Геннадий Снегирёв пишет главным образом о животных. Он любит их и знает так, как можно любить и знать близких людей.

Жизнь животных целиком открыта для Снегирёва. Он разбирается в их бедах и радостях, в их побуждениях и привычках, как старый товарищ, как проницательный друг.

Снегирёв — очень зоркий писатель. Он обладает тайной свежего, почти юношеского восприятия жизни. От него не ускользает ни одна поэтическая черта из жизни природы, из жизни тайги, зверей, птиц и растений. Поэтому рассказы Снегирёва, написанные бывалым, добрым и простым человеком, заключают в себе много знаний и наблюдений — всегда новых и подлинных, — иными словами, они познавательны в самом широком значении этого слова.

По существу, многие рассказы Снегирёва ближе к поэзии, чем к прозе, — к поэзии чистой, лаконичной и заражающей читателя любовью к родной стране и природе во всех её проявлениях, и малых и больших.

Совершенно реальные и точные вещи в рассказах Снегирёва порой воспринимаются как сказка, а сам Снегирёв — как проводник по чудесной стране, имя которой — Россия.

26 сентября 1961 г.

Таруса-на-Оке.

К. Паустовский

не надоело жить в городе, и весной я уехал в деревню к знакомому рыбаку Михею. Михеев домик стоял на самом берегу речки Северки.

Чуть свет Михей уплывал на лодке рыбачить. В Северке водились огромные щуки. Всю рыбу они держали в страхе: попадались плотички прямо из щучьей пасти — на боках чешуя ободрана, как будто оцарапали гребёнкой.

Каждый год Михей грозился поехать в город за щучьими блёснами, да никак не мог собраться.

Но однажды Михей вернулся с реки сердитый, без рыбы. Он молча затащил лодку в лопухи, велел мне не пускать к ней соседских ребят и уехал в город за блёснами.

Я сел у окна и стал смотреть, как по лодке бегает трясогузка. Потом трясогузка улетела, и к лодке подошли соседские ребята: Витя и его сестра Таня. Витя осмотрел лодку и стал тащить её к воде. Таня сосала палец и смотрела на Витю. Витя закричал на неё, и они вместе спихнули лодку в воду.

Я вышел из домика и сказал, что брать лодку нельзя.

— Почему? — спросил Витя.

Я сам не знал почему.

— Потому, — сказал я, — что лодка эта чудесная!

Таня вынула палец изо рта:

— А чем она чудесная?

— Мы только до поворота доедем и обратно, — сказал Витя…

До речного поворота было далеко, и, пока ребята плыли туда и обратно, я всё придумывал что-нибудь чудесное и удивительное.

Прошёл час. Ребята вернулись обратно, а я так ничего и не придумал.

— Ну, — спросил Витя, — чем же она чудесная? Простая лодка, один раз даже на мель села и течёт!

— Да, чем она чудесная? — спросила Таня.

— А вы разве ничего не заметили? — сказал я, а сам старался поскорей что-нибудь придумать.

— Нет, ничего не заметили, — сказал Витя ехидно.

— Так, значит, ничего и не заметили? — спросил я громко, а сам хотел уже удрать от ребят.

— Конечно, ничего! — сказала сердито Таня.

Витя стал вспоминать. Таня сморщила нос и тоже стала вспоминать.

— Видели следы цапли на песке, — робко сказала Таня.

— Ещё видели, как уж плывёт, только головка из воды торчит, — сказал Витя.

Потом они вспомнили, что зацвела водяная гречиха, и ещё видели белый бутон кувшинки под водой. Витя рассказал, как стайка мальков выпрыгнула из воды, спасаясь от щуки. А Таня поймала большую улитку, а на улитке ещё сидела маленькая улиточка…

— Разве всё это не чудесно? — спросил я, Витя подумал и сказал:

— Чудесно!

Таня засмеялась и закричала:

— Ещё как чудесно!

а нашим садом — забор. Кто там живёт, не знал я раньше. Совсем недавно узнал.

Ловил я в траве кузнечиков, смотрю — глаз, из дырки в заборе на меня смотрит.

— Кто ты? — спрашиваю.

А глаз молчит и всё смотрит, за мной подглядывает.

Смотрел, смотрел, а потом говорит:

— А у меня морская свинка есть!

Интересно мне стало: простую свинку я знаю, а морскую никогда не видел.

— У меня, — говорю, — ёжик был живой. А почему свинка морская?

— Не знаю, — говорит. — Наверное, она в море раньше жила. Я её в корыто сажал, а она воды боится, вырвалась и убежала под стол!

Захотелось мне морскую свинку посмотреть.

— А как, — говорю, — тебя зовут?

— Серёжа. А тебя как?

Подружились мы с ним. Побежал Серёжа за морской свинкой, я в дырку за ним смотрю. Долго его не было. Вышел Серёжа из дома, в руках несёт какую-то рыжую крысу.

— Вот, — говорит, — она, не хотела идти, у неё дети скоро будут: не любит, чтобы её за живот трогали, рычит!

— А где же у неё пятачок?

Серёжа удивился:

— Какой пятачок?

— Как — какой? У всех свиней на носу пятачок есть!

— Нет, когда мы её покупали, у неё пятачка не было.

Стал я Серёжу расспрашивать, чем он кормит свинку.

— Она, — говорит, — любит морковку, но молоко тоже пьёт.

Не успел мне Серёжа всё рассказать, его позвали домой.

На другой день я гулял возле забора и смотрел в дырку: думал, Серёжа выйдет, вынесет свинку. А он так и не вышел. Дождь капал, и, наверное, мама его не пустила. Стал я гулять по саду, смотрю — под деревом что-то рыжее лежит в траве.

Подошёл я поближе, а это Серёжина морская свинка. Обрадовался я, только не пойму, как она к нам в сад попала. Стал я забор осматривать, а там внизу дыра. Свинка, наверное, через эту дырку пролезла. Взял я её в руки, она не кусается, только нюхает пальцы и вздыхает. Промокла вся. Принёс я свинку домой. Искал, искал морковку, так и не нашёл. Кочерыжку от капусты ей дал, она кочерыжку съела и под кроватью на коврике уснула.

Я сижу на полу, смотрю на неё и думаю:

«А что, если Серёжа узнает, у кого свинка живёт? Нет, не узнает: я её на улицу выносить не буду!»

Вышел я на крыльцо, слышу — где-то близко тарахтит машина. Подошёл я к забору, в дырку заглянул, а это у Серёжи во дворе стоит грузовая машина, на неё грузят вещи. Серёжа под крыльцом шарит палкой — наверное, ищет морскую свинку. Серёжина мама в машину подушки положила и говорит:

— Серёжа! Скорей надевай пальто, сейчас поедем!

Серёжа заплакал:

— Нет, не поеду, пока не найду свинку! У неё дети скоро будут, она, наверное, под дом спряталась!

Жалко мне стало Серёжу, позвал я его к забору.

— Серёжа, — говорю, — кого ты ищешь?

Подошёл Серёжа, а сам всё плачет:

— Свинка моя пропала, а тут ещё уезжать надо!

Я ему говорю:

— Свинка твоя у меня, она к нам в сад забежала. Я тебе её сейчас вынесу.

— Ой, — говорит, — как хорошо! А я-то думал: куда она делась?

Принёс я ему свинку и подсунул под забор.

Серёжу мама зовёт, машина уже гудит.

Схватил Серёжа свинку и говорит мне:

— Знаешь что? Я тебе обязательно, когда она детей родит, маленькую свинку дам. До свиданья!

Сел Серёжа в машину, мама его плащом укрыла, потому что дождь начал капать.

Свинку Серёжа тоже плащом укрыл. Когда машина уезжала, Серёжа мне рукой махал и кричал что-то, я не разобрал — наверное, про свинку.

одил я в лес гулять. В лесу тихо, только слышно иногда, как деревья от мороза трещат.

Ёлки стоят и не шелохнутся, на ветках подушки снега намело.

Я ногой по ёлке ударил — целый сугроб мне свалился на голову. Стал я снег отряхивать, смотрю — идёт девочка. Снег ей по колени. Отдохнёт немножко и опять идёт, а сама вверх на деревья смотрит, ищет что-то.

— Девочка, что ты ищешь? — спрашиваю.

Девочка вздрогнула, на меня посмотрела:

— Ничего, так просто!

И дальше пошла. Сама маленькая, а валенки большие.

Вышел я на тропинку, с тропинки в лес не сворачиваю, а то и так полные валенки набралось снега. Погулял я немножко, ноги замёрзли. Пошёл домой.

На обратном пути смотрю — опять эта девочка впереди меня по тропинке тихо-тихо идёт и плачет. Я её догнал.

— Отчего, — говорю, — ты плачешь? Может, я помогу.

Посмотрела она на меня, вытерла слёзы и говорит:

— Мама комнату проветривала, а Борька, скворец, в форточку вылетел и улетел в лес. Теперь он ночью замёрзнет!

— Чего ж ты раньше молчала?

— Боялась, — говорит, — что ты Борьку поймаешь и возьмёшь себе.

Стали мы вместе с девочкой Борьку искать. Спешить надо: темнеть уже стало, а ночью Борьку сова съест. Девочка в одну сторону пошла, а я в другую. Каждое дерево осматриваю, нигде нет Борьки. Хотел я уже обратно идти, вдруг слышу девочка кричит: «Нашла, нашла!» Подбегаю я к ней — стоит она около ёлки и наверх показывает:

— Вот он! Замёрз, бедный.

А на ветке сидит скворец, перья распушил и одним глазом смотрит на девочку.

Девочка его зовёт:

— Боря, иди ко мне, хороший!

А Боря только к ёлке прижался и идти не хочет. Тогда я на ёлку полез, чтоб его поймать.

Только до скворца долез, хотел схватить, а скворец к девочке на плечо перелетел. Она обрадовалась, спрятала его под пальто.

— А то, — говорит, — пока донесу до дому — замёрзнет.

Пошли мы домой. Темно уже стало, огоньки в домах зажглись, ещё немного осталось дойти. Я спрашиваю у девочки:

— А давно у тебя скворец живёт?

— Давно.

А сама быстро идёт, боится, что скворец под пальто замёрзнет. Я за девочкой иду, стараюсь не отставать.

Пришли мы к её дому, девочка попрощалась со мной.

— До свиданья, — только мне сказала.

Я на неё долго смотрел, пока она валенки на крыльце чистила от снега, всё ждал, что девочка мне скажет ещё что-нибудь. А девочка ушла и дверь за собой закрыла на щеколду.

меня есть сестра Галя, она на год моложе меня, а такая плакса, обязательно я должен ей всё уступать. Мама даст что-нибудь вкусное, Галя своё съест и ещё у меня просит, если не дашь — начинает реветь. Только о себе одной думала, но я её от этого отучил.

Пошёл я однажды за водой. Мама на работе, нужно было самому воды натаскать. Зачерпнул полведра; вокруг колодца скользко, вся земля обледенела, еле до дому ведро дотащил, поставил его на лавку, смотрю, а в нём жук-плавунец плавает, большой такой, с мохнатыми ножками. Вынес я ведро во двор, воду вылил в сугроб, а жука поймал и посадил в банку с водой. Жук в банке вертится, никак привыкнуть не может.

Пошёл я снова за водой, ничего на этот раз не попалось. Разделся и хотел посмотреть жука, а банки на окне нет.

Спрашиваю у Гали:

— Галя, это ты жука взяла?

— Да, — говорит, — я, пусть он в моей комнате стоит.

— Почему же, — говорю, — в твоей, пускай жук общий будет!

Беру из её комнаты банку и в кухне на окно ставлю: мне ведь тоже хочется на жука смотреть.

Галя заплакала и говорит:

— Я всё маме скажу, как ты у меня жука отнял!

Подбежала к окну, схватила банку, даже воду на пол расплескала и опять к себе поставила в комнату, Я разозлился.

— Нет, — говорю, — жук мой, я его поймал, — взял и обратно банку поставил на окно.

Она как заревёт, одеваться стала.

— Я, — говорит, — в степь пойду и замёрзну там из-за тебя.

«Ну, — думаю, — и пускай!» Она всегда так: если не дашь чего, так сразу пугать начинает, что замёрзнет в степи.

Хлопнула она дверью и ушла. Смотрю я из окна, что она делать будет, а она идёт прямо в степь, только тихо-тихо, ждёт, когда я за ней побегу.

«Нет, — думаю, — не дождёшься, хватит, побегал за тобой!»

Идёт она, снег ей по колени, сама руками за лицо держится: ревёт, значит. Всё дальше и дальше от дома уходит в степь.

«А что, — думаю, — и взаправду замёрзнет?»

Жалко мне её стало.

«Может, пойти за ней, вернуть? И жука мне не нужно, пускай себе насовсем берёт. Только опять будет всегда устраивать рёв. Нет, лучше подожду, будь что будет!»

Далеко ушла, совсем маленькая точка только видна. Хотел я уже одеваться, за ней идти — смотрю, точка всё больше становится: обратно, значит, идёт. К дому подошла, руки в карманах держит, смотрит себе под ноги. Боится глаза поднять: знает, что я на неё смотрю из окна.

Пришла домой, разделась молча и ушла к себе в комнату. Долго там сидела, а потом подошла к окну и говорит:

— Какой хороший жук, его покормить надо!

Стали мы за жуком вместе ухаживать.

Когда мама с работы пришла, Галя ей ничего не рассказала и я тоже.

язала мне мама варежки, тёплые, из овечьей шерсти. Одна варежка уже готова была, а вторую мама до половины только связала, на остальное не хватило шерсти. На улице холодно, снегом замело весь двор, гулять меня без варежек не пускают — боятся, что отморожу руки. Сижу я у окна, смотрю, как синицы на берёзе прыгают, ссорятся: наверное, жучка не поделили.

Мама сказала:

— Подожди до завтра — утром к тёте Даше пойду, попрошу шерсти.

Хорошо ей говорить «до завтра», когда я сегодня гулять хочу! Вон со двора к нам дядя Федя, сторож, идёт без варежек. А меня не пускают.

Вошёл дядя Федя, снег веником отряхнул и говорит:

— Мария Ивановна, там дрова на верблюдах привезли. Будете брать? Хорошие дрова, берёзовые.

Мама оделась и пошла с дядей Федей дрова смотреть, а я из окошка выглядываю, хочу верблюдов увидать, когда они выезжать будут.

С одной подводы дрова выгрузили, верблюда вывели и привязали у забора. Большой такой, лохматый. Горбы высокие, как кочки на болоте, и на бок свешиваются. На самой верхушке шерсти много. Вся морда верблюда покрыта инеем, и губами он что-то всё время жуёт — наверное, хочет плюнуть.

Смотрю я на него, а сам думаю: «Вот у мамы шерсти на варежки не хватает — хорошо бы верблюда остричь, только немножко, чтобы он не замёрз».

Достал я потихоньку ножницы и стал передний горб обстригать, не весь, а самую макушку, где шерсти больше. Настриг целый карман, начал со второго горба стричь, чтобы горбы были ровные, а верблюд ко мне повернулся, шею вытянул и нюхает валенок. Испугался я сильно — думал, ногу укусит, а он только полизал валенок и опять жуёт.

Подровнял я второй горб, спустился на землю и в дом скорей побежал. Отрезал кусок хлеба, посолил и отнёс верблюду — это за то, что он мне дал шерсти. Верблюд сначала соль слизал, а потом съел хлеб.

В это время мама пришла, дрова выгрузили, второго верблюда вывели, моего отвязали, и все уехали.

Мама меня дома бранить стала:

— Что же ты делаешь? Ты же простынешь без шапки!

А я правда шапку забыл надеть. Вынул я из кармана шерсть и маме показал — целая куча, совсем как овечья, только рыжая. Мама удивилась, когда я ей рассказал, что это мне дал верблюд.

Из этой шерсти мама напряла ниток. Целый клубок получился, варежку довязать хватило и ещё осталось. Теперь я хожу гулять в новых варежках. Левая — обыкновенная, а правая — верблюжья. Она до половины рыжая, и когда я смотрю на неё, то вспоминаю верблюда.

огда я был совсем маленький, пошли мы с мамой в зоопарк. Мама мне купила булку.

— Будешь, — говорит, — кормить зверей.

Я кусочки от булки отщипывал и давал всем зверям.

Верблюд свой кусочек съел, вздохнул и мою ладонь полизал — видно, не наелся, — но я ему больше не дал: другим зверям тогда не хватит.

Медведю кинул кусочек, а он лежит в углу и булки не замечает. Я ему кричу:

— Мишка, ешь!

А он на другой бок перевернулся, как будто не слышит.

Всю булку отдал зверям, осталась одна горбушка. Мама говорит:

— Пойдём домой, звери уже устали, хотят спать.

Пошли мы к выходу.

— Мама, — говорю, — ещё горбушка осталась, нужно дать её пеликанам.

А пеликаны живут на озере.

Мама говорит:

— Ну, беги скорее, я тебя здесь подожду. Прибежал я к пеликанам, а они уже спят. Столпились на берегу и спрятали голову под крыло.

Только один пеликан не спит, стоит около дерева и перед сном умывается: чистит пёрышки. Клюв большой, а глазки маленькие и хитрые.

Просунул я ему горбушку через решётку.

— Скорей, — кричу, — ешь, а то меня мама ждёт!

Перестал пеликан умываться, посмотрел на горбушку, медленно ко мне подошёл и как клюнет!

Не успел я руку отдёрнуть, он её вместе с горбушкой схватил.

Я закричал, а он руку выпустил, клюв вверх поднял и проглотил горбушку.

Посмотрел я на руку, а на ней царапина. Это пеликан её оцарапал — хотел вместе с горбушкой руку проглотить.

— Чего ты стоишь там, иди скорей! — зовёт меня мама.

А пеликан спрятался за дерево.

Мама меня спрашивает:

— Булку пеликану отдал?

— Отдал, — говорю.

— А что ты в кармане держишь?

— Ничего, просто так.

А это я оцарапанную руку в карман спрятал, чтобы мама не увидела.

Пришли мы домой. Мама так и не заметила, что меня пеликан укусил, а я маме про это не рассказываю — боюсь, а вдруг она пеликана бранить будет, чтоб зря не клевался.

детстве мне подарили кедровую шишку.

Я любил брать её в руки и рассматривать и всё удивлялся, какая она большая и тяжёлая — настоящий сундучок с орехами.

Через много лет попал я в Саяны и сразу отыскал кедр. Растёт он высоко в горах, ветры его набок клонят, стараются к земле пригнуть, скрючить.

А кедр вцепился корнями в землю и тянется всё выше и выше, весь косматый от зелёных веток. На концах веток кедровые шишки висят: где три, а где сразу и пять. Орешки ещё не поспели, но много вокруг зверьков и птиц живёт. Кедр их всех кормит, вот они и ждут, когда поспеют орешки. Белка свалит шишку на землю, вынет орешки, да не все — один, да останется. Этот орешек утащит к себе в норку мышь. Она по деревьям лазить не умеет, а орешков ей тоже хочется.

Синицы весь день прыгают на кедре. Издалека послушаешь — как будто весь кедр щебечет.

Осенью ещё больше зверьков и птиц на кедре живёт: кедровки, бурундуки сидят на ветках. Зимой голодно, вот они про запас и прячут орешки под камни и в землю зарывают.

И, когда начнут падать с неба первые снежинки на кедре совсем не останется шишек.

А кедру не жалко. Стоит он живой и тянется зелёными ветками всё выше и выше к солнцу.

есные звери и птицы очень любят кедровые орешки и запасают их на зиму.

Особенно старается бурундук. Это зверёк вроде белки, только поменьше, и на спине у него пять чёрных полосочек. Я когда в первый раз увидел его, то не разобрал сперва, кто же это сидит на кедровой шишке — такой матрасик полосатый! Шишка от ветра качается, а бурундук не боится, знай только орешки шелушит.

Карманов у него нет, так он за щёки орешки набил, собирается тащить их в норку. Увидел меня, заругался, забормотал что-то — иди своей дорогой, не мешай: зима длинная, сейчас не запасёшь — голодным насидишься!

Я не ухожу, думаю: «Дождусь, когда орешки потащит, и узнаю, где он живёт». А бурундук не хочет показывать свой дом, сидит на ветке, лапки сложил на животе и ждёт, когда я уйду.

Отошёл я — бурундук спустился на землю и исчез, я даже не заметил, куда он юркнул.

Это медведь научил бурундука осторожным быть: придёт, разроет бурундучыо нору и все орешки съест. Вот бурундук никому своей норки и не показывает.

есной в горах лежит снег и цветут эдельвейсы, и голубое перо сойки мелькает в зелёных кедрах. И солнце здесь светит ярче, чем внизу, в долине.

Чёрный ворон молча облетает горы. Далеко слышен шум его крыльев, даже горный ручей не может их заглушить. Медленно летит ворон от одной вершины к другой: «Нет ли где больного зайчонка? Или, может, маленький куропчонок отстал от матери?»

Притаился в траве зайчонок, куропчонок ещё крепче прижался к земле.

Все боятся ворона, даже олень вздрагивает от его карканья и тревожно озирается вокруг.

Ворон возвращается ни с чем: он очень стар. Он сидит на скале и греет больное крыло. Ворон отморозил его лет сто, а может, и двести назад. Кругом весна, и он совсем один.

не очень хотелось увидеть оленя: рассмотреть, как он ест траву, как стоит неподвижно и прислушивается к лесной тишине.

Однажды я подошёл к оленихе с оленёнком, но они почуяли меня и убежали в красные осенние травы.

Я узнал это по следам. Вот-вот они были: следы в болоте на моих глазах наполнялись водой.

Слышал, как трубят олени по ночам. Где-нибудь далеко протрубит олень, а по реке доносит эхом, и кажется, совсем рядом.

Наконец в горах я набрёл на оленью тропу. Олени протоптали её к одинокому кедру. Земля у кедра была солёная, и олени приходили ночью лизать соль.

Я спрятался за камнем и стал ждать. Ночью светила луна и был мороз. Я задремал.

Проснулся я от тихого звона.

Как будто звенели стеклянные колокольчики.

По тропе мимо меня шёл олень.

Я так и не рассмотрел оленя, только слышал, как с каждым шагом звенела земля у него под копытами.

За ночь от мороза выросли тонкие ледяные стебельки. Они росли прямо из земли. Олень разбивал их копытами, и они звенели, как стеклянные колокольчики.

Когда взошло солнце, ледяные стебельки растаяли.

огда я вышел из избушки, я зарядил ружьё мелкой дробью. Думал, рябчика встречу — подстрелю на обед. Тихо иду, стараюсь, чтоб снег под валенками не скрипел. Вокруг ёлки спят, мохнатым инеем покрыты, как бородой.

Вышел я на полянку, смотрю — впереди под ёлкой что-то чёрненькое.

Поближе подошёл, а это коричневая бабочка сидит на снегу. Я глазам своим не поверил: вокруг сугробы намело, мороз трещит, и вдруг — бабочка!

Повесил я ружьё на плечо, снял шапку и стал ещё ближе подходить — хотел её накрыть шапкой. И тут снег у меня под ногами взорвался — порх-порх! — и три рябчика вылетели.

Пока я снимал ружьё, они скрылись в ёлках. Остались от рябчиков только ямки на снегу.

Походил я по лесу, поискал, да разве теперь их найдёшь! Притаились теперь на ёлках, сидят и надо мной смеются.

Как это я рябчиный хохолок за бабочку принял? Это же рябчик высунул голову из-под снега, чтобы за мной подглядывать.

В другой раз не буду зимой бабочек ловить.

ришёл ко мне знакомый охотник.

— Пойдём, — говорит, — я тебе хатку покажу. В ней бобриная семья жила, а сейчас хатка пустая.

Мне про бобров и раньше рассказывали. Захотел я эту хатку разглядеть получше.

Взял охотник своё ружьё и пошёл. Я за ним.

Долго шли по болоту, потом сквозь кусты продирались.

Наконец пришли мы к речке.

На берегу стоит хатка, как стог сена, только из сучьев, высокая — выше человеческого роста.

— Хочешь, — спрашивает охотник, — залезть в хатку?

— А как же, — говорю, — в неё влезешь, если вход под водой?

Стали мы сверху её разваливать — она не поддаётся: вся обмазана глиной.

Еле-еле сделали дыру. Залез я в хатку, сижу согнувшись, потолок низкий, отовсюду торчат сучки и темно. Руками что-то нащупал, оказывается — древесные стружки. Бобры из стружек устроили себе подстилку. Я, видно, в спальню попал.

Полез ниже — там лежат веточки.

Бобры с них кору обглодали, и веточки все белые. Это у них такая столовая, а сбоку, пониже, ещё этаж, и вниз идёт нора. В норе вода плещется. На этом этаже пол земляной и гладкий. Здесь у бобров сени. Влезет бобр в хатку, вода с него в три ручья стекает. Бобр в сенях всю шерсть насухо выжмет, причешет лапкой, тогда только идёт в столовую.

Тут охотник позвал меня.

Вылез я наружу, отряхнулся от земли.

— Ну, — говорю, — и хата! Сам бы остался жить, только печки не хватает!

есной снег быстро растаял, вода поднялась и затопила бобровую хатку.

Бобры перетащили бобрят на сухие листья, но вода подобралась ещё выше и пришлось бобрятам расплываться в разные стороны.

Самый маленький бобрёнок выбился из сил и стал тонуть. Я заметил его и вытащил из воды. Думал, водяная крыса, а потом вижу — хвост лопаточкой, и догадался, что это бобрёнок.

Дома он долго чистился и сушился, потом нашёл веник за печкой, уселся на задние лапки, передними взял прутик от веника и стал его грызть.

После еды бобрёнок собрал все палочки и листики, подгрёб их под себя и уснул.

Послушал я, как бобрёнок во сне сопит.

«Вот, — думаю, — какой спокойный зверёк — можно его одного оставить, ничего не случится!»

Запер бобрёнка в избе и пошёл в лес.

Всю ночь я бродил по лесу с ружьём, а утром вернулся домой, открыл дверь и…

Что же это такое? Как будто я в столярную мастерскую попал!

По всему полу белые стружки валяются, а у стола ножка тонкая-тонкая: бобрёнок её со всех сторон подгрыз. А сам спрятался за печку.

За ночь вода спала. Посадил я бобрёнка в мешок и поскорее отнёс к реке.

С тех пор как встречу в лесу поваленное бобрами дерево, так сразу вспоминаю бобрёнка, который подгрыз мой стол.

имой, когда воду сковало морозом, нашёл я на лесной речке бобровую хатку. Снегом её всю замело. Стоит она, как большой сугроб. На самой верхушке снег подтаял и из отдушники жилым тянет. Вокруг много волчьих следов.

Видно, приходили волки и принюхивались, да так ни с чем и ушли. А хатку поцарапали когтями, хотели поймать бобров. Да разве до бобров доберёшься: хатка обмазана грязью, а грязь на морозе окаменела.

Весной бродил я с ружьём и решил посмотреть бобров. Когда добрался до хатки, солнце уже низко было. Около хатки речка перегорожена разными палками и сучьями — настоящая плотина. И воды набралось целое озеро.

Подошёл я тихонько поближе, чтобы увидеть бобров, когда они выплывут на вечернюю зорьку, да не тут-то было — выскочила из хвороста маленькая птичка-крапивник, задрала кверху свой хвостик и ну стрекотать: «тик-тик-тик-тик!»

Я с другой стороны подошёл — крапивник и туда перескочил, опять стрекочет, тревожит бобров.

Поближе подойдёшь — он юркнёт в сучья и внутри где-то кричит, надрывается.

Услыхали его крик бобры и под водой уплыли.

Так я бобров и не увидел.

И всё из-за крапивника. Он себе гнездо на бобровой хате свил и живёт вместе с бобрами как сторож: как заметит врага, так начинает кричать, пугать бобров.

ашёл я лесной шатёр — старые ели сучья сплели, а внизу мягкая подстилка из жёлтых иголок. Темно в нём и душно, пахнет смолой.

Белка здесь когда-то обедала. Оставила она после себя целый ворох ощипанных шишек.

Стал я ворошить шишки. Смотрю, лежит комочек рыжей шерсти. Наверное, белку съела куница и только кончик беличьего хвоста валяется.

Серебристый паучок обвил его паутиной, устроил себе из беличьей шерсти закуток. Паучка я потрогал пальцем. Он испугался, быстро-быстро вскарабкался наверх и закачался на паутинке.

Поднял я беличий хвостик и засунул в пустую гильзу. Он весь туда уместился.

Дома, когда разбирал патроны, хвостик вынул и положил себе на стол.

Беспокойный этот хвостик оказался: как посмотрю на него, тянет меня опять бродить, искать лесные шатры!

а дворе шёл снег, было холодно. Но я знал, что в Казахстане сейчас весна. И так мне захотелось увидеть, что делается там весной, что пошёл я на вокзал, купил билет и поехал.

Сначала поезд мчался среди лесов, и вечером закат был багровым от мороза. На Волге мокрый ветер качал деревья, грачи уже прилетели и ходили по полям.

В Казахстане снег лежал в ямках около телеграфных столбов.

Весенний верблюд нюхал рельсы. А на одной станции продавали кисель, и дикие осы садились на руки, и в степи родился голубой верблюжонок, слабенький и слепой.

Я спросил казаха, когда у верблюжонка откроются глаза.

Он сказал, как глаза откроются, его в сарае запрут. Я удивился.

— Он, наверное, погулять захочет?

— Нельзя ему погулять, — вздохнул казах и рассказал, что у верблюжонка кожа на пяточках ещё нежная, а в степи скорпионы под камнями притаились, и змеи, и ядовитый паук кара-курт. И все они только и ждут, чтоб верблюжонок в степь убежал.

Поезд поехал дальше. Я стоял у окна. Думал, змею увижу или скорпиона. Но так и не увидел.

Только на повороте увидел я, как мчится паровоз, а впереди, около рельса, стоят жёлтые столбики. Вот-вот налетит паровоз на столбик… И вдруг столбик катится в степь. Это суслик. Он свою храбрость показывает.

Огромное железное чудовище несётся на суслика, а он стоит, лапки прижал к груди и не шевелится. Колёса гремят всё ближе: тук-тук! Тук-тук! А сердце у суслика от страха: тук-тук-тук-тук-тук-тук! Наконец не выдерживает суслик и с визгом назад, в норку. Там его ждёт невеста.

А степь красным ковром покрыта. Тюльпаны захлестнули всё. Ветерок их покачивает, они волнами переливаются, то розоватые, то совсем, как огонь, а вон жёлтая полоса пробилась… Жаворонок чёрный на камушке сидит, вот он взвился и поднимается всё вверх, всё вверх и весь дрожит, трепыхается от песен.

А солнце так и жжётся, так и палит.

имой в Казахстане видел я верблюжий караван. Верблюды глаза от снега закрыли и шли навстречу метели. На первом верблюде — вожаке, — сидел мальчик. Он держался за горб и тоже глаза зажмурил.

А вожак шёл с открытыми глазами.

Вся шерсть у верблюдов заиндевела, на морде сосульки выросли, и ресницы покрылись белым инеем.

На последнем верблюде нагружена была войлочная юрта. Ветер раздувал войлок, как парус, и верблюд наклонялся на одну сторону. Видно, издалека шёл караван и тяжело было верблюду и он тихо стонал.

Караван скрылся в степи, а я всё удивлялся на верблюдов: какие они большие и покорные, даже маленького мальчика слушаются…

Весной подул южный ветер, снег намок, и верблюды стали задумчивые. Их погоняют, кричат, а они стоят на месте, жуют жвачку и смотрят куда-то далеко, о чём-то мечтают.

Потом снег остался только в оврагах. Бугорки просохли. Степь стала рыжая от прошлогодней травы. Прилетели жаворонки, орлы, кулички. Суслики стояли жёлтыми столбиками у норок и звонко свистели.

Степь проснулась и зазвенела.

И тут верблюды взбесились.

Они убежали в степь, подальше от людей. И там бегали, кувыркались, оставляя на траве клочки зимней шерсти.

Однажды я услышал, как за холмом кто-то топчется; от пыли не видно, кто. Я подошёл поближе, а это верблюды отплясывают. То передними ногами топнут, то задними. То передними, то задними. Передними, задними…

Верблюды танцевали танец весны. Они радовались, что прошла зима, греет солнце и они живы.

жил с рыбаками на самом берегу океана. За нашей избушкой была тайга, и когда не шумел океан, то слышно было, как дятел долбит деревья.

Однажды рыбаки сказали мне:

— Посмотри, как над водой кружат чайки, они ловят рыбу, завтра утром мы тоже начнём лов!

Утром я проснулся, когда солнце ещё не выплыло из океана, было тихо, волны зелёными упругими рядами набегали на песок и откатывались назад в океан. У самой воды по песку ходила чайка и громко ахала: «ах, ах, ах!» Быстро перебирая розовыми лапками, чайка ходила взад и вперёд, оставляя на мокром песке крестики своих следов. Вкусную улитку выбросило прибоем на берег, и чайка с аханьем проходила мимо неё. «Ах, ах, ах!» — кричала она и бегала по берегу. А где-то дальше, за сопками, другая чайка отвечала ей: «ах, ах, ах!»

«Что это, — думаю, — они расплакались? Детей своих, что ли, растеряли?»

Я долго смотрел на чайку, а потом вернулся в избушку. Рыбаки снимали сети с шестов и относили подальше от воды, под дно баркасов подложили брёвна и вкатили баркасы на берег. Я удивился:

— В такую погоду только за рыбой идти, а вы к шторму готовитесь!

— Нельзя сегодня в море выходить, — сказали мне рыбаки, — шторм будет!

— На небе ни одного облачка, и ветра нет, откуда вы про шторм узнали?

Рыбаки мне на чайку показывают, а чайка всё по песку ходит и ахает.

— Вон, посмотри: «Чайка бродит по песку, рыбаку сулит тоску!»

К обеду подул ветер, он всё усиливался. Мы сидели в избушке. За стеной ревел океан, иногда волна докатывалась до стены и сотрясала весь домик. Рыбаки громко кричали мне в ухо. Я разобрал только: «…Мы бы сейчас в открытом море были. Спасибо чайке, — как шторм, она нас всегда предупреждает!»

 ёл я по морскому берегу, красивые камешки искал. Вижу — ракушку волны на песок выбросили. Внутри рак-отшельник сидит и на меня поглядывает; глаза у него, как бусинки, шевелятся на тонких ниточках.

Он из раковины себе домик сделал и отшельником живёт в нём, ни с кем не водится. Поднял я раковину и рака пальцем потрогал. Рак клешни убрал и ещё глубже спрятался в домик. А ведь раковина совсем не его домик, её рак нашёл на дне, в ней раньше жила улитка, только умерла, наверное. Рак в улиткиной раковине поселился и вылезать не хочет. Раковина мне понравилась. Только как из неё рака выжить? Взял я раковину и подальше от воды положил на песок, а сам сзади стою и ногой её придерживаю. Рак клешни высунул и хотел поползти к воде, а нога его не пускает. Он изо всех сил тянется, а нога всё равно его не пускает.

«Нет, — думаю, — ты себе в море ещё раковину найдёшь, а я где возьму?»

Вырывался рак, вырывался и вдруг вылез из раковины и по песку зашагал в море. Ножки в панцире, красные, а брюшко белое-белое и мягкое: поэтому он его в раковине прятал, чтоб рыба не отъела. Тут волна нахлынула — отхлынула, только белое брюшко мелькнуло в зелёной воде. А я пустую раковину в карман положил и пошёл домой. Рак, наверное, до сих пор помнит, как я у него отнял раковину.

Интересно, где он себе новый домик нашёл?

гагачьем заповеднике на Белом море очень не любят ворон. Они там разбойничают. Гага улетит от гнезда, ворона только этого и ждёт: подойдёт к гнезду, гагачьи яйца проткнёт клювом и выпьет. Ворон там за это стреляют из ружей, а вороны хитрые: они живут на маленьком острове, а в заповедник прилетают только днём — кормиться. Я на этом островке был. Он весь каменный, на камнях растут зелёные мхи и бородатые ёлки.

Днём остров пустой. Вороны разлетаются в разные стороны. Только бегают по берегу на тонких ножках-палочках кулички-сороки и ищут в морских лужах водяных букашек.

Ещё видел я там маленького тетеревёнка. Он клевал большую жёлтую ягоду-морошку, но никак не мог проткнуть её клювом: так и убежал голодный.

Днём на острове тихо, только кулички пиликают.

Зато вечером стали слетаться вороны.

Они устраивались спать на ёлках, кричали, толкали друг друга и, наверное, хвалились, сколько за день натаскали яиц и птенчиков.

И так их было много, что кулички-сороки от страха перестали пиликать и улетели на другой остров.

А я всё боялся, что вороны найдут тетеревёнка и заклюют его.

бурю волны поднимаются выше корабля. Думаешь, вот-вот волна накроет! Нет, прошла, следующая накатывается.

И так без конца: то опустит корабль в бездну, то поднимет высоко-высоко. Вокруг одни волны и волны.

В такой шторм даже киты держатся в глубине.

И вдруг между волнами что-то белое мелькает, как зайчики, ниточкой друг за другом верхушки волн пробуравливают. Присмотришься получше, а это стайка качурок летит, только белые брюшки видно. Не успеют качурки от волны увернуться, накроет их вода, они с другой стороны вынырнут. Лапками от волны оттолкнутся и дальше с криком летят. И как-то за них радуешься — маленькие они, а бесстрашные.

Стоял я однажды ночью на вахте. Ветер был сильный — брезент с трюма сдуло, и капитан приказал скорее закрепить его, не то унесёт в море. Прожектор зажгли, осветили палубу. Брезент раздувает, а мы его стараемся удержать. На ветру руки мёрзнут, пальцы не слушаются. Наконец закрепили.

Пошёл я на корму выключать прожектор. Смотрю — из темноты птица величиной со скворца вынырнула и ударилась о прожектор. Бегает от меня по палубе, никак не может взлететь. Прожектор я выключил, а птицу принёс в каюту. Это была качурка. Она на свет залетела. Сама серая, на брюшке белое зеркальце, а лапки маленькие и с перепонками, поэтому она может взлететь только с воды.

Качуркино сердечко в моей руке так и бьётся: тук-тук, тук-тук! Даже клюв раскрыла от страха, никак отдышаться не может. Вышел я с ней на палубу, вверх подбросил — она улетела. А куда, сам потом удивлялся, когда на карту посмотрел: корабль наш в открытом океане шёл, за сто километров от берега.

орабль на Владивосток курс держит, ещё неделя — и конец плаванию.

Решил я привезти домой живого осьминога.

Посоветовался с Василием Ивановичем, боцманом, в чём осьминога держать удобней: в бочке или, может быть, в трюме бак какой-нибудь найдётся вместо аквариума.

Василий Иванович удивился моей затее:

— Крокодильчика я один раз привёз домой из Бомбея. Маленький — я его в рукомойнике вёз, чтобы всё время был мокрый. А вот осьминога не слыхал я, чтоб возили. Попробуй, может, довезёшь!

Нашёл я в трюме цинковый ящик с крышкой — в таких ящиках во время войны порох перевозили, — принёс его к себе в каюту, привязал к столу, чтобы во время шторма не опрокинуло, и жду, когда будут ловить рыбу: может, попадётся осьминог.

Долго ждать не пришлось. На другой день спал я после вахты, слышу — тормошит меня кто-то за плечо. Открываю глаза, а это Василий Иванович.

— Вставай скорей, трал вытащили, осьминог попался!

Оделся я быстро и выскочил на палубу. Ветер северный дует, а я холода не замечаю. Улов из трала вывалили: камбалы, морские звёзды, крабы на палубе копошатся.

Кок в корзину рыбу отбирает для камбуза, а я тоже в ракушках копаюсь, ищу осьминога.

Наконец нашёл. Большой, жёлтый. Наверное, дно здесь песчаное, потому что осьминог окраску от грунта меняет, чтобы его не видно было. Глаза у него, как у кошки, зрачки длинные, смотрит на меня в упор. Я его ногой пнул, он глаза закрыл и стал красный. Разозлился, наверное.

Взял я его в руки и понёс в каюту. Тяжёлый он, но без воды слабый совсем, висит, как тряпка, щупальцами мои руки обвил, присосался к тельняшке.

Принёс я его в каюту, в ящик посадил, а сам побежал за морской водой. Взял ведро на камбузе, набрал воды, открыл крышку, хотел в ящик налить воды — а ящик пустой!

Что такое? Сначала даже не поверил, ощупал весь ящик внутри, может, в угол забился? Нет, нигде нет осьминога.

Расстроился я совсем. Не мог же он из каюты уползти!

Стал я осьминога искать в каюте, смотрю — мокрый след, как будто тряпкой по полу провели, ведёт прямо под койку. Заглянул я под койку, а там осьминог лежит. Вытащил я его оттуда и посадил в ящик, закрыл крышкой, а на крышку сверху положил сапоги на всякий случай.

Стал я после этого за осьминогом следить, чтобы не выполз из ящика. Всё равно не уследил. Приподнял он крышку, из ящика вылез и в угол забился, где электрическая грелка стоит, обогревает каюту. Когда я с вахты пришёл, осьминог уже был мёртвый: кожа на нём от тепла высохла. Так и не довёз его до дому.

осле плавания поставили наш корабль в док — от ракушек и травы морской чистить. Столько их на корабельном днище развелось, что кораблю мешают плыть. Целая борода волочится за ним по морю.

Вся команда чистила: кто скребком, кто щётками, а некоторые ракушки приходилось отбивать долотом — так крепко пристали к днищу.

Чистили мы его, чистили, а боцман говорит:

— Как выйдем в море, снова обрастём: в море-то всякие рачки да улитки только и ищут, на ком бы поселиться. Так их много развелось, что дна морского не хватает, на корабельном дне селятся!

И правда, упорные они, никак не хотят расставаться с кораблём.

Наконец всё дно вычистили. Начали красить.

Подходит ко мне боцман и спрашивает:

— Это ты нос чистил?

— Да, — говорю, — я.

— Там, — говорит, — у тебя здоровый морской жёлудь торчит, надо его отбить.

Пошёл я отбивать морской жёлудь.

Это такая ракушка белая с крышечкой, а внутри притаился рачок, ждёт, когда наш корабль выйдет в море, тогда он крышечку откроет и высунется.

«Нет, — думаю, — не дождёшься!»

Взял железный скребок и стал жёлудь скребком сбивать, а он никак не поддаётся. Меня даже зло взяло.

Я ещё сильнее на него нажал, а он внутри чавкает и не поддаётся, только крышечку чуть-чуть приоткрыл — посмотреть, кто это его тревожит.

Уже всё дно закрасили, остался только нос.

«Эх, — думаю, — пускай живёт. Может, это рачок-мореход. С детства не захотел на дне спокойно жить, прицепился к нашему кораблю и скитается по морям!»

Когда нос докрашивали, я кисть взял и вокруг жёлудя краской круг обвёл, а его не тронул.

Боцману я не сказал, что на носу остался жёлудь.

Когда мы в море вышли, я всё про этого рачка думал: сколько ещё ему придётся испытать штормов!

 океане много маленьких островков. Некоторые ещё на карту не занесены — только что родились.

Одни островки под водой исчезают, а другие появляются.

Наш корабль в открытом океане шёл. И вдруг из воды скала торчит, об неё бьются волны.

Это верхушка подводной горы над водой показалась.

Корабль развернулся и у островка стал, покачивается на волнах. Капитан приказал шлюпку на воду спустить. Это, говорит, необитаемый остров, надо его разведать.

Высадились мы на него. Островок как островок, ещё даже мхом не успел зарасти, одни голые скалы.

Я когда-то мечтал на необитаемом острове пожить, только не на таком.

Хотел я уже возвращаться к шлюпке, смотрю — трещина в скале, а из трещины торчит птичья голова и на меня смотрит.

Страшно ей, наверное, одной на островке жить. В сильный шторм волны и до гнезда дохлёстывают.

В это время с корабля гудки стали давать, чтоб все возвращались на корабль.

Попрощался я с кайрой и пошёл к шлюпке.

Когда на корабле капитан про остров спросил, живёт ли кто на нём, я сказал, что живёт.

Капитал удивился.

— Как же, — говорит, — так? Этого острова ещё на карте нет!

— Кайра, — говорю, — не спрашивала, есть он на карте или нет, поселилась — и всё; значит, остров этот уже обитаемый.

аш корабль шёл в Анадырском заливе. Была ночь. Я стоял на корме. Льдины за бортами шуршали, ломались. Дул сильный ветер со снегом, но море было спокойно — тяжёлые льды не давали ему разбушеваться. Корабль пробирался между льдинами малым ходом. Скоро начнутся ледяные поля. Капитан вёл корабль осторожно, чтобы в льды не врезаться.

Вдруг я слышу, что-то как плеснёт у самого борта, даже корабль на волне качнуло.

Смотрю — какое-то чудовище за бортом. То отплывёт, то приблизится и тяжко-тяжко вздыхает. Исчезло, появилось впереди корабля, вынырнуло у самой кормы, вода от его всплесков зелёным светом горит.

Кит! А какой — никак не разберу.

Всю ночь за кораблём плыл и вздыхал.

А на рассвете разглядел я его: голова тупая, как кувалда, длинная — ни у одного зверя такой нет, — глазки крошечные, а ноздря всего одна. Из воды её высунет, фонтан пара выпустит, вздохнёт тяжело и опять уйдет под воду.

Это молодой кашалот.

Тут проснулся капитан, вышел на палубу.

Я спросил у него:

— Что это он плывёт за нами?

— Да, верно, принял наше судно за кита. Молодой ещё, молоко на губах не обсохло. И, видно, отстал от матери, от своего стада. Все кашалоты, как только начинаются осенние штормы, уходят к экватору.

Пока капитан рассказывал, кашалот отстал от корабля и поплыл на юг. Фонтан его между льдами ещё долго был виден, потом исчез.

— Экватор пошёл искать, — сказал капитан.

Тут даже и я вздохнул: найдёт ли это маленькое чудовище свою маму?

 самом углу Тихого океана, около Камчатки, есть Командорские острова. Я увидел их зимой.

Острова торчали огромными белоснежными сугробами в зелёном, зимнем океане.

Снег на верхушках сугробов курился от ветра.

Подойти кораблю к островам нельзя: высокие волны разбивались об отвесный берег. Дул ветер, на палубе выла вьюга.

Корабль наш был научный: мы изучали зверей, птиц, рыб, но сколько ни вглядывались в океан, ни один кит не проплыл мимо, ни одна птица не пролетела к берегу и на снегу не видно было ничего живого.

Тогда решили узнать, что делается в глубине. Стали опускать в океан большой сачок с крышкой.

Опускали сачок долго. Солнце уже закатилось, и сугробы стали розовыми.

Когда сачок подняли, было уже темно. Ветер раскачивал его над палубой, и сачок мерцал в темноте синими, млечными огоньками.

Весь улов свалили в литровую банку и унесли в каюту. Попались тонкие, нежные рачки и совсем прозрачные рыбки.

Я вытащил всех рыбок из банки, и на самом дне лежала маленькая, величиной с мизинец, рыбка. Вдоль всего тела тремя рядами, как пуговицы, горели живые синие огоньки.

Это была рыбка-лампочка. Глубоко под водой, в кромешной тьме плавает она живым фонариком и освещает себе и другим рыбам путь.

Прошло три дня.

Я зашёл в каюту. Маленький лампанидус давно умер, а огоньки всё горели синим, нездешним светом.

есной тёплые туманы стали подтачивать льдины.

А когда совсем потеплело, с береговым ветром прилетела на палубу бабочка.

Я поймал её, принёс в каюту и стал вспоминать, как весной в лесу зяблики поют и на полянах бегают ёжики.

«Хорошо бы, — думаю, — ёжика поймать! Только где его в северном море поймаешь?»

И завёл я вместо ёжика маленького осьминожка: он с рыбой в сетях запутался.

Посадил я осьминожка в банку от варенья, а банку поставил на стол.

Так и жил у меня в банке осьминожек. Я что-нибудь делаю, а он за камушком притаится и за мной подглядывает. Камушек серый, и осьминожек серый. Солнце его осветит — жёлтым станет, это он так маскируется.

Однажды я читал книгу. Сначала тихо сидел, а потом стал быстро перелистывать страницы.

Осьминожек вдруг стал красным, потом жёлтым, потом зелёным. Он испугался, когда страницы замелькали.

А ёжик разве так умеет? Он только колется и фыркает.

Постелил я как-то под банку зелёный платок — и осьминожек стал зелёным.

А один раз я банку с осьминожком на шахматную доску поставил, и осьминожек не знал, каким быть — белым или чёрным? А потом разозлился и покраснел.

Но я его больше не злил. И, когда наступило настоящее лето, я выпустил осьминожка на подводную полянку, где помельче и вода потеплее: ведь он ещё совсем маленький!

ечером мы во Владивостоке грузились. Срочный рейс был, и капитан приказал пассажиров на корабль не брать.

Даже матроса у трапа поставил, чтобы он не пускал никого.

Да всё равно не уследили. Безбилетный пассажир на корабле оказался.

Вышел я утром на палубу. Корабль в открытом море идёт, земли не видно. Погода тихая, солнышко светит. Смотрю — по палубе прыгает воробей, поклёвывает что-то между досками. Увидел меня воробей, зачирикал и на мачту перелетел, сверху на меня поглядывает. Перья у него на груди ветер раздувает, а хвоста нет. Наверное, потерял в драке.

А корабль в Петропавловск-на-Камчатке идёт.

Гнать воробья нельзя уже — не долетит он до суши, в волнах погибнет!

«Что ж, — думаю, — с ним делать? Раз уж на корабль пробрался, пускай остаётся».

Так и поплыл с нами воробей. Днём по палубе прыгал, а на ночь прятался под брезент в шлюпку, чтобы ветром не сдуло в море.

Я уже и забыл про воробья. На четвёртый день пришёл корабль в Петропавловск и под разгрузку стал у причала. Команду списали на берег. Я тоже в город пошёл купить папирос.

А когда обратно в порт возвращался, смотрю — на улице рыбаки стоят и что-то разглядывают на дереве. Подошёл ближе, а это наш бесхвостый воробей по веткам прыгает.

Спрашиваю я у рыбаков, чему они удивляются. А они мне и говорят:

— Ворон у нас на Камчатке много, а воробьёв совсем нет, вот и удивляемся, как он сюда попал.

— Этот воробей, — говорю, — на нашем корабле из Владивостока приплыл; наверное, хочет здесь поселиться.

Засмеялись рыбаки:

— Ну что ж, пускай живёт! Места всем хватит.

Пришёл я на корабль и рассказал, что воробей остался в Петропавловске.

Некоторые в город побежали смотреть камчатского воробья, только не нашли его. Наверное, в сопки улетел, знакомиться с воронами.

Выгрузили мы груз и обратный курс на Владивосток взяли.

А когда к Владивостоку подходили, подул сильный ветер и сорвал со шлюпки брезент. Стал я брезент закреплять, смотрю, а в шлюпке на дне бесхвостый воробей сидит! Меня увидел — «чрр!» закричал и выпорхнул из шлюпки. Видит, земля близко, и без оглядки полетел во Владивосток.

Не понравилась ему Камчатка. А может быть, вороны его оттуда прогнали?

уда ни глянешь, вокруг льды. Белые, зеленоватые, блестящие на солнце. Я стал вглядываться в узкую полоску воды, которую разрезал во льдах наш корабль.

И вдруг я увидел два чёрных глаза. Они смотрели на меня прямо с льдины, медленно проплывавшей мимо.

— Стой! Стой! Кто-то за бортом, — закричал я.

Корабль замедлил ход и остановился. Пришлось спустить шлюпку и вернуться к льдине.

Льдина была покрыта искрящимся снегом. И на снегу, как на одеяле, лежал белёк — детёныш тюленя.

Тюлени оставляют своих малышей на льду, и только утром приплывает к бельку мать, покормит молоком и опять уплывёт, а он весь день лежит на льдине, весь белый, мягкий, как плюшевый. И, если бы не большие чёрные глаза, я бы его не заметил. Положили белька на палубу и поплыли дальше.

Я принёс ему бутылочку молока, но белёк пить не стал, а пополз к борту. Я оттащил его обратно, и вдруг из его глаз покатилась сначала одна слеза, потом вторая, и так и посыпались градом. Белёк молча плакал.

Матросы зашумели и сказали, что надо скорее отпустить его на ту льдину.

Пошли к капитану.

Капитан поворчал-поворчал, но всё же развернул корабль. Льды ещё не сомкнулись, и по водяной дорожке мы пришли на старое место. Там белька снова положили на снежное одеяло, только на другую льдину. Он почти перестал плакать. Наш корабль поплыл дальше.

отлив море ушло, и на берегу осталось много лужиц, маленьких и больших.

Сел я около большой лужи и стал караулить, потому что некоторые рыбки не успевают в море уплыть, притаятся на дне и ждут прилива.

В луже было темно и ничего не видно, только по камням карабкались водяные паучки.

Я уже хотел уходить, и тут воду прорезал солнечный луч. И затолклись, заплясали в этом луче не то мошки, не то пылинки. Это была стайка рыбок совсем маленьких — мальков. Я разглядел у них головку и хвост. Мальки ловили водяных блох, а у некоторых и рта ещё не было, они просто так плавали. Для них эта лужа — целое море.

Сорвал я прутик и хотел прогнать мальков, и вдруг — я даже не заметил, откуда — выскочила рыбёшка, сама с мизинец, на спине и боках у неё острые колючки торчат, и ну трепать мой прутик. То с одной стороны заплывёт, колючкой его уколет, то куснёт ртом, а у самой от злости глаза горят синими огоньками. Растрепала весь прутик, стал он, как кисточка для клея, а сама спряталась под камень и оттуда смотрит, помахивает плавничками, — попробуй мальков тронь! Мальков ловить я не стал, а то колюшка всю руку исколет, она и большой трески не боится: бросается в драку.

И совсем она не колюшка, а храбрюшка.

а берегу Белого моря стоит маленькая рыбачья избушка. От солёного ветра и жаркого солнца избушка стала жёлтая, как капелька сосновой смолы.

В избушке живут рыбак и его дочь Марина. Маринин отец работает наблюдателем в заповеднике. Он наблюдает, когда прилетают птицы, охраняет гнёзда, а в море следит за стаями рыб. Марине шесть лет, поэтому отец не берёт её с собой в море.

За избушкой начинается лес.

Когда чёрные тучи быстро бегут по небу, а море бывает злое и волны дохлёстывают до крыльца, Марине страшно и она уходит в лес.

Морской ветер звенит в ветвях сосен. На лесных полянках тихо. Только колокольчики покачиваются на тонких стебельках.

Отсюда сквозь сосны видно серое небо и море. Далеко-далеко на волнах прыгает чёрная точка. Над ней кружатся чайки. Это рыбачья лодка.

Лодка подходит всё ближе. Маринин отец в высоких резиновых сапогах прыгает в воду и толкает лодку на песок. Марина подкладывает под лодку круглые брёвнышки, помогает отцу втащить лодку на берег, подальше от злого моря.

Утром море успокоилось. Светило солнце. Было слышно, как далеко в лесу кукует кукушка.

Марина помогала отцу распутывать сети. Морскую траву она выбрасывала на камни, а улиток, которые притаились в своих домиках-ракушках, обратно в море.

Иногда попадались рогатые икринки морских скатов. Сверху икринки были сухие, но внутри них сидели маленькие скаты. Марина осторожно опускала икринки в море. Они покачивались на волнах, как кораблики.

Волна захлёстывала их, и икринки медленно опускались на дно.

— Папа, — спросила Марина, — почему икринки скатов с рожками?

— Потому, что они цепляются рожками за морские травы.

— А у рыб икринки, как у птиц яички?

— Да, — сказал отец.

— А почему же они без скорлупок?

— Им не нужны скорлупки, ведь они плавают в воде и не разбиваются.

— А у рыб бывают гнёздышки? — спросила Марина.

— Конечно, бывают, — сказал отец. — У кого мало икры, у того и гнёздышко, чтобы икру охранять.

В отлив море уходило, и среди камней оставалось много лужиц.

Рыбки и рачки, которые не успели уплыть в море, сидели в лужицах и ждали прилива.

Марина знала, что все рыбки уплывают в море, только в одной луже жила странная, толстая рыба. Она приклеила свои икринки к камню и целый день сидела в луже и охраняла их.

Рыбу эту звали пинагор.

Чтобы икринки не высохли на солнце, пинагор набирал своими толстыми губами воду и поливал их.

Марина подошла к луже. Пинагор от злости надулся и покраснел. Какой злюка! Но Марина не обиделась — ведь пинагор защищает своё гнездо!

Марина каждый день приходила к луже. И пинагор совсем перестал злиться: он знал, что Марина не тронет его.

Наконец из икринок выклюнулись крошечные, как комарики, мальки. Пинагор загнал их в ямку на дне лужи, а сам сидел рядом и махал плавничками, чтобы вода в ямке была всегда свежая.

Однажды Марина вышла из избушки и увидела, что в пинагоровой луже ходит большая ворона. Ворона опускала клюв в воду и ловила маленьких пинагорчиков.

Пинагор бросался на ворону. Он щипал её толстыми губами, а ворона больно клевала его большим клювом.

Марина громко закричала. Ворона испугалась и улетела в лес.

С тех пор Марина охраняла мальков.

Пинагорчики стали уже большие, и однажды лужа опустела: в прилив пинагор увёл своих детей в море.

4

Отец собирался ловить рыбу. Он чинил сети, замазывал дырки в лодке смолой. Марина помогала ему, и отец взял её с собой в море. Марина сидела на сетях и смотрела вниз, в воду.

На дне росли длинные зелёные травы. На подводных полянках лежали красные морские звёзды. Они тихонько шевелили щупальцами. Далеко от берега вода зелёная. В зелёной воде плавают прозрачные, как льдинки, медузы. Марина поймала рукой медузу. Медуза разломилась на кусочки и выскользнула из пальцев. Лодка подплыла к синему стеклянному шару. Он качался на волнах. К шару привязана была верёвкой сеть. Отец втащил шар в лодку. Медленно из зелёной глубины он стал тянуть сеть.

Рыбы запутались жабрами и плавничками в крепких нитках. Больших рыб отец бросал на дно лодки, а маленьких Марина выпускала обратно в море — пускай подрастут!

Глубоко под лодкой Марина увидела тёмное пятно. Отец подтягивал сеть, и тёмное пятно подплывало всё ближе. Марина разглядела морду, два глаза…

— Папа, мы поймали собаку!

— Это тюлень, — сказал отец. Он втащил тюленя в лодку.

— Почему он мёртвый, а рыбки живые? — спросила Марина.

— Тюлень не рыбка, — ответил отец, — ему дышать надо!

И он рассказал Марине, как тюлень погнался за рыбами, запутался в сетях, захлебнулся и утонул. Холодный ветер подул с моря. Марине стало холодно и грустно.

Далеко над зелёными островами летали белые чайки.

5

Кулички-сороки с длинными, как карандаши, клювами кружились над избушкой, с криком собирались в стайки, а потом улетели за море. По ночам в лесу трубил лось. Волны разбивали о камни тонкие льдинки.

Ночи стали длинные, дни серые. Наступила осень. Море замерло, а в лес прилетела полярная сова. Она бесшумно летала над землёй и высматривала: нет ли где больной птички?

Марина надела валенки и вышла из избушки. Пинагорина лужа уже замёрзла. Но Марина знала: весной подует тёплый ветер, лужа растает, снова приплывёт с моря пинагор и выведет мальков.