Дачу в Зубатове, где в летние месяцы проходило детство Светланы, следовало бы переименовать в Царское Село.

Её детство делится на две неравные части, ДО и ПОСЛЕ похорон матери, с удивительно добрыми и нежными воспоминаниями о маме, которой она отдала столько тепла, сколько не получила сама. Светлана всему нашла оправдание, всем её поступкам, и простила ей всё: и сдержанность чувств, и скупые слова, и бесконечные упрёки и выговоры, и отсутствие нежности, и физические наказания, простила даже то, что та никогда не поцеловала её и не оставила в памяти ни одного ласкового слова. Всё простила и любила, потому что хотела, чтобы и её любили, искренне, не как дочь товарища Сталина, а как обычного человека, не претендующего на публичность. Судьба распорядилась иначе, и самое страшное наказание, которому она незаслуженно подверглась, получено от детей и внуков — ОТСУТСТВИЕ ЛЮБВИ.

…Я плачу иногда (сильному мужчине, которым себя считаю, умеющему сжать зубы и идти до конца, признаться в этом стыдно), когда окунаюсь в прошлое, вдумываясь в слова песни «прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко», которые слышу по-своему. Они звучат, как молитва, и беспощадно жестоко, безжалостно жестоко для Светланы Сталиной-Аллилуевой.

Из попытки тридцатисемилетней Светланы рассказать о счастливом детстве, созданной мамой, Надеждой Аллилуевой:

«Да, представь себе, милый мой друг, что у нас был некогда совсем иной дом, — весёлый, солнечный, полный детских голосов, вёселых радушных людей, полный жизни. В том доме хозяйствовала моя мама. Она создала тот дом, он был ею полон, и отец был в нём не бог, не «культ», а просто обыкновенный отец семейства».[7]

Ей так казалось, хотелось казаться, что, как и в каждой счастливой семье, в их многолюдном доме, царстве Любви, господствовала мама, которая всем управляла, а отец, хозяин Кремля, как и все в этом доме, подчинялся её порядкам. Но уже в других «Письмах» она признаётся, что любовь доставалась ей только от отца. Мать была требовательно холодна.

«Нам, детям, доставались обычно только её нотации, проверка наших знаний. Она была строгая, требовательная мать, и я совершенно не помню её ласки: она боялась меня разбаловать, так как меня и без того любил, ласкал и баловал отец».

На даче общение маленькой девочки с родителями свелось к минимуму. Чтобы дети не докучали, Надежда поселила их на первом этаже, вместе с бабушкой, дедушкой и няней, — родители, новоявленные советские дворяне и помещики, жили на втором этаже и воспитание детей переложили на няню и домашних учителей.

Василий, он родился 24 марта 1921 года и был на пять лет старше сестры, вышел из возраста, требующего постоянного общения с родителями. В одной комнате с ним жил сверстник Артём Сергеев, приёмный сын Сталина и Васин товарищ по играм.[8] Младшая сестра не могла участвовать в мальчишеских забавах. Ей в большей степени требовалось родительское внимание и тепло. Она нуждалась в частом общении с родителями (родители маленькой девочки со мной согласятся), и няня, на которую возложено было воспитание Светланы, это чувствовала. Под разными предлогами (чаще с подарком) она отправляла ребёнка к отцу (не к матери!), зная, что именно он обрадуется её появлению и наградит девочку поцелуем: «Поди отнеси папочке смородинки», — говорила она или: «Поди отнеси папочке фиалочки».

Местом общения отца с дочерью были терраса внизу и балкон отца на втором этаже. В спальню Света не допускалась, хотя все детки по выходным любят утром залезть в постель к родителям и, прижавшись к ним, сладко уснуть, чувствуя, что оба они, папа и мама, им принадлежат.

У строгой Надежды послаблений для маленькой дочери не было. Послушная девочка по совету няни отправлялась с подарком к отцу, как всякий ребёнок, желая в награду что-нибудь получить, хотя бы «спасибо», — ведь так в нормальных семьях учат детей отвечать при получении подарка. Так оно и происходило — отец был счастлив, увидев её.

«Что бы я ни приносила, — вспоминала Светлана, — всегда получала в ответ горячие, пахнущие табаком поцелуи отца… — и добавляла, хотя негативное воспоминание можно было пропустить в письме к «милому другу», но въелось против воли в память и прозвучало упрёком: —…и какое-нибудь замечание от мамы».

Строгая Надежда Аллилуева была верна своим принципам. На первом месте для неё был муж, на втором — учёба в Промакадемии и работа, дети — на третьем. Идеальной матерью, в современном понимании, Надежда Аллилуева не была, но, несомненно, она была любящей женой, воспитанной на кавказских обычаях, для которой весь мир вращается вокруг интересов мужа.

«Даже когда я была совсем маленькой и ей нужно было кормить меня (Светлана была грудным ребёнком, следовательно, в данном случае она приводит рассказ няни. — Р. Г.), а отец, отдыхавший в Сочи, вдруг немножко заболел, она бросила меня с нянькой и сама без колебаний уехала к отцу». Светлана, когда выросла, её за это не осуждала и, когда трижды становилась матерью, была такой же. Дети, которых она, несомненно, любила: Ося, Катя и Оля, когда ей пришлось делать выбор, оказались на третьем месте.

Как известно, в конце двадцатых годов у Сталина начались проблемы со здоровьем, он часто простужался, страдал от боли в мышцах рук и ног, и если Надежда решила своим присутствием морально поддержать заболевшего мужа, то почему она не взяла с собой грудного ребёнка? Бросила на няню, и поминай как звали…

Хотя детей Надежда не забывала (сравнение с кукушкой ей не подходит), она была с ними неумолимо строга, и Светлана, возможно случайно, нашла чёткое определение её положения в семейной иерархии: для детей она была «недоступна». Испугавшись случайно сделанного открытия, Светлана и этому нашла оправдание: «Это было не по сухости души, нет, а от внутренней требовательности к нам и к себе».

Следующие строки читать больно, я перевожу их на почти аналогичные слова, сказанные моей дочерью, но они принадлежат Светлане Аллилуевой: «Я запомнила маму очень красивой, — она, наверное, не только мне казалась такой. Я не помню точно лица (Курсив мой. — Р. Г.), но общее впечатление чего-то красивого, изящного, легко двигающегося, хорошо пахнущего».

Удивительно, что Светлана посвятила матери самые тёплые строки, хотя из её детских воспоминаний видно, что от природы Надежда Аллилуева была чёрствой, скупой на ласку и чрезвычайно строгой матерью, в отличие от отца. Он окутал дочь любовью, потакал ей и впервые поднял на неё руку, когда она, семнадцатилетняя девушка, совершила, с его точки зрения, страшный поступок: целовалась со взрослым мужчиной, оставшись с ним наедине в тёмной комнате.

«Она редко ласкала меня, а отец меня вечно носил на руках, любил громко и сочно целовать, называть ласковыми словами — «воробушка», «мушка». Однажды я прорезала новую скатерть ножницами. Боже мой, как больно отшлёпала меня мама по рукам! Я так ревела, что пришёл отец, взял меня на руки, утешал, целовал и кое-как успокоил… Несколько раз он так же спасал меня от банок и горчичников — он не переносил детского плача и крика. Мама же была неумолима и сердилась на него за «баловство».[9]

Сохранилось одно-единственное письмо, написанное Надеждой к дочери, без даты, похоже, в году 1931-м (Светлане, стало быть, около пяти лет). Оно поражает чёрствостью, педантичностью, отсутствием ласки и как будто обращено к взрослому человеку, от которого требуют принять немедленное решение, — судя по тону письма, призывают незамедлительно повиниться. Именно так требовало Политбюро от оппозиционеров: стать перед партией на колени и по-ви-нить-ся, и этот неумолимый стиль, взятый из партийной жизни, перенесён был на детей. Впрочем, одно ласковое слово в письме я нашёл, дважды повторённое «Светланочка», без прилагательных «любимая», «дорогая», с обращением в третьем лице, как к некой посторонней «девочке»:

В детстве Светлана Сталина жила в сказочной стране. Детство по определению должно быть сказочным, и страна, в которой она жила, называлась Светланино Зазеркалье.

Вы помните Алису, семилетнюю девочку, героиню сказки Льюиса Кэрролла? В её зазеркальной стране на большой шахматной доске жили Чёрная и Белая Королевы, близнецы Тра-ляля и Труляля, Чёрный и Белый Рыцари, Лев, Единорог. Странствуя по шахматной стране, Алиса превращается в королеву — разве не мечтает любая женщина со временем ею стать, хотя бы в глазах одного-единственного мужчины? Но в конце пути наступило разочарование — зачастую это происходит и в реальной жизни: выяснилось, что путешествие Алисы оказалось сном, хотя и прекрасным. Но тут ничего поделать нельзя, сновидениями невозможно командовать: одним снятся волшебные сны, другим — колючая проволока и лагеря…

В чудесной стране Светланино Зазеркалье, которую Светлана помнит по 1929–1933 годам, был поселок Зубалово, бывшее барское имение, названное по имени его дореволюционного владельца, нефтяного магната, доставшееся новой власти по наследству (где бы раздобыть дарственную?) и превращённое «отцом в солнечное, изобильное поместье, с садами, огородами и прочими полезными службами».

В этом имении дети Сталина росли (продолжаю цитировать юную «королеву») «в условиях маленькой помещичьей усадьбы с её деревенским бытом, — косьбой сена, собиранием грибов и ягод, со свежим ежегодным «своим» мёдом, «своими» соленьями и маринадами, «своей птицей».

В Эдемском саду, на небольшой поляне, огороженной сеткой, разводили фазанов, цесарок, индюшек; в пруду плавали утки. Имелась пасека. Две полянки специально засевали гречихой — гречишный мёд обладает уникальными лечебными свойствами: повышает уровень гемоглобина в крови, используется для лечения авитаминозов, гипертонии, при кровоизлияниях в мозг. Издавна пчеловодство процветало в православных монастырях — почти каждый имел свою пасеку. Сталин, проведший юность в духовной семинарии, об этом знал. Цитируем дальше:

«Всё это хозяйство больше занимало отца, чем маму. Мама лишь позаботилась о том, чтобы возле дома цвели весной огромные кусты сирени, и насадила целую аллею жасмина возле балкона. А у меня был маленький свой садик, где моя няня учила меня ковыряться в земле, сажать семена настурций и ноготков».[12]

А что в этом плохого? Надежда выращивала сирень, а жасминовый чай или чай с добавлением цветков жасмина издавна использовали на Кавказе при лечении хронического бронхита и бронхиальной астмы. Сталин часто простужался, и Надя заботилась о муже. Идеальная жена.

В этой волшебной стране (если не забыли, она называется Зазеркалье) летом часто жила другая Светлана, «Козя», — Светлана Бухарина, со своей матерью Эсфирью Гурвич, бывшей женой Бухарина. Козя (она была всего на три года старше дочери Сталина) вместе с мамой потом отправится в лагеря, но это будет потом, когда по зеркалам пойдут кровавые трещины. А в Светланином Зазеркалье супруги поддерживали дружеские отношения, несмотря на то, что они разошлись в 1929 году, когда Сталин обрушился на Бухарина с жёсткой критикой и «любимца партии» под ручки вывели из состава Политбюро. Бухарин быстро покаялся: 1 января 1930 года с бутылкой вина он явился в кремлёвскую квартиру генсека, и Сталин его простил, разрешил летом посещать Зазеркалье, в котором прощённого Бухарчика все обожали.

«Он наполнял весь дом животными, которых очень любил. Бегали ежи на балконе, в банках сидели ужи, ручная лиса бегала по парку, подраненный ястреб сидел в клетке. Я смутно помню Н. И. Бухарина в сандалиях, в толстовке, в холщовых летних брюках. Он играл с детьми, балагурил с моей няней, учил её ездить на велосипеде и стрелять из духового ружья; с ним всем было весело».[13]

А ещё в Светланином Зазеркалье часто веселились взрослые. Появлялся Будённый с гармошкой, и на всю округу разносились русские и украинские песни — будущие первые советские маршалы отличались хорошими голосами, и даже Сталин временами пел. У него, пишет Светлана, «был отличный слух и высокий, чистый голос» — Горийское духовное училище вправе гордиться своим воспитанником, имевшим по церковному пению, русскому и грузинскому одни пятёрки. Отцовское искусство пения Светлану всегда удивляло, потому как в обычной жизни он говорил глуховатым и низким негромким голосом. Но за его спиной были четыре года учёбы в православной Тифлисской духовной семинарии, а там уж постарались научить семинаристов красивому пению.

На Зазеркальных вечеринках Надежда Аллилуева тоже иногда позволяла себе расслабиться и в редких случаях, когда ноги не выдерживали, плавно и красиво танцевала лезгинку. Она ведь родилась в Баку 22 сентября 1901 года, детские годы прожила на Кавказе и хорошо знала грузинские обычаи и культуру.

Но её дети Вася и Света, страшно подумать, они даже не знали, что по отцовской линии грузины. Одиннадцатилетний Вася, ну надо же быть таким неучем в его возрасте, как-то сказал шестилетней сестре: «А знаешь, наш отец раньше был грузином».

Сейчас все грамотные и знают, что это лица кавказской национальности и большей частью — «воры в законе», а в 1931-м Света не поняла, что означает «быть когда-то грузином», и брат пояснил: «Они ходили в черкесках и резали всех кинжалами».

Хоть теперь понятно. Но это были другие грузины, поголовно резавшие всех кинжалами, дореволюционные, воспитанные при старом режиме, потому как нынешние, советские, приезжали из Грузии с щедрыми дарами: вином, виноградом, фруктами — и были милыми, добрыми и весёлыми. «Всё это присылалось к нам в дом, — вспоминала Светлана, — отец безумно сердился, и с проклятиями кавказские гостинцы отсылались обратно». Но всегда ли так было — история умалчивает. Лично я пару бутылок вина оставил бы и фруктой бы не побрезговал…

…А какие в Кремле, в столице Светланиного Зазеркалья, устраивали чудесные детские праздники!

Светлана вспоминает празднование своего дня рождения, последнего при маме, в феврале 1932 года, когда ей исполнилось 6 лет.

Был концерт детской художественной самодеятельности, декламировались стихи на русском и немецком языках, басни Крылова, звучали задорные куплеты про ударников и сатирические — про двурушников, танцевали гопак в украинских национальных костюмах, сделанных из марли и цветной бумаги. Артём Сергеев, приёмный сын Сталина, накрылся ковром из медвежьей шкуры и, стоя на четвереньках, изображал медведя. Восторженная публика визжала от хохота. А потом все, и дети, и взрослые, гурьбой отправились в столовую пить чай с пирожными и сластями. Сталин также принимал участие в детском празднике и веселился вместе со всеми. Дочь от счастья была на седьмом небе.

Как-то не хочется об этом говорить и портить детишкам праздничную картину, но вне зеркала, в другой стране, называемой Советская Россия, внутри которой расцвели кремлёвские протектораты — Зубалово один из них, — в это счастливое время протекала иная жизнь.

В одной стране, в которой, оторванные от реальной жизни, пребывали Света и Вася, — косили сено, собирали грибы, ягоды, баловались «своим» мёдом, соленьями и маринадами, «своей птицей»; в другой стране проводилась насильственная коллективизация, курс на которую был провозглашён в декабре 1927 года, на XV съезде ВКП(б).

В другой стране 7 ноября 1929 года, за три года до самоубийства в Зазеркалье Надежды Аллилуевой, «Правда» опубликовала статью Сталина «Год Великого перелома», в которой прошедший год был назван годом «коренного перелома в развитии нашего земледелия» и обозначена ближайшая цель: «Мы перешли в последнее время от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса».

В другой стране началась «сплошная коллективизация».

В другой стране 30 января 1930 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации» и создало комиссию под управлением Молотова, которая должна была истребить кулаков как враждебный пролетариату класс. Молотова отличали преданность и исполнительность — Сталин умел подбирать кадры, беспрекословно выполняющие приказы.

В другой стране начались расстрелы, конфискации имущества и высылки на поселения в отдалённые районы страны. Главы кулацких семей первой категории, названных «контрреволюционный кулацкий актив», арестовывались. Их дела передавались на рассмотрение «троек» в составе представителей ОГПУ, обкомов (крайкомов) ВКП(б) и прокуратуры, выносивших большей частью расстрельные приговоры. Раскулаченные крестьяне второй категории, а также члены семей кулаков первой категории выселялись на спецпоселение в отдалённые районы страны.

В другой стране отдел по спецпереселенцам ГУЛАГа ОГПУ радостно докладывал партии, что только в 1930–1931 годах были выселены (с отправкой на спецпоселение) 381 026 семей общей численностью 1 803 392 человека, включая 63 720 семей — с Украины.

Результаты коллективизации сказались быстро. Во всех хлебных районах начался голод. Голодали Западная Сибирь, Урал, Средняя и Нижняя Волга, Центрально-Чернозёмные области, Северный Кавказ, Казахстан. Самой тяжёлой была ситуация на Украине. Массовый голод в 1932-33 годах вылился в миллионные жертвы, в Голодомор.

…Удар пришёлся и по моей семье. Дедушка владел в Тирасполе небольшой лавкой. В конце 1929 года его обложили непосильным налогом, который он не в состоянии был выплатить. У него описали домашнее имущество, носильные вещи и лишили всех прав. Так он стал «лишенцем».[14] А когда начался голод, он, бабушка, четыре дочери, родившиеся с интервалом в два года (старшей в 1930-м было 16 лет, младшей — 10) — все они были лишены хлебных карточек.

Бабушка ходила по базару, подбирала с земли порченые и грязные листья капусты, выбрасываемые продавцами, мыла их и варила супы. Когда Григорий Петровский, Председатель Всеукраинского ЦИК (его называли «всеукраинским старостой»), прибыл в Одессу, двум девочкам, 14 и 12 лет, маме и её младшей сестре, удалось попасть к нему на приём. Они плакали, говорили, что хотят кушать, и добрый всеукраинский староста дал указание ежедневно выделять сёстрам Ривилис блокадную порцию хлеба, по 100 граммов. Был случай, мама попросила милостыню — кусочек хлеба.

Дети Сталина об этом не знали. Они жили в другой стране, о которой с 1936 года пелось задушевно: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».

В Светланином Зазеркалье начал входить в моду здоровый образ жизни, приветствовались спортивные увлечения — на дачах строили теннисные и крокетные площадки, обитатели Зазеркалья увлекались бильярдом, кегельбаном, игрой в городки. Во время сплошной коллективизации, когда другую страну — ещё зажиточную — рубили под корень, дети из Зазеркалья ездили с родителями отдыхать в Сочи.

В 1926-27 годах Сталин ездил лечиться в Мацесту, где принимал тёплые сероводородные ванны из естественных горячих источников, облегчавшие боли от ревматизма, затем (вплоть до тридцать седьмого года) ежегодно ездил в Сочи. В 1930-м или 31-м году на юг впервые взяли Светлану. На сочинских дачах совместно с ними постоянно отдыхали с жёнами и детьми Енукидзе, Микоян, Ворошилов, Молотов…

Для Светланы это было самое лучшее время. Она пишет, что у неё сохранились фотографии весёлых лесных пикников, куда зазеркальцы семьями отправлялись на машинах. Развлекаясь, Сталин устраивал иногда ночную охоту: стрелял из двустволки в коршуна или палил по зайцам, попадающим в свет автомобильных фар. (Оно конечно: лучше палить но зайцам, чем по живым человеческим мишеням или с вертолёта по животным, занесённым в Красную книгу.)

Он любил спортивные игры, вспоминает Светлана, требующие меткого глаза: бильярд, кегли, городки, — а воду не любил, поскольку не умел плавать. Не любил пляжиться, загоранию на солнце предпочитал прогулки по лесу, любил лежать на диване с книгой, с деловыми бумагами или газетами и часами мог сидеть за столом с гостями (эта привычка, утомлявшая его соратников, вынужденных поддерживать многочасовые дружеские застолья, сохранилась у него до самой смерти).

На сохранившихся сочинских фото счастливая Света на руках Берии; она запечатлена с Кировым, с Молотовым… «Лепота!» — говорил в фильме Гайдая булгаковский Иван Васильевич, восхищённо созерцая советскую Москву. «Лепота!» — повторим и мы, глядя на счастливое лицо маленькой девочки.

Вот так протекала жизнь в Светланином Зазеркалье, которая лишь частично изменилась после самоубийства матери, Надежды Аллилуевой, — страшно подумать — на тридцать втором году жизни. И в какой день это произошло! — вечером 8 ноября 1932 года, в пятнадцатую годовщину Октябрьской революции.

Днём 8 ноября Светлана в последний раз виделась с мамой. Надежда на минуту заглянула в детскую (она запомнились дочери в пёстром махровом халате) и смеялась, наблюдая, как Вася довёл сестрёнку до слёз. Действительно было смешно. Седьмого ноября Надежда впервые взяла Сетанку (так её называли родители) на Красную площадь. На другой день гувернантка попросила детей описать парад. Сетанка написала: «Дядя Ворошилов ездил на лошади». Одиннадцатилетний Вася высмеял сестру, сказав, что надо писать: «Товарищ Ворошилов скакал на коне». — «Но какой же он «товарищ», — плакала Светланка, — когда он «дядя»!».

Надежда торопилась к праздничному столу у Ворошиловых и наверняка рассказала ему и мужу весёленькую историю. Это застолье, весело начавшееся, для Надежды Аллилуевой оказалось последним…

После её похорон Сталин постарался создать для дочери условия жизни, в которых она не чувствовала бы себя ущербной. Он не самоустранился от её воспитания, как некогда с Яшей, бросив его на попечении родственников умершей жены; ежедневно бывал в кремлёвской квартире — духовная связь между дочерью и отцом прервалась лишь с вхождением Светланы во взрослую жизнь.

Был ли Сталин счастлив в браке с Надеждой Аллилуевой? Несомненно.

Роман между 38-летним или 39-летним Сталиным[15] и шестнадцатилетней Надей, дочерью рабочего-революционера Сергея Яковлевича Аллилуева, в петроградской квартире которого Сталин жил после июльских событий 1917 года, завершился бракосочетанием. Они поженились в 1918 году и прожили в браке 14 лет. Квартира Аллилуевых для партии большевиков историческая. В ней, между прочим, скрывался Ленин после неудавшегося июльского восстания, пока вместе с Зиновьевым не переехал в более безопасное место — в посёлок близ станции Разлив.

Жён двух вождей партии большевиков звали Надями. С некоторой долей иронии это позволяет утверждать, что большая и маленькая Нади: Крупская и Аллилуева — стали несбывшимися надеждами русской революции.

Первой женой Сталина, венчавшегося в 1904 году в тифлисском храме св. Давида, была 19-летняя Екатерина Сванидзе. Она умерла двадцатидвухлетней, в 1907 году, по одним данным — от туберкулёза, по другим — от брюшного тифа, оставив мужу на попечение шестимесячного сына, Якова Джугашвили, воспитанием которого отец себя не обременял. Яшу вырастила родная сестра его матери, Александра Сванидзе.

В 1918-м матримониальная планка опустилась на 2 года — женой 39- или 40-летнего Сталина (смотря какой год взять за точку отсчёта) стала 17-летняя Надежда Аллилуева. Впрочем, на Кавказе всегда были приняты ранние браки (его мать, Екатерина Геладзе, вышла замуж 16-летней), и посему, на первый взгляд, непонятно, почему Сталин возмутился, когда 16-летняя Светлана влюбилась в 39-летнего Каплера. На себя бы в зеркало посмотрел и успокоился, вспомнив, сколько лет было Наде, когда, поселившись у Аллилуевых, он стал её «охмурять». Парень-то Каплер был знатный и положительный (разве что с национальностью подкачал), лауреат Сталинской премии первой степени (1941) за сценарии фильмов «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году». А то, что он по женской части приударял, то и Сталин не был монахом-отшельником — в сибирской ссылке, говорят, немало барышень утрамбовал и от одной из них сыночка на свет произвёл.[16]

Надежда Аллилуева, юная красавица, пленившая сердце Иосифа Сталина.

Семьёй, в которой у каждого супруга есть какие-либо обязанности, если не считать кратковременного брака с Екатериной Сванидзе, Иосиф Джугашвили по сути дела не жил. Надя стала первой женщиной, создавшей ему семейный уют, сначала в Кремле, где супруги поселились в 1919 году, а затем и в Зубалове.

На их семейные отношения наложился отпечаток того, что Сталин вырос в неполноценной семье. Взаимоотношений между любящими супругами, с взаимным уважением и разделениями обязанностей, маленький Иосиф не видел. Его отец, Виссарион Джугашвили, бросил семью и уехал в Тифлис, когда сыну было 5 лет. Он был алкоголиком, частенько поколачивал жену и сына и, по информации внучки, Светланы Аллилуевой, полученной ею от грузинских родственников, погиб в 1890 году в пьяной драке. Говорят, от удара ножом. Не его ли гены через поколение передались внуку Васеньке?

По характеру Сталин был вспыльчив и груб. В декабре 1922 года это привело к конфликту с Лениным из-за оскорбления, нанесённого Крупской. Он лишь накричал на неё по телефону, и стойкая большевичка, по воспоминаниям Марии Ульяновой, впала в истерику: «была совершенно непохожа на себя: рыдала, каталась по полу».

Если фраза «каталась по полу» не гиперболизация, то что ж за характеры были у большевиков, из которых поэт Николай Тихонов предлагал делать самые прочные в мире гвозди?

Старшая Надя была жизнелюбивой и от обиды не застрелилась. Она рассказала об оскорблении мужу, продиктовавшему возмущённое письмо Сталину о разрыве отношений. В известном письме к съезду 4 января 1923 года Ленин надиктовал: «Сталин слишком груб… предлагаю… назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам…»

Чего это Надежда Константиновна оказалась такой впечатлительной! Таким же невыдержанным Сталин бывал и в общении с Надеждой Сергеевной, которую, несомненно, любил, — письма, которые он ей писал, об этом свидетельствуют. Но характер есть характер! Выправить его невозможно. Генетика штука опасная.

Анна Аллилуева, родная сестра Надежды, уже после смерти Сталина рассказала Светлане, что в 1926 году, когда ей было полгода, родители рассорились и мама, забрав детей Свету и Васю, вместе с няней уехала в Ленинград к дедушке, решив больше не возвращаться. Ссора возникла по незначительному поводу из-за грубости мужа, но это было уже не впервой, и накопившееся раздражение вылилось у Нади в желание разорвать отношения и начать новую жизнь.

Светлана расспросила няню, и та подтвердила размолвку, сказав, что «отец позвонил из Москвы и хотел приехать «мириться» и забрать всех домой». Надя его любила. Разлука не ветрила обиду. Она продемонстрировала характер, провела воспитательную акцию и, поскольку муж осознал вину и первым сделал шаг к примирению, съязвила по телефону: «Зачем тебе ехать, это будет слишком дорого стоить государству! Я приеду сама».

Случались и другие конфликты. Но в какой семье время от времени не возникают размолвки? Светлана писала, ссылаясь на рассказ няни, как однажды Сталин вспылил, увидев приготовленную женой к обеду варёную курицу, и выбросил её в форточку кремлёвской квартиры с криком: «Опять курица!». Произошло это то ли в 1929-м, то ли в 1930 году. Страна голодала, продукты распределялись по карточкам, в районах Голодомора бывали случаи каннибализма, но в Зазеркалье продолжались нэпмановские времена. Всю жизнь няня сокрушалась: «Такой продукт был выброшен!» — вспоминая вспышку главы семейства. Надежда, не понаслышке знавшая о положении дел в стране (она не была оторвана от реальной жизни — на учёбу ездила в трамвае, смешиваясь с толпой), была оскорблена грубой вспышкой супруга, но стерпела и в этот раз[17].

Когда Светлана выросла и узнала правду о смерти матери, Сталин, как бы оправдываясь, в разговорах с дочерью возвращался к воспоминаниям о жене, представляя её вспыльчивой и неуравновешенной. Он поведал, как в 1929 году она, невзлюбивши Берию, начала устраивать «сцены, требуя, чтобы ноги этого человека не было в их доме».

Но «устраивать сцены» означало, что Надя не была молчаливой женой, куклой, которой можно манипулировать. Она открыто выражала мужу своё несогласие, и он иногда прислушивался к её мнению. Зная о дружбе её с Бухариным, можно предположить, что примирение Сталина с «Николашей», или «Бухарником» (так по-дружески величал его Сталин) в новогоднюю ночь 1930 года произошло при её деятельном участии. Именно Бухарин, гласило семейное предание, озвученное как-то Светлане, передал 17-летней Надежде в 1918 году письмо Сталина с предложением руки и сердца, когда она вместе с отцом работала в его секретариате. По другой версии, более достоверной, в Царицыне они объявили себя мужем и женой. Надя работала тогда машинисткой в секретариате Сталина и жила с ним в одном вагоне[18].

Это было в духе эпохи военного коммунизма, проповедующего свободную любовь и превосходство физического влечения над духовным. Отношения между полами, как пропагандировали коммунистические теоретики, должны быть раскрепощены, и не должно быть ревности; семья — пережиток буржуазной морали. Следуя этому учению, в незарегистрированном браке всю жизнь прожил с женой Микоян, имея пятерых сыновей, а Хрущёв расписался с Ниной Петровной лишь через 40 лет, когда ей надо было оформлять пенсию. И возможно, что брак Иосифа Сталина и Надежды Аллилуевой также никогда не был официально зарегистрирован.

Вернёмся к рассказу Сталина взрослой дочери о том, что Надя требовала отвадить от их дома Берию:

««Я спрашивал её — в чём дело? Приведи факты! Ты меня не убеждаешь, я не вижу фактов!». А она только кричала: «Я не знаю, какие тебе факты, я же вижу, что он негодяй! Я не сяду с ним за один стол!». «Ну, — говорил я ей тогда, — убирайся вон! Это мой товарищ, он хороший чекист, он помог нам в Грузии предусмотреть восстание мингрельцев, я ему верю. Факты, факты мне надо!».[19]

«Убирайся вон!» — кричал он жене, не замечая грубости своих слов ни тогда, когда запальчиво их произнёс, ни позлее, когда через много лет повторил их, делясь воспоминаниями с дочерью. Капля по капле у Нади копилось возмущение. Когда нервы не выдержали, протест против хамства и грубости вылился в роковой выстрел.

Их переписка, когда Сталин уезжал лечиться на юг, свидетельствует, что супруги любили друг друга. Сталин был более эмоционален в проявлении чувств. Жену он ласково называл детским прозвищем Татька, дочь — Сетанкой. Надя была более сдержанна, нежного имени ему не придумала и без сентиментальностей и сюсюканий величала мужа Иосифом, как принято было в партийной среде. Возможно, укоренилась привычка — они познакомились, когда она была 16-летним подростком и относилась к нему почтительно, как к солидному, полулегендарному человеку, побывавшему в царских ссылках и занимающему высокий пост в партии.

Сохранились 17 писем, написанных Сталиным жене во время отпусков в 1929–1931 годах, и 13 писем Аллилуевой, отправленных мужу в Сочи. Большей частью письма короткие; длинные деловые послания Сталин писал Молотову, указывая, как проводить коллективизацию и хлебозаготовки. Обращался он к нему по-разному, иногда шутливо, намекая на супругу-еврейку: «Молотштейну привет!» (в письме от 5 декабря 1929 года), или полуофициально, но на «ты»: «Здравствуй, т. Молотов!», «Привет Молотову!», «Привет Вячеславу!», «Вячеслав!»…

Меня интересует семейная переписка Сталина, его взаимоотношения с женой, рассказы о детях, особенно о Светлане, пребывавшей в возрасте, когда малыши произносят забавные фразы, восхищающие окружающих и надолго остающиеся в родительской памяти.

Личные воспоминания не отпускают, и я вспоминаю письма, которые на протяжении пяти лет писал Ляленьке в больницу; помню, что Асенька всегда была в центре внимания. Я старался развлечь жену и описывал забавные истории, происходящие с дочерью, высылал детские рисунки, коряво подписанные четырёхлетней девочкой: «Маме в больницу». Было ли нечто подобное в переписке Сталина с женой? Какую роль играли дети в семье двух «пламенных» большевиков?

Первые дни после похорон жены Сталин пребывал в поновленном состоянии. Он винил в её гибели многих: Полину Молотову, Павла Аллилуева, подарившего ей пистолет, политическую оппозицию… и себя в том числе. «Не уберёг», — luxe сказал он, прощаясь с женой, — эту фразу расслышал Молотов, находившийся возле него. Он не мог долго находиться в кремлёвской квартире, в которой она застрелилась и Где всё напоминало о ней, не чувствовал себя комфортно в Зубалове, где во всём ощущалась её рука, и, желая отгородиться от прошлого, дал указание выстроить новую дачу в Кунцеве. Вскоре она стала его новым домом.

Но никуда не деться, всё равно ему необходимо было ежедневно бывать в кремлёвской квартире и общаться с детьми (Вася уже ходил в школу, а Свете предстояло начать обучение), и он решил эту проблему достаточно просто — обменялся жильём с Бухариным. В прежней квартире, в которой застрелилась Надежда Аллилуева, он не мог оставаться.

Ему было за пятьдесят — возраст, в котором «ничто человеческое не чуждо». Но он не мог привести новую женщину в дом, в котором всё напоминало о Наде и в котором жила маленькая Светланка. Его «ничто человеческое не чуждо» должно проходить вдали от её глаз. Света, в отличие от Васи, впечатлительная и легкоранимая. Сердце маленькой девочки, понимал он, нельзя травмировать появлением рядом с ним другой женщины. Для незаметных утех новая дача подходила как нельзя лучше. Его интимная жизнь должна быть неприметной для дочери.

Это правило, которое он для себя ввёл, осталось незыблемым на протяжении последующих двадцати лет. После гибели жены возле Сталина всегда зияло пустое место. Как и во времена английского короля Эдуарда II, запретившего женщинам появляться при его дворе (впрочем, по иным причинам: гомосексуальным пристрастиям монарха), общество Сталина стало чисто мужским. На кунцевские застолья и на сочинские дачи придворные дамы не приглашались.

Его соратники чутко на всё реагировали. Жёны членов Политбюро, ранее блиставшие рядом с мужьями в правительственной ложе Большого театра, теперь туда не допускались — соратники боялись поставить вождя в неловкое положение. На официальных приёмах в Кремле жёны партийных вождей сидели за отдельным столиком, вдали от мужей, и это правило сохранилось надолго. Жена следующего генсека, Хрущёва, — Нина Петровна Кухарчук, главенствовала над обществом жён членов Политбюро, затем место председательницы женского клуба заняла мадам Бреж-нева-Брошкина, и так далее… только Раиса Максимовна Горбачёва ненадолго сломала установившуюся традицию и вышла из тени мужа, продемонстрировав всему миру, что «наши жёны» не только «пушки заряжёны». Но после её короткого триумфа иных первых леди государства кремлёвские вожди обществу не представили…

…Пока строилась дача в Кунцеве, в Зубалове сменился обслуживающий персонал, помнящий прежнюю хозяйку, — среди новых лиц выделялась юная курносая Валя Истомина. Её весёлый и звонкий смех целый день разносился по даче, и хотя нет никаких свидетельств, то есть свидетелей, державших свечку над постелью вождя, похоже, именно для этого она была отобрана среди множества кандидаток, готовых безропотно исполнить любое пожелание Властелина страны.

Валентина Истомина проработала в должности экономки (хозяйки кунцевской дачи) около восемнадцати лет. Замуж она так и не вышла (хотя возраст цветущий и она вполне могла бы подобрать себе кого-нибудь в мужья из офицеров охраны, официальных или неофициальных, и родить ребёночка) — вывод делайте сами. Не потому ли Сталин, привыкший к неофициальной жене, впоследствии спокойно отнесся к появлению «походно-полевых жён» у офицерского состава Красной Армии — жён, которые вроде бы временно есть и которых официально вроде бы нет.

Со Светланой у Валечки были прекрасные отношения, и девочка быстро полюбила её. Когда Сталин умер и на кунцевской даче начались прощания, в которых позволено было участвовать обслуживающему персоналу, Валечка грохнулась на колени возле дивана, на котором он лежал, упала головой на грудь и в голос заплакала, как плачут только женщины, хоронящие своих мужей. Она долго не могла остановиться и голосила, рядом находились члены Политбюро и члены семьи — никто не мешал ей проститься, зная или догадываясь, кем на самом деле она ему приходилась.

С Валентиной Истоминой Светлана неоднократно встречалась и после смерти отца, и обе женщины, каждая по-своему, вспоминали годы, с ним или возле него прожитые… Была ли у Валечки Истоминой на кунцевской даче вторая роль, Светлана из деликатности умолчала, не желая выставлять напоказ интимную жизнь отца.

Благодаря папиным заботам, Светлана Сталина продолжила жить в Зазеркалье, но это была уже вторая жизнь — Зазеркалье без мамы.

Вплоть до начала войны она жила школой, уроками, книгами и пионерскими обязанностями в крошечном мире, огороженном кремлёвской стеной, вне которого гремели войны и один за другим шли политические процессы, заливавшие страну потоками крови. Светлана от всего была далека. В Зазеркалье текла иная жизнь…

Света приходила из школы домой и садилась за уроки. Ей осталась в наследство огромная библиотека, находящаяся в комнатах отца, которую начала собирать её мама. Переехав в Кунцево, Сталин оставил библиотеку нетронутой, и кроме Светы в неё никто не заглядывал. Васю книги не интересовали.

Самой главной заслугой Надежды Аллилуевой в воспитании дочери было то, что она успела привить ей желание учиться. У пяти летней девочки были учительницы по русскому и немецкому языкам. Она привыкла к самостоятельному выполнению домашних заданий, зная, что последует мамин строгий контроль. В возрасте шести с половиной лет Светлана уже писала и читала по-русски и по-немецки, писала нотные диктанты, рисовала, лепила, клеила. Образовательная машина, запущенная мамой, не остановилась после её смерти — умение учиться осталось у Светланы на всю жизнь.

Школьных подруг, к которым она могла бы самостоятельно ходить в гости или которые могли бы запросто её посещать, у неё не было, как и не было в тридцатые годы соблазнов и открытий, перевернувших мир и занимающих у подростков всё свободное время: мобильного телефона, телевидения и Интернета.

Отец старался подобрать ей школьных подруг, и внучки Максима Горького Марфа и Даша казались ему идеальными девочками. Марфа, старшая внучка, была ровесницей Светы, и Сталин специально захватил с собой дочь, желая подружить девочек, когда в 1934 году поехал на дачу к Горькому в Горки. Девочки учились в одном классе, сидели за одной партой, Марфа ездила с ней летом на дачу и в Сочи. Светлана была отличницей. Марфа, как и положено красавице, училась плохо, хватала двойки и тройки, и Света ей помогала.

Отдалились они после окончания школы. Немалую роль в размолвке сыграло замужество Марфы, вышедшей за Серго Берию, с которым Светлана была дружна. Такое бывает часто со школьными друзьями. Когда они подрастают и обзаводятся семьями, по разным причинам (профессиональные интересы также играют немалую роль) друзья и привязанности меняются. Но в школьные годы у Светы других вариантов не было. Даже если бы ей захотелось подружиться с другими девочками, то в Зазеркалье посторонние не допускались — охранники, следовавшие за ней повсюду, отпугивали потен-и пильных друзей и подруг, которые с «чёрного хода» могли (H.I проникнуть в семейный круг Сталина.

Распорядок дня Светланы во время учебного года: школа, Кремль, уроки, домашняя библиотека, школа. Никаких Дворцов пионеров и спортивных секций.

Вот так до начала переходного возраста протекала без мамы жизнь Светланы Сталиной.

Её домашний мир состоял из двух комнат и двух письменных столов: за одним, в своей комнате, она делала уроки; in другим — в соседней комнате, няня шила или читала. Одна в квартире Светлана не оставалась. Помимо няни там постоянно находилась прислуга.

Когда в 1934 году строительство «ближней дачи» было завершено, Сталин установил порядок: ночевать на даче, но перед отъездом ежевечерне бывать в кремлёвской квартире, обедать и проводить время с дочерью. Приходил он не один, а с членами ближайшего партийного окружения, которых приглашал на обед, — одиночество его тяготило, и он любил застолья с долгими разговорами. Проходя по коридору мимо комнаты дочери ещё в пальто, он зычно звал её к обеденному столу: «Хозяйка!».

Светлана ждала этого часа (он наступал около семи вечера), бросала уроки и неслась к отцу в столовую, где в ожидании него уже был сервирован стол, обычно на восемь персон. Она занимала привычное место справа от отца и сидела так часа два молча, с умным видом, слушая взрослые разговоры, которых не понимала, но в которых как бы участвовала, присутствуя возле отца.

Иногда, заходя в квартиру, отец говорил ей: «Ну, хозяйка, угощай. Гости пришли». Она стремительно убегала на кухню, чувствуя важность своей персоны, давала указания повару и подавальщице, а Сталин, веселясь, рассказывал тем временем гостям о своей забаве: «Когда она на меня рассердится, то укоряет: «Пойду на кухню, пожалуюсь на тебя повару». А я ей отвечаю: «Да уж пожалей меня, не жалуйся, мне ведь это так просто не пройдёт!».[27] И тогда она ещё настойчивее говорила, что скажет повару, если с ней плохо будут обращаться.

В конце застолья отец обязательно уделял внимание дочери и спрашивал об оценках, а так как, в отличие от Васи, перебивавшегося с тройки на тройку и имевшего много нареканий, она была прилежной ученицей, отличницей (оценки в школах тогда не завышались и дети получали то, что заслуживали), то Сталин хвалил её. Гости поддерживали его, и счастливый отец отправлял её спать в хорошем настроении.

Ну, чем не отцовская королева! По воспоминаниям Хрущёва, ставшего вхожим в дом Сталина с середины тридцатых годов, Светланка выглядела в те годы как нарядная куколка и внешне была похожа на мать, которую он хорошо знал: такие же тёмно-каштановые волосы и веснушчатое лицо.

Удивительно, в этой же квартире вместе со Светланой жили (или должны были жить) Вася и, в одной комнате с ним, Артём, приёмный сын Сталина. Но нигде, ни в мемуарах Светланы, ни в воспоминаниях Хрущёва, не сказано, что отец также приглашал их к застолью с членами Политбюро и ходил с мальчиками в театр или в кино… Им от отцовской любви, похоже, доставались лишь крохи.

Перед уходом (когда была выстроена ближняя дача), уже в пальто, Сталин обязательно заходил в комнату дочери и на прощание целовал её. Светлана засыпала в любви, осыпанная отцовскими поцелуями, не чувствуя себя чем-либо обделённой. Через десять лет после смерти отца она вспоминала своё детство: «Он любил целовать меня, и я не забуду этой ласки никогда. Это была чисто грузинская, горячая нежность к детям».

Но здесь я не могу с ней согласиться. Нежность к детям в характере многих народов — я наблюдал её в пёстрой по расам и национальностям Америке, которую люблю так же, как и I ри другие мои родины: Россию, Украину и Израиль. Наверно, если бы довелось мне ещё где-либо жить, то любил бы и и и страны и народы, и единственное, чего категорически не носпринимаю никогда и нигде — расизма и ксенофобии.

Иосиф Сталин был совершенно спокоен, уезжая ночевать на дачу, тем более что Светлана никогда не оставалась в квартире одна, а с няней или воспитательницей, защищённая кремлёвской стеной, непреодолимой для лихих людей, дома и в школе охраняемая НКВД. Она ничем не обременяла отца и не отвлекала от государственных дел и классовой борьбы. Золотой ребёнок! Любимица всех близких друзей отца: дяди Берии, дяди Ворошилова, дяди Микояна, дяди Молотова, дяди Кагановича и дяди Хрущёва! Были ещё дядя Орджоникидзе и дядя Киров, быстро исчезнувшие, которых она любила, потому что папа Сталин их тоже очень любил. Сохранилось даже фото: Светланка, папа Сталин и дядя Киров…

Кстати, дочку дяди Молотова, родившуюся в 1929 году, тоже Светой назвали. Правда, забавно? Две знатные Светы учились в 25-й образцовой московской школе,[28] в Старопименовском переулке, дом 5, бывшей до революции частной мужской гимназией Франца Ивановича Креймана. Большая и маленькая Светы. Сталина — большая, а Молотова — маленькая. За обеими девочками в школе по пятам следовали сопровождающие чекисты. За Светой Молотовой, она здоровьем была слаба, даже портфель носили. Питались девочки отдельно от всех, в специальной комнате, едой, принесённой из кремлёвской столовой. А как же иначе? Вдруг враги народа замыслят их отравить?..

В Зазеркалье отношения Сталина с дочерью превратились в игру, придуманную отцом, в которой она якобы была генеральшей, а все остальные, включая отца, — её крепостными. Но разве могут такими быть роли в советском домашнем театре? Как называли его между собой офицеры охраны и обслуживающий персонал? Хозяин!

Значит, в домашнем театре Светлана— «хозяйка». А он, Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) — с 1934 года надобность называться генеральным отпала (все и так знали, кто крутит шарманку, под которую они пляшут), — для хозяйки Сетанки простой «секретаришка», как и его друзья, приходящие в их дом по его приглашению. Все они «Сетанкины секретаришки», человечишки, которым маленькая Повелительница отдаёт приказы, наподобие тех, которые он сам издаёт. Как это в ноябре 1933-го написал о них Осип Мандельштам: «Как подковы куёт за указом указ — / Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз»? Конечно, Мандельштам переборщил, но суть верна: приказы существуют для того, чтобы их выполнять. Не так ли, товарищи Ягода и Ежов? (Берия в ту пору орудовал в Закавказье и Москву не стращал.)

Девочка подхватила сказочную игру. Ей нравилось командовать обожаемым отцом: её приказы, развешиваемые на стенах квартиры, содержали просьбы, которые немедленно исполнялись. Один из грозных приказов, форму которого составил для неё отец, содержал просьбу пойти с ней в кино:

21 октября 1934 г. Тов. И. В. Сталину,

секретарю № 1.

Приказ № 4.

Приказываю тебе взять меня с собой.

Подпись: Сетанка-хозяйка.

Печать.

Подпись секретаря № 1: Покоряюсь. И. Сталин.

Были и другие аналогичные приказы, под которыми Сталин, как и подобает секретарю, подписывался: «Слушаюсь», Покоряюсь», «Будет исполнено» или, совсем из другой оперы: «Согласен», на секунду забыв, что в домашней игре он не Секретарь ЦК ВКП(б), а мелкий секретаришка, яко Поскрёбышев, которого можно по стенке пальцем размазать, и подписываться он должен подобострастно.

Но простим Сетанкиного секретаря № 1, растолковавшего матери свою должность, когда однажды он её навестил в Тифлисе (старая женщина никак не могла уяснить, что это за кресло — «секретарь ЦК» — вокруг которого все трепещут и раболепствуют). «Царь», — вразумительно пояснил он любимой маме, письма к которой завершал традиционным пожеланием: «Живи десять тысяч лет, дорогая мама». Царь он, ХОЗЯИН ВСЕЯ РУСИ.

А время-то какое! Мелкобуржуазная контра прёт изо всех щелей, скоро патроны закончатся, а она всё лезет и лезет. А «нам бы только ночь простоять да день продержаться!».[29] В Зазеркалье, пока вне его Мальчиш-Кибальчиш держал круговую оборону, вывешивались Сетанкины приказы:

15 апреля 1934 года: «Приказываю тебе повести меня с собой в театр».

10 мая 1934 года: «Приказываю тебе позволить мне поехать завтра в Зубалово».

28 октября 1934 года: «Приказываю тебе позволить мне пойти в кино, а ты закажи фильм «Чапаев» и какую-нибудь американскую комедию».

И Сталин продолжал ставить на них резолюции: «Слушаюсь», «Покоряюсь», «Будет исполнено», потому как «Согласен» он писал на расстрельных списках, приносимых от Ягоды, а затем и от его сменщика Коли Ежова.

В Кремле в ту пору жил поэт Ефим Алексеевич Придворов, партийный трубадур, заслуги которого Есенин в 1925 году оценил прозвищем: Ефим Лакеевич Придворов. Но что за фамилия Придворов? Крайне унизительная для пролетарского поэта. Живущий при дворе? Приблудный, значит? А если копнуть дальше, то и блудник? (Что, кстати, недалеко было от истины.) Ещё до революции поэт Придворов предусмотрительно стал именоваться Демьяном Бедным и его рабоче-крестьянский псевдоним так понравился Сталину, что он включил его в уничижительную подпись, которую ставил, обращаясь к Се-танке: «Секретаришка Сетанки-хозяйки бедняк И. Сталин».

Благодаря отцовской любви, с раннего детства Светлана находилась в центре культурной жизни страны, посещая с отцом лучшие театры Москвы: МХАТ, Малый и Большой, Вахтангова. В правительственной ложе она сидела в первом ряду, как и положено королеве, а отец-секретаришка, не привлекая к себе внимания (вдруг в одной из лож затаился скрытый троцкист со снайперской винтовкой), прятался в дальнем углу.

У неё была привилегия, которую не имела ни одна советская женщина: Светлана была первой зрительницей любого кинофильма, выпускаемого в СССР. Только зарождалось звуковое кино. В 1931 году появился первый советский игровой звуковой фильм «Путёвка в жизнь». Его режиссёр Николай Экк на Венецианском кинофестивале (1932) был признан, по опросу зрителей, лучшим режиссёром, в 1936 году он снял первый советский игровой цветной фильм «Груня Корнакова». Все советские и зарубежные кинофильмы начинали своё шествие по экранам страны с кремлёвского кинозала. Первыми зрителями были члены Политбюро, по дороге в просмотровый зал возглавляемые Сетанкой-хозяйкой.

Просмотр начинался после обеда, часов в девять вечера. Для ребёнка время было позднее, но Светлана так умоляла отца взять её в кино — для убедительности и приказы вывешивала, — что отец сдавался, и когда они выходили на кремлевскую улицу, со смехом выталкивал дочь вперёд и приговаривал: «Ну, веди нас, веди, хозяйка, а то мы собьёмся с дороги без руководителя!». Она гордо (цитируем Аллилуеву) «шествовала впереди длинной процессии в другой конец безлюдного Кремля, а позади ползли гуськом тяжёлые бронированные машины и шагала бесчисленная охрана».

Неужели даже по территории Кремля страшно было передвигаться без бронированных машин и охраны? Как же тогда по улицам городов и посёлков перемещались рядовые граждане, большей частью безоружные? В США, в Билле о правах, с 1791 года за гражданами закреплено конституционное право владеть оружием, а в СССР с этим строго. Все безоружные, беззащитные, и… сами знаете… Если Аннушка купила подсолнечное масло и разлила его на трамвайных путях, то не только Берлиоз поскользнётся — вся страна попадёт под трамвай. А был бы у несчастного Берлиоза кольт, эсерку Аннушку (Фаню Каплан) или троцкиста-вагоновожатого вовремя бы остановили. Никуда не деться теперь. Пока всех инакомыслящих не изловим, приходится по Кремлю с охраной ходить.

…Кино заканчивалось поздно, часа в два ночи (если уж шли смотреть, то сразу по две-три картины), а девочке в семь утра надо вставать и идти в школу. Её отсылали спать, и она бежала домой по пустынному ночному Кремлю, наполненная мыслями о героях просмотренных фильмов: «Чапаев», «Весёлые ребята», «Пётр I», «Цирк», «Волга-Волга», «Юность Максима»…

Хотел Сталин того или нет, но он с детства предопределил Светланино будущее. Посещение лучших советских театров, лучшие кинофильмы, книги из отцовской библиотеки — всё это способствовало развитию гуманитарного склада ума. Окончив школу, она по настоянию отца поступила на истфак МГУ, хотя мечтала о филфаке (мы опрометчиво забежали в третью жизнь Светланы), окончила аспирантуру Академии общественных наук и всё равно вернулась к тому, что полюбила с детства: к книгам, став кандидатом филологических наук. Она работала переводчиком с английского языка и литературным редактором. Четыре мемуарные книги Светланы написаны блестящим литературным языком, свидетельствующим о её несомненном литературном таланте. А началось всё с детства, с походов в театры, просмотра кинофильмов, отцовской библиотеки и домашних учителей немецкого и английского…

Возвращаемся во вторую жизнь Светланы Сталиной после краткого посещения третьей, в которую вернёмся, когда свершится зловещее предсказание, напетое бодрой мелодией военного марша: «Если завтра война, если враг нападёт, / Если тёмная сила нагрянет…»

…Во время учебного года Светлана жила в Кремле, а летом, когда отец убывал в Сочи, она выезжала с няней в Крым, на дачу в Мухолатку, ставшую впоследствии одной из крымских резиденцией членов Политбюро…

Отец не забывал дочь, несмотря на сложное международное положение, и писал ей нежные письма, хоть и короткие. Светлана приводит некоторые из них, естественно, сохранились далеко не все, и не везде она указывает даты, но надо сделать скидку на юные лета. В возрасте от 8 до 10 лет она меньше всего думала о том, что следует сохранить письма и включить их в свои мемуары.

Запись, сделанная 27 октября (Ляленька умерла в ночь на 30 августа, в 0 часов 25 минут).

Асенька пришла из школы грустная, поставила в прихожей портфель и сказала: «Я не верю, что это произошло».

Позже она рассказала, как шла из школы и думала, что мама не умерла, а просто куда-то уехала. А сейчас она придёт домой и застанет её…

7.11.86 г.

В 8.10 утра Ася проснулась и позвала меня:

— Мне приснился хороший сон.

— Какой?

— Иди сюда. — Я сел на диван возле неё, и она продолжила: — Мне приснилось, что мама не умерла, а уехала в другую страну, ГДР, мы её долго-долго искали, а потом нашли. (Почему-то мне тоже иногда снились такие сны. — Р. Г.) А потом все вместе приехали домой. Вот какой хороший сон.

Сейчас мне предстоит написать, точнее, переписать, самые тяжёлые строки — Асины письма к маме. Я сам виноват — внушил ей мысль, что мамочка не умерла, она всегда с нами, всё видит, всё понимает и мы ничем не должны её огорчать. С ней можно советоваться, писать письма. Несколько дней я не мог сесть за стол — спазмы душат с первой же строчки, но, пройдя шесть кругов ада, я не должен застрять ни седьмом…

Первое письмо покойной мамочке от Аси в 9 лет и 10 месяцев

Дорогая мамочка!

Я не верю тому, что ты умерла!

Пока ты не вернёшься ко мне, у меня жизнь останется такой же, как и сейчас, а сейчас у меня жизнь отвратительная. Нету дня без скуки по тебе, нету дня без слёз по тебе. Я не могу жить больше без тебя. Я много раз мечтала о том, чтобы ты вернулась, н согласна, вернись ко мне хоть днём, хоть ночью.

Сердце моё обмотано льдом, который снять сможешь только ты и твои ласковые ручки. У меня сердце разрывается, я ночью не могу уснуть, я не хочу больше так жить.

Вернись ко мне. Я помню, ты любишь жизнь, и я хочу, чтобы ты жила! Мама! Мама! Вернись ко мне!

Мамочка, солнышко моё, обогрей меня и моё сердце. Если ты не вернешься, то моё несчастное детство окончится сейчас, в 10 лет. Милая мамочка! Вернись же ты ко мне поскорей! Я люблю тебя бесконечно, и этой любви нету конца!

Вернись, мамочка!

Твоя, навеки преданная, дочка Ася!

В 1937 году Светлане исполнилось одиннадцать лет. Она повзрослела, и в помощь няне Александре Андреевне Бычковой Сталин решил привлечь воспитательницу, обязательно из Грузии, хорошо знающую грузинские традиции. Так в кремлёвскую квартиру Сталина вошла Александра Николаевна Накашидзе. Но только ли с заботой о традиционном грузинском воспитании было связано её появление?

Светлане было одиннадцать-двенадцать лет, когда она обнаружила, что в Зазеркалье происходят странные вещи: сменился почти весь обслуживающий персонал, к которому она привыкла. В кремлёвской квартире и на даче в Зубалове, кроме няни, не оставалось никого из тех, кто подобран был её мамой, Надеждой Аллилуевой.

Вернувшись в сентябре 1937-го к школьным занятиям, Светлана не застала повариху Елизавету Леонидовну. Затем исчезла подавальщица Таня, таскавшая тяжёлые подносы с посудой, после неё настала очередь экономки Каролины Васильевны Тиль, лет десять прослужившей в семье и, к несчастью, оказавшейся немкой, хоть и из прибалтов. Её обязанности перешли к Александре Накашидзе. О новой воспитательнице Светлана Аллилуева вспоминала:

«…Новая экономка (то бишь «сестра-хозяйка»), приставленная к нашей квартире в Кремле, лейтенант (а потом майор) госбезопасности Александра Николаевна Накашидзе. Появилась она в нашем доме в 1937-м или 38-м году с лёгкой руки Берии, которому она доводилась родственницей, двоюродной сестрой его жены. Правда, родственница она была незадачливая и жена Берии Нина Теймуразовна презирала «глупенькую Сашу».

Но это решили без её ведома, — вернее, без ведома их обеих. И в один прекрасный день на молоденькую, довольно миловидную Сашу обрушилось это счастье и честь… Вернувшись к сентябрю как обычно из Сочи, я вдруг увидела, что вместо Каролины Васильевны меня встречает в передней молодая, несколько смущённая грузинка— новая «сестра-хозяйка».

Воинское звание ей присвоили в соответствии с положением, установленным Ежовым: все сотрудники, обслуживавшие Сталина и его семью, числились офицерами органов безопасности. Эта система распространялась затем на семьи Хрущёва, Брежнева и так далее, вплоть до Горбачёва. При социалистической системе хозяйствования, строго регламентирующей потолок зарплат, эта уловка позволяла, не нарушая законодательства, получать за воинское звание дополнительное денежное вознаграждение и иметь право на льготы, предназначенные военнослужащим.

Слухи и домыслы об Александре Накашидзе впоследствии были разные: если симпатичная молодая женщина, и к тому же грузинка, оказалась в кремлёвской квартире Сталина, значит, она или его любовница, или агент Берии. Или и то и другое.

На это без всяких на то оснований указал Хрущёв: «После смерти Надежды Сергеевны я некоторое время встречал у Сталина молодую красивую женщину, типичную кавказку. Она старалась нам не встречаться на пути. Только глаза сверкнут, и сразу она пропадает. Потом мне сказали, что эта женщина — воспитательница Светланки. Но это продолжалось недолго, и она исчезла. По некоторым замечаниям Берии я понял, что это была его протеже. Ну, Берия, тот умел подбирать «воспитательниц».[30]

Намёк ясен? Тем, кто с первого раза не уловил сказанное, через несколько страниц Хрущёв разъяснил, с тысячей оговорок: «Правда, толком я не знаю, что за люди были у неё воспитателями. Помню, что там маячила одно время красивая грузинка, но она вроде бы промелькнула и исчезла. Кто-то сказал мне, что это воспитательница Светланы. Не знаю, что это за воспитательница и откуда она появилась. Пронёсся слух, что это было подставное лицо Берии, подосланное не то к Светлане, не то к Сталину».[31] Так с лёгкой руки Хрущёва пошла гулять версия, что, ещё находясь в Грузии (в Москву Берия переехал в 1938 году), он внедрил в семью Сталина своего агента.

Несмотря на намёки Хрущёва, Александру Накашидзе не арестовали в 1953 году как активного участника «бериевского заговора». Чего не было, того не было. Но обратимся к воспоминаниям Серго Берии.[32]

Он пишет, ссылаясь на мать, поскольку сам, будучи всего лишь на два года старше Светланы, и знать этого не мог, что, когда они жили в Тбилиси, Сталин обратился к его отцу с просьбой подыскать женщину, которая согласилась бы присматривать за Светланой. Среди десяти-пятнадцати кандидатур, предложенных Сталину, он остановил выбор на Накашидзе, двоюродной сестре жены Берии. В семье Сталина она прослужила до 1943 года. (Рассказывая о ней, Серго не упомянул, что причиной увольнения стала история с Каплером — недоглядела майор Накашидзе.) После войны она вышла замуж и возвратилась в Грузию. О ней вспомнили в 1953 году, когда в поисках компромата на Берию его пытались обвинить в том, что он «внедрил» дальнюю родственницу в дом Сталина. Накопать компромат не удалось, и Александру Накашидзе оставили в покое, но это не остановило недобросовестных авторов, черпающих информацию из слухов и врак.

В годы Большого террора многие делали карьеру на рвении и доносительстве. За безопасность семьи Сталина и воспитание детей отвечал генерал Власик. В 1939 году ему вздумалось избавиться от Светланиной няни. Был найден предлог: её муж, с которым она рассталась в годы первой мировой войны, до революции служил в полиции писарем. О разоблачении потенциального «врага народа» доложили Хозяину. Когда Светлана услышала, что няню собираются выгонять, она заревела, и отец, не переносивший её слез, сжалился, рассердился на энкавэдэшников и потребовал, чтобы няню не трогали. Её также пришлось «военизировать».

Александра Андреевна Бычкова получила звание младшего сержанта МГБ, что весьма её потешало, и она шутливо козыряла на кухне повару (старшему по званию) и говорила: «Есть!» и «Слушаюсь, ваше-ство!», воспринимая нововведение как игру, аналогичную игре в приказы.

До самой смерти, с небольшим перерывом во время второго замужества Светланы, она жила с ней (Светлана нежно называла её бабусей), помогая, когда она сама станет матерью, растить детей Осю и Катю. Бычкова отдала Свете тридцать лет, с 1926-го по 1956-й.

Итак, в 1937 году в Зазеркалье начались странные вещи. Куда-то стали исчезать родственники, которых Светлана любила. Арестовали в 1938 году Реденса, мужа Анны Сергеевны, родной сестры Надежды Аллилуевой, умер при странных обстоятельствах Павел Аллилуев, исчезли в 1937 году Алёша и Мария Сванидзе. Одиннадцатилетняя девчонка не могла понять, куда они все подевались, и задавала неудобные вопросы. Ей пояснили, что любимые родственники оказались нехорошими людьми. Эти слова не доходили до её сознания. Привычный мир, установленный в доме её матерью, рушился на глазах, она всё больше и больше ощущала вокруг себя пустоту, но авторитет отца оставался незыблем. Она как должное воспринимала всё происходящее вокруг.

Но поскольку, взрослея, дочь начала задавать неудобные вопросы, отец решил её «просветить». Он подарил ей в

1938 году сигнальный экземпляр «Краткого курса истории ВКП(б)» со своей надписью и велел прочесть. Когда он узнал, что она не осилила его труд, то ужасно рассердился, не понимая, что двенадцатилетней девочке эта книга непонятна и неинтересна.

Она наблюдала ссоры между родственниками, слышала странные споры между дедушкой и бабушкой — и продолжала жить в мире иллюзий, в Зазеркалье. А чего ещё можно ожидать от маленькой девочки? Отец её любил и засыпал нежными письмами. Читая их, не поверишь, что тот же человек в то же самое время руководил Большим террором, изучал протоколы допросов и подписывал расстрельные списки. Он умудрялся одновременно жить в двух странах. В той сказочной, которую создал для дочери, и в той, которую построил вне стен Зазеркалья для 170 миллионов советских граждан (по Всесоюзной переписи, проведённой в январе 1939 года). Обе эти страны по странности назывались одинаково — СССР.

Не понимая, что дочь взрослеет и уже не тот ребенок, к которому он привык, он хотел продолжить игру в приказы. Эта игра Светлане слегка опостылела. Она сама напомнила ему, что уже повзрослела, написав 26 февраля 1937 года распоряжение: «Приказываю тебе позволить мне писать приказ один раз в шестидневку». Это не было бунтом на корабле: Светлана вырастала из детских игр и развлечений. Но когда она считала это необходимым, то продолжала игру.

15 декабря 1938 года: «Папа!! Ввиду того, что сейчас уже мороз, приказываю носить шубу. Сетанка-хозяйка».

А он по-прежнему писал ей ласковые письма, короткие как всегда, потому что жил на другой планете, где не прекращалась война, требующая его деятельного участия, на этот раз Гражданская в Испании.

Переходный возраст протекает по-разному: когда безболезненно, когда в конфликтах с окружающим миром. У Светланы же проблемы начались раньше, и возникли они, казалось бы, на пустом месте, потому как она была послушной девочкой и круглой отличницей. Тем не менее, между отцом и дочерью началось недопонимание. Вначале из-за одежды.

Нижеследующие эпизоды из воспоминаний Светланы Аллилуевой неоднократно перепечатывались или пересказывались, едва речь заходила о взаимоотношениях Сталина с дочерью. Благодаря кинематографистам, умеющим создавать мифы, в кинофильмах о войне Сталин — мудрый и рассудительный, тщательно взвешивающий слова и начисто переигрывающий импульсивного Черчилля и усталого Рузвельта. Возможно, так оно и было в действительности. Он умел очаровывать. Но, как известно, на своих детей родительская мудрость не всегда распространяется. Любовь затмевает рассудок. Глупость и консерватизм мышления, проявившиеся в мелочах, в эпизодах с одеждой, повторились позже, когда Светлана влюбилась и захотела самостоятельно устроить личную жизнь. Этого папа Сталин позволить не мог. Так же беззастенчиво, кстати, он вмешался в личную жизнь Якова, доведя сына до самострела, к счастью неудачного. Два самострела в родной семье — не многовато ли, товарищ Сталин, для семьи Иосифа Виссарионовича Джугашвили?

В детстве она была для него игрушкой, когда повзрослела — проблемой. Он не знал, как её воспитывать, и идея приставить к ней женщину-грузинку возникла во время летнего отдыха в Сочи, когда он вдруг обнаружил, что десятилетняя дочь не «застегнута на все пуговицы» и — ужас какой! — ходит по даче с голыми коленками. Он возмутился (Светлана в лицах описывает вспыхнувший конфликт):

««Ты что это голая ходишь? — Я не понимала в чём дело. — Вот, вот! — указал он на длину моего платья — оно было выше колен, как и полагалось в моём возрасте. — Чёрт знает что! — сердился отец, — а это что такое? — Мои детские трусики тоже его разозлили. — Безобразие! Физкультурницы! — раздражался он всё больше, — ходят все голые!». Затем он отправился в свою комнату и вынес оттуда две своих нижних рубашки из батиста. «Идём! — сказал он мне. — Вот, няня, — сказал он моей няне, на лице которой не отразилось удивления, — вот, сшейте ей сами шаровары, чтобы закрывали колени; а платье должно быть ниже колен!». — «Да, да!» — с готовностью ответила моя няня, вовек не спорившая со своими хозяевами. «Папа! — взмолилась я, — да ведь так сейчас никто не носит!».

Этот довод не был для него убедителен. Чтобы угодить отцу, няня сшила ей длинные шаровары (Светлана иначе как дурацкими их не называла) и длинное «выходное» платье, закрывавшее коленки (для визитов к отцу) — в другое время она ходила так же, как все девочки. «Борясь за красоту», она потихоньку укорачивала платье, и отец этого не замечал — он занят был другими делами, и ему было не до внешнего вида дочери. Дал указание и забыл. Современники отмечают, что у Сталина была отличная память (во всяком случае, до микроинсультов, случившихся после войны), но человек держит в памяти только то, что его интересует. Мусор улетучивается. Девочки упрямы в том, что касается одежды, и он не заметил, когда Светлана вернулась к обычному одеянию. Они жили в параллельных мирах.

Позже Александра Накашидзе объяснила ей причины отцовского гнева. Он был старомоден. Его вкусы исходили из грузинских традиций: на Кавказе не принято, чтобы женщины надевали короткие платья с короткими рукавами и ходили в носках, оголяя ноги даже на пять сантиметров. Война поколений, начавшаяся из-за одежды, в которой отец всегда выходил победителем, доводила Светлану до слёз. То он вдруг ругал её, за то, что она носит летом носки, а не чулки: «Ходишь опять с голыми ногами!» — то требовал, чтобы платье было не в талию, а широким балахоном, то сдирал со скандалом головной убор — берет, который носили все девочки: «Что это за блин? Не можешь завести себе шляпы получше?». Попытки дочери объяснить, что все девочки носят береты, он не воспринимал, был упрям и неумолим, как и подобает мужчинам «горячих кровей». Светлана с ним соглашалась, он успокаивался и на какое-то время об этом забывал, занятый делами, более для него важными.

Он был непредсказуем, и ожидать от него можно было всего чего угодно. Однажды ей посоветовали послать ему свою фотографию в пионерском галстуке и написать тёплое посвящение. Реакция отца была неожиданной: он вернул фотографию со злобной надписью, сделанной синим карандашом: «У тебя наглое выражение лица. Раньше была скромность, и это привлекало». Слово «злобной» употребила Светлана, вспоминая этот эпизод. Его возмутила широкая улыбка во весь рот. «Скромность украшает большевика», — многократно говорил он, но в его понимании скромность означала потупленные глаза и покорность, которой он от неё добивался.

Светлана научилась с отцом «воевать» — молча соглашаться и делать по-своему, но, собираясь его навестить, даже когда она стала замужней женщиной, и зная, насколько он консервативен в одежде, она тщательно осматривала себя, проверяя, не слишком ли ярко одета, так как неминуемо получила бы сердитое замечание: «На кого ты похожа?!». Он произносил его, не стесняясь присутствующих, не задумываясь о последствиях, так никогда и не поняв, что публичное оскорбление жены стало причиной её самоубийства. Светлана знала: отец не переносит косметики, губной помады, маникюра, духов, заграничной одежды, и она приспособилась к его вкусам, при встречах избегая всего того, что может его рассердить.

Но придирки к одежде — мелочи, с ними можно смириться. В школьном возрасте Светлану угнетала тотальная слежка, установленная за ней. У мальчиков больше степеней свободы, чем у девочек. Светлана осознала преимущество «сильного пола», когда по инициативе генерала Власика (или по требованию отца) для неё был введен специальный режим и помимо домашнего контроля в лице воспитательницы-грузинки к ней приставили «дядьку»-чекиста, следовавшего за ней по пятам, куда бы она ни шла: в школу, из школы, в театры, на дачу. Слежку надо оправдывать достижениями, и чекист постарался…

У девочек, так же как и у мальчиков (впрочем, девочки взрослеют раньше), возникают симпатии и неосознанное влечение к противоположному полу.[34] К кому-то в школе хочется подойти и по-дружески пообщаться, кому-то — послать через парту записку, с кем-то сходить в кино, пройтись по улице по дороге из школы, — из первых влюблённостей и тайных страданий рождаются стихи и увлечение поэзией, остающееся на всю жизнь и облагораживающее душу. Лучшим другом (или подругой) подростка становится интимный дневник, выслушивающий признания в любви, обиды и горечи, которыми он (или она) не может поделиться с родителями. Грубое вторжение в интимный дневник — преступление, аналогичное нарушению тайны исповеди. Оно хуже физического наказания. Зачастую бестактность взрослых, полагающих, что им позволено всё по отношению к собственным детям, которых они рассматривают как собственность, приводит к непоправимым последствиям.

Светлана возненавидела своего первого «дядьку» Ивана Кривенко, заметив, что он роется в её школьном портфеле и читает личный дневник, который она принесла в школу и показала подругам. Чего соглядатаи боялись, читая откровения маленькой девочки? Что она раскроет подругам государственные секреты? Тайны семьи товарища Сталина?

Всё оказалось проще. Светлана влюбилась. В кого? В сына Берии? Нет, Серго был увлечён Марфой, внучкой Горького, сидевшей со Светой за одной партой (впоследствии они поженились). Тогда в кого же? На две трети ученики привилегированной школы состояли из детей советской элиты, разбавленных на одну треть обычными мальчишками и девчонками из соседних московских дворов. Среди них был Гриша Морозов,[35] учившийся в одном классе с Василием Сталиным и назначенный пионервожатым в Светланин класс. Он был красавец, брюнет — ну как не влюбиться в такого парня! К тому же Гриша был блестящим рассказчиком, проникновенно рассказывавшим своим подопечным о Гражданской войне в Испании, о челюскинцах и о Валерии Чкалове… Но не пара он дочери товарища Сталина. Не пара! Да к тому же еврей. Так и доложили вождю.

Владимир Николаев,[36] сын секретаря Свердловского райкома ВКП(б) Москвы и одноклассник Светланы Сталиной, рассказал, что, когда Сталину донесли о первой влюблённости дочери, он устроил скандал и отхлестал её по щекам. А она вдруг упёрлась (когда подростковые гормоны играют, им не страшен родительский гнев), взыграла аллилуевская кровь, и наперекор отцу ответила ему в дневнике: «Выйду за него замуж — и всё!».

Возможно, это и подглядел бдительный Кривенко в Светланином дневнике.

Николаев дневник не читал, но о его содержании мог узнать от Светиных подружек, которым по наивности она его показала (девочки часто делятся между собой секретами). В своих воспоминаниях о размолвке с отцом Светлана не написала (имеет право и промолчать).

Она призналась в «Письмах к другу», что отец впервые в жизни влепил ей две пощечины в 1943 году, когда она сообщила ему о любви к Каплеру. Но не думаю, что пощёчины, полученные за Гришу Морозова, позабылись (такое не забывается). Ей лишь одной известно, почему в «Письмах», написанных в 1963 году, она решила промолчать о давнем физическом оскорблении.

Светлана скупо пишет о семейной жизни и не объясняет, почему после пылкой любви к Каплеру (она подробно описала романтические отношения, связывавшие их), через год, окончив школу, она внезапно (внезапно для тех, кто не знал, что она была влюблена в Гришу, ещё будучи пионеркой) стала женой Гриши Морозова. Но она не обязана ракрывать душу и выворачивать себя и свою жизнь наизнанку. Частная жизнь потому и называется частной, что открыта для всеобщего обозрения настолько, насколько этого желает частное лицо. Конечно, она любила Гришу (Каплер вихрем вклинился в их роман), но я не исключаю, что решение выйти замуж сразу же по окончании школы на подсознательном уровне было вызвано желанием вырваться из-под плотной опеки отца и стало протестом за Каплера, отправленного им в лагерь.

В 1963 году были живы её сын и первый муж. Из деликатности она не стала описывать историю школьной любви, прерванную увлечением Каплером. К её встрече с Григорием Морозовым и их взаимоотношениям через сорок лет после развода мы вернёмся, рассказывая о пятой жизни Светланы Аллилуевой, а пока она ещё школьница, живущая в прекрасной стране Зазеркалье.

Какие последствия имело для бестактного надзирателя грубое вторжение в личную жизнь девочки? Не исключаю, что сработал эффект бумеранга и ретивый Кривенко, углядевший и дневнике то, чего ему не положено было знать (о конфликте отца и дочери), исчез в лабиринтах ГУЛАГа, умевшего хоронить тайны.

Новый «дядька», Александр Сергеевич Волков, оказался не лучше прежнего, вспоминала Светлана. Он затерроризировал школу, заведя там свои порядки, заставляя Свету надевать пальто не в общей раздевалке, а в специальном закутке возле канцелярии, куда она отправлялась под насмешливыми взглядами одноклассников, краснея от стыда и злости. Общение с соучениками во время завтрака на большой перемене в общей столовой Волков отменил, и вместе с такой же несчастной девочкой, Светой Молотовой, Свету Сталину уводили в отдельное помещение и кормили домашними бутербродами. Она оказалась в положении арестанта, которому не надели наручники и позволили учиться в привилегированной школе. Её постоянно держали на поводке.

Такой режим «безопасности» был установлен двум Светам в спецшколе для детей высшей советской элиты и зарубежных коммунистических лидеров, где, помимо детей Сталина и Молотова, учились дети Маленкова, Берии, Булганина, Микояна, внучки Горького (Марфа и Дарья), сын Бориса Пастернака и сын авиаконструктора А. Н. Туполева (Алексей Туполев). От кого же их защищали? В классных журналах стояли фамилии детей членов ЦК, наркомов и их заместителей, руководителей Коминтерна и зарубежных компартий. Многие из них впоследствии стали «врагами народа». Теперь ясно. От «врагов народа», ещё не разоблачённых.

Находясь под таким контролем, Светлане сложно было с кем-либо подружиться вне школы. Она понимала, что правила общения с внешним миром, которым она обязана следовать, установлены отцом. Она не была с ним согласна. Но спорить? Она была послушной дочерью и не бунтовала, зная, что отец её не поддержит. У девочек с грузинской кровью с детства воспитывают терпение и смирение и соблюдение заповеди: отец — всегда прав. (Как отец дочери, ничего дурного в этом не вижу. — Р. Г.) Вот почему Сталину для воспитания Светланы нужна была грузинка.

Но и Волков продержался недолго. Причина его исчезновения из Светланиного окружения и, возможно, навечно (время беззаконий — Пастернак назвал его «годы безвременщины» — одинаково сурово было ко всем) связана была, по-видимому, с очередным недосмотром. На этот раз касающимся однокашницы.

Владимир Николаев, одноклассник Светланы Сталиной, вспоминает бедствия, постигшие детей привилегированных родителей: «Почти у половины ребят нашего класса отцы; иногда и матери тоже; оказались арестованы как «враги народа». Однажды, рассказал он, перед началом уроков в класс вошли классный руководитель и старший пионервожатый. Запинаясь и с трудом подбирая слова, учитель сообщил детям, что отец их одноклассницы Наташи арестован как «враг народа». «Но вы должны по-прежнему хорошо относиться к Наташе, она ни в чём не виновата, — убеждал он ребят. — Отец её — это одно дело, Наташа — другое. Она была и будет членом нашего коллектива».

Больше подобных публичных выступлений в классе не было — явление приобрело массовый характер, и родителей одноклассников арестовывали одного за другим. Дети научились говорить между собой шёпотом. Они были сообразительными и не вовлекали Светлану в опасные разговоры. Однако в отчаянии для спасения хватаются за соломинку.

Когда у одноклассницы Аллы Славуцкой, с которой Светлана дружила, арестовали отца, советского посла в Японии, Алла попросила Свету передать Сталину его письмо, написанное им накануне ареста. Он предчувствовал неприятности и решил подстраховаться.

Этот случай (Светлана упоминает о нём в книге «Только один год») у Николаева описывается как закончившийся «хэппи-эндом». Со ссылкой на рассказ Славуцкой он приводит рнзговор Светланы и Аллы, состоявшийся на следующий день.

«Света сказала подруге: «Я вошла в кабинет к папе. Там был Берия и ещё кое-кто. Я сказала, что отец моей хорошей подруги арестован. Папа раскрыл конверт и обратился к Берии: «Почему не доложили?». Берия что-то тихо ответил, непонятное мне. «Но он прочёл?» — нервно спросила Алла. «Да, прочёл», — ответила Света.

Когда отца Аллы выпустили из тюрьмы и он вернулся к семье, то рассказал дочери, что перед освобождением его привели в кабинет Берии. Хозяин кабинета поздоровался с ним за руку и сказал: «Иосиф Виссарионович приказал освободить. Дело прекращено, — и добавил с сильным грузинским акцентом: — Тэперь всё у тэбя будэт, богатым будэшь». Слух об этом быстро распространился».[37]

Но впрямь ли эта история имеет счастливый конец? Во втором томе «Очерков истории Министерства иностранных дел России, 1802–2002» о Славуцком приведена биографическая справка:

«Славуцкий Михаил Михайлович (1898-?) — в 1931–1937 гг. — генеральный консул СССР в Харбине (Китай), в 1937–1939 гг. — посол СССР в Японии. Репрессирован. Реабилитирован посмертно».[38]

Итак, был разыгран спектакль. Славуцкого выпустили из тюрьмы, успокоили Свету, а затем вновь посадили и… навсегда. А легенда осталась. В НКВД были умелые режиссёры, и они знали, как ставить спектакли. Радзинский в книге «Сталин» описывает, как в 1937 году истребляли дипломатов и разведчиков.

Их вызывали в Москву якобы с целью назначения в другую страну, которое они получали по возвращении, о чём и сообщали коллегам, оставшимся за рубежом. Им предоставляли отпуск, отправляли в санаторий, затем оформляли документы для новой работы. На вокзале их провожали друзья. Происходило трогательное прощание, иногда с выпивкой. Заподозрить никто ничего не мог. На первой же станции в купе входили оперативники с ордером на арест… Друзья и коллеги ещё долго думали, что молчание «уехавших» вызвано пребыванием в секретной заграничной командировке.

Несомненно, со временем Светлане стал известен печальный финал и она поняла, какую «шутку» проделали с ней чекисты. Подозревала ли она своего любимого папочку в соучастии в «розыгрыше»? Судя по «Письмам к другу», нет. Его, «наивного и доверчивого», считала она, обвёл вокруг пальца коварный и хитрый Берия.

Но она проговорилась, рассказывая о распрях, происходивших между родственниками на даче в Зубалове. Когда враждующие группировки в поисках поддержки Сталина подсылали к нему любимую дочь: «Поди скажи папе», — она шла и получала от отца нагоняй. Дальше слово в слово по тексту:

«Что ты повторяешь всё, что тебе скажут, как пустой барабан!» — сердился он и требовал, чтобы я не смела обращаться к нему с просьбами за других… Требовал он также, чтобы я не носила к нему ничьих писем, — мне иногда давали их в школе, — и не служила «почтовым ящиком».[39]

Вот так Светлана признала, что получала письма (во множественном числе) от одноклассников (по-видимому, аналогичные письму, переданному Аллой Славуцкой). Слух о влиянии девочки на своего отца быстро распространился по школе, и дети арестованных также надеялись на чудо, не подозревая, что спектакль со Славуцким в самом разгаре. Кошка, прежде чем задушит мышь, любит с ней порезвиться…

Отец же, получая доклады от «дядьки», возмущался и говорил ей: «Почему ты встречаешься с теми, у кого родители репрессированы?». После этого детей репрессированных директор школы переводил в другой класс.

А Волкова вскоре сменил Михаил Никитич Климов, с которым Светлана сумела сдружиться, — оба понимали неприглядность его роли топтуна и воспринимали её как неизбежность. Это ведь была воля самого Сталина.

Но не всё в Светланином Зазеркалье было так грустно. До лета 1937-го ежегодно вместе с отцом она ездила в Сочи. В разгар Большого террора, которым Сталин управлял лично, он не мог выезжать из Москвы. На Светлане это не отразилось: оздоровляться на юг она уезжала с няней.

Когда начались военные конфликты с Японией и советско-финская война, Сталин, несмотря на занятость, не забывал о дочери и почти ежедневно обедал в кремлёвской квартире. Как и раньше, они виделись относительно часто, но встречи были непродолжительными. Достаточно ли короткого времени для личного участия в воспитании девочки, приближающейся к переходному возрасту? Но не таскать же её из-за этого на заседания Политбюро и на встречи с Иоахимом фон Риббентропом. Чем-то приходится жертвовать: или работой, или семьёй. Зато не у каждой девочки папа — неформальный глава государства и на парадах с трибуны Мавзолея приветственно машет всем ручкой.

Летом он пытался выкроить время для общения с дочерью и иногда дня на три забирал её из Зубалова в Кунцево. Эти поездки Светлане не нравились. Ей тяжело было приноровиться к отцовскому распорядку: завтракать в 2 часа дня, обедать в 8 вечера и засиживаться за столом заполночь. Она уставала от такого режима. Единственным совместным развлечением остались прогулки по лесу. Прогуливаясь, отец проверял её знания: спрашивал названия лесных цветов, трав, какая птица поёт в лесу — и получал удовлетворение от ответов: она была смышлёной девочкой и помнила уроки няни…

Нагулявшись с дочерью, Сталин усаживался в тени и приступал к работе, а Светлана маялась от безделья, мечтая поскорее вернуться в Зубалово. Однажды, когда, не выдержав, она неосторожно спросила отца: «А можно мне теперь уехать?» — он разобиделся как ребёнок и резко ответил: «Езжай!».

Ну и характер был у товарища Сталина! Обидеться на ребёнка! Он потом долго не разговаривал с дочерью и не звонил ей (история повторилась после ссоры зимой 1943-го), но тогда она разрешилась мирно. По мудрому наущению няни дочь «попросила прощения».

Сталин обрадовался: «Уехала! Оставила меня, старика! Скучно ей!» — ворчал он обиженно, целуя и обнимая дочь.

А ведь был прав, называя себя стариком! В 1938-м или 1939-м (напоминаю о разночтениях в дате рождения) ему исполнилось 60 лет, и он уже был дедушкой: Яша 19 февраля 1938 года подарил ему первую внучку, Галю.

Зато, когда Сталину становилось скучно, он навещал дочь в Зубалове и все начинали суетиться: сбегались гости, приходил Анастас Микоян с детьми, живший поблизости. В лесу на костре жарился шашлык, накрывался стол с грузинским вином. Сталин посылал дочь на птичник за фазаньими и цесарочьими яйцами, которые запекались в горячей золе. Дети безудержно веселились, не задумываясь над самочувствием взрослых, в год, когда один громкий процесс сменялся другим. Приятные воспоминания о лесных пикниках с участием отца остались у Светланы на всю жизнь.

В 1940 году Светлане исполнилось 14 лет. Её день рождения совпал с прорывом Красной Армией «линии Маннергейма» и окончанием советско-финской войны. Из-за неё Советский Союз объявили агрессором и исключили из Лиги Наций. Но кого эта Лига Наций волнует, когда первая Великая Тройка: Сталин, Муссолини и Гитлер — в полном согласии заняты перекройкой карты Европы!

С отцом в эти дни и недели виделась она кратковременно. Дела, видите ли, дела… Война за войной.

У Светланы сохранилась записка, оставленная в столовой возле прибора отца, когда она в очередной раз его не дождалась и пошла спать. Датирована она 11 октября 1940 года, за месяц до визита Молотова в Берлин, после которого, прими Гитлер условия Сталина, желавшего новых территориальных приобретений, неизвестно, кто на чьей стороне воевал бы во Второй мировой войне.[40] Не были бы сталинские аппетиты чрезмерными, возможно, через год или два советско-германские войска единой колонной маршировали бы на Трафальгарской площади и перед Вестминстерским дворцом.

Третью жизнь Светланы, продолжавшуюся неполных двенадцать лет, до смерти отца, условно можно разделить на три части.

Первая — самый сложный этап войны, до завершения Сталинградской битвы, когда она узнала правду о самоубийстве матери.

Вторая — когда вспыхнула яркая звезда: Каплер, из-за которого начался конфликт с отцом.

В третьей части было два замужества (первое — против воли отца, второе — ему в угоду); два развода (один — по настоянию отца, второй — по требованию Светланы) и два ребёнка — по одному от каждого брака.

Александр Покрышкин, единственный удостоенный в годы войны звания Трижды Героя Советского Союза, окончил лётную школу в 1939 году. Полковником он стал в июне 1944-го. За годы войны он совершил 650 вылетов, провёл 156 воздушных боев, лично сбил 59 вражеских самолетов и 6 — в группе. Лишь после смерти Иосифа Сталина его произвели в генерал-майоры. Возвышением Покрышкина «верхи» не хотели смущать Верховного Главнокомандующего и его сына, генерал-лейтенанта Василия Сталина, в послужном списке которого за четыре года войны числилось 26 боевых вылетов и 2 сбитых самолёта противника (есть немалые подозрения, что они были ему приписаны).[45] Но следует быть справедливыми: трусом он не был, и скромная статистика не является его виной. Сталин, потеряв старшего сына, не хотел рисковать младшим и запретил Василию участвовать в боевых вылетах.

Был ещё один Трижды Герой Советского Союза, Иван Кожедуб (третью золотую медаль он получил в августе 1945-го). Войну он закончил майором, с 64 сбитыми самолётами противника.

Ну, куда им, полковнику и майору, тягаться с 26-летним генерал-лейтенантом Василием Сталиным и с его 26 «боевыми» вылетами, ставшим в 1947 году командующим ВВС Московского военного округа? Фамилии лётчиков, Трижды Героев Советского Союза, всего лишь Кожедуб и Покрышкин.

А какую «головокружительную карьеру» совершил другой лётчик, сын члена Политбюро Никиты Хрущёва! Старший лейтенант Леонид Хрущёв, лётчик-бомбардировщик, участник финской войны, на фронте с первого дня Великой Отечественной войны. Двадцать седьмого июля 1941 года он был сбит в воздушном бою. Сумел дотянуть до линии фронта, совершил аварийную посадку на нейтральной полосе, получил тяжёлое ранение ноги и на год выбыл из строя.

В декабре 1942-го, с недолеченной ногой, он вернулся на фронт. Одиннадцатого марта 1943 года старший лейтенант Леонид Хрущёв не вернулся с боевого задания. Как вспоминал сопровождавший его лётчик В. Заморин, «когда ФВ-190 рванулся на мою машину в атаку, зайдя мне снизу под правое крыло, Лёня Хрущёв, чтобы спасти меня от смерти, бросил свой самолёт наперерез огневому залпу «фоккера»… После бронебойного удара самолёт Хрущёва буквально рассыпался у меня на глазах!».

Леонид Хрущёв также не отличался дисциплинированностью, и даже проштрафился в 1942 году, по пьянке застрелив в ресторане военного моряка, но от фронта он не отлынивал и, хоть участвовал в двух войнах, погиб в звании старшего лейтенанта, в то время как отсиживавшийся в тылу Василий Сталин уже был полковником.

Впрочем, недаром издавна говорят: «Что положено попу, не положено дьякону».

Полковник Василий Сталин, как и полагается «попу», в самые суровые годы войны, когда у Люфтваффе было подавляющее превосходство в воздухе, жил разгульной жизнью.

Светлана Аллилуева, в октябре 1942-го пошедшая в 10 класс, вспоминает (и это пишется о днях, когда шла Сталинградская битва и на Волге решался исход войны):

«Жизнь в Зубалове была в ту зиму 1942-го и 1943 года необычной и неприятной… В дом вошёл неведомый ему до этой поры дух пьяного разгула. К Василию приезжали гости: спортсмены, актёры, его друзья-лётчики — и постоянно устраивались обильные возлияния, гремела радиола. Шло веселье, как будто не было войны. И вместе с тем было предельно скучно — ни одного лица, с кем бы всерьёз поговорить, ну хотя бы о том, что происходит в мире, в стране и у себя в душе… В нашем доме всегда было скучно, я привыкла к изоляции, к одиночеству. Но если раньше было скучно и тихо, теперь было скучно и шумно».

Вспомнились, но не в оправдание, при чтении о зубаловских пиршествах строки Давида Самойлова, будущего возлюбленного Светланы, о поколении, окунувшемся в войну, не успев нагуляться, и кутящем напропалую, как будто день веселья — последний, но речь-то в его строках, пахнущих порохом, шла о фронтовой любви. О той, которая у Тодоровского в «Военно-полевом романе»:

Двадцатиоднолетний полковник Вася кутил. Бил жену. Заводил романы. Отбил жену у кинооператора Романа Кармена и поселил её вместе с матерью и сыном в Зубалове (это произошло, когда Галина Бурдонская, не выдержав пьянок и измен, собрала вещи и в очередной раз ушла от него). Кармен написал письмо Сталину, который распорядился вернуть жену мужу, а сыну влепил 15 суток ареста, чтобы протрезвился и поумнел.

В конце октября, в один из разгульных дней полковника Сталина, когда в Сталинграде велись ожесточённые уличные бои и только за два дня сражения введённые в бой свежие сибирские дивизии генералов Жолудева и Горишного потеряли около 75 процентов личного состава,[46] Вася привёз на дачу сценариста Алексея Каплера.

Познакомился он с ним в гостинице «Москва», где жили находившиеся в Москве писатели, дипломаты, артисты: Илья Оренбург, Леонид Утёсов, Евгений Петров, Валентин Катаев, Роман Кармен, Константин Симонов… В тылу они не отсиживались. Писатели и кинооператоры с риском для жизни выезжали в действующую армию и были фронтовыми корреспондентами. Домой вернулись не все. За неделю до сдачи Севастополя был сбит самолёт, на котором из осаждённого города вылетел Евгений Петров…

Кармен, Слуцкий и Симонов задумали фильм о лётчиках и, чтобы гарантировать беспрепятственное прохождение сценария, пригласили в консультанты Василия Сталина, полагая, что руководство киностудии не станет привередничать, увидев в титрах фамилию сына вождя. Маленькая хитрость, полагали они, откроет дорогу к Сталинской премии.

Итак, Зубалово, конец октября. Для продолжения очередного банкета Вася привёз на дачу новых друзей. Среди них оказался киносценарист Алексей Каплер, лауреат Сталинской премии первой степени, полученной за сценарии фильмов «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году». Он только что вернулся из партизанского края — вылетал через линию фронта к белорусским партизанам для сбора материала к сценарию художественного фильма и участвовал в боевых операциях.

Вначале Светлана и Каплер друг на друга не обратили внимания — слишком большой была разница в возрасте. Может быть, всё обошлось бы, но в разгар гуляния кто-то предложил отправиться в Комитет кинематографии, расположенный в Гнездниковском переулке, на просмотр американского боевика. Светлана захотела присоединиться. Она жила уединённо, в замкнутом мире. Театр, кино и книги были её единственным развлечением. До войны на правительственных дачах по выходным показывали новые кинофильмы, среди них были и голливудские, никогда не попадавшие в кинопрокат, но на просмотрах недублированных фильмов можно было изучать английский язык, и кремлёвские дети пользовались этой возможностью.

Светлане были знакомы заокеанские звёзды кино, такие, как Грета Гарбо и Ширли Темпл, Бетти Девис и Дина Дурбин, Кетрин Хэпберн и Спенсер Треси, Мирна Лой и Кларк Гэйбл, Барбара Стенвик и Роберт Тейлор, и она могла отличить талантливый фильм от посредственного. Когда закончился показ, она смело высказала своё мнение: фильм ей не понравился. Разговор перешёл на кино, и Каплер был удивлён зрелостью её мыслей.

Никто никогда не сможет объяснить, из чего зарождается чувство. Пустяк, мелочь, стукнет по башке, и всё тут. Допускаю, что и Светлана чем-то задела в тот вечер Каплера, хотя он был вдвое старше её и видывал немало женщин (дважды состоял в браке), но, возможно, на начальном этапе немалую роль сыграла её фамилия. Люди слабы, и во все времена (нынешние не исключение) матримониальные планы нередко связывались с приобретением какой-либо выгоды.

Разговор о голливудском кино продолжился, когда они вышли на улицу, и Каплер предложил ей посмотреть другие голливудские фильмы, на его вкус хорошие. Когда она согласилась, он привёз в Зубалово «Королеву Кристину» (Queen Christina) — исторический фильм с легендарной Гретой Гарбо в роли шведской королевы. Светлана была потрясена этим фильмом, и Каплер остался доволен. Он обратил внимание, что она отличалась незаурядным умом, искренностью и чистотой и, несмотря на громкую фамилию, была скромна и легка в общении.

Друзья называли Каплера Люсей (для остальных он был Алексей или Алексей Яковлевич), и Светлана подхватила от них это имя. Каплер не возражал. Люся стал значить для неё намного больше, чем известный киносценарист, в роковой для неё день, 8 ноября 1942 года.

На празднование 25-й годовщины Октябрьской революции Василий пригласил знатных гостей. Приехали Константин Симонов и Войтеков с жёнами, звёздами кино Валентиной Серовой и Людмилой Целиковской, лётчики, артисты (многих Светлана видела впервые), и когда после шумного застолья заиграла радиола, Каплер подошёл к Светлане и неуверенно пригласил на танец: «Вы танцуете фокстрот?». Спокойно можно было ему отказать одним словом: «Нет», — и ничего бы не произошло, он не стал бы настаивать и отошёл в сторону, — но, смущаясь, она приняла приглашение.

Был ли это первый бал Наташи Ростовой? Если кому-то нравится это сравнение, то уж с очень большой натяжкой. Дочь главы государства впервые в своей жизни надела нарядное платье, сшитое по заказу у профессиональной портнихи, к которому она приколола гранатовую брошь, доставшуюся в наследство от мамы. Отец не баловал её обновками — вместо нарядных туфелек на ногах первой дочери государства (по аналогии с первой леди) были полуботинки без каблуков, в которых особо не натанцуешься. Ну, что есть, то есть — не босиком же она пошла танцевать и не в валенках, хотя кинозвёзды разодеты были наряднее и на их фоне она выглядела как Золушка.

Каплер почувствовал её неловкость и, желая сделать ей комплимент, заверил Светлану, что она неплохо танцует (вряд ли это соответствовало действительности: ей не у кого было брать уроки). Но ей так было одиноко в тот вечер и так хотелось сердечного дружеского тепла, что доброе слово, сказанное из вежливости, вызвало прилив нежности. Ей захотелось закрыть глаза и приклонить голову к его груди, неожиданно ставшей родной.

«Что вы невесёлая сегодня?» — спросил он, не подозревая, что невинным вопросом совершенно случайно попал в яблочко, нашёл самое уязвимое место. День-то был 8 ноября. И достаточно было душевного доброго слова, чтобы Светлану прорвало на откровения…

Восьмого ноября застрелилась (более полугода, как Светлана уже знала страшную правду) Надежда Аллилуева. В 1942 году была десятая годовщина её смерти. Василий о маме в пылу застолья даже не вспомнил… В этот роковой день Светлана раскрылась малознакомому человеку, казавшемуся умным и добрым, как ей скучно и одиноко в доме, в котором никто её не понимает, о брате, с которым ей неинтересно, и, главное, о тягостном сегодняшнем юбилее, десятилетней годовщине со дня смерти мамы, которую все быстро забыли. И брат, и отец…

Каплер был потрясен её искренностью. Гремела музыка, одна пластинка сменяла другую, а они не могли уже оторваться друг от друга, держались за руки, делая вид, что танцуют, и разговаривали. Их неудержимо потянуло другу к другу, в опасный водоворот любви, загубивший не одну жизнь. Любовь принцессы и трубадура только в сказке завершается счастливо.

Через несколько дней Каплер должен был вылетать в Сталинград. Оставшиеся до отлёта дни заполнены были их встречами. Им было нелегко видеться при образе жизни Светланы, ограниченном кремлёвскими стенами, вне которых, куда бы они ни шла, за ней неотступно следовал «дядька». С 1940 года им был Михаил Никитич Климов.

Каплер, чтобы преждевременно не нарываться на неприятности, тактично поджидал её после школы в подъезде соседнего дома, и они шли в Третьяковку, в театры, на «Синюю птицу» и «Пиковую даму», и хотя Каплер терпеть не мог оперу (он признался в этом Светлане), у них была возможность общаться, гуляя по фойе. На небольшом отдалении по заснеженным улицам повсюду за ними следовал «дядька», обескураженный непредвиденной ситуацией, не регламентируемой инструкцией. Они знали, что он обязан докладывать обо всём генералу Власику, и, тем не менее, они его игнорировали. Раз его присутствие за их спиной неизбежность, с ней надо смириться и воспринимать с чувством юмора (если такое возможно). Разве может Земля попросить Луну перейти на другую орбиту, а человек попросить свою тень дать возможность побыть ему одному?

Каплер не мог не понимать, что он ходит по лезвию бритвы (в отличие от Светланы он знал, как исчезали литераторы: Пильняк, Кольцов, Бабель, Мандельштам и тысячи других, менее известных), и понимал, что после донесения «топтуна» наутро он может проснуться не в гостинице «Савой», а в подвале Лубянки. Но он ничего не мог поделать со своим чувством, любовь оказалась сильнее здравого смысла и инстинкта самосохранения. Он вежливо здоровался с охранником Светланы, иногда останавливался и давал ему прикурить, даже перебрасывался с ним парой-другой слов — и возвращался к поджидавшей его Светлане.

Когда папе Сталину было доложено, что его дочь встречается со взрослым мужчиной, это ему не понравилось. Мне бы это тоже не понравилось, и я хорошо его понимаю. Конечно, он помнил себя в возрасте Каплера и дочь в возрасте Нади, но то ОН, а то Каплер. И время в восемнадцатом году было иное: военный коммунизм, отрицавший институт брака и воспринимавший семью как отрыжку буржуазного прошлого. То время — бенефис сексуально раскрепощённых Елены Стасовой, Инессы Арманд и Александры Коллонтай — кануло в лету. Ныне советским девочкам голые коленки стыдно показывать. Канкан танцуют на загнивающем Западе.

Жена Жданова сказала однажды об Эренбурге, авторе «Падения Парижа» (1941): «Илья Эренбург так любит Париж, потому что там— голые женщины». А что? Может, права была жена члена Политбюро? И Франция не капитулировала бы за шесть недель перед вермахтом, если бы француженки не сверкали коленками?

Но нет сейчас у Сталина времени, чтобы разобраться с дочерью, — на Волге каждый день войны может стать решающим, а без его указания никто не смеет взять Каплера за шиворот. И как вести ему себя с повзрослевшей дочерью? Не сажать же на гауптвахту! Он намекнул ей недовольным тоном, что она ведёт себя недопустимо для своего возраста (он хотел сказать — для дочери главы государства). Но после того как Светлана узнала правду о смерти матери, в её душе что-то надломилось, культ личности отца дал трещину и она не вняла его предостережению, впервые в жизни проигнорировала его мнение.

Папа Сталин… Я тоже был отцом повзрослевшей дочери и понимаю, что бывают моменты, когда отцовская власть бессильна и, пересилив себя, надо смириться и молиться Богу: если суждено дочери совершить ошибку, то пусть она будет не катастрофической и пусть душевная рана, если суждено её получить, быстро заживёт. Наверно, мы обманываем себя, когда говорим, что употребляем отцовскую власть ради дочери (дочерей), нет — делаем для себя, удовлетворяя отцовское эго. Нелегко смириться с тем, что дочь выросла и принимает самостоятельные решения, отличные от родительской воли. Папа Сталин, никому не прощавший непослушания, привыкший к безоговорочному повиновению (сыновья не смели ему перечить — а Вася, писала Светлана, даже будучи генералом, его как огня боялся!), нашёл в себе силы, чтобы сдержать гнев и не отдать распоряжение скрутить литератора в три погибели.

А Каплер всерьёз занялся Светланиным образованием и приносил ей книги, которых не было в её домашней библиотеке. За хранение некоторых, официально не опубликованных и перепечатывавшихся на машинке, вполне можно было угодить в лагерь. Например, за неопубликованный роман Хемингуэя «По ком звонит колокол», который он дал ей почитать, или за стихи опальных поэтов: Ахматовой, Гумилёва, Ходасевича. Подаренная Каплером «Антология русской поэзии от символизма до наших дней», испещрённая пометками рядом с его любимыми стихами, на долгие годы стала настольной книгой Светланы. Но она же была вещественным доказательством его антисоветской деятельности. Статью в зависимости от пожелания заказчика генералу Власику подо-Орать несложно: расстрел или 10 лет лагерей. Что возжелаете, Иосиф Виссарионович, для счастья любимой дочери?

Каплер наконец-то уехал в Сталинград, и вскоре в «Правде» появилась его статья, в которой в форме письма некоего лейтенанта Л. к любимой девушке (имя автора легко расшифровывалось— Люся) рассказывалось о Сталинградской битве. Лейтенант Л. вспоминал, как он гулял с любимой по улицам ночной Москвы, о походах в Третьяковскую галерею н, потеряв голову, заканчивал статью разоблачительным слонами: «Сейчас в Москве, наверное, идёт снег. Из твоего окна нидна зубчатая стена Кремля». Намёк на Кремль не понял никто, кроме той, которой он был предназначен, и кроме Сталина, которому о романе дочери было известно из ежедневных докладов Климова. Лейтенант Л. бросил ему вызов, позарившись на любимую дочь! Нет, этому не бывать!

Светлана была польщена. Её распирали чувства, которыми она хотела поделиться с подругой. Во время урока она не выдержала, вынула из портфеля газету со статьей «Письма с фронта» и дала почитать Марфе. Та читала её украдкой, пряча под партой. Но в статье таилась опасность. Светлана, знавшая характер отца, не пощадившего даже членов своей семьи: Яшину жену, Сванидзе, Реденса — испугалась за Каплера. Она понимала, чем это ему грозит. Когда под Новый год Каплер вернулся в Москву, она встретилась с ним и, предчувствуя беду, умоляла его больше не видеться и не звонить ей. Они расстались.

Светлана продержалась до конца января. Эти недели, признался ей через двенадцать лет Каплер, он не покидал гостиницу, лежал на диване и глядел на телефон, ожидая её звонка.

Любовь придаёт силы. Светлана не выдержала и первой позвонила ему. Всё закрутилось заново, приводя в ужас домашних, няню и гувернантку Александру Накашидзе, для того и приставленную, чтобы контролировать девушку и вразумлять по необходимости. Ежедневные разговоры по телефону между влюблёнными длились не менее часа, они прослушивались (оба об этом знали), но, тем не менее, их невозможно было разлучить. Попытки гувернантки воздействовать на Светлану были безуспешными, а насильственно запретить общение было не в её власти. Подростки, когда вспыхивает первая любовь, готовы на любые безумства — включая трагический финал Ромео и Джульетты.

Тогда решили образумить или припугнуть Каплера. Он-то, в отличие от ребёнка, должен понимать, чем заканчиваются опасные игры. Полковник Румянцев, правая рука генерала Власика, позвонил ему и мягко посоветовал убраться из Москвы в какую-нибудь командировку.

Когда звонит полковник НКВД, не принято бросать трубку. Безумный Каплер решился на безрассудный поступок — перед тем как положить трубку, он послал полковника к чёрту. Он лез на рожон. Конечно, его можно было арестовать, подстроить катастрофу, как в случае с Михоэлсом, или самоубийство, как в случае с Есениным, — средств убирать неугодных множество: дай отмашку — специалисты из НКВД оформят несчастный случай, и комар носу не подточит. Но Сталин, опасаясь за душевное состояние дочери, не хотел прибегать к крайним мерам. Впервые он не знал, как ему поступить, и решил ждать, надеясь, что она перебесится, сама образумится и одумается.

Весь февраль они вновь ходили по театрам и гуляли по ночной Москве. Перед днём рождения он подарил ей старинный эмалевый кулон: зелёный лист с жучком — на второй день распираемая от гордости Светлана показала его подруге. Наконец, грянуло 28 февраля, день рождения Светланы.

Им хотелось побыть где-нибудь вдвоём и отпраздновать день рождения (Светлана настолько была одинока, что ни одного родственника рядом с ней в этот день не было), и ничего они не могли придумать — в военной Москве не было кафешек, а в гости прийти друг к другу они не могли.

Света вспомнила о пустующей квартире Василия возле Курского вокзала, от которой она имела ключи. Они пришли туда втроём, в сопровождении Климова, растерявшегося от неожиданно изменившегося маршрута. У него не было инструкций, и он не знал, как ему действовать в непредвиденной и нелепой ситуации.

Безумие свершилось. Втроём они вошли в квартиру. Свети и Люся прошли во вторую комнату, охранник деликатно остался в первой. Они молча стояли посреди комнаты и целовались при настежь открытой двери, а в смежной комнате сидел на стуле испуганный «дядька», делая вид, что читает газету, и мучительно вслушивался, пытаясь что-либо уловить, содрогаясь от мысли, какое наказание он получит от генерала Власика за недосмотр. А они целовались. Слёзы накатывались им на глаза, оба знали — эта встреча последняя — этого им не простят!

Каплера арестовали 2 марта. Он сложил уже вещи и собирался уехать в Ташкент на съёмки фильма по его сценарию о белорусских партизанах, и, может быть, успей он удрать из Москвы, его бы не тронули, но — случилось то, к чему всё шло, начиная с 8 ноября. Его отвезли на Лубянку, обвинили в связях с иностранцами — при его профессии отрицать это оыло бессмысленно (он знал всех аккредитованных в Москве иностранных корреспондентов), и он получил пять лет лагерей по стандартному обвинению, в котором ни полслова не было сказано о Светлане Сталиной.

Утром 3 марта, когда Светлана собралась в школу, в кремлёвскую квартиру неожиданно приехал отец — в эти часы он обычно спал, но ярость сделала своё дело, он ворвался в комнату дочери с бешеным взглядом, под которым няня приросла к полу, и, задыхаясь от гнева, потребовал: «Где, где это всё? Где все эти письма твоего писателя?».

Он выслушал уже доклады Климова и Накашидзе, стенограмму первого допроса Каплера (генерал Власик лично присутствовал при дознании), прочёл распечатки телефонных разговоров и, хлопая себя по карманам, кричал: «Мне всё известно! Все твои телефонные разговоры — вот они, здесь! Ну! Давай сюда! Твой Каплер— английский шпион, он арестован!».

Он сказал самое главное, что хотел сообщить ей: Каплера для неё больше нет! Она молча достала из письменного стола и передала отцу его записные книжки, наброски рассказов, письма и фотографии и длинное грустное прощальное письмо, которое он вручил ей в последнюю встречу, предчувствуя, что она станет для него роковой. Но она не собиралась от него отступать.

— А я люблю его! — осмелилась произнести дочь, вызвав новую вспышку гнева.

— Любишь! — выкрикнул отец и впервые в жизни влепил ей две звонких пощёчины («впервые в жизни» написала Светлана, хотя Николаев, её одноклассник, вспоминал, что впервые она получила пощёчину за откровения в своём дневнике о чувствах к Грише Морозову).

Этого показалось ему недостаточно, и чтобы сломить дочь, дерзко ответившую ему, он унизил её, нашёл самые больные слова, наиболее чувствительные для девочек-подростков, не уверенных в себе и не знающих своей будущей женской силы:

— Ты бы посмотрела на себя — кому ты нужна?! У него кругом бабы, дура! — закричал он, дико сверкая глазами. Выплеснув гнев и немного остыв, он ушёл в столовую, забрав бумаги, переданные ему дочерью, чтобы самолично их изучить.

Лучше бы он её вновь ударил — ей бы не было так больно. Но он своего добился, морально сломив её. Презрительно сказанное «посмотри на себя в зеркало — кому ты нужна!» — мол, будь реалисткой — тяжело придумать что-либо больнее для девочки-подростка, живущей в замкнутом мире, а потому и вдвойне в себе неуверенной. Действительно, зачем она, невзрачная и веснушчатая, нужна обаятельному Калл еру, когда вокруг него столько красивых женщин?! Она даже не сразу поняла из фразы отца, что «Каплер — английский шпион» и что он уже арестован. До сознания дошла лишь мысль о её ничтожестве, как личности, так и женщины. С этим она ушла в школу, психологически сломленная, в состоянии, в которой подростки обычно совершают самоубийство. Этого ли хотел отец?

Когда она вернулась из школы, домашние были напуганы— в её отсутствие они выслушали немало обвинений в свой адрес. Ей тихо сказали: «Зайди в столовую к папе».

Несмотря на события на фронте, требовавшие распоряжений Верховного Главнокомандующего — при созданной им вертикали власти ни одно передвижение войск не совершалось без его одобрения, — он полдня просидел в кремлёвской квартире, читал письма и, когда она вошла, рвал их на мелкие кусочки, бросал в урну и бубнил:

— Писатель! Не умеет толком писать по-русски! — и вновь укорил дочь, на этот раз из-за национальности Каплера. — Уж не могла себе русского найти!

Светлана находилась в прострации. Она равнодушно выслушала крики отца и ушла в свою комнату. После ссоры они не разговаривали несколько месяцев. Не знаю, переживал ли папа Сталин конфликт с дочерью, или ему было не до этого — он прекратил появляться в кремлёвской квартире. А у Светланы после морального унижения, когда он растоптал её и как человека, и как женщину, тоже не было желания с ним видеться. Об Васю он мог вытереть ноги. Тот буянил, пьянствовал и дебоширил, но отца жутко боялся и безропотно всё сносил. Светлана, пошедшая характером в мать — не в отца, — взбунтовалась против его диктата.

Произошло самое страшное, что может произойти в отношениях между дочерью и отцом, — они стали чужими. Светлана уже не гордилась тем, что она дочь Великого Сталина. В душе она УЖЕ Аллилуева — и стала ею, когда окончательно созрела, чтобы избавиться от тени отца, преследующей её. Это ей не помогло, как и не помогло решение креститься и последующее увлечение буддизмом. Успокоение в душе после двух перенесённых ударов — мама и Каплер — никогда так и не наступило, но её ещё ждал третий удар от Великого Сталина — Гриша Морозов.

Алексей Каплер отсидел пять лет, от звонка до звонка. В нарушение запрета в 1948 году он на несколько дней приехал в Москву и получил дополнительные пять лет, которые также отсидел полностью, что позволило Высоцкому через много лет пропеть в «Песне об антисемитах»: «Средь них— пострадавший от Сталина Каплер, / Средь них — уважаемый мной Чарли Чаплин…»

Но что же спасло Каплера осенью 1942 года и зимой 1943-го? Почему Сталин не расправился с ним значительно раньше, а дотянул до 2 марта 1943 года?

Серго Берия, школьный товарищ Светланы Аллилуевой, в книге «Мой отец — Лаврентий Берия» рассказал, как во время войны он попал в неприятную историю, связанную со Светланой. Он дружил с ней и ежедневно приходил в школу, ухаживая за Марфой Пешковой, внучкой Горького, с которой познакомился на даче в Зубалове. О Свете он написал сдержанно, обиженный её нелестными воспоминаниями о Лаврентии Берии, которого Светлана считала виновником всех бед, постигших её семью: «Запомнилась дочь Сталина умной, скромной девочкой. Хорошо знала английский».

Однажды, вернувшись с фронта, не задумываясь о последствиях, он подарил ей трофейный «вальтер», маленький красивый пистолетик в подарочном исполнении. Его обнаружила Накашидзе, по долгу службы рывшаяся в Светиных вещах. О страшной находке она донесла по инстанции. Неделю отец допытывался, откуда взялась у неё страшная игрушка, но вначале она заупрямилась и набрала в рот воды, отказываясь закладывать друга (догадалась, что у него могут возникнуть неприятности), и её, в качестве наказания, а может, и в целях безопасности решено было не выпускать из дому, даже в школу. Наконец, поняв бессмысленность сопротивления, она созналась.

Вскоре в военную академию связи, в которой Серго Берия учился с октября 1942-го, приехал генерал Власик, начальник личной охраны Сталина.

— Собирайся, — строго сказал он, — вызывает Иосиф Виссарионович.

Он был удивлён: никогда раньше Сталин не вызывал его лично (это потом, во время Тегеранской конференции, когда Серго будет лично прослушивать разговоры Рузвельта, Сталин будет ежедневно вызывать его для доклада и подробно расспрашивать даже об интонациях голоса, пытаясь предвосхитить американскую позицию на следующем заседании). Пригласив юношу к столу (Сталин в этот момент завтракал) и задав дежурные вопросы о самочувствии, учёбе в академии, когда Серго, беспечно отвечая на них, сидел с полным ртом, он задал ему вопрос в лоб:

— Это ты Светлане револьвер подарил? А знаешь, что у нас дома с оружием было? Нет? Мать Светланы в дурном настроении с собой покончила… Мозгов, что ли, у тебя нет, не знаешь, что нельзя ребёнку давать оружие?!

Серго оторопел, услышав такое. Он, как и все, знал, что Надежда Аллилуева умерла. Ни мать, ни отец, хотя он был близок с сыном и наедине часто выражал недовольство массовыми арестами, никогда они не рассказывали ему о самоубийстве Надежды Аллилуевой, и он знал официальную версию смерти, о гнойном аппендиците.

Но зимой 1942-го Света уже знала всю правду и обсуждала эту тему с отцом. Иосиф Виссарионович был противником генетики и теории наследственности, но только тогда, когда это не касалось его семьи. Он помнил, что не только Надя, но и Яша однажды уже стрелялся. Значит, с дочерью надо вести себя осторожно, гены у неё непокорные — Аллилуевой и Джугашвили. Предупредив Серго о недопустимости впредь подобных подарков, Сталин смягчился:

— Ладно, иди, но за такие вещи вообще-то надо наказывать…

Он знал, что характером дочь пошла в мать, и боялся, что если резко вмешается в её личную жизнь, то случится непоправимое. Маленький пистолетик, подаренный Серго Берией, его напугал, вновь напомнил вечер перед самоубийством жены. Поэтому он сдерживал себя, когда у дочери начался роман с Каплером, не выдержав лишь тогда, когда увлечение дошло до поцелуев, обычно предшествующих физической близости, от которой быстренько он дочь оградил. Вот так Надежда Аллилуева через десять лет после самоубийства неожиданно спасла Алексея Каплера. Ведь всё для него могло кончиться хуже, — например, автокатастрофой, чтобы не расстраивать дочь…

Оргвыводы были сделаны следующие: Александру Накашидзе, копавшуюся в Светиных письмах и дневниках и, тем не менее, недоглядевшую за её нравственностью, изгнали с работы. Она стремительно вышла замуж и от греха подальше поспешно отбыла в Грузию, чему Светлана была несказанно рада. Одним шпиком в её окружении стало меньше.

Василию и Светлане отец запретил появляться в Зубалове, сказав, что они превратили дачу в вертеп. Полковник Василий Сталин получил от отца, наркома обороны, десять суток ареста, после чего был направлен в армию командиром 32-го гвардейского авиаполка. Провоевал он недолго, около месяца.

Четвёртого апреля 1943 года он был ранен в пятку во время неудачной рыбалки — взрывом реактивного снаряда, которым полковник Сталин со своими подчинёнными глушил рыбу; шесть лётчиков получили «боевые» ранения, а инженер полка — смертельное. Василий был отправлен на лечение в тыл. Взбешённый отец собственноручно отдал приказ о немедленном снятии его с должности командира авиационного полка с формулировкой «за пьянство и разгул и за то, что портит и развращает полк». Лишь через год, в мае 1944-го, после продолжительного лечения, Василий Сталин вернулся на фронт. Другого командира за пьянство и небоевые потери понизили бы в звании и в должности, но не его. По отношению к сыну отцовский гнев быстро сменился на милость.

Василий Сталин закончил войну командиром истребительной авиационной дивизии, награждённым двумя орденами Красного Знамени, орденами Суворова II степени и Александра Невского. В 1946 году ему было присвоено звание генерал-майора. Согласно послужному списку, 26 раз за четыре годы войны он сел за штурвал самолёта, чтобы принять участие в боевых действиях, и лично сбил 2 самолёта противника, чему «свежо предание, да верится с трудом».

Есть ли у вас вопросы, Трижды Герои Советского Союза полковник Покрышкин и майор Кожедуб?

Нина Гегечкори, жена Лаврентия Берии, приехавшая к Светлане 2 марта, чтобы утешить её, застала дочь Сталина внешне «совершенно спокойной» (воспоминания Серго Берии). Если она ожидала увидеть рыдания в подушку, то их не было. Но публичное выражение чувств зачастую обманчиво и не всегда отражает то, что творится в душе. «Я ничего не ела все те дни, я не могла плакать, меня сдавило каменное спокойствие и каменная печаль», — этими словами Светлана описывала своё состояние.

Двадцать семь лет она прожила под тенью отца. Даже когда месяцами они не виделись и не разговаривали, отцовский контроль не ослабевал — опекуны из министерства госбезопасности продолжали за ней наблюдение — она жила в жёстко установленных рамках, вне права самостоятельно заводить друзей и выбирать жизненный путь. Она понимала: смерть отца означает освобождение от гнёта, от морального прессинга, наступает новая жизнь, в которой ни один соглядатай теперь не будет стоять со свечкой в её спальне.

Душа её разрывалась на части во время многочасового прощания в Колонном зале, во время которого, чувствуя ЕГО величие и искреннюю всенародную скорбь, она казнила себя, вспоминая размолвки последних лет и любовь, которой он щедро делился с ней в детские годы. Повзрослев, такую же бескорыстную любовь она не получила ни от одного из окружавших её мужчин.

«Как странно, в эти дни болезни, в те часы, когда передо мною лежало уже лишь тело, а душа отлетела от него, в последние дни прощания в Колонном зале, — я любила отца ильнее и нежнее, чем за всю свою жизнь. Он был очень ни пек от меня, от нас, детей, от всех своих ближних…

…Такого сильного наплыва чувств, столь противоречивых и столь сильных, я не испытывала ни раньше, ни после. Когда в Колонном зале я стояла почти все дни (я буквально стояла, потому что, сколько меня ни заставляли сесть и ни подсовывали мне стул, я не могла сидеть, я могла только стоять…), окаменевшая, без слов, я понимала, что наступило некое освобождение. Я ещё не знала и не осознавала — какое, в чём оно выразится, но я понимала, что это — освобождение для всех и для меня тоже, от какого-то гнёта, давившего все души, сердца и умы единой, общей глыбой. Меня всю раздирало от печали. Я чувствовала, что я — никуда не годная дочь, что я никогда не была хорошей дочерью, что я жила в доме как чужой человек, что я ничем не помогала этой одинокой душе, этому старому, больному, всеми отринутому и одинокому на своём Олимпе человеку, который всё-таки мой отец, который любил меня, — как умел и как мог, — и которому я обязана не одним лишь злом, но и добром…

…Все знали и меня, и то, что я была плохой дочерью, и то, что отец мой был плохим отцом, и то, что отец всё-таки любил меня, а я любила его».[69]

Новая жизнь Светланы (точнее, подготовка к новой жизни) началась в 1952 году, с расторжения брака со Ждановым и переезда из Кремля в городскую квартиру. Привыкшая к прислуге, забегавшей ей все дороги, она постепенно осваивала премудрости ведения домашнего хозяйства. А стартовала новая жизнь Светланы Сталиной (Аллилуевой она станет после XX съезда КПСС, в сентябре 1957-го) после похорон отца…

Октябрьская революция, вынудившая княгинь и графинь, спасаясь от большевиков, приподняв юбки тикать за рубеж, заставила в парижах и прагах изнеженных барышень закатать рукава и физическим трудом зарабатывать себе пропитание Одни пошли в гувернантки и в горничные, другие в наложницы… труден был эмигрантский хлеб.

Но барское кресло не оставалось долго бесхозным. Уничтожив дворянское сословие, пролетарии обжили дворцовые палаты и создали советско-партийную элиту. Появилось новое привилегированное сословие. Швондерам и Шариковым потребовались домработницы, гувернантки, поварихи, няньки, садовники, банщики, шофёры и телохранители.

Чему удивляться, что лишь в 27-летнем возрасте столбовая дворянка Светлана Сталина «пошла в народ» и стала учиться навыкам ведения домашнего хозяйства: как пользоваться газовой плитой, пришивать пуговицы, стирать, гладить, оплачивать коммунальные услуги — газ, свет, квартиру. До 27-летнего возраста она жила на государственных квартирах и дачах и её не допускали к плебейским наукам, но, отказавшись от прежней жизни и выпросив у отца подарок — просторную пятикомнатную квартиру, — ей пришлось учиться гладить бельё, заваривать чай и готовить завтраки. Обеды она покупала в столовой — эта премудрость оказалась для неё недоступной.

К слову сказать, другая столбовая дворянка, Екатерина Тимошенко, дочь маршала Тимошенко и вторая жена Василия Сталина, этим наукам также обучена не была. Александр Бурдонский вспоминал: «У нас появилась мачеха Екатерина Семёновна… женщина властная и жестокая. Мы, чужие дети, её, видимо, раздражали… Нам не хватало не только тепла, но и элементарной заботы. Кормить забывали по три-четыре дня, одних запирали в комнате. Помню такой эпизод. Жили зимой на даче. Ночь, темень. Мы с сестрой тихонько спускаемся со второго этажа, идём во двор в погреб, за сырой картошкой и морковкой».[70]

…Светлана в новой квартире жила по-барски, каждый ребёнок имел свою комнату. Ей принадлежала отдельная спальня, гостиная, кухня. Первое время она имела прислугу, которой пи шилась после смерти отца. Пока она заканчивала аспирантуру, с ней жила няня, Александра Андреевна Бычкова, получавшая военную пенсию (всё-таки младший сержант МГБ!). Ее детям она стала бабушкой. Благодаря ей, у Светланы не ныло бытовых трудностей, с которыми сталкивались советские женщины и матери-одиночки, разрывающиеся между работой и домом и не успевающие приглядывать за детьми. После смерти отца Светлане назначили пенсию и сохранили привычные льготы, правительственные распределители и привилегированные больницы. Фамилия Сталина продолжала её опекать и после его смерти.

Но она, с детства жившая на всём готовом, решила отказаться от некоторых привилегий. Она привыкла к скромной жизни — отец не одобрял роскоши, импортной одежды и украшений. В письме на имя Маленкова, председателя Совета министров, Светлана отказалась от закрепления за ней дачи «Волынское» с обслуживающим персоналом, от денежного довольствия (пенсии) в размере 4000 рублей в месяц и скромно попросила разрешения снимать в летний период 2–3 комнаты в дачном поселке Жуковка, которые она собиралась оплачивать самостоятельно.

В Кремле оценили её скромность, но поскольку она шла вразрез с общепринятыми устоями, ей объяснили, что дочь Сталина обязана получать положенные ей льготы, назначенные ей в знак уважения Советского правительства к заслугам её отца. На фоне скандала с Василием важно было подчеркнуть — никто ей не мстит, дочь Сталина имеет все положенные ей по закону льготы и привилегии. Светлана согласилась: раз она обязана получать льготы — значит, обязана. Одна многокомнатная квартира в правительственном доме чего стоит!

Жизнь «без Сталина», начавшаяся с «бериевской перестройки», быстро завершившейся, изменилась не сильно. В мае 1954-го журнал «Знамя» опубликовал повесть Ильи Эренбурга «Оттепель», из-за удачного заголовка позже названную символом времени. Когда имя Берии в положительном контексте запрещено было употреблять, от избытка чувств «оттепелью» назвали период хрущёвского правления. Но он не планировал совершать революцию.

Вначале дуэт Хрущёва и Маленкова затормозил бериевские реабилитации и жестоко подавил мирные бунты политзаключённых. Наиболее мощные выступления произошли в Норильске и Воркуте (август 1953 года), и в Кенгире (Казахстан, май-июнь 1954 года). Требующих пересмотра сфабрикованных дел наследники Сталина давили танками — тысячу заключённых намотали на гусеницы «тридцатьчетвёрок».

В «хрущёвскую оттепель» испытывали на людях последствия ядерного взрыва (Тоцкий полигон, 1954 год) — сорок тысяч жертв, расстреливали безоружную толпу в Тбилиси (9 марта 1956 года), вводили войска в Венгрию и расстреливали демонстрацию рабочих в Новочеркасске в 1962-м. В «хрущёвскую оттепель» третировали Пастернака за роман «Доктор Живаго»…

На июльском (2–7 июля 1953 года) Пленуме ЦК КПСС, созванном для расправы над Берией, Булганин заявил: «Приходилось слышать о якобы положительной роли Берии в его делах по освобождению врачей, ликвидации грузинского дела, по ликвидации так называемого дела Шахурина и Новикова, дела маршала Яковлева… Никакой положительной роли в этих делах у него нет. Наоборот, всё это делалось для того, чтобы создать себе видимость популярности».[71]

Хрущёв, который присвоил себе лавры «освободителя», на этом же пленуме назвал бериевские реабилитации «дешёвой демагогией». Поэтому, чтобы не быть обвинённым в демагогии, он не спешил. Лишь через год, в апреле 1954-го, он вернул из тюрьмы тёток Светланы, которых знал лично: Анну Сергеевну Аллилуеву и Евгению Александровну, вдову Павла Аллилуева, арестованных по делу ЕАК и проведших несколько лет в одиночной камере.

Им ещё повезло с «быстрым» освобождением. Лишь пос-де XX съезда, в мае 1956-го — понадобилось более трёх лет, чтобы удостовериться в невиновности! — реабилитировали и освободили из заключения Льва Гумилёва, сына Анны Ахматовой.

Такой же была судьба Солженицына. Лишь в июне 1956-го он был освобождён из ссылки. В постановлении было указано: «за отсутствием в его действиях состава преступления». Но реабилитирован он был лишь в феврале 1957 года.

Более трёх лет «оттепели» потребовалось Хрущёву, чтобы распахнуть ворота лагерей и освободить сотни тысяч политзаключённых! Зато никто не посмеет сказать, что Хрущёв в отличие от Берии, за сто двенадцать дней, с 5 марта по 25 июня, выпустившего из тюрем 1,2 миллиона заключённых, искал «себе видимость популярности». Так, повторяю, Хрущёв назвал бериевские реабилитации.

А будущий третий муж Светланы, Джоник Сванидзе, которого она помнила ещё мальчиком, вернулся из лагеря весной 1956-го.

Слухи о причинах смерти Надежды Аллилуевой ходили разные. Светлана их тоже знала. По одним, её якобы застрелил муж из-за новой влюблённости, к которой она его приревновала, по другим — по политическим мотивам, потому как она выступила против репрессий и власти НКВД. В партийных кругах был распространён слух, что она была психически больная, вспыльчивая и неуравновешенная. На это намекал Молотов, и об этом Светлане в 1948-50 годах говорили в семье Ждановых. В партии утвердилась версия, согласованная с Иосифом Виссарионовичем, что она была «нервнобольной».

Уже после смерти Сталина, когда развязались языки, Светлане приходилось выслушивать самые разнообразные версии убийства Надежды Аллилуевой. Все они сводились к тому, что его совершил муж, притворившийся затем спящим.

Слухи об убийстве Надежды Аллилуевой появились не в 1953 году, а значительно раньше. Спровоцировал их появление Сталин, распространив в первые дни после похорон противоречивую информацию, закрытую для упоминания. Сразу же после похорон Надежды Аллилуевой, рассказывает Хрущёв, партийному активу были объявлены две разные версии.

«А на следующий день Каганович собирает секретарей московских райкомов партии и говорит, что скоропостижно скончалась Надежда Сергеевна. Я тогда подумал: «Как же так? Я же с ней вчера разговаривал. Цветущая, красивая такая женщина была».

Искренне пожалел: «Ну, что же, всякое бывает, умирают люди…» Через день или два Каганович опять собирает тот же состав и говорит: «Я передаю поручение Сталина. Сталин велел сказать, что Аллилуева не умерла, а застрелилась»… Причин, конечно, нам не излагали. Застрелилась, и всё тут».[72]

Недоговоренность породила подозрения, что её смерть была насильственной, на бытовой почве. Такое часто случалось в судебной практике. Кто-то кого-то с кем-то застал. А дальше варианты: или застрелился (повесился, утопился), чтобы изменника совесть замучила («наказание» собственной смертью). Или расправился с обидчиками топором (дробовиком, пистолетом). Хрущёв вспоминал:

«Тогда ещё ходили глухие сплетни, что Сталин сам убил ее. Были такие слухи, и я лично их слышал. Потом люди говорили, что Сталин пришёл в спальню, где он и обнаружил мёртвую Надежду Сергеевну; не один пришёл, а с Ворошиловым. Так ли это было, трудно сказать».

Хрущёв сам подверг сомнению версию хождения с Ворошиловым, задав справедливый вопрос: «Почему это вдруг в спальню нужно ходить с Ворошиловым? А если человек хочет взять свидетеля, то, значит, он знал, что её уже нет?».

Сталин быстро понял, что сплоховал с объяснением, и запустил в партийных кругах новый слух. «Не могу сказать, где тут правда, — писал Хрущёв, — потому что знаю две версии: одна— что Сталин её застрелил; другая, более вероятная версия, что она застрелилась в результате оскорбления, нанесенного её женской чести». О предсмертном письме ни слова. Эту версию о поруганной женской чести, которая «гуляет» и поныне, умело подбросил Хрущёву генерал Власик, начальник личной охраны Сталина (сделал он это не по собственной инициативе: наверняка получил указание направить слухи по ложному следу).

«После парада, как всегда, все пошли обедать к Ворошилову… Там они пообедали, выпили, как полагается… Надежды Сергеевны там не было. (Курсив мой. — Р. Г.) Все разъехались, уехал и Сталин. Уехал, но домой не приехал. Было уже поздно. Надежда Сергеевна стала проявлять беспокойство — где же Сталин? Начала его искать по телефону. Прежде всего она позвонила на дачу…

…На звонок ответил дежурный. Надежда Сергеевна спросила: «Где товарищ Сталин?». — «Товарищ Сталин здесь». — «Кто с ним?».

Тот назвал: «С ним жена Гусева». Утром, когда Сталин приехал, жена уже была мертва. Гусев — это военный, и он тоже присутствовал на обеде у Ворошилова. Когда Сталин уезжал, он взял жену Гусева с собой. Я Гусеву никогда не видел, но Микоян говорил, что она очень красивая женщина. Когда Власик рассказывал эту историю, он так прокомментировал: «Чёрт его знает. Дурак неопытный этот дежурный: она спросила, а он так прямо и сказал ей»[73].

Это уже по-нашему, по-мужски, и понятно широкой публике, любящей порезвиться. Товарищ Сталин, как настоящий грузин, немного загулял, а Надежда Сергеевна приревновала. Причина самоубийства — ревность, отнюдь не политические разногласия.

Но Сталин боялся, что циркулирующие по Москве слухи об убийстве (или причинах самоубийства) когда-нибудь дойдут до детей, и чтобы новая версия утвердилась, он распорядился сменить прислугу (сменить на его языке означало: свидетелей сгноить в лагерях). Так же он поступил со старыми большевиками, когда совместно с Кировым и Ждановым переписал историю. «Краткий курс истории ВКП(б)» стал катехизисом — свидетелей подлинной истории и лично знавших тех, кто за «10 дней потряс мир».[74] он отправил к Каменеву и Зиновьеву.

Разобравшись с прислугой, он принялся за родственников и близких друзей, знавших о предсмертном письме, оставленном Аллилуевой. В 1937-м за решёткой оказались родственники первой жены Сталина: родные брат и сестра Екатерины Сванидзе, Алёша и Марико Сванидзе, и Алёшина жена Мария. Все они погибли в тюрьмах.

В декабре 1937-го арестовали кремлёвских врачей, профессоров Левина и Плетнёва, осматривавших тело Надежды Аллилуевой и отказавшихся подписать медицинское заключение, что она умерла от аппендицита. Главврач Кремлёв-(кой больницы Анна Каннель, присутствовавшая при осмотре тела и присоединившаяся к коллегам, избежала ареста — опа умерла от менингита в 1936 году. На следствии по их долу о смерти Аллилуевой упомянуто не было. Врачей обвинили во вредительском лечении, приведшем к смерти председателя ОГПУ Менжинского, заместителя Председателя Совнаркома Куйбышева, Максима Горького и его сына Пешкова. На процессе 1938 года по отношению к врачам впервые прозвучало: «врачи-убийцы». Профессора Левина приговорили к расстрелу, Плетнёва — к 25 годам заключения, расстреляли в 1941-м. «Дело врачей» продолжено было в 1952-м.

На этих арестах круг опасных свидетелей не замкнулся — подошла очередь родственников и друзей Надежды Аллилуевой. Был арестован Николай Бухарин, сидевший за столом рядом с Надей; Авель Енукидзе, её крестный отец; Станислав Редене, муж Анны Сергеевны Аллилуевой. Павел Аллилуев, родной брат Нади, вернувшись из отпуска, вышел па работу и неожиданно умер. Якобы от разрыва сердца. Ему было 44 года. Но год смерти был всепожирающий — 1938-й. Врачи, которые позвонили домой, когда он был ещё жив, задали его жене странный вопрос, к симптомам сердечной болезни не относящийся: «Чем вы его сегодня кормили?».

Жён репрессированного Реденса и «своей смертью умершего» Павла, Анну Сергеевну и Евгению Александровну Аллилуевых, Сталин пока не тронул. К Анне Сергеевне он стал подбираться исподволь, вначале сократив до минимума общение с племянниками. После ареста Реденса ей запрещено было появляться в Зубалове, а затем и в кремлёвской квартире Сталина. Но к Евгении Александровне, или к Жене, это не относилось: она нравилась Сталину, и, возможно, он давно «имел на неё виды».

В 1935 году Мария Сванидзе записала в своём дневнике: «Иосиф шутил с Женей, что она опять пополнела. Теперь, когда я всё знаю, я их наблюдала». Что она имела в виду, написав «всё знаю»? Что-то, значит, имело место?

Её дочь, Кира Павловна Политковская, в разговоре с Лари сой Васильевой вспоминала, что «после папиной смерти Берия предложил маме стать экономкой Иосифа Виссарионовича».

Она отказалась и заторопилась замуж за Николая Молочникова, которого знала с 1929 года, когда он вместе с Павлом работал в Берлине в торговом представительстве СССР.

Но не означало ли это, что при посредничестве Берии Сталин сделал ей неофициальное предложение о сожительстве? Риторический вопрос в ответе не нуждается, Кира ответила на него фразой: «Она и замуж вышла, чтобы защититься». Означает это одно лишь: «Достали с домогательствами, от которых вне брака тяжело отказаться».

Вскоре после второго замужества Женя попала в больницу. Сталин неоднократно звонил ей домой, просил её к телефону, затем он остыл. Звонки прекратились…

…Светлане пошёл 12-й год. В 1937 году она не могла правильно осмыслить происходящие события, понять, почему обезлюдел их дом и любимые дядя Алёша, тетя Маруся и дядя Стас вдруг, по словам отца, оказались нехорошими людьми.

Когда над любимыми тётушками нависла реальная угроза, Светлана уже была студенткой истфака. Её невозможно было заставить поверить в байку, что тётя Женя отравила мужа, Павла Аллилуева, чтобы выйти замуж за Николая Молочникова.

Первого декабря 1945 года, едва Сталин отошёл от инсульта, Светлана написала об этом отцу: «Папочка, что касается Жени, то мне кажется, что подобные сомнения у тебя зародились только оттого, что она слишком быстро вышла снова замуж. Ну а почему это так получилось — об этом она мне кое-что говорила сама… Я тебе обязательно расскажу, когда приедешь… Вспомни, что на меня тебе тоже порядком наговорили!».

Вмешательство Светланы на два года отсрочило намечавшийся арест — он понял, что версия об отравлении мужа звучит неубедительно. Её надо подкрепить весомыми обвинениями.

Когда в декабре 1947-го — январе 1948-го арестовали Евгению Александровну и Анну Сергеевну Аллилуевых, а затем и племянницу Сталина Киру Павловну Аллилуеву, а Светлана вновь за них заступилась, Сталин резко ответил дочери: «Болтали много. Знали слишком много— и болтали слишком много».

О том, чего опасался Сталин, и почему за то, что они «слишком много знали», Анна и Евгения Аллилуевы получили по 10 лет, они рассказали Светлане через шесть лет, после освобождения.

В 1954 году Евгения и Анна Аллилуевы вернулись из тюрьмы и заговорили. Светлане исполнилось 29 лет. О самоубийстве мамы она уже знала. Сталин умер. Тайну, которую он так жестоко оберегал, они уже могли раскрыть безбоязненно. После пережитого измученным женщинам не было резона хранить молчание. Светлана им верила — они принадлежали к первому кругу свидетелей, которые не понаслышке знали историю их семьи.

От тётушек Светлана впервые услышала, что перед самоубийством Надя оставила мужу письмо, полное политических обвинений. Его прочли самые близкие родственники. Затем письмо было уничтожено. Причина, по которой Станин засадил их в тюрьму, объяснили Аллилуевы, заключалась в том, что они, как и Полина Жемчужина, знали о содержании письма. Сталин опасался огласки. Светлана могла подвергнуть сомнению любых рассказчиков, но не родных тёток, которых она знала с детства.

Они говорили, что Надино самоубийство настолько всех потрясло, что они растерялись и заботились лишь о том, чтобы скрыть правду. В первую очередь от детей. Поэтому к телу не были допущены врачи. Не было принятого в подобных случаях медицинского заключения о причинах смерти, а в некрологе, опубликованном в «Правде», сообщалось лишь о «неожиданной кончине в ночь на 9 ноября». Недоговорённость и скрытность стали поводом для слухов и предположений.

Анна и Евгения читали предсмертное письмо Надежды. Возможно, именно оно стало причиной их ареста. Светлане, по понятной причине, даже после выхода из тюрьмы они нс раскрыли его содержание, но в 2008 году в двухсерийном телефильме «Кремлёвская принцесса. Жизнь и судьба Светланы Аллилуевой» двоюродный брат Светланы Александр Аллилуев рассказал о его содержании.

Письмо, обращённое к родителям, Надежда написала незадолго до самоубийства. Планируя забрать детей, уехать с ними к отцу в Ленинград и подать на развод, она отдала старшей сестре на хранение пакет с документами. Сергей Яковлевич знал о существовании пакета и, приехав к дочери, потребовал, чтобы она отдала ему пакет. В нём обнаружилось прощальное письмо, заготовленное на крайний случай.

Надежда писала, рассказывал Александр, что муж её замучил и он совсем не тот человек, за которого они его принимают. Что он двуликий Янус, который переступит через всё на свете, и что она принимает это решение, потому что не видит иного выхода, зная, что он достанет её везде. В этом письме Надежда просила родных побеспокоиться о детях, особенно о Васе, потому что Светланочку, писала она, он любит, как девочку, а Василия жучит.

После того как они прочли письмо, рассказывал Александр Аллилуев, Анна спросила отца: «Может быть, мы покажем его Иосифу? Всё-таки это его касается». Но многоопытный Сергей Яковлевич резко ответил: «Ни в коем случае. Это письмо надо сжечь». Этим он сохранил ей жизнь.

Но теперь становится ясной история из воспоминаний Светланы, когда в её присутствии дедушка и бабушка разговаривали между собой на повышенных тонах и бабушка в пылу спора обернулась к Светлане и выкрикнула: «Мать твоя дура была, дура! Сколько раз я ей говорила, что она дура, — не слушала меня! Вот и поплатилась!».

…Анна Аллилуева после шести лет одиночного заключения вернулась психически больной. Евгения Аллилуева, также шесть лет находившаяся в одиночке, была первой, кто рассказал Светлане о лагерях. Она призналась, что подписала все предъявленные ей обвинения: в шпионаже, в отравлении собственного мужа, в связях с иностранцами… Светлане пришлось выслушать чудовищную правду о режиме, созданном её отцом: «Там всё подпишешь, лишь бы оставили живой и не мучили! Ночью никто не спал от криков в камерах, люди кричали нечеловеческими голосами, умоляли убить, лучше убить».

Наслушавшись их рассказов, Светлана встретилась с Полиной Жемчужиной, присутствовавшей на обеде у Ворошилова, — последней, кто разговаривал с мамой. Она рассказала, что долго гуляла с Надей по территории ночного Кремля, когда та, не выдержав оскорбления, выскочила из-за стола…

Повод для ссоры, рассказывала жена Молотова, был незначителен. На праздничном банкете по случаю 15-летия Октябрьской революции, проходившем в кремлёвской квартире Ворошиловых, Иосиф и Надя сидели друг напротив друга, Надя рядом с Бухариным. Позднее Бухарин рассказал жене, Анне Лариной, что подвыпивший Сталин бросал ей в лицо окурки и апельсиновые корки, а затем грубо сказал: «Эй, ты, пей!». Она вспыхнула и резко ответила: «Я тебе не Эй!» — встала и вышла из-за стола. Полина Жемчужина поднялась и вышла за ней, чтобы успокоить её…

Полину Жемчужину арестовали 21 января 1949 года, перед этим заставив Молотова с ней развестись.

Полина рассказала Светлане (разговор происходил в 1955 году), что во время последней прогулки Надежда жаловалась на свою жизнь с Иосифом, говорила, что так больше продолжаться не может и им необходимо развестись. Она подтвердила существование письма с политическими обвинениями, о котором Светлане поведали Аллилуевы. Можно лишь гадать, каким было содержание письма и политические обвинения. Но это означает лишь, что было два письма: одно — родителям, написанное заранее, которое Аллилуевы уничтожили на другой день после самоубийства, и второе, обращённое к мужу и написанное в ту роковую ночь.

Возможно, Надя вспоминала, когда писала письмо, об аресте восьми однокурсниц по Промакадемии и о своём звонке заместителю председателя ОГПУ Ягоде (из-за болезни Менжинского фактически возглавлявшему политическое управление) с требованием их немедленного освобождения. Тот ответил, что арестованные (абсолютно все!) скоропостижно скончались в тюрьме от инфекционной болезни.

А возможно, она вспоминала книгу Дмитриевского «О Сталине и Ленине». В ней Сталин представал не тем божеством, каким его расписывали в советских газетах. Вспомним, что Сталин жаловался дочери в годовщину самоубийства, в ноябре 1952-го, что именно «поганая книжонка» так на неё повлияла. Об этой книге 26 сентября 1931 года Надежда писала мужу: «Со следующей почтой… пошлю книгу Дмитриевского «О Сталине и Ленине» (этого невозвращенца), сейчас не могу послать, так как Двинский не достал её ещё, а я вычитала в белой прессе о ней, где пишут, что это интереснейший материал о тебе. Любопытно? Поэтому я попросила… достать её».

А возможно она думала о коллективизации, приведшей к Голодомору. Однажды, когда Вася, капризничая за столом, отказался кушать, она закричала на него: «Как ты смеешь не есть, когда миллионы детей голодают?!». Сталин вспыхнул и вышел из-за стола. Стреляться он не пошёл.

Светлана писала о реакции отца на посмертное письмо:

«Первые дни он был потрясён. Он говорил, что ему самому не хочется больше жить. (Это говорила мне вдова дяди Павлуши, которая вместе с Анной Сергеевной оставалась первые дни у нас в доме день и ночь.) Отца боялись оставить одного, в таком он был состоянии. Временами на него находила какая-то злоба, ярость. Это объяснялось тем, что мама оставила ему письмо.

Очевидно, она написала его ночью. Я никогда, разумеется, его не видела. Его, наверное, тут же уничтожили, но оно было, об этом мне говорили те, кто его видел. Оно было ужасным. Оно было полно обвинений и упрёков. Это было не просто личное письмо; это было письмо отчасти политическое. И прочитав его, отец мог думать, что мама только для видимости была рядом с ним, а на самом деле шла где-то рядом с оппозицией тех лет. Он считал, что мама ушла как его личный недруг».[75]

Почему из-за этого надо было стреляться? Другого решения большевики не нашли. Вспомним, что её путь повторил Орджоникидзе, застрелившись в знак протеста 18 февраля 1937 года. Официальная версия— инфаркт. Чтобы эта версия утвердилась, были расстреляны его жена и три брата. Врачи, под давлением НКВД подписавшие заключение о смерти Орджоникидзе от инфаркта, также были расстреляны. Так создавалась «правдивая» история СССР.

…Анна Сергеевна Аллилуева, просидев шесть лет в одиночке, вышла на свободу психически больной, её мучили галлюцинации. Светлана видела её в первый же день после освобождения — она сидела в комнате ко всему безразличная, не узнавала своих сыновей. Светлана рассказала ей семейные новости, о смерти отца, бабушки… Анна Сергеевна глядела затуманенными глазами в окно и безучастно кивала головой…

Затем Анна Сергеевна поправилась, восстановилась в Союзе писателей, занималась общественной деятельностью. Светлане она поведала, что Надя планировала окончить Промышленную академию, устроиться на работу, разойтись с мужем, забрать детей и начать свою собственную жизнь…

Одиночка не прошла для неё бесследно — по ночам она иногда разговаривала сама с собою и боялась запертых дверей. В августе 1964-го она лежала в загородной Кремлёвской больнице. Однажды, несмотря на протесты, её заперли на ночь в палате и на другое утро обнаружили мёртвой. Сердце не выдержало.

Евгения Александровна Аллилуева (Земляницына) оказалась более жизнестойкой. Тюрьма её не сломила. Второго апреля 1954 года её дочери Кире, уже освободившейся из ссылки и вернувшейся в Москву, позвонили и сказали, что за ней посылают машину и она может забрать из тюрьмы маму и тётю (они, ничего не зная друг о друге, находились во Владимирской тюрьме). Волнуясь и торопясь на первое за шесть лет свидание с матерью, она надела шотландскую юбку и что-то к ней, не подходящее по моде. Евгения Александровна (а она была модницей), увидев дочь, упрекнула её: «А ты более безвкусно не могла одеться?». Такая реакция ошеломила Киру. Она убедилась, что женщина не была убита в ней за шесть лет одиночного заключения.

Скончалась Евгения Александровна в 1974 году, в семидесятишестилетнем возрасте, оставив уникальные воспоминания о Сталине и его семье, которые частично вошли в мемуары племянницы, Светланы Аллилуевой.

Рассказы тётушек о судьбе членов семьи Сванидзе-Аллилуевой и о причинах, побудивших Надежду Аллилуеву к самоубийству, надломили Светлану и раскрыли глаза на то, кем в действительности был её отец. Ей тяжело было с этим примириться, во всём она стала винить Берию, который якобы манипулировал доверчивым и болезненно подозрительным отцом, и продолжала его любить. Но её психика оказалась надломленной. С тех пор она находилась в постоянном конфликте сама с собой.

Так называли их в детстве; Васю — за огненно-рыжую шевелюру. Когда брат и сестра выросли, они стали Василием и Светланой.

Из двух братьев Светлана больше любила Яшу, так же как и её двоюродная сестра Кира, дочь Павла Аллилуева. Когда через много лет после войны в разговоре зашла речь о Яше, Кира воскликнула: «Яша— моя любовь!».

Нельзя сказать, что отношения между Васей и Светой были враждебными или натянутыми, хотя Вася, во всём старавшийся копировать отца, был грубияном и матерщинником, не стеснявшимся сестры, из-за чего с Яшей перед войной у него возникали стычки. Светлана в отношениях с Васей соблюдала принцип мирного сосуществования, принимая брата как живущую с ней до поры до времени под одной крышей неизбежную реальность, с которой приходится как-то общаться. Когда она выросла и они стали жить разными домами, количество встреч и поводов для общения резко снизилось. После смерти отца их совсем не стало — отпала необходимость встречаться на его дне рождения. Друг к другу на дни рождения они давно уже не ходили. Светлана любила посещать филармонические концерты, театры, читать художественную литературу, в том числе на английском языке, — Вася от всего этого был далёк.

У Светланы было много поводов на него обижаться. Помимо того, что он был груб и интеллектуально неинтересен (вспомним, как зимой 1943-го она жаловалась Каплеру, что ей с ним скучно), Вася приложил руку к тому, чтобы разрушить её первый брак.

Светлана вспоминала, как в её присутствии Василий проинформировал отца, что развёлся с первой женой, поскольку ему «не о чем с ней говорить». Тот расхохотался: «Ишь ты, идейную захотел! Ха! Знали мы таких идейных… селёдок — кожа да кости!». Затем они, не стесняясь сестры и дочери, «пустились в непристойную дискуссию». Светлана не выдержала похабщины и вышла из комнаты.[76] Безусловно, «мужские разговоры», при которых они её воспринимали как мебель, глубоко её ранили и не способствовали их близости.

С детства они были разные. В школе Света была круглой отличницей — отец ею гордился и хвалил в присутствии своего окружения, а Вася хватал двойки, перебивался с тройки ни тройку, и отец при всех называл его «оболтусом» и ругал и невежество. Но после войны отношение к детям переменилось, и Сталин не раз упрекал дочь, приводя ей в пример брата: «Скажи Ваське — Васька, прыгай в огонь! — он прыгнет не думая. А ты — не-ет! Будешь раздумывать. У-у, дипломатка! Всё думает что-то, никогда сразу не ответит!».

Беспрекословное подчинение было тем, чего ему от неё хотелось. Вася послушно выполнял отцовские пожелания (кроме требования прекратить пьянствовать и начать серьёзно учиться). Она же, как казалось ему, во всём своевольничала, и школе общалась с девочками репрессированных родителей (он вынужден был делать ей замечания) и влюблялась в евреев: в Каплера, в Морозова. Для девочки-грузинки непослушание отцу непозволительно. Он мечтал породниться с Андреем Ждановым, а она наперекор ему вышла замуж за Гришу Морозова. А когда через пять лет она выполнила давнее пожелание и вышла за Юрия Жданова, то, к неудовольствию отца, продержалась в браке недолго.

Василию всё сходило с рук. Он избивал своих жён, заключил брак со второй женой, не удосужившись развестись с первой, мог ударить адъютанта, шофёра, подчинённого, даже постового милиционера. Насильно забрал детей от первого брака и совершенно о них не заботился.

Да и по службе было немало к нему нареканий. Командующий ВВС, главный маршал авиации Новиков[77] относился к нему критически, и Вася легко устранил его со своего пути, пожаловавшись отцу, что советские самолеты качеством хуже американских. Расправа была суровой. Новиков был арестован 30 апреля 1946 года. Боевые заслуги не спасли командующего ВВС, в годы войны в качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандующего координировавшего действия фронтовой авиации в Сталинградской битве, в сражении ни Курской дуге и в Берлинской операции. Его и Шахурина, наркома авиационной промышленности, обвинили в должностных преступлениях, связанных с выпуском и приёмкой некачественных самолетов, и осудили соответственно на 5 и 7 лет тюремного заключения.

А Васе отец прощал всё. За пьянство сажал на гауптвахту, понижал в звании, а после воспитательного наказания возвращал «звёздочки» и повышал в должности. В 1947 году 26-летний Василий Сталин, ничем не проявивший себя на фронте (напоминаю о 26 боевых вылетах за четыре года войны), уже командовал авиацией Московского военного округа; в 1950 году, в 29 лет, он уже генерал-лейтенант и депутат Верховного Совета СССР. До маршала (не пей только, Васенька!) осталось рукой подать, а там не за горами — пост командующего ВВС, министра обороны и… кресло Генсека.

Эх, слишком рано умер Иосиф Виссарионович, и не дожили мы до мемуаров Василия Сталина, лауреата Сталинской премии по литературе за 1979 год. Он бы рассказал доверчивым потомкам, став Генсеком в 1966 году (после ухода отца на пенсию), как в качестве представителя Ставки координировал действия фронтовой авиации в Сталинградской битве, в сражении на Курской дуге и в Берлинской операции. Рассказал бы Василий, как Жуков, прежде чем начать штурм Берлина, приезжал к нему за советом на Малую землю. Так, если кто-то до сих пор не знает, назывался секретный военный аэродром, захваченный лётчиками-десантниками Василия Сталина на противоположном берегу Эльбы, — позже аэродром отошёл к союзникам. Но до выхода своих мемуаров он, по примеру отца, перестрелял бы всех командующих фронтами и боевых офицеров вплоть до комбатов, свидетелей подлинной истории ВОВ, а заодно и друзей-лётчиков, с которыми по молодости пьянствовал и дебоширил, и вычеркнул бы из школьных учебников фамилии Покрышкина и Кожедуба.

…Но всё же, благодаря брату, скучная жизнь Светланы разнообразилась. Она принимала участие в вечеринках, организованных Васей в Зубалове зимой 1942-43 года, познакомилась там с Каплером и приобщилась к раскованным молодёжным компаниям.

Благодаря Васе, она вырвалась из заточения и повидала Германию. Летом 1947-го, после развода с Морозовым, к чему братец приложил руку, на «личном» самолёте комдива она полетела в Германию, чтобы повидаться с его второй женой, Екатериной Тимошенко, и их новорождённой дочерью, в честь неё названной Светой. Она пробыла в Восточной Германии десять дней, набралась множества впечатлений и вернулась в Москву этим же самолётом, заполненным «боевыми трофеями». Их отвезли на бывшую дачу маршала Новикова. Устранив оппозиционно настроенного к нему маршала, Василий прибрал к рукам его дачу, где поселил свою вторую семью. Мародёрство ему также сошло с рук. К трофейному (генеральскому) делу Жукова, Серова и К⁰ Василий Сталин привлечён не был. В кого же Василий пошёл, увлекшись накопительством? Уж точно не в мать и не в отца!

«Отец народов» в быту был скромен, непритязателен и не поощрял огромных затрат на своё обслуживание. Узнав, что понравившуюся ему за обедом селёдку доставили спецсамолётом из Астрахани, — рейс был организован Управлением охраны — он возмутился и назначил расследование, результатом которого стало снятие с должности генерала Власика в мае 1952-го и отправка его на Урал заместителем начальника исправительно-трудового лагеря.

Василий, пользуясь своим именем, обладал неограниченной властью. Его побаивались генералы и маршалы, помнящие, как легко он расправился с маршалом Новиковым; с ним церемонились члены Политбюро, не желая навлечь на себя гнев Иосифа Виссарионовича…

…Привыкший к вседозволенности, Василий не осознал реалий, изменившихся после смерти отца. В пьяном виде он открыто обвинял новое руководство страны в убийстве отца. Невзирая на предупреждения, что это может плохо для него кончиться, он вёл запойную ресторанную жизнь и, не контролируя язык, поносил Хрущёва, Маленкова и Берию. Его не планировали арестовывать, думали образумить, послав командовать авиацией любого выбранного им военного округа. Всё, что от него требовалось, — временно покинуть Москву и отныне соблюдать субординацию.

Он — неслыханное дело для военнослужащего — отказался выполнить распоряжение министра обороны, и тогда Булганину ничего не осталось, как подписать приказ об увольнении в запас генерала Василия Сталина без права ношения военной формы с формулировкой: «за поступки, дискредитирующие высокое звание военнослужащего». Это произошло 26 марта, через три недели после смерти Сталина.

Но и это его не образумило. После попойки с иностранцами 28 апреля его арестовали и, по установившимся правилам, чтобы пресечь распространение нежелательных слухов, замели всех, кто хоть как-то с ним соприкасался: заместителей и помощников, включая шофёра.

Светлана понимала, что брат немало набедокурил; помимо пьянок, рукоприкладства, несдержанности языка и сожительства с подчинёнными по службе женщинами, за ним числились более серьёзные преступления: мародёрство, использование служебного положения, злоупотребление властью и разбазаривание государственных средств. Такие же грехи были почти у всего генералитета. Но все они соблюдали субординацию; когда требовалось, прогибали спину и демонстрировали чинопочитание, и никто из них не обвинял правящий триумвират в убийстве товарища Сталина и не угрожал «встретиться с иностранными корреспондентами и порассказать им всё!».

Василий сам вызвал огонь на себя. Началось следствие, и оказалось, что неуправляемый генерал психологически хрупок и слаб. Оказавшись за решёткой, Василий Сталин сломался. Морально раздавленный, пережив психологический шок, он сознавался во всех грехах и писал руководству страны слёзные покаянные письма, обещал исправиться и просил снисхождения. Ворошилов, Микоян, Хрущёв знали его с детства. Через полтора года, посчитав, что в заключении он образумился, они над ним сжалились.

В декабре 1954-го Хрущёв вызвал к себе для беседы Светин ну Сталину и рассказал ей, как он планирует вернуть Васю к нормальной жизни. Он рассчитывал на её помощь, надеялся, что она по-семейному растолкует ему, по каким правилам ому предстоит жить. Он носил фамилию Сталин в стране, в которой существовал культ личности его отца, и с этим надо было считаться. Вася должен понять, втолковывал Хрущёв Светлане, не зная, как далеки друг от друга брат и сестра и то она никак не может на него повлиять, — что он обязан жить как обычный советский человек, так же как Светлана, не привлекая к себе внимания.

Василий, пока обсуждалось его освобождение, заболел. Из Лефортова его перевели в госпиталь МВД, расположенный возле нынешней станции метро «Октябрьское поле», в специально оборудованную палату, разрешив свободно его навещать. Оттуда, по словам Хрущёва, писала Светлана, его должны были отправить в больницу, затем — для оздоровления в правительственный санаторий «Барвиха», а когда он подлечится — домой, на загородную дачу, и живи Вася в своё удовольствие по оговорённым правилам.

В госпитале МВД Василия проведывал старший сын Александр. Неизвестно, навещала ли его Светлана, она об этом не пишет…

Но он вновь сорвался, не прошёл испытание свободой общения. В его палате появились бывшие друзья: спортсмены, футболисты, тренеры, надеявшиеся на его скорое освобождение и возобновление прежних милостей, которыми он их одаривал. Со всеми он по старой памяти выпивал, вновь шумел, угрожал, скандалил и требовал невозможного. В таком состоянии он был социально опасен, и вместо планируемого освобождения через месяц он вновь оказался в Лефортовском следственном изоляторе. Там он пробыл до 2 сентября 1955 года. Наконец, военная коллегия вынесла ему приговор: восемь лет исправительно-трудовых лагерей.

Но ни о каком лагере, где он мог свободно общаться с заключёнными, речь на самом деле не шла. Под именем Васильева Василия Павловича его спрятали во Владимирской тюрьме, решив, что политически неверно и опасно держать за решёткой арестанта по фамилии Сталин, в то время как миллионы людей, арестованных при его правлении, всё ещё находятся в лагерях.

Единственная из жён, не отказавшаяся от Василия и искренне пытавшаяся ему помочь, была третья жена, Капитолина Васильева. Две другие от него отреклись. Да и сестра виделась с ним лишь однажды — приезжала к нему в январе 1956-го вместе с Капитолиной Васильевой. Вряд ли это сделано было по её инициативе. Вот как Светлана описывает их свидание, единственное за 7 лет, проведённых им в тюрьме.

«Этого мучительного свидания я не забуду никогда. Мы встретились в кабинете у начальника тюрьмы. На стене висел, — ещё с прежних времен, — огромный портрет отца. Под портретом сидел за своим письменным столом начальник, а мы — перед ним, на диване. Мы разговаривали, а начальник временами бросал на нас украдкой взгляд; в голове его туго что-то ворочалось, и должно быть, он пытался осмыслить: что же это такое происходит?

Начальник был маленького роста, белобрысый, в стоптанных и латаных валенках. Кабинет его был тёмным и унылым — перед ним сидели две столичные дамы в дорогих шубах и Василий…

Василий требовал от нас с Капитолиной ходить, звонить, говорить где только возможно о нём, вызволять его отсюда любой ценой. Он был в отчаянии и не скрывал этого. Он метался, ища, кого бы просить? Кому бы написать? Он писал письма всем членам правительства, вспоминал общие встречи, обещал, уверял, что он всё понял, что он будет другим…

Капитолина, мужественная, сильная духом женщина, говорила ему: не пиши никуда, потерпи, недолго осталось, веди себя достойно. Он набросился на неё: «Я тебя прошу о помощи, а ты мне советуешь молчать!».

Потом он говорил со мной, называл имена лиц, к которым, как он полагал, можно обратиться. «Но ведь ты же сам можешь писать, кому угодно! — говорила я. — Ведь твоё собственное слово куда важнее, чем то, что я буду говорить».[78]

Обратим внимание на календарь: январь 1956-го. Почти три года прошло после смерти Сталина, но в «хрущёвскую оттепель» портреты вождя по-прежнему украшали стены всех кабинетов. Хрущёв осторожничал.

Светлана была удручена свиданием с братом. Вася слал ей из тюрьмы письма, в которых просил хлопотать за него, «но мы с Капитолиной, — признавалась Светлана, — понимая бесполезность таких хождений, — никуда не ходили и не писали». Больше она к нему не ездила, занята была своей личной жизнью…

Единственным членом семьи, который за него боролся, была родная тётя, Анна Аллилуева, которая, немного поправившись после выхода из тюрьмы, хлопотала о нём в письмах к Хрущёву.

Вася засыпал отчаянными письмами всех кого знал, в первую очередь Хрущёва и Ворошилова, плакал, искренне каялся. 10 апреля 1958 года он писал Хрущёву (письмо приведено с незначительными сокращениями):

В 1954 году Светлана защитила диссертацию на степень кандидата филологических наук и трудоустроилась в Институт мировой литературы (ИМЛИ), в сектор советской литературы, где её сослуживцем стал Андрей Синявский. Они подружились. Новая жизнь Светланы, начавшаяся после смерти отца, означала, что она свободна в выборе друзей и подруг.

Бытовых проблем она не испытывала — при необходимости запросто могла позвонить дядям Ворошилову и Микояну, которых знала с детства, они её любили и охотно ей помогали. Но они же, члены Политбюро, поступили в отношении её неэтично: с их согласия на проходной в Кремль у неё отобрали пропуск, заявив, что в кремлёвской квартире ей бывать незачем. А когда в 1955 году она обратилась к Булганину, сменившему Маленкова на посту Председателя Совета Министров, с просьбой отдать ей ту часть семейной библиотеки, которую собирала её мама, ей в этом было отказано. Неблагодарный дядя Булганин, неоднократно вместе с Хрущёвым ужинавший с ней за одним столом, оставил её письмо без ответа.

Дядя Ворошилов и его жена Екатерина Давидовна Свете покровительствовали. Когда в феврале 1956-го умерла няня и Светлана захотела похоронить её на Новодевичьем кладбище, возле мамы, возникли бюрократические препоны. Тогда она позвонила дяде Ворошилову, и тот незамедлительно распорядился.

Виделась она и с Хрущёвым. Дважды он приглашал её в свой рабочий кабинет на Старой площади, поговорить о Васе, и они мило беседовали…

В 1955 году она не по своей воле встречалась с иностранными корреспондентами, Рэндольфом Херстом и Кингсбери Смитом. Они обратились в Советское правительство с просьбой о беседе с дочерью Сталина и получили согласие. Светлану перед интервью вызвал к себе Молотов и долго инструктировал, что и как надо говорить: не касаться политических взглядов отца, не говорить, что Василий сидит в тюрьме (его отсутствие объяснить болезнью), не касаться политики и постараться как можно быстрее завершить разговор.

Светлана сделала попытку отказаться от интервью, но Молотов строго заметил: «Нельзя; тогда они скажут, что мы тебя прячем или что тебя уже нет в Москве!».

Во время интервью её сопровождал переводчик из МИДа, не проронивший ни одного слова. В нём не было необходимости: Светлана владела английским языком в совершенстве, но в системе тотального недоверия её боялись оставить без наблюдения, и переводчик играл роль «дядьки», того самого, который шествовал за ней в школьные годы…

Был ещё один иностранный журналист, с которым Светлана встретилась в Советском Союза, Эммануэль д’Астье, — он собирал материалы для очерка об Иосифе Сталине. Но это случилось позже, в июле 1962 года, до которого мы ещё не добрались…

В 1951 году, без особого желания, Светлана стала членом НКП(б), (с 1952 года переименованной в КПСС). Она всегда старалась быть в стороне от публичности и политической деятельности, её тяготили нудные партийные собрания, на которых от присутствующих требовалось одобрение заранее составленных резолюций. Но чтобы не огорчать отца, она вынуждена была уступить давлению «доброжелателей» и стать большевичкой. Её подталкивали упрёками, что «неприлично дочери такого человека быть вне рядов партии большевиков». Что делать, если такой папа…

Она аккуратно платила партийные взносы и молча сидела па собраниях, лишь дважды не выдержав и попросив слово. Первый раз это произошло в 1954 году, когда в Институте мировой литературы по указанию райкома партии созвали собрание для осуждения повести Ильи Эренбурга «Оттепель»; второй раз — когда началось шельмование её коллеги и друга Андрея Синявского.

В повести «Оттепель», из-за которой в 1954 году разгорелись страсти, впервые в советской литературе осторожно говорилось о сталинских репрессиях — отчим главного героя вернулся домой после семнадцати лет заключения. Герои Эренбурга, не стесняясь, обсуждали запретные темы: отношения с Западом, возможность встречаться с иностранцами (за это, между прочим, ранее можно было угодить в тюрьму и быть обвинёнными в шпионаже). А на партийном собрании, описанном в повести, и вообще случилась крамола: не единодушное голосование, взмах высоко поднятых рук, о котором ярко высказался Галич: «поленом по лицу — голосованьем!», — а обсуждение доклада, с высказыванием критических замечаний. Но это же недозволенное инакомыслие, чреватое созданием внутрипартийной оппозиции, уничтоженной в двадцатых годах! Ату Эренбурга!

Критиков разозлило упоминание о бериевских реабилитациях, приостановленных Хрущёвым. На Эренбурга обрушилась партийная печать, его обвиняли в чересчур мрачном изображении советской жизни, в преклонении перед Западом. К гонениям на писателя подключили ИМ ЛИ. Филологи, остепенённые научными званиями, на партийном собрании должны были публично осудить антисоветскую книгу. Ведь мнение «специалистов по мировой литературе» можно выдать за экспертизу профессионалов и, если понадобится, приобщить к обвинению прокурора.

Светлана не выдержала партийного ханжества и попросила слова. Она сказала, что не понимает, «в чём виноват Эренбург, когда даже партийная печать сейчас признаёт ошибки прошлого и невинно осуждённые люди возвращаются из тюрем».

В этот момент она думала о тётушках, вернувшихся из заключения, и о двоюродной сестре и, по-видимому, не до конца сознавала, насколько опасным является её выступление. Это же политическая крамола! Исходящая от кого? От дочери Сталина? Профессор Мясников поправил её, назвал выступление «безответственным и политически незрелым».

Но на этом «имлитовские однопартийцы» остановились — они знали, что находятся на короткой цепи и команды лаять на дочь Сталина у них нет. В райкоме партии тоже не стали раздувать дело. Всё-таки это Светлана Сталина, которую по старой памяти завсегдатаи сталинской дачи, оставшиеся при власти, продолжали иногда называть Сетанкой. Ведь времена, как выразилась Анна Ахматова, с немалой долей сарказма: «настали вегетарианские».

Двадцатый съезд КПСС состоялся 14–25 февраля 1956 года. В последний день съезда на закрытом утреннем заседании с секретным докладом «О культе личности и его последствиях» выступил Хрущёв. В открытой печати доклад не предполагалось публиковать, он должен был зачитываться на закрытых партийных собраниях (в СССР был обнародован полностью только в 1989 году в журнале «Известия ЦК КПСС»).

Чтобы подготовить Светлану и предупредить непредсказуемую реакцию, которая может произойти при озвучивании доклада, Политбюро поручило Микояну переговорить с ней. Он позвонил Светлане, попросил приехать к нему домой (Микоян жил на Воробьёвых горах) и выслал за ней машину. Он пригласил её в домашнюю библиотеку и, вручая копию секретного доклада, сказал:

— Прочитай это, а потом обсудим, если будет необходимо. Не торопись, обдумай. Мы будем ждать тебя внизу к ужину.

Несколько часов она провела в библиотеке, читая доклад. Информация, полученная на слух и прочитанная глазами, воспринимается по-разному (наиболее важная для глубокого осмысления может быть вдумчиво перечитана дважды, и трижды, и четырежды).

Это было тяжёлое чтение. Она вспоминала рассказы тётушек, вернувшихся из тюрьмы, думала о погибших Сванидзе и Реденсе, припоминала свидетельства преступлений, совершённых отцом, о которых слышала лично: об убийстве Михоэлса. Перед глазами предстали события зимы 1953-го, которые должны были обернуться трагедией для многих её друзей, и припомнились слова, сказанные сокурсницей, женой Михайлова, секретаря ЦК и руководителя Агитпропа, в дни, когда готовилась депортация евреев: «Я бы всех евреев выслала вон из Москвы!».[82]

Как бы ей ни хотелось закрыть доклад и закричать: «Это ложь! Клевета! Мой отец ничего подобного не совершал!» — сделать этого она не могла. Чудовищная правда всё равно оставалась правдой. Доклад стал гнетущим грузом, взвалившимся на её душу. Она ни в чём не была виновата, — не ведая о коллективизации и ежовщине, в детстве пользовалась благами Зазеркальной жизни, — но теперь настало время расплачиваться за отца. Хотя… она уже расплачивалась изломанной личной жизнью. С Каплером, своей первой любовью, она встретилась вновь лишь через одиннадцать лет разлуки, в декабре 1954-го на II Всесоюзном съезде писателей. Они долго проговорили, он многое ей рассказал, и, читая доклад, она видела его перед своими глазами…

Шока не случилось — доклад подтвердил то, что она уже знала и чему не хотела бы верить, но не могла не верить: все написанное было правдой.

Когда она спустилась в столовую, Микоян и Ашкен Лазаревна, его жена, встретили её тревожным взглядом. Они опасались, что она станет рыдать, спорить и возмущаться.

— К сожалению, всё это очень похоже на правду, — толь ко и сказала она.

Микоян вздохнул с облегчением. Лицо его просветлело.

— Я надеялся, что ты поймёшь, — сочувственно сказал он. — Пойдём сядем за стол. Мы не хотели, чтобы тебе пришлось неожиданно услышать всё это на собрании. Через неделю документ будут читать во всех партийных организациях…

Психологическое давление, начавшееся после Двадцатого съезда, было невыносимым. Она попыталась сбросить с себя груз имени, с которым ассоциировались миллионы погибших и репрессированных, уйти от вопросов, которые ей задавали, услышав её фамилию Сталина, желала избежать тяжёлых разговоров, сочувствующих или осуждающих, — ей хотелось спрятаться и жить неприметно: заниматься литературой, воспитывать детей, любить и быть любимой. Ей казалось, что она сможет изменить свою жизнь, если сделает то, о чём думала раньше, и сменит фамилию на менее громкую. Она призналась сама себе, раздираемая внутренними противоречиями и личными переживаниями, что «больше не в состоянии носить это имя, оно резало уши, глаза, сердце своим острым металлическим звучанием».

Однажды, при жизни отца, когда она поступала в университет, она сделала попытку перейти на фамилию Аллилуева, но передумала, увидев его реакцию, весьма неодобрительную. Затем дважды у неё были шансы сменить фамилию и при замужестве стать Морозовой или Ждановой (она их упустила, в обоих случаях не желая раздражать отца) — фамилии бывших мужей достались детям: Кате Ждановой и Иосифу Морозову. Оставалась другая возможность. Сталин — всего лишь партийный псевдоним, и она может вернуть фамилию отца Джугашвили (её носил Яша, любимый брат) или, в честь мамы, стать Аллилуевой.

Времена изменились. Отца уже не было. Через год после Двадцатого съезда ничто не мешало ей осуществить прежний замысел. Она знала, что отныне может принимать самостоятельные решения, но всё же предусмотрительно решила провентилировать щепетильный вопрос «наверху», понимая, что и случае одобрения прохождение всех формальностей будет ускорено. Она позвонила дяде Ворошилову, бывшему в 1957 году Председателем Президиума Верховного Совета СССР (отец, напомним, в отличие от нынешнего формального главы государства не предоставил ей возможность напрямую звонить ему), и он одобрил её пожелание: «Ты правильно реши-па». Бегать по инстанциям после высочайшего позволения ей не пришлось.

В сентябре 1957 года она получила новый паспорт, выписанный на имя Светланы Иосифовны Аллилуевой. Этот поступок вызвал среди её друзей и знакомых противоречивые мнения: одни его одобряли, понимая, что она старается отмежеваться от отцовского наследия; другие, в том числе брат Василий, осуждали, считая, что она предала своего отца.

Первый же чиновник, увидевший её новые документы, понизив голос, сочувственно спросил: «Вас заставили переменить фамилию?!». Он был удивлён и не мог поверить, когда она ответила, что таковым было её собственное желание. А у членов Политбюро возникла мысль, что этот неожиданный для них поступок позволит им убедить Васю совершить то же самое. Но он, каясь и легко признавая предъявляемые ему обвинения, в этом вопросе был непреклонен, и фамилию у него пришлось отбирать насильно, выдав при освобождении из тюрьмы другой паспорт.

Так и слышу голос из зала: «Подробностей! Подробности давай!».

Должен разочаровать: подробности в другой литературе, для автора неприемлемой. Личная жизнь — хотя она и привлекает определённую категорию читателей, ищущих клубничку, — должна оставаться за кадром. Каждый человек имеет право на частную жизнь, которая без его разрешения не должна быть подвергнута публичному обозрению, если только события, как, например, в случае с Каплером или с Сингхом, не приобретают трагическую окраску.

Едва стало известно, что Светлана Аллилуева обратилась в американское посольство в Индии с просьбой о предоставлении политического убежища и задалась целью опубликовать на Западе книгу «Двадцать писем к другу», как КГБ занялось её дискредитацией, объяснив её поступки сексуальной распущенностью, наследственными нервными заболеваниями, приобретёнными от мамы, психической неуравновешенностью и надломленной психикой. Созданный КГБ миф о сексуально распущенной женщине с перечислением мужей и влюблённостей эксплуатируется и поныне, и написан он по тому же сценарию, только более мягкому, по какому в начале восьмидесятых годов прошлого века третировали Елену Боннэр, жену академика Сахарова.

Официально у Светланы было четыре мужа. Первое замужество было разрушено отцом; второе, поспешное, за нелюбимого человека, было совершено в угоду отцу и вскоре разорвано. Третье также оказалось коротким (1957–1959) — ну, не везло Светлане! — за вернувшимся из ссылки Джонридом Сванидзе. Пять лет психушек и медные рудники усугубили го нервное заболевание. Со всеми мужьями она осталась в дружественных отношениях. Четвёртое замужество, поспешное, в США (1970–1972) — о нём Светлана написала в «Далёкой музыке», как и предыдущие, торопливые и необдуманные, закончилось крахом. Был ещё гражданский брак с неизлечимо больным Браджешем Сингхом, о котором Светлана вспоминала с большой теплотой.

У Михаила Козакова, народного артиста России, набралось 5 (пять) официальных жен. Много это или мало? Последняя супруга актёра, родившегося в 1934 году, ему во внучки годилась. Она 1979 года рождения — стало быть, между ними 45 лет разницы. Однако никто его сексуально озабоченным не считает. Творческая натура, народный артист — имеет право…

Пять официальных мужей было у великой актрисы Татьяны Дорониной, среди которых Олег Басилашвили и Эдвард Радзинский. Четыре жены у писателя — советского графа — Алексея Толстого. Ну и что? Кому какое дело, кто с кем делит супружескую постель?

Вопрос к любителям копаться в чужом белье: сколько любовников (любовниц), коротких или длительных связей у среднестатистического человека, по разным причинам надолго оказавшегося не связанным узами брака? Неужели всех, у кого насчиталось более трёх мужей (жён), следует назвать сексуально распущенными? Тогда, обращаясь к российской истории (подобных примеров немало и в зарубежных дворцах), начнём с царей, с их внебрачных детей, жён и фавориток. Вспомним всенародно любимых «баловников»: Пушкина, Льва Толстого, Есенина… а затем, если читатель не пресытился их романами, поговорим о Светлане.

Лариса Васильева провела кропотливую работу, составив список мужей и любовников Светланы Сталиной-Аллилуевой. Повторим его, сократив эпитеты, которыми она их наградила.

«Невысокий, полнотелый московский ловелас Алексей Каплер; первый муж — красивый, умный и серьёзный Григорий Морозов; кремлёвский сын Юрий Жданов, учёный; Джоник Сванидзе, человек с феноменальной памятью, о котором его мать в детстве неосторожно сказала; «Ты такой умный, что, когда вырастешь, будешь у нас вместо Сталина»; диссидент Андрей Синявский, известный как писатель Абрам Терц; знаменитый врач Вишневский; математик, сын художника Томского; галантный Дмитрий Писаревский, редактор журнала «Искусство кино»; некто Феликс Широков; знаменитый поэт Давид Самойлов; индийский аристократ и коммунист Браджеш Сингх; американский архитектор, статный красавец Питерс».

У Васильевой список мужей и любовников ограничен числом апостолов — 12. Четыре мужа официальных. С пятым, Браджешем Сингхом, Светлана жила гражданским браком. Она была, пожалуй, единственным человеком в СССР, которому Косыгин, глава правительства, лично заявил, что правительство не позволит ей заключить брак с иностранцем.[83] Подробнее, об этом рассказывается в главе «Светлана Аллилуева и Браджеш Сингх».

Было бы странным, если бы за 17 лет, прожитых в первой эмиграции (США, Англия), у Светланы (ведь ничто человеческое ей не было чуждо), помимо мужа, не оказалось «близких друзей». Но им удалось избежать внимания папарацци, кагэбэшных и литературных, и в кондуит Ларисы Васильевой — «список Светланы» — они не попали. Её «список» состоит из людей интеллигентных, творческих и незаурядных. Его огласить не стыдно — в круг увлечённостей Светланы (никому в обиду не будь сказано) не попали спортсмены, телохранители, массажисты и артисты цирка.

Не попал в «список Светланы» и Серго Берия. Её чувства к нему (если они были в действительности), о них упоминают некоторые авторы, остались безответными. А. Пиманов в книге «Сталин. Трагедия семьи» всё свалил в кучу: что было и чего не было. Он снабдил комментариями рассказ Марфы Пешковой из книги Ларисы Васильевой «Дети Кремля» о том, как она выходила замуж за Серго Берию. Из его реплик следовало, что взбалмошная Светлана якобы пыталась отбить у Марфы жениха.

Пиманов не был оригинален, и до него в поисках «жареного» было немало желающих извратить факты. Об одном таком случае написала Лариса Васильева. Для первого номера журнала «Профили» она предоставила главу из готовящейся к публикации книги «Дети Кремля», которую по собственной инициативе редактор журнала снабдил заголовком: «Марфа Берия: Светлана Сталина хотела отбить у меня мужа».

Последовали опровержения. Марфа Пешкова с возмущением позвонила Васильевой, предполагая, что та явилась автором лживого и оскорбительного заголовка: «Я никогда не меняла фамилию, никогда не была Марфой Берия, всегда оставалась Марфой Пешковой. Но главное — разве я говорила нам слова: «Светлана хотела отбить у меня мужа»? Этого не было. Всё гораздо сложнее и тоньше». Лариса Васильева в книге «Дети Кремля» опубликовала опровержение, но у журнальной лжи успели вырасти крылья — слухи и сплетни, как тараканы, находят любую щель и оказываются живучими на удивление.

Что же на самом деле произошло? В 1946 году, когда Светлана была уже замужем за Гришей Морозовым, Марфа Пешкова обручилась с Серго Берией. Через много лет, когда Васильева работала над книгой «Дети Кремля», она рассказала ей о предсвадебной суете, предпринятой Светланой.

«Перед нашей женитьбой началась суматоха. Светлана Сталина, узнав, что Серго собрался жениться на мне, прибежала к Нине Теймуразовне:

«У Марфы туберкулёз! Она больной человек! Наследственная болезнь от деда!».

Никакого туберкулёза не было, просто я в детстве много болела.

Светлана явилась и к моей бабушке, Екатерине Павловне: «Что Марфа делает, она выходит за Серго!» — «Они любят друг друга», — говорит бабушка. «Она попадёт в такую ужасную семью!».

А ведь Светлана дружила с Ниной Теймуразовной. Я тогда не понимала, зачем Светлана так поступает, она была уже замужем».[84]

Несомненно, такие поступки не украшают Светлану, особенно когда речь идёт о близких друзьях. Психологическая подоплёка того, что ею руководило, мне непонятна — Марфа, повторюсь, сказала: «Всё гораздо сложнее и тоньше». Но те далёкие события напомнили фильм «Свадьба лучшего друга» (Му Best Friend’s Wedding) с участием Джулии Робертс, Камерон Диас, Дермота Малруни и Руперта Эверетта. Романтическая голливудская комедия (комедия только для зрителей, но не для главных героев) оказалась римейком драмы «кремлёвских детей».

Марфа призналась, что их дружба разладилась, когда начались первые влюблённости. Светлана перестала с ней делиться, и одно время Марфе казалось, что она влюблена в Серго и скоро выйдет за него замуж. Об этом же писала Кира Аллилуева, рассказывая, как в 1942 году в Свердловск, куда была эвакуирована их семья, неожиданно прилетела Светлана. Она привела её в семью Берии, жившую в Свердловске, и познакомила с Ниной Теймуразовной и Серго. После того как она улетела, Аллилуевы решили на семейном совете, что Светлана прилетала повидаться с Серго.

Всё, думается, значительно проще.

Её отношения с отцом дали трещину, после того как она узнала правду о самоубийстве матери. Она чувствовала себя одиноко (отцу было не до неё, да и с возрастом интересы их расходились, а с братом отношения всегда были натянутыми). Светлана росла, влюблялась, как и все школьницы-подростки, в одноклассников, затем предметами симпатий становились высокие, умные и красивые старшеклассники: Серго Берия, Гриша Морозов. Что в этом дурного? Возраст требовал любви, хотя и шла война. Но в том смятении чувств, в каком она пребывала, шестнадцатилетней девушке требовалась поддержка взрослой женщины — особенно той, которая знала маму, с кем она могла бы посоветоваться. В идеале такая, к чьему мнению отец мог бы прислушаться.

Такой женщиной не могла быть няня Александра Андреевна — для отца она не была авторитетом. Валенька Истомина, хохотушка и душа дома? Жила на даче с отцом (с годами Светлана догадалась об их истинных отношениях), со Светой душевной близости у неё не было. Накашидзе? Света её ненавидела. Была родная сестра мамы, Анна Аллилуева, но Сталин отдалил её после ареста Реденса.

Оставалась жена Берии Нина Теймуразовна, она всегда к ней хорошо относилась, сочувствовала ей, и Светлана охотно обсуждала с ней девичьи тайны. Взрослой женщиной, незаслуженно — эмоции обычно несовместимы с взвешенными рассуждениями — Светлана будет считать Берию виновником всех бед, постигших её семью, но девочкой и подростком она чувствовала его и Нины Теймуразовны тёплое и доброе к себе отношение и тянулась к ним.

Сохранились фотографии: на даче маленькая девочка сидит на коленях дяди Лаврентия Берии, а на заднем плане Сталин работает за столиком под навесом; на теплоходе в экскурсии вдоль черноморского побережья: маленькая Света между отцом и Берией. Конечно, она прилетала в Свердловск повидать тёток, несомненно — увидеться с Серго, но одной из главных целей, возможно, даже подсознательной, было желание получить от Нины Теймуразовны то, чего ей не хватало всю жизнь, — материнское тепло.

Это, конечно, догадки. Но по-житейски, думается, всё значительно проще.

Другое дело, что во время войны не было пассажирского авиасообщения. То, что она могла спокойно летать из военной Москвы в Свердловск и обратно, говорит о привилегиях, которыми она пользовалась, но для таких перелётов ей не надо было спрашивать разрешения отца — брат, полковник, лётчик, — мог выделить для неё самолёт.

Старая любовь возвращается, несмотря на стократно повторённое предупреждение: дважды в одну реку не входят. История с Каплером продолжилась через двенадцать лет. Светлана была уже дважды разведена, а он, отмотав срок, получил разрешение вернуться в Москву. Его жена, с которой он сошёлся в ссылке, актриса Валентина Токарская,[85] ещё оставалась в Воркуте. В Москву она приехала позже…

Они встретились в декабре 1954-го, на II Всесоюзном съезде писателей. Произошло «падение нравов», которое должно было случиться в феврале 1943-го.

Когда Токарская вернулась в Москву, Каплер опомнился. Желая прервать роман, он сказал Светлане, что «обязан посвятить Токарской остаток своей жизни». Это не было при-пум кой или отговоркой — в Воркуте он находился в подавленном состоянии и она буквально вытащила его из петли.

Но Светлана решила по-своему разрубить этот узел. Она решилась на безумный поступок — встречу с Токарской. О своём унижении она нашла в себе мужество написать в неопубликованном рассказе, ставшем известным Ларисе Васильевой.

«Я позвонила Токарской и пошла в театр, чтобы увидеть ен. Не знаю — зачем. У меня было смутное чувство, что мне индо это сделать. Она была очень мила со мной — немолодая, умная, изящная женщина, актриса до мозга костей. Она хотела быть доброжелательной и великодушной. И, увидев, я поняла, что всё на своих местах и мне остаётся только уйти, н как можно скорее…

Я всё-таки произнесла: «Я люблю Люсю», на что она, усмехнувшись, великодушно сказала: «Пусть он делает, что хочет, только чтоб я об этом не знала». И ещё она сказала, зная силу своих слов: «Да, я всегда знала, что Люся очень неверный человек. Не обольщайтесь. Он любил в своей жизни одну лишь Тасю Златогорову, но даже и ей он не был верен. Это такая натура».

Мне нечего было больше говорить. Я получила все те удары, которых искала получить… Я знала — это конец всему.

Люся ополчился теперь против меня, его негодованию не было границ.

— Зачем ты это сделала? Зачем? Ты можешь объяснить мне?

Нет, я не могла объяснить. Что-то двигало мной помимо моей воли».

Через много Валентина Токарская рассказала Ларисе Васильевой детали той встречи:

«— Я очень хорошо всё помню. Она позвонила, попросила о встрече. Я сказала о звонке Каплеру. Он заволновался.

Днём, после репетиции, мне негде было её принять, я повела её в ложу. Она мне доводы какие-то приводила, что имеет на него права. Была вежлива, интеллигентна, но я бы на такое никогда в жизни не пошла. Видимо, она привыкла, что любое её желание выполняется и может делать всё, что хочет.

Я спокойно выслушала, сказала: меня удивляет, что они просит вернуть его. Как предмет. Если он захочет, он сам уйдёт. Держать я его не намерена. А он уже раньше остыл к ней.

Когда я вернулась домой после встречи с ней, Каплер метался по квартире, как тигр по клетке. Не мог понять, чем все это кончится. И злился на неё».

Хотелось бы верить всему, написанному Ларисой Васильевой, но, к сожалению, вкрались в её книгу обидные неточности, подрывающие доверие к достоверности других изложенных ею фактов. Источником некоторых явилась болгарская поэтесса Лиляна Стефанова, бывшая студентка Литературного института и подруга Юлии Друниной, — так она представилась Васильевой, опубликовавшей воспоминания Стефановой, рассказанные ей лично в мае 1996-го в Софии, не обратив внимания на несоответствия фактов и дат:

1. Каплер умер 11 сентября 1979 года.

2. Друнина покончила жизнь самоубийством 21 ноября 1991 года.

3. Светлана Аллилуева после отъезда в Индию в 1967 году появилась в СССР лишь 25 октября 1984 года. В «Книге для внучек» она написала: «Не застала я в живых Александра Александровича Вишневского (бывшего любовника Светланы. — Р. Г.) и Люсю Каплера, Татьяну Тэсс и Фаину Раневскую».

Ну, а теперь отрывок из книги Ларисы Васильевой «Дети Кремля» (глава «Соперница Токарская»), после чтения которого остаётся лишь развести руками и поставить под сомнение достоверность других изложенных ею историй — ведь с мёртвыми запросто общаются только в фантастических романах или на небесах.

«— На моих глазах всё разворачивалось. Ох, как это было тяжело. Каплер не решался оставить жену, которая столько страдала в тюрьме. Всё определила болезнь Юлии. У неё была тяжёлая операция, она вызвала Каплера проститься. Он стоил на коленях перед её кроватью, плакал и говорил, что останется с нею навсегда.

За два года до смерти Каплера в их с Юлией квартире раздался звонок. Юлия открыла. На пороге стояла Светлана Сталина, она только что вернулась из-за границы (очевидная поточность, курсив мой. — Р. Г.), надеясь жить на родине.

— Можно мне видеть Алексея Яковлевича?

— Конечно, конечно, проходите.

Юлия оставила их вдвоём. Два часа проговорили они. Юлия никогда не спрашивала Каплера — о чём…»

Является ли оправданием нелепицы то, что это пересказ чужих слов? В документальной прозе такие огрехи непозволительны. Даты и факты надо проверять и перепроверять. Васильева писала в этой же книге о своей дружбе с Друниной, она знала даты смерти Каплера, Друниной и дату кратковременного возвращения в СССР Аллилуевой, знала, что в тюрьме сидела не Друнина, а Токарская (и величали её не Юлией, а Валентиной). Нагромождение ошибок, несовпадения фактов и дат чудовищные, для серьёзной книги такие небрежности недопустимы.

В 2006 году Борис Грибанов[86] опубликовал в журнале «Знамя» воспоминания о Давиде Самойлове: «И память-снег летит и пасть не может. Давид Самойлов, каким я его помню», в которых рассказал историю любви поэта и дочери вождя.

Хотя должен поправиться, слово «любовь» в данной истории вымолвлено поспешно, оно применимо только к Светлане — Самойлов, не прилагая особых усилий, взял то, что само пошло ему в руки. Вначале он отнесся к её неожиданно вспыхнувшим чувствам довольно цинично. Давид (Грибанов называет его Дезик) был женат на Ляле Фогельсон, дочери известного кардиолога, и изменял ей с той же лёгкостью, с каком сочинял стихи. А тут — ну как устоять пред искушением, соблазном — когда на него, тогда ещё малоизвестного поэта (первая книга стихов вышла в 1958 году), подрабатывающего, в основном переводами, «клюнула» дочь генералиссимуса, того самого, который указательным пальцем небрежно перемещал миллионы людей из одной клетки (не шахматной доски) в другую!

…Отрывок из воспоминаний Грибанова о тридцатилетней женщине, живущей страстями, милой, умной, интеллигентной, обеспеченной (для кого-то это немаловажно), желающей выйти замуж и обрести душевный покой. Приведён он с сокращениями. В описании героини нужно добавить: женщины темпераментной, отдающей себя с потрохами любимому мужчине, — у кого-то уже ёкнуло сердце. Но… Всё это мы уже проходили! Сколько одиноких женщин подходит под это описание! — нужно ли читать ещё один «взахлёбистый» рассказ покорителя дамских сердец? Но женщина, о которой пишет Грибанов, в сороковые годы была самой желанной и опасной невестой СССР. Дочь генералиссимуса!

«Началась эта история в конце 50-х годов. Я работал тогда в издательстве «Детская литература». И вот однажды мне позвонила наша приятельница Таня Непомнящая. Она в том году окончила факультет журналистики МГУ, её оставили в аспирантуре, а меня она просила взять под своё покровительство её подружку Элю Микоян, жену старшего сына Микояна Степана, которая закончила тот же факультет и получила назначение к нам, в детское издательство.

Эля Микоян оказалась женщиной в высшей степени приятной, очень милой и доброжелательной. Мы подружились, как говорится, семьями, бывали друг у друга в гостях. Естественно, что Эля подружилась и с Самойловым, который каждый день забегал ко мне в издательство. И вот однажды у Микоянов был какой-то семейный праздник, чей-то день рождения, и Эля пригласила меня с моей женой. И случилось так, что перед вечером ко мне забрел Дезик, и я пригласил его поехать вместе с нами к Микоянам, которые жили в большой пятикомнатной квартире в Доме Правительства (более известном теперь как Дом на набережной). Дезик согласился, ему было интересно посмотреть, как живет элита нашей страны.

За огромным столом, во главе которого сидел сам Анастас Иванович Микоян, который, если я не ошибаюсь, был в то время Председателем Верховного Совета СССР, иначе говоря, формальным главой государства, Дезик оказался рядом со Светланой Сталиной, которая после смерти отца взяла фамилию матери — Аллилуева. Со Светланой я уже был знаком раньше. Это была рыжеватая женщина, с лицом, которое нельзя выло назвать красивым, но довольно привлекательным и, прежде всего, умным и чувственным. Впрочем, я всегда задумывался — не придаёт ли ей известную долю обаяния её происхождение — нельзя было отделаться от мысли, что с тобой разговаривает дочь самого Сталина.

Не знаю, что сработало в данном случае — гипноз её имени или обаяние её женственности и вообще привлекательность, но уже через какие-то пятнадцать минут, не обращая внимания на самого Микояна — для Светланы это было более чем естественно: она привыкла видеть в сподвижниках отца (то слуг, а для поэта Самойлова чины и звания вообще ничего не значили, — словом, через пятнадцать минут они уже целовались взасос. Мы с женой уехали, оставив моего друга на его собственное усмотрение.

На следующее утро, не успел я войти в свой кабинет, как раздался телефонный звонок, и я услышал хихикающий голос Дезика:

— Боря, мы его трахнули! (Дезик употребил другое слово, более ёмкое и более принятое в народе.)

— А я-то тут при чём? — возмутился я.

— Нет, нет, не спорь, я это сделал от имени нас обоих!

Мог ли я тогда представить себе, что эта озорная выходки повлечёт за собой столь серьёзные последствия, затянется пи многие годы, станет фактом биографии Давида Самойлова?

Тем не менее, так оно и вышло. Случайная связь переросла в длительные и довольно серьёзные отношения. Был ли Дезик влюблён в Светлану? У нас с ним никогда прямого разговора на эту тему не было, и я могу судить только по косвенным обстоятельствам. Думается мне, что настоящей любви у Самойлова к Светлане никогда не было. Однако нельзя отрицать, что была искренняя привязанность, нежность. Имела место и жалость. Как человек, очень тонко чувствующий, Дезик ощущал, что Светлана, по существу, личность трагическая, обречённая всю жизнь нести крест своего происхождения.

Пройдёт несколько лет, и будет последнее расставание, о котором Самойлов скажет в своих «Поденных записках» абсолютно точные слова, характеризующие Светлану. Он напишет, о «трогательной нелепости её поступков, продиктованных силой чувства, темпераментом и одиночеством». В самый момент, — писал Дезик, — испытываешь сложное чувство жалости, восхищения и негодования, она — рабыня чувства, а в рабе всегда заложен тиран. Целиком покоряясь стихии, она и тебя старается сделать игрушкой той же стихии.

…Очень точно определил всю деликатность и сложность ситуации умнейший Михаил Аркадьевич Светлов. Мы как-то сидели втроём за столиком в ресторане ЦДЛ, когда туда ворвалась разъярённая Светлана и обрушила на Дезика водопад гневных слов: что-то он не сделал из того, что обещал. Потом она исчезла так же внезапно, как и появилась. Светлов горестно покачал головой и произнёс:

Светлана была натурой очень эмоциональной, влюбчивой, готовой до конца отдаться каждой новой влюблённости, готовой всем пожертвовать ради любимого мужчины. Но при этом v неё была идея фикс: навязчивая идея, что мужчина, которого она полюбила, должен на ней жениться. А это сильно осложняло отношения. Но подробнее об этом позднее.

А сейчас надо рассказать, как складывались изо дня в день отношения Самойлова и Светланы Сталиной-Аллилуевой. Я ничего не могу сказать о том, как они занимались любовью, хотя знаю, что эта сторона занимала огромное место и их жизни. На это не раз намекал Дезик, да это и было видно невооружённым глазом. Особенно ярко это проявлялось во время наших поездок в правительственный дачный посёлок Жуковка, где Светлана получила маленькую дачку, сдав большую дачу в Завидове, где её, как она рассказывала мне, одолевали тётки Аллилуевы. После одной из таких поездок, когда я отправлялся гулять, Дезик меланхолически наметил, что у Светланы есть манера сбрасывать с себя всю одежду, едва она переступает порог спальни.

…Вообще знакомство с ней обычно вызывало лёгкий шок у наших друзей и знакомых. Помню анекдотический случай, когда мы с Дезиком, гуляя по Москве, встретили нашего друга, известного германиста Тэка Меламида, женатого на нашей соученице по ИФЛИ Люсе Чёрной, переводчице с немецкого, и он пригласил заглянуть к ним на их новую квартиру в академическом доме. Случилось так, что днем мы встретились со Светланой и забрали её с собой к Меламидам. Визит проходил нормально — пили кофе с коньяком, разговаривали о разных разностях. И должно же было так случиться, что это было 5 марта — годовщина смерти Сталина. Момент знакомства прошёл как-то мимо меня, но за столом хозяйку дома вдруг понесло — она принялась вдруг поливать покойного Отца и Учителя. Светлана отнеслась к этому потоку разоблачений вполне спокойно — ей приходилось и не такое слушать.

Когда мы уходили от Меламидов, Дезик со Светланой и хозяином дома прошли вперёд к лифту, а мы с Люсей чуть задержались. И тут Люся спросила меня, кто эта милая женщина, которую мы с собой привели. Я сказал, что это Светлана Стали на. У Люси отвисла челюсть, и она, обычно такая разговорчивая, на этот раз потеряла дар речи.

Утром, едва я вошёл в свой кабинет в Детгизе, зазвонил телефон. Звонила Люся, поливая нас с Дезиком буквально последними словами. Она кричала, что мы должны были предупредить, кого привели, что они с Тэком всю ночь не спали, припоминая всё, что она говорила. Я, как мог, успокоил её, сказав, что Светлана — очень культурная женщина, и её не трогает всё то, что говорят о её отце.

Кстати, характерная деталь, на которую я обратил внимание, когда в первый раз оказался в квартире Светланы в Доме на набережной, — во всей огромной пятикомнатной квартире не было ни одного портрета её отца, висела только большая фотография матери.

Надо заметить, что готовить Светлана не умела и не любила, не была, как говорится, к этому приучена. Поэтому мы обычно отправлялись втроём обедать куда-нибудь в ресторан. При этом мы выбирали рестораны попроще, где меньше было шансов встретить знакомых. Так, мы довольно часто заезжали в ресторан на бегах. В дни, когда не было скачек, здесь бывало пусто. Обедали мы часто в ресторане «Северный» в Марьиной Роще (теперь он уже не существует), и Дезик вспомнил и напел Светлане строчки из давненько сочиненной им песни «В ресторане второго разряда мы гуляли с Цыганом вдвоём».

Любили мы с Дезиком взять бутылку коньяку и нагрянуть вдвоём к Светлане. Она всегда была нам рада, её дети — сын и дочь — нам не мешали, она варила крепкий кофе, и мы подолгу сиживали за тихой беседой.

…В те годы Дезик придумал такое весёлое мероприятие — каждый год 9 Мая мы, группа друзей, большей частью те, кто воевал на фронте, собирались в ресторане «Берлин» и довольно шумно праздновали День Победы. Громче всех выступал Лева Копелев, который своим фальшивым голосом распевал на немецком языке антифашистские песни Эрнста Буша. Обед обычно заканчивался тем, что Дезик обращался ко мне со словами:

— Боря, я думаю, будет правильно завершить столь прекрасно начавшийся день у дочери генералиссимуса.

Мы покупали бутылку коньяка и отправлялись в гостеприимный дом Светланы.

…Надо сказать, что этим отношениям очень вредила навязчивая идея Светланы — женить Самойлова на себе. Она могла приехать в издательство «Художественная литература», где я к тому времени работал, вытащить меня из кабинета, запихнуть в свою «Победу» (она принципиально отказывалась обменять её на «Волгу», на чём очень настаивало Управление делами ЦК КПСС) и увезти куда-нибудь за город для одного и того же разговора. Она искренне верила, что я в этом вопросе имею влияние на Дезика.

— Боря, — говорила она, — он должен на мне жениться.

— Светик, — отвечал я, — этого никогда не случится.

— Но почему? — возмущённо вопрошала она.

— Потому что он поэт, а вы — принцесса, — отвечал я ей однозначно».[87]

Эти воспоминания, приведённые с незначительными сокращениями, без пересказа, при котором зачастую искажаются факты, рассказывают о женщине, детские годы прожившей в Зазеркалье, не приспособленной к тяготам жизни и в быту не умеющей самого малого, к чему девочки приучены с детства, но привыкшей повелевать.

На кухне она неумёха — не умела и не любила готовить (не все мужчины ради бурного секса готовы отказаться от домашней еды и столоваться по ресторанам). Но её дом всегда был гостеприимен. Она умела заваривать кофе, сердечно встречать гостей и, как её отец, любила застольные беседы — когда интеллектуальные, когда шутейные… она не была красавицей — признавали все, знавшие её, — но была привлеки тельной, интеллектуалкой, к ней стремились «на огонёк», теплом она умела делиться.

Комплексами она не страдала (в присутствии Микояна, главы советского государства, через пятнадцать минут застолья целовалось взасос с поэтом, с которым только что познакомилась, и в тот же вечер ему отдалась).

Некоторые читатели дождались «клубнички», представляя, как «дочь генералиссимуса» (так Грибанов и Самойлов называли Светлану в разговорах между собой) темпераментно сбрасывает одежды и остаётся нагишом, переступая порог спальни.

Она никогда не афишировала своё происхождение, и хотя в мемуарах произнесла немало тёплых слов об отце, которого в детстве боготворила, а в студенческом возрасте и до самой его смерти боялась, — в четвёртой жизни, прожитой после его смерти до отъезда из СССР, старательно от него дистанцировалась. Он — Сталин, из холодной быстрорежущей стали. Она — в душе, а потом и по паспорту, Аллилуева, от слова «аллилуйя».

Современный толковый словарь: АЛЛИЛУЙЯ (от древнееврейского халлелуйя — хвалите бога), в христианском богослужении припев церковного песнопения, в иудаизме возглас, прославляющий бога. Но её Бог — не Сталин и не созданный им режим. Членством в КПСС, куда её лишь в 1951-м принудили вступить, в отличие от Василия, она тяготилась. Таким же был её старший брат Яков, вступивший в партию лишь в мае 1941-го, в 33-летнем возрасте. Отца он любил, но в рот к нему не заглядывал. «Отец всегда говорит тезисами», — сказал он как-то Светлане, и она это запомнила…

Грибанов заметил, что в «огромной пятикомнатной квартире не было ни одного портрета её отца, висела только большая фотография матери», и отметил, что Светлана спокойно относилась к тому, что в её присутствии его поносили брата. Он не понял причины её спокойствия (оно было внешним). Она достаточно наслышалась от тётушек Аллилуевых, от Киры, двоюродной сестры, от Томского, бывшего возлюбленного, выросшего в лагерях, почерпнула немало негативной информации от чтения секретного доклада в квартире Микояна… Она «перегорела». А Грибанову показалось, что она «очень культурная женщина и её не трогает всё то, что говорят о её отце». Вывод, прямо скажем, странный— почему культурную женщину не должен задевать негатив, касающийся её отца?

Есть ещё одно воспоминание о романе поэта и «принцессы». Самойлов, напомню, был женат на Ляле Фогельсон, дочери профессора Лазаря Израилевича Фогельсона, известного кардиолога, основоположника российской электрокардиографии (его ученицей была Лидия Тимашук, «прославившаяся» по «делу врачей»). Профессор был обеспечен, имел в Подмосковье дачу, где зять уединялся на период «болдинской осени», — московские друзья и столичные соблазны от творчества отвлекали. Так случилось и в тот раз — Самойлов скрылся на даче.

А Светлане вдруг загорелось! Что делать, обычная история. Помните песню-страдание: «Парней так много холостых, а я люблю женатого»? В психологической кинодраме «Зимняя вишня», растянувшейся на десять лет и три серии, славной героине, в исполнении Елены Сафоновой, сочувствовали зрители обоих полов. У разведённой, красивой и обаятельной 30-летней женщины время от времени появляются кандидаты в мужья, но что поделать, она любит коллегу по работе, женатого мужчину, которого устраивает роль любовника, и, к негодованию зрителей, главная героиня остаётся «рабой любви».

Любовь толкает на безрассудные поступки Светлану — когда у неё закипала кровь, остановить было сложно. Помимо грузинской крови, в ней бурлила ещё и цыганская, со стороны деда Аллилуева. Она поехала к Давиду на дачу. Точного адреса у нее нё было, и она с трудом его разыскала. Общей и» после долгой дороги началось с чаепития. До спальни они дойти не успели — нагрянула жена Самойлова, у которой, как писал Грибанов, было лишь два достоинства: знаменитейший папа и дивная красота «с ликом камеи».

Светлана укрылась в шкафу. Несколько часов она провели в душном и затхлом убежище, страдая от унижения и дожидаясь, пока Давид выполнит супружеский долг, после чего законная жена с лёгким сердцем уедет в Москву. Светлана сгорала от стыда: она, дочь Сталина, прячется в шкафу как воровка, посягнувшая на чужое добро. У неё зачесался нос, хотелось чихнуть — всё вытерпела, проклиная себя и Давида, отказывавшегося на ней жениться и заставившего её унижаться, благо в туалет ей не приспичило в тот момент, иначе… ни ей, ни Самойлову я бы не позавидовал.

Встряска оказалась полезной: Светлана нашла в себе силы порвать с ним. А вскоре в её жизни появился Джоник Сванидзе.

Сын Алёши Сванидзе, родного брата первой жены Сталина, родился в 1927 году в Берлине. Его отец был советским торговым посланником в Германии, а после возвращения на Родину в 1935 году стал заместителем председателя правления Внешторгбанка СССР. Мальчика назвали Джонридом в честь Джона Рида. У него было много имён. В детстве его называли Джонни, или, ласково, Джоник, затем — Вано, а когда он вырос — Иваном Алексеевичем. Яше он приходился двоюродным братом, Сталину — племянником, со Светланой кровного родства не было.

Два года, пока в 1937 году всех Сванидзе не арестовали (брата и сестру первой жены Сталина, Алёшу и Марико, а также Алёшину жену Марию Анисимовну и её брата), Джони к жил на даче в Зубалове-2. Светлана хорошо их запомнила, любила всех, особенно «дядю Алёшу», к которому, увидев, бросалась всегда на шею и не слезала с его колен. Запомнила она и Джоника. Родители его обожали и учили музыке, рисованию, лепке, и, конечно же, немецкому языку. Учитывая особо дружеские советско-германские отношения, они рассчитывали, что знание немецкого языка ему пригодится — Английский язык считался неперспективным. В пятилетием возрасте он уже сочинял стихи… Типичный вундеркинд.

В декабре 1937-го, когда родителей арестовали, его детство закончилось. Джонику повезло, что он сразу же не попал в детский дом. Самые близкие родственники: Марико, Алёшина сестра, и родной брат Марии Анисимовны — оказались в тюрьме. Многочисленные родственники с обеих сторон, на которых надеялись его родители, от мальчика отказались, опасаясь также попасть на лагерные нары. Яша хотел паять двоюродного брата к себе, но Юля, его жена, отговорила его от этого. Джоник был трудным ребёнком, с детства страдал неврастенией, был избалован, и она боялась, что не справится с ним.

Джоника забрала к себе его воспитательница Лидия Трофимовна, религиозная старая дева, обожавшая Александра Семёновича, и ещё 6 лет он прожил в Москве под её попечительством.

Алексея Сванидзе расстреляли в августе 1941-го, Марию Анисимовну и Марико — в 1942-м. После расстрела родителей повзрослевший племянник Иосифа Виссарионовича пошёл по проторённой дороге детей репрессированных. Первые пять лет Джоник провёл в психбольнице в Казани (там якобы пытались лечить неврастению), затем были медные рудники в Джезказгане, казахстанская ссылка. В Москву он вернулся в 1956-м.

Хрущёв, как мы убедились в очередной раз, с реабилитациями не спешил и запустил слух, живущий поныне (вспомним фильм «Холодное лето пятьдесят третьего»), что Берия, желая дестабилизировать обстановку и узурпировать власть, выпустил из тюрьмы десятки тысяч уголовников. Поэтому сотни тысяч политзаключенных ещё три года после сталинской смерти провели в лагерях. Хрущёв назвал их жертвами сталинских репрессий, хотя справедливее было бы сказать «хрущёвско-сталинских» — три года они получили от Никиты Сергеевича.

Светлана не виделась с Джоником 19 лет, с 1937 года. Сохранившаяся с детства любовь ко всем Сванидзе перешли на Джоника, теперь уже Ивана Алексеевича. Она устала от одиночества, хотела замуж и, привыкшая к импульсивным решениям, поторопилась, не учла его психическое заболевание. Ей бы не спешить, присмотреться, попробовать пожить вместе — этому Светлана не научилась. Она и в дальнейшем наступала на те же грабли — её четвертый брак, американский, был копией предыдущих — поспешный, необдуманный и потому быстро распавшийся.

А Иван Алексеевич, талантливый от природы, вернувшись из казахстанской ссылки, поступил в МГУ на исторический факультет, окончил аспирантуру и в 1964 году с блеском защитил кандидатскую диссертацию в Институте Африки АН СССР… Но 19 лет, вычеркнутых из жизни — психушка, рудники, ссылка, — усугубили его психическое заболевание, он легко раздражался, терял самообладание, начинал кричать, оскорблять окружающих, слёзно затем извинялся, а вскоре всё повторялось вновь — он был не в состоянии себя контролировать. Светлана вынуждена была с ним развестись, сохранив к нему нежные чувства и посвятив ему и его родителям в своих воспоминаниях немало тёплых слов.

Об этом замужестве она не сказала дурного слова, но и хорошего тоже, сделав самое лучшее, что она могла, — промолчать. Они сохранили дружеские отношения. Это была маленькая часть её жизни. Разрывая отношения, нельзя хлопать дверью, считала она.

В июле 1962-го Эммануэль д’Астье де ла Вижери, французский общественный деятель, писатель и журналист, первый лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1957), позвонил в дверь квартиры Светланы. Представившись, он сказал, что пишет очерк о Сталине и котел бы уточнить некоторые детали его биографии.

Д’Астье показал ей свою брошюру и подобранные к ней фотографии. Светлана долго убеждала его, что половина фотографий — фальшивки, созданные специалистами третьего рейка, а текст построен на слухах и домыслах, не соответствующих действительности. Д’Астье пришёл в изумление, когда Светлана заявила, что книга Буду Сванидзе «Му uncle Joe», изданная в 1953 году в Нью-Йорке, на которую он ссылался, — тоже фальшивка. Он не мог в это поверить. Ей пришлось разыскать бывшего мужа, и Иван Алексеевич, единственный сын Алёши Сванидзе, убедил его, что Буду Сванидзе— мифическая фигура, никогда не существовавшая.

Брак с Джоником был скоротечным (в 1957-м расписались, в 1959-м разошлись), известно о нём немного, но во время подготовки к свадьбе произошло событие, взволновавшее Светлану: на её имя пришла посылка из Северной Америки с очень красивыми вещами. Марфа Пешкова, с которой в растерянности она поделилась этим известием, отреагировала спокойно, предположив, что её поздравляют какие-то знакомые. Светлана ответила: «Нет-нет, мне кажется, что это посылка от Яши». Несмотря на многочисленные свидетельства о его смерти, ей хотелось верить в чудо: брат, которого она любила, жив и помнит о ней, но не может раскрыть себя.

Человек так устроен: пока есть микроскопическая надежда, он готов верить в чудо. Симоновское заклинание, сотканное из самых простых слов: «Жди меня, и я вернусь. Только очень жди…» — родилось не на пустом месте.

Я не удивлюсь, если выяснится, что список Ларисы Васильевой, состоящий из двенадцати имён, не полон и в него не вошли единичные связи, не замеченные литературными папарацци. Их называют ещё случайными или разовыми. К такой категории связей — длительных или случайных, отнести романы с Вишневским, Томским, Писаревским и Широковым (соответственно врачом, математиком, редактором, род занятий неизвестен, но не сантехник или артист цирка), литературные папарацци не установили. Не сомневаюсь, что ее возлюбленные классифицированы на Лубянке, в закрытом для публичного обозрения деле Светланы Аллилуевой, — кагэбэшные папарацци профессиональнее литературных, и прослушивающая аппаратура записала на магнитофонную ленту все скрипы матраца.

Увлечение писателем Андреем Синявским случайной связью не назовёшь. Интимные контакты были разовыми — Андрей был женат, и Светлана, не желая вновь, как в истории с Давидом Самойловым, оказаться в платяном шкафу, не хотела быть одной из вершин любовного треугольника. Как бы ни складывались отношения с бывшими возлюбленными, она никому из них не мстила, и дурного слова не произносила. Об Андрее Синявском писала, что знакомство и дружба с ним стали для неё значительным событием, «весь его облик влиял на знавших его, заставлял думать, искать правду».

…Дружба и непродолжительный роман Светланы с Андреем Синявским, учитывая его личность, событие не сугубо личное. С именами Синявского и Даниэля, ставших в 1965 году политзаключёнными за публикацию на Западе своих произведений, связывают начало послесталинского диссидентского движения в СССР. Её за дружбу с ним порицали, но когда на открытом партийном собрании она выступила в его защиту, мученицей делать не стали. «Ну, не складывается её личная жизнь, — посетовали оставшиеся при власти бывшие товарищи её отца, — меняются мужья и любовники, но неужто мы, члены Политбюро, будем строго судить Сетанку, которую на руках носили, за опрометчивое выступление в защиту нывшего возлюбленного?».

…С Синявским она познакомилась в 1956 году в Институте мировой литературы. Почти 9 лет они проработали в одном отделе, в секторе советской литературы, и были вовлечены в подготовку многотомного издания «История советской литературы». Их объединила работа в исследовательской группе, изучавшей литературную хронику 20-х и 30-х годов. Они помучили возможность изучать газеты и журналы, закрытые дня всеобщего обозрения, заполненные крамольными статьями «врагов народа».

Годы надежд 1956-57-й. Ведь как хотелось Пастернаку в 1953 году верить, что настали новые времена: после шока, обрушившегося на страну, доведённую до психоза, в «Правде» через месяц после смерти Сталина появилось сообщение о реабилитации врачей-убийц и аресте следователей-фальсификаторов. Не одному Пастернаку, многим казалось, что наступили новые времена…

Работая над литературной хроникой и просмотрев подшивки газеты «Известия» за 1922 год и «Правды» за 1934-й, Светлана сделала для себя немало открытий. Имя её отца ни разу не попалось ей на страницах центральной газеты за весь 1922 год — в 1934-м оно не сходило со страниц «Правды».

…Совместная работа их сдружила. Разговор с Андреем на лавочке у Кропоткинских ворот, неожиданно перешедший на тему религии, в мае 1962-го привёл Светлану в православную церковь. По характеру она не была лидером, легко поддавалась влиянию любимых мужчин и, как чеховская «Душечка», преображалась, быстро принимала решения— характер у неё был увлекающийся.

Андрей жил в коммунальной квартире, в невыносимых условиях, возможности уединиться для творчества у него не было. Жена соорудила ему в полуподвале кабинет, в котором он по ночам трудился. Иногда, убегая от шума коммунальной квартиры, он заходил к Светлане в гости на чашку кофе, глядел из кухонного окна на чудом сохранившуюся белую церковку XVI века, приютившуюся во дворе, и мечтательна говорил: «Как тихо у вас дома! Как хорошо! И дети тихие, приятно с ними». Он чувствовал себя комфортно в гостях у Светланы, и в один из визитов ЭТО произошло…

«Секс — это ещё не повод для знакомства», — говорят бывалые люди. «Секс — это стакан воды», — в разных интерпретациях произносили Коллонтай и её подруги.

Светлана по наивности так не думала и, несмотря на прекрасные отношения с женой Андрея Машей Розановой, искусствоведом и специалистом по древнерусскому искусству, решилась на безумный поступок, который в истории с Каплером однажды уже совершила, — открыть забрало и, ничего не скрывая, не интригуя, заявить сопернице о своих правах. Воспитанная на художественной литературе, она так и не поняла мужскую психологию: секс — это не высшее проявление любви, а олимпийские игры, в которых побеждать не обязательно, но участвовать надо.

Чем это закончилось, в интервью Татьяне Чебровой 7 октября 2009 года в газете «Бульвар Гордона» рассказала вдова Синявского Мария Васильевна Розанова, в 1977–1997 годах издававшая в эмиграции журнал «Синтаксис».

«Розанова. Сначала она несколько раз приходила к нам просто так — как сослуживица Андрея Донатовича. Половина сектора советской литературы у нас бывала: мы обитали по соседству с ИМЛИ, и обычно по средам после заседания сектора несколько человек отправлялись к нам ужинать.

Однажды мы с Синявским ужинали у его коллеги, соавтора и тёзки Андрея Меньшутина, который, как и мы, жил в коммунальной квартире недалеко от нас. Вдруг раздались три звонка в дверь — Аллилуева.

У Меньшутиных была очень маленькая комната, мы с Лидой начали суетиться, пристраивая у стола ещё один стул, но Светлана заявила: «Садиться не буду. Андрей, я пришла за гобой. Сейчас ты уйдёшь со мной». Я спросила: «Светлана, а кто же я?». Аллилуева мне сказала: «Маша, вы увели Андрея у жены, а сейчас я увожу его от вас».

Чеброва. Что в это время делал Андрей Донатович?

Розанова. Сидел с отвисшей челюстью. Я сказала: «Андрей, не кажется ли тебе, что, изучая историю СССР, ты зашёл слишком далеко?». Светлана рванулась и выбежала из комнаты.

Чеброва. Не поверю, что хотя бы из любопытства вы не уточнили, что было между вашим мужем и дочерью Сталина…

Розанова. Конечно, я спросила его об этом, между прочим. Да, трахнул он её однажды, ну и что? Это не повод для знакомства, если цитировать известный анекдот. Как шутил Синявский: «Если я еду в одном купе с дамой, должен же я ей предложить как вежливый человек…» Не это главное. Людей не трахание соединяет…»

Светлана отнеслась серьёзно к поездке в одном купе с Синявским, с которым проработала не один год, и его захаживания на чашечку кофе, закончившиеся сексом, восприняла как проявление любви. А многоопытная Розанова оценила это иначе: «Аллилуева всё-таки немножечко была сексуальной психопаткой», — сказала она интервьюеру. Могла бы добавить: «Брала бы пример с меня». Маша несколько лет, пока Андрей был женат, поджидала его в кустах и любила урывками, зная цветаевские строки: «Само — что дерево трясти! В срок яблоко спадает спелое», — ждала, пока он сам припадёт к ногам с двумя чемоданами.

А Светлана не по правилам захотела, не многолетней тайной любовью (помните героев «Зимней вишни» или «Осеннего марафона»?), а сразу. А за то, что действовала не по правилам и не украдкой, как Маша Розанова, расплачивалась унижением и насмешками. Светлана очень тепло написала об Андрее и Маше в книге «Только один год», изданной в 1969 году, когда Синявский был в лагере и любая поддержка за рубежом способствовала его освобождению. Через полвекл, в 2011-м, на Радио Свобода обиженная Мария Розанова про должила сводить счёты.[88] Отчасти её можно понять, но мест(захлестнула разум — делала она это грязновато.

Синявский, не имея возможности публиковаться на Родине, — цензура выбраковывала всё, что не соответствовало соцреализму, передал на Запад свои произведения. Во Франции под псевдонимом Абрам Терц вышли роман «Суд идёт» (1959), «Фантастические повести» (1961), повесть «Любимов» (1963). В США— «Мысли врасплох» (1966). У Даниэля под псевдонимом Николай Аржак в США были изданы повести «Говорит Москва» (1962), «Искупление» (1964) и рассказы «Руки», «Человек из МИНАПа» (1963).

КГБ долго искало загадочных Терца и Аржака. Арестованы они были лишь осенью 1965-го. В феврале 1966-го Верховный Суд СССР (более значимых дел для Верховного Суда не нашлось) осудил писателей по 70-й статье УК РСФСР «антисоветская агитация и пропаганда»: Даниэля на 5, а Синявского на 7 лет лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима.

Светлана в то время жила в гражданском браке с Браджешем Сингхом, членом ЦК КП Индии, — несмотря на его политическую благонадёжность, советское правительство не давало согласия на брак, опасаясь, что она легально выедет за границу. Через четыре года Светлана писала в книге «Только один год»: «Когда я рассказывала ему о собраниях, проходивших у нас в Институте мировой литературы, где до суда присутствующие обязаны были осудить, приговорить своего бывшего сотрудника Андрея Синявского, ещё не признавшего своей вины, где, по указу партийного начальства, фактически предрешался исход судебного дела, — Сингх только разводил руками и печально качал головой».

Героями не рождаются — у обычных людей в минуту опасности срабатывает инстинкт самосохранения и они не бросаются грудью на амбразуру, а по мере возможности идут на Опиумные компромиссы. Когда на заседании партийного бюро ИМ ЛИ от каждого члена бюро потребовали осудить бывших сослуживцев, Светлана, надеясь, что дело закончится условным приговором, сделала вынужденное заявление: «События с Синявским все восприняли трагически. Он нам наплевал в лицо… Это удивительно, чтобы человек был столь отвратительным двурушником. Я тоже не читала его произведений, но знаю со слов тех, кто читал».[89]

Преднамеренно — Светлана была умной женщиной — на партбюро прозвучало издевательство над здравым смыслом: «я осуждаю то, чего в глаза не видела». Но не помогла и эта подачка властям. А ведь думала, что, как с Пастернаком, всё обойдётся. Его за публикацию на Западе «Доктора Живаго» клеймили на партийных собраниях и в центральной печати, (вставили отказаться от Нобелевской премии и исключили из Союза писателей, но не арестовали, и после — «даже киевские «письмэнники» на поминки его поспели! Как гордимся, мы, современники, что он умер в своей постели».[90] Символично, что крышку гроба на похоронах Пастернака несли Синявский и Даниэль…

Пастернак покаялся (его никто за это не осуждает, как и не осуждает за малодушие, проявленное в разговоре со Сталиным, когда от его ответа, возможно, зависела судьба Мандельштама) — но Синявский и Даниэль отказались пойти на сделку с властями и признать себя виновными в обмен на условный срок.

После жестокого приговора КГБ решил закрутить гайки, дабы никому более не было повадно последовать их примеру. В Институте мировой литературы началась травля сотрудников, отказавшихся подписать официальное письмо в «Литературную газету», одобрявшее приговор суда. Аспиранта, публично выразившего благодарность Синявскому за помощь в работе, отчислили из Института и исключили из партии. Началась кампания против литераторов, осмелившихся если не протестовать, то уклониться от одобрения приговора и выразивших в какой-либо форме симпатию к осуждённым.

Для их публичного осуждения в ИМЛИ было созвано открытое партийное собрание института, которое означало для беспартийных: явка строго обязательна. Светлана решилась — героями становятся тогда, когда отступать некуда. Это было её второе и последнее выступление на открытом партийном собрании (первое, напомню, было в 1954 году в защиту повести Эренбурга «Оттепель»). Чтобы не пересказывать Аллилуеву, привожу отрывок из книги «Только один год»:

«Я выступила на партийном собрании и сказала, что постыдно так третировать работников Института; что суд был ошибкой; что с писателями надо разговаривать профессионально в своей среде, а нам даже не дают прочесть написанные ими книги; что мы не имеем права бросать политические обвинения своим коллегам безо всяких оснований; и что каждый волен подписывать или не подписывать любое заявление.

Собрание проходило бурно и продолжалось два дня. Меня многие поддержали, но директор Института профессор И. И. Анисимов обвинил всех нас в «политической незрелости». В литературных кругах «политически зрелый» Иван Иванович Анисимов был давно известен под прозвищем «Ванька-Каин» за то, что ещё в 1937 году предавал своих собратьев по перу…

Каким зловещим возвратом к прошлому был этот закрытый суд и все обстоятельства вокруг него! Я не могла больше оставаться в Институте, и летом 1966 года окончательно ушла из его партийной организации, к радости дирекции».

Я вынужден нарушить табу, которое сам на себя наложил, — ни при каких обстоятельствах не описывать секс и не употреблять ненормативную лексику. Даже в книге-антиутопии Nontraditional Love («Нетрадиционная любовь»), изданной на английском языке в США (на русском языке в виде рассказа публиковалась лишь первая глава), нет ни одной постельной сцены. В этой книге-детективе — действие происходит в XXIII веке, в гомосексуальном мире, в котором разнополые браки запрещены, — рассказывается о любви мужчины и женщины, вынужденных маскироваться под гомо и лесби. Но каким бы скользким ни был сюжет, я не покушаюсь на лавры Лимонова и Сорокина, — всегда можно выкрутиться из любого щекотливого положения и остаться в рамках приличий, не прибегая к ненормативной лексике.

К чему такое долгое предисловие? Мария Розанова, беседуя на Радио Свобода с Иваном Толстым, где расправлялась с Аллилуевой, единожды (или пару раз) уступившей ухаживанию её мужа, употребила выражение, которое по отношению к Светлане произнёс её батюшка. Он и раньше выражался нецензурно в её присутствии, и Светлана не раз в знак протеста выходила из-за стола (точь-в-точь как её мама, Надежда Аллилуева, в ночь на 9 ноября 1932 года), но тот случай из ряда вон выходящий. Мария Розанова передала рассказ Светланы о том, как однажды отец её оскорбил, причём сделала Розанова это вульгарно (прошу прощения у читателя за нижеприведённую цитату, но из песни слова не выкинешь).

Мария Розанова: «Правда, надо сказать, что жизнь её была довольно страшная. Это довольно страшно, когда родной папа, в присутствии кучи народа кремлёвского, Светлана где-то открывает варежку, папенька её перебивает и публично говорит: «А Светлана е*аться хочет».[91]

Сказать такое о дочери в присутствии членов Политбюро? Нам известно, что при жизни отца Светлана дважды выходила замуж, но любовников у неё в тот период не было. Даже если папе Сталину из расшифровки магнитофонных записей госбезопасности было известно нечто, не ставшее достоянием публики и не вошедшее в Васильевский список «двенадцати», своё неудовольствие он мог бы высказать дочери один на один и не в такой хамской форме. Грубостью он довёл до самострела старшего сына, до самоубийства жену… Уроков не извлёк. Сын сапожника, ставший главой могущественного государства, при меривший на старости лет мундир генералиссимуса, в душе остался сапожником. Никуда не деться, генетика…

А Розанова… Женские разборки срока давности не имеют, и через пятьдесят лет ядовитые зубы не выпадают. Как тут не вспомнить её юношеское прозвище — Стервозанова…

…Когда Андрей Синявский находился в заключении, в книге «Только один год» Светлана дала блестящую характеристику Андрею и Маше. Её книга была переведена на многие европейские языки, она способствовала созданию международного движения в защиту арестованных писателей, борьбе за их освобождение. Привожу с сокращениями небольшой отрывок из этой книги Аллилуевой, где говорится об Андрее Синявском и Маше Розановой.

«Когда я только поступила туда в 1956 году, Андрей, немного старше меня, тоже выпускник университета, уже был известен как один из самых талантливых сотрудников Отдела советской литературы. Он писал о Горьком, о Багрицком, о Хлебникове, о поэзии военных лет, о поэзии первых лет революции.

У него выразительное лицо с крупными чертами, которые не назовёшь красивыми, да ещё окладистая борода — настоящий деревенский мужик. Но лоб умный, глаза мягкие, и мысль играет на этом лице, прекрасном, одухотворённом.

Он отпустил бороду после того, как стал каждое лето ездить на север, где он и Маша проводили отпуск, спускаясь на лодке в далёкие деревни с рюкзаком на плечах…

…Они фотографировали деревянную архитектуру, собирали крестьянские костюмы и вышивки, утварь — всё, что дарил этот край, сохранивший до сих пор быт, обычаи и кустарное искусство северной Руси. Андрей и Маша настоящие знатоки русской старины, их дом полон оригинальных северных изделий из дерева, кости, бересты. Там они собирали и старые иконы, а Маша реставрировала их. Оттуда же привезли старые церковные книги на древнеславянском. Их комнату украшает большая, 16-го века, икона Егория (Георгия-Победоносца) на коне, — расчищенная и приведённая в порядок Машей. Икона была взята на выставку Северного Письма в Третьяковской галерее. А нашли они её наброшенную в чьём-то сарае, просто валялась замалёванная краской доска.

Маша — искусствовед, специалист по древнерусскому искусству. Работу ей найти нелегко, и, кроме того, характер Маши не позволяет приспосабливаться к официальной точке зрения, а без этого работу не получишь. Поэтому Маша делает эскизы для молодых художников, восстанавливающих древнерусское кустарное ремесло в маленьких мастерских. Они работают по кости, дереву, металлу, делают украшения, бусы, серьги, браслеты по северным русским мотивам.

Андрею перешло от его матери сильное религиозное чувство. В нём эта врожденная, чистая, поэтическая религиозность уживается вместе с острым критическим умом, беспощадно анализирующим всё — ремесло поэта, нюансы слова и собственные его чувства и переживания…

…Но как остро чувствует он прекрасное! Поэтический анализ стихов Пастернака, Ахматовой, Багрицкого изящен и убедителен. В стихах молодых поэтов Синявский сразу же улавливает их обещающие качества и досадные слабости. Никто не проник так глубоко в двойственное творчество Евтушенко. Его насмешка язвительна: он доказал в пять минут, что поэт Анатолий Софронов, в общем, и не поэт… Этого Андрею не могли и не могут простить «известные» советские писатели.

Об Ахматовой Андрей пишет вдохновенно. Он точно находит и показывает социальное значение стихов глубоко интимных. Как великолепно «объясняет» он Пастернака, какими значительными становятся — лист смородины, дождь, гроза, интерьер. Как остро и чутко понял он Исаака Бабеля, художника гротескного, насмешливого и печального.

Андрей Синявский не только критик, но и талантливы и писатель. Его любимый способ выражения — сатира, гротеск. В романе «Любимов» советская провинциальная жизнь пред стала перед читателем в гиперболах, как у Салтыкова-Щедрина и Гоголя. Это одновременно «История города Глупова» и «Мёртвые души», увиденные в истории маленького советского городка.

Повесть «Суд идёт», написанная в 1956 году, странно предвосхитила неминуемый арест самого Андрея Синявского десять лет спустя, — хотя в ней говорится о прошлых событиях, которые не должны были бы повториться снова в СССР… Но они повторились.

И все эти описанные острым пером следователи, чекисты, доносчики и шпики опять поднялись на поверхность общества, окружив тесным кольцом человека, которому остаётся только дорога в тюрьму. Вина у него одна — он писатель…

…На суде приводили «цитаты» вместо улик — что ни образ, то жуткий шарж… На этом суд построил обвинение, и вынес приговор: семь лет тюрьмы.

А сам Андрей — тихий, говорит спокойно, его русская речь прекрасна, заслушаешься. Любит Машу, любит сына.

Спокойный, мягкий человек. Чего ему только ни приписали на суде — антисемитизм, порнографию, участие в мифических подпольных организациях! Судья Смирнов у нас в институте в течение двух часов пытался убедить всех, что «тут пахнет эсеровским душком» — но доказать этого ничем не мог, кроме всё тех же гротескных цитат.

Романы, рассказы и повести Синявского в СССР не печатали, потому что сатира на общественную жизнь в СССР недопустима. Михаила Булгакова не печатали двадцать восемь лет. Зощенко был уничтожен официальной критикой. Синявского издали за границей — и тогда он сразу же превратился в «политического преступника».

Из него сделали на суде политического преступника, а его шаржи испугали партийных деятелей института, где он работал, больше, чем водородная бомба, потому что в России веками боялись правдивого слова.

Писатель только смеялся, издевался, гиперболизировал тупое и глупое — но нигде ни разу не призывал к свержению советского строя. Тем не менее, суд обвинил автора в антисоветской деятельности» и приговорил его к семи годам работы в лагерях. То же самое произошло с его другом, Юлием Даниэлем.

Ты вернёшься домой, к сыну и к друзьям, Андрюша, а на твоё место в лагерном бараке отправятся те, кто осудил и приговорил тебя. Ведь не раз уже это бывало в истории России, которая так напоминает печальный и жуткий гротеск».

В то время как на страницах советской печати распространялась ложь об арестованных писателях, Светлана дала блистательную характеристику Андрею Синявскому. Она читала и одобряла его запретные повести и рассказы, а добрые слова, сказанные о Маше, делают ей честь… Пора бы забыть полувековые обиды и не держать в душе раскалённые угли.

Иван Толстой задал Розановой вопрос: была ли Светлана Аллилуева, с её точки зрения, инакомыслящей. Тема беседы на Радио Свобода 8 февраля 2011 года: «Алфавит инакомыслия. Светлана Аллилуева».

Ответ вразнос. Не сдерживая бабьей ненависти, Маша ответила: «Но Светлана же не была инакомыслящей, она была вообще не мыслящей, она была человеком, так сказать, необузданных чувств, во-первых, и, во-вторых, она была человеком внутренней вседозволенности. Она была человеком без ограничений, она была дочерью властителя и чувствовала себя приблизительно тем же самым: что ей всё можно, вот что она захотела, то и будет, без каких бы то ни было сдерживающих те или иные порывы правил».

Ну, что ж, отомстила ей Маша Розанова по полной программе. А ответ на вопрос, была ли Светлана Аллилуева инакомыслящей и как повлияли первые две её книги на развития инакомыслия в СССР, — получен из вышеприведённого отрывка о писателе-диссиденте, о свободе слова в СССР и о правосудии. Её книга по главам читалась осенью 1969-го на Радио Свобода, её голос слушал весь мир (дочь Сталина, как-никак), — её новая исповедь, так же как и предыдущая, «Двадцать писем», ставшая обличительной публицистикой, оказала огромное влияние на развитие инакомыслия в СССР. В том, что в 1971 году Синявский был досрочно освобождён и в 1973-м вместе с женой получил разрешение на выезд во Францию, есть заслуга Светланы Аллилуевой — и её книги «Только один год».

В мае 1962 года Светлана крестилась в маленькой православной церкви шестнадцатого века, заложенной на месте, где послы из христианской Грузии передали в дар Москве ризу Господню. Она так и называется: Церковь Ризоположе-ния. В ней до неё крестился Андрей Синявский. Его авторитет повлиял на Светлану.

За год до этого шага, весной и летом 1961-го, она тяжело болела. С детства её преследовали наследственные заболевания. Как и отец, она часто простужалась, страдала бронхитами, насморками, в школе по болезни пропускала половину учебного года. К 35 годам появились невралгические боли в районе сердца, похожие на межрёберную невралгию. Личная жизнь не складывалась, к физическому недомоганию добавились психологические травмы, способствовавшие депрессии. Вспоминая себя, Светлана писала, что она стала «меланхоличной, раздражительной, склонной к безнадёжному пессимизму». Она стала бояться тёмных комнат, покойников, хулиганов на улицах, пьяных, появились мысли о самоубийстве (сказывалась наследственность).

Синявский вернул ей интерес к жизни. Они сидели на лавочке недалеко от Кропоткинских ворот, разговор зашёл о самоубийстве, и Андрей сказал: «Самоубийца только думает, что убивает себя. Убивает тело, а душа потом мается, потому что отнять душу может только Бог. Бог даёт жизнь и отнимает её. Самоубийца нарушает закон жизни, поэтому — самоубийство страшный грех и ни от чего не освобождает, а только прибавляет страданий душе».

Они заговорили о Боге, о покаянии, таинстве души, и у Светланы, в фамилии которой возглас «аллилуйя» — прославление Бога — за спиной как будто раскрылись крылья, приведшие её в церковь…

«Ну, и что, что она крестилась?» — недоумённо воскликнут читатели, не жившие в оруэлловские времена. Зюганов, лидер российских коммунистов и бывший член Политбюро КП РСФСР, осеняет себя крестным знамением, и премьер, воспитанник КГБ, тоже крестится, хотя в недалёком прошлом органы госбезопасности взрывали церкви и экспроприировали церковные ценности. А звёзды эстрады без крестика поверх одеяния на публике даже не появляются. Быть атеистом непопулярно. Но в 1962 году для члена КПСС и дочери Сталина это было невиданное инакомыслие.

Отец Николай (Николай Александрович Голубцов) понимал, что, совершая крещение, Светлана нарушает устав КПСС, запрещающий коммунистам совершать религиозные обряды, и им обоим это грозит неприятностями. Он рисковал больше. Поэтому предусмотрительно не занёс её имя в церковную книгу. При крещении она получила имя Фотина (Светлана, в православной традиции). В этой же церкви она крестила детей, Осю и Катю…

…Напомню, что на Радио Свобода, беседуя с Марией Розановой, Иван Толстой спросил её: была ли Светлана Аллилуева, с её точки зрения, инакомыслящей, и получил ответ: «Светла на же не была инакомыслящей, она была вообще не мыслящей». (Курсив мой. — Р. Г.)

Спорить нужно по существу, на грубость бесполезно отвечать грубостью. Вот что писала Светлана в 1969 году, рассказывая о пути, приведшем её к религии. Вывод пусть читатель делает самостоятельно: являются ли её размышления инакомыслием во времена, когда диссидентов сажали в тюрьмы и прятали в психбольницах, а членов партии за посещение церкви лишали партбилета и выгоняли со службы.

«Крещение было для меня большим символическим событием. Для меня важны были не догматы христианства, не ритуал, а вечная Жизнь, вечное Добро. Обряд крещения состоит в отречении от зла: в освобождении от зла, от лжи.

Я верила в «не убий», верила в правду без насилия и кровопролития. Я верила, что Верховный Разум правит миром, — а не суетный человек. Я верила, что дух истины сильнее материальных ценностей. И когда всё это вошло в моё сердце, остатки марксизма-ленинизма, которому меня учили с детства, исчезли как дым. Я знала теперь, что, сколько бы ни пытался грешный жестокий человек утвердить свою власть на земле, рано или поздно правда восторжествует и былая слава превратится в прах.

И тогда вся жизнь моего отца возникла передо мною, как отречение от Разума и Добра во имя честолюбия, как полное отдание себя во власть зла. Ведь я видела, как зло разрушало день за днём его самого, убивало тех, кто стоял к нему близко. А он сам только глубже и глубже опускался в тёмную бездну лжи, злобы и гордыни. И в этой бездне он, в конце концов, задохнулся.

Я пыталась показать этот процесс в его душе в «20 письмах к другу», написанных вскоре после крещения и под сильным влиянием его. Эта первая попытка писать была для меня самой как исповедь, и она тоже помогла мне очиститься от памяти прошлого.

Когда я писала «20 писем», в моих ушах звучали слова священника, крестившего меня: «Ты своего отца не суди. Суд Высший уже свершился над ним: при жизни он слишком высоко вознёсся, а теперь от славы его ничего не осталось. Господь выравнивает и исправляет ложное. А тебе— нельзя, ты — дочь». И я старалась не судить, а показать, как разрушительно было для самого отца то, чему он отдал свою жизнь. В зените своей славы и власти он не был ни счастлив, ни удовлетворён: его терзал вечный страх, он создал пустоту вокруг себя и завёл в тупик тех, кто продолжал ему слепо верить.

Судит история, судит жизнь, высшая справедливость. А нам Господь даёт силы понять и принять истину этого приговора.

Но никто не отнимет у меня права иметь своё собственное мнение о так называемой «эпохе сталинизма». Слишком дорогой ценой оно мне досталось, с трудом и с болью приобреталось, в слезах очищалось…

В тюрьмах и ссылках многие сохранились и выжили потому, что были религиозны и были убеждены, что правда восторжествует. Другие — даже и там продолжали верить, что «Сталин ошибается, но партия — права». Я не могла согласиться с коммунистами, вернувшимися из тюрем и продолжавшими фанатично верить в «правое дело партии». Да где же они, эти «правые дела»?!

Пятьдесят лет партия старалась истребить всё мыслящее в России, свести к нулю интеллектуальную жизнь, похоронить память о свободах, существовавших при царях, отбить вкус к политической активности у многомиллионного народа, обманутого, ослеплённого, обречённого на рабский труд ради куска хлеба. Эти миллионы малограмотных тружеников были приучены веками страдать и верить в правоту «царя-батюшки», клонить голову перед ярмом и кнутом…

…Революция, опираясь на Карла Маркса, дала народу новый крест и новый трон. А когда была выиграна кровопролитнейшая из войн, мой отец с полной искренностью благодарил русский народ за его терпение.

Ни один другой народ не стерпел бы ни этого нового ярма, ни этого нового царя. Как не благодарить!

«Ярмо с гремушками»… Спутники, фестивали, юбилеи, сознание — заливаемое водкой по каждому поводу. «Мы самые великие», «мы лучше всех, быстрее всех, дальше всех, всех догоним и перегоним, всех победим!».

В июне 1963 года, после Троицы, в Духов день, она в последний раз встретилась с отцом Николаем (он умер в сентябре 1963-го), — долго стояла к нему в очереди на благословение. Затем состоялась беседа, оказавшаяся провидческой.

Порасспросив о здоровье, о детях и домашних заботах, он напрямую спросил:

— Ты как — одна сейчас? Кто-нибудь есть около тебя?

Светлана растерялась от неожиданного вопроса и отрицательно покачала головой.

— Не спеши, — посоветовал он. — Ты всегда слишком спешишь, от этого у тебя все неудачи на личном фронте. Подожди, не торопись, ещё приедет князь заморский…

Светлана не удивилась архаизму в речах отца Николая. Откуда при её образе жизни было взяться в Москве «князю заморскому»? Всерьёз она его слова не восприняла, скорее как аллегорию…

Через месяц в Жуковке, с 16 июля по 20 августа, Светлана написала «Двадцать писем к другу». Они были обращены, призналась она в «Книге для внучек», доктору физико-математических наук Фёдору Фёдоровичу Волькенштейну, долго уговаривавшему её взяться за воспоминания. Когда она их писала, она вспоминала отца Николая — письма стали исповедью, которую из-за преждевременной смерти он не успел выслушать.

Через два месяца после предсказания отца Николая «заморский князь» приехал в Москву. В октябре 1963-го они встретились.

С индийским коммунистом Браджешем Сингхом она познакомилась в октябре 1963 года в загородной правительственной больнице в Кунцеве.

Он был на 17 лет старше её (ей было 37, а ему — 54 года), выглядел стариком — лысый, худой, нескладный — хронические бронхиты привели к запущенной эмфиземе лёгких. Даже антибиотики спасали его лишь на короткое время. Холодный московский климат был ему противопоказан, и он легко простужался.

В иное время Светлана не обратила бы на него никакого внимания, но иностранцы в СССР были редкостью, и их, как диковинку, можно было бы заносить в Красную книгу — двухнедельное исключение составил наплыв зарубежных гостей в 1957 году на Международный фестиваль молодёжи и студентов, понаехало 34 тысячи. Запретный плод сладок. У Светланы был неподдельный интерес к Индии и к индийской культуре, но немалую роль сыграло желание оживить свой английский язык и попрактиковаться в общении — она всё-таки работала переводчицей и не хотела упускать уникальную возможность для практики.

Как выяснилось во время прогулок по коридорам больницы, за плечами у обоих было по два брака, оба в личной жизни оказались у разбитого корыта — это их сблизило. Их роман начался как в грустной лирической песне 70-х годов: «Встретились два одиночества». После первых же контактов возникла «химия», не стали помехой разница культур, возраста и биографий. Не было и языкового барьера, препятствующего раскрытию душ. Бог, наконец, о ней позаботился, из всех влюблённостей Светланы — эта обещала быть самой счастливой…

…В Москву Сингх попал совершенно случайно. Он жил преимущественно в Европе, зарабатывал переводами (хотя, как наследник богатого и знатного индийского рода — вспомним об обещанном князе заморском, — мог жить безбедно, но, будучи в студенческой молодости идеалистом и начитавшись в Лондоне коммунистических брошюр, отказался от наследственных привилегий). Раджой стал его брат. Из-за неизлечимой и изнурительной болезни Сингх отошёл от партийных дел. Его соблазнило желание повидать социалистический рай, и он воспользовался приглашением, полученным из Москвы, — зарубежные компартии подкармливались иностранным отделом ЦК КПСС и помимо финансовых вливаний ежегодно получали определённое количество приглашений на отдых и на лечение.

Полтора месяца Сингх провёл в кунцевской больнице. После выписки врачи направили его в сочинский правительственный санаторий. Туда же на оздоровление отправили и Светлану. Она критично относилась к политическому наследию отца, что не мешало ей получать за него пенсию и пользоваться льготами, положенными дочери генералиссимуса: правительственными больницами, санаториями и распределителями. Одно не мешало другому: жить-то надо… Предсказание протоирея Николая о «князе заморском» сбылось: ноябрь 1963-го им выпало провести на черноморском побережье. В Сочи их чувства раскрылись.

Не зря за связь с иностранцами во времена товарища Сталина отправляли в ГУЛАГ.

…Среди гостей фестиваля, проходившего в Москве летом 1957-го, оказались вражеские лазутчики. Помню, как к нам во второй класс с разъяснительной беседой пришёл симпатичный чекист и рассказал, что многие иностранцы, прибывающие на фестиваль, приплывут морем, через одесский порт. Среди них будет немало провокаторов и шпионов, доверительно раскрыл чекист государственную тайну (мы развесили уши: как бы словить кого-нибудь). Они положат шоколадки в развалины домов (после войны их осталось немало), и когда мы позаримся на лакомства, нас сфотографируют и фото опубликуют в буржуазных газетах с подписью: «Советские дети в поисках пищи роются в руинах». Одесские чекисты хорошо поработали, московские — не очень (им бы развесить презервативы на всех кустах!), и фестивальные дети тому доказательство. Наследники Сталина в ГУЛАГ за это никого не отправили, но неконтролируемое общение с иноземцами не поощряли, и Светлана Аллилуева, дочь генералиссимуса, убедилась в этом на собственном примере. Ей, дочери Сталина, продолжавшей по-дружески общаться с членами Политбюро, Микояном и Ворошиловым, которой покровительствовал Хрущёв, Первый секретарь ЦК КПСС, тоже не доверяли.

…Сочинский санаторий был на особом счету. Это был партийный санаторий, и случайных отдыхающих в нём не было — иностранцы были членами «братских» партий или «борцами за мир». Но на всякий случай Светлана, Сингх и составивший им компанию индус-коммунист, член парламента Бангладеш, находились под неусыпным надзором. Если для игры в карты они втроём уединялись в комнате Сингха, то под разными предлогами туда постоянно бесцеремонно входила прислуга, а Светлане, несмотря на её возражения (раньше такого не было), в комнату подселили соседку — со всех сторон влюблённых окружили соглядатаями.

К ней подсылали отдыхающих, которым было поручено «отвлечь» её от иностранцев. Несколько человек назидательно ей сказали: «Некрасиво получается, вам надо бы больше со своими быть». Другие посыльные действовали более тонко, отводили её в сторону и вполголоса говорили: «Ваш отец был великий человек! Подождите, придёт время, его ещё вспомнят! — и добавляли, выполняя партийное поручение: — Бросьте вы этих индусов!».

Ей было стыдно, неловко, и она не знала, как отделаться от верноподданнических чувств ортодоксальных партийцев, не принявших XXII съезд партии, состоявшийся в октябре 1961 года и публично развенчавший культ личности Сталина. Прошлое преследовало её даже на отдыхе.

В декабре у Сингха истекала виза. Продлить её было невозможно, он обязан был покинуть СССР. Но даже в оруэлловском государстве любовь запретам не подчиняется. Сингх твёрдо решил вернуться в Москву («не позже, чем через полгода», — обещал он Светлане, не представляя советских реалий). Он планировал устроиться переводчиком в каком-нибудь издательстве и связать свою жизнь со Светой. «Света» было единственное слово на русском языке, которое он усвоил, ему его легко было выговорить, такое же слово есть на санскрите, — оно означает «белая». Света, светлая, белая, чистая душой…

Перед отъездом в последний день, вспоминала Светлана, он зашёл попрощаться и, предчувствуя неладное, закрыл вдруг глаза рукой, чтобы скрыть слёзы, неожиданно накатившиеся.

— Света, вдруг я никогда больше не увижу вас? — спросил он в отчаянии. Затем он выдавил улыбку и проговорил, подбадривая себя и её: — Нет, нет, всё будет хорошо! Через несколько месяцев я буду снова здесь.

В Москву Сингх вернулся через полтора года — столько времени потребовалось, чтобы, несмотря на рекомендации генерального секретаря компартии Индии и индийского посла, преодолеть противодействие иностранного отдела ЦК КПСС, от которого зависело получение приглашения от издательства.

Они терпеливо ждали официального приглашения на работу в Москве, переписываясь через посольство Индии. Советской почте, проходящей через Лубянку, не доверяли — курьером, передававшим письма, был индийский аспирант, биолог, для которого Светлана перевела на русский язык кандидатскую диссертацию по генетике.

Не смог ускорить получение приглашения племянник Сингха, заместитель министра иностранных дел Индии Динеш Сингх, приехавший в Москву в августе 1964-го для подготовки официального визита президента Индии. В Кремле его хорошо приняли, организовали выступление на центральном телевидении, много пообещали, и, вдохновлённый ничего не стоящей болтовнёй, он позвонил Светлане с заверениями, что Враджеш скоро приедет, а он надеется увидеть её когда-нибудь у себя в гостях в Дели.

Светлана была частым гостем в доме Микояна. Более десяти лет она дружила с Элеонорой, его невесткой, женой старшего сына Степана. Анастас Иванович всегда по-доброму к ней относился, и, ободрённая Динешем, она рассказала Микояну о Сингхе и матримониальных планах. Микоян благожелательно её выслушал, но, как опытный аппаратчик, избегающий принимать самостоятельные решения, решил посоветоваться с Хрущёвым. Вот как Хрущёв описывает это в своих мемуарах.

«Примерно за год до окончания моей политической деятельности Микоян как-то сказал мне, что к нему приходила Светлана и просила его совета: она хотела бы выйти замуж за журналиста-индуса. Микоян сказал, что она его любит; индус старше её, но она давно с ним знакома и он порядочный человек, к тому же коммунист. «Она, — говорит, — просила, чтобы я и у тебя узнал, каково твоё отношение к этому?». Я ответил: «Если она считает, что он достойный человек, пусть выходит замуж. Выбор за ней, а мы здесь ни при чём, мы не будем вмешиваться. То, что он не гражданин Советского Союза, не может служить препятствием. Пусть решает сама».[92]

Никита Сергеевич, наездившись по заграницам, криминала в этом не видел. Микоян передал Светлане его слова: «Вот и прекрасно! Пусть поедет, посмотрит Индию, — полезно видеть другие страны!». Хрущёв совмещал посты Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров, и его слово было решающим. Светлана приободрилась и пожаловалась Микояну, что процесс официального приглашения на работу ещё не начался, и тот, получив высочайшее одобрение, раздражённо сказал:

— Ах, эти аппаратчики, — вечно они всего боятся! А когда приедет твой Сингх — приходите вместе в гости и я вас «благословлю».

Но влияние формального главы государства (15 июли 1964 года Микоян был назначен на пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР — выборов главы государства не существовало) на иностранный отдел ЦК КПСС было невелико. К тому же в октябре 1964-го Хрущёва «отправили» на пенсию. Лишь в марте 1965 года Сингх получил официальное приглашение, и 7 апреля 1965 года, через год и четы ре месяца, прилетел в Москву.

Светлана с сыном встречала его в аэропорту Шереметьево. Сингх был тяжело болен, при ходьбе с трудом переводил дыхание.

— Послушайте, Света, — сказал он, через сипы и хрипы в груди, — вы видите, я чувствую себя неважно. Мне нужны антибиотики, может быть, недели на две-три больница. Я надеюсь, будет лучше, я очень устал в Индии, это неопределённое время было ужасным! Но прошу вас, подумайте, пока не поздно: я ещё не подписал контракта, я могу ехать к друзьям в Югославию и работать там. Вам будет трудно, я не хочу быть обузой. Я не проживу долго.

В его распоряжении была квартира, снятая для него по контракту издательством «Прогресс», но Светлана, не задумываясь, ответила:

— Глупости. Едемте к нам. Всё равно вы не можете жить один в этой пустой квартире. Едемте домой!

…Так Светлана описала после его смерти историю их любви. Домой — это квартира и дети Светланы, принявшие Сингха в члены своей семьи.

Год и восемь месяцев отведено было им жить вместе. Первая преграда, с которой они столкнулись по возвращении Сингха в Москву: запрет на регистрацию брака.

В октябре 1964 года в результате «дворцового переворота» Хрущёва, благосклонно относившегося к Светлане, сменило коллективное руководство». Он знал её с детства, уважительно относился к Надежде Аллилуевой, открывшей ему ворота в Кремль, и, оказавшись на пенсии, писал в мемуарах: Я постепенно привык к Светлане, привязался к ней, относился к ней как-то по-родительски. Мне было по-человечески жаль её как сиротку. Сталин был груб, невнимателен, у него родительской нежности не чувствовалось».

Но теперь она не могла рассчитывать на его покровительство. Непотопляемый Микоян остался на председательском посту, портфели Хрущёва, главы правительства и первого секретаря ЦК КПСС, поделили Косыгин и Брежнев.

Едва Сингх подлечился и вместе со Светланой обратился в единственный в Москве ЗАГС, имевший право регистрировать браки с иностранцами, как об этом стало известно в Кремле. Там встревожились, почувствовав угрозу национальной безопасности. На следующий день дочь Сталина пригласили к Косыгину. Знакомы они не были, хотя свою политическую карьеру Косыгин начал при Сталине, в феврале 1948 года он был избран членом Политбюро и вплоть до смерти вождя занимал разные министерские должности, последнюю— с декабря 1948-го, министр лёгкой промышленности.

Четвёртого мая 1965 года Светлана вошла в здание, на первом этаже которого она прожила почти 20 лет. На втором этаже размещался рабочий кабинет отца, Председателя Совета Министров. Сейчас его владельцем был Алексей Николаевич Косыгин.

Разговор с главой советского Правительства — по памяти она воспроизвела его в книге «Только один год», — заслуживает того, чтобы привести его полностью. Из него исключены её реплики и изменены вводные слова (благодаря этой уловке, автор избежал необходимости заключать текст в кавычки), но прямая речь сохранена.

— Ну, как вы живёте? — сухо пожав руку Светлане, на чал Косыгин воспитательную беседу, — как у вас — материально?

— Спасибо, у меня всё есть. Всё хорошо.

— Вы работаете?

— Нет, сейчас я дома: дети, семья. Иногда делаю переводы, но редко.

— Почему вы ушли с работы, где были раньше?

— Я ушла по состоянию здоровья, и некому было помочь дома с детьми. Я считала, что для меня дом и дети важнее, у нас ведь есть пенсия…

— Я понимаю: вам было в то время трудно в коллективе. Это понятно. Но мы не собираемся продолжать гнилую линию Хрущёва в этом вопросе! Мы собираемся принять кое-какие решения. И вам нужно снова войти в коллектив, занять должное место в коллективе. Мы вам поможем, если что…

— Да нет, я не потому ушла. Ко мне всегда очень хорошо относились, — начала объяснять Светлана, подумав, что Косыгин считает, что её морально третировали после XX съезда. — Нет, ко мне все очень хорошо относились. А сейчас я не работаю просто оттого, что много дел дома и мой муж очень больной человек.

При слове «муж» Косыгин взорвался, «благородный гнев» превратил унылую речь премьера в монолог пламенного революционера:

— Что вы надумали? Вы, молодая, здоровая женщина, спортсменка, неужели вы не могли себе найти здесь, понимаете ли, здорового молодого человека? Зачем вам этот старый, больной индус? Нет, мы все решительно против, решительно против!

Светлана оторопела, смысл сказанного не сразу до неё дошёл: «мы все решительно против». Кто эти ВСЕ, которые против? Ведь Микоян лично обещал благословить…

— Позвольте, но как же… — начала она бессвязно, силясь найти правильные слова, — что значит «против»? Ведь я знаю, что это не вызывало никаких возражений… Больной человек приехал сюда работать ради меня. Что ж, ему ехать обратно?

— Ну, нет, это было бы нетактично, — пояснил добродушно премьер. — Но мы вам не советуем регистрировать наш брак. Не советуем. И не разрешим. Ведь он тогда по на кону сможет увезти вас в Индию? А это нищая, отсталая «грана, я был там, видел. И потом — индусы плохо относятся к женщинам. Увезёт вас и там бросит. У нас много таких случаев. Уезжают, потом просятся обратно…

Светлана попыталась найти разумные аргументы.

— Мы, во-первых, не собирались уезжать в Индию. Он приехал работать здесь, в Москве. Но мы, конечно, хотели бы съездить посмотреть Индию и другие страны.

— Оставьте вы это, — Косыгин резко прервал её. — Вам нужно работать, в коллектив возвращаться. Никто его не тронет, пусть работает, условия хорошие. Но вам это ни к чему.

— Теперь поздно, — дерзко ответила Светлана, поняв, наконец, что первое лицо государства запрещает ей регистрацию брака. — Человек приехал, он живёт у нас и будет жить с нами. Я его не оставлю. Он болен и приехал только ради меня. Это на моей ответственности.

— Ну, как знаете, — сухо сказал премьер. — Живите, как хотите. Но брак ваш регистрировать мы не дадим!

Он встал и подал ей руку, дав понять, что приём завершён. Указ Президиума Верховного Совета СССР от 15 февраля 1947 года «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами», отменённый таким же указом 26 ноября 1953 года, в отношении неё продолжал действовать. От главы Правительства она получила урок политграмоты: любой закон всего лишь бумажка, в тоталитарном государстве закон действует избирательно.

Этот день 4 мая она хорошо запомнила — он совпал с днём рождения дочери и Сингха. Подарок, который она привезла от премьера, его поразил. Он не мог поверить тому, что она рассказала.

— Но почему? Почему? — вопрошал он растерянно. Это было недоступно для его понимания. — Нет, мне не нравится эта жизнь, как в казарме, — твёрдо сказал он. — Я не преступник. Я должен им объяснить.

В тот же день они написали совместное письмо Косыгину, в котором попытались по-человечески с ним объясниться. Ответа не последовало. Премьер сказал всё, что хотел. Заключить брак с иностранцем дочери Сталина не позволят.

Может, следует обратиться за поддержкой к другому чле ну правящего триумвирата, старому другу семьи? А он уж замолвит словечко…

Анастаса Микояна отличали отменное политическое чутьё, умение лавировать, осторожность и беспринципность — набор качеств, необходимый, чтобы стать политическим долгожителем. Ещё недавно, получив одобрение Хрущёва, он высказывал пожелание встретиться с Сингхом и лично благословить брак. Времена изменились. Он по-прежнему был со Светланой мил и любезен — музыка речи осталась прежней — но слова поменялись: «Формальный брак не имеет значения для любви, — утешал он. — Я сам прожил с женой сорок лет не регистрировавшись, и никто никогда не сказал мне, что наши пять сыновей— незаконные дети!».

Если бы Анастас Иванович приписал себе слова Талейрана: «Вовремя предать — это значит предвидеть», — никто бы этого не заметил. Он умел приспосабливаться. Но на этот раз Микоян продержался недолго: 9 декабря 1965 года в семидесятилетием возрасте политический флюгер был отправлен на пенсию с поста Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Спровадили Микояна красиво, сохранили членство в ЦК и Президиуме Верховного Совета и повесили на пиджак шестой орден Ленина. Анекдот, который о нём родился: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича» — стал его политической эпитафией.

…Сингх дружил с послом Индии Каулем и египетским послом Мурадом Галебом. Они приезжали к ним в Дом на набережной (Кауль захватывал сына и дочь), и индийцы охотно участвовали в студенческих вечеринках, устраиваемых сыном Светланы. Летом Кауль приезжал к Светлане на дачу с большой кастрюлей карри и риса, привозил джин, виски, слушал песни, исполнявшиеся под гитару, пел вместе со всеми, танцевал модный тогда фокстрот и плясал «цыганочку». Он не был похож на обычных послов и открыто выражал своё недовольство запретами, накладываемыми на иностранцев, ездил в гости к супругам Белле Ахмадулиной и Евгению Евтушенко, общался с молодыми непризнанными художниками и поэтами и возил иностранных гостей в Переделкино на могилу опального Пастернака.

Светлана и Сингх были частыми гостями индийского посольства. Они брали с собой Осю и Катю и приобщали их к просмотру западных фильмов. Их дружба с послом не нравилась верхам, и осторожный Микоян, когда Светлана посещала его дом, увещевал её: «Он ужасно напористый, этот Кауль. Совсем не похож на индийца. Ты подальше, подальше от него!».

Светлане надоело выслушивать его наставления, и она прекратить хождения к Микоянам. Элеонора, давняя подруга Светланы, предупреждённая дальновидным тестем об опасности общения с подругой, якшающейся с иностранцами, прервала с ней контакты…

Кандидат филологических наук Светлана Аллилуева, вместе с Андреем Синявским в поиске забытых имён и произведений работавшая над литературной хроникой 20–30 годов, знала о писателях, убиенных за крамольные повести и рассказы. Знала о Пильняке, написавшем «Повесть непогашенной луны», о судьбе Мандельштама… — и хотя репрессии над литераторами происходили в прежние времена, она понимала: со свободой печатного слова мало что изменилось.

У неё не было иллюзий, когда она писала «Двадцать писем», понимала: рукопись надо держать в тайне. В памяти были расправа над Пастернаком за роман «Доктор Живаго», обыск на квартире Василия Гроссмана с конфискацией рома на «Жизнь и судьба», арест Иосифа Бродского. В 1963 году она не думала о публикации «Писем», писала «в ящик», для «внутреннего пользования», детям и внукам в наследство…

Осуждение в сентябре 1965-го Синявского и Даниэля ее встревожило. Светлана рассказывала Сингху о собраниях, про ходивших в ИМЛИ, на которых сотрудников института ещё до решения суда заставляли выступать с суровым осуждением своих коллег. Когда прозвучал приговор, Сингх был потрясён его жестокостью: «Семь лет тюрьмы за то, что писатель пишет книги?!».

В 1965 году КГБ конфисковал архив Солженицына и рукопись романа «В круге первом». Тучи сгущались. Светлана опасалась, что к ней также придут с обыском. Она знала о конфискациях книг, стоящих на полке, и рукописей, написанных «в стол»… Она поделилась своими опасениями с Сингхом, и он посоветовал ей через своего друга посла Кауля переслать рукопись на хранение в Индию. В тот момент Светлана лишь беспокоилась о сохранности «Писем» и с этой целью передала один экземпляр Каулю. В январе 1966-го он отвёз рукопись в Индию.

Здоровье Сингха с каждым днём ухудшалось. Его добивал холодный московский климат и необходимость работать даже тогда, когда он находился в больнице — контракт с издательством был единственным основанием, позволяющим ему оставаться в Москве. Продлить ему жизнь могла бы регистрация брака, и тогда на законных основаниях он мог бы не работать, лечиться, оформить инвалидность, ненастные месяцы проводить на юге, в Крыму или в Сочи, где климат подходил для его лёгких, но… дочери генералиссимуса было отказано в праве распоряжаться своей личной жизнью. Сингх был обрёчен. Он быстро угасал, потому как полюбил дочь Сталина, а за это надо расплачиваться.

За полтора года жизни в Москве он трижды ложился в кунцевскую больницу. В середине октября 1966 года в больнице, предчувствуя, что его дни сочтены, Сингх сказал Светин не, что ему хотелось бы умереть в Индии.

Я застыл на этой фразе из воспоминаний Светланы. Затем прочёл описание последних недель Сингха, когда он спокойно говорил о приближающейся к нему смерти, и подробно — описание последнего дня. Он не ошибся в предчувствиях, умер 1 ноября утром. Я стараюсь не ворошить прошлое, жить надо сегодняшним и завтрашним днём, но когда прикасаюсь к болевым точкам, вспыхивает триггер.

Я застрял на самых тяжких и грустных воспоминаниях Светланы о самой светлой её любви. Их можно было бы проскочить, не разрывать душу собственными переживаниями и перенестись в аэропорт Шереметьево, когда, выполняя последнюю волю Сингха, она увозила в Индию урну с его прахом, чтобы растворить пепел в водах великого Ганга.

…Сингху осталось прожить две недели. Для Светланы они обернулись ещё одним жестоким уроком. Жизнь в Зазеркалье давно завершилась. После смерти отца на неё обрушилась беспощадная правда о тоталитарном режиме, заковавшем в цепи двухсотмиллионную страну, но последний урок запомнился, он подтолкнул к разрыву с миром, в котором она прожила сорок лет…

…Целые дни Светлана проводила в больнице, приезжая туда утром и возвращаясь домой к вечеру. В тёплые дни она вывозила его в сад в инвалидной коляске, находила скамейку где-нибудь на солнышке, садилась на землю около его ног и слушала рассказы о его юности, о годах, прожитых в Европе, об истории Индии. Он рассказывал ей о Будде и легенды о Кришне. Светлана испытывала чувство вины — из-за неё этот замечательный и добрый человек приехал в Москву, оставил мягкий и тёплый климат и медленно угасал на её глазах, а она ничем не могла ему помочь. Она оказалась бессильной перед системой, олицетворением которой являлся её отец. Придя домой, в отчаянии она написала письмо Брежневу, умоляла его разрешить ей отвезти Сингха в Индию. Она ни сала, что дни его сочтены, что это его последняя просьба, он безнадёжен, её пребывание за рубежом будет недолгим.

Вопль дочери Сталина «расслышали», её пригласили к Суслову, члену Политбюро. Его считали тенью Генерального секретаря ЦК КПСС и за глаза величали «серым кардинв лом», подчёркивая значимость в кремлёвской иерархии.

«Кардинал» начал разговор со стандартных фраз, но Светлана, привыкшая без боязни разговаривать с живыми порт ретами, без обиняков напомнила ему о письме:

— Разрешат ли мне то, о чём я прошу? Мы оба просим. Неужели нельзя удовлетворить последнее желание человека?

Главный идеолог партии, отвыкший от прямых вопросов, без трепета задаваемых, занервничал.

— А ведь ваш отец был очень против браков с иностранцами. Даже закон у нас был такой! — напомнил он.

— Ну что ж, — сухо ответила Светлана, — он в этом ошибался. Теперь это разрешено всем — кроме меня.

Суслов задохнулся от возмущения, привычная вежливость исчезла.

— За границу мы вас не выпустим! — жёстко и непререкаемо сказал он. — А Сингх пусть едет, если хочет. Никто его не задерживает.

— Он умрёт! — вскрикнула Светлана. — Он умрёт здесь и очень скоро. Эта смерть будет на совести всех нас и на моей совести! Я не могу допустить этого. Это будет стыд и позор всем нам.

— Почему позор? — искренне удивился Суслов. — Его лечили и лечат. Никто не может упрекнуть нас, что мы не оказывали помощи. Умрёт — так умрёт. Он больной человек. А вам нельзя за границу. Будут провокации.

— Какие провокации? При чём тут провокации?

— Да, вы не знаете! — радостно воскликнул Суслов и бесстыдно напомнил о судьбе сотен Зой Фёдоровых.[93] — А вот когда я поехал в Англию вскоре после войны, то наш самолёт уже в аэропорту встретила толпа с плакатами: «Верните нам нищих жён». Понимаете?!

— Я не понимаю, где тут провокация, — возразила Светлана. — Я не понимаю, почему так боятся за меня: неужели и не в состоянии ответить на вопросы, если уж придётся?

— Вас там сразу же окружат корреспонденты. Вы не знаете, что это такое, — словом, политические провокации будут на каждом шагу. Мы вас же хотим уберечь от всего этого.

…Разговор был бессмысленным — фанатик жил догмами, человеческие чувства были ему недоступны. На следующий день в больнице Светлана передала Сингху разговор с Сусловым. Он безропотно воспринял отказ и попросил её:

— Света, заберите меня домой. Мне надоели эти белые стены и халаты, эти пропуска и все эти каши! Я сам сделаю омлет, они не умеют здесь готовить. Поедемте домой, завтра же!

Последнюю просьбу умирающего уважили. Ему оставалась неделя. Он прожил её в семейном кругу…

В воскресенье, 30 октября, Ося, 21-летний студент-медик, пришёл домой со своей девушкой, за которой он долго ухаживал, и сообщил маме, что они подали заявление в загс. Больших празднеств не было, радостное событие отметили одной рюмкой, и Ося отправился провожать невесту. К вечеру Сингх начал задыхаться. У него появилось предчувствие близкой смерти.

— Света, — сказал он мягко, — это мой последний день Мне холодно. Я пойду лягу.

Она вызвала скорую. Ему сделали укол, он подействовал кратковременно. За ночь ещё дважды пришлось вызывать врачей, которые ужасались и делали уколы…

Под утро он сказал: «Света, я знаю, что умру сегодня. Он сказал это спокойно и кротко, не жалуясь и не нервничая, и она ему не поверила — привыкла к тому, что он терпелив, как все индийцы, не боится смерти и с юмором говорит о своей болезни. Как обычно, она вновь вызвала скорую.

Через пять минут после укола он сказал, что ему лучше — почему-то перед смертью (мне это хорошо известно) наступает секундное просветление, как будто душе, перед тем как покинуть тело, предоставляется шанс исповедаться или сообщить нечто самое важное. «Что-то трепещет здесь, указал он на сердце, — теперь здесь, выше — здесь!» — он показал на горло и в полном сознании откинулся на подушку. В семь часов утра 1 ноября его сердце остановилось.

…Она сообщила о смерти его друзьям-индийцам, и всё было сделано согласно индийской традиции. На другой день его тело было кремировано. Таким и было завещание Сингха, которое она однажды прочла в его записной книжке. Он просил также развеять его прах в реке. Светлана переспросила: «Какую реку ты имеешь в виду? Ганг?». Он улыбнулся: «Да, Ганг. Но я ведь могу умереть за границей. Кто станет думать о том, чтобы ехать к Гангу? Все реки одинаковы, все текут в океан».

Получив на руки урну, которая стояла теперь в её спальне, она думала о том, что он, встретивший смерть достойно, как подобает индусу, должен возвратиться в Ганг. Эта мысль назойливо стучала в виски: «Ты должна поехать сама — не поручай это никому. Ты должна это сделать сама». Она чувствовала свой долг перед Сингхом, ради неё, ради того, чтобы быть рядом с ней, он пожертвовал здоровьем, отказался от спасительного мягкого климата, который мог бы продлить его годы.

Жена египетского посла Шушу Галеб, с которой она дружила, прочитала её мысли и первой высказала их вслух, подтолкнув к действию. Светлана не верила, что ей дадут разрешение, ведь Косыгин и Суслов однозначно сказали: её никогда не выпустят за рубеж. Но, повинуясь эмоциям, она написала страстное письмо Брежневу и Косыгину, и в мозгах партийных ортодоксов наступило короткое просветление — Прежней, говорят, был склонен к сентиментальности. На следующее утро её вызвали в Кремль и во время пятиминутной аудиенции сообщили о разрешении выехать в Индию, поставив условие: избегать общения с прессой.

Заграничный паспорт ей выдали в МИДе 11 ноября. Индийская виза, проставленная на один месяц, исчислялась со дня прибытия в Дели. По просьбе Динеша Сингха, племянника Браджеша Сингха и государственного министра Индии, пригласившего Светлану остановиться в его доме, она перенесла вылет на 20 декабря. Динеш просил отложить приезд до окончания сессии парламента.

Полтора месяца она почти не выходила из квартиры, боясь оставить комнату, в которой на прикроватной тумбочке стояла урна, зная, что в Москве с неодушевлёнными предметами могут происходить «удивительные чудеса». Перед вылетом её ждал сюрприз. В качестве «сопровождающего лица» и «переводчицы» по настоянию Громыко ей выделили некую Кассирову, сотрудницу МИДа, роль которой, как быстро выяснилось, была аналогичной той, которую вплоть до поступления в университет осуществляли приставленные к ней «дядьки».

У Светланы было несколько кругов общения: школьный, студенческий, служебный, семейный. В семейный круг вошли также дети друзей родителей, с некоторыми: Серго Берией, Марфой Пешковой, с Микоянами — она подружилась. Затем их пути разошлась. Серго обиделся на Светлану за фразу из «Двадцати писем»: «Страшную роль сыграл Берия в жизни нашей семьи. Как боялась и ненавидела его мама!» — и отказался видеться со Светланой, когда в 1984 году она ненадолго вернулась в СССР. С Марфой Пешковой и Элеонорой Микоян Светлана рассталась из-за отсутствия общих интересов. Сохранив чувство обиды, через много лет обе вспоминали, что Светлана была скромной и умной девушкой, но «с характером». В это слово можно вложить разный смысл. В их рассказах оно означало: девушка «с перчинкой», капризная.

Светлана перечислила имена тех, кто был рядом с ней в дни похорон Сингха и провожал её в кратковременную поездку в Индию, вылившуюся, как оказалось, в 17-летнюю эмиграцию. Школьная подруга Аля, редактор Издательства восточной литературы, вместе со Светланой поступавшая в МГУ и окончившая его по той же специальности, новая история США; одноклассники: Вера, доктор биологических наук, и Миша, инженер-строитель. С ним в младших классах она обменивалась любовными записками на промокашках и раздружилась в 11-летнем возрасте, когда после ареста родителей его перевели в другой класс. Он разыскал её телефон после XX съезда и позвонил, с тех пор они вновь стали друзьями.

Была чернокожая Берта, искусствовед, знаток музыки и искусства Африки, выросшая в Ташкенте. Её родители, американский негр и еврейка, переехали в СССР на постоянное место жительство в 30-е годы. В то время дети от смешанных араков, похожие на своих чернокожих отцов, в СССР были редкостью, и Берте стоило немалых трудов при получении паспорта отвергнуть требование милиции записать в графе национальность «русская» или «узбечка». «Да посмотрите на меня! — кричала Берта — Я негритянка и хочу быть негритянкой!». Ей пошли навстречу, и она была единственной в Узбекистане «советской негритянкой». Тогда это слово оскорбительным не считалось.

Был Фёдор Фёдорович Волькенштейн, доктор физико-математических наук, к которому обращены «Письма к другу», сын поэтессы Наталии Крандиевской и известного в дореволюционной Москве адвоката Федора Волькенштейна. Перед революцией они разошлись и Крандиевская вышла замуж за писателя Алексея Толстого. В начале тридцатых годов, когда на квартире Горького за питейным столом собралась группа писателей, в присутствии Сталина Федя начудил, — произнося тост, нескладно скаламбурил: «Выпьем за ОТСТАЛИ-НА!». Все окаменели. Сталин ухмыльнулся юному физику, проглотил шутку и поднял бокал. Все выпили. Пасынку Толстого неудачная хохма сошла с рук.

Звонили, приходили и выражали сочувствие в связи со смертью гражданского мужа бывшие коллеги из ИМЛИ. Среди её друзей были поэты, драматурги, известные и малоизвестные, литературоведы, журналисты, переводчики, редакторы, кинокритики и киносценаристы. Многие звонили ей и выражали своё соболезнование.

Позвонила Фаина Раневская. Светлана запомнила её «глухой, сдавленный бас, полный боли» и вспоминала позднее, что мало кто говорил с ней в те дни, как она.

Никто их не интервьюировал — некоторые: Татьяна Тэсс, Фаина Раневская и Фёдор Волькенштейн — не дожили до того времени, когда о ней стали снимать документальный фильмы,[94] — но никто не упомянул в воспоминаниях, что она была «девушкой с характером». А, впрочем, что в этом дурного? Бесхарактерных легко сломать. У них нет собственного голоса. Они не выйдут на демонстрацию протеста, не напишут диссидентскую книгу, на публичном собрании нс проголосуют против, всегда — за, легко поступятся принципами, которых, по большому счёту, у них нет. Бесхарактерные (бесхребетные и слабовольные) не способны совершать протестные поступки, как Андрей Сахаров и Елена Боннэр, Галина Вишневская и Мстислав Ростропович… Они всегда готовы поддержать партию власти.

Увозя в Индию урну с прахом гражданского мужа, Светлана не думала остаться за рубежом, и она не захватила фотографии близких, мамы и детей, — то, что в первую очередь кладут в чемодан эмигранты.

Но она действительно была девушкой с характером, и когда столкнулась с попыткой сократить срок пребывания в стране и стремлением удержать её в стенах посольства, когда выяснилось, что Кассирова приставлена к ней, чтобы выгуливать на длинном поводке, то взъершилась и приняла бой. Вначале — за право свободного передвижения и общения с друзьями и родственниками мужа, затем — когда она получила возможность сравнивать разные миры, планка поднялась. Началось сражение за право жить в свободном обществе и самой распоряжаться своей судьбой. На её решении сказался грубый запрет на регистрацию брака, ускоривший смерть Сингха, мракобесие сусловых и Косыгиных, ставшее особенно заметным в Индии. Фальшивые чувства, ханжество и лицемерие островка советской жизни, каким являлось посольство, с алкогольными застольями, не принятыми в индийской культуре, — от всего этого она успела отвыкнуть — стали последней каплей, переполнившей чашу терпения. Увидев иную жизнь, она не могла возвратиться в прежнюю.

В Союзе она жила безбедно, пользовалась льготами, не доступными для подавляющего большинство сограждан, свыкнись с множественными запретами и контролем Большого Брата. В Москве в заложниках оставались дети, в случае невозвращения она с ними разлучалась. И всё равно это её не удержало. Она оказалась «девушкой с характером». В мучительной борьбе с самой собой, — решаясь на поступок, который её оппоненты назовут сумасбродным и на который нелегко было решиться (из-за детей в первую очередь), — переносило чувство, высказанное позднее Галичем:

Много символических совпадений было в её жизни. Конфликт с отцом начался 28 февраля 1943 года в день её 17-летия. Инсульт, приведший к его смерти, произошёл в ночь с 28 февраля на 1 марта 1953 года, в день её 27-летия. Решение обратиться в американское посольство она приняла 6 марта 1967 года, в четырнадцатую годовщину смерти отца. По индийской традиции праведники умирают утром, как Сингх. Сталин умер 5 марта в 21 час 50 минут. В Индии с учётом двухчасовой разницы было 23 часа 50 минут, почти полночь.

Зарождение пятой жизни Светланы Аллилуевой началось 20 декабря 1966 года в аэропорту Шереметьево, в канун дня рождения отца.

Двадцатого декабря рейсовый самолёт «Аэрофлота» приземлился в аэропорту Дели. Сюрпризы продолжились (напоминаю о Кассировой). Из аэропорта Светлану привезли в советское посольство, не позволив пообщаться со встречавшей её женой Динеша, Harry (официально она являлась гостьей государственного министра Индии).

Посол Бенедиктов отсутствовал, и его обязанности исполнял Смирнов, поверенный в делах, получивший относитель но дочери Сталина жёсткие инструкции. Светлане сообщили, что её поселят в гостинице на территории посольства (естественно, в целях личной безопасности), объяснив это реальной угрозой прихода к власти в Индии фашистского режима. (Фашистами в Советском Союзе назывались все, кто не объявил о социалистической ориентации.) Учитывая «напряжённое положение» в стране, Смирнов предложил организовать встречу с родственниками Сингха в посольстве и в торжественной обстановке передать им урну с его прахом: «Сделаем церемонию в посольстве, всё как следует, цветы и так далее, — беззастенчиво сказал он. — Это будет торжественно и достойно».

Светлана возмутилась. На другой день, после долгих торгов и споров, ей уступили и разрешили неделю пожить в деревне, в доме Динеша Сингха, но непременно с Кассировой. Затем, сообщили ей, делая «громадное» одолженье, она может поездить неделю с Каулем, бывшим послом Индии в СССР, и 4 января самолётом «Аэрофлота», совершавшим один рейс в неделю, должна вернуться в Москву.

Светлана вновь взбунтовалась: почему к родственникам мужа она должна ехать с Кассировой, которую никто туда не приглашал? Ведь в МИДе ясно сказали: Кассирова будет находиться в Дели и сопровождать её в самолёте. И почему, вопрошала она, ей вдвое сократили срок пребывания? В паспорте, который у неё отобрали, проставлена индийская виза сроком на один месяц.

Ей терпеливо объяснили, что Кассирова — человек бывалый, она сопровождала по стране Валентину Терешкову и знает, как себя вести при любых обстоятельствах. Она будет тихой и незаметной как мышь. Несложно догадаться: вторую зарплату «бывалый человек» получал не в МИДе, а в КГБ.

Бывают ситуации, когда надо соглашаться и идти на уступки, посольство — территория СССР, из которого непокорных могут не выпустить, наколоть психотропными аппаратами и куклой отправить в Москву. Светлана вынуждена была принять ультиматум, отметив про себя, что главное— добраться до Ганга. А пока пусть они делают всё что им заблагорассудится. Надо выбраться из посольства. В Калаканкаре, находящемся в 600 милях от Дели, отстаивать свои права будет легче.

Перед поездкой в деревню она встретилась с семьёй Кауля — его дочь Прити, которую она знала ещё по Москве, повозила её по Дели. Кауль, когда выдался момент, сообщил ей, что рукопись, вывезенная им из Москвы, спрятана в надёжном месте. О публикации Светлана в тот момент не думала, эти мысли возникнут позже, когда она станет обдумывать свою дальнейшую жизнь.

До Калаканкара, родины Сингха, она вместе с «переводчицей» добиралась на небольшом самолёте, затем они ехали три часа на автомашине по пыльной деревенской дороге…

…Она выполнила последнюю волю Сингха и с террасы дома наблюдала за траурной церемонией, в которой женщинам участвовать не положено. Лодки с мужчинами выехали на середину реки, затем мужчины встали и долго стояли, читая молитвы… Когда прах Сингха растворился в Ганге, они бросили в воду цветы, много-много цветов, которые медленно поплыли вниз по течению реки, сопровождаемые детьми, бегущими вдоль берега. Огромное количество людей — Сингха здесь знали и любили — стояли вдоль берега и прощались с ним… Река уносила его прах в океан, в вечность… Светлана плакала, навсегда разлучаясь с мужем. Ежедневно ещё два месяца после его смерти он был рядом с ней, незримо присутствуя. Теперь он принадлежал Гангу.

Двадцать поколений Сингхов прожило у реки, и все они уходили в Ганг. Браджеш рассказывал ей, предчувствуя приближение смерти, что многие его предки «после долгого поста, ослабляющего тело, выезжали на середину реки на плоту и под громкие звуки барабанов бросались в реку навсегда».

Неожиданно Пракаш, жена брата Сингха, стоявшая рядом с ней на террасе, извиняющимся тоном сказала, что значительно больше людей прибыло бы на прощание с Браджешем, но только сегодня из Дели им сообщили об их приезде и они не успели оповестить всех. Светлана поняла: её изначально не хотели пускать в деревню, где за ней тяжело осуществлять контроль, и поэтому до последнего дня ничего не говорили родному брату Сингха, а Динеш, не желая портить межгосударственные отношения, содействовал советскому посольству в сохранении «государственной тайны».

После церемонии прощания Светлана почувствовала необъяснимое желание остаться здесь навсегда. Индия многих приковывала — величием гор, широтой рек, индуистскими храмами и религией. Туристов завораживала загадочная и мудрая культура древнего народа, корнями уходящая в X век до нашей эры. Рерих был лишь одним из них…

Почти всю ночь Светлана просидела у воды, возле которой почувствовала себя спокойной, сильной и свободолюбивой, и, получив мощный эмоциональный заряд, поняла, что не вернётся через неделю в Дели и вступит в битву с посольством, чтобы в соответствии с индийской визой остаться здесь у реки до 20 января.

Утром Светлана написала письмо послу Бенедиктову, сообщая, что в соответствии с индийской визой пробудет в деревне до 18 января гостем семьи Динеша Сингха, а находящаяся с ней Кассирова — дерзко предложила она, бросая послу вызов, — может вернуться в Москву, когда пожелает. В том же письме она написала о недопустимом давлении, которое советское посольство оказывает на её частную жизнь в Индии, что не делает чести ни стране, ни посольству. Это была неслыханная дерзость, такие письма сограждан послу ещё не приходилось читать. Казалось, она сознательно пошла на скандал.

Она вручила письмо Кассировой, рассказала ей о его содержащий и предложила отправиться в Дели. Кассирова остолбенела. С подобным бунтом она не сталкивалась, привыкла к унизительным и подобострастным отношениям и к чинопочи-IIIнию, как и к тому, каким местом, если нет высокопоставленных родственников, девушки-комсомолки продвигаются по служебной лестнице. Даже Валентина Терешкова, первая женщина-космонавт и звезда первой величины, которую она сопровождала по Индии, несмотря на почести, посыпавшиеся на неё, была послушной и легкоуправляемой.

Кто первый назвал Светлану принцессой? Михаил Светлов? После воспоминаний Грибанова поэтический образ растиражировали и он стал штампом по отношению к Светлане. Словами легко разбрасываются, не вдумываясь в их смысл. Принцессой она никогда не была, воспитывалась в строгости и не имела обновок, которыми хвастались её сверстницы, дочери генералов и маршалов, не капризничала, требуя к себе повышенного внимания и особого отношения.

А характер у неё был. Кассирова, получив письмо и поняв, что её вежливо выпроваживают, попыталась урезонить подопечную привычными методами: припугнуть, разжалобить — безрезультатно. Светлана твёрдо оставалась на своей позиции. Накашидзе-2 ничего не оставалось, как вернуться в Дели, увозя с собой письмо-вызов. Вместо неё в Калаканкаре появился Суров, второй секретарь посольства. Он торжественно сообщил, что в посольстве пошли ей навстречу и продлили пребывание в стране ещё на одну неделю, до 11 января; Кассирова ждёт её в Дели, и он сам отвезёт Светлану в столицу, но чтобы она не беспокоилась, он пробудет день-два в гостинице в Лакхнау, столице штата Уттар-Прадеш.

Светлана вынуждена была повторить ему, что она пробудет в деревне до истечения срока индийской визы, который заканчивается 20 января. Суров ретировался ни с чем.

А у неё возникло желание остаться здесь навсегда, поселиться в деревне среди этих милых и добрых людей и, по мере возможности, им помогать, издать рукопись и на вырученные деньги в память о Браджеше Сингхе построить в Калаканкаре небольшую больницу. Она обнаружила, что здесь нет даже аптеки и местный врач оказывает только первую помощь в двух грязных комнатах, в которой нет медицинского оборудования.

Фантастические мечты сбываются иногда чересчур быстро. Через три года, осенью 1969-го, в Калаканкаре будет открыт маленький сельский госпиталь на 30 коек, и около полумиллиона долларов из Благотворительного фонда имени Аллилуевой уйдёт на его строительство и поддержку. Но вряд ли она, городской житель, привыкшая к филармоническим концертам, смогла бы долго жить в деревенской глуши — этим думам способствовали новизна впечатлений, величие Ганга, очаровывающая культура древнего народа (философия буддизма и личность Будды) и увлечение Махатмой Ганди, начавшееся ещё до знакомства с Сингхом.

Кауль и Динеш, которым она высказала пожелание остаться в Индии и которых спрашивала, могут ли они ей в этом помочь, доброжелательно и с пониманием отнеслись к ее просьбе — Динеш даже обещал переговорить с премьер-министром Индирой Ганди. Но, как быстро выяснилось, это было нереально, и не только потому, что Динеш и Индира Ганди были всецело поглощены парламентскими выборами.

Светлана была далека от большой политики и не представляла значимости для Индии дружбы с Москвой. В августе-сентябре 1965 года проходила вторая индо-пакистанская война. Боевые действия завершились 22 сентября, после вмешательства Совета Безопасности ООН. Президент Пакистана и премьер-министр Индии 10 января 1966 года при посредничестве Косыгина, Председателя Совета Министров СССР, подписали Ташкентскую декларацию. Война завершилась, но мирное соглашение оставалось хрупким. В лице Москвы Индия нашла стратегического партнера. С помощью СССР началось перевооружение индийской армии, и правительство Индиры Ганди было заинтересовано в сохранении дружеских отношений.

Динеш, рассчитывавший после выборов занять пост министра иностранных дел, сказал Светлане прямо и откровенно: «Я думаю, вы понимаете, что премьер-министр не в сипах помочь вам. Даже после выборов, которые, я надеюсь, будут удачными для премьера, ничего в отношении вас не изменится. Вам необходимо самой добиться разрешения у вашего правительства жить в Индии. Тогда, конечно, мы поможем вам устроиться, но это нельзя превращать в конфликт между Индией и СССР».

Светлана поняла: на помощь правительства Индии она не может рассчитывать. Многие индийцы, с кем она заговаривала об этом, советовали ей обратиться в американское посольство, но пока она не была готова к этому шагу. Это было уже нечто иное, чем то, о чём она думала на берегу Ганга. Тогда она вспомнила об Эммануэле Д’Астье, единственном иностранном журналисте, которого она знала и с которым виделась три раза в Москве, — он приходил к ней домой, работая над очерком о Сталине. Д’Астье был женат на дочери Красина, советского полпреда в Лондоне, скончавшегося в Англии в 1926 году. Когда-то Люба Красина и её мама знали Надежду Аллилуеву, и, навещая Светлану, Д’Астье всегда передавал ей письмо от Любы и французские духи.

Светлана никогда Любу не видела, но обратиться ей было не к кому, и она написала письмо в Париж, рассказала о своей нынешней жизни и о нежелании возвращаться в СССР и напоследок спросила: возможно ли издать за рубежом книгу воспоминаний о своей семье? Она размышляла: будет ли интересно западному читателю то, что волновало её? В «Письмах» много личного, интимного, в них нет описаний политических событий, и это не мемуары политического деятеля или общеизвестной личности, писателя или артиста. Кроме того — она критично оценивала свой литературный дебют — это был её первый писательский опыт. Удачен ли он? Но в то же время, опровергая свои сомнения, она полагала, что публикация истории их необычной семьи позволит ей заработать и безбедно жить в новом для неё мире.

Лаконичная телеграмма, пришедшая из Парижа: «Да, воз можно», подтолкнула её к решению забрать у Кауля рукопись. Затем от Любы пришло письмо. Дочь большевика, близкого со ратника Ленина, одобряла её решение. Но практических советов, на которые Светлана рассчитывала, в письме не было.

Она вспомнила, как впервые встретилась с Д’Астье в июле 1962-го. Вскоре Микоян пригласил её на дачу и заметил, что ей «не запрещено» встречаться с прогрессивными зарубежными деятелями — Д’Астье был первым лауреатом Международной Ленинской премии мира, — «но лучше этого не делать».

Затем он напрямую спросил (зная о пристрастии Светланы к сочинительству, филолог всё-таки): «Тебе никогда не хотелось написать воспоминания? Пиши, если хочешь. Только не давай иностранцам, они будут охотиться за тобой».

Она ответила, что не собирается ничего писать — так оно и было на тот момент, но уже через год, на одном дыхании написав семейную хронику, она знала, что должна хранить её в тайне. «Письма» предназначены для самого близкого круга. Если власти о них прознают, то в лучшем случае заставят переделывать воспоминания, так же как принудили её дедушку, Сергея Яковлевича Аллилуева, переписывать мемуары, а в худшем случае — конфискуют, как в случае с романом Василия Гроссмана…

Она не представляла ещё, какой сенсацией окажется её книга, особенно страницы, описывающие смерть Сталина, не знала о распространяемых за рубежом слухах о заговоре и насильственной смерти и не предполагала, что, опираясь на её воспоминания, «сталинисты» напишут множество книг, а запомнившаяся ей фраза: «Хрусталёв, машину!» (возможно, на самом деле она звучала иначе) станет классикой в литературе о Сталине и названием художественного фильма Алексея Германа (1998). Но она знала: всё, что она скажет, будет воспринято как политическое заявление.

Она давала читать «Письма» своим друзьям, те были потрясены содержанием, и, к их чести, они умели держать язык за зубами. Информация о рукописи из их круга не вышла. КГБ, имевшее всюду «глаза и уши», оповещено не было.

Светлана не решалась обратиться в американское посольство, хотя, как выяснилось, это была единственная возможность остаться на Западе. Она ещё не была готова решительному поступку и выторговывала отсрочки, стараясь оттянуть срок возвращения. Она попросила Динеша похлопотать о продлении визы (ранее он сказал, что с этим проблем не будет, так как визами занимается родственник его жены). Динеш известил советское посольство, что она намерена остаться в Калаканкаре до 25 января, до следующего самолёта в Москву. С этим нехотя согласились. В оставшиеся дни Динеш возил её на мероприятия, проводимые им в рамках избирательной компании, и познакомил с Индирой Ганди.

Через неделю Суров проделал путь в 600 миль и вновь приехал за ней в Калаканкар.

— Я буду просить Москву разрешения погостить здесь ещё три месяца, — огорошила она второго секретаря посольства.

Он долго молчал, а затем осторожно спросил, предчувствуя неладное:

— Ну, а что дальше, Светлана?

— Потом я вернусь домой — сказала она, зная, что лжёт, чувствуя в глубине души, что не сможет вернуться, и, чтобы смягчить эффект от её неожиданного упрямства, аргументировала просьбу желанием погостить у родственников мужа.

Суров был озадачен. Он прекрасно понимал, что новоиспечённых индийских «родственников» она увидела впервые в жизни, и кроме памяти о Сингхе, которая быстро выветривается, их ничего не связывает. В Москве остались дети и кровные родственники, куча родных племянников, Васиных детей, с которыми она не поддерживала отношений. А тут, как говорится, на ровном месте, вспыхнула любовь к чужакам. Он был опытен, второй секретарь, но в 600 милях от посольства вынужден был проявлять сдержанность.

А она схитрила, и, зная, что разрешение на поездку выдано Председателем Совета Министров и посол не вправе взять на себя ответственность за продление визита, написала письмо Косыгину и передала его Сурову. Она знала: пока письмо будет им получено и обсуждено на Политбюро (для страховки принято собирать подписи), пройдёт время. Она не сомневалась, что в продлении ей будет отказано, но эта уловка позволила ей, не сжигая мосты, отстрочить возвращение. Суров уехал мрачный, увозя Косыгину головную боль…

Через Динеша Кауль вернул Светлане рукопись, переданную ему на хранение. Он кратко пересказал ему её содержание, и Динеш насторожился. От Нагги, своей жены, он узнал, что Светлана отправила кому-то письмо в Париж, и, передавая ей рукопись, осторожно спросил, планирует ли она отправить её в Париж.

Светлана ответила уклончиво, после долгого обдумывания твёрдо решив, что людям, которых она практически не знает, рукопись она не доверит. Это в нынешние времена при наличии копировальной техники легко можно сделать множество ксерокопий или за секунды переслать в электронном виде текстовый файл — у Светланы на руках был единственный экземпляр, которым она хотела распорядиться с максимальной надёжностью.

Динеш был членом правительства. Он не горел желанием быть вовлечённым в скандал, который неминуемо возникнет, если его гостья совершит поступок, способный осложнить советско-индийские отношения. Сообщив ей, что правительство не пойдёт из-за неё на конфликт с Советским Союзом, и, зная, что некоторые его родственники советовали ей обратиться в американское посольство, он хотел оградить себя от любых неприятностей.

— Я не думаю, что американцы помогут вам. Конечно, они издадут вашу книгу, сделают из неё фильм, а вы станете чем-то вроде кинозвезды. Но вам ведь не нужен весь этот шум? Насколько я понимаю, вы хотели бы жить спокойно, без репортёров и телекамер.

— Да, да, — Светлана поспешила развеять его опасения, — это не для меня. Я не собираюсь прибегнуть к помощи американцев.

Динеш продолжил наставления, держа в уме пост министра иностранных дел, который он рассчитывал занять в новом правительстве:

— Я хорошо знаю посла Честера Боулза. Его уважают и любят в Индии. Но, я думаю, что для вас этот путь не годится.

Светлана вновь сообщила ему, что не собирается оставаться, планирует вернуться в Москву и обратилась лишь с просьбой продлить пребывание до лета. Динеш облёгченно вздохнул, услышав то, что хотел от неё услышать. А Светлана поняла: она должна забыть их прежние разговоры и держать язык за зубами, чтобы он не угадал её истинных мыслей и не известил советское посольство.

…Время летит быстро. Суров появился в Калаканкаре с категорическим отказом, полученным из Москвы: «В связи с тем, что цель визита осуществлена, дальнейшее пребывание в Индии нецелесообразно». Продолжить тянуть время и дразнить посольство нельзя было. Индийская виза была просрочена на целый месяц, МИД Индии продлил её до 15 марта, но это уже был крайний срок. Светлана была прижата к стене, настало время принять решение.

В США женщины из стран теперешнего СНГ, приехавшие туристами и желающие остаться в стране, после окончания визы переходят на нелегальное положение, подрабатывают бэбиситорами с проживанием в семьях или, если повезёт, сиделками у богатых американок, а по выходным бросаются под потенциальных женихов, в надежде женить одного из них на себе. Для Светланы этот путь не годился. Значит, надо возвращаться в Москву.

Ближайшие рейсы были 1 и 8 марта. Светлана, желая выиграть ещё несколько дней, попросила Динеша заказать на 5 марта билет на самолёт из Лакхнау в Дели. Советское посольство о возвращении «блудной дочери» было извещено.

В аэропорту Дели её встречал Динеш, постоянно проживающий с женой в столице. Он привёз её в свою резиденцию. Вечером она обедала у Кауля с его семьёй. Затем его дочь отвезла её к Динешу. Утром шестого марта, сразу же после завтрака, приехал Суров. Светлана попрощалась с разлюбезнейшим хозяином, радовавшимся, что конфликта удалось избежать, и заверявшим её, что непременно пригласит её на будущий год в Индию вместе с детьми (лишь бы уехала и не создавала проблем). Он пригласил её на следующий день на прощальный ужин, и счастливый Суров, усадив, наконец, бунтарку в свою машину, отвёз её в посольскую гостиницу. Самолёт в Москву улетал 8 марта.

Посол Бенедиктов, торжествуя, что эпопея с ершистой и несговорчивой гостьей подходит к концу, пригласил её на обед. В качестве поощрения за нервные поездки в Калакан-кар, к обеденному столу он пригласил Сурова, второго секретаря посольства, с супругой.

За два с половиной месяца деревенской жизни Светлана отвыкла от советской действительности, от партийного лицемерия, фальшивых чувств, докладов и концертов художественной самодеятельности, обильных алкогольных застолий и неулыбчивых лиц.

Именно это: неприветливость, угрюмые лица, плохо скрывающие раздражение и агрессию, — бросалось в глаза тем, кто, пожив за границей, возвращался в Советский Союз. В конце 80-х годов, когда открылись границы, эмигранты, уехавшие десятилетиями раньше и страдающие ностальгией, рвались в поездку в Советский Союз — ностальгия выветривалась на границе при виде сумрачных лиц и навсегда пропадала через 2–3 дня пребывания.

Недружелюбная атмосфера animal farm,[95] с которой Светлана свыклась, так же, как свыклись и притерпелись миллионы советских граждан с жизнью в квартирах без туалета, горячей и холодной воды, по три семьи в однокомнатной квартире, не представляя, что существует жизнь без паспортного режима, — ударила по мозгам, едва она оказалась в посольской гостинице.

Она с трудом высидела обед у Бенедиктова, выслушала фальшивую речь посла о невиданных уступках, которые ей сделали, с назиданием, что ей, мол, незачем обижаться. Он разомлел от алкоголя, и она, не рассчитывая на успех, попросила вернуть паспорт, отобранный по приезде в Дели. По кагэбэшным правилам паспорт должны были вернуть ей на аэродроме. Но, захмелев, посол потерял бдительность, велел Сурову принести паспорт и собственноручно вручил его, пообещав телеграфировать детям, чтобы они встречали её. Она вышла от Бенедиктова около трёх часов дня и… решилась.

Вроде бы она не училась в разведшколе тому, как следует уходить от слежки, а сделала всё выверенно, не вызвав подозрения у сотрудников КГБ и ГРУ, работавших в посольстве под дипломатическим прикрытием. Зашла в свою комнату, переложила часть вещей из большого чемодана в маленький, на дно положила рукопись. Прити, дочь Кауля, должна была заехать за ней в 7 вечера — она была приглашена к нему на обед. Об этом в посольстве знали. Посол был проинформирован, что на другой день она приглашена к Динешу. Естественно, в гостях ей могут понадобиться личные вещи. Маленький чемоданчик подозрения не вызвал. Большой чемодан, половина личных вещей, включая подарки детям и друзьям, остались в комнате.

В начале седьмого она подошла к воротам посольства и вызвала такси. Оно прибыло через пять минут.

— Вы знаете, где находится американское посольство? — спросила она сидящего за рулем сикха и, получив утвердительный ответ, через пару минут уже входила в стеклянную дверь американского посольства в Дели.

— Уже поздно, здесь никого нет, — сказал ей охранник, высокий морской пехотинец, но, увидев советский паспорт, быстро сориентировался и провёл в маленькую комнату рядом с вестибюлем. Западные посольства привыкли к невозвращенцам из социалистического лагеря — бежали русские, немцы, венгры, румыны…

Шестого марта 1967 года началась пятая жизнь Светланы Аллилуевой, самая продолжительная, в которой были восторги и разочарования, новое замужество, третий ребёнок и кратковременное возвращение в СССР. Её личная жизнь так и не сложилась. Незаслуженно она оказалась обречена на судьбу Агасфера, одинокого вечного странника, — имя её отца, от которого она бежала, преследовало её повсюду. А начиналась пятая жизнь как в сказке…

Честер Боулз, посол США в Индии, был нездоров и лежал дома в постели, когда ему позвонили из посольства и сообщили о перебежчице, заявившей, что она дочь Сталина. Посол оказался в сложной ситуации. Решение надо было принимать быстро, на свой страх и риск, в считанные часы, без согласования с Госдепартаментом. Но кто она? Авантюристка? Дочь Сталина? Сумасшедшая?

Второго секретаря посольства Роберта Рэйла срочно вызвали на службу, оторвав от семейного ужина (рабочий день уже был завершён).

Вскоре в посольство приехал консул. Пока Светлана по его просьбе писала заявление, в котором излагала мотивы, побудившие её просить политическое убежище, посол обсуждал ситуацию со своими коллегами. Кто она? Сотрудник советской разведки? Агент КГБ? В истории спецслужб было немало липовых перебежчиков, ставших двойными агентами, а лавина самозванцев с древности потрясала европейские страны, заставляя осторожно относиться к появлению громких фамилий. Были потешные литературные тридцать сыновей лейтенанта Шмидта, была реально существовавшая англичанка Мэри Уилкокс, назвавшаяся принцессой несуществующей азиатской страны Карабу, для которой она придумала язык, письменность и обычаи. Эти герои вызывали улыбку. Но были самозванцы, претендовавшие на корону (Лжедмитрий, Емельян Пугачёв, псевдо-Людовики XVII, их было четверо), ещё больше было лжеродственников знатных и богатых особ, замахнувшихся на наследство. Не этот ли ныне случай? В прессе давно муссируются слухи о многомиллионных счетах Сталина, засекреченных в зарубежных банках. Не за ними ли пожаловала на Запад 40-летняя женщина, предъявившая паспорт на имя Светланы Аллилуевой?

Через четырнадцать лет Роберт Рэйл, снимавший вместе с женой летний домик на песчаном пляже в Северной Каролине, пригласил Светлану с дочерью провести совместно с ними каникулы. На берегу океана они вспоминали события четырнадцатилетней давности. Рэйл признался, что, когда советская перебежчица, вручила ему паспорт на имя Светланы Аллилуевой, его первой реакцией была мысль, что это какой-то хитроумный трюк КГБ.

Его коллеги не были столь подозрительны. Они высказали осторожное предположение, что она действительно та, за кого себя выдаёт, но, возможно, не до конца понимает последствия своего поступка. Четыре высокопоставленных дипломата, беседовавшие со Светланой, по очереди выходили из комнаты на телефонные переговоры с послом и возвращались с новыми вопросами. Они попросили её дополнить заявление биографией, начиная со дня и года рождения.

Светлана догадывалась о сомнениях, раздирающих дипломатов, — на Западе мало кто знал о её существовании — и несколько раз повторила, что в её чемодане лежит рукопись, история семьи, которую она непременно издаст, как бы ни сложилась её судьба. Чтобы её не заподозрили в меркантильности, она добавляла, что на вырученные деньги намеревается построить госпиталь в Калаканкаре.

Она старалась убедить американцев, что она не самозванка, не новая лже-Анастасия, таких набралось около 30, объявивших себя «чудом спасшейся великой княжной Анастасией Романовой», дочерью царя Николая II (самая известная лже-Анастасия — Анна Андерсон), а действительно дочь того самого Сталина, который перекроил в 1945 году карту Европы. Её попросили показать рукопись и унесли на некоторое время в другую комнату, как оказалось, для снятия ксерокопии.

Через три месяца, беседуя со Светланой в своём доме в Эссексе, в штате Коннектикут, Честер Боулз рассказал ей, что в тот вечер он рассматривал три варианта. Первый — отказать. Он посчитал его невозможным из-за традиций Америки и его личных убеждений. Второй вариант — снять с себя ответственность, предоставить перебежчику убежище в Доме Рузвельта в Дели, известить правительства США, Индии и СССР и ждать политического или юридического решения (но этот вариант был чреват дипломатическим конфликтом, а возможно, и политическим кризисом). Третий вариант, рискованный, но если она на самом деле та, за которую себя выдаёт, думал посол, то надо помочь ей быстро и легально выехать из страны, благо у неё на руках заграничный советский паспорт, действительный на два года, позволяющий при наличии виз путешествовать по миру. Он понимал, что если она останется в Индии, то КГБ сделает всё возможное, чтобы её выкрасть и переправить в Москву, живой или мёртвой.

Но кто же она, самозванка или дочь Сталина?

И он рискнул, поверил ей и открыл дверь на Запад. Ближайший самолёт зарубежной авиакомпании, австралийской «Кантас», вылетал ночью. Роберт Рэйл отправился с ней в аэропорт, помог проставить в паспорте визу на выезд из Индии и купил два билета до Рима на рейс из Австралии в Лондон с остановками в Сингапуре, Дели, Тегеране и Риме. Всё сделано было молниеносно.

Прошло лишь несколько часов после того как Светлана Аллилуева переступила порог американского посольства, а она уже вместе с Робертом Рэйлом (по данным КГБ его работодателем было ЦРУ) находилась в воздухе на пути в Вечный город. Утром 7 марта самолёт приземлился в римском международном аэропорту Фьюмичино (Rome Leonardo da Vinci — Fiumicino Airport), названном в честь Леонардо да Винчи.

Советское посольство в Индии было в шоке. В первые дни от Аллилуевой не было никаких известий и все сбились с ног, подозревая Динеша в двойной игре. Когда 10 марта Суров приехал в Калаканкар, в надежде её там разыскать, его настигло радиосообщение, что находящаяся в Риме Светлана Аллилуева, дочь Сталина, обратилась к американским властям с просьбой о предоставлении политического убежища.

Это была мировая сенсация. «Кто она?» — вопрошали миллионы людей, впервые услышав о том, что у Сталина была дочь. Семейная жизнь советского лидера была засекречена, но за рубежом знали, что у него были два сына и старший в годы войны оказался в немецком плену. В отличие от генерал-лейтенанта Василия Сталина, бывшего на виду у западных журналистов, о дочери мало кто знал. В Москве, и то лишь в последние годы, она общалась с послами Индии и ОАР, — но эти страны (одна только вышла из войны, а вторая усиленно к ней готовилась, в июне 1967-го получив Шестидневную) нуждались в военно-политической поддержке СССР и сотрудничали с советским правительством.

Западные корреспонденты, аккредитованные в Москве, ее не знали. Она виделась лишь в 1955 году со специально при ехавшим для встречи с ней Рэндольфом Херстом и с Эмману элем Д’Астье. Светлана всегда избегала публичности (скромность присуща её характеру) — и это дало возможность распространить в зарубежной печати заявление, что «Светлана Аллилуева — полусумасшедшая, и нельзя принимать всерьёз то, что она говорит».

Госдепартамент колебался, затрудняясь определить подлинное имя перебежчицы. Джордж Кеннан, бывший посол США в СССР,[96] в разных качествах проведший в Москве около девяти лет и считавшийся экспертом по России (он был автором книги «Россия и Запад при Ленине и Сталине»), когда ему позвонили из Вашингтона и задали вопрос о Светлане Аллилуевой, честно ответил: «Я не знаю, кто это такая».

После такого ответа Госдепартамент принял решение по временить и, не желая вляпаться в хитроумную ловушку, расставленную КГБ, дал указание Роберту Рэйлу до выяснения всех обстоятельств укрыть беглянку в нейтральной стране. Разумнее всего — решили в Госдепе — чтобы не быть втянутыми в конфликт, дать ей возможность в спокойной обстановке обдумать свои дальнейшие планы. Бывали случаи, правда редкие, когда советские перебежчики вспоминали о семьях и просились домой… Вдруг она одумается и захочет вернуться к детям?

Честер Боулз, посол США в Индии, самостоятельно приняв ни с кем не согласованное решение вывезти перебежчицу из страны, поставил Белый дом в сложное положение. В аэропорту Фьюмичино взволнованные служащие американ-с кого посольства в Риме сразу же отозвали Роберта Рэйла «для переговоров».

К Светлане он вернулся немного сумрачным, но чтобы не давать ей повода для беспокойства, не сообщил о негодовании итальянского правительства, разрешившего перебежчице пробыть в аэропорту только два часа, и об указании начальства совместно с коллегами из римского посольства найти для неё временное убежище. Без объяснения причин он сообщил ей, что планы меняются и некоторое время они должны пробыть в Риме. Рэйл упрятал её на маленькой конспиративной квартире, в которой она безвылазно провела три дня, не зная даже улицы, где она находилась, и видя из окон бельё, развешанное на верёвках на уровне второго этажа, будучи совершенно спокойной, не ведая ни о буре в газетах, ни о проблемах, свалившихся на американцев.

Квартирка, в которой укрыли Светлану, состояла из гостиной и спальни. Роберт и приданные ему в помощь сотрудники американского посольства разместились в гостиной. Чтобы перебежчице не было скучно, ей принесли журналы и книги, и она углубилась в чтение романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго», который сотрудников Института мировой литературы заставляли критиковать, не позволяя прочесть.

Пока она наслаждалась чтением, в соседней комнате беспрерывно звонил телефон. Роберт получал противоречивые указания. Наконец он сообщил ей, что «в силу некоторых причин» она не может следовать сейчас в США и ей надо переждать в Швейцарии, чтобы выяснить, «как пойдут дела». Американцам удалось убедить Швейцарию предоставить беглянке трёхмесячную туристскую визу на условиях отказа от политической деятельности и от встреч с прессой. Светлана согласилась, и ей дали подписать соответствующую бумагу.

Вначале переправка в Швейцарию напоминала пародию на детектив, хотя легко понять обе стороны. В сложившейся ситуации американцы и швейцарцы стремились к конфиденциальности. Два автомобиля, в одном находились Светлана и Роберт Рэйл, в другом — представители швейцарского посольства, долго кружились вокруг клумбы около аэропорта Фьюмичино, пока, наконец, разведчики не признали друг друга. На короткое время она пересела к швейцарцам, прямо в автомобиле ей проставили визу в паспорте, и она вернулась под крыло Рэйла. Теперь она могла легально находиться и нейтральной стране. Осталось только, не привлекая к себе внимания, пересечь границу.

Вторая часть операции едва не завершилась грандиозным скандалом — в ту пору не был известен самый безопасный переход швейцарской границы, опробованный Штирлицем. Стали бы они на лыжи и, как профессор Плейшнер, покатили бы в своё удовольствие, наслаждаясь пейзажами гор.

Цэрэушники действовали по старинке, воспользовались воздушным транспортом. Билеты на самолёт были куплены на имя мистера и миссис Рэйл. Чемодан Светланы, «жены Рэйла», в котором находилась рукопись «Двадцати писем», был отправлен в аэропорт заблаговременно. По плану Рэйла, «супруги» должны были явиться на посадку в последнюю минуту. Но в открытом обществе нельзя утаить даже такую простую вещь, как перелёт границы, — журналисты караулили «супругов» в обоих аэропортах, римском и женевском, что отнюдь не входило в планы Рэйла. Он решил изменить план, когда выяснилось, что камеры итальянского телевидения нацелены на трап самолёта.

Оставив Светлану с коллегой, Боб ушёл на посадку. Светлану решили провести на борт через пилотский вход, по которому на самолёт доставляется почта и провиант. Помощник Рэйла подвёз Светлану к ангарам, дождался крошечного «скутера» и конвертируемой валютой убедил водителя-итальянца спрятать позади себя пассажира. Когда ослепляемый огнями аэропорта «скутер» был уже недалеко от самолета, она была обнаружена. На их пути появилась высокая фигура, которая отчаянно жестикулировала и кричала водителю: «Стоп! Стоп! Поворачивайте обратно!».

Перепуганный итальянец развернулся, подвёз Светлану к ангарам, знаками показал ей, чтобы она слезла, — он ни слона не понимал и не говорил по-английски — и укатил от греха подальше, оставив её с небольшой сумкой в темноте посреди складских помещений.

Она вошла в дверь какого-то освещённого склада и села на ступеньках в полном неведении, что будет дальше, а «супруг», не зная, что «скутер» не допустили к самолёту, терялся в догадках, почему её ещё нет, и отчаянно сражался с пилотами, не позволяя закрыть дверь и убрать трап. Он объяснял им, что он не может улететь без миссис Рэйл, у которой есть билет на рейс. Телевизионщики терпеливо стояли у трапа, наблюдая за перепалкой, и предвкушали появление перебежчицы. Задержка рейса не могла продолжаться до бесконечности. Рэйлу пришлось сойти, и самолёт улетел с чемоданом Светланы, но без двух пассажиров.

Прошло более часа, как он расстался со Светланой. Рэйлу на ум приходили самые невероятные мысли: что КГБ похитил её и теперь не избежать скандала ни с русскими, ни с итальянцами… Он долго искал в аэропорту своего коллегу, на которого оставил Светлану, затем вдвоём они поехали прочёсывать ангары и были неимоверно счастливы, когда её обнаружили. Она была измучена и в растроганных чувствах бросилась Рэйлу на шею.

Их отвезли на конспиративную квартиру неподалёку от аэропорта, замученные «супруги» в изнеможении расположились в маленькой гостиной и заснули в креслах, положив ноги на стулья. Сон был недолгим, вскоре их разбудили. Некто из римской резидентуры ЦРУ нанял небольшой частный самолет. Уже рассветало, когда они вновь приехали в аэропорт. Действовали по всем правилам детективного романа. Машина въехала прямо в ангар, они пересели в самолёт, который выкатили наружу, и внаглую, не запрашивая разрешения, пилот тут же взлетел. Два часа, разрешённых итальянским правительством, растянулись на пять суток.

В Женеве на лётном поле их встретил сотрудник МИД Швейцарии. Роберт быстро передал ей последние инструкции: «Американское посольство будет с вами на связи. Мы не бросаем вас. Нам просто нужно время!» — и побежал к ожидавшей его машине американского посольства, отвлекая на себя часть журналистского корпуса. Репортёры, отрабатывая свой хлеб, преследовали его автомобиль вплоть до французской границы. Светлана, расставшись с Рэйлом, поступила и распоряжение синьора Кристино. Тот был взволнован и од ним духом проговорил:

— Не отвечайте ни на какие вопросы. Не говорите ни слова. Просто быстро идите в машину!

Скорым шагом она последовала за Кристино, не обращая внимания на толпу репортёров, щёлкавших фотокамерами и забрасывающих её вопросами: «Будете ли вы просить убежища в Швейцарии? Вернётесь ли вы в Советский Союз?».

…12 марта начались полуторамесячные швейцарские ка никулы. Курировал её теперь Антонине Яннер, завотделом МИД Швейцарии, задачей которого стало обеспечение её безопасности.

Не получив информации из первых рук, журналисты высказывали собственные предположения о том, с какой целью дочь Сталина появилась в Швейцарии. Вспомнили о листовках, разбрасываемых немцами в расположении советских войск весной 1943 года, где говорилось, что якобы Сталин в 1941 году, в критические для страны дни, положил в швейцарский банк 2 миллиона рублей. Так появилась версия, что Светлана приехала, желая забрать из швейцарских банков деньги с секретных счетов, принадлежавших её отцу. Многим она казалась достоверной и сослужила Светлане плохую службу. Её считали богачкой, выгодной невестой, наследницей сталинских миллионов. За ними началась охота. Её будущий супруг, Уильям Вэсли Питерс, оказался одним из рейнджеров.

А советское посольство, когда выяснилось её местопребывание, обратилось в МИД Швейцарии с просьбой о встрече с гражданкой СССР. Оставалась смутная надежда, что беглянку удастся образумить, но Светлана ответила категорическим отказом, и Яннер, заботясь о её безопасности, спрятал перебежчицу в маленьком монастырском приюте в Сен-Антони, недалеко от Фрибурга. Почерк советской разведки западным спецслужбам был хорошо известен, но методы расправы с находящимися за границей противниками режима постоянно совершенствовались. От похищения в центре Парижа среди бела дня генерала Евгения Миллера в далёком 1937 году до удара ледорубом по голове Троцкого в 1940-м. Или уже послевоенное время, 1959 год, убийство в Мюнхене Степана Бандеры ампулой с цианистым калием.[97] К Светлане приставили охрану. По телефону Яннер ежедневно информировал её о положении дел.

В Женеву с просьбой о встрече с ней прилетел представитель индийского МИДа, с которым Светлана виделась в Москве, за день до смерти Сингха. Опасаясь провокации и не доверяя индийцам, Светлана согласилась разговаривать с ним лишь в присутствии Яннера. Встреча состоялась 14 марта, как и положено в детективном романе, вдали от публичных мест, в маленьком частном домике на берегу озера Тун. Её истинное местонахождение скрывалось.

Цель визита индийца выяснилась с первых же слов. Правительство Индии, оправдываясь перед СССР, попросило её подписать заранее заготовленное письмо к Динешу, в котором она подтверждала, что никто из индийцев не способствовал её бегству на Запад. Она выполнила его просьбу, и он предложил ей написать детям письмо, обещав, что посол Индии в Москве его передаст. Светлана обрадовалась, написала 15-страничное послание, подробно объяснив причины невозвращения. Её дети его никогда не увидели. Индийцы, желая реабилитировать себя, отдали письмо советским представителям — ныне оно покоится в архивах ФСБ, в деле Светланы Аллилуевой, закрытом для публики. Индийцы выполнили просьбу советского МИДа, желавшего узнать через них о дальнейших планах Светланы.

На пятый день «швейцарских каникул» Яннер сообщил ей, что на следующей неделе на встречу с ней приедет Джордж Кеннан, бывший посол США в СССР, знавший её отца.

Светлане, наконец-то, поверили. Через две недели после того как она вылетела из Дели, 21 марта, Светлана получили предложение Херст Корпорейшн издать её мемуары, а Рэндольф Херст-младший, с которым по просьбе Молотова они встречалась в Москве зимой 1955-го, напомнил о давнем интервью и прислал вырезку из газеты.

Встреча с Кеннаном состоялась 24 марта. Он прочёл рукопись (посольство для установления личности перебежчицы переслало её в Вашингтон) и считал, что её нужно печатать в том виде как она есть, но главное, он снял все сомнения цэрэушников — на Запад «ушла» дочь Сталина.

Через три дня в Женеву прилетели американские адвокаты Эдвард Гринбаум и Алан Шварц, представлявшую фирму «Гринбаум, Вольф и Эрнст». Они приехали не с пустыми руками: пояснили ей, что получили из Госдепартамента рукопись книги, подготовили на английском языке синопсис и получили предварительное согласие нью-йоркского издательства.

Теперь они объяснили ей юридические тонкости, связан ные с изданием книги, о гонорарах и прочих реальных вещах, ей неведомых. Многое из того, что они говорили, было ей непонятно, и она поступила так, как многие сделали бы на её месте, находясь в подвешенном состоянии: смело доверилась приветливым американцам, решив плыть по течению, покамест оно благоприятное. На другой день к американским адвокатам присоединилось двое швейцарских, и после изнурительных разговоров она подписала множество документов, передавая адвокатам ведение дел, связанных с публикацией книги, гонорарами, созданием благотворительных фондов и получением американской визы. Ей сказали, что книга выйдет во многих странах, в США её издаст Харпер и Роу (Harper & Row), сообщили имя переводчицы, Присцилла Джонсон Мак-Миллан (Priscilla Johnson McMillan), которое ей ни о чём не говорило, но это уже было неважным. Невозможное стало реальностью.

Несмотря на прекрасный английский язык, Светлана позднее призналась, что она не поняла, что подписала документ, по которому у неё купили авторские права (это обычная практика в издательском бизнесе, другое дело, на какой срок и по какой цене продаются права). За 1 500 000 долларов США — по курсу 1967 года сумма значительная — помимо мировых прав на издание книги, у неё приобрели право использовать литературное произведение на радио, телевидении, в театре и в кино. Владельцем прав стали компания «Копекс», базирующаяся в Лихтенштейне, — ее представляли швейцарские адвокаты, — которая после завершения сделки приступила к переговорам о всемирном распространении книги.

Как бы впоследствии, в 1983 году, в книге «Далёкая музыка», Светлана ни обвиняла адвокатов, что они связали её подписанными документами, без юристов она и шагу не смогла бы ступить. Они позволили ей начать безбедную жизнь в Америке (почувствовав вкус долларов, всегда хочется большего), и, как выяснилось всего лишь через пару месяцев, их своевременное появление позволило ей защитить авторские права. Когда в европейских издательствах появился Виктор Луи со своей версией «Писем», американо-швейцарская команда вступила в бой, отстаивая право Светланы на копирайт.

В Швейцарии в марте 1967-го перед ней был выбор. Она писала в «Далёкой музыке», что её «невозвращение в 1967 г. было основано не на политических, а на человеческих мотивах… в те годы я отдала свою дань слепой идеализации так называемого «свободного мира», того мира, с которым моё поколение было совершенно незнакомо».[98] Попытка оправдаться через 16 лет, прожитых в США и в Англии?

Она понимала, чьей дочерью является, прекрасно понимала, почему её книга вызывает ажиотаж и всемирный интерес, как и то, что восприниматься «Письма» будут не как семейная хроника (очередная «Сага о Форсайтах» мало кого интересует), а как разоблачение роли отца в массовых репрессиях, обвинение однопартийной советской системы, подавляющей инакомыслие. Как ни крути, мотивы оказались всё-таки политическими.

Какой же у неё был выбор, если ей стало душно в СССР и она захотела иной жизни? Она могла въехать в США или остаться жить в любой из развитых европейских стран посредством замужества — в Швейцарии она получила множество писем-предложений, в которых ей предлагали получить легальный статус посредством фиктивного брака. Она могла выбрать Швейцарию, Англию, Францию, ту же Америку и жить так, как она хотела, тихо и незаметно. Она решила опубликовать книгу и подписала обязательства, связанные с её изданием: участвовать в рекламе, выступать по телевидению, давать интервью, выступать с лекциями — и этим сожгла мосты с прежней жизнью, оборвала связь с детьми и друзьями. Рукопись жгла ей душу. Она чувствовала в себе дар литератора, писала рассказы, и рукопись была соблазном, ради которого она пожертвовала детьми и выбрала эмиграцию. Делала она это сознательно — в душе уже созревала новая книга.

Третьего апреля Яннер перевёз её из приюта в Сен-Антони в монастырь во Фрибурге — для посторонних глаз она по-прежнему была недоступна. Ещё через неделю ей передали письмо от сына. Оно было датировано 4 апреля.

«Клевещите, клевещите неустанно! Что-нибудь от клеве ты да останется!». Автор этой знаменитой фразы— Шарль Морис де Талейран. Его называли королём интриг, грязных игр и беспринципным пройдохой. Но Виктор Луи может заслуженно приписать этот афоризм себе.

Его сотрудничество со спецслужбами началось в трудовых лагерях ГУЛАГа (он был арестован в Ленинграде в 1946 году по 58-й статье и приговорён к 25 годам заключения). Это позволило ему называть себя жертвой сталинских репрессий. Освобождён он был в начале 1956-го, и, немыслимое дело для бывшего зека, хоть и реабилитированного, — видать, сумел зарекомендовать себя в роли «подсадной утки» и получить рекомендации лагерных особистов для «большой игры», — по возвращении в Москву он стал сотрудником московского бюро CBS News.

Вскоре Виктор Луи уже секретарь и переводчик Эдмунда Стивенса, московского корреспондента ряда английских и американских газет. В конце пятидесятых годов, в качестве иностранного корреспондента английских газет The Evening News и The Sunday Express, бывший политзаключённый получил аккредитацию при МИД СССР. Неплохая карьера для бывшего политзэка? Никто из его коллег по несчастью, ни Солженицын, ни Шаламов, такой чести не удостоились. Советский гражданин — корреспондент газет капиталистических стран? Если такое возможно в СССР, за что же судили Синявского, Даниэля и Амальрика? Третировали Пастернака, Солженицына, Галича?..

Ему, бывшему заключённому ГУЛАГа, позволили то, что не позволили Светлане Аллилуевой, — заключить брак с иностранкой. В 1961 году его женой стала англичанка, няня детей высокопоставленного дипломата английского посольства в Москве, — это позволило ему получать через супругу конфиденциальную информацию, обрести британское подданство и паспорт, с которым, имея корочки журналиста, он мог разъезжать по заграницам, выполняя деликатные поручения КГБ.

Виктор Луи оказался ценным агентом. Он получал в КГБ самую свежую и достоверную информацию, которой за деньги делился с западными журналистами, и постепенно завоевал репутацию надёжного источника, заслуживающего доверия. Именно он в 1958 году достал стенограмму пленума Союза писателей СССР, на котором из Союза писателей исключали лауреата Нобелевской премии Бориса Пастернака.

Он был любезным, обаятельным и общительным молодым человеком, намекавшим, что имеет много высокопоставленных друзей и знакомых. Из якобы случайно услышанных разговоров и ресторанных встреч он узнавал государственные секреты: о планируемом запуске очередного космического корабля, о конфликте между компартиями СССР и Китая — информация оказывалась правдивой, и это-то придавало ему вес. Западные журналисты, воспитанные на базовых правах человека: свободе совести, слова и праве распространять информацию — и привыкшие пользоваться неофициальными источниками, верили, что какой-то высокопоставленный военный мог проговориться на банкете о деталях советско-китайского военного конфликта или о планируемом вводе войск в Чехословакию. Они понимали, что Луи не может сам это опубликовать, и покупали у него информацию, оказывающуюся правдивой. Ему доверяли всё больше и больше, а он ошеломлял западных коллег своей осведомлённостью. Сообщил под занавес XXII съезда КПСС о тайном решении вынести ночью тело Сталина из Мавзолея и перезахоронить на аллее у кремлёвской стены. А в октябре 1964-го первым из аккредитованных в МИДе корреспондентов оповестил о Пленуме ЦК КПСС, отправившем в отставку Хрущёва.

Снабжая его достоверной информацией и приучая Запад к осведомлённому журналисту, КГБ готовился к тому, что когда-нибудь Луи передаст дезу. Этот момент настал, когда в 1967 году грянул гром — в начале апреля в западной прессе появились сообщения, что в США готовятся к изданию сенса ционные мемуары советской перебежчицы, дочери Сталина, а в Европе, в Англии, Италии, Германии, Бельгии и Испании, издание мемуаров запланировано на конец октября. Экземпляр рукописи обнаружили быстро — копии находились у друзей Светланы. В квартире Аллилуевой был произведён обыск, вскрыли запертый письменный стол, конфисковали архив и семейные фото, включая те, на которых она была запечатлена с лидерами советского государства. Действовать решили на опережение.

Луи проинтервьюировал митрополита Пимена, давнего осведомителя КГБ, заявившего, что ему «ничего неизвестно о крещении Аллилуевой, которая не христианка, а интересуется всеми религиями сразу», — интервью с митрополитом было опубликовано в лондонских газетах. Затем для дискредитации Аллилуевой, намекая на её связь с КГБ, Луи запустил утку, что именно она, в качестве женской мести, сообщила на Лубянку, кто скрывался под псевдонимом Абрам Терц. Слух, что она предала Андрея Синявского, быстро распространился, но ожидаемого эффекта не произвёл.

Тогда Луи появился в квартире Аллилуевой и проинтервьюировал Осю и Катю. КГБ предоставил ему семейные фотографии, изъятые при обыске, и экземпляр рукописи, поручив продать её западным изданиям с собственными комментариями и погасить интерес к ним.

В лондонской газете Daily Express он начал печатать фотографии из семейного архива Аллилуевой, озаглавив их «секретные альбомы Сталина». Он снабдил фотографии собственными комментариями, вольно обращаясь с именами и датами, и начал пересказ «Писем», в котором, как известно, легко сместить акценты и добавить отсебятины (этим отличался генерал-полковник Волкогонов, в перестроечные времена официальный биограф Сталина).

Виктор Луи врал не стесняясь («что-нибудь от клеветы да останется!»), ссылался на интервью с Анной Сергеевной Аллилуевой, давно умершей; приводил беседы с бывшими мужьями Светланы — из текста, в котором он допустил грубые промахи, Светлана определила, что с ними он даже не встречался. Сообщил, что Юрий Жданов — ректор Одесского университета, хотя с 1953 года его жизнь связана была с Ростовом, а Григория Морозова, юриста-международника, специализирующегося на международном праве и ООН, назвал «специалистом по Германии», которой тот никогда не интересовался. Но эти промахи замечали немногие. Руководствуясь принципом: «что-нибудь от клеветы да останется», Виктор Луи шёл напролом.

Некоторые издания клюнули на провокацию КГБ (ранее Луи их не подводил) и начали печатать фальшивые «мемуары Светланы Аллилуевой». Редакторам немецкого журнал Stern, начавшего публикацию, он сказал, что фотографии и рукопись «Двадцати писем» ему предоставили в Москве дети Светланы Аллилуевой, что было откровенной ложью, — о наличии рукописи они не знали: по соображениям безопасности дома Светлана её не хранила. Один экземпляр находился в Индии, другие — у её московских друзей.

Запланированные на конец октября европейские издания «Двадцати писем к другу» находились под угрозой, бойкий Луи везде предлагал фальшивый вариант рукописи.

Вот где понадобились американские адвокаты! Они судились повсюду, защищая авторские права. Газеты New York Times, Washington Post и London Times, разобравшись в ситуации, предостерегли коллег от общения с Виктором Луи и назвали его «давно известным агентом КГБ». Нью-йоркское издательство вынуждено было ускорить русское издание «Писем» и выпустить первые 200 экземпляров, чтобы «застолбить» копирайт и обезопасить себя от провокатора.

О многогранной деятельности Виктора Луи рассказал позднее Сергей Хрущёв, подружившийся с ним для передачи на Запад воспоминаний отца. После смерти Луи (он умер в Лондоне в 1992 году в возрасте 64 лет) Сергей Хрущёв раскрыл его подноготную:

«Луи, кроме своей журналистской деятельности, занимался разными делами. Во время войны путешествовал «туристом» по Южному Вьетнаму, заезжал запросто на Тайвань, после Шестидневной войны посетил Израиль, во времени «чёрных полковников» объезжал греческие православные монастыри, в чилийском концлагере встречался с Луисом Корваланом. Всего не перечислишь… Но эта часть его жизни не предмет моего рассказа. А вот что меня по-настоящему заинтересовало — это его причастность к полулегальной публикации запрещённых в нашей стране рукописей на Западе. Первой он переправил туда книгу Тарсиса, которого КГБ, тоже по рекомендации Луи, вместо Сибири решило отправить за границу».[99]

А вот как описывает Сергей Хрущёв работу Луи по дискредитации Светланы Аллилуевой, уважительно называя его по имени-отчеству, нисколько не стесняясь своей дружбы с провокатором:

«В момент начала нашего знакомства Виталий Евгеньевич «занимался» книгой Светланы Аллилуевой. Она заканчивала подготовку к изданию своей книги «20 писем к другу», где обещала описать некоторые закулисные стороны из жизни её отца. Светлана только недавно бежала в Америку, и каждый её шаг звучно резонировал в московских эшелонах власти. Выход в свет книги намечался на октябрь, в канун празднования пятидесятилетия Советской власти.

Осторожный дипломатический и недипломатический зондаж, прямые обращения к Светлане, издателям и правительствам западных стран о переносе даты выхода книги на несколько месяцев не принесли результата. Тогда Виталий Евгеньевич предложил на свой страх и риск, как частное лицо, сделать в книге купюры, изъять моменты, вызывающие наибольшее беспокойство Кремля, и издать эту книгу на несколько месяцев раньше официального срока.

Условия он поставил следующие: нужна рукопись, купюры не должны искажать смысл книги и остаться незаметными для читателя, доходы от издания, наравне с неизбежными неприятностями, отдаются на откуп исключительно Луи. Условия приняли. Виталию Евгеньевичу предоставили копию рукописи, хранившуюся у Светланиных детей.

Операция началась: издательство, согласное на пиратскую акцию, нашлось без труда. Книга вышла летом 1967 года и до какой-то степени сбила нараставший ажиотаж.

Виталий Евгеньевич получил немалый гонорар и повестку в канадский суд. Авторитет Луи в глазах властей сильно вырос. Тут-то и пришла мне впервые мысль, что Луи — это тот человек, который сможет помочь нам схоронить мемуары отца за границей».[100]

Мы остановились на том, что 22 апреля 1967 года Светлана Аллилуева, уехавшая в Индию, чтобы отвезти прах своего гражданского мужа, передумала возвращаться на Родину и с шестимесячной американской визой в паспорте оказалась в Нью-Йорке.

После общения с прессой, встречавшей её в аэропорту (хочешь ты публичности или не хочешь, но для рекламы будущей книги надо соблюдать законы бизнеса и быть на виду и на слуху), Светлана вместе с сопровождающим её адвокатом отправилась в Лонг-Айленд, пригород Нью-Йорка, в дом отца Присциллы Джонсон, переводчицы её книги. Первое время, было решено, она воспользуется его гостеприимством…

…Осенью 1967-го, перед выходом «Писем к другу», когда стало ясно, что остановить издание не удастся, советское правительство изменило тактику. В телевизионном интервью журналу Stern сын Светланы заявил в камеру: «Если сейчас мама решит вернуться обратно, то никакого наказания не последует». Он звал её домой. Светлана вспомнила, как её инструктировал Молотов перед интервью с Херстом в 1955 году. Конечно, догадалась она, двадцатидвухлетний студент не может от своего имени делать громкие заявления, расписываясь за правительство. Она немедленно послала заметку в немецкую газету Christ und Welt и рассказала, как в Советском Союзе организуются подобные интервью.

«Я знала, что назад не вернусь никогда», — так писала Светлана в 1969 году. Она была искренна. Единственное, чего не чувствовалось во второй её книге, это грусти о детях, которых, произнеся слово «никогда», она никогда больше не увидит. Катю она действительно так никогда больше и не увидела, а о том, что через семнадцать лет произойдёт встреча с сыном, тогда не подозревала.

…Американская жизнь Светланы Аллилуевой описана в двух автобиографических книгах: «Только один год» (осень 1969-го) и «Далёкая музыка». Вторая книга была написана в Англии в 1983 году на английском языке и издана небольшим тиражом в Индии в августе 1984-го. Английского издателя, для которого первоначально эта книга предназначалась, она не заинтересовала. Русский перевод «Музыки» был подготовлен Светланой в 1987 году. Читательского успеха книга не имела — политических сенсаций в ней не было, а эмигрантские будни, обиды и разочарования — малоинтересны, у каждого эмигранта занозой в душе своя история, свои разочарования и обиды, поражения и победы — первому поколению переселенцев начальные годы даются непросто.

Из этих двух книг — других источников нет — можно судить о том, как складывалась пятая, зарубежная жизнь Светланы Аллилуевой до её возвращения на два года в СССР. Звучат книги по-разному, разным было настроение Светланы, когда она их писала. Первая книга, написанная 43-летней женщиной, — восторженная, на гребне успеха, вторая — после очередного неудачного замужества, полна упрёков. Одинокая 61-летняя женщина не может сдержать горечи обид и немного брюзжит — сказывается возраст, потеря финансового благополучия и психологическое состояние. И почти двадцать лет разрыва с детьми, Катей и Осей…

Её американская жизнь началась распрекрасно. Светлане не пришлось пройти через испытания, выпадающие эмигрантам. Техническая интеллигенция и лица, владеющие рабочими специальностями, устраиваются быстро; одинокие люди среднего возраста, гуманитарии (Светлана попала в их категорию), стартуют тяжело. Женщины, если не сумеют переквалифицироваться, работают нянечками, сиделками у по жилых людей и помощницами по дому. Мужчины — перебиваются физическими работами. Гуманитарная интеллигенция (одиночки старшего и среднего возраста) подвергнуты стрессам, депрессиям и психическим заболеваниям.

У Светланы же, благодаря папиной фамилии и первым двум книгам воспоминаний, в которых она рассказывала об отце, на руках оказались большие деньги, позволившие ей поселиться в престижном Принстоне, университетском городке в штате Нью-Джерси, купить дом, машину и безбедно жить, не думая об эмигрантских проблемах. Материально отец помогал ей до 1953 года и, как ни странно звучит, продолжал, став героем её книг, помогать в Америке.

Дочь Сталина встретили в США приветливо, она получала множество доброжелательных писем. Но русская эмиграция приняла её в штыки. Для беженцев гражданской войны она была дочерью человека, олицетворявшего режим, экспроприировавшего их дома и имения, завладевшего их культурными ценностями, ограбившего церкви и повинного в расстреле царской семьи. Светлану их чувства не беспокоили — американскую жизнь она начала миллионершей.

Адвокаты Светланы, юридическая фирма «Гринбаум, Вольф и Эрнст» (впоследствии она была рассержена на них), умели зарабатывать деньги и укрывать их от избыточного налогообложения. Получи Светлана всю сумму сразу, половина ушла бы на уплату налогов. А так они учредили два фонда: один благотворительный, другой — имени Аллилуевой, и назначили себя попечителями (именно это расстроило Светлану больше всего). Но когда, поддавшись эмоциям, она начала самостоятельно распоряжаться деньгами, то быстро всё растеряла. Деньги, находящиеся на счету фонда, становились налогооблагаемыми, когда переходили в руки Светланы. Оплачивая её покупки и расходы на жизнь, адвокаты растягивали «удовольствие» на годы — процент налогообложения таким образом был уменьшен.

Благотворительный фонд Аллилуевой выдал в первые годы своей деятельности щедрый дар Толстовскому фонду, помогал «Обществу русских детей» и Литфонду, поддерживавшему пожилых и нетрудоспособных русских эмигрантов, предоставил дотацию «Новому Русскому Журналу». За семнадцать лет около полумиллиона долларов ушло в Индию Сурешу Сингху (родному брату Браджеша) на открытие в Калаканкаре госпиталя на 30 коек — 17 лет госпиталь находился под покровительством фонда.

В августе 1968 года — прошло чуть более года жизни в Америке — Светлана купила дом в Принстоне, вложив в него аванс за книгу «Только один год». Гринбаум, узнав о покупке дома, был недоволен, говорил, что она сделала необдуманный шаг, заплатив сразу всю сумму; напоминал о налогах, на которых она бы могла сэкономить, но Светлана не вникала в его рассуждения, считая своё решение абсолютно верным. Она привыкла к импульсивным поступкам, это было в её характере, и тогда она действовала решительно — такими же быстрыми, без длительной проверки чувств, были её замужества и таким же стремительным было решение обратиться в Дели в американское посольство, а затем и кратковременное возвращение в СССР. Импульсивные решения и желание избавиться от опеки своих адвокатов привели к тому, что в четвёртом замужестве — мы немного опередили события — она почти всё растеряла… Характер невозможно изменить.

«Двадцать писем к другу» Светлана назвала семейной хроникой. Книга «Только один год» стала политическим обвинением советской системы. Она писала о своём отце:

«Он дал своё имя системе кровавой единоличной диктатуры. Он знал, что делал, он не был ни душевнобольным, пи заблуждавшимся. С холодной расчётливостью утверждал он свою власть и больше всего на свете боялся её потерять. По этому первым делом всей его жизни стало устранение противников и соперников, — а потом уже всё остальное. В по революционной России он воскресил абсолютизм, террор и тюрьмы, бюрократию и полицию, шовинизм и империалистическую внешнюю политику. В стране, где демократия и 1917 году оказалась выкидышем истории и умерла тут же после рождения, — это только укрепляло его власть и славу. В Англии, Франции, Америке такая система не смогла бы возникнуть. Тоталитарные идеологии создают тоталитарные режимы — в этом смысле коммунизм ничем не отличается от фашизма. (Курсив мой. — Р. Г.)

Отец был «инструментом» идеологии, захватившей власть в октябре 1917 года. Основы однопартийной системы, террора, бесчеловечного подавления инакомыслящих были заложены Лениным…

…Получив в наследство от Ленина коммунистический тоталитарный режим, он стал его идеальным воплощением, наиболее законченно олицетворив собою власть без демократии, построенную на угнетении миллионов людей, где физически уцелевшие сведены до положения рабов и лишены права творить и мыслить. В порабощённой и полузадушенной стране, опираясь на трусливую и немую клику сообщников, он создавал уже собственный вариант псевдосоциализма. И старый анекдот 20-х годов воплотился в правду: «Построить социализм можно, но жить в нем — нельзя». В построении этой полутюрьмы-полуказармы и заключались «великие исторические заслуги» моего отца».

Если помнить, что вторая книга Светланы Аллилуевой вышла через год после ввода советских войск в Чехословакию, это и есть ответ на вопрос, который 8 февраля 2011 года на Радио Свобода в программе «Алфавит инакомыслия» Иван Толстой задал Марии Розановой: была ли Светлана Аллилуева, с её точки зрения, инакомыслящей. Русская служба радиостанции Голос Америки» предложила ей прочесть некоторые главы, и она согласилась, выбрав наиболее антисоветские страницы. После «демонстрации семерых» в поддержку Пражской весны, проведённой на Красной площади через четыре дня после начала вторжения, 25 августа 1968 года, это был самый громкий протест. Реакция советского правительства была жёсткой. Министр иностранных дел СССР вызвал американского посла в МИД и от имени советского правительства заявил решительный протест, потребовав остановить радиопередачи. Посол ответил, что он не имеет к этому никакого отношения: «чтение книги— личное дело автора».

Светлана узнала о дипломатической перепалке из газеты «Нью-Йорк таймс». Газета сообщила о публикации в Москве Указа Верховного Совета СССР о лишении Светланы Аллилуевой советского гражданства за злостную антисоветскую деятельность. Какой стала её реакция? Светлана обрадовалась. Она и до этого действовала вызывающе, «дразнила быка» и без надобности обращалась в советское консульство с просьбой о выходе из гражданства, а когда это наконец-то произошло, отправилась с друзьями в фешенебельный ресторан, расположенный на вершине самого высокого небоскрёба в Нью-Йорке, Эмпайр-стейт-билдинг (Empire State Building), и отпраздновала это событие.

Первые две книги Светланы Аллилуевой были изданы на многих языках, помимо английского и русского (для зарубежного русскоязычного читателя), они были опубликованы на основных европейских языках, а также на иврите, китайском и японском. Её банковские счета пополнялись.

Высокие гонорары позволили Светлане не работать и наслаждаться жизнью. Она ездила в Нью-Йорк на камерные и симфонические концерты — увлечение классической музыкой, начавшееся в Куйбышеве зимой 1942-го, осталось на всю жизнь, — путешествовала по стране, участвовала в теле- и радиопередачах и отвечала на письма читателей. Среди множества писем, которые она получала, оказалось послание вдовы Фрэнка Ллойд-Райта, знаменитого американского архитектора, и её дочери Иованны, перевернувшее её жизнь. Женщины настойчиво приглашали её погостить в Финиксе, штат Аризона, — Светлана разузнала, что они представляют артистическую коммуну, Товарищество Талиесин (Taliesin Fellowship), основанную Райтом, и хотя люди, знавшие Райта, называли его странным, Светлану это не остановило.

Слово «коммуна» её также не насторожило, зато заинтересовали совпадения, перекликавшиеся с её собственной биографией. Вдова Райта Ольга Ивановна провела свою юность в царской России, в Грузии: Батуме и Тифлисе. Там она вышла замуж и родила дочь Светлану. После революции она с мужем-музыкантом эмигрировала из России и, поскитавшись по миру, обосновалась в Чикаго, где и познакомилась с Райтом, всемирно известным архитектором. Он был в разводе. Вспыхнул роман, и вскоре Ольга стала его четвёртой женой и вдохновителем идеи создания артистической коммуны, которую она позаимствовала от Гурджиевской Школы гармоничного человека во Франции. Светлану Райт удочерил. Впоследствии она вышла замуж за Уильяма Вэсли Питерса, одного из архитекторов Товарищества Талиесин. В 1946 году произошла трагедия. Светлана управляла джипом. Неожиданно машина потеряла управление. Светлана — она ждала третьего ребёнка — погибла вместе с двухлетним сыном. Старшего мальчика, пятилетнего, выбросило из машины. Он получил сильные ушибы, но уцелел.

Рассказав эту историю, Ольга Райт писала Светлане, что её имя напоминает ей о трагически ушедшей дочери. Светлане казались удивительными совпадения дат и имён: Ольга Райт оказалась одного возраста с её мамой и выросла в Грузии, которую любили все Аллилуевы, и её имя было таким же, как у бабушки, Ольги Евгеньевны Аллилуевой. Ольга Райт настойчиво приглашала её в Аризону, и Светлана сдалась, на середину марта запланировала однонедельную поездку в Талиесин. Затем в её планах был Сан-Франциско, а в июне путешествие на Гавайи, где её новые знакомые владели домом на берегу океана.

Чем не воплощение американской мечты? Собственный дом в престижном городке и беззаботная жизнь в путешествиях. А на календаре всего лишь 1970 год, третий год её безоблачной американской жизни, в которой она — долларовая миллионерша. То ли ещё будет!

Уильям Вэсли Питерс (William Wesley Peters); все называли его коротко — Вэс, был на четырнадцать лет старше Светланы. К Товариществу Талиесин он присоединился в двадцатилетием возрасте, в 1932 году, после окончания Массачусетского технологического университета, одного из самых престижных технических вузов США. Он участвовал в проектирований и строительстве музея современного искусства, Solomon R. Guggenheim Museum, и во многих других престижных проектах, осуществляемых Райтом. В 1959 году, после смерти Райта, его, как старейшего и любимого ученика, выбрали на должность главного архитектора фирмы «Архитекторы Талиесин Инкорпорейтед». Когда Светлана приехала в Финикс, он руководил проектированием дворца в Тегеране для родной сестры шаха Пехлеви. После трагической гибели жены, приёмной дочери Райта, Питерс 21 год прожил холостяком. В одиночку вырастил сына…

В день приезда Светланы вдова Райта, руководитель коммуны, устроила в её честь ужин с участием восьми человек, верхушки Товарищества Талиесин. Вэс был посажен рядом со Светланой. На следующий день он пришёл, чтобы по просьбе миссис Райт (он так выразился) показать Светлане территорию Талиесина и близлежащий город Скоттсдэйл.

Он ей понравился, был немногословен, спокоен, с хорошими манерами и изысканным вкусом, увлечённо рассказы вал об архитектуре. В Скоттсдэйле Питерс показывал ей сувенирные лавки с ювелирными изделиями из серебра, бусы, браслеты, сделанные индейцами. Светлана захотела купить маленькое колечко на память о поездке, и Питерс выбрал искусно сделанное кольцо с бирюзой. Когда она надевала его на палец, её пронзила мысль, показавшаяся ей странной: «А вдруг я выйду за него замуж?».

Такие вот женщины впечатлительные, даже в 44-летнем возрасте ведут себя, как девчонки. А может, когда сердцу хочется любви, возраст не имеет значения?

Но советовал же ей протоирей Николай: «Не спеши. Ты всегда спешишь, от этого у тебя все неудачи на личном фронте». Присмотрелась бы и выяснила, что Товарищество Талиесин — самая что ни есть коммуна, от которой она бежала и в которой нет места проявлению индивидуальности.

Архитекторам в Товариществе платили мизерную зарплату или не платили вовсе — Фонд (вариант кибуца) предоставлял им всё необходимое для непривередливой жизни. Верховным правителем Талиесина была миссис Райт, духовный вождь Товарищества, затем шёл Совет попечителей, включавший её дочь Иованну. Вэс был заместителем миссис Райт, вице-президентом Фонда Райта и Товарищества. Совет попечителей принимал все решения, но миссис Райт обладала правом вето. Архитекторы работали без выходных, зачастую засиживались до утра за чертёжными досками, для них не существовало ежегодных отпусков и государственных праздников, как и личной жизни. Питались они в столовой (кормиться надо на виду коллектива), сами готовили еду, мыли посуду…

В Талиесине не было детворы. После смерти Райта в 1959 году в Товариществе приняли странное решение: не рожать детей, они якобы будут отвлекать архитекторов-коммунаров от творческой деятельности. Исключение было сделано нить однажды для Иованны, дочери Райта.

Какие только секты не создавались в Америке! Товарищество архитекторов Талиесина следовало бы назвать религиозной сектой имени Фрэнка Ллойд-Райта. Оно напоминает интеллектуальную «шарашку», наподобие «шарашек» ГУЛАГа, с той лишь разницей, что рабство в ней было не принудительное, а добровольное. Вот куда Светлана попала! Секте потребовались её «миллионы».

Не разобравшись, она вновь сделала импульсивный и опрометчивый шаг. После долгой беседы в ресторане, когда Вэс трогательно рассказывал о своей жизни, о трагической гибели сына и жены, она уступила эмоциям, поддалась душевному порыву, жалости и состраданию и… приняла предложение руки и сердца. Свадьбу сыграли всего лишь через три недели после её приезда в Талиесин. Светлана Аллилуева стала Светланой (Ланой) Питерс — после фамилии Питерс, вспоминая имя его трагически погибшей первой жены, напрашивается цифра 2. Опять весна, апрель, новое замужество, год только 1970-й.

Статья в газете The Denver Post от 13 августа 1970 года (она имеется в моём архиве) озаглавлена: «Now Stalin’s Daughter Is Just a Housewife». Сбылось то, о чём она мечтала: стала женой и домохозяйкой. Но… Через несколько дней после свадьбы миссис Райт обескуражила её сообщением, что у бедного Вэса колоссальный долг, который он не в состоянии выплатить. Он удручён, печалилась «благодетельница», поскольку вынужден объявить себя банкротом и продать ферму в Висконсине, которая ему очень дорога: там жила его мать, дети и его первая жена. Миссис Райт была тонким психологом и умело проводила параллели. Неизвестно, какой была Светлана Питерс-первая, погибшая в автокатастрофе, вторая — оказалась легко бросающейся в авантюры и не способной подчинять сердце разуму.

Не задавшись вопросом, почему Вас скрыл от неё свои финансовые проблемы, она клюнула на крючок и выплатила все его долги (общая сумма составила 460 тысяч долларов), посчитав их своим свадебным подарком, и не составила соглашение, по которому в случае быстрого развода он должен вернуть ей подарок. Затем она сделала вторую ошибку: попросила нью-йоркских адвокатов, контролирующих оба Фонда, перевести её личный Фонд в Аризону. Предчувствуя неладное, они пытались её отговорить, но Светлана руководствовалась не разумом, а эмоциями.

«Любовь не знает полумер: я была целеустремлена на спасение своего мужа», — признавалась она, оправдывая одержимость, с которой ухватилась за Вэса, хотя вспоминается иное объяснение, кажущееся циничным, если позабыть, что оно принадлежит Жванецкому и вырвано из контекста: «Женщина-сорокапятка… Легко идёт на контакты, если их разыщет».

Многоопытные нью-йоркские адвокаты с превеликим неудовольствием уступили просьбе своей подопечной. Супруги открыли объединённый счёт, она открыла Вэсу доступ к её личному вкладу. Затем Вэс уговорил её финансировать ферму по разведению мясного скота, которую задумал его сын… Якобы теперь это будет их совместный бизнес.

Одержав многообещающие победы, Ольга Райт, «верховный вождь» Товарищества Талиесин, решила наложить лапу на второй Фонд.

Юридическая фирма «Гринбаум, Вольф и Эрнст» — попечители Благотворительного фонда Аллилуевой — получила письмо от адвокатов, представлявших Фонд Райта, с просьбой о предоставлении ежегодной дотации в 30 тысяч долларов. К разочарованию миссис Райт, ожидавшей «тарелочки с золотой каёмочкой», попечители ответили, что фонд Аллилуевой невелик, связан обязательствами по содержанию госпиталя в Индии и может выделить им не более одной-двух тысяч.

А вскоре миссис Райт хватил новый удар (как говорил Жванецкий, классик миниатюры, «одно неловкое движение, и вы отец»): Светлана забеременела и отказалась делать аборт. Она посчитала это даром Всевышнего, компенсировавшего ей разлуку с детьми. Ей было 44 года, Питерсу 58. Это её не останавливало, от материнства она не желала отказываться.

В маленьком калифорнийском городке Сан-Рафаэле 21 мая 1971 года (за день до дня рождения сына — об этом совпадении она ни разу не упомянула) она родила дочь, которую назвала Ольгой, в честь бабушки, Ольги Евгеньевны Аллилуевой.

Жизнь в коммуне, где Светлана наравне со всеми питалась в столовой и не имела возможности выпить чашечку кофе в своей комнате, подтолкнула её к мысли купить небольшой домик поблизости от Талиесина. Это позволило бы Вэсу выполнять свои обязанности, а ей вести независимую жизнь. Но в дом, который был куплен на имя мистера и миссис Питерс, после Рождества 1971 года она въехала только с дочерью: Вэс в последний момент заявил, что останется в Талиесине.

Едва прессе стало известно, что супруги живут в разных домах, устами Ольги Райт Талиесин сделал официальное объяснение: «Они разделились, и Уильям Вэсли Питерс желает теперь только развода». Светлана не могла в это поверить, она показывала всем совместную купчую, но так оно и было — больше с неё взять было нечего, и, по мнению Верховной правительницы, которой Питерс слепо повиновался, брак себя исчерпал. Он заявил, что она должна немедленно вернуться в Талиесин либо подать на развод.

У Светланы был ещё шанс спасти своё имущество — для обманутых женщин семейные адвокаты и скорая помощь, и путеводитель, но она искала компромисс и делала одну ошибку за другой, не прислушиваясь к разумным советам. Супруги жили раздельно, но Вэс по-прежнему пользовался её банковским счетом, к которому она легкомысленно не закрыла ему доступ.

Она была в отчаянии, в смятении обращалась ко всем за помощью, не прислушиваясь к разумным советам адвокатов, и не такое видавших. Её лечащий врач посоветовал обратиться к семейному психологу, специализирующемуся на проблемах брака. Тот несколько раз по отдельности выслушал каждого супруга и пришёл к заключению, морально убившему Светлану: «Он считает свою женитьбу ошибкой. Ребёнок его не интересует, он к нему безразличен. — Затем он добавил то, что в утешение сказал бы ей отец Николай: — Вы оба едва знали друг друга. Это было безумием».

В стрессовом состоянии «жертва любви» слышит только то, что хочет услышать, и не воспринимает правды, кем бы она ни была сказана. Она безумно страдала, на коленях готова была смиренно вернуться в Талиесин, на любых условиях, и однажды, не выдержав, поздним вечером приехала туда, прокралась в их бывшую комнату к красавцу Вэсу, устроившемуся в кресле перед телевизором, — она, дочь Сталина, со слезами на глазах бросила себя к его ногам!

Вэс «деликатно» отстранил её. «Ты должна уйти», — с холодной вежливостью произнёс он и проводил до машины. Брак продержался полтора года.

За советом она обратилась к мужу своей приятельницы, молодому энергичному адвокату. Первым делом он разделил совместный счёт, отключив Вэса от кормушки. Затем, когда адвокат ознакомился с документами, он пришёл в негодование и обнажил правду, которую она не в состоянии была воспринять:

— Этот человек не любит вас больше. Он хочет освободиться от уз. Вы думаете, вы удержите его вашими деньгами? Я не знаю, почему вы поженились, но для вас именно сейчас самое лучшее время подать на развод. Поверьте мне, сейчас всё на вашей стороне, абсолютно всё! Вы получите ферму, потому что вы уже вложили в неё в несколько раз больший капитал, чем была её первоначальная цена. И вы должны взять ферму у него и у его сына, который не имеет права тратить ваши деньги подобным образом! Вы и ваша дочь получите всё. Мы подадим в суд в Висконсине, где все вокруг знают, какой большой вклад вы сделали в эту недвижимость. Вы сможете сохранить ферму для себя, или же продать её, или сдавать землю; земля — очень хороший вклад денег. Вам предстоит дать образование вашей дочери. Вы знаете, скольких денег это стоит!? Знаете ли вы, сколько вы потеряли уже с вашим браком? Более семисот тысяч долларов! У вас сейчас только одна треть всего того капитала, который вы принесли ему в день свадьбы! И вы ещё выплатили все его старые долги и спасли от банкротства. Известно ли вам, что вы также уплатили налог на дарственную? Специальный налог, так как ваш заём был ему предоставлен как дар! Он боялся взять заём у вас, потому что тогда ему пришлось бы вернуть вам эти деньги!

Адвокат долго ещё возмущался, но она его не слышала.

Что добавить к тому, что известно веками? Светлана, одурманенная иллюзиями, что Вэс одумается и ей удастся его вернуть, отказалась подавать на развод и требовать возврата денег, выманенных мошеннически, не думая о будущем дочери, и бестолково повторяла, что сделала всё сознательно, из-за любви к Питерсу. Адвокат был бессилен, столкнувшись с глупым упорством и нежеланием бороться. Он отказался вести её дело, которое считал стопроцентно выигрышным, но поскольку она сама отказалась от борьбы, лишь посоветовал ей оформить раздел имущества, чтобы легально зафиксировать раздельное проживание.

Соглашение было подписано в июле 1972 года. Она отказалась от иска на землю и ферму в Висконсине, оставив себе лишь совместно сделанную покупку, маленький домик, который тут же продала. В содружестве с миссис Райт Уильям Вэсли Питерс её обобрал. К счастью, не до последней нитки — этого не допустили адвокаты, не позволившие им запустить руки в Благотворительный фонд.

Юридически закрепив раздельное проживание (сепарейт), Светлана вернулась в Принстон, благо соседи сообщили ей, что её прежний дом, который она оставила два года назад, вновь выставлен на продажу. Она незамедлительно купила его и вернулась на улицу Вильсона, 50, с той лишь разницей, что теперь она уже была 46-летней матерью-одиночкой с 15-месячной дочерью, но нянечки, Александры Андреевны Бычковой, помогавшей вырастить Осю и Катю, рядом не было. Теперь она постоянно должна была нанимать бебиситеров. А материальные убытки составили 700 тысяч долларов.

Чтобы понять, что означают подаренные Питерсу 700 тысяч долларов США, нужно взглянуть на сравнительные цифры стоимости базовых товаров из статистических данных за 1970 и 2010 годы.[101]

Если за точку отсчёта взять рост цен на бензин, то Светлана в ценах 2010 года потеряла из-за своего замужества 700 х 7,58 = 5 306 000 долларов СП1А, а в сравнении с ростом цен на недвижимость почти 7 миллионов долларов. Цифры впечатляющие.

Через год Вэс подал на развод в суд Аризоны, в котором был зарегистрирован брак, и получил его за десять минут — по глупости Светлана в суд не явилась, не наняла адвоката и даже не потребовала алиментов на содержание дочери. С детства привыкшая жить за государственный счёт и иметь многочисленную прислугу, сохранившая и после смерти отца льготы и привилегии, она не научилась практичности и витала в облаках, послушная душевным порывам, подобно ветру, швырявшим её в разные стороны.

Первый и второй разводы она восприняла легко. При жизни отца, несмотря на 25-летний возраст и наличие двух деток, она чувствовала себя уверенно, зная, что никто не посмеет обидеть дочь Сталина и женихи от неё никуда не денутся. Иллюзия собственной исключительности и поезда Счастья, застывшего на перроне, закончилась весной 1953-го. Всю жизнь она пыталась его догнать, нервничала, срывалась на необдуманные поступки, о которых жалела, и вновь сломя голову прыгала в омут, не изучив предварительно дна…

Брошенная Вэсом и оказавшись в 46-летнем возрасте матерью-одиночкой, она утратила психологическую устойчивость. Последующие двенадцать лет (десять в США, затем два года в Англии) она бросалась из одной крайности в другую, меняла церкви и места проживания. Из-за непрактичности, суетливости и поспешности при принятии решений она растеряла капитал, полученный за две первые книги. Она не работала — редкие эмигранты могут позволить себе роскошь ничегонеделания — и необдуманно-расточительной жизнью подогревала слух, что сидит на «папиных миллионах».

Дом на улице Вильсона она продавала дважды. В первый раз, вернувшись после развода из Аризоны, она смогла его выкупить. Во второй раз, когда она ненадолго перекочевала в Калифорнию и вновь воротилась в Принстон, эта возможность была утрачена. Ничему не научившись, она недоумевала, почему при покупке её бывшего дома так резко возросли цена и налоги.

Когда Ольга была маленькой, Вэс четырежды приезжал в Принстон повидать дочь. Светлана его принимала, невзирая на то, что он фактически её ограбил и не выплачивал алиментов на содержание дочери — она почему-то их даже не требовала, хотя сделать это могла в любой момент, пока дочь не достигла 18-летнего возраста. Затем Вэс исчез на шесть лет и приехал повидаться с Ольгой, когда той исполнилось 10 лет. Отцовских чувств он не испытывал, и Ольга платила ему той же монетой — безразличием.

Утешение Светлана нашла в религии. Несмотря на то, что в Москве она крестилась в русской православной церкви, а Ольгу, из-за отсутствия в Аризоне русской церкви, крестила в греческой православной, она легко переходила из одной христианской конфессии в другую, главным считая не церковные ритуалы, а веру в Спасителя. Ольгу она отдала в частную католическую школу Святого Сердца в Принстоне, а затем, когда подружилась с пастором епископальной церкви Всех Святых, расположенной неподалёку от дома, перешла в её лоно.

Ольга научилась в епископальной церкви гимнам, полюбила музыку и литургию, но странно: Светлана, выросшая на русской культуре и с детства увлекающаяся литературой, сознательно не обучала её русскому языку. Дети, родившиеся в семьях первой волны русской эмиграции, владели родным языком (этому способствовала вера в скорое падение большевистского режима и возвращение на Родину), но и в семьях еврейской эмиграции 70-90-х годов сохранили разговорный русский язык. Случай со Светланой Аллилуевой уникален — она не научила дочь ни одному русскому слову. Её объяснение об эмигрантской раздвоенности души, от которой она хотела уберечь дочь, выше всякого понимания. Она не пожелала сохранить для дочери русский язык, создав ей множество проблем, когда в 1984 году сделала попытку вернуться на Родину.

Деревенские вечера одинокой женщины долгие. Она пристрастилась к джину с тоником, и, когда Ольга засыпала, ежевечерне просиживала за стаканом, постепенно увеличивая дозу, пока вдруг не заметила, что не может остановиться и этим ничем не отличается от своего брата-алкоголика.

Врач, к которому она обратилась, утешил её: это не алкоголизм (алкоголики начинают день с выпивки), и постепенно она сумела себя переломить, подавила привычку просиживать за полночь с джином и тоником, проклиная несостоявшуюся личную жизнь, бывших мужей и любовников.

В 1975 году судьба подарила ей шанс воссоединиться с сыном, но она, забыв свой индийский опыт, им не воспользовалась.

Почти семь лет она не имела от него известий. Последнее письмо датировано было 1968 годом, хотя, переезжая на новое место, она всякий раз сообщала ему свои координаты и телефон. Опасаясь перехвата писем, она писала на адрес клиники, где он работал врачом. Ответа не было, и она не знала, получал ли он их. Однажды она сделала попытку позвонить домой (тогда прямого набора номера не было и связь устанавливали телефонистки). Они успели сказать друг другу: «Алло» — и их разъединили. Телефонистка в Москве сообщила американской коллеге, что «линия испорчена». Светлана понимала: линия прослушивается, сыну не дозволено с ней контактировать.

В начале 70-х годов началась еврейская эмиграция из СССР. В 1972 73 годах по израильским визам выехало за рубеж 31 903 и 34 733 человека (в подавляющем большинстве в Израиль). В 1974 году из СССР уехало менее 21 тысячи, полторы тысячи в Вене изменили маршрут и отправились в США. Обычно с отъезжающими передавались на Запад письма — они в таком случае доходили до адресата не перлюстрированными.

Иосиф Аллилуев, решив в июне 1975-го написать маме письмо, мог воспользоваться этим каналом, но он посчитал, что более надёжным будет передать послание через американского корреспондента в Москве. По непонятным соображениям, тот переслал его в Госдепартамент. В Вашингтоне, ознакомившись с содержанием письма, встревожились и, не желая новых осложнений с Москвой, переслали его Кеннану, бывшему послу США в СССР, жившему в Принстоне и считавшемуся другом (или опекуном) Светланы. В августе Кеннан пригласил Светлану «на чай» и вручил ей письмо, которое она тут же прочла.

Ося сообщил, что разведён, жаловался на одиночество (Лена ушла и забрала сына) и просил гостевого вызова в США, намереваясь остаться. Светлана могла об этом только мечтать! Сын просился к ней! Это же повторение индийского сценария: уехать в гости и стать невозвращенцем.

Кеннан, когда она прочла письмо, объявил решение Госдепа: «Мы поможем ему приехать и повидать вас. Но вы должны дать нам слово, что он уедет обратно. Иначе будет скандал».

Как поступила «умная мать»? Тут же пообещала, что он вернётся, помня цену своим же словам, обязательствам, выданным некогда Косыгину, Сурову, Динешу Сингху, Каулю?.. Нет, она заняла принципиальную позицию и гордо ответила: «В таком случае ему лучше сюда не приезжать», лишив себя свидания с сыном и отказав ему в возможности начать за океаном новую жизнь. Ведь со временем за Осей могла бы последовать Катя…

Неоднократно ей предоставлялся шанс выправить свою жизнь, и всякий раз она бездарно распоряжалась лотерейным билетом, оказывавшимся в её руках. Контакты с сыном прервались вплоть до её переезда в Англию, в Кембридж. А схитри она, дай слово, а потом «посетуй» на взрослого сына, которым она не может распоряжаться, на вновь возникшие обстоятельства, — господи, как только эмигранты ни изощрялись в придумках ради объединения семьи, но, увы, у Светланы на это ума не хватило. Пообещай, что сын вернётся в Москву, — не было бы возвращения в СССР, второго бегства на Запад, конфликта с Ольгой и полного обнищания.

Накопив 30 тысяч долга на кредитных карточках (проценты по ним чудовищные, если займы вовремя не возвра щать), Светлана приняла сумбурное решение: продать дом в Принстоне, выплатить накопившиеся долги, забрать Ольгу из дорогой частной школы и уехать в Калифорнию, где, как ей казалось, жить легко и дёшево. Она это сделала в 1976 году, после четырёх тихих лет в Принстоне, о которых так мечтала, не понимая, что любой переезд поглощает накопления и жить на одном месте проще и экономнее.

В Калифорнии она поселилась в Карлсбаде, купила маленький деревянный домик с садиком и бассейном, затем поддалась уговорам новых знакомых, убедивших её, что Карлсбад это дыра и надо переезжать в Ла-Хойю, где есть университет и бьёт ключом культурная жизнь. Вскоре она поняла, что совершила очередную ошибку.

Ла-Хойя оказался городом богачей, фешенебельным курортом с дорогими магазинами, которые она не могла потянуть, сбережения таяли, а новые не поступали (от алиментов, напомню, она отказалась и трудоустраиваться не спешила). ЛаХойя, жемчужина южной Калифорнии, была ей не по карману. Через несколько месяцев она вернулись в Принстон, но теперь уже в съёмную квартиру. Дом на улице Вильсона, к которому она привыкла, уже не продавался, но, хотя можно было найти нечто подобное, средств на покупку не оставалось. Она вновь отдала Ольгу в дорогую католическую школу Святого Сердца, не доверяя государственной, и, обжёгшись, продолжила поиски недорогой и уютной жизни. Финансы иссякали, новые пополнения при её образе жизни не ожидались. В конечном итоге в августе 1982-го это привело её в Англию.

Можно сказать, что в Англии она оказалась случайно. Не доверяя американским государственным школам, она занялась поиском частных европейских школ-пансионов, нацелилась на Швейцарию (Ольга даже сдала успешно вступительный экзамен в школу Св. Георгия, около Монтре), но когда выяснилось, что в Швейцарии Светлане не дадут статус иностранного резидента, переориентировалась на Англию. В августе 1982 года они поселились в Кембридже, а Ольга оказалась в квакерской школе-пансионе.

Помимо Кембриджа в Англии у неё были другие возможности, имя отца продолжало действовать, с ней охотно знакомились, предлагали помощь и даже работу. Один знаменитый оксфордский академик, приглашая поселиться в Оксфорде, познакомил со своим издателем, который предложил ей написать третью книгу (предполагая, что она будет о Сталине) и обещал издать её. Благодаря его стараниям ей выдали одногодовую визу с правом продления, как писателю, живущему литературным трудом. Был другой вариант: ей предложили поселиться в Лондоне и работать на Би-би-си, в радиовещании на Советский Союз, от чего она отказалась, не желая быть вовлечённой в политику, хотя достаточно много уже сказала первыми двумя книгами.

Итак, распрощавшись с Принстоном и перевезя домашнюю утварь на сохранение в тихий Висконсин, с которым связаны были приятные воспоминания и куда Светлана намеревалась вернуться на постоянное место жительство, она переехала в Англию и почти сразу же совершила новый кульбит: из епископальной церкви перешла в католичество.

Она писала, что с русской зарубежной православной церковью рассталась в США из-за её раздробленности и политических разногласий, оправдывая свои поиски тем, что христианство для неё — «это всеобъемлющая всечеловеческая вера, охватывающая все расы и национальности». Этому отвечала, по её убеждению, римско-католическая церковь.

Через четыре месяца после того как она поселилась в Кембридже, 13 декабря, в день Св. Лючии, Лана Питерс стала прихожанкой церкви Св. Марии и Всех Английских Мучеников. Каждое утро она приходила к причастию. Зимой 1984-го она провела несколько дней в маленьком приюте на восточном берегу Англии, при монастыре Св. Марии в Суффолке.

Такие вот непредсказуемые перевоплощения дочери семинариста и генералиссимуса. Но её ждал ещё один сюрприз (как ей казалось тогда, ниспосланный Свыше): едва она перешла в католичество, в середине декабря в её кембриджской квартире раздался телефонный звонок. Через 15 лет она вновь услышала голос сына…

Поселившись в Кембридже и чувствуя, как иссякают финансы, ободрённая английским издателем, обещавшим издать третью книгу, она принялась за работу. Ей удалось опубликовать рассказ «Девяностый день рождения», вошедший в благотворительный сборник рассказов известных английских писателей и общественных деятелей.[102] Попала она в соавторы исключительно благодаря имени своего отца.

Попытка опубликовать сборник рассказов о её жизни в Америке закончился неудачей: издатель вежливо объяснил, что для коммерческого успеха цельная книга более привлекательна.

Она закончила третью автобиографическую книгу, «Далёкая музыка», которая не заинтересовала издателей ни в Англии, ни в США. Как личность она ничего не создала, не была известным учёным, литератором, артистом или политическим деятелем, вся её известность связана была только с именем её отца — о нём хотели читать и слушать, а её личные переживания, переезды, женитьба и развод — никого не интересовали. Она не Марлен Дитрих, не Мерилин Монро и не Элеонора Рузвельт.

Ей повезло, что в Лондоне оказался старый друг Сингха Тикки Кауль — бывший посол Индии в Китае, в СССР и в США, ставший членом правления ЮНЕСКО. Когда-то он вывез в Индию рукопись «Двадцати писем к другу». Не разобравшись, полагая, что «Далёкая музыка» будет иметь такой же успех, как и две предыдущие книги, он вывез её в Индию, где она была опубликована на английском языке в августе 1984-го с правом продаж в Индии, Пакистане и Бангладеш. Гонорар три тысячи рупий ей не заплатили, издатель сетовал, что название неудачное, читатели думали, что это книга о музыке и не покупали её. Хотя на самом деле из деликатности он солгал, выдумывая оправдание неудачи, — ну, не заинтересовала она никого как личность.

И даже как переводчица она не заинтересовала издателей. Она познакомилась с известным индийским философом и писателем Джидду Кришнамурти и взялась переводить на русский язык его «Дневник». Усилия оказались потрачены зря: издатели посчитали, что книга не будет прибыльной, русскоязычной эмиграции индийский философ неинтересен. Светлане Аллилуевой не повезло: многочисленные книги Кришнамурти начали издаваться в России после развала СССР, и, возможно, в новое время её перевод был бы востребован.

— Мама, это ты? — услышала она в декабре 1982-го голос сына и обомлела.

Светлана хорошо знала Осю, он был осторожен и боязлив, на рискованные решения не способен, и если он позвонил, долго спокойно разговаривал и настойчиво уверенным голосом просил звонить в любое время, когда она пожелает, то что-то стряслось. По собственной инициативе, решила она, он никогда бы не осмелился на звонок, который она связала с начавшимися в Москве переменами — 12 ноября Леонида Брежнева на посту Генерального Секретаря ЦК КПСС и Председателя Президиума Верховного Совета сменил Юрий Андропов.

Мать и сын обменивались телефонными звонками и письмами весь 1983 год. Ося и его новая жена Лида призывали её приехать в Москву, отказываясь рассматривать любой вариант, связанный с вызовом их в гости в Англию. В 1984 году контакты продолжились. Но от Кати, живущей на Камчатке, вулканолога по профессии, вестей не было, и, судя по разговорам с Осей, брат с сестрой не поддерживали дружеских отношений.

Прошло 17 лет после того, как Светлана стала невозвращенцем; 17 лет она жила спокойно, сознательно обрекла себя на разлуку с детьми, понимая, что в обозримом будущем их не увидит, в первую очередь думая о себе и о публикации «Двадцати писем». Она похоронила в себе чувство тоски и ни разу не предприняла попытки с ними увидеться. Даже в 1975 году, когда у неё появился шанс и Ося просился приехать, она им отказалась воспользоваться. И вдруг загорелось! У Светланы возникло жгучее желание повидать детей, обнять внуков, которых она никогда не видела: Катину дочь и Осиного сына. Но вместо того чтобы попросить туристскую визу, гостем приехать в Москву, присмотреться, а затем принимать решения, она как всегда руководствовалась эмоциями, захлёстывавшими рассудок.

Вернувшись в сентябре 1984-го в Англию после летнего отпуска, проведённого вместе с Ольгой на островах Силли в Атлантическом океане, она написала письмо советскому послу в Лондоне с просьбой о возвращении в СССР (не о туристской поездке!) и лично отвезла его в посольство. Холодный приём, с которым её встретили, — напоминающий картину Репина «Не ждали», — её не насторожил, не освежил память, она загорелась и не обращала внимания на детали, понимая (не девочка ведь!), что её возвращение будет использовано в политических целях и какую-то цену, пока ещё не известную, ей предстоит заплатить. Это её не остановило. С дочерью (Ольге пошёл 14-й год) она даже не переговорила, не нашла нужным посоветоваться и проигнорировала её чувства.

Когда через неделю Светлана приехала в посольство, чтобы узнать ответ на свою просьбу, ей были несказанно рады. Знаменитых репатриантов готовы были немедленно переправить в СССР, но такая спешка не входила в её планы, ранее Светлана обещала Ольге во время десятидневных каникул отправиться на неделю в Грецию. Она сообщила временному поверенному в делах о данном дочери обещании, выговаривая задержку до конца октября, и привела его в полный восторг: «Ну, вот и чудесно! А там — к нам, в посольство. Отдохнёте немного и потом — на самолёт и Москву!».

Её решение вернуться в СССР было таким же сумбурным и порывистым, как и все остальные опрометчивые поступки, включая переезд в Англию. Лишь в Греции за пару дней до вылета в Москву она призналась дочери, что назад они не вернутся. В Англии, не будучи до конца искренней, Светлана говорила, что из Греции они полетят в Москву повидаться с родственниками, и хотя Ольга в последние дни перед вылетом из Лондона, видя необычные сборы и подозревая неладное, прямо спросила маму: «А потом я вернусь в свою школу?» — она солгала дочери: «Конечно», — опасаясь «бунта на корабле», с которым в Англии она бы не справилась. В Афинах Ольга разрыдалась, узнав правду, но была уже бессильна воспрепятствовать происходящему.

Так, обманом Светлана 25 октября 1984 года привезла в Москву дочь, не говорящую по-русски.

В Афинах Светлана и Ольга Питерс уже были под патронажем советского посольства, сделавшего всё от него зависящее, чтобы их не спугнуть. Игорь Юрьевич Андропов, после смерти отца отправленный послом в Грецию, интеллигентный и высокообразованный, и его жена Татьяна Квардакова, журналистка, расточали теплоту и радушие. Оба прекрасно говорили по-английски — уделили Ольге внимание, и она растаяла. Её страхи исчезли. От предложения Андропова организовать встречу с сыном в аэропорту Светлана отказалась — объяснила тем, что хотела бы избежать эмоциональной встречи на людях, и это воспринято было с пониманием, но так как именитые репатрианты по статусу не могли быть предоставлены сами себе, в Шереметьево их встречала представительница Комитета советских женщин.

Возвращение «блудной дочери» было продумано до мельчайших подробностей. Предусмотрительно именитых репатриантов поселили в огромном двухкомнатном номере гостиницы «Советская», в которой не размещали иностранных гостей, оградив их тем самым от нежелательных контактов. Встречу с сыном и его новой женой организовали в фойе гостиницы. Светлану ожидал сюрприз — рядом со взрослым 39-летним сыном переминался с ноги на ногу её первый муж Гриша Морозов, которого она меньше всего в этот день стремилась увидеть. Однако благодаря его дипломатическим талантам, ему удалось частично занять Ольгу, ошеломлённую безразличием, проявленным к ней российскими родственниками, и разрядить атмосферу. Ося, владевший английским языком, ни слова не сказал сестре, которую он воспринял как бесплатное приложение. Как выяснилось, в ресторане уже был накрыт стол, и Гришино присутствие за столом пришлось кстати — он взял на себя Ольгу, шокированную недружелюбием брата и успевшую в гостиничном номере высказать маме недовольство: «Он только посмотрел на меня сверху вниз, потом — снизу вверх, и не сказал ни одного слова».

Когда началось обильное застолье с тостами за встречу, во время которого мать и сын перепились и плакали горючими слезами, Гриша оказался единственным, кто уделял девочке мизерное внимание. Он подливал лимонад, накладывал в тарелку еду и, чтобы она не скучала, заговаривал с ней, кое-что переводил — мать и сын, забыв о ней, разговаривали по-русски. Жена брата её также игнорировала. Оля молчала, ошарашенная обстановкой и непривычной пьяной средой, в которой она оказалась.

На следующий день в гостинице появился однокурсник Гриши по Институту международных отношений, с которым Светлана была знакома около сорока лет, ставший преуспевающим дипломатом (благодаря тестю Андрею Громыко, члену Политбюро и министру иностранных дел), который заверил её, что «все так рады её возвращению, что пойдут навстречу любым пожеланиям!».

Последующие дни прошли во встречах с чиновниками из МИДа, с министром образования, обсуждавшим главный для Светланы вопрос — школа для Ольги; здесь Светлану постигло первое разочарование — английские школы, на которые она рассчитывала, после снятия Хрущёва были закрыты, а в обычной школе девочка не могла учиться.

Птичка сама залетела в клетку. С первых же дней мидовцы, прикреплённые к Светлане, стали оказывать на неё давление, призывая подать заявление о восстановлении советского гражданства. Она согласилась и под диктовку написала прошение о восстановлении в гражданстве СССР и о «принятии дочери Ольги» в таковое. Затем она безропотно написала заявление об отказе от американского гражданства. С невиданной скоростью, за два дня (обычно процесс принятия в гражданство растягивается на месяцы), все формальности были завершены, и 1 ноября 1984 года Верховный Совет подписал указ о восстановлении советского гражданства.

Она выразила желание созвать пресс-конференцию для иностранных журналистов, чтобы объяснить друзьям мотивы своего возвращения (многие недоумевали и были в шоке), и угодила в ловушку, которую сама же себе заготовила. На пресс-конференции, проведённой 16 ноября 1984 года в Комитете советских женщин, ей пришлось зачитать подготовленный для неё текст, в котором звучали фразы, от которых впоследствии она будет отказываться: что на Западе «ни одного дня не была свободной», была «дрессированной собачкой ЦРУ» и что все годы её «не покидало чувство глубокой вины». Любой, прочитавший четыре её книги, фразу о «чувстве глубокой вины» воспримет с иронией.

Отрывок из пресс-конференции прошёл по Центральному телевидению, её заявление было растиражировано Агентством печати «Новости». Политический эффект превзошёл все ожидания. Оправдания Светланы, прозвучавшие через несколько лет в США американским журналистам и повторённые в «Книге для внучек», что она ничего подобного не говорила и якобы ни разу не упоминала ЦРУ, были лживыми. На пресс-конференции прозвучало: «Я стала в эти годы любимой дрессированной собачкой «Си-ай-эй». Дошли даже до того, что стали говорить мне, что я должна писать, о чём и как». Для ясности: Центральное разведывательное управление, ЦРУ, по-английски: Central Intelligence Agency, или, сокращённо, CIA (Си-ай-эй).

На пресс-конференции в Москве Серж Шенеман, корреспондент «Нью-Йорк тайме», поставил Светлану в тупик прямым вопросом: «Миссис Аллилуева, в своём заявлении вы сказали, что во время вашего пребывания в США вы были в руках… или вами манипулировали, в частности ЦРУ (если я не ошибаюсь, вы упомянули ЦРУ), и Вам не дали возможности поселиться в небольшой нейтральной стране, насколько я помню, вы упомянули Швейцарию. Не могли бы вы сказать, кто и каким образом помешал вам сделать это?».

Светлана стала выкручиваться и повторять рассказ о своих взаимоотношениях с адвокатской конторой, заработавшей на её книге, бездоказательно намекая на её связь с секретными службами. Затем она докатилась до отрицания авторства большей части книги «Только один год» и, не называя известные ей имена (почему же их не назвать, находясь в безопасности, в СССР?), говорить о том, что эти люди были связаны со спецслужбами и являются подлинными авторами книги.

«Я уже сказала, с самого первого момента, как только попала в Соединённые Штаты, я оказалась в руках, во-первых, очень сильной адвокатской фирмы из Нью-Йорка, которая была, так сказать, рукой правительства во всём этом. Ещё в Швейцарии в 1967 году мне дали подписать ряд легальных бумаг, смысла которых я не могла понять, и этот смысл не был мне объяснён. Эти документы, подписанные мною, поставили меня в положение совершенной бесправности: как автор я лишалась всех прав на свою книгу, я должна была делать, что эта фирма говорила. Я помню, как мне предложили поехать туда, потом поехать сюда. Я бы хотела первые месяцы быть в Нью-Йорке, чтобы посмотреть этот город и всё, что там есть. Нет, меня всё время пересылали из одного места в другое, что было всё малоинтересно.

Дальше, моя первая книга мемуаров «Двадцать писем к другу». Эта фирма находилась в очень тесном контакте и с государственным департаментом, и с ЦРУ. Дальше возник вопрос о второй книге, потому что мои мемуары о детстве и о семье Америку не удовлетворили. Написание книги «Только один год» было буквально коллективным творчеством. Моими страницами — была глава об Индии. Тут я писала всё, что хотела. В дальнейшем мне начали говорить и подсказывать, что писать, чего не писать, исключить историю о том, как мы летели из Дели через Рим в Швейцарию, что и почему. Рукопись читалась и перечитывалась целым рядом лиц, большинство из которых я упомянула в конце, выразив им всем ироническую благодарность, о чём они все возражали. Но некоторые лица были там даже не упомянуты, потому что не принято называть имена лиц, которые работают в Интеллидженс».[103]

Примерное поведение было вознаграждено. Правительственным указом покаявшейся дочери Сталина была выделена квартира недавно умершего члена Политбюро Арвида Пельше (более девяноста квадратных метров в новом доме, выстроенном для членов Политбюро), предоставлена машина с шофёром и восстановлена пенсия, назначенная после смерти отца. Радости это ей не доставило. Когда в гостиничном номере мидовцы торжественно зачитали ей правительственный указ, она их вежливо поблагодарила и отказалась от квартиры Пельше, дипломатично сказав, что на двоих это слишком большая площадь и ей надо подумать. Ей было над чем поразмыслить.

Дело не в том, что ни одна московская школа Ольге не подходила. Отношения с сыном, внуком и его новой женой не складывались, и она стала понимать, что совершила оплошность. С Катей их вообще не было — второй год, с момента возобновления контактов с Осей, дочь упорно не отвечала на письма. Но и сына Светлана не узнавала, он всё больше напоминал ей Василия. Пил, сквернословил. Ни разу ей не удалось затащить его в гостиницу и поговорить по душам, один на один. На Ольгу ни он, ни Илья, его пятнадцатилетний сын, внимания не обращали. Как будто они чужие. Зато Светлану хорошо приняли Аллилуевы — четыре двоюродных брата и Кира, двоюродная сестра; приятно удивил Саша, сын Васи от первого брака, ставший режиссёром театра Советской армии — Светлана была впечатлена посещением его спектакля.

Но не для этого она вырвалась в Москву и отказалась от американского гражданства. Она чувствовала себя в Москве неуютно, разочарованной сыном и внуком, обманутой, — ей казалось, что Осю использовали, чтобы выманить её в СССР, и она попросилась в Грузию, написав верноподданническое письмо Тихонову, главе советского правительства, пояснив свою просьбу тем, что в Москве много иностранных журналистов, общения с которыми она хотела бы избежать.

Это письмо сохранилось. Валерию Легостаеву, бывшему члену ЦК КПСС и помощнику Егора Лигачёва, члена Политбюро и второго секретаря ЦК КПСС (1985–1990), перед встречей Лигачёва с Аллилуевой (в апреле 1986 года) было поручено изучить её дело. В 2004 году в газете «Завтра» он опубликовал отрывок из её письма к Тихонову: «Мне не нужны популярность и шумиха. Мне нужны старые камни моей Родины». Завершалось письмо обещанием: «Я обязуюсь— и обещаю ещё раз — встретить с полным пониманием все рекомендации, которые мне предъявят грузинские и центральные руководители, и обещаю моё полнейшее содействие во всех направлениях».[104]

Если текст письма приведён Легостаевым дословно, а не по памяти, в авторской интерпретации, то это означает, что дочь Сталина ещё раз подчеркнула: если потребуется, она готова подтвердить рассказ о кознях Центрального разведывательного управления и отказывается от авторства своей второй книги. Впрочем, я не сомневаюсь, что если какие-то слова Легостаевым изменены, то смысл передан им верно. Возвращаясь в СССР, Светлана прекрасно понимала, что ей придётся пойти на компромиссы с совестью и послушанием отблагодарить за прощение грехов, критику коммунистического режима и советской системы. Ведь, как в старом анекдоте, на вопрос невесты, спрашивавшей раввина, как ей ложиться спать в первую брачную ночь — снимать трусики или нет, — он ответил, что конечный результат будет тот же — с девственностью придётся расстаться.

Её просьбу отдалиться от Москвы восприняли с пониманием. Пробыв в Москве чуть более месяца, 1 декабря 1984 года в сопровождении представителя грузинской миссии в Москве Светлана с дочерью вылетели в Тбилиси.

В Грузии атмосфера была иной, дружелюбной и сердечной, в отличие от московского официоза и фальшивого проявления чувств. Несколько недель дочь и внучка грузинского небожителя провели в правительственной загородной резиденции, а ближе к Рождеству Светлане выделили трёхкомнатную квартиру в элитном доме, выстроенном для работников ЦК компартии Грузии, и дачу в пригороде Тбилиси. Ей предложили домработницу и гувернантку для Оли. От прислуги Светлана отказалась, но согласилась бесплатно пользоваться легковым автомобилем, стоящим наготове в гараже ЦК, и на услуги шофёра. Купить машину и самой ею управлять ей не позволили, сославшись на необходимость «соблюдать предосторожность» — водитель выполнял функции телохранителя и осведомителя.

Оля стала приходить в себя. Она возобновила давнишнее увлечение: занятия конным спортом — министр образования Грузии определил её в школу верховой езды, которую он опекал. Ей выделили персонального тренера, и она стала регулярно ходить в манеж. В школу её не торопили, на дому были организованы уроки русского и грузинского языков и математики с учителем, знавшим английский язык. Результат был ошеломляющим — через полгода Ольга заговорила и на русском, и на грузинском. Через год она могла самостоятельно разговаривать! Оля расцвела, быстро обзавелась друзьями, под руководством музыкального директора одного из театров выучила популярные грузинские песни и научилась аккомпанировать на пианино. Она легко влилась в новую жизнь и влюбилась в Грузию. А Светлана осталась у разбитого корыта.

В июне 1985 года, через восемь месяцев после возвращения в СССР, после многочисленных попыток установить с Катей контакт Светлана получила от неё одностраничное письмо. Оно было отправлено из посёлка Ключи на Камчатке, где Катя работала вулканологом на станции Академии наук.

Кате пошёл семнадцатый год, когда мама стала невозвращенцем. В хрупком возрасте, когда девочки-подростки нуждаются в особом внимании (в 17-летнем возрасте у Светланы вспыхнул роман с Кап л ером), мама поставила личные интересы выше интересов дочери. Отец жил в Ростове с другой семьёй, девочка осталась в Москве на попечении старшего брата и бабушки. Но они не могли заменить мать. Катя считала, что мама её предала. Выстрадав и выплакав когда-то не одну ночь, она написала ей, что «не прощает», никогда «не простит» и «не желает прощать». Она потребовала, чтобы её оставили в покое и не пытались устанавливать с ней контакты. Для сводной сестры в письме сделана было приписка: «Желаю Ольге терпения и упорства». Светлана попыталась с ней объясниться, но её письма остались безответными. Даже приехав с дочерью в Москву, в 1985 году, Катя остановилась у Ждановых, не пожелав увидеться с матерью. Перестрадав, Катя вычеркнула её из своей жизни.

Первого декабря 1984 года, в 50-летнюю годовщину убийства Кирова (для Сталина оно стало поводом для расправы с политическими противниками), дочь и внучка генералиссимуса приехали на постоянное место жительства на историческую родину отца и деда.

А в марте 1985-го в Советском Союзе родился анекдот: «Утро. Траурная музыка. На телеэкране появляется Игорь Кириллов, диктор Центрального телевидения, и, с трудом сдерживая улыбку, скорбным голосом объявляет: «Товарищи! Вы будете смеяться, но нас опять постигла тяжёлая утрата».

С этим анекдотом взошёл на московский престол Михаил Горбачёв. Ничто с его «приходом на царство» не предвещало перемен, которые потрясут мир, правление началось с громких лозунгов и запретительных компаний — антиалкогольной, сопровождавшейся сокращением производства алкоголя и выкорчёвыванием виноградников, и борьбой с нетрудовыми доходами.

Прошёл 1985 год. Ольга адаптировалась в новой жизни, а Светлану постигло очередное разочарование. С сыном и его новой женой желанной близости не возникло. С тех пор как они уехали в Грузию, Ося ни разу не позвонил. Ей писали племянники и двоюродные братья, на лето в Тбилиси приезжала Кира, двоюродная сестра, быстро нашедшая с Олей общий язык, — сын, дочь и внуки её игнорировали.

Дважды, до своего отъезда в Москву на должность министра иностранных дел СССР (назначение произошло в июле 1985-го), её принял Первый секретарь ЦК Компартии Грузии Эдуард Шеварднадзе. Затем дважды с ней беседовал его преемник Патиашвили. Ей шли навстречу во всём, но никто не мог сделать самого главного, ради чего она вернулась, — восстановить семейные связи, возродить любовь детей, которых она бросила 17 лет назад, и… найти заботливого супруга, с которым успокоилась бы душа. Много ли, на самом деле, женщине надо, чтобы стать счастливой? Но что только ни происходит с ней, когда раз за разом разваливается семья и сексуальная и эмоциональная энергия направляются не по тому руслу!

В семейных конфликтах выслушивать надо обе стороны. Свои обиды Светлана выплеснула в «Книге для внучек», высказала упрёки сыну и не упомянула о недостойных поступках: письмах, написанных его начальству и жалобах в правительство. Настало время выслушать внука Сталина, Иосифа Аллилуева. Его беседа с Александром Колесником состоялась в 1988 году.

«Мне очень тяжело говорить о ней. До её возвращения в СССР я почти 17 лет ничего о ней не знал. В 1983 году получил письмо, где она просила меня помочь возвратиться на Родину, говорила, что находится в тяжелейшем положении, что если она не вернётся, то жизнь её потеряет смысл. Тогда я позвонил ей в Лондон. Для меня это было не так-то просто. Ведь она была лишена советского гражданства, а времена тогда были совсем не те, что сейчас. И, тем не менее, я старался понять её, помочь ей. В ноябре 1984 года она прибыла. Ждал ли я этого момента? Безусловно. Когда она пришла в мою семью, мы постарались сделать всё, чтобы она чувствовала родные стены. Всё, что она оставила в моём доме после своего отъезда из СССР, было сложено в корзины и ждало её. Рассказал я ей и о фотографиях и трёх портретах, которые ждали её на даче. Поначалу её это совсем не интересовало. Но через некоторое время она начала делать то, что в моём сознании не укладывается до сих пор. Она оскорбляла мою жену. Нанесла тяжелейшую травму как мать мне. Уехав в Грузию, она через Совмин Грузии потребовала, чтобы я вернул ей портрет матери. Я до сих пор не могу понять, почему она не сделала это по-человечески. Если она приехала в СССР, чтобы собрать материалы для своей новой книги, чтобы поправить своё материальное положение, то это не делает ей чести. В СССР её принимали хорошо. Но, находясь в окружении внимания и забот, которые ей были оказаны — хорошая квартира, специальное обеспечение, в том числе и денежное, — она не стремилась вникнуть в жизнь советских людей. Она её просто не знала, да и по своему характеру маловероятно, чтобы могла проникнуть в неё. Из Тбилиси она через некоторое время отправила письмо на имя М. С. Горбачёва с просьбой принять её и разрешить выехать из СССР. Никаких задержек не было. Разбирались только по её жалобам со мной. Не зная даже толком, над чем я работаю, она подвергла сомнению мою квалификацию врача, мою степень подготовленности как учёного. Мне пришлось давать разъяснения по её просьбе в партийных органах».[105]

Что-то в его словах соответствует действительности, что-то не очень. Истина в семейных разборках, как правило, находится посередине.

А психологическое состояние Светланы с каждым месяцем ухудшалось, она не могла найти занятие по душе и срывала настроение на дочери, у которой с началом переходного возраста (в мае девочке исполнилось четырнадцать лет) появились кавалеры. Всё чаще Светлана была не в силах совладать с нервами. Её убивал быт, от которого она отвыкла: отключения воды, телефона, немытые лестницы, грязные подъезды многоквартирных домов.

В декабре 1985-го, так и не обретя душевное успокоение, Светлана написала письмо Горбачёву, в котором объявила, что целью её возвращения было воссоединение семьи, но поскольку этого не произошло, то она просит разрешения на выезд из СССР. Кремль ответил молчанием. Но Светлана умела добиваться своей цели. Если гора не идёт к Магомету, то… В феврале 1986-го Светлана с дочерью отправилась в Москву добиваться разрешения на выезд.

Остановилась она у самого младшего из двоюродных братьев, Володи, сына Анны Сергеевны Аллилуевой. Слух о её приезде быстро распространился среди родственников. Прознал об этом и первый муж, Гриша. Он заявился в гости, якобы для того, чтобы узнать, как обстоят дела у Светланы. Выслушав её, — она рассказала ему о желании выехать из СССР — он дал ей телефон высокопоставленного кагэбиста, загадочно сказав: «Возможно, ты что-либо у него выяснишь». Она удивилась сделанному открытию: бывший муж близок к высоким чинам Комитета Государственной Безопасности. Впрочем, в СССР такая близость была в порядке вещей: карьерные и творческие достижения зачастую достигались дружбой с Лубянкой.

Случайные встречи хорошо подготавливаются. После безуспешных попыток узнать реакцию Горбачёва на её просьбу Светлана обратилась к рекомендованному Гришей «осведомлённому чекисту». Он оказался генералом в штатском, неоднократно бывавшим в Англии и в СТТТА. С милой улыбкой, стараясь завоевать доверие Светланы, генерал признался в близости к советскому посольству в Лондоне, сообщив, что был первым, кто предложил разрешить ей вернуться в СССР и его мнение оказалось решающим при принятии положительного ответа.

На вопрос Светланы, получил ли Горбачёв её письмо, «осведомлённый чекист» напустил туману: «Он знаком с его содержанием». Затем генерал сообщил ей о принятом наверху решении:

— Ваша дочь может возвратиться в свою школу в Англии, это не проблема. Конечно, она теперь поедет туда как советская гражданка и сможет приезжать к вам сюда на каникулы. Это всё очень просто устроить.

Светлана поняла: из «золотой клетки» её так легко не выпустят. Ольга может спокойно уехать в Англию, а она остаётся заложником. Тогда она поменяла тактику. В её сумочке лежало письмо американского консула в Москве, попавшее в Тбилиси окольным путём, из Принстона. Потеряв всякую надежду официально передать ей письмо, консул переслал его в США, адвокату, занимающемуся делами Благотворительного фонда. В письме был ответ на давнее заявление о выходе из американского гражданства. Консул оповестил Светлану, что, несмотря на её заявление, она и Ольга Питерс сохраняют гражданство США до тех пор, пока не откажутся от него под присягой в присутствии американского посла.

Получив отказ, Светлана решилась на демарш: использовать письмо для входа в американское посольство. Вместе с дочерью она подъехала к посольству и заявила дежурному офицеру охраны, что она гражданка США и хочет видеть посла. На просьбу предъявить американский паспорт она показала письмо. Как она и предполагала, её в посольство не пропустили, предложив в помещении охраны дождаться кого-либо из начальства. Приехал всё тот же кагэбэшный генерал. Он был взволнован и весьма серьёзно воспринял её попытку повидаться с послом. Стараясь сохранить вежливый тон, он настойчиво предложил ей уехать в Тбилиси, и как можно скорее.

— Но я до сих пор не получила ответа на мой запрос! — ответила Светлана. — Я хочу выехать вместе с дочерью. Я писала об этом Генеральному секретарю.

Генерал был непреклонен, и Светлана не стала спорить с Комитетом Государственной Безопасности. Она достигла желанной цели, поставила в известность о том, что у неё есть документ, подтверждающий американское гражданство, и что она от своих прав не отступится. Этого, она посчитала, на данный момент предостаточно. На другой день она с дочерью уехала в Грузию.

Свой 60-летний юбилей дочь генералиссимуса встретила в одиночестве в тбилисской квартире, проклиная себя за опрометчивое решение вернуться в СССР.

Недаром говорят: «Все болезни от нервов, и лишь одна от удовольствия». В детстве Светлана часто болела, в 35-летнем возрасте появились невралгические боли в области сердца, она страдала депрессией, чему способствовали неурядицы в личной жизни. Нечто подобное стало происходить по возвращении в Грузию. Для Оли было получено разрешение на выезд, и, как советская гражданка, до 16 апреля она должна была выехать на учёбу в Англию. Светлана не хотела разлучаться с дочерью, опасаясь ситуации, при которой им не позволят воссоединиться. Неопределённость положения заставляла её нервничать, и это спровоцировало сердечные боли, чуть было её не погубившие…

Светлана 14 марта вторично написала письмо Горбачёву, в котором сравнила свою жизнь в Грузии с жизнью птицы в золотой клетке и попросила разрешения встретиться с консулом или послом США для обсуждения возможности выезда её и Ольги на Запад. В конверт она вложила заявление о выходе из гражданства СССР и для надёжности отправила его в Москву через курьера ЦК компартии Грузии, не знавшего, какую он везёт «бомбу» генсеку. Затем она стала укладывать чемоданы, намереваясь быть в Москве 20 марта, на «нейтральной территории» встретиться с представителями американского посольства и получить новый паспорт взамен истекшего (через Мардж, родную сестру Вэса, с которой она поддерживала дружеские отношения, она назначила американцам встречу в гостинице «Советская»). И тут её прихватили сердечные боли…

Она поспешила в поликлинику. У неё обнаружили высокое давление, врач прописала таблетки, которые она успела принять, но ночью начался приступ: Светлана проснулась от боли в груди, начала задыхаться, разбудила Олю и попросила срочно вызвать скорую помощь.

Это в США — сужу по своему опыту — скорая приезжает через пять минут. А в СССР в середине восьмидесятых, да ещё ночью… Проблемой стало недостаточное знание Олей грузинского языка — по телефону надо было говорить по-грузински, на русскоязычные вызовы машины скорой помощи выезжали в последнюю очередь — и Оля побежала к соседям. Ей долго не открывали дверь. Затем, когда Оля всё объяснила, соседи долго дозванивались до неотложки. Напоминаю, что Светлане выделили квартиру в привилегированном доме, выстроенном для партийной элиты Грузии. Как обслуживались в таком случае рядовые граждане — ведь не в каждой квартире был тогда телефон?

Приехала скорая помощь, не сумевшая выправить ситуацию, и врачи уже сами вызвали ещё одну неотложку. Пульс еле прослушивался. Артериальное давление упало до нуля. Светлану тошнило, она стояла на коленях на полу возле кровати, боясь лечь в постель и сомкнуть глаза. Ей казалось, что если она их закроет, то уже никогда не разомкнёт. Один укол кофеина, другой… Ей становилось всё хуже и хуже, по ужасающим взглядам врачей она понимала, что шансов немного. Наконец, уколы подействовали и она начала нормально дышать. Она чувствовала, что едва не переступила порог между жизнью и смертью. На карете её отвезли в правительственную больницу, где врачи определили, что у неё был сильный сердечный спазм, сопровождавшийся аритмией, зачастую легко переходящий в инфаркт миокарда, но в данном случае обошлось. Её накололи лекарствами, и она проспала сутки, а проснувшись, обнаружила вокруг себя перепуганных друзей и Олю.

Едва к ней начались возвращаться силы, в палате раздался телефонный звонок. Звонил Ося. Более года он не подавал признаков жизни, но по правительственным каналам до Москвы уже дошла весть, что дочь Сталина находится при смерти, и, на всякий случай, его уже проинформировали. Всё-таки Иосиф Григорьевич Аллилуев, уважаемый человек, врач-кардиолог.

К Светлане вернулись бойцовские качества — верный признак выздоровления, и на вопрос сына о самочувствии, вместо того чтобы, как в старом одесском анекдоте, задорно ответить: «Не дождётесь!» — она зло поинтересовалась: «Ты что, хоронить меня собрался? Ещё не время». На этом разговор с сыном окончился. Это были последние слова, сказанные ими друг другу. Больше он не звонил…

Врачи объяснили ей: сердечный спазм зачастую приводит к внезапной смерти, его причина: эмоциональный или физический стресс. Они рекомендовали полный покой, не догадываясь, что Светлана «лежит на горящих угольях», с мыслями о просроченном свидании с американцами.

Она рвалась в Москву и была напугана неожиданной задержкой. На ум приходили мысли о людях, неугодных властям, которых до смерти залечивали в советских больницах. Она припомнила загадочную смерть Фрунзе, описанную Пильняком в «Повести непогашенной луны», вспомнила о смерти брата— ей всегда казалось, что его «залечили», — она знала о психушках, в которых исчезают инакомыслящие, и думала лишь о том, как выбраться из лечебницы. Звонок сына её насторожил. Она не сомневалась в том, что он сотрудничает с органами, и была уверена, что они использовали его, чтобы вытащить её в СССР. Она боялась, что руками сына её запрут в спецбольнице и он, врач-кардиолог, будет рассказывать иностранным журналистам о тяжёлой болезни мамы, оказавшейся неизлечимой, и затем со скорбным лицом поведает о её кончине. Конечно, они поверят ему. А у КГБ исчезнет головная боль, называемая Светлана Аллилуева.

Настало воскресенье. В больничном халате Светлана вышла в коридор на прогулку. Он был пуст. Прогуливаясь и озираясь по сторонам, она убедилась, что врачей нет, младшего медицинского персонала немного. И тогда её осенило: она вспомнила, как, одурачив охрану, бежала из советского посольства в Индии. Она вернулась в палату, надела домашнее платье, пальто, как ни в чём не бывало вышла в коридор и с милой улыбкой смело направилась к больничному выходу. Встречавшиеся по пути пациенты, прогуливающиеся в больничных халатах, сёстры, нянечки, которых она одаривала улыбкой, отвечали ей тем же. Одни полагали, что её отпустили домой, другие видели в ней посетителя. Она подошла к старику-швейцару, контролирующему входную дверь, одарила его наищедрейшей улыбкой, которую только могла изобразить, и он заботливо распахнул перед ней обе половины дверей. Стараясь твёрдо стоять на ногах, несмотря на дурман от лекарств и слабость, она пересекла больничный двор, добралась до троллейбусной остановки — благо та была за углом, и вскоре оказалась дома, безумно счастливая от того, как ей лихо удалось выбраться из лечебницы.

Из США позвонила Мардж. Встревоженным голосом спросила, почему в условленный день, 20 марта, сотрудники посольства не застали её в гостинице. Светлана объяснила ей ситуацию и обещала быть в Москве через неделю, 27 марта. Она чувствовала, что в Тбилиси уже не вернётся, но чтобы за оставшиеся перед отъездом дни не возникло непредвиденных ситуаций, почти ни с кем не прощалась, в отличие от Ольги, у которой не просыхали глаза от разлуки с новообре-тёнными друзьями.

…Прошло семнадцать месяцев, как Лану и Ольгу Питерс из аэропорта Шереметьево привезли в гостиницу «Советская» — Светлану, с оптимизмом глядящую в будущее, мечтающую обнять детей и внуков, и «немую» Олю в ужасе от мысли, что ей предстоит жить в непривычном для неё мире. Теперь мать и дочь оказались в той же гостинице, вновь раздираемые противоположными чувствами: Светлана — стремящаяся выбраться за рубеж вместе с дочерью, и Оля — с заплаканными глазами, попрощавшаяся с дружелюбной Грузией.

Устроившись в гостинице, Светлана отправилась на почту и послала телеграмму в Кремль, Горбачёву, с уведомлением о вручении. Она просила его ответить на её письма. В другое время такую телеграмму на почте у неё бы не приняли и вызвали бы милицию. Но на дворе уже был март 1986-го. На следующий день она получила извещение, что телеграмма доставлена адресату.

На этот раз ей не пришлось ждать ответа месяцами. В гостиничный номер позвонил её мидовский опекун и сообщил, что она также может выехать за рубеж. Светлана торопливо ответила, что желает выехать с её новым американским паспортом на следующий же день после отъезда дочери. После долгой паузы мидовец ответил: «Хорошо. Но до этого вас примут в Центральном Комитете».

Об этой встрече есть разные воспоминания, как обычно противоречивые (сравнивая их, легче установить истину, ибо мемуаристы невольно себя приукрашают): Аллилуевой, в «Книге для внучек», и Легостаева, помощника Лигачёва, присутствовавшего при встрече и проводившего рабочую запись беседы.

Светлана писала, предполагала, что встретится с Горбачёвым, однако её принял Лигачёв, в то время второе лицо в партии, и инициатива встречи исходила не от неё. Её воспоминания о беседе с Лигачёвым скупые — в отличие от Легостаева она не вела запись, но уж очень они отличаются. По Аллилуевой, беседа была недружелюбной, Лигачёв грозно предостерёг её от антисоветской деятельности.

«Товарищ Лигачёв был коренастым, с простым лицом и хитрыми мужицкими глазами того серого цвета, что выражает из всей возможной гаммы человеческих чувств только непреклонность. Как и Михаилу Суслову тогда, ему было сейчас трудно со мной разговаривать, трудно сдерживать своё убеждение, что выехать из СССР советский человек может только в силу помешательства. Люди его круга так и полагают. Ему нужно было услышать от меня — почему. Я повторила опять всё, что уже написала Горбачёву, а секретарь записывал, стенографировал наш разговор.

«Ну что ж, — сказал он, наконец, — Родина без вас проживёт. А вот как вы проживёте без Родины?».

…«Так куда же вы едете отсюда?» — спросил он, как будто бы им было это неизвестно. Как можно более безразлично и без нажима я ответила: «В Соединённые Штаты. Я жила там много лет». Он молча смотрел на меня в упор. Молчала и я.

«Ну-с, ваш вопрос был разрешён генеральным секретарём, — сказал он, наконец. — Он сожалеет, что не смог лично принять вас. Но — ведите себя хорошо!» — вдруг поднял он вверх палец. Это было сказано серьёзно и даже с долей угрозы в голосе».[106]

Теперь другие воспоминания, диаметрально противоположные по смыслу, того самого секретаря, который, по признанию Аллилуевой, стенографировал её разговор с Лигачёвым.

«Перед отъездом она обратилась к Горбачёву с просьбой о личной встрече. Почему-то он от этого удовольствия уклонился, поручив встретиться Лигачёву.

…Член Политбюро, Секретарь ЦК КПСС Лигачёв принял Аллилуеву в пятницу 4 апреля в своём рабочем кабинете на Старой площади. Разговор был очень тёплым, дружеским, продолжался минут 40. Я вёл его рабочую запись. Поначалу Аллилуева пожаловалась на своих детей, которые её не понимают. Потом Лигачёв поинтересовался, изменилось ли, по её наблюдениям, что-нибудь в СССР с той поры, как она уехала? Она ответила: «У вас очень сильно вырос кинематограф. Советский кинематограф сейчас лучший в мире. А в остальном всё по-старому. Вы хотя и открещиваетесь от Сталина, но идёте по сталинскому пути».

Затем принялась объяснять, как, по её мнению, следует преобразовать СССР.

…В заключение Лигачёв спросил, есть ли у неё просьбы к советскому руководству. Она назвала две. Первая — опубликовать в стране её «Двадцать писем к другу», а то многие думают, будто Аллилуева уехала за границу только из-за денег. Подумав, Лигачёв ответил: «Сейчас, наверное, рановато, но опубликуем обязательно». Вторая просьба заключалась в том, чтобы разрешить Ольге приезжать в Грузию на каникулы, поскольку в Тбилиси у неё появились друзья, с которыми она хотела бы продолжать встречаться. Снова подумав, Лигачёв сказал, что лично он не видит препятствий для таких поездок. Но, возможно, они будут привлекать к себе внимание прессы. Поэтому для окончательного ответа ему нужно сначала посоветоваться с Михаилом Сергеевичем. После этого собеседники встали из-за стола и стали прощаться. Светлана Иосифовна подобралась, сделалась официальной и заявила то, что я записал за ней буквально: «Отныне я намерена вести за границей жизнь частного лица, не встречаться с репортёрами и не публиковать никаких материалов, которые могли бы нанести ущерб престижу Советского Союза. Это моё твердое решение, я устала от политики и прошу передать мои слова Михаилу Сергеевичу. Прошу также передать извинения за хлопоты, которые мы с дочерью причинили невольно Советскому правительству».

Вечером того же дня Лигачёв лично позвонил в номер 408 гостиницы «Советская», где остановились Аллилуева с дочерью, и сообщил им от имени советского руководства, что Светлана Иосифовна и Ольга могут приезжать в СССР в любое удобное для них время, вместе или порознь, на любой срок».[107]

После отъезда Светланы на Запад появились инициированные властями воспоминания её племянников, детей Якова — Иосифа и Галины Джугашвили — о её грубости, несдержанности и неадекватном поведении; работники музея Сталина в Гори свидетельствовали о постоянных упрёках и недовольствах, высказываемых своенравной дочерью, принявшейся всех наставлять. Не удивлюсь, если некоторые «воспоминания» о втором пребывании Аллилуевой в СССР, включая рассказы о несносной, сварливой и грубой психопатке, — подготовлены госбезопасностью, которой надо было объяснить согражданам повторный уход Светланы на Запад. А по части дезинформации и распространения слухов они были специалистами. Как умело был продуман слух, появившийся с началом десталинизации, что Хрущёв обрушился на Сталина из-за мести.

Сделано всё было мастерски, «информация» исходила от замначальника управления кадров Министерства обороны генерал-полковника Кузовкова. Он якобы обнаружил документы (они нигде не демонстрировались), что сын Хрущёва Леонид, военный лётчик, оказывается, не пропал без вести, не вернувшись с боевого задания, а добровольно сдался в плен и сотрудничал с немцами. В конце войны он якобы попал в руки СМЕРШа и трибунал приговорил его к расстрелу. Никита Сергеевич у Сталина в ногах валялся, просил пощадить, а тот ответил с презрением: «Мой сын попал в плен, вёл себя как герой, но я отказался обменять его на фельдмаршала. А твой…» Так родилась на Лубянке «утка», напоминающая анекдот: «Если хочешь сделать кому-нибудь неприятность, распусти слух, что его жена б*ядь, и пусть он ходит и всем доказывает, что это не так».

Местью за сына сталинисты пытались объяснить доклады Хрущёва на XX и XXII съездах…

Но, допуская, что воспоминания о невыносимом характере Аллилуевой, появившиеся после её отъезда, частично верны, я вспоминаю рассказ Ираклия Андроникова, известного лермонтоведа, о причине дуэли Мартынова с Лермонтовым. Его рассказ отличался от официальной версии. Со слов Андроникова, в Пятигорске на балу Лермонтов пригласил некую княгиню на танец, а когда та ему отказала, обиделся, устроился в углу зала, нарисовал даму обнажённой и пустил рисунок по кругу. Когда Мартынов его получил, он подошёл к Лермонтову и влепил пощёчину. Эта история прозвучала в 60-х годах прошлого столетия на Центральном телевидении в цикле передач «Ираклий Андроников рассказывает».

Не берусь утверждать, что так оно и было в действительности. Сплетни и слухи зачастую становятся правдой, исчезающей под тоннами лжи, и тогда былью становятся легенды о греческих богах. Но если всё так и было и Лермонтов был мерзкой личностью, заслуживавшей наказания, то всё плохое забылось давным-давно — зато остались проза и стихи, им написанные, на которых выросли поколения.

Это же я могу сказать и о Светлане Аллилуевой. Какой бы несносной (если это правда) она ни была в быту, остались книги, бесценные документы эпохи, которые цитирует каждый, берущийся писать о Сталине, его режиме и советской эпохе.

Как сложилась в дальнейшем судьба наших героев?

Светлана Аллилуева как бы повторила судьбу Агасфера, Вечного странника, по преданию обречённого на вечные скитания до Второго пришествия Христа.

Вернувшись из СССР, она поселилась в штате Висконсин, в окрестностях Спринг-Грин. Написала «Книгу для внучек: путешествие на Родину», которой надеялась поправить свои финансовые дела, но англоязычных издателей книга не заинтересовала, и маленьким тиражом она была издана на русском языке в Нью-Йорке Liberty Publishing House, не принеся ожидаемых дивидендов ни ей, ни издателю.

В начале 90-х, растратив почти все сбережения, она переехала в Англию, в Бристоль, в дом для престарелых, затем короткое время жила в монастыре св. Иоанна в Швейцарии, потом вновь вернулась в Англию. Но и там Светлана не нашла успокоения, уехала в США и в третий раз поселилась в штате Висконсин, в окрестностях Мэдисон, где в июле 1991 года умер её последний муж, Уильям Вэсли Питерс. Там в 2007 году, после длительных уговоров, она дала многочасовое интервью Светлане Паршиной, вошедшее в её дебютный документальный фильм «Svetlana About Svetlana» и использованное на следующий год в художественно-документальном фильме «Светлана» (режиссер Ирина Гедрович). Подтекст обоих фильмов был недоброжелательным, автор сценария и режиссёр не скрывали своей неприязни.

Мне сложно судить, какой дочь генералиссимуса была в двадцати-тридцати-сорокалетнем возрасте (с годами характер меняется), но в 80-летнем, как можно судить, слушая эмоциональную речь, записанную Светланой Паршиной, местами взрывную, неуважительную к интервьюеру, сопровождающуюся гримасами и ужимками, характер Сталиной-Аллилуевой-Питерс стал труднопереносимым. Впрочем, как и у многих пожилых людей, измученных одиночеством и болезнями. Возможно, этому способствовала неустроенность личной жизни — одинокие женщины зачастую бывают взвинченными и издёрганными. Не помогли и религиозные конфессии, которые Светлана перепробовала в поисках успокоения. Дочери Сталина была уготована судьба Агасфера.

Где бы Светлана ни находилась, она была заложницей имени своего отца и изломанной личной жизнью расплачивалась за его преступления. Глядя на неё восьмидесятилетнюю и вспоминая имена её близких друзей — не каждый может похвастаться дружбой с Каплером, Раневской, Самойловым, Герасимовым — приходит на ум стихотворение Николая Заболоцкого о старой актрисе, давнем кумире театральной Москвы.

Заканчивается стихотворение гениальной строкой, применимой ко многим угасшим звёздам. Племянница старой актрисы рассматривает портреты красавицы (ныне сгорбленной старухи), бывшей когда-то кумиром театральной Москвы и владычицей самых лучших умов, и недоумевает. Заболоцкий нашёл нужные слова: «неразумная сила искусства». В какой-то мере оно применимо к Светлане. Не её вина, что личная жизнь сложилось не так, как она хотела. Оказывается, не только сын, но и дочь отвечает за своего отца. А у Заболоцкого:

Нам тоже дано понять не всё, но это и необязательно. Чистые глаза без брёвен и соринок только на иконах, на ликах святых. Тема «гений и злодейство» неисчерпаема. Не нам быть судьями Сетанки-Светланы-Фотины-Ланы Сталиной-Аллилуевой-Питерс.

В 2010 году, не желая общаться с журналистами, Лана Питерс переехала в Ричланд Центр (Richland Center), маленький и глухой городок штата Висконсин, в котором проживает чуть более 5 тысяч жителей. И вновь в дом для престарелых… В 2011-м ей исполнилось 85 лет.

Её дочь Ольга Питерс (ныне она Chrese Evans) живёт в Портленде, в Орегоне. Ей передалось одно из увлечений матери, и какое-то время она исповедовала тибетский буддизм. Высокий рост, осанку и завидную внешность Ольга унаследовала от отца. Ни на мать, ни на щупленькую Катю, старшую сестру, она ни капельки не похожа.

О старшей дочери, Екатерине Юрьевне Ждановой, старшем научном сотруднике института вулканологии, мало что известно. Внучка двух бывших членов Политбюро выбрала затворнический образ жизни на окраине Евразии. Камчатка она и есть Камчатка. Там же, в посёлке Ключи, живёт её дочь Аня и внучка Вика. Светлана их никогда не видела…

Сын, Иосиф Григорьевич Аллилуев, доктор медицинских наук и заслуженный деятель науки РСФСР, скончался на 64-м году жизни в Москве от инсульта 2 ноября 2008 года.

Первый, второй и третий мужья также умерли. Григорий Морозов — в Москве, 10 декабря 2001 года, Юрий Жданов — в Ростове-на-Дону, 19 декабря 2006 года, а Иван (Джоник) Сванидзе — где-то между 1987 и 1990 годами.

Пора в повествовании ставить точку. Но когда наступает время финального аккорда, почти всегда возникает маленькое «но» — что-то оказывается недосказанным.

За 45 лет, прошедших с тех пор как Светлана Аллилуева стала невозвращенцем, о ней говорено и переговорено, перемыты все косточки, — за то, что бросила детей, Родину, отреклась от отца и уехала в стан недругов советского государства! Кем только её ни называли в советской и постсоветской прессе: психопаткой, неврастеничкой, сексуально-распущенной женщиной необузданных страстей…

Не берусь никому быть судьёй. Ей — тем более.

Но в это же время тихо и незаметно развивался похожий сценарий, и на заокеанском побережье в том же статусе — гражданина США — обосновался Сергей Хрущёв, сын преемника Сталина на посту лидера партии. Младший сын того самого Хрущёва, который в 1959 году заявил вице-президенту США Ричарду Никсону во время осмотра им американской выставки в Сокольниках: «Мы вам покажем кузькину мать», а американским журналистам, не найдя нужных слов, пригрозил: «Мы вас закопаем», подразумевая тезис Маркса, что «социализм является могильщиком капитализма». С этой, стало быть, целью: гробокопателя, — с лопатой в руках — Сергей Хрущёв принял американское гражданство.

Он родился в 1935 году, был на девять лет моложе Светланы. В детские и студенческие годы они не встречались. И друзьями не могли быть — не только потому, что из разных поколений. Светлана дружила со сверстниками: Светой Молотовой, Марфой Пешковой, Серго Берией и Степаном Микояном. Она жила в мире литературы и искусства, дружила с Фаиной Раневской, Татьяной Тэсс, Сергеем Герасимовым, влюблялась в Алексея Каплера, Андрея Синявского, Давида Самойлова…

А Сергей Хрущёв был технарём. Но его жизнь, начиная с 1966 года, развивалась по схожему сюжету— как будто они были сводными братом и сестрой. Сергей Хрущёв тяжело переживал опалу отца. Узнав из передач «Голоса Америки» и Би-Би-Си об издании «Двадцати писем», он также загорелся желанием опубликоваться на Западе.

Пожертвовала бы Светлана детьми (дочери на момент принятия решения было шестнадцать лет) и рванула бы в неизвестность, в эмиграцию, если бы не было рукописи «Двадцати писем к другу», которые жгли ей душу? Вряд ли. Рукопись стала путеводителем. Она хотела увидеть её напечатанной со своим именем на обложке. Ею руководило авторское тщеславие — ведь первые рассказы она сочинила, будучи школьницей, и завидовала литераторам, с которыми работала и дружила. Опубликовав в США вторую книгу воспоминаний, она гордо говорила о себе: «Я — писательница, не домохозяйка», — и пыталась заинтересовать издателей сборником рассказов…

Но когда в Индии Светлана держала в руках рукопись «Писем» и разрывалась в сомнениях: стать невозвращенцем и опубликовать «Письма» или вернуться в СССР, к детям, и похоронить мечту о литературной славе, Сергей Хрущёв только начинал работу над отцовскими мемуарами.

Он добился осуществления своей мечты. В 1970 году воспоминания Никиты Хрущёва были изданы в США и переведены на 16 языков. В России они были опубликованы лишь в 1999 году.

На исходе двадцатого века переехав в США на постоянное место жительства, Сергей Хрущёв вспоминал о событиях тридцатилетней давности: «К тому времени я втянулся в прежде незнакомый мне труд, увлёкся им, считал работу над мемуарами своим делом. Я постоянно думал о них, приставал к отцу с предложениями и советами. Мне мерещились красиво изданные тома. (Курсив мой. — Р. Г.) Так что ко всякому вмешательству в мою новую «епархию» я бы отнёсся ревниво, как к вторжению непрошеного гостя. Потому-то индифферентность сестры <Рады Аджубей> меня устраивала».[108]

Его епархией стали воспоминания отца, опального пенсионера союзного значения, ученика, соратника и хулителя Сталина, которого он убедил разговориться перед магнитофоном. Когда Би-Би-Си зачитывало главы из книги Светланы Аллилуевой, Сергей слушал их вместе с отцом и грезил томами его мемуаров.

Он никогда не был гуманитарием, окончил школу с золотой медалью, затем, в 1958 году, — Московский Энергетический Институт, факультет электровакуумной техники и специального приборостроения, работал в космической отрасли, участвовал в разработке проектов крылатых и баллистических ракет, защитил докторскую диссертацию. Его жизнь изменилась после октябрьского 1964 года пленума ЦК КПСС освободившего «по состоянию здоровья» Никиту Сергеевича от партийных и государственных должностей.

В августе 1966 года Сергей Хрущёв начал делать первые магнитофонные записи. Их надо было ещё расшифровывать, распечатывать, редактировать… Дело продвигалось медленно. Осенью 1967-го Би-Би-Си зачитывало выдержки из «Двадцати писем». Это его подстегнуло. Сергей привлёк к работе помощницу, сотрудницу конструкторского бюро, приспособил к магнитофону наушники, печатную машинку, и дело ускорилось.

…Никита Сергеевич благоволил к Светлане, справедливо считая, что благодаря её матери ему выпал счастливый билет и его заметил «отец народов». Хрущёв был потрясён, услышав, что Светлана стала невозвращенцем. «Несколько дней не верил этому, пока не получил неопровержимых подтверждений, — наговорил он на магнитофон. — Её книги я целиком не читал. Западное радио передавало выдержки из неё, которые были ему выгодны. Может быть, такие места и не характерны для всей книги, но то, что было передано, мне показалось, по меньшей мере, странным. Как советский человек, выросший в наших условиях, да ещё дочь Сталина, мог написать такое?».

Затем он произнёс фразу, которую с оговоркой можно отнести к его сыну: «Осуждая Светлану за то, что она приняла неразумное решение, я осуждаю и тех, кто не подал ей руку, чтобы помочь ей найти правильное решение, и своими глупыми шагами толкнул её на неверный поступок».

В 1991 году Сергей Хрущёв был приглашён в США, в Институт международных исследований университета Брауна, для чтения лекций по истории «холодной войны». Он воспользовался приглашением и стал невозвращенцем. Как Светлана Аллилуева. Но времена изменились. Российского гражданства его никто не лишал, и никто не заставлял его принимать американское гражданство. Он мог спокойно жить и работать в США, оставаясь гражданином России. Или жить в России и наезжать в США, когда ему вздумается. Он добровольно сделал свой выбор в 1999 году.

Дочь Сталина при вступлении в гражданство США вслед за секретарём суда повторила «Клятву верности» Соединённым Штатам Америки: «Настоящим я клятвенно заверяю, что я абсолютно и полностью отрекаюсь от верности и преданности любому иностранному монарху, властителю, государству или суверенной власти, подданным или гражданином которого я являлся до этого дня (Курсив мой. — Р. Г.); что я буду поддерживать и защищать Конституцию и законы Соединённых Штатов Америки от всех врагов, внешних и внутренних; что я буду верой и правдой служить Соединённым Штатам; что я возьму в руки оружие и буду сражаться на стороне Соединённых Штатов, когда я буду обязан сделать это по закону; что я буду нести нестроевую службу в вооружённых силах США, когда я буду обязан делать это по закону; что я буду выполнять гражданскую работу, когда я буду обязан делать это по закону; и что я принимаю это обязательство свободно, без какой-либо невысказанной оговорки и не для того, чтобы уклоняться от его соблюдения. Да поможет мне Бог».

Эту же клятву, принимая американское гражданство, повторил Сергей Никитич, младший сын Никиты Сергеевича. Интересно, что сказал бы ему отец по этому поводу? Никто из тех, кто обвиняет Светлану в предательстве своего отца, не произносит те же слова по отношению к сыну Первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущёва.

Рассуждая о причинах, побудивших Светлану Аллилуеву остаться на Западе, и высказав предположение, что это стало результатом надлома психики из-за оказанного ей политического недоверия, Никита Сергеевич рассуждал:

«Но глупо поступили и с ней. Грубо. Это — полицейская мера со стороны людей, которые должны были бы проявить такт и уважение к личности женщины и гражданина. Что, по-моему, нужно было бы сделать? Я убеждён, что того не получилось бы, если бы с ней поступили иначе. Когда она пришла в посольство и сказала, что ей необходимо побыть в Индии месяца два или три, надо было ответить: «Светлана Иосифовна, зачем три месяца? Возьмите себе визу года на два или три. Можете взять и бессрочную визу, живите здесь. Когда захотите, приедете домой, в Советский Союз». Нужно было дать ей свободу выбора и тем самым морально её укрепить, показать, что к ней относятся с доверием».[109]

Затем он высказал в своих мемуарах едва ли не единственную крамольную мысль, с которой вполне мог бы стать диссидентом, — напомню, мемуары были опубликованы в США в 1970 году, когда начиналась борьба советских евреев за право эмигрировать в Израиль:

«Полагаю, настала пора, когда нужно предоставить возможность гражданам Советского Союза жить, где они хотят. Если желают выехать в какую-либо страну, пожалуйста! Невероятное дело после 50 лет существования советской власти держать людей под замком».

В то время когда КГБ закручивал гайки, препятствуя свободному выезду из СССР — в 1974 году это привело к принятию Конгрессом США поправки Джексона — Вэника, ограничивающей торговлю со странами, препятствующими эмиграции своих граждан, — бывший первый секретарь ЦК КПСС высказался за свободу передвижения и поддержал право советских людей жить там, где они пожелают. Но это не означает, что он одобрил бы решение сына принять гражданство США и отказаться от верности своей Родине.

Ну, а как «уходили» на Запад мемуары Хрущёва, Сергей Никитич рассказал в 2001 году в книге «Хрущёв», в главе «Мемуары». Главную роль сыграл Виктор Луи, подписавший от своего имени договор с американским издательством и получивший гонорар, причитающийся за книгу.

Светлана Аллилуева почти всё сделала сама: через надёжного посредника вывезла рукопись за рубеж и, воспользовавшись едва ли не единственной возможностью оказаться за границей, обратилась в американское посольство. Сергея Хрущёва, доктора технических наук, работавшего под руководством академика Челомея, ни под каким предлогом за границу не выпустили бы. Но он нашёл не того посредника. Обратившись к Виктору Луи, в отличие от Светланы, Сергей Хрущёв публикацией мемуаров не озолотился.

Жили они, дети бывших Первых секретарей коммунистической партии СССР, по американским понятиям неподалёку: Светлана — в Висконсине, Сергей — в Провиденсе, столице штата Род-Айленд, в какой-то тысяче миль друг от друга. И разница в возрасте у них небольшая, девять лет. Могли бы встретиться и за чашечкой чая в неторопливой беседе вспомнить, как их отцы так же по-дружески сидели за одним столом. Вдруг на старости лет дети бывших вершителей судеб миллионов людей припомнили бы ещё что-нибудь, значимое для историков…

Старший сын Сергея Никитича, в честь деда названный Никитой, умер в Москве от инсульта в феврале 2007 года на 48-м году жизни. С 1991 года и до своей смерти в 2007 году он работал в газете «Московские новости» и за рубеж вслед за отцом не стремился. Детей у него не было. Младший сын, Сергей Сергеевич, живёт в Москве. И хотя Сергей Никитич женат и полон сил и энергии, без детей и внуков он одинок. Как и Светлана.

А может быть, несмотря на разные жизненные дороги, встретившись, они ничего бы не вспоминали, дабы не теребить раны, и Светлана просто почитала бы ему стихи своего любимого поэта Бориса Пастернака. О нём в издательстве Сорех Establishment, опубликовавшем «Двадцать писем», в 1967 году она напечатала тоненькую книгу: То Boris Leonidovich Pasternak. В 1967 году она была опубликована также в июньском номере журнала Atlantic Monthly. На русском языке она не печаталась.

Сергей Никитич молча слушал бы её голос (он это умеет) и думал бы, что на исходе августа всегда что-то происходит.

А я, подле них незаметно пристроившись в уголочке, вспоминал бы «свой» конец августа, глаза Ляленьки, выкатывающиеся на меня и застывшие на полуслове: «Pa-фи…», гул землетрясения в Румынии, дошедший в ту же ночь до обнинской больницы, и на другой день — трагическую гибель неподалёку от Новороссийска «Адмирала Нахимова». Я думал бы о маленькой рыжей Лорочке, названной в память о вечномолодой бабушке, — а Светлана, не замечая присутствия в комнате случайного слушателя, с влажными глазами затаившегося в углу, вдохновенно продолжала бы читать «Август» Бориса Пастернака:

Светлана Аллилуева — «бросающая вызов женщина»? Нет, конечно. Она никому не хотела бросать вывоз. Ни отцу, ни созданной им системе… А получилось, что бросила. Одной из первых. Хотя и родилась дочерью красного генералиссимуса, которой, — писала она в книге «Только один год», — «досталась в детстве самая большая нежность, на какую он вообще был способен» и «горячие, пахнущие табаком поцелуи». Она помнила их всю жизнь.