они приезжали играть в столицу. Впрочем, Олли заявил, что догадался бы всё равно. «В Павии мало благородных настолько высокого происхождения, чтобы они могли себе позволить учтивость с бродячими актёрами» — так он сказал. Келни после этого сразу же завопил: «Вот! Теперь я знаю, как играть своего графа!»

Я улыбнулся. Неприметный на вид Келни, как и Олли, мог перевоплотиться в кого угодно. Иногда мне казалось, что у них всё-таки есть вторая природа, и порой я даже прикидывал, какой она могла бы быть.

— У них всё хорошо? Все здоровы?

— Да. И сборы для нынешних времён неплохие.

— А как шли дела у тебя?

Рони расцвёл от воспоминаний.

— Полный успех! Мне хлопали даже сильнее, чем на той, бòльшой пьесе. И вот эту клячу я купил, между прочим, на свои деньги.

Лошадка, на мой взгляд, заслуживала лучшего названия, особенно учитывая, что она уже несколько дней честно носила на себе этого медвежонка.

— Только отцу не говорите, где я пропадал.

— В какой он армии?

Парень посерьёзнел:

— Я ушёл из дома ещё до того, как началась вся эта заваруха, и даже не знаю, что с ним, и где он. Но не в Лимдане точно.

Назавтра к полудню мы догнали армию Миро, расположившуюся для привала, и я поручился за Рони, чтобы ему нашли хорошее оружие. К моему удивлению крестьяне, выжившие в последнем сражении, шли с ней. Миро сумел им втолковать, что драться на этот раз предстоит с обычными воинами, которые не могут обернуться в зверей, и мужланы заметно повеселели. После прошедшего это их уже не пугало. На время марша к столице выпивка была для всех запрещена, но они и без неё по вечерам горланили такое, что иные благородные мальчики из городских семей заливались краской, а я хохотал до колик. К этой пёстрой толпе с рогатинами и топорами по дороге присоединилось немало народу.

Наша регулярная армия тоже несколько выросла. Иные из благородных, которые ранее сочли за лучшее переждать смуту в своих имениях, решили дать отпор уготцам, и сейчас двигались на Вилагол с нами или с Аткой.

На одном из привалов Миро устроил состязания в стрельбе. Отличившихся в них мужланов было не так много, но некоторые оказались вполне хороши, и им отдали боевое оружие, оставшееся от убитых лучников. Во время грядущей обороны города нам нужны были любые руки, умеющие натянуть тетиву.

Не все раненые перенесли дорогу. Мы похоронили несколько человек. Но Исти выжил и даже несколько оправился, хотя его по-прежнему везли на подводе.

Когда нам оставался один небòльшой переход до Вилагола, разведчики вернулись с известием, что урготцы сейчас почти в такой же близости от столицы как наша армия. Какое-то время мы совещались, не следует ли оставить обоз и поспешить к городу налегке. Однако Атка уже сутки как был в столице, и враги, понимавшие, что им придётся штурмовать стены, везли с собой заготовки для осадных башен и других махин, что заметно замедляло их продвижение. В непосредственной близости Вилагола хорошего леса не было.

Мы всё-таки успели. Когда город можно было уже хорошо разглядеть, я заметил, что он укреплён лучше, чем я ожидал, и куда лучше, чем это можно было сделать за сутки. Стены были починены и подновлены, из бойниц торчали стрелы лучников, а самые отважные (или самые жадные) крестьяне поторапливали прочь от города свои повозки, на которых доставили сюда провизию.

— Кто успел подготовить город к обороне? — спросил я с удивлением.

— Как, Шади, ты ещё не знаешь? — отозвался Миро. — Стурин остался в столице и бòльшая часть гарнизона и жителей — тоже.

— Стурин остался в столице? Что же, они не поладили с Сулвой и Оллином?

— Похоже, что так.

Эта новость кажется мне не слишком правдоподобной, но если она верна, то это, скорее хорошо, чем плохо. Сейчас для нас важнее прогнать врага, чем решить, за кем будет власть.

Мы приближаемся к воротам, и самые нетерпеливые начинают в них колотить. Кто-то по ту сторону раздумывает, впустить ли нас, потом ворота начинают медленно подниматься, и армия в боевом порядке заходит в город. Даже крестьяне пытаются держать строй. Я замечаю, что у внутренних стен уже разводят костры под котлами для вара. Мы движемся по улице мимо воинов Атки. Рони бросается к немолодому человеку такого же крепкого сложения, как он сам:

— Отец!

Тот отстраняет его и сурово спрашивает:

— Ты был с ними?

Парень колеблется, не зная, правда или ложь бòльше разгневают его родителя. Я вмешиваюсь:

— Нет, сир! Рони охранял путников на южных дорогах. Я встретился с ним, когда он нанялся к странствующим актёрам. Могу засвидетельствовать, что если было необходимо защитить их от опасности, вёл он себя весьма достойно. И очень неплохо научился сражаться на кинжалах.

Занятие охранника не считается особо почётным, но оно вполне приемлемо для небогатых благородных. И в случае чего я и правда могу подтвердить, что видел Рони в деле.

Его отец глядит на нас с сомнением, но уже без гнева.

Тем временем, к воротам приближаются урготские войска, ведомые штатгальтером Роотом. Наши стрелки и простолюдины уже взбираются на стены, становясь туда, где людей всё ещё слишком мало. Кто-то из них тащит по лестнице ведро дымящегося вара, кто-то попросту кладёт себе за пазуху лежащие на земле булыжники.

Мы с Миро тоже поднимаемся наверх на галерею, чтобы разглядеть врагов. Сейчас в армии Роота можно увидеть и сосчитать уже каждого. Я прикидываю её силу: если во время марша всем казалось, что победить нам будет невозможно, то сейчас мне представляется, что это просто будет довольно трудно. Роот не мог привести много войска, и понадеялся, что ворота ему откроет предательство — вот только предателей было меньше, чем он полагал. Собравшимся в Вилаголе следовало бы дать ему бой в поле перед городом, тогда, пусть не с первого раза, у нас будут шансы их разгромить. Но для сражения надо согласовать действия командиров и перестроить армию, а времени на это у нас нет.

— Я иду к Атке, — тихо говорит мне Миро. — Он сейчас командует теми, кто обороняет вторые городские ворота. Не знаю, долго ли мы будем вести переговоры, и чем дело кончится. Имей в виду, мне сказали, что молодой Архивариус уже в городе.

— Они уверены?

— Разве Архивариуса можно с кем-то спутать?

Воины Роота тем временем уже почти закончили собирать две бòльшие, несколько выше наших стен, осадные башни. И подкатить их они явно собираются к нашим воротам, которые показались им уязвимее для осады. Прикрываясь щитами, его люди настилают на землю огромные доски — всё ближе и ближе к стене, хотя иные из них уже с криком падают на землю, корчась от пролитого на них вара или от нашедшей брешь стрелы. Махины на колёсах ставят на этот помост, и, прикрывшись ими, начинают толкать их к городу. Я прикидываю, сколько человек может там поместиться, и, поняв, что дела наши плохи, обнажаю свой палаш. Для находящихся в башне влезть на стены и захватить галерею, освободив путь остальным урготцам — дело довольно быстрое. Или прорваться вниз и открыть осаждающим ворота. Но я позабочусь о том, чтобы с нашей стороны они не прошли.

Неожиданно с улицы задувает ледяной, как зима, ветер, добираясь даже до меня на этой высоте. У толпы внизу и у стоящих здесь вырывается дружный возглас изумления. По улице, один за другим, движутся два огромных, покрытых грубой кожей слона, и все спешат убраться с дороги. Этот зверь ужасен и неостановим в своём неистовстве, он растопчет каждого, кто встал у него на пути.

Я знаю, что сейчас услышу ещё один возглас, поскольку знаю то, что остальным ещё предстоит понять. У идущих нет бивней, и по всем признакам это не слоны, а слонихи. Куда более разумные и осторожные, но от этого ещё более опасные, если под угрозой их стадо и дети. Кто-то догадывается открыть перед ними ворота, и они направляются к одной из башен.

Другая уже почти перед нами, на расстоянии в четыре человеческих роста. Сверху из бойниц махины на нас сыплются стрелы, застревая в досках поновлённой крыши над галереей. Я знаю, что сейчас башню подкатят ещё ближе, чтобы осаждающие могли перепрыгнуть на стену, и даю приказ всем, кто вооружён пикой или хотя бы рогатиной, чтобы они просунули своё оружие в бойницы и упёрлись в эту махину. По моей команде они одновременно наваливаются на пики, а потом слегка отпускают их, потом снова наваливаются и снова отпускают. Башню толкают снизу, поэтому нам не удаётся её сдержать, и когда наши воины ослабляют напор, она всякий раз рывком надвигается на нас. Двое урготцев, не ожидая, пока перекинут лестницу, прыгают сверху, пробивая крышу, и мне приходится с ними разбираться. По счастью, пикинёры удерживают прежний ритм, махина начинает раскачиваться, сначала едва заметно, и вдруг неожиданно со скрипом и скрежетом опрокидывается на землю, разваливаясь на куски. Изготовившиеся к нападению враги срываются, ещё успевая прокричать на лету проклятья, поскольку высота тут немалая. Стоявшие внизу разбегаются из-под обломков прямо под наши стрелы.

Я перевожу взгляд направо. Две слонихи стоят между стеной и махиной, которая защищает их от лучников основного войска Роота. Те, кто сидит в башне, тоже не могут в них попасть, поскольку стрелять для этого надо точно вниз. Прорывающихся к ним они хватают хоботом, подбрасывая в воздух, и затаптывают упавшего. Мощные ноги крушат оббитые кожей доски башни, гибкий и ловкий хобот с пальцем на конце довершает дело там, где они треснули. Махина шатается, скрежещет и, наконец, рушится вниз. Одну из слоних задевает обломками, она заваливается на землю, в последнем усилии стряхивая их с себя. Через мгновенье среди остатков башни и раздавленных тел лежит маленькая сухонькая старушка. Вторая слониха подхватывает её хоботом, кладёт себе на спину и, пошатываясь, идёт к воротам, не обращая внимания на стрелы.

Ей открыли вовремя. Я сбегаю вниз и, вспомнив о том, что в комнате для караула высокие потолки, завожу её туда. Слониха перекатывается по полу и трубит от боли после того, как я вытаскиваю стрелу, пробившую огромное ухо. Когда она успокаивается, я подхожу чтобы помочь ей, потому что её ноги и хобот в ранах и занозах. Слониха дрожит всем телом, но лежит смирно. Я нахожу в караулке ведро чистой воды. Она жадно пьёт, и раны начинают затягиваться.

Вскоре передо мной сидит молодая женщина — довольно высокая, чуть выше меня, но хорошо сложенная и стройная, с прямым взглядом серых глаз, сейчас заметно заплаканных. Лицо у неё расцарапано.

— Как мне пойти домой? — говорит она. — Муж не знал, что я такая, такое…

— Самое разумное и благородное существо из всех, ходящих на четырёх ногах, — продолжаю я. — Что бы с нами дальше ни случилось, но сегодня вы спасли город, госпожа моя. Возвращайтесь в дом, залечите раны, похороните и оплачьте свою свекровь. Вы ведь любили её?

Женщина начинает тихонько всхлипывать.

— У вас есть более важные заботы, чем щадить чувства вашего мужа, госпожа. Ему стоит примириться с вашей второй природой, тем более, что у его матери она была такой же. А если он не захочет этого понять, то для поединка я всегда к его услугам.

Она испуганно взглядывает на меня и, поблагодарив, идёт к двери. Я велю трём воинам сопроводить Лори домой с необходимым почётом и донести тело её свекрови. Вокруг уже густеют сумерки, и всем понятно, что второго приступа врага сегодня не будет.

Ко мне подходит один из дворцовых слуг:

— Его Величество Стурин зовёт вас для аудиенции.

Стурин сидит за знакомым мне с юности дубовым столом. Сейчас вся столешница завалена картами столицы и окрестностей, чертежами оборонительных сооружений, книгами об искусстве войны и даже какими-то фолиантами по магии. Щёки его горят, в глазах застыло лихорадочное выражение. Он очень похож лицом на свою мать — темноглазый, с чёрными вьющимися волосами, хотя черты чуть крупнее и грубей. И ещё бòльше похож на ту молодую крестьянку, которую я видел мёртвой в её доме. Едва ответив на моё приветствие, он с разбегу, словно боясь передумать, заявляет:

— Сир, вы должны сказать мне, кто мой отец. Все говорят, что вы можете это узнать. Поклянитесь, что я услышу правду.

— Какое это имеет значение, Ваше величество? Покойный король видел в вас своего наследника, и когда вы остались в столице, то подтвердили, что он не ошибся.

— Но почему он не сделал меня преемником? — юноша почти выкрикивает эти слова.

— Потому что он уже тогда знал, что ваша болезнь опасна, возможно — смертельна, — за сказанное мной сейчас я сам прибил бы любого лекаря. Но сейчас это единственное, что я могу ответить, не покривив душой, и что надо услышать Стурину.

— Значит, и это правда…

— Кто ещё говорил вам об этом, Ваше величество?

— Граф Сулва и Оллин. — он не хочет продолжать дальше.

— Что они предлагали вам? Здоровье? Непобедимых воинов?

— Да, но такой мерзкой ценой, что я не могу об этом сказать. Что бы то ни было, я король. Я обязан защищать своих подданных, а не… Как они посмели так забыться?

Он закашлялся.

— Они судили по себе, Ваше величество. Я почти наверняка знаю, что они задумали, и согласен, что это дело редкой гнусности. И весьма опасное для государства, о котором вы должны печься.

— Да. Лучше нам всем погибнуть с честью, чем пойти на такое. Я был слишком болен, чтоб проверить слухи о последних делишках Кори. Но сейчас силы ко мне вернулись, и я не дам им навязать мне свою волю.

Сейчас Стурин почти спокоен. Как ни странно, я верю тому, что он сказал. При этой болезни долгие безразличие и слабость порой сменяются лихорадочной деятельностью, не всегда бесплодной, но обычно дающей лишь ложные надежды на выздоровление.

— Я полагаю, что возможность победить их есть, Ваше величество. Но сначала мы должны одолеть врага. Окажись мы разгромлены, и то, чего они хотят, может соблазнить многих. Нужно соединить силы двух армий. Те, кто принёс вам клятву, были правы в своей верности. Но наши воины тоже связан с герцогом Миро обетом, который нельзя переступить. Вы должны хорошо знать нашу историю, Ваше величество, и можете найти в ней ответ.

— Орен и Зуль?

— Да.

— Тем более, что непонятно, сколько я ещё проживу.

Он невесело усмехнулся.

— Чем дольше вы проживёте, тем менее вероятно, что смута возобновится, Ваше величество. Теперь лишь близость врага не даёт многим схватиться за палаши.

Мы прощаемся — как ни странно, почти дружески. Похоже, юноша, как и я в молодости, искал хоть кого-то, кто был бы с ним честен.

По счастью — и к моему стыду, Стурин, при всех своих слабостях и обидах, оказался куда более благороден и, пожалуй, простодушен, чем я ожидал. Впрочем, удивительно ли это? У его матери не было сердца, и сын служил для неё всего лишь орудием. Любовь он искал у отца, а Хайдор, надо полагать, твердил ему о королевском долге и чести, ведь с детьми все мы хотим быть достойнее.

По правде говоря, я думал, что Оллин сделал ему это омерзительное предложение ещё осенью. Однако Сулва знал Стурина лучше и попытался его сломить, лишь когда дела во многих отношениях стали почти безнадёжны. Я представляю себе, что наговорили юноше — и о его настоящем происхождении, и о том, что он играет роль всего лишь куклы в чужих руках, и о том, что его болезнь неизлечима. Однако преодолеть его упорство не удалось — и это позволило столице продержаться, во всяком случае, до нынешнего дня.

Люди устроены различно. Многие из тех, что выглядят безупречно, удерживаются лишь страхом наказания и обычаем. Но дай им право делать всё, что вздумается, и сотворённое ими будет отвратительно. Об этом часто говорят, да и пишут, особенно в поучениях правителям. При этом нередко забывают добавить, что есть и другой род людей. Они подчас совершают дурное, когда считают, что связаны необходимостью, и выбора у них нет. Однако стоит им увидеть, что всё зависит от них, такого рода люди оказываются способны и на самоотверженность, и на поступки, требующие изрядного мужества. Солдин, молодой Архивариус, сделан из того же теста, и как ни ужасно в моих глазах его решение пройти обряд, я понимаю, что привело его на этот путь. Останься он просто человеком, он мог бы стать много хуже. Быть может, бòльшое счастье, что мы не всесильны, но и не бессильны.

Прошло совсем немного времени, и я, забыв об этих мудрых рассуждениях, вновь проклинал своё бессилие. У калитки возле моего дома меня встретила с лампой в руке Мег, жена Вула. По её заплаканному лицу я сразу понял, что случилось.

Уходя из города, войска Сулвы перестали соблюдать даже видимость законности, и разграбили дома тех, кто был с Миро — и даже просто тех, кто не захотел им подчиниться. К ним присоединилось много городской швали и ворья. По дороге сюда я видел несколько сгоревших зданий. Остатки гвардии остановили погромы, но далеко не сразу.

Мой дом был цел, хотя из него вынесли те ценные вещи, которые я сам в своё время не успел распродать. Но Вул, несмотря на моё предостережение, попытался остановить грабителей, хотя сам он был мне много дороже всего этого хлама. Я не решился расспросить, как его убивали, и утешением мне оказалось лишь то, что Мег домоправитель всё-таки вовремя спрятал. Книги он тоже успел вынести и уложил в подвале.

Стоя у их домика рядом с его могилой, я сказал Мег:

— В ближайшие дни я буду здесь только ночевать, да и то не всегда. Возьми деньги, чтобы ты могла нанять кого-нибудь для помощи по хозяйству.

— Зачем, я и сама управлюсь.

— Ты беременна от Вула — и полагаю, что это будет мальчик.

Мег смутилась. На мгновенье на её лице появилась улыбка, потом она опустила голову и сказала глухо:

— Я только поэтому не побежала ему на выручку, господин.

У них долго не было детей, хотя они желали этого. Я даже пытался помочь делу кое-какими снадобьями. И вот теперь у моего молочного брата будет сын, но он его уже не увидит.

В одной из заколоченных комнат моего дома я нашёл уцелевшую кровать, повалился на неё и тут же уснул. Проснулся я рано.

Урготцы вчера потеряли много людей и должны были перестроить свой боевой порядок. Потому новой атаки раньше полудня можно было не ожидать. Я отправился посмотреть, как устроили раненых.

Исти стало намного лучше и теперь он рвался в бой.

— Ну хотя бы вы, сир Шади, скажите ей, что не надо за меня так бояться, — он кивнул на Лаури. — Через какой примерно срок при моих ранениях снова можно взять палаш в руки?

Не успел я раскрыть рот, как Лаури ответила с треклятой крестьянской прямотой:

— Этого никто не знает, сир, потому что при таких ранах даже люди с вашей природой обычно не выживают.

Я боялся, что такой ответ слишком сильно огорошит выздоравливающего. Однако Исти оказался крепким парнем. На его лице не отразилось ничего, кроме изумления и благодарности. Я решил было, что меня сейчас будут благодарить за спасение, к которому я почти не приложил собственных усилий. Но юноша был несколько поумней, поэтому я услышал:

— Значит, случилось чудо, и прежде всего, госпожа моя, я обязан этим вам.

Лаури смутилась и не могла сообразить, что ему ответить. Да уж, я не видел, как Исти держится в бою, но он ещё храбрее, чем я думал. Для того, чтобы едва ли не объясниться в любви девушке, которая выносила за тобой горшок, нужна незаурядная отвага.

Убедившись, что Исти не собирается бòльше немедленно покинуть свою комнату, я пошёл разыскивать Миро. Мне сказали, что он сейчас в той части города, где живут ремесленники, возле мастерских. Подойдя туда, я, не веря своим глазам, увидел, как из-за стены одного из строений с грохотом вырывается длинная струя пламени. Завернув за угол, я удивился ещё сильнее. Здесь стояли Миро, Альда, маршал Атка и Стурин. Атка, увидев меня, ощерился:

— Что, граф, не ожидали, что мы можем не только чему-то научиться у вас, но и сделать лучше?

К бòльшим кузнечным мехам была прикреплена медная трубка странной формы. Оканчивалась она насадкой наподобие тех, которые используют садовники, когда надо опрыскать деревья от тли и слизней отваром бузины. Поодаль стояли вёдра со смесью петролейного и обычного масла.

Стурин закашлялся, но через некоторое время отдышался и, выпрямившись, в нетерпении ждал, когда снова произведут выстрел из этой махины. Миро сильным и резким движением нажал на меха, и из трубки вылетел огромный и очень быстрый рой капелек петролейного масла, стремительно воспламенявшихся друг от друга. До мишени — деревянной бочки, обтянутой кожей, как осадная башня — долетел уже огненный вихрь, и она занялась в одно мгновенье. Стурин тихо, но учтиво попрощался со всеми и удалился. Сегодня он выглядел спокойным и уверенным.

— Он давно уже велел кузнецам сделать такие орудия, — шепнул мне Миро. — Они должны быть очень хороши при обороне, но смесь плохо загоралась, пока Альда не посоветовал дробить её на выходе.

— Они действительно будут хороши. Но надо точно выбрать цель. Такое пламя, когда оно загорелось, погасить очень трудно, и огонь легко перекидывается на всё поблизости. Скажем, обстреливать из них осадные башни следует до того, как их придвинут почти вплотную, — заметил я.

Я подумал ещё о том, что сбить огонь с человека, когда на нём загорится одежда, тоже будет почти невозможно, и обороняющимся придётся быть очень осторожными.

После полудня я опять стоял на галерее крепостной стены рядом с воротами и смотрел, как урготцы подкатывают сюда новую осадную башню. Многих врагов уже нашли стрелы лучников, но даже это не могло их остановить. Вторую махину они направляли к другим воротам, и она уже скрылась за изгибом стены. Урготцы учли вчерашний промах, и лестница, которую собирались перекинуть на крышу галереи, на этот раз была очень длинной. Теперь тот, кто забрался на верх башни и собирался ступить на лестницу, попадал под наши выстрелы, но даже это, видимо, казалось им меньшим злом.

На заранее укреплённом помосте, уже высунув свою трубку в бойницу, стоял огнемёт. Крыша, по моему совету, была заранее пролита водой, оборонявшиеся тоже опрокинули на себя по ведру каждый. Было прохладно и пасмурно, и многих, особенно тех, кто не имел хорошей одежды, била дрожь.

Пожилой воин с усилием нажал на меха, мышцы на его руках вздулись, и стал виден старый шрам на предплечье. Махина с рёвом плюнула огнём так, что все стоявшие рядом отшатнулись. Горящее масло пока что подожгло только лестницу, но и этого было довольно, чтобы задержать врага. Пока мы перезаряжали огнемёт смесью масел, а урготцы сбрасывали горящую лестницу и поднимали наверх новую, к махине подобрался один из столичных кузнецов.

— Дайте мне, — буркнул он, примериваясь к мехам.

На этот раз грохочущая струя огня, узкая и длинная, добралась до самой башни, прожгла во многих местах покрывавшую её кожу и запалила дерево. Ещё спустя несколько мгновений огонь почувствовал себя полновластным хозяином и охватил всю верхнюю треть башни вместе со стоявшими на ней воинами. Искры долетали даже до нас, и я чувствовал на лице жар от колышащейся стены пламени. Послышались крики, осаждавшие начали торопливо выбегать из махины, не разбирая уже, спешат они под защиту её стен или прямо под стрелы. Многие, судя по всему, погибли от огня или в давке, а последние выбравшиеся извивались на земле, стараясь сбить с себя пламя и вопя от боли. У некоторых кожа по всему телу спеклась с одеждой и сгорела до угля. Понятно было, что им не выжить, и, пытаясь спастись, они лишь продлевают свои мучения. Это был миг моей слабости — в мыслях я порадовался тому, что огнемёт слишком тяжёл, чтобы мы, урготцы или кто-то ещё могли использовать его в обычном сражении, а не при осаде.

Я стоял на помосте в тревожном ожидании, но вскоре увидел, как столб дыма поднимается к небу от вторых ворот города. С осадной башней сумели справиться и там, и пора было начинать атаку.

Я велел ещё раз пролить крышу и сбежал вниз, чтобы занять своё место в армии Миро, уже стоявшей у ворот в боевом порядке. Двери поднялись, и мы рванулись на урготцев. Они не ожидали, что мы так быстро перейдём от обороны к нападению, и пытались перестроиться уже при отступлении. Но Миро не давал им этого сделать, продолжая уверенно теснить врагов вправо, туда, где из других ворот проламывалось войско Атки, и шёл на соединение с ним. Мы гнали урготцев до самого лагеря, и в этот день пали немало воинов, которые, будь удача на их стороне, могли бы сражаться долго и умело. У лагеря два наших войска, наконец, встретились, причём нам удалось отрезать и окружить часть врагов во главе с тысячником Йоном Хольтэ. Люди Миро и Атки действовали согласованно и слаженно, и когда битва уже заканчивалась, я слышал с обеих сторон немало возгласов одобрения. Но, оказавшись лицом к лицу, прежние противники не находили, что сказать друг другу, и по бòльшей части угрюмо молчали.

И всё же победа была несомненной, и урготцы вскоре выслали к нам посла с предложением о перемирии. Йон сдался в плен лично Миро, вручив ему своё оружие, и выговорив жизнь для тех, кто сражался вместе с ними. Переговоры ожидались через день, и Хольтэ со всеми прочими были залогом того, что враги не попытаются неожиданно напасть, чтобы овладеть столицей. Поскольку следующим утром в городе должно было произойти нечто не менее важное, чем это сражение, такой ход дел играл нам на руку.

В Вилагол мы возвращались, развернув знамёна, под ликующие крики горожан, причём Миро, к моему удивлению, приветствовали даже громче и дружнее, чем Атку. Я заметил, что он необычно бледен и так и не распахнул кожаной куртки, хотя под вечер, наконец, проглянуло солнце. «Ты будешь мне нужен, когда закончишь свои дела», — шепнул я ему. Юноша в последний раз помахал рукой толпе, раздал приказания командирам, и я втащил его в неприметный переулочек, проведя задворками туда, где размещались наши раненые. Как я и ожидал, левое плечо у него было рассечено до кости. Кровь, скорее всего, уже вымыла проникшую туда заразу, но рану всё равно пришлось долго обрабатывать и зашивать.

— Почему ты не сказал мне? — спросил я рассержено и расстроенно. — Это может плохо для тебя кончиться.

— Понимаешь, — ответил мой друг, — в войске распространилось что-то вроде поверья, что я неуязвим для оружия. И мне не хотелось, чтобы их ожидания были обмануты, пусть даже я сам ничего такого не говорил.

— Но ведь они убедятся, что ты уязвим, рано или поздно, — заметил я. Я не знал, какие более весомые слова мне подобрать — ведь каждый, оказавшийся на виду, и в самом деле становится заложником общих ожиданий. Миро молчал и я, наконец, понял, что он близок к беспамятству. Я помог ему опуститься на постель. По счастью, короткий отдых и две чашки горячего бульона вернули ему силы, но я настоял, чтобы к Архивариусу мы отправились в крытой повозке.

Назавтра зал, где проходило заседание Палаты Родов, начал заполняться ещё с первыми лучами солнца, и выглядел он теперь совсем иначе, чем осенью. Немало мест пустовали, поскольку кто-то не успел к обороне столицы, кто-то был с Оллином и Сулвой в Лимдане, а в нескольких родах погибли все взрослые мужчины. На многих креслах вместо старых глав семьи сидели их юные сыновья или племянники. Кое-кто из тех, кто вообще не явился в прошлый раз, пришли сейчас, в зале был даже Альда. Но и находившиеся на своём прежнем месте, были теперь совсем другими — уставшими, осторожными, сосредоточенными. Все уже знали, о чём пойдёт сегодня речь.

В наступившей тишине казался громким даже старческий голос главного королевского законника, который предложил по взаимному соглашению объявить Стурина и Миро соправителями. Он добавил, что в истории Павии подобное уже случалось, и теперь снова разделят власть потомки двух королей-близнецов. Солдин, которому принадлежало последнее слово, был краток, сказав, что считает это наилучшим решением.

Всего лишь несколько человек, главным образом из тех, кто всё это время оставался в столице, проголосовали против, и дело решилось очень быстро. Теперь предстояло перейти к тому, что послужило предметом раздора в прошлый раз. Все, ушедшие с Сулвой, объявлялись мятежниками, и те земли, которые были пожалованы им от короля за службу, а не перешли по наследству, отбирались и должны были быть розданы. Тем, кто оборонял Вилагол, была роздана и бòльшая часть королевских земель, а также выморочные владения, оставшиеся без хозяина. Впрочем, вдовам и девицам из пресёкшихся родов с будущего года было обещано обеспечение от казны, как и искалеченным воинам, и пострадавшим при обороне горожанам. Не доехавшие до столицы не получали ни наказания, ни награды, зато небòльшие наделы доставались и пришедшим с нами крестьянам. Подготовленные королевскими законниками и землемерами за две ночи и один день списки земель и владельцев зачитывали до полудня, и все молчали, опасаясь пропустить хоть слово.

Эта щедрость должна была заставить благородных примириться с другим решением, которое нам следовало принять. Весь вчерашний вечер молодой Архивариус выслушивал и сопоставлял то, что могли рассказать ему о замыслах Оллина Кори Стурин, Дани, Миро и я. Миро засвидетельствовал, что к Малве были подосланы убийцы, наделённые неестественной силой. Дани, сжавшись в комок, поведал о том, чему стал свидетелем во дворе дома Кори. Я рассказал про последние слова Герта и про свою поездку в монастырь и показал книгу с вырезанным началом заклинания. Стурин с самого начала присутствовал при встрече, однако не собирался ничего говорить. Но что-то из услышанного заставило его переменить намерения и, запинаясь, он всё же сказал о сделанном ему предложении. Это убедило Солдина окончательно, поскольку теперь он располагал показаниями обеих сторон.

Сейчас он снова встал перед собравшимися и объявил, что неопровержимые свидетельства говорят — Кори умеет наделять своих прислужников чужой жизненной силой и вот-вот найдёт способ сделать это за счёт тех, кто им подвластен. Остановить его, как и любого, кто захочет пойти тем же путём, можно только, объявив всех крестьян свободными, и на то есть королевская воля.

Слушавшие его понимали, что Архивариус никогда не лжёт и крайне редко ошибается. Но предлагавшееся было серьёзным изменением закона, которое не могло быть принято без согласия Палаты Родов.

Из-за прошедших войн многие дома сильно поредели, крестьяне же, напротив, заметно умножились в числе. Поэтому обычно благородные получали бòльшую часть доходов, сдавая свои земли в аренду. Новое положение дел не сулило им разорения, а кое-кому обещало и заметную выгоду. Но одни привыкли жить по старинке, другим не хотелось терять власть, тем более что свободные крестьяне подлежали уже не их, а королевскому суду, и над ними нельзя было творить любые бесчинства по своему произволу. По совести говоря, я не уверен в том, каким было бы общее решение в иное время. Сейчас над нами нависала тень опасных замыслов Оллина Кори — и я знал, что моя проделка с фолиантом может лишь ненадолго его остановить. Но все ли это понимали?

Ещё до рассвета на площади перед Палатой начала собираться толпа простолюдинов, и теперь её шум был слышен даже за этими крепкими стенами. Среди пришедших с нами мужланов было много подвластных своим господам. Да и в самом Вилголе всегда обреталось изрядное количество крестьян из нехлебородных провинций, отпущенных владельцами на заработки. Даже теперь многие из них остались в городе. Казалось, что все они сейчас сошлись тут, громко обсуждая свои дела, своих господ, проклиная Кори и делясь общим опасениями. Утром я пробирался в Палату уже через довольно плотное скопление людей, слыша немало обращённых ко мне возгласов, по бòльшей части грубовато-ободряющих.

Меня успели обвинить в том, что я распространяю зловещие слухи среди простолюдинов. Конечно, ничего подобного я не делал. Просто не запретил Дани рассказывать о том, чему он стал свидетелем, и сам довольно громко обсуждал с Альда и Миро замыслы Оллина, не особо заботясь о том, слышит ли нас кто-то ещё из находящихся при войске. Ну и без утайки отвечал на заданные мне вопросы, в том числе и вопросы мужланов.

Все сидящие в зале понимали, что взбунтуйся эти люди сейчас — и нам придётся плохо. Конечно, мы смогли бы их усмирить, но это ослабило бы оборону города, а между тем враг всё ещё стоял рядом с нашими стенами. Возможно, именно эта тёмная и угрюмая толпа бросила на чашу весов то, что изменило судьбу страны — и изменило её к лучшему.

Для принятия нового закона нам едва хватило голосов. Миро, Стурин и Архивариус тут же поставили подписи на документе. Втайне я опасался, что даже этого будут недостаточно, чтобы немедленно пресечь зависимость крестьян от Оллина и таких, как он. Однако сегодня, видимо, сошлось сразу всё — общее голосование, воля тех, кто был облечён верховной властью, и воля тех, кто пожелал освободиться. Я ещё был занят тревожными мыслями, не зная ответа на свой вопрос, но вдруг почувствовал, как моя спина начала расправляться, словно куда-то исчезла давившая на неё тяжесть.

Когда мы расходимся, толпа на площади гуще прежнего, но глядят мужланы куда веселей. Кто-то орёт во всю глотку, радостно и неразборчиво, кто-то поит соседей пивом, угощает сушёными яблоками или другими нехитрыми сластями, которые так любила Раян, кто-то, отойдя в сторонку, где посвободнее, пытается сплясать. Мне кажется, что их плечи распрямились, освободившись от того же груза, что лежал на мне.

Многие благородные спешат поскорее пройти шумную площадь, не в силах смириться с тем, что эти крестьяне сегодня навязали им свою волю. Рин, приглядевшись, обнаруживает в толпе знакомца из родных мест и, недолго раздумывая, хлопает его по плечу. Наши северяне хотя и мрачноваты нравом, но очень привязаны к своим краям и всегда рады встретить земляков. Вскоре ворон-сотник, забыв про обычную гордость и сдержанность, уже затягивает на пару с мужланом незнакомую мне протяжную песню, хорошенько промочив перед этим горло.

Вышедших Миро и Стурина приветствуют громкими криками, несколько голосов поминают Орена и Зуля. Люди почтительно расступаются, чтобы их пропустить, и я, наконец, понимаю, что отныне эти двое, едва достигшие возраста, когда входят в права владения — действительно соправители и короли Павии.

Назавтра начались переговоры. Стурин, образцово соблюдая все положенные в таких случаях церемонии и формулы вежливости, предложил отпустить пленных и даже обсудить продажу в Ургот железа, но лишь при условии, что с Павией будет заключён бессрочный мирный договор, подписанный, как это принято у урготцев, не только правителем, но также ландграфами и главами цехов. Миро столь же учтиво подтвердил его слова. Штатгальтер Роот не мог поверить услышанному и несколько раз переспрашивал переводчика. Никогда раньше правители Павии не соглашались лично заверить документ, под которым стояли подписи простолюдинов, теперь же мы прямо этого требовали.

По правде сказать, мы ещё вчера обсудили, на чём будем настаивать. Чтобы заручиться всеми необходимыми подписями, урготцам придётся заключать договор на границе двух стран, окончательно сняв перед этим осаду Вилагола. Однако это лишь часть нашего плана, хотя Рооту, который несколько раз успел переспросить и об этом, и кажется теперь, что он понял его целиком.

Назавтра урготская армия уходит от столицы. С городских стен её провожают руганью и презрительными жестами, простолюдины бегут на рынок закупать подешевевшую снедь. Мы уже убедились, что Роот действительно направляется к границе, и собираемся в скором времени выступить туда же для переговоров, взяв с собой лишь небòльшое сопровождение. Почти всё остальное войско временно поступает под начало Атки, назначенного Архимаршалом. Ему предстоит идти на Лимдан. Атке трудно позавидовать, поскольку ему надо будет сплотить и заставить действовать согласованно бывших врагов, многие из которых отмечены более высоким происхождением, чем он, и немалыми амбициями. Впрочем, даже в те времена, когда нынешний Архимаршал был нашим противником, он, во всяком случае, не терял общего уважения.

Оллин, по всей видимости, успел придать необычайную для человека силу ещё какому-то количеству воинов. Атка звал меня к себе домой, чтобы обсудить, чего им ждать от творений Кори, и как с ними следует сражаться. По правде говоря, мне следовало бы принять его приглашение, поскольку оно было выражением доверия. Но я понимал, что тогда я увижу Лакти — не во время случайных и кратких встреч в городе, как обычно, а там, где она — его жена и хозяйка дома. Поэтому я попросил перенести нашу встречу в дворцовые покои Миро, сославшись на то, что молодой король тоже может многое рассказать.

Через три дня наше посольство во главе с Миро отправилось из Вилагола. Стурин оставался в столице, Вилькен и небòльшая часть войск — с ним, поскольку было необходимо не только избежать волнений в городе, но и навести порядок в окрестностях, чтобы скорей возобновилась торговля.

Наша дорога шла на северо-запад. Все мы ехали верхом, и уже дня через четыре я заметил, что ночи стали короче и светлей. Зима в этих краях, однако, всегда была мягкой, и весна сейчас тоже почти не отставала от нашей южной. Сады уже отцветали, зато повсюду пахло черёмухой. Мы отправились почти налегке — дорога проходила через крупные города, расположенные менее чем в сутках пути друг от друга, и королевскому посольству повсюду могли предоставить достойный ночлег. На небòльшие и уютные южные городки, напоминавшие резные игрушки, здешние были совсем непохожи — мощные укреплённые стены, многолюдные ремесленные кварталы, оживлённая торговля с утра до ночи. Многие из них когда-то соперничали со столицей, и ещё одно-два столетия назад весьма неохотно подчинились королевской власти. Однако сейчас Миро встречали как долгожданного гостя.

Младший Кори по распоряжению Сулвы не только снял войска с границы, но и забрал с собой, идя по этой дороге, самые боеспособные части городских гарнизонов. Урготцы прокатились по этим местам, не задерживаясь, и не устраивали осад, однако всё же разграбили, что смогли. Что до торговли, то дороги стали небезопасны ещё со смертью Хайдора, и здешние купцы несли заметные убытки. Хвалу двум соправителям провозглашали, искренне надеясь, что дела при них пойдут лучше. Вдобавок Миро, чей отец был Великим герцогом Запада, считали здесь земляком и, похоже, втайне гордились этим.

Угощение в городах выставляли настолько обильное, что я опасался не выдержать предстоящего пути, и на какое-то время перешёл только на молоко (самое жирное и вкусное во всей Павии) и на прославленные здешние сыры. Огромные коровы с лоснящимися чёрно-белыми боками паслись на бесконечных лугах вдоль дороги. Этот край, так часто бывший предметом кровавых раздоров, сейчас навевал какое-то сонное спокойствие. Даже стены и башни здешних городов, казавшиеся поначалу мрачными и суровыми, выглядели теперь для меня удачной деталью, добавленной завершающим свою картину умелым художником.

Неписанные традиции переговоров требуют, чтобы обе стороны прибыли одновременно, не унизив ни себя чрезмерной поспешностью, ни противника — слишком долгим ожиданием. Нам обычно помогали в этом те, кто имел вторую природу птиц, у урготцев же были свои способы, которые они вряд ли стали бы открывать. Когда мы вечером доехали к границе, они только-только начали разбивать свои шатры. Мы обменялись приветствиями, однако сами переговоры были назначены на завтрашний день.

Назавтра мы встали с рассветом. Осмотрев приграничное поле, я тихонько спросил у Миро:

— Это ты велел нашему лучнику на всякий случай засесть в кустах?

— Нет, — удивленно и встревоженно ответил он.

Раньше, конечно, бывало всякое, но сейчас ни одна уважаемая страна не решилась бы прервать переговоры в самом начале вооружённым нападением. За время дороги я хорошо изучил линии жизни наших спутников. В зарослях ивы невдалеке от шатра ландграфа Фемке затаился, стараясь не выдать себя даже малейшим движением, молодой Зорт. Эмте Зорт был чуть старше Миро. Неразговорчивый, тяжеловесный, с очень сильными руками, он был отличным лучником и оказался незаменим при обороне столицы.

Не медля ни мгновенья, я обратился к Сири:

— Если ландграф сейчас выйдет из шатра, в него могут выстрелить. Постарайся отклонить стрелу прочь.

Я отбежал в сторону и, петляя по кустам, начал как можно осторожнее подбираться к Эмте сзади. Он уже натянул лук, и когда между нами оставалось несколько шагов, спустил тетиву. Стрела пролетела в нескольких пальцах от ландграфа, и Зорт прицелился снова, не замечая меня. Я обхватил его сзади за шею, и вскоре Эмте, полузадушенного и ещё не вполне очнувшегося, внесли связанным в один из наших шатров. Теперь нам предстояло объясняться с урготцами. Но до этого я попросил, чтобы мне дали поговорить с ним наедине.

— Зачем ты это сделал? — спросил я парня, когда он, наконец, отдышался. — Ты ведь понимал, что Павия сейчас ослаблена, и нам нужен мир.

Он глядит на меня глазами тяжело раненого, который понял, что жизни ему отмеряно совсем немного, и ничего, кроме мучений, она уже не принесёт.

— В прошлую войну моя мать сопровождала отца в походе. Когда она попала в плен, Фемке надругался над ней. Она сошла с ума. Я ни разу не видел её в полном рассудке.

Я вспоминаю, как выглядят нити крови ландграфа. Потом ещё кое-что приходит мне на ум.

— Ты — плод этого насилия?

Он опускает голову.

— Да. Отец счёл бы недостойным отослать её к родителям, но с тех пор никогда не оставался с ней наедине. Я полукровка, и поэтому так и не нашёл своей второй природы и сделался лучником, а не бойцом.

По совести говоря, как лекарь я думаю, что это едва ли не худшее из того, что мог сделать старший Зорт со своей женой. Неудивительно, что ребёнку, выросшему среди мрака и безумия, не удалось обрести себя.

— Но я клянусь славными предками и своей второй природой, что ты не сын Фемке.

На его безучастном лице мелькает тень изумления.

— Чей же тогда?

— Кого-то из Ори. Разве ты… — я поправляюсь, продолжая, — не замечал, как вы похожи?

Взгляд его становится сначала недоверчивым, потом испуганным:

— Но вы не могли знать… Старший Ори действительно отбил тогда пленных и вернул в лагерь. Потом, когда он появлялся у нас дома, мама была сама не своя. Я хотел сказать — ещё бòльше, чем обычно. Мы думали, что для неё непосильно обо всём этом вспоминать. Но как он мог?

— Вероятно, полагал, что она не выживет или что ей не поверят. Война делает из людей чудовищ, Эмте. Не из каждого, но на любой из сторон. И для меня это ещё одна причина желать её скорейшего окончания.

— Но мы теперь… не сможем. Что же я наделал? Я ведь сорвал переговоры.

— Выбирай, Эмте. Тебе дано оправдаться либо в чужих глазах, либо в своих собственных. Ты можешь признаться, что покушался на Фемке, защищая честь своей семьи. Тебя всё равно казнят, однако наши благородные поймут твой поступок, хотя ургоцы не простят. Ты можешь солгать, заявив, что был послан Кори и Сулвой. Тогда у их правителей это навсегда отобьёт желание вести с ними тайные переговоры. А наша сторона предстанет жертвой его интриг.

С прежним бесстрастным выражением он прикидывает что-то в уме, потом говорит просто и честно:

— Я могу объявить, что сделал всё по приказу Кори, но опасаюсь что проговорюсь, когда меня будут пытать. Тем более я ведь не знаю, что рассказывать.

Сжав зубы, я выпутываю из своей одежды толстый шёлковый шнурок, пропускаю его вперехлёст под горжетом Эмте, потом под его платьем, и даю концы ему в руки.

— Все уже наслышаны о том, как Оллин заставляет молчать тех, кто ему служит. Постарайся после признания передавить себе шею. Это будет тяжело, но я думаю, что ты сможешь.

Он пробует шнурок, убеждаясь, что может натянуть его даже связанными руками, потом кивает:

— Но вы будете помнить, что я не предатель, сир Шади?

— Я приду пролить вино и кровь на твоей могиле, Эмте.

Это ритуальная формула. Такое обычно делают для людей из своего рода. Он закусывает губу.

В шатёр зашли все, приехавшие на переговоры — и павийцы, и урготцы — и Эмте произнёс при них своё признание. Когда после этого он начал то, что должен был сделать, мне бòльше всего хотелось отвести глаза — и от ужаса, и от стыдливости. Но я понимал, что тогда Эмте будет ещё труднее. Он был молодой сильный мужчина в той поре, когда человек созревает к долгим трудам и плотским утехам, и жизнь долго не хотела оставлять ни один член его тела. Когда он затих, я отослал всех, сказав, что хотел бы осмотреть труп на предмет следов магии.

Первым делом я перерезал шнурок и спрятал его. На миг мне показалось, что Эмте ещё можно вернуть дыхание, и я попытался это сделать. Бòльше всего мне хотелось, чтобы он жил, пусть даже скрывающим своё имя изгнанником с раздавленным горлом. Когда, наконец, наши войны перестанут требовать новых жертв? Но увы, у юноши хватило силы и мужества покончить со всем безвозвратно.

Немного погодя в шатёр вошёл Миро и тихо и настороженно спросил меня:

— Эмте действительно был послан Кори для покушения или это твои проделки, Шади? Уж слишком нам выгодно его признание.

— Он стрелял в Фемке по доброй воле, и ни я, ни кто-то другой его не заставлял. Я кляну себя за то, что не догадался о его намерениях, Миро, Эмте считал, что ландграф изнасиловал его мать. Узнав от меня, что насильником был глава рода Ори, он решил взять вину на себя. Эмте не служил Кори, и не был предателем. Но всё, что мы можем сейчас, это проводить его так, как он заслуживает. Бòльше этого сделать некому.

— Мы должны будем рассказать об этом сиру Зорту, пусть даже под клятвой о молчании.

— Должны. Только знаешь, Миро, однажды в трактире я случайно подслушал, как тот, напившись, проклинал Ори. Теперь я понимаю, что Зорт догадывался, кто был насильником. Но он не хотел лишаться покровителя. Это его ложь погубила Эмте. Хвала предкам, что я не проговорился парню — не знаю, смог бы он тогда уйти достойно. Нет, Миро, кроме нас с тобой его некому помянуть.

Миро ненадолго выходит и возвращается, неся две кружки и мех с молодым вином. Я достаю свой кинжал, и вскоре мы молча пьём над погибшим вино с несколькими каплями нашей крови. Остатками я кроплю тело. Эмте не суждено быть погребённым как следует благородному, так пусть же хоть это мы сделаем как положено.

После полудня начинаются переговоры. Миро протягивает правителю Стерре листы папира и тот, проглядев их, смотрит на него в немом изумлении. В наших предложениях мы соглашаемся на поставки железа и руды, но они расписаны по урготским цехам. Меньше всего достаётся оружейникам. Конечно, рано или поздно оружие научатся делать и другие цеха, особенно если это будут не привычные мечи и палаши. Но здешние мастера сильно привержены традициям, а вожделенное железо ни один цех не даст просто так вырвать у себя из глотки. Наш расчёт на то, что бòльшинству представителей Ургота договор покажется выгодным. Павии же он даст время на то, чтобы прийти в себя после смуты, научиться выплавлять лучшее железо, делать махины, в том числе и военные, и поднакопить казну.

Мастера цехов быстро понимают, в чём тут суть, и тоже начинают просматривать наши листы, благо, Миро заготовил несколько копий. Вскоре между ними разгорается ожесточённый спор. Я неплохо знаю уроготский, но изобилие жаргона ставит меня в тупик. Однако и без слов понятно, что бòльше всего недоволен даже не оружейник, а глава горняков. Он из простолюдинов и не слишком заботится сейчас о своих манерах — размахивает рукам, дёргает себя за рыжую бороду, бòльшой рубиновый амулет на шее болтается туда-сюда. Его цех мы как раз не обделили, но Тимо считает, что этого мало. И если остальные не согласятся ему уступить, он готов даже настаивать, чтобы всем тогда уж досталось поровну, хотя горнякам это невыгодно. Оружейник, почуявший возможность отыграть своё, присоединяется к нему.

Миро вовремя заявляет, что решения от урготцев мы всё равно не ждём раньше завтрашнего дня, и у них будет довольно времени для обсуждений. Ландграфы, утомлённые спором ремесленников, облегчённо вздыхают и встают, чтобы разойтись. Я подхожу к графу Брамму, который во времена своего посольства в Павии был добрым знакомым моего отца.

— Ваш батюшка пытался нас стреножить, вы же предпочитаете выдрать нам яйца, — насмешливо говорит он.

— Что вы, граф, Павия сейчас в слишком затруднительном положении, чтобы думать о чьих-то яйцах, — отвечаю я ему в тон. — Кроме того, вы всегда можете продать свои махины и другие изделия, обеспечив себя наёмниками.

— В урожайные годы зерно даёт вашей казне не меньший доход. И павийские мастера в последнее время тоже имеют, что предложить на продажу.

— Всем нам приходится учиться чему-то новому, граф. И только усердие и талант решают, кто окажется первым. Кстати о желающих быть первыми. Мастер Тимо всегда так упрям и несговорчив?

Брамм задумывается. Он выглядит слегка удивлённым.

— Тимо, конечно, наизнанку вывернется за свой цех. Они все таковы. И хороших манер ему взять неоткуда. Но на всех прежних советах он был куда разумнее и умел приходить к соглашениям. Не знаю, какая муха его укусила.

Я прощаюсь с ландграфом до завтрашнего дня. Вышедшие из шатра ремесленники толпятся вокруг, продолжая спор. Помощник Тимо, приехавший с ним, благоразумно стоит поодаль с озабоченным видом. По всему видно, что неуступчивость товарища его не радует. Я подхожу к нему:

— Здравствуйте, мастер.

— Здравствуйте, сир.

Он обращается ко мне как благородный к благородному, но я не выказываю обиды, да и не чувствую её, поскольку в Урготе так принято. Ларс и без того видит во мне бывшего врага, и хорошо уже, что обычное для ремесленников любопытство заставляет его поддерживать разговор. Некоторое время я отвечаю на привычные вопроcы «как это вы живёте-то совсем без магии?». Потом спрашиваю сам:

— Тимо ведь поднялся от обычного горняка до главы цеха, и всё это — собственными заслугами?

Ларс, которому явно хочется оправдать в моих глазах товарища, отвечает с горячностью:

— Да, он очень хорош в строительстве махин. Да и в том, где и что искать в недрах, разбирается как в своём доме.

Я специально подначиваю его:

— И за это напарники прощали Тимо привычку поднадавить и добиться своего силой?

Готовясь протестовать, Ларс набирает столько воздуха, что захлёбывается, его бледное лицо багровеет, широченная грудь ходит ходуном. Наконец, ему удаётся заговорить:

— Да что ж вы уродом каким его представляете? Тимо ещё мальцом отличный был товарищ, из тех, с кем под землю спускаться не страшно. А мастера, которые на горло берут, у нас вообще не слишком задерживаются. Вы ведь должны понимать, сир, что даже командир наёмников без причины оскорблять своих не будет. У них оружие, а ему рано или поздно придётся спиной повернуться. Мы люди мирные, нам в чужой смерти радости нет. Но и штрек ведь над кем-то может обвалиться. Особенно если язык у него дурной, и людей он не жалеет. Тимо всегда думал о том, чтобы наши в безопасности были. Махины свои каждый раз первый испытывал. Мы его за умения уважаем, не за глотку.

— И амулет он свой завёл, когда его выбрали главой цеха? Что этот камень делает?

Ларс недоумённо смотрит на меня, озадаченный таким поворотом разговора.

— Завёл точно тогда, а что делает — не знаю. Полагаю, чтобы на советах выглядеть посолиднее. С нами он его обычно не надевает.

— Зато я, кажется, знаю. Мастер и глава цеха он хороший, но вряд ли ему пришлось просто среди благородных. А Тимо надо было держаться с достоинством и добиваться, чтобы его горняков не обходили. Красные камни вроде этого дают уверенность в себе. Только вот государственный совет обычно проходит в Брудже, вашей древней столице, куда никогда не входило железо…

Ларс, к его чести, уже понял, куда я клоню. Раздражение его пропало, и он внимательно слушает.

— А здесь, на нашей границе, оно в земле есть, хотя и не так много. И действие рубина сбивается. Вместо достоинства он даёт готовность к склокам, вместо уверенности — упрямство. Так всегда бывает, если кто-то хочет изобразить силу, а внутри него её недостаточно. Право же, Тимо лучше бы просто снять амулет и положиться на собственный рассудок. Он его не подведёт.

— Похоже, так оно и есть, сир. Но что же мне делать?

— Просто скажите Тимо об этом, и пусть он решает сам. Вреда от этого точно не будет.

Этим советом я окончательно завоевал его доверие, и прощались мы уже по-дружески.

Я всё ещё волновался за успех переговоров, но был почти уверен, что теперь главы цехов придут к соглашению. С утра мне хотелось выть от тоски, и история с рубином позволила мне, во всяком случае, несколько развеяться. Нравы урготских мастеровых оказались весьма занимательны, и мне было полезным с ними познакомиться, тем более что именно от людей такого рода теперь могло зависеть многое в судьбе Павии.

Назавтра договор, наконец, был заключён на условиях, предлагавшихся нами, и писцы тут же уселись копировать его на лучшей телячьей коже. Ещё через день мы могли отбыть в столицу. Уже по дороге нас настигли известия о победе Атки. Войска наших врагов были разгромлены, Сулва, не желавший сдаваться, пал, сражаясь с пятью воинами сразу, младший Кори пытался уйти, но был окружён и погиб, Оллин скрылся неизвестно куда. Эти новости были для Миро и меня огромной радостью и облегчением, но, к несчастью, победа стоила многих жизней. Почему-то среди прочих известий о потерях мне врезалось в память то, что был убит молодой Вайн, парень капризный, невоздержанный на язык и желавший поскорее заполучить свою долю воинской славы. Он добился её и погиб, первым сунувшись под палаш Сулвы. Это было неразумно, но, весьма возможно, спасло кого-то ещё. И все его слабости теперь, право, казались мне такой мелочью. Молва же, скорее всего, сохранит в памяти людской последний бой королевского мажордома и военачальника, умолчав о том какой страшной и жестокой магией он купил свою силу. И быстро забудет о юношеской отваге Ардена.

Вернувшись домой, я первым делом вымылся после долгой дороги, благо Мег приготовила всё заранее. К счастью, у неё хватило здравого смысла нанять слугу, чтобы он носил воду. Я спал до позднего утра, и, проснувшись, с облегчением надел своё обычное платье вместо расшитой куртки посла.

Я пошёл туда, где размещались раненые. Бòльшинство присоединившихся к нашему войску крестьян успели засеять ранней весной поля и теперь поодиночке и ватагами расходились из столицы по домам, чтобы вернуться к своим работам. На дорогу им выдавали провизию, так что хотя они и успели привыкнуть к оружию, грабежей можно было не опасаться. Даже наши больные и увечные тоже собирались домой, и тех, кто ещё не был достаточно крепок, приходилось удерживать едва ли не силой. Устав десятый раз объяснять, что от недолеченных в работе толку не будет, я вышел во двор. Прин рубил там дрова, чтобы затопить печь к ужину. Чурбак он раскалывал одним ударом левой руки, немного помогая себе правой, к культе которой приладил какую-то деревяшку.

— Вот, наловчился уже, — с гордостью сказал он.

Я помолчал.

— Доставишь настоятелю в монастырь книгу и письмо? Я заплачу.

— Свидетелям-то? Это которые рядом с моими родными местами? Да не надо денег, так доставлю, господин. Бешеной собаке день пути не крюк.

Я подумал о том, что Колен найдёт, к какому делу пристроить крепкого парня, пусть даже с одной рукой. Один только монастырский сад требует постоянных трудов.

Зеленоглазая Рури стоит неподалёку и робко косится на меня. Она слегка отъелась и многому научилась, оказавшись одной из самых толковых моих помощниц. Но заговаривать первой всё ещё побаивается. Я обращаюсь к ней:

— Что ты хочешь сказать?

— Я собираюсь оставить службу, господин.

— Ну что ж, война закончилась, ты в своей воле. Но куда ты пойдёшь?

— Я беру её в жёны, — заявляет возникший у Рури за спиной Кел. Говорит он до сих пор едва внятно, но не может не поддержать девушку.

Кел был молодой красивый парень. Был. До тех пор, пока лицо ему не разрубили палашом, оставив шрам на лбу, развалив надвое нос, разбив челюсть и выбив треть зубов. Примерно половину луны только Лаури и Рури удавалось его напоить и помочь съесть хотя бы кашу и жидкую похлёбку. Зеленоглазая возилась с ним бòльше всего. Кела очень удивило, что за увечье ему ещё полагаются какие-то деньги, пусть не так много, как за потерянную ногу или руку. Он постоянно строил планы, как заведёт своё хозяйство, хотя из его бормотания было трудно что-то понять.

С притворной строгостью я говорю девушке:

— Вы же обещали не трясти юбками у меня на службе.

Рури краснеет всем телом, как это бывает с рыжими и белокожими. Ей стыдно, что она меня подвела.

— Ну, мы только….

— Что?

— Целовались, — тихо произносит она.

Представив себе это, я на какое-то время застываю столбом. Потом бодро заявляю:

— Ну, тогда не страшно. Так что тебе полагается жалование за всё время и еда на дорогу.

Проводив новоиспечённых супругов и пожелав им доброго пути, я впадаю в задумчивость. У этих простолюдинов позади голод, ужас и увечья. Все их надежды — на небòльшой кусок своей земли и на то, что у них будет чуть бòльше, чем прежде свободы, которая позволит без помех на ней работать. Но они как дети радуются наступившему дню и чего-то ждут от будущего. Стану ли я когда-нибудь таким или прошедшее уже не отпустит меня? Даже эти мужланы сильнее тебя, Шади…

Всю следующую половину луны я с раннего утра приходил во дворец. Битюг оправился и по-прежнему служил в охране. Заговорить мы не решались, но со второго дня уже здоровались. Надо было разобраться с королевской казной. Сулва увёз её при отступлении в Вилагол, и расходы на оборону шли из личных денег Стурина и Миро. Младший Кори собирался с ней сбежать, но его перехватили, так что бòльшая часть оказалась возвращена в столицу. Однако обещанные выплаты за увечье следовало выдать хотя бы тем, кто ещё находился в городе. С уже разъехавшимися можно было подождать до осени. Но всё равно денег оставалось совсем мало. Об осени я думал с тревогой. Нельзя было начинать с ошибок прежнего правления, и в первую очередь нельзя было обделять воинов и повышать налоги с крестьян. По правде говоря, во избежание новых волнений поборы с них следовало бы хоть немного скостить. В эту зиму неплохо заработали оружейники, и мне удалось договориться, чтобы они выплатили осенний налог сейчас, пусть даже с небòльшой скидкой. Отдав эти деньги на полгода в рост, они получили бы примерно столько же, так что обе стороны были не в обиде. Прочим ремесленникам надо было как-то подняться после войны, и они сами нуждались в займах. Я даже уговорил Миро дать им ссуды из его личных средств. В довершение всего мне удалось найти часть денег, разворованных при Сулве, и заставить их вернуть, хотя на этом я приобрёл ещё несколько врагов.

Тем временем в столицу понемногу возвращались благородные, которым тоже требовалось жалование. Одни вспомнили о тех должностях, которые им полагалось занимать при короле по наследственному праву, и в самом деле были обычно чем-то полезны. Другие, более наглые, выкапывали звания, упразднённые столетия назад, вроде хранителя королевского ночного сосуда. Миро ухитрялся как-то от них отбиваться, но однажды вечером пришёл ко мне посетовать на жизнь:

— Представляешь, Шади, меня пытались убедить, что при государях должен быть придворный, проверяющий, нет ли в постели тараканов и мышей.

Я рассмеялся:

— Это должность ввели два столетия назад, при короле Брастере, который боялся насекомых до потери рассудка после того, как ему в ухо забежал таракан. И после его смерти сразу же отменили. Кажется, он и до того был не вполне в себе, а после — и вовсе стал подозревать, что иные оборотни превращаются в этих мелких тварей, чтобы попасть во дворец и ему навредить. Даже Архивариус не смог его разубедить.

Молодой король посерьёзнел:

— Ещё о должности просил старший Ори. Говорят, что он умён и злопамятен, но после того, что я услышал от тебя, мне не захотелось принимать его на службу.

— Что совершенно справедливо. Лучше, если подобные люди далеко от тебя, а не поблизости, когда могут укусить, а не только облаять.

— Он уже облаял. Заявил, что Павия в руках трёх юнцов, которых привел к власти хитрый лис, и это давно всем понятно.

— Это кто же?

Ну да, и соправители, и Архивариус совсем молоды, однако будь они выжившими из ума старцами, я опасался бы за судьбу страны куда бòльше. Я, конечно, тоже приложил руку к тому, чтобы они уцелели и заняли это место… Ульфовы когти!

— Миро, я же не нарочно! Так получилось.

Миро, за миг до того злой и мрачный как туча, хохочет во всю глотку:

— Шади, брось ребячиться. Все мы знаем, что ты не интриган, но от тебя ведь и в самом деле много зависело. Право, этим стоит гордиться. Я думал, что ты много раз уже слышал подобные глупости. Просто Дмир Ори — единственный, кто оказался достаточно наглым, чтобы высказать их мне в лицо. Зато теперь у меня есть все основания не пускать его на порог.

Однако я понимаю, что одной заботой у нас прибавилось:

— Чтобы полагать, что кто-то способен повлиять на Архивариуса, надо быть безнадёжным болваном. Но вы-то со Стуриным что собираетесь предпринимать?

— Ну, мы думали, что когда ты вернёшься в свет, то сможешь сам отстоять свою репутацию.

Я машу рукой:

— Миро, я никогда не был человеком светским. Даже мой отец не был, хотя уж его-то можно было считать безупречным и в манерах, и в делах. Хорошей репутацией я и раньше не мог похвастаться, а в светских манёврах, которые могли бы её восстановить, мало что понимаю. Но дело же не во мне, а в вас. Кто-то действительно осмеливается говорить, что вы слишком зависимы от меня в своих решениях? Бòльше, чем следует зависеть от советника, опытного в своём занятии?

После долгого молчания Миро выдавливает из себя:

— Бывает и такое.

— Тогда как только я разберусь с делами, мне, видимо, следует на время покинуть столицу. В вашей способности править и принимать решения я никогда не сомневался. Другое дело, что у вас остались враги — настоящие опасные враги, а не мелкие пакостники вроде Дмира. Но прежние начальники стражи и сыска снова на своих местах, а я не раз убеждался, что им можно доверять. Следуйте их советам, даже если предлагаемые предосторожности покажутся вам чрезмерными. Почаще обсуждай дела государства и достоинства придворных со Стурином, но не забывай вести себя так, чтобы не подхватить от него болезнь.

— Это всё разумно, Шади, и я уверен, что мы справимся. Но…

— Что?

— Просто моя слабость, извини её. Весь этот год уходят те, кто рядом со мной. Началось всё с моего похищения. Убили Полвера. Отец. Руф, с которым мы сражались рука об руку. Малва. Он доверял мне, насколько вообще ещё мог кому-то доверять, а мы не сумели его спасти. Потом Свед. У тебя был замечательный друг. Я успел к нему привязаться, Шади, а он погиб ради моей победы, которая через несколько дней стала ненужной. Теперь Стурин. Знаешь, мы ведь с ним неплохо поладили. Он умеет думать о том, что важно для страны, хотя ему часто не хватает сил и твёрдости, чтобы претворить это в жизнь. Меня ведь не готовили к тому, чтобы править, и наши обсуждения — неплохая школа. Но каждый раз при встрече я думаю, что и он скоро…

Я вздыхаю:

— Дела не так плохи, как я опасался, особенно после того, как прогнали лекаря, приставленного Кори, и нашли лучшего. Но если Стурин увидит следующую весну, я всё же решу, что ему сильно повезло.

— А теперь уезжаешь ты, Шади. Я знаю, что говорить так — дурная примета, но слишком боюсь не увидеть тебя снова.

Я кладу руку ему на плечо:

— Ты ещё позавидуешь мне, когда я скажу, куда собираюсь.

В карих глазах вспыхивает любопытство:

— Куда?

— До конца осени нам позарез надо раздобыть денег. Продажа йортунских мехов всегда была для Павии отличным способом нажиться. Мирный договор подписан, и одна только торговля с Урготом даст нам десять золотых прибыли на один вложенный. Изен и остальные соседи также не прочь купить у нас меха. Сушёная и солёная рыба, вяленое мясо столице тоже не помешают, поскольку время сейчас не слишком сытое.

— Ты хочешь отправить бòльшой торговый караван к йортунам?

— И отправиться вместе с ними. Конечно, потребуется хорошая охрана, но сейчас немало тех, кто привык к оружию. И я думаю, что твоя родня по матери поможет нам, когда мы доберёмся до места.

— Достойные предки! Шади, я и правда начинаю тебе завидовать. Мне часто хотелось повидать йортунов хоть краем глаза, но пока в стране нет порядка, её правитель не должен надолго уезжать.

К вечеру я, Миро, Стурин, я и ещё несколько советников уже обсуждаем, какие товары следует отправить с караваном. Обычно средства в подобное предприятие вкладывают несколько богатых купцов, но я хочу, чтобы за свою долю в прибыли в нём поучаствовали наши промышленники, ремесленники и цеха, предоставив нам товары в кредит. Из казны сейчас можно вложить не так уж много.

Стурин, сверяясь со старыми записями, перечисляет:

— Соль, ножи, наконечники для стрел и гарпунов, блёсны и крючки, капканы и ловушки…

— Замки, — подсказывает кто-то из советников.

— Нет, — Миро отрицательно мотает головой. — Йортуны не крадут друг у друга. Разве что заказать у кузнецов совсем бòльшие, от зверя. Зато крючков понадобится много, особенно если на торгах появятся те, кто выходит в море с ярусными снастями. Чтобы отмечать сети, хороши полые шары из прочного стекла, особенно цветного, в столице умеют такие выдувать. Кроме того, в озёрах там бывают крупные скопления рыбы, их ловят, накидывая на них сеть и затягивая её снизу. Для этого лучше тяжёлые свинцовые грузила одинаковой величины, а не йортунские самодельные. Петролейные лампы там вряд ли пойдут, а вот свечи и лампы со свечами должны раскупить неплохо. Ещё стоило бы взять с караваном несколько мешков пшеничной муки.

— Но на юге там выращивают ячмень и рожь. Не так уж много, но говорят, что для приготовления их обычной еды йортунам этого вполне хватает. — встреваю я.

— Для еды — да. Пшеничную муку и блюда, в которые добавлена хотя бы её горсточка, там считают лекарством.

Наконец, список оказывается готов. Для того чтобы закупить и заказать всё это, нам хватит, пожалуй, половины луны. Вполне разумный срок. Всё равно раньше в Вилагол не доставят из южных провинций мулов, необходимых для путешествия. А до летнего разлива горных рек мы ещё успеваем.

Оставшись с Миро наедине, я спрашиваю его:

— Йортуны действительно не крадут?

— Да. И почти никогда не лгут. Когда пала их держава, были ужасные неурожаи, но резня началась такая, что людей от неё погибло куда бòльше, чем от голода. Уцелели по преимуществу те, кто вернулся к заветам основателя страны Бодалура, в первое время, разумеется, только со своими. Племена ещё долго не могли замириться. Но сейчас там спокойно.

— Иногда мне кажется, Миро, — шутливо говорю я — что править йортунами тебе понравилось бы бòльше.

Он серьёзно глядит на меня:

— В детстве я однажды понял, что мне почему-то верят, даже когда для этого нет иных оснований, кроме моего слова. С тех пор мне стало стыдно лгать.

Отмерянного времени мне как раз хватило, чтобы подобрать спутников, благо, желающих было немало. Труднее всего оказалось найти человека, который заменил бы меня на моей должности хотя бы до осени. Но я не зря просматривал все документы, относящиеся к расходам и доходам королевской казны. Среди помощников прежнего камергера был-таки толковый парень, у которого ничего не прилипло к рукам. Своим возвышением он оказался сильно обескуражен, но я велел ему принимать дела.

Через шестнадцать дней мы, наконец, отправляемся из столицы. Миро, Стурин, Альда с Лаури и Атка провожают караван. Мы решили не устраивать церемонии из отбытия, но, несмотря на ранний час, любопытные горожане всё же сбежались на нас поглядеть. Двое мужланов, родом, похоже, из какой-то нашей северной провинции, глядя на мулов, громким шёпотом обсуждают, каким колдовством такое сделали с лошадью. Оба соправителя глядят на меня с нескрываемой завистью, и, несмотря на их парадное облачение и окружающую их стражу, я вновь ощущаю, как они юны. Впрочем, меня и самого волнует мысль о предстоящем путешествии.

У ворот мы с Миро прощаемся, я сажусь на своего мула, надеясь и боясь, что в последний момент он попросит меня остаться. Я решаюсь оглянуться лишь тогда, когда Вилагол уже виден совсем издалека. Странное дело, за эти полгода мне много раз приходилось покидать столицу, но никогда я ещё так не грустил об этом.

Дорога на восток пока хороша, караван идёт уверенно и споро, и, покачиваясь в седле, я размышляю о том, какие именно тайные интриги мне приписывают. Может быть, я разыграл похищение и освобождение Миро? Покушение на Сейно? Ну ладно, это ещё куда ни шло, но как я смог бы устроить его отравление? Самовольно увёз Солдина? Но старый Архивариус был ещё жив, и парень уехал бы только с его дозволения. Попытку отравления Малвы тоже можно было бы объявить просто спектаклем, но откуда взялась нечеловеческая сила у его убийц? И как я управлял действиями Стурина, если впервые увидел его вблизи лишь после того, как наши войска вошли в Вилагол? Чтобы совершить хотя бы половину этих ужасных деяний, мне надо было бы иметь множество сообщников, включая Сулву и Оллина.

Хитроумные планы на много ходов в жизни завершаются успехом куда реже, чем в облавных шашках. Почти всегда случается что-то неожиданное. Даже Кори, который был готов на всё, в конце концов потерпел поражение.

Помню, как задание Архивариуса привело меня однажды в гончарную мастерскую. Павия мало-помалу оправлялась от войны, на рынках расходилась уже не только обычная, но и расписная посуда. Обрадованные мастера бросились закупать краски и эмали. Необожжённые горшки, кружки и миски теснились на полках вдоль стен. До того, как изделие побывает в печи, краски, которыми его расписывают, совсем неяркие, а высыхая, они и вовсе выцветают. Я лишь угадывал очертания цветов, деревьев, удивительных зверей и птиц и плывущих по морю кораблей. Когда я вернулся туда через два дня, почти всё уже успели обжечь. Несмотря на всё умение гончаров, кое-что растрескалось, две миски приварились друг к другу, на трёх горшках потекла эмаль, где-то сочетание цветов оказалось слишком грубым и режущим глаз. Но многое другое получилось просто на заглядение, и радость и оживление правили сейчас в мастерской. Даже я заразился общим настроением, и купил две кружки с голубыми стрекозами в подарок Вулу и его молодой жене.

Право же, тем, кто рассуждает о далеко идущих планах, следовало бы хоть раз сделать своими руками от начала до конца обычную расписную кружку.

До предгорий Хаймура мы добрались быстро, примерно за треть луны. Охрана у каравана была немалой, и разбойники при нашем приближении убирались прочь со здешних дорог — я искренне надеялся, что навсегда. Мулы пока шли недогруженными, поскольку муку мы собирались докупить у жителей здешних долин. Наша сторона этих гор — довольно тёплая и влажная, здесь собирают хорошие урожаи, а на неудобьях разводят виноград. Жители, однако, не отличаются завидным здоровьем. Я видел немало мужланов с огромным зобом, и многие из них были при этом нерасторопны или даже придурковаты. Эту часть дороги я проехал в седле, чем был очень доволен, поскольку луна убыла уже до узенького серпа.

Я ни во что особенно не вмешивался, поскольку надеялся, что проводники и купцы знают, что делают. Так оно и было, хотя уже на одном из невысоких перевалов случилась забавная история, которая потребовала моей сообразительности, хотя, по счастью, и не моей силы. Караван шёл по узкой горной тропе, прижимаясь к скалам. Довольно скоро мы вошли в облако тумана. Он нередко висит здесь даже днём. По сути дела, это те самые облака, которые мы привыкли видеть у себя над головой. Мулам, однако, был хорошо слышен колокольчик шедшей впереди кобылы, которая многим из них приходилась матерью. Поэтому мы продолжали двигаться довольно уверенно. Неожиданно послышалось громкое ржание, а через некоторое время — глухой удар. Мулы, приученные идти за кобылой, встали как вкопанные, как их ни понукали. Я понял, что лошадь сорвалась в пропасть, и, спешившись, начал осторожно пробираться к проводнику. У него оказался запасной колокольчик. Пройдя в голову каравана, я начал осторожно нащупывать дорогу в тумане, время от времени позванивая. Ничего не было видно уже на расстоянии вытянутой руки, а тропа часто делала неожиданные повороты. Но я знал, что это нахоженная дорога, на которой нас не подстерегает иных опасностей, вроде осыпи или камнепада, так что двигался довольно уверенно. Так мы быстро добрались до ближайшего селения. Проводник купил там лошадь, более привычную к горным дорогам, и мне бòльше не пришлось изображать предводительницу мулов.

Мало-помалу мы забирались всё выше. В селение Торп караван пришёл, когда солнце было ещё в зените, но мы решили остановиться для отдыха на пару дней, поскольку тем, кто здесь не родился, нужно время, чтобы привыкнуть к здешнему разреженному воздуху. К вечеру, когда семьи обычно собираются у очагов, которые тут никогда не гасят, поднялся ужасный шум. Пропал мальчишка лет двенадцати, и самые легковерные уже говорили, что его унёс здешний беркут. В их рассказах эта птица вырастала до неимоверных размеров, так что звучали они на редкость глупо. Однако то, что, с чем со мной поделились потом, пробудило моё любопытство. Прошлой весной несколько человек видели, как беркут поднял в воздух брата мальчика, которому недавно исполнилось три года, а тогда, стало быть, не было и двух. Они подняли крик. Пролетев несколько шагов, птица опустила ребёнка на землю и скрылась, но после этого в здешних селеньях начали пропадать дети. Только этой весной были похищены ещё трое. Гнезда беркута никто, однако, не видел.

Зная, что в таких селеньях трудно скрыть что-либо от соседских глаз, я спросил, есть ли в этих местах кто-то, живущий наособицу. Оказалось, что неподалёку поселился старый охотник Гхот, человек угрюмый и нелюдимый. После этого я осведомился, знают ли селяне, когда здесь должен пройти изенийский караван. Ответом на этот вопрос было дружное молчание. Молчали даже родители похищенного мальчика, которые до этого рассказали мне всю историю с кучей подробностей, поскольку я, видимо, снова пробудил в них надежду.

Между Изеном и Павией существует давнее соглашение, по которому они могут отправлять торговые караваны в Ургот через здешние перевалы, пересекая наши земли. Многие купцы, однако, пользуются им для того, чтобы ввести к нам свои товары беспошлинно, или продать что-то запрещённое для ввоза, но прибыльное, вроде жевательной смеси с южным орехом. Она неплохо бодрит, но быстро разъедает дёсны, окрашивая их в цвет крови. Здешние жители часто посредничают в подобных сделках. Особым преступлением они это не считают, тем более, что власть Павии установилась тут недавно и не особенно сильна — хотя бы потому, что в эти горы нелегко добраться. Впрочем, воинов они посылают нам охотно, поскольку в их глазах война для мужчины — хороший способ заслужить уважение.

Задав свой вопрос, я покусился на источник их заработка, вот почему мне не хотели отвечать. Между тем я знал, когда в нашу южную гавань пришёл изенийский корабль, и сколько примерно времени должен добираться сюда караван. По моим прикидкам, он вряд ли уже проходил, но должен был появиться вот-вот.

За следующий день я, борясь с одышкой, облазил скалы вокруг убежища Гхота, но так ничего и не нашёл. В здешних горах слишком много пещер, где можно держать пленников. Гнезда я тоже не заметил. Когда я пришёл в селение, на небе уже показался тонкий серпик моей вновь родившейся госпожи. Парень до сих пор не вернулся домой. Я подошёл к одному из наших шатров, где вокруг костра сидели охранники и сказал:

— Полагаю, Слей, ты прав, что решил взять мальчишку с собой. Ему стоит уехать отсюда, а нам не помешает проводник, видящий вперёд на несколько дней пути. Но если получится то, что я задумал, его, я полагаю, отпустят с нами.

— Как ты узнал?

— Неважно. Проведи меня к нему.

Оставшись с Ллосом с глазу на глаз, я спросил его:

— Год назад в облике беркута действительно видели тебя?

— Да. Брату нравилось, когда я с ним так играл. Тогда он говорил совсем плохо, и всё равно ничего не смог бы рассказать. Теперь я стал осторожнее, но не могу вовсе не превращаться в птицу. Это сильнее меня. Наши мало что знают про оборотней, но если они поймут, пойдут слухи о моей матери.

— И ты прав, желая её уберечь, тем более, что ты действительно сын своего отца. Скажи, ведь твой дед или прадед не отсюда, он был изгнанником из Павии?

— Прадед. Рассказывали, что он из благородных.

— И твой дед и отец, по всей вероятности, были людьми без второй природы. Магия Единения в этих краях уже довольно слаба. Но в твоём случае Запечатление оказалось слишком властным.

— Что это значит? — он недоуменно посмотрел на меня.

— Говоря попросту, тебе очень хотелось летать, как беркут. Скажи, ты мог бы пронести брата, скажем, на соседнюю скалу? Хотя бы сейчас, когда ты вырос и окреп?

— Нет, конечно. Я мог тащить его всего несколько шагов, потом опускал на землю.

— И тем более не мог бы нести четырёхлетнего или пятилетнего ребёнка, как те, что пропали у вас?

— Точно не мог бы.

— Ллос, это значит, что детей похитил человек, и скорее всего он сделал это, чтобы продать их изенийским купцам. Ты поможешь мне выследить их караван?

Он замолчал, поскольку с молоком матери впитал запрет говорить с чужими о делах соплеменников.

— Ллос, — торжественно сказал я. — Клянусь своими предками и своей второй природой, что меня не интересуют дела, которые вы с ними ведёте. Но Павия не будет торговать рабами. Ты ведь знаешь, для чего их покупают? Через пару лет на месте этих детей может оказаться твой брат.

Мне всё-таки удалось его уговорить. Я объявил своим спутникам, что мы остаёмся в селении ещё на день или на два, но никому, кроме охраны, объяснять ничего не стал. Только повторил свой запрет на вино, поскольку непривычным к такой высоте оно здесь опасно. Ллос отлично знал все здешние тропы, но, облетев их назавтра, изенийского каравана он не увидел. Я уже начал беспокоиться оттого, что мы задерживаемся. Но на следующий день он уже наутро прилетел с известием о том, что видел изенийцев. Ближе к вечеру, когда стало ясно, по какой тропе они пойдут, я отправил туда охранников. Мы успели приглядеть пещерку, подходящую для того, чтобы незаметно там схорониться и в сумерках последовать за караваном. Сам же я спрятался возле дома Гхота. Старик вышел оттуда незадолго до заката и направился в ту же сторону, куда шли купцы. Довольно скоро он настиг караван там, где их дороги пересекались. Гхота о чём-то переговорил с их старшим и протиснулся в неприметную щель в одной из скал. Вскоре он вывел оттуда троих полуголых, дрожащих от холода детей, прикованных к длинному и толстому медному пруту. Когда Гхота потащил их к купцам, я издал условленный клич, наша стража выскочила из укрытия, и завязалось небòльшое сражение. Я не слишком волновался за его исход, меня бòльше занимал старик и его пленники — как оказалось, не зря. Поняв, что его поймали с доказательствами совершённого преступления, Гхота стал сталкивать невольников в пропасть. Мне хватило одного удара кинжала, чтобы покончить с мерзавцем, но его скверная затея почти удалась. Руки у детей были скованы, они пытались упереться ногами в обрыв, но земля под ними осыпалась и они медленно сползали вниз. Я упал рядом, ухватившись за прут и чувствуя, как он гнётся под тяжестью. Сил на то, чтобы вытащить пленников, у меня недоставало. Бой, тем временем, продолжался, и мне неоткуда было ожидать помощи. Неожиданно что-то просвистело над моей головой.

Беркут — дневная птица, и в сумерках она видит плохо. Поэтому Ллосу после того, как он проследил за караваном, было велено сидеть в шатре и никуда не показываться. Но мальчишка не выдержал. В сумерках, при слабом свете молодой луны беркут неловко упал на камни рядом со мной, и через мгновенье мы с парнем уже поднимали невольников на обрыв. Дети были тощие, избитые и бледные как росток, только что пробившийся из земли, но я не нашёл у них опасных увечий. Ллос узнал в одном из них Нару, мальчика из своего селения, и сумел его немного успокоить, так что я уже не опасался, что, когда их раскуют, они разбегутся от нас куда глаза глядят. По счастью, пленники были так испуганы, что никто из них так и не понял, в каком облике тут появился Ллос.

Тем временем наша охрана повязала караванщиков, не дав им уйти. Это стоило нам троих раненых, и я порадовался, что подбирал для отряда оборотней. Купцы пытались протестовать, но улики против них были несомненны. Обыскав караван, мы нашли ещё двоих мальчиков лет шести, которые уже могли вразумительно рассказать, как были похищены и откуда сюда попали.

В селение мы возвращались победителями. Я был, конечно, обеспокоен тем, что часть охраны придётся отправить назад с изенийцами, но на оставшемся пути в Ургот уже не люди были для нас более всего опасны. Ллос, с разбитыми коленями и шишкой на лбу, сиял от радости как взрослый воин, победивший в сражении. Все жители вышли нас встречать. Нару, всю дорогу глядевший волчонком, подбежал к матери и заплакал, уткнувшись в её юбку. Лишь после этого я почувствовал, что уже не задыхаюсь на каждом шаге.

Назавтра Ллоса согласились отпустить с караваном, не спрашивая даже, зачем он нам нужен. По здешним понятиям парень был почти взрослым.

Мы шли вверх, и чем дальше, тем бòльше нашим врагом становилась сама высота. В предгорьях Хаймура растут густые и тёмные леса, защищающие поля от ветров. Рядом с Торпом попадались лишь редкие рощицы, но луга здесь были многоцветными, пышными и позволяли пасти бòльшие стада овец — предмет особой гордости тамошних жителей. Теперь земля была покрыта чахлой травой, и всё чаще на нашем пути встречались только камни, обросшие лишайниками, снег и лёд. Воздух был сух и каждый вдох заставлял горло сжиматься. Проводники находили для каравана солоноватые, кипящие пузырьками источники, вода в которых утоляла нашу жажду лучше, чем пресная. Потом и я научился отыскивать такие. Для того, чтобы сварить еду, эта вода подходила плохо, но кипяток из поставленного на огонь котла тут почти не обжигал, и нам всё равно редко удавалось что-то приготовить. Мы с трудом жевали сухари и вяленое мясо, запивая всё это из фляги. В бессонные ночи на нас глядели невозможно яркие и бòльшие звёзды, и временами мне хотелось крикнуть им, что пусть я маленькая песчинка, но я — человек, я тут и я ещё жив.

Чтобы люди могли привыкнуть к разреженному воздуху, каравану приходилось останавливаться на день или два несколько чаще, чем мы рассчитывали. Однако через половину луны мы всё же добрались до перевала Мортон, самой высокой точки нашего пути. По обе стороны дороги лежал ледник, который, говорят, не таял никогда на людской памяти. Двум купцам, для которых этот путь был внове, стало там совсем плохо. Ни ехать, ни идти они не могли. Но не могли и прилечь для отдыха, поскольку дышать им было тяжело, и не задыхались они лишь сидя и на что-нибудь опершись. Я знал, что это дурной знак, и если за день или за два не спустить больных ниже, им угрожает смерть. Между тем Ллос, облетевший вокруг, сказал, что спуск с перевала завален камнепадом, и придётся искать новую безопасную дорогу.

Даже у тех моих спутников, которые не были простужены, болела и кружилась голова, многих бросало в жар и озноб. По счастью, те оборотни, которые имели природу птиц, чувствовали себя заметно лучше прочих. Что же до выросшего в горах Ллоса, то он вообще почти не страдал от этой болезни. Мальчик вызвался разведать подходящую дорогу вниз. Он вернулся только к вечеру, но нашёл-таки кружную тропу, хотя местами она была так узка, что два всадника не могли на ней разминуться. Купцов кое-как привязали к мулам. Один охранник вёл мула под уздцы, другой шёл сзади, следя, чтобы больной не свалился. Ллос показывал путь. Ночью я сменил его, звоня в колокольчик для мулов, поскольку нам нельзя было останавливаться. С рассветом мальчик снова пошёл впереди. Продвигаться приходилось осторожно, поскольку тропа часто была очень крута. Однако где-то за сутки мы уже заметно спустились вниз, и перевал, похожий на спину белого изенийского верблюда, возвышался за нашей спиной. Пройденная нами дорога пролегала как раз между двумя горбами, а дальше вилась по ущельям. Я чувствовал, что стало легче дышать, хотя воздух оставался сухим и холодным. Мы нашли подходящий привал и отвязали больных, которым было уже несколько лучше, несмотря на все тяготы перенесённого пути. Ллос вернулся за нашими спутниками и через два дня мы воссоединились с ними. Их спуск тоже оказался сравнительно благополучен, хотя один из мулов сорвался в пропасть вместе с мешками, а другой пал. Мы могли считать, что дёшево отделались, поскольку перевал Мортон нередко забирал человеческие жизни. Кое-где по сторонам дороги мы видели там замёрзшие, но так и не истлевшие трупы животных и даже людей. У их спутников не нашлось сил не только на достойное погребение, но хотя бы на то, чтобы завалить их камнями.

Вскоре мы снова вышли на караванный путь, от которого отклонились из-за камнепада. Здесь было гораздо теплее, но и в этих местах росла лишь реденькая, полусухая трава. Повсюду, куда достигал глаз, простирались горы, куда менее приветливые, чем в Павии, но величественные и чудесные, особенно на рассвете и на закате, когда солнце освещало лишь вершины, остальное же оставалось в тени. Тогда становилось видно, как они многоцветны, словно какой-то великан громоздил один слой камня на другой. Мы сильно задержались, а лето в этом году выдалось жарким даже здесь, и я опасался, что разливы рек преградят нам дорогу. Однако первая из них, Риса, когда караван приблизился к ней, всё ещё бежала по своему руслу мелким ручейком. Мы перешли её вброд, поёживаясь от ледяной воды. Сложным для нас и особенно для мулов оказались лишь спуск и подъём, поскольку ущелье, где она протекала, было глубоким, а его стены — почти отвесными.

Но почти всё ущелье следующей реки, Совды, оказалось затопленным бурлящей водой, и она продолжала прибывать. Пройдя вниз по течению, мы нашли место, где другой берег был совсем близко, и рядом с ним росло несколько высоких лиственниц. Как я уже говорил, с нами шло немало благородных, имевших вторую природу птиц. Встретившись с общей для всех опасностью, они сумели отбросить обычную скрытность, перебрались в ином облике на другой берег и довольно быстро наладили переправу. Наскоро слаженный мост был крепок и прочен, и люди и мулы ступали по нему без страха, хотя на расстоянии локтя под ними кипел стремительный поток, несущий обломанные сучья и бòльшие дернины смытой травы. Перейдя реку, мы устроили привал, но очень скоро нам пришлось подняться выше, потому что вода подобралась и сюда. Весь наш мост был затоплен, и одно из брёвен успело унести течением, а прочие уже сильно перекосило. Подойдя к нему, я увидел, что к берегу прибило бòльшую корявую ветку, за которую зацепилась чья-то походная сумка. По все вероятности, её владелец пытался перейти реку вброд, когда она ещё не так разлилась. Потом унесённая потоком добыча Совды вместе с веткой запуталась в прибрежных зарослях, а сейчас её, наконец, притащило сюда. Наклонившись, я выудил её из воды и пошёл вверх по течению, гадая, утонул этот человек или ещё жив. Очень скоро мои сомнения разрешились, поскольку я нашёл следы маленького костерка, над которым бедняга пытался обогреться. Хорошо, что он не утопил хотя бы кресало.

Путешествующий по этим местам в одиночку был, бесспорно, безумцем, однако безумцем удачливым, если он всё-таки сюда добрался. Но теперь, когда он потерял все свои припасы, удача ему, похоже, изменила. Охотник из йортунов, конечно, смог бы здесь прокормиться. Но йортун сложил бы «длинный костёр». Два бревна в нём кладут рядом друг с другом, а третье на них, так что он горит всю ночь и позволяет даже в дождь кое-как выспаться. Подходящий для «длинного костра» сушняк здесь был, но этот бедолога ушёл, едва просушив одежду на воткнутых рядом с огнём рогульках. Поразмыслив над этим, я, подойдя к привалу, попросил Ллоса поискать, не видно ли кого примерно в сутках пути отсюда, и предложить страннику присоединиться к каравану.

Назавтра мы, наконец, встретились с тем, кто так раздразнил моё любопытство. Это был тощий урготский монах в донельзя обтрёпанной одежде. Плащ он потерял, а из тёплой фуфайки повсюду торчали нитки. Ханке пытался, однако, сохранять достоинство, приличествующее тому, кто несёт свет своей веры в иные земли. Он отправился в дорогу сразу же, как только между Уроготом и Павией был заключён мир, и потому был бòльшим его поборником. Я заметил ему, что пускаться в подобный путь без спутников не вполне разумно.

— Сир, у меня был мул, но несчастный пал на перевале. И я не хочу оказаться повинным в чьей-то гибели. А меня защитит Творец.

— Однако на последней переправе вы чуть не утонули и лишились всех припасов, сир.

— Но Творец послал мне вас.

Я не знал, что на это ответить, поскольку помнил, как Владычица помогла мне, избитому и обессиленному, встретиться со странствующими актёрами.

Наш новый попутчик был, конечно, чудаковат, но скромен в потребностях и необременителен для прочих, а также довольно много прочёл — во всяком случае, на родном урготском языке. За неимением поблизости йортунов он пытался обратить в истинную веру меня. Надо сказать, невозмутимый настоятель Колен давно уже оставил подобные старания. Как-то раз мы засиделись у костра, и Ханке спросил меня:

— Сир Шади, вы ведь, надеюсь, не из тех, кто лучше Творца знает, как следовало бы устроить этот мир?

— О нет, как я могу судить его творение, не зная ни замысла, ни материала. Впрочем, одно меня всегда смущало…

— Что именно?

— Моя мать умерла при родах, сир Ханке.

Он посмотрел на меня с сочувствием, но не решился ничего сказать. Я продолжал:

— Такое нередко случается с женщинами. Ещё чаще они надрываются до полусмерти, пытаясь выкормить ребёнка и дать ему воспитание, подобающее его сословию. Вырастить человека непросто, сир, а между тем тот, кто был этому обучен, может убить его легко и быстро. Случайное бедствие может оборвать жизнь мгновенно, болезнь — за несколько дней. Я не могу спросить, почему всё так устроено, и сам тоже не знаю ответа.

— Но будь всё иначе, земля не прокормила бы столько людей.

— Едва ли. Если земля распределена разумно, и у крестьян достаточно скота, чтобы её удобрить, она прокормит многих. Лишние могут уйти в город, и я надеюсь, что для них там будет всё бòльше занятий. Кроме того, есть способы не рожать слишком часто, их знают и заботливые супруги, и женщины для утех.

— Вам ведь нередко приходилось думать о смерти, сир Шади? Неужели вас не тревожит то, что случится после вашей кончины?

Я был изумлён:

— Как это не тревожит? Я очень хотел бы знать, что будет с Павией, со множеством людей, к которым я привязан, да и с их потомками, если уж на то пошло. Но вы ведь можете сказать мне мало утешительного, поскольку верите в конец мира.

— О нет, это надо понимать в ином смысле. Это будет конец нынешнего мира и начало другого, гораздо более прекрасного. Вам это кажется невероятным?

— Отчего же? Мир меняется, порой даже к лучшему, хотя это редко происходит быстро.

— Но вы сбили меня. Я хотел спросить о том, что будет после смерти с вами. Вы храбрый человек, но неужели совсем не боитесь её?

— По правде сказать, порой я желал своей гибели, но каждый раз, когда она становилась слишком вероятной, это проходило. Полагаю, почти все люди так устроены, и вряд ли даже старость, если я до неё доживу, тут что-то изменит. Конечно же, я боюсь смерти. Но мне странно верить, что из клубка надежд, горестей и опасений, который свился в этой груди, что-то может перейти в вечность.

— Пока что нам всё равно не дано знать, как такое возможно, сир.

Он откашлялся:

— А простая благодарность? Неужели в вашей жизни не было случаев, когда спасало лишь чудо?

Мне было трудно подобрать слова, но я всё же ответил:

— Не только в моей. Моя родина пережила ужасные беды…

Уроготец опустил голову. Я продолжал:

— Но ещё худших мы в самом деле избежали только чудом. Для меня было бы нескромностью сказать, кому я считаю себя за это обязанным, таковы наши законы.

— Я знаком с правилами ваших благородных. На них воспитано немало людей твёрдых и мужественных. Но разумно ли поклоняться творению, если есть Творец?

— Сир Ханке, ваша страна богата, ваши правители и цеха щедры к творцам. Ургот знал много прекрасных скульпторов, художников, поэтов, музыкантов…

— К чему вы это говорите? — спросил он с недоумением.

— Вы ведь должны их понимать. Что предпочтёт творец — похвалу себе, своему уму, образованности, красоте и манерам или похвалу любому из своих творений? Рассказывают, что ваш живописец, Тако, чуть не погиб во время пожара в столице, пытаюсь вынести свои картины из мастерской.

— О да. Он сильно обгорел. И первыми, говорят, спасал неоконченные. Мы ведь тоже Его творения и вряд ли ещё завершены…

Монах погрузился в глубокую задумчивость, и я пожелал ему доброй ночи, не желая её прерывать. Тогда я не знал, что ещё буду вспоминать этот разговор, и пожалею о том, что оспаривал его надежды на посмертие.

Трава вдоль нашей дороги была заметно пожухлой везде, кроме тех мест, где разрослись куртинки осоки. Повсюду виднелись проплешины сухой земли. Но кое-где горели звёздочки диких астр и гвоздик, а ещё чаще попадались белые цветки неизвестного мне кустарничка. Когда мы останавливались на ночлег, я шёл выкапывать корни змеевика. В нашей еде давно почти не было овощей, кроме лука и чеснока. Змеиный корень слегка вяжет рот, но годится людям в пищу в любом виде, в этих же краях, говорят, его очень любят олени.

Ближе к Уделу Ворона, куда приходят йортуны из разных краёв, чтобы устроить ежегодный торг, воздух стал заметно влажнее. Здесь чувствовалось дыхание Длинных озёр, где жил народ Эркина, дяди Миро. Трава тут росла гораздо гуще и во многих местах скрывала человека до пояса.

Эркин ещё до начала торгов перебрался с семьёй в Удел Ворона и ожидал там нас. Я отправил Ллоса с извещением о том, что мы совсем рядом. На торги до этого пришли два каравана — изенийский и ещё один, отправившийся раньше нас из восточных провинций Павии. Вряд ли, однако, они заметно сбили бы нам цены — спрос на товары из-за гор среди йортунов был велик, а довезти к ним удавалось не так уж много. Вдобавок двое молодых купцов, которые так тяжело перенесли дорогу через перевал — Хальдин и Хасвен — собирались отправиться на север, к морским племенам, и потом отплыть в Павию на корабле. Приплыв в земли за горами по южному морю, до населённых мест теперь приходится проходить через пустыню, и этот путь не легче дороги через перевалы, но заметно дольше. Северные же воды хотя и рано покрываются льдами, но летом вполне судоходны, а тамошние моряки мало уступают изенийским. Борта у их кораблей крутые, и даже если внезапно падает сильный холод, сковывающий море, лёд выталкивает их наверх, и они не оказываются раздавленными. Так что худшее, что угрожало Хальдину и Хасвену — остаться среди йортунов до следующего лета. Я отправлял с ними часть слуг и охраны, и надеялся на то, что купцы вернутся с немалой прибылью, поскольку с севера везут сушёную рыбу редкого вкуса, рыбий зуб и звериные шкуры. Сухую морскую траву из этих мест используют в павийских пригорьях Хаймура как лекарство, особенно для детей, поскольку она возвращает бодрость и ясность ума.

Наша дорога подходила к концу, и я всё чаще думал о тех, кто когда-то проложил её, ещё не зная ни мест, где может сойти лавина или обрушиться камнепад, ни сроков разлива рек. Даже если этих людей вело всего лишь желание нажиться, они всё же были достойны нашей памяти. Мы с Ханке неторопливо шли по нахоженному пути к Уделу Ворона и развлекали друг друга беседой и спорами.

— Без благосклонности Творца наш мир ждёт лишь упадок, — утверждал урготец. — Магия уходит, и те прекрасные умения, которые она нам давала, теряются.

— О, нет, — возражал я. — Если люди помнят, как кто-то летал птицей под облаками или мог заживить раны, смертельные для прочих, они неизбежно захотят повторить это, пусть даже иным, более трудным способом. Зато, пожалуй, он станет доступен всем. Кто знает, может быть наши знания будут бесполезны уже для наших детей, и мы не сможем передать им ничего, кроме своей любви?

— Так ли это мало? А о чём мечтали бы вы, сир Шади?

— Говорят, когда-то в стране Кем были подземные устройства, позволяющие удалять нечистоты из города.

— Всего лишь?

Он был разочарован. Я пояснил:

— Из-за того, что у нас нет чего-то подобного, слишком часто случаются поветрия, особенно в столице.

Мы остановились на ночлег, рассчитывая уже завтра ближе к полудню прибыть в Удел Ворона. Так оно и вышло. Незадолго до конца пути я отдал Ханке свою старую куртку, поскольку монах стыдился того, как износился дорогой. Сам я надел парадную. Мне предстояло вручить Эркину послание от двух наших королей, вновь подтверждавшее дружеские отношение между Павией и народами йортунов. Когда-то с подобным посланием прибыл сюда Сейно Тэка — и вернулся с молодой женой. Народ, которым правил Эркин, жил осёдло на берегах озёр. Они принадлежали к тем немногим, кто сохранил часть традиций лучших времён и даже помнил старое йортунское письмо. Поэтому прочие вожди прислушивались к нему в делах, требующих общего решения, например, теперь, на торгах.

Уже издали мы увидели бòльшое озеро, на берегу которого располагался Удел Ворона — дюжина крепких бревенчатых домов и несколько складов и навесов среди разросшихся деревьев и кустов. Обычно тут селились и размещали свои товары купцы. Йортуны других племён, приходившие сюда, поставили вокруг поселения свои шатры, по бòльшей части из звериных шкур. Поодаль паслись их олени, радуясь изобильной траве. Нас встретили не слишком пышно, но дружелюбно и почтительно. Я порадовался тому, что успел заучить в столице йортунские церемониальные обращения, но саму их речь понимал пока плохо. По счастью, Эркин хорошо владел павийским. Он был невысок и темноволос, но взгляд его карих глаз напоминал мне Миро, хотя они были заметно более раскосыми. На прибывший караван пришли поглядеть изенийские купцы и йортуны, добравшиеся сюда из разных мест, часто с жёнами и детишками. Даже в Вилаголе мне не приходилось видеть разом столько людей самого различного облика — очень высоких и низеньких и плотных, курчавых и белокурых и с длинными прямыми волосами цвета смолы. До этого я думал, что все жители края за Хаймуром похожи на Эркина и его сестру, забывая, как обширна была некогда страна йортунов. Местные мальчишки и девчонки бегали у нас под ногами и глазели, не скрываясь, а некоторые пытались тайком потрогать — торги были для них редким и необычным развлечением. Бòльше всего их занимали я и Ханке. Из добравшихся сюда раньше нас павийцев пришли на встречу лишь несколько купцов со слугами. Их караван вышел из восточных провинций сразу после разгрома Кори. Некоторые из его сторонников сочли за лучшее наняться охранниками и отправиться в небезопасный путь, избежав кары за предательство. Здесь, в Уделе Ворона, раздоры были под запретом. Да и людей в нашей охране было гораздо бòльше, так что я не слишком опасался стычек между бывшими врагами. Но сама вражда никуда не делась.

Эркин быстро и точно указал караванщикам, где они могут разместиться и разгрузить товары. Меня отвели во вторую половину дома, который занимал сам правитель с семьёй. По моей просьбе там же поселили и Ханке. Йортуны поклонялись духам, и иные из них опасались, что монах со своей проповедью разгневает тех, кто владеет этими местами. Я рассчитывал, что почёт, оказанный вождём озёрного народа, обеспечит безопасность Свидетелю Творения.

Вечером, когда спускались сумерки, я был приглашён Эркином на ужин. Отбросив церемонии, мы сидели за столом, и я рассказывал правителю о произошедшем в Павии и о том, как был провозглашён королём его племянник. Вдруг за окном послышался шум. Я выбежал из дома и увидел, что на земле лежит Ханке. Из его спины, чуть ниже правой лопатки, торчала стрела, вошедшая почти по оперение. Косой выстрел был очень силён. Я застал последние мгновенья жизни моего друга. Повернув голову, он посмотрел на меня обычным кротким взглядом, закашлялся и умер. Линий крови его убийцы я заметить не успел — поблизости ходило много людей, а стрелявший уже ушёл прочь от дерева, за которым мог укрыться. Место это было совсем рядом с натоптанной тропой, так что охотничьи собаки не помогли бы нам. До меня донёсся знакомый запах, и, снова опустившись на колени, я втянул носом воздух рядом со стрелой. Убийца капнул на неё уксусом, отбивающим псам нюх.

Вдвоём с Эркином мы внесли тело в дом и спустили в подпол, где был ледник. Мы обменялись лишь несколькими короткими фразами. Мне было трудно говорить, поскольку я чувствовал себя виновным в этой смерти. Но вождь тоже долго не решался начать разговор. Наконец он произнёс:

— Мне стыдно говорить об этом гостю, преодолевшему трудный путь. Но торгов в этом году не будет. И виной тому кто-то из йортунов.

— Почему вы отменяете торги?

— Здесь волен дух Ворона. Он карает йортунов за убийства и другие бесчинства, совершённые в этом месте. Поэтому оно и было назначено для торгов. Теперь Ворон позволит провести новые лишь через год и только после очистительной жертвы. Иначе его гнев обойдётся нам куда дороже, чем непроданные шкуры и рыба.

Я задумался:

— А если убийца — не йортун?

— Преступник должен быть найден и казнён. Но торги могут состояться, поскольку земли Ворона осквернили кровью не его дети. Разумеется, очищение всё равно будет необходимо. Но к чему об этом говорить? Среди нас нашёлся глупец. Кто-то решил, что речи заезжего чудака оскорбят духов бòльше, чем убийство на священном месте. Выстрелить из нашего лука может только йортун. Многие гости покупают наше оружие и безуспешно пытаются им овладеть. Половина павийцев расхаживает по посёлку с йортунскими луками. Но обращению с ними следует учиться с детства. Для того чтобы натянуть тетиву, нужны мощные руки. А этот выстрел был очень силён.

— Я знаю, как пришедший из Павии мог приобрести бòльшую силу. Чужую силу, ворованную. Выстрел был силён, но неточен, йортун постыдился бы такого. И, вдобавок, мог предназначаться не Ханке, поскольку был сделан поспешно. В поселении давно знали о нашем прибытии и о том, кто идёт с караваном. На пути сюда я заметил немало мест, где лучник мог бы укрыться, и исполнение задуманного отняло бы у него лишь одно утро. Ханке потерял свой монашеский плащ, но на нём была старая вязаная фуфайка, какие носят урготцы, и стрелку легко было бы отличить его от прочих. Однако лучник стрелял здесь, где повсюду ходят люди, и, по всей вероятности, очень торопился.

Я хорошо знал Ктиссу, и не раз убеждался, как трудно что-то прочесть по йортунским лицам. Но сейчас Эркин, бесспорно, был удивлён и озадачен.

— Почему? Может быть, он из тех, кто откочевал сюда лишь накануне? Я знаю несколько таких семей.

— Мои спутники не увидели бы притаившегося в засаде, но я сам понял бы, что в стороне от дороги кто-то есть. Злодей знал это, и подстроить убийство в поселении представлялось ему безопаснее. А об этом могли знать лишь в Павии, и то далеко не все.

Мне не хотелось пояснять мои слова, но, услышав их, Эркин задумчиво поглядел на меня.

— Вы и правда поняли бы это. Я вижу, какой дух привёл вас сюда. Но что же нам делать, чтобы найти убийцу?

— Хорошо, если все в поселении в этот же вечер узнают, что случилось, и кто убит. И если у вас есть ветки вьюна охотников, попросите жену заварить мне их на ночь.

Рядом с дверью на моей половине дома всё заросло низенькими, разросшимися как кустарник ивами и можжевельником. Это было помещение для почётных гостей, и им давно не пользовались, хотя и содержали в порядке. Чуть поодаль лежали несколько длинных брёвен, и было заметно свежее кострище. Похоже, тут часто коротали время пришедшие с караванами. Вино в Уделе Ворона было только привозное, но бражку многие ставили. Всё это я мог увидеть, лишь открыв дверь, поскольку окна были прорублены в стене напротив.

Настой вьюнка охотников позволяет долго не спать. Всю эту ночь я бодрствовал, выслеживая того, кто захочет подобраться к двери в одиночку. Таких не было, зато здесь побывали три компании, занимавшиеся выпивкой, игрой в кости и жеванием южного ореха. Первыми появились мои спутники. Они успели привязаться к монаху, и Слей предложил всем молча выпить в память о нём. За этот порыв я мог простить товарищам даже то, что они, как и все последующие, отходили отлить в кусты под моей дверью. Охранники первого павийского каравана ушли отсюда уже глубокой ночью. Им оказалось довольно приятельства Ханке со мной, чтобы чернить его в самых гнусных выражениях, даже ничего не зная о погибшем. И самым скверным было понимать, что среди поносивших убитого скорее всего находился его убийца. Меня терзали злые и мрачные мысли о том, что монах, уповая на Творца, преодолел безмерно тяжёлый и опасный путь — и всё это было напрасно.

Эркин поднялся рано. Я сразу же прошёл к нему, и мы отправились на мою половину, взяв длинный медный крюк, стоявший рядом с очагом. Встав в стороне от двери, я зацепил крюком её ручку и резко рванул на себя. Мимо нас просвистела стрела, войдя глубоко в бревно на противоположной стене. Бòльшая, с ладонь, щепка, упала на пол. Стрела была из самострела, который настораживают на тропе крупного зверя, короткая и толстая. Пошарив в кустах, мы нашли и сам самострел, поставленный кем-то этой ночью. Бесполезно было спрашивать, откуда взялось это оружие. Их продавали охотникам во множестве, склады же не охранялись. Йортуны не воровали, а купцы на торгах быстро признали бы свой товар.

— Теперь понятно, что убить хотели меня, — сказал я Эркину. — И, похоже, эта вражда пришла за мной из Павии. Свои счёты у меня могут быть и с изенийцами, но их человек тоже предпочёл бы устроить засаду по дороге. К несчастью, мне не удалось выследить того, кто насторожил самострел. Возможно, если я выпью ещё кружку настоя охотников, я придумаю, что нам теперь делать.

За завтраком собрались все домашние Эркина, и это выражение его доверия тронуло меня. Напротив меня за столом сидели его малолетние дочь и сын. Потомки йортунов почти никогда не разлучаются надолго с родителями, но при этом они пользуются бòльшой свободой и очень рано начинают действовать на свой страх и риск. Я видел, как семи-восьмилетние дети одни выходят на озеро, чтобы рыбачить с лодки, как оленные йортуны того же возраста могут сами заарканить и стреножить взрослую олениху-матку. Саргылана и Бодалур выросли в народе рыбаков и охотников и были наблюдательны и сметливы, а торги всецело владели их вниманием. Я попросил разрешения поговорить с ними.

Эркин для переговоров с купцами оделся так, словно был рождён по ту сторону Хаймура, и походил то ли на павийца, то ли на урготца. Но его дети мало отличались от прочих йортунов. Я пока не слишком разбирался в здешней одежде, и мальчик с девочкой казались мне очень похожими друг на друга. Оба были в кожаных штанах, расшитых куртках, у обоих в длинные чёрные волосы были заплетены цветные ленточки, а за поясом висел охотничий кинжал. Саргылана была побойчей, Бодалур порассудительней, но и у брата, и у сестры горели глаза, когда они рассказывали про караванщиков, их странную одежду, характер и обычаи, а также про те развлечения, которыми занимали себя собравшиеся в ожидании торгов. Я одобрительно поддакивал им и слушал довольно долго, пока, наконец, не набрёл на след. Бодалур сказал:

— А ещё за день до того, как вы приехали, у нас боролись на руках силачи. Отец пообещал победителю связку серебряных монеток, поэтому захотели побороться не только наши, но и пришлые из-за гор. А победил и вовсе изенийский купец, вот. Руки у него очень толстые.

Мальчик показал — какие. По размеру это бòльше всего походило на бычью ляжку.

Сестра пренебрежительно возразила:

— Вот если бы бороться стал тот тощий, со шрамом на подбородке, он бы двоих таких купцов одолел. Я всё ждала, не выйдет ли он, но он только пил брагу и посмеивался.

Я спросил:

— А почему ты решила, что он такой уж сильный?

— Я видела! У его купца погибли в дороге двое слуг, и он хотел, чтобы охранники тоже помогали разгружать товар. Тот, который со шрамом, долго с ним ругался. А когда остался один, со злости стал брать по три мешка сразу и нести и быстро всё перекидал. Я пыталась потом хотя бы сдвинуть с места один такой мешок и не смогла.

Переводивший её слова отец глянул на Саргылану с тревогой:

— Он не заметил, что ты за ним следила?

— Ты же брал меня на охоту, и знаешь, что я умею быть незаметной.

— А как зовут этого силача? — вмешался я.

Саргылана смутилась. У неё как раз менялись два передних зуба, и павийские имена казались ей непроизносимыми.

— Я понял, о ком она говорит. — вмешался Эркин. — Этого охранника зовут Бальтц. Я покажу его вам.

Судя по разговорам, Бальтц был в той компании, которая выпивала рядом с моей дверью.

Я поблагодарил детей и попросил у Эркина разрешения вручить им подарки. Для каждого у меня были припасены по три рыболовных крючка и блесна, вызвавшие бурный восторг. Я решил кое-что проверить и сходил ещё за цветными ленточками, позволив и брату, и сестре выбрать себе несколько штук. Как я и ожидал, оба захотели украсить себя цветами их нитей жизни. Теперь я понимал, почему про страну за горами говорили, что скрытое у нас очевидно там.

Мы с Эркином строго запретили детям следить за Бальтцем или говорить кому-нибудь о случившемся разговоре. Я задумался. Проще всего было бы вынудить убийцу открыться, сойдясь с ним один на один. Но госпоже моей исполнилось сейчас лишь три дня от момента рождения, и я был слаб.

— Я должен обратиться к вам с огромной просьбой, — сказал я Эркину. — Я даже мог бы назвать её нескромной, но без этого убийцу нам не поймать.

— Вы — мой гость.

— Вы — потомок древнего рода, у вас могли остаться старинные драгоценности вашей семьи.

— Я храню их. И с радостью покажу вам и отдам любую.

Эркин отошёл и вернулся с бòльшой медной шкатулкой. Я откинул узорчатую крышку и, постелив на стол чистую шёлковую ткань, которая прикрывала семейные сокровища, начал выкладывать на неё то, что там лежало. Здесь было много старинных брошей, подвесок и запястий — не слишком чистого золота, но очень тонкой работы. Чеканщики изобразили оленей, откинувших голову в беге, катающихся по траве коней, дерущихся диких верблюдов. Всё это сделали ещё в те времена, когда держава йортунов была обширна и могущественна. Но то, что я искал, нашлось на самом дне — детская подвеска-оберег. Небòльшой кружок из лунного серебра.

— О! — сказал Эркин. — Это действительно то, что вам нужно. Когда-то такие делали для царских наследников. Но у нас осталась всего одна.

Я повязал оберег на шнурок, повесил на шею и отправился ненадолго вздремнуть на хозяйской половине дома, поскольку на своей опасался незваного гостя. Действие настоя охотников уже почти закончилось, а мне требовалось подкрепить силы.

Ближе к вечеру Эркин прошёлся со мной осмотреть склады, завернул туда, где жили караванщики и незаметно указал на Бальтца. Мне приходилось видеть этого человека с Кори. Полагаю, что он меня тоже знал.

Я укрылся в рощице неподалёку и стал ждать, когда Бальтц направится туда, где никому не будет видно ни его, ни меня. Ожидание растянулось до самых сумерек, зато дорога, которую он выбрал, подходила для моих целей как нельзя лучше. Она шла через поросший лесом небòльшой овраг, по дну которого бежал к озеру ручеёк. Я пробрался туда и встал почти у воды. Спустившись в овраг, Бальтц заметил меня и не смог устоять перед искушением покончить со мной прямо сейчас. Вот теперь я мысленно порадовался тому, что уже почти стемнело. Спуск был глинистым и влажным, но убийца этого не разглядел, и, бросившись вниз с оружием наизготовку, заскользил к ручью. Я подсёк его под колени длинным кинжалом и, потянув лезвие на себя, перерезал сухожилия. Бальтц свалился на землю, но удержал свой кинжал в руке и приготовился защищаться. Я вовремя понял, что это было обманное движение. Левой рукой убийца незаметно достал метательный нож и собирался бросить в меня. Я ещё мог отклониться, но в этот же миг почувствовал, что за спиной у меня стоит Саргылана. Отбить нож я не успел, и почувствовал, как он раздирает мою куртку. Тут меня ослепила вспышка холодного синего света, и на землю что-то упало. Я застыл столбом, глядя на костяную рукоятку ножа. Всё его лезвие уже истлело. Сила оберега на этой земле была куда бòльше, чем у меня на родине.

— Осторожно! — крикнула девочка. Бальтц с занесённым кинжалом уже подползал ко мне. Я перерубил ему руку так, что кисть, выронив оружие, повисла на одних жилах. Пока убийца не опомнился, я захлестнул обе его руки заранее приготовленной петлёй и связал. Потом остановил кровь, чтобы он остался жив до разбирательства. Даже теперь Бальтц пытался сопротивляться, и я с трудом спутал его верёвками по всему телу.

Саргылану я послал за йортунами, которые принесли моего пленника в поселение. Узнать о том, что произошло, пришли все вожди племён, собравшихся в Уделе Ворона и главы караванов. Девочку йортуны слушали так же, как и меня — внимательно и не перебивая. На убийцу не было наложено заклятие молчания, и после нашего рассказа он понял, что запираться бесполезно. Бальтц был благородным, но так и не обрёл второго облика, и служба Оллину казалась ему единственным путём к могуществу и власти. Крах планов Кори и поражение Сулвы стали для него крушением всех надежд. И в первую очередь он винил в этом меня. Бальтц надеялся, что он убьёт меня, отыщет Оллина, который, наконец, оценит его заслуги, и вместе с ним попытается отыграться.

Торги открылись на следующий день и начались с очистительных жертв. Все приехавшие собрались на холме в центре поселения. Бальтца принесли сюда же, и молодой йортун, резким движением повернув ему голову, сломал шею. Убийца умер мгновенно. Потом пригнали предназначенных в жертву оленей, которых Эркин купил у кочевников, и перерезали им горло. У оленных йортунов уже были наготове котелки и, набрав крови, они отпили каждый по глотку. Оставшееся тут же поставили кипятить с мукой. Туши немедленно разделали, отделив части, полагающиеся воронам. Из прочего в ход пошло почти всё — что-то ещё сырым, а что-то отправили вариться. Желудки, набитые травой, опустили в кровяную похлёбку. По обычаям йортунов в день, когда приносится жертва, все должны наесться досыта.

Огромный ворон начал снижать круги над холмом. Не обращая внимания на туши, он спустился к телу Бальтца и, поглядев на него, улетел. Вскоре он вернулся с целой стаей, которая расселась кормиться на кусках оленьего мяса. Вожак сел на голову убийцы и стал выклёвывать у него глаза.

Было мало удивительного в том, что вòроны держатся возле места, где часто закалывают оленей и надеются поживиться остатками человеческой трапезы. Но я не сомневался, что вижу сейчас хозяина этих мест. Наши оборотни уже рассказывали мне, что, превращаясь здесь в птиц, они чувствуют на себе чей-то пристальный взгляд. Ворон-вожак, между тем, расхаживал по трупу, повернув голову в мою сторону, и временами мне казалось, что у него не две, а три лапы. Могущественные и опасные силы правили этой землёй, и я вдруг понял, как другие народы глядят на нас. Не будь я уже близко знаком с йортунами, я боялся бы их.

Теперь нам предстояло похоронить моего друга. Старший сын Ханке умер совсем молодым во время поветрия, младший — погиб на войне. Монах надеялся встретиться с ними, когда его жизнь закончится. Здесь же он был сиротой, и мне следовало как можно более позаботиться о его посмертной памяти. Я знал кое-что про обряды Свидетелей Творения и даже смог вспомнить молитву, которой научил меня Колен. Небòльшому кладбищу возле поселения исполнилось уже лет двести. Уже на локоть вниз земля была совсем промёрзшей и гробы стояли открыто на помостах. Я боялся, что кто-то из оскорбившихся за своих духов йортунов потревожит последний покой монаха. Поэтому я в кратких словах рассказал собравшимся, как Ханке добирался сюда через горы Хаймура, и какие твёрдость и мужество проявил. Во время моей речи несколько йортунов отошли прочь, направившись куда-то. Я опасался, что они вернутся, приведя других недовольных. Но закончив свой рассказ, я увидел, что йортуны подходят к могиле с цветами. Цветы были гораздо крупнее здешних гвоздик и астр и бòльше всего походили на купальницу, которую выращивают у нас в парках, только не жёлтого, а оранжевого цвета.

— Мы не будем отказываться от своих духов, — шепнул мне Эркин — но умеем уважать отвагу. Твоего друга вёл великий дух. Теперь его собратья смогут прийти к нам без опаски.

К полудню не только йортуны, но и караванщики наелись и отяжелели, от свежей оленины их развезло едва ли не как от крепкого вина. Торги шли вяло.

Но на следующий день в поселение пришло много охотников, привлечённых слухами об изобилии товаров. Я пожалел, что не могу толком поговорить с ним. Их лица и взгляд выдавали людей независимых, смелых и не привыкших, как наши крестьяне, прикидываться тупицами перед чужаком. Ллос уже успел выучить сотни две йортунских слов и сговаривался сейчас с одним из охотников. Тот приехал на лошади из южных земель, и страстно желал отправиться на ловлю с беркутом, как когда-то делали его предки. Похоже было, что если я оставлю парня здесь, он не пропадёт.

Перед каждым из наших купцов уже лежала куча шкурок, и они придирчиво оглаживали мех и проверяли, цела ли мездра. Торговцы хорошо знали своё дело, и мне достаточно было не мешать им. Поэтому я решил съездить в поселение на Длинных озёрах, где жил народ Эркина. Сейчас там оставался за главного его старший сын, Нуолан, который тоже неплохо владел павийским.

До поселения Балыктах было меньше суток дороги, и я мог позволить себе погостить там дня три-четыре. Заодно я мог бы без помех собрать там растения, которые хороши для лечения разных недугов, но не растут у нас в Павии. На торгах я уже купил всё, что было мне нужно. Озеро и впрямь оказалось длинным — если противоположный его берег я различал, то слева и справа по направлению взгляда была лишь вода. На мелководье я с изумлением заметил куликов — едва ли не тех же самых, которые останавливались весной для отдыха у нас на Лактруит. Я не знаю, над горами они пролетели сюда или через пустыню, однако в любом случае это было поистине удивительно.

Моего появления здесь не ждали, но, похоже, были ему искренне рады. Здесь вообще радуются гостям. Поселения в стране йортунов расположены далеко друг от друга, и любой путник — единственная возможность узнать новости. Меня тут же посадили за низенький стол, и после ужина я ещё долго раздумывал, что вкуснее — варёная оленина или свежая печёная рыба. В дороге мы успели отвыкнуть от обильной и сытной еды.

Нуолан переводил для соплеменников мой рассказ, и они старались не удивляться слишком бурно, чтобы это не было принято за недоверие. Одного вечера мне не хватило, и меня слушали и на следующий. Особенно всех поразило возвышение Миро, поскольку Ктиссу многие помнили, а также история Ханке, преодолевшего путь через горы в одиночку.

Один из дней, проведённый мной в Балыктахе, выдался солнечным и жарким. Вода рядом с берегом прогрелась, и я даже рискнул искупаться в озере. Я выстирал старую смену одежды и сидел на бревне, ожидая, пока она высохнет. Справа от меня рыбаки на лодках уже закинули на глубоководье сеть и растянули её. Две огромные чёрные собаки ухватились за сеть зубами с обоих концов и, плывя, потащили её к берегу. Я уже знал, что сегодняшний улов скорее всего пойдёт в засолку или сразу на стол. Самую лучшую рыбу заготавливают впрок весной и осенью. Тогда её вялят без соли, поскольку на холоду она не портится. Её достаточно размочить, чтобы она стала как свежая. А поскольку здешняя рыба очень вкусна, благородные побогаче готовы отдать за неё бòльшие деньги и в Павии, и в Изене.

Рядом со мной на мелководье плескались йортунские ребятишки лет трёх-четырёх. На прибрежном песке разлеглась чёрная лохматая сука той же рыбацкой породы. Всем своим видом она изображала, как сегодня невыносимо жарко, и как лень ей что-то делать. Однако когда один из мальчишек забрёл, по её мнению, слишком глубоко, она быстро вошла в воду и преградила ему путь. Тот захныкал, но скоро утешился и поплыл, держась за её хвост. Наплававшись, он присоединился к товарищам, а собака вернулась на берег и застыла в прежней позе.

«Молодец», — сказал я, не утерпев. Сука встряхнулась так, что брызги полетели шагов на пятнадцать, неторопливо подошла ко мне и положила на колени тяжёлую голову. В уставившихся на меня тёмных глазах не было ни капли подобострастия. В них читалось только: «Ну, почеши же мне за ухом. И мне, и тебе будет хорошо». Я погладил её, слушая глубокий вздох.

Один из рыбаков подошёл к нам и крикнул: «Сайна! Не докучай гостю!». Собака чуть приподняла брови и поглядела на него с немым укором: «Ты что, не видишь? Мы тут отлично проводим время». Вышколена она была куда хуже наших охотничьих, но я полагаю, что в этом и не было бòльшой нужды.

Я мог попросить у здешних йортунов щенка, и знал, что эта порода достаточно вынослива, чтобы пережить дорогу через горы. Но в столицу я собирался вернуться только поздней осенью, и поэтому с грустью отказался от мысли завести собаку. Мег должна была родить примерно луну спустя, и я всё равно не успевал к этому сроку. Хорошо, что я оставил ей достаточно денег и присоветовал опытную повитуху.

За треть луны мы распродали почти все товары и решили отдать оставшееся Эркину и возвращаться в Павию. То, что мы выменяли на торгах, надо было уже до конца осени выгодно сбыть за Хаймуром. Другой павийский караван пока оставался здесь, и я был рад, что мы отправляемся первыми, и нам не придётся идти вместе с ними. В Уделе Ворона их удерживал от открытой вражды запрет и память о том, как был казнён нарушивший его.

Обратная дорога оказалась для меня и моих товарищей заметно проще. Реки уже вернулись в своё русло. Вяленая оленина хорошо подкрепляла силы, и оставшиеся спутники переносили высоту легче, хотя мне и пришлось несколько раз заваривать им и себе вьюнок охотников. Молодые охранники и слуги в такие дни не могли удержаться от долгих разговоров о девушках, вдовах и потаскушках, но о них уже и так нередко вспоминали. Даже отъевшиеся на густой траве мулы заметно повеселели, поскольку везти на себе тюки со шкурами и сушёной рыбой было всё же легче, чем тащить железо. Лишь один из них остался на поживу птицам в глубокой пропасти рядом с селением Торп.

В первую нашу ночёвку на павийской стороне Хаймура я увидел во сне отца. Он, как всегда, торопился по каким-то делам. На пороге он повернулся ко мне и сказал:

— А знаешь, Шади, я ведь догадывался, что нянька водит тебя к своей сестре.

— И ты не запретил нам? Не отругал?

Отец усмехнулся:

— Мальчику из благородной семьи, конечно, не место в доме простолюдинов. Но когда я был ребёнком, козлята меня тоже очень забавляли. У тебя в детстве и так было не слишком много радостей.

Он попрощался и ушёл, и только тут я вспомнил, что отца давно уже нет в живых, и я опять упустил случай спросить его о чём-нибудь важном. Видимо, я плакал после этого, потому что проснулся с мокрым лицом.

Неподалёку от Вилагола дорога раздваивалась, и один из путей вёл в северные провинции. Я раздобыл себе лошадь, попрощался с караванщиками, и отправился в разъезды по местам, которые считались во всей остальной Павии полнейшим захолустьем. Мне предстояло расспросить жителей о том, не пыталась ли у них обосноваться привлекательная столичная вдова средних лет. Я старался не думать об этом, но втайне от себя прекрасно понимал, что, найдя Габи, предложу ей отправиться со мной. На поиски у меня ушло бòльше половины луны, и, путешествуя от деревни к деревне или высматривая из седла полузаброшенный замок, я нередко спорил сам с собой:

— Взяв в супруги женщину для утех, ты восстановишь против себя всех благородных.

— Можно подумать, сейчас моя репутация в свете такова, что за неё стоит держаться.

— Твоих детей не признают законными наследниками.

— Много раз я мог погибнуть и попросту не оставить никаких наследников. В конце концов, я волен передать детям имущество, а нашу потомственную должность вполне может исполнять кто-то ещё.

— Что между вами вообще было? Всего лишь чуть-чуть любопытства и чуть-чуть сочувствия с обеих сторон. Ты принимаешь это за любовь?

— Немного любопытства и немного сочувствия — разве это уже не хорошо само по себе? И разве это не подходящее начало для любви?

Спустя семнадцать дней я стою над могильным камнем, на котором выбито имя Габи. Заказавший каменотёсу плиту не назвал ни её сословия, ни предков, но имя написано настоящее, не то, под которым она скрывалась. Могила довольно свежая, хотя и она, и камень уже завалены потемневшими листьями. Пока я путешествовал, Габи умерла тут, скорее всего в нищете и одиночестве, и в этом моя вина.

Солнце ещё только заходит, но на небе собрались сизые тучи и вокруг темно как в сумерки. Однако у меня нет сил, чтобы уйти отсюда и поискать ночлега. Ко мне подходит наследник здешнего владения — однорукий молодой человек с открытым, чуть простоватым лицом. Я вспоминаю, как обмывал и перевязывал его кровоточащую культю. Отец его погиб в том же сражении. Это было меньше полугода назад, но сейчас мне кажется, что прошло уже много лет. Нар приглашает меня переночевать, не говоря ни слова о плите и о той, что лежит под ней.

Я соглашаюсь, надеясь узнать хоть что-то. По дороге Нар рассказывает, что он уже многое научился делать левой рукой, но ему всё время кажется, что правая застыла скрюченной, такой же, как была, когда её пришлось отнять. По ночам она болит, лишая его сна, и как будто подворачивается. Нар не из тех, кто любит жаловаться, и слова даются ему непросто. Ему стыдно, что он беспокоит меня такими пустяками.

Я знаю, что такое нередко случается с оставшимися без руки или ноги, и несчастье это вовсе не шуточное. Поскольку мне приходилось читать о том, что с этим можно справиться, я предлагаю хозяину свою помощь. Он с радостью приглашает меня пожить у него две-три четверти луны.

Часть комнат в его доме всё ещё заколочена, но открытые приведены в порядок и прибраны. С ними живут несколько слуг, а кухарка уже хлопочет по хозяйству, готовя на ужин кашу со шкварками, любимую и северными простолюдинами, и северными благородными. В гостиную, где мы расположились на отдых, входит девушка, и Нар встаёт, чтобы представить мне свою сестру. Адри, услышав моё имя, глядит на меня с удивлением, почти с испугом, однако здоровается вежливо, едва ли не церемонно. Как это принято в здешних семьях, в нашем разговоре она почти не участвует, и лишь сосредоточенный взгляд серых глаз выдаёт, как внимательно девушка нас слушает.

После ужина меня устраивают на ночлег, и я пытаюсь отвлечь себя от иных мыслей, раздумывая, как бы устроить всё на следующий день. Описания того, как излечивали от болей в отсутствующей руке или ноге, были довольно невнятными. Однако я, кажется, понял, в чём там состояла суть. За завтраком я спрашиваю хозяина, есть ли в доме бòльшое зеркало. На наше счастье оказывается, что есть, но его спрятали от грабителей — и мы втроём открываем заколоченную комнату, сдвигаем мебель, обнаруживаем ход в подвал, и осторожно выносим ценную и хрупкую вещь по лестнице. Зеркало урготской работы, уже старое, чуть мутноватое, но совершенно целое, без трещин. Оно не так уж велико, и меня это как раз устраивает, поскольку его можно поставить на стол.

Я располагаю его так, чтобы край немного выходил за столешницу, а та часть, которая отражает предметы, глядела влево. Потом я прошу Нара сесть так, чтобы грудь упиралась в зеркало, голова была наклонена влево, чтобы видеть отражение, а обе руки лежали по разные стороны от зеркала на столе. Он садится и только потом, опомнившись, возражает:

— Но у меня всего одна рука!

— Однако вам ведь кажется, что их две. Не пытайтесь ничего понять и просто представьте, что делаете так, как я говорю. Это магия. Теперь сожмите обе руки в кулак. Разожмите. Снова сожмите. Раскройте ладони и растопырьте пальцы. Теперь облокотитесь на стол двумя руками.

Нар послушно выполняет всё, что я говорю. И назавтра, и через день — тоже. Временами это выглядит так, словно я издеваюсь над ним. Но я надеюсь, что мой способ должен сработать.

Через пять дней Нар сказал мне, что теперь потерянная рука мешает ему гораздо меньше. Он мог бы продолжать эти занятия и сам. Но моё присутствие давало ему уверенность. Я решил задержаться в его доме, хотя бòльше мне тут делать было нечего, и я не знал, куда себя деть. Мы занимались сразу после завтрака и заканчивали уже к полудню. По счастью, я почти не высыпался в дороге и теперь спал едва ли не все дни напролёт. Если бы не это я, боюсь, выпил бы всё бывшее в доме вино, и мог бы пристрастить к этому и Нара. Мне приходилось видеть немало покалеченных воинов, которые ударились в беспробудное пьянство.

На шестой день Нар сразу после наших занятий уехал к портному, чтобы заказать себе новую одежду. Я остался в доме с Адри и слугами. Когда я вышел из комнаты, девушка подошла ко мне и сказала:

— Я должна поблагодарить вас, сир Шади. С тех пор, как брат вернулся домой, он почти не спал. Нар ничего не говорил мне, но я слышала, что каждую ночь он ходит по дому. Теперь ему гораздо лучше.

— Я рад этому, госпожа моя. К сожалению, я не могу вернуть ему руку…

— Сир Шади, вы всегда такой?

— Какой?

— Как будто всё, что происходит в этом мире, зависит от вас. Неужели вы полагаете, что смогли бы, скажем, предотвратить войну?

Я задумываюсь:

— Не знаю, что было бы, не уйди я с должности королевского камергера…

— Тогда вы не спасли бы Миро.

— Да, пожалуй, так… — тут я осекаюсь. — Погодите, госпожа, откуда вы узнали эту историю?

— Габи много рассказывала мне. Думаю, вы сильно занимали её мысли. И не глядите на меня так! Да, я знала, кто она такая, мы были дружны.

— А я дал ей умереть здесь, скорее всего — от голода…

Адри вскидывает голову и глядит на меня с гневом:

— Габи была не из тех, кто позволил бы себе умереть от голода. Да и тем, кто оказался рядом с ней, если уж на то пошло.

— Расскажите мне как можно бòльше о её жизни здесь, госпожа моя.

— Наш лекарь ушёл с войсками. А между тем женщины продолжали рожать, а дети — болеть. Габи знала ремесло повитухи, и целебные травы, и к ней обращались со своими заботами и благородные, и простолюдинки. Мои отец и брат ушли на войну, и в доме не хватало даже хлеба. Потом Нар вернулся без руки, совсем слабым, и его надо было выхаживать. Я помогала Габи в её занятиях. Пусть кто-то из соседей считает это позорным, но у нас каждый день была гороховая похлёбка, а по праздникам — и яичница.

— Не вижу, что здесь зазорного, госпожа моя. Я сам часто бывал лекарем. Но Габи привыкла к роскоши, ей, наверное, пришлось тяжело?

— Мы жили трудно, сир Шади, но не надо нас жалеть. На свой манер мы были счастливы, часто смеялись и шутили, чуть-чуть сплетничали. Габи всегда зависела от милости чужих людей, а теперь к ней приходили за помощью. Она редко отказывала даже тем, у кого не было, чем заплатить. Но ей пришлось по нраву быть самой себе хозяйкой.

— Отчего она умерла?

— В край пришло поветрие, сир Шади. Вы ведь видели свежие могилы на кладбище? От него многие не убереглись, и даже вернувшийся лекарь мало кому смог помочь. Но последний свой год Габи провела так, как желала.

— Надгробную плиту заказали вы?

— Да.

— Я благодарен вам за это, госпожа моя.

Адри встряхивает головой, лёгкие светлые волосы отлетают ото лба.

— Мне стыдно было бы этого не сделать. Габи осталась моим единственным другом. Вы, должно быть, видели немало бед, но не думаю, что вас часто предавали, сир Шади.

Я перебираю воспоминания. Покойный король Хайдор изменил своему долгу по отношению к моему отцу, но не был мне близок и не предавал ещё и дружбы. Альда не смог справиться со своей слабостью, но честно покаялся мне в этом, и многое совершил, чтобы загладить сделанное. Рил оказался в войске Атки, но не выдал никаких наших общих тайн. Я был признателен удаче, которая ни разу не свела нас в боевом строю друг напротив друга.

— Пожалуй, это правда, но почему вы так думаете?

— Вы умеете находить себе друзей, а это мало кому дано. Родители полагали, что родные и соседи всегда помогут им. Они ведь и сами многим помогали. Но когда отец уехал, а в провинции начался голод, я поняла, что каждый сам за себя. Теперь эти же люди осуждают меня за способ, который я нашла, чтобы прокормиться. И даже брат, похоже, считает меня опозоренной, хотя и не говорит об этом.

Мне хочется оградить от новых бед эту гордую девушку, которая держится так, словно не нуждается ни в чьей помощи. Я задумчиво отвечаю:

— Люди часто бывают злы, но обычно они слишком ленивы, чтобы долго заниматься чужими делами. Поезжайте в столицу, тем более, что Нару полагается пенсия. Жизнь там сейчас недорога, и вы вполне можете задержаться на несколько лун.

— Это хороший совет, сир Шади, спасибо. Брату тоже не помешает развеяться. Простите, что так долго занимала ваше внимание.

— Я рад, когда кто-то занимает моё внимание, госпожа моя, потому что наедине с собой мне теперь не слишком весело.

Адри взглянула на меня глаза в глаза, медленно, серьёзно кивнула и поспешила в свою комнату. Кажется, она опасалась заплакать.

Нар, почувствовав себя лучше, занялся делами, которые совсем запустил из-за болезни. Теперь его часто не было дома, и мы с Адри нередко разговаривали друг с другом о Габи, о других странах или вспоминали детство — каждый своё. У неё оно было, пожалуй, счастливей, чем у меня, хотя ей не пришлось встретить таких наставников, какими стали для меня отец и Раян — каждый по-своему. Адри была сорванцом и любила играть с дворовой собакой и соседскими мальчишками, как мать ни пыталась урезонить её. Она и теперь казалась слишком прямой, вспыльчивой и умной для девушки. И чем дальше, тем бòльше, я понимал, что этим она мне и нравится.

Моё обычное любопытство понемногу возвращалось ко мне, я начал выезжать на прогулки и временами заглядывал в здешний городок. Однажды на рынке я услышал рассказ о заброшенном доме, где сначала поселился не то человек, не то призрак, а потом начали пропадать заходившие туда люди. Нар не знал об этом ничего, хотя я его расспрашивал. Я решил, что, уехав от него, попытаюсь разобраться, в чём там дело.

Время моего отъезда уже приближалось. Я предчувствовал, что каждое утро, проснувшись, буду жалеть о том, что не увижу сегодня Адри. Я не знал, люблю ли её и способен ли ещё любить, но доверял ей так, как лишь немногие счастливцы доверяют жёнам. Мне не раз приходило в голову предложить ей супружество. Между нами стояла не Габи — память о ней, напротив, объединила нас, став нашей общей тайной. Кроме того, я мог быть уверен, что девушка не согласиться на моё предложение только потому, что брату хочется её пристроить. Наши благородные обычно заключают брак по сговору семей, но желание самих будущих супругов обязательно для этого почти всегда. Урготские обычаи, при которых жених и невеста могут в первый раз увидеть друг друга на свадьбе, кажутся нам дикими, а наши им — слишком свободными. Может быть, это и так, но ребёнку трудно будет обрести свою природу, если его родители, заключая союз, поступились собственной.

Но я не представлял, как объясниться с Адри. Сказать ей, как многие говорят: «Я не могу жить без вас»? Но это будет неправдой. Я с радостью выменял бы свою жизнь на жизнь Тодо, Сведа или чудака Ханке, однако это было невозможно. Мне не хотелось возвращаться в мой столичный дом, потому что там уже не будет Вула, такого незаметного и такого незаменимого. Но я смог жить без каждого из них. Я заставил себя жить даже без Миро, хотя в каждое новолуние обычная слабость напоминала мне о том, кого нет рядом. Я понимал, что смогу жить и без Адри, но понимать это было очень грустно. И что я предложу ей, кроме родового имени Дакта, пусть и весьма достойного? Множество моих врагов, которые станут и её врагами? Свой разгромленный дом? Моё желание, чтобы рядом со мной, наконец, оказался кто-то близкий? Это желание было слишком велико. Я видел тех, кто долго голодал. Их приходилось удерживать, чтобы они не набросились на еду, потому что, добравшись до неё, они не знали меры. Я слишком часто был один, и когда оказывался рядом с теми, кого любил — с Миро, с Альда, с Лаури — мне приходилось так же удерживать самого себя. Тем более что повредить я мог и им тоже. Я опасался, что рядом с Адри буду уже не властен над своей природой.

Между тем приближалось полнолуние, а я назначил свой отъезд именно на этот день. Так ничего и не решив, я пришёл к выводу, что отступление иногда бывает необходимо, даже если сражаешься с самим собой. Нар вскоре должен был поехать в Вилагол за пенсией. Я дал ему рекомендательные письма и уговорил взять в столицу Адри. Быть может, если когда мы увидимся там, мне будет легче объясниться.

В нашем захолустье гостей принято собирать в путь так, словно они отправляются по меньшей мере за Хаймур. Нар и сейчас был стеснён в средствах, а я сохранил довольно много из взятых в дорогу денег. Но на мою лошадь навьючили столько еды, что я стал за неё опасаться. Прощаясь, я сказал:

— Если я буду в Вилаголе, обязательно нанесите мне визит.

Нар горячо заверил, что не забудет меня. Адри посмотрела мне в глаза своим пристальным взглядом и тихо проговорила благословение странствующему. На севере его ещё помнят. «Под солнцем и под луной, под дождём и снегом, в горах и на морских волнах пусть обойдут тебя беды, устрашатся лихие люди, отыщется тропа». Это благословение всегда давала старшая женщина в доме, а мать Адри умерла три года назад, и теперь хозяйкой была девушка.

Дом, к которому я подъехал вскоре после полудня, явно принадлежал раньше кому-то из благородных, но со смертью хозяев оказался выморочным. Он был построен надёжно, с расчётом на здешние холода, поэтому не разрушился и даже не покосился, только дерево уже сильно потемнело. Никаких людей, во всяком случае, никаких живых людей, там не было. Нигде в комнатах не топили, хотя шла уже вторая луна осени. Однако с двери и с нескольких окон кто-то сорвал доски, которыми они были заколочены. Калитка повисла на единственной уцелевшей петле.

Я вхожу в дом, не снимая кожаной куртки и положив руку на кинжал, но чувствую, что оружие мне тут вряд ли понадобится. В одной из комнат кто-то, похоже, наспех прибирался и устраивался на ночлег. Я прохожу в следующую. На стене напротив открытого окна висит бòльшое зеркало в человеческий рост. Поверхность его ничего не отражает, хотя солнце светит в комнату. Я подхожу к нему и только тут понимаю, что последние несколько шагов сделал уже не по собственной воле. Я попытался бы войти прямо в него, если бы вовремя этого не почувствовал и не совершил над собой усилие, чтобы остановиться.

Но отвести от зеркала глаз я уже не могу. В его совершенно чёрной глади есть что-то невообразимо жуткое. Это не то чувство, которое я испытал на перевале Хаймура. Рядом с его вершинами каждый из нас понимал, что человеческая жизнь хрупка и требует отваги, граничащей порой с безумием. Эта непроглядная чернота внушает глядящему в неё, что жизнь бессмысленна, и за неё не стоит бороться. Ещё до того, как в моей голове раздаётся голос, я уже понимаю, что случилось.

Сбежавший Оллин Кори то ли растерял всех своих спутников, то ли обманом принёс их в жертву своим планам. Всё, что ему оставалось — вложить собственную жизнь в то, что находилось сейчас передо мной. По правде говоря, я не ожидал, что ему хватит на это мужества. Теперь его творение — или он сам? — губило случайно зашедших и высасывало их, как хищная росянка на болоте. Медленно, но верно он копил силы, и мне было страшно даже представить, каким чудовищем Кори отсюда выберется.

— Ты всегда был осторожен, Шади, — слышу я, — но иных достоинств у тебя нет. Поразительно, как много может натворить чувствительный дурак. Выходит, я не зря устроил ловушку рядом с могилой той единственной, которая была к тебе благосклонна. Впрочем, ею же пользовались для утех те, кто не мог найти кого-нибудь поблагороднее. Удивительно ли, что женщины сторонятся того, кто каждую луну вынужден прятаться, поскольку сам бывает слаб, как женщина? И у тебя хватило наглости, чтобы помешать другим обрести силу?

Мне хочется ударить кулаком по стеклу, но я сдерживаюсь и говорю почти спокойно:

— Мериться силой и прочими мужскими достоинствами — занятие для юнцов, Оллин. Ты так и остался юнцом? Я уже давно делаю то, что считаю должным, не останавливаясь для рассуждений о том, хорош я или не очень, силён или слаб.

— И какой в этом смысл, если ты делаешь то, что должен, а не то, что тебе хочется? А ведь это так просто. Выдумай любую ложь и заставь людей в неё поверить. И она станет правдой, потому что они сами перекроят мир под неё.

— Разрушив бòльшую его часть, иначе бы правда правдой и осталась.

— Неужели у тебя ни разу не было желания плеснуть в лицо этому миру урготской кислотой?

— Разрушить его — нет, хотя я многое хотел бы изменить. В этом мире случаются ужасные вещи, но он всё же прекрасен, Оллин. Тебе этого не понять.

Раздаётся смех:

— И это говоришь ты? Ты, всегда видевший изнанку жизни — болезни, смерть, голод, унижения, предательство? Часто ли ты сам, Шади, позволял себе заметить, что мир прекрасен? Вместо этого ты вечно вмешиваешься в дела, которые тебя не касаются — не для того ли, чтобы слишком о многом не думать и не вспоминать?

Сейчас Кори скорей ехиден, чем груб. Но я чувствую, как сказанное им отнимает силы, и чёрный провал засасывает меня, словно водоворот пловца. За окном по-прежнему должен быть день, хотя и пасмурный, но мне представляется, что я оказался в тёмном коридоре, где нет ничего, кроме бесконечных стен. Вдруг я слышу, как те же слова повторяет голос Адри, и вместо жестокой насмешки они начинают звучать мягким укором. Я понимаю, что ещё не побеждён, но отойти от зеркала не могу.

— Рано или поздно ты не сможешь сопротивляться, Шади. Моя природа — Тьма, а тьма гасит любые светила.

Я слышу, как Владычица отвечает за меня:

— Тьма не только гасит их, но и зажигает. Во тьме люди отдыхают от всевластия рассудка, во тьме зачинают детей, из тьмы приходит грядущее. Ты солгал о своей природе, Оллин.

— Тогда кто же я?

Он дразнит меня, полагая, что я об этом не догадаюсь. Но в голосе Кори есть и что-то ещё. Пожалуй, усталость от одиночества, настолько безмерная, что ему хочется, наконец, быть понятым, пусть даже ценой поражения. И я понимаю, что в том мире, где мы оказались, ответ на этот вопрос даёт куда бòльшую власть, чем в нашем, быть может — способен определить исход противостояния.

Я должен найти ответ, хотя размышлять о чём-то рядом с чёрной пропастью, неотвратимо тянущей к себе, неимоверно тяжело. Я вспоминаю, как удивляло меня всегда сходство имён старшего Кори и Олли, вожака странствующих актёров. Они происходят от одного старинного слова, означающего сразу «зеркало» и «пустота». Оно ещё сохранилось в древних книгах, а в некоторых местах — и в говоре простолюдинов.

— Ты был Зеркалом, Кори, — говорю я. — Ты всегда умел отразить желания и страхи других людей, даже тайные. И ты решил перекроить этот мир под себя, как будто он лишь пустой морок в твоей голове, как будто люди вокруг не умирают на самом деле и не испытывают настоящую боль. Ты не захотел стать его отражением и стал — Ничем.

— Мне следовало убить тебя гораздо раньше, — его голос кажется равнодушным.

Зеркало идёт трещинами, и из него вылетают осколки. Обычные осколки прозрачного стекла, в которых нет бòльше никакой магической силы. Очень острые, очень быстрые и смертоносные. Я успеваю лишь прикрыть рукой глаза. Вероятно, всё уже кончено, но зачем-то я ещё пытаюсь остановить кровь.

Я очнулся на постели в доме Нара и увидел над собой встревоженное лицо Адри. Горло болит и губы плохо меня слушаются, но я пытаюсь спросить:

— Ты нашла меня в том месте?

— Да. Ты сказал: «Если я буду в Вилаголе». «Если», хотя ты собирался в столицу и говорил, что осенью и в начале зимы у тебя там будет много дел. Я слышала, о чём ты спрашивал брата, поэтому взяла коня и поехала за тобой.

— Там не было бòльше ничего… опасного?

— Ничего. Просто ты лежал на груде битого стекла.

Я не спрашиваю, как Адри дотащила меня до лошади. Её вторая природа — рыжая собака, может быть, не столь чистопородная, как те рыбацкие, которых я видел, но почти такая же бòльшая и сильная. Вынуть осколки и обработать раны девушка умела.

Мне стыдно, что Адри пришлось иметь со мной дело, когда я был, надо полагать, в весьма неприглядном виде. Попытавшись осмотреть свои раны, я понимаю, что ей придётся ещё долго со мной возиться. Куртка защитила меня лучше, чем я ожидал, но несколько осколков пропороли её и застряли неглубоко между рёбрами, поэтому дышать больно. Ещё один вонзился в шею и едва не перерезал бòльшой сосуд, остановившись в половине ногтя от него. Руки плохо меня слушаются и, похоже, на пальцах и предплечьях порвано несколько сухожилий. То же самое, кажется, случилось и с ногами.

Я ещё надеялся, что через половину луны смогу нанять крытую повозку и отправиться в столицу в ней. Но дела пошли гораздо хуже. Глубокие порезы гноились и не заживали, хотя Адри и промывала их отварами. Меня мучил жар. Находясь в ясной памяти, я сдерживал себя, но, забываясь, звал Раян и Миро или просил Адри не уходить.

Дней через десять или одиннадцать я ненадолго очнулся. Адри заявила мне, что соправитель Миро, объезжая провинции, остановился в Куларо, городке в полутора днях пути отсюда. Ему уже послано известие обо мне, и девушка с братом собираются везти меня туда.

Я приподнялся на постели:

— Вы не должны были этого делать.

Адри гневно сверкнула глазами:

— А ты не думаешь, что Миро имеет право знать, что с тобой? Он — твой друг, и может сам принять решение.

На это мне нечего было возразить.

Меня тепло одели и погрузили в повозку. Адри села рядом. Сначала свежий воздух меня немного взбодрил, и я даже пытался разговаривать, как ни протестовала против этого девушка. Меня беспокоило, что последние события окончательно испортят её репутацию в глазах соседей. Адри, которую всерьёз не занимало бòльше ничего, кроме моего выздоровления, скорчила притворно торжественную рожу и сказала:

— Теперь, как потомок благородных родителей, ты должен будешь на мне жениться. Что, страшно?

— Если я выживу, то непременно займусь этим, — ответил я.

Девушка испуганно посмотрела на меня.

Потом меня растрясло и снова началась лихорадка. К вечеру я окончательно перестал различать бред и реальность, и мне почудилось, что я слышу откуда-то голос Миро.

Мне показалось, что прошло совсем немного времени, прежде чем он раздался снова. Но это был полдень следующего дня, и меня успели привезти в Куларо. Я лежал весь в поту, но жар уже спал.

— Я выехал навстречу, когда узнал, что с тобой, — сказал Миро.

— Тебе не следовало так поступать.

— Я долго думал об этом, Шади, когда ты отправился с караваном. Я — король. Не Архивариус. Мне надо быть человеком, иначе я не должен был бы править людьми. И, между прочим, я твой король тоже, так что приказываю тебе выпить этот отвар и выспаться.

Назавтра я поел и достаточно окреп для долгого разговора. Прежде всего я спросил у Миро о состоянии казны. Он вздохнул:

— Урожай в этом году выдался хороший, так что налоги собрать будет не так сложно. Когда прибыл ваш караван, мы получили немалый доход и должны получить ещё. Однако и с выплатами, и с поступлениями всё так запутано, что королевская казна напоминает, если выбрать самое пристойное сравнение, поле боя после боя. Ты нам очень нужен, Шади.

— Попросту говоря, дела с казной похожи на пожар в весёлом доме?

Миро рассмеялся:

— Вот теперь ты такой, как прежде.

Я обеспокоенно спросил:

— Такой же грубый и бесцеремонный?

— Нет. Точный и определённый в словах и не склонный ничего приукрашивать.

— Думаю, я уже буду в силах разобраться с деньгами, когда вернусь в столицу. А где Адри?

— Отсыпается. Она до этого от тебя почти не отходила. Я верно понял, что дело у вас идёт к свадьбе?

— Я был слишком глуп, чтобы вовремя объясниться с ней и с её братом. Но надеюсь, что да. По правде говоря, я ожидал, что именно тебя встречу уже помолвленным.

Миро вздохнул:

— С крестьяночками всё же легче иметь дело. Не приходится гадать, нужен им ты сам или твоё положение. А тут невозможно понять, то ли тебя просто рады видеть, то ли чего-то хотят, то ли перестарались с придворными церемониями. Я завидую тебе, Шади. Ты не представляешь, на что некоторым приходится идти, чтобы добиться внимания подходящей девушки. Исти вдруг воспылал интересом к древним книгам и все вечера проводит у Альда.

Я хмыкнул:

— С чего бы это? Говорят, все учителя плакали, слыша его имя.

— Альда сказал мне по секрету, что Исти гораздо невежественней, чем Лаури. Но добавил, что ум у него очень живой. А уж для того, чтобы совсем ничему не научиться в школе, ему явно понадобилась незаурядная изобретательность и настойчивость. Лаури оказывает ему явную благосклонность, но замуж не спешит.

— Ну, это-то понятно.

— Почему?

— Лаури выросла у крестьян. Её должны были выдать замуж лет в тринадцать, и она не видела бы ничего, кроме бесконечных хлопот по хозяйству. Теперь у неё есть отец, который о ней заботится, есть возможность учиться и читать книги. Если Исти хватит терпения, чтобы убедить девушку, что в супружестве никто у неё этого не отнимет, то он добьётся своего. Парню пора привыкать к тому, что иные крепости осаждают долго. А как Стурин?

— Держится. За что я ему очень благодарен.

Мы с Адри заключили союз уже в Куларо, в присутствии Миро. Но только через луну я окреп настолько, чтобы сделать брак действительным. По счастью, в Павии это считается делом двоих и не касается никого, кроме супругов.

Когда мы остались наедине, я сказал девушке:

— Извини, я должен тебя спросить. Ты ведь ещё не женщина?

Казалось, она вот-вот рассердится.

— Зачем тебе нужно это знать?

— Если ты девушка, я постараюсь вести себя бережней.

— Шади, а ты не подумал, что, не окажись я девушкой, тебе, возможно, тоже стоило бы вести себя бережней?

Я мысленно обругал себя за нечуткость.

— Прости, я знаю, что во время смуты в вашей провинции грабили, и не только… Или, может быть, до меня ты любила кого-то ещё, и он не вернулся с войны?

Адри помрачнела.

— Нет, со мной, по счастью, ничего этого не было. Спасибо Габи, она научила меня, как уберечься от того, о чём приличным девушкам знать не полагается. Но с моими подругами случалось всякое. Ты и в самом деле разумнее бòльшинства мужчин, Шади, а я напрасно тебя терзаю. Не будем бòльше думать ни о чём, только друг о друге.

— Адри, почему ты выбрала меня?

— Мама всегда говорила мне, что женщина должна вести хозяйство и быть украшением благородного дома. А решать за нас всё должны мужчины. Она и сама была такой. Боялась просить, чтобы позвали лекаря, пока не стало слишком поздно. А потом я оказалась одна, и принимать решения пришлось мне. И ухаживать за больным братом тоже. Потом брату стало легче. Он вернулся из столицы с кое-какими деньгами и собирался потратить их на приданное, чтобы я тоже стала украшением благородного дома. И тут появился ты. Готовый отвечать за всё вокруг, не дожидаясь ничьих распоряжений. Временами это выглядело нелепо, но порой у тебя многому можно было научиться.

— А со мной ты не боишься стать всего лишь украшением дома?

— С тобой? Нет.

Вместо ответа я поцеловал её. В тот вечер я и в самом деле был бережен и опасался излишней поспешности. Но нам было хорошо рядом, потому что каждый знал, что впереди ещё много таких вечеров. Мы уснули в объятиях. Уже через две луны я понял, что Адри зачала. У нас должна была родиться девочка.

В этот год у нас было много забот, особенно у Адри. Она наняла слуг и начала приводить мой дом в порядок. Ни её, ни моей матери давно уже не было на свете, и они не могли помочь ей советом. Но здоровый мальчишка, которого летом родила Мег, к тому времени подрос, обзавёлся кудряшками и стал немного реже вспоминать про материнскую грудь. Поэтому домоправительница повсюду сопровождала Адри, а Рети сначала висел у неё на перевязи, а потом ковылял за матерью. Беды на время забыли о нас. Но то ли я ещё не оправился, то ли в осколках зеркала всё же оставалось что-то от магии, вложенной в него Кори. Мне часто казалось, что всё лишь морок, сон, и вот-вот я проснусь посреди чего-то ужасного.

Я хорошо помню тот летний день, когда я, наконец, освободился от этого наваждения. Адри и Мег расположились за бòльшим столом. Разросшиеся деревья нашего сада укрывают их от солнца. На столе стоят две кружки с голубыми стрекозами, бòльшой таз с мытыми абрикосами и два других, пока почти пустых. Мег раскрывает плод ножом, достаёт косточку и вручает её Адри. Время от времени половинка абрикоса достаётся Рети, возящемуся у её ног. Мальчишка долго мусолит её, прежде чем проглотить, и мордашка у него уже измазана. Адри щипцами раскалывает косточку, вынимает ядрышко и кладёт её обратно в абрикос, который отправляется в другой таз. С пальцев у женщин капает сок.

Я говорю жене:

— Для чего ты так стараешься, Адри? Тебе пора поберечь себя.

— Мы откроем варенье в какую-нибудь из лун зимы. Ты слишком легко забываешь зимой, Шади, что лето бывает.

Её слова как будто пробуждают меня. Я заставляю себя поверить, что Адри рядом, что Миро жив и остался моим другом, что Альда недавно прислал мне приглашение на помолвку дочери, что Стурин пережил прошедшую зиму, что в Павии мир. Это так больно, что я едва удерживаюсь на ногах, хотя привык переносить боль. Это прекрасно…

Адри должна была родить в первую луну осени. Вечером одного из дней у неё начались схватки, и я водил жену под руку по дорожкам сада. Меня терзала тревога. Но тут из-за облаков выглянула моя госпожа в полной силе, и я уверился, что на сей раз всё будет хорошо. После полуночи я уже показывал Адри нашу дочь. Я обмыл её и собирался закутать, а она сучила ногами, не желая, чтобы я пеленал её слишком плотно. У этого маленького существа уже была своя воля и своя природа. Мне стало страшно, когда я подумал, что как бы мы не были привязаны к ней, от нас не зависит почти ничего — ни какой образ она запечатлеет, ни кого она полюбит. Но от этого нежность, которую я к ней чувствовал, лишь возрастала.

Девочка, у которой ещё не было имени, припала к груди матери, и обе они уснули под надзором Мег. Я тоже отправился отдохнуть.

Я просыпаюсь от высоко стоящего солнца, которое греет, словно летнее, и почти сразу же слышу, как кто-то нажимает на рычажок звонка. Я сам иду к калитке, чтобы не отвлекать Мег от забот о новорожденной. За дверью переминается с ноги на ногу Рил:

— Я слышал, что ты стал отцом. Примешь мои поздравления?

Я обнимаю его и веду к дому.