То, что разум забывает, сердце помнит.
Одна в уборной на железнодорожной станции, София Эрнандес не помнит, кто она или как там оказалась. Она уверена лишь в трех вещах: ее удостоверение из колледжа ложное, плохие люди преследуют ее, и никому нельзя доверять.
Единственный ключ к ее прошлому — это однокурсник, который находит ее. Хотя чутье Софии подсказывает ей, что Кайл врет, когда он заявляет, что не может помочь ей, его прикосновение заставляет ее сердце биться чаще. Это из-за супергорячей естественной привлекательности или из-за утерянного воспоминания о чем-то более опасном?
В то время, как двое загадочных, зловещих мужчин преследуют их на станции, память Софии возвращается разочаровывающими обрывками. Вместе со смертоносными навыками, о которых она не знала. Следующие сорок восемь часов жизнь любимого человека будет на грани, в то время как она будет распутывать нарастающий клубок тайн и лжи.
Включая самый душераздирающий секрет. Не только то, что она не нормальный студент колледжа, но и то, что она даже не нормальный человек.
Предупреждение: Содержит одну девушку, которая является большим, чем думает, одного парня, который знает больше, чем говорит, и достаточно поворотов, чтобы свернуть вам шею. Ожидайте вспышек всех видов.
Трейси Мартин
Возрождение
Специально для группы WORLD OF DIFFERENT BOOKS•ПЕРЕВОДЫ КНИГ•
Посвящение
Думаю, эта книга была написана и переписана большее количество раз, чем другие мои шедевры. В результате, так много людей ответило или оказало мне помощь, что велики шансы забыть о ком−то. Если вы один из таких людей, то я прошу прощения. Как и память Софии, моя иногда пропадает.
Во−первых, большое спасибо моему редактору, Саше Найт, за то, что удивила своим энтузиазмом к этой книге. Мало того, что она всегда совершенствует мою работу, у нее есть и безупречное чувство времени, о чем свидетельствует предложение контракта именно в мой день рождения.
Еще больше благодарностей адресую Келл Эндрюс, Эми Бэй, Стиву Кордеро, Алексу Хэрроу, Дженне Нельсон и Дженнифер Уокап за их отзывы на первые черновики этой книги. Мой агент, Мишель Хамфри, также заслуживает особого упоминания за ее самый полезный совет в оригинальной версии.
Также хочу сказать спасибо Колби Маршалл за то, что помогала меньше походить на идиотку, пока я писала об оружии. Возможно, я и так могла походить на идиотку, но это уже моя вина, не ее.
Мой муж всегда заслуживает место в посвящении, а в этот из−за того, что заставлял меня смотреть глупые фантастические фильмы вместе с ним. Они были настолько незапоминающимися, что теперь я не могу даже вспомнить названия, но именно один из них зажег идею для всей этой истории.
В заключение, я благодарна семье и моим писательским группам — Purgatory, the Pit и Y−Nots — за их поддержку.
.
Часть первая
— Марк Твэн~
Глава 1
Мое удостоверение лжет мне. Понятия не имею откуда, но я просто это знаю. Так же, как знаю, что квадратный корень 168 это 12,961 и т. п. Хотя, честно говоря, я не в курсе, откуда знаю и это тоже.
Одной рукой сжимаю пластиковый прямоугольник, заявляющий, что я София Эрнандес, студентка колледжа имени Роберта Трита. Другой хватаюсь за раковину в общественном туалете, чтобы удержаться от падения.
Воздух шумный и густой. Позади меня девушки приходят и уходят, толкая друг друга, чтобы пробиться к раковине или сушилке. Все они мне незнакомы. Тут же в голову приходит мысль, что любая из них могла бы быть опасна, но, опять же, я не знаю, почему так думаю.
Нужно просто дышать. Коричневый кафельный пол размывается перед глазами, пока я борюсь за самообладание. Еще раз проверяю удостоверение, затем перевожу взгляд на зеркало. Те же темные волосы и глаза. То же лицо. Но я не София, кем бы она ни была. Иногда имя не соответствует человеку, словно пара джинс, которые слишком широки в талии, но слишком узки в бедрах. Мне нравится свое отражение, но такой стиль подходит для чьего−либо другого тела.
− Милая, ты в порядке?
Подпрыгиваю от звука голоса. Женщина, обращающаяся ко мне, так же не кажется знакомой.
− Я в порядке. Спасибо.
Мой голос уверенный и сильный, но себя я таковой не ощущаю. Ложь дается мне легко, в отличие от осознания собственного имени.
Вздрагиваю от случайной мысли, которая становится все более настойчивой, вибрируя в задней части мозга. Ноги начинают дрожать.
− Ты уверена? — спрашивает женщина. — Смотри, какой у тебя жуткий порез.
Киваю и переключаю внимание от удостоверения к порезу над левым глазом. Все еще влажная кровь прилипла ко лбу. Я не помню, как поранилась, но, видимо, это было адски больно.
− Да, я уверена.
Я запихиваю удостоверение незнакомки в кошелек незнакомки, а его запихиваю в рюкзак незнакомки. Затем плещу воду на лицо и стираю кровь.
Рана продолжает кровоточить, так что я роюсь в сумке и нахожу бинт, чтобы перевязать ее. Кем бы ни была София, она пришла подготовленной. Ей же лучше.
И хорошо для меня, ведь нужно поскорей убираться отсюда.
Кем бы
Сделав глубокий вдох, нащупываю путь к выходу, затем потихоньку переступаю ногами, поскольку будто слышу женский голос в своей голове.
«Ребята, это София», − говорит он.
Голос такой чистый, такой знакомый, что на мгновение кажется, будто он настоящий, а говорящий это человек стоит рядом со мной, ожидая ответа, которого у меня нет. Я словно застряла в том ночном кошмаре, когда нужно выступать перед всеми на сцене, но ты не можешь вспомнить слов или игру своего персонажа. Но, конечно, никто не стоит рядом, а люди вокруг не обращают на меня внимание. Они ведь не могут слышать мое воспоминание.
Все−таки по−настоящему, потому что я знаю этот голос. Помню.
Кто−то толкает меня, и я спотыкаюсь. Колесики чемодана почти проехались по ногам. Игнорируя боль, хватаюсь за обрывок воспоминания, отчаиваясь узнать большее, но больше ничего не слышу. София ли я? Имя по−прежнему мне не подходит, но человек, который говорил, определенно знал меня. Это ясно, как квадратный корень 168. Так что, я должна быть ею, хоть таковой и не являюсь.
Снова проживаю этот ночной кошмар. Я забыла, кем являюсь. И даже не знаю, в какую игру уже втянута.
Вешаю рюкзак Софии — свой? — на плечо и направляюсь к менее занятому уголку. Я нахожусь на станции, это более чем очевидно. Здание большое и бежевое, с высоким потолком, высокими окнами вдоль одной стены и множеством столов и палаток с едой.
Придерживаясь периметра, удаляюсь от фудкорта в поисках разгадки. Здесь есть гигантский знак, рекламирующий виски, и другой знак для биотерапии, ускоряющей метаболизм —
Как насчет жизненной линии? Я могла бы воспользоваться чьей−нибудь помощью.
Правильно, двигайся дальше. Всегда ли я была таким параноиком?
Сувенирная лавка на другой стороне от эскалаторов продает легкие спортивные свитера и кепки с надписью Бостон. Это должно быть место, где я нахожусь. Как попала сюда − это другой логичный вопрос.
Я сжимаю руки в кулаки. Не могу. Не знаю, куда мне идти.
Плетясь через лабиринт столов, решаю купить попить и немного еды. Трудно думать, когда ты голодна, так что пока присяду и соберусь с мыслями. Я сбита с толку вот и все. Действительно, сбита с толку, словно перекачана наркотиками. За исключением того, что никогда, на самом деле, не принимала наркотики.
По крайней мере, я думаю, что никогда не принимала наркотики. Откуда я могу знать? Почему так уверена? Черт, это вероятно знак, что я
Вопрос и замешательство пульсируют в мозгу, прямо позади глаз, и я прижимаю ладонь ко лбу. Не знаю, что наркоманы предпринимают, чтобы протрезветь, но алкоголики пьют кофе. Возможно, это сработает со мной.
Так что дополнительный вопрос: люблю ли я кофе?
С безопасного расстояния, наблюдаю за людьми, приближающимися к прилавку и за их последовательностью. Не особо помню, как это делается. Да и не должна, учитывая, что помню ничего другого. В конце концов, когда я уже уверена, что справлюсь, присоединяюсь к очереди.
− Сливки и сахар? — спрашивает парень за прилавком.
− Эм, — очередь передвигается в раздражении — Нет.
Продвигаюсь мимо пары южноамериканцев и ухожу с бубликом и своим напитком. Он горячий, горький и я гримасничаю. Возможно, все же я не люблю кофе.
Или, может, люблю. Меняю мнение минутой позже, после того, как добавляю молоко и сахар. Хорошо мозг, сделай заметку насчет этого. Или еще лучше, просто работай должным образом. Как я знаю, что такое бублик и кофе, но не знаю, люблю ли их? Как знаю, что не принимаю наркотики, когда веду себя, словно наоборот? Нелогичность этого беспокоит, словно зуд, который нельзя почесать.
Я обдумываю поискать больницу, но жужжание в голове говорит, что это ужасно плохая, абсолютно ужасающая идея. Покоряясь своей паранойе, отпускаю эту мысль и ищу место, чтобы присесть.
Над некоторыми прилавками есть балкон, так что продвигаюсь в этом направлении. Они выше земли, это важно. Но есть ли там ступеньки выше? Это тоже важно. Мне нужен маршрут выхода.
Хотелось бы только знать зачем.
Только несколько человек сидят то тут, то там, так что большинство столов пусты. Осматриваю пожилую пару, парня с наушниками, который горбится над своим ноутбуком и несколько рабочих на перерыве. Ниже люди с едой все еще ищут место, чтобы сесть. Некоторые из них сдаются и садятся на пол. Такое ощущение, что большинство из них настолько глупые, что даже не могут оглянуться вокруг.
Я всегда оглядываюсь. Это то, в чем я более чем уверена.
Это женский голос, который слышу в своей голове, но он не такой же, как предыдущий. Тот голос был молодой и делал меня счастливой. Этот голос глубокий и резкий. Этот заставляет мускулы напрячься. Не знаю, кто говорит, но совет звучит так, будто я слышала его уже миллион раз.
Что ж, если вникать в детали, то четыреста семьдесят один раз. Но кто считает?
Снаружи, люди спешат вдоль тротуара мрачной, серой улицы. Все пустынное, холодное и скользкое, с наполовину растаявшим снегом. Зимняя рвота. Это не тот вид, на который хочется отвлекаться, поэтому занимаю столик у балкона и наблюдаю за прилавками с едой и путешественниками, передвигающимися там. Так я смогу увидеть каждого, с какой бы стороны он ни подошел. Узнаю ли я тех, кого жду. Кажется, нет.
Стискиваю зубы и жду, пока безумные галлюцинации пройдут. Но тело начинает трясти, а страх такой сильный, что ворует дыхание. Но куда я пойду? Вскочу зайцем на случайный поезд? Это было бы блестяще. Возможно, однажды я и знала Бостон, но теперь−то не знаю.
− Вот ты где, — парень с косматыми обесцвеченными волосами ставит две чашки на стол, и я подскакиваю, практически роняя кофе от удивления.
Кайл. Имя возникает откуда−то в нефункционирующих частях мозга, и вместе с этим, его образ. Парень передо мной выглядит точно так же, как в и моём воспоминании, только одежда другая. Пытаюсь вспомнить больше о нем, но терплю неудачу.
Ничего не поделать, приходится поднять взгляд — темные глаза, длинные ресницы, сильные скулы. У него удачный ассортимент расовых смешанных особенностей, которые не могут не заставить повернуть голову. Удивительно горячий. Хотя это и не то, о чем следует беспокоиться в данный момент, но ничего не могу с собой поделать. Сердце пропускает удар, довольствуясь таким развитием событий.
Он кладет рюкзак на пол, затем плюхается напротив меня.
− Везде искал тебя, Эрнандес. Ну, полагаю, ты уже купила себе кофе.
О, да — он знал, что мне нравится кофе, даже притом, что я этого не знала. Тогда ладно.
С осторожностью присаживаюсь. Нарастающая паника в желудке кажется направленной не на него. Кем бы
− Ты в порядке? — спрашивает Кайл — Выглядишь ошарашенной. Что произошло с твоей головой?
Трогаю повязку.
− Не знаю. Она кровоточила.
Он передвигается через стол и берет мою руку.
− Но ты не знаешь почему?
− Я…нет.
Кайл хмурится.
− Ты определенно ведешь себя не нормально сегодня.
Полагаю, он прав, но не могу даже вспомнить, что значит вести себя нормально.
Пальцы обхватывают его руку, словно по рефлексу, но это заставляет его улыбнуться.
− Мне кажется… кажется происходит что−то плохое. Почему мы здесь?
Кайл отламывает кусочек от моего бублика.
− Ты меня спрашиваешь?
Вот черт. Это не тот ответ, который бы хотелось услышать.
− Тогда нам следует уйти.
− Мы только пришли сюда. Ты хотела выбраться. Прошлой ночью ты не могла дождаться, чтобы уйти из кампуса хоть на день.
Из кампуса? Конечно. Кайл, наверное, ходит в колледж имени Роберта Трита с Софией. Со мной.
Хотя я и не могу выбросить голос, говорящий мне не доверять никому, пора довериться Кайлу. Все на что я полагаюсь, это мои инстинкты, и они не думают, что он враг. Я должна столкнуться с этим — просто необходимо доверять кому−нибудь. Эта
Смачиваю губы, пытаясь сообразить, как все объяснить, но в этот момент фигура ниже привлекает внимание, прежде чем исчезнуть в толпе.
Сердце начинает заикаться. Не уверена, что видела его — если это вообще был он — уверенность приходит мгновением позже. Нет времени для объяснений.
— Уходим сейчас же.
— Что?
У Софии есть проездной билет в кошельке, и я кладу его в карман джинсов, прежде чем накинуть рюкзак.
— Сейчас. Они здесь.
Кайл не двигается.
— Кто здесь?
Игнорирую его. Голову вниз. Глаза вверх. Делаю небрежные шаги, мой пристальный взгляд бродит по каждому лицу, каждому телу на признаки угрозы. Где их глаза? Где их руки? Кто за мной?
— София! — Кайл подбегает.
Призываю молчать, не замедляясь. Он парень. У него длинные ноги.
Шаги звучат очень громко. Кажется невероятным, что люди не оборачиваются, пока мы пробираемся через толпу, но они не делают этого. Оборачиваюсь назад, надеясь мельком увидеть кого−нибудь, кого видела сверху — лицо, униформу, что−то, что даст ключ — но вижу лишь океан незнакомцев.
Нужно двигаться быстрее. Мы почти у эскалаторов. Я попаду на линию. Любую линию. Рука дрожит, обвиваясь вокруг пластикового билета, словно это талисман. Сердце бьется так быстро, что трудно дышать. Кайл шагает за мной по пятам, стараясь идти в ногу. Ряд спин людей появляется на эскалаторах. Поскольку волочу ноги вместе с остальными, то последний раз оглядываюсь через плечо и вижу их. Наконец.
Их двое, мужчины, одетые в джинсы и пиджаки. Они ничем не выделяются, но я−то знаю. Их лица незнакомы, но все же как−то умудряюсь их узнать. И они узнают меня.
Мужчина слева встречается со мной глазами, затем дает сигнал своему партнеру. Едва не падаю с эскалатора. Ругаясь, восстанавливаю баланс, не останавливаясь, чтобы извиниться перед женщиной, на которую натолкнулась. Затем проношусь мимо нее, оставляя следы, не беспокоясь о том, чтобы слиться с толпой.
— Эй, — это один из мужчин. Слышу их голоса даже сквозь остальной шум. Уверена, что люди возмущаются и бросают подозрительные взгляды, поскольку я пихаюсь. Кайл извиняется за нас двоих, в то время как изо всех сил пытается не отставать. Тянусь назад и хватаю за рукав его куртки, подгоняя. Все, что вижу − это путь через тела впереди. Теперь, когда бегу, сердце успокаивается. Дыхание тоже. Я сфокусирована. Готова.
Я делала это прежде. Много раз. Возможно, не именно это, но нечто похожее. Это не первые парни, преследующие меня. Это не первая полоса препятствий, о которой я осведомлена. Так что пока не думаю, ноги находят дорогу, продвигая меня через толпу.
Борюсь с последней группой тел передо мной, со всеми тыкающими локтями и качающимися руками, игнорируя крики сверху. Они сейчас на эскалаторе. Пробивают себе путь вниз.
Потерять их в толпе людей и в лабиринте ступенек это мой последний шанс. Проделывая путь через автомат для чтения карт, напрягаю слух, надеясь уловить звук прибывающего поезда. Хотя здесь слишком шумно. Он слишком далеко. Ворота открываются, и я продираюсь через них, Кайл прямо позади.
— Что происходит, — он хватает за руку, но я оттряхиваю ее.
— Кто эти люди?
Осколок холодной паники пробегает вниз по позвоночнику, словно лезвие ножа, затем исчезает. Не понимаю, что значит мысль — они пришли, чтобы уничтожить меня? Это звучит намного ужаснее, чем пришли, чтобы убить меня. Так что просто игнорирую это. Нет времени задавать вопросы о чем−либо другом.
— Просто продолжай идти, — говорю Кайлу.
Выбираю первый ряд ступенек, затем замечаю их на ломающем шею рывке. Бесполезные люди с бесполезным багажом забивают проходы. Слышу шаги двух мужчин, ворчание и проклятия людей на их пути.
Кружась, просматриваю людей. На колее бурлит беспокойная толпа. Поезд прибывает, но он с исходящей стороны. Были шансы пятьдесят−на−пятьдесят, и я не угадала. Теперь нужно больше ступеней, чтобы замести следы или место, чтобы спрятаться. Но я не вижу ни того, ни другого. Рюкзак давит лишним весом, поэтому неохотно сбрасываю его и продолжаю двигаться. Не знаю, что буду делать без кошелька, находящегося в нем, но сейчас я даже не уверена, что рюкзак принадлежит мне…
Проскакиваю большую группу людей, выглядящих как туристы, прикрывающихся за блокадой тяжелых курток. На этот раз Кайл не следует за мной. Для него же лучше. Возможно, он смешается с толпой и исчезнет. Подготавливая себя, снимаю черную куртку. Без нее холодно, но рубашка под ней розовая. Изменение — это одна из тех вещей, которые усложнят мужчинам задачу вычислить меня.
Вдалеке в тоннеле появляется свет. Руки сжимаются и разжимаются.
Наконец поезд. Я уставилась на него, желая, чтобы тот двигался быстрее.
Грудь поднимается и опускается с глубокими, равномерными вдохами. На секунду закрываю глаза, преследуя воспоминания, которые мерцают в сознании. Они заполнены тенями: темные силуэты, приглушенные голоса, таинственные угрозы. Но единственная вещь, за которую могу ухватиться это то, что плохие люди идут.
Идут, чтобы уничтожить меня — Софию. И не только я в опасности. Стоит ли тогда беспокоиться о Кайле? Почему он со мной? Он тоже в беде? Это не нормально иметь врагов, не так ли?
Прежде чем могу решить, что же делать, тяжелые шаги немедленно возвращают моё внимание. Один из парней нашел меня. Его лицо напрягается по мере приближения. Не смогу попасть на поезд, не смогу больше никуда убежать. Идти некуда.
— София Эрнандес? — сильная рука ложится на мою руку.
Оборачиваюсь, хватаю его запястье и скручиваю предплечье. Он выпускает мою руку и делает выпад. Уворачиваюсь. Тело легко перемещается, противодействуя попыткам схватить меня, это навык, который должен принадлежать Софии, потому что он не может быть моим. Кто−то кричит, поскольку падает на землю. Смутно осознаю, что поезд подает сигнал для остановки. Что люди собираются вокруг, и Кайл среди них. Что напарник этого парня будет здесь в любую секунду. И, если буду думать об этом слишком долго, то доведу себя мыслями до смерти. Как, например, с бегом, мне необходимо позволить этим странным инстинктам взять верх.
Двери поезда открываются, но за несколько шагов до цели появляется парень номер два. Он набрасывается на меня, и я принимаюсь за освобождение из кольца его рук. Он сильный, но я быстрая, и сила, которую показываю, удивляет нас обоих. Я лучше натренирована.
Среди хаоса людей, заходящих и выходящих из автобуса, никто не обращает на нас внимания. Затем кто−то дергает мою руку, утаскивая подальше от мужчин, в безопасность. Двери поезда закрываются, и мы начинаем движение. Я опираюсь на ближайший поручень, прежде чем упасть. Несколько человек бросают осторожные взгляды, но большинство пялятся нарочно в колени, не видя, что произошло, или они просто не хотят видеть. С широкими испуганными глазами Кайл протягивает мне мою куртку и рюкзак.
— Ты в порядке?
— Да, — пока что.
Они идут.
Они здесь.
Так что же теперь?
Глава 2
— Ребята, это София, — Одри тащит меня к переполненному обеденному столику, она ухмыляется, и при этом ее бурундучьи щечки округляются. — Моя новая соседка по комнате.
Я отодвигаю волосы с лица, подавленного, даже несмотря на тренировку. Одри же наоборот полна энергии, она едва дала мне время, чтобы освоиться. Хотя, зная ее несколько часов, могу сказать, что она весьма дружелюбна. Просто хотелось бы, чтобы она была немного спокойнее.
Не имея другого выбора, быстро пробегаюсь первоначальным сканированием по комнате. Четыреста двенадцать студентов. Пятнадцать сотрудников. Семнадцать столиков, расположенных в двадцати пяти группах по два, плюс двадцать вокруг периметра. Один путь внутрь или наружу, не считая каких−либо выходов на кухне, которые я не могу видеть.
Вдобавок столовая замечательная. Никакого резкого люминесцентного освещения. Никаких утилитарных металлических столов. Никаких голых стен. Это больше похоже на ресторан чем то, к чему я привыкла. Надеюсь, это значит, что еда тоже будет отличная. Она не может быть хуже чем то, что я обычно ем.
Между тем, все за столиком Одри смотрят на меня не то чтобы недружелюбно, но с любопытством:
— Хэй, — Одри указывает на группу по кругу. — Это Кэйтлин, Эмма, Крис, Марк, Микки, Кайл, Аланна, Лорел, Логан, Чейз и Йен.
Один по имени Кайл смеется:
— Притормози, Од. Будто она сможет так быстро запомнить всех нас.
Теперь моя очередь смеяться и я указываю на людей в то же порядке, что и Одри, просто для того, чтобы выпендриться.
— Кэйтлин, Эмма, Крис, Марк, Микки, Кайл, Аланна, Лорел, Логан, Чейз и Йен. О, я София, а это Одри.
Несколько людей хлопают, а я кланяюсь.
Одри втискивает еще два стула для нас.
— Говорила вам — никаких беспокойств. Она справится с этим.
Точно. Вот почему я здесь. Потому что могу справиться с этим.
— Хорошая память, новичок, — говорит Чейз. — Видишь, я не могу запомнить даже одно новое имя.
Отвергаю специфические особенности Микки, Лорел и Йен как несущественные. Они определенно не могут быть причиной того, что я была направлена в КиРТ1. Аланна, однако, может. Пирсинги — это вопрос, который я не рассматривала прежде, но должна. Это будет полезно знать.
Забавно, что с каждым оценивающим взглядом на стол, мои глаза останавливаются на Кайле. В нем определенно течет смешанная кровь. Азиатская и европейская, судя по структуре костей. Значит, его я пока не могу сбросить со счетов. Его нос немного кривоват, волосы обесцвечены, свисают почти до подбородка. Это определенно незначительно, но интересно, какова бы ни была причина.
К тому же, он заставляет желудок скручиваться. Это тоже незначительно, но и не круто.
Некоторое время спустя наши глаза встречаются, и мои щеки краснеют. В замешательстве я перевожу взгляд обратно на еду. Этого не должно было произойти.
Две тысячи девяносто восемь студентов. Это те, что посещают КиРТ. Одна тысяча двадцать один из них второкурсники или юниоры. Восемьдесят пять процентов из этих одной тысячи двадцать одного студента европейского или смешанного происхождения. Это около восьмисот семидесяти семи человек.
Протираю глаза и отворачиваюсь от экрана компьютера. Хотя я и знаю большинство этой информации, она все равно поражает. Как мне предлагают найти одного неизвестного человека, и сделать это быстро? Это невозможно.
Я парализована неизвестностью. Это могло случиться с кем угодно, почему именно со мной? Предполагается, что я должна быть умнее «кого−либо».
Подтягиваю колени к груди, ненавидя то, что сейчас чувствую, словно в первый день моей самой первой миссии. По возвращении домой, задание не кажется таким неконтролируемым. Агенты могут изучать тактику, учить стратегию и приоритеты, понимать, как уничтожать вещи, и планировать на двадцать шагов вперед. Но за пределами лагеря использование этих навыков бывает пугающим. Парализующим. Вот почему мы тренируемся. Снова и снова. Иногда до тех пор, пока не хочется разбить свою голову о стену.
К сожалению, до моего появления никто не готовился к заданиям специально. Конечно, об этом я им не говорила. Я разработала план атаки, правила его несколько раз и хорошенько заучила. Но он все равно кажется недоработанным. У людей, вовлеченных в это задание, нет личностей. Препятствия, с которыми я сталкивалась раньше, не были настоящими.
Здесь, в КиРТе, однако, люди настоящие. Препятствия сложные. Каждый выбор влечет за собой последствия. Я не робот. И не могу продолжать делать вид, что абсолютно неуязвима к окружению. Как и не могу отрицать, что чувствую себя подавленной.
Ковыряясь в изношенном подоле джинсов, слышу голос Коула в голове настолько ясно, словно он рядом со мной. В тот день мы стояли под знойным июльским солнцем, его кожа блестела от длительной тренировки. Я только вернулась со встречи и никому еще не рассказала новости. Тогда мне едва хватило времени, чтобы самой все осознать. Но Коул знал. Ему, возможно, сказали прежде, чем мне. На самом деле, он мог бы даже порекомендовать меня для выполнения задания. Я никогда не спрашивала.
— Так значит, ты была выбрана для бостонской миссии, — при этом он смотрел на меня, заставляя чувствовать себя выше на целый фут, превращая нервное возбуждение во что−то счастливое. — Ты заслуживаешь это. И знаю, ты собираешься сделать все, чтобы отряд преисполнился гордостью.
Кажется, это было так давно, но все же я позволяю себе маленькую улыбку. Если Коул верит в меня, я смогу сделать это. Не подведу его и не подведу себя. Кроме того, знаю ведь, что дома есть люди, которые не думают, что я готова для своей первой соло−миссии. Люди, которые не думают, что я вообще когда−либо буду готова.
Они могут издеваться надо мной сколько угодно. Я намерена доказать, что они ошибаются.
— Ничто не пойдет неправильно, если я не позволю этому случиться, — произношу это вслух, чтобы услышать звук собственного голоса. Самое банальное то, что я слышала его намного чаще, чем могу сосчитать.
Итак, возвращаемся к началу. Просто нужно подойти к этому заданию шаг за шагом, стараясь не отвлекаться на уроки или желание убежать. Итак, я не могу предугадать действия врага. Могу лишь выполнять свою часть работы.
Могу заставить Коула гордиться.
Сделав глубокий вдох, вспоминаю детали предстоящей миссии. Я не могла взять заметки с собой в КиРТ, ведь это было бы слишком рискованно, но я знаю их наизусть.
Я здесь, чтобы найти студента Х2, как прозвала его или её. Х примерно девятнадцать или двадцать лет; он второкурсник или юниор, но нет догадок как он или она выглядит. Фото матери X прочно запечатлено в памяти, но она не имеет отличительных черт, так что это не очень помогает.
Группа террористов тоже разыскивает Х. Именно поэтому нужна я. Это
Регистрируюсь на школьном вебсайте. КиРТ имеет собственный частный каталог студентов и преподавателей с именами, фотографиями и любой другой личной информацией, которой люди хотят поделиться. Оттуда могу скачать список всех восьмисот семидесяти семи возможных студентов и составить собственную базу данных заполненную подсказками, которые могут быть полезными в вычислении X.
Все, что может мне помочь, это несколько секретных сведений, одно является сильной причиной, по которой плохие люди хотят найти Х в первую очередь. Он или она генетический мутант. Вдобавок, хорошо это или плохо, странность Х нелегко будет связать с кем−то. Коул может продолжать твердить, что я была выбрана для этого задания, потому что хороша, но подозреваю, что часть причины в том, что я не являюсь угрозой. Выгляжу молодо, дружелюбное лицо, к которому определенные люди открыты, а мне нужны люди, которым можно открыться, если хочу преуспеть в деле. Не похоже, что у Х есть родинка на его/ее левой руке или шесть пальцев на его/ее правой ноге. О нет.
К тому же есть возможность, что Х, возможно, не хочет, чтобы его нашли. В действительности Х вполне вероятно не знает, что он /она в опасности, а враг мог быть очень наблюдательным. Если они почувствуют, что я приближаюсь к X, то могли просто проследить за мной и перехватить Х. Черт, они могли использовать меня для трудной работы, а затем совершить налет с убийством. Это было бы провалом на впечатляющем уровне.
Я не могу провалиться. Не когда Коул верит в меня, и не когда чья−то жизнь зависит от меня.
Быстрая. Осторожная. Ловкая. Абсолютно нормальная студентка, так что враг не знает, что я здесь. Никакого давления.
Одри открывает дверь, и я закрываю ноутбук, чтобы избежать вопросов.
— Почему ты прячешься здесь? Сегодня первый день занятий. Еще рано делать домашнюю работу.
— Я не прячусь. Я.… − посасываю нижнюю губу, — болтала с друзьями.
— А. — уперев руки в боки, проверяет одинокую фотографию, висящую над моим столом. Я и несколько членов из моего отряда обнимаемся на самой вершине Эмпайр−стейт−билдинг.
Фитцпатрик, злая повелительница, которая курирует нас, хотела, чтобы я взяла с собой поддельное фото, то, которое не включало членов отряда, но я отметила, что воровство и изменение фото, которое мы нашли в интернете, было рискованным. Это была слабая отговорка, но Фитцпатрик не возражала, вероятно, она не слишком беспокоилась. Честно говоря, я просто хотела принести фото настоящих друзей с собой. Это, скорее всего, будет единственная миссия, где мне может сойти с рук это маленькое утешение.
— Кто они? — спрашивает Одри.
— Это Коул, Гейб, Саммер и Джордан.
Одри указывает на Гейба:
— Он горяч. Я бы не перевелась, если ходила с ним в одну школу.
Я смеюсь, пока она показательно обмахивает себя руками.
— Да, и проблема, что он это знает.
— Я вижу. Один из тех. Жаль, — она двигается ко мне, чтобы поднять. − Давай. Тебе нужно познакомиться со здешними людьми. Пока не перехочется, − она добавляет последнее немного неуверенно, как будто опасается, что услышит отказ.
Как будто.
Беспокойство о миссии, похороненное внутри, представляет собой нечто другое, то, что я долго пыталась игнорировать: пустая яма в желудке. Хотя и соврала — я еще не говорила с Джордан, Саммер и Коулом — но хочу. Просто хочу быть с настоящими друзьями. Но одиночество только усиливает тревожность.
Говорю себе, что эти чувства вызваны высоким уровнем нейромедиаторов внутри мозга, ведь это глупо. Все мы — это сборище электрохимических реакций. Биологически оснащённые машины. Но это не делает чувства менее приятными.
Что хорошего в том, чтобы сводить все к числам и реакциям, когда сама жизнь не может быть таковой? София и я теперь одно целое. Я не могу отделить себя от нее. Это одновременно волнует и пугает.
Она под моей ответственностью. Я здесь. Я София, и у меня есть работа, частью которой является вписаться и быть нормальной так, чтобы люди открылись мне, но чтобы меня не поймали. Конечно, это просто оправдание всего того, что представляет собой миссия, но, по крайней мере, это правда.
— Ладно, — отвечаю осторожно. — И что ты предлагаешь?
Одри улыбается:
— Я говорю об Играх. Давай. Хочу видеть тебя в нашей команде, нужно все спланировать.
Правильно, больше планирования. Как раз то, что мне нужно.
Пятый день этой миссии, а все те вещи, что я пытаюсь осознать, по−прежнему переполняют мои мысли. Не говорить о работе легко, пока кто−то не заговорит об этом первым. Не волноваться о том, чтобы быть вовремя в классе легко, пока другие тоже опаздывают. И, пожалуй, самое главное, не смеяться над всеобщей одержимостью любимой игры КиРТа.
Итак, что я узнала о цели предстоящей миссии? Абсолютно ничего. Это начинает бесить все сильнее. Я приехала сюда с целью провернуть дело в течение двух недель. С каждым днем это становится все сложнее.
Борясь за то, чтобы скрыть свой угрюмый вид, сижу рядом с Одри на Вводной физике. Попытка установить ловушку для X в студенческом центральном женском туалете провалилась сегодня утром, но я не могу рисковать снова так быстро. Это привлечет слишком много внимания.
— Что случилось? — Одри проводит рукой по локонам, пытаясь контролировать ущерб, причиненный ветром по пути сюда.
Перелистываю наши книги по физике на своем электронном листе. Думаю, мне все же не удалось скрыть свою угрюмость так хорошо, как хотелось бы.
— Ничего. Просто надоело, слишком много взято из школьной физики.
— По крайней мере, для тебя это легко, — она вздыхает, но затем сразу прекращает прихорашиваться, поскольку Чейз и Кайл входят в помещение.
Уверена, нужно было сказать что−нибудь ободряющее, но не знаю что, поэтому делаю вид, будто отвлеклась на заусенец. До этой миссии я не знала людей, у которых были бы проблемы с математикой или наукой. Пока задумываюсь над этим, наблюдаю за другой девушкой, которая сидит рядом с Чейзом. У нее большой фиолетовый синяк на голени. Это хорошая зацепка, и я записываю ее. Вот только составлять каталог одноклассников по синякам не очень эффективный способ поиска Х.
— Могу помочь тебе с математикой, если ты мне поможешь с философией, — предлагаю в итоге. Еще одна вещь, которую я недавно узнала: урок философии будет пыткой.
К сожалению, КиРТ гордится собой в обеспечении классического опыта гуманитарных наук, что означает, в этом семестре мне посоветовали записаться на несколько бессмысленных курсов. Я думала, они помогут смешаться с толпой и заполнить расписание, но не учла, что некоторые из предметов на самом деле трудные.
Лицо Одри светлеет:
— Идет. Мне очень понравилось занятие Доктора Кена.
Я знаю это, ведь она повторяла это раз сто, с тех пор как узнала, что я взяла курс. Одри брала его прошлой весной, и думаю, записалась бы снова, если бы только могла.
— Ты сумасшедшая, — но ее улыбка заразительна и заставляет чувствовать себя лучше. Меня никто не предупредил, что все это заведение друзей будет настолько напряженно. Дома друзья больше похожи на семью. Мы выросли вместе и очень похожи. Одри настолько отличается от меня, что приходится постоянно поражаться, как мы вообще ладим.
Она начинает говорить что−то еще, но наш профессор, доктор Фернальд, входит в комнату, и разговоры утихают.
Как я и ожидала, те темы, которые обсуждаются сегодня − больше основы, с которыми мне пришлось познакомиться еще несколько лет назад. Мои одноклассники, кажется, многое забыли со школы. Подобного рода разгильдяйство никогда не терпели дома, но дома мы и не получали отпуск на все лето. Не было времени, чтобы забывать вещи.
Поскольку сделать работу занимает всего несколько минут, то позволяю волосам упасть на лицо, чтобы скрыть факт того, что я оцениваю класс. Спровоцированная девушкой с синяком, осматриваю все открытые участки кожи на наличие других синяков, порезов, царапин или чего−нибудь еще, что говорит о незалеченных травмах. Это определенно не эффективное использование времени, но что еще делать в эти пятнадцать минут?
Пока мой взор бродит между Кайлом и Чейзом, Кайл поднимает голову, бросает взгляд в ответ, а затем возвращается к листу. Щеки нагреваются, и я временно отвожу взгляд, надеясь, что он не подумал, будто я пялилась на него. Это глупо. Я просто проверяла его на травмы, однако чувствую, что была поймана на совершении чего−то плохого. Что если он думает, словно я смотрела на него, потому что… что? Он горяч?
Это действительно было бы плохо, но меня до сих пор не должно волновать, что он думает. Кайл для меня ничего не значит, если он не X. Если на то пошло, то ни Одри, ни кто−либо еще здесь тоже не волнуют меня. Глупые, глупые эмоции.
Меняя положение, надеюсь казаться менее заметной, и возвращаюсь к оцениванию Чейза. Он тоже не имеет каких−либо видимых повреждений. Большинство людей не имеют.
Бесполезно искать Х в такой толпе народа. Мне нужна еще одна возможность использовать реальный план. Такая, где не придется придумывать глупые ловушки, как я «случайно» наталкиваюсь на людей по пути на обед. Нужно завершить миссию, прежде чем я подружусь с кем−либо достаточно для того, чтобы скучать по ним, когда придется уезжать. Когда возвращаюсь назад к электронному листу, Кайл снова смотрит на меня. И снова быстро возвращает взгляд обратно к столу. Чувствую облегчение, когда Фернальд требует внимания, ведь это спасает от непрошеных мыслей.
Хотя надолго его не хватает. После занятий, Одри и я в конечном итоге пошли на обед с Чейзом и Кайлом.
— Зачем тебе физика, Од? — спрашивает Чейз. — Разве ты не эксперт в английском?
Одри смотрит на него, при этом ее щеки становятся розовыми.
— Не задавай глупые вопросы. Мне нужна еще одна элективная наука, чтобы закончить учебу. Кроме того, я
Смеюсь, ведь я определенно не гений.
Чейз стонет.
— Нет, все гении зануды. Когда они начинают говорить, все остальные чувствуют себя тупыми.
— Ты так думаешь, потому что на самом деле такой, — Кайл толкает его в дверях плечом, в то время как мы выходим. — Так это значит, у меня будет конкуренция, принуждающая отдать все силы для того чтобы заслужить самую высокую оценку в классе Фернальда? — он поднимает бровь и смотрит на меня.
Отвечаю ему таким же выражением лица:
— Ты не захочешь соревноваться со мной. Я очень конкурентоспособная.
— Вызов принят. Что ж, начнем битву, Эрнандес, — он сбегает вниз по лестнице. — Увидимся на обеде, ребята. Мне нужно кое−что забрать в библиотеке.
— Библиотека? — Чейз кричит вслед. — Уже? Я живу в окружении ботаников.
Пока Одри делает вид, что обижается, я следую за Кайлом в сторону старого кирпичного здания. Колокольня, находящаяся на вершине — самое высокое место в КиРТе. Хорошее место, чтобы установить оборудование для слежения днем.
Спустя четыре часа, все было готово.
Солнце играет золотыми бликами на бетонной дорожке. Потная от бега, убираю прилипшие к шее волосы. Пробежав три полных круга вокруг кампуса, а это около 4.47 км, включая несколько остановок, для осмотра слабых места в каменной стене, отделяющей учебные залы КиРТа от большого Бостонского болота, я остановилась. Несмотря на школьную охрану, в это место попасть так же легко, как и на торжественное открытие Walmart3.
Поскольку не думаю, что собираюсь выбраться отсюда в ближайшее время, это вовсе не проблема. Враг надвигается на Х, и чем больше времени потребуется мне, чтобы найти его или ее, тем больше шанс, что они опередят меня. Нужно узнать, откуда они могут появиться, и как я могу спастись, если они сделают это. Необходимость быть готовой к неожиданным ситуациям мне вбивали в голову чуть ли не каждый день с тех пор, как мне исполнилось пять лет, пять тысяч двести пятнадцать раз, если быть точной.
Поправляя рюкзак, который заполнен камерами наблюдения, пересекаю бетонный двор, направляясь в библиотеку. Наверное, странно так усердно учиться в самом начале года, но мне нравится это здание с его огромными окнами и затхлым запахом. Оно так отличается от того, к чему я привыкла. Думала, что новые вещи заставят чувствовать себя неуютно, но это оказалось не так. Так же, как с Одри, чья неординарность завораживает, теплая и уютная библиотека притягивает меня, словно магнитом. Это одно из старейших зданий на территории кампуса, его фото развешены в линию на стенах прихожей.
Ранее на этой неделе я порыскала вокруг и обнаружила дверь в заднюю комнату, которая скрывает лестницу в колокольню. Согласно информации на сайте КиРТа, прежде чем появились всякие электронные устройства, колокол библиотеки звонил каждый час. Сейчас же колокол звонит только в воскресенье вечером или в особых случаях. И он тоже электронный, запрограммированный играть классическую музыку, или даже эстрадные песни. Это часть осенних и весенних игр для студентов — угадывать мелодии. Очки получает команда, которая угадает наиболее правильно.
Улыбаюсь библиотекарю, сидящему на циркуляционном столе, а затем поворачиваю за угол в меньшую сторону комнаты. Так она сидит спиной ко мне. Еще раз оглядываюсь, затем перебрасываю ноги через калитку, ведущую в крошечный альков4.
Передо мной две тяжелые деревянные двери. Одна ведет в офисы. Другая — к башенной лестнице. Обе были заперты вчера. Библиотекари носят брелоки вокруг запястья, так что украсть ключ будет сложнее, чем взломать замок, особенно когда имеются инструменты, предназначенные для этой цели.
Прижимаю ухо к двери и стараюсь повернуть ручку так, чтобы почувствовать. Замок поддается. Глупо моргая, шагаю назад и приоткрываю дверь на дюйм. Ладно, тогда либо кто−то оставил дверь незапертой случайно, либо кто−то уже там. Поскольку это только моя первая неделя, решаю поиграть в дурочку, если вдруг поймают.
Дверные петли скрипят, поскольку приоткрываю их еще на несколько дюймов. Затаив дыхание, смотрю через плечо на библиотекаря, но та не замечает меня. Быстро проскакиваю, закрываю дверь за собой и поднимаюсь по пяти узким лестничным ступеням винтовой лестницы наверх. На лестнице никто не встретился, и когда я уже дохожу до конца, то нахожу последнюю дверь наружу слегка приоткрытой. Заглядываю в щель.
Белокурый мальчик садится на колени на грубый пол и смотрит на солнце. Порыв ветра развевает его волосы, и он поворачивается налево на секунду, прикрывая рукой лицо. Это Кайл.
Просто замечательно. У меня тут важное задание, которое нужно сделать, но оно не включает парней в странных футболках с принтом «Sweet Cartwheeling Jesus». Что это вообще значит?
Неважно. Еще одна странность, которая не является моей проблемой. Не тогда, когда враг может прийти в любой день. Но, как и волосы Кайла, мне интересна эта странность. Стоит покинуть башню и вернуться сюда, когда он уйдет. Настройка камер на публике отнюдь не хорошая идея.
Но я не двигаюсь с места. Хочу узнать, что он здесь делает. Хочу найти предлог поговорить, даже притом, что говорить с ним плохая идея.
«Мужество не в том, чтобы не бояться», — слышу, как Фитцпатрик говорит это в голове. — «Оно в том, чтобы бояться и делать то, что необходимо, невзирая ни на что».
Это решает дело. Не ту часть о мужестве, а то, что, если бы Фитцпатрик была здесь, то приказала бы вернуться позже. Дерьмовая Стервапатрик.
Открываю дверь и ступаю на башню. Кайл поднимается на ноги. На полпути, он видит меня и останавливается. Выражение «ох дерьмо» на его лице исчезает, поскольку он убирает эти обесцвеченные патлы со своих глаз.
— София?
— В последний раз, когда я проверяла, так и было, — закрываю дверь позади себя, оставляя маленькую щель, и присоединяюсь к нему. Его плечи расслабляются, поскольку он оседает вниз.
— Потрясающий вид.
Я не такая высокая, как он — вообще не высокая, даже для девушки — так что нос едва достает перил, когда я сажусь на колени, в то время, как Кайл достает до них подбородком. Но, несмотря на это, вид все равно открывается шикарный. Горизонт Бостона поднимается из−за реки Чарльз, приникая к прекрасной голубой выси. Лодки, оказывающиеся не более чем аморфными фигурами в отдалении, скользят мимо.
Кайл улыбается, а мои внутренности делают кувырок. Как же это раздражает!
— Действительно. Вот почему я здесь. А что насчет тебя?
— Мне было любопытно.
— Ох, — он опирается подбородком на перекладину. — Я удивился, когда увидел тебя здесь. Мы были бы в глубоком дерьме, если бы нас спалили.
— Я бы и не заметила тебя, если бы не посмотрела наверх.
Он прищуривает глаза:
— Большинство людей так не делают.
— Я всегда делаю. Особенно когда пытаюсь выяснить, из каких мест могут следить за мной
— А я надеялся, что ты пришла поговорить.
Мы оба перемещаемся дальше в башню, поскольку группа чаек парит слишком близко.
Усаживаюсь поудобнее, опираясь на сумку, и меня интересует только один вопрос: получу ли возможность установить камеры сегодня?
— Потребовалось время, чтобы выяснить, в какую дверь нужно было войти, чтобы попасть сюда, поэтому, полагаю, ты искал в такое место, где никто не смог бы тебя достать. Думаю, ты не очень−то хочешь с кем−то разговаривать.
— Ты права. Но я бы поговорил с
— Ты и так говоришь со мной.
— И опять ты права, — Кайл борется с ветром, развевающим его неидеально прокрашенные волосы. Если присмотреться, то можно разглядеть несколько прядей черного цвета.
— Думаю, это хорошо.
Неосознанно заправляю собственные волосы за ухо.
— Так и есть. Так ты взломал замок, чтобы попасть сюда, или же повезло, как и мне, и ты нашел дверь незапертой?
Он усмехается и достает из кармана ключ.
— Не нужно взламывать замок, если ты знаешь, где прячут запасной ключ.
— Ага. Так это то, из−за чего тебе необходимо было в библиотеку пораньше?
Он делает невинное лицо.
— Может быть. Но я стащил ключ не для того, чтобы похвастаться.
— Нет, сразу видно, что ты не из хвастунов. Ты ужасно скромен даже со своей оценкой по физике, — я закатываю глаза. — Итак, давай посмотрим, на тебе сейчас видит воровство ключа, взлом и проникновение. С твоими математическими навыками, уверена, ты можешь и банковские карты считывать. Какие еще криминальные наклонности у тебя есть?
— Никаких, о которых я был бы в курсе. А у тебя?
— То же самое, — плюс к перечисленному еще несколько сотен других уловок, о которых ему точно не следует знать, хотя ни одна из них точно не является преступной.
Момент тишины между нами превращается в приятное затишье. Смотрю на колокол, делая вид, что это меня интересует, когда на самом деле просто пытаюсь не смотреть на Кайла.
Вокруг верхней части колокола обнаруживаю надпись, кажется, на латыни. Никто не удосужился дать инструкции на латинском языке. Возвращаясь домой, пытаюсь определить язык, на котором была сделана надпись, и в итоге оказывается, что он принадлежит к кучке этнических групп. Языки этих групп единственные, которым кто−либо не удосужился научить меня. Хотя я и не против поучить латынь. Может быть, буду учить сама, пока нахожусь здесь. КиРТ предлагает занятия и по нему, естественно.
Кроме того, что я вообще не должна посещать дополнительные занятия. Занятия — совсем не мой приоритет. Сбор информации — как раз то, чем я должна заниматься, но не занимаюсь, пока Кайл здесь. Он вне подозрений. Пока что. Может быть, когда соберу какую−нибудь полезную информацию, то буду думать по−другому, но из восьмисот семидесяти семи возможностей, у Кайла, лишь 0,001 % шанса быть Х.
Кайл переступает с ноги на ногу.
— Так… я совсем ничего о тебе не знаю. Где ты училась до КиРТа?
Ох, дерьмо. Личные вопросы. С огромным количеством людей на обеде и ланче и с болтливой Одри мне удалось избежать этой темы, но не с Кайлом. Отчасти это было везение. Отчасти запланировано. Разговоры с Кайлом становятся слегка опасными. Так что я колеблюсь, играя с манжетом на толстовке.
— В другой школе, — отвечаю, наконец.
— Действительно? Никогда бы не догадался, — он слегка меня толкает, и я краснею. — Какая школа? Где?
У меня есть специальная легенда для таких случаев, подтвержденная документально. Но ложь не хочет слетать с языка так же легко, как с теми, кто спрашивал до этого. В Кайле есть что−то. Или это во мне появляется нечто, когда я с Кайлом. Эмоции не всегда такие возвышенные, какими их все видят.
— Небольшой колледж в Пенсильвании, — говорю я в итоге, стремясь быть максимально расплывчатой и правдивой, насколько это возможно. — Ты, наверное, никогда не слышал о нем. Очень отличается от КиРТа.
— Как так?
Я сворачиваю и повторно разворачиваю манжеты, пытаясь создать идеальную складку.
— Она ориентирована на технологии. Больше по науке и компьютерам. Я решила, что все это не для меня. Вот, почему я здесь. А что насчет тебя? Ты откуда?
Кайл потягивается, повернувшись лицом к небу.
— Отовсюду. Родители часто переезжают. Вот почему мне здесь очень нравится. Это стало единственным стабильным местом в моей жизни.
— Ты не любишь переезды? Я бы хотела путешествовать, — это правда. Именно поэтому, переезд в КиРТ не был для меня проблемой. Я хотела этого. В один прекрасный день я увижу большую часть мира, ту, что даже не могу и представить, но сейчас, считаюсь слишком неопытной. Мне нужно больше тренироваться, чтобы совершенствоваться, а я считаю это безумием. Я тренировалась всю свою жизнь. Если девятнадцать лет не могут подготовить для миссии, то ничто не может.
Беспокойство подступает к желудку. Дома есть люди, которые думают, что я никогда не буду готова. Что вся наша программа подготовки — ошибка.
Я должна доказать их неправоту ради нашего же блага. Кайл пожимает плечами, а я возвращаюсь обратно в реальность.
— Мне нравится ходить в новые места, но и это надоедает через некоторое время. Я просто рад, что не придется больше постоянно менять школы. Эта необходимость начинать все сначала каждый год порядком мне поднадоела. Не могу дождаться поступления в колледж.
— Да, — острая боль пронзает меня, когда думаю об этом. Чувство вины за тех, кого оставила позади, и за то, что Кайл заставляет меня чувствовать. — Но, возможно, это не всегда плохо. Для меня это новый старт.
Для меня как Софии. Хотя странно, что я начинаю это любить.
Кайл опускает взгляд, чтобы посмотреть на меня.
— Да, понимаю. Здесь, в КиРТе, я словно стал другим. Этот я отличается от
— Возможно, но я не скажу тебе этого, если ты не скажешь мне.
— Заметано. И я не скажу, что ты прокралась на колокольню, если и ты не скажешь, что я прокрался.
Я смеюсь.
— И это заметано, но мы должны будем согласовывать расписания, таким образом, что не будем приходить сюда в одно и то же время.
— Надеялся, ты скажешь, что мы должны скоординировать действия так, что мы будем незаметно подкрадываться в одно и то же время.
Это может серьезно помешать моим планам. Плохая идея. Но все же соглашаюсь.
— Ну, можно и так.
— Хорошо, — Кайл придвигается ближе. — Так какие еще направления ты взяла? Чем еще ты занимаешься — спорт, музыка, пьяная езда на моноциклах?
Я смеюсь, не ощущая веселья. Правильно. Это вещи, которыми занимаются нормальные студенты. К счастью, Кайл не заметил моего фальшивого смеха. К сожалению, придется лгать снова.
Глава 3
Надеюсь, я не застряну в КиРТе навсегда. Хотя я уже и начинаю привыкать к однообразной и утомительной жизни здесь, но прекрасная возможность, наконец, сдвинуться с мертвой точки в задании предоставляет мне шанс быть полезной.
Средство, о котором идет речь — не очень хорошо известное, но весьма полезное химическое оружие под названием АнХлор. Около пяти процентов населения имеют врожденную устойчивость к нему. Это значит, что из восьмисот семидесяти семи студентов КиРТа, которые могли бы быть Х, только у сорока четырех не будет симптомов, если те подвергнутся его воздействию.
И я в их числе, иначе бы не смогла использовать его.
Все, что я знаю, это то, что Х может быть один из тех природно−устойчивых сорока четырех, или нет, но это маловероятно. Потому что Х это Х. Моя самая главная зацепка насчет личности Х ясна: если Х не устойчив, он или она восстановится от воздействия быстрее нормального человека. Так что, воздействие АнХлора значительно сузит круг поиска. Если повезет, он может направить меня прямо к Х. Тогда миссия могла бы завершиться сегодня. Все, что нужно сделать — это распространить АнХлор по тренажерному залу во время митинга во второй половине дня.
Вот и все.
Ничего страшного.
Тогда почему я еле волочу ноги?
АнХлор, который я принесла, даже не настоящий. Это скорее его упрощенный вариант. Он быстро рассеется, и раздражение, которое он вызовет, спадет достаточно быстро. Нет причин колебаться. Нет причин, кроме той, что я собираюсь испортить людям день.
Морщась, поправляю мешок АнХлора, который застрял в рукаве свитера, вниз к руке, открываю его и тщательно размельчаю несколько кристаллов вдоль трибун. Колебание может быть смертельным. Кто−то пытается разрушить жизнь Х. Конечно, все остальные в КиРТе могут иметь несколько незначительных неудобств: сорванное собрание черлидеров или временные химические ожоги.
Ведь это собрание не такое уж и важное, да? Я никогда не была ни на одном, но идея данногоо мероприятия кажется глупой. В этой школе так много странных, бесполезных вещей, которыми занимаются люди: черлидерство, матчи, онлайн−игры или просмотр дурацкого телевизора. Словно, никто не обращает внимания на серьезные проблемы, происходящие в мире.
Иногда я раздражаюсь на людей из−за этого. В другое время — мне их жаль. В оставшееся — завидую их беззаботному безразличию. Затем — раздражаюсь на себя.
Регулируя сумку с помпонами в руках, продолжаю свою полезную, но глупую и тайную, необходимую задачу. Раскладка помпонов на трибунах — отличное прикрытие для распределения АнХлора, но я все еще должна быть осторожна. Внимательно оглядываясь за плечо, распределяю тоненькую линию химиката вдоль нижнего ряда трибун. Никто не обращает на меня внимания, и я работаю быстро, стремясь избавиться от улик.
Одри присоединяется после того, как я заканчиваю посыпать трибуны и запихиваю мешочек с АнХлором обратно в рукав.
— Юхууу, собрание черлидеров, — при этом она морщит лицо.
— Объясни, почему мы снова здесь?
— Поддержать нашу новую замечательную футбольную команду, конечно же. Они еще совсем малыши. Им нужна поддержка.
«Они еще совсем малыши» значит, что футбольная команда существует всего лишь три года. Видимо, КиРТ не всегда был таким. Когда я читала о школе перед приездом, то была поражена тем, насколько он отличается от других колледжей. Никакой греческой системы и, до недавнего времени, ни одной футбольной команды. У школы имелась репутация лишь за счет академической строгости, и то, что она находилась так близко к Гарварду и МИТ (
Но школа сдалась под давлением студентов и выпускников и снижающимся количеством вступительных заявок несколько лет назад. Поэтому КиРТ присоединился к разряду практически каждого второго колледжа, и тогда уже появилась первая футбольная команда. Собрание черлидеров появилось, как способ поднятия школьного духа. Одри ввела меня в курс дела даже раньше, чем сама записалась.
Одри упирает руки в бока.
— Разве ты не ощущаешь это волнение?
Обязанность студенческого совета — подготовить спортзал, поэтому Чейз, являющийся старостой второкурсников, собрал небольшую группу помощников. Большинство его друзей не в восторге от дополнительной работы, но я жутко счастлива, ведь появилась прекрасная возможность испытать АнХлор. Применение его в столовой не было бы таким идеальным, ведь люди уходят и приходят слишком хаотично. И желательно, чтобы в запасе было время понаблюдать за эффектом, что делает собрание черлидеров идеально подходящим. Я также знаю от Одри, что присутствие на собрании всегда высоко ценится, ведь школа выдает всевозможные «бесплатные вещи» — скучные штуковины, вроде школьных футболок, а также подарочные карты в местные кофейни и рестораны.
К тому времени, как работа над залом была закончена, я тоже была готова. Даже осталось еще полмешочка. Перед началом собрания захожу в ближайший туалет и смываю остатки химиката в унитаз, затем выбрасываю сумку. Он должен рассеяться прежде, чем школа поймет, что произошло. Но, если что−то пойдет не так, нельзя, чтобы меня нашли с запасами кристаллов. Его применение ограничивается военными и правоохранительными органами, а поскольку не предполагается, что я отношусь к любому из них, это вызвало бы всевозможные проблемы.
Тем более, что люди, на которых я работаю, вообще не должны существовать.
Когда возвращаюсь в спортзал, марширующий оркестр уже почти готов к выступлеию. Студенты заходят внутрь, и эхо их голосов отскакивает от шлакоблочных стен, создавая ужасающий гул. Не обращаю внимания на боль, которую те оказывают на мои чувствительные уши. Сотни ног топчут трибуны, втаптывая АнХлор в дерево и измельчая кристаллы. Наконец, все препятствия, стоящие между мной и Х становятся вот−вот рухнут.
— Собрание черлидеров — это так банально, — произносит Кайл, как только я присоединяюсь к нему, Одри и остальным. Вместе мы тащимся наверх по ступенькам, и теперь мои собственные ноги вносят вклад в общее дело.
— Сверх банально, — соглашаюсь. — Даже бессмысленно.
Одри фыркает:
— Я вас умоляю, кого это волнует? Это избавит меня от лабораторной работы по французскому сегодня вечером. И слава Богу.
— Le pep rally est lame5, — Кайл сжимает руку, а я замираю, поскольку мы на секунду оказались прижаты друг к другу.
Мысленно съеживаюсь. Это нужно прекратить сейчас же. Прекратить столько смотреть на него. Прекратить столько думать о нем. Прекратить получать мини−инфаркты, когда он случайно задевает меня. Один или два раза на прошлой неделе, когда шутила с Кайлом и Одри, то потеряла из виду себя и свою миссию. Забыла, что я не София.
Я не должна веселиться.
Это не просто плохо — это опасно. И только пропитав спортзал АнХлором, я задумалась, что это был один из тех случаев, когда было бы возможно забыть кто и что я хоть на секунду. Но Кайл
Нужно быть сильнее этой слабости или же однажды, он заставит меня совершить роковую ошибку.
— Stupide6, — бормочу тихо, хотя и не уверена для того ли, чтобы поддержать французский Кайла или прокомментировать себя.
— Vous êtes stupide7, — Одри морщит нос на Кайла, в то время как тот садится на скамейку.
— Собрание черлидеров это… эм, удивительно. Теперь заканчивайте с французским.
Усмехнувшись, мельком просматриваю спортзал. Группа почти закончила разминку, зарождающаяся футбольная команда прибыла, и трибуны практически заполнены. Хорошая новость — это то, что некоторые из студентов, что находятся в непосредственной близости от пола, начинают тереть свои лица. АнХлор должно быть вступил в силу. Поскольку у него нет цвета и запаха, понятия не имею, сколько уже выпущено кристаллов. Могу только надеяться, что положила достаточно для воздействия на всех студентов.
Одри пытается привлечь внимание, но на данный момент я ее игнорирую, занятая наблюдением за студентами. Прошлой ночью я спрятала здесь пару камер в надежде, что те будут записывать все, что я пропустила; но все же не могу быть уверена, что и они снимают с лучших ракурсов. Придется положиться на свои глаза и мозг настолько, насколько это возможно. Хотя у меня отличная память, она работает только если информация наблюдается с правильной точки зрения.
Вполсилы я отвечаю на вопрос Одри о домашней работе по физике. Играть роль и делать свою работу в одно и то же время раздражающе сложно.
Куча людей из студсовета, в том числе Чейз, входят в зал вместе с командой черлидеров, и оркестр начинает играть. Я отмечаю, какие студенты входят в группу, а какие в футбольной команде. Они могут быть слишком далеко для воздействия АнХлора, это значит, что я не смогу их исключить.
Рядом со мной Кайл начинает потирать глаза.
— Что−то горит? Мои глаза чешутся.
— Мои тоже, — замечает Одри.
Даже притом, что я все тщательно продумала, хаос вырывается на свободу гораздо быстрее, чем планировалось. Все сразу, Кайл и Одри не единственные, кто жалуется. Вся моя сторона в спортзале сходит с ума. Я в том числе.
Вместо того, чтобы систематически все запоминать и наблюдать эффект АнХлора, я верчусь во все стороны, поскольку замечаю у людей проявляются красные пятна на лицах, руках и любых открытых участках кожи. Они стоят, потирая щеки и глаза, голоса все громче и безумнее.
Но вместо того, чтобы воспользоваться ситуацией, которую сама же и создала, спокойно и логически, когда Кайл скрежещет зубами от боли, Одри скулит, а Аланна посылает проклятья, мне становится неловко. Начинает скручивать живот. Не сильно, но достаточно. Достаточно, чтобы напомнить себе, что я могу быть слабой.
Я сделала это с ними. Может быть, ради высшей цели, но это сделала я. Ведь я постоянно делаю больно людям, которые мне нравятся.
Людям, вроде Софии, которой я не являюсь. Дерьмо. Пот собирается на шее. Нужно перестать быть такой смешной. Я не могу позволить, чтобы они страдали напрасно.
С новой решимостью я направляюсь к краю трибуны, надеясь получше рассмотреть комнату. АнХлор должен рассеяться в скором времени, но его эффект будет длиться еще десять или более минут. За исключением, разве что, на Х, поэтому нужно быть наблюдательной.
На полу зала Чейз и другие поняли, что что−то не так, и те, кто не чувствовал эффекта АнХлора пытаются выяснить причину. Достаточно скоро мы все будем выгнаны из зала. Мне нужно поторопиться и просмотреть всех сейчас, прежде чем упущу подсказку, которую ищу.
Но прежде чем могу сосредоточиться, девчачий крик прорезает общее смятение. Как и все, кто не слишком отвлекся от своих страданий, я поворачиваюсь. Трибуна слева от меня трясется и сдвигается. Затем один мальчик выходит из толпы и падает на пол.
Глава 4
Субботнее утро, Наши дни
— Пересечение Даунтауна, — произносит голос кондуктора, — перейдите здесь на Оранжевую Линию.
Ухватываюсь за воспоминание, но оно быстро исчезает. Хаос спортзала заменяет какофония поезда. Я снова потею, губы сухие. Что случилось потом? Что я сделала?
Каким человеком была?
— Соф? — Кайл смотрит на меня в то время, как поезд замедляется, а я качаю головой.
Не знаю, куда направляюсь, но точно не сюда. Мы еще недостаточно далеко.
Не уверена, что достаточно далеко вообще существует.
Между этой и следующей станцией умоляю воспоминания вернуться, но ничего не происходит. Мой желудок сокращается в такт поезду. Что бы я ни делала в КиРТе, это было к лучшему. Я цепляюсь за эту часть памяти, эту остаточную эмоцию. Очевидно, что найти Х было очень важно. Задание было важным. Наверное, я должна была ему помочь.
Но я не была обычной студенткой колледжа. София была — и есть — не обычный человек. Думаю, я не должна быть удивлена такому повороту событий, учитывая, что произошло на Южной станции, но все же волнуюсь. Хотя и не решаюсь этого показать. Я должна держать себя в руках.
— Парк Стрит, — из−за акцента кондуктора звучит как «Пахк Стрит». Мне интересно, является ли частью рабочих требований, чтобы кондукторы поездов походили на стереотипных жителей Бостона.
— Здесь, — говорю Кайлу. — Это хорошее место.
Он не спрашивает почему, но вопрос будто висит в воздухе. Я отвечаю ему взглядом:
Не могу сказать, понимает ли он, но это неважно. Не могу объяснить почему, но знаю, что Станция Парк Стрит — это остановка
Толпа покачивается, шаркая, словно зомби, чтобы сойти с поезда на землю. Они слишком медлительные. Мне не нравится находиться в таком замкнутом пространстве. Вдобавок, на станции отвратительно жарко и трудно дышать.
Кайл берет меня за руку. Я позволяю ему прокладывать путь, таким образом, я могу осмотреться по сторонам на случай, если кто−то следит за нами. Они найдут нас снова. Я уверена в этом. Пока не пойму, как меня нашли в прошлый, мы уязвимы.
Когда выходим со станции на край
Декабрь. Откуда мне известна дата? Отодвигаю вопрос в сторону. Понемногу память возвращается. Мне нужно время, хотя и становится страшно, что его-то как раз и нет.
Слабый солнечный свет отражается от окон соседних зданий, практически ослепляя. Кайл и я тащимся прочь от входа в поезд и продавцов с их киосками. Слева находится
— Куда теперь? — наконец спрашивает Кайл.
Показываю на случайную дорожку:
— Куда−угодно. Давай прогуляемся.
— Как насчет «давай поговорим». Кто были эти парни там? Как ты сделала это?
Я держу его руку, поэтому тяну вперед за собой, не желая объяснять, пока другие находятся на расстоянии прослушки. Кажется, Кайл понимает, а если нет, то терпелив и выжидает время.
Как бы хотелось знать, что это было. Все еще не уверена, могу ли доверять ему, но мне нужны ответы от него настолько же сильно, насколько парень хочет их от меня.
Как только мы отходим на некоторое расстояние от многолюдных дорожек, я говорю:
— Не знаю, кем были те парни, но они явно нехорошие ребята. Это все, что я помню. Они разыскивают кого−то в КиРТе, или я разыскивала кого−то в КиРТе, а они разыскивали меня.
Кайл останавливается, но не отпускает мою руку, и я пошатываюсь.
— Эти парни пришли за тобой.
— Знаю.
— Но ты думаешь, что они пришли еще за кем−то?
Зажмуриваюсь изо всех сил, пытаясь спровоцировать еще одно воспоминание, но ничего не происходит. Это неправильно. Я чувствую, словно там, в глубине моего сознания, есть дверь, которую можно открыть. За ней можно найти все, в чем нуждаешься и когда нуждаешься. Но сейчас за дверью темнота. Воспоминания, которые иногда удается достать оттуда, смешанные и бессмысленные. Я спотыкаюсь о факты, когда−то надежно спрятанные в памяти.
— Я сказала, что не знаю. Просто чувствую — я в опасности.
И еще кто−то тоже в опасности. Кайл? Не поэтому ли он со мной, или это абсолютно не связано?
Ухватываюсь за несвязанные слова в голове. Прочитать что? Что−то в рюкзаке? Я обыскивала его недавно и не видела ни листка, ни чего−либо еще.
Лицо Кайла выражает боль. Без сомнений, я пугаю его. А почему нет? Я пугаю саму себя. Это, возможно, хорошая причина не говорить ему больше, чем уже знаю. Как очевидно и то, что ему не нужно знать, что я делала в КиРТе.
Хотя если бы он знал, то мог бы рассказать мне то, что я не помню.
Он снова начинает идти, но теперь оглядывается по сторонам, как и я.
— Тот порез… ты, должно быть, ударилась головой. Думаю, тебе нужна помощь.
Эта мысль вызывает паранойю, мускулы сжимаются от плеч и до ног. Почему я ненавижу врачей?
Мотаю головой Кайлу в ответ.
— Не стоит. Воспоминания возвращаются. Что я говорила тебе? Ну, имею в виду, прежде, чем все это произошло.
Солнце заходит за облако, и температура понижается на несколько градусов без его света. Под ногами хрустит песок, которым покрыта дорожка.
Кайл застегивает куртку повыше, как только поднимается ветер.
— Прошлой ночью ты сказала, что хочешь выбраться из кампуса на некоторое время. Если честно, ты выглядела чем−то обеспокоенной, но так, словно хотела скрыть это.
— И я ничего больше не сказала?
У него вырвался смешок:
— Нет, но я к этому привык. Ты, наверное, единственный человек, который может посоревноваться со мной в скрытности. Поэтому, когда ты настояла, что нужно прогуляться сегодня, я подумал, почему нет. Ты действительно ничего из этого не помнишь? — он останавливается напротив так близко, что наши тела соприкасаются. Его дыхание холодит мою кожу, а нижняя губа выпирает каким−то невероятно очаровательным образом.
Я поражена желанием поцеловать его. Узнать, действительно ли его губы такие же мягкие, как выглядят. Делала ли я когда−нибудь это? Не могу вспомнить. Как грустно.
Я пожевываю губу, чтобы удержать ее от совершения чего−нибудь глупого.
— Что−то произошло в туалете. Я потеряла сознание. Все, что было перед этим… — исчезло, но не хочу признаваться в этом, — неправильно… туманно.
— Звучит не очень хорошо, — Кайл морщится. — Недосказанности — их и у меня навалом.
Улыбаюсь, но внезапно ловлю взглядом несколько движущихся темных фигур. Улыбка тут же исчезает.
Я поворачиваюсь влево, поскольку сердце пронзает шипами, но эти фигуры — всего лишь случайные люди, топающие в противоположном от нас направлении. Мне это не нравится. Нужно быть более бдительной. Кайл отвлекает меня, хотя учитывая то, что я помню, это вполне нормально.
Он тоже проверяет глазами толпу или проверяет меня, наблюдающую за толпой.
— Узнаешь их?
— Нет, но давай пойдем дальше. Я здесь замерзаю.
— Ага, твои щеки полностью розовые, — он прижимает холодную руку к моему лицу. — Ниже в саду есть кофейня. Возможно, мы можем взять выпить немного кофе и успеем позавтракать?
— Звучит хорошо.
Еще минуту мы идем в тишине. Я вернулась к осмотру территории, оборачиваясь вокруг через каждые несколько шагов и проверяя наши спины, но ничего не вызывает сигнала тревоги в голове. Повсюду деловые люди в длинных черных пальто, дети в ярких толстых куртках с соответствующими шапками. Уверена, что выгляжу смешно для тех, кто смотрит на меня, но Кайл молчит.
В конце концов, моя потребность в информации берет верх:
— Южная станция была тем местом, куда мы планировали идти, или мы шли куда−то в другое место?
— Как уже говорил, я не знаю, что ты планировала. Мы вышли из поезда, а ты сказала, что вернешься, затем побежала в уборную. Остальное ты знаешь. Ну, или нет, но это все привело к этому моменту.
Сильный порыв ветра впивается в уши. Я видела шапку и варежки в рюкзаке, но не чувствую, что должна остановиться, чтобы достать их.
Моя шапка. Рюкзак. Тихонько повторяю несколько раз, в надежде, что смогу внушить это себе.
Я София. Только не могу с уверенностью сказать, кто такая София.
Мы дошли до конца
Кайл направляется к кофейне на углу, и мы срезаем направление. Там многолюдно, но, возможно, это поможет слиться с толпой.
Прежде чем появился шанс войти, он отодвигает меня в сторону.
— Что ты сделала тогда, на Южной станции, как ты уложила этих парней, это было… — оставшаяся часть комментария повисла между нами, хрупкая и холодная как воздух.
— Я не знаю, как сделала это. Это было что−то вроде инстинкта.
— Тогда ты, должно быть, хорошо натренирована. — он отодвигается в сторону, позволяя женщине, выгуливающей пушистую собаку, пройти. — Мой папа специалист по боевым искусствам. Весь смысл тренировок в том, чтобы все это стало инстинктивным.
Его глаза исследуют меня в поисках ответов, которых у меня нет.
— Серьезно, не знаю. Полагаю, я никогда не упоминала ничего, насчет этого?
— Нет. Никогда, — а в голосе слышна обида.
Интересно, что еще я не рассказывала и почему.
— Мне жаль.
Он берет меня за руку.
— Не беспокойся об этом. Уверен, у тебя были причины. Просто хотелось бы знать больше. Тогда бы я мог бы помочь.
Его слова и нервный тон не соответствуют друг другу. Существует так много причин, по которым он может быть расстроен. И ко всему прочему, я не помню его достаточно хорошо, чтобы догадаться.
— Внутрь? — я направляюсь к двери.
Нам повезло занять пару сидений, расположенных вместе у окна сразу, как только кто−то другой встает, чтобы уйти. Я предпочла бы не сидеть рядом с окном, выставляя лицо на обозрение, но либо это, либо ничего. И ничего в пролете. Мне нужно согреться.
Кайл снимает куртку, показывая на обозрение черную футболку и терморубашку с длинными рукавами поверх нее. Это футболка с надписью «Sweet Cartwheeling Jesus». Та, которая была в тот день на башне колокольни.
— Пойду возьму напитки, — говорит он. — Почему бы тебе не остаться здесь и не посторожить места?
Я так внимательно разглядываю его рубашку с нарастающей яростью из−за того, что не могу вспомнить больше, так что просто киваю в ответ. Спина его рубашки гласит «Gutterfly» с последующей связкой дат. Это футболка в стиле музыкальной группы.
Прислоняюсь спиной как можно ближе к стене, стараясь держаться подальше от окна и протираю глаза. «Gutterfly». Название не кажется незнакомым. Как лица тех парней на Южной станции; знаю, что знакома с этим больше, чем сама признаю.
Цепляясь за этот кусок информации, роюсь в темных, грязных местах в своей голове. Там что−то есть. По какой−то причине чувствую, что, чем больше кусочков смогу расставить по местам, тем легче будет разгрузить и восстановить остальные.
К тому времени, как Кайл возвращается с кофе и маффинами, я не продвинулась дальше, но появилось кое−что.
— Я люблю их, так ведь?
— Любишь что?
— Прости. Имею в виду, мне нравятся «Gutterfly». Верно?
Кайл окидывает взглядом рубашку.
— Да, многим они сейчас нравятся. Последний альбом сделал их раздражающе популярными. Ты вспомнила что−то?
— Не уверена. У них есть песня, которая звучит примерно так? — и напеваю какую−то мелодию, которая пришла в голову минуту назад.
Лицо Кайла оживляется в то время, как он снимает крышку со своего стаканчика кофе и отмахивается от пара.
— Да, это их песня. Ты помнишь какую−нибудь песню, которая была на танцах прошлым вечером?
Потягивая свой кофе, гримасничаю и добавляю больше сахара.
— Лучше спроси, помню ли я танцы прошлым вечером. И нет, не помню.
Выражение надежды спадает с лица Кайла. Теперь я чувствую себя виноватой. Мы были на танцах вместе? Нам было весело? Я хочу знать. Хочу верить, что так и было.
Пробегаюсь пальцами по краю чашки.
— Возможно, если бы ты рассказал мне больше, это могло бы помочь. Расскажи о танцах и наших занятиях.
Расскажи мне обо мне. Эту часть я так и решаюсь произнести. Хоть я и доверяю Кайлу, не имея на то причин, но отказываюсь позволить узнать о том, как много себя я потеряла.
Снова голос этой женщины. Он режет уши. Или, ладно, мой мозг, поскольку она — это воспоминание. Но в том,
Уязвимость опасна. Я должна скрывать то, что могу. Даже если Кайлу можно доверять, паранойя все еще остается.
Уже знаю. Я встретила их. Прими это, мозг.
Кажется, Кайл что−то обдумывает, задумчиво попивая кофе.
— Много чего я мог бы тебе рассказать. Возможно, будет иметь больше смысла, если
Проблема: пробелов много. И те части, что я помню, не то, чем думаю, я должна поделиться. Но верно. Я не позволю этому произойти. Слабость — это плохо. Миссия была секретом. Понятно.
— Хорошо, возвращаемся назад. Эм, танцы, — закрываю глаза, умоляя свой разум высвободить больше воспоминаний.
Наконец одно приходит с силой урагана.
**************************************************************
Девять тянет меня в уборную.
— Думаю, нам следует снова заняться макияжем.
— Ты шутишь? Мы провели последние полчаса, разукрашивая мое лицо в различные оттенки… — снова просматриваю коробочки в ее руках — Пустынный Персик, Городские Сумерки… Кто придумывал эти названия?
— Я тебя умоляю. Кого это волнует? — тянет она, хлопая своими накрашенными ресницами.
Под потолком мерцает одна из флуоресцентных ламп. Предполагалось, что обслуживание должно было исправить эту проблему прошлым вечером, как так вышло, что лампа все еще мигает? У меня начинает дёргаться глаз. Или это макияж во всем виноват?
— Ты оставишь меня завтра на неопределенное количество времени, — продолжает ныть Девять. — Тебя выбрали для ДВИЖЕНИЯ.
Девять не пытается скрыть свою зависть. Именно по этой причине ее и не выбрали. Она желает всего и сразу, из−за чего является не очень надежным товарищем. Я сказала ей это ради всего хорошего, что было между нами.
Как по мне, ДВИЖЕНИЕ — это нечто, вызывающее смешанные чувства. Живот завязывается узлом при одной только мысли об этом. Но я готова. И готовилась неделями. Мне доверились. Но все же тихонько психую, хотя и не хочу этого показывать. Показать — значит проявить слабину.
На самом деле, испытывать чувства — это и есть слабость.
Протягиваю палетки обратно.
— Я не стану пачкать себя этим. Тонны косметики на лице действуют на меня раздражающе. Даже если я просто прикоснусь к лицу, то макияж смажется. Оно мне не надо.
Девять закатывает глаза от таких слов.
— Думай об этом как о камуфляже. Множество девушек из колледжа накладывают его. Думаю, мы должны быть уверены, что ты вольешься в общество. Мы разные, Семь. Просто я хочу быть уверенной, что ты надерешь всем задницы.
Мы разные. Да, спасибо за напоминание.
Но я все же улыбаюсь. Девять и я не во всем соглашаемся, но для меня она самая близкая подруга.
— Знаю. Я тоже. Но не думаю, что моя способность наносить действительно убийственный макияж будет решающим фактором.
— Ты удивишься. Надо быть готовой ко всему, — Девять отодвигается от двери уборной, которую еще недавно заперла. — Ну, ладно. Тебе нужно хорошо выспаться.
— Думаешь?
Она открывает дверь и проходит вниз по однообразному серому коридору, размахивая бедрами, словно при этом слышит музыку, которую не слышу я. Удивленная, пытаюсь спросить, в чем же дело, когда она открывает дверь в конце коридора.
Я ахаю. Весь наш отряд, все двенадцать, заполняют женское общежитие. Голубая и фиолетовая крепированная бумага покрывает когда−то обычные голые стены и окна. Шесть кроватей отодвинуты в сторону, создавая пространство в центре. Для разнообразия, комната чувствуется теплой и оживленной.
— Сюрприз! — выкрикивают люди хором.
Прикрываю рот руками, смеясь.
— Крепированная бумага? Серьезно? Где вы достали ее? Что вы делаете?
Шесть игриво толкает Девять в плечо.
— Хороший вопрос. Где ты была? У нас не хватило времени закончить с декорациями.
Девять тычет в меня:
— Не смогла больше удерживать ее. Знаешь, подружка у нас упертая.
Показываю язык, все еще улыбаясь, дабы скрыть удивление и спрятать слезы, застилавшие глаза. Не могу поверить, что они это сделали. У нас будут большие неприятности, если Фитцпатрик узнает об этом, но мне все равно.
— Наша Семь упрямица? — Один обнимает меня рукой, даря одну из своих редких усмешек. — Никогда бы не подумал.
— Заткнись, — толкаю его в грудь.
Несмотря на усмешку, уверена, он не принимал участие в планировании праздника. На самом деле, уверена даже, что он не одобряет его. Напряжение видно по его глазам, он и не пытается его скрыть. Как лидер нашей команды, Один должен подавать пример. Но он согласится провести это вечеринку ради меня.
Стараюсь не думать о том, куда все это приведет.
— Вы все сумасшедшие, — говорю им. — Вы же знаете об этом?
— Сумасшедшие завистники, — добавляет Шесть, встряхивая волосами. — И мы будем очень скучать по тебе.
Бросаю в нее куском крепированной бумаги.
— Я не уезжаю навсегда. Если повезет, быстро справлюсь и вернусь скорее, чем ты сможешь обогнать меня в ранге.
Как самые младшие люди в нашем отряде, Шесть, Восемь и я постоянно соревнуемся, чтобы определить, кто быстрее всех сможет сравняться с остальными.
Один прочищает горло.
— Если ты быстро справишься, это будет не везением, а мастерством. Вот почему…
— Ну, хватит об этом, — прерывает Девять, увлекая меня вглубь комнаты. — Ей не нужна зажигательная речь. Ей нужна вечеринка.
Следую за ней, делая вид, что не вижу гримасу на лице Первого. Он единственный из нас, кто выполнял настоящую миссию, но она ведь не была сольной. Но была быстрой. Он ушел на три дня, улетев в Турцию с одним из CY, чтобы получить… что−то. Что−то, о чем остальных не известили.
Мы поздравили тогда Первого, но никто не устраивал вечеринку. Все ожидали, что выберут его. Ведь он лидер нашей команды, самый лучший и самый ответственный. Надеюсь, он не обижается на то внимание, что получаю я.
С этой мыслью, проносящейся в голове, смущенно улыбаюсь каждому, кто со мной разговаривает. Вечеринка внезапно перешла из приятной к довольно волнительной.
— Вхожу! — группа расходится, и врывается Три с огромным тортом. Он с размаху ставит его на мой стол, распихивая ноутбук и список вещей в дорогу при помощи локтей.
— Великая Семь, я приношу тебе хлеб насущный.
— Ох, я тебя умоляю, — Девять берет у него нож.
Я скрещиваю руки, удивление перерастает в неловкий трепет.
— Где ты достал торт?
Три подмигивает:
— У меня есть связи.
— Да что ты, — Три, с его светлыми волнистыми волосами и голубыми глазами оказался на удивление искусным мастером в убеждении пожилых женщин в округе давать ему все, о чем тот попросит.
— Давайте начнем вечеринку, — выкрикивает Шесть.
Мгновением позже она и Десять заполнили помещение танцевальной музыкой. Представить не могу, как они смогли подготовить и это. Очевидно, все свободное время, которое я потратила на подготовку к завтрашней миссии, мой отряд потратил на подготовку к сегодняшнему вечеру.
Что ж, нас обучили быть изобретательными. И, подозреваю, что придя завтра, люди подумают, что нас обучили быть слишком изобретательными. Слава Богу я уезжаю в Бостон утром и не буду испытывать неизбежного наказания.
Не могу решить: наесться торта — удовольствие поесть, которое я редко получала за свои девятнадцать лет — или потанцевать. Но каким−то образом удается и то и другое. Мы все знаем, что эта вечеринка не может длиться долго, ведь Фитцпатрик скоро вернется. Она должна быть здесь к десяти. Если услышит музыку, или кто−то предупредит ее, она будет здесь раньше. До тех пор, каждый — даже Один, Пять и Двенадцать — кажутся полны решимости наслаждаться безумием.
Наконец, Один отводит меня в сторону, прогоняя прочь с того места, где Девять и Шесть танцуют, в пустой коридор. Он закрывает дверь, и я напрягаюсь.
— Ты нервничаешь.
Почему этого никогда не бывает с ним?
— Ну, да. Это моя первая настоящая миссия. Кто бы не нервничал? Кроме тебя, бесстрашного лидера.
Его улыбка длится долю секунды. Даже не уверена, что она была настоящей.
— Я бы тоже беспокоился. Черт возьми, так и было во время моего путешествия.
— Но ты говоришь словно это обвинение. Бедная Семь, она такая слабая.
Он всегда так делает. С тех пор как стал лидером, чувствуется словно он должен присматривать за всеми, но со мной это хуже всего. Всегда со мной. Словно я еще не доросла или что−то вроде того. Но это не так. У нас у всех различные способности, но среди нас нет профанов.
Один пробегает рукой по волосам:
— Это не обвинение, и я не считаю тебя слабой. Тебя выбрали для этой миссии, потому что ты заслужила. Но могу предположить, что ты скрываешь беспокойство, и хочу, чтобы ты знала, что не должна этого делать. Никто не осудит за то, что ты нервничаешь.
Возможно, это правда, а возможно нет. Я не рискую спросить.
Один скользит пальцем по моей челюсти, и я внезапно осознаю, как близко он стоит. В дюймах от меня. Его карие глаза изучают мое лицо, и что−то наподобие озноба проходит через все мое тело.
Один имеет самые завораживающие глаза на планете. В них есть сила заставить чувствовать себя младше него и слабее. Обратиться к нему — нашему лидеру и большому брату — за защитой. Или они могут заставить чувствовать тебя самой сильной и крутой девушкой на планете.
То, как он смотрит на меня сейчас, заставляет чувствовать немного и того и другого. Но меня это не смущает.
— Я тоже переживаю за тебя, знаешь ли, — так близко, что его дыхание щекочет мой нос, когда он говорит. Это напоминает, что, хотя он и наш лидер, но в действительности, не мой брат.
Стараюсь засмеяться, но во рту пересохло, а губы не работают должным образом.
— Ты же говорил, что уверен в моем успехе.
— Я уверен, но это может быть опасно. Мы не знаем, что знают другие. Если ты будешь ранена…
Начинаю перечить:
— Не буду, — одно из самых нелепых обещаний, который никто не может сдержать, но я просто не могу подобрать других слов. Сердце бьется так, словно я только что закончила утреннюю пробежку.
Один протягивает руку и проводит пальцем по моей щеке. Прикосновение его кожи, такое легкое и незначительное, но и этого слишком много. Я задерживаю дыхание.
Забудь о миссии. Этот момент слишком опасен. Мы не должны быть здесь одни. Он не должен стоять так близко. А я не должна представлять, каково это — придвинуться еще ближе, провести своими руками по его голой груди, узнать, действительно его кожа настолько гладкая и шелковистая, как кажется со стороны. Направляли ли бы его жесткие мышцы мои руки вверх и вниз?
Тепло распространяется по всему телу, и сердце бьется сильнее.
Зачем Один делает это со мной? Это тест? Мало того, что он не подает хороший пример, так еще и подталкивает меня к нарушению одного из самых строгих правил, которые у нас есть.
Если только я неправильно его поняла. Но нет. Я умею читать лица. Тренировалась делать это и действительно не думаю, что сейчас ошибаюсь.
Затем главные двери открываются, и мы отскакиваем друг от друга. Отсюда не просматривается вход, но, должно быть, это Фитцпатрик, направляющаяся в нашу сторону. Чувство вины проскальзывает по лицу Первого, как, уверена, и на моем. Я определенно читала его неправильно.
Ох, дерьмо.
***************************************************************
Кайл машет рукой перед моим лицом, и я вздрагиваю, поскольку возвращаюсь в настоящее.
— Соф?
Кайл. Кайл. Кайл.
Сфокусируйся на Кайле с его безупречными скулами и растрёпанными обесцвеченными волосами. Кайл, с которым я ходила на некие танцы прошлым вечером. Кайл, чья близость ко мне заставляет кожу покалывать.
Но я не могу сфокусироваться на настоящем и обреченно прикрываю лоб руками. Кто такой Один? И что это за имя? Почему он называл меня Семь? Я думала, что я София.
Три. Шесть. Девять.
Что. За. Черт.
Коул. Гейб. Саммер. Джордан. Именно так. Я почти кричу от удивления. Это были лица на том фото, на которое смотрела Одри в нашей комнате. Так почему я помню их как номера?
Отодвигаю воспоминание прочь, но вместо облегчающего беспокойства, все становится хуже. Моя головная боль возвращается.
— София?
Правильно. Предполагается, что это мое имя. Об остальном побеспокоюсь позже.
Моргая, заставляю себя выйти из ступора.
— Уже здесь, прости.
Лицо Кайла выглядит забавным, в то время как он осушает чашку кофе.
— Заблудилась на тропинке воспоминаний?
— Эм, да. Думала о том времени, когда Фитцпатрик пришла и сорвала вечеринку в общежитии моей старой школы, — в руках остается половина кофе плюс большая часть маффина, и я замедляюсь, выпивая остатки. Кофе остыл, но я не против. В конце концов я достаточно согрелась.
Кайл указывает на маффин своей кофейной ложкой, как бы напоминая поесть.
— Ты упоминала об этой Фитцпатрик раньше. Она была твоим ГК (главным комендантом) или что−то вроде того?
— Да, — нет, не думаю, что это правильное определение, но и не знаю, что правильно, поэтому не хочу объяснять. Хотя, возможно, это то, что я сказала Кайлу. Возможно, это было частью прикрытия. Как бы то ни было, факт того, что я врала Кайлу, является хорошим напоминанием, почему вообще не следует много говорить.
Я вращаю чашкой по кругу и всматриваюсь в окно. Улица оживлена. Пешеходы снуют мимо, укутываясь в свои куртки, избегая зрительного контакта. На перекрестках создаются пробки, под вой клаксонов. Но ни одно лицо не беспокоит меня. Как долго я нахожусь здесь?
— Она мне не нравилась — Фитцпатрик, — говорю Кайлу. — Я называла ее Стервапатрик.
Он ухмыляется:
— Да, знаю. Ты говорила, что в старой школе было не много веселья.
— Что еще я говорила?
Я кручу чашкой так быстро, что та почти слетает со стола. Кайл ловит ее, затем кладет руку на мою руку. Я дрожу, но, возможно, лишь частично от прикосновения. Или это мандраж от кофеина.
Мне нравятся его прикосновения. Они утешают и заставляют улыбнуться. По крайней мере, пока не вспоминаю Первого (эм, Коула). Даже если это не настоящее имя. Тогда интересно, должна ли я чувствовать вину за то, что мне нравятся прикосновения Кайла. Это настолько запутано.
Кайл прикасается к каждому из пальцев одним из своих.
— Ты не говорила об этом много. Только то, что тебе не нравилось там, и ты более счастлива в КиРТе. Хотя и скучаешь по своим друзьям. О, и учеба была намного труднее в старой школе. Но мне с трудом верится, и, если это правда, то страшно представить, что было там, учитывая мою загруженность в этом семестре.
Я размышляю об этом, ожидая — надеясь — чего−то, что пробудит другое воспоминание.
Кайл останавливает свои постукивания и оборачивает пальцы вокруг моей руки. Неровные края повязки возле его большого пальца скользят по оголенной коже. Я не единственная, кто ранен.
— Что с рукой?
Он прячет большой палец под ладонью, как будто стыдится травмы.
— Ничего. Просто порезался. Прошлой ночью об окно, ты этого тоже не помнишь? Сколько ты помнишь? На самом деле. Будь честной.
Смотрю в пол. Слякоть растаяла под кроссовками и образует серовато−коричневую лужу у ног. Я чувствую себя такой же грязной, как и плитка, ведь все, что скажу после будет явной ложью. Не показывать слабость — это отличный совет, но я не в том состоянии, чтобы его использовать.
Кайл дает мне минуту, но, когда я не реагирую, то вздыхает.
— Ладно, слушай. Ты меня пугаешь. Я подумал, может… не знаю, не бери в голову. Но что бы это ни было, то, что случилось с тобой, намного хуже, чем я думал сначала. Масс Глав (Массачусетская Главная Больница) прямо вниз по улице. Я думаю…
— Нет.
— София…
Я выдергиваю свою руку из его.
— Нет.
Откуда берется мой страх, не знаю. Но некоторые вещи, даже если не могу их понять, неотъемлемая часть меня, как шрамы.
Кайл сжимает свои тонкие губы в неодобрении, и мы пристально смотрим друг другу в глаза. В конце концов, он сдается.
— Отлично. Я не могу потащить тебя туда, но это серьезно. Ты хочешь вернуться в кампус?
— Нет, — если они идут, то уже знают, что я хожу в КиРТ. Вернуться туда означало бы сдаться. Беру кусочек маффина, в то время как Кайл хмурится на меня. Кусок прилипает к горлу, и я заставляю себя проглотить его.
— Я буду в порядке. Все возвращается.
— Ты ударилась головой.
— Я немного дезориентирована.
Он встряхивает мою руку.
— То, как ты себя ведешь… вероятно, у тебя сотрясение мозга или что−то еще. Тебе нужна помощь.
Я демонстративно отворачиваюсь от него, делая то, что должна была сделать раньше, пока размышляла над его футболкой. Тут же осматриваю кофейню, оценивая баристу и клиентов на признаки угроз. Парень за соседним столиком вытаскивает лист из кармана, разворачивает его и начинает читать газету.
Прекрасно. Это более конкретно, но все же не имеет смысла. Харрис — это книга, автор, сайт или что?
Знает ли Кайл? Разумно ли спросить у него?
Он смотрит на меня или скорее изучает, пока я наблюдаю за всем остальным. Почему он не делиться большим со мной? Почему не хочет рассказать больше о себе? Или намеренно скрывает от меня?
— Есть действительно сумасшедшее предложение, — говорит он. — Но поскольку ты отказываешься показаться врачу, возможно, тебе стоит позвонить своему отцу.
Я замираю ошарашенная словами. Папа. Родители. Да, я должна иметь одного или обоих. Каждый человек имеет.
Так почему же вырисовывается абсолютная пустота? Имею в виду, да, мои воспоминания искорежены, но это же родители. Это должно быть основополагающим. Но внутри же сама концепция из родителей ощущается незнакомо. Чужеродно.
У меня нет родителей.
Я всегда смотрю вверх, не могу доверять врачам, и у меня нет родителей — вещи, в которых я уверена.
София — семь — я. Я — фрик.
Сглатываю, возвращая внимание к Кайлу.
— Я когда−нибудь говорила о своих родителях?
— Ты раньше упоминала об отце. Думаю, ты говорила, что он работает на правительство, — Кайл поднимает бровь, а я киваю так, словно знаю это.
— Ты не говорила о нем много, но он звонит тебе один раз в неделю.
Один из тех беспорядочных фактов в моих мозговых файлах, который отогнал себя прочь.
— Вечера было воскресенье. Он звонит каждое воскресенье вечером в восемь.
Четырнадцать звонков с сентября, начиная с трех минут до тридцати двух по продолжительности. Я слышу его голос в своей голове, но его лицо остается загадкой, и даже понятия не имею, о чем мы говорим во время этих звонков. Это неважно, но все же лучше, чем ничего.
Кайл смотрит с облегчением, возможно, даже с большим, чем когда я напевала мелодию Gutterfly. Надеюсь, это значит, что он пропустит то врач−больница дерьмо. Он толкает меня локтем.
— Так ты позвонишь ему?
— Да. Просто сначала хочу закончить с кофе.
На самом деле, сначала я хочу урегулировать уверенность, что у меня нет родителей, со смутным воспоминанием о разговорах с отцом каждую неделю. Это не имеет смысла, поэтому возможны лишь два варианта. Первый — человек, с которым я говорила, был не мой папа, и я солгала об этом по той же причине, по которой лгала и всем остальным. Или второй — все, в чем я уверена, это неправда.
Не уверена, какой вариант пугает меня больше. Оба кричат, что доверять Кайлу даже этот объем информации может быть ошибкой.
Я дрожу и отрываю больше от маффина, выжидая время.
— Расскажи мне про танцы.
— Нечего рассказывать, — хмурится Кайл. — Они были скучными, как и большинство танцев. Но ты выглядела потрясающе.
Я бросаю ему улыбку, а растущее недоверие мешает быть польщенной или флиртовать в ответ. В то время, как Кайл рассказывает о том, с кем мы тусили, и делится историями о людях, которых я плохо помню, я обыскиваю рюкзак на наличие телефона. Он должен быть там. Кто не носит с собой телефон?
Наконец−то нахожу. Он застрял на дне сумки под шапкой и варежками. Я также таскала с собой альбом, набор модных карандашей, бутылку с водой и несколько протеиновых батончиков. Странно. Планировала ли рисовать что−то сегодня? Я умею рисовать? Откладываю в сторону вопросы, о которых лучше поразмышлять в другой раз.
Палец зависает над экраном телефона, Кайл снова смотрит на меня. Я должна вести себя нормально. Должна скрыть свою растерянность. Но сложно больше не знать, что такое «нормально».
Иконки плывут передо мной по телефону, дразня. Что они значат? Как можно это использовать? Расслабься, напоминаю себе. Снова закрываю глаза и очищаю свой разум.
Чем меньше борюсь, тем легче становится. Как это было на Южной станции, мое тело помнит структуру и движения, даже если я сама не помню. Палец движется, скользя по экрану, и появляется список контактов. Я пролистываю его в поисках одного, под названием «папа», или «родители», или «дом».
Нет. У меня есть Кайл, Одри, Йен, Чейз и другие имена, которые я узнала из фрагментов восстановившейся памяти. Но нет ничего, что связывает меня с чем−то или с кем−то вне РТК. Нет Папы. Нет Коула, Одного, Девяти или любого другого лица, маскирующегося под номером.
Допивая свой кофе, догадываюсь проверить журнал вызовов. Я говорила с отцом — или с кем−то там — по этому телефону. Должна быть запись.
У меня уходит еще секунда, чтобы вспомнить, как открыть журнал, но я снова доверяю пальцам. Около минуты девятого был вызов.
Я смотрю на номер, ожидая — надеясь — что это вызовет хоть какие−то воспоминания. Осмелюсь ли позвонить ему перед Кайлом? Если человек на другом конце не мой папа, то должна быть причина, почему я скрыла эту информацию. И если это мой папа, испугаю ли его и заставлю ли волноваться, когда тот обнаружит, что со мной что−то не так?
— Нам нужно обсудить следующий этап, — говорит человек в ухо.
Я настраиваю телефон и смотрю на Одри, которая сидит всего в футе от меня.
— Ладно, но мне действительно нужно поработать над этим заданием по философии сегодня вечером. Я утопаю в работе.
Мужчина на другом конце провода равнодушен.
— Ты можешь выйти из комнаты?
Воспоминание длится всего секунду или две, но этого вполне достаточно. Номер, который звонил в прошлое воскресенье — это номер, на который я смотрю сейчас. Это важный номер, и разговор был важный. Но это был не мой отец. Если у меня были какие−то сомнения, то они ушли.
Это значит, что, как и в прошлые выходные, я лгала Кайлу.
Это также означает, что я должна позвонить по номеру, но вместо этого я терплю, переживая подробности, которые вернулись. Пытаясь рассортировать их по местам в шкафу, в глубине моего сознания.
Кайл машет ладонью. Ароматы кофе и сахар, нахлынули на меня.
— София?
Следы тайной беседы проносятся через память, и слова случайно соскальзывают с языка.
— Я искала кого−то. Они были в опасности, — вот о чем был разговор. Детали опущены, но многое мне удается уловить.
Кайл мгновение ничего не говорит. Его лицо пустое, с выражением любопытства, словно он напрягает все мыслительные способности, чтобы следовать за моим бессвязным бредом. На самом деле, вероятно, так и есть. Я прыгаю с одной темы на другую без всякой логики.
— Да, ты уже говорила это. Теперь уверена?
Я киваю. Часть меня хочет рассказать все Кайлу в надежде, что это что−то значит для него, но я проглатываю позыв.
Студент Х был в опасности. Я когда−нибудь найду его?
Кайл играет с ложечкой. Тишина разливается вдоль стола, словно пролитый кофе. Кофейня оживлена разговорами и топотом, но между нами звуков нет. Мы утопаем в тишине. Наконец, Кайл отпускает ложечку.
— Ты помнишь, кого или почему?
— Нет. Я знаю только то, что… — мысленно прикусываю язык. — Только что был я послана, чтобы помочь ему.
Дерьмо, слишком много информации. Кроме того, это заставляет меня звучать дико. А может так оно и есть.
Кайл резко смотрит вверх.
— Послана? Кем?
— Не знаю. Ничего из этого не имеет смысла.
— Нет, действительно, не имеет, — он сжимает мою руку.
Я уставилась на свою кожу, потому что по какой−то причине, это заставляет мозг зудеть. Я напрягаюсь, чтобы вызвать другое воспоминание, но, конечно, это не работает таким образом. В любом случае, это всего лишь рука. С какой стати его руке быть важной?
Ни в коем случае я не спрошу об этом Кайла. Он уже и так, должно быть, думает, что я сумасшедшая. Что страдаю от галлюцинаций, вызванных порезом на лбу. Еще одна вещь, в которой я не сомневаюсь, состоит в том, что
Перекладываю телефон в свободную руку. Мои ответы — некоторые из них — в этом номере. Они должны быть. Но сейчас, даже больше чем раньше, я не уверена, что должна звонить перед Кайлом.
Кладу телефон на стол и надеваю куртку.
Кайл встает вместе со мной.
— Готова идти?
— Нет, я хочу позвонить домой, но здесь слишком шумно. Хочу выйти наружу. Я вернусь.
Его рука опускается на телефон:
— Ты уверена, что это хорошая идея?
— Выйти наружу?
— Позвонить, — Кайл тянется за курткой, сбивая пустую чашку, но не обращая на это внимания. — Думал, может ты не хочешь, чтобы кто−нибудь беспокоился, знаешь? Как ты сказала: если воспоминания возвращаются к тебе, то, возможно, ты должна воздержаться от вызова. Больше сосредоточиться на них.
Его зрачки расширяются, и он приглаживает рукой волосы. Притворяюсь, что не замечаю этого нервного жеста.
— Может быть, мой отец может помочь. Разговор с тобой помогает, так что это имеет смысл.
— Да, но… — пальцы Кайла дергаются. Могу даже сказать, что он хочет схватить телефон. — Может лучше сначала выяснить больше информации, прежде чем звонить. Например, о том, кого ты искала, и нашла ли.
Нет, это не имеет смысла.
— Буквально несколько минут назад ты предлагал позвонить.
— Да, но я изменил мнение.
Застегиваю куртку.
— И я не понимаю почему.
Он потирает кроссовки.
Даже Кайлу.
Если я попала в КиРТ, чтобы найти студента, который в опасности, и плохие люди тоже разыскивали этого студента, тогда появляется причина, по которой те люди также могли отправить кого−то из своих в школу.
Кайла?
Являются ли бабочки, порхающие в животе, когда он ко мне прикасается не признаком того, что он горяч, а скорее объектом какой−то остаточного воспоминания? Знала ли я нечто большее о нем, прежде чем ударилась головой. Вот почему я потащила его прочь из школы сегодня?
Или он тот, из−за кого у меня проблемы? Он притащил меня? И сделал что−то со мной? Правда ли что−то из того, что он мне говорил?
Ох, дерьмо. Что я наделала?
Положив телефон в карман, прохожу мимо него к двери.
— София, подожди!
Он тянется к моей руке, но я уворачиваюсь. Если я уложила тех парней на Южной Станции, возможно смогу уложить и Кайла, если понадобится. Хотя, надеюсь, что нет, ведь все еще не уверена, как тогда превратилась в ниндзя.
— София!
Группа людей, входящих в кофейню, попадаются на пути, давая Кайлу шанс догнать меня. Двери закрываются за ним. Хотя я направляюсь в наименее переполненном направлении, люди создают препятствия на пути, а кирпичный тротуар — опасность из льда и слякоти.
Я могла бы обогнать Кайла, но, пожалуй, это не самая лучшая идея. У него есть ответы. Я хочу их.
Возможно, мое настоящее имя — «Нерешительность».
Мы оба спешим и уже достигли следующего перекрестка. Оживленные районы города исчезли позади, но движение вниз на этой дороге тяжелое. Впереди, вдоль улицы, расположены причудливые на вид магазины. Справа от меня жилая улица клонится вверх, обустроенная в стиле старых домов, которые ограждены железными заборами и украшены зеленью.
Бикон−Хилл — место, в котором я сейчас нахожусь. Само название района ничем не полезно, но каждое знакомое ощущение заставляет меня чувствовать себя лучше. Намного лучше, чем целое воспоминание.
Продвигаюсь вниз по улице, которая оказывается пустынной и тихой. Скрестив руки, поворачиваюсь кругом, Кайл врезается прямо в меня, ведь не может остановиться вовремя.
— Это ты сделал со мной?
Он отступает назад, вздрагивая от удара.
— Что?
— Это ты сделал со мной? — указываю на свой порез. — Накачал меня наркотиками или чем−то еще? Вот почему в моей голове все перемешано? Вот почему я упала и ударилась?
— Конечно нет! — глаза Кайла расширяются. Он снова тянется ко мне, и на этот раз я перехватываю его руку. Не знаю, что я собиралась сделать. Это тоже рефлекс, вызванный паранойей. Я развернула его кисть, удерживая в захвате. Я могла бы легко сломать ему руку. Потребовалось бы немного давления и… Кайл шипит.
— Соф, дерьмо. Прекрати. Я не знаю, что случилось. Ты была в порядке, потом пошла в уборную, и когда я нашел тебя…
Он звучит искренне, но как можно доверять кому−либо?
— Тогда почему ты не рассказал мне все?
— Что все? Не могла бы ты прекратить? Ты делаешь мне больно.
Отпускаю его и поднимаю руки в отчаянии.
— Извини. Чувствую, словно ты скрываешь что−то от меня. Я стараюсь вернуть воспоминания, а ты что−то скрываешь от меня. А затем начинаешь вести себя странно и все из−за телефона. Что я должна была подумать? Если ты не один из тех, кто сделал это со мной, тогда скажи мне то, что ты знаешь.
Думаю, я напугала его. Сейчас он убежит, а я потеряю единственную связь со своими воспоминаниями. Но Кайл стоит, и это еще более удивительно. Больше причин задуматься, почему мы были вместе этим утром. Больше причин задуматься, что ему нужно от меня.
Кайл сует руки в карманы и пинает груду слякоти.
— Я рассказал тебе все, о чем ты спросила. Что еще хочешь, чтобы я сказал?
— Мы можем начать с того, почему ты изменил мнение насчет звонка моему отцу после того, как я сказала, чем занималась в КиРТе?
— Я уже объяснил это.
— Ты лгал.
Он открывает рот, чтобы возразить, но слишком долго подбирает слова. Это неважно. Поверх его плеча я вижу вдалеке нечто более важное, чем поведение Кайла.
Человек с Южной Станции нашел меня.
Глава 5
Трибуны трясутся под топотом ног паникующих студентов. Затем один мальчик выходит из толпы и падает на пол. Зал сотрясает еще больше криков. Я напрягаюсь, чтобы увидеть за девушкой передо мной толпу, собирающуюся вокруг мальчика.
— Дэвид! Дэвид, ты меня слышишь? — кричит кто−то рядом с ним на коленях.
Другой человек убирает руки Дэвида от его лица, и я задерживаю дыхание. Сначала его кожа кажется красной — нормальная реакция на АнХлор. Но потом я вижу, что происходит на самом деле. Это не кожа покраснела. Это кровь, и она течет из его глаз и носа. Мальчик лежит на полу и не реагирует.
Я хватаюсь за перила, замерев.
— Выведите всех отсюда! — кричит один из преподавателей, а кто−то уже вызывает по телефону скорую помощь.
Позади плачущие студенты, скорее всего, не зная того, что происходит, проталкиваются к выходу, потерянные в собственном дискомфорте и отчаянно нуждающиеся в свежем воздухе.
Я тоже потеряна. Не могу двигаться, а меня только пихают и толкают, поскольку другие торопятся уйти.
Этого не должно было случиться. АнХлор должен быть безопасным. Мой план был хорош. Но тело Дэвида все еще здесь и истекает кровью, и я по−прежнему здесь, и внутри чувство, что будто бы тоже истекаю кровью.
Жизнь Х важна, гораздо важнее, чем жизни большинства людей. Я знаю это. Это рационально. Это логично. Я ЗНАЮ. Но все же, насколько это правильно или справедливо? Как я могу говорить себе, что
Иногда надо идти на компромисс с самим собой.
Я делала так раньше. Иногда я позволяла людям умереть ради блага других. Но
Этот студент невиновен. Он кто−то вроде Одри, или Кайла, или Чейза. Кто−то вроде Софии. И вовсе не должен быть компромиссом.
Х важнее, напоминаю я себе. Но думать об этом и ощущать — совсем разные вещи. Единственное, что чувствую сейчас — это боль.
Отворачиваю голову прочь от Дэвида и волочу ноги вниз с трибуны. Это слабость, и, надеюсь, что скоро все же перестану ее чувствовать. К тому времени АнХлор рассеялся. Я рада, что избавилась от улик. У меня все еще есть время. Очередная попытка найти Х в следующий раз не будет столь опасной для окружающих.
К черту эффективность. Есть более важные вещи.
Глава 6
Как и предполагалось, АнХлор рассеялся, прежде чем вещество смогли обнаружить. Инженеры и пожарники осмотрели каждый дюйм здания и сочли его безопасным. Никто не уверен в том, что вызвало такую реакцию, только я знаю, что этого больше не повторится. И потому, я ясно дала понять в своем последнем отчете, что не буду делать подобное еще раз.
С тех пор, как я провалилась в сборе информации, жду, что меня отправят назад, но до сих пор этого не произошло. Однако нужно привести свой медленный, утомительный резервный план в действие или это точно произойдет.
Дождь заливает все вокруг, пока я жду Одри у главных дверей. Предполагалось, что мы направимся на декламацию по физике, которая проходит в другой стороне кампуса. Сказать, что мы промокнем к тому времени как дойдем туда — ничего не сказать. Дожди идут непрерывно последние три дня. Кампус — это гигантская грязевая яма, и я чувствую, что никогда не выйду оттуда сухой.
— Бегу! — Одри спрыгивает с последних двух ступенек и скользит по влажному полу, останавливаясь прямо у дверей. — Мне нужно было вернуться за телефоном.
— И наверняка произошла бы трагедия, если бы его не было с тобой следующие пятьдесят минут?
Одри накидывает свой капюшон:
— Точно. Тьфу. Я сыта этим дождем по горло.
Как и все, судя по пустым дорожкам. Обычно кампус кипит во время перемены, но сегодня большинство пропустили занятия. Я бы сделала то же самое, но Одри нужно на декламацию, и я подавила в себе желание прогулять, чтобы пойти с ней.
Наши ноги тонут в нескончаемом количестве луж, и проходит всего минута, прежде чем мои джинсы промокают насквозь. Мокрые листья задевают лицо, а весь кампус воняет сыростью и плесенью. Думаю, мне, как разумному человеку, следовало взять зонтик, но с ними ходят лишь профессора. Студенты колледжа определенно не разумные существа. И с тех пор, как я стала здесь жить, приходится вливаться, поэтому я мокну под дождем вместе со всеми остальными.
Мы с Одри не говорим много, полные решимости добраться до здания физики и инженерии как можно быстрее. Когда автомобиль объезжает улицу, обрызгивая нас водой, я сдерживаю разочарование, а Одри показывает водителю средний палец. Она продолжает сверлить машину взглядом, в то время как тот двигается дальше, и пропускает ступеньку каменной лестницы.
Одри кричит, поскольку ее ноги разлетаются в разные стороны. К счастью, рядом оказались перила, и она хватает их, прежде чем скатиться вниз по всем мокрым ступенькам.
— Одри! — бегу на помощь, когда пара ближайших людей поворачивают головы в нашу сторону.
Ярко−красная, она берет себя в руки.
— Не обращайте на меня внимания. Пожалуйста.
— Ты в порядке?
— Да, отлично… Ау! — съеживаясь, она поднимает правую ногу от земли и так же быстро опускает ее. — Эм, а может и нет. Моя лодыжка. Дерьмо.
Отодвигаю мокрые волосы с лица, наблюдая, как Одри сгибает свои суставы. Мне не нравится, что она травмирована, но я не могу отрицать, что для меня это полезная возможность.
— Тебе нужно, чтобы ее осмотрели?
— Неа, нет необходимости. Просто нужно немного посидеть, — она осторожно опускает ногу на землю и пытается сделать еще один шаг. Кончается тем, что она матерится от боли в ноге.
Я прикусываю губу.
— Да, думаю, стоит сделать рентген.
Одри вздыхает, а я принимаю во внимание ее нежелание получить медицинскую помощь. — Может быть. Хотя не хочу пропускать декламацию.
— Я шла только ради тебя. И могу обучить тебя всему, что нужно. Давай.
В довольно неловком виде мы начинаем очень долгую прогулку в центр здоровья, который находится на противоположной стороне кампуса от той, куда мы направлялись. Дождь начинает идти сильнее, и к тому времени, как доходим, оба выглядим так, словно упали в бассейн.
Одри стонет, опускаясь в кресло.
Я стараюсь не показывать свою заинтересованность ее травмой. Сожалея, словно это я нанесла вред подруге, беспокоюсь, насколько ей больно. Таким образом, я смогу посмотреть, как быстро она восстановится. Очевидно, Одри убеждена, что это не страшно. Или это действительно так или она что−то скрывает, мне нужно подождать и посмотреть.
Не такая уж и большая зацепка, но было бы неплохо наконец−то исключить одного человека из списка X.
Было бы еще приятнее узнать, что Одри — это Х. Тогда миссия была бы закончена, и я смогла бы доставить ее в безопасное место.
С этой мыслью проверяю зал ожидания центра здоровья. Здесь довольно пусто, за исключением стульев по периметру и плакатов о здоровом образе жизни на стенах. Поблизости должно быть место, где персонал держит медицинские карты об учащихся.
Конечно же, когда медсестра ведет Одри в отдельную палату, то несет бумажную папку.
— Вы можете идти и вернуться в класс или куда вам нужно идти, — говорит она мне.
— Я останусь за компанию.
Медсестра моргает, смотря на меня поверх своих очков.
— Думаю, она сможет справиться со всем остальным сама.
— Ну, ладно тогда, — я машу на прощание Одри и возвращаюсь в зал ожидания. Значит, спрошу о лодыжке позже.
Прежде чем выйти на улицу, я осматриваю кабинет с камерами и никого не обнаруживаю. Это не удивительно, учитывая, что я уже знаю о безопасности КиРТа. Я спокойно открываю несколько дверей на своем пути и просовываю голову внутрь. Большинство из них либо шкафы, либо комнаты для осмотра, но один оказался офисом. Ряды картотечных шкафов расположены вдоль дальней стены. Уверена, что они заперты, но это не проблема.
Услышав голоса людей, входящих в здание, закрываю последнюю дверь и иду обратно в общежитие. Осмотрю их позже.
Одри возвращается во второй половине дня, утверждая, что лодыжка в порядке. Она только и сделала, что подвернула ее. Прикладывает к опухоли лед и затем хромает до обеда, но к тому времени, как мы выходим из столовой, она всего лишь чуть−чуть ковыляет.
— У тебя все быстро заживает, — замечаю я, пока мы идем в общежитие.
— Это не страшно. Я лишь усилила всеобщее мнение о том, какая я неуклюжая.
Йен смеется.
— Да, она когда−нибудь рассказывала историю о том, как выпала из окна?
Одри краснеет.
— Мне было пять лет. Не осуждай меня.
— Ты выпала из окна? — повторяю изумленно. — С какой высоты?
— Со спальни на втором этаже, — она морщится, как будто заново переживая тот случай. — Но эй, я приземлилась на настил своих родителей и даже ничего не сломала. Вот это талант.
Я стараюсь не смотреть так, словно оцениваю лодыжку Одри или ее историю.
— Ты упала со второго этажа и ничего не сломала?
Моя соседка либо везучая, либо мутант. Делаю еще одну заметку у себя в голове.
После того, как Одри засыпает, выскальзываю из нашей комнаты и направляюсь в оздоровительный центр. Мой новый план займет намного больше времени, и он гораздо более утомительный, чем инцидент с АнХлором, но зато никто не пострадает. Мои приоритеты сместились, и я чувствую, что этот сдвиг повлиял даже на мои чувства. Отчасти это плохо. Для меня все еще является приоритетом найти и защитить Х, но я не буду сознательно наносить вред или рисковать жизнью другого студента в процессе.
В два часа ночи вижу, что свет еще светит во многих комнатах общежития, но несколько студентов бродят вокруг кампуса. Дождь прекратился несколько часов назад, и небо прояснилось. Это небольшая частичка удачи. Если бы он не прекратился, я бы оставляла повсюду грязные следы.
Рассчитывая движения, чтобы на всякий случай избежать патруля полиции кампуса, я невидимо достигаю поликлиники. Оттуда можно быстро переопределить электронный замок и совершить несколько ловких шагов, чтобы избежать камер в прихожей. Остальное просто. Здание старое, и на внутренних дверях стоят обычные замки. Я легко оказываюсь в главном офисе.
Вытаскиваю свой крошечный фонарь из−за пояса и оглядываюсь. Для ориентирования я полагалась на туманный свет города и огни безопасности. Но здесь все — сплошная темнота. Нет окон. Благодаря дополнительным стержневым клеткам в сетчатке, я могу исключительно хорошо видеть в темноте, но даже мне нужно немного света.
Дверь в комнату отчетов открыта, и я отключаю фонарь, оказавшись внутри. Здесь есть окно, поэтому надо быть осторожней, чтобы охрана не увидела свет. На полу открываю электронный лист, куда и прикрепила копию своей базы данных. Лист недостаточно силен, чтобы управлять базой, но все же получится сделать заметки. Выяснив, кого мне лучш первым изучить, открываю верхний ящик — Авраам Каллахан — и хватаю файл.
Ударяюсь головой о шкаф. Они разыгрывают меня? Тут вся информация на бумаге. Не на «электронной бумаге» или Е−листах, а на обыкновенной бумаге из дерева. Как раздражающе архаично.
Полагаю, следовало этого ожидать от школьной картотеки, но я все же надеялась. Займет достаточно много времени, чтобы изучить все данные, которые мне необходимы из восьмисот семидесяти семи возможных файлов, но на самом деле переход между страницами листов бумаги займет еще больше времени. Честно говоря, пока я не приехала в КиРТ, то понятия не имела, сколько людей и мест все еще используют бумагу из дерева. Дома мы никогда не использовали настоящую бумагу.
Стиснув зубы, я хватаю файл под названием «Авраам, Майкл» и направляю луч фонарика внутрь. Чувствую себя немного жутко, читая медицинские файлы людей, поэтому я стараюсь не задерживаться на деталях, просто найти улики, которые нужны, чтобы двигаться дальше в моей миссии. К счастью, информация, которую я ищу, может быть обнаружена — или нет — достаточно быстро.
Все−таки, я узнаю больше о своих сокурсниках, чем хотелось бы. Сломанные кости, порванные связки, аппендицит, сахарный диабет 1 типа − это все, что мне нужно знать. Какой мальчик имеет хламидиоз и кому кажется, что он заразил его? Это то, без чего я могла бы жить.
Я здесь в течение нескольких часов. К тому времени, как кладу файл «Зодракис, Кристин» терпение уже на исходе, а солнце взойдет в ближайшее время. Травмы и заболевания некоторых людей легко исключают в них Х, но насчет других не могу быть так уверена.
Как и насчет Одри. Она лечилась от ушной инфекции на первом курсе, но о чем это говорит? Ушные инфекции вызываются бактериями. Они требуют реакции иммунной системы, которая не то же самое, что и мутирующее исцеление.
И что насчет Чейза? Есть заметка о том, как он потянул мышцу на легкой атлетике в прошлом году, но нет дальнейшей информации о том, был ли он в состоянии конкурировать оставшуюся часть сезона. Так что или это не серьезная травма, или он удивительно быстро восстанавливается.
Травмы — это ключ к открытию идентичности Х — он или она должен исцеляться от них так, как не должен ни один человек. По−прежнему информация о том, что такое исцеление означает на практике — достаточно схематична, чтобы засомневаться во многих выводах. Х также может быть хорошим обманщиком, особенно если он или она пытается держать свой статус мутанта в секрете. И серьезно, кто не хотел бы хранить такую странность в тайне?
Так что, это только начало, не более того.
Как только я запираю дверь и снова пересекаю территорию, то строю планы на дальнейшие действия. Мне нужно копнуть глубже детали, которые у нас есть о мутации Х для того, чтобы получить подсказки, перекрестную ссылку оставшегося резервуара возможностей с их номерами социального страхования, и взяться за работу, взламывая базу данных страховой компании.
Ох, и нужно начать приставать к таким людям, как Одри и Чейз для подробной информации об их историях болезни без травм.
Погрузившись в эти мысли, поднимаюсь по лестнице на свой этаж и слегка открываю дверь в гостиную. Затем останавливаюсь, пораженная звуком голоса парня. В гостиной темно, но снаружи огни отбрасывают тени вдоль пола. Я ищу ту, которая не совпадает с мебелью и определяю, что говорящий находится на другой стороне дивана.
Хотя я сомневаюсь, что другой студент дважды бы подумал обо мне бродящей вокруг в середине ночи, у меня нет хорошего оправдания, почему я сама нахожусь здесь так поздно. Я не особо горю желанием придумывать что−то. Затем происходят сразу две вещи, и они способствуют тому, что я не хочу, чтобы меня обнаружили. По голосу определяю парня — это Кайл — и слышу, что он говорит одно слово: АнХлор.
Хватка на ручке двери становится сильнее наряду с моим удивлением. С кем бы Кайл ни говорил, это должно быть по телефону, ведь я не могу слышать ответ. После паузы он добавляет:
— Не могу сказать. Глаза жутко горели, я не мог ничего видеть.
Он говорит о собрании черлидеров. Должно быть. Слишком много для того, кто не раскрыл, что это сделала я. Но как Кайл догадался? Или как тот, с кем говорит Кайл, догадался?
Немногие люди в мире в состоянии узнать АнХлор, и девятнадцатилетний студент КиРТа не должен быть одним из них. По крайней мере, если этот студент не кто−то вроде меня, и есть только одна причина, по какой человек может быть в этой школе.
Подавляя стон, добавляю еще один пункт в свой список дел: изучить Кайла.
Дерьмо. Как будто у меня недостаточно того, над чем надо работать, и словно Кайл не слишком хорош, чтобы отвлекать меня. Как будто… закрываю глаза. Как если бы я уже не знала, что Х был в опасности и вражеский агент мог быть на пути. Теперь я должна беспокоиться о том, что враг уже здесь.
Глава 7
Девять недель назад
Неважно, насколько ты умен или хорошо обучен, порой, чтобы добиться успеха, надо просто быть терпеливой.
Я ненавижу быть терпеливой. И особенно ненавижу, когда на кону чья−то жизнь.
Таинственный телефонный звонок Кайла посреди ночи изводит меня всю неделю, но я ничего не могу сделать. Несмотря на то, что я подслушала, изучение Кайла по−прежнему не мой приоритет. Я не могу идти на ненужный риск, который может привести к отчислению из КиРТа. Это наверняка повлияло бы на мою возможность найти Х.
Так что я просто жду, и чем дольше я этим занимаюсь, тем сложнее становится концентрироваться на своей первостепенной задаче, так же, как и на глупой курсовой работе, которую нужно сделать, чтобы сохранить свое прикрытие. Кайл уже вторгся в мои мысли куда больше, чем стоило допускать. Теперь он еще более беспощадный. Мой мозг под Кайл−осадой, и я хочу избавиться от него, хотя не вся вина лежит на нем.
Наконец, в пятницу после полудня мое терпение окупается. Великолепный октябрьский день выводит всех на открытый воздух. Еще лучше то, что Кайл и Чейз, его сосед, должны уехать на соревнование по легкой атлетике. У меня есть несколько драгоценных часов, прежде чем они вернутся, когда общежитие практически гарантированно будет пустым.
Я оставляю книги, обещаю Одри, что встречусь с ней через полчаса во дворе. То, что я планирую, не должно занять больше времени. Затем проскальзываю через пустынную гостиную второго этажа в мужское крыло.
Как и все межкомнатные двери в КиРТе, та, предоставляющая доступ к комнате Кайла, оснащена старомодным замком. Ее нетрудно взломать. Еще легче потому, что я украла ключ Чейза во время физики этим утром. Честно говоря, если бы я пыталась шпионить за кем−то другим, а не за Кайлом, то, наверное, уже закончила бы с этим. Большинство людей здесь абсолютно не имею понятия о безопасности. Они оставляют свои ключи, телефоны и флэшки в пределах легкой досягаемости.
Но не Кайл. Я пыталась свистнуть его телефон, чтобы встроить в него приложение шпиона, еще с того его звонка, но этого пока не удалось. Возможно, он единственный человек здесь, который словно параноик относится к своим вещам. Это само собой является причиной для беспокойства.
Я действительно не знаю, чего ожидала добиться, ведя слежку за Кайлом. Вполне вероятно, что террористы, выслеживающие Х имеют кого−то в КиРТе, кто работает на них. Но Кайл в КиРТе уже больше года. Трудно поверить, что он может быть одним из них, даже если он, или тот, с кем парень разговаривал в ту ночь, распознали АнХлор.
С другой стороны, людей можно купить, обмануть или им можно угрожать, заставляя делать всякие гнусные вещи. Вот с чего началась вся эта заваруха — мать Х либо обманули, либо купили для работы на неправильных людей. Так что, возможно, не так маловероятно, что эти люди могли таким же образом использовать студента колледжа.
Пришедшая мысль выворачивает мой желудок наизнанку. Я действительно не хочу, чтобы Кайл был втянут во все это, и не только потому, что дружу с ним. Знаю, если он замешан, мне придется многое уладить. Чувство вины в том, что одноклассники получили временные химические ожоги, и так достаточно беспокоит меня.
Конечно, если Кайл замешан, это значит, что он не так уж и невиновен, как другие. Я повторяю себе снова и снова, но это мало помогает. Не тогда, когда я начинаю думать, как весело было играть вместе с ним в видеоигры или как он помогал мне со статьями по философии, или как я иногда смотрю на его ресницы и мечтаю о его губах. Я стала слишком близка к нему, чтобы приклеить ярлык «врага». Мои тренировки всегда покрывали все это дерьмо с привязанностью, но покрывать тут другое дело.
Шум из зала внизу прерывает мои не счастливые мысли, возвращая к задаче под рукой. Поспешно, я использую ключ Чейза, чтобы открыть дверь и проскользнуть внутрь незамеченной. Как только дверь закрывается, делаю глубокий вдох.
Ошибка. Комната воняет как дезодорант, грязная прачечная и пустые обертки чипсов в мусорном ведре. Это назвали бы Токсичным Зловонием Парней Колледжа, если можно было бы дать всему имя. Хочется распахнуть окно и проветрить место, но это не моя комната, и я не могу сделать ничего, что могло бы выдать факт нахождения здесь. Со вздохом я рассматриваю это как дополнительный стимул работать быстрее.
Сама комната, как прихожая, идентична тем, которые на женской стороне общежития. Вся мебель встроена в стены: две кровати были прикрепленные двум столам, прикреплены к двум шкафам. Выяснить какой стол Кайла − просто. Чейз из Филадельфии, и он − большой фанат футбола. Не нужно быть гением, чтобы определить, что стол без лампы зелено−белых Орлов принадлежит Кайлу.
Тем более, ноутбук Кайла расположен на столе, наряду с электронным листом, который тот использует, чтобы сделать заметки в классе. Игнорируя электронный лист на мгновение, я загружаю ноутбук и извлекаю флэшку из своего кармана. Не удивительно, что Кайл использует пароль, чтобы защитить его. Хотя я и ожидала такого, все равно хмурюсь в раздражении. Учитывая эту паранойю Кайла, предполагаю, что пароль не является чем−то глупым. И займет несколько минут, чтобы применить программу взлома для входа.
В то время как программа работает, я обращаю свое внимание на другое место. Обыскиваю шкаф Кайла, смотрю под его кровать и на любое пятно, которое могло бы скрывать что−то необычное. Все, что обнаруживаю − то, что он владеет огромной коллекцией странных футболок и очевидно предпочитает боксеры − брифам. Поворачиваясь далее к его столу, я прохожу каждый ящик. Ничего, пока не пробую нижний, тот, который наконец притягивает мое внимание.
Это − страница, оторванная от альбома, и на нем нарисована я. Кайл, довольно хорош в искусстве, и я держу его в течение секунды, чувствуя странное соединение эмоций. Удивление? Смущение? Беспокойство? Немного всего этого, и возможно чего−то больше. Могло быть сто причин, почему Кайл сделал бы мой набросок, некоторые невинные, некоторые зловещие. Я не знаю, что думать, но на секунду, чувствую себя более жутко вторгаясь в его частную жизнь таким способом.
Если Кайл не виновен, то обещаю себе, что вознагражу его. Я понятия не имею, что это будет значить, но знаю, что Коул сказал бы мне: лучший способ загладить вину − делать свою работу хорошо. Защитить невинных. Остановить плохих парней.
Нужно взять себя в руки и сосредоточиться на этом. Стиснув зубы, кладу бумагу обратно, где и нашла ее.
Как бы соглашаясь с моей новой решимостью, ноутбук Кайла пищит, давая знать, что по крайней мере, я вошла. Пока мой шпионаж программного обеспечения загружается, я просматриваю жесткий диск. Так же, как и его шкаф, большая часть того, что нахожу совершенно безопасна. Кроме нескольких игр, он содержит в основном школьные занятия: классные записи, работы, практические экзамены ВТМК8 и тому подобное. А так же файлы за три семестра в КиРТе.
На самом деле, когда я начала искать его фотографии, КиРТ−ность всего этого переполняет меня. Я ожидала — надеялась — найти улики о жизни Кайла вне школы. Может быть, у него бы не было тонны фотографий о своей семье, но наверняка бы было что−то. Но нет ничего. Нет фотографий его родителей, ни любых друзей из КиРТа, ни его собаки. Нет даже ни одной фотографии всех тех мест, где, как он утверждал, он жил на протяжении многих лет. Словно, Кайла не существует вне КиРТа.
Как похоже на Софию, которая также не существует вне КиРТа. Проклятие.
Когда закрываю папку с фотографиями, то замечаю еще кое−что. Кайл аккуратен, может быть, не столько в том, как он складывает одежду или упорядочивает свои ящики, но все папки в компьютере имеют логическую надпись. Все, кроме одной. Она просто называется ‘папка’. Так что я щелкаю на нее и нахожу дополнительные файлы и вложенные папки: фотографии, заметки, АнХлор. Я открываю первый.
Видимо, некоторые исследования, которые Кайл сделал по АнХлору, вряд ли можно назвать неожиданными, учитывая, тот, подслушанный мной разговор. В то время как просматриваю информацию, не вижу, ничего, что он не смог бы обнаружить онлайн. Вооруженные силы используют… Не смертельное оружие, ограниченный класс… Сделаны… Неа, ничего из того, что он не мог бы раскрыть через обычный поиск. Тогда остаются вопросы: как же он нашел связь АнХлора с тем, что я использовала на собрании? Как узнал об этом в первую очередь, когда большинство людей, наверное, никогда и не слышали о нем?
Любая надежда, которая у меня была, оправдывающая вовлеченность Кайла в нечто зловещее, быстро падает.
Моя надежда грязно терпит крах, когда я открываю папку c фото. Внутри, я обнаруживаю еще одну подпапку со своим именем на нем и заполненную — чем еще? — моими фотографиями. Одна из них — позированое фото, которое помню, он сделал с нами несколько недель назад. Другие были сделаны, без моего ведома. Все недавние. Одна из них — полностью моя фотография; выглядит так, словно он использовал увеличение масштаба изображения, чтобы видеть то, что я печатала в своем телефоне. К счастью, это не было ничего важного, просто сообщение Одри.
Все это имеет сталкерское чувство, кроме того, что я не единственная под следствием. На некоторых из других фотографий люди, которых я знаю: там находится Чейз, как и Аланна. Там также пять других студентов: две девочки и три мальчика, которых знаю только в лицо и по записям, которые собрала на них; и еще трое, которые в некоторых моих классах. Но одна общая вещь, которую все эти люди имеют, состоит в том, что они остаются в моем длинном списке возможностей оказаться X.
Что еще более странно, у Кайла также есть папки на доктора Лонг, который является профессором по испанскому и мужчиной в опекунской униформе. Почему?
Я открываю файл с пометкой «заметки» и читаю дальше. У Кайла есть свое расписание, и под этим не имею в виду только наши классы. Он отмечает то, где мы в разное время суток, в каких не учебных мероприятиях участвуем — вроде внутриколледжных мероприятий, заданий, команд или оркестров — и более, хотя ясно, что он не очень далеко продвинулся с некоторыми людьми. Его так называемые друзья — я, Чейз и Аланна — имеют самые детализированные профили. У него также есть информация о том, откуда мы, наши семьи и все, что тот называет «необычными вещами». Для
Я боюсь увидеть, то, что он предполагает необычного обо мне, но это не играет особой роли. Главное, это то, что у меня теперь есть доказательство, что Кайл, на самом деле, является кем−то более значительным, что сам утверждает. Также Кайл ищет кого−то, и он продвинулся намного дальше в своем поиске, чем я.
Конечно, он с подозрением относится ко мне, ведь возможно даже его навыки поиска не так хороши. Или возможно подозревает обо мне то, что я подозреваю о нем. Похоже на то. Иначе зачем ему держать заметки о Докторе Лонг и опекуне? Он не может поверить, что они Х, так что верит, что те также могут быть агентами.
И что насчет Чейза, Аланны и других студентов? Как же Кайл сузил свой поиск так сильно? Что знает он, чего не знаю я?
Я протираю глаза, больше не чувствуя себя совсем уж схематичной для шпионажа за Кайлом, а скорее подавленной разочарованием вместо этого. Это хуже, чем чувство вины за шпионаж за невинным другом. Гораздо хуже. Теперь мне придется беспокоиться о том, что делать дальше.
Моя программа закончила загрузку, так что я вытаскиваю свою флэшку. В коридоре, входная дверь захлопывается, и голоса плывут в мою сторону.
— Они не могли отменить его на полчаса раньше? − говорит Чейз, и несколько других голосов присоединяются к жалобе.
Мое сердце замирает. Они вернулись? Они вернулись?? Они, твою мать, вернулись. Я так облажалась.
Запихиваю флэшку в свой карман, выключаю ноутбук Кайла и стараюсь не паниковать. Никогда не входите в компрометирующую ситуацию без плана пути эвакуации — двести−пятьдесят−три повторения.
Голоса становятся все громче. Они прямо за дверью.
— Ох, дерьмо, − говорит Чейз. — До сих пор не знаю, где я оставил ключи. Кайл, поторопись!
Под кроватями нет места; у них обоих там полно барахла. Остаются только потолочная плитка или подоконник.
Я бросаю ключи Чейза на кровать, в то время как Кайл кричит в ответ:
— Я иду, ты тупица.
Кайл, который притворяется добрым. Кайл, который, вероятно, мой враг. Игнорирую неприятность, пока добираюсь до окна. Все больше причин, по которым я не могу попасться.
Ноги уже болтаются снаружи, в то время, как ключ вставляется в замок.
Глава 8
Мужчины с Южной станции направляются по главной дороге, практически к углу, где мы и находимся. Дыхание перехватывает в горле. Я хватаю Кайла за руку и тяну вниз по улице за собой, двигаясь медленно, чтобы не привлекать лишнего внимания. Кайл оглядывается через плечо и ругается. Опустив головы, мы продолжаем отступать.
Учитывая, что воспоминания возвращаются, я больше, чем когда−либо уверена, что мне не следует доверять Кайлу, но эти люди уже видели нас вместе. Если снова увидят его, то будут знать, что вероятно я нахожусь рядом. Так что он идет со мной.
— Ты поняла, кто они? — спрашивает он.
— Неа. − Плохие — это единственная ассоциация с теми мужчинами. Плохие люди, которые хотят уничтожить Софию. То есть Меня.
— Действительно ли они − те же плохие люди, которым я верила, будучи в КиРТе, или же путаю этих парней с тем смутным врагом в моих воспоминаниях?
Понятия не имею. Никакой подсказки, кем же еще они могли бы быть, точно так же, что и не имею понятия, как они нашли меня. Все, о чем я могу думать, это то, что все плохо, и этого должно быть достаточно.
Если Кайл …? Но нет. Я была с ним все время. Когда тогда у него был шанс позвонить им?
Когда он брал нам кофе? Это возможно. Кайл определенно притворялся в КиРТе.
Но он же помог мне убежать в прошлый раз.
Или возможно на Кайле есть незаметное устройство слежения. Он мог бы даже не знать это.
Дерьмо. У меня нет времени все обдумывать. Возможно Кайл враг. Возможно он − человек, за которым меня отправили. Возможно он − не что иное, как горячий парень, с которым я пошла на танцы прошлой ночью, и у которого есть совершенно логическое объяснение того, что я нашла в его компьютере; и мы покинули кампус сегодня по абсолютно другой причине.
Вряд ли, но два из трех вариантов шепчут, что пока его нужно держать на своей стороне.
Под курткой уже начинаю потеть, и это не имеет никакого отношения к быстрым темпам, которыми мы движемся вверх по холму. Уже кажется, что слышатся шаги позади, но не могу быть уверена из−за всего отдаленного уличного шума. Солнце светит в неверном направлении для того, чтобы поставить необходимые тени, и все другие уловки, связанные с преследованиями, которые я знаю — сама не помня; когда я изучила их, стало ясно, что они требуют отражающей поверхности, которой сейчас как раз и нет. Я могу только двигаться и надеяться.
Приближается еще один перекресток. Все, что нам нужно сделать, это повернуть за угол и исчезнуть вниз по новой улице. И уже сворачиваю, чтобы сделать это, но затем звонит мой телефон. Хотя город грохочет вокруг нас, шум такой, что разрывает уши. Мы с Кайлом оба запнулись, чтобы остановиться, глупо удивившись сигналу в кармане.
Он снова звенит, и это не совпадение.
— Вот она!
Мне не надо смотреть, чтобы понять, чей это голос. Как−то, у них оказался мой номер телефона, и они использовали его, чтобы выманить меня. Какая я глупая, что не подумала о такой вещи?
Но уже нет времени проклинать собственный идиотизм. Мы с Кайлом бежим прочь, забегая за угол, уворачиваясь от деревьев, ноги шлепают по неровным кирпичам. Пока мы бежим, пытаюсь отключить телефон. В случае, если все же избавлюсь от них, то не собираюсь попасться так легко во второй раз.
Мы хорошо отстали от мужчин, и сердце, наконец стабилизируется после всплеска паники. Я смогу пробежать еще некоторое время. Я ведь хороша в беге. Для мышц, это знакомая территория. Но Кайл тот, о ком я беспокоюсь. И даже ожидала, что он отстанет, но нет − идет в ногу со мной по улице.
Ну, согласно последнему воспоминанию, он ведь в команде по легкой атлетике. Это все же имеет смысл.
— Куда? — спрашивает Кайл, глотая воздух, в то время как мы достигаем следующего перекрестка.
Я проверяю оба пути. Мы должны избавиться от них, прежде чем они вызовут подкрепление. Должен быть запасной вариант.
— Налево, — кричу, срываясь с места. Обратно к более многолюдным улицам, магазинам и ресторанам.
Мы продвигаемся мимо пешеходов и собак на поводках. Затем бросаемся через перекрестки и вокруг автофургонов, тщетно пытающихся сделать левый поворот. Впереди еще более крупный перекресток. Мимо проезжает постоянный поток машин, и группа людей стоит в ожидании переключения светофора.
— Это станция T. — замечает Кайл, пока мы прокладываем путь через толпу.
Я перевожу взгляд на рельсовые пути на той стороне улицы. Поездов нет, не то, чтобы мы бы сели на любой, даже если бы они и были. Заманчиво, но как только мы бы добрались до уровня колеи, нам бы не было куда бежать, если бы поезд не показался вовремя. Мы бы были пойманы в ловушку хуже, чем на Южной станции.
— Слишком рискованно. − Я оглядываюсь и обнаруживаю, что мужчины разделили дистанцию пополам. Направо? Налево? Или прямо? Беру Кайла за руку. Прямо. — Будь готов.
Пробегать прямо перед дорожным движением было бы самоубийством, если время не рассчитано идеально. Но я могу рассчитать. Я ведь знаю, что делать — просто доверять своим инстинктам.
— Беги! − Я дергаю Кайла, потянув на себя и резко увеличивая скорость. Если он засомневается…
Но он не делает этого. У Кайла, по−видимому, тоже хорошие инстинкты, и он держится основательно у моих пяток.
Такси сигналит, в то время как пролетает мимо, пропуская нас в нескольких дюймах. Но это неважно. Мы находимся поперек дороги, а мужчинам придется ждать, когда загорится зеленый свет.
Мы делаем то же самое еще раз, запрыгнув на тротуар на остановке Charles−MGH T. Сейчас во мне действительно течет адреналин. И я чувствую себя живой. Настолько долго, насколько двигаюсь, мое беспокойство отступает. Чувство такое превосходное, будто я была рождена для этого.
Я медлю секунду, проверяя наличие преследователей, у которых не было возможности бежать следом, и прислушиваюсь к приближению поезда, но ни один не прибывает.
— Продолжай идти.
Кайл больше не задает вопросов. Несколько человек с щетиной выглядывая из−под зимнего пальто направляются в сторону большого стеклянного здания напротив нас. Мы спешим за ними. Это должно быть больница, о которой упоминал Кайл. И идеальное место, чтобы избавиться от преследования.
Прежде чем мы проталкиваемся через вращающиеся двери, я бросаю взгляд через плечо. Мужчины бегут через перекрестки. Я выиграла нам немного времени, но не много.
Внутри, вестибюль большой, с высокими потолками. Мы мчимся мимо справочного бюро и обнаруживаем очередь к лифтам и больше дверей, ведущих обратно на улицу. Ругаясь, я тяну Кайла обратно к эскалаторам, которые были в первом ряду у дверей. Мы должны убраться из виду как можно быстрее.
Кайл следует за мной, и мы бежим вверх по лестнице, приземляясь в зале балкона повыше лобби. Я просматриваю знаки на дверях кабинетов, пытаясь угадать наилучшее направление.
— Сюда, − говорит Кайл, дергая руку. — МассГлав огромная. Нам нужно попасть в главный госпиталь.
Внизу, вращающиеся двери выпускают моих головорезов. Я отхожу от края балкона, но слишком поздно. Один из них замечает нас.
Я ухожу с Кайлом вниз по коридору.
— Ты знаешь, куда идти?
— Не совсем. Когда Микки сбила машина в прошлом году, мы приехали сюда, чтобы навестить его. Но заблудились, − Кайл делает паузу, чтобы вдохнуть, в то время как мы достигаем перекрестка. — Так в какую сторону? Ты та, кто хороша в стратегии.
Я? Это больше не удивляет меня, хотя и разум в данный момент чист.
— Сюда. Продолжай двигаться. − Когда плохие люди преследуют тебя, ты не можешь быть более блестящей в стратегии, чем в настоящий момент.
Мы пробегаем по коридору, уворачиваясь от большого количества людей. Препятствия — вот, как я называла их. Есть враги, цели и препятствия. Препятствия мешают и причиняют боль.
Ко мне сразу возвращается воспоминание — мальчик, Дэвид, который потерял сознание из−за АнХлора. Это беспокоило меня в то время, но, когда я вспоминаю сейчас, то не чувствую, что беспокоилась достаточно в тот момент. Что я чувствовала тогда, было больше возмущением. Это должен был быть ужас — удар в живот, отвращение вызывающее рвоту, что я ведь могла убить кого−то.
Что со мной не так? Что со мной было не так? Эта моя тренировка и эта миссия — чем больше возвращаются воспоминания, тем меньше я уверена, что хочу вспомнить.
Что в итоге узнала: однажды, я поверила, что жизнь Х была важнее, чем чья−либо еще, включая Дэвида или Кайла.
Плохие люди приближаются.
Они уничтожат меня.
Уничтожат ли они и Х?
Может быть, я заслуживаю того, чтобы быть уничтоженной.
Молча игнорирую эту мысль, ведь это больше, чем я могу сейчас разобрать. Что бы я ни делала, что бы ни делало Х таким чертовски уникальным, лучше, чтобы он или она, стоили боли и беспокойства. Мне нужно знать, что мои действия были важны и для благого дела.
— Что случилось с Дэвидом Коэном? − спрашиваю, пока мы поворачиваем за угол.
Кайл посылает в ответ странный взгляд, и я надеюсь, что это просто из−за неожиданности такого вопроса.
— Ты думаешь об этом сейчас? Я точно не знаю. С ним все в порядке, просто думаю, он был в больнице некоторое время. Зачем тебе?
Я пожимаю плечами.
— Мы в больнице. Случайные воспоминания возвращаются.
Кайл кивает, но, похоже, настроен скептически. И кто ты на самом деле, хочу я спросить минуту спустя. Но с теми мужчинами на хвосте, не похоже, что сейчас лучшее время, для предъявления претензий; и даже не слишком хорошее время для того, чтобы подвергать сомнению этику моего предыдущего воплощения.
— Там. − Мы добираемся до Т−образного перекрестка, и лифт открыт. Бросаясь внутрь, я с силой нажимаю на кнопку. На любую кнопку.
Кайл снова ударяет по ней.
— Давай!
Я начинаю думать, что совершила огромную тактическую ошибку, когда двери, наконец, закрываются. Кайл вздыхает с облегчением, но я нахмуриваюсь. Ехать на лифте было ошибкой; сейчас эта небольшая часть тактической информации возвращается, но немного поздно. Какие еще полезные знания я упустила?
Макбет, акт 5, сцена 3 − я читала эту пьесу, когда мне было восемь. Не понимала, но читала. Если я захочу, то смогу процитировать ее целиком. Вот сколько полезных и бесполезных знаний я несу с собой. Я могла бы прочитать что−то один раз и повторить его несколько часов, дней или лет спустя. Даже если бы я не хотела этого.
И это совсем не странно. О нет.
Что со мной? Для сравнения, идея, что я какой−то специально обученный агент на миссии, чтобы найти этого таинственного студента Х − это странно, но имеет смысл. Вроде. Вот эти другие вещи? Никакого смысла. У кого есть отличная память вроде моей? Это ведь невозможно.
Я закрываю глаза, желая, чтобы безумие ушло, а теплые пальцы смыкаются вокруг моей ладони. Они посылают импульс в сердце, и я открываю глаза.
— Ты в порядке? − спрашивает Кайл. — Еще воспоминания?
— Да, но ничего полезного. − Этот промежуток времени, хотя я бы не стала классифицировать воспоминания об АнХлоре или о странной слежке за Кайлом настолько полезными, насколько разоблачающими. В основном из вещей, о которых я не уверена, что хочу знать.
Часть меня вновь испытывает желание напасть на Кайла с вопросами, но что−то заставляет язык остановиться. Еще один учебный инстинкт, предполагаю. Кайл не понимает, что я кое−что знаю о нем. Сохранить это воспоминание для себя может быть полезно.
— Что−то должно быть лучше, чем ничего, − настаивает он.
Лифт звенит и двери открываются, помещая нас на случайный этаж. Декор в этой части здания очень разный. Вместо теплых коричневых тонов, стены белые и стерильные. И не могу не думать, что они испускают недружелюбную энергетику — вроде лаборатории. Мне вообще плевать на эту секцию.
— Ты все еще злишься на меня? − спрашивает Кайл.
Мы прижимаемся к стене в то время как техник проникает внутрь. Она толкает какую−то машину на колесах, и я жду пока она пройдет, прежде чем ответить. Ее фиолетовый халат выглядит совершенно веселым и неуместным.
Хотя я абсолютно уверена, что не должна ему доверять, все равно показываю Кайлу слабую улыбку.
— Я не сержусь. Просто разочарована, и прости, что тогда накричала на тебя. Я помню, когда ты пригласил меня на свидание. У тебя был листик в волосах. Ты знал это?
Я не знала. Не знала, пока слова не вышли из моего рта. Почему приятные воспоминания не возвращаются обратно настолько подробно, насколько неприятные? Жизнь так несправедлива.
— Он был там? − Кайл ерошит волосы, потом вроде осознает, что он делает. − Это унизительно.
— Мне понравился лист. Это был сувенир, напоминающий о совместном катании по траве. − Мозг тоже этого не помнит, не осознанно. Но вау — тело точно помнит.
— Да? Ну, мне понравилось кататься по траве вместе. − Он берет мои руки, неуверенно, как будто боится, что я снова выкручу их за спину. И потом, внезапно он стоит так близко. И становится все ближе. Моя спина достигает стены, и я рада, что она есть, поддерживая меня.
Неправильно ли это, что, в данный момент, мне плевать, если Кайл — это мой безымянный враг? Я хочу привлечь его ближе к себе. Прижать губы к его и тело к моему. Заставить себя забыть все неприятные вещи, о которых я начинаю вспоминать и создавать новые, лучшие воспоминания. Я горю в своей одежде и мне плевать на все остальное.
Его нос касается моего. Расстояние между нами сейчас меньше, чем когда−либо. И все же пока я задерживаю дыхание, оно до боли глубокое.
Затем дверь внизу зала открывается, и мои глаза открываются.
Мои губы задевают губы Кайла на долю секунды, и этого достаточно, чтобы нервы начали танцевать. Тогда инстинкт дает о себе знать. Я отталкиваю Кайла подальше и отхожу. Он же в ответ бормочет все проклятия, о которых сама думаю.
Мужчины сначала свернули не туда, но они быстро осознают свою ошибку. Я слышу их позади нас, в то время как мы приходим к новому перекрестку. Кайл тянет меня вокруг пустой каталки и открывает дверь рядом с ней. У меня есть достаточно времени, чтобы прочитать подслушанный шифр —
— Как они нашли нас? − шепчет Кайл.
— Они, должно быть, заметили, как мы вошли в лифт прежде, чем двери закрылись, и смотрели, на каком этаже он остановился.
В то время как Кайл хмурится, я осознаю, что пара людей в зале ожидания на нас смотрят. К счастью, стойка регистрации оставлена на данный момент, и большинство пациентов или членов их семей не обращают на нас никакого внимания. Пытаясь казаться нормальной, я прогуливаюсь до стойки с брошюрами и притворяюсь, что просматриваю их названия, пока продолжаю смотреть в окно.
Коридор кажется чистым, и я позволяю руке запнуться за одну из брошюр, поскольку я расслабляюсь. Они все произведены компанией под названием Прометей 3.
Это название что−то зажигает в моем мозгу как зуд, и я непреднамеренно царапаю заднюю часть шеи. Очевидно, у меня там другой порез, и также перевязанный, как и на лбу. Что я сделала с собой ранее?
Игнорируя рану, все еще болезненную, когда к ней прикасаешься, я открываю одну из брошюр.
Далее следует краткая диаграмма насоса иона калия−натрия, и множество диаграмм внедрений, взаимодействующих с ним. Оттуда, брошюра продолжает определенно информировать, как внедрение работает над кем−то страдающим от АЛЬСА.
Но не берите в голову диаграммы, которые лишают дара речи до абсурда. И не берите в голову, откуда я знаю, что диаграммы − лишают дара речи, даже при том, что у меня нет сознательной памяти об изучении чего−либо в таком роде.
Важно, то, что это зажигает другое воспоминание…
Я рывком возвращаюсь в настоящее и бросаю брошюру в слот. Этот голос в моей памяти − один из ассоциирующихся у меня с человеком, которого я называла отцом. Папа, который не мой папа. Связан ли он как−то с биотехнологиями Прометея 3? Кайл говорил, что я рассказывала ему, что тот работал на правительство.
Меня настигает приступ головокружения. На этот раз, клянусь, я буквально чувствую, как бессвязные обрывки воспоминаний в голове безуспешно пытаются собраться воедино. Хочется кричать от разочарования. Иди! Покончи с этим! Верни мне себя!
Черт побери, мозг. Кто, твою мать, такой Харрис?
Я переворачиваю брошюру и читаю каждый кусочек текста, но в них нет вообще никакого упоминания о Харрисе.
Кайл трогает меня за руку.
— Соф, мы попали внутрь.
Содрогнувшись, я бросаю взгляд туда, куда смотрит Кайл. Один из мужчин на хвосте вернулся и направляется к двери.
Бежать или драться — единственные наши варианты. Как бы я не устала от бега, боевые действия посреди тишины зала ожидания будут худшим из двух вариантов. Для побега есть лишь одна дорога.
Я наспех открываю дверь на противоположной стороне комнаты и оказываюсь в деловом конце блока. Кайл нервно оглядывается. Эти люди попытаются нас остановить. И вероятно они могут сделать это в любую секунду.
За закрытыми дверьми машины гудят, шумят и трутся со скрипом. В прихожей стоят пустые носилки, стойки для перфузии и компьютеры на тележках. Санитары в белых лабораторных халатах снуют из комнаты в комнату, и я надеюсь, что они слишком заняты, чтобы обращать на нас внимание.
— Давай, — говорю я и начинаю бежать вниз по коридору. Там должен быть еще один выход.
— Извините! — пожилая женщина выходит из комнаты напротив нас и протягивает руки, как преграду. — Вы не можете здесь находиться.
Я не сбавляю скорости.
— Простите! Мы ищем нашу сестру, — кричу ей через плечо.
— Она берет телефон, — говорит Кайл, пока мы заворачиваем за угол.
Отлично. Теперь у нас на хвосте еще и охрана больницы.
Топот ног раздается где−то позади нас. Интересно, это и есть наш хвост? Нам нужен третий вариант: спрятаться и перегруппироваться.
Один знак выхода, три лестничных пролета и восемь минут спустя я тяну Кайла в какую−то случайную комнату из пустынного коридора. Здесь темно, и наши шаги отдаются эхом на кафельном полу. Мы находимся глубоко в недрах больницы, но я не имею ни малейшего понятия, где точно.
Отгороженные участки комнаты достаточно большие, чтобы вмещать каталку, стул и монитор кровяного давления. Захлопнув занавес на одном из таковых, я забираюсь на каталку.
— Вверх, — шепчу Кайлу. — Оторви ноги от пола.
Он сидит рядом со мной, затаив дыхание.
— Это сумасшествие. Ты знаешь, где мы?
— Понятия не имею, но думаю, мы окончательно избавились от мужчин.
Кайл опускает локти на колени.
— Да. Ты все еще не знаешь, кто они?
— Ноль информации. А это все−таки важно.
Мгновение мы сидим в тишине. Кайл восстанавливает свое дыхание, а я слушаю его. Слушаю и думаю. Кайл ни разу не предложил нам пойти в полицию или к охране больницы рассказать про людей, которые гнались за мной. Разве это не странно? Логика подсказывает, что да. И то, что я нашла на компьютере было странным. Как и то, что он знал об АнХлоре.
Между тем, я — София — лгала в прошлом, несмотря на всю свою симпатию к нему. И если верить тому, что говорил Кайл, я попросила его уехать со мной сегодня, но у меня нет веских доказательств этого. Почему мы были именно на Южной станции? Как эти люди — что по каким−либо причинам, заставляет меня думать ПЛОХО — нашли меня там? Был ли, на самом деле, Кайл тем, кто предложил пойти туда, где неизвестные могли бы схватить меня? И если так, почему он со мной сейчас, если не для того, чтобы приглядывать, пока они опять не догонят?
Я потираю повязку на голове, затем передвигаю пальцы к другой, на затылке. Обе травмы свежие. Обе причиняют боль. Но одну я — или кто−то другой — забинтовала еще до потери памяти. И как я поранила шею?
Пришло время попробовать что−то новое. Мне нужно выбраться из этой больницы и выяснить, как же велась слежка.
— Мы должны разделиться.
— Что? — Кайл поднимает голову.
— Эти ребята пришли за мной, а это значит, что я подвергаю тебя опасности.
Он ругается.
— До тех пор, пока у тебя будут проблемы, я буду с тобой. Соф, ты потеряла огромные куски памяти. Я ни за что не выпущу тебя из виду.
— Я вспомнила много важных частей. − Но Кайл качает головой, не поверив в мою ложь. — Послушай, я могу сама о себе позаботиться. Помнишь, что я сделала на Южной станции?
Он смеется без особого веселья в голосе и потирает запястье.
— Трудно забыть.
Я морщусь, потому что для меня воспоминание не такое легкое, как явно для него.
— Ладно, но я та, кто хороша в стратегии. Ты сам так сказал.
Сама−то не уверена в своих словах, но это привлекает внимание Кайла. Он покусывает губу, пока изучает мое лицо.
— Играть в «захват флага» − это немного другое, тебе не кажется?
Какое отношение к этому имеет «захват флага»?
— Дело в том, что я знаю, что делаю. − Нет. — Эти ребята пришли не за тобой, так что, если мы разделимся, можно было бы отвлечь их. Ради меня.
Но что буду делать, если они решат поймать Кайла и использовать в качестве рычага против меня, я не знаю. И верю, что в целом они не заинтересованы в нем, либо потому, что он им вообще не интересен, либо потому, что он тайно работал с ними. В любом случае, если он останется со мной, есть шанс, что Кайл будет в опасности. Если нет, то есть шанс, что он будет спасен. Это «может быть» − важно, особенно если он не один из моих, немало загадочных врагов.
Но, может быть, Кайл также беспокоится о своей безопасности, ведь сам−то он не выглядит счастливым.
Достаю из кармана телефон, включаю его и ставлю вызов на вибрацию.
— Если я тебе понадоблюсь, ты сможешь связаться со мной.
— В таких вещах есть GPS, − говорит Кайл. — Они могут использовать его, чтобы найти тебя.
Я поглядываю на телефон с опаской.
— Разве им не нужен ордер, чтобы получить его от телефонной компании?
— Зависит от того, кто они. Эти парни вообще могли бы поместить какое−то приложение отслеживания на нем.
— Если у меня был телефон с собой все это время, как они могли поставить что−то на нем? − Кайл замолкает, а я продолжаю. — Через полчаса встречаемся в кафе, где мы были ранее. Если я не появлюсь, то возвращайся в кампус.
— Ты хоть помнишь, как добраться до КиРТа?
— Да, — нет. Но насколько трудной может быть обратная дорога? В одном воспоминании я видела реку Чарльз, кроме того, у меня же есть телефон. Я могу и поискать, если нужно.
Кайл проводит ладонью по моей щеке, и этот жест заставляет хотеть, раствориться на кровати рядом с ним. Он так близко, что я могла бы сосчитать каждую его ресничку, но мои веки будто наполнены свинцом. Я борюсь, чтобы держать их открытыми. Вот что запах его кожи делает со мной.
— Я сделаю это, наверное, − и произносит так, словно предпочел бы жевать стекло. — Если это то, чего ты хочешь. Но пообещай мне, что тебе действительно станет лучше?
— Обещаю, — это правда. Просто не так быстро, как я хочу.
Он колеблется, осматривая мое лицо в поисках чего−то, и понимаю, что, если и совершаю большую ошибку, то это может быть последний раз, когда я вижу его. И если он враг, это может быть последний — или единственный раз — когда я смогу поцеловать его.
Я так и делаю.
Теперь я знаю еще одну вещь, и это не имеет ничего общего с миссиями или врагами, или студентами−мутантами. Вот оно: что бы еще ни произошло со мной и Кайлом? Я не жалею об этом поцелуе.
Его губы такие же мягкие, как я себе представляла. Рука ложится на мою щеку, и она настолько горяча, что может оставить шрам от ожога. Тепло его рук разливается по моей коже, соблазняя ощущениями вялой безопасности, и в одно и то же время все же пробуждая нервные окончания. Я хочу, придвинуть его ближе, обернуть вокруг себя, как одеяло; медленный стон скользит вверх и вырывается наружу.
— Если, это было для того, чтобы убедить меня бросить тебя, ты не так хороша в стратегии, как заставила меня поверить, — Кайл тяжело дышит.
Каким−то образом мы упали на кровать, и он наполовину лежит на мне. Из−за давления его тела напротив моего становится трудно мыслить трезво. Его волосы касаются моего лица, и когда он поднимает голову, я заправляю их ему за уши.
— Это была не стратегия. Это талисман на удачу.
— В таком случае, у тебя не может быть слишком много удачи. − Затем он сам целует меня, и на этот раз, тяжелее и голоднее. Мое тело плывет под ним, и каждый его дюйм реагирует на мои движения. Если я не прогоню его в ближайшее время, точно забуду то, с чем имею дело.
Я не могу позволить себе забыть что−нибудь еще, поэтому я кладу руку на ему грудь и отталкиваю его.
— Иди.
— Соф…
— Кофейня. Полчаса. Мы сможем сделать это.
Кайл садится и запускает обе руки в свои волосы.
— Это так. Но ты уверена, что хочешь этого?
— Да.
Вздохнув, он соскальзывает с кровати. Поправляет куртку и возится со своей застежкой−молнией. Тянет время. Наконец, придерживая рукой занавес, он снова поворачивается ко мне.
— Есть что−то, что ты скрываешь от меня, не так ли?
Конечно есть. И это настолько очевидно, что мне хочется посмеяться над тем, почему он не поднял этот вопрос ранее. Но я этого не делаю.
— Так же, как и есть что−то, что ты сам скрываешь от меня.
Слова звучат как обвинение, видимо потому, что так и есть, хотя я вовсе не хотела придать им такое значение. Эмоции сменяют друг друга на его лице. Боль, страх. Мои слова что−то значат для него, но я не совсем понимаю что.
Затем момент уязвимости исчезает. Кайл сглатывает.
— Удачи. Мне лучше увидеться с тобой позже.
С этими словами он исчезает за занавесом. Небольшой укол боли пронзает меня в грудь. Оборачивая руки вокруг манжет куртки, я сосредотачиваюсь на шагах по коридору. Десять. Двадцать. Тридцать. В конце концов, я больше не слышу их. Теперь я одна.
Эта мысль заставляет челюсти сжаться. Может, я точно не уверена, кто или что я, но могу сказать наверняка: София−Семь−я умная, сильная и на миссии. Никаких слез на миссиях. Если только это не уловка для пользы делу.
Женский голос у меня в голове утих на неопределенный срок, но я почти уверена, что она еще вернется.
Я считаю секунды, давая Кайлу добрых пять минут преимущества. Затем соскальзываю с кровати, надеваю рюкзак и двигаюсь в обратном от пути Кайла направлении.
Как только я начинаю двигаться, то сразу чувствую себя лучше. Все под контролем. В темных, пустынных коридорах легко услышать, если кто−то появится рядом, так что я не беспокоюсь о том, что мужчины застанут меня врасплох. И так как мне не нужно концентрироваться на них, я мысленно выискиваю в своем мозгу больше воспоминаний. К сожалению, комната в глубине моего сознания неизменно остается непробиваемой.
Сдаваясь, я собираю в кучу вернувшиеся воспоминания и пробую распределить их в хронологическом порядке. Некоторые явно старые. В них я чувствую себя молодой, и лицам моих друзей — Один, Девять и другим — не более пяти или шести лет. В других они выросли, но все еще не такие взрослые, как в настоящий момент.
Затем есть воспоминания о КиРТе, болтовня с Кайлом, проделывание домашней работы с Одри, скукота на уроках. Я переигрываю их все, ведь даже те, которые кажутся незначительными, могли бы скрывать подсказки о том, как и почему я оказалась на Южной станции этим утром. Но независимо от того, сколько раз я распределяю кусочки, пазл остается со значительными недостающими кусками.
Разбитая и потная под курткой, я, наконец, пробегаю пустой коридор. Еще раз: я должна быть внимательной, именно тогда у меня получиться возобновить недостающие воспоминания. В то время, как я проверяю все углы, меня осеняет: сейчас я еще более расслаблена чем, когда была с Кайлом. Я скучаю по его компании, но так чувствую себя более безопасно.
Часть меня надеется, что преследователи действительно найдут меня, и я смогу сразиться с ними снова. Я убеждена, что если доверюсь инстинктам, то смогу с ними справиться. И тогда, возможно, даже смогу добыть важную информацию.
Естественно, я следую за знаками и выхожу из больницы. Мой телефон, спрятанный во внутреннем кармане куртки, не звонил; надеюсь, это значит, что с Кайлом все хорошо и он на пути в кафе. Я должна спуститься на первый этаж и сделать то же самое.
Набрав полные легкие холодного, заполненного выхлопом воздуха, я оглядываюсь. Лестница находится с правой стороны. Я начинаю идти к ней, задаваясь вопросом: может было бы лучше остаться подольше в теплоте? Но в больнице я ощущала клаустрофобию. Здесь, на холоде, мое тело словно раскрывается.
Я оборачиваю пальцы вокруг телефона, раздумывая, стоит ли отправлять SMS Кайлу, когда внедорожник поворачивает из−за угла. Хотя у автомобиля достаточно места, чтобы объехать меня, он останавливается. Я не узнаю водителя, но понимаю, что это не есть хорошо.
Не останавливаясь, я позволяю своему подсознанию перехватить контроль и бегу ко входу в больницу. Автомобильная дверь хлопает позади. Кто−то вопит мое имя — София.
Похоже, подкрепление наконец−то прибыло.
Глава 9
Я двигаюсь к Одри и Йен, подавая рукой придуманные мной сигналы, и мы замираем в зарослях рододендронов (цветок, преимущественно весенний) и неопрятных кленов не выше моей талии. Недалеко впереди земля поднимается вверх к одному из двух деревянных мостов, которые пересекают ручей в центре кампуса КиРТа. Весной ручей должен наводняться, но сейчас почва сухая.
Это хорошо, ведь таким образом нам удается незамеченными пробраться как можно ближе к мосту.
Мальчик и девочка из команды Мертвых Философов прислоняются к ограде, обсуждая свой экзамен по истории. Неожиданно для них четыре члена Красных Всадников — команда названа в честь талисмана школы — приближаются. Наша группа — Приятные Ожидания — ждет их приближения.
Турнир Падших в самом разгаре, и ежегодная игра «Захват Флага» — любимое событие практически всех участников. Этот факт забавляет меня. Там, откуда я родом, такие игры имеют гораздо более серьезные ставки, нежели чем набор очков. Я играла в различные ее варианты с пяти лет и даже тогда знала, что это гораздо больше, чем игра.
Это была, в прямом смысле слова, моя жизнь.
Все равно меня больше не удивляют причуды — простите, традиции — КиРТа или насколько серьезно народ воспринимает их. Будь то ежегодная пробежка обнаженных парней из старшего класса по кампусу, подпольные и неофициальные клубы или любимые школой игры. У КиРТа есть своя собственная культура. Я могла бы сказать, что игры − это глупо, но в последнее время я начинаю понимать смысл этих соревнований.
Хотя потеющие полуголые парни и распитие алкоголя все равно не мое.
Йен смотрит на меня с явно растущим нетерпением, так что я поднимаю голову вверх в поисках признаков приближающейся группы. Каждая из тридцати команд по пятнадцать человек записана на игры. Для сегодняшнего раунда были подобраны четыре команды. У каждой есть сокровище, которое нужно спрятать и защищать. Каждый член команды отмечен флагом, привязанным вокруг талии. Наша команда носит синий цвет флага. Каждое захваченное сокровище прибавляет некоторое количество очков команде. Каждый захваченный флаг тоже учитывается, игрок, потерявший оба своих флага, выходит из игры.
Думаю, никто не объяснял участникам, как трудно маскироваться должным образом, когда ты носишь яркие цветные флаги.
Я качаю Йен головой и пристраиваюсь сзади. Она хмурится, покачиваясь на пятках. Стратегия Йен, о которой мне рассказали, одна и та же каждый семестр — ворваться во вражескую территорию и попытаться устранить как можно больше противников, воруя их флаги. Моя стратегия несколько сложнее. Должно быть, она звучала так, словно я хорошо разбиралась в подобного рода игрищах, ведь команда сразу решила, что это и будет наш план.
На самом деле так оно и было. Не то, чтобы намеревалась повсюду разбрасывать свой опыт. Это противоречит всей этой штуке−со−вливанием−в−среду. Я никогда не думала, что люди будут считать меня гением за предложенную стратегию, которую я использовала, когда мне было десять. Сейчас мне кажется глупым то, что я когда−то считала своего рода достижением. Но, видимо, другие так не считают.
В будущем, я должна быть более осторожной в подобного рода вещах. Ведь до сих пор иногда забываю, что вещи, которые я знаю, или навыки, которые мне легко даются, выделяют меня из толпы. Мне приходится нарочно замедляться или неумело обращаться с мячом во время футбола в стенах колледжа, а моя идеальная память легко справляется с физикой и историей. Кроме того, мои способности видеть логические структуры и делать вычисления в голове значат, что у меня занимает больше времени выписать решение математической задачи, чем найти ответ. Единственный класс, который меня напрягает − это философия. Хотя читаю я быстро и помню детали, выбирать такие вещи, вроде социального комментария в Кандиде («Кандид, или Оптимизм» — наиболее часто публикуемое и читаемое произведение Вольтера) у меня не получается.
Я меняю позицию, отталкивая последний цепляющийся лист дерева от своего лица. Шепчущиеся голоса прорезают тишину, и трое из нас поворачиваются друг к другу, улыбаясь. Наконец, голоса обретают форму. Четыре человека пробираются сквозь большую часть бесплодных деревьев.
Мост — хорошее узкое место для обороны, но он вместит только двоих. А Красных всадников четверо. Все, что нам нужно, это чтобы один или двое Всадников перешли на нашу сторону ручья. Йен меняет позицию, готовясь бежать. После меня, она самая быстрая девушка в нашей команде, поэтому из нее получится отличная приманка.
Защитник моста у девушек направляется вниз, в то время как кто-то срывает второй флаг, но она берет один из красных флагов с собой. На секунду оставшиеся пять игроков выглядят как танцующая масса конечностей, затем два Красных Всадника вырываются на свободу.
Я даю сигнал Одри и Йен, и мы врываемся через подлесок, взбираясь на вершину оврага. Другие команды уже бегают друг за другом, создавая идеальное открытое пространство вдоль бокового тренажерного зала, где Мертвые Философы спрятали свой приз — также известный как бутылка с водой с надписью: «Мертвые Философы» на малярном скотче.
− Туда, вперед! — кто-то кричит в нашу сторону. Нас заметили, и хаос вырывается на свободу.
Я переигрываю одного из Красных Всадников и вырываю бутылку из-под его пальцев. Второй защитник бросается на меня, и я бросаю бутылку Йен, в то время как бегу.
Одри, подкрадываясь сзади, пробегает через мост. Нам еще нужно доставить бутылку нашему капитану команды Аланне, которая сидит во время игры с простудой, и засвидетельствовать ее студенческим советом старшекурсников, которые действуют в качестве официальных судей. И тогда нужно надеяться, что мой оборонительный отряд, а также вторая и третья атакующие команды сделали свои части, но я ничего не могу с этим поделать. Даже осуществление самых проверенных планов зависит от простых людей.
Йен позволяет себе крикнуть, в то время как мы пробегаем через мост и начинаем двигаться по тропинке к общаге, которая служит в качестве домашней базы.
− Сейчас! − кричу ей, и та передает бутылку с водой Одри, которая прячет ее под блузку.
Выйдя из рощи в пасмурный свет, я осматриваю площадь. Главная база находится прямо впереди, но попасть туда будет непросто. Кайл и старшеклассница − капитаны Мертвых Философов, расставили несколько человек в общежитии по периметру. Единственный способ для Одри пройти мимо — я и Йен должны привлечь их внимание.
− Расходимся, − говорю, надеясь, что они помнят план.
Я поворачиваю направо, набирая дополнительный прилив скорости, Йен на моей стороне, словно защищает мои флаги. Вместе, мы отводим вражескую команду настолько далеко от Одри насколько можем в то время как она стремится к Аланне, которая пьет чай и беседует с капитанами других команд и подбадривает нас.
Кайл кричит:
− Беги за Одри! Мы поймаем их.
Оборачиваясь, я вижу, что Кайл и еще один парень надвигаются на нас. Блин. Мы с Йен срываемся в разные стороны. Одри, понимая, что наша уловка прошла не так, как планировалось, бросается бежать назад.
К счастью, некоторые члены четвертой команды тоже бегут в эту сторону, преследуемые большим количеством Красных Всадников. Двор общежития вспыхивает разноцветной путаницей, поскольку взлетают зеленый, красный, синий и желтый флаги. Вопль проходит сквозь толпу, и я вижу еще одного из нашей команды, бегущего с призовой бутылкой воды.
− Вы, черт возьми, издеваетесь надо мной? − кричит Кайл. — У них два приза?
Я усмехаюсь, провоцируя его, и он начинает бежать быстрее. Никто, кажется, не знает, у кого конкретно из нас эта бутылка, пока Одри не падает с ней в безопасной зоне.
− Эрнандес, ты — покойница! — Кайл хватается за мой флаг, а ногой задевает меня за лодыжку.
Мы оба в конечном итоге падаем вниз, обрушиваясь на холодную траву. Кайл падает прямиком на меня, выбивая весь воздух из легких. Он находится слишком близко. Его локоть впивается в мою спину, а ноги прижаты к моим. Его лицо в дюймах от моего. Несмотря на октябрьский холод и то, что он бегал, я чувствую запах его кожи. Это ощущение творит что−то странное с моими внутренностями.
Кажется, Кайл тоже это замечает. Румянец распространяется по его лицу, а наши глаза встречаются. Затем он приходит в себя и хватает один из моих флагов прежде, чем я реагирую.
− Черт тебя дери! − я смеюсь, чтобы скрыть легкую дрожь в голосе.
Теперь и он ухмыляется.
− Ох, заткнись. Твоя команда перехватила два приза, а у нас еще есть десять минут до конца. Я должен перехватить и другой твой флаг.
− Ни за что, − я бросаюсь вперед, когда Кайл начинает вставать, и хватаю его за лодыжки. Он падает вниз, приземляясь на колени. Как можно быстрее я ползком двигаюсь по траве и тянусь за ближайшим флагом, но Кайл откатывается в сторону.
Он сдувает волосы с лица.
— И это благодарность за то, что я помогаю тебе со статьей по Кандиде? − он бросается к моему последнему флагу. На этот раз я откатываюсь, и это заканчивается тем, что он чмокает меня в зад.
− Все, хватит, вы двое, − кричит Аланна, смеясь над нами. — Уединитесь уже!
Я поднимаюсь на колени. Сквозь занавес волос вижу, что лицо Кайла покраснело. Это заставляет меня смеяться, и я направляюсь к границе площади.
Отодвигая потные волосы со лба, я сажусь на ступеньки общаги, наблюдая за тем, как дальше разворачивается игра. Кайл тихо плюхается рядом со мной. Его колено касается моего, и я стараюсь не смотреть на то место, где соприкасаются наши джинсы. Вместо этого, засовываю руки в рукава толстовки, чтобы согреться. Я хочу пошутить насчет нашего катания по траве, но язык не поворачивается.
Кайл прочищает горло, кровь медленно отливает с его щек.
− Не могу поверить, что у вас два приза. Чейз сказал, что ты единолично придумала всю эту сложную стратегию.
Я сжала манжеты толстовки в кулак.
− Вряд ли этот план можно назвать единоличным или сложным. Просто раньше я играла с некоторыми действительно умными людьми, — учитывая то, что я знаю о Кайле сейчас — и то, что он может подозревать обо мне — я не могу достаточно преуменьшить свои навыки.
Он толкает меня локтем, и я покачиваюсь на месте, а затем отвечаю ему тем же.
— Поаккуратнее, парень.
− Я? Ты пыталась стянуть с меня джинсы.
Не обращая внимания на еще один толчок, я бью его по руке.
− Что? Неправда. Это ты ухватил меня за задницу.
− Я не хватал тебя за задницу, − но румянец выдает его ложь.
− Ты можешь схватить меня за задницу, ведь моя команда надрала задницу твоей.
Кайл прячет голову в руках.
− Да, похоже на то. Я преклоняюсь пред твоими способностями, но я не хватал тебя за задницу.
− Как скажешь, − я поднимаю взгляд к слабому солнечному свету, борющемуся с облаками. У меня было много бесед с Кайлом с того дня, как мы столкнулись друг с другом на колокольне, но в этой есть нечто сюрреалистическое.
Может быть, это все эндорфины, циркулирующие в моем теле из-за игры. Или, может быть, это что-то другое — негласное признание того, что что-то меняется между нами.
Первая реакция на обнаруженную мной слежку, проводимую Кайлом, была сообщить о нем, выполнить распоряжение и смирится с этим. Но я этого не сделала. Меня учили действовать независимо от обстоятельств. Но я сохраняю за собой право на собственные решения, и мое решение — позволить Кайлу остаться. Если он тоже ищет Х, что очень вероятно, то наверняка смог продвинуться дальше, чем я. Я поставила шпионскую программу на его компьютер. Почему бы не воспользоваться ей для отслеживания его передвижений? Пока Кайл не знает, что я слежу за ним, он может быть полезен.
То, что я позволяю ему остаться, значит, что мне пока не придется делать ничего неприятного, ну, это просто бонус. Или так я успокаиваю себя. Но я почти уверена, что это разумный план, и мои чувства не имеют ничего общего с ним.
Может быть так, что разумный план, которому я следую, значит, что мне не нужно причинять боль Кайлу?
− Итак, − Кайл подталкивает меня ногой. − Поскольку я любезно уступил твоим превосходным навыкам стратегии, не окажешь ли ты ответную любезность уступить в кое-чем другом?
− Смотря, о чем речь.
Он возится с молнией на куртке.
— Ну, я просто подумал, не хотела бы ты сходить куда-нибудь. Я имею в виду ужин, или кино, или что-то менее отстойное.
− Свидание?
− Точно.
Я чувствую, как воздух снова меняется, и это не из-за давления, а из-за возбуждения. Словно прямо вокруг нас штурмуют здание. Все изобилует электричеством — волнующе и опасно. Я с подозрением отношусь к Кайлу, но меня тянет к нему. Настороженно, но легкомысленно. Часть меня ликует, потому что, возможно, я нравлюсь Кайлу. Но остальная часть − более разумная − ненавидит себя за это. Ведь приблизиться к Кайлу − идеальная стратегия, если он враг, пришедший за Х.
Но зачем тогда он мне открывается? Если только это тоже не его стратегия.
Не хочу, чтобы это была стратегия кого-либо из нас, но у меня нет выбора, кроме как относиться к нему так. Эмоции отстой.
Внешне я не могу скрыть своей реакции. Я дошла до того, что закусываю губу, чтобы держать себя в руках, чувствуя, что скоро взорвусь. Все это время Кайл смотрит на меня, словно его может стошнить.
Я сжимаю руки несколько раз, пытаясь снять напряжение.
− Да, я могу сделать это для тебя.
Его плечи расслабляются, и он толкает меня локтем еще раз.
− Очень благородно с твоей стороны!
− Эй, не делай так, если ты действительно хочешь, чтобы я пошла с тобой… − я толкаю его локтем в ответ.
Кайл заводит разговор о наших предстоящих тестах по физике. Думаю, он хочет сменить тему. Это прекрасно, ведь мысли о предстоящем свидании способствуют моей головной боли.
− Эй, София! − Аланна машет с края поля. − Твой телефон вибрировал.
Тут же подпрыгиваю и направляюсь к ней. Я не хотела нести телефон на игру, и забыла, что Аланна присматривала за ним.
− Спасибо, − говорю в ответ, затем хмуро смотрю на него.
«Твоя тетя Кейт ждет в административном здании»
У меня нет тети. Это не было частью моего прикрытия.
− Я не знал, что у тебя неподалеку есть тетя, − говорит Кайл, читая через мое плечо. Я сама не знала.
− Да, есть. Но я не ожидала, что она появится сегодня.
− Она всегда пишет о себе в третьем лице?
Я съеживаюсь.
— Она странная. Думаю, мне лучше встретиться с ней. Позже.
Я пытаюсь собраться с мыслями, пока иду в сторону здания администрации. Первое имя Фитцпатрик − Кэтлин. Дерьмо. Фитцпатрик здесь. Это не есть хорошо.
Она ждет меня возле подъезда, и так чертовски неправильно видеть у здания с домашним классическим обрамлением. Еще более непривычно видеть ее в гражданской одежде. В моей голове Фитцпатрик не носит джинсы, или яркие синие ветровки, или золотые украшения. Фитцпатрик будто родилась в камуфляже.
− Давай прогуляемся, − говорит она своим ворчливым голосом.
Я почти протестую, ведь часть меня застряла в роли Софии. В ее колледже, в ее одежде, она согласилась пойти на свидание с парнем, который ей нравится. Но я отбрасываю мелочи и возвращаюсь полностью в себя. Это доставляет неудобства.
− Ты понимаешь, почему я здесь? − спрашивает она после того, как мы покидаем подъездную дорожку. На самом деле, это не вопрос, но я воздерживаюсь от того, чтобы ответить так, как хочу.
− Мы не довольны твоим докладом о попытке с АнХлором.
Я запихиваю руки в рукава, отказываясь верить, что это единственная причина ее визита. Во-первых, это было несколько недель назад. Во-вторых, Фитцпатрик ни за что бы не приехала сюда с неожиданным визитом просто из-за этого. Но я подыгрываю.
− Никто не сообщил мне, что один процент населения испытывает тяжелые аллергические реакции на АнХлор.
− Потому что это не имеет значения. Тебе следовало бы игнорировать то, что отвлекает от задания. Почему ты этого не сделала?
Я сжимаю челюсти. Потому что не смогла. Потому что была в шоке. Но это не то, что Фитцпатрик хочет услышать, даже если это правда. На самом деле, я почти уверена, что в первую очередь Фитцпатрик плевать на все мои отговорки. Уж точно не больше, чем ей плевать на то, что Дэвид Коэн пережил день, несмотря на то, что я сделала с ним.
− Ты — ошибка, − это предложение она произносила много раз, и ее рот начинает двигаться, чтобы добавить мое настоящее имя в конце заявления, как она обычно делает, но она останавливает себя. Фитцпатрик не ошибается. Она не назовет мое имя публично.
− Я предупреждала всех, что ты разочаруешь их, и была права.
Разжать челюсть требует усилий.
− Так вот зачем вы проделали весь этот путь? Чтобы сказать мне это?
Фитцпатрик опускает взгляд в своих солнечных очках на меня.
− Нет. Я проделала весь этот путь, чтобы убедиться, что ты поняла степень моего недовольства. Твой промах влияет не только на тебя, но и на твой отряд и на меня. Используй оставшийся АнХлор, вычисли личность Х и убирайся отсюда.
− Как уже отмечала в своих докладах, я работаю над другим планом, менее рискованным.
Фитцпатрик резко останавливается. Кровь приливает к ушам, и я клянусь, что это так же громко, как и дорожное движение.
− Менее рискованно для кого? Если ты пользуешься АнХлором правильно, он не представляет никакой опасности.
− Очевидно, это не правда, и теперь, когда я уже использовала АнХлор один раз, еще одна попытка подняла бы слишком много вопросов. Я смогу найти Х при помощи других средств, не причиняя никому боли.
На мгновение, я обдумываю сказать ей о том, что я вроде бы раскрыла здесь вражеского агента и, что снова использовать АнХлор по этой же причине слишком рискованно. Но пока не смогу подтвердить свои подозрения, желательно вескими доказательствами с компьютера Кайла, я оставлю их при себе.
Фитцпатрик злорадствует. Она единственный человек, который может сделать это, и оно не будет выглядеть комичным. В такие моменты мне хочется ударить ее.
− Кто-то еще пострадал? − повторяет мои слова с тошнотворно сладким издевательством.
− Ты слаба, но не забивай свою маленькую головку тем, что люди страдают. Ты снаружи уже месяц. Осознаешь это? − она наклоняется ближе, и ее дыхание с запахом кофе обрушивается на меня.
− Ты будешь делать все, что нужно, и не беспокоиться о своей совести. Ты пробыла здесь слишком долго, чтобы запомнить это задание. Когда все закончится, мы вычистим все мерзкие подробности из твоей памяти, я обещаю. Так что делай свою работу и перестань меня позорить.
У меня пересыхает во рту.
− Что?
− Это ПРОЦЕДУРА для таких агентов, как ты, которые были на поле слишком долго, и их программа повредилась. Не делай вид, что удивлена.
− Моя программа не повреждена, − я понижаю голос, когда мимо проходит группа людей, но сама не до конца верю своим словам. Разве не было у меня мыслей о Кайле? Противоречивые эмоции − это плохо. Любить врага − это плохо.
Но все же, стереть мои воспоминания о Софии − это ужасно. Я увидела, узнала и испытала столько всего с момента прихода в КиРТ. И не могу потерять это. Я не потеряю это.
− Я не повреждена, − повторяю снова. − Просто пытаюсь мыслить логически об использовании наилучшей стратегии в тех или иных обстоятельствах. Позвольте мне доказать это.
Фитцпатрик смотрит на меня невыразительным взглядом. Я ни волную ее, ни впечатляю, но помимо этого, не могу сказать, о чем она думает. Она такая же каменистая снаружи, как и внутри. Затем она лезет в карман и вытаскивает флешку.
− У тебя нет выбора кроме как доказать свои слова. Это вторая причина, по которой я здесь; таким образом, я могу передать твое новое задание лично. Возьми это.
Я кручу флешку в руке.
− Что я должна сделать?
− Это быстрый слайд-проект. Предполагается, что, прямо сейчас, ты − наш лучший агент в Бостоне. Либо докажи, что у тебя все еще есть нервы, чтобы сделать свою работу, или мы заменим тебя в КиРТе. Вся интересующая тебя информация на флешке. Ясно?
Я киваю, ведь чувствую себя слишком плохо, чтобы говорить четко, и засовываю флешку в карман.
− Кстати, − добавляет Фитцпатрик. − Я не верю, что ты осуществишь это задание успешно, но некоторым людям, похоже, ты нравишься. Я это к тому, что тебе лучше все исправить, ведь это твой последний шанс быть с ними.
Затем она оборачивается и исчезает в толпе.
Сучка. Мои руки сворачиваются в кулаки, но я ничего не могу сделать. Флешка в моей руке словно весит как свинец.
Глава 10
От того места, где мы сходим с эскалатора, в нескольких минутах ходьбы находится отдел парадной одежды. Я стараюсь не выглядеть, словно пялюсь на одежду на витрине, но определенно так и есть. Торговый центр ближайший к дому в Пенсильвании настолько мал, что у него только один этаж. Кроме того, он всего в часе езды. Мое число поездок было ограничено. Не говоря уже о том, что за мной тщательно наблюдают.
− Ты самый предприимчивый человек, которого я когда-либо встречала, − говорит Одри, останавливаясь у блестящего прохода. − Не могу поверить, что у тебя нет платья.
Я жую губу, осматривая множество стендов с платьями. Как ни странно, это меня восхищает. Веселье! Изящество! Цвета! Оборки! Когда я стала похожа на девушку? Девять умерла бы от смеха. Я даже экспериментировала с этим дурацким макияжем.
Я приспособилась. Все не так плохо, как могло бы быть. Я провожу рукой по пышной юбке.
− Раньше мне не надо было идти куда-то, где понадобилось бы что-то официальное.
Хотя я все еще надеюсь, что до зимы выполню свое задание, как сказала Одри. Мне просто прежде никогда не приходилось готовиться к танцам.
Даже не уверена, зачем я согласилась пойти. То, что Кайл пригласил меня изменило все и не меняло ничего одновременно. Мы пообедали, но все осталось по-прежнему. Кроме его поцелуев, конечно. Эта часть определенно другая. И приятная. Очень приятная.
Хотя не такая приятная, как могла бы быть, ведь каждый раз, когда я прикасаюсь к Кайлу, мне интересно, кого я по-настоящему касаюсь. И еще интересно, если в следующий раз, когда наши тела соприкоснутся, будет ли это чувствоваться также хорошо. Вдруг однажды мне понадобится обменять нежные прикосновения к его коже на удары.
Потом еще этот танец. Где-то посреди недельного безумия, я предположила, что должна пойти на официальные танцы в честь конца семестра с Кайлом. Я знаю лишь, что мужские и женские команды по легкой атлетике совместно организовывают их, а значит Кайл будет там, и он ждет, что я буду его сопровождать. До них еще много недель, так долго. Если я еще буду встречаться с Кайлом, что это будет значить для нас и моей миссии?
У меня нет ответа на этот вопрос, так что, когда Одри предложила купить платье, проще всего было просто сказать «да». В конце концов, София была бы очень рада. И часть меня тоже.
Я отворачиваюсь от Одри, поэтому она не видит, как меня передергивает. Я уже хороша в том, чтобы притворяться Софией, но возможно, это ошибка. София пошла бы на танцы, и целовала бы Кайла между уроками, и отлынивала бы от своих обязанностей, чтобы провести с ним время.
Но я не София, даже если часть меня хочет быть ею. Мне не следует делать ничего из этого. Я − Семь, а Семь работает над отношениями с Кайлом только потому, что подозревает, что он задумал что-то нехорошее. Не потому, что он ей нравится.
Верно? Верно.
Кроме того, у Семь есть Один.
Нет! Я сворачиваю руки в кулаки в карманах куртки. Семь плюс Один равно глубокое дерьмо. Почти также, как «София плюс Кайл». Я должна остановить это. Все это.
Я рада, что Одри слишком занята, вздыхая над чем-то шелковистым и фиолетовым, чтобы заметить мою внутреннюю борьбу.
− Так ты никогда не ходила на выпускной? − спрашивает она.
Спасибо Господи за фильмы, благодаря которым я знаю, что это такое.
− Не-а. Моя школа была маленькой, и я не занималась подобными вещами. У нас просто были обычные ежегодные танцы.
− Это отстой. Хотелось бы мне сейчас иметь повод купить новое платье, − говорит она. — А какой фасон ты хочешь?
− Понятия не имею, − приятно, когда есть шанс быть честной.
Мы проводим следующий час блуждая среди стеллажей с платьями. По убедительной просьбе Одри я примеряю струящиеся розовые, облегающие черные, синие без бретелек, гофрированные зеленые и пару ужасных с блестками только ради смеха. Я надеваю короткие платья, длинные платья, скромные платья и откровенные платья. Одри говорит, что завидует моей фигуре, и я могла бы даже показаться так Кайлу, но я ненавижу выглядеть как проститутка.
К тому же, мое тело не такое, каким оно было, когда я приехала в КиРТ. Не то, чтобы меня волновало, как я выгляжу, но без строгой ежедневной тренировки, к которой я привыкла, чувствую себя дряблой, и мне это не нравится. В общем Фитцпатрик может быть Стервойпатрик, но есть что-то полезное в том, что злая повелительница орет на тебя за то, что ты слишком медленно бежишь или называет тебя слабаком в те дни, когда ты не можешь поднять штангу как минимум в два раза тяжелее тебя.
− Это, − говорю Одри, распахнув дверь гардеробной.
Цель этого похода по магазинам заключалась в том, чтобы найти практичное платье, в котором, опуская наихудший сценарий и то, что я должна защитить Х от вражеских посягательств, я могла бы нанести удар, не беспокоясь о тех, кто мелькает поблизости.
Столько всего происходит. Это платье кремового, персиково-золотистого цвета из шелка и без бретелек, и оно достает до колен. Когда я кручусь на одном месте, юбка разлетается, показывая кружева под слоем. Это само определение непрактичности, но в тот момент, когда я увидела себя в зеркало, смогла представить реакцию Кайла. Это все, что потребовалось.
Ага, я ослабла как умственно, так и физически. Но каковы шансы, что мне понадобится надрать кому-нибудь задницу? Я делаю расчеты в голове, чтобы успокоить себя. Видите? Все будет хорошо. Я могу выглядеть сексуально и получить удовольствие на одну ночь. В самом деле, если все пойдет хорошо, я даже не собираюсь танцевать, так что кого это волнует.
− Ну? −кручусь для Одри.
Она визжит.
− Безусловно.
Одри настолько оптимистичная и задорная, что она словно анти−Фитцпатрик.
Оттуда она тащит меня в магазин за обувью, которая не так уж и интересна. Это хороший знак. В конце концов, я не превратилась полностью в девчонку. Каблуки − отстой, и я, наконец, останавливаю свой выбор на самых низких из них. В любом случае, я даже склоняюсь к тому, чтобы надеть армейские ботинки вместе с платьем. Это было бы смелое заявление, и я думаю, что Кайлу бы даже понравилось.
Загруженные сумками, мы занимаем столик в фудкорте, чтобы перекусить. И сидим в тишине, пока едим свои гамбургеры. Одри просматривает горстку романов, которые купила в своей электронной книге, а я рассеянно гляжу в один из телевизоров, установленных вокруг. Показывают новости.
− Как ты можешь смотреть это? — спрашивает она, поднимая взгляд. − Это так угнетающе.
Я помешиваю содовую со льдом.
− Да, но все это настоящее. Это − информация, которую мы должны знать, важная информация.
− В отличие от моих книг? − она показывает язык, прежде чем я начинаю дразнить ее.
Одри читает книги об ангелах, оборотнях и инопланетянах, которые могут превращаться в горячих мужчин. Единственное, что глупее, чем читать о вымышленных людях, читать о вымышленных людях, которые не могут даже существовать. Но Одри не просто читает о вымышленных людях. Она даже пишет о них рассказы. И называет это забавным.
Признаюсь, я читала много романов и смотрела много телевизора. Вернувшись домой, они заставляли нас делать это, также как КиРТ заставляет студентов читать книги для своих курсов английского языка. Но я всегда считала это исследованием − те книги и шоу были предназначены для того, чтобы держать нас в курсе популярной культуры.
− То, что творится на Ближнем Востоке − указываю картошкой фри на экран — может оказать на тебя серьезное влияние.
Она машет своей электронной книгой на меня.
— Как и это. Я специалист по английскому языку, помнишь? Я говорила тебе. Я хочу быть писателем, или, может быть, редактором, или тем и другим. Мне нужно много читать.
− Да, и ты думаешь, что это весело, − моя очередь показывать язык.
− Точно, − она усмехается, наливая больше кетчупа на фри. — В этом нет ничего плохого. Ты слишком серьезная. И не говори, что ты следишь за новостями, потому что рассматриваешь смену специализации на журналистику или что-то вроде того. Я думала, ты собиралась стать медиком, как Кайл.
Я беру у нее кетчуп.
− Тьфу, нет. Я не собираюсь. Журналистика звучит скучно. И я не буду медиком. Мне просто нравится наука.
− Так чем же ты хочешь заниматься? Ты должна определиться к концу следующего семестра.
Одри постоянно говорит мне об этом с тех пор, как узнала, что я не определилась, и я знаю, что она права. Если бы я была настоящим студентом, у меня бы состоялась дилемма.
Я задумчиво жую картошку, складывая воедино свою вымышленную историю. Будущая профессия Софии − не часть моего прикрытия, так что я могу выбирать, что хочу, пока она хорошо вписывается. Хочу быть как можно правдивее, ведь это заставляет чувствовать себя лучше.
− Я хочу сделать мир лучше. Помогать людям и защищать их. Разбираться с плохими парнями. Что-то в таком роде.
Одри брезгливо морщит нос.
− Иу. Ты имеешь в виду полицейских?
− Нечто большее, вроде ЦРУ. Я хочу путешествовать по миру, отправляться в экзотические места, решать международные проблемы, спасать жизни людей.
− Звучит пугающе, − она делает вид что вздрагивает. − Шпионы и прочее? Лучше ты, чем я. Но, если ты сможешь остановить террористов, которые делают такие вещи… − она кивает на телевизор, − это поможет многим.
Да. Я думаю о дополнительном задании, которое дала мне Фитцпатрик. Это произойдет сегодня вечером, и живот скручивает от ожидания. Я хочу с этим покончить, и тогда смогу снова сосредоточиться на своей миссии в КиРТе.
Отодвигая остальную часть своего обеда, я подстраиваюсь под шум фуд-корта и концентрируюсь на новостях, идущих с экрана. Два дня назад кто-то отправил биобомбу в подготовительную школу в Нью-Йорке. Сотни студентов госпитализированы, городу пришлось объявить карантин, и множество тысяч людей были эвакуированы. Только недавно считалось, что центр по борьбе с болезнями безопасен.
Двое учеников из школы были детьми неназванного, высокопоставленного политического чиновника. И до сих пор они были единственными двумя, кто был сильно поражен оружием, до такой степени, что оказались в коме.
В соответствии с этими новостями ответственная террористическая группа выступила с информацией, что только у них есть противоядие, которое может вернуть детей. Они утверждают, что сделают его доступным в обмен на освобождение некоторых вражеских комбатантов (лицо, принимающее непосредственное участие в боевых действиях в составе вооруженных сил), находящихся под высоким уровнем безопасности.
Одри сминает мусор, с трудом поднимая взгляд.
− Это ужасно. Я не понимаю людей. И не понимаю, почему только эти двое малышей находятся в коме. Словно в биобомбе было предназначено для их ДНК, но ведь это невозможно.
Я сжимаю пальцы вместе, пока Одри что-то говорит про зло во всем мире. До сегодняшнего дня, я бы решила, что этим детям не повезло оказаться наиболее подверженным загадочной болезни. Но сейчас? По-видимому, они были целью, и это пробуждает во мне желание провести некоторое исследование. Дома моя учительница биологии как-то говорила о трудностях в создании оружия, вроде этого. Если кто-то придумал способ, то это катастрофа.
Хотя, прежде чем я смола глубже уйти в свои воспоминания, Одри машет людям позади нас. Кайл и Чейз идут в нашу сторону.
Я оцениваю левую руку Чейза, в то время как он хватает стул. По словам Кайла, Чейз вчера открыто порезал свое предплечье, пытаясь доказать, что лезвие ножа необходимо наточить. Поскольку, лезвие было достаточно острым, я надеюсь увидеть результаты глупости Чейза, и тогда потенциально смогу вычеркнуть его из списка подозреваемых.
Хотя Чейз один из тех людей, которым всегда тепло и поэтому он почти всегда носит короткие рукава, сегодня он оделся необычно. Сегодня рубашка покрывает любые признаки травмы. Удобно. Я делаю заметку, размышляя о нестабильности ситуации, если окажется, что Чейз — это Х, а Кайл − его сосед по комнате, то есть вероятность, что он работает на врага.
− Одри заставила тебя примерить сотню платьев? − спрашивает Кайл.
− Одиннадцать.
Он хватает картофель фри.
− И ты все еще дружишь с ней после такого?
Я толкаю его локтем, он толкает в ответ, и я временно забываю обо всем остальном.
Девять часов спустя мое хорошее настроение от покупок платья официально испарилось. Я бы хотела пнуть кого-то, поскольку мне нужно работать.
Вся информация по делу, которую мне дала Фитцпатрик была на флешке, как и обещано, включая информацию о том, где получить все, что мне необходимо. Все распланировано вплоть до того, что я должна носить. Мне нужно только спустить курок, так сказать. Даже обезьяна может сделать мою работу. Это оскорбление для всех моих тренировок.
От этого хочется просто кричать. Не то, чтобы я не смогла пройти их тест, но это уже слишком. Какой смысл в том, чтобы научить меня быть независимым агентом, если на самом деле мне не позволено показывать хоть какую-то независимость, когда я наконец-то на задании?
Нахмурившись, я включаю свой ноутбук. Это был вопрос для Софии. Предыдущая София — я − не задавалась бы вопросом о приказе или поручении вроде этого. Я в злости зарываюсь руками в волосы до того, как вспоминаю, что ношу парик и что я почти оторвала его. Отлично.
В последнее время мне в голову все больше и больше приходят мысли Софии, начиная с решения не использовать больше АнХлор. Я усугубила ситуацию в тысячу раз с решением не доложить о Кайле, и никто даже не знает об этом. Если бы они узнали, то подозреваю, что простой тест, подобный этому, был бы не единственным, что мне бы дали.
Слишком поздно что-либо предпринимать сейчас. Я приняла решение и буду придерживаться его. И даже сделаю их дурацкий тест, не прибегая к крику.
Я ставлю ноутбук в правильном направлении, затем иду до тех пор, пока не попадаю в поле зрения камеры. Угол не совсем верный, так что я настраиваю его, проверяю еще раз, затем жду. Свет выключен. Шторы закрыты. В номере темно.
Движение Бостона приглушено через закрытое окно, но иногда голоса доносятся внутри из зала. Стены отеля тонкие как бумага. Я презираю этот факт, ведь из-за этого мне сложнее сделать то, что я должна. Значит все должно быть сделано по-тихому.
И я все еще жду. Основываясь на информации, которую мне дали, я знаю, что это может занять некоторое время. Моя цель − путешествующий алкоголик. Его проблемы с ОКР9 заставляют бояться спать в кровати гостиницы, поэтому он пьет по вечерам, чтобы побороть беспокойство. Он будет в баре до тех пор, пока достаточно не напьется, чтобы валиться с ног.
Я действительно надеюсь, что он не попытается подцепить кого-то. Мое подсознание уверяет, что он предан своей третьей жене, но она же третья. Как он может быть предан кому-либо? С первой женой он развелся. Вторую жену убил. И я должна поверить, что он безумно влюблен в счастливое число три и не изменял ей?
Закатив глаза, проверяю свое снаряжение, чтобы чем-то занять себя. Думаю, даже у террористов могут быть слабые места, верно? Могу поспорить, что Гитлер любил свою собаку или что-то еще.
Я переписываюсь с Одри, пока время ползет к полуночи. Она отказалась от ночного безумства, чтобы уютно устроиться с книгами, которые она купила. Что касается меня, предполагается, что моя дорогая «тетя Кейт» желает меня видеть до того, как уедет из Бостона. Одри думает, что мы пошли на ужин и посмотреть какой-нибудь старый блокбастер, сюжет которого выбран специально, чтобы никто не утруждал себя вопросами, о чем был фильм.
Наконец, в то время, как мой желудок рычит, ставя в известность о прошедших пяти часах после ужина, шаги останавливаются за дверью комнаты. Я выдыхаю с облегчением, мышцы расслабляются. Мне нравится спокойствие, которое накрывает меня, когда нужно действовать. Нет сомнений в том, что спокойствие было внедрено в меня, но мне плевать.
Уже не в первый раз удивляюсь, почему Фитцпатрик и ее начальство считает, что я смогу не пройти их тест. Это то, для чего я родилась. Они не настолько способны, как я, чтобы увидеть различие между террористом, ответственным за бомбардировки невинных студентов, и самих невинных студентов? Это вызывает беспокойство и давит на меня. Сейчас, правда, я отодвигаю все в сторону, таким образом я смогу закончить это задание.
Я повернута к двери, когда моя цель открывает ее и включает свет. Он проницательный, надо отдать ему должное. Массовый убийца, конечно, и, возможно, пьяный, но наблюдательный пьяный массовый убийца. Он сразу же замечает мой ноутбук.
Я пинком захлопываю дверь, в то время как он пытается маневрировать, но даже несмотря на то, что он быстрый, этого недостаточно. Он низкий − шестьдесят пять дюймов (165 см) − что я знаю из информации на флешке, и это факт, на который я полагаюсь. Своей левой рукой я прикрываю его рот. Правой толкаю в шею иглу, которую мне передали.
Он борется пару секунд, но препараты действуют так же быстро, как и я. Мужчина обмякает в моих руках, и я кладу его на пол. Глядя вниз, я борюсь с чувствами. Сочувствие? Сострадание? Может быть, мне немного жаль его жену, хотя вероятно, я оказываю ей услугу в долгосрочной перспективе.
Чувство вины? Ужас? Нет. Это не то же самое, что произошло в КиРТе с АнХлором. Устранение этого человека − справедливость, единственное, что типы вроде него когда-либо могут получить.
Я выключаю камеру ноутбука, и кто бы ни смотрел, остановится на этом моменте. Этот жест говорит «я могу сдать ваш дурацкий тест» более красноречиво, чем слова.
Затем мужчина на полу хватает меня за лодыжки. Я подпрыгиваю, но его захват слабый, дыхание затрудненное, и я легко откидываю руку. Он пытается говорить, но его слова невнятные, поскольку тот теряет контроль над своим языком. Чертовски плохо.
− Восемьдесят шесть детей погибли из-за тебя и сотни взрослых, − говорю ему. − Мне плевать, что ты скажешь.
Он делает глубокий вдох, лицо с усилием напрягается. На этот раз слова становятся понятны.
− Ты думаешь…это…про? Скажи Харрису он…злой ублюдок.
− Я не знаю, о ком ты говоришь. Я не работаю ни на кого по имени Харрис.
Он вздыхает раз, другой, и кажется, что он смеется.
− До тебя он тоже доберется. Однажды, − затем его мышцы теряют напряжение, и он как будто тает на полу.
Переступив через него, я надеваю колпачок на иглу, выключаю ноутбук и убираю любые следы своего присутствия. Теперь я немного расстроена. Не из-за слов парня, так как они не имеют смысла, а из-за мысли, что он не понимает, почему умер. Это не кажется правильным. Он должен забрать эту вину с собой в могилу.
Это лишь демонстрирует, что человек ничего не знал обо мне. Харрис, кем бы он ни был, не доберется до меня. Ни он, ни кто-либо другой. Весь смысл моего существования в том, чтобы никто не смог добраться до меня.
Я поднимаю все сто пятьдесят фунтов террориста на кровать и располагаю так, что выглядит, будто ему удобно. Нет никакой причины сгребать его в кучу, но что-то тревожит меня; я была обучена быть тщательной и аккуратной. Затем я проверяю отражение в зеркале, хватаю свои вещи и убираюсь оттуда. Мое испытание еще не закончилось, пока я не верну все к исходной точке, но теперь, когда самая сложная часть сделана, я снова не нахожу себе места. И голодна.
Но я бы с кем-угодно поспорила, что не прошла.
Глава 11
Я отрезана от доступа к лестнице гаража, и варианты вспыхивают в моем мозгу: опять больница, парковка или бой. Всего пару минут назад, я бы сказала бой, но подозреваю, что мои настоящие преследователи находятся неподалеку. У них численный перевес.
Так тому и быть. Значит бежать. Но как только я распахиваю дверь больницы, то врезаюсь прямо в кого-то. Сильные руки хватают за плечи.
Да, мои преследователи находятся неподалеку. Очень неподалеку.
− София, прекрати, − говорит парень, запыхавшись, поскольку я вырываюсь из его объятий.
На этот раз, когда уже замахиваюсь на него, он готов к этому и уклоняется от удара. Я сцепляюсь с двумя мужчинами, которые — как начинает доходить до меня − на самом деле, не дают отпор. Они блокируют меня. Их шаги направлены на то, чтобы укротить и задержать, но не на то, чтобы причинить боль. С чего бы? Это же не имеет смысла.
Если они плохие, почему тогда не пытаются причинить мне боль?
Но это бесполезно. Замешательство тормозит, а скорость была моим преимуществом. Один из мужчин сворачивает руки и ставит меня на колени.
Я кричу, и голос отдается эхом за секунду до того, как второй преследователь зажимает мне ладонью рот. Она грубая и воняет сигаретным дымом. Меня сейчас стошнит.
− Не кричи, − говорит тот же голос, который назвал мое имя.
Мужчина разворачивает меня кругом, и я бросаю борьбу. От этого нет совершенно никакой пользы, и мне следует прекратить. В конце концов парень, который вылез из внедорожника направляет пистолет на меня. Я не уверена, что могла бы больше кричать, если бы и захотела.
Киваю парню, чтобы дать ему знать, что я понимаю, и рука отстраняется ото рта. Я делаю глоток свежего воздуха.
− Чего ты хочешь? − голос дрожит лишь слегка. Я почти горжусь собой за смелость, за исключением того, что у меня есть подозрение, что меня уже тренировали для такого сценария.
Парень с пистолетом растирает руки. Он носит длинное черное пальто и кожаные водительские перчатки, и, для сравнения, он заставляет моих преследователей быть похожими на дешевых наемников.
− Я выполнял приказы. И здесь, чтобы забрать тебя домой.
− Домой? − смотрю на его лицо, но в отличие от двух других парней, у меня нет чувства, что я знакома с этим парнем. Мы никогда не встречались.
Поскольку он не удосужился уточнить, я меняю тактику, переведя взгляд с него на внедорожник с работающим двигателем, на мужчину на моей стороне. Вычисления и маневры сами появляются в подсознании. Я в курсе некоторых из них, доступных мне мыслей. Другие находятся вне досягаемости, не совсем подсознательно, а так, как будто они настолько сложные, что я не могу сознательно следовать им, или тому, как они идут вместе − число шагов между мной и пистолетом, мной и внедорожником, мной и машиной справа. Количество секунд, необходимых, чтобы сократить те расстояния. Количество выстрелов, на которые устроено ружье. Углы. Шансы.
Кайл.
Ох, и похоже, что я однажды убила человека в гостиничном номере. Что со мной не так?
− Что? — я теряюсь в вычислениях своего мозга, но смутно осознаю, что они продолжаются без меня.
− Парень, с которым ты была на Южной станции, − говорит парень, которого я стала называть Хвост Два. − Где он?
− Кто он? − спрашивает Хвост Один позади меня. Он смещается, зажимая кожу на моих запястьях.
Я борюсь, чтобы принять более удобную позицию. И уже чувствую холодный пол гаража через свои джинсы.
− Не знаю. Какой-то парень, которого я там встретила. Я бросила его.
− Он был с тобой в больнице, − говорит Хвост Два.
Я уставилась на него.
− Это только доказывает, что от него было тяжелее избавиться, чем от вас. Кто-то на самом деле платит вам за эту халтурную работу?
У парня дергается рука, будто тот хочет ударить, но он быстро контролирует себя. Мне плевать, что он делает. Я просто рада, что моя попытка увести разговор от Кайла, видимо, сработала.
− Пусть мальчишка идет, − говорит человек с ружьем. − Он не важен. Но ты… − он опускает пистолет −…Мэлоун будет беспокоиться о тебе.
− Мэлоун? − качаю головой, наполовину надеясь, что это пробудит одно из тех воспоминаний. Название смутно знакомо. Я должна знать Мэлоуна, но это все, что я знаю о нем. Судя по этой счастливой сцене, он должен быть одним из плохих парней. Итак, что же это за «беспокоюсь о тебе» код? Ничего хорошего.
Подождите, я убила мужчину в гостиничном номере? Да, воспоминание вполне ясное. Я убила человека в гостиничном номере. Святое дерьмо.
Совесть пытается идти в ногу с текущими событиями. Кто я такая, чтобы судить хороших и плохих? Мне бы стало плохо, не считая того, что я слишком занята, пытаясь не умереть самой.
Мужчина с ружьем сжимает губы вместе, оценивая меня.
− Похоже, что ты получила удар по голове. Это объясняет несколько вещей. Отпусти ее и позволь ей идти, − говорит он остальным.
− Ваша работа закончена.
Хвост Два хмурится, но Хвост Один выпускает мои руки, и парни направляются обратно в больницу.
И это все? Не будучи больше в меньшинстве, я возвращаюсь к расчету сценария побега, но это должно быть было видно на моем лице. Парень слегка поднимает оружие.
— Не смей. Просто садись в машину.
− Ни за что.
Он вздыхает и идет ко мне. На другой стороне гаража запускается двигатель. Я размышляю над тем, чтобы опять кричать, потом отметаю эту мысль как бесполезную. Через дальний ряд автомобилей, тень смещается на верхний уровень парковки. Шины хрустят по бетону. Еще одна машина в движении. Скоро она будет около нас.
В голове созревает новый план. Если та машина доберется до внедорожника…
Небрежно, я надеюсь на это, шагаю в сторону стрелявшего, пытаясь сделать вид, словно уже сотрудничаю. Мое сердцебиение учащается, подготавливая к действию, что, скорее всего, невероятно глупо.
− Ты собираешься сотрудничать? − спрашивает человек с ружьем, выглядя потрясенным. Он почти рядом со мной, и уже засунул пистолет под пиджак. Даже если и быстро вытащит его, у меня есть столько времени, сколько понадобится.
Я киваю ему, но взгляд упивается на встречную машину. В ту же секунду, я чувствую щипок в шею, затем колени слабеют. Все расплывается, в то время как я опускаюсь к земле, но мой похититель ловит меня под руки и мягко опускает на пол. Краем глаза, я вижу, как он закрывает колпачком иглу и сует ее в карман. Затем я больше не могу держать голову поднятой. Мозг впадает в панику, мысли стремительно проносятся, но тело не следует им. Словно мозг отключили.
В то время как вокруг начинает расплываться, все, о чем я могу думать, что этот человек сделал для меня тоже, что я сделала с этим парнем в отеле все те недели назад. Будь ты проклята, ирония.
Тогда хотела, чтобы парень из отеля понял, почему он был мишенью. Теперь, кажется, я понимаю почему стала ею. Должно быть со мной происходит что-то ужасное, кошмарно неправильное, чтобы сделать то, что сделала я. Может быть, я заслуживаю смерти.
До тебя он тоже доберется.
Слова убийцы это последнее, что я слышу, в то время как он поднимает меня.
− Мэлоун назвал тебя Софией, но я знаю,
Часть вторая.
— Вирджиния Вульф~
Глава 12
Я подавляю зевоту, наблюдая за попыткой Лефа разминировать бомбы. У него есть две минуты, чтобы закончить, не взорвав себя. Если ему это удастся, он получит достаточно баллов для задания. Если же потерпит неудачу, Восемь − та, кто спроектировала бомбу, получит баллы за него. Это жесткая симуляция, которая заставляет нас конкурировать друг с другом, но лучше так, чем реальность.
Иначе, благодаря Двойке, мы были бы уже мертвы.
Наш инструктор, наполовину глухой старый украинец, которого зовут Бондарь − нам нравится называть его Бомбарь, − он всегда делает для нас подобные испытания. Он, кажется, презирает то, что наш отряд сплочённый. Честно говоря, не только он один. Мы повзрослели, и большинство наших преподавателей стремятся к более новым и совершенным способам, которые настроят нас друг против друга.
Только Фитцпатрик продолжает проповедовать о сплоченности и лояльности. Это, наверное, единственное, что мне в ней нравится. Но ни для кого не секрет (хотя и должен быть), что поведение нашего отряда беспокоит руководителей. Мы слышим, как они говорят о нас, когда те думают, что мы не слышим.
Мы слишком эмоциональные. Слишком чуткие. Слишком человечные. Они допустили ошибку с нами, которую не могут позволить себе повторить, и именно поэтому удерживают нас. Некоторые люди хотели бы держать нас взаперти постоянно. Превратить в аналитиков (или во что-то такое же скучное), вместо оперативных агентов, которыми мы были рождены стать.
Я сомневаюсь, что это произойдет, но все же уверена, что в этот раз они не повторят ошибки, которые допустили с нами. Когда я смотрю на ГИ−2 («ГИ — гибриды» − другая группа детей), которые на четыре года меня моложе, я думаю, что таким образом они пытаются улучшить нас. Хотя вместо ревности я испытываю грусть. К ГИ−2.
Бондарь перенаправляет наше внимание на таймеры, которые отсчитывают время. У Лефа осталось тридцать четыре секунды. Его лицо сверхсосредоточено, в то время как он берет в руки кусачки, а черные волосы стоят дыбом, ведь он продолжает работать потными руками. За первую минуту он ничего не сделал, кроме как исследовал работу Восемь. Наблюдать за ним − не самая захватывающая вещь, плюс ко всему в комнате ужасно душно (у Бондаря всегда душно), поэтому мне трудно бодрствовать.
Я не очень хорошо вижу работу Восемь, ведь все мы стоим далеко позади, для того чтобы дать Лефу достаточно света. Но то, что мне удается разглядеть, выше всех похвал. Молча, я сравниваю работу Восемь, с различными схемами, которые мы изучали. И радуюсь, что я не на месте Лефа.
Затем телефон Бондаря гудит, нарушая жаркую тишину. Мы все подпрыгиваем, в том числе и Леф. Его рука дергается вместе с кусачками и синий провод рвется. Устройство мигает красным цветом, и Восемь ликует. Леф мертв. Она побеждает.
Леф бросает кусачки.
− Это не справедливо. Я не собирался отрезать. Я просто испугался.
Бондарь смотрит на него.
— Испуганный значит мертвый. Здесь нет места для испуга, — пока Леф продолжает ворчать, а Восемь продолжает злорадствовать, Бондарь проверяет свое сообщение. Он ругается на украинском и кладет трубку. − Семь, ты должна пойти в офис Мэлоуна.
Продвигаясь вперед с остальными, чтобы проверить бомбу Восемь, я поднимаю шокированный взгляд.
− Что? Сейчас?
Урок не закончится еще минут двадцать. Пять должна попытаться разоружить мою бомбу следующей.
− Сейчас. Мы поработаем над твоей завтра, — голос не кажется радостным. Бондарь ненавидит перебои на уроках, убежденный, что его предмет требует большей концентрации, чем все остальное, что мы делаем.
Конечно, все наши инструкторы так думают, и это довольно раздражающе.
Я сохраняю нейтральное выражение лица, пока выхожу из комнаты, но желудок тут же связывает себя в узлы. Один ободряюще пожимает мою руку, и я посылаю ему улыбку, которая должна была скрыть мое нервозное состояние. Но невозможно что-либо скрыть от Первого. Нет сомнений, что именно поэтому он пытался успокоить меня.
Это не помогает. Почему из всех людей Мэлоун хочет видеть именно меня? Это не нормально. Мне это не нравится.
По крайней мере, у меня есть достаточно времени, чтобы прийти в себя, пока я направляюсь в сторону его офиса. Лагерь, который, все считают комплексом «Красная Зона», расположен как колесо с главным административным зданием в центре. На севере, прямо через дорогу от здания академии, находятся лаборатории. На западе находятся отделы хранения. А на востоке − жилые помещения и тренировочные поля. Весь периметр − это безопасность сверх безопасности. Даже я не знаю, половину систем, и даже я − при всей моей подготовке − убеждена, что попытка прорваться внутрь или наружу − самоубийство.
Сейчас приятный летний день, так что я выхожу на улицу на свежий воздух. Весь лагерь — связанный тоннель. На самом деле, многие здания, в том числе все лаборатории, существуют только под землей. Это удобно зимой, но в остальное время года мне не хватает солнца. А еще если пройти мимо блеклых зданий, колючей проволоки и вооруженной охраны, появляется красивейшая территория. На юге видны горы. Мы в окружении лесов, холмов и скалистых гор.
Офис Мэлоуна находится в центре самого здания, единственного здания со вторым этажом. Я никогда не была там. Мэлоун руководит всем лагерем, поэтому не часто контактирует с нами напрямую. Иногда он наблюдает за нашими уроками и еще заседает на наших ежегодных обзорах достигнутого прогресса с Фитцпатрик, но он никогда много не говорит. Он много раз приходит и уходит, иногда отправляется с вертолетной площадки на верхней части здания, но в остальных случаях в своей бронированной черной машине через центральные ворота.
Возле первого здания я настраиваюсь. Логически, я понимаю, что не сделала ничего плохого, но предательский шепот Три и Девять эхом отдается в моей голове. Я надеюсь, что то, зачем меня вызвали, не имеет ничего общего с ними.
Сжав челюсть, я провожу пальцем по замку и вхожу в здание. Воздух из кондиционера обдувает, в то время как я шагаю внутрь, и меня бросает в дрожь. Я сняла куртку ранее, но сейчас снова готова ее надеть.
В прихожей пусто, за исключением двух человек. Один из этих людей − охранник, и он игнорирует меня. Я использовала печать, чтобы попасть внутрь, и он увидел это на одном из своих мониторов. Следовательно, он не заинтересован во мне.
Другой человек − помощник Мэлоуна. Я никогда с ней не разговаривала, но видела, как она сопровождает его в поездках. У нее лицо, как у фарфоровой куклы, красивая, но с ней так же трудно, как выровнять локон. Я также знаю, что она не так уж плоха в деле, ведь видела, как она практикуется внутри помещения.
Сейчас она оценивает меня со смешанным выражением презрения и чего-то еще. Возможно страха.
− Он ждет тебя.
Она вводит комбинацию на клавиатуре слева и лифт открывается. С нарастающим любопытством, я распутываю свои волосы, пока лифт поднимает меня вверх на один пролет. Когда он останавливается, двери на противоположной стороне открываются, и я оказываюсь в коридоре, который потрясает меня почти так же сильно, как то, что меня вызвали.
Все, что есть в лагере − утилитарное, но не это место. Скульптуры из стекла и каменная дорожка в коридоре. Стены расписаны фресками, а свет устроен так, чтобы светить на интересующие секции. Заинтригованная, я замедляю шаги, чтобы ощутить этот редкий проблеск теплоты и человечества. Камера следует за мной вниз по покрытому камнем полу. Как только я прошла полпути, слева от меня открываются двери.
Мэлоун встает из-за стола, улыбаясь. С морщинками вокруг его глаз, улыбка кажется почти настоящей.
— ГИ-1 Семь, пожалуйста, присаживайся. Чаю?
Внутренняя часть офиса Мэлоуна отражает зал. Она яркая и современная, с веселым абстрактным искусством. Электрический чайник щелкает, пока он подходит к буфету. Мужчина перебирает различные банки с чаем, находящиеся около чайника.
− Нет, спасибо.
− Тогда воды?
Я киваю, потому что это кажется вежливым, и он наливает мне стакан из серебряного кувшина. Все это дело становится более странным с каждой секундой.
− Ты, несомненно, удивлена, почему я позвал тебя сюда, − Мэлоун возвращается к своему столу с чашкой и стаканом воды в руке. − Ты можешь не осознавать этого, ведь наши пути не часто пересекаются, но я внимательно слежу за всеми нашими детьми. Ты показываешь заметный прогресс. ГИ−1 Один, в частности, высоко оценивает твой потенциал.
Внутренне, я ощетиниваюсь за то, что меня считают ребенком. Мэлоун всегда так называл нас, и, когда я была ребенком, это не сильно беспокоило меня. Хотя, я больше не ребенок, как и остальной мой отряд, и надоело, что со мной так обращаются. Надоело торчать в лагере и отрицать миссии, для которых мы тренировались всю нашу жизнь.
Однако, я не могу упустить любую из этих возможностей, так что делаю глоток воды, благодарная судьбе за то, что мне есть что подержать в данный момент.
− Честно говоря, − продолжает Мэлоун, − я следил за тобой некоторое время. Я знаю, что никто из вас биологически больше не ребенок, но я всегда буду думать о каждом из вас, о всех ГИ, как о своих детях. Это то, что делают родители. Вы все особенные, и у всех вас есть особые преимущества. Но некоторые показывают нечто большее − преданность и лояльность, что заставляет меня гордиться. Вот почему я особенно рад, что у меня есть миссия, которая подходит для тебя.
− Миссия? − я так удивлена, что слова выскальзывают прежде чем мне дают слово.
− Очень важная миссия. Тебе интересно, почему именно ты, а не Один?
Это именно то, что мне интересно. Это, и двадцать других вещей, начиная с того, почему прошло так чертовски много времени, прежде чем этот день настал.
Мэлоун смыкает пальцами свою чашку.
− Как ты знаешь, у каждого из вас есть уникальные черты, которые лучше подойдут для различного вида заданий. Иногда эти черты характера будут неуместны. Но не в этот раз. Я объясню тебе все подробнее позже, но думаю, что ты и так разберешься сама.
Он разворачивает планшет и пододвигает его ко мне. Тот светится фиолетовым по краям, пока загружается, затем папка с одним файлом появляется на чистом экране. Меня учили ждать инструкций, поэтому я и не задаю вопросов, хотя мне бы хотелось, чтобы Мэлоун поторопился. Меня распирает от вопросов, и я уже прикусываю язык, чтобы промолчать.
− Готова? − спрашивает он.
Планшет скорее всего подключен к компьютеру Мэлоуна, потому что он нажимает пару клавиш, и женский образ предстает передо мной. У нее каштановые волосы и карие глаза, бледное узкое лицо, непримечательное во всех смыслах. Я никогда не видела ее раньше.
− Ее звали Сара Фишер, − говорит Мэлоун. − Этому фото двадцать два года. Она была био-инженером, которая изучала реакцию организма на травмы и вложила свой немалый талант его применения для неправильных людей. Мы подозреваем, что по незнанию, ее исследование частично финансировалось в рамках известной террористической организации.
Мэлоун нажимает другую клавишу, и появляется новое фото Сары Фишер. На этом, она явно беременна.
− На седьмом месяце беременности Фишер исчезла. Мы не знаем, почему, но подозреваю, она поняла, что ее исследование было успешным и не хотела, чтобы спонсоры заполучили его. Она уничтожила все свои лабораторные записи и проделала очень тщательную работу. К сожалению для нее, она не так постаралась замести следы. И была убита пять месяцев спустя. Ее ребенок считался тоже погибшим. Есть вопросы?
− Какая террористическая организация?
Мэлоун делает извиняющее лицо.
− Я боюсь, что у тебя нет разрешения на эту информацию, но не волнуйся. Это не важно для того, что тебе нужно сделать.
Возможно да, а возможно и нет. Но если у меня нет доступа к информации, спор по этому поводу не принесет никакой пользы.
− Почему предположили, что ее ребенок тогда погиб? Он не был найден в течение трех месяцев после того, как она родила.
− Ах, это наиболее актуальный вопрос, который ты могла задать. − Мэлоун нажимает другую клавишу, и планшет выглядит пустым еще некоторое время, − На шестом месяце беременности УЗИ показало, что у плода доктора Фишер была анэнцефалия − неполноценное развитие мозга. Полагаю, это не упоминалось на ваших уроках биологии?
− Нет.
Мэлоун переносит новый файл на планшет.
− Ты можешь исследовать его подробнее позже, но это дефект нервной трубки. В основном это значит, что череп плода не полностью формируется, а головной мозг не развивается. Те немногие дети, имеющие это заболевание и дожившие до рождения − глухи, слепы и не имеют надежды на то, чтобы когда-либо прийти в нормальное состояние. Они умирают в течение нескольких дней, если не часов. Это сто процентов фатальный исход и неизлечимо. Вот откуда все становится интереснее.
Он делает паузу, явно ожидая вопроса. Так что, я задаю один.
− Интересно что?
− Мы недавно обнаружили, что ребенок Фишер жив и является ничем иным, как медицинским чудом. Только из-за ее исследования мы подозреваем, что это меньше чудо и больше наука. В срок в шесть месяцев у этого ребенка − назовем его или ее Х − даже не функционировал мозг. И сейчас, в девятнадцать лет, он или она живы и, у нас есть все основания полагать, что он совершенно нормальный и здоровый.
Я моргаю. Лаборатории по укреплению исцеления и укрепления иммунной функции в лагере работали столько, сколько я могу вспомнить. У них был некоторый успех, но то, что говорит Мэлоун, звучит более продвинуто.
− Вы думаете, что доктор Фишер вылечила анэнцефалию?
− Нет. Хотя это и было бы благородное стремление, ни одна террористическая организация не финансировала бы ее для этих исследований. Мы считаем, что Фишер каким-то образом изменила ДНК Х. Перед смертью она работала над способами значительного ускорения естественных процессов заживления. Если ей это удалось, то есть причина, почему она отчаянно пыталась скрыть свои результаты.
Я чуть не роняю стакан воды.
− Значительно ускорить? Вы думаете, что доктор Фишер увеличила своему ребенок мозг?
− И череп. Не забывай, поскольку это так же важно в данном случае. Но да, это своего рода регенерация, которую изучала Фишер. Можем ли мы сделать возможным для солдата принять пулю в грудь и заживить ее достаточно быстро для того, чтобы он выжил без медицинского вмешательства? Если бы мы знали, как это сделать, представь, сколько жизней можно было бы спасти.
Хотя Мэлоун ставит это как вопрос, словно это не такое уж большое дело, я вижу блеск в его глазах. Это огромное дело. Удивительное дело.
− Если она действительно выяснила ответ на этот вопрос, для нее было бы безумием уничтожить свои исследования.
Он пожимает плечами.
− Нет, если она не хотела, чтобы спонсоры получили данные. Сколько бы добра ни могло сделать данное исследование, подумай также и о зле, попади оно в чужие руки. Оно делает этого ребенка невероятно ценным и ставит его или ее жизнь в большую опасность. Группа, которая финансировала исследования Фишер, обнаружила, что ее ребенок жив примерно в то же время, что и мы, и мы знаем, что они заинтересованы в том, чтобы данные попали в их руки. Поэтому наша задача − найти Х первыми и защитить его.
Значит, это скорее всего та часть, где вступаю я. Хотя Мэлоун смутно говорит о деталях, я надеюсь, что у него есть больше информации об этом, чем он показал до сих пор.
− Как вы узнали об этих данных без выяснения того, является ли Х — парнем или девушкой?
− Хороший вопрос. Фишер работала не в одиночку, конечно. Пару ее коллег исчезли с ней. Мы предположили, что все они были убиты примерно в одно, что и она, но, видимо, один из них выжил и знал о ребенке. Сейчас он мертв, но мы обнаружили среди его пожитков упоминание о том, что ребенок Фишер был отдан на усыновление анонимно. Похоже, что этот коллега нашел ребенка и следил за ним или ней все эти годы. Коллега был очень осторожен в том, чтобы скрыть индивидуальность ребенка; к тому времени, как мы добрались к месту происшествия, его записи были в большинстве своем уничтожены. Но мы нашли подсказку − название колледжа — имени Роберта Трита. Это небольшая либеральная школа искусств недалеко от Бостона. Мы считаем, что Х посещает ее.
После еще пары нажатий на планшете открывается еще одна папка, раскрывающая фотографии Сары Фишер, информацию о колледже, и инструкцию.
− Если Х посещает школу, − продолжает Мэлоун, − он или она, вероятно, будет либо второкурсником, либо третьекурсником в этом осеннем семестре. Это одиночная миссия. Ты будешь числиться там как студент по обмену, когда начнется новый семестр в последнюю неделю августа. Твое задание: найти Х раньше террористов.
Прежде чем я могу сказать что-нибудь, у Мэлоуна звонит телефон. Он проверяет номер и поднимает указательный палец в мою сторону.
— Прошу прощения. Это займет всего секунду.
Вода сгущается в моем стакане. Если бы не было так холодно, я бы проглотила залпом все это дело прямо сейчас. Смесь тревоги, гордости и супермощный кондиционер Мэлоуна осушает меня. Все же столкнувшись с деталями того, что от меня ожидают, мое возбуждение ослабевает. Когда Мэлоун сказал «миссия», я надеялась, что поеду в какое-то интригующее место. Не в Бостон. И одиночная миссия? Я должна пойти туда одна, первый раз в своей жизни?
− Это насчет Точного Проекта? − говорит Мэлоун. − Я вам перезвоню в ближайшее время. У меня совещание, − он вешает трубку и кладет телефон в карман. — Извини за это.
− Без проблем. Я думала об отце Х. Не так много для начала, но, если бы у нас было его фото, это бы помогло.
− Так и есть. К сожалению, у нас его нет, и мы не знаем, кто он, − Мэлоун наклоняется ближе. − Это будет сложно, не буду обманывать. Вдобавок ко всему, тебе необходимо быть осторожной таким образом, чтобы, если организация, охотящаяся на Х, наблюдает за школой, то не выдавать никаких сведений, которые ты обнаружишь. И ты даже не должна выдавать, что ты ничто иное, чем обычный студент. Теперь ты понимаешь, почему я выбрал тебя?
Я отодвигаю планшет.
− Потому что я женского пола, и значит, люди будут чувствовать себя более комфортно рядом со мной, чем рядом с Первым. И чтобы осуществить эту миссию, понадобится, чтобы люди говорили о себе. Люди более склонны говорить о своих личных проблемах с женщинами.
Мэлоун садится назад, снова улыбаясь.
− Точно. Х вряд ли знает, что кто-то ищет его. Но если наша теория верна, он или она должны быть в курсе о его уникальных лечебных возможностях, и он мог бы предпочесть вести себя тихо. Это будет проблемой во многих смыслах. Одной из них будет влиться в среду нормальных студентов. Они и в подметки тебе не годятся, но ты сможешь использовать это в своих интересах. Так что не волнуйся. У нас есть шесть недель, чтобы подготовиться. Я уверен, что ты сможешь справиться с этим.
Глава 13
− Семь, ты слышишь меня?
Кайл. Где Кайл? Его они тоже схватили, или он сбежал? Он в безопасности?
− Открой глаза.
Они схватили меня. Проклятье. Думаю, что они действительно схватили меня.
− Семь, открой глаза. Ты дома. Ты в безопасности.
Я знаю этот голос. Он ласковый и дружелюбный. Независимо от того, на чем я лежу, оно тоже мягкое. Что случилось в гараже? Полагаю, я не умерла.
− У нее сотрясение мозга?
Кто бы ни спрашивал это, он мямлит. Все, что я слышу − это «нет», сопровождаемое шумом.
В комнате становится ярче. Это причиняет боль, и я борюсь с ней, но мои веки дрожат. Требуется много усилий, чтобы держать их открытыми. На секунду все становится слишком ярким, и я ничего не вижу. Потом это проходит, и мир становится прежним.
Я мгновенно просыпаюсь.
− Где я?
Все белое, белое и до боли яркое − кровать, стены, занавески. Больница. Я нахожусь в больнице.
− Нет! − я отпихиваю простыню со своих ног, слишком встревоженная, чтобы обнаружить, что я в халате и пытаюсь слезть с кровати. Но резкая боль в левой руке не позволяет уйти слишком далеко. Трубка торчит из моего предплечья. Почему я прикреплена к капельнице?
− Семь, остановись.
Задыхаясь, я останавливаюсь, отвлекаясь на знакомый голос и лицо. Мужчина, который приближается ко мне − это единственное здесь, что не является разновидностью белого. Он одет в темный костюм и галстук, и седина проступает на его густых медно-рыжих волосах. Он высокий, но худой, с лицом, которое напоминает мне мышь.
Но он не мышь. Имя всплывает сразу, ударив меня по голове как кирпич.
− Мэлоун?
Он улыбается. Мэлоун улыбается. Я помню это.
− Да, с возвращением, Семь. Ты была ранена, и тебе надо прилечь. Мы проводим ряд тестов.
Я киваю, потому что все это подскакивание выжало из меня все соки, но что-то все равно со мной не так, и я изо всех сил пытаюсь выяснить что.
− Фитцпатрик! Она сказала, что мои воспоминания собирались стереть. Она сказала, что меня скорее всего снимут с миссии КиРТа. Она сказала…
− Тише. Никто не собирается стирать твои воспоминания, и никто не снимает тебя с миссии. Отдыхай. Мы должны выяснить, что с тобой случилось.
Я ложусь на спину, не чувствуя успокоение.
— Этот твой парень меня накачал.
− Я знаю, но пока отдыхай, − Мэлоун накидывает одеяло обратно на меня. − Он, вероятно, испугался тебя.
Подушка ощущается хорошо, и я погружаюсь в нее с головой. Сколько часов прошло? Ждет ли меня Кайл в кофейне в Бостоне? Может быть, я смогу написать ему позже и дать знать, что все в порядке.
Кайл − что-то в нем меня тоже напрягает. Что-то, что мне нужно вспомнить, но столько всего в тумане.
Я покачиваю левой рукой, ненавидя ощущение капельницы, стремясь вытащить ее оттуда. Я хватаюсь за нее правой рукой и внимательно осматриваю.
Ах, да. Это не капельница, верно? Мне следовало знать это, но я все равно удивлена. Мое сердце, кажется, провалилось в яму в животе.
Это провода. Я подключена к сети.
Я настороженно моргнула, и сосредоточила внимание на комнате. Сейчас не так ярко, как было раньше, или, может быть, мои зрачки больше не расширены. Приподнявшись, разминаю мышцы и обнаруживаю, что левая рука болит. Неудивительно. Я больше ни к чему не привязана.
Медицинская лента и кусок марли обматывают то место, где был воткнут кабель.
Я сгибаю руку несколько раз, рассматривая непокрытую кожу на наличие знаков провода под ней, но все, что вижу − синие вены. Хотя он и близко к поверхности, кабель хорошо спрятан среди них.
− Меня зовут не София Эрнандес, — шепчу я, чтобы услышать собственный голос. Грусть распространяется от груди, и мои щеки нагреваются от этого. Мне нравилось быть больше ею, чем собой.
− Нет, − говорит мужчина в белом халате, входя в комнату.
Я сворачиваю руки в кулаки под одеялом, раздраженная тем, что меня услышали. Лицо медика мне знакомо. Я уверена, что видела его, но имя остается загадкой, и я не ценю его самодовольный тон.
− Ты должна поесть и выпить чего-нибудь, − он указывает на столик у кровати. Теперь, когда он упоминает об этом, я понимаю, что в горле пересохло. − Ты помнишь, кто ты такая на самом деле?
Я пью воду небольшими глотками.
— ГИ1 − Семь.
ГИ1: первый успешный класс гибридов, созданных в лагере. Полные нейронно-технологические интеграции также известные, как биологические компьютеры. Не такие сильные, быстрые или физически жесткие, как класс киборгов, но независимые и гораздо более в состоянии вести себя как обычный, естественно созданный человек.
Гораздо более в состоянии, потому что несколько минут назад, я на самом деле верила, что была одной из них.
Я протираю глаза и тыкаю в сэндвич с тунцом. Хлеб стал сырым. Уф. Я не могу вспомнить еду в КиРТе, но я уже скучаю по ней.
И по Кайлу. Дерьмо. Столько всего ушло из моей памяти, но его лицо до того, как мы разошлись и вкус его губ − все это слишком ясно.
Дыры в моей памяти. Дыры в моем сердце. Я когда-нибудь увижу его снова? Должна ли я хотеть увидеть его снова? Я никогда не выясняла, можно ли ему доверять. Эта информация, вероятно, упала в одну из этих «провалов» памяти.
Медик подключает свой планшет, не обращая внимания на мои о-ох-так-человеческие потрясения.
− Ты знаешь, какой сегодня день?
Мне все равно, какой сегодня день.
− Декабрь.
− Какое число?
Я пожимаю плечами и немного перекусываю, хотя чувствую, что меня тошнит.
Медик хмурится и делает заметки о моем провале.
− Ешь, − говорит он мне, игнорируя тот факт, что я уже ем. − Мэлоун будет здесь в ближайшее время.
В ближайшее время превращается в десять минут двадцать одну секунду. Не то, чтобы я считала сознательно. Это, как будто, части моего мозга вращаются онлайн. Или, что более вероятно, теперь, когда я знаю, из чего состоит мой мозг, я полностью осознаю, что он делает.
К тому времени, как Мэлоун появляется у моей кровати, я уже поела.
− Как ты себя чувствуешь?
− Отлично, − это то, что он хочет услышать. Никто не хочет, чтобы их робот − есть в нем девяносто пять процентов человеческого или нет − был угрюмым.
− Как твоя память?
− Как швейцарский сыр10.
Мэлоун сигнализирует медику, чтобы он оставил нас, затем закрывает дверь за ним.
− Мне жаль это слышать. Мне также жаль, что твое возвращение было травмирующим.
Я скрещиваю руки на груди.
− Твой парень наставил пистолет на меня и накачал наркотиками.
− Это было непреднамеренно, − он тянет за собой стул. − Как я уже сказал, он, вероятно, был очень осторожен. Для тех, кто знает о тебе, у ГИ мощная репутация. Ты должна гордиться.
Я чувствую сотню вещей в данный момент, но гордость − не одна из них.
− Мы думали, что у тебя появились проблемы, когда твой жучок отключился, − говорит Мэлоун. − И когда ты изначально сбежала, мы не знали, чего ожидать. Я бы разрешил ситуацию по-другому, если бы мог, но я летел обратно из Амстердама сегодня утром. И не был полностью осведомлен о том, что произошло, до тех пор, пока ты не вернулась сюда.
Это все объясняет. Интересно, если бы Мэлоун позвонил мне, изменило ли это что-нибудь? Вызвало ли бы воспоминания раньше?
Мэлоун разворачивает планшет с листами и сканирует все, что там написано.
− Мне сказали, что ты получила удар по голове, и жучок не только отключен, но и утерян. Ты хоть представляешь, как все это случилось?
Я провожу пальцами по задней части своей шеи. Так вот откуда этот порез. Жучок был бы моим ВУ (выслеживающим устройством), таким образом моя позиция могла бы контролироваться, и я могла бы быть извлечена при необходимости.
− Нет, я не помню, как это случилось.
Мэлоун поджимает губы.
− Ты была с человеком, когда мои агенты нашли тебя. Кто он?
Его голос наполнен подозрением. Отсюда снова появляется то тошнотворное ощущение. Мог ли Кайл вытащить мой жучок? Я думала, может он подставил меня так, чтобы эти люди могли найти меня, но ясно, что нет. Подставил ли он меня так, чтобы кто-то другой мог найти меня, вроде террористической организации, охотящейся на Х?
− Он один из тех, кого я знала в КиРТе. Студент.
− Ты помнишь что-нибудь еще о нем? Что-угодно, что может предположить, что он работает против нас?
− Нет, − да. Но слишком много моих воспоминаний пропали. Я не уверена, что то, что я нашла в комнате Кайла когда-либо представляло ценность для нас, и так как я не уверена, лучше держать рот на замке. Мне плевать, даже если это иррационально. Я хочу защитить Кайла. Я хочу, чтобы он был на моей стороне.
Что еще более важно, если я признаюсь, что нашла, то возникнет вопрос о том, почему же не упомянула об этом раньше, но я просто не в состоянии объясниться.
Я не уверена, что Мэлоун верит мне, поэтому и меняю тему.
− Что случилось с моими воспоминаниями?
Мэлоун вздыхает.
− Мы еще не знаем, хотя я подозреваю, что что-то в твоей схеме повредилось. Мы провели несколько тестов, пока ты была без сознания, и скоро должны получить ответы. Потеря памяти обычно не бывает постоянной, и, если это вызвано чем-то, что связано с шишкой на голове, тогда есть хороший шанс, что все вернется в срок.
− Потом я вернусь обратно в КиРТ?
− Возможно. Сейчас для всех в колледже, кто обеспокоен − ты со своей семьей до тех пор, пока не оправишься от травмы головы. Ты упомянула о своей миссии раньше. Помнишь, почему ты была в этой школе?
− Вы имеете в виду, какая у меня была миссия? Да, я помню.
Немного напряжения спадает с лица Мэлоуна.
− Хорошо. Ты не помнишь, нашла ли ты то, что искала?
Этот фрагмент воспоминания − или что бы это ни было − врезается в меня, крадя дыхание. Я подпрыгиваю, мое сердце выскакивает, руки потеют и резко перебрасывают ноги через край кровати.
Я восстанавливаю контроль прежде, чем ноги упадут на пол, и замираю. Что это было? Плохие люди − это были те мужчины на Южной станции. Не учитывая того, что они не были плохими вообще. Теперь я поняла это. Они не опасны для меня. Они никогда не были опасными для меня.
Но Х — вот о чем этот фрагмент? Это из-за организации, которая разыскивает Х?
Убирайся. Вон.
Тупой мозг. Тупой поврежденный компьютер.
− Семь, что это? — Мэлоун подпрыгивает вместе со мной. Он нависает надо мной, беспокойство охватывает его лицо.
Я подтягиваю ноги под себя и улавливаю запах своей кожи. Вдобавок ко всему прочему, мне нужно в душ.
− Я не знаю. Думаю, я нашла кое-что. Это беспокоит меня, но я не помню, что это такое. Имею в виду, если бы я обнаружила кто такой Х, то связалась бы с вами сразу, как только у меня появилась возможность. Поэтому это не имеет смысла.
Мэлоун поправляет одеяло вокруг меня.
− Вполне возможно, ты была скомпрометирована, когда обнаружила, кто это, и именно так тебя ранили. Я попрошу кого-нибудь побродить по колледжу и попробовать выяснить, не пропал ли какой-нибудь студент без вести. Между тем, врачи говорят, что самое лучшее для тебя − это вернуться к обычному образу жизни. Это должно помочь вернуть твои воспоминания. Отдохни здесь подольше, и я пошлю кого-нибудь за тобой.
Но я не чувствую себя так, словно я отдыхаю. Я обеспокоена. Как только Мэлоун уходит, я встаю с постели и брожу по комнате. Плитка холодная под моими босыми ногами, но я не обращаю внимания на холод. Еще больше кусочков мыслей и образов возвращаются ко мне, но они далеко. Как будто это другая жизнь.
В какой-то момент за три с половиной месяца, сто четыре дня или сто сорок девять тысяч семьсот шестьдесят минут, пока я была в КиРТе, я перестала притворяться Софией и начала действительно быть ею. Не Софией с поддельной предысторией и фальшивым отцом, который работает на правительство. А настоящей Софией, той, которая помогает Одри с ее домашним заданием по физике, и начиняет чипсы замороженным йогуртом, и не любит ничего больше в среду вечером, чем соревноваться с Кайлом в игре «Ultimate Siege II» на его игровой приставке.
И которая иногда честно проигрывает, черт бы его побрал.
Я полагаю это потому, что София — это также Семь, просто Семь, о которой я не знала, что была или могла быть.
Прежняя − София Семь − это все работа и никакой игры. Она может вырабатывать стратегию, и стрелять, и свободно говорить на девяти языках, но она никогда не играет в игры ни по какой другой причине, кроме радости. Она знает, как танцевать вальс и танго, но она никогда не была на официальных танцах. Ее учили терпеть бессонницу, блокировать боль и игнорировать холод плитки на ее голых пятках. Но она не подготовлена к тому, как отпустить все, что у нее есть, даже не догадываясь о том, что она хотела все это.
Жизнь обычного студента колледжа. Как Кайл. Как человек.
Она убивала, но она не жила.
Я закрываю глаза. Она убивала. Я убивала. Может быть, они были ужасными людьми, те, которых мы убрали, но все же. То, что я сделала это так легко, вызывает тошноту. Думаю, что я должна была тогда что-то почувствовать. Как я могла быть таким роботом? И если Мэлоун или Фитцпатрик сотрут мои воспоминания, они сотрут эту новую Софию. Всё, кем я стала, всё, в чем я начала сомневаться, всё, что я начала чувствовать − исчезнет.
Они уничтожат меня. Сейчас я понимаю это.
Головокружение пронзает меня, и я хватаюсь за стул, дожидаясь, пока это пройдет. Где моя одежда? Где мой рюкзак? Телефон с контактами моих друзей?
Я бегаю по комнате и ищу, но естественно его там нет. Он у Мэлоуна или у одного из его лакеев, я уверена. Все заперто в кладовке, пока не будет определено, понадобится ли мне это снова. Нет никакого шанса, что мне разрешат выйти на связь с кем-то из КиРТа, пока не придется вернуться и закончить миссию. Тогда и только тогда, может быть, Мэлоун позволит мне отправить сообщения людям, чтобы мы могли удерживать появление моей нормальности.
Я смеюсь, хотя это не смешно. Я хочу вернуться настолько сильно, что это причиняет боль. Разве Девять не нашла бы это веселым. Я должна идти, и это располагает меня к ней.
Истощенная, я сажусь на кровать и провожу следующие несколько минут задумываясь о том, что делает Кайл. Даже не уверена, сколько времени прошло с тех пор, как я покинула Бостон. Он должен уже вернуться в кампус. Он пытался звонить? Если он не подставил меня, то должно быть обеспокоен. Правильно? Я беспокоюсь о нем, хотя не знаю, следует ли.
Бедный Кайл. Бедная я. В конце концов, я − хмурый робот.
Я слишком занята хандрой, чтобы увидеть, кто пришел, когда открывается дверь, и мгновение спустя я не могу двигаться из-за того, что попала в объятия. Затем я узнаю руки, которые радостно обхватили меня и голос, который называет мое имя. Вместо облегчения, я чувствую скользкое чувство вины.
Хотя, я уже не хандрю, но и не чувствую себя лучше.
Похоронив чувство глубоко в животе, я улыбаюсь красивому лицу Первого.
— Мне тоже приятно снова видеть тебя, бесстрашный лидер.
Когда он целует меня в лоб, я стараюсь не вздрогнуть. Это больше, чем то, что он должен делать, но и достаточно братский поцелуй. Если бы кто-нибудь важный увидел это, они бы просто скрежетали зубами над нашим несовершенным, эмоциональным мозгом. Они бы совершенно неправильно истолковали, почему это вызывает у меня слезы.
− Добро пожаловать обратно, − говорит Один. − Я скучал по тебе. Мы все скучали по тебе.
− Я тоже по скучала по вам, ребята, − это правда, и она становится больше с каждой секундой. Один еще не убрал свои руки от моих рук, они теплые и приятные. Это проблема. Прежде чем я ушла, то, что я думала, он чувствовал, было достаточно опасно для меня. Сейчас это хуже.
Он говорит мне еще что-то, но я не слышу его. Я оцениваю его. Он на сантиметр ниже, чем Кайл, но шире в плечах и груди. У Кайла более длинные ресницы и более заражающая улыбка. У Первого более квадратная челюсть и более серьезное лицо. Когда Кайл смотрел на меня, я хотела, обвить свои руки вокруг него. Когда Один смотрит на меня, я не знаю, чего я хочу.
Ничего не изменилось с этой стороны, и в то же время все изменилось.
− Семь, ты замечталась? − Один игриво щелкает пальцами у меня перед носом.
Я отталкиваю его руку.
− Да, прости. Я работаю над воспоминаниями. Что ты говорил?
Он приглаживает стопку одежды на кровати.
− Я сказал, что подожду снаружи, пока ты переоденешься.
− Ах, да. Спасибо, − я не осознала, что Один принес мою форму.
После того, как он закрывает за собой дверь, я снимаю медицинский халат. Надевая старую форму, я наконец расслабляюсь. Хотя она может показаться незнакомой, часть меня должна признать и установленный порядок. Я воспринимаю это как добрый знак. Здравствуй, удобный оливковый френч, названная по имени британского фельдмаршала Джона Дентона Френча, черная футболка и армейские ботинки.
Когда я открываю дверь, Один печатает что-то в телефоне. Это неправильно. Щелчок выдает еще одно необходимое воспоминание − ГИ не получают выпущенные лагерем телефоны.
− Когда ты получил его?
Подмигивая, он засовывает его в один из своих карманов.
− После того как ты ушла, кто-то решил, что имеет смысл, чтобы у меня было прямое общение с Мэлоуном и компанией, − он стоит в стороне и оценивает меня. − Теперь ты выглядишь как девушка, которую я помню.
− Зачем тебе нужно прямое общение с Мэлоуном? Есть определенные инстанции, которые мы должны пройти.
Один пожимает плечами застенчиво едва ли не секунду, но этого достаточно. Я вижу это, но он не хочет, чтобы я видела. Интересно, не должна ли была я увидеть еще и телефон.
− Я не знаю, кто принял такое решение, − тон предполагает, чтобы я приняла все перемены.
Я так и делаю только потому, что иначе, он будет раздражен. Я здесь в невыгодном положении с отсутствующей половиной воспоминаний, и нет необходимости причинять неприятности в первый же день после возвращения. Нет, если я хочу получить шанс когда-либо связаться с Кайлом снова.
Кайл. Один. Ох, дерьмо. И снова это скользкое ощущение.
− Давай поиграем в «Проверить память Семь», − Один стоит на противоположной стороне узкого коридора и скрещивает руки на груди.
− Какой путь ведет к нашим комнатам?
Я сглатываю, потому что не имею понятия.
− Ты должен меня мучить?
− Я должен выяснить, как много ты знаешь и постараться вернуть твою память обратно в режим онлайн. Так что? Влево или вправо? Просто угадай.
Влево или вправо? И так, и так одинаково. Коридор ярко освещен и покрашен в белый цвет. Окон нет, потому что мы находимся под землей, наверное, где-то возле лабораторий. Но я понятия не имею, на каком уровне мы находимся, где лифт или даже где точки пересечения.
Я говорю наобум, поскольку у меня есть шанс пятьдесят на пятьдесят.
− Влево?
Один ухмыляется.
− Вопрос с подвохом. Мы находимся прямо напротив жилых помещений. Ты могла бы пойти в любую сторону. Врачи думают, что, показывая тебе все вокруг, я могу помочь инициировать воспоминания. Так что сначала пойдем налево.
− Твое лево или мое?
− Хороший вопрос, − он начинает идти, и я шагаю в ногу с ним.
Полагаю, ответ — его лево.
Один ведет меня коридор за коридором в этой секции, прежде чем мы направляемся вниз. Оказывается, что мы находились на самом верхнем из подземных уровней. Я была права, думая, что мы возле лаборатории, и мы проходим мимо них, не заходя внутрь. Сейчас, по большей части, темно, поэтому уже должно быть поздно. Насколько поздно − это одна из тех вещей, о которых я не знаю, потому что нет часов.
Здесь тихо, все двери помечены как ограниченные. Один задает мне вопросы о КиРТе и о моей миссии. Я отвечаю честно, когда могу, но использую свою неисправную память в качестве оправдания, чтобы отсрочить правду и продумываю каждую мелочь, прежде чем принять решение, раскрыть ли это.
Нет никаких признаков, указывающих направление, но медленно я начинаю восстанавливать свою ментальную карту. Никакие новые впечатления, однако, не активировались. Интересуясь, поможет ли это, если я загляну в комнату, останавливаюсь у одной из дверей, но там нет ручки, и она требует код и отпечаток пальца для разблокировки.
− У нас нет доступа, − говорит Один. − Это ты тоже вспомнишь.
Я хмурюсь.
− Даже у тебя?
− Даже у меня.
− Я подумала, что, если увижу больше — это сможет помочь.
− Врачи уверены, что так и будет, но ты должна увидеть места, с которыми сама лучше знакома.
Я пробегаюсь пальцем по табличке «Ограниченно» на двери с нарастающим раздражением.
− Тогда зачем мы исследуем места, в которые я не могу зайти?
− Приказы. Тебе нужно сформировать новую карту места, значит я должен провести тебя повсюду. Так как мы находимся в этом здании, можем начать прямо здесь.
Когда мы прибываем на самый нижний уровень, пейзаж резко меняется. Пол чуть опускается, а верхний свет становится тусклее. Дверей становится меньше, и, в конце концов, они полностью исчезают. Наконец, коридор заканчивается вооруженным охранником. Он сидит за пределами тяжелой металлической двери лицом к ряду мониторов.
− Конец пути, − говорит Один. − Мы туда не идем.
Я ловлю взгляд охранника, и он признает мое существование кивком головы затем продолжает нас игнорировать.
− Почему? Что там? − кроме охранника, нет никаких знаков ограничения или другой маркировки.
Прежде чем у Первого появляется шанс ответить, из-за двери вспыхивают ракетки − звон и хлопанье и что-то, что звучит устрашающе, как вой. Я напрягаюсь, но охранник и Один не боятся.
− Вот почему, − говорит Один. − Они проводили какой-то новый эксперимент на Пи, и некоторые из них не были счастливы по этому поводу. Не волнуйся. Они хорошо заперты.
Он берет мою руку и тянет туда, откуда мы пришли, но я не могу перестать смотреть на дверь. И не могу перестать слышать этот несильный металлический визг, настолько наполненный первобытной тоской. Волоски на шее встают дыбом, когда я мысленно воспроизвожу его.
− Семь, давай, − Один тянет все сильнее, и ноги начинает шатать.
Из-за двери доносится все больше шума, отдаваясь эхом вверх и вниз по стенам коридора, и я спешу прочь. Я знаю достаточно, чтобы мне это не понравилось.
− Что такое Пи?
− Промахи, − Один тыкает на кнопку в лифте. − Некоторые из вас привыкли называть их «те, которые появились прежде».
Некоторые из нас? Я изо всех сил зажмуриваюсь, концентрируясь, но ничего. Все еще никаких воспоминаний.
Один смеется надо мной.
− Не навреди себе.
− Те, которые появились прежде, чем что?
Лифт открывается, и мы прибываем на уровень земли. Здания здесь тускло освещенные, почти также, как на самом нижнем уровне, но стены теплого бежевого цвета. Мягкого и не уродливого. Через окна темнота давит внутрь, холодная и пустая.
− Те, которые появились перед нами, − говорит Один. − Мутанты и испорченные. Ошибки.
− Ошибки? − я выхожу из лифта, удерживая свой взгляд от черных окон.
Одни направляется к главной двери и поэтому не видит выражение ужаса, которое озарятся на моем лице.
− Не волнуйся, ты вспомнишь, я уверен.
− Но ошибки? Что это значит?
Он почесывает свою щеку.
− Семь, знаешь, в голове у тебя…
− Я − ГИ. И хорошо это помню. Я знаю о нейронных имплантах. Они увеличивают память и прогрессируют.
− И?
− И? − он проверяет меня, но не уверена, что еще я должна знать.
Один делает паузу, потом отвечает.
− Они дают тебе возможность взаимодействовать непосредственно с компьютерами.
− Ой. Да, и это тоже, − хотя именно это я не помнила, но это объясняет, почему у меня в руках провода с различными наконечниками.
− Так эти люди там − те провалившиеся ученые из лагеря?
− В основном. Они предшественники КИ и нас. У инженеров заняло некоторое время, прежде чем они сумели сделать все правильно, − он открывает дверь, и порыв холодного воздуха поступает в комнату. — Они не совсем люди. Те, которые с неисправными нейронными имплантами, едва находятся в сознании. А не удавшиеся КИ заперты ради всеобщего блага, даже их собственного. Пойдем, я покажу тебе еще кое-что, потом мы пойдем назад в наши комнаты.
Один начинает идти, но я не двигаюсь с места. Я знала об этом раньше? Должна была. Один ведет себя так, словно я знала и словно расценивала не иначе, чем он. Так что может это не такое уж большое дело. Но многие вещи, которые старая я рассматривала, как небольшое дело − как, например, я не знаю, убить парня в гостиничном номере − сейчас наносит мне удар ниже пояса.
Потом еще этот вой, крик. Оно вызывает что-то неправильное, но не воспоминание. Больше похоже на чувство отвращения и жалости. Что могло вызвать такой шум, и почему Один считает, что это пустяк? Требуются эмоции, чтобы издать такой жалобный звук. Требуются страдания.
Сделали ли три месяца жизни на воле меня такой слабой, что я не могу игнорировать такие вещи? Очевидно, что да. Я также не могу, вынести страданий, которые причинила при помощи АнХлора.
Меня пробирает озноб. Недаром Фитцпатрик хотела стереть мне память. Нахождение снаружи испортило меня, как она и сказала. Теперь я тоже ошибка.
− Семь? − Один указывает головой в сторону дверного проема.
Я облизываю губы.
− Если я не верну назад свои воспоминания, то я попаду в то место?
Один смотрит на меня, потом смеется.
− Так вот почему ты странно себя ведешь?
− Ну, я сломана, — больше, нежели раз.
− Семь, − он отпускает дверь и в два шага сокращает расстояние между нами. Его сильные руки притягивают меня ближе. Как только я прячу голову в его груди, мои мышцы расслабляются.
Но живот трепещет. Я в курсе, что камеры видеонаблюдения наблюдают за нами, и я не знаю, что Один себе думает, вот так долго удерживая меня. Чтобы утешить, конечно. Но по-братски или здесь замешано что-то еще? Я говорю себе, что просто хочу, чтобы это было по-братски, но не уверена, что это честно. Объятие не ощущается по-братски. Мое тело знает его, и я подозреваю, что для него все так же.
Что я помню о Первом: я брала пример с него, доверяла ему. Я любила его?
Как бы плохо это ни заставляло меня чувствовать себя, я не могу отрицать это. Также, как и не могу отрицать, как хорошо я сейчас себя чувствую — тепло, и безопасно, и защищенно. Но когда вспоминаю ту опасную сцену, которую мы разделили ночью перед отъездом, я начинаю думать о Кайле. Я хочу, чтобы это были руки Кайла вокруг меня и запах кожи Кайла в моем носу. Насколько помнится, я никогда не чувствовала себя в безопасности или защищенно с Кайлом, и это было нормально. Потому что вместо этого, я чувствовала себя живой. Дикой и удивительно свободной.
Невозможно сравнить Первого и Кайла, потому что они настолько разные. И запретные. Блин. Все равно все это запрещено, так что неважно.
Что бы ни случилось с моими воспоминаниями, я разберусь с этим. Лучше начать рано, чем поздно, поэтому я отстраняюсь.
− Никто не собирается запирать тебя с Пи, − говорит Один, отпуская меня. − Мы вернем твои воспоминания.
− Да, хорошо, − слова механические, потому что я так запуталась и нахожусь в противоречиях, что на мгновение забыла о ПИ и о своем приступе паники. Я не хочу показаться слабой перед Первым. Что бы я только не отдала, чтобы оказаться бесчувственным КИ. Жизнь и так достаточно сложная и без этого человеческого багажа.
Один снова направляется к двери.
— Есть еще одно место, которое я надеюсь поможет, затем скоро приблизится отбой, так что мы должны будем пойти в комнаты. Закончу экскурсию завтра.
Ничего не говоря, потому что так безопаснее, я следую за ним наружу. Даже, если я не могла бы сказать «из здания» из-за ярких ламп, лагерь на самом деле хорошо освещен. У всех зданий наружное освещение. Я вижу легко, определенно достаточно хорошо, чтобы понять, что мысленный образ, который я восстанавливала — не был совсем точный. Я разобралась со зданиями, но не с их точным расположением. И при этом, не помнила столько асфальта и бетона, или так много автомобилей, припаркованных повсюду.
Надо мной, небо − ясное и осыпанное звездами, и темные фигуры поднимаются вдали. Горы, я полагаю. Все тихо, кроме ветра в деревьях.
Я полностью застегиваю свою куртку, но она тонкая, и не предназначена для этой погоды. Я не возражала бы вернуть свою настоящую зимнюю куртку назад − ту, которая у меня была в Бостоне. Но температура выше нуля, влажность умеренная, и Один не будет держать нас снаружи долго. «Заблокируй», − говорю я себе. И делаю это, хотя не уверена, как именно. Словно мое осознание холода угасает.
− Куда мы идем?
Один отводит меня с асфальтированной дороги на тропинку позади ангара. В любой момент я подозреваю, что мы столкнемся с забором из колючей проволоки, который опоясывает периметр, но мы не делаем этого. Мы оказываемся в лесу, и теперь по-настоящему становится темно. Освещение зданий все позади.
Один снимает небольшой фонарик с пояса и ставит его на землю. Мы на тропинке. Трава скошенная и земля хорошо выровнена.
− Я не помню, чтобы он был таким большим, − говорю я, маневрируя ближе к лучу фонаря.
− Лагерь? Да, он большой − сотни гектаров, а может и тысячи. Ты не помнишь тропы в лесу? Мы использовали эту местность для тренировок.
Я качаю головой.
− Я многое не помню.
− Все вернется.
Он продолжает говорить это. Я выдавливаю улыбку, жалея, что у меня нет такой же уверенности как у Первого. Чем больше я понимаю, что забыла, тем больше удивляюсь тому, как многого я не знаю − вещи, которые упускаю, и которые не понимаю, что упускаю.
Это могло бы быть важно. Что, если это включает в себя причину, по которой я была послана в КиРТ − определить личность Х? Не понимаю, знала ли я, и это означает, что чья-то жизнь может быть в опасности прямо сейчас, потому что мой мозг работает неправильно. Если Х схвачен или убит, это будет моя вина. Смерть другого человека на моих руках.
И Кайл… но я вытряхиваю эту мысль. Не знаю, почему мы были сегодня утром на Южной станции, и мысли об этом только беспокоят меня. Я должна доверять врачам, Мэлоуну и Первому. Все вернется ко мне. Должно вернуться.
− Сюда, − Один протягивает руку, и я останавливаюсь. Он направляет свет вперед, показывая гладкую, черную поверхность.
Мы на берегу озера. Вода спокойная и воздух наполнен запахом гнили и сосны. Мой нос замерз, притупляя нюх, но все спокойно.
− Тебе нравилось это место, − говорит Один. − Ты помнишь его?
Он передает фонарик, чтобы я могла посмотреть вокруг, но это не помогает. Кажется, что некоторые деревья знакомы, но откуда я могла это знать?
− Может быть, при дневном свете.
− Когда ты была здесь в последний раз, было темно. Мы вышли утром, когда тебе нужно было уезжать. Солнце еще не взошло.
Что-то новое появилось в его голосе. Надежда − наконец-то я поняла это. Он хочет, чтобы я вспомнила. Это было, безусловно, важно. Мое лицо сжимается от отчаяния, потому что я его разочаровала.
После того, как я молчу еще с минуту, Один правильно истолковывает мое молчание.
− Не беспокойся. Я просто думал, что это сможет помочь. Мы можем вернуться завтра.
Голос звучит оптимистично, вечно позитивно, но я знаю, что расстроила его.
− Мне жаль.
− Эй, не стоит, − он на мгновение обнимает меня. − Это временно. Давай вернемся в комнаты. Может быть, увидеть остальную часть группы будет полезнее.
− Да, возможно. − Как−то я сомневаюсь. Воспоминания возвращаются, как им хочется. На самом деле, с тех пор как я вернулась, кажется, что процесс замедлился. Маленькие детали вспоминаются, но ничего серьезного. Ничего, такого же яркого, как происходило раньше.
План Первого, кажется, состоит в том, чтобы я продолжала говорить, словно губы могут бороться с моим мозгом. Всю дорогу к нашим комнатам, он осыпает меня вопросами. Он пытается быть полезным, я знаю, но это не помогает.
− Один, забей на это, − поднимаю руку ко лбу и придавливаю свою повязку. Немного драматично, но это все проясняет. − Я не могу рассматривать все с других ракурсов, потому что у меня пока нет никакой другой точки зрения на этот счет.
Он смущенно ругается.
— Прости, ты права.
Скопление длинных, узких зданий раскинуто перед нами. Парочка лучших из них относится к персоналу лагеря, включая их собственную столовую. Я никогда не была ни в одной из них. Остальные из нас разделены по отрядам и назначениям, и у нас своя столовая, присоединенная к персоналу, совместно обедающему на кухне.
В других зданиях расположены наши жилые комнаты. ГИ1 и ГИ2 разделяют здание. ГИ3 и ГИ4 намного моложе и их держат отдельно под большим контролем. У КИ аналогичное соглашение, хотя молодых КИ не существует. И на этом мои воспоминания останавливаются. Со стороны, все наши здания выглядят одинаково. Я позволяю Первому проложить путь, потому что не знаю, какой корпус и серое сооружение − наше.
Когда мы проходим под освещением, то замечаю, что он улыбается.
− Что?
Один не отвечает, но его глаза сдвигаются вправо, тихо говоря, что мне нужно знать. Пара мужчин тусуются возле одного из зданий, прикуривая. Я чувствую их взгляды на себе, но игнорирую их.
Мы не всегда ладим с чистокровными людьми. Щелчок вызывает еще одно воспоминание. Они смотрят на нас свысока, как на неестественных. Мы смотрим на них свысока из-за их собственной слабости.
Вместе с воспоминанием появляется враждебность. Я понимаю, почему Один не хочет говорить перед ними, и сразу же замолкаю.
Он, наконец, отвечает, когда мы уже на достаточном расстоянии от мужчин.
− Ты назвала меня Один минуту назад.
− Это то, кто ты есть. Предпочел бы, чтобы я назвала тебя бесстрашным лидером?
Он смеется.
− Не нужно. Ты просто долгое время не делала этого, когда мы были одни.
Конечно нет. Как только он говорит это, я вспоминаю.
***
− Как Коул Говард, − Один спрыгивает со стула, подавая мяч как в бейсболе, затем имитируя, как судья дает сигнал аута.
Лежа на полу, Девять закатывает глаза. Она думает, что бейсбол скучный, что очень плохо, потому что это одна из немногих вещей, которую нам позволено без присмотра смотреть по телевизору в вечернее время. Я не особо против, но смотреть спортивные программы было бы скучнее, чем играть в них. Но у нас нет времени, чтобы много играть.
Один и Пять очень любят бейсбол и тратят много времени, обсуждая, кто лучшие игроки. С тех пор как они могут читать бесконечный поток статистики, это может быстро стать раздражающим.
− Что за имя такое вообще Уголь?11 − говорит Три. — Уголь − это вещество, которое сжигают.
− Это тоже имя, идиот. К−О−У−Л, − голос Первого трещит, в то время как он плюхается обратно на сиденье. Он и Три самые старшие из ребят и первые из тех, у кого должен изменится голос. Каждый раз, когда это случается, мне приходится заглушать свой смех. − Так, хорошо. Как бы ты хотел себя называть?
Три раздумывает над этим, перебирая пальцами светловолосый персиковый пушок на голове. Сегодня утром была стрижка, и он ворчит весь день из-за потери своих кудрей. Мы проходим одну и ту же процедуру каждые пару месяцев, и в каждый день стрижки, тщеславие Три терпит поражение.
− Я буду Габриэлем, − говорит он.
Хотя я та, кто спровоцировал эту дискуссию про имена, я сосредоточена на этом только наполовину, потому что мне нужно закончить задание. Двенадцать сломала мое запястье во время нашей рукопашной тренировки утром, так что я пропустила занятия, пока врач его устанавливал.
− Почему Габриэль?
− Он один из самых важных архангелов, а ангелы — крутые перцы. Они как святые наемные убийцы. Вот кем я буду. Если вы видите, как я приближаюсь, вы уже мертвы, − Три бросает Первому превосходящий взгляд, то, в чем Три очень хорош. − Это круче, чем тупой бейсболист.
Один показывает ему средний палец.
− Просто помни, у кого есть власть заставить тебя бежать лишние круги завтра, ангелок.
Мы ходим по комнате, и каждый выбирает себе имя. Девять хочет, чтобы ее называли Джордан, поскольку мы смотрели на этой неделе пресс-конференцию, и в ней была иорданская принцесса. Ей не понравилось имя принцессы, но ей понравилось Джордан12. Шесть выбирает Саммер13, т. к. это ее любимое время года. Восемь выбирает имя Октавия, утверждая, что она предпочитает, чтобы все было проще. Также поступает и Одиннадцать, который выбирает имя Леф14, как большинство из нас все равно уже называли его.
Это не веселье.
Мы откидываем эти имена прочь, еще один секрет, который мы не можем разглашать. Фитцпатрик была бы в ярости и наказания были бы суровые. Мы это выяснили два года назад, когда Четыре и Восемь изобрели наш собственный код. После того как Фитцпатрик обнаружила, что мы отправляли закодированные послания друг другу, каждый из нас провел неделю в одиночной камере. Неважно, что мы всего лишь отправляли глупые сообщения. Они сказали нам, что мы вели подрывную деятельность и проявили неуважение.
Что действительно имело значение, так это то, что взрослые не смогли взломать код самостоятельно. Даже я могла понять его.
Они обвинили во всем Первого, потому что он должен был быть ответственным. Это было несправедливо, но правда в том, что он не сказал нам остановиться.
Сейчас он ничего нам не говорит. Я удивлена. Иногда Один такой же, как и остальные из нас, но иногда он вспоминает, что ему сказали ставить себя в пример. Я никогда не могу предугадать, как он будет действовать, и уверена, что провожу слишком много времени, пытаясь предугадать.
Я поворачиваюсь обратно к компьютеру. План действий, который я пишу предполагается для взлома зашифрованного файла. Печатание текста причиняет боль, потому что пальцы движутся не так быстро, как мой мозг, а это еще хуже, так как я временно однорукая. Я бы хотела подключиться напрямую к компьютеру, потому что он делает все намного проще, но это не суть учения.
Тем временем обсуждение имен продолжается. Это просто забавляет меня, но Девять и Три — Джордан и Гейб − похоже, наслаждаются вкусом слогов во рту каждый раз, когда разговаривают. Они всегда ищут маленькие способы бунтовать, и Один всегда предупреждает их остановиться, прежде чем они навлекут настоящие неприятности. Неприятность не в одиночном виде, а скорее в виде Мэлоуна.
− А ты, Семь? − спрашивает Гейб. − Ты это начала и еще не подобрала себе.
Закончив, я выключаю компьютер.
− Я хочу быть Софией, потому что происхождение этого имени означает «знание».
Коул посылает мне задумчивый взгляд.
− Оно подходит, так как ты самая умная.
− Да, точно, − я смеюсь, но втайне рада, что Коул думает, что я умная. Он самый умный из всех нас, по правде говоря. Не самый быстрый или самый сильный, хотя он близко подходит к обоим качествам, но он лучший стратег. И в конце концов, это самое главное. Не нужна скорость или сила, если есть мозги и планы.
Вот почему наши мозги особенные, как нам рассказывали. Наши импланты делают их превосходящими нормальные. Но трудно чувствовать себя особенным, когда нужно держать себя в тайне.
***
− Коул как Коул Говард, − говорю я. Не думаю, что он смотрел бейсбол в течение года. Наши графики стали более интенсивными. Телевизор, который мы смотрим назначается для конкретных целей.
Коул-Один, я не знаю больше, как думать о нем, открывает дверь в одно из зданий.
— Все вспоминается. Что я тебе говорил?
Вспомнится наверняка. Я делаю шаг внутрь, и на меня набрасывается тысячи несвязанных фрагментов воспоминаний. Все те разы, когда я входила в это место − уставшая, ликующая, голодная, окровавленная, разбитая, гордая и обеспокоенная − они все здесь. Бесполезные в их нынешнем виде, но все равно здесь.
Тревожность — сильнейшее из них. Это воспоминание самое последнее. Это вечер перед отъездом, когда я стояла снаружи комнаты для девочек с Коулом. Первый раз, когда я осмелилась признать, что между нами может быть большее, чем просто братская привязанность.
Я прикусываю губу, преодолевая те смелые чувства, пока голос в моей голове не шепчет имя Кайла. Встряхнув воспоминания, я хорошенько оглядываюсь. Ничего не изменилось с той ночи, когда мы выбрали наши имена. Наша маленькая общая площадь утешительно знакома.
Коул сжимает мою руку.
− Ты должна поспать. Фитцпатрик собирается допросить тебя завтра.
Фитцпатрик. Стервапатрик. Она − это голос, который я иногда слышу. Тот, который я слышала еще на Южной станции. Она не обрадуется моему провалу, но и я тоже.
− Да, я уверена, − протираю глаза, чувствуя, как мой живот скручивает от досады. — Этот вечер перед отъездом. Я так волновалась, что не справлюсь, и так и случилось. Я забыла что-то важное. Я знаю это. Мне нужно вернуть эти воспоминания.
− Ты вернешь. Я верил в тебя тогда и верю до сих пор. Ты не провалилась. Не каждая миссия проходит на отлично.
− Но это то, для чего мы здесь, не так ли? Чтобы быть совершенными?
− Да, но… − он наклоняется ближе, и его дыхание щекочет мое ухо. − Даже если мы и ошибаемся, мы чертовски намного ближе к идеалу, чем кто-либо еще в этом месте. Никогда не забывай это.
Его губы касаются моего уха нарочно, думаю я, но я не двигаюсь. Я застыла от растерянности, в то время как покалывание распространяется вниз по сторонам от головы. Затем Коул шагает прочь, как будто ничего не произошло, хотя интенсивность в его выражении кричит иначе.
— Спокойной ночи, Семь.
− Спокойной ночи.
Он открывает дверь прямо напротив и исчезает. На секунду я потеряна. Затем делаю глубокий вдох, и мои ноги приходят в действие. Тело знает, куда идти и что делать, когда мой мозг не знает этого. Я открываю очередную дверь и прохожу через короткий коридор. Слева стоит новая дверь, но не та, которая мне нужна. А та находится в конце зала, и через нее просачиваются голоса.
Мой отряд. Или половина его.
Как только я хватаюсь за ручку, дверь распахивается. Темнокожая девушка в серой майке в изумлении смотрит на меня, а затем кричит.
− Ты вернулась! − она тянет меня в объятия, наполовину втаскивая за собой в комнату. − Смотрите, Семь вернулась.
Опираясь на мои немногие воспоминания, я приписываю имя ее лицу.
− Я тоже по вам скучала.
Девять-Джордан отпускает меня, и я окутана еще большими объятьями. Пять девушек окружают меня, сто незаданных вопросов висят в воздухе. У меня уходит мгновение, чтобы присвоить имена остальным.
Шесть-Саммер − блондинка и голубоглазая. Кроме Джордан, она единственная, чье имя легко вспоминается. Мое воспоминание о ней на вечеринке-перед-миссией такое яркое.
Рядом с ней стоит Двенадцать-Ева, ее красновато-каштановые волосы ниспадают на плечи в волнах, за которые я бы убила. Затем идет Восемь-Октавия, у которой волосы, такие же темные и мертвенно−прямые, как мои. И наконец, Два-Скай, тоже черноволосая, но с волнами как у Евы и убийственными ресницами.
Наше глубокое разнообразие кожи − не случайно. Каждая частичка нашей жизни была запланирована, вплоть до наших ген. С соответствующей одеждой и прической, один из нас мог бы быть высажен практически в любой части мира, и мы бы вписались. Может быть, единственное, что наши создатели не рассчитывали — это наши дни рождения.
И мою потерю памяти.
− Никто не сказал нам, что ты вернулась, − говорит Саммер. − Расскажи все.
Я направляюсь к своей кровати, неуверенная, откуда знаю, что она моя, кроме того, что она кажется единственной одинокой и неиспользуемой.
− Никто не сказал вам? Я здесь уже несколько часов, и с Коулом последние пару.
− Мы думали, что что-то могло произойти, когда Мэлоун вызвал Коула с обеда, − Скай садится напротив меня. − Но никто ничего бы не сказал.
Джордан прочищает горло.
− Так покончим с этим. Что случилось?
− Или тебе нельзя рассказывать нам? − говорит Октавия. — Коул − единственный, кто был проинформирован о цели твоей миссии.
Джордан отмахивается от этих подробностей.
— К черту миссию. Она может хотя бы рассказать о Бостоне. Мы знаем, что ты была там.
Я кладу голову на руки, в то время как Октавия и Ева спрашивают, должна ли я говорить о чем-нибудь, так как моя миссия была засекречена. Если б только у меня была дилемма.
− Меня пока официально не допрашивали. Я не знаю, чем могу поделиться, и, если честно, это больше не тема для обсуждения.
− Что случилось? — Джордан кладет руку на мою спину. — Она не прошла хорошо?
Пять пар глаз наблюдают за мной, но в мыслях я вижу лишь разочарование в ореховых глазах Первого и подозрение в черных глазах Коула. Я хочу свернуться в клубок, и чтобы все это прошло.
− Что-то случилось, − я не могу заставить себя смотреть на них, так что я играю с тканью на брюках. − Не знаю, что, но я получила травму. Вот почему я вернулась. Вот почему меня еще пока не допрашивали официально. Мне нечего рассказать.
− Нечего? — говорит Саммер.
Я качаю головой.
− Я потеряла свои воспоминания. Все начинает возвращаться, но… − пожала плечами. Да что там говорить?
Видимо много. Другие размышляют о том, что могло случиться, чтобы вызвать потерю памяти, кто мог знать, как это сделать, и почему кто-то мог бы попробовать. Поскольку у меня нет возможности рассказать им, почему я была в КиРТе, то не могу и объяснить, насколько неверны некоторые их догадки. Будучи вялым беспорядком депрессии и нервов, я направляюсь в ванную.
Джордан следует за мной.
− Ты в порядке?
Я киваю и хватаю зубную щетку.
− Это моя, верно?
− Ага. Так ты еще не потеряла все свои воспоминания, как вижу, − она берет свою.
− Не все.
Кайл. Одри. Моя миссия. Кайл.
− Расскажешь мне? − Джордан устремляет глаза на меня.
− Что рассказать?
− Почему ты ходишь с этим задумчивым выражением лица.
Я выгляжу задумчивой? Смотрю в зеркало над раковиной. Мои щеки порозовели. Ой.
Я выплёвываю зубную пасту, рассуждая, сколько мне следует рассказать. На данный момент ничего — это самый безопасный путь. И все же мне так и хочется разделить все это. Нужно доверенное лицо, и Джордан − это человек, которому я всегда доверяла. Это я тоже знаю.
Однако прежде чем могу решить, как отреагировать, Скай и Октавия входят в ванную. Я воспринимаю это как знак хранить молчание. По крайней мере сейчас.
Я подумаю об этом.
Глава 14
Я не сплю. Вся эта склизкая, беспокойная тревога не дает мне спать всю ночь. Я ворочусь, попеременно волнуясь о Кайле, чувствуя себя ужасно за то, что моя миссия закончилась провалом, напуганная тем, что моя неадекватность приводит к смерти невинного человека, и подавленная осознанием, что я разочаровываю всех. И когда мой мозг перегружается этими тяжелыми проблемами, я беспокоюсь о мелочах. Например, как, что Одри будет делать без меня, занимающейся с ней физикой?
Наконец наступает пять утра и свет над нами начинает мигать. Годы привычки моргают вместе с ними. Без сознательного усилия, я встаю с кровати, хватая одежду из своего сундука. Джордан и Саммер посылают улыбки, пока мы одеваемся, и я воспринимаю эту непроизвольную реакцию как хороший знак.
В наших штанах для бега, толстовках и кроссовках мы идем в ванную, чистим зубы и завязываем волосы. Затем мы подольше идем в общий зал, где встречаемся с ребятами.
Коул, должно быть, сказал остальным о моем возвращении, потому что их лица менее удивленные. Гейб немного обнимает меня, но все уже собраны к этому часу. Я не могу поверить, что чувствую себя настолько бодро, и списываю это на адреналин. Каждый нерв моего тела на пределе.
Коул берет на себя инициативу, и мы направляемся в холодный утренний воздух для пробежки. Я бегу наравне с другими первую половину мили, но в конце концов, отсутствие регулярных тренировок, в то время как я была в КиРТе берет верх. Отсутствие сна, наверное, тоже не помогает. Никогда не будучи самой быстрой, я отстаю больше, чем обычно. У меня уходит вся энергия на то, чтобы сосредоточиться на белом облачке пара, выходящее из моих уст. Ноги двигаются сами по себе, но мой мозг был на в мили позади, если бы я не сосредоточилась.
Никто не разговаривает. На улице уже темно, хотя понятно, что другие движутся. Пар поднимается от дымохода столовой, и я слышу двигатели на расстоянии. ГИ2 также встали, но они не такие быстрые, как мы, и мы оставляем их позади.
Коул, как правило, задает темп, но сегодня он продолжает оглядываться на меня.
− Пять, поведи группу.
Я упорнее работаю ногами. Сколько еще раз я смогу потерпеть неудачу?
Как только Пять − чье выбранное имя я не могу вспомнить − берет инициативу на себя, Коул замедляется, пока мы не встречаемся.
— Что-нибудь новое сегодня утром?
− Нет.
− Ты выглядишь уставшей.
− Мало спала.
Мы заканчиваем наши три мили в тишине, но Коул остается на моей стороне весь оставшийся путь.
С каждым шагом, я надеюсь, что верну больше воспоминаний. Мое тело проходит через все правильные движения. Я принимаю душ, переодеваюсь в соответствующую спортивную форму и готовлюсь к завтраку с другими. Но это всего лишь мышечная память. Ничего полезного.
Мой желудок скручивается, в то время как мы входим в столовую, и от сочетания запахов хочется блевать, несмотря на то, что я голодна. В отличие от того, что было в КиРТе, у меня нет выбора в том, что есть. Кто-то протягивает мне поднос, и я отношу его к столу своего отряда.
С опаской, сую ложку в миску овсянки. Я ела это? Оно похоже на рвоту. Когда же опускаю ложку − она стоит прямо. Я решила вместо этого съесть яйца.
Гейб ухмыляется.
— Тебе нравилась овсянка.
− Ты издеваешься надо мной? Один рассказал тебе о моих проблемах с памятью? − я чуть не ошиблась и не назвала его Коул. Нужно собраться. Я не могу сделать это публично.
− Неважно − говорит Джордан. − Учитывается каждый калорий и питательное вещество. Ешь, или Фитцпатрик будет раздражена.
Гейб претендует на то, чтобы я бросила овсянку в его сторону.
− Клянусь, я начну подкупать этих зубрил в лаборатории на разработку таблетки, так, чтобы мы смогли забыть об этой заварухе с едой. Одна таблетка три раза в день. Так было бы намного легче.
− Пробовать на вкус тоже хорошо, — бормочет Саммер.
Леф тянется через Гейба за солью.
− Чем ты собираешься подкупить их, ха?
− У меня свои методы, − говорит Гейб. − Так, Семь, что ты помнишь?
Коул садится рядом со мной.
− Ничего, что она может обсудить с тобой.
− Ой, да ладно вам. Мне плевать на миссию, − Гейб поливает молоком овсянку. − Я просто хочу услышать о жизни на свободе. Никто из нас не жил там так долго прежде.
Гейб не единственный, кто заинтересован. Весь стол смотрит на меня. Находясь под давлением, я выбираю наиболее подходящую вещь, о которой могу рассказать.
− Помню, что еда была лучше.
Это кажется вполне безопасным, но даже оно приводит к большему количеству вопросов, поскольку люди начинают шутить. Прежде чем я могу ответить, кто-то пинает меня под столом.
Высокая женщина с явно обесцвеченными светлыми волосами, слишком загорелым лицом и серыми глазами сердито смотрит на нас, словно Бог, закипающий над расстановкой своих шахматных фигур. Она возмущенно скрещивает руки на груди, и ее ледяное неодобрение вычисляет меня. Будучи пешкой, меня пронизывает холод.
− Семь, − ее голос глубже и грубее, чем я помню. — За мной. Живо.
Из всех причин, которые приводят мои нервы в беспорядок, ярость Стервыпатрик не занимает наивысшее место в моем списке. Но полагаю, что должно.
Воспоминания о ее очаровательной личности овладевают сознанием, как только я встаю.
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
−
*****
Шесть лет спустя, я не больше, чем Фитцпатрик, но я сильнее. И чертовски уверена, что также и умнее. Но она все еще заставляет меня чувствовать себя той голодной, изможденной тринадцатилеткой, замерзнувшей в озере лагеря, пока я следовала за ней из столовой. Я не опозорю свой отряд, опираясь на их поддержку, так что я держу свои плечи и голову высоко.
Солнце простирается над горами, такое же утомленное, как и я. За ночь небо заволокло облаками, и на западе оно стало плоским и серым. Серость распространяется, и я чувствую влагу в воздухе. Скоро будет снег.
Фитцпатрик не говорит ни слова. Она просто ведет меня на два построения ниже, в крошечную комнату, которая затхло пахнет. Это должно быть ее офис, потому что большое фото расположено на ее столе. На снимке, Фитцпатрик позирует на крыльце с пятнадцатью другими, многие из которых имеют общие особенности. Люди в группе варьируются в возрасте от, наверное, около восьми до восьмидесяти, и все одеты в камуфляж и вооружены винтовками. Винтовка самой младшенькой − розового цвета. Эти дети должно быть ее племянницы и племянники, решаю я, ведь даже не могу представить, чтобы у Фитцпатрик были свои собственные.
Пока я размышляла об ужасных мини-Фитцпатриках, настоящая закрывает дверь и указывает на стул.
− Садись.
Я подчиняюсь без раздумий, как меня учили.
Фитцпатрик садится напротив меня и не отрывает взгляд целую минуту. Она ждет, что я скажу что-то? Если так, ей не повезло. Воспоминания о том, как я должна вести себя, исчезли.
Вместо того, я использую время, чтобы изучить ее лицо. Она стала весьма старше с последнего воспоминания о ней, господствующей над нами, пока мы застывали в озере. С близкого расстояния ее кожа − гладкая и сильно вытянута. Но единственное, что не изменилось − это ее глаза. Они такие же холодные, как небо снаружи, и просто серые.
Я ненавижу Стервупатрик.
Молчание сохраняется более пяти секунд. Пристально смотреть у меня получается лучше. Фитцпатрик моргает.
− Мэлоун вчера проинформировал меня, − говорит она. − Ты провалила свою миссию. Ты позор для этого отряда.
Независимо от того, что я ожидала − и не уверена, что именно − это было не то. Я стараюсь не корчиться, но от того, как она смотрит на меня, мне хочется ударить ее.
− Что-то случилось со мной. Врачи думают, что я все вспомню.
− Что-то случилось со мной, − она передразнивает меня. − Прислушайся к себе. Тебе даже не хватает смелости признать, что на тебя напали и ты проиграла бой.
Моя челюсть сжимается.
− Мы не знаем то, что случилось.
− Ложь. Ты не знаешь, но я знаю. Могу поспорить на это. И почему ты не знаешь? − она делает паузу, как будто ожидая моего ответа. − Потому что ты провалилась.
Черта с два я провалилась. Это все, о чем я могла думать, когда меня не занимали мысли о Кайле или о том, что произойдет со мной. Так что мне не нужна Фитцпатрик, которая тыкает в лицо, как сильно я облажалась.
− Я знаю об этом.
− Нет, я не думаю, что ты знаешь.
Я прикусываю язык и концентрируюсь на боли, чтобы не сболтнуть чего-то, о чем потом пожалею.
Фитцпатрик встает и шагает.
− Бесчисленные часы исследования ушли на проектирование твоего мозга.
Да, и я могла бы сосчитать их, если бы кто-то дал мне сведения.
− Еще больше ушло на внедрение в тебя правильного ДНК.
В среднем, 1,2 лекций в день, с тех пор как мне было пять лет, составляет 6,132 лекции. 1,73 минуты лекция, это около 10,608 минут − эквивалент 7,4 суток моей жизни, которые были потрачены на то, чтобы выслушать то, как Фитцпатрик чморит меня.
Мне потребовалось меньше секунды, чтобы вычислить это. Видите, как хорошо я могу подсчитывать?
Фитцпатрик не обращает внимания на мою мыслительную математику. Ей, наверное, нужны все пальцы на руках и ногах, чтобы сосчитать до двадцати.
− Девятнадцать лет ушло на обучение, как использовать твой мозг и тело.
Фактически, если быть точным, семь тысяч восемьдесят один день. Больше подсчетов.
− А что у тебя есть, чтобы показать это? Ты была в этом колледже в течение трех месяцев. Что ты делала все это время?
Достаточно подсчетов. Как насчет немного «Эмили Дикинсон» для объяснения?
Это все суммируется. Видите? Суммируется! Каламбур. Стервепатрик нужно чувство юмора.
− Я сказала Мэлоуну два месяца назад, что тебе следует напомнить о задании, потому что ты явно не справлялась. Ты помнишь, что я сказала тебе в тот день в Бостоне?
Я так больше не могу. Пора петь.
«У Мэри был барашек, барашек…»
− Насколько трудно найти одного студента…
«БАРАШЕК!»
− Из восьми сотен?
− Восемьсот семьдесят семь возможных. Из которых я сузила до сорока шести за последний месяц. Я не виновата, что Мэлоун не ознакомил вас с моими отчетами.
Она в шоке от меня. Я в шоке от себя.
Для начала, обливать грязью Фитцпатрик было определенно не очень хорошей идеей. Я ведь даже не собиралась обращать на нее внимания. И в итоге, откуда взялось это число − сорок шесть? Я действительно это сделала? Я хочу похвалы, что вернула это воспоминание, но Фитцпатрик выглядит убийственной. Ее лицо полностью красное. Она может взорваться. Я буду покрыта останками Фитцпатрик.
− Что? − ее голос гремит, как гром.
− Так и есть.
− Позволь мне проясниться, ГИ1−Семь.
Несмотря на то, что она горит под своим кровяным давлением, голос Фитцпатрик остается таким же холодным, как и ее глаза, и она приближает свое лицо к моему. Ее дыхание пахнет кофе.
− Если бы у Мэлоуна не было такой неуместной веры в твои способности, ты бы никуда не отправилась. Я знала, что ты не смогла бы справиться с такой важной и трудной миссией. Но в то время как Мэлоун и врачи сохраняют веру, что твоя память вернется, у меня нет таких ошибочных верований. Я не собираюсь ждать, пока ты восстановишься. Мы собираемся сегодня выяснить, насколько ты сломана. А теперь убирайся с глаз моих, пока я не увижу тебя в тренажерном зале.
Я иду, надеясь, что это не означает еще одно погружение в озеро.
Впитывая зимний воздух, направляюсь обратно в столовую. Приятно знать, что некоторые вещи никогда здесь не меняются. Я до сих пор ненавижу Стервупатрик. Это почти обнадеживает.
Да, но… эта новая мысль жужжит вокруг мозга, как комар.
Но Фитцпатрик ведь тоже получает приказы от кого-то.
Я сворачиваю руки в кулаки и снова начинаю напевать «У Мэри был барашек». Но отгородиться от Фитцпатрик − это одно. Отмахиваться от мысленного комара − совсем другое.
Мэлоун контролирует все, что происходит в лагере. Это значит, что Фитцпатрик работает на него. Значит, что Мэлоун решает все, что она делает, будь то заставлять нас голодать в течение трех дней, а затем бросать в озеро, или просто быть еще той стервой.
Мне не нравится это осознание. Мне не нравится большинство мыслей, которые появились за последние двадцать четыре часа, но особенно не нравится то, что они заставляют чувствовать себя еще более неустойчивой. Единственное, на что я опираюсь − это то, что те, на кого я работаю − хорошие люди. Какие бы морально сомнительные вещи я не могла бы сделать в прошлом, они были сделаны потому, что добрые люди считали, что они были правильны.
Но какой хороший человек позволяет Фитцпатрик жестоко обращаться с группой детей? И если я поразмышляю об этом, нужно ли тогда задавать вопрос и о других своих предположениях?
Холодный ветер кусает за уши. «Блокируй это, − говорю себе. − Блокируй холод и сомнения.»
Я утешаю себя знанием о том, насколько занят Мэлоун. Он всегда приходит и уходит, и мы не его личная ответственность. Может быть, Мэлоун не в курсе всего, что происходит. Может, он доверяет Фитцпатрик обучить нас, как она считает нужным, и не обращает особого внимания; а, может он не одобрял это упражнение в озере и поэтому оно не повторится.
Не повторится, не так ли? Откуда мне знать?
− Семь! − Джордан машет и бежит ко мне. — Она поздравляла тебя с возвращением, не правда ли?
− О, да. Ясно давая понять, какой позор, что я провалила задание.
− Она так сказала? − Джордан пинает кусок разбитого асфальта вниз по тропинке. — Я вас умоляю. Если бы она могла сделать мир немного лучше, тогда почему здесь мучает нас, а не спасает мир сама? Игнорируй ее.
Я разжимаю руки, но не могу расслабиться. В это время в КиРТе я бы до сих пор была в постели. В обеденном зале в воскресенье до семи даже не подают завтрак. Я бы поела с Одри, встретилась с Кайлом, затем провела утро в библиотеке, делая вид, что наверстываю свои задания вместе с ними. Так как мне обычно не нужны были эти часы, чтобы делать собственную работу, я бы помогала им чем могла или нашла бы какую-нибудь книгу для чтения. Часто я работала над планированием миссии или отчетами, но это во многом зависело от того, смогу ли я улизнуть от всех. Часть миссии требует оставаться незамеченной и ничем не примечательной. Это осложняет жизнь.
Но честно говоря, иногда даже делает жизнь веселее. Когда еще можно будет оправдать то, что я болтаюсь с людьми в качестве своего прикрытия.
Что происходит с теми людьми сейчас? О чем подумали Кайл, и Одри, и Чейз, когда я не вернулась прошлой ночью? Рассказал ли Кайл друзьям, что произошло, и если это так, что он подумает, когда услышит об отмазке, которую придумал Мэлоун? Он поймет, что это ложь. Но, если Кайл работает на врага, может тогда, это не имеет значения.
А что насчет Одри? Отправилась ли она спать обеспокоенной? Она не может позволить себе отвлекаться, не тогда, когда у нас финальные работы по физике на этой неделе. Блин, мне действительно нужен способ, чтобы написать в КиРТ, но как?
− Семь?
Тут я понимаю, что перестала идти. Джордан находится на шаг впереди меня.
− Прости. Этим утром воспоминания возвращаются быстро и сумбурно.
− О, это хорошо. Что-нибудь полезное?
− Да, у моего прикрытия была финальная работа по физике в среду.
− Ты должна была учить физику в школе? Черт, тебе должно быть было скучно.
Я скорчила гримасу.
− Да, ужасно.
Как только Джордан информирует меня о расписании дня, я собираюсь с духом, чтобы спросить о проблеме, гложущей нутро. Учитывая мои ограниченные воспоминания, надеюсь, что Джордан не надоели эти глупые вопросы. Просто не уверена, что хочу знать,
Когда мы достигаем новых построек, я обращаюсь к ней.
− Тогда, когда нам было по тринадцать и Фитцпатрик заставила нас пойти на озеро − мы делали это более одного раза?
Джордан засовывает руки в карманы и осматривается.
− А сколько раз ты помнишь?
− Только один.
− Повезло тебе. Мы делали это пять раз.
− Пять?
− Пять. Они заставили нас делать это, пока мы все не смогли продержаться в воде так долго, как они требовали.
Я дрожу в согласии с молодой собой.
− Мэлоун должен был бы разрешить это, да? Он разрешает все, не так ли? Но они могли нас убить.
Джордан бросает на меня жалостливый взгляд.
− Ты думаешь, это худшее, что они делали с нами? Тебе нужно заставить поработать остальную часть своего мозга.
Она тянется к двери, но я хватаю ее за руку. Это неправильно.
Ее рука падает. Она, кажется, о чем-то раздумывает, затем прижимает руку к порезу на моем лбу.
− Что ты с собой сделала? Это не похоже на тебя.
− Что ты имеешь в виду?
− Я имею в виду, ты всегда была на стороне Коула. Ну ты знаешь «они ведут себя жестко с нами, потому что мы должны быть жесткими». Или «мы будем благодарить их за это, когда будем старше». И мое любимое: «после того, как они столько сделали для нас − наша обязанность быть такими хорошими, насколько мы можем, за них и нашу страну». Теперь ты говоришь, как я.
Ветер поднимается и дует волосы в лицо.
− Как ты говоришь?
− Ой, ты знаешь. «Мы все кучка рабов, и меня не волнует, что наша страна нуждается в нас, чтобы защитить ее. В один прекрасный день я собираюсь сжечь их дом». Вот моя позиция, − она дергает дверь. − Если, будучи на воле твое отношение изменилось, тебе лучше об этом умолчать.
Я кривлю губы, следуя за ней.
− Я хочу защищать свою страну и помогать людям, но такое отношение кажется неправильным.
Джордан утихомиривает меня, и она права. Несмотря на обещание Мэлоуна, что никто не собирается стереть мои воспоминания − если я когда-нибудь получу их обратно − угроза Фитцпатрик парит надо мной, как топор палача. Я не могу никому давать здесь какой-либо повод узнать, насколько поврежденной стала снаружи.
Ах да, я чувствую себя очень неуравновешенной сегодня утром. Не самая лучшая вещь, когда я собираюсь столкнуться с практикой по рукопашному бою. И с гневом Фитцпатрик.
Глава 15
Тренажерный зал, через который меня ведет Джордан — это не только тренажерный зал, но и универсальный учебный центр на несколько этажей. Она указывает на закрытый полигон и бассейн, потом ведет меня вниз по лестнице. Мы проходим в комнату, наполненную оборудованием для тяжелой атлетики, другая заполнена веревками и скалодромами, и, наконец, мы входим в последнюю на этом уровне.
Комната большая — открытое пространство с двумя зеркальными стенами друг напротив друга. Маты расстелены на полу, а остальной мой отряд уже в сборе. Одну из не зеркальных стен заполняет ряд шкафчиков. Одна из дверей открыта, обнажая наборы ножей для тренировок.
Я очень надеюсь, что сегодняшнее занятие не потребует применения оружия. Учитывая мой комментарий Фитцпатрик ранее, я подозреваю, что выйду отсюда сломанной. И предпочла бы не добавлять удары ножом или порезы на кусочки в качестве своих будущих ран.
Все, кроме Коула, толпятся вокруг меня, продолжая настаивать на информации. Он держится позади и говорит им оставить меня в покое. Шаги отдаются эхом в коридоре, но мы отходим друг от друга, как только Фитцпатрик входит в комнату.
Она возмущенно скрещивает руки на груди и ждет, когда мы построимся.
— Мы продолжим там, где остановились в пятницу. Приготовьтесь.
Коул ведет нас через ряд отдельных участков, пока Фитцпатрик следует впереди нас. В основном она ничего не говорит, но иногда пользуется возможностью отметить, что я не так подвижна, как раньше. Мне бы не принесло ничего хорошего отметить ей в ответ, что в КиРТе я не могла тренироваться по нескольку часов в день. Кроме того, она, должно быть, права насчет меня. Я не настолько гибкая, как остальные.
— Два, Три, вы будете контролировать, — говорит Фитцпатрик, как только мы заканчиваем. — Разделитесь по парам и практикуйте упражнения с прошлой пятницы. Один и Семь, сюда ко мне.
Один не выглядит счастливым, пока мы направляемся к ней. Он, наверное, думал, что будет все контролировать.
Фитцпатрик ведет нас в дальний угол.
— Моя задача на сегодня — это увидеть, сколько помнит Семь, и вернуть ее в боевую форму. Сколько бы времени на это ни ушло. Один, с тех пор как Мэлоун назначил тебя помощником, ты будешь ее спарринг-партнером.
О, отлично. И ничего страшного, что Коул выше меня на восемь дюймов или на пятьдесят фунтов тяжелее. Я смогла дать отпор парням на Южной станции, но ведь Коул так же подготовлен, как и я. И знает все, что я не знаю.
— Занять позиции, — Фитцпатрик прислоняется к стене, выглядя самодовольной.
Коул ходит кругами.
— Я могу начать с любого движения? Хочу прогнать ее по некоторым основным оборонительным…
— Все равно, — говорит Фитцпатрик. — Нападай на нее. Покажи ей все, что ты умеешь, и мы увидим, сможет ли она себя защитить. Если нет, то ты будешь сражаться с ней, пока мы не поймем, на что она способна.
Да, сразу после того, как он сломает меня.
Эта мысль должно быть промелькнула на лице, и потому линия подбородка Коула ожесточается. Наши взгляды встречаются, и мои мышцы напрягаются в ожидании. Отпусти это, говорю себе. Сознательный мозг отключается. Мышечная память включается.
Кажется, что Коул ждет, пока я приму какую-нибудь оборонительную стойку, и мое тело двигается само по себе.
Терпение Фитцпатрик иссякает.
— Действуй.
Я стою не в нужной позиции, когда Коул атакует. Я кручусь вокруг, с трудом сохраняя равновесие. Он колеблется на долю секунды, давая мне время восстановиться, прежде чем снова движется на меня. Мои руки не подводят, к счастью. Они двигаются самостоятельно, блокируя его удары, но ноги все равно остаются неуклюжими. Коул нападает на меня слева, и я спотыкаюсь о его ноги. Все кончено за десять секунд. С тупой болью, колени ударяются о мат, а следом и руки. Я задерживаю дыхание, чтобы удержаться от шипения.
Фитцпатрик хватает мою руку и тянет в вертикальное положение. Я снова борюсь за баланс, когда она отпускает меня.
— Я сказала напасть на нее, а не играть. Не сюсюкайся с ней.
Руки Коула разжимаются и сжимаются по бокам.
— Причинение боли ей ничем не поможет. Нет смысла…
— Это был приказ, — Фитцпатрик шагает к нему.
— Она потеряла множество частей своей памяти. Вы не выбьете их из нее.
— Но ты мог бы встряхнуть их. Ударь ее.
Коул не двигается.
Смачивая губы, я вглядываюсь в сторону и замечаю остальных из своего отряда в зеркалах. Они усиленно пытаются выглядеть занятыми, но явно наблюдают за нами больше, чем друг за другом.
Дело не только во мне, понимаю я. Фитцпатрик травит и Коула тоже. Она знает, что он не хочет причинить мне боль, поэтому и выбрала его моим спарринг-партнером.
К черту Фитцпатрик, говорю я себе. Она ничто. Она не выше меня — она лишь инструмент для того, чтобы сделать меня сильнее. Я должна сосредоточиться на том, что важно. А что важно, так это то, что студенты в КиРТе рассчитывают, что я буду держать их в безопасности, а я подвожу их. Я должна взять себя в руки и вспомнить, кто я, даже если это означает, вспомнить вещи, которые я не хочу знать.
Я делаю глубокий вдох.
— Ударь меня, — говорю я Коулу.
Вздрогнув, он поворачивается.
— Семь…
— Лагерь отправил людей за мной в Бостон. Я не знаю, кем они были и поэтому я дала им отпор. Я сделала это. Не знаю, как, но это знание, очевидно, заперто где-то в моем мозгу. Мы должны вытащить его.
— Есть способы получше.
— Сделай это, или я атакую тебя, — пока он еще не двигается, я закрываю глаза. Я не сомневаюсь, что Коул сможет защитить себя от всего, что я сделаю, так что я позволяю своему ноющему беспокойству уплыть подальше.
Затем я нападаю на него.
Несмотря на мою речь, он не ожидает этого. Я наношу ему сильный удар в живот, прежде чем срабатывают его тренировочные инстинкты. Он сильнее. Я быстрее. Я максимально долго удерживаю взгляд от его лица, пока инстинкты не одерживают верх над моим сознанием. Я чувствую каждый удар, который он наносит, каждый удар, который я блокирую, но боль не длится долго. Она проходит прямо сквозь меня, словно я была обучена делать это.
Мы хорошо сражаемся друг с другом, как и должны, и я поддерживаю это скрученное состояние Дзен дольше, чем ожидала. Затем Коул дает мне возможность, и я бью. Он восстанавливается, хватает меня за ногу и валит на ковер. Моя вторая нога дергается, и я тяну его за собой.
Секунда уходит на то, чтобы перекатится на мате с ним и мой разум возвращается в КиРТ. В тот момент, когда я сбила Кайла. Запах травы, холода, сухих листьев против моей щеки, неимоверный эмоциональный подъем. Я не могу отделить здесь и сейчас от там и тогда. В груди образуется дыра. Мое беспокойство растет.
Коул останавливается на мне. Он прижимает меня к мату достаточно долго, чтобы добиться своей цели, затем отпускает. Как только я поднимаюсь на колени, то замечаю, что он ухмыляется.
— Ты права, в тебе по-прежнему это есть.
Меня согревает то, что я сделала его счастливым, но удовлетворение не поможет облегчить боль от нехватки Кайла. Разминая свои подбитые конечности, я, как и он, встаю на ноги.
Настолько же быстро меня снова ударом опускают обратно. Но это не Коул. Совершенно неподготовленная, я едва вовремя вытаскиваю руки, чтобы спасти лицо. Мой нос врезается в мат. Ничего не трещит, но огненная боль распространяется по всей нервной системе. Я слишком шокирована и зла, чтобы заморачиваться о том, чтобы подавить ее. Я наслаждаюсь ею.
— Ты по-прежнему не смотришь влево, — говорит Фитцпатрик.
Ее слова бьют меня сильнее, чем это сделал мат, вызывая еще одно воспоминание.
***
Судя по звучанию голоса, Фитцпатрик стоит прямо позади меня. Я стараюсь не волноваться, но клянусь, что чувствую запах пота и кофе от нее. Каким-то образом он перебивает горький запах пороха, цепляющийся за воздух, или эфирные масла из сосновых иголок подо мной. Фитцпатрик пьет столько кофе, что он, должно быть, просачивается сквозь ее поры.
Я отодвигаю мысли о ней подальше и надеваю свои наушники. Фитцпатрик — это отвлечение, а я могу игнорировать отвлекающие факторы. Я должна. Нас тестировали не только на меткость, но и на скорость.
Я пробегаю по своему списку. Прошло пять минут с тех пор, как я сделала свой последний выстрел, и условия не сильно изменились. Влажность составляет гнетущие восемьдесят пять процентов. Скорость ветра — пятнадцать миль в час с юго-запада со случайными порывами тридцать шесть миль в час. Это почти прямо перпендикулярно траектории, а моя цель на расстоянии восемьста метров вдоль горного хребта.
В качестве дополнительного бонуса солнце светит мне прямо в глаза.
Руки работают самостоятельно, регулируя объем винтовки и выполнение необходимых компенсационных расчетов. Справа от меня стреляет Октавия. Слева от меня то же самое делают двое других.
Я прицеливаюсь и задерживаю дыхание до тех пор, пока пуля не поражает цель. Этот выстрел должен был поразить расписанную зеленую точку. Если не промажу, то сотру эту метку.
Мимо. Мне не хватило дюйма. Проклятье.
Поворачивая бинокль к другим ближайшим целям, я вижу, что Октавии не хватает в два раза больше, у Саммер примерно так же, как и у меня, а Джордан справилась со своей. Она единственная, кроме Коула, Джулс и Евы, кто это сделал. Но Джулс дольше всех делал свой выстрел, что должно сыграть против него.
После того, как все заканчивается, я снимаю наушники и жду неизбежные оскорбления. Фитцпатрик топает позади нас, делая записи о том, как мы справились. Я стараюсь не волноваться. Хотя земля прохладная, но воздух нет. Пот скатывается с меня, а хвойные иголки и другие частички леса прилипают к коже. Они вызывают зуд
— Неприемлемо, — наконец говорит Фитцпатрик, и я переворачиваюсь так, чтобы видеть ее. С руками на бедрах, она продвигается через подлесок.
— Только четверо из вас сделали этот выстрел. Вам нужно больше стимула? Должна ли я начинать класть яблоки на ваши головы и заставлять использовать друг друга в качестве мишеней? Это лучше вас смотивирует?
— Если бы я могла вернуть свое старое снаряжение, — бормочет Октавия.
Но это часть испытания. Иногда в поле у нас будут знакомые винтовки, а иногда нет. Мы должны привыкнуть к тому, что придется работать с новым оружием.
— Заново, — говорит Фитцпатрик. — Желтые квадраты.
Мы стреляем еще четыре раза. Я делаю два убийственно совершенных выстрела, но пятьдесят процентов успеха не впечатляет Фитцпатрик. Неважно, что, если бы я стреляла в настоящих людей, их мозг был бы больше, чем двухдюймовый квадрат. Мои выстрелы все равно были бы смертельны.
Хотя мое выступление не самое худшее, Фитцпатрик доставляет особое удовольствие раскритиковать меня. Я страдаю в тишине, что еще я могу сделать? Сказав ей что-то в ответ, я буду лишь наказана. Так уже было. С этим покончено. Шрамы остались.
В итоге она отпускает нас с предупреждением, что мы добьемся успеха завтра или пожалеем об этом.
Саммер и Джордан шепчут проклятия, в то время как мы двигаемся вниз по тропе с винтовками и припасами, перекинутыми через плечо. На полпути вниз, я понимаю, что я не взяла с собой куртку. Я оставила ее на горном хребте.
— Я догоню вас через минуту, — говорю и поворачиваю обратно.
Тропа заканчивается через пару крутых подъемов и спусков, и я притормаживаю. Коул стоит на хребте и разговаривает с Фитцпатрик. Я знаю, что не должна подслушивать, но ничего не могу с собой поделать.
За этот прошедший год Коул стал более напористым. Он был нашим лидером вечность, но для большинства наших жизней это не много значило. Хотя в последнее время у него проходили регулярные встречи с Фитцпатрик, чтобы обсудить наши успехи. Оказывается, есть и другие встречи. Те, о которых он не говорит, но которые занимают его пару раз в месяц. Ходят слухи, что он будет скоро отправлен на свое первое задание.
Я всегда его уважала — так-то я уважаю всех в моем отряде — но Коул особенный. Он всерьез взялся за руководство, даже когда оно ничего не значило, и вступился за нас. Обычно за это ему доставалось от Фитцпатрик, но я не могла не восхититься его смелостью. Теперь, кажется, что ему представляется разрешение высказывать свое мнение.
— Я не понимаю, зачем вы угрожаете сплоченности нашего отряда, стравливая нас друг с другом, — говорит Коул. — Мы и так уже должны справляться с этим дерьмом.
Я улыбаюсь. Вперед, Коул.
— И вы должны отстать от Семь.
Моя улыбка исчезает.
— Она не была худшей, но вы критиковали ее вдвое больше, чем других.
— Ты был далеко, — отвечает Фитцпатрик. — Она не была худшей, но она больше всех дергалась. Ты не мог видеть этого.
— По-вашему, она худшая во всем. Даже когда она действует лучше всех, вы ее критикуете.
— А ты всегда быстро встаешь на ее защиту.
Все тело напрягается, но я игнорирую возражение Коула. Это правда. От них обоих. Я никогда не нравилась Фитцпатрик, а Коул — возможно из-за этого — всегда вставал на мою защиту быстрее и громче, чем на чью-либо другую. Сейчас я ненавижу их обоих за это.
Полагая, что я заплатила за свое подслушивание, я намеренно ломаю несколько веток и сбрасываю камни вниз по тропе. Коул и Фитцпатрик замолкают, как только я появляюсь около деревьев.
— Ты оставила свою куртку. — Фитцпатрик указывает на нее.
Я хватаю ее с грязи.
— Вот почему я вернулась.
Я уношусь прочь, не глядя ни на кого из них. Очень жаль, что мне придется просидеть на уроке Бондаря сегодня днем. Мало того, что создание бомбы никогда сильно не интересовало меня, я могла бы выместить свою агрессию в другом месте. Я имею в виду надирать задницу в тренажерном зале.
— Семь, подожди, — тяжелые ботинки стучат по тропе.
Я стискиваю зубы от досады, но делаю как приказано.
— Зачем?
— Так, я могу прогуляться с тобой? — Коул дергает мой хвостик. — Зачем еще, по-твоему?
Я не могу сказать, притворяется ли он глупым или он действительно не догадывается, что я подслушала тот разговор.
— Я имею в виду, почему ты выделил меня в разговоре с Фитцпатрик?
Коул делает жест, чтобы я притихла. Я напрягаю слух, но не слышу, как она идет вниз по тропе. Я держу рот на замке. Хотя ощущение, словно мы находимся в середине нигде, дорога до лагеря займет не больше пяти минут, там я и накинусь на Коула с расспросами.
Коул снимает свою куртку и перебрасывает ее через плечо со своим рюкзаком. Будучи раздраженной, я отвлекаюсь на движение мышц в его руках, напрягающихся против наших обтягивающих обязательных футболок. Мы были обязаны совершенствовать форму в течение многих лет, но за последние несколько месяцев половая зрелость существенно изменила наши тела.
И изменила то, как мой организм реагирует на эти изменения. Я ненавижу себя за это, особенно сейчас.
Солнце сверкает над головой, а верхушки деревьев не очень спасают. Хотя все становится хуже, как только мы выходим из леса и шагаем в травянистые места, соединяющие начало тропы с дорогами лагеря. Солнце отражается от металлических зданий и вскоре превращает асфальт под ногами в сковороду.
Я морщу нос, скучая по сладкому аромату сосны, который был заменен бензином и резиной.
— Так почему ты это делаешь?
Пот бисером стекает вдоль брови Коула, и он вытирает его.
— Тебе нужно спрашивать? Она придирается к тебе, и это меня бесит.
— Ты не думаешь, что может она постоянно выделяет именно меня, потому что ты всегда так быстро бросаешься на мою защиту?
— Нет.
Проклятье. С тех пор как у меня чешутся руки в жажде драки, мне хочется, чтобы он с жаром бросился все отрицать. Просто одно «нет» делает это гораздо труднее. Но я все равно пробую.
— Ты всегда это делаешь. Всегда торопишься заступаться за меня. Ты не относишься так ни к кому другому — даже не пытайся отрицать. Я хочу знать, почему. Ты думаешь, что я гораздо слабее, чем все остальные?
Я регулирую ремень винтовки на плече, раздражаясь все больше. Гнев приемлем для того, чтобы его выразить. Признать было бы гораздо сложнее. Я не собиралась говорить этого и теперь сожалею.
Невероятно, но Коул вздрагивает. Он резко останавливается и начинает двигаться только тогда, когда нужно отойти с пути, прежде чем приближающийся джип ударит по тормозам. Водитель ругается на нас и продолжает ехать.
— Если ты действительно так думаешь, то ошибаешься.
Я скрещиваю руки на груди.
— Разве?
— Да, — его глаза просверливают мой череп, и он понижает голос. — Я думаю, что ты одна из самых умных и компетентных людей в нашем отряде. Вот почему меня бесит, что Фитцпатрик так жестоко к тебе относится. Я привык думать, что она делает это, потому что видит те же черты в тебе, что и я, что она хочет подтолкнуть тебя реализовать свой потенциал. Сейчас я не так в этом уверен. Чем больше я знакомлюсь с ней, тем больше я думаю, что она просто садист. Но опять же…
Он думает, что я одна из самых компетентных? Я хочу в это верить, но не могу позволить себе попасть в эту ловушку. Или отвлечься.
— Опять же что?
Коул запускает пальцы в волосы.
— Фитцпатрик была в ответе за нас с тех пор, как мы были еще маленькими. Если бы перед тобой стояла задача подготовить детей делать то, что делаем мы, ты бы, вероятно, тоже захотела выключить смягчающие чувства. Как только она закончит с нами, то нас отправят в настоящий мир для того, чтобы умереть. Не нарочно, но мы будем работать с секретными операциями. Черт, мы уже с этим работаем. Шансы прожить до старости у нас невелики, а ей пришлось бы жить с этим.
— Стоит ли удивляться, что она холодная? Или что на нас наорали за то, что мы слишком привязаны друг к другу? В один прекрасный день наша семья расстанется. Некоторые из нас умрут. И Мэлоун, или Фитцпатрик, или даже я будем одни ответственны за отправление этого человека на смерть. И только лишь для этого они готовят нас к такой жизни. Но они знают нас, а мы знаем друг друга, с тех пор как родились.
Я не думала об этом раньше в таком ключе, и, хотя это имеет смысл, но не заставит меня ненавидеть Фитцпатрик меньше. Да, возможно, у меня будет жизнь-короче-чем-средняя. Но в качестве компенсации за это разве я не заслуживаю столько тепла и доброты, сколько можно в меня впихнуть?
Я не прочь умереть за свою страну, но против того, как я живу за нее.
И все же слова Коула растворяют остатки гнева.
— Ты уклоняешься от вопроса. Ты по-прежнему относишься ко мне иначе, чем к кому-либо другому.
Он прослеживает линии, нарисованные своим сапогом.
— Я ничего не могу поделать. Мы эмоционально испорчены. Ты другая, всегда была. И я всегда буду на твоей стороне, ГИ–1 Семь. Даже если тебе это не нравится.
***
Теплая кровь стекает по лицу на губы. Я слишком много раз пробовала ее в своей жизни и не могу выдержать ее приторный металлический вкус. Хотя и не двигаюсь, чтобы вытереться. Я бы предпочла пролить кровь на весь мат и оставить его позади, словно отмечая свою территорию.
Коул предлагает мне руку, но я игнорирую его. Остальной наш отряд перестал притворяться, будто они тренируются. Все взгляды устремлены на меня. Снова. Мне надоело быть в центре внимания.
Фитцпатрик огрызается на них.
— За работу.
Кровь течет вниз по подбородку, щекоча меня, так что я, наконец, вытираю ее своей рукой. Я слежу за каждым вздохом, каждым поднятием и падением, за тем, как каждый раз опускается и поднимается моя грудь, потому что, либо я сосредоточусь на этом, над тем, почему я здесь, либо потеряю самообладание. Потерять самообладание было бы плохо.
Так что вместо этого, я вступаю в безмолвное состязание с Фитцпатрик. Слова «если вы хотите драться со мной, тогда давайте» вертятся на моем языке. Меня убивает то, насколько я хочу им крикнуть, но это своего рода та реакция, которая ей бы понравилась.
Коул ерзает рядом со мной. Он мог бы сломаться первым в своем обычном порыве защитить меня. Я ожидаю этого, но надеюсь, что этого не произойдет. Поддержка иногда означает, что я позволяю сражаться вместо себя.
Прежде чем Коул или я сделаем то, о чем я пожалею, телефон Стервыпатрик издает звуковой сигнал. У всех принципиальных сотрудников есть телефоны, которые также имеют функции рации. Я не слышу, что говорит голос на другом конце, поскольку она приложила его к уху, но ее лицо застывает.
Я бы не подумала, что такое возможно.
Фитцпатрик кладет телефон обратно за пояс.
— Тебя вызывают в медкабинет. Полагаю, тебе нужен гид, чтобы показать, как туда добраться.
— Нет, спасибо. Я помню.
Коул движется по направлению ко мне, и я киваю ему, словно говоря, не подходи. Если он будет спорить с Фитцпатрик после того, как я уйду, так и быть. По крайней мере, мне не придется стать свидетелем.
На полпути вверх по лестнице на поверхность я облизываю губы и чувствую вкус запекшейся крови. Даже рассматриваю то, чтобы смыть ее, прежде чем появиться в медкабинете в таком виде, но потом решаю, что мне плевать.
В любом случае, я вообще не знаю точно, где я могу здесь умыться.
И почему медкабинет? Врачи раздумывают над некоторыми новыми тестами, которые снова смогут испытать на мне? Настолько же, насколько я рада предлогу уйти от Фитцпатрик, это тоже звучит не особо заманчиво.
Я бегу к лечебному корпусу, размышляя, что из-за холода можно было бы умнее проделать этот путь под землей. Но смогла ли бы я найти путь в подземелье — это уже другой вопрос, и я не могла доставить Фитцпатрик удовольствие от признания того, что руководство может пригодиться. Кроме того, точно уверена, что узнаю здание, из которого меня выписали прошлой ночью.
После минутного колебания я нахожу его и направляюсь в подземелье, в тепло. Выше облака продолжают наплывать, образуя серое одеяло, обволакивая небо и затмевая солнце. Сейчас не теплее, чем это было пару часов назад.
Лифт возвращает меня на уровень, на котором я была, проснувшись вчера, но помимо этого, я замечаю проблему. Столкнувшись с длинными коридорами и множеством дверей, я не имею никакого понятия, куда идти.
— Они ищут тебя в том направлении, — говорит мне одетая в белое женщина, проходя мимо.
— Спасибо, — направляюсь в ту сторону, куда она указала, и останавливаюсь возле двери, за которой слышен голос Мэлоуна. Врач рядом с ним подзывает меня внутрь.
Мэлоун хмурится, глядя на меня. Он одет в другую куртку, другую голубую рубашку, другой шикарный галстук. Видимо, он единственный здесь, кто наряжается.
— Что случилось с твоим носом?
— Фитцпатрик, — может быть безрассудно говорить ему правду, но также было безрассудно разговаривать сегодня утром с Фитцпатрик. Думаю, я в таком настроении… как там Коул назвал это? Я эмоционально испорчена.
Мне также любопытно, что Мэлоун думает о ее стиле обучения. Другое в чем я уверена: у меня никогда не было так много возможностей поговорить с ним до своей миссии.
— Один должен был помочь понять, сколько я помню, и она решила удвоить эту задачу на мне.
— Он сломан?
— Не думаю.
Мэлоун двигается к врачу.
— Проверьте его и позаботьтесь, — поворачиваясь ко мне, он встает и поправляет рукава рубашки. — Я сказал Фитцпатрик быть с тобой помягче. Уверен, мы разобрались в том, что произошло, и мы не должны утомлять твой мозг прямо сейчас.
Я стараюсь не ерзать, пока врач осматривает мой нос, но слова Мэлоуна заставляют нервничать. Вы разобрались? Что это? Я буду в порядке?
— Я бы хотел дождаться подтверждения, прежде чем сказать что-то еще по поводу того, почему ты здесь. Что касается других твоих вопросов, у нас есть основания надеяться. Все хорошо?
Доктор протягивает мне влажное полотенце, чтобы вытереть лицо.
— Не сломан.
— Хорошо, — Мэлоун показывает жестом в сторону нового комплекта медицинской одежды на стуле. — Тебе они понадобятся. А тем временем я снова поговорю с Фитцпатрик.
— Она всегда поступала так со мной.
К моему недоумению Мэлоун улыбается по-отечески.
— Да, я слышал. И также слышал, что ты очень хорошо отвечаешь под давлением. Самоконтроль и умение держать голову — две очень важные черты характера, которые нужны в моих агентах. Все ГИ–1 вышли слишком эмоционально нестабильны, но, несмотря на это, некоторые из вас продолжают меня удивлять. Это одна из причин, по которым ты была выбрана для миссии КиРТа.
Он дружески встряхивает меня по плечу, затем уходит. Врач следует за ним. Я смотрю на медицинский халат и пытаюсь разобраться во всей этой путанице.
К черту. Это то, о чем нужно будет подумать позже. Давайте покончим с этим, чтобы я могла получить ответы.
Спустя несколько минут я переодетая и пялюсь в белый потолок.
— Ты должна быть совершенно неподвижной во время сканирования, — говорит специалист. — Эта техника имеет чувствительность слона, но с чипами в твоем мозгу мы не можем использовать что-нибудь лучше. Так что это займет некоторое время.
— Отлично, — достаточно неудобно лежать на этом столе, как кусок мяса, прислушиваясь к шуму машины вокруг. Но, чтобы оставаться в таком положении на некоторое время? Некоторое время — это сколько?
Добавить к радости еще и то, что специалист прикрепляет ремнями мои ноги и торс к столу, затем обхватывает несколькими мягкими предметами вокруг головы. С моей позиции я не вижу их, но чувствую хорошо. Голова находится словно в клетке. Затем техника снижает на меня сканеры, и я не только в клетке, но и похоронена в металлическом гробу. Я бы предпочла, чтобы они разрезали запястье и подключили меня также, как и вчера. В конце концов, рана едва зажила. Но я полагаю, Мэлоун хочет какой-то другой тип информации. Лучше бы у него были для меня хорошие новости, когда это закончится.
— Расслабься и закрой глаза, — говорит специалист.
Расслабься. Ей легко предположить.
Все-таки я закрываю глаза. Это лучше, чем таращиться на мигающие голубые огоньки гроба. Так же как они циркулируют надо мной, словно вода, так же слова Мэлоуна проносятся в моей голове: «Самоконтроль и умение держать голову — две очень важные черты характера, которые мне нужны в моих агентах. Все ГИ–1 вышли слишком эмоционально нестабильны».
Значит я произвела впечатление на Мэлоуна несмотря на потенциальные недостатки. Был бы он до сих пор под впечатлением, если бы знал, о чем я недавно думала? Как-то я сомневаюсь, и это не сулит ничего хорошего.
Если я думаю об этих вещах сейчас, я должна задаться вопросом, о чем я буду думать если верну остальные воспоминания.
Глава 16
Защищать мир от плохих парней может быть и благородно, но это еще и означает пожертвовать сном. В воскресное утро, после моего второго задания, я не такая бодрая, как хотелось бы. Мне не нужно много спать, чтобы функционировать, но было бы здорово вздремнуть.
— Ты в порядке? — спрашивает Одри, как только мы оделись.
— Просто устала.
— Ты хмурилась.
Я поворачиваюсь к ней спиной, якобы нанося бальзам для губ.
— О… просто размышляла о своей статье по философии.
Больше она не поднимает эту тему. Я тоже, ну или пытаюсь. Дело в том, что меня что-то беспокоит. Конкретнее то, что я делала прошлой ночью. Что бы я ни чувствовала, это должно быть какая-то запоздалая реакция, но как только я посмотрела на потолок в три часа ночи, то вспомнила ощущение кожи того парня напротив своей руки, как игла вонзилась в мягкое место на шее, его ничего-не-выражающий взгляд, смотрящий на меня — как будто он знал, что именно так его жизнь закончится. Не от моих рук, конечно, а скорее так же жестоко. Это мог сделать кто угодно. Нет сомнений, что множество людей хотели его смерти. Но я была инструментом, которым кто-то воспользовался.
Думаю, это именно то, что беспокоит меня. Я убивала людей и раньше. Мы все были «полевыми испытаниями», как они говорят в лагере, и я никогда не чувствовала ничего, кроме гордости за осознание того, что служу своей родине и спасаю мир.
Это первый раз, когда такое произошло со мной, хотя, я всего лишь инструмент. Оружие. Я была создана так же как пистолет или нож, или шприц с нейротоксином. Часть меня чувствует, что это хорошо, это дает мне цель, которой другим не хватает.
Но остальная часть меня чувствует себя использованной, и больше, чем когда−либо, я чувствую себя самозванкой в этом месте. Здесь, где в отделе политической науки есть курсы, посвященные ненасильственному разрешению конфликтов, а студенты посещают лекции, критикующие иностранные войны, и даже есть люди, которые против поедания мяса, считая это насилием над животными. Я никогда не слышала о таких вещах, прежде чем приехала сюда. И могу только представить ужас Одри, если бы рассказала ей то, что сейчас задумала. Этот ужас был бы нормален.
Я не чувствую никакого ужаса. Я не нормальная. По некоторым причинам, это тоже беспокоит.
Также как первый раз.
Я не хочу вдаваться в эти тревожные мысли, поэтому жажду отвлечься. Одри, Кайл и я в библиотеке, вместе с большей частью школы, ну или так кажется. Я должна готовиться к экзамену по философии, но вместо этого я читаю книгу, пересказы и записи нашего класса. Вся информация, которая нужна, хранится в моей голове. Смогу ли я осмыслить темы и связать их с текущими событиями или нет — сейчас все зависит от судьбы. Ненавижу экзамены. В отличие от прошлой ночи, это тест, над которым я буду стараться изо всех сил.
Пока все остальные в глубокой в-последнюю-минуту зубрежке, я захожу в Интернет и проверяю крупные новостные сайты на наличие информации о био-бомбе в Нью-Йорке. Это именно то отвлечение, которое я ищу, то, что заставляет меня поверить в свое более великое предназначение.
Солнечный свет струится из окна, и запах заплесневелых книг заставляет расслабиться, несмотря на страшные заголовки, которые доминируют в новостях. Все обложки, которые были отобраны для мероприятий до невозможности расплывчаты, и множество статей пересказывают одни и те же старые факты.
Естественно, что произошла массовая паника.
Также естественно, что люди разделяются по поводу того, должно ли правительство уступить требованиям взрывателей.
Я читаю все, что доступно за несколько минут. Иными словами — весь материал поддается проверке. Затем я перехожу на сайты и блоги, посвященные домыслам и заговорам. На одном из них, который ориентирован на новости науки и техники, ученые и подражатели дискуссируют, какое такое оружие может сработать, когда наука, стоящая за всем этим — строго теоретическая и на десятки лет далеко от того, чтобы быть реализованной.
Анонимный комментатор пишет, что это не так.
Никаких других сообщений от комментаторов нет, но есть много ответов.
Люди называют парня психом или его пост — шуткой. Никто не воспринимает его всерьез.
Я воспринимаю.
Я слышала про «Четыре». Название никогда не упоминалось при мне, но не все, кто заходит и выходит из лагеря осознает, насколько хорош мой слух. Я ничего не знаю о «Четыре», но знания того, что они существуют вполне достаточно, чтобы разжечь внутри любопытство. Плюс, я помню, как услышала слова «Точный Проект». Мэлоун получил звонок насчет него в тот день, когда дал мне задание КиРТа.
Так как поиск на компьютере Кайла не занимает много времени каждый день и до сих пор не дал изобличающие доказательства, которые я ищу, то решаю заняться вторым шпионским хобби: изучение «Четыре».
Прежде чем я попаду в неприятности, беру пример с загадочного комментатора и направляю свой поисковый маршрут в Интернете через анонимные сети. Хотя, единственное, на что я попала о «Точном Проекте» — это упоминание об этом человеке.
Очевидно, мне нужен свежий воздух. Недавно Одри красила ногти в комнате, и там теперь воняет.
Я открываю окно лишь на дюйм, так что она не распсихуется, когда вернется с занятий, и беру пакетик картофельных чипсов из своего шкафа. Вцепившись в них, расслабляюсь за столом. Затем я ввожу в поисковике «Четыре».
Он выдает кучу ссылок, но они варьируются от совершенно не связанных до, по большей части, бесполезных. Я просматриваю страницу за страницей с информацией и, наконец, сужаю поиск до того, что «Четыре» — это международная преступная организация с известными оперативными подразделениями в США, Китае, Франции и России. Следовательно, потому она и называется «Четыре». Они занимаются современным оружием, опасными и неэтичными исследованиями и политически неоднозначной информацией. Они не исповедуют никакой идеологии кроме денег. Некоторые люди не уверены, что они даже существуют на самом деле.
Я слизываю соленую смазку с пальцев, когда имя в одной из этих ссылок бросается в глаза: Доктор Эрнест Уилсон, мой бывший инструктор по системе безопасности в лагере. Я так быстро сажусь, что пакетик с чипсами падает на пол.
Был дождливый вторник в августе, когда я узнала, что Доктор Уилсон умер. «Красная Зона» отправила его в какую-то командировку, и он не вернулся. Никто сначала не знал почему, только то, что наше занятие по системе безопасности было отменено два дня подряд.
На третий день, Фитцпатрик сказала нам, что он погиб в автокатастрофе. Наши вопросы были встречены жестким «не ваше дело», что вряд ли было удовлетворительным. Доктор Уилсон казался милым старичком. Он отпускал неуместные шутки и придумывал веселые сценарии в качестве средств обучения.
И, если то, что я читаю, правда, то все было ложью. Не было никакой аварии, хотя и неудивительно, что Фитцпатрик сказала, что была. Ведь если то, что я читаю — правда, то Доктор Уилсон был предателем.
Эта новость огорчает гораздо больше, чем его смерть. Также бесит то, что он мне нравился, и он обманул меня. Мой интерес к «Четыре» теперь личный.
Я копаю глубже.
В пятницу вечером притворяюсь больной и прячусь в комнате, пока Одри и другие идут на вечеринку. Когда же уверена, что она не вернется за курткой или жвачкой, или чем-нибудь еще, что могла бы забыть, я запираю дверь и достаю свой карманный нож.
Несмотря на то, что я могу быстро печатать, прямо подключиться к компьютеру легче. На перевод идей в сознательную мысль, сознательной мысли в код, а код в движения пальцем нужно время. Если я подключена, мозг дает прямой доступ к компьютеру. Я могу сэкономить время, необходимое для ввода и для того, чтобы подумать. Даже могу уменьшить свой сознательный и языковой барьеры, которые поступают вместе с этим.
Как любит говорить Октавия: «Стань частью кода».
Я делаю надрез в руке, извлекая необходимый кабель, снимаю крышку и подключаюсь. Это больно — в буквальном смысле — от того, что я не могу сделать это другим способом, но «Красная Зона» не собиралась прикреплять передатчик в мою голову из соображений безопасности. Последнее, что мне нужно, это террорист пытающийся удаленно взломать мои импланты. Кроме того, таким образом подключение происходит гораздо быстрее, и я могу заглушить боль. Просто досада, что я должна держать заначку с повязками для рук.
Измученная, я закрываю глаза и устанавливаю свой внутренний таймер, таким образом, останется достаточно времени, чтобы вымыться перед возвращением Одри. Затем приступаю к работе. С инструкцией Доктора Уилсона, я вскрыла и взломала свою систему на всевозможных серверах.
Я ожидала, что ЦРУ станет самой большой проблемой. Но сейчас начало ноября. У меня есть время, и черт возьми, я получу ответы. Интересно, оценил ли бы Доктор Уилсон такую иронию.
Глава 17
Здесь внизу нет света, но туманное свечение города достаточно яркое для меня. В темноте все другие чувства острее. Вот почему Фитцпатрик заставляла нас тренироваться с завязанными глазами. Стрелять с завязанными глазами. Плавать с завязанными глазами.
Каждый звук более значимый. Каждый запах более сильный. Даже в настолько застроенной местности, как этот городок рядом с Бостоном, ночь раскрывает больше тайн, чем день. Отсюда я могу слышать рябь на реке Чарльз. И могу чувствовать запах алкоголя от моего компаньона. Это было плохим решением для него − выпить перед этой стычкой.
− Мы заключили сделку, − мой голос эхом отражается от бетонных стен, окружающих нас. Они покрыты граффити и речной слизью. Разбитое стекло мерцает около ног, а пластиковые бутылки перемешаны с обертками от еды. Пиво, апельсиновая газировка и, возможно, моча смешиваются с подозрительно сильным речным запахом и зловонием очистительных заводов.
Я чувствую себя как в плохом кино, вроде тех, которые смотрит Чейз, в которых ужасные вещи случаются с хорошими людьми, а умные люди ведут себя глупо, таким образом фильм может претендовать на наличие интриги, но что-то взрывается, когда и дураку вполне понятно, что такой взрыв никогда бы не произошел в реальной жизни. Такие фильмы я никогда не могла посмотреть в лагере, и меня это устраивает. Я не очень их люблю.
А ощущение, будто я в одном из них, нравится даже еще меньше. Но я должна сделать то, что должна. У меня есть план.
− Сделка отменяется, − говорит мой компаньон.
Прекрасно. Я хочу вернуться в кампус и лечь спать. Как известно, поезда остановились час назад. Мне предстоит еще долгая пробежка.
− Нет награды за честность, верно? − я беру свой рюкзак. — Мне следовало бы лучше знать это, при моей-то работе.
Парень фыркает. Он явно бреет голову, чтобы скрыть плешивость, и у него небольшое пивное пузо. Оружия нет. Оно бы не поместилось под его слишком маленький-по-размеру пиджак. Благодаря тренировкам Фитцпатрик, я могла бы выпотрошить его даже ключом от общежития. Но я не такой человек. Больше нет.
− При твоей работе? − повторяет он. − Тебе четырнадцать.
− Девятнадцать, придурок, и ты только осложняешь свое положение. Соблюдай условия сделки. Ты получил свое.
Он достает нож.
− Я передумал. А теперь будь хорошей девочкой.
− Да, полагаю, что я буду ею, когда вы положите его вот так, − я бросаю рюкзак между нами, убедившись, что он попадает в сухое место. Мне не нужно, чтобы деньги, которые внутри него — деньги, которые я из кожи вон лезла, чтобы достать — промокли. В моей комнате в общежитии нет места, чтобы высушить его так, чтобы Одри не заметила.
Машина проезжает мимо, и свет фар улавливает стальное лезвие ножа парня за секунду до того, как свет исчезает. Под мостом, никто не может увидеть нас. Вот почему я остановилась здесь.
− Хороший выбор, − он не убирает нож, пока идет, чтобы забрать рюкзак, значит не так глуп, как выглядит.
Затем он все-таки выглядит довольно глупо. Каким идиотом надо быть, чтобы обмануть кого-то вроде меня? После того как я дала пример, на что я способна? Люди утомляют своей нелогичностью.
Рюкзак находится на расстоянии в десять метров. Жду пока он дотянется, чтобы схватить его, улыбаясь, ведь он не сводит с меня глаз все время. Неа, он не полный идиот. Просто слишком жадный до своего же блага.
− Жадность − это не смертный грех, по моему мнению. Но если вы нападете на меня с ножом, все ставки отменяются.
− Что? − он наклоняется за ремнем, и его равновесие и внимание переключаются.
Я двигаюсь. Он не успевает бросить рюкзак. Мой ботинок встречается с его рукой, и нож вылетает. У этого парня нет никакой подготовки в том, как использовать нож, или он бы схватил его лучше. Ему повезло, и он просто подумал, что сможет напугать меня. Я уложила его, даже не вспотев. На это ушло три секунды.
Теперь облегчение. В одном из плохих фильмов Чейза, бои длятся ужасно долго. Ни один человек не сможет выдержать такое насилие и продолжать бороться так, как они делают в Голливуде. Так что я избежала еще одного клише сегодня.
Я перебрасываю рюкзак через плечо и вытаскиваю телефон у парня из кармана. Он хватается за колено и стонет.
− Хочешь, чтобы я позвонила в скорую или ты сможешь выбраться отсюда?
Он глазеет на меня, пот и кровь стекают по лицу.
− Ты издеваешься?
− Неа. Я пытаюсь быть лучшим человеком в эти-то дни, вот и все. Я бы предложила позвонить в полицию, но ты, вероятно, не захочешь рассказать им, что четырнадцатилетняя девочка избила тебя. Так что же будем делать?
− Верни мой телефон и убирайся к черту от меня.
Я выполняю просьбу, жалея, что нет более простого способа сделать то, что должно быть сделано.
Глава 18
Весь мой класс по рисованию бродит по «Аквариуму Новой Англии» (Здание аквариума Новой Англии, построенное на набережной Бостона в 90−х гг. В его стенах обитают более 600 разновидностей морских животных. В центре океанариума находится гигантский контейнер с водой, в котором плещутся самые настоящие акулы). Никогда за свои девятнадцать лет я не думала, что буду изучать искусство, помимо небольшого изучения истории, но тут было весело. Это гораздо лучше подходит для выполнения моих человеческих требований, чем Вводная Философия, ведь я на самом деле все изучаю. Я уже умею играть на нескольких инструментах, благодаря лагерю, но не была заинтересована в изучении драматического искусства. Притворяться кем-то другим, пока сам уже играешь роль? Нет, спасибо. Так что, если я и почувствовала желание заниматься чем-то, связанным с искусством, как и произошло, рисование или лепка стали бы моим выбором на этот семестр.
То, что Кайл тоже в этом классе − это приятный бонус. Искусство должно быть ценит вещи, которые хорошо выглядят.
Наш профессор, доктор Монро, не может продержаться и пяти минут без возгласов, пения или танцев. Но он до безумия смешной. Он хочет, чтобы мы погрузились в искусство. Вот почему мы здесь. За последние две недели мы работали над движением. До сих пор нам приходилось присутствовать на соревнованиях по легкой атлетике, смотреть на кадры видеозаписи урагана Логан, а теперь мы переходим к изучению рыб.
Не могу дождаться, когда вернусь в лагерь и расскажу Джордан и остальным, что я провела день, валяясь на полу аквариума, наблюдая за тем, как рыбы плавают. Клянусь, эти студенты колледжа не имеют понятия, что на самом деле означает работать.
− Что случилось с твоей рукой? − палец Кайла нависает над синяками, которые я получила на прошлой неделе во время своей ночной работы. Они превращаются в прекрасный зеленовато-фиолетовый оттенок.
Я опускаю рукава свитера на предплечья.
− Понятия не имею. Должно быть ударилась обо что-то.
− Тебе больно?
− Не очень, — множество вещей причиняют боль. Физическая боль не так сильно беспокоит. Я могу отфильтровать ее. Однако, в последнее время душевная боль − как синяк на моем мозгу. Уродливые пятна формируются на протяжении всей жизни, и я не могу игнорировать их. Есть так много вещей, которые я узнала, но с радостью бы их забыла.
Но я не забуду. Я сильнее этого.
Я оборачиваю свитер потуже вокруг тела. Не уверена, что собираюсь делать с этими проблемами, но думаю, что пока это не очень важно. Мне все еще надо найти Х. Как только я сделаю это, то приму трудное решение о том, что делать с собой. А пока же буду готовиться так, как умею.
− Тебе холодно? − спрашивает Кайл.
− Немного, − ложь дается так легко. Я должна была знать, что что-то не так, когда ложь далась так легко.
Я наблюдаю за ним, наблюдающим за рыбой. Он недавно осветлился и с волосами, заправленными за уши и карандашом в зубах, выглядит как кто-то, кому место именно в художественном классе. Или, может быть, в группе. Он не выглядит как кто-то, кто охотится на невинного студента.
И, конечно же, я не знаю, так ли это. Но вчера, таинственная папка в его компьютере пропала, а сегодня утром, моя программа шпиона отказала в работе. Я не могу сказать, знает ли он, то что я задумала. Внешне ничто между нами не изменилось, но внутренне, я в большей неразберихе, чем когда-либо, не уверенная, чему верить и кого бояться.
Кайл указывает своим карандашом на песчаную тигровую акулу.
− Посмотри на эту. Ее глаза такие холодные и пустые. Они такие бездушные создания. Жутковато.
− Ой, да ладно. Может быть они тупые, но бездушный подразумевает, что души − это норма.
Он рисует линию вниз по центру моей пустой страницы. Это единственный класс, в котором я понимаю необходимость в настоящей бумаге.
− Кто сказал, что нет? Ты воспринимаешь все так буквально, Эрнандес.
Кайл превращает линию в Б, и начинает писать слово.
− Эй! − я атакую его карандаш своим и спихиваю со своей страницы.
− Отстань, Чен. Я просто говорю, что бездушный подразумевает некое моральное осуждение. И кто мы такие, чтобы судить акулу? Она то, что она есть, и она очень хороша в том, что делает.
− Убивает?
Я переворачиваю на пустую страницу в блокноте, стараясь не придавать его словам слишком много значения.
— Ест. Выживает.
− Да, но вот эти не проделывают такую уж хорошую работу, да? − он машет на рыбок в гигантском аквариуме перед нами.
Я рисую черный шар на своем листе − акулий глаз. Жаль, что это нельзя засчитать, как движение. Монро уже оценил мои технические возможности переноса объектов на бумагу, но он говорит, что мне нужно поработать над тем, чтобы вселять в них жизнь. Что бы это не значило.
− Что, по-твоему она делает не так? — спрашиваю я.
− Всё. Они не ведут себя, как акулы или… − он смотрит искоса на знак, который идентифицирует другие виды в аквариуме, затем сдается. − Или что бы то ни было. Это не их вина. Все потому, что они здесь. Их захватили в плен. Они потеряли свою акулью сущность.
Я откидываюсь назад на локти.
− Ты говоришь, как Монро. И предсказываю, что он скажет то же самое про мой рисунок — ему не хватает акульей сущности. Так тебе не нравятся аквариумы. Зоопарки, наверное, тоже тебе не нравятся?
Кайл жует губу, прослеживая контуры кривых зубов песчаной тигровой акулы.
− Я не знаю. Я понимаю, что такие места делают много для их сохранения, и это хорошо − знакомить людей с животными или рыбами, потому что это заставляет их заботиться о них. Но кажется неправильным держать существ в неволе вот таким вот образом. Это принижает то, кем они являются.
− Может быть в тех клетках у них жизнь лучше, чем была бы в дикой природе. Может быть, они не знают, что они в клетках и поэтому счастливы.
− Возможно. Возможно, мы тоже в клетках и не знаем об этом, − он ухмыляется, но какая-то тяжесть повисает в словах.
Смешно, потому что, если кто-либо из нас и находится в клетке, так это я. Больше, чем когда-либо, эта неделя заставила меня понять, в какой я ловушке.
− Ты не в клетке.
− Ты так не думаешь? — при помощи пары штрихов, он полностью переделывает голову моей акулы. Она оживает. И я вижу, что Монро имеет в виду о моем бездыханном эскизе.
− Нет, не думаю. Я думаю, что ты дикий и свободный.
Кайл смеется.
− Я не чувствую себя диким и свободным. А ты?
− Нет, но я не такая, как ты. Я больше похожа на одну из них, − показываю на акул. − Я застряла под водой, вне зависимости есть ли клетка вокруг меня или нет. Но ты больше похож на птицу. Ты можешь улететь.
− Если я птица, то кто-то подрезал мои крылья. Я никуда не улечу, − он берет мою руку, кладет ее на новый лист бумаги и начинает обводить ее.
− Но это хорошо, потому что я никуда не уйду без тебя.
Если в этих словах скрыт какой-нибудь зловещий смысл, Кайл должен был заняться актерским мастерством, а не искусством. Я не могу его понять.
Натягиваю улыбку, пытаясь стряхнуть эту грусть внутри, это осознание, что однажды я уйду, а Кайл не узнает об этом, пока не станет слишком поздно. Мой телефон никогда не зазвонит. Я никогда не буду отвечать на смс. Мое онлайн существование исчезнет, и мы никогда больше не увидим друг друга. Все потому, что я заточена под водой, как акулы, вынужденные смотреть на птиц, летающих над головой, но не имея возможности присоединиться к ним.
− Мне бы хотелось иметь крылья, − говорю ему.
Прикосновение его кожи на моей руке обжигает. От ощущения карандаша, в то время как тот следует по линиям пальцев, становится трудно дышать. Я чувствую это всеми импульсами, которые движутся по руке.
− Тебе не нужны крылья, − говорит он. − Если я когда-нибудь вырвусь из своей клетки, то брошусь вниз и заберу тебя с собой.
Глава 19
На сканирование уходит несколько часов. В какой-то момент я, должно быть, отключилась, усыплённая до бессознательного состояния из-за повторяющегося жужжания машин. Когда я прихожу в себя, боль в груди ощущается хуже, чем когда-либо. Голос Кайла шепчет в моих ушах, как теплый, нежный ветерок. Я в опасной близости от того, чтобы не расплакаться, так что хорошо, что медик еще не вернулся. Мне нужно время, чтобы прийти в себя.
Также нужно понять другие свои ощущения, потому что что-то еще беспокоит меня. Под грустью скрывается что-то темное и тревожное. Оно пилит меня своей непонятной важностью. Я пытаюсь угнаться за этим чувством, но оно, как тень. Невозможно схватить. Кто был тот парень под мостом? Как много я узнала об этой таинственной группе «Четыре»? Связаны ли эти два воспоминания?
И почему все это заставляет думать об этой бессмысленной фразе?
С затекшим телом после того, как медик освобождает меня от ремней, я надеваю форму и иду в офис в конце коридора, где ждет Мэлоун. Что бы ни вызвало эту тень — оно вернется. Минута за минутой моя жизнь восстанавливается. Между тем, у меня есть более серьезные поводы для беспокойства, чем увлечение расследованием, которым я занималась, даже то, которое включало предателя Доктора Уилсона.
− Вы выяснили, что произошло? − спрашиваю его, заняв свое место.
Мэлоун задумчиво потирает подбородок.
— Думаю, да. Если я не ошибаюсь, это началось, когда вытащили твой жучок. Ты вспомнила о том, как это произошло?
− Еще нет, − я двигаюсь в сторону стола, на котором лежат результаты сканирования, и Мэлоун дает сигнал, что их можно рассмотреть. − Так это не имеет ничего общего с тем, что я ушиблась головой?
− Насколько мы можем судить, нет. Это хорошо, т. к. естественно мозг настолько сложен, что трудно сделать прогнозы. Но в твоем случае, мы имеем дело с чем-то, что нам понятно. Ты знаешь, как статическое электричество иногда нарушает работу компьютеров и даже является причиной перезагрузки?
Я киваю, продолжая рассматривать снимки. Они по большей части мне непонятны, но все равно интересны. Так вот на что похожи импланты в моем мозгу.
Мэлоун всплескивает руками.
− Ну, это то, что мы думаем, случилось с тобой.
− Статическое электричество?
− Не само по себе статическое электричество, но когда жучок был изъят, это вызвало электрический удар около твоей ячейки, отвечающей за хранение памяти. Здесь. − Он указывает на точку на одном из сканов, но я не вижу разницы между этим имплантом и другими.
— Показания импланта, которые мы вчера получили, предполагают, что он испытал электрическое повреждение, которое и замкнуло его, но он потихоньку возвращается в прежнее состояние. Сегодняшние тесты были для того, чтобы убедиться, что никаких дополнительных повреждений, которые могли бы быть причиной необычных показаний, нет.
Я моргаю, глядя на него.
− Значит мой мозг перезагружается.
− Твой естественный мозг в порядке. Но, да, имплант, отвечающий за активизирование твоей долгосрочной памяти, перезагружается, − он в восторге наклоняется ко мне. − Увлекательно, не так ли? Тебя это, конечно смущает, но с научной точки зрения это дает нам гораздо большее представление о том, как нейронные импланты взаимодействуют с нормальной тканью мозга. Замечала ли ты какие-нибудь закономерности в том, как возвращаются твои воспоминания? То есть, возвращаются ли они? Это − первый вопрос.
− Да, − слово рвется из меня, как только вспоминаю охраняемую дверь и рев, слышимый оттуда прошлой ночью. Пусть не будет вопросом то, что мне становится лучше. Или то, что я снова включаю режим онлайн, как бы это ни было.
− Хорошо, − Мэлоун всплескивает руками. − Есть такие технологии, которые мы совершенствуем, которые могли бы вытянуть из тебя воспоминания, если до этого дойдет, но, откровенно говоря, я не уверен, что они сделали бы с тобой.
− Разве это не тот же процесс, как если бы я скачала их?
− Боюсь, что нет. Грубо говоря, есть разница между тем, чтобы заталкивать и вытягивать их. Когда ты загружаешь данные, ты знаешь, откуда берешь их, даже если это знание ниже твоей сознательной части разума. Если бы мы сделали это, нам бы пришлось делать все вслепую. Боюсь, что процесс может быть разрушительным, и сведения, вероятно, выйдут в еще менее полезной форме, чем при загрузке. На то, чтобы перевести их у нас может уйти несколько недель. Так что давай не будем брать в расчет этот вариант как можно дольше.
Я сглатываю. У «Давай-не-будем-брать-в−расчет-этот-вариант» есть срок. Мне не нужно, чтобы кто-то морочил мою уже и так испорченную голову. А что, если они причинят вред моим имплантам? Они настолько глубоко связаны с моим мозгом с этой точки зрения, что я не уверена в том, что случится со мной.
− Теперь, − продолжает Мэлоун, − ты обнаружила какие-либо закономерности в том, как возвращаются твои воспоминания?
− Нет, − я делаю глубокий вдох, потому что голос дрожит. − Иногда я могу выяснить причину, которая вызывает одно из воспоминаний — чья-то фраза или запах − но не всегда. И иногда они возвращаются очень ярко, почти так, словно я переживаю это событие. В другой раз, вдруг понимаю, что знаю что-то, но не знаю, когда это пришло мне в голову.
− Интересно, − Мэлоун постукивает пальцами по столу. − Я был бы признателен, если бы сегодня ты начала запись, возвращаясь насколько возможно к самым ранним воспоминаниям, о том, как и когда вернулось каждое воспоминание и знаешь ли ты, чем оно вызвано. У тебя нет никаких проблем с новыми воспоминаниями, не так ли?
− Нет.
− Превосходно. Тогда это не должно быть слишком сложно.
Неа. Отличная способность вспоминать − когда это работает − это замечательно.
− Вернулись ли какие-то воспоминания, относящиеся к твоей миссии? − голос Мэлоуна обыденный, но вопрос явно касается сути проблемы. Как бы Мэлоуну, наверное, не хотелось потерять девятнадцать лет, потраченных на исследование и обучение меня, миссия, должно быть, стоит на первом месте. Жизни − или жизнь — в опасности.
Жаль, что у меня нет для него хороших новостей.
− Я помню, как работала над этим, но личность Х.… − качаю головой, не в состоянии встретиться с его глазами. − Я не знаю, определила ли ее или нет.
За дверью слышны шаги, и Мэлоун встает. Я смотрю на его лицо, пытаясь определить, рассердил ли его мой провал, как это бывает с Фитцпатрик, но он надевает маску терпеливого беспокойства.
— Мне бы хотелось, чтобы оставшуюся часть дня ты сконцентрировала на том, чтобы вернуть все свои воспоминания и обращала внимание на закономерности их возвращения. Я говорил с Фитцпатрик об этом. Один возобновит свою роль в качестве гида по лагерю.
Он открывает дверь, а там стоит Коул. Как бы ни приятно было продлить передышку от Фитцпатрик, ужасная часть меня хочет, чтобы вместо него назначили Джордан или Саммер. Мне предстоит долгий разговор с кем-нибудь о Кайле и КиРТе, о моих ошибочно эмоциональных реакциях на АнХлор и задание в отеле. Я думаю, что могла бы сделать это, не раскрывая своей миссии, но никак не могу проделать это с Коулом. Он не понял бы, почему я скучаю по КиРТу, ведь у него никогда не возникало желания УЙТИ, как у Джордан, и, я знаю, что он сказал бы о моем нежелании обидеть других студентов. Мне не нужно напоминать, что сочувствие − это слабость.
Ну, и разговаривать с Коулом о Кайле было бы невозможно по другим причинам.
− Значит, я свободна?
− Можешь идти. Все, о чем я прошу − если вспомнишь что-либо существенное о своей миссии, дай мне знать.
− Конечно.
Мэлоун выходит из кабинета после нас, но направляется в противоположную сторону. Коул и я идем молча, пока не добираемся до лифта.
− Как все прошло? − спрашивает он.
Я фыркаю.
− Они провели какое-то сканирование. Я заснула во время этого. − Он смеется, и я неохотно позволяю себе небольшую улыбку. Хотя она быстро исчезает. − Так куда мы идем сегодня?
− Я думал, первой остановкой должна быть столовая. Обед почти закончился.
− А. Хороший план. − Теперь, когда он упоминает об этом, я чувствую голод. И это не только телесная потребность. Я находилась в сканере несколько часов.
Три и восемь десятых часа.
У меня есть внутренние часы. Удобные. Что еще у меня есть того, о чем я забыла?
− Мы можем начать тур с ближайшей уборной? — спрашиваю Коула.
Он ведет меня туда, и когда я заканчиваю свои дела, то смотрю на свое отражение в зеркале. Мое лицо больше не выглядит чужим, и все же оно поразительно отличается от того, какое я помню. По логике, я знаю, что все изменения − внутренние. Ни мои возможности, ни цвет, ни волосы не изменились.
Изменилось что-то именно внутри. Мое отношение к этому месту? Изменило ли то время, пока я отсутствовала, мое представление о нем?
Что-то вроде того. И в то же время нет.
Я хватаюсь за раковину. Уборная сменяется оттенками коричневого и серого. Шумом и тишиной. Теплом и холодом. Прошлым и настоящим.
Когда я снова смотрю в зеркало, это всего лишь я. Как обычно. Но мое сердце колотится. Я ощупываю рукой разрез на шее, и он щиплет, но повязка твердая и новая. Я наложила свежую сегодня утром. Я не истекаю снова кровью.
Правильно. Всего лишь воспоминание. Просто еще одно, без которого я могла бы прожить. Расправляю плечи и встречаю Коула в коридоре.
− В чем дело? − спрашивает он. − Ты выглядишь потрясенной.
Я отвожу его в сторону, поскольку МГИ (младшие гибриды) маршируют мимо нас. Прекрасно. Я еле держу себя в руках, и их до жути похожие лица угрожают снова разделить меня на части. Всем им восемь лет, они не идентичны, но некоторые из них − достаточно близко.
За пределами лагеря люди ошибочно считают, что клоны будут выглядеть одинаково. За пределами лагеря люди считают, что мы не клонируем человека вообще.
Не то чтобы это незаконно, потому что это не так. Никто не беспокоился о принятии законов по этому поводу еще и потому, что никто − как считает большинство населения − не освоил технику. Клоны были бы физиологически и психически неуравновешенными. Были, если бы стали полноценными людьми.
ГИ−1 — это другое дело. Наши импланты могут регулировать многие процессы, нуу… так говорит теория. МГИ являются экспериментальной группой. Никто из нас не уверен, как долго они проживут или насколько хорошо справятся биоинженеры, которые создали их, они ведь не поделятся своими теориями с нами.
И я бы поставила свою левую ногу, что МГИ стали бы незаконными, если бы кто-нибудь узнал о них.
Но именно поэтому мы здесь, не так ли? «Красная Зона» проводит секретные операции там, куда правительство не может ступить. Делает то, что правительство не может официально одобрить. Поймают с поличным, и правительство будет отрицать все санкционированные дела. Наше дело. Моё дело.
Красная Зона вызывает у меня головную боль с каждым новым-старым воспоминанием.
Коул машет рукой перед моим лицом, но я чувствую, что он бы предпочел прикоснуться ко мне.
— Ты в порядке?
Я тру виски.
− Да, у меня просто перегрузка памяти. Иногда бывает трудно определить, где я, или в каком времени. Все сливается вместе. И…
− И?
Я упираюсь пяткой в пол.
− И ничего из того, что вспомнилось, не было полезным.
− Все полезно, Семь.
− Нет, это не так. У меня была миссия, и я ее провалила. По крайней мере, я так думаю. Не могу быть уверена, ведь не могу вспомнить.
Коул берет меня за руку и выводит на улицу. Влажный холодный воздух оседает вокруг. Я начинаю спрашивать, куда мы идем, но он движется в том же направлении, что и вчера вечером.
После того, как мы проходим здания, он снова говорит.
− Не терзай себя из-за этого. Ты вернешь свои воспоминания, и, если тебе нужно будет вернуться в КиРТ, чтобы довести начатое до конца, ты сделаешь это. Ты не провалилась. Тебя постигла неудача. Вот и все.
− Но мне кажется, что я знала, — слова неконтролируемо полились из моих уст. Они удивили меня так же, как и Коула.
Он поворачивается лицом к небу, и одна снежинка приземляется на его нос.
− Ты, наверное, еще не определила личность Х, иначе ты бы сказала Мэлоуну. Ты должна была сообщить ему, как только обнаружишь.
− Я знаю это, но потом думаю — почему на меня напали и вытащили мой жучок? — в таком случае, почему я тайком улизнула с Кайлом, если только он был единственным, кто это сделал? Но я не готова обсуждать это.
− А что, если я выяснила, кто такой Х, и прежде, чем смогла доложить, кто-то сделал это со мной? Мэлоун сказал, что другие тоже искали информацию. Что если я облажалась так сильно, что они вытащили это из меня и…
Коул снова перемещается в сторону леса. У одинокой снежинки еще нет компании, но я могу сказать, что они приближаются.
— Что-то не сходится.
− Ничего не сходится. Чем больше я вспоминаю, тем меньше понимаю. Не должно ли быть наоборот?
− Иногда все становится весьма сумбурным, прежде чем у него может появится смысл. Идем.
Я следую за ним вниз по тропе. При дневном свете я могу видеть камеры наблюдения, скрытые под кронами деревьев, а также небольшие металлические ящики, которыми оснащены каждые пятьдесят метров. Мне интересно, что они делают, но не хочется спрашивать. Больше безопасности − это все, что мне нужно помнить. Даже если я когда-либо знала больше.
Мы выходим из леса на берег озера. Оно скучное и сероватое, но темнее, чем небо. Еще не замерзшее, но и не приглашающее. Это то озеро, в котором Фитцпатрик заставляла нас мерзнуть. Воспоминание посылает озноб по телу, и я на самом деле дрожу.
Кружась вокруг, я осматриваю деревья на наличие камер.
− Сюда не указывает ни одна из них, − говорит Коул, следя за моими движениями. − Пройди двести футов в ту сторону, и тебя засекут, или пятнадцать футов в ту сторону, − он указывает влево и вправо. − Не каждый дюйм лагеря транслируется. Здесь достаточно дюймов.
− Вот почему мы пришли сюда тем утром, − я закрываю глаза, пытаясь воспроизвести всю сцену, но у меня нет изображений. Просто знания. Просто слова. Они правдивы, но воспоминание не целостное.
Кажется, что все тело Коула светится. Он выглядит выше.
− Ты помнишь, что я тебе говорил?
Я вся дрожу. Слишком много эмоций борются за контроль над моим телом − позор, надежда, страх.
В основном страх.
− Ты сказал, что веришь в меня. Что я могу сделать это − выполнить миссию.
− Я все еще верю.
Я не могу смотреть на него. Едва могу говорить и мямлю слова.
— Мэлоун говорит, что у них есть технология − способ, которым они могли бы вытащить воспоминания из меня, если им понадобится. Но это может повредить мой мозг.
Я не знаю, почему зациклилась на этих словах. Они не имеют ничего общего с причиной, по которой Коул привел меня сюда. Но я думаю это потому, что нужно объяснение моему страху, тому, которое не имеет ничего общего с правдой.
− Это звучит зловеще, − говорит Коул.
− Никаких шуток, − я поднимаю голову на последних словах, надеясь, что избавилась от разговора. Избавилась от правды. Я терпеть не могу, когда что-либо находится вне контроля.
Коул почесывает голову.
− Посмотри на это таким образом: твоя миссия состояла в том, чтобы найти и защитить X. Если бы ты нашла их, а другие, кто искал Х, пытались схватить его, прежде чем мы смогли бы вытащить Х оттуда, стала бы ты рисковать своей жизнью и защищать его?
− Это моя обязанность.
− Правильно. Значит, что тогда? − он поднимает бровь. − Как это отличается?
− Ну, когда ты так говоришь, я чувствую себя глупо и эгоистично из-за того, что беспокоюсь. Почему ты настолько умнее меня? − я слегка ударяю его по груди.
Он ударяет меня в ответ.
— Вот, почему я ваш лидер. Я здесь, чтобы вразумить остальных. Ты не глупая, Семь. Просто на тебя сейчас столько навалилось, но ты будешь в порядке. Поверь мне.
− Я всегда верила тебе, бесстрашный лидер, − это правда.
− Хорошо, − затем он кладет руку на мою щеку и целует меня так, как он сделал тем утром перед моим отъездом. И так же, как в то утро, я снова паникую.
Рука Коула на моем лице решительная, но я нет. Я разрываюсь надвое. Если бы он не держал меня, я бы свалилась в грязь.
Вкус его губ слегка солоноват, но в приятном смысле, и он обвивает левую руку вокруг меня, притягивая ближе. Я могу чувствовать каждый контур его тела, и это так приятно. Так правильно, и в то же время неправильно. Я хочу прижать себя ближе и хочу убежать.
− Я так по тебе скучал, пока тебя не было, − Коул бормочет в мою кожу. Его рука ласкает мою щеку, и он опускает поцелуи ниже. Медленно, но с голодом, как будто сдерживается, потому что знает, насколько я уязвима.
Он касается моего подбородка, горла. Я задерживаю дыхание.
Глаза закрываются, и каждый мускул во мне напрягается в предвкушении. Я оборачиваю свои руки вокруг его рубашки, но не могу двинуться дальше, ведь вспоминаю, как так же снимала рубашку с Кайла. Как лежала на его кровати, а мои руки пробегали по его обнаженной спине. Как его губы перемещались по моему животу.
Мое сердце колотится от страха и чувства вины. Я люблю Коула, но не так. Не так, как Кайла. Даже при том, что мое тело реагирует на прикосновения Коула вопреки сердцу, это неправильно. Настолько неправильно, что я могла бы заплакать, потому что меня не должен волновать ни один из них в этом смысле. Я не должна была целовать никого из них.
− Мы не можем делать это, − задыхаясь, я отстраняюсь, ненавидя, что Коул согрел меня с головы до ног. Ненавидя то, что хочу, чтобы он отказался отпускать меня, чтобы целовал меня и заставил сдаться.
− Это неправильно.
Коул восстанавливает дыхание, его нос прижат к моему лбу, разделяя лицо прямо по центру и раскрывая ту трещину в нашей дружбе, которую я чувствую. Его выдох повисает в воздухе между нами, как дым.
− Нет, неправильно.
Затем он снова целует меня с большей настойчивостью. Потому что он не понимает. И несправедливо ожидать от него это, когда я не осмеливаюсь объяснить ему все.
Глава 20
− Я в порядке, — включаю лампу над кроватью.
На другой стороне комнаты Одри указывает на часы и тихо хихикает. Каждое воскресенье в восемь часов звонит мой «папа». Как по расписанию. Словно это важное совещание.
− Нам нужно обсудить следующий этап, − говорит в ухо Мэлоун.
− Хорошо, но мне действительно нужно поработать над этим эссе по философии сегодня. Меня завалили работой.
Это проблема.
− Ты можешь выйти из комнаты?
− Это не просто, — холл тоже переполнен, и я не могу никуда уйти в такое позднее время. Библиотека рано закрывается в воскресенье вечером и на улице идет холодный дождь.
− Хорошо. Тогда я напишу тебе.
Я плюхаюсь на подушку и загружаю свой ноутбук.
− Да, пап… тогда я отправлю тебе письмо по электронной почте на этой неделе… Ага. Я тоже тебя люблю, − вешаю трубку и открываю базу данных о миссии на ноутбуке, уже интересуясь, каким будет следующий этап.
− Он такой милый, − говорит Одри, взяв один из своих наушников. − Мой отец никогда не хочет разговаривать со мной. Только мама.
Я закатываю глаза.
− Ты имеешь в виду, он такой пунктуальный.
Одри хихикает и вставляет наушник обратно. Я грызу колпачок ручки потому, что завидую, что у Одри есть мама, которая любит с ней поговорить. Когда ей исполнилось двадцать на прошлой неделе, ее мама прислала ей чизкейк по почте.
Чизкейк!
Одри поделилась им со мной и парой человек. Это был первый раз, когда я ела чизкейк, во что никто не мог поверить, и, когда я поняла, что это было странно со стороны, то придумала какую-то отмазку про то, что у моих родителей непереносимость лактозы.
Смысл в том, что это заставляет меня завидовать семье Одри больше, чем когда-либо. Ее нормальность. У нее двое разведенных родителей: двое − приемных, в хороших отношениях; одна сестра и один брат − близнецы, которые все еще в старшей школе; собака, две кошки, и огромная семья.
У меня один фальшивый папа, который на самом деле является человеком, возглавляющим Красную Зону, собственную разведывательную подготовку и исследовательскую компанию. У меня тоже есть отряд. И хотя члены моего отряда, как братья и сестры − чувства Коула ко мне не считаются − мне иногда интересно, на что была бы похожа нормальная семья. Странно думать обо всех вещах, в которых мне было отказано. Я думала, что все остальные в мире были странными, пока эта миссия не потребовала от меня жить среди всех остальных.
Это заставило меня понять, что я странная.
На самом деле, нет. Это заставило осознать, как я невероятно облажалась. Облажалась в тех вещах, которые будут преследовать меня до конца жизни, продолжительность которой я, вероятно, сделала короче, чем когда-либо, своими недавними действиями.
Мой телефон подает сигнал о входящем сообщении:
Одри смеется.
− Ты не собираешься работать сегодня вечером, не так ли?
Я стону и открываю свое эссе по философии.
− Не смотри так, − когда она возвращается к своему заданию по французскому, я переключаю громкость телефона на беззвучный.
Я нахмурилась, надеясь, что Одри посчитает, что у меня проблемы с эссе. Шанс? Звучит не очень хорошо.
Волосы на шее встали дыбом. Несчастный случай? Что Мэлоун хочет, чтобы я сделала − взорвала бомбу в гостинице? Это не риторический вопрос. К сожалению Мэлоуна, я больше не причиняю вред невинным людям.
Как будто проблема в АнХлоре − это то, что его волнует. Он просто доставит еще несколько на этой неделе. Так что я добавляю в свое оправдание:
«
Я смотрю на Одри, в то время как нажимаю «отправить», но девушка поглощена работой, переводя фразы на французском, которые сейчас слушает.
Мэлоун пишет ответ немного позже:
«
Я читаю несколько раз, и живот связывается в узел. Мои пальцы дрожат, пока пишу свой ответ:
«
Хорошо, что я уже разработала второй план. В теории, Мэлоун должен гордиться моей изобретательностью, хотя это кажется маловероятным, учитывая обстоятельства.
Я отправлю ответ позже. Нужно помнить, что это вопрос национальной безопасности. Иногда мы должны чем-то жертвовать, чтобы спасти многих. Если эта группа получит в свои руки Х, речь пойдет не только о том, что его или ее жизнь будет в опасности.
Что странно, так это то, что перед тем, как я провела три месяца в КиРТе, я бы не подумала о чем-либо из этого дважды. Люди были либо целью, либо проектами, либо врагами, либо препятствиями. Несомненно, я верила в свое высшее предназначение. Если бы Мэлоун сказал мне заложить бомбу на официальном спортивном мероприятии ради общего блага, я бы сделала это.
Неудивительно, что Фитцпатрик угрожала стереть мои воспоминания. Она назвала меня поврежденной, но думаю это больше похоже на то, что мой мозг заражен. Реальный мир − это вирус, переписавший всю мою программу. Что еще безумнее, так это то, что мне хотелось быть больше КИ, чем ГИ. Прежде чем я попала сюда, я понятия не имела, до какой степени я, на самом деле, была КИ.
Мало того, что бедные строчки Вальтера Скотта часто приписывают Шекспиру, с самого начала они даже не были настолько блестящими. С другой стороны, сэр Вальтер Скотт никогда не работал на Красную Зону.
Что я обнаружила после приезда в КиРТ: ложь может сделать все проще.
Еще одно сообщение от Мэлоуна:
«
Да, и взрывы газа − не единственные вещи, которые случаются. Жизнь Софии сжимается вокруг меня. Нужно активизировать свой план, прежде чем Мэлоун решит смести всю осторожность − в буквальном смысле − и скажет мне идти на беспорядочную стрельбу на территории кампуса.
Я борюсь с инстинктом выбросить телефон, чтобы не привлечь лишнее внимание со стороны Одри, но вместо этого спокойно кладу его на подушку, как будто это то самое взрывное устройство. Однако, прежде чем могу вернуть свое внимание обратно к базе данных, приходит еще одно сообщение от Мэлоуна.
Я опираюсь спиной на стену, и голова стукается об дерево. У меня уходит несколько минут, прежде чем получается ответить Мэлоуну. Иногда нет подходящих слов.
Глава 21
Возможно сейчас и декабрь, но, учитывая присутствие мужской и женской команды по легкой атлетике, футбольной команду и еще несколько других команд, участвующих в данном мероприятии со своими парами, в бальном зале отеля очень душно. Я чувствую себя комфортно в платье без бретелек, но парни умирают от жары. Стулья в зале завалены джемперами, которые парни посчитали нужным оставить в любом ближайшем месте, ведь практически половина толпы пьяная. Большинство незаконно. Интересно, сможет ли Кайл когда-нибудь снова найти свой пиджак.
Песня заканчивается, и DJ превращает последнюю ноту в некий новый техно-микс. Я морщу нос, что, видимо, является тем знаком, которого ждал Кайл.
− Хочешь выпить? — спрашивает он.
Кивнув, я убираю пряди волос с шеи и следую за ним.
Мы отлично сочетаемся друг с другом. На нем бледно-зеленая парадная рубашка, которая дополняет мое персиковое платье, и галстук с зеленым, персиковым и черным цветами. Как правило, любимая одежда Кайла включает в себя джинсы с рваными коленями и футболки поверх термобелья. Я и понятия не имела, насколько хорошо он мог выглядеть, когда захочет.
Милый, умный, забавный и мой. Ну, Софии. А я не София, и неважно, как сильно хочу ею быть. Я − ложь, а Кайл заслуживает лучшего.
Осознание этого больно ранит меня время от времени. Бьет, как удар в живот − такой, к которому я не готова, когда мышцы живота ослаблены и дыхание выбивается из легких. Затем, как и следует хорошему удару в живот, это заставляет меня хотеть сжаться в комок и заплакать.
Эта жизнь, в которую я играю. Все эти люди, которые думают, что знают меня. Это все ложь. Как правило, это не-совсем-глубокое откровение приходит, когда мне весело. Словно сигнал тревоги звучит в голове, напоминая мне, кто я и что я. Словно это было внедрено, как, может быть, какая-то система для того, чтобы предотвратить меня от каких-либо симпатий или налаживания отношений с врагом.
Если это так, то ее создателям необходимо повысить свой уровень, потому что она не так уж и хорошо работает. Я не только налаживаю отношения с окружающими людьми, я влюбилась в кое-кого, кто мог бы оказаться врагом. Несмотря на то, что тайна Кайла стала меньше беспокоить меня в последнее время, переключившись на другие свои вопросы, я до сих пор не знаю, что о нем думать. Я также не уверена, стоит ли мне беспокоиться.
Вокруг меня, нормальные люди с удовольствием танцуют и разговаривают. Огни прожекторов вращаются по кругу, и повсюду мерцают фальшивый снег и украшения в виде сосулек. Кайл сжимает мою руку, и под этими огнями я тоже мерцаю. Так же фальшиво.
− Ты в порядке? − спрашивает он.
− Да, просто жарко.
Я отодвигаю чувство вины в сторону, пока как мы пересекаем зал. В конце концов, не похоже на то, что Кайл стремится поделиться своими самыми сокровенными тайнами. За все время, что мы провели вместе, все слежки спустя, я очень мало знаю о нем.
Не поймите меня неправильно. Я знаю много чего. Мы говорим о занятиях, и музыке, и фильмах, о местах, где он был и в куда я хочу отправиться. Он рассказывает забавные истории о поездке по Аризоне в машине без кондиционера, которая длилась все лето, и о том, как он хотел быть астронавтом и отправиться на Марс до того, как его вырвало первый раз, когда он катался с горки.
Я знаю, что его мама − учительница, но не знаю, что она преподает. И я не знаю, биологическая ли она его мать или мачеха, или приемная, что было бы полезной подсказкой, но почему-то Кайлу удается избегать этих обсуждений независимо от того, как ловко я поднимаю тему семьи. Он переводит эти разговоры на мою семью.
Каждый. Чертов. Раз.
Это означает, что мне приходится лгать, и, как каждый шпион знает, чем больше ты лжешь, тем более вероятно, что ты попадешься на чем-то. Поэтому вместо этого мы говорим о кино и еде, или кем хотим стать, когда вырастем. Я говорю ему тоже самое, что сказала Одри, а он говорит мне, что не стоит вступать в ЦРУ, потому что они злые, а он не доверяет правительству. Он говорит, что не хочет быть просто врачом на скорой помощи, а хочет быть врачом, назначенным на орбитальную «гостиницу», которая строится для бурно развивающегося космического туризма. Я ему говорю: «видишь, я была права насчет тебя и желания летать, но я не доверяю космическим кораблям».
Кайл очень хорош в том, чтобы говорить о себе много, не сказав ничего. Он развлекается. Я чувствую, словно знаю его, когда на самом деле я ничего о нем не знаю.
В этом смысле, он похож на меня.
Это не хорошо.
Из сорока шести человек в списке, кто может оказаться Х, Кайл единственный, о ком я знаю меньше всех, несмотря на тот факт, что я провожу с ним так много времени. Несмотря на то, что я шпионила за ним неделями. Это меня бесит.
Я не хочу, чтобы Кайл оказался Х, но я волнуюсь. Волнуюсь, он ли это, и беспокоюсь, что не он. Либо же он действительно, как я, − кто-то, кто притворяется, разыскивая информацию, которая могла бы убить невинного человека. Я не уверена, какой из этих сценариев будет хуже.
Уйдя в свои мысли, я натыкаюсь плечом на дверь.
− Спишь на ходу? − спрашивает Одри. На заметку людям, которые до сих пор в моем списке Х, я надеюсь, что это и не она тоже. Она была моей первой не-из-отряда подругой, и все, что я делала, так это врала ей. В отличие от Кайла, я уверена, что Одри хороший человек. В противовес это делает меня дерьмовым человеком, ведь я обманываю ее.
Я поворачиваюсь и вижу, что она и Чейз следуют за мной.
− Нужна практика.
Чейз ослабляет свой галстук.
− Или, может быть, тебе нужно меньше пить, − его собственное дыхание является смесью ладана с незаконным пойлом из фляги, которую он пронес внутрь. — Эта жарища внутри заставит нас всех уснуть.
Кайл протягивает мне чашку безалкогольного пунша, и четверо из нас уходят от закусок в пустынную часть холла. Мы не единственные, кто пытается избежать толпы и жары.
Чейз валится на широкий старомодный подоконник вдоль задней части здания.
— Здесь не прохладнее? Серьезно? Кто-то включил печь на всю мощь или что?
Я осматриваю древние окна вдоль стены. Они узкие и металлические с фиксацией по бокам. Я переворачиваю и дергаю механизм несколько раз, но окно застряло. Грязь попадает на руки.
− Это может сработать, − говорит Кайл. — Погоди, ты испачкаешь платье.
− Я в порядке.
Он отталкивает меня локтем в сторону, а я толкаю его обратно, но затем, уступая, отхожу в сторону и показываю язык. Вероятно, я могла бы выломать окно, но я не должна хвастаться своей силой. Не говоря уже о том, что в платье без бретелек наклоняться немного рискованно.
Чейз пробует еще одно окно, но справляется не лучше меня. Между тем, Кайл закатывает рукава и хорошенько дергает то, над которым старалась я. В скрежете металла, оконная створка стреляет вверх. Одри и я хлопаем в ладоши, как только порыв холодного воздуха врывается внутрь.
Усмехнувшись, Кайл делает шаг назад и осматривает свои руки, которые покрыты черной грязью.
— Фу. Их, вероятно, не открывали со времен постройки отеля, − он просовывает руку в окно и наклоняется, рассматривая его.
Я допиваю свой пунш и выбрасываю наши чашки в мусорное ведро.
− Что ты делаешь?
− Ищу подвох. Лишь сцепление удерживает эту штуку от падения. Если оно упадет, стекло разобьется.
− Чувак, оставь как есть, − говорит Чейз, борющийся с другим окном. − Сцепления вполне достаточно.
Естественно, именно тогда сцепление падает.
Окно открылось с большим количеством силы и визгом металла, но перепады температуры означают, что оно закроется с гладкостью сливочного масла. Стекло дребезжит в раме, но металл в результате ударяет что-то мягкое − руку Кайла.
− Аааааах, − он сжимает рот и закрывает глаза от боли.
Хотя Одри кричит, я бегу к окну и открываю его настежь, чтобы Кайл мог убрать руку. Он оборачивает левой рукой правую, пока сгибается. Кровь льется сквозь пальцы и капает на пол.
Чейз ругается, бледнея.
− Оно плохо выглядит. Я найду нам машину. Думаю, что тебе понадобятся швы.
− Я в порядке, − Кайл звучит так, словно он не в порядке. Его голос напрягся, и он дышит глубоко, чтобы контролировать боль.
− Да, верно, − говорит Одри. Она выглядит слабой, пока хватает Чейза за руку, и они бегут по направлению ко входу.
Кровь не беспокоит меня, ведь я прошла обучение в области медицины.
− Дай мне посмотреть.
− Нет, отойди. Не хочу, чтобы ты испачкалась кровью, − Кайл двигается подальше от меня. Он открывает свою руку и осматривает повреждения. Оттуда, где я стою, все похоже на кровавое месиво.
− Это просто порез. Ничего страшного. Мне нужно смыть его.
Я плотно сжимаю губы, наблюдая, как кровь течет по его запястью, думая о своей миссии, несмотря на беспокойство за него.
− Это нехилый порез. Чейз был прав насчет швов.
− Серьезно, я буду в порядке. Я не хочу накладывать швы, − он мчится по коридору в сторону уборной. Другие люди, тусовавшиеся в холле, гримасничают и уходят.
Чувствуя себя бесполезной, с минуту хожу вокруг в случае, если Чейз или Одри вернутся, потом иду за ним, когда они не возвращаются. Кровавый след ведет в мужской туалет. Поскольку никого вокруг нет, я врываюсь.
Кайл уже обернул несколько бумажных полотенец, вокруг своей руки. Он смеется, когда я появляюсь у ряда раковин.
− Извини, но не думаю, что ты должна быть здесь.
− Извини, но я думаю, что ты зальешь кровью весь пол. Я здесь, чтобы помочь.
Сжимая правую руку левой, он сдувает волосы с глаз.
− Никакой помощи не требуется. У меня все под контролем. Немного воды, чуть давления… − он меняет позицию, и полотенца шуршат. − Все хорошо.
Он выглядит лучше. Его щеки снова обрели цвет, и дышит он нормально.
— Ты абсолютно, точно уверен? Я не хочу идти в больницу, но там было много крови.
− Абсолютно, точно уверен, − он обнимает меня, продолжая придавливать свою руку, которая теперь за моей шеей. − Видишь? Я даже могу танцевать таким образом. Не заставляй меня уходить. Мне весело.
Тепло просачивается сквозь тонкий шелк моего платья. Его рубашка слегка влажная напротив моих голых рук, поскольку я оборачиваю их вокруг него. Мое сердце бьется так, словно пытается улететь.
− Итак? − Кайл слегка улыбнулся.
Мое лицо краснеет, как только я понимаю, насколько плотно прижалась к нему, и кладу лоб на его грудь.
− Ты такой очаровательный, когда ранен.
Я чувствую его губы на своей макушке.
− А ты всегда прекрасна.
− Мы должны идти. Какой-нибудь мужчина может зайти сюда в любую минуту, а за твоей тропинкой из крови не трудно проследить.
− Я скажу им, что ты помогала мне прибраться. Совершенно правдоподобно.
Я не двигаюсь, хотя это и моя идея уйти.
− Ага.
− Точно, − затем он наклоняется вперед и целует меня, и я полностью парализована, ведь мои нервы слишком заняты тем, что взрываются, чтобы делать свою работу должным образом.
Когда он, наконец, отстраняется, я клянусь, мои губы онемели. Еще у меня слегка кружится голова. На секунду я в панике, думая, что он сделал что-то зловещее. Затем мне приходит в голову — это может быть нормальная реакция.
− Значит я тебе нравлюсь больше, когда со мной что-то не так? − задумывается Кайл. − Если бы я знал, что тебе нравится играть в медсестру, Эрнандес, мы могли бы достать тебе костюм во время Хэллоуина.
− Дурачок, — я тыкаю его в спину.
Он отвечает мне еще одним поцелуем. Его здоровая рука скользит вниз к моим бедрам, поднимая юбку платья, и он проскальзывает пальцами по бедру. Мое дыхание застревает в горле, а тело ноет под его прикосновениями. Я тоже могу сказать и про его тело; могу чувствовать, как он твердеет напротив меня. Я еле дышу от предположения, что мы побежим в номер, который забронировали на ночь.
Еще один способ, от которого я была странно защищена перед этой миссией. До девятнадцати лет я не прикасалась ни к кому таким вот образом. Или ко мне не прикасались. Ну имею в виду, я знала все о сексе, но это была одна из тех областей, где мои знания были исключительно теоретическими. Отношения были строго запрещены в лагере, и, по большей части, я все равно рассматриваю членов своего отряда как семью.
По большей части. За исключением того единственного поцелуя с Коулом…
Я отталкиваю эту мысль в сторону. Не хочу думать о лагере или о своей миссии. Я хочу чувствовать.
− Соф? − рука Кайла останавливается на моей ноге.
Мне не нравится это. Я хочу, чтобы он продолжал двигаться, и я передвигаюсь ближе, чтобы поощрить его.
— Мне хорошо, − я опускаю голову так близко и целую его в подбородок, пока говорю.
Он смеется.
— Очень хорошо.
Я проскальзываю своими руками по его спине, упиваясь теплом через его рубашку, и перемещаю их вперед, где пальцы парят над его пуговицами. Кайл тяжело дышит, его горячее возбуждение ощущается напротив меня. Я концентрируюсь на этом, и кажется, будто мой мозг окончательно отключается. Есть только мои губы, руки и сердце. Ни один компьютер не работает в моей голове. Я даже не понимаю, что сделал Кайл, пока не чувствую другую руку на моей шее.
Затем дверь в уборную открывается. У нас есть секунда, чтобы разойтись. Кайл тянется за бумажным полотенцем, которое уронил, и вот тогда я вижу его правую руку.
Его совершенно идеальную правую руку с корочкой засохшей крови возле большого пальца.
Он хватает полотенце, которое не запятнано кровью, и оборачивает его вокруг руки, словно он в ней нуждается. Но уже слишком поздно. Я увидела. Там даже не осталось шрама.
Я делаю вид, что не замечаю, но я − единственная, кому понадобилась бы помощь, потому что меня сейчас стошнит. Так же сильно, как я не хочу, чтобы Кайл был вражеским агентом, я теперь могу сказать с полной уверенностью, что Кайл в роли Х гораздо хуже. Каждая клетка и цепь в моем мозге воет сиреной.
− Соф, какого черта ты здесь делаешь? − кричит Чейз вслед за мной.
Я оставляю объяснения Кайлу, как только выбегаю из уборной в дамскую комнату по соседству. Может, мое поведение поможет Кайлу так, как я должна помочь ему.
Может быть, это отвлечет всех от слишком пристального осмотра его совершенной руки.
Глава 22
Кайл. Вот дерьмо.
Кайл. Кайл. КАЙЛ.
Должно быть, я произношу его имя вслух, в то время как отталкиваю Коула, потому что он смотрит на меня, словно я дала ему пощечину.
− Что? Кто это?
Я закрываю свой рот рукой и успокаиваю себя, ухватившись за дерево другой рукой. Мир вращается. Я вращаюсь, или это мой желудок. Меня не может стошнить перед Коулом. Если не считать того, что я его целовала, это просто унизительно.
− Семь, поговори со мной, − Коул стоит в нескольких метрах от меня и не делает никаких движений, чтобы помочь мне. Я обидела его, произнеся имя Кайла, но он обижает меня, называя именем Семь. Почему он не называет меня Софией, когда мы одни? Он будет целовать меня, но не будет называть меня тем именем, которое я хочу?
Что еще более важно, почему я думаю об этом сейчас? Это смешно.
Нет, это потрясение. Очнись и вспомни свои тренировки.
Я впиваюсь своими пальцами в кору, и она крошится.
— Кайл − это Х.
Кайл — это Х. Кайл в опасности. Приближались плохие люди, поэтому я взяла его на Южную станцию с собой − зачем? Другая группа тоже о нем узнала? Произошло ли что-то еще на танцах, то что я не могу вспомнить? Пришли ли эти люди в КиРТ?
Я сама отправила его обратно в КиРТ. О, черт. Если Кайл станет заложником или погибнет, это будет моя вина.
Так почему я стою здесь? Если бы Фитцпатрик узнала, она бы кричала на меня, и была бы права.
− Я должна идти к Мэлоуну.
Коул дотрагивается до моей руки, и я съеживаюсь. Мне так холодно, я чувствую, словно никогда снова не почувствую тепло, и потею от страха.
− Ты вспомнила? Семь, это здорово. Пойдем.
− Нет, это не здорово, − мы срываемся с места, мчась по лесу. − Я cразу поняла это вчера утром, случилось что-то плохое. Мы уже, наверное, опоздали.
− Не говори так. Что бы ни случилось с тобой, никто не рассчитывал на то, что твои воспоминания перезагрузятся.
Ветка бьет меня по ноге.
− Когда Мэлоун рассказал тебе о моих воспоминаниях? Я сама только что об этом узнала.
− Тогда же, когда и тебе. Он рассказал мне, когда ты переодевалась после сканирования, − Коул достает свой телефон и звонит Мэлоуну.
В то время как я жду, пока он расскажет ему все, мои мысли продолжают вертеться в голове. Лучше это, чем если бы скручивался живот, но вопросы все равно головокружительные.
− У Семь есть имя Х, − говорит Коул Мэлоуну. − Мы направляемся в ваш офис.
− Отлично, − слышу я, как говорит Мэлоун. — Отдай ей трубку.
Коул протягивает мне телефон. В спешке, я едва не роняю его.
− Его зовут Кайл Чен. Нам нужно спешить. Я думаю, он в опасности.
− Думаешь? Я сейчас работаю над техническим обеспечением. Приходи в мой офис.
Я возвращаю телефон Коулу, пока мы выходим из леса. Мэлоун говорит ему проводить меня в офис, если мне нужна помощь, а в противном случае он должен идти на обед.
− Я знаю дорогу, − говорю ему, срываясь на бег.
Я пробегаю всю дистанцию к главному зданию. Помощник Мэлоуна бросает на меня взгляд полный отвращения и без слов указывает на лифт. В обычной ситуации, я бы хотела высказаться в ответ, но все, о чем я могу думать — это убедиться в безопасности Кайла. И это значит, что я могу снова его увидеть, если еще не слишком поздно.
Я не знаю, что вызывает во мне к себе большее отвращение: то, что я перегружаю свой мозг, и, возможно, из-за этого, подвожу Кайла, или то, что я настолько эгоистична, что среди всей этой опасности, счастлива из-за возможности увидеть его еще раз.
− Входи, − Мэлоун протягивает руки в приветственном жесте, затем предлагает мне сесть.
Я бы предпочла продолжать двигаться. Эта нервная энергия убивает меня, но я делаю так, как он говорит.
У Мэлоуна гудит телефон, и он поднимает указательный палец в мою сторону, прежде чем ответить.
− Чен. Кайл Чен. Мы найдем тебе фотографию.
− У меня есть его фотография, − говорю я, когда он вешает трубку. — Она в моем телефоне.
− Твой телефон находится в рюкзаке?
Я киваю.
− Отлично, − Мэлоун открывает тумбочку в своем столе, и достает мою сумку. − Я держал его на случай, если бы тебе нужно было вернуться в колледж ближайшее время. Похоже, у тебя там лежит несколько классных работ.
Мэлоун ставит сумку на стол, и я достаю телефон. Ничего из того, что лежало в сумке не подвергалось осмотру, и скорее всего, Мэлоун был слишком занят, чтобы осмотреть ее содержимое или просто не заинтересован в моих художественных начинаниях.
Я пролистываю свои папки, не вспоминая, как я сделала и половину этих фотографий. Некоторые из них − случайные студенты, за которыми я должна была приглядывать. Другие − места вокруг КиРТа. Есть одна папка с надписью «друзья», в которой есть несколько фотографий Кайла, Одри и других. Я проглатываю комок в горле и выбираю одну необходимую с Кайлом.
— Вот она, я отправлю вам ее.
− И я отправлю ее. − Мэлоун нажимает несколько кнопок на своем телефоне. Он борется с собой, но я могу сказать, что он практически подпрыгивает, насколько это возможно для него. Я бы сказала, что он был искренне рад почувствовать облегчение.
Я прочищаю горло.
− Я думаю, что Кайлу может угрожать опасность.
Не-совсем-радость Мэлоуна исчезает. Он садится, нахмурившись.
− Да, скорее всего. Но почему ты так думаешь? Расскажи мне, что ты помнишь.
− Ничего нового. Я поняла, что Кайл — это Х в пятницу вечером, но что-то еще должно было произойти позже.
− Потому что ты не сразу связалась со мной.
И потому что я вытащила Кайла из кампуса.
− Да. Я боюсь, что, возможно, меня обнаружили, но я не могу это вспомнить.
В рассеянности, я потираю свою шею, и это заставляет Мэлоуна сесть ровнее.
− Возможно. Это может объяснить, как твой жучок был удален. Ты рассказала Кайлу что-нибудь?
− Кайлу? Я не знаю. Я так не думаю.
Мэлоун складывает вместе кончики пальцев и тщательно все обдумывает.
− Интересно. Мы не знаем, насколько Кайл осведомлен о своих уникальных способностях.
− О, он знает. По крайней мере, он знает, что его раны не заживают, как у нормального человека, и он, должно быть, понял это довольно рано. Когда он получил травму в пятницу — именно так я узнала, − он попытался скрыть это.
− Я понял. И предупреждал тебя, что есть шанс, что Х не захочет, чтобы его нашли. Знать, что в тебе есть что−то странное, то что никто не может объяснить… Услышать правду об всем этом могло бы быть страшно. Возможно он не хорошо отреагировал.
Я раздумывала над этим.
— Кайл умен, но да. Это могло быть не просто. Но это не объясняет ничего обо мне.
− Хорошо, − Мэлоун кивает. — Возможно, ты рассказала ему, он запаниковал, и потому что ты добрая, ты дала ему время, чтобы привыкнуть, прежде чем доложить об этом.
Он говорит это так просто, но в этом нет ничего простого. Это было бы прямым нарушением всех указаний.
И кроме того, сделала ли бы я это?
Я люблю Кайла. Мои чувства к нему не такие же, как к Коулу, но они такие же сильные. И поэтому я хочу защитить Кайла. Позволить ему привыкнуть, пока другие охотятся за ним не имело бы смысла. Я бы подвергла его опасности.
− Нет. Я не сделала бы этого.
− Я не думаю, что ты бы сделала это, но я размышляю вслух, пытаясь рассмотреть все варианты. Возможно, один из них вызовет воспоминание. Кстати, что вызвало именно это воспоминание?
Поцелуй с Коулом? О, черт. Я точно не могу рассказать об этом Мэлоуну.
− Не уверена. Это не было связано ни с чем, что я делала в тот момент. − Кроме чувства вины за поцелуй не с тем парнем. Мне придется придумать прикрытие с Коулом. Он бы тоже не хотел, чтобы его поймали.
Мэлоун встает и встряхивает мое плечо.
− Держу пари, это потому, что ты очень сильно старалась вспомнить. Ты отдала предпочтение этой информации. Я знал, что мы можем положиться на тебя, Семь. Ты хорошо справилась. Что бы ни случилось, я уверен, что остальные воспоминания тоже скоро вернутся. Теперь расслабься и позволь другим найти этого мальчика и обеспечить его безопасность.
При условии, что Кайл в КиРТе и его смогут найти. Но Коул и Мэлоун правы. Я не могу зацикливаться на том, что он не там. Слишком поздно, что−то предпринимать.
− Сэр, могу я попросить об одолжении?
Мэлоун садится на свой рабочий стол.
− Конечно. Что ты хочешь?
− Если это возможно, я хотела бы быть частью команды, которая отправляется за Кайлом. Я дружила с ним, и как вы сказали, для него это могло бы быть не так страшно. Если он увидит знакомое лицо, это может успокоить его.
И меня. Знать, что он в порядке, наверняка успокоило бы меня.
− Боюсь, что я уже отправил пару оперативников, которые находятся в Бостоне. Учитывая твои опасения по поводу того, что тебя или Кайла, возможно, обнаружили, я не хотел бы тратить время на отправку команды отсюда. Понимаешь?
Я киваю. Это имеет смысл, и я чувствую себя глупо за то, что спросила. Я просто надеюсь, что кого бы не отправил Мэлоун, это не те же двое, от кого я заставила Кайла убежать вчера. Это бы реально напугало его.
Моя вина. Снова. Уфф.
− Тогда могу ли я увидеть его, когда он приедет? Если он приедет сюда, то есть.
− Он приедет. Как только наша встреча закончится, я свяжусь со знакомыми в ЦРУ. Кайл будет переведен в более безопасное место, но им потребуется время, чтобы подтасовать факты. Так что да, я сделаю так, чтобы у тебя был шанс навестить его, прежде чем он уедет, − Мэлоун встает и еще раз встряхивает мое плечо.
− Ты справилась настолько хорошо, насколько я мог надеяться. А теперь иди, перекуси. И тебе решать, хочешь ли ты посещать дневные занятия или продолжать работать над своей памятью.
Обед, да, точно. Мой желудок тоже не рад еде, но я благодарю Мэлоуна и выхожу из его кабинета.
На полпути по коридору, я жалею, что не попросила еще об одном одолжении − о фотографиях со своего телефона. Моя миссия окончена. Действительно окончена. Я никогда не увижу Одри или Йен, или Чейза снова, а у меня даже не было возможности попрощаться.
Затем, пока спускаюсь в лифте, я обдумываю все ответы, за которыми следуют еще больше вопросов.
Кайл был в замешательстве вчера утром. Он мог сказать, что что-то беспокоило меня, но понятия не имел, зачем я привела его на Южную станцию. Итак, очевидно, что я не рассказала ему правду, и не давала время, чтобы привыкнуть.
Что я тогда планировала? Что планировала делать с Кайлом? Была ли какая-то причина, по которой я не могла дозвониться Мэлоуну или кому-то еще из лагеря в пятницу вечером? Или я специально утаивала информацию о Кайле?
− В тебе какой-то сбой? − спрашивает помощник Мэлоуна.
Я дергаюсь и понимаю, что остановилась посреди дверного проема. Но все же − сбой? Она это серьезно? Будто я какой-то КИ? Я расправляю свои плечи.
− Я в порядке. Спасибо, что спросили.
− Тогда закрой дверь. Ты впускаешь сюда холодный воздух.
Бросив на нее презрительный взгляд, я вылетаю наружу, затем спешу в столовую, прежде чем будет слишком поздно, и я пропущу обед. Мэлоун уверен во мне. Коул уверен. Я выясню все. Главное, что я вспомнила, кто Х, и Мэлоун отправил людей за ним.
Для того, чтобы избежать более неловкого времяпровождения с Коулом, я пользуюсь тем, что Мэлоун отменил ранее свой приказ. Я пропускаю время во второй половине дня, когда занимаюсь обычными вещами со своим отрядом, и рада, что мне не придется часто видеть Фитцпатрик во время этого.
Хотя мое сознание не тренируется. Мэлоун, возможно, наткнулся на что-то, когда сказал, чтобы я была сконцентрирована на воспоминаниях об X. Теперь, когда я извлекла информацию, кажется, словно в моем чипе устранили преграду или словно канал связи снова восстановлен. Скорость, с которой мои воспоминания возвращаются увеличивается. Когда я оцениваю кусочки своей жизни, которые по-прежнему неизвестны, то решаю, что могла бы снова стать нормальной к концу завтрашнего утра.
Это отвлекает, потому что трудно сосредоточиться на чем-то еще. Но это хорошо, потому что некоторые из этих зияющих дыр нельзя закрыть достаточно быстро. К сожалению, остальные воспоминания продолжают возвращаться спонтанно. Или то, что кажется спонтанным для меня. Я подозреваю, что происходит это так: каждое воспоминание запускает другое воспоминание, и эти запуски распространяются как сеть в моем мозгу. Есть определенная схема, но я не знаю какая.
Я делаю заметку насчет этой теории для Мэлоуна. Наконец, что-то, что имеет смысл.
Ничто другое не имеет, но я должна верить, что оставшаяся путаница в моей голове прояснится. Так что я в свою очередь направляю свое беспокойство на новый вопрос: что скажет Кайл, когда узнает правду обо мне?
Я так сильно хочу увидеть его и убедиться, что он в порядке, но этот новый страх почти такой же сильный, как и старый. Было бы легче, если бы он был врагом. Тогда мы были бы квиты. Я лгала, он лгал. Даже если бы мы работали на противоборствующие стороны, он бы понял, что я сделала и почему. Он бы не смог презирать меня за использование АнХлора в КиРТе, или за то, что я вломилась в его комнату, или за любую сотню других вещей, которые были юридически сомнительными, но этически правильными, потому что если бы он был врагом, то он бы выполнял миссию, что было бы аморально.
Мои решения были правильными, не так ли?
Я ничего не могу поделать с мыслями о том, что, если бы я искренне верила в это, тогда бы не стала тревожиться по поводу того, что подумает Кайл.
Глава 23
Мне нужно поговорить с Джордан, но днем проходят занятия по музыке и культурологи, и это разделяет нас. Я не увижу ее до последнего занятия. Это все из-за соображений безопасности и здесь не такой класс, в котором позволительны личные беседы. В добавок к этому, три месяца моего отсутствия болезненно заметны. Мы в середине какого-то урока о сверхсекретной киберзащитной системе над которой работают китайцы, и я чувствую себя потерянной.
Наконец наступил обед, и я могу поговорить с ней. Я умираю от голода, ведь до этого чувствовала тошноту и не съела обед, но, к сожалению, лучше мне не стало.
Я ковыряюсь вилкой вокруг кучи соленой белой слизи на тарелке, которая эвфемистически названа куриным рагу с рисом. Несмотря на то, насколько ужасно это выглядит, я вовсе не ненавижу его. Каким-то образом нейронные имплантаты влияют на наш уровень натрия, поэтому мне нравится почти все, в чем есть соль.
− В чем дело? — говорит Джордан. − Ты выглядишь подавленной. Один сказал нам, что ты успешно выполнила свою миссию. Ты должна праздновать.
Столовая − это не лучшее место для такого разговора, но я не предвижу места лучше. Со всем этим хаосом вокруг нас, когда ГИ-2 и ГИ-3 представляют собой шумное сборище − это может быть моей лучшей попыткой.
Я начинаю осторожно, сохраняя свой голос тихим.
− Я знаю, что это глупо, но чем больше я вспоминаю, тем больше скучаю по Бостону. Я имею в виду, не по самому колледжу. А по людям. Странно думать, что я их больше не увижу. Некоторые из них были правда хорошими.
Джордан и Саммер наклоняются вперед.
− Так расскажи нам больше, − говорит Джордан. — Нам до смерти хочется деталей. Ты можешь рассказать нам, на что это было похоже, не раскрывая секретную информацию, не так ли?
Я могу. Легко. Это не то, о чем я хочу поговорить, но то, что я рассказываю им об Одри и Йен − и в ограниченной степени о Кайле − позволяет мне оценить, насколько внимательно слушают другие. Так что я рассказываю о скучных занятиях, играх, прогулках по городу, еде, арт-классах и аквариуме, и все смешные анекдоты, которые могу вспомнить.
Мой желудок достаточно расслабляется для того, чтобы поесть, но теперь моя еда остыла. Может она и соленая, но это не улучшает вкус.
− На что были похожи танцы? − спрашивает Саммер, как только я сую застывшую куриную жижу в рот.
Танцы. Блин. Зачем я упомянула об этом?
Я жую медленно, но до конца обеда еще десять минут. Хотя я и могла бы ходить вокруг да около этой темы, но это именно та возможность, которая мне нужна, и пока я могу воспользоваться ею.
Гейб садится рядом с Саммер, а Коул рядом со мной, но они оба уделяют больше внимания Еве, излагающей способ, которым она ранее пользовалась, чтобы взломать код. Думаю, я смогу поговорить.
Я надеюсь это так, потому и начинаю.
− Я не много помню о танцах. Там была музыка, и я была одета в платье, и было слишком жарко. Они украсили столы ослепительными огнями и искусственным снегом. Мэлоун сказал мне сделать там что-то, и я очень хочу вспомнить, сделала ли я это, но не могу.
Во второй половине дня, мне пришло в голову, что это может быть и есть недостающая часть. Возможно, я планировала сделать что-то радикальное − надеюсь, не взорвать отель, а что-то менее жестокое и более разумное − и таинственный враг, который разыскивал Кайла, обнаружил меня.
Может быть поэтому я увела Кайла подальше.
Это не объясняет, почему я не сообщила Мэлоуну, но я могу предположить о причинах и для этого. Может быть, они пришли за мной в ту ночь, схватили меня, и я не могла позвонить. Может быть, они пытались заставить меня выдать информацию о Кайле, и к утру я сбежала. Затем набросала несколько пунктов, нашла Кайла и побежала с ним куда-то, где я думала, мы будем в безопасности. Затем я планировала позвонить, но мой жучок пропал до того, как я это сделала.
Это лучшая теория, которая у меня есть.
Джордан макает кусочек брокколи в свой остаток соуса.
− Если это было что-то для твоей миссии, ты, должно быть, сделала это, потому что ты получила информацию.
− В любом случае, я не думаю, что сделала, или не совсем сделала то, что предположил Мэлоун, − я понижаю голос и наклоняюсь через свой поднос. − Его предположение привело меня в ужас. Я не могла сделать это. По крайней мере, я не думаю, что могла бы. Я узнала, что мне нужно, совершенно случайно.
Мне в голову приходит ирония, когда я признаю свои страхи. Если бы я была в КиРТе, эту информацию было бы достаточно легко обнаружить. Взрыв газа в отеле? Это попало бы на первую полосу. Но здесь, в лагере, наш доступ в Интернет сильно ограничен и к тому же контролируется. Такая история не попала бы на первую полосу новостных сайтов, которые у нас в распоряжении.
Джордан поднимает бровь, и я знаю, что она молча спрашивает, что Мэлоун хотел, чтобы я сделала. При помощи вилки я пишу в остатках своего соуса: ВЗОРВАТЬ ТАНЦЕВАЛЬНЫЙ ЗАЛ. Соус заливает каждую букву после того, как она формируется.
Саммер морщится, а изо рта Джордан выходят несколько интересных ругательств.
Коул должно быть поймал ее краем глаза.
— Следи за языком, Девять. Ты заставляешь некоторых мужчин постарше здесь быть похожими на святых, − он бросает в нее помятую салфетку.
− Конечно, да, − она откидывает свои косички. − Мы должны быть лучше во всем. Я серьезно отношусь к своим ругательствам.
− Да, она усердно работает над этим, − говорю я. − Даже я помню это.
Если Коул обращал внимания на наш разговор, я хочу остановить его и быстро.
Мне бы больше повезло с тем, чтобы остановить грузовой поезд.
Он кладет руку мне на плечо.
− Семь, что-либо предложенное Мэлоуном могло бы быть жестоким, но учитывая обстоятельства …
− Я знаю, − я падаю обратно на свой стул.
− Мы не можем избежать того, что людям причинят боль, учитывая то, что мы делаем. Но, если бы мы не делали неприятные вещи, пострадало бы еще больше людей.
Я хочу, чтобы Коул убрал свою руку, которую он оставляет на моем предплечье, словно успокаивая меня. Хотя я ничего не говорю по этому поводу. Я и так сказала слишком много.
− Должно быть, лучше иногда быть КИ. Вот что случается, когда ты эмоционально сломлена.
Коул убирает руку и хлопает меня по плечу.
− Нет, это то, что происходит, когда ты теряешь из виду общую картину. Это может случиться с каждым. Ты была там слишком долго, вот и все. Ты потеряла концентрацию и слишком вжилась в свою роль.
− Вот что происходит, когда ставишь человеческую жизнь превыше целей, − говорит Джордан.
Коул прищуривает глаза в ее сторону.
− Мы делаем то, что делаем для того, чтобы спасать человеческие жизни. Не всегда будут солнце и щеночки.
Я бью Джордан ногой под столом. Ей не нужно попадать в неприятности из-за моего большого рта.
Джордан понимает намек и опускает взгляд в беспорядок на ее подносе.
− Да, я знаю. Цель оправдывает средства, но иногда из-за этих средств мне не по себе. Я ничего не могу поделать.
− Мне тоже из-за них иногда не по себе, − говорит Коул. − Если бы было наоборот, мы были бы КИ.
Были бы мы? Интересно. Чистокровные люди могут сделать много зла для достижения своих целей. Священные войны и геноциды, и те террористы, создавшие вирус, который заставил двух невинных детей лежать в коме, чтобы они могли использовать их в качестве козыря.
Человечество − это гибкая вещь. У соотношения мозговой ткани к имплантам в голове человека, не обязательно должно быть что-то общее с этим. И это не совсем утешительно.
Когда мы покидаем столовую, Джордан обнимает меня за плечи и придвигает свою голову ближе к моему уху.
− Я знаю, что твой мозг занят возвращением старых воспоминаний, но не забывай, что я говорила тебе раньше, особенно если ты слышишь любую критику в свой адрес от Мэлоуна. Ты знала, что у Коула теперь еженедельные совещания с ним?
− С каких пор?
− Начались примерно в то время, когда ты отправилась на задание. И у него есть собственный телефон.
Я оборачиваю руки вокруг себя, даже не пытаясь игнорировать холод. Я мысленно продрогла. Кажется, я должна чувствовать это.
− Я видела это.
Джордан хлопает меня по спине, затем убирает руку.
— Ты все еще ему нравишься, и я имею в виду, он все тот же Коул. Но будь осторожна.
− Да, я знаю. Спасибо.
Я тру глаза. Мой отряд − это семья, и мы держимся вместе. Это больше, чем сплоченный отряд. Мы выросли вместе. Но, похоже, словно разногласия между нами − разногласия, о которых я была лишь слабо осведомлена перед моей миссией − стали шире. И Джордан, и Саммер, и Гейба всегда возмущала Фитцпатрик, и то, что к нам относились более строго, чем к другим.
Коул, Скай, Ева, и другие мальчики всегда быстрее отделывались от такого отношения и принимали наш так называемый долг. Я барахталась посередине, чувствуя омерзение к Фитцпатрик, но повторяя исполнение служебных обязанностей, потому что я верила в это. И верила в Коула.
В результате Коул и Мэлоун поверили в меня. Меня выбрали для миссии в КиРТ.
Я не уверена, во что верю сейчас. По−прежнему в Коула, да. Но эта преданность делу заставляет мои внутренности чувствовать себя так, словно я съела несвежую курицу на ужин. Семь, которую отправили в КиРТ − не та София, которая вернулась, и я рада этому.
Может быть, одной из таких была и Фитцпатрик. Она была единственной, кто сказал, что Красная Зона сотрет мои воспоминания. Мэлоун обещал, что они не сделают этого, но даже это не является гарантией. Он бы передумал, если бы узнал, как сильно изменилось мое сознание. Джордан права, я должна быть осторожной. Я не хочу снова стать той Семь.
Как я и говорила Кайлу, в конце концов − я в ловушке, точно так же, как эти акулы в Аквариуме Новой Англии. Должно быть, это был один из самых честных разговоров, который был у нас когда-либо.
Яркое наружное освещение лагеря отражается от плоского облачного покрова, создавая угнетающий навес. Это клетка. Даже небо не видно. Даже птицы не могут летать вечно.
Неудивительно, что Кайл сказал мне, что его крылья были подрезаны. Он тоже был обманчиво честным. Он необузданный, но не свободный. Но не благодаря тому, что его мать сделала с ним. Она спасла ему жизнь, но ограничила ее. Наделила его удивительной силой, но потребовала от него скрыть ее. Это не справедливо по отношению к любому из них, хотя с тех пор как Сара Фишер умерла, это не имеет никакого значения для нее. Но Кайл никогда не станет по настоящему свободным до тех пор, пока люди, которые хотят схватить его в свои злобные руки, существуют.
Я надеюсь, что теперь он в безопасности. Я надеюсь, что не оказалась случайно ответственна за то, что вывела на него людей. Я боюсь этого, но я с нетерпением жду возвращения этих воспоминаний.
Когда я думаю о том, что сказал Коул на ужине и сравниваю это с ситуацией Кайла, легче увидеть перспективы Коула и Мэлоуна при исполнении служебных обязанностей. Логически, я знаю, что то, что лучше — не должно иметь значения. Невинные люди − это невинные люди. Жизнь Кайла не должна быть для меня дороже, чем сотни безымянных незнакомцев.
Но все же это так. И, если бы я думала, что, устанавливая АнХлор или бомбу на танцах, я сохраню его безопасность, сделала бы я это? Травмировала бы я намеренно Одри и остальных? Трудно сказать. Их жизнь тоже невинна.
От этих вопросов меня тошнит. Действительно плохая курица.
Потерявшись в своем унынии, я плетусь позади своего отряда, и они не беспокоят меня. Коул, должно быть, им что-то сказал, или они считают, что я систематизирую воспоминания. Я рада, что меня оставили в покое.
Как только мы приближаемся к нашим жилым кварталам, звук двигателя заглушает гул голосов. Черный внедорожник с тонированными стеклами и Массачусетскими номерами подъезжает к ряду зданий. Я наблюдаю за ним, мое сердцебиение учащается.
Массачусетс. Бостон. Кайл. Прошло шесть часов с тех пор, как я дала Мэлоуну информацию. Много времени, чтобы его команда добралась до Кайла; если они работали эффективно, то он не был ни в чьем плену. Так, это может быть он? Может быть, он уже здесь?
Я бегу за автомобилем, отчаянно желая узнать.
− Семь, ты куда? − кричит Джордан.
Я не останавливаюсь, чтобы объяснить, потому что мне нужно догнать его. Густые глотки тяжелого, холодного воздуха наполняют мой рот, пока я бегу, но ноги, кажется, едва касаются земли.
Внедорожник паркуется недалеко от главного здания. Мэлоуна нигде не видно, но его заместителя видно через передние окна. Его широкий силуэт нетерпеливо передвигается, в то время как водитель внедорожника выходит из машины.
Я оступаюсь в пятидесяти метрах от них, смутно осознавая, что половина моего отряда побежали за мной и пристают ко мне с вопросами.
— Кайл − говорю я, отодвигая волосы со своего лица, − я хочу убедиться, что они нашли его и он в порядке.
− Кто такой Кайл? − спрашивает Гейб.
Но Коул знает, и он скрещивает руки на груди.
− Это больше не твоя миссия. Ты можешь расслабиться.
Нет, это не моя миссия. Но слова Коула − больше, чем просто практический совет. В них есть какая-то нотка. Ревность? Я не рассказывала Коулу ничего о Кайле. В крайнем случае, он мог услышать, как я описывала его в качестве друга.
Мне, наверное, почудилось. Коул просто думает, что я отказываюсь отпустить все это, что является плохой чертой для хорошего солдата. Любые другие идеи объясняются виной, что я влюбилась в Кайла, когда должна была тосковать по Коулу все это время, пока меня не было.
Затем водитель открывает заднюю дверь внедорожника, и мое замешательство усиливается.
Спина пассажира повернута ко мне, когда он выходит, но лохматые обесцвеченные волосы не вызывают сомнений, так же, как и зеленые конверсы и куртка, в которую вчера был одет Кайл. Облегчение переполняет меня, но оно не длится долго. Когда я выкрикиваю имя Кайла, происходит две неожиданные вещи.
Во-первых, охранники выбегают из главного здания. Они направляются мимо внедорожника и прямо ко мне.
Во-вторых, Кайл оборачивается, и я вздрагиваю. Его лицо − это кровавое месиво. Или скорее это было кровавое месиво, потому что это Кайл, который может увеличить мозг и вылечить глубокий порез в течении двух минут. На его губах и щеке засохшая кровь, но все же кровь.
Я подношу руку к своему рту, удивляясь всхлипу, который вырывается из меня.
− Они добрались до него. Кто-то добрался до него первым.
Я начинаю бежать, но охранники встают передо мной.
— С дороги! − я уворачиваюсь от них − они намного медленнее − и снова выкрикиваю имя Кайла. − Что случилось? Кайл!
Выражение его лица неземное. Смертельное. Я превратилась в камень, и так же выглядят его глаза. Его голос слишком тихий, чтобы я услышала его, но я могу отлично прочитать по его губам.
− Ты.
Я жду большего, но это все, что он говорит.
− Что? − я качаю головой в его сторону. Водитель грубо хватает Кайла за руку, и его стойкость рушится. Как смеет этот парень так грубо обходиться с ним. − Остановите это!
Водитель игнорирует меня, и Кайл спотыкается назад. Его потрясение проходит, и теперь он без проблем выкрикивает.
− Ты случилась, София! Ты была одной из преследовавших меня и даже не помнила этого!
Водитель кричит что-то на него или на меня, но я не могу понять слова. Все, что я слышу — это голос Кайла, снова и снова. Он борется с тем человеком, но он в меньшинстве по числу охранников.
− Нет! Кайл, подожди! — прошу я, и два охранника, которые становились передо мной, внезапно снова там. Они хватают меня, и я выкрикиваю имя Кайла, желая узнать, что случилось, что он имел в виду.
Я слышу голос Фитцпатрик в своей голове, и, хотя я ненавижу ее, ее обучение не бесполезно. Я овладеваю собой и концентрируюсь на охраннике с правой стороны, вытягивая руку вниз и нанося удар на уровне его колен. Он отпускает меня, и я переключаю внимание на левого.
− Семь, остановись! − члены моего отряда хором выкрикивают позади меня. Рации шумят. Кто-то упоминает «ситуацию». Я напала на двух сотрудников службы безопасности. Вызывают Мэлоуна.
− Семь! − сильные руки хватают меня за плечи и умело пригвождают меня к земле. Коул. Он прижимает мои ноги и держит меня на месте, пока я не бросаю бесполезную борьбу. − Тебе нужно успокоиться прямо сейчас, или у тебя будут еще большие проблемы, и я ничего не смогу поделать. Послушай меня, черт побери.
В его словах есть здравый смысл, я знаю это. В словах Коула всегда есть здравый смысл. Его голос успокаивает, и я сосредотачиваюсь на этом, пока вновь не контролирую себя.
Но я не спокойна. Далеко не спокойна. Потому что, либо из-за того, что я закончила перезагрузку, либо из-за того, что увидела окровавленного Кайла — это служит конечным сигналом возвращения воспоминаний. Внезапно, все они возвращаются.
Внезапно, я осознаю, кем именно являются плохие люди.
Часть третья
— Уильям Шекспир
Глава 24
На другой стороне комнаты Одри переворачивается во сне. Нервничая, я резко поворачиваю экран своего ноутбука, таким образом он расположен ближе к стене. Одри − одна из тех людей, которые могут спать с включенным телевизором, но я все равно побаиваюсь возможности ее разбудить, в то время как делаю свою внеклассную работу. Ночная учеба − не редкость в КиРТе. С другой стороны, ночная учеба, которая предполагает подключение кабеля от руки в компьютер… да, наверное, я не смогу это объяснить.
К счастью, Одри продолжает спать. Хорошо, наверное. Зевая, я переключаю свое внимание на файлы, которые я только что скачала. Много информации − это смертельно скучно − детали финансовых операций, охватывающих три континента. Я могла бы разобраться во всем этом и попытаться найти смысл, но, наверное, лучше всего сделать это в другое время, нежели в два часа ночи. Я откладываю это на тот случай, если когда-нибудь буду страдать от бессонницы.
Следующий файл, я проверяю менее обнадеживающе. Слишком много информации было удалено или скрыто, прежде чем ее опубликовали. Я уверена, что она есть где-то на сервере ЦРУ, но взлом слоев его защиты — это реализующийся проект. Доктор Уилсон, возможно, был хорошим, хоть и злым инструктором, но даже я имею дело с непрофессионалами. Итак, по поводу этого.
Здесь фотографии, якобы запечатлевшие некоторых из крупнейших злодеев «Четыре». Я просматриваю каждого из них, записывая имена, чтобы можно было уточнить поиски попозже. Но резко одна из фото напрочь отгоняет меня от полуночного ступора.
Я резко сажусь, туго натягивая кабель в руке. Боль проносится сквозь меня, поскольку провод трется о мышцы и нервы. Сжав зубы, я зажимаю открытый порез свободной рукой, выдергиваю кабель из ноутбука и держу провода на местах, чтобы подавить пульсирующую боль. Но моя реакция − это рефлекс, не более. Боль не может отвлечь меня. Прямо сейчас «Четыре» может сбросить бомбу на Бостон, и это не отвлечет меня.
У человека, на чью фотографию я смотрю, медно-рыжие волосы, измученное лицо и теплая улыбка. Его глаза скрыты под солнцезащитными очками, но его галстук яркий, веселый и знакомый. Фотография идентифицирует его как Рида Харриса, одного из четырех людей, в честь которых так называемая группа «Четыре» собственно и называется, но я зову его вовсе не так.
Для меня он Джордж Мэлоун.
Я падаю на подушку, позволяя своей голове удариться о стену и надеясь, что это сможет выбить из меня несколько глупых мыслей. Затем я закрываю ноутбук.
Мой шок длится всего секунду. Я снова открываю ноутбук и изучаю фото. Да, это действительно Мэлоун. Но нет, я отказываюсь верить в это.
Так что я закрываю ноутбук.
И открываю его.
Ох, вот бы быть КИ и быть способной обрабатывать это без своих глупых эмоций, кричащих и дергающих мысли в миллионы разных направлений. Я дышу глубоко, один раз, второй. Потом ставлю ноутбук на стол. Оборачиваю свою руку. Заползаю в кровать.
Не сплю.
Мэлоун или Харрис, или кем бы он там ни был, слишком хорошо меня научил. Мой мозг никак не заткнется. На рассвете, я обдумала каждую выразительную деталь, которую рассказывала, читала или пережила, и все детали складываются в точности, как два плюс два.
Остается только один вопрос.
Что мне с этим делать?
Глава 25
Мои туфли стучат по плитке, как только я вхожу в уборную. Спокойно. Я должна быть спокойной и рациональной, чтобы составить план. Это то, чему я была обучена.
Хотя это так трудно, когда ставки стали личными. Блин, почему я не могу отключить эти эмоции? Я могу заглушить большую часть своего сознания для того, чтобы пережить пытки, но середины нет. Нет частичного отключения.
В расстройстве я пинаю мусорный бак, что не является лучшим решением в туфлях с открытым носком. Поморщившись, я прекращаю расхаживать взад-вперед и разглаживаю свое платье. В танцевальном зале отеля меняется музыка. Они играют «Purgatory» исполнителя Gutterfly, одного из моих любимых. Я бы отдала все, чтобы быть нормальной и танцевать там, как и все остальные.
Беря в расчет эту мысль, я не могу оставаться здесь гораздо дольше, прежде чем кто-нибудь начнет искать меня, и прежде чем Кайл начнет задавать вопросы. Поэтому я должна сосредоточиться.
В действительности, у меня только один вариант. Он не самый лучший, но время истекает. «Четыре» − сильны, а Мэлоун-Харрис-Кто-Либо теряет терпение. Я не слабачка, но я только одна, а их много. Вдобавок, мне нужно защитить невинную жизнь − парня, который возможно даже не осознает, что он в опасности.
Или осознает? Заключается ли смысл всего этого в том, что я нашла на своем компьютере? Следил ли Кайл за людьми, которые, по его мнению, хотят схватить его? Мне придется спросить.
И это приводит меня к следующей проблеме: смогу ли я пройти через это? Смогу ли уничтожить, ну, почти все, ради чего я жила всю свою жизнь?
Я нюхаю корсаж, который дал мне Кайл: персиковая роза, которая соответствует моему платью, и мой живот скручивает. Плохая идея. Опуская запястье, я смотрю на свое отражение. Огни придают коже зеленоватый оттенок, но я смотрю себе в глаза.
Я задала себе неправильный вопрос. Он не заключается в том, смогу ли я пройти через это? А в том, кто я − Семь или София?
Мое отражение смотрит на меня, жесткое и неуступчивое. Они обе во мне, говорит оно. Я солдат. Я шпион. Я одна из хороших ребят. Я девушка, которая может пройти через это, потому что альтернатива означает, что я не та, кем хочу быть. Так тому и быть. Завтра я сделаю то, для чего была создана, как бы неприятно и сложно это не было.
− Соф, ты здесь? − Одри просовывает голову в дверной проем.
Я пробегаю дрожащими пальцами сквозь завитки волос, скрутившихся вокруг моего лица.
− Я иду.
− Ты в порядке? − спрашивает она, как только я встречаю ее в холле.
− Да. Я не очень хорошо себя почувствовала, но теперь в порядке. Где Кайл? − его кровь на полу высохла до ржаво-коричневого цвета. Одри и я обходим ее вокруг.
− Чейз нашел ему повязку, − Одри открывает дверь в танцевальный зал, и внезапное изменение звука атакует мои уши. − Ты можешь поверить, что у него было так много крови от такого маленького пореза?
Маленький порез, вот задница. Учитывая количество крови, я уверена, что Кайл сломал палец и собственно хорошенько разбил ноготь. Сейчас этому не было бы никаких доказательств.
− Серьезно, это удивительно, как сильно маленький порез может иногда кровоточить.
Кайл сидит за пустым столом с Чейзом. Мне нужно увести его, чтобы мы могли поговорить наедине.
Он берет мою руку.
− Что случилось? Ты убежала оттуда так быстро.
Я поднимаю его и тяну к безлюдному месту около стены. С такой громкой музыкой никто поблизости не должен нас услышать.
— Ничего такого. Я не люблю кровь, и внезапно она застала меня врасплох. Сначала я забеспокоилась о тебе, поэтому это не произвело на меня эффекта. Потом резко «ух» − закружилась голова и мне нужно было выбраться оттуда. Прости.
Кайл смеется, потом закусывает губу, пытаясь скрыть это.
− Не ожидал такого от тебя.
− Заткнись, − я щипаю его за руку. − Итак, я думала о том, что еще произошло в уборной.
− Да? − его хватка на моей руке становится крепче, и я не думаю, что он осознает это. Это не похоже хватку кого-то, кто ранен, но я не буду обращать на это внимание.
Мой живот скручивает. Это мой лучший план − мой единственный возможный план. Кайл должен пойти на это. Я не осмеливаюсь сказать ему правду здесь, потому что не знаю, как он отреагирует. Кроме того, независимо от его реакции, я должна быть готова к этому, а я не готова. Пока не готова.
Я провожу большим пальцем по его руке, в надежде скрыть свои истинные намерения чем-то кокетливым, исключая тот факт, что я никогда в своей жизни не чувствовала себя менее кокетливой.
— Нам нужно выбраться из кампуса. Только мы вдвоем на выходные.
Кайл сдвигается к стене, притягивая меня ближе, таким образом мое тело прижимается к нему. Я могу чувствовать, как его грудь поднимается и опускается, и твердую плоскость его живота.
— Выбраться, да? Значит нашего пребывания здесь сегодня вечером тебе будет недостаточно? − он озорно улыбается.
Если бы я поняла все раньше, так бы и было. Но Кайл уже выпил, так что сейчас не идеальное время, чтобы рассказать ему правду. К тому же, мои запасы спрятаны на территории кампуса, и он должен взять хотя бы одну сменную одежду, когда мы сбежим. Мы можем забрать то, что нам нужно завтра утром. Время уходит, но не так быстро, чтобы мне нужно было паниковать.
Я оборачиваю свои руки вокруг его талии, и моему телу нравится его немедленная реакция, хотя мозг и отказывается отвлекаться.
— Со всем алкоголем, которое вы, ребята пронесли в номера, я сомневаюсь, что у меня получиться побыть наедине столько, сколько я хочу, − я тянусь к нему и целую его подбородок.
Кайл вздрагивает, и я понимаю, что завладела им.
− Ладно, я в деле. Так ты говоришь об еще одной ночи или…?
− Начнем с самого начала дня. Мы уйдем из отеля пораньше, вернемся в кампус, соберем небольшую дорожную сумку и просто сбежим оттуда. Мы пойдем туда, куда нам вздумается. Дикие и свободные, правильно?
− И совершенно сумасшедшие, но почему бы и нет? Не то чтобы я предпочел провести выходные за зубрежкой экзаменов, − он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и я растворяюсь в нем, облегчение и тоска, наконец, освобождают мой мозг от некоторых тревожных мыслей.
Тепло распространяется по моему телу так сильно, что я хочу воспламениться, и на мгновение мне кажется то, что Кайл говорит правду. Необходимость защитить его такая сильная, что это настолько же больно, насколько мое тело жаждет его прикосновения. Но я стряхиваю эту мысль по тем причинам, по которым я уже решила, что это было плохо.
Он пробегает своим неповрежденным большим пальцем по моему горлу и проскальзывает под лиф моего платья, и я задерживаю дыхание.
− Если мы сейчас пойдем в комнату, то сможем уединиться на некоторое время.
Я закрываю глаза, потому что, несмотря на мою тревогу − или, возможно, из-за нее − я готова выскользнуть из своего платья прямо здесь. Послезавтра, все между нами изменится. Спасение Кайла может означать, что я потеряю его, и, хотя я должна рискнуть, я боюсь результата. Так что, даже если это всего на один раз, я хочу почувствовать свою кожу напротив его, хочу обернуть свои ноги вокруг него и вдохнуть его запах.
Даже если у нас есть лишь немного времени, я должна постараться сделать его незабываемым. Мы должны быть дикими и свободными, потому что завтра я должна убедить его улететь.
Глава 26
− Южная Станция? − во второй раз спрашивает Кайл, как только мы поднимаемся по эскалатору.
Я поправляю рюкзак, позволяя какому-то парню, который бежит вверх по движущимся лестницам, пройти.
− Одну минутку. Мне нужно в туалет.
− Хорошо, но мне нужен кофе.
Я начинаю думать, что он ждет, когда мы доберемся до нормального места, где можно позавтракать, затем останавливаю себя. Южная Станция − хорошее место для этого, как и любое другое. Может быть, даже лучше. Когда я все объясню ему, мы сможем сесть на поезд и убраться отсюда подальше, прежде чем кто-либо заметит меня здесь.
Да, Кайлу лучше взять сейчас немного кофе. Внести кофеин в свою кровеносную систему, прежде чем я до ужаса напугаю его.
− Кофе звучит хорошо, − говорю я, в то время как мы сходим с эскалатора.
− Встретимся здесь через минуту.
Он направляется в сторону палатки с едой, пока я иду прямо в сторону уборных. Здесь огромная толпа людей. Я не думала, что в субботу утром будет настолько многолюдно, но здесь много снующих туда-сюда, людей с чемоданами и тех, кто говорит о рождественских покупках.
Так, быть нормальной и свободной.
Я захожу в пустую кабинку, запираю дверь и вешаю рюкзак на крючок. У меня было желание сделать это в ванной комнате в общежитии, но в конце концов я решила, что это слишком рискованно. Если бы что-то пошло не так или кто-то бы ворвался туда, мне пришлось бы многое объяснять. Здесь я среди незнакомцев, а незнакомцы не обращают внимание на студента колледжа в городе, у которого на свою долю более, чем достаточно университетов. Анонимность − лучший друг шпиона.
Я ставлю свои приспособления на рюкзак, как хирург: два ватных тампона, предварительно смоченные в спирте, канцелярский нож и кучу пластырей. Сестра, готовьте больного.
Я завязываю хвостик выше, раздражаясь из-за кучерявых волос, которые цепляются к моей шее. Затем я протираю место на шее тампоном, а после этого протираю лезвие ножа. Зажав рукоять между губ, я швыряю тампон и пакетик в мусорное ведро. Наконец, я открываю один из пластырей, чтобы подготовиться, и беру рукоять ножа.
И колеблюсь. После этого пути назад не будет.
Все хорошо. Так, покончи с этим.
Я чувствую место на шее, где находится жучок − небольшая шишка под кожей. После трех с половиной месяцев, я боюсь, что он хорошо приклеен к подкожной ткани, но я могу сделать это. Боль − это ничто. Я могу блокировать боль.
Так что я делаю надрез на коже. Регистры боли горячие, как кровь, которая течет по шее, и острые − но это проходит мимо моего сознания и направляется прямо к моему хранилищу памяти. Мои скользкие пальцы возятся по мелкому металлическому чипу, и, наконец, он выходит наружу.
Мой мир на секунду чернеет, мерцает в небытие и снова возвращается. Странно. Больше не думая об этом, я сую рукоять ножа обратно в рот, заматываю жучок в туалетную бумагу и бросаю его в туалет. Сделано. Теперь я тоже свободна.
Я вытираю кровь, надеваю пластырь на свою рану и сую нож и лишние пластыри в свой рюкзак.
Хлоп.
Снова темнеет в глазах, и это сопровождается ощущением покалывания в затылке. Определенно странно. Я хватаю свой рюкзак. Пришло время для по-настоящему неприятной части − объяснить все Кайлу.
Хлоп.
Нет. О, нет. Вы, должно быть, шутите.
Хлоп. На этот раз дольше.
Дерьмо. Они, должно быть, сделали что-то со мной. Красная Зона, должно быть, поместила что-то вроде предохранителя на жучок. Ловушка. Я должна была догадаться.
Нужно добраться до Кайла. Нужно предупредить его. Все остальное сейчас неважно.
Хлоп. Я падаю вперед, хватаясь за дверную задвижку. Мой лоб сталкивается крючком для пальто. Я вижу только серые цвета, затем черные. Мерцание длится слишком долго.
Оно длится вечно.
Когда я открываю глаза, мой лоб пульсирует. И я теряю сознание.
Глава 27
− Я в порядке, − кладу свои руки на руки Коула и отталкиваю их от себя. − Я в порядке. Просто…
Просто ничего. Я настолько не в порядке, что даже и близко не стою к тому, чтобы быть в порядке. И теперь я сделала все еще хуже.
О, Кайл. Что я наделала? Мои глаза горят от сдерживаемых слез. Мне нужно взять себя в руки ради меня и него.
Дрожа, я поднялась на ноги. Коул топчется рядом со мной, как будто боится, что я упаду. Может так и случится. Тогда моя неисправность будет завершена. Все что мне нужно — это выпустить немного пара из ушей и пропустить электрические искры сквозь свои глаза.
Джордан прижимает руку к моему лбу.
− Что случилось?
− Я не больна. Что ты делаешь?
− Вопрос в том, что ты делала?
Пять пар глаз уставились на меня, и это не включая охранников. Я уверена, что они тоже пялились, но я смотрела на стволы их пушек, а не в их глаза. Стволы пистолетов черные и холодные. Бездушные. Как и хищные глаза Кайла.
Я пожимаю плечами.
— Ты ведь знаешь, компьютеры всегда приходят в сбой в самый неподходящий момент. Видимо, и мой в том числе.
− Твой компьютер? − говорит Коул.
Я стучу пальцем по своей голове.
− Ты знаешь.
Он бросает на меня невеселый взгляд.
− Ты успокоилась?
− Да, — какая чушь.
− Хорошо, — судя по тому, как говорит Коул, это, очевидно, не так. − Мэлоун хочет тебя видеть.
Я практически жду, что это заявление будет сопровождаться охранниками, связывающими мои руки и приказывающими мне «двигаться» под дулом пистолета, но нет. Мэлоун и его приспешники не могут читать мои мысли, не подключаясь к моему мозгу. Он не знает, что я смогла обнаружить. Все, что кто-то может предположить, это то, что у меня началась истерика. Это плохо, и Мэлоун захочет узнать, почему, но это не делает меня угрозой. Просто сделает меня неустойчивой.
Нужно сосредоточиться. Нужно успокоиться. Нельзя дать Мэлоуну больше никаких оснований стереть все из моего мозга сегодня вечером.
Я веду себя осторожно, чтобы не реагировать внешне, но у меня ощущение, словно металлический прут пронзает мой позвоночник. Титановый хребет − вот, что мне нужно. Выше голову, плечи назад, руки расслаблены. Стержень держит все на месте, включая мой мозг. Если Мэлоун в своем офисе, у меня займет примерно две минуты, чтобы добраться туда. Сто двадцать секунд, чтобы придумать объяснение. И лишь один шанс провернуть то, что я задумала.
Но, эй, это то, чему он обучил меня. Мой шок прошел. Сегодня больше не будет ошибок.
− Хорошо, − я поправляю свой хвостик и проношусь мимо охранников. — Кстати, прошу прощения за это. У меня были тяжелые два дня.
Один из них шепчет грубое слово в мой адрес, думая, что я не услышу.
Я иду медленно, но целенаправленно, чтобы не показалось, что я тяну время, в то время как придумываю план. Лучшая ложь основывается на реальности — четыреста девяносто четыре вариации на эту тему за всю свою жизнь. Это тоже, должно быть, правда, потому что Мэлоун опирается на принципы.
Когда я вхожу в здание, Кайл и правая рука Мэлоуна уже ушли. Помощник Мэлоуна тоже ушел, и охранник провожает меня вверх по лестнице вместо лифта. Он стучит в дверь Мэлоуна один раз.
Бабочки в моем животе ведут себя спокойно, поскольку готовятся к третьей мировой войне, но мой уровень адреналина резко повышается. Планирование − это нервотрепка. Выполнение − нет. Я вспоминаю, каким параноиком была вчера на Южной Станции, пока не увидела людей Мэлоуна. Как только я начала бежать, меня накрыло спокойствие. Это все благодаря Фитцпатрик. Я многим обязана ей за свое обучение.
Я также обязана врезать ей за это по лицу. Что и случится позже. Даже если Мэлоун уничтожит Софию, Семь когда-нибудь разберется с этим.
− Входите, − говорит Мэлоун, как только дверь открывается. Он бросает на меня задумчивый взгляд, и я пытаюсь казаться кроткой и пристыженной. Он дает приказ охраннику. − Свободен.
− Сэр, мне очень жаль…
Мэлоун прерывает меня жестом.
− Сядь, − пока я сажусь, электрический чайник начинает кипеть, и он ставит на стол две чашки. − Немного ромашки, я думаю, поможет тебе успокоиться.
− Спасибо, − я присматриваюсь к нему, как только он насыпает чай в ситечко. Я не буду пить это, если он вместе с чаем подсыпает туда что-то еще.
− Я понимаю, ты расстроена из-за Кайла, − говорит Мэлоун, наливая воду.
− Да, сэр.
Он протягивает мне чашку.
− Ты подружилась с ним.
− Да, сэр. Было шоком, увидеть его в крови, но я не знаю, о чем думала там, на улице. Мне жаль. Эти последние пару дней…
− Были очень тяжелыми для тебя, я понимаю. Поверь мне. Ты, возможно, одно из наших величайших творений, Семь, но ты также частично и человек. Я знаю, − Мэлоун со вздохом садится. − Боюсь, Кайл не доверял моим людям. Видимо, он увидел вчера их с тобой, и ты поселила плохие ассоциации в его сознании.
Я прочищаю горло.
− Это правда. Кайл был со мной вчера утром. Когда я пришла в себя, я испугалась, что что-то плохое должно было произойти, но я не знала что. Паранойя была такой сильной, и я подумала, что террористическая группа преследовала нас. Когда я увидела этих людей, я побежала и заставила Кайла побежать за мной.
Мэлоун прихлебывает свой чай, кивая.
− Это, конечно, совпадает с тем, что мои люди рассказали мне вчера. Они также сказали мне, что ты отрицала то, что знаешь его.
− Я думала, что защищаю его.
− Я вижу, − он не верит мне полностью, но хочет этого.
Ври больше. Возьми эту историю под контроль.
− Итак, Кайл сопротивлялся, когда ваши люди пришли за ним? — стону я. − Это моя вина, что он ранен.
− Боюсь, что да, он боролся и убегал. Он попытался выпрыгнуть из движущейся машины. Вот как он поранил свое лицо.
Полагаю, это, наверное, самая правдивая вещь, которую Мэлоун произнес за это время. Бедный Кайл. Бедный, храбрый Кайл. Я горжусь тем, что он боролся. Но моя тайная радость только усиливает боль в животе. Все мое лицо горит под угрозой того, что слезы вырвутся наружу, но я сдерживаю их. Мысль о том, что Кайл где-то заперт, считая, что я предала его, и ожидая смерти, окатила меня ледяной водой. Это больно, но это все, что я должна держать в себе, чтобы уберечь его.
− Очень жаль, что ты вчера напугала его, − продолжает Мэлоун. − Но с другой стороны, мы поняли, что он, возможно, не захочет доверять нам первое время, так что это не удивительно.
Я делаю вид, что пью чай.
− Он в порядке сейчас?
− Физически он в порядке. Его тело исцелилось по пути сюда. Это действительно удивительно. Его мать — царство ей небесное — была гением. Кайл держит ключ к бессмертию, и он поймет это в один день. Но эмоционально? − Мэлоун складывает руки вместе, изображая расстройство. − Мы собираемся завоевать его доверие, но я уверен, что когда-нибудь мы все объясним. На данный момент, мы дали ему успокоительное, чтобы он мог отдохнуть. Я думаю, для тебя было бы разумно присутствовать завтра утром, когда мы будем говорить с ним.
Это было бы разумно, но его предложение − ложь.
− Спасибо. Я тоже так думаю.
− Хорошо. Как твои воспоминания, кстати?
Отлично, что и является проблемой. Время для другой лжи.
− Продвигаются. Они начали возвращаться в хронологическом порядке. Я помню все до десяти лет.
Другими словами, Мэлоун не может пока спросить меня о том, как был удален жучок.
Он потирает свой подбородок.
− Теперь хронологически? Как неожиданно.
Действительно.
− Думаю, когда я перестала концентрироваться на окончании своей миссии, все встало на свои места.
− Это хорошо. Мы проведем еще несколько сканирований завтра. Я хотел бы получить как можно больше информации о том, что произошло в случае, если это повторится с тобой или с кем-то еще. Мы даже могли бы быть в состоянии предотвратить это.
Я встаю, следуя его примеру.
− Это было бы здорово. Я не хочу проходить через это снова.
Мэлоун улыбается, но его глаза холодные. Я повсюду вижу сегодня хищные глаза. Но с Мэлоуном, это подходящее сравнение.
— Я не думаю, что так будет. Спокойной ночи, Семь.
− Спокойной ночи.
Я слышу, как он достает свой телефон, как только я ухожу, но не оборачиваюсь. Трудно сказать, кто из нас больше солгал в этом разговоре, и меня это удовлетворяет. Теперь мы квиты.
За пределами его офиса, я наклоняюсь и поправляю шнурок на ботинке. Дверь Мэлоуна массивная, но я тщательно выбрала свою позицию, чтобы держать ухо востро.
− Нам нужно поторопиться с переправкой Чена, − говорит кому-то Мэлоун. − Первым делом завтра утром. Миссия оказала глубоко негативное воздействие на стабильности ГИ-1 Семь. Это та же проблема, которая всегда преследует нас с целой группой ГИ-1. Они слишком эмоциональны для длительных заданий.
Он делает паузу, пока говорит другой человек. Мои дрожащие пальцы скользят по моим шнуркам, и я вонзаю ногти в ладони. Мэлоун соврал, но ничего из того, что я не знала. Но завтрашнее утро — это слишком рано для того, что я обдумывала. Мне нужно больше времени. Дерьмо.
− Как только Чена здесь не будет, я хочу, чтобы ее доставили в лабораторию, − говорит Мэлоун, потом делает еще паузу. − Я до сих пор не знаю, как ее жучок был удален, но мы можем попробовать завтра вытянуть это из ее имплантов. Затем я хочу, чтобы все воспоминания об этой миссии стерли из ее мозга.
Мое дыхание застревает в горле, но мне удается сохранить свое лицо нормальным для камеры безопасности, которая наблюдает за мной. Затем, сглотнув, я заканчиваю завязывать шнурок и спешу прочь.
Сейчас семь тридцать вечера. Я точно не знаю, что значит «завтра утром», но могу поспорить, что у меня меньше двенадцати часов, чтобы выяснить, как это исправить.
Я ГИ-1 Семь. Я София. Я солдат, шпион, я хороший человек. И я не позволю Мэлоуну разрушить это.
Глава 28
Мне нужно убраться куда-нибудь, чтобы подумать, но нигде нет места, чтобы уединиться. Бродить вокруг лагеря не просто запрещено в это время ночи, это глупо. Просто потому, что Мэлоун планирует стереть завтра мои воспоминания, не значит, что я не буду внимательно смотреть по сторонам. Он должен думать, что я не опасна, иначе меня запрут.
Я намерена доказать, что он ошибается.
Конечно, это здорово и все такое, но я еще не разобралась как. Единственное, что важно для меня − это то, что Мэлоун не подозревает, что я все знаю. Даже мысли об этом причиняют мне головную боль.
Я кладу свою голову на руки и тщательно обдумываю каждый кусочек информации, который у меня есть по поводу охраны лагеря. Ее не так много. Хотя мы изучали различные типы систем безопасности и протоколы, наши собственные типы никогда не использовались в качестве примеров, хотя можно подумать, что они проводились бы в качестве хороших моделей. Но я понимаю, почему − мы собственность Красной Зоны. Рабам не дают ключи к их побегу. Особенно когда рабов тренируют быть мастерами побега.
После того как я исчерпала этот ход мысли, я размышляю о технических деталях каждого схожего типа миссии, которые мы изучали. В итоге, единственный вывод, который я могу сделать, это то, что я облажалась.
Дверь в уборную открывается.
− Соф?
С замиранием сердца, я выхожу из кабинки.
— Уверена, что должна называть меня так здесь?
Джордан опирается на край раковины с озабоченной улыбкой.
− Мы обнаружили, что в уборных при наших комнатах нет камер наблюдения.
− Ну, это облегчение. Я бы проводила больше времени в душе все эти годы, если бы не думала о том, что за мной наблюдают.
− Расскажи мне об этом. Ты знаешь, что это значит?
Я гляжу на нее с опаской.
− Что?
− Ты можешь поговорить со мной здесь. Поговорить начистоту.
Начистоту. В последнее время я не особо часто использовала это слово.
Я ерзаю в своей куртке. Если бы я рассказала Джордан даже половину того, что я обдумываю, то поставила бы ее в неловкое положение. Ей придется либо прикрыть свой зад, настучав на меня, или, вполне возможно, она захочет рискнуть своей задницей чтобы помочь мне.
Слишком рискованно вовлекать ее во все это. Никто больше не пострадает из-за меня.
− Не делай это, − говорит она.
− Что?
Джордан скрещивает руки.
− Ты замыкаешься в себе. Готовишься бежать отсюда − я же вижу. Но забудь об этом. Я буду драться с тобой, если придется. Ты не уйдешь, пока не расскажешь мне, что случилось после ужина. Ты упростила мне задачу, загнав себя сюда. Так упрости и остальное.
− Ладно, хорошо, − я поднимаю руки вверх в жесте капитуляции, затем срываюсь с места.
Она сразу же оказывается на мне, ведь она стоит ближе к двери. Плечо, взметнувшееся со стороны, выбивает меня из колеи. Я прихожу в себя, хватаю ее за руку, но она легко выкручивается. Мы сражаемся за дверную ручку в равных силах, подошвы наших сапог издают писк на плитке.
Но мое сердце не со мной. Часть меня нуждается в том, чтобы поделиться тем, что я узнала, и та, другая часть меня думает, что Джордан заслуживает правды. Кроме того, ни одна из нас не хочет серьезно навредить другой.
Когда Джордан делает захват вокруг моего туловища, я висну в ее руках.
— Сдаешься? − спрашивает она.
− Да.
Она отпускает меня, и я опускаю голову на ее плечо.
− Соф, пожалуйста. Поговори со мной. Мы ведь семья, помнишь?
Я шмыгаю носом, чувствуя себя мерзко. Из-за пребывания за территорией лагеря я стала более мягкой. Это одна из черт Софии, без которой я могла бы обойтись.
− Я все вспомнила.
− Разве это не хорошо?
− Должно быть, не так ли? Я думала, что вспомню и все будет хорошо, но на самом деле, я вспомнила, и все очень плохо, − холодок пробегает по моей спине, как пальцы по клавиатуре. Я приподнимаюсь, чтобы сесть на раковину, и Джордан садится рядом со мной.
− Насколько плохо?
− Очень плохо. Вчера утром я была обеспокоена, ведь считала, что какие-то плохие люди преследовали меня. Но я и была с этими плохими людьми, просто не помнила об этом. Забавно, не так ли? В извращенном смысле, я имею в виду.
Она прикусывает ноготь большого пальца.
− Ты не плохой человек. Теперь сделай мне одолжение и начни с самого начала.
− Точно, − если я собираюсь втянуть ее в это, если собираюсь поднять ад и сравнять лагерь с землей − хотелось бы − то, по крайней мере, я могла бы сделать это правильно. Так что я рассказываю Джордан о своей миссии, обо всем, чем Мэлоун поделился со мной. Я рассказываю ей о КиРТе и о том, как влюбилась в Кайла и как увидела ту историю в новостях про био-бомбу.
Я рассказываю ей о том, как начала изучать это, и, как обнаружила, что Доктор Уилсон − наш Доктор Уилсон − был подозреваемым преступником, связанным с международной организацией гангстеров, известных как «Четыре». Я рассказываю ей о том, как все файлы ЦРУ насчет «Четыре» засекречены, но как только я начала подбирать ключевые слова и имена, я смогла собрать все воедино.
Я рассказываю ей о том, что «Четыре» вовлечены во все виды оружейных сделок: покупка и продажа политических тайн, научные исследования, разработка и продажа высокотехнологических и неврологических оружий. Их подозревают в связи со всеми видами биотехнологических компаний, вроде «Прометея 3». И у них есть четыре операционных директора, одного из которых зовут Джордж Мэлоун, он же Рид Харрис. Рид, а не
Я жду пока Джордан скажет что-то, но думаю я перегрузила ее микросхемы. Она невыразительно пялится в пол. Я отхожу от тяжелой информации и применяю новую тактику.
− Уилсон был частью команды, которую Мэлоун использовал для взлома лаборатории генной инженерии в течении лета и для того, чтобы украсть чертежи с целью создания целевых вирусов. Она называлась «Точный Проект». Мэлоун продал информацию террористам, и они применили оружие в Нью-Йорке. Уилсон умер, когда ЦРУ попыталось развалить продажи.
Джордан закрывает глаза.
− Вот…вот…вот, черт.
− Ух ты. Если я лишила тебя дара речи, может быть, я смогу сделать невозможное и тоже сбежать.
Она приходит в себя, чтобы снова начать грызть палец.
− Сбежать? Минуточку. Ты говоришь мне, что выяснила все это. А потом что? Ты уже знала о Кайле?
− Нет, − я спрыгиваю с раковины, подношу руки под кран и пью немного воды. Я говорила слишком много, и не рассказала ей и половины. Хотя, если я уйду сейчас, то скорее всего, потеряю возможность. Только благодаря удаче никто не входит в уборную так долго, а удачи у меня, кажется, не много в запасе.
Избежав легкого обезвоживания, я продолжаю историю, расхаживая, потому что не могу больше сидеть.
− Мэлоун сказал мне, что террористы убили мать Х, и теперь они преследуют ее ребенка. Все это было правдой. Сара Фишер работала на «Прометей 3». Люди Мэлоуна выследили ее, убили ее заместителя в течение лета и обнаружили, что ее ребенок был в КиРТе. Неудивительно, что он не рассказал мне, кем были так называемые террористы. Они — это мы.
И когда я рассказала все Мэлоуну, то думала, что Кайл был в опасности − в какой из них? Тем призрачным врагом была я. Больше никто. Подозревает ли Мэлоун, что я что-то обнаружила?
Я не должна предполагать, иначе окажусь в клетке, как Кайл. Легко видеть врагов там, где их нет − пятьдесят одна вариация на эту тему предостерегла нас от паранойи в этой области. Это то, что ослепило меня в КиРТе, то, из-за чего я пришла к выводу, что Кайл был моим врагом, а не моей целью.
Я надеюсь, что Мэлоун примет, что мой страх взял верх надо мной, но, в конечном счете, это не имеет значения. Я должна выбраться отсюда, прежде чем Мэлоун сотрет мои воспоминания. Прежде чем он сотрет Софию из меня − все, что она знает, все, что она пережила, все, что она любит и все, во что верит.
Все, что она помнит. Всю вину, которую она чувствует. АнХлор, люди, которых я убила. Сколько среди них было невинных людей, которых «Четыре» хотели убить по какой-то причине? Может быть, некоторые были преступниками, но я не уверена, что хочу знать это. Я не спасала мир, я разрушала его. Уничтожала его так же, как Мэлоун намерен уничтожить меня.
Возьми себя в руки. Я чувствую, что мой мозг перегружен. Хочется удалить эти воспоминания, но я не могу предаваться такого рода слабости. Я должна помнить, потому что если я не буду, то не смогу искупить все то, что сделала.
Покусывая в стороне большой палец, Джордан воспринимает все это очень спокойно, что, своего рода, страшно.
— Так, а потом что?
− Потом − после того, как я узнала о Мэлоуне, я ни в коем случае не собиралась привести к нему Х. Я полагала, что с достаточным количеством денег, я смогу исчезнуть. Я позволю Х решить, что он или она хочет сделать: пойти в программу Защиты Свидетелей или что-то вроде того. Два дня назад это было частью моего планирования. Но я достала деньги на случай, если бы они нам понадобились.
Джордан прекращает размахивать ногами.
− У тебя есть деньги? Где ты достала их?
− Вообще-то, это было не слишком трудно. В каждом городе есть неприятные люди, которые носят с собой много наличных, и никто из них не подозревает, что кто-то вроде меня является ходячим оружием. Я имею в виду, я не собиралась воровать у невинных людей. Я причинила достаточно вреда таким образом, и у меня было время стать разборчивее. Как только я попала на след Мэлоуна, у меня ушла неделя, чтобы начать собирать все воедино. А затем прошло еще несколько недель, прежде чем я нашла Х.
Джордан издает звук на что-то между смехом и всхлипом.
− Ты могла бы умереть.
− Это все еще возможно.
− Черт, Соф, − она спрыгивает с раковины. − Сколько денег у тебя есть?
− Было. Несколько тысяч долларов. Но теперь они у Мэлоуна, хотя я не уверена, что он знает об этом. Они завернуты в шапку и пару варежек в моем рюкзаке. У меня ни разу не было шанса, чтобы спрятать их в более безопасном месте, и я взяла всё с собой вчера утром.
Вчера утром. Я не могу поверить, что я уехала из КиРТа с Кайлом только вчера утром. Кажется, словно это было в другой жизни.
− Ты относишься к этому слишком спокойно, − говорю я.
Джордан медленно улыбается.
− Нееет, я просто скрываю свою истерику лучше, чем у тебя получилось бы раньше. Ничего из этого меня не удивляет. Я всегда знала, что с этим местом было что-то не так. Фитцпатрик − или, может быть, это был Мэлоун − могли бы попробовать закрыть нам глаза посредством контроля нашего доступа к внешнему миру, но у меня есть инстинкты. Они создавали нас не для того, чтобы мы были глупыми.
− Правда. Ты всегда ненавидела это место.
− Чертовски верно, — кажется, что она, что-то высчитывает. — Ты можешь доказать что-то из того, что ты сказала?
Я гримасничаю.
− Зависит от того, насколько ты терпелива. Все, что я читала хранится в моей памяти, конечно же, но тебе ведь известна проблема с загрузкой.
Нейронные импланты не хранят данные так же, как это делает обычный компьютерный чип. Я могла бы передать свои воспоминания, но, чтобы сделать это аккуратно − то есть, не считая мое эмоциональное состояние и фоновый шум, что может подтасовать данные − потребуется время. И нам понадобится программа лагеря, чтобы перевести данные во что-то читабельное.
− Они еще есть на флешке, − говорю я. − Я подумала она понадобится, чтобы убедить Х, когда я нашла его. Но они в моем рюкзаке вместе с деньгами. Тебе нужны доказательства?
− Мне любопытно, но нет. Я не думаю, что они нам понадобится. Твоей истории и денег − если мы сможем достать их − будет достаточно.
− Достаточно для чего?
Она делает вид, словно хочет ударить меня.
− Достаточно для чего? А ты как думаешь? Достаточно, чтобы УЙТИ.
− О, нет. Я боялась, что ты скажешь это. Ни в коем случае, − Джордан начинает протестовать, но я прерываю ее. − Я должна выбраться отсюда, потому что завтра утром Мэлоун сотрет мою память, и они забирают отсюда Кайла. У меня есть… − я проверяю свои внутренние часы, чтобы посмотреть сколько времени прошло с тех пор как я вышла из кабинета Мэлоуна. — У меня, наверное, есть меньше десяти часов, чтобы придумать, как спасти его и сбежать, и я не могу беспокоиться о том, что ты можешь пострадать, пытаясь помочь мне.
Джордан блокирует дверь.
− Пожалуйста. Ты думаешь, у тебя есть шанс спасти этого парня и выбраться отсюда без посторонней помощи? Может быть, ты смогла бы улизнуть сама. Но взять его с собой? Не выйдет. Я нужна тебе. Мы нужны тебе. Кроме того, мы будем держаться вместе − это всегда срабатывает.
− Мы?
− Мы, − она подносит ухо к двери, затем делает несколько шагов назад от нее, понижая голос. − Не весь отряд, но некоторые из нас. Остальных можно убедить, если у тебя есть доказательства, но на то, чтобы загрузить их из твоего мозга, нет времени. Мы нужны тебе, Соф. Ты знаешь это.
Я знаю это, поэтому протираю глаза и вздыхаю.
− Да.
− В четверть после часа сегодня ночью, − говорит Джордан. − Мы встретимся здесь, чтобы все спланировать. Я расскажу остальным.
После того, как она уходит, я принимаю душ, так что мне не приходится ни с кем разговаривать. Я выговорилась, и все, о чем я могу думать − это Кайл и о том, как я неосознанно предала его. Мерзкое чувство, которое я ношу в себе с обеда, возвращается с новой силой.
Когда в десять наступает отбой, я не сплю, зацикливаясь на всем, что я могла бы сделать по-другому за последние два месяца. Может быть, за последние девятнадцать лет. Могло ли бы что-то из этого изменить ситуацию? Лагерь научил нас таким вещам, о которых ни один нормальный человек не знал бы, но его целью было сохранить в нас наивность.
Почему у меня никогда не возникало больше вопросов? Оглядываясь назад, делать это кажется логичным. Но я настолько сильно хотела делать все хорошо, что позволила им ослепить меня.
Они утверждают, что наши человеческие эмоции делают нас слабыми. Они правы. Они сделали нас контролируемыми, а идиоты, которые управляют этим местом, никогда не ценили этого.
В 1:14 ночи Джордан вылезает из постели и идет босыми ногами к двери. Это никого не беспокоит. Как только дверь закрывается, Саммер так же молча следует за ней.
Когда я вылезаю из постели на часах 1:15. Мое сердце колотится так громко, что я удивлена, что не разбудила остальных. Я быстро двигаюсь по коридору, избегая скрипучих мест в центре пола, и проскальзываю в ванную. Мне приходится моргнуть пару раз, чтобы глаза привыкли к свету.
− Что ты делаешь?
Саммер приседает на ряд раковин, отвинчивая вентиляционную крышку.
− Она соединяет комнату девочек с комнатой мальчиков.
Правильно. После отбоя, двери между нашими половинами здания заперты, и мы должны как-то встретиться. Разговор через стену будет слишком шумным.
Как только Саммер передает вентиляционную крышку Джордан, дверь снова открывается и входит Октавия, держа в руках планшет. Я замираю, но другие, кажется, не удивлены. Ладно. Я не ожидала, что Октавия будет частью этого. Теперь интересно, кто-еще, кого я не ожидаю, будет с другой стороны вентиляции.
Я сжимаю свои руки в кулаки, ненавидя себя за то, что предала еще одного друга. Ненавидя Мэлоуна за то, что он сделал с нами.
Саммер слегка постукивает внутри вентиляции. Ей отвечают стуком.
— Все, идем, − она подпирает себя руками и подтягивается, залезая внутрь. Она пролезает, оставляя лишь дюймы, чтобы поберечь плечи, но вскоре ее босые ноги исчезают. Вот почему мы лезем в сторону парней. Их плечи слишком широки для этого.
Джордан жестикулирует мне, чтобы я шла следующей, так что я запрыгиваю на раковину. Поднимая руки над головой, я упираюсь ладонями и предплечьями по гладким стенкам вентиляции. Мои плечи и трицепсы ноют, поскольку я использую их, чтобы поднять себя. Уф. Слишком много пиццы и пива и недостаточно тяжелая атлетика в КиРТе. На полпути я опираюсь на живот и снова протягиваю руки.
Тянись, шевелись, скользи. Вентиляция всего лишь три фута в длину, и мои руки с головой вылезают с другого ее конца. Я медленно опускаюсь вниз, пока мои руки не натыкаются на раковины, а затем пробираюсь наружу, стараясь не думать о том, насколько я обнажаюсь перед всеми.
Когда я спрыгиваю с раковины, я, наконец, осматриваюсь. Уборная мальчиков − это зеркало прямо напротив нашего, и здесь только два мальчика − Гейб и Леф. Мой желудок падает. Хотя я знала, что не стоит ожидать Коула, надежда носит иррациональный характер.
− О, милая София, − Гейб оборачивает руку вокруг меня. − Это вероятно твоих рук дело.
Октавия выталкивает свой планшет из вентиляции, и я хватаю его.
− Что Джордан сказала вам?
− Ничего, − говорит Леф. − Она просто подала сигнал о том, что мы встречаемся сегодня вечером. Ты в порядке?
Я смотрю на то, как Октавия опускается на раковину.
− Да, нормально. А что?
− Джордан сказала, что ты плохо себя чувствовала.
Голова Джордан появляется в вентиляционном отверстии.
− Я должна была сказать что-то, чтобы объяснить, что она делала в уборной так долго.
− О, − я оборачиваю руки вокруг себя. − Ну, это не совсем неправда. Я чувствовала себя плохо. И сейчас чувствую.
− Из-за того, что произошло раньше? − спрашивает Гейб.
Октавия загружает свой планшет.
− Что произошло раньше?
Она не пошла за мной после обеда, и не видела, как я теряю контроль. Я стискиваю зубы от нетерпения и смущения, в то время как Гейб вводит ее в курс дела. Когда он заканчивает, она смотрит на меня с беспокойством.
− Это ничего не значит. Я могу объяснить.
Джордан отгоняет всех прочь от меня.
— Она может много чего объяснить. Слушайте.
Я хочу выразить протест − это пустая трата времени − но ответить на просьбу будет быстрее. Поэтому я быстро и вкратце рассказываю Саммер, Октавии, Гейбу и Лэву о своих последних нескольких месяцах. Когда я заканчиваю, наступает тишина.
− Эй, не все хором. Не похоже на то, что у нас есть все время в мире.
− Ты можешь это доказать? − спрашивает Лэв.
Я прислоняю голову к стене.
− Да, но не без моего рюкзака.
− Кого волнуют доказательства, − говорит Гейб. − У тебя есть деньги. Это единственное, что нам всегда нужно, если мы хотим сделать это.
− Сделать это? − говорит Лэв.
− Сбежать.
Проходит еще одна минута молчания, в то время как шестеро из нас оценивают лица друг друга. Джордан собрала эту команду. Я надеюсь, что она знала, что делала.
Затем Октавия ухмыляется и начинает что-то листать на планшете.
− Отлично. «Планирование Побега: Этап Первый» начинается сегодня ночью.
«Планирование Побега: Этап Первый и последний» происходит сегодня. Я сжимаю свои руки в кулаки.
− Я не упомянула, что Мэлоун собирается стереть завтра мои воспоминания, и перевезти Кайла утром.
Саммер морщится.
− Соф, его освобождение сделает наш побег намного сложнее.
− Нет Кайла − нет моих денег.
Октавия пробегает руками по волосам.
− Я не думаю, что мы сможем придумать что-то, что сработает до завтрашнего утра. Это безумие. Ты хоть знаешь, во сколько его перевозят?
Я качаю головой, чувствуя, как безвыходность накатывает на меня. Слезы снова угрожают вырваться наружу. Проклятье. Я потратила достаточно времени в ожидании этой встречи.
− Достаточно легко выяснить, когда они будут перевозить Кайла, − Гейб протягивает руку к планшету. − Дай мне это.
Октавия сжимает его плотнее.
− Эта информация будет закрыта.
− Там низкий уровень безопасности. Я гарантирую, − он шевелит пальцами, и она помещает планшет в руку, хмурясь.
− Ты включишь сигнал предупреждения, если взломаешь его, − говорит Саммер.
Гейб подмигивает.
− Мне не нужно взламывать его. Я заимствую низкий уровень допуска. Все под контролем.
− Заимствуешь?
Он кашляет в кулак.
− Я проводил время с новым охранником на прошлой неделе. Он был молод, интересен и понятия не имел, кем я был. Так что я флиртовал с ним достаточно долго, чтобы наблюдать за его пальцами, в то время как он водил ими по своему допуску.
Джордан ухмыляется.
− Хитрый.
− Я бы предпочел «ловкий», но я согласен и на это. Это был определенно один из моих самых прекрасных моментов, − он поднимает взгляд и замечает, как мы пялимся на него.
− Что? Я не верю в дискриминацию по признаку пола.
− О, не волнуйся, − говорит Саммер. − Мы уже знаем, что ты не избирательный.
− Или скромный, − добавляет Лэв.
Гейб показывает им средний палец.
— Теперь вы можете поблагодарить меня. Я нашел. Кайла перевозят в семь. Осталось совсем немного времени.
Я призадумываюсь.
− Этого будет достаточно. Но серьезно, если вам не хочется рисковать своей шеей с такого рода временными рамками, уходите сейчас. Я лучше приму завтра пару пуль, чем позволю Мэлоуну стереть мои воспоминания. И я обязана попытаться сделать что-то для Кайла. Что-нибудь.
Гейб берет мою руку.
− Я обязан не позволить Мэлоуну приблизиться к твоему мозгу. Мы семья. Мы держимся вместе.
− Точно, − говорит Джордан.
Саммер кивает. Октавия и Лэв оба напяливают мрачные улыбки, но сигнализируют, что они в деле.
Я сжимаю руку Гейба, и мои плечи расслабляются. Несмотря на мои протесты, у меня гораздо больше шансов с их помощью.
− Ладно, тогда. Что мы знаем об охране лагеря? Везде камеры, замки, которые требуют конкретного допуска, вдобавок активные системы защиты по периметру и камеры предварительного заключения.
− Активные защиты теперь включают ВАДы, − говорит Лэв. — Их починили, когда ты ушла, Соф.
− Класс, − ВАДы, другими словами воздушные атакующие дроны, одни из самых любимых оружий Красной Зоны, от которых трудно уклониться.
− Все это можно отключить, − говорит Октавия. − Если бы у меня было два месяца, я смогла бы найти способ проникнуть туда незамеченными, взять дрона и использовать его в нашу пользу. Теперь же даже если я могу выбить его из строя, они поймают меня за секунду.
Саммер накручивает прядь волос на палец.
− Ты должна выбить его из строя таким образом, чтобы они не смогли сразу же вновь включить его, как только тебя поймают. Может у меня есть что-нибудь, − она залезает на раковину и исчезает в вентиляции.
− Что, если мы выведем из строя электричество? — спрашиваю я. — И генераторы?
Лэв качает головой.
− В ту минуту, когда система обнаружит несанкционированную деятельность, весь лагерь погрузится в строгую изоляцию, пока ее не нейтрализуют. Выведи из строя электричество, и мы все тоже застрянем в темноте.
− Поэтому, даже если идея Саммер сработает, мы застрянем до тех пор, пока охрана не включит систему.
Октавия сердито смотрит на свой планшет.
− Вот почему мой способ будет лучше — мы не застрянем.
Я прислоняю голову к стене.
− У нас нет времени на твой способ.
− Есть аварийная блокировка, — Джордан показывает на Лэва. — Когда-то мы узнали об этом от Бондаря пару лет назад, помнишь? Проблема только в том, что единственным человеком, у которого есть ключ, чтобы приступить к использованию такого варианта — это Мэлоун.
А единственный здесь, кто может добраться до Мэлоуна — это я.
− Я могу справиться с этой частью. Мой рюкзак все равно в его кабинете. Мне надо идти.
− Как ты попадешь внутрь? − спрашивает Гейб.
− Я придумаю что-нибудь. Он интересуется моими воспоминаниями.
Лэв кивает.
− Так, значит пока ты у Мэлоуна, Октавия отключает систему безопасности и портит их сеть с чем-то, что есть у Саммер. Мы идем к блокировке. Ты отключаешь ее. Но система безопасности будет работать до тех пор, пока мы не сможем выяснить способ, как заглушить их телефонные сигналы.
− Отвлечь будет легче, − говорит Гейб. − Моя специальность. С моим заимствованным допуском я смогу доставить нас на склады снабжения. Я считаю, что мы покажем нашу признательность за проведенное в этом месте время, частично взорвав его.
− Эй! − Саммер машет мне флешкой, затем бросает ее. Я ловлю ее, в то время как она сползает на раковину. − Это кое-что, над чем я работаю. Нам придется проверить ее, но я думаю, она сработает.
Я протягиваю флешку Октавии.
− Что насчет Кайла? Нам нужно удачно выбрать время. До него будет легче добраться, когда его выведут из того места, где его держат, и будут вести к транспорту.
− Все нужно рассчитать, − говорит Джордан. − И нам нужны колеса, чтобы выйти за ворота.
− И место встречи.
− И припасы для побега.
− И зенитные ракеты, − закатывает глаза Гейб.
Лэв хмыкает.
— Включил его в те припасы, которые нам нужны.
Гейб ударяет его.
− Я серьезно. Предположим, что мы выйдем за ворота, но как мы уничтожим команду преследователей?
− Снег может помочь с этим, − говорит Октавия. − Завтра утром будет буря. Может начаться уже, ну, в любое время.
Мы все оглядываемся, как будто здесь есть окна. Или, может, это нарастающее напряжение. Нам нужно немного выпустить пар, нужно какое-то движение. Я в любом случае сделаю это. Все мое тело гудит от нервной энергии.
− Еще кое-что, − Джордан поворачивается ко мне. − Как только все начнется, то мы станем против всех. Наверное, только не против самых молодых ГИ. Но, в особенности, когда они узнают, что это мы, Фитцпатрик объединит остальные шесть. Они будут частью группы, которая попытается остановить нас.
Она имеет в виду конкретно Коула. Что делать, если Коул попытается драться со мной?
Я сворачиваю пальцы на ногах на холодном кафельном полу.
— До тех пор, пока Фитцпатрик и другие не подозревают, что весь наш блок замешан в этом.
Что было бы хуже? Драться против своих друзей или с ними, чтобы они пострадали из-за моего мятежа? С каждым новым препятствием этот план становится все более подавляющим.
Саммер скрещивает руки, ее ногти впиваются в кожу.
− Они тоже могли это сделать. Мы не узнаем, пока это не произойдет.
− Точно, − говорит Гейб. − Итак, давайте распланируем, как убраться к чертям отсюда и уменьшим шансы каждого попасть под пулю.
Глава 29
Мы обсуждаем детали в течение следующего часа, затем ложимся спать в гробовой тишине. Мне нужны эти пару часов сна, поскольку я почти всю ночь не спала, но ситуация бесполезна. Сон нельзя вызвать по желанию, и, несмотря на мои импланты, я не могу отключить свой мозг таким способом. Фитцпатрик тренировала меня справляться с отсутствием сна, так что я смогу выполнить все завтра даже без особого отдыха. Но я не буду такой же сильной, как могла бы быть.
Зевая, я отдергиваю жалюзи на окне возле моей кровати. Предсказанная метель надвигается. Белые хлопья плывут по течению не больше, чем было днем, но я не сомневаюсь, что она нагрянет. Неважно, что произойдет, скорее всего, это будет последний раз, когда я буду смотреть какой отсюда вид.
Но я не буду скучать по этому.
Наконец, я заползаю под одеяло и смотрю на танец теней вдоль пола, когда обогреватель включается. У Джордан и остальных закрыты глаза, но я не могу сказать, спят ли они. Хотя Скай и Ева да.
Конечно, я не могу рассказать им план, потому что они, возможно, захотят остаться.
Как я узнаю?
А что, если я столкнусь с Коулом? А что, если Кайл не доверится мне и откажется сотрудничать? А что, если снег сделает дороги непроходимыми? Да ладно − один из нас может сломать свои лодыжки на утренней пробежке и все будет уничтожено. Уничтожено! Что тогда будет с Кайлом? Если он умрет, это будет полностью моя вина.
Я натягиваю подушку на голову. Мой желудок стучит о мое нутро, утапливая бабочек в подавленной рвоте.
Единственное, что еще более отстойно, чем составление плана — это ожидание. Я провела следующую пару часов, лежа в темноте, представляя долгие безумные разговоры с Кайлом и с Коулом. Представляя попытки извиниться. Я должна за многое извиниться. Кроме того, даже если они оба сбегут со мной завтра, не похоже на то, что мои проблемы с ними будут решены.
Я жалкая.
Сколько времени?
Жалкая.
Проверить время.
Оно тянется бесконечно.
Но даже наблюдаемые часы в конце концов пробивают час. В этот раз пять утра.
Когда свет включается, я вылезаю из постели, дергаясь, как будто выпила много кофеина. Никто из нас, конспираторов, не обменивается чересчур возбужденными взглядами. Мы, как обычно, надеваем свою одежду. Как обычно, чистим зубы. Как обычно, затягиваем волосы назад.
Как забавно, что я стала нормальной, а все остальное — настолько паршивым.
Мы начинаем пробежку, и я уделяю особое внимание тому, куда ступают мои ноги. Мне не нужны сломанные лодыжки. Я не могу сейчас подвести Кайла.
Снег выпал, но только слегка. Этот день дерьмовый, холодный и влажный. Если бы я верила в приметы, то эта была бы плохая.
Грузовики заезжают в лагерь рано утром в понедельник, привозя новую недельную поставку скоропортящихся продуктов питания. Я никогда не обращала раньше внимания на них, но не сегодня. Что делать людям в Деворе − ближайшем городе? Думать о лагере? О чем они будут думать через несколько часов? Что Мэлоун скажет им, как только они начнут охоту за нами?
Я обращаю внимание на все этим утром − на воздух, оседающий в легких, на то, как мокрый снег прилипает к деревьям, словно тающий сахар, на логотип Красной Зоны на рукаве пиджака охранника, который в первый раз заставляет меня думать о красных лампасах. Я смотрю, как работники кухни выходят на улицу на перекур, эксплуатационный персонал тащит мешки к мусорным контейнерам. Интересно, сколько из них знают, чем по-настоящему является Красная Зона. Сколько из них верят этому вранью. Сколько в конечном итоге умрут, как Сара Фишер, если узнают правду.
Когда мы заканчиваем бежать, я подхожу к Коулу. Остальная часть нашей группы из шести человек находит предлог, чтобы задержаться на улице, делая растяжку, обсуждая снег и перевязывая свои шнурки.
− Бесстрашный лидер, ты не знаешь, Мэлоун поблизости? Прошлой ночью ко мне вернулось воспоминание о жучке. Я думаю, что он должен узнать об этом как можно скорее.
То, что я обманываю Коула убивает меня. Но при том, это для большего блага. Это служение моей стране. Защита невинных жизней. Спасение Кайла.
Неважно. Коул должен понять или должен был бы, если бы у меня был шанс правильно все ему объяснить.
Он расплывается в светящейся улыбке, и я чувствую себя полным дерьмом. Озерной тиной, которая заслуживает того, чтобы умереть на солнце.
− Семь, это здорово. Что случилось? Нет, подожди, ты, вероятно, не должна рассказывать мне первому.
Коул достает свой телефон, и я задерживаю дыхание. Прошлой ночью я решила, что это будет лучший способ. Если я смогу официально увидеться с Мэлоуном сегодня утром, нашей группе будет легче рассчитать время для нашего побега. Часть со временем имеет решающее значение. Если Мэлоун не пойдет на это, нам придется гораздо больше думать, что тогда предпринимать. Наши шансы на успех упадут.
Я стараюсь не ерзать и добавить какую-то остроту в свой голос.
− Скажи ему, что это важно. Я была права насчет того, что Кайл в опасности.
Пусть Мэлоун сделает свои собственные выводы. Может быть, он подумает, что настоящее ЦРУ схватило меня. Все что угодно, чтобы привлечь его внимание.
Коул негромко говорит в телефон, но я слышу голос Мэлоуна. Он заинтригован, но сбит с толку.
− Скажи ей, чтобы пришла через час.
Это слегка рановато. Сейчас 5:40, а Кайла никуда не увезут до семи. Но, может быть, Мэлоун планирует держать меня в своем кабинете, когда это случится, так что все закончится прежде, чем я узнаю, что Кайла забрали. Мне придется импровизировать, когда я буду там.
Мой желудок продолжает скручиваться все утро, но я игнорирую его жалобы и наполняю яйцами и овсянкой. Если мы потерпим неудачу, это может быть мой последний ужин.
Мне нужно прекратить эту «если мы потерпим неудачу» фигню.
В 6:35 я встаю, небрежно упоминая о том, что иду к Мэлоуну насчет своего воспоминания. Джордан стучит пальцем по столу — сигнал для того, чтобы начать наш внутренний таймер. Октавия тоже встает, сказав, что плохо себя чувствует. Как только мы расходимся недалеко от жилых комнат, я говорю ей, что надеюсь на то, что у нее не болит живот, как у меня прошлой ночью. Затем я продолжаю идти к главному зданию, а она заходит в нашу комнату, где возьмет свой ноутбук, запрется в ванной и начнет отключать систему безопасности.
Я надеюсь.
Сто девяносто три секунды, чтобы добраться до главного здания. По пути туда я вижу обычный белый фургон, распложенный рядом со зданием номер два. Кайла, вероятно, держат в подвале этого здания. Я никогда не была там, но я знаю какой дорогой воспользуются охранники, чтобы посадить его в фургон.
Что касается самого фургона, в лагере их несколько. Я никогда не задумывалась о них раньше, но теперь я понимаю, чем они являются — транспортом для перевозки заключенных. Сзади нет ни окон, ни каких-либо опознавательных знаков.
Я выбрасываю фургон из головы и прикладываю палец к сканеру, чтобы войти в Здание Номер Один. Охранник у мониторов не обращает на меня внимание. Сто девяносто шесть секунд.
Помощник Мэлоуна машет мне в сторону лифта. Двести две секунды, когда двери закрываются.
Я за дверью Мэлоуна. Двести тридцать девять секунд.
Он встречает меня с отеческой улыбкой, когда я вхожу. Сегодня его светлая кожа демонстрирует его возраст. Под глазами круги. Я надеюсь, что он вчера поздно лег. Надеюсь, что он спал так же мало, как и я. Но я чертовски хочу, что, что бы ни держало его, он не был столь же продуктивным, как я.
− Семь, прошу, − Мэлоун жестикулирует рукой в сторону хорошо знакомого кресла. В другой он держит термокружку. Кофе не чай − я чувствую его запах. Он пьет что-то покрепче.
− Ты помнишь, что случилось с жучком? Это значит, что все твои воспоминания вернулись?
Он кажется таким довольным мной. Можно сказать − он хочет покопаться в моих мозгах чуть позже.
− Помню. Они возвращаются.
Пожалуйста, поторопись, Октавия.
Мэлоун откидывается назад, явно ожидая от меня подробностей.
− Чтобы показать вам всю картину происходящего, мне стоит начать с того вечера, когда жучок был изъят, − я намеренно потираю свою шею и в спешке говорю. − Как я уже говорила, я обнаружила, что Кайл − это Х в пятницу, когда он получил травму. Когда это случилось, пара его друзей побежала искать бинты или средства первой помощи, хотя Кайл настаивал на то, что они ему не нужны. Но когда его друзья вернулись, они не принесли их с собой. Они привели одного из своих тренеров смотрителей, который был на танцах.
Я подчеркиваю слово «тренеров», словно это что-то зловещее. Это срабатывает. Мэлоун не сделал еще один глоток своего кофе. Я зацепила его.
− Этот тренер помогал Кайлу перевязать руку, хотя там должно нечего было перевязывать, и вел себя так, как будто ничего странного не творится. Тогда мне пришло в голову, что этот смотритель новичок. Он был в КиРТе столько же, сколько и я…
Я продолжаю, накручивая сюжет сказки, превращая воображаемого тренера в таинственную угрозу, все это время молча отсчитывая секунды. Я рассказываю Мэлоуну, что после танцев я узнала, что кто-то обыскал мою комнату в общежитии. О том, как я задумывалась, прослушивалась ли она и есть ли так же вредоносные программы на моем телефоне. Поэтому я не решалась сразу позвонить лагерь. О том, как я забрала Кайла на следующий день из КиРТа, затем «одолжила» телефон, чтобы позвонить.
Проверяю время: я в офисе Мэлоуна уже пять минут и семнадцать секунд.
Сделай это, Октавия.
− Должно быть за нами следили, − я продолжаю. − У меня было плохое предчувствие, и я хотела увести Кайла, но тот упрямился.
В моей истории больше дыр, чем в магазине пончиков, но я начинаю наслаждаться жизнью, пока рассказываю ее. Как обычно, выполнение дел оказывает на меня замечательный успокаивающий эффект.
− А жучок? − говорит Мэлоун. Линии на его лбу предупреждают меня, что он не верит в мою историю, но он по-прежнему не притронулся к кофе. Ему любопытно, и он готов подыграть.
− Сейчас доберусь до него. Итак, я не хочу бросать Кайла, но он настаивает, что ему нужно в уборную. Я жду снаружи, и именно тогда….
Интерком на столе Мэлоуна начинает пищать.
Ох, СПАСИБО, Октавия!
− Сэр, наша система безопасности отключилась, − исходит голос. − Мы считаем, что это внешние нарушения.
Октавия сделала так, чтобы они выглядели как внешние? Черт, она хороша.
Вместо того, чтобы плакать от радости, я фальшиво удивляюсь. Краешком глаза я проверяю камеры, спрятанные за зеркалом над сервантом. Есть еще одна над дверью. В теории сейчас обе должны быть бесполезны.
− Что насчет системы архивирования? − спрашивает Мэлоун.
− Тоже отключена. Мы пытаемся ограничить масштабы проблемы, но там, кажется, какой-то вирус, разрушающий всю сеть.
Лицо Мэлоуна каменное.
− Работайте быстрее. Мы заперты?
− Да, сэр.
− Поторопитесь и решите проблему. У меня планы на утро, − Мэлоун отключает интерком, и я встаю.
− Мне уйти?
Он смотрит на меня, потирая подбородок.
− Нет. Дай мне минуту, чтобы разобраться с этим.
Я послушно киваю, но в ту секунду, как Мэлоун тянется к своему телефону, я срываюсь с места. Он летит в стену, как только я набрасываюсь на него сзади. Телефон соскакивает на пол.
Нельзя думать. Нужно действовать. Нельзя быть эмоциональной Софией. Нужно быть ГИ-1 Семь.
Прежде чем Мэлоун может дать отпор, я ударяю его головой о пол, и он обмякает. Я связываю его руки кабельной стяжкой, которую Джордан однажды украла и спрятала для подготовки к такому празднику. Затем я стараюсь игнорировать кровь, стекающую по его лбу.
Мэлоун сейчас без сознания, но скоро очнется. Я добираюсь до его компьютера и смотрю, как перезагрузить драйвер. Это простая последовательность, но компьютер требует отпечатки его пальцев в качестве последнего шага. Отлично.
Он — это сто шестьдесят фунтов мертвого веса на полу, но его глаза уже хлопают, открываясь. Я начинаю тащить его к клавиатуре, затем понимаю свою ошибку и подношу клавиатуру к нему. На мониторе высвечивается: ПЕРЕЗАГРУЗКА.
Интерком на столе Мэлоуна снова начинает пищать.
− Сэр, вы сняли блокировку?
Мэлоун шевелится. Я зажимаю одной рукой его рот и нажимаю на интерком другой.
− Да, он снял, но он разговаривает по телефону. Он хочет, чтобы вы вернулись к работе, разбираясь с вирусом.
Я отпускаю Мэлоуна и роюсь в его столе. Мне нужны либо ключи, либо что-то, чем можно открыть замок шкафчика. А, и еще скотч для рта и щиколоток Мэлоуна − тоже было бы хорошо.
Сначала я нахожу заряженный пистолет 38 калибра. Ну, это уже что-то. Я колеблюсь, метая взгляды между пистолетом и головой Мэлоуна.
Мэлоун лживый ворующий убийца. Из всех людей, которым я причинила боль или убила, он именно тот, кто, я точно уверена, этого заслуживает. Кроме того, выстрелив в него, я устранила бы проблему с тем, что он придет в сознание. Семь бы не колебалась.
Но София да. Пистолет кажется свинцовым кирпичом в моей руке, и моя рука уже покрыта кровью. Если я застрелю Мэлоуна, я сделаю только то, для чего он создал меня, а София — это не оружие. И не будет инструментом Красной Зоны.
Кроме того, выстрел в Мэлоуна будет шумным. Да, слишком шумным.
Это все оправдания, которые мне нужны, чтобы согласовать мою внутреннюю дискуссию. Может быть, это ошибка, но я буду цепляться за опасение вызвать шум в качестве причины не стрелять в беззащитного человека.
Я дважды проверяю безопасность затем кладу пистолет за пояс, так как мне больше некуда его положить.
Проверяю время: на исходе. Нужно двигаться быстрее.
О, малярная лента. Лучше, чем ничего. Я оборачиваю много ленты вокруг лодыжек Мэлоуна. Он бормочет невнятные слова в мою сторону. Я не утруждаю себя тем, чтобы понять его. Мне не интересно.
− Помните, что я могла застрелить вас и не сделала этого — говорю я, засовывая руки в его карманы за ключами. Наконец их нахожу. Я открываю шкаф, но моего рюкзака нет. Я пинаю стену в отчаянии. Нет времени для этого. Наш побег распланирован до секунд.
− Где он?
Вопрос только частично направлен на Мэлоуна. Настороженность вернулась к его глазам, но я не ожидаю от него ответа. Я вряд ли модель солдата, достойного помощи.
Он все равно отвечает.
− Ты совершаешь ошибку, Семь. Огромную ошибку, − его голос хриплый и холодный — похожий на голос акулы, если я бы когда-либо услышала его.
Я снова возвращаюсь к его компьютеру в поисках нового расположения моего рюкзака.
− Потому что я не позволю вам стереть мои воспоминания? Не позволю вам навредить Кайлу, как вы навредили его матери?
− Кайл держит ключ к бессмертию. Я бы поделился этим с тобой. Я мог бы сделать тебя неудержимой.
Я пролистываю страницу за страницей. Может быть, это электронная почта Мэлоуна.
− Неудержимой? Чтобы мой отряд и я могли стать идеальным оружием для «Четыре»? Или вы планируете сдавать нас в аренду группам, которые могли бы воспользоваться нашими услугами? Вы когда-нибудь задумывались, что, возможно, мы не хотим быть оружием?
− Мы создали тебя! − лицо Мэлоуна покраснело. − Ты принадлежишь нам. Вся причина твоего существования − для этой цели. Ты − продукт десятилетия исследований, и ты гениальна.
− Я человек. Не инструмент, − почему я разговариваю с ним об этом? Если он настаивает на разговоре, я должна хотя бы узнать что-то полезное. − Где мой рюкзак?
Мэлоун игнорирует это, что не удивительно.
− Ты не человек, ГИ-1 Семь. Ты мое творение.
− Да, ты создал меня. Но это не значит, что я позволю тебе уничтожить меня.
− Удаление твоих воспоминаний − для твоего же блага. Я пытаюсь помочь тебе. Я знаю, что то, что случилось с АнХлором беспокоит тебя, и я могу заставить все это исчезнуть. Мы вернем тебя к модели солдата, которой ты была. Ты снова будешь счастлива.
Я слишком сильно давлю на клавишу и дисплей делает скачок. Доволен? Забудьте, что я хотела застрелить его. Я хочу ударить Мэлоуна клавиатурой.
— Вы имеете в виду, что заставите меня снова поверить в вашу ложь. Тогда я не буду ничем, кроме как вашим творением. Мне все же нравится быть человеком, даже когда это отстойно.
Ага. Мэлоун отдал мой рюкзак Фитцпатрик вчера вечером, чтобы проверить содержимое. Он должен быть в ее кабинете. Дерьмо.
Проверяю время: пора ИДТИ.
Благодаря перезагрузке перевозка Кайла отложена. Я еще раз смотрю на Мэлоуна, прислонившегося к стене, и снова говорю себе, что стрелять в него будет слишком шумно.
Но я направляю пистолет на него.
− Помните, как вы выследили мать Кайла? Как вы хладнокровно убили ее? Я читала отчеты ЦРУ. Я видела фотографии ее тела с места преступления, − Мэлоун ничего не говорит. Он смотрит на меня настолько спокойно, что это жутко. Без сомнения, многие люди направляли на него оружие прежде. Я не собираюсь тревожить его таким образом.
− Вы должны быть рады, что ваши попытки зомбировать меня в совершенное оружие не удались, потому что я не сделаю этого с вами.
Затем я ухожу. На полпути вниз по лестнице я понимаю, что шум от выстрела не имеет значения. Откуда-то снаружи слышен звук взрыва. Дрожь проходит через здание.
Гейб и Лэв на свободе.
Я делаю последние несколько шагов вниз, внимательно прислушиваясь к знакам, предвещающим беду, потом осторожно осматриваюсь у дверного проема. Охранник и помощник Мэлоуна обсуждают, что происходит. Взрыв в островке охранной системы является причиной всех видов недоразумений. Как и планировалось.
Отставая от графика на пять секунд, я открываю дверь в вестибюль, надеясь, что мое появление покажется обычным.
− Куда ты идешь? − спрашивает помощник Мэлоуна.
Я моргаю в ее сторону широко раскрытыми невинными глазами.
— Мэлоуну пришлось прервать нашу встречу из-за нарушения безопасности. Я иду на тренировку. Вы знаете, что это был за взрыв?
− Нет, − говорит она и перестает проявлять ко мне интерес.
У охранника срабатывает рация.
− Новое предупреждение безопасности. Два ГИ-1 устроили взрыв на складе Восемнадцать. Они всё ещё…
− Эй!
Я хлопаю удостоверением по одному из них, как только охранник тянется за своим оружием. Оба врезаются в металлические и рабочие стулья.
Рация снова пищит.
− Мы предупреждаем, что любые….
Я ныряю в другую сторону стола, как только охранник с дикостью стреляет в моем направлении. Не высовываясь, я достаю 38 калибр из своего пояса и делаю выстрел в ответ. Помощник кричит. Я делаю рывок к следующей части прикрытия − станции охраны. Отсюда до двери пять футов, и я на десять секунд отстаю от графика.
Охранник снова стреляет. Не желая тратить свои несколько выстрелов, я бросаю в него все, что могу найти на его станции − телефон, планшет, монитор. Затем делаю глубокий вдох, еще раз стреляю в его сторону и мчусь к двери.
Я выбегаю наружу, отстаю от графика на шестнадцать секунд. Где-то поблизости раздается больше выстрелов, но охранник не преследует меня. Я держусь поближе к зданиям, мне интересно, как долго продержится вирус Саммер.
Второй взрыв сотрясает землю на этот раз из леса. Четыре КИ пробегают мимо, несомненно, они часть более крупного объекта, который разделился, чтобы найти нас. Я ныряю внутрь Здания Номер Два, как только один из КИ направляет свои тепловые датчики туда, где я пряталась в кустах.
Я иду, Кайл.
Я иду по лестнице, напрягая свои уши на первой площадке. Я опаздываю, но благодаря путанице Кайл и его сопровождающие, возможно, замедлились.
А вот и они. Я вижу их, как только хватаюсь за дверную ручку. Они, безусловно, ведут себя осторожно при таких обстоятельствах. У Кайла три охранника, что смешно, потому что его руки связаны. Охранник впереди поднимает пистолет, и делает стандартный обход лестницы, прежде чем жестикулировать другим.
Здесь, возможно, стрельба по людям будет неизбежна. У них Кайл, и я сделаю все, что угодно.
Намереваясь застать охранников врасплох, я бросаюсь вниз по лестнице. Мне трудно представить, что был дан приказ стрелять по всем ГИ-1 − мы слишком ценные − и я не могу рисковать, стреляя из своего угла. Не тогда, когда я могу попасть в Кайла. У меня нет желания испытать пределы его способностей.
− София? − нет никаких сомнений в том, что я застала его врасплох. Он такой очаровательный, когда растерян, но я игнорирую его, чтобы сразиться с его охранниками.
Они не ожидали от меня большего, не то, что Кайл. Я бросаюсь на ближайшего: локоть-живот, кулак-лицо, ноги-колени. Он падает, как на тренировке. Это слишком легко, но только потому, что он не был готов к этому.
− За тобой! − кричит Кайл, прижимаясь к перилам. Охранник Два тянется за своим пистолетом. Охранник Три говорит по рации.
Оба не очень профи, но я не могу справиться сразу с обоими. Где Джордан?
Затем, охранник Два привлекает мое внимание − именно он с оружием. Я блокирую его руку, и пригибаюсь, как только он замахивается на меня.
− Ситуация в Здании Два, Лестничный пролет «Бета», − говорит Охранник Три. − У нас…
Охранник Два и я оба прыгаем. Звуки выстрелов оглушительны в замкнутом пространстве. Мои уши звенят, но Охранник Три падает, выронив рацию. Позади Джордан бросается вверх по лестнице. Между нами двумя, у Охранника Два нет никаких шансов.
− Что, черт возьми, происходит? − говорит Кайл. − Что ты здесь делаешь?
− Происходит то, что я улетаю и забираю тебя с собой, − мой голос дрожит, но мои руки спокойны, как только я вытаскиваю нож из пояса одного из охранников.
Взгляд Кайла смещается в сторону ножа.
− Забавно.
− Я серьезно. Повернись.
Он не двигается.
− Объясни мне, почему я должен делать то, что ты скажешь. Это твоя вина.
Я не могу говорить. Никаких слов не будет достаточно.
У Джордан, однако, нет с этим проблем.
− У нас нет на это времени. Ты будешь слушать ее и делать то, что она говорит, потому что мы рискуем своими задницами, чтобы спасти твою мутантную жизнь. И единственная причина, почему я помогаю тебе — только из-за нее. Так что, если ты не хочешь стать чьим-то научным экспериментом, смирись с этим.
− Повернись, пожалуйста, − снова говорю я. − Я объясню все позже. Я обещаю.
На этот раз Кайл поворачивается, и я прорезаю стяжку вокруг его запястья. Он потирает свою кожу, его челюсть слегка приоткрыта.
− Эй, мальчик-мутант, − Джордан бросает ему рацию. — Глазеть будешь позже. Включи эту штуку и отзови подкрепление.
Кайл смотрит на меня.
− Что мне сказать?
Я забираю его у него и проверяю канал.
− Скажи: «Ложная тревога. Здание Два, лестничный пролет «Бета» − чисто. Приступаю к передаче заключенного». Нажми здесь.
Он делает так, как говорит Джордан, а я беру два ружья.
− У нас проблема, − говорю я ей. − Мэлоун отдал мой рюкзак Фитцпатрик. Он в ее офисе, − я сглатываю, потому что не хочу говорить следующее, но это самый умный ход. − Ты должна взять Кайла и направиться….
− Нет, − мы обе поворачиваемся к Кайлу. − Без обид, но я не доверяю никому из вас. По крайней мере, я знаю ее, − он кивает в мою сторону.
− Тогда я тоже иду, − говорит Джордан. − Тебе понадобится прикрытие.
− Нет времени. Ты должна дать знать остальным, что мы задерживаемся. Кайл, ты умеешь…?
Но тут Кайл схватил оставшееся оружие. Он вытаскивает обойму, проверяет патроны и вставляет все обратно вместе, словно он делал это сто раз.
− Я могу разобраться с прикрытием.
− Ты умеешь стрелять? — заканчиваю я.
Он смущенно улыбается.
− Мы решили, что этот день настанет. Знаешь, ты не единственная, кто хранит секреты.
Я моргаю в его сторону, в то время как обыскиваю ремень охранника на наличие дополнительных средств.
− Мы? К примеру, тот, с кем ты говорил по телефону насчет АнХлора?
− Ты слышала это? − глаза Кайла широко раскрываются, затем он стряхивает свое удивление. − Это был мой отчим. Он узнал симптомы, когда я рассказал ему, что случилось.
− И поэтому ты подозревал, что кто-то в школе, может быть, ищет тебя, — теперь файлы на его компьютере имеют смысл.
Он кивает.
− Я действительно не хотел, чтобы это была ты.
Вздрогнув, я тянусь к нему, но Кайл делает шаг назад, и у меня в тревоге сжимается горло.
− Кайл, мне очень жаль. Я…
Джордан прочищает горло.
— Какими бы секретами вы двое не делились, закончите в другой раз. Нам нужно ИДТИ.
Как обычно, когда речь идет о Джордан, «ИДТИ» звучит заглавными буквами. На этот раз она отчасти права.
Я опускаю руку, и Кайл выглядит так, словно он разрывается от сомнений, но чувствует облегчение. Мне нужно оттолкнуть болезненное ощущение в животе, потому что оно ни ко времени, ни к месту.
Джордан проходит мимо нас вверх по лестнице и после того, как она дает сигнал, что все чисто, мы спешим на улицу. Наконец, солнце восходит из−за гор. Снег − я даже не заметила его раньше − падает более крупными хлопьями, делая асфальт скользким. Интересно, где остальные. Если Октавия отключила все, достала ли Саммер фургон и материалы. Есть ли у Гейба и Лэва еще запланированные трюки. Поймали ли кого-то из них.
Я беру руку Кайла и тяну его в тень здания, ближайшего к офису Фитцпатрик. Джордан ушла в противоположном направлении. Охрана по-прежнему внизу, насколько мне известно. Охранники и КИ находятся на крышах, разыскивая нас, но, к счастью, это не приносит им большую пользу, так как здания лишь одноэтажные.
− Что в твоем рюкзаке, что нам так сильно нужно? − спрашивает Кайл, отдышавшись.
− Доказательство того, что происходит здесь, и деньги.
− И все?
Я облизываю губы. Между этим местом и офисом Фитцпатрик много открытого пространства.
− Не мало денег. Много. Это деньги, которые я собиралась разделить с тобой в субботу, чтобы мы могли исчезнуть. Если бы ты захотел, я имею в виду.
− Ты не собиралась сдавать меня?
Я хочу врезать ему за то, что он спросил об этом, но полагаю, это справедливый вопрос. Тем не менее, ужас, должно быть, отображается на моем лице.
− Я надеялся, что нет, − говорит он.
Я сжимаю его руку крепче в ответ, боясь, что пробормочу что-то невнятное, если заговорю. Затем, собравшись, я высовываю голову из тени. Охранник на соседней крыше повернулся спиной к нам.
− Пригнись и следуй за мной.
Мы пробегаем через дорогу и бежим по дорожке, я распахиваю дверь, опасаясь, что Фитцпатрик будет там или дверь будет заперта.
Она не здесь и дверь не заперта, что означает, что охрана действительно находится снаружи. Я останавливаюсь на секунду, чтобы вытереть пот со лба. Кайл потирает руки от холода, но по сравнению с улицей, этот офис настоящая печь.
− Рюкзак, рюкзак, − бормочу я. − Где ты можешь быть?
− Шкаф?
Я подхожу к шкафу. Он закрыт обычным ключом.
− Теперь ключи, − я не знаю, почему говорю эти вещи вслух, но Кайл принимает это как руководство к действию. Мы начинаем обыскивать рабочий стол Фитцпатрик.
Кайл проверяет один ящик сбоку и переходит к полкам.
− Так зачем ты рассказала им обо мне? Ты знаешь, кто эти люди?
Я хочу попросить его не задавать мне эти вопросы сейчас, дать ему знать, что я не могу одновременно сосредоточиться на побеге и мольбах о прощении, но я в долгу перед ним. Он сам сказал − он мне больше не доверяет.
− Эти люди вырастили меня, Кайл. На самом деле, хуже. Они создали меня. Они вырастили меня, и думают, что владеют мной. Но я понятия не имела, кем они были, когда они отправили меня в КиРТ, чтобы найти тебя. Когда я обнаружила это, я знала, что должна продолжать искать тебя, потому что, как только они бы узнали, что ты жив и ходишь в колледж, они бы не остановились. Если бы я исчезла, они бы просто послали кого-то другого, чтобы продолжить то, что я не закончила. Я планировала посмотреть, что ты собираешься предпринять, но, когда мы добрались до Южной Станции, мне пришлось вытащить жучок, который они вставили мне. Когда я сделала это, я… − перезагрузилась. Но это еще одна вещь, которую у меня нет времени объяснять. Кроме того, я уже заболталась.
− Я ударилась головой, а остальное ты знаешь.
Я захлопываю ящик. У Фитцпатрик должно быть ключи с собой, как было и у Мэлоуна.
Кайл отпихивает в сторону мусорную корзину.
− Хорошо. Ты не представляешь, как я рад это слышать.
Хватая скрепку, я встаю на колени перед замком шкафа. Это далеко не идеально, но я даже не хочу думать о том, насколько мы опаздываем к месту встречи.
− Ты не кажешься счастливым.
− Ну, это… Эм, это бомба там отсчитывает время?
− Что? − я едва не сбиваю его с ног от спешки, чтобы увидеть, на что он пялится около мусорного ведра. − Вот, дерьмо.
− Это значит «да»? − он выхватывает булавку у меня и бежит к шкафу.
Двадцать секунд, чтобы уйти. Я проверяю устройство. Это грубая вещь. Бондарь завалил бы Гейба и Лэва на ней, но не то чтобы у них было много времени, чтобы быть умными. И не похоже, что у меня есть с собой кусачки, чтобы обезвредить ее.
− Они, должно быть, подумали, что было бы забавно взорвать офис Фитцпатрик. Ха. Ха. И это тоже. Но, Кайл, мы должны идти. Я не думаю, что даже ты сможешь выдержать Си-415.
− Дай мне секунду.
− У тебя их семнадцать. Шестнадцать.
− Я не очень хорошо работаю под давлением.
− Тринадцать. Двенадцать.
Дверь шкафа открывается, и Кайл хватает мой рюкзак.
— Я ведь говорил тебе когда-то, не так ли? Я выбираю средний замок.
− Ты потрясающий. Беги и стреляй.
У нас нет времени убедиться, что деньги все еще там или что все чисто, чтобы мы смогли уйти. Мы направляемся к двери, но Кайл выставляет передо мной руку, прежде чем я открываю ее.
− Я пойду первым и отвлеку огонь на себя.
− Я спасаю тебя!
− Да, и причина этого в том, что я могу выдержать больше, будучи в качестве мишени.
Я не могу ничего с собой поделать. Я целую его в щеку.
— Ладно тогда, мутант. Но двигайся.
Кайл открывает дверь.
− Не называй меня мутантом, Эрнандес.
Он прав. Будучи частично роботом и частью всего этого, это, наверное, лицемерно с моей стороны.
Кайл делает несколько выстрелов в сторону снайпера на крыше, мимо которого мы прошли по пути сюда. Он, должно быть, заставил парня пригнуться, потому что, когда я тороплюсь за ним, никто не стреляет в ответ.
Вцепившись в руку Кайла, я догоняю его, направляя к ближайшему укрытию. Кто-то выкрикивает мое имя, но я не знаю, кто. Я не могу смотреть ни на что, кроме того, куда я иду. Не могу сосредоточиться на любом звуке, кроме поддельного тиканья счетчика в моем мозгу.
− Кайл! — я забегаю за ряд мусорных контейнеров в беспорядок, моя рука дергается, чтобы схватить его, но хватает только воздух. Он догоняет меня на полсекунды позже и ложится на меня сверху, когда пытается замедлиться.
− Опусти голову и закрой уши.
Вместо того, чтобы послушать, он прижимает меня глубже к вонючей, мокрой земле своим туловищем и накрывает руками мою голову. Далее следует взрыв. Так близко, что сам воздух дрожит и колышется, а сила взрыва, кажется, разделила его молекулы на части. Зловоние, которое он оставляет позади даже хуже — серы, горелой пластмассы и горячего металла. Мой нос горит. Повсюду кусочки мусора и грохот.
Одна из кусочков − это любимая оранжевая кофейная кружка Фитцпатрик. Это странно, но я знаю из уроков Бондаря, что самые странные вещи могут пережить взрыв. Я хватаю его в качестве сувенира.
Тяжело дыша, я протягиваю руку и похлопываю Кайла по всем местам, до которых могу дотянуться. Он отпускает меня.
− Ты в порядке?
Он кивает, прочищая уши.
− Я говорила тебе закрыть их.
− Заслонить тебя казалось более важным. В любом случае, это просто звон, а звон вызван повреждением волосяных фолликул, и ты ведь знаешь — я могу восстановить их в кратчайшие сроки. Будучи мутантом и тому прочее, − он похлопывает по ушам пару раз и еще несколько раз по правому.
— Слышать тебя прямо сейчас довольно трудновато.
Несмотря на все это, я немного смеюсь.
− Дурачок.
Кайл улыбается, и я переношусь в КиРТ, к тем временам, когда я лежала рядом с ним, как сейчас, и к головокружительному счастью, которое охватило меня, когда он улыбнулся. Я думаю, Кайл помнит, потому что тоска мелькает на его лице. Его дыхание сладкое, а губы так близко. На мгновение я верю, что он поцелует меня, и все вернется в норму, но момент упущен.
слишком рано. Я не имею права быть расстроенной, но я не могу избавиться от эмоций.
Я открываю рюкзак, роюсь внизу в поисках шляпы и вытаскиваю ее, чтобы открыть. Деньги на месте. Мое тело охватывает облегчение.
− Давай, идем дальше. Это отвлечет их на минуту.
Кайл фыркает, как только поднимается на ноги.
− Так тебе известно, кто подложил бомбу?
Я проверяю путь впереди, но люди бегут к месту бывшего офиса Фитцпатрик. На расстоянии слышны звуки сирен. Кто-то должен потушить пожар.
− Думаешь, я смогла бы провернуть все это сама?
− Я не знаю, что ты можешь.
Я смотрю на пистолет, который он держит.
− Я бы тогда сказала, что мы квиты.
− Что-то я сомневаюсь.
В горле встает комок, и я заставляю себя проглотить его. Да, у него есть право сомневаться. Мы никогда не будем квитами. В мире не содержится достаточно извинений. Все же мой ум пытается выдать парочку, что не только глупо, но и опасно по обстоятельствам, потому что мне нужно сосредоточиться.
Как только я поворачиваю за угол, небрежно забывая посмотреть влево, это становится полноценной ошибкой.
− Не двигайся, Семь.
Мое сердце пропускает удар, и я ругаюсь. Кайл идет прямо позади меня, но наступает на мою лодыжку, когда выходит из-за угла.
Фитцпатрик одна, не считая пистолета, который она направляет мне в голову.
− Брось оружие.
Медленно я опускаюсь на колени и кладу пистолет охранника и кружку кофе. Рядом со мной Кайл делает то же самое, не считая кружку. 38 калибр Мэлоуна давит мне в спину, невидимый для Фитцпатрик, но бесполезный для меня.
− Отойди от них, − говорит она, доставая свою рацию. Фитцпатрик не дура. Она знает, как быстро я могу двигаться. − Я должна была догадаться, что ты будешь стоять за чем-то вроде этого, Семь. Возможно, ты смогла бы убедить мужчин здесь, что ты особенная, но я знала с самого твоего детства, что ты была ошибкой.
Да, да. Она знает обо мне, но знает ли она про мутантные целительные способности Кайла? И, вот черт. Я смотрю на Кайла краешком глаза. Он ведь не собирается попробовать протестировать эти способности, не так ли? Его пальцы дергаются, и это меня бы не удивило.
Я перемещаю кружку кофе пальцем ноги, как только Фитцпатрик включает рацию.
− Дай мне шанс. Я спасла твою кружку. Разве это ничего не значит?
Она щурит глаза в мою сторону.
− Зачем тебе моя кружка?
− Потому что Три и Одиннадцать взорвали твой офис.
Ее лицо выглядит злым от отвращения, выражение, которое я хорошо знаю, но она не закрывает глаза, как делает это обычно. Неа, Фитцпатрик не дура, но это того стоило.
Проклятье, думай! Я умнее. Я быстрее. Я сильнее.
Фитцпатрик говорит по рации, информируя охрану, что прижала меня и заключенного к стенке. Охрана уже окружила площадь из−за взрыва. Мы могли бы быть окружены в любую секунду.
− Насколько это больно? — спрашиваю я Кайла. − Если в тебя выстрелят, я имею в виду. Ты знаешь?
Фитцпатрик с удивлением поворачивается ко мне, но Кайл пожимает плечами.
− Зависит от того, куда она в меня выстрелит.
Я хочу закричать на него: Это правда? В тебя раньше стреляли? Но я держу эти вопросы при себе.
— Тогда решать тебе, но у нас появится компания в любую секунду, − я не намерена допустить, чтобы Кайл принял пулю на себя, если этого можно избежать, но мне нужно отвлечь Фитцпатрик.
Кайл сгибает колени, и Фитцпатрик наклоняет пистолет назад и вперед между нами. Это работает. Она больше не уверена, в кого стремиться попасть.
− Он мутант, знаешь, − говорю я ей. − Вот почему он нужен Мэлоуну. Выстрели ему в голову, и он тут же восстановится.
Если это неправда, а я подозреваю, что нет, учитывая тот факт, что потребовалось пару минут, чтобы его рука исцелилась на танцах, Кайл достаточно умен, чтобы не поправлять меня. Пока я снова возвращаю к себе внимание Фитцпатрик, он делает рывок. Она стреляет в его сторону. Я вытягиваю 38 калибр и стреляю в нее.
Кайл падает на землю, как и Фитцпатрик. Горячо надеясь, что Кайла настолько же трудно убить, насколько меня заставили поверить, я игнорирую его и мчусь к ней. Кровь сочится из ее бедра, но это ведь Фитцпатрик. У нее пистолет в руке, и она старается изо всех сил выровнять его в мою сторону.
Я пинаю ногой ее руку и швыряю его прочь, прежде чем она сможет выстрелить. Когда она смотрит на меня с этой холодной ненавистью, мне хочется кричать на нее до тех пор, пока я не охрипну, но я не доставлю ей такого удовольствия.
− Я ненавижу тебя. Я уверена, ты знаешь это, но еще знай, что я не собираюсь тебя убивать. Я не хочу быть как ты.
Однако, я не против пнуть ее в живот. Она отказывается издать что-либо кроме хрипа, и я ненавижу ее еще больше за то, что она менее человечна, чем я.
Пока я вымещаю на ней свои проблемы детства, Кайл поднимает себя с пола. Он моргает в мою сторону, и у меня хватает совести почувствовать смущение за то, что пинаю ногами женщину, пока она лежит.
− У нас своя история.
− И ты не собираешься выстрелить в нее снова? Ты с ума сошла? − он зажимает свою правую руку левой. Кровь просачивается между его пальцами.
Я хватаю свой пистолет и кружку. Вырубив Фитцпатрик, я заслуживаю этот сувенир.
− Нет. Ты в порядке?
− Она задела меня. Вот и все. − Он тянется за своим пистолетом, и я решаю не задавать вопросы. Либо он говорит правду и в этом нет ничего страшного, либо он врет, потому что не хочет иметь дело со мной, сходящей с ума. В этом есть смысл.
− Тогда пошли. Мы опаздываем.
Мы продолжаем оставаться в тени, придерживаясь сторон здания для прикрытия. Снег увлажняет мои волосы, из-за чего они прилипают к лицу, и тает, стекая по моему носу. Кайл вздрагивает. Кровавое пятно на его рукаве продолжает увеличиваться. Нам нужен этот спасательный корабль. Где он?
Когда мы приближаемся к месту встречи и там нет ни фургона, ни грузовика, я ругаюсь.
− Что это? − спрашивает Кайл.
Прежде чем мне удается ответить, кто-то шепчет мое имя. У стойки поста охраны низко приседают Джордан, Гейб, Лэв и Октавия. Мы быстро бежим. Как только я пробегаю мимо окна поста, вижу, что кто-то вырубил охранника внутри. Он обездвижено повис на своем телефоне.
− Где Саммер? Я думала, что мы сильно опоздали.
Лэв вытирает капли, стекающие с его волос.
— Вы да, но Октавия тоже пришла сюда совсем недавно. И Саммер нет.
− Они проследили, что инициирующее нарушение связано со мной, − говорит Октавия. − Они окружили наши комнаты. Мне пришлось залезть в систему вентиляции, чтобы выбраться оттуда. Фитцпатрик нашла меня, но я убежала.
− Ты ударила ее? − спрашивает Гейб.
Октавия смеется без особого веселья.
− Нет. Я еле-еле сбежала от нее. Она выстрелила в меня.
Я заставляю себя ухмыльнуться.
− Ну, я выстрелила в нее. Вот.
Джордан и Октавия выпускают сдержанные возгласы.
− Серьезно? − Лэв похлопывает меня по спине. − Мило. Мне бы хотелось там быть.
Гейб передвигается и настраивает винтовку, которую держит в руках.
— Будто нам нет.
Кайл смотрит на меня.
− Фитцпатрик? Так она настоящая?
− К сожалению. Ты встретил ее — обесцвеченные волосы, кожа, словно старый кожаный материал, выстрелила тебе в руку.
Понимание осенило его.
− Так это была она. Не зря ты называешь ее Стервапатрик.
Другие, кажется, замечают Кайла впервые.
− Ты Кайл? — спрашивает Гейб. Он протягивает руку.
Кайл пожимает ее, лишь немного поморщившись, прежде чем снова прикоснуться к ране на руке.
− Вам, ребята, нужно будет многое объяснить.
Я начинаю называть имена, когда замечаю странный гул.
− Что это?
Остальные обмениваются несчастливыми выражениями лица.
− Похоже на ВАД, − говорит Джордан. — Охранная система, должно быть, снова включилась.
Значительно чертыхнувшись, мы все обращаем наше оружие наружу. Кайл прикусывает губу. Я знаю, что он хочет спросить, что такое ВАД, но старается молчать.
− Воздушный атакующий дрон, − шепчу я. — В нем есть программное обеспечение для распознавания, и он может быть запрограммирован с целью убить любых противников. Целься в глаз камеры, если сможешь. Это самая слабая часть корпуса.
Вот и он, летает неподалеку от сарая с припасами. Он парит в шести футах над землей, идеально сферический, за исключением пушки на вершине. Его тепловые датчики мгновенно обнаруживают нас. Мы одновременно поднимаем наше оружие, когда новый шум пересиливает его гул.
Белый фургон с визгом подъезжает к противоположному углу охранного поста. Водитель, вместо того, чтобы нажать на тормоза, разгоняется и резко кружит фургон так, что его сторона сталкивается с дроном лоб в лоб. Тот летит и врезается в окно поста. Стекло разлетается.
− Саммер!
Мы в безумном порыве мчимся к двери, прежде чем дрон сможет восстановиться. Октавия открывает боковую дверь, а Гейб распахивает пассажирскую. Он останавливается, и я врезаюсь в него.
Это не Саммер на сиденье водителя. Это Коул.
− Поторопитесь и залезайте, − говорит он. — В Саммер стреляли, но я думаю, что с ней все будет хорошо.
Оторопев, я толкаю Кайла в фургон и захлопываю за собой дверь. Я не знаю, что обдумать в первую очередь. То, что Саммер лежит на одном из задних сидений с кровотечением из левого плеча? Или то, что Коул почему-то оказывается за рулем в нашей машине для побега?
Как он узнал? Почему он делает это?
− В задней части есть средства первой помощи, − Коул разворачивает фургон и направляется к воротам.
Я пялюсь на него, вцепившись в сиденье, чтобы не врезаться в Кайла.
В зеркале Коул ловит выражение моего лица.
− Я говорил тебе, что всегда буду на твоей стороне, не так ли?
− Да. Да, говорил, − я хочу потянуться через сидение и обнять его, но не могу, потому что он за рулем. Потому что он за рулем, и я в шоке и истощена, и Кайл выглядит недовольным, пока переводит взгляды между нами.
Мне хочется винить в своей растерянности истощение. Уровень адреналина, который заставлял меня двигаться? сейчас рушится. Так что я смотрю в окно фургона и жду, в то время как Кайл ничего не говорит, Гейб осматривает GPS, а Джордан и Лэв достают медицинские средства первой помощи, чтобы помочь Саммер.
Это только вопрос времени, когда люди Мэлоуна догонят нас.
Глава 30
Они гонятся за нами, хоть и не на вертолетах, но на колесах. Коул говорит, что вертолеты привлекут слишком много внимания, а они хотят прикрыть наш побег как можно дольше. Мы − секретное исследовательское капиталовложение, над которым работают в течение двадцати лет. Красная Зона будет в большом дерьме если столкнется с федералами.
Октавия подозревает, что настоящая причина, по которой они не используют вертолеты − это метель.
Я думаю, что Коул ближе к правде. Красная Зона − Мэлоун, Четыре − не хочет привлекать слишком много внимания к своей базе. Федералы не знают о нас и не имеют ничего общего с этим.
Как бы то ни было, это нам на пользу. Мы стреляем по колесам первой команды, которую они отправили, и после этого становится легче устроить засаду и следующей. Мы оставляем людей в живых, но берем их оружие и припасы. Затем мы делаем максимальные разрушения под капотами, таким образом их машины будет невозможно сразу починить.
С тремя милями до лагеря, у них будет выбор: либо дерьмовый поход в метель, либо Мэлоун отправит за ними подмогу. Поскольку их разбитые машины заблокировали узкую горную дорогу, на некоторое время никто не сможет отправиться за нами по тому же пути. У нас есть небольшая фора. Но у Четыре повсюду агенты и другие базы. Наш план состоял только в том, чтобы сбежать. Как скрыться − это уже другое дело.
Кайл почти ничего не говорит во время засады или зачистки, которая следует за ней, но помогает, когда может. Он снова использует свою правую руку, как будто с ней ничего не случилось. Когда мы забираемся обратно в фургон, я убеждаюсь, что Коул включает для него отопление. К тому времени, как мы проезжаем въезд в Девор, в машине становится теплее и снег начинает покрывать дорогу, как одеяло.
Я никогда не была поклонницей снега, но сегодня он словно волшебный. Только волшебство могло скрыть уродство и зло, содержащееся в этих горах и заставить их блистать красотой. Я просто надеюсь, что оно достаточно сильное. Наверное, потребуется чудо, чтобы помочь нам исчезнуть.
За следующим поворотом фургон попадает в яму, заставляя нас подскочить на своих местах. Саммер шипит, прижимая руку к своей ране. Я думаю о том, что сказал Мэлоун, о том, чтобы использовать секреты в ДНК Кайла, чтобы сделать нас неуязвимыми. Саммер сейчас могла бы воспользоваться частью этой силы. Подозреваю, что достаточно скоро мы все будем в ней нуждаться. Но не ценой моей недавно формирующейся совести.
Ослабляя хватку на пистолете, я провожу пальцем по руке Кайла. Его лицо угрюмое, но он берет меня за руку и охватывает ее своей. Этого достаточно. Это больше, чем я смела надеяться, и даже больше, чем я заслуживаю. Тепло, которое проходит сквозь меня, кажется, идет прямо в мое сердце, и оно пропускает удар. Я сжимаю свои пальцы вокруг его, желая, чтобы этим жестом можно было передать все, что я чувствовала на своей коже. Желая, как можно полнее передать свои эмоции.
Красивые глаза Кайла выглядят печальными, когда встречаются с моими, но в них есть надежда. Может быть, он все-таки может понимать меня через прикосновение. Может быть, он заметил, как сильно моя влюбленность в него изменила мою жизнь.
Я не знаю, сможет ли он когда-нибудь простить меня или смогу ли я простить себя за то, что сделала с ним и за многое другое. И я не знаю, куда мы едем, и что будем делать, когда доберемся туда. Но на данный момент, все хорошо. У нас на хвосте больше никого нет. Мы дикие и свободные, и теперь я знаю чуточку больше, чем знала два дня назад.
Я знаю, что я − София. Я знаю, что плохие люди идут за нами. И я знаю точно, что я больше не одна из них. Жизнь совершенствуется.
Я совершенствуюсь.
Об авторе
Трейси Мартин выросла в пригороде Филадельфии, счастливая обладательница спокойного детства, именно поэтому она проводила много времени, читая о жизни других людей. Когда она работала над докторской диссертацией в области психологии, на нее снизошло озарение − воображаемые люди намного веселее, чем реальные. И вот так она начала писать. Не определившись с одним жанром, она сейчас пишет городское фэнтези, научную фантастику для взрослых и современные рассказы для подростков.
Она любит кофе, отличную музыку и успокаивающие фильмы. Городская девушка в глубине души, она не понимает, каким образом живет с мужем в Нью−Гэмпшире, но писательство ограждает ее от неприветливых улиц маленького города. Чтобы узнать больше, вы можете посетить ее сайт www.tracey−martin.com или сказать «привет» на Twitter @TA_Martin.
Notes
[
←1
]
Колледж им. Роберта Трита
[
←2
]
Здесь и далее «Икс»
[
←3
]
Walmart — американская компания−ретейлер, управляющая крупнейшей в мире розничной сетью, действующей под торговой маркой Walmart
[
←4
]
Альков — углубление, ниша в комнате или другом помещении
[
←5
]
фр. «Собрание черлидеров лишь показуха»
[
←6
]
фр. «Глупо»
[
←7
]
Фр. «Сами вы глупые»
[
←8
]
Вступительный Тест Медицинского Колледжа
[
←9
]
Обсесси́вно-компульси́вное расстро́йство
[
←10
]
сыр, в котором много дыр
[
←11
]
с англ. «уголь» − Coal произносится так же, как имя Cole — Коул
[
←12
]
Jordan — Иордания
[
←13
]
Summer — лето
[
←14
]
Eleven — Lev (2−4 буквы имени)
[
←15
]
Си-4 (С4) − разновидность пластичных взрывчатых веществ военного назначения в США