Сквозь огромные окна бьет багровое закатное солнце, стучит под сапогами искусственный камень пола, там, за стеклом, шумят деревья, огромные как галактические линкоры, тени играют на бархатной обивке стен. За спиною и по бокам гулкие шаги охраны, руки сложены за спиной.

Я не могу поверить в происшедшее.

Как я бился за этот проект! Рассчитал мою планету, понял, где она находится, открыл вход в гипертуннель с помощью карандаша и ластика, как истинный математик. Пусть это был виртуальный карандаш и виртуальный ластик, образы которых создал для меня перстень связи на моей руке! Сути не меняет.

Десять лет я боролся за право организовать экспедицию. Помогли два человека: друг отца Герман Маркович Митте, большой чин в Службе Безопасности Кратоса и мой друг поэт Никита Олейников, вдруг в одночасье оказавшийся любимым поэтом императрицы. Никита намекал, что его рекомендовала одна из многочисленных внучек Анастасии Павловны. Впрочем, неважно. Именно эти два человека донесли до императрицы мой проект. Наверное, она улыбнулась и сказала что-нибудь типа: «Ладно! Дерзай, мальчик!» Мальчику было уже за тридцать.

В результате я получил в распоряжение небольшой исследовательский корабль с экипажем и чин подполковника в придачу. Мы оставили тяжелую махину на орбите и спустились на поверхность на нескольких десантных шлюпах.

Я чувствовал себя новым Колумбом. Вокруг возвышались чудовищные деревья, похожие на гигантские папоротники. И я казался себе муравьем на земле среди высоких трав. Эти деревья не назовешь корабельными: ни один корабль такого не выдержит, даже Иглы Тракля на имперских линкорах не достигают подобных размеров. Мы словно вернулись в прошлое земли, во влагу и сумрак мезозойского леса.

Я долго колебался, не давая названия планете. Не называл, когда мы поняли, что да, у звезды есть внутренние планеты, молчал, когда стало ясно, что одна из них землеподобная, хоть и меньше по объему почти на треть. Когда мы оказались на орбите, я сказал: «Подождем, пусть проявит характер».

Она проявила. Не прошло и дня, как к месту посадки вышел хозяин этих лесов, огромный, тучный, с маленькой головой на длинной шее. В мезозое водились подобные зверушки: брахиозавры, кажется. В длину «зверушка» достигала метров тридцати, а в высоту — четырехэтажного дома. А двигалась легко и без усилий. Здесь все легко: ходьба, бег, подъем тяжестей. Только дыхание, быть может, чуть труднее.

Мы ретировались к машинам и достали оружие. Гамма-лазеры и обычные лазеры высокой мощности.

А она перла прямо на наши корабли и наспех поставленные палатки.

— Стреляем в голову! — бросил я.

Выстрелили почти одновременно. Голова ящера вспыхнула и обуглилась, а зверь все шел вперед. Еще немного и раздавит палатки! Сожженная шея сломалась, из раны ударил фонтан темной крови, дымящаяся голова медленно (как при замедленной съемке) упала в траву, послышался хруст — умирающий зверь наступил на нее лапой.

Я сжал рукоять лазера похолодевшей рукой и прицелился. Сверкнул луч, пламенеющая борозда прошла по туловищу, разрезая его пополам, и тогда ящер, наконец, рухнул в метре от меня, ломая вековые деревья и забрызгав кровью все вокруг. Очень привычной почти красной кровью, но текла она ведрами. Кровавая лужа скопилась на листе зонтичного растения и по капле пролилась на землю. Так лениво и неторопливо, словно это были не капли крови, а багровые стеклянные бусины в воде.

Весь день и всю ночь, забыв о сне и еде, мы ставили вокруг лагеря сигнальные ограждения и крепили на них автоматическое оружие. На следующий день попалось еще три похожих зверя, наверное, это было стадо. Лагерь окружили гниющие туши. Я глядел на мертвых гигантов и думал о том, что это избиение младенцев. Человеку они не конкуренты. Увы, всех перебьем, даже не успев занести в красную книгу. И теперь здесь не возникнет свое уникальное человечество, потому что мы уничтожим его потенциальных предков.

Ребята-биологи взяли образцы тканей и сделали вывод, что это можно есть. Отважился я один. Похоже на змею, развлечение для любителей китайской кухни. Так как желающих больше не нашлось, а останки ящеров продолжали разлагаться в непосредственной близости от лагеря, я решил воспользоваться Иглой Тракля. И туши были аннигилированы, превращены в излучение и поглощены пространственно-временной воронкой, спалившей попутно несколько деревьев, но слизнувшей огонь с ближайших ветвей в свое подпространство и не давшей разгореться пожару.

И тогда я придумал название моей планете. Я не хотел ничего страшного или наукообразного: ни «Ящер», ни «Динозавр», ни «Мезозой». Скорее в голове крутилось что-то мифологическое: неуместные Лоэнгрины, Замки Веселой Стражи и Девы Озера. Я вспомнил о скандинавском драконе Фафнире, но не хотелось давать название в честь поверженного врага. Скорее уж, Сигурд, его победитель.

Но мы пришли строить, а не сражаться. Нам здесь жить. И тогда я вспомнил о Светлояре, том самом озере, в которое когда-то погрузился град Китеж, спасаясь от батыевых орд. Я надеялся, что императрица не обвинит меня в эскапизме. Я собираюсь возводить мой Китеж, а не топить.

Она приняла мое предложение: «Светлояр, так Светлояр!». Назначила главой колонистов и пожаловала чин полковника. Именным указом. Мне доставили патент, напечатанный на гербовой бумаге и заверенный личной подписью Анастасии Павловны. Хоть на стенку вешай!

Почти одновременно пришло письмо от Никиты, того самого поэта и приближенного ко двору:

«Баба Настя прочит тебя в губернаторы твоего Светлояра. Сказала, что ты уже достоин, но нельзя же назначать человека „губернатором палаток“. Так что строй свой Китеж! И попомни мое слово: построишь хотя бы деревню — будешь губернатором».

Прошло пять лет. Мы построились, а местные динозавры, наконец, постигли своими крошечными мозгами, что к этим мелким и бледнокожим лучше не соваться и оставили нас в покое. От Никиты шли письма о близости моего назначения. Тогда же поползли слухи о представлении меня к ордену «За заслуги перед отечеством», и я уже спал и видел на своем мундире восьмиконечную алмазную звезду.

Неожиданно пришло известие о смерти императрицы. Как гром с ясного неба! Мы объявили траур и совершенно искренне оплакали Бабу Настю и помянули свежесваренным папоротниковым самогоном. Славная была тетка, ничего не скажешь: и сама жила, и другим жить давала. Тогда же, на общей попойке, мы решили назвать столицу Светлояра (сотня домов со зданием администрации) Анастасией Великой.

Но все пошло наперекосяк. В качестве преемника ждали Леонида Хазаровского, известного франта, ловеласа, филантропа и великого экономиста и управленца, именуемого в народе «Лео», последнего любовника императрицы. Случилось иначе. Неожиданно преемником Анастасии Павловны оказался министр двора Владимир Страдин, человек жесткий, авторитарный и не терпящий оппозиции. Творческая и университетская аристократия огорчилась, пошмыгала носом, поерепенилась, поругалась да и замолчала в тряпочку. Зато военная и чиновничья воспрянула духом.

По роду занятий я принадлежу к военной аристократии, но по происхождению — из университетской и, честно говоря, я был душою с теми, кто ругался, шмыгал носом и ерепенился, а отдаленность наша от благословенной столицы позволила мне не молчать в тряпочку, так что господину Страдину от меня досталось на полную катушку. А в каждом письме из Кириополя жаловался на жизнь и изливал душу лишенной спонсорской поддержки поэт Никита Олейников.

Свобода — такая вещь: когда она есть, ее не замечаешь, когда нет, не знаешь, что она нужна. А вот, когда она была, и ее начинают отнимать — это больно, это ужасно, это хуже всего!

Алмазная звезда до меня так и не долетела, не иначе застряла где-нибудь в чиновничьем болоте и канула на дно.

А на одном ужине в компании колонистов я, вероятно, не очень удачно пошутил, закусывая папортниковый самогон динозавровым бифштексом. После чего я заподозрил, что это мясо обладает наркотическим действием покруче самогона.

— А что? — сказал я. — Не отделиться ли нам от Страдина? Вон все есть: и выпивка, и закуска. На хрена он нам нужен?

И теперь, когда нас вознамерился посетить представитель «Дяди Вовы» тайный советник Антон Петрович Роков, я не ждал от визита ничего хорошего, опасаясь, что его служба будет в полном соответствии с фамилией. Дело даже не в моей очевидной нелояльности, а в том, что Страдин ставит везде исключительно своих людей, независимо от уровня их компетентности. Я не свой.

Злые языки говорят, что у нас вообще не монархия, а республика с одним избирателем (император или императрица назначают приемника). После истории со Страдиным я стал склоняться к мысли, уж не расширить ли число участников.

Вместе с известием о воцарении Страдина пришла новость, что Хазаровский в тюрьме за финансовые махинации. По крайней мере, таково официальное обвинение. Это уж совсем свинство — посадить побежденного соперника! Никита новость прокомментировал непечатно и пропал. Не там ли и Олейников?

Ко всем неприятностям прибавилась еще одна похлеще всех прочих: на орбите моего Светлояра заметили цертисов. Об этих странных существах было известно немного. Цертис — разумная энергетическая форма жизни неземного происхождения (хотя черт его знает, относительно происхождения есть разные версии). Встречается редко, но повсеместно во всей исследованной части галактики. В планетах для жизни не нуждается, чем думает, как общается и как перемещается в пространстве — непонятно. Но и думает, и общается и перемещается — это несомненно. С людьми контактируют мало и только приватным образом. Известны случаи долговременных отношений непонятного характера. Пострадавшие обычно говорят о сильной эмоциональной привязанности. Именно пострадавшие, потому что у подобных историй два основных исхода: либо человек исчезает, либо впадает в жесточайшую депрессию, часто приводящую к самоубийству. Ходят слухи о всемогуществе цертисов.

Но наши энергетические полубоги пока висели на орбите и никого не трогали. Впрочем, это до поры, до времени. Значит, еще тронут.

Вдруг над лесом вспыхнуло холодное белое сияние, похожее на шаровую молнию. Оно растекалось по небу, разгораясь и затмевая багрянец заката. А солдаты почему-то не стреляли.

Темно-зеленые мундиры, почти черные в вечерних сумерках, вдруг обрели цвет, а мои палачи стали неподвижны, как куклы или мертвецы, словно время остановилось.

Свет пролился на траву и потек ко мне…

Все исчезло или я потерял сознание. Но только на миг. Мир вернулся под то же пурпурное небо, но без всякого свечения. Были и гвардейцы, которые должны меня убить. Только стволы не поднимались, а опускались.

Тогда я услышал гул вертолетов. Три машины летели над лесом, маленькие вертолеты колонистов. Нет у нас гравипланов, слишком дорогая технология, не доросли.

Меня успели отвязать до того, как они сели.

Из ближайшего вертолета вышел Сергей с ребятами и направился к нам.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Из других машин спрыгнули мои бывшие подчиненные. Все вооружены.

— Даниил Андреевич выразил желание проститься со своей планетой, — сказал Роков. — Мы пошли ему навстречу.

— Меня должны были расстрелять по императорскому указу, — прокричал я. — Ребята, одного прошу: пусть это станет известно в столице!

Роков пожал плечами:

— Вранье!

Бесполезно! Мои люди верят мне, тому, кто пять лет делил с ними все опасности колонизации, спал под одной крышей, а то и на голой земле, и ел у одного костра. Их круг сжимается.

— Пристрелить его? — спросил Сергей и кивнул в сторону Рокова.

— Опустите оружие, — приказал я. — Это императорский посланник, вы с ума сошли! Пусть станет известно, широко известно! И это все.

— Не беспокойтесь, — усмехнулся Роков. — Господин Данин будет доставлен на Кратос в целости и сохранности. Дальше — решит суд.

Меня снова посадили в гравиплан, и мы полетели на базу. Всю дорогу я видел отражение в стекле кабины: императорский посланник кусал губы.

Я очнулся на белом каменном полу, скупо освещенным колеблющимся светом. Попытался сесть, голова закружилась, перед глазами поплыла золотая решетка, и за ней возвышение со скульптурой. Вращение остановилось, и я смог рассмотреть обнаженную по пояс куклу высотой с взрослого человека. Кукла сидела в позе лотоса и имела четыре руки: в одной руке — трезубец, на другой раскрытой — горит огонь, третья повернута к зрителю в жесте благословения. На ладони — символ «Ом». Четвертая держит маленький барабан. На груди — ожерелье из черепов. Шива.

Голова снова закружилась, и я упал на руку. На запястье нет блокировочного браслета. Я вспомнил, как он расплавился и стек с моего запястья. Мрамор стал мягким и вдавился под пальцами, словно воск.

Меня подташнивает. Хочется выйти на воздух, и чем скорее, тем лучше, но подняться я не в состоянии. Густо пахнет индийскими благовониями, отчего становится еще хуже.

Справа от решетки что-то скрипнуло. Я с трудом повернул голову. Там открылась дверь, обычная деревянная, и в зал вышел бритый молодой человек вполне европейской наружности. На белокожее тело намотана индийского стиля простыня, именуемая, кажется, «дхоти». Неоиндуисты? Традиционные не принимают европейцев в свои ряды и до сих пор не покидают Индии, что на Старой Земле.

— Кто вы? — удивленно спросил он. — Что вы делаете в храме?

Говорит на языке Кратоса, но с легким акцентом, пока не понимаю каким.

Я протянул к нему руку.

— Помогите встать. Мне нужно на воздух.

Он подбежал, присел рядом, наверное, я выгляжу очень хреново. Закинул мою руку себе на шею. И тут я запоздало испугался, что его одежда вспыхнет, и кожа задымится под моими пальцами. Попытался освободиться.

— Что с вами? — спросил он. — Все в порядке. Попробуйте встать.

Нет. Ни пламени, ни дыма, ни запаха паленого мяса. Ну и, слава Богу! Прекратилось? Или вообще почудилось?

Мы вышли из храма. Сумерки. Рядом шумит лес.

— Туда, ради Бога! — прошептал я.

Меня вырвало у подножия вековых деревьев, и мне стало легче.

— Где мы? — с трудом спросил я.

— На Земле. Храм Шивы-Натараджи.

Я поднял голову. Слишком темно, чтобы в деталях рассмотреть стволы и листья, но еще достаточно светло, чтобы понять, что к Старой Земле они не имеют никакого отношения.

Выпрямился, посмотрел вверх: в небе сияют незнакомые звезды.

— На Земле, говорите?

— Конечно, это Шамбала, — он пожал плечами так, словно ничего нет естественнее жизни в Шамбале на Старой Земле.

Но меня это навело на некоторые размышления. Эх! Была бы связь! Я бы выяснил все за считанные секунды.

— У вас есть устройство связи?

— Что?

— Устройство связи, — повторил я несколько раздраженно.

— А что это?

Я промолчал. Кажется, мои предположения оправдывались.

— Как вас зовут?

— Бхишма.

Наверняка «Борька», подумал я.

— Дан… — начал я и тут же сообразил, что этим именем лучше не называться. — Дмитрий.

Я протянул ему руку. Он пожал вполне родным жестом, не имеющим отношения ни к каким индусам. Кажется, не обжегся.

Храм стоит на вершине невысокой лесистой горы. Перед входом — лужайка с травой и цветами. Легкий ветер доносит сладкий аромат. Прямо напротив дверей — огромный постамент, на нем — мраморная статуя танцующего Шивы. За ней практически ничего не видно — только угадывается спуск в широкую долину и вершины соседних гор.

Многочисленные конечности Шивы смазываются и текут, я хватаюсь за руку Бхишмы.

— Пойдемте, вам надо отдохнуть, — говорит он.

Поднимаю голову. Вроде нормально, контуры обрели четкость, не тошнит.

— Пойдемте.

Публика в городе настолько разношерстная и странная, что мы ничуть не выделяемся на ее фоне: черные православные монахи, монашки в бело-синих одеждах и широкополых белых шляпах, оранжевые бритые буддисты, весьма похожие на них индуисты, полуголые аскеты с расписанными телами и черные сторонники культа Вуду. И, кроме того, вполне нормальная деловая публика в сапогах или туфлях на модных широких каблуках, в узких облегающих штанах, дорогих камзолах и с косичками по столичной моде.

Я — не упертый атеист. В юности потратил некоторое время на то, что одни называют духовными поисками, а другие эскапизмом. Не считаю это время потерянным, а ритуалы бессмысленными. В каждом храме, куда заносила судьба (а метался я от буддистов до баптистов), я чувствовал прикосновение некоего вселенского покоя. Не уверен, что Он имеет отношение к догмам какой-либо религии, не знаю, обладает ли личностью и сознанием, но с чем-то все эти попы, раввины, бонзы и пуджари устанавливают связь.

Местный брахман имел бронзовый оттенок кожи и правильные черты лица, я даже заподозрил, что у него на самом деле есть индийские корни. Правда, вряд ли брахманские. Скорее он напоминал веселого белозубого сикха.

Я рассказал ему почти правду. Про катастрофу корабля, про бегство и восхождение к храму Натараджи.

— Да, — сказал он. — Вчера было сообщение о пропаже линкора «Святая Екатерина». На нем летели?

— Да, — ответил я, понимая, как рискую. По этой информации меня вполне можно вычислить. — Я солдат.

— Вы аристократ, — заметил пуджари. — Это невозможно скрыть, молодой человек.

— Я офицер. Офицер не менее солдат.

Он кивнул.

Я был благодарен шиваитам за возможность принять душ после жаркого дня и чистую одежду, несмотря на то, что это была очередная белая простыня, хитрым образом обматываемая вокруг тела и называемая «дхоти». Дело здесь не в доброте неоиндуистов — просто участвовать в богослужении надо чистым.

У входа в храм на этот раз не Шива Натараджа, а украшенный цветочными гирляндами Шива Лингам. Между прочим, весьма натуралистичный. В храме пахнет ладаном, сандалом и розовой водой, которую подносят Шиве вместе с фруктами и цветами.

Шиваиты трубят в раковины, ревут деревянные трубы, гремят продолговатые барабаны, разносится звон храмовых колоколов. Пуджари взывает к богу и молит вселиться в мурти, принять подношения и услышать молитвы. Образ Шивы здесь почти такой же, как в горном храме. Объект почитания обнажен по пояс, голубоватый оттенок кожи свидетельствует о божественном статусе, на шее висит кобра: подняла голову и смотрит сосредоточенно, как погруженный в медитацию хозяин. Адепты идут по кругу, пританцовывая перед своим богом. В центре на золотом блюде горит камфорное масло. Молящиеся поочередно касаются огня кончиками пальцев и прикладывают их ко лбу. Тоже вношу руку в пламя, возле пальцев струится голубое сияние. Касаюсь лба, и все меняется. Я чувствую Вселенную, миллионы звезд, миллиарды планет и крохотный кусочек галактики, именуемый Кратос Анастасис, Воскрешенной Империей. И этому клочку реальности грозит опасность.

Там внизу, в маленьком храме на маленькой планете, стою я: застывший, силуэт, окруженный сиянием. На меня ошарашено смотрит Бхишма. Я вижу это со стороны и одновременно чувствую взгляд.

Делаю над собой неимоверное усилие, останавливаю танец и кружение звезд, они отделяются от меня, а я падаю в свое тело. И сияние гаснет.

— О Господи! — шепчет Бхишма.

И тут же поправляется:

— Намашивайя!

Смотрю на него выразительно: «Ради твоего Бога, не трепись!» Понятия не имею, что со мной происходит, и что это значит, больше всего хочется напиться и забыть, вытеснить из памяти к чертовой матери то, что я не в состоянии объяснить, и думать только о том, что мне необходимо заработать чуть-чуть денег, купить нормальную одежду и завести контакты в местном преступном мире, чтобы создать себе ложную личность и обманывать всех и вся, чтобы службисты не догадались. Чтобы выжить.

Гляжу на руки. Тонкие длинные пальцы, узкая ладонь скорее ученого, чем военного. Не ошибся пуджари. Во всех анкетах в пункте «происхождение» пишу «из университетской аристократии». Сияния больше нет. Обычные человеческие руки.

Бхишма не протрепался, молодец — шиваиты не пали передо мной ниц, и не предложили свои счета в полное распоряжение. Так что я смог трое суток к ряду спокойно таскать коробки с будущим прасадом плечом к плечу с Бхишмой, который, похоже, воспринимал мои действия как божественную игру, а свою работу как богослужение. Жили мы при храме.

— Я не Шива, — тихо говорю я, вытирая пот тыльной стороной кисти.

Он улыбается:

— Все Шива. Даже я Шива. Учитель Шанкарачарья как-то встретил нищего, идущего по берегу океана, и склонился перед ним, потому что увидел в нем Шиву.

— Ну, тем более, во мне нет ничего особенного.

— Есть, — упрямо сказал он. — У тебя сняты завесы: ни незнания, ни майи, ни кармы.

Тут уж пришла моя очередь усмехаться. С кармой у меня явные проблемы. Но я промолчал: нечего перекладывать их на плечи этого мальчика.

Расплатились с нами на удивление щедро. Я смог купить довольно скромную, но нормальную одежду. И убедил сделать то же и Бхишму. После недолгого сопротивления он согласился. Самым эффективным аргументом оказалась ссылка на мою божественную сущность:

— Шива я или не Шива? — усмехнулся я. — А Шива — так слушайся.

И послушался.

Черные узкие штаны, заправленные в высокие сапоги с острыми носами, белые рубахи без жабо и кружев, столь популярных в столице, зато куда более практичные и, главное, дешевые, короткие куртки вместо долгополых придворных костюмов. Я заплел волосы в косу и закрепил черным бантом умеренных размеров. Бхишма прошелся по поводу суетной прически, но этим и ограничился. Теперь мы могли сойти за мелких торговцев.

Мне предстояло вывести в мир бывшего монаха. Я чувствовал себя Петром Великим, отрезающим полы боярских кафтанов. Одежда, казалось бы, мишура, однако много значит для самоощущения. Петру нужно было сделать русских европейцами, у меня задачка попроще — всего лишь вернуть человека в общество: разлепить глаза, открыть уши и заставить дышать воздухом нашего века. Зачем? Мальчик мечтает о совершенстве. Но его не сможет достигнуть тот, кто добровольно ослеп и оглох. Я в это не верю. Ушедший от мира — ничего в мире не сделает.

Место, куда я собрался его вести, могло ужаснуть и менее добродетельного юношу. Я искал казино. Именно в таких местах можно встретить специалистов по сотворению ложных личностей, контрабандистов, мошенников и прочих аферистов всех мастей, занятий, вероисповеданий и цветов кожи.

В городе было полно военных: посты на каждом шагу. У дверей кафе и баров покуривают офицеры и веселые солдатики.

— Бхишма, узнай, что случилось, — попросил я.

Он послал запрос, это было видно по сосредоточенному выражению лица. Почему я как всеведущий бог не получил эту информацию непосредственно из космоса, Бхишма не спросил.

— Войска введены в связи с исчезновением линкора, — сказал он. — Подозревают террористический акт.

— Они что с армией собираются террористов ловить?

— Видимо, да. Здесь на орбите Третий Военно-космический флот.

— Так! Полностью?

— Закрытая информация.

— Понятно.

И тут ко мне вернулось ощущение, уже испытанное мною в храме. Ощущение Вселенной как части меня. И чувство опасности. Я видел корабли, медленно вращающиеся на орбите, и я почувствовал страх экипажей. Кажется, они сами плохо понимали суть опасности, был только страх, но он совершенно реален.

— Три линкора и пять кораблей сопровождения, — проговорил я. — Это не весь флот.

Бхишма вдруг дернул меня за рукав, я не прореагировал, ощущение такое, словно погрузился в холодный горный источник и не могу вынырнуть. Он обхватил мне предплечье двумя руками, застонал, но не отпустил.

Я стоял, и он не мог заставить меня покачнуться, не то, что сдвинуть с места.

Мне пришлось сделать чудовищное усилие, чтобы сбросить оцепенение: мы влетели в темную подворотню, и Бхишма прислонился к стене и сполз на асфальт. Откинул назад голову, прикрыл глаза и застонал. По щекам потекли слезы. Руки он положил на колени ладонями вверх, и они были обожжены так, что видны кости в ошметках окровавленного мяса. Он закусил губу, чтобы не кричать. На подбородок стекла капелька крови. Мимо подворотни прошел патруль десантников. Кажется, нас не заметили.

Его биомодераторы уже начали работу, иначе бы он потерял сознание. Правда, я не врач. Справятся ли? Они должны впрыснуть в кровь обезболивающее, но оно действует не мгновенно. Бхишму колотила дрожь, глаза закатывались и серели щеки.

И вдруг я совершенно четко понял, что надо делать. Мои ладони застыли над его руками, не касаясь, где-то в сантиметре. Под ними вспыхнуло сияние. Но оно изменилось, из голубоватого став зеленым. И пришло новое видение. Я увидел его биомодераторы, тучу мельчайших существ, напоминающих то ли насекомых, то ли амеб с сотнями щупалец. Приказал им двигаться быстрее, дал энергию, и они закружились в вихре с немыслимой скоростью, восстанавливая мышечную ткань, строя кровеносные сосуды и нервы, латая кожу.

Бхишма задышал спокойнее, открыл глаза. Я заметил, что они голубые, с пушистыми юношескими ресницами. На щеки возвращался румянец. Губы дрогнули, и он произнес:

— Я увидел патруль, а вы весь светились. Как облако света.

— Да, — сказал я. — Они прошли.

Я медленно отнял руки. На ладонях Бхишмы ни царапины, только сложный узор линий, по которым некоторые умельцы до сих пор берутся гадать.

— Не больно?

— Нет. Благодарю… господин.

Я впервые слышал от него это обращение.

— Не моя заслуга. Я только немного помог биомодераторам.

— Биомодераторы не работают так быстро.

— Почему ты так думаешь?

— Я врач, — ответил он. — Точнее учился на врача, пока не решил стать монахом. Вы спасли мне жизнь.

— Не преувеличивай и будь справедливым. Я чуть ее не отнял.

— Вы тут не причем, мой господин.

Он в упор смотрит на мою левую руку. Я повернул голову. Там, где он держал меня, прожжена одежда: и куртка, и рубашка. Под ней совершенно здоровая кожа без намека на ожоги. Зато ткань висит кусками с черным неровным краем.

— А, черт!

До чего же досадно! Где теперь новую взять, денег не хватило даже на устройство связи!

Еще не угасшее в пальцах зеленое сияние ползет вверх по руке, приобретает красноватый оттенок, окутывает прожженный участок, сливается с тканью. И она зарастает и восстанавливается, не хуже живой кожи.

— Мой господин… — улыбнулся Бхишма. — Я не ошибся в вас.

— Можно просто «Дмитрий», — заметил я.

— Дмитрий? Намашивайя!

Я вздохнул. Видимо, если я не хочу каждый раз и притом публично слышать в свой адрес призвание бога Шивы, мне придется смириться с «моим господином», хотя бы наедине.

— Дмитрий, — жестко сказал я. — И никак иначе.

— Да. Хорошо, мой господин. Дмитрий, — обреченно сказал он.

Я направился, было к выходу, но вспомнил еще об одном.

— Бхишма, пока мы здесь… во избежание. Посмотри еще одну вещь.

— Да?

— Почему были введены войска на Светлояр?

— Закрытая информация.

Я почувствовал прикосновение холода, но навалилась чудовищная усталость, и я понял, что не сейчас, не дотянусь, я вычерпан и выжат.

— Ладно, — сказал я. — Потом. Как ты?

Стоит ли тащить его в «вертеп разврата»?

— Отлично.

Он выпрямился рядом со мной. Всего на полголовы ниже, но все равно высок.

— Тогда пошли, — вздохнул я.

Я встал на рассвете, подошел к окну.

Высоко в небе плывут подсвеченные солнцем облака. Как золотые рыбки. Стекло приятно холодит ладонь. Между пальцев — сиреневое свечение. Тихое, спокойное, не опасное.

Я подумал о Бхишме. Проблема биомодераторов оставалась. Надо бы с ним связаться. Свинство будить человека такую рань, но у них, кажется, в пять пуджа. Если мой личный бхакт еще не забил на воспевание бога Шивы — сейчас наверняка сидит на коврике в позе лотоса и читает мантры.

По позвоночнику поднимается тепло, сияние возле пальцев стало ярко-синим, руки похолодели. В голове возникла картинка, яркая и объемная, словно транслируемая устройством связи. Бхишма в своем гостиничном номере, который снимал для меня, зажигает курительные палочки перед скульптурой Шивы Натараджи, водруженной на тумбочку. Одет в оранжевую простыню и сандалии. Что-то поет на санскрите, отходит, простирается ниц.

Такое впечатление, что биомодераторы проснулись, и я смотрю фильм. Взглянул на руку: устройства связи нет, да и не может быть, вчера я вернул его Юле. Зато ладонь окутывает синий огонь.

Бхишма поднялся на ноги, прошептал «намашивайя» и двинулся к двери. Я совершенно четко понял, что его номер под нами, на четвертом этаже. Куда это он?

Он вышел в коридор, как был, в дхоти и сандалиях. Подошел к лифту. Двери разъехались в стороны, и он шагнул внутрь. Я видел его со стороны, и одновременно смотрел его глазами. В зеркале на стене лифта — отражение высокого молодого человека со странным выражением лица. Как во время экстатического танца.

Лифт остановился, и Бхишма ступил на этаж. На губах играла блаженная улыбка.

Подошел к двери номера, коснулся рукой звонка. У меня нет устройства связи, чтобы узнать параметры гостя, которые он соблаговолит открыть. Так что я слышал только музыку из прихожей. Но мне и не нужно никаких параметров.

Открыл дверь. В синем свечении возле пальцев забились желтые сполохи.

— Доброе утро, Бхишма.

Он посмотрел на меня с тем же молитвенным выражением.

— Вы звали меня, господин?

— Заходи.

Я не мог сказать ни «да», ни «нет». Возможно, звал.

Вошли в гостиную.

— Садись, — сказал я. — Бхишма, какая у тебя группа крови?

— Первая, — удивленно ответил он.

— Отлично. Резус положительный?

— Да.

— Совсем хорошо.

Он посмотрел вопросительно, но ничем более не выказал ни удивления, ни беспокойства.

— Мне нужна твоя кровь, — просто сказал я.

В его глазах восторг смешался со страхом.

— Я рад умереть для вас!

Я усмехнулся:

— Что ты вообразил? Не вся. Стакана хватит. Возможно, шприца. Нужны твои биомодераторы.

И с удивлением увидел разочарование в его взгляде.

— Вам не нужны биомодераторы, — почти обиженно произнес он.

Я положил руку ему на плече.

— Посмотрим.

Отпечаток ладони на столешнице довольно бледный, но невооруженным взглядом виден рисунок капиллярных линий. Тонкая аппаратура позволит получить подробную картинку. Смотрится странно. Словно рисунок сделан с помощью пульверизатора с серебряной краской. Только, исходя из этой версии, капиллярные линии объяснить нельзя.

Для меня все ясно. Значит, был серебряный предмет: блюдо, поднос, тарелка. И на нем кто-то решил продемонстрировать свои способности. Блюдо забрать догадались, а на то, что под ним, не обратили внимания. Картинка получилась в результате испарения атомов серебра со дна подноса.

Как только атака была отбита, мы смогли спуститься на Скит. Слава Богу, еще нашу планету. На этот раз Они отступили, хотя мы заплатили немалую цену. Из всего Третьего флота остался один линкор и два легких корабля. Эх, Данька, Данька! Неужели и ты из них! Как же жаль!

Я сам сказал твоей матери об аресте. Хорошо, что не пришлось сообщать о расстреле. В последний момент оспорили показания одного из твоих коллег по экспедиции. Он не мог видеть сияния вокруг твоего тела, его просто не было рядом в тот момент. Владимир Юрьевич решил рискнуть и отменил казнь. Тем более, что на него давили сотни две умников, жаждущих «исследовать феномен». Ну, исследуйте теперь. По этому «феномену» лучше сразу из аннигилятора.

Я бросил взгляд на отпечаток ладони. Тогда еще были сомнения — теперь, увы, нет.

Помню, как у Людмилы задрожали и посерели губы, как стали влажными глаза. Я никогда не думал, что эта женщина умеет плакать.

— Неправда, он не мог предать, — прошептала она.

Я молчу. Не имею права говорить об истинных причинах ареста. Т-синдром — болезнь, но это слишком опасная болезнь. Слишком разрушительная для Кратоса. Мы не можем публично заявить о ней. Это вызовет панику. Сказать матери, все равно, что публично, она не смирится.

— Там есть основания, — говорю я. — Даня не принял императора, фрондерствовал, даже не скрываясь.

— Как фрондерствовал? Личную армию создавал? Закупал оружие? Вступил в сговор с махдийцами? Герман! Он не Анри Вальдо! — она презрительно усмехнулась. — Посмеялся над дядей Вовой, да? Герман! Это не преступление!

Не преступление, но приговор. Т-синдром — в любом случае приговор, единственное основание, по которому можно расстрелять человека без юридических формальностей. И основание под грифом «секретно». Так что приходиться придумывать иные причины, чтобы придать казни видимость законности. Что значит чья-то честь по сравнению с целостностью империи? Обвинение в предательстве ложно? Допустим. Пока! Через несколько недель, в крайнем случае, месяцев, когда трансформация будет завершена, это станет истиной.

Обломки «Святой Екатерины» нашли два дня назад. Двести пятнадцать трупов и тридцать пять пропавших без вести. В последнем нет ничего удивительного. Тела унесло в открытый космос. Найти не представляется возможным. Развороченные, выжженные внутренности корабля. Личности большинства погибших пришлось устанавливать с помощью генетической экспресс-экспертизы. Ты среди пропавших без вести.

Характер разрушений заставляет остановиться на двух версиях: Т-проблема и террористический акт. Тот факт, что на корабле был человек с Т-синдромом, делало первую более вероятной.

На стене аварийного отсека обнаружена надпись «RAT». Но это еще не гарантия того, что к делу причастна Республиканская Армия Тессы. Возможно, попытка навести на ложный след. Тессианцы давно не устраивали террористических актов такого масштаба, со времен Анри Вальдо. А если они, то у них наверняка был сообщник из офицерского корпуса линкора или поселения колонистов. Это заставляет предположить, что обвинения против тебя, Даня, не так уж беспочвенны. Ты же человек дела. Тебе ли ограничиваться пустой болтовней!

Владимир Юрьевич вызвал меня к себе и велел взять дело под личный контроль. Я поразился тому, что проблема решается на таком высоком уровне.

— Я уже веду дело Даниила Данина, — заметил я.

— Они будут объединены в одно. Вы ведь занимались Т-проблемой, Герман Маркович?

— Да, государь.

— Вот и отлично. У меня нет лучшей кандидатуры.

Ближайшей планетой к месту катастрофы оказался Скит. К нему были стянуты корабли Третьего флота. Причин две: замеченная в последнее время активность цертисов и все та же катастрофа корабля. Т-проблема единичными неприятностями не ограничивается и это слишком серьезно, чтобы медлить и экономить горючее. Можно потерять планету. Дарт уже просрали.

Мои агенты спустились вниз и стали искать «что-нибудь необычное». Именно так и проявляет себя Т-проблема. Более конкретно сказать невозможно.

В Калапе все шло своим чередом, ничего из ряда вон выходящего. Стали искать по ближайшим монастырям. Хорошо, что Скит малонаселенная планета, а то бы мы засели здесь на недели и месяцы, несмотря на применение новейших технологий поиска.

След обнаружился в храме Шивы-Натараджи. Там появился некий незнакомец. Так как это произошло после праздника Шиваратри, монахи сочли это мистическим событием. Человек не провел в храме и дня, ушел в город с одним из монахов по имени Бхишма. Это могло не иметь к Т-проблеме ровно никакого отношения. Я даже сомневался, стоит ли тянуть за эту нить. Попросил все-таки описать пришельца. И тут меня зацепило. Уж очень похож на тебя. Невозможно. В таких катастрофах не выживают. Но для Т-проблемы невозможное почти закономерность.

Когда на берегу озера неподалеку от храма нашли полу-сгоревшие обломки десантного шлюпа — исчезли все сомнения. На борту еще можно было разобрать надпись: «Святая Екатерина».

Я попытался, было, отследить дальнейший путь Бхишмы, но тут началась заварушка на орбите, и Т-проблема развернулась над нашими головами во всей угрожающей мощи. Когда планету удалось отстоять, я поднялся на сохранившийся линкор, а Бхишму бросил на помощников.

Пока я выслушивал воспоминания участников сражения, пришла информация о гостинице, где останавливался Бхишма. Потом он покинул планету на корабле известной контрабандистки Юлии Бронте. С ним был некий Дмитрий Левицкий. Я навел справки по Сети и через мгновение имел удовольствие любоваться твоей фотографией.

В наше время слишком трудно спрятаться. Хотя, если бы не странное появление в храме Шивы тебе бы, наверное, удалось. Как же ты выжил в той мясорубке? Или у тебя есть брат-близнец? Я поморщился. Ну, это уж явное преумножение сущностей.

Итак, я стою в номере Юлии Бронте и смотрю на серебряный отпечаток твоей ладони.

Мой ассистент Витя покрывает его чувствительной пленкой, преобразующей изображение в цифровую форму, перстень связи передает картинку в мозг. Запрос по базе данных — одно мгновение.

— Рука Даниила Данина, — говорит Витя.

— Да, полковника Даниила Андреевича Данина, — киваю я.

Улицы Версай-нуво напоминают аллеи загородной королевской резиденции, давшей название столице Тессы. Много зелени, фонтанов и цветочных клумб, каждая из которых — произведение искусства. Иногда улица ныряет под огромную стеклянную крышу, причудливой формы: то с хитросплетениями сияющих металлоконструкций, то с вкраплениями зеркальных панелей и витражей. Дома отличаются архитектурой столь же причудливой и смелой. Ни один не похож на другой, но вместе они образуют некое художественное целое.

Сумасшедшее здание, в котором нет ни одного одинакового окна, ровного пола и прямой стены: все искривлено самым неожиданным образом, а на балконах и верандах растут деревья, вполне гармонично вписывается в общую картину. По словам Юли, здесь самые высокие цены на жилье, а обитает высший слой местной богемы. Впрочем, почему местной? Богема Тессы — богема Империи. Если Кратос — политический центр, то Тесса — культурный.

Среди магазинов преобладают салоны модной одежды, парфюмерные лавки, винные погребки и кондитерские. А речь местного населения является причудливой смесью французского, испанского и немецкого языков.

Юлия радуется, как ребенок. Забегает вперед, поворачивается ко мне лицом, раскидывает руки, словно стремясь обнять этот город. И я из Даниила вдруг превращаюсь в «Даниэля».

— Версай-нуво, Даниэль! Моя родина.

Даже акцент появился, хотя Юлия прекрасно говорит по-русски. На Ските акцента не наблюдалось.

— Я жила здесь с родителями, пока мы не переехали на Кратос. Моя бабушка до сих пор здесь.

— На блины зайдем? Тессианцы едят блины?

— Еще как! Всем блинам блины, толстые, вкусные. У вас их зовут «оладьями», а у нас «блинами».

Вместо бабушкиного дома Юля затаскивает меня в модный магазин. Ну, ничего. На моем счету остались деньги, а казино здесь в количестве. Оказывается, она собирается разодеть меня, причем по своему вкусу и, естественно, за мой счет. Мои требования к одежде состоят всего из трех пунктов: она должна быть чистой, не рваной и соответствовать температуре забортного воздуха. На отслеживание модных тенденций мне хронически жаль времени.

Юля выбрала запредельно узкие черные штаны и нырнула со мной в примерочную. Заставила покрутиться перед зеркалом так и сяк, тонкие руки обняли за талию, носик ткнулся в грудь. Подняла глаза, преданно посмотрела на меня и прошептала:

— Классно!

Из салона я вышел одетым, как вельможа или представитель той самой части богемы, что обитает в доме с разными окнами. Атласные штаны дополнила свободная белая рубашка с жабо и кружевами почти женской пышности, черный, шитый серебром камзол и трость черного дерева, инкрустированная перламутром. Суммы, оставшейся на счету, не хватило бы даже на обед. А значит, вперед, в казино! Никуда мы от него не денемся.

Законодательство Тессы отличается умопомрачительным либерализмом, если не либертарианством. «Баба Настя» снисходительно относилась к вольностям «самого изысканного бриллианта в своей короне», возможно, потому, что и сама была дамой далеко не чопорной. Но крепкий православный мужик «Дядя Вова» вполне мог навести здесь шороху, так что «бриллиант» пребывал в ожидании перемен к худшему и веселился напоследок со всем размахом, на который способен. Были открыты казино и рестораны всех национальных кухонь, шел театральный фестиваль: спектакли далеко не целомудренного содержания играли прямо на улицах и площадях, а на вечер был обещан карнавал.

Я подумал о мрачноватых последствиях местного либерализма. Казалось бы, веселая штука свобода, но только здесь, на Тессе, узаконено право граждан на самоубийство. Изнанка либертарианского общества, от которой хочется поежиться.

Впрочем, я гнал от себя несвоевременные мысли. Ну, кому в таком прекрасном городе захочется наложить на себя руки? Наверное, суицид для них проблема чисто умозрительная. Потому и разрешили.

Бхишма остался в гостинице, причем почти добровольно. У них нашлись общие темы для разговора с Юлиным борт-врачом Геной. Медицина что ли? И, слава Богу!

Ближайшее казино называлось «Дворец Локи», и было стилизовано почему-то под средневековый замок. Правда, материалами для строителей послужили стекло, искусственный мрамор и металл, так что стилизация вышла далекой от оригинала. «Дворец» был велик и полон посетителей. По сравнению с ним казино на Ските — так, мелкая лавочка. Публика сплошь в вечерних нарядах почти придворной роскоши. В наших с Бхишмой скромных костюмах, купленных на Ските, нас бы сюда просто не пустили. Зато теперь я нисколько не выделялся из толпы.

Мы с Юлей сели за стол с рулеткой и пару раз выиграли. Перешли к другому столу.

— Дим, обрати внимание вон на того мужика в сером костюме, — шепнула Юлия. — Он перешел за нами.

Обращение по вымышленному имени, вероятно, означало крайнюю степень конспирации.

Я посмотрел на вызвавшего подозрение мужчину. Парень, как парень. Играет, проигрывает. Попытался поймать его взгляд. Он быстро отвел глаза. Я почувствовал, как тепло поднимается по позвоночнику, и спрятал пальцы в кулаки. Нет! Не здесь. Не сейчас. Обойдемся пока обычными методами.

— Давай еще раз поменяем стол, — тихо сказал я.

На новом месте парень появился с задержкой на пару минут и не сел за стол, а остался стоять за спинами зрителей, но я его заметил.

— Ты права, — шепнул я Юле. — Уходим.

Мы быстренько сдали фишки в кассу и вышли на улицу. Выигрыш был маловат.

— Попробуем оторваться, — сказала Юлия.

Мы бросились на стоянку городских гравипланов и нырнули в полупрозрачное яйцо летательного аппарата. Оно сорвалось с места и бесшумно воспарило вверх. Под нами замелькали улицы. Я отметил, что техника здесь гораздо лучше, чем на Ските. Даже самый совершенный вертолет не сравнится с гравипланом ни по удобству, ни по скорости. Зато последний и дороже. Все-таки Тесса богатая планета.

Мы сделали круг почета над казино и еще успели увидеть нашего знакомца, закуривающего и тут же бросающего сигарету перед входом во «Дворец Локи». Шпион тоже отправился на стоянку.

Не догонишь! Мы прибавили скорости, и скоро затерялись в рое таких же сияющих элипсоидов.

— Здесь есть еще одно неплохое казино, — заметила Юля.

В заведении под названием «Волшебный котел» мы добрали недостающую сумму и отправились ужинать в ресторан Тессианской кухни «Мулен де Виалет». Я затруднился с переводом: то ли «фиолетовая мельница», то ли «мельница Виалетты»?

— Мельница Аннибала Виалета, — пояснила Юля. — Это хозяин.

Мельница действительно имелась, причем сиреневая. Это сооружение вращало на крыше лопастями из цветного стекла, сверкающими разноцветными лампочками.

Ресторан был окружен садом, обнесенным железной оградой в старинном стиле. Над аркой входа сияла фиолетовая же надпись с названием заведения. В саду, под навесом, стояли столики. Был и основной зал под крышей с мельницей, но мы решили остановиться здесь.

Сумерки, дует теплый ветер. На столиках горят свечи. Пламя слабо колеблется, отражаясь в лужицах парафина. Звучит негромкая музыка. Подают местное вино.

Я беру руки Юлии в свои, поочередно целую пальцы. Она улыбается. Берет бокал, смотрит сквозь него на пламя свечи. Вино краснее сердолика.

Приносят острый салат с крабами. Огромный шницель, мягкий и сочный. Бутылка подходит к концу. Я стремительно пьянею.

Ее улыбка плывет перед глазами, лицо вписывается в рисунок созвездий. Замечаю оранжевое сияние возле пальцев, привлекаю ее к себе, целую.

Меня, словно ударило в спину струей холода. Я почувствовал чей-то взгляд и мгновенно протрезвел.

Обернулся.

За соседним столом сидит широкоплечий грузный мужчина. Свеча потушена, но я догадался, кто это. Герман Маркович Митте. Генерал Службы Безопасности Кратоса и друг моего отца.

Я аккуратно отстранил Юлю, губы коснулись ее руки.

— Прости. Похоже, мне предстоит серьезный разговор.

Встаю и иду к его столу. Слегка презрительный изгиб губ, маленькие глазки на широком лице. Я не ошибся.

Сажусь напротив.

— Что же вы в темноте, Ваше Превосходительство. По мою душу?

— По твою. Не хами, — угрюмо говорит он. — Как ты выжил?

— Милостью бога Шивы, — усмехаюсь я.

— Не хами. Твое положение более чем серьезно.

— Догадываюсь, Герман Маркович.

— Насколько?

— Давайте без обиняков, Ваше Превосходительство. Я не виновен. Не думаю, что для вас это тайна. А, значит, у кого-то на меня зуб. У кого? У кого настолько высокопоставленного, что он мог организовать мой расстрел?

Он повертел в руках вилку, буркнул:

— Ни о чем ты не догадываешься.

— Так просветите, Герман Маркович. Вы же хотели этого разговора. У вас же наверняка здесь полк СБКшников, которые явятся по сигналу вашего устройства связи. Ведь так?

— Я хотел дать тебе шанс, Даня. У тебя Т-синдром.

Я приподнял брови:

— Это еще что?

А в памяти тут всплыла таинственная «Т-проблема».

— Болезнь. Нечто вроде одержимости. Как-то связана с деятельностью цертисов. Точнее никто не знает — одни предположения. Человек на короткое время обретает паранормальные способности. Видит ближайшее будущее, рукой плавит камень, подносы серебряные уродует, — он ухмыльнулся. — К сожалению, это ненадолго. Сгоришь меньше, чем за год. Еще более прискорбно, что успеешь натворить дел. Помнишь орбиту Скита?

Я кивнул.

— Это была агрессия таких же, как ты. Дарт — тоже ваших рук дело.

В памяти всплыло «Проблема Дарта».

— Герман Маркович, я впервые увидел цертиса на орбите Скита. Через полторы недели после ареста! — сказал я. — Он прятался за нашим кораблем от имперского линкора и исчез, когда мы прошли гипер.

— Ты уверен? Цертисы способны принимать различные формы. Взгляни на свои руки!

Возле пальцев горело синеватое пламя. Я даже не успел отследить, когда оно зажглось.

— Ну, что дальше? — спросил я.

— Я могу дать тебе возможность сохранить честь. Обвинения на людей с Т-синдромом возводятся для того, чтобы придать казни видимость законности. Обвинения будут сняты, если ты сделаешь все сам.

— Пулю в висок? — спросил я.

— Пуля тебя не возьмет. Возьми аннигилятор.

— Я не цертис, — усмехнулся я.

— Ты так думаешь?

Я вспомнил Иглы Тракля в руках гвардейцев, которые собирались меня расстреливать. Все вроде бы вставало на свои места. Все или не все?

— Я говорю об этом, пока ты способен слышать, — продолжил Герман. — Надеюсь, что способен. Пока для тебя что-то значит слово «честь». Еще немного и ты так опьянеешь от своей силы, что любые слова будут бесполезны.

Я вспомнил, как несколько часов назад думал о том, что на этой планете не может возникнуть мыслей о самоубийстве, несмотря на законность этого действия. Здесь все можно юридически оформить. Пойти к нотариусу, оставить посмертную записку. Что-нибудь про ложные обвинения, невыносимость позора и надежду на посмертную реабилитацию.

Ну, уж нет! Сейчас, когда у меня появилась свобода, любовь, деньги, наконец, умирать из-за какой-то мифической чести?

Я увидел усмешку в глазах Германа, словно он прочел в моих мыслях словосочетание «мифическая честь». Не может быть честь мифической, не должна.

— Пойми, Даня, — сказал Герман Маркович. — У тебя нет другого выхода и этот наилучший. Ты все равно погибнешь. Неужели ты хочешь взять с собой несколько сотен человек?

Я посмотрел на улицу сквозь решетку сада. Кривая улица, мощеная булыжником в старинном духе. Напротив кафе под названием «Кошачий хвост». Окна украшены цветами и фонариками. Над оградами домов нависают кисти глицинии, цветет жасмин. Тихий ветер доносит запах. И еще аромат ее духов. Она взволнованно смотрит на нас. В огромных глазах играют отсветы свечи, зажигают красный камень в перстне.

— Герман Маркович, — говорю я. — Возможно, вы правы. Но я хочу быть уверенным в том, что не совершу фатальной ошибки. По старой дружбе ответьте на несколько вопросов.

Он кивнул.

— С больными Т-синдромом всегда расправляются так? Ложные обвинения, затем — расстрел из Иглы Тракля. Зачем так сложно? Это же целая история приговорить человека к смерти! Когда была последняя эвтаназия в Психологическом Центре? Тридцать лет назад?

— Тридцать пять, — холодно заметил Герман. — В случае Т-синдрома совершенно другая процедура.

— То есть никакой процедуры! — усмехнулся я. — И где сообщения о казнях? Почему либеральные журналисты не гремят об этом по всей Сети?

— Было несколько казней, Даня. О них еще сообщат, услышишь.

— Эти люди считаются живыми? Постфактум сообщат? Чтобы не шокировать общественность?

— Да. Чтобы не гремели.

— А все же, почему не нанять убийцу?

— Последнее незаконно. Государство достаточно сильно, чтобы сделать все законным путем. Впрочем, ты прав. Бывают и специальные операции.

— Спасибо за откровенность. Тогда еще. По чьему приказу со мной было решено поступить именно так?

— Ты знаешь это не хуже меня. Три дня назад я разговаривал с Императором. Он лично интересуется этим делом.

— Так вот откуда пятая степень секретности!

— Пятая? Третья. Т-проблемы — третья степень секретности.

— А мое дело — пятая, — я усмехнулся. — Вероятно, вам тоже не все известно. Людям, которые достали эту информацию, незачем было меня обманывать. А теперь обратите внимание, Герман Маркович: здесь несоответствие, там несоответствие. Цертис появился слишком поздно, уровень секретности не тот. Вам не кажется, что здесь что-то не так? Что мы чего-то не знаем. Допустим, кому-то понадобилось не только убить меня, но и непременно опозорить.

Генерал поморщился.

— Я так понимаю, что разговора не получилось.

Я пожал плечами.

— Тогда я вынужден тебя арестовать, — сказал он.

Он молниеносным движением выложил на стол короткую трость.

— Это аннигилятор. Проверять не советую.

— У меня альтернативное предложение, Герман Маркович. Я хочу добраться до истины, а для этого мне надо быть на свободе. Оставьте при мне своего агента. Если я предам и присоединюсь к армии агрессоров — пусть он убьет меня.

Он хмыкнул:

— Ты расправишься с ним в два счета и раньше, чем он успеет что-либо сообразить.

— Я не буду о нем знать.

Он задумался. И я взглянул ему в глаза и увидел душу.

— Герман Маркович, вы же не зря отправили ваших людей на Дарт и на Махди искать меня. Все думали, что я отправлюсь туда к врагам империи и моим возможным союзникам. И только вы поняли, что я попытаюсь добраться до Кратоса. Сколько с вами агентов? Двое? Трое?

Из тьмы за его спиной выступили две тени. Никакой формы, одежда средних горожан, не пытающихся выделиться из толпы. В руках — Иглы Тракля.

— Ничего не могу поделать, Даня, — сказал Герман. — У меня нет таких полномочий. Ты арестован.

Я начал вставать из-за стола, когда раскрылось небо. Ало-золотая вспышка заняла полнебосвода и ушла за горизонт. Вечер обратился рассветным утром, раздался грохот и вой. Заложило уши. Я схватился за голову и упал обратно на стул. Слава Богу, что Герман и его агенты не выстрелили от неожиданности.

Небо угасло и вспыхнуло вновь.

— Что это? — воскликнул я.

Но перстень связи уже услужливо доставил информацию: «несколько секунд назад Тессу атаковали метаморфы». Я вопросительно взглянул на Германа.

— Твои друзья, — холодно прокомментировал он.

Юля бросилась ко мне. Обняла, прижалась.

— Даня, что делать?

— Это бой в космосе, — сказал я. — Пока, думаю, ничего.

Люди в ресторане повскакивали с мест. Самые нервные подхватили вещи и ринулись к выходу. Любопытные остались глазеть на зрелище.

Юля вцепилась в мою руку и как загипнотизированная смотрела на зарево. Герман был спокоен как имперский линкор, только чуть расширенные ноздри и морщинка возле губ: «Ну, чего и следовало ожидать!» Агенты застыли за его спиной, как манекены.

Снова загрохотало и завыло. Значит, шибанули по атмосфере — в космосе звук не распространяется. А значит, было по чему стрелять, и ситуация действительно становится опасной, поскольку нам на головы вполне может упасть здоровый кусок металлолома с высоты в триста километров. И не факт, что весь сгорит по пути.

Вой перешел на более высокие ноты и превратился в визг. Через все небо с севера на юг прошло скопление горящих обломков, словно туча огненных мух. Снова загрохотало, на этот раз где-то за городом.

Наконец, проняло и любопытных. Столики стремительно пустели.

— Пойдем отсюда! — взмолилась Юля.

Честно говоря, не видел смысла. При такой высоте разброс осколков может охватывать континенты. Все зависит от направления скорости подбитого корабля. Возможно, здесь самое безопасное место.

Зато, какая соблазнительная мысль в суматохе оторваться от Германа и его присных!

— Пошли, — сказал я, и мы бросились на стоянку гравипланов.

Краем глаза я успел заметить, что и генерал встал из-за стола и поспешил к выходу. Надеюсь, он не выстрелит из аннигилятора мне в спину. Не в его характере стрелять в толпу.

Посадочная площадка была уже полупуста. Еще немного, и нам бы не хватило машины.

Мы с Юлей плюхнулись на сиденье, и гравиплан взмыл вверх.

— Туда, на запад! — крикнула она, и я повел машину в указанном направлении. Оно все равно значения не имело.

Сквозь прозрачную крышу было видно зарево битвы. Оно стремительно уменьшалось, но становилось ярче, словно стягиваясь в одну точку. А на темной стороне неба появился десяток ярких звезд, плывущих к зареву.

«На нашей орбите — чужой флот, — прокомментировали в непрерывных новостях. — Он опознан как флот Дарта».

Я тут же вспомнил сражение на орбите Скита. Там тоже был флот Дарта и корабли имперского флота из системы потерянной планеты. Об имперских кораблях новости умалчивали.

«Флот, который оставался на поверхности планеты и на орбите, когда связь с Дартом была потеряна, — пояснили в новостях. — Корабли исчезли и считались погибшими».

Воскресшая эскадра подошла к красному зареву и засияла сотней мелких звездочек — легкие корабли.

А наша с Юлей скорлупка начала медленно снижаться. За нами, отставая на сотню метров, шел гравиплан Германа.

— В чем дело? — нервно спросила Юля.

— Вероятно, граница города. У вас на общественном транспорте ставят защиту от угона?

— Да, конечно, — упавшим голосом сказала она.

Городской транспорт не предназначен для междугороднего сообщения.

За нами стремительно снижалось еще несколько машин.

Я приказал жару течь вверх по позвоночнику, и пальцы мгновенно засияли синим. Перед глазами возникла якобы недоступная вшитая программа управления гравипланом. Я коснулся рукой панели бортового компьютера и отключил ограничитель облетной территории. Мы снова поднялись вверх.

Под нами лежали посаженные гравипланы. Стеклянные бока отражали алое зарево, напоминая красную икру.

Я обернулся. За нами летела туча машин, и все опускались туда же, новые поверх уже приземлившихся. Люди не успевали выйти. Стекло на гравипланах прочное, но и у него есть предел. Послышался треск и крики.

Вот бы отключить блокировки на всех машинах. Я попытался, но не смог. Для этого я должен быть рядом. Вспомнилась сияющая девушка из сна: «Ты еще не вполне владеешь своей силой».

Не могу я лететь дальше! Поворачиваем, описываем дугу.

Там, где должен быть космодром, небо разорвалось, и на землю ударил столп красного пламени, разветвленный наверху, как молния. Колонна, держащая небеса! Мировое древо Иггдрасиль!

И ночь стала ярче полдня. Внизу Герман. Он лежит на земле. Наверное, ранен. Пытается ползти. Прямо на него медленно опускается очередной гравилет.

Я понял, что не прощу себе его смерти. Есть такая статья в кодексе Кратоса «неоказание помощи». Он друг моего отца. Он уговаривал меня покончить самоубийством. Ну, и хрен с ним!

Я направил гравиплан вниз, прямо к нему, оттер падавшую на него машину (она отлетела в сторону) резко затормозил и впечатался в землю в десяти сантиметрах от его руки.

Открыл дверь.

— Герман Маркович, подняться сможете?

Он посмотрел без удивления, словно так и должно быть.

А разве не должно?

Подал ему руку, он обхватил ее. Я спрыгнул на землю, помог забраться на заднее сиденье. Аннигилятор, висевший у него на поясе, мгновенно оказался в моих руках.

Я не жду от Германа удара в спину, я не помню за ним подлости, но так спокойнее. Он не протестует, не до того. На лице застыла гримаса боли.

— Насколько плохо? — спросил я. — Врач нужен?

— Пусть пока биомодераторы работают, — тихо сказал он. — Там посмотрим. Ты лети, лети, куда летел.

Сзади доносится гул. Включаю внутреннее зрение и все равно оборачиваюсь, пораженный увиденным. На космодром величаво опускаются корабли Дарта.

Летим над лесом. Сияние почти угасло, красноватые сумерки. Деревья клонятся под ветром. В этой пасторальной картине есть что-то зловещее. Лес почти черен. Пепелище и кровь.

Встряхиваю головой. Прочь! Прочь! Пейзаж кажется картинкой из будущего. Ерунда! Будущее — только вероятность.

Юлия смотрит на меня. Касается руки. И я совершенно четко понимаю, что она видела то же самое. Возле ее пальцев слабое голубоватое свечение. Показалось? Или это отсвет моего?

Лес сменяют фруктовые сады и виноградники, мы подлетаем к маленькому городку.

Гравиплан приземлился возле кирпичной ограды небольшого особняка. Юлия подошла к двери, положила руку на радужную полусферу, выступающую из стены. Сказала вслух по-тессиански:

— Здравствуй, Алисия!

Неплохо знаю этот язык, но какую-нибудь редкую лексику могу и не понять, и я переключил устройство связи в режим перевода — хотелось чувствовать себя совсем свободно.

— Это твоя бабушка? — спросил я.

— Угу, — она улыбнулась. — Сейчас откроет.

«Бабушка» являла собой полную противоположность внучке: резковатые черты лица, нос с горбинкой, тонкие губы, темные волосы. Прическа мужская, даже присутствует коса, украшенная черным бантом. Правда, коса на дюйм длиннее традиционной мужской, а бант шире. Она невысока ростом и несколько склонна к полноте. Одета модно, но сдержанно. Узкие лиловые брюки, белая блуза под пояс, лиловый камзол с серебряным шитьем. На вид ей можно дать лет сорок, но выдают как всегда глаза, темные, глубокие, властные. Значит, она старше… раза в два.

— Это Алисия Штефански, — представила Юля. — Моя… родственница.

— Здравствуй, Джульетта, — сказала она.

И окинула меня совершенно бабушкиным взглядом: что за нового хахаля завела внучка?

Торопливо протянула руку для поцелуя.

— Это Дмитрий Левицкий, — сказала Юля. — Еще с нами раненый.

Алисия кивнула.

— Тащите его сюда и пойдемте в дом. Помощь нужна?

— А где Артур? — спросила Юля.

Кто это? Дед? Брат? Племянник?

— В Версае. У них в колледже вечеринка. Собирался вернуться утром.

Юля побледнела, и я понял: сын.

— Выходил на связь минут пятнадцать назад, — сказала Алисия. — Все живы.

Юля не успокоилась и явно пыталась его вызвать.

— Я должна его вывести, — прошептала она. — У них паника. Выгружай своего генерала! Быстро!

— Я не отпущу тебя одну, — спокойно сказал я.

И направился к гравиплану.

Герман терпеливо ждал.

— Биомодераторы считают, что у меня перелом, — сказал он. — И трубят о необходимости операции. Здесь есть хирург?

— Госпожа Алисия! В вашем городе есть хирург? — переадресовал я вопрос.

— Да, я сейчас с ним свяжусь.

Ответа мы не услышали, потому что вновь вспыхнуло небо. Золотое зарево с горизонта до горизонта.

— Что это? — воскликнула Юля.

Хотел бы я знать!

Угасло оно также мгновенно, словно сам Господь прошептал: «Да не будет света!».

И навалилась тишина. Страшная, неестественная. Я не сразу понял, что нас отрезало от Сети.

— Связи нет, — тихо проговорила Алисия.

— Далеко до больницы?

Бабушка взглянула на гравиплан.

— Пять минут.

— У вас есть другой транспорт?

Она кивнула.

— Гравиплан. Есть еще минивертолет, но на нем улетел Артур.

— Одолжите?

Я знаю несколько способов заставить человека говорить, хотя от их применения с души воротит. Проше всего применить биопрограммер. Перепрограммирование биомодераторов может вызвать любую боль. В том числе иллюзорную. Вытерпеть ее невозможно. Ущерба для организма — никакого. Последнее — великое оправдание для того, кто допрашивает. Но биопрограммера у меня нет.

Есть способ более изуверский и не менее эффективный. Игла Тракля вполне подойдет.

— Сними сапоги, — приказал я.

Он посмотрел недоуменно. Значит, нет у тебя военного опыта. Впрочем, и мне не приходилось применять это на практике. Слава Богу!

— Давай! Давай! — прикрикнул я, помахивая аннигилятором.

С души воротит уже сейчас. Видимо, он заметил мою тщательно скрываемую неуверенность и не торопится.

— Ты хочешь, чтобы я их сжег? — спросил я.

Луч аннигилятора скользнул по голенищу. На самой малой мощности Иглой Тракля можно нарезать хлеб тонкими ломтиками, причем сразу поджаренными.

Черная кожа исчезла, будто испарилась, он взвыл от ожога.

— Ну?

— Сейчас! Сейчас!

Он остался босиком, в одних носках.

— Что ты собираешься делать?

— Носки тоже, — сказал я.

— Тогда развяжи, — усмехнулся он.

— Обойдешься. Это вполне можно сделать без помощи рук.

Я посмеялся над парой неудачных попыток, но задача и впрямь оказалась выполнимой.

— Ну, теперь что? — спросил он.

— А теперь я буду отстреливать у тебя по одному пальцу, пока ты не скажешь все. Еще ни один человек этого не выдерживал.

Он хмыкнул.

— Два часа назад ты лечил здесь своего врага. И ты считаешь, что после этого я поверю, что ты будешь отстреливать мне пальцы?

— Герман мне не враг, — сказал я. — Он друг моего отца.

Он поморщился.

— Кого ты хочешь обмануть?

Я не ответил. Направил тонкий ствол аннигилятора ему на мизинец, тщательно прицелился.

— Знаешь, — сказал я. — Ведь ущерб для организма минимальный. Без одного пальца на ноге вполне можно жить, а до второго мы вряд ли дойдем.

Но его и так понесло:

— Ты не умеешь врать! — он изо всех сил старался выглядеть спокойным, но я чувствовал, что он сейчас скажет лишнее, сам того, не желая. — Не можешь ты врать! Ты инициирован цертисом. У тебя верхние каналы пробиты! — я слушал, всего лишь не перебивая. — Никто не может работать на восьмом уровне без инициации.

— На восьмом уровне, значит? — задумчиво повторяю я. — Что же вы избегаете инициации?

Он снова закрылся, молчит.

— Я жду!

Выполнять угрозу крайне не хочется. На каком-то глубинном уровне не хочется, словно кто-то держит руку и не дает спустить курок.

— Вот! Вот! — усмехнулся он. — Связавшись с цертисом, ты обрел силу, но утратил свободу.

И я жму на спусковой крючок, почти через боль, ломая себя, скручивая в дугу. Аннигиляционный заряд активизируется на его мизинце. Дымится и испаряется кровь. Он кричит.

— Вот так! — говорю. — Я свободен!

И чувствую себя гаже некуда.

— Сволочь! — с трудом говорит он, и конец слова теряется и обращается в стон.

По его телу проходит дрожь. Дрожат руки. Он откидывается назад, запрокидывает голову.

Хрипит:

— Сволочь! Сволочь!

Я вскакиваю с места, еще не понимая, что происходит. Его окружает красное сияние, по которому идут алые волны, и веревка начинает дымиться. Тело бьется в конвульсиях в такт этим волнам.

Аннигилятор падает на стул, я поднимаю руки над своим врагом и вызываю зеленое пламя. Я не осознаю, что делаю, это почти на уровне инстинкта. Но зеленое сияние разгорается чудовищно медленно, я уже понимаю, что не успею.

Его тело вздрагивает в последний раз, веревки вспыхивают и осыпаются пеплом. На миг я пугаюсь, что он освободится, что это хорошо продуманный спектакль, манифестация силы с одной целью — вырваться, но его тело вспыхивает вслед за веревками.

Белый огонь. Он исчезает, словно от выстрела аннигилятора. Только пепел и обугленное кресло.

Минуту я стою над тем, что не заслуживает даже имени останков. «Ты сгоришь за год…» Эта фраза Германа — первое, что вспоминается. Неужели так буквально? Или это просто попытка самооправдания, попытка объяснить убийство последствиями Т-синдрома. Даже не знаю, сколько времени он болел. Что, если значительно меньше года?

Но аннигилятор не мог его убить. Слабенький направленный заряд. Это же не цепная реакция. Сколько антивещества образовалось в зоне выстрела — столько и вещества будет уничтожено и обратится в поток излучения. Не больше и не меньше.

Может быть следствие радиации. Гамма-кванты. Могут они инициировать процесс? Черт его знает! Я, кстати, тоже схватил дозу. Игла Тракля — не оружие для ближнего боя.

Энергия восьмого уровня… Я вдруг понимаю смысл фразы. Если они выследили меня по применению энергии четвертого уровня — восьмой для них, как прожектор. Значит, уже знают. Значит, будут здесь. Вопрос, насколько быстро.

В любом случае надо убираться.

Я выскочил из дома, попутно стараясь выйти на астральный план и понять, не спешат ли сюда гравипланы Преображенных.

Спешат. Но пока далеко.

Я метнулся к красному гравиплану Алисы. Коснулся двери. Ближняя связь работает и давно.

Изящная машина поднялась в воздух и тут же заскользила в метре над шоссе, едва преодолев забор. Я затормозил возле Юли с Артуром и распахнул дверь.

— Залезайте! Быстро!

Они нырнули в машину.

— Что там случилось? — тут же спросила она.

— Не время! Надо уходить.

Мы поднялись очень высоко для гравиплана, километра три, и, против всех правил, выключили сигнальные огни. Теперь я уверен, что с машин теосов нас не заметят.

Они проплыли далеко внизу: дюжина маленьких огоньков. А впереди миллионами огней засиял Версай-нуво. Эти огни успокаивали: хоть энергосистема в порядке. Есть надежда, что полностью восстановится связь. Но Сеть вряд ли останется прежней. Не упустят они случая взять ее под контроль!

В небе сиял тонкий серп Эвтерпы — первой тессианской луны. А на востоке встала желто-красная половинка второй — маленькой Эрато, и за ней спешила третья: большая и почти полная Каллиопа. Я подумал о романтических первооткрывателях Тессы, назвавших луны именами муз поэзии. Планета хранит им верность: по-прежнему утонченная, богемная и вольнолюбивая. По крайней мере, была такой до вчерашнего вечера. О Боже! Сколько же случилось за эти несколько часов!

— Даня, что там было? — наконец, не вытерпела моя спутница.

Я рассказал, не особенно вдаваясь в подробности. Без теосов и попытки попрактиковаться в работе палача. Но с энергетическим поединком. Она все равно видела, как я заживлял раны Германа.

— Юля, ты никогда не увлекалась йогой? — спросил я.

— Увлекалась.

Это было неожиданно. Ей бы больше подошла стрельба по движущимся мишеням.

— Раскладку по чакрам знаешь?

— Конечно.

— Что такое Анахата?

— Четвертая чакра. Чакра сердца. Зеленая энергия. Точно! Как я сразу не догадалась? Это же чакра целителей.

— Юль, скинь мне раскладку.

Она коснулась моей руки. Глобальная Сеть еще не работает, даже в рамках планеты, и мы воспользовались ближней связью. В память моего перстня перетекла информация, и перед глазами возникла картинка: человек сидящий в позе лотоса и семь разноцветных цветков вдоль позвоночника — семь чакр. Как же все ладно укладывается в эту картинку! Пожалуй, кроме одного…

— Юлия, что такое энергия восьмого уровня?

— Белая энергия. Что-то очень крутое. Чуть ли не уровень бодхисатвы.

Я задумался. Не о собственной предполагаемой крутизне, скорее о том, что делать дальше.

— Юля, у тебя есть какое-нибудь место, где можно укрыться? — спросил я.

— Есть. Но не сейчас. У меня тоже есть долг. Я должна собрать экипаж «Вийона».

Я покосился на Артура. Мальчишке явно рано в этом участвовать.

Но вслух сказал:

— Два часа ночи. Не время для поисков.

Она поняла. Покусала губы, но кивнула:

— Поворачиваем.

Мы повернули на восток и начали снижение.

— Ты был когда-нибудь на Хрустальной Горе? — спросила Юля.

— Нет.

— Тогда смотри!

Каллиопа плыла к зениту, заливая все молочно-белым светом. Там впереди, на склоне холма сияло нечто, больше всего напоминающее кристаллы аметиста. Небоскребы, связанные мостами, широкие посадочные площадки, словно хрустальные блюда, приклеенные к зданиям на разной высоте, и парковые деревья на мостах, площадках и широких террасах. Ожившая легенда о висячих садах Семирамиды.

Мы зависли над одной из площадок. Ее поверхность под нами заколебалась и исчезла, пропуская нас в ангар.

Публика здесь явно не бедная: гравипланов много и хороших, ничуть не хуже машины Алисы Штефански. Есть и прокатные машины, штук пять прозрачных элипсоидов, но и те новые и не заезженные.

Мы вошли в лифт, сияющий и украшенный зеркалами, и он взмыл вверх, вынырнул из ангара и оказался укрепленным с внешней стороны стены. Я улыбнулся: жилье для отважных романтиков. Этаж пятидесятый. Да еще склон холма: высота головокружительная. Не каждый обрадуется ежедневному путешествию на этом лифте. Отрадно, что на Тессе таких людей набралось на огромный жилой комплекс.

Восемьдесят первый этаж.

Под ноги лег мягкий бежевый ковер, мы оказались в длинном коридоре, залитом теплым желтоватым светом. Коридор оканчивается круглым окном, похожим на огромный иллюминатор. Юля остановилась возле него и положила ладонь на радужный шар замка возле дубовой двери квартиры слева от нас.

В прихожей тоже окно во всю стену, с пола до потолка. И так во всех комнатах. Из гостиной вид на космодром. Наверное, отсюда прекрасно различимы огни стартующих и садящихся кораблей. Но сейчас ничего: темень и тишина.

Юли хватило только на то, чтобы выпить с нами чаю, после этого она упала на кровать, как подкошенная и мгновенно заснула, лишив меня надежды на хорошую ночь. Зато Артур не проявил ни малейшего желания спать. Сидел на кухне, пил чай и слушал музыку. Хорошо еще, что ему хватило чувства такта не лезть в спальню.

Я у окна: мертвый космодром, еще пара темных районов — только с большой высоты город может показаться благополучным. На душе мерзко. Это не первое убийство в моей жизни: когда я учился в Академии, нас всех отправляли на пару недель «нюхать порох». Как-то всегда находилось, куда отправлять: террористы, сепаратисты, пограничные конфликты. Практически не опасно для огромной империи, жертв немного, но и единственная смерть — все равно смерть. Оттуда и знаю специфику военно-полевых пыток. Приходилось наблюдать со стороны. Больше всего меня угнетала именно смерть Самуэля — первые две жертвы легко подпадали под определение «самооборона». Но убить связанного и плененного врага — нечто куда более греховное. И классическое самооправдание «не хотел я его убивать, да и вообще не с чего ему было сдохнуть» кажется слабой отговоркой. А кто пытал?

Сдохнуть действительно не с чего. Человеку. Мы не люди. Пора признаться в этом хотя бы самому себе. Что может убить Преображенного? Известно, что аннигилятор. Может быть, достаточно контакта с аннигиляционным лучом? Или Т-синдром? Мрачная перспектива, нарисованная для меня Германом, заодно дарила оправдание.

Неужели это правда? Мне осталось жить не больше года?

Все! Хватит! Я тряхнул головой. Действовать, а не слюни распускать!

Пошел на кухню, хлопнул Артура по широкому молодецкому плечу.

— Ты меня слышишь?

Он поднял голову, посмотрел туманными глазами. Трудно общаться с человеком, у которого в голове звучит музыка, транслируемая устройством связи. Взгляд прояснился — значит, отключил.

— Да, Даниил Андреевич, — он впервые называл меня по имени-отчеству, значит, Юля успела представить.

— У тебя есть карта города?

— Да, конечно.

— Скинь.

И я накрыл его руку своей.

Похоже, Артур большой любитель картографии: передо мной раскинулась подробнейшая картинка с мельчайшими переулочками и номерами домов.

— Спасибо, — сказал я. — Охраняй мать. Я скоро вернусь.

Я не стал слушать возражений и изучать его реакцию — просто вышел и закрыл дверь.

Надо многое узнать, но не здесь, я не хочу привести сюда врагов. Придется отыскать другое место.

Я взял прокатный гравиплан (еще не хватало оставить Юлю с Артуром без личного транспорта), и поднялся в воздух.

Хрустальная Гора была бы идеальным местом для получения информации, если бы не оставшиеся здесь Юля и Артур. Я искал что-то похожее — площадку, откуда видно город и можно сопоставить пятна затемненных районов с астральной картинкой и желательно картой города.

Такая точка нашлась. Это была башня связи, возвышающаяся в центре Версай-нуво, по старинной привычке именуемая «телебашней».

Строение это больше всего напоминало танцующего дервиша или мага. Две посадочные площадки, как раскинутые руки с широкими ладонями, офис связи — голова, увенчанная остроконечным колпаком. Это антенна «два в одном»: радужный шпиль быстрой связи и торчащая из него игла медленной. И одеяние танцора — расширяющееся к низу основание.

Здесь тьма и тишина. Освещена всего пара окон. Значит, персонал, бесплодно промучившись с попытками восстановления связи, оставил охрану и удалился спать.

Я мягко приземлился на площадку и вышел из машины. Я один. Только далеко, на противоположном крыле-руке стоит гравиплан охраны.

Ну, что ж, тем лучше. Я отошел от гравиплана, остановился и раскинул руки, сам подобный танцующему дервишу. Сила, которой я владею, смиренно подчинилась безмолвному приказу и потекла вверх. Между пальцев зажегся синий огонь, ладони окутал холод. Теперь я знаю, как это называется. Энергия шестого уровня. Аджна — чакра космической силы. Третий глаз.

Астральная карта города возникла перед глазами и наложилась на обычную. В двух кварталах от башни — яркое красно-желтое пятно. Вероятно, штаб «Преображенных». Самоназвание метаморфов сразу захотелось закавычить. Энергии не выше третьего уровня. Неужели? Может быть не штаб? Может быть казарма?

На обычной карте этому месту соответствует район ратуши.

Слишком прямолинейно. Штаб, скорее всего, защищен. Вот, темное пятно на юге, довольно далеко от космодрома. Полностью закрытая область. Городские огни там есть, но немного. Спальный район? Как бы ни так! Я сверился с картой города.

Центр Психологической Помощи социально дезадаптированным гражданам. Я хмыкнул. Читай: «тюрьма». В старинном английском романе «Едгин» преступников клали в больницы, а больных сажали в тюрьму. Славные тессианцы с успехом воплотили в жизнь первую часть древней идеи. Тессианская тюрьма — больница не только по названию. Это сочетание крепких стен, медицинского персонала, психокоррекционных методов и мощных стационарных биопрограммеров с толпой биопрограммистов. Некоторые осуждают сей метод наказания: насильственное вмешательство в сознание — ужас! Другие восхищаются — ну наконец-то найден гуманный и разумный метод борьбы с преступностью. У последних есть веский аргумент — эффективность. Рецидивисты составляют десятые доли процента от «получивших психологическую помощь», и по улицам Тессы можно без опаски гулять хоть в три часа ночи.

Правда, бывают безнадежные случаи. Тогда Центр поступает с лицемерием, достойным испанской инквизиции. На Тессе нет смертной казни. Как можно убить человека только за то, что он болен, даже, если болезнь опасна для общества! Зато смертная казнь, не менее лицемерно именуемая «эвтаназией», есть на Кратосе, куда и отправляют «безнадежных», чтобы в более продвинутом и лучше оснащенном столичном Центре им оказали более квалифицированную помощь.

Я подумал, что именно здесь наверняка Герман Маркович и Алиса, и у меня мигом пропало желание иронизировать. Надо спешить!

Просмотрел еще несколько темных пятен: ничего особенного. Пожарища, завалы, аварии электрической сети. После поражения в орбитальном бою власти сдали город. Иначе разрушений было бы гораздо больше. Язык не поворачивается их осуждать, стоит представить груду камней на фоне очаровательного Версай-нуво.

От красного пятна в районе ратуши оторвались три пятнышка поменьше и полетели к телебашне. По мою душу. Пять минут на сборы. Теперь буду знать.

Я, не торопясь, подошел к гравиплану. Успею! Десять раз успею!

Сел в машину и бросил ее вверх. Меня вжало в кресло.

Болезнь опасная для общества… Т-синдром — именно такая болезнь, по крайней мере, это мнение доминирует в Службе Безопасности Кратоса. Почему бы не осуществить вторую часть древнеанглийской идеи? От лечения преступников до казни больных — один шаг.

Здание тюрьмы являло собой компромисс между стремлением местного населения к архитектурным изыскам, необходимостью соблюдения правил безопасности и страстным желанием обосновать тот сомнительный факт, что это не тюрьма, а больница. Строгий серый прямоугольник с большим внутренним двором, разгороженным на несколько секторов. Никакой запущенности и облезлой штукатурки: очень чисто и прилично. Действительно можно принять за медицинское учреждение, если бы не отсутствие окон по внешнему периметру и высокая стена.

«Внимание, запретная зона», — сообщил компьютер гравиплана и наотрез отказался лететь вперед.

Я поплыл по дуге, огибая здание. Как гоголевская ведьма вокруг Хомы Брута, скрытого магическим кругом. Но у этого цилиндра должна быть крыша. Интересно насколько вверх простирается закрытая зона?

Панель управления перестала мигать красным и ругаться на высоте около километра. Недурственно! Бомбу, конечно, сбросить можно, но ведь и ракету можно послать с соседнего материка. Зато десант расстрелять на такой высоте — как раз плюнуть. И побег организовать затруднительно. Да, продвинутый программист легко заставит гравиплан презреть запрет и влететь в зону, но ведь не зря же предупреждают: наверняка будут стрелять на поражение.

А проверить? Окстись, парень, куража в тебе много, а разумения на грош. Я усмехнулся, залил кураж ведром холодной рассудочности и решил, что, прежде всего, нужно достать план тюрьмы. И прежде, чем я сунусь летать над зданием и отслеживать огневые точки, потому что потом его могут засекретить так, что даже я не докопаюсь.

Тот, кто придумал сделать штаб в тюрьме, обладал своеобразным юмором, но, похоже, это действительно самое защищенное здание в городе. А что до местных подопечных — так в средневековых замках тоже имелся подвал для узников — не помешают.

План тюрьмы оказался документом всего лишь второго уровня секретности и покорно всплыл перед моими глазами. Я отправил его в память перстня. Они, конечно, заметят выброс энергии шестого уровня, но как всегда опоздают.

Я положил ладонь на панель управления гравиплана и заставил его забыть о существовании запретных зон. Ну, теперь быстрее.

Синее пламя возле пальцев.

Я бросил гравиплан сквозь границу зоны и тут же вильнул вправо. На том месте, где я был минуту назад, вспыхнул луч лазера. Значит, даже не Игла Тракля.

Немного влево и вверх — слепящий луч прошил воздух.

Я ворвался под защитный колпак и почувствовал всех, кто находился в здании. Людей согнали в дальнее крыло: около сотни человек. Остальная часть тюрьмы сияет в холодной части спектра: зеленый, синий, фиолетовый. Значит, все-таки штаб! Я наложил полученную картинку на план здания, и еле успел увернуться от очередного выстрела. Уже не луч. Вспышка аннигилятора. Он один и поставлен сюда буквально накануне. Цертисов боятся?

Уходить все труднее. Резко вниз, машина легла на бок, как яхта под ветром. Еле удалось выправить. Кто-то внизу подключился к атаке, кто-то из Преображенных, умеющих видеть будущее. А сверху уже падали гравипланы теосов, пытавшихся поймать меня на башне.

Я чудом успел вылететь из зоны и нырнуть вниз в лабиринт маленьких переулков к северу от тюрьмы. Но меня заметили. Три гравиплана мчатся следом. Я резко свернул в подворотню, чуть не царапнув брюхом асфальт.

Других выходов двор не имел. Вокруг дома этажей по семь-восемь. Я пулей взлетел вверх и бросил машину через конек двускатной крыши, словно через перевал. Снова вниз. Направо и назад в очередной переулок. Где-то там я краем глаза заметил красную готическую букву «М» — знак метро. Вызвал карту города. Да, триста метров.

Гравипланы висят на хвосте.

Пять часов утра. До открытия метро еще полчаса.

Я нащупал рукой аннигилятор и приоткрыл окно.

Запертые двери станции растворились в ослепительной вспышке выстрела, и я нырнул в трубу эскалатора и понесся вниз почти под потолком.

Внизу пустынно. Ни одного человека.

Я свернул в туннель и увидел на экране бортового компьютера гравипланы преследователей. Они летят над неподвижным эскалатором. Разделятся, конечно. Вероятность того, что все свернут не туда, не велика: двадцать пять процентов.

Не повезло. Один из них нырнул в мой туннель и тут же заметил мою машину. Сейчас и другие явятся: не сомневаюсь.

Зеркальные стены туннеля отражают огни, вытягивают их в тонкие светящиеся нити, искривляют и замыкают в кольца. Так и летим в ореоле гигантских сияющих колец: и я, и преследователи. При всем эстетизме тессианцев, последний здесь ни при чем. Туннели прожигают в толще земли с помощью Игл Тракля по особой технологии вращающейся воронки малой мощности — эффект как от подземного взрыва атомной бомбы — гладкие оплавленные стены, по прочности не уступающие титанобетону.

Навстречу мчится еще одно широкое белое кольцо и яркий огонь в его центре: поезд. Черт! Рано же еще! Перегоняют состав, что ли?

Скорости здесь почти самолетные. И время между станциями измеряется секундами. Не метро, а скоростной лифт.

Ладонь ложится на панель управления. Терпи, старая общественная железяка, сейчас я избавлю тебя еще от одной защиты от дурака. Другой рукой наскоро застегиваю ремни безопасности. Главное, не сорваться с места раньше времени.

До электровоза остается метров десять. Вот теперь вперед. Гравиплан выстреливает вверх, меня вдавливает в кресло, машина прижимается к потолку туннеля, трещит стекло. И тогда я заставляю гравиплан выжать максимум антигравитации. Верх и низ меняются местами, и я повисаю вниз головой на ремнях безопасности. Зато сила трения то, что надо. Хорошо, что здесь стык панелей, темная матовая полоса. Мы словно прилипли к потолку туннеля, и никаким воздушным потоком нас не сорвать. Давление на потолок такое, что по стеклу ползут и ветвятся трещины. Ничего! Надо продержаться меньше секунды.

Поезд прошуршал внизу, увлекая за собой гравипланы преследователей. А я спокойно переключил антиграв и снова упал в кресло. Почти не торопясь, вывел машину с другой стороны туннеля. На станции уже появился народ и дико смотрит на гравиплан, парящий над платформой. Но меня это не волнует. Выплываю вверх по трубе эскалатора и вылетаю в город.

Юля еще спит, в соседней комнате сном младенца дрыхнет Артур.

Над Тессой занимается рассвет. Окна квартиры выходят на запад, так что солнца не видно — только подсвеченные алым высокие облака.

Тесса! Тесса, Изумруд в короне империи, что же с тобой стряслось?

Спать не хочется совсем. Мне и раньше было достаточно шести-семи часов сна, а после катастрофы «Святой Екатерины» потребность во сне неуклонно уменьшается. Хотя, возможно, все дело в загруженности мозга информацией и взведенном состоянии.

Зато есть хочется. Холодильник, девственно пуст. Чего еще ждать от квартиры, пустующей большую часть года? Мы и накануне пили пустой чай. Внизу наверняка есть магазины.

И как я интересно собираюсь расплачиваться? Глобальная Сеть заблокирована, а значит, нет доступа к счетам. Ни у кого нет.

Ну, что ж. Разведаем обстановку.

Я вылез в местную Сеть и поискал «заказ продуктов». Чего и следовало ожидать! «Заказы временно не принимаются». Как под копирку. Зато уточнил картографию ближайших магазинов: Хрустальная Гора напичкана ими как семечками, по всем трем измерениям.

В висячих садах дует ветер, шуршит в листве, гонит и закручивает вихрями лепестки цветов возле закрытых дверей супермаркета. Это третьи закрытые двери. Оно и понятно. Господа коммерсанты выжидают. Если обстановка не изменится, к обеду откроют, не сомневаюсь. И начнется натуральный обмен. Так можно в три дня разрушить экономику!

Я вернулся ни с чем. Юля уже проснулась: щелкнул замок, она повисла у меня на шее:

— Ну, наконец-то!

В руке у нее половник, с которого капает нечто белое и густое. Я не предполагал, что она знает, с какой стороны берутся за этот прибор. Пахнет рисом и изюмом.

— Пойдем!

— Все магазины закрыты, — сказал я.

— Еще бы! Не будут же они бесплатно торговать! У меня есть некоторые скромные запасы, но через неделю здесь начнется голод.

— Раньше, — заметил я.

Артур уже уплетал за обе щеки плов с изюмом, и я решил составить ему компанию, поражаясь способности женщин приготовить нечто весьма съедобное практически из ничего.

Через час мы вылетели на поиски Юлиной команды.

Черный остов гостиницы еще дымился. Погода испортилась, шел мелкий дождь, добивая остатки тонких струек дыма, поднимавшихся над развалинами. Юля смотрела на это, сжав кулаки.

— Может быть, они живы, — сказал я. — Наверняка, большая часть постояльцев успела выйти из здания.

Она закусила губу, кивнула.

— Пойдем!

У входа в космопорт дорогу заступил крупный молодой человек в форме космического флота Дарта. Или не человек?

— Вход к кораблям закрыт, — сказал он. — Вы торговцы?

— Да, — сказала Юля.

Молодой человек подозрительно посмотрел на Артура. Вероятно, моя принадлежность к торговцам не вызвала у него сомнений.

— Это мой сын, — пояснила Юля.

Он кивнул и мило улыбнулся.

— Вы должны пройти регистрацию. Там! — он махнул куда-то влево. — Тогда вы получите доступ к вашим счетам и станете полноправными гражданами Новой Тессы.

Он улыбнулся еще притягательнее, и я понял: метаморф. Лицо и пальцы окружает слабенькое золотистое свечение. Я теперь знаю, что это энергия манипуры, чакры власти. Всего лишь третий уровень, и хиленький, но и этого достаточно, чтобы манипулировать людьми.

— Вот это дело! — сказала Юля и потянула меня за руку. — Пойдем!

— Пойдем.

По крайней мере, стоит посмотреть.

После обещания доступа к деньгам настроение моей спутницы здорово улучшилось, и она с готовностью встала в конец длиннющей очереди. Артур постоял с нами секунд десять и пошел «посмотреть». Юля оказалась ненамного терпеливее сына, отошла на шаг, окинула взглядом это длиннохвостое чудовище, и из ее груди вырвался тяжкий вдох.

— Мне Алисия об этом рассказывала, — заметила она. — Было такое во время войн за независимость Тессы. За хлебом стояли.

— Нашли, за что воевать! — скривился я.

И тут до меня дошло, что войны эти закончились восемьдесят три года назад. Правда, потом был Анри Вальдо, но он ограничивался стычками на орбите и терроризмом, что не слишком подрывало экономику.

— Алисия! — воскликнул я. — Сколько же ей лет?

— Ты, медведь, как можно спрашивать о возрасте дамы!

И мне ничего не осталось, как заткнуться, точнее, перевести разговор на другую тему.

— А ты уверена, что тебе нужна эта их регистрация? — спросил я.

— Я не привыкла жить без гроша в кармане!

Очередь двигалась очень споро, несмотря на чудовищную длину. Я оставил Юлю стоять и пошел искать устье этой речушки. Она упиралась в дверь, которая время от времени кого-нибудь выпускала и впускала следующего. Возле двери стояли трое милых улыбчивых метаморфов. Говорили публике нечто успокаивающее и неизменно извинялись перед каждым выходящим за доставленные неудобства. Тишь да благодать!

Артур беседовал с одним из них, тот держал юношу за руку. Артур обернулся, улыбнулся мне. Я подошел. Не думаю, что это очень рискованно, главное, не работать с Силой, и не вычислят.

Метаморф кивнул и приветливо улыбнулся.

— Вам повезло, — сказал он. — Вы первыми пройдете регистрацию. Потом могут быть проблемы. Как видите, мы очень быстро работаем и стараемся минимизировать неудобства населения. Но все равно регистрация займет некоторое время. К сожалению, это необходимо.

— Так уж? — спросил я.

— Конечно, — метаморф посмотрел на меня так, как будто это было достаточным ответом, не допускающим никаких сомнений, возле его пальцев мелькнуло и погасло золотое пламя.

Я прикинулся убежденным и скопировал его улыбку. Ха! Да я невооруженным глазом вижу все, что ты делаешь! Шито белыми нитками! Точнее золотыми.

— Никаэль уже объяснил мне, как все происходит, — сказал Артур. — Пойдем, Джульетте расскажем.

— Пусть лучше она сама придет сюда, — улыбнулся метаморф. — Позови ее.

— Ага, конечно! — кивнул Артур и бросился к Юлии.

— И как все происходит? — спросил я.

Никаэль протянул руку, но я отступил на шаг и сложил руки на груди. Почти поймал его мысль: «Телесный контакт, конечно, лучше, но видимо пройдет и так».

— Хорошо, — кивнул он. — Дело в том, что ваши биомодераторы нуждаются в некоторой модернизации, чтобы вы могли входить в модернизированную нами Сеть Тессы и управлять своими счетами. Мы делаем инъекции модернизирующего штамма. Операция совершенно безопасна и занимает две секунды. Ни о чем не беспокойтесь.

Он словно играет на клавишах души, нажимая на кнопки желаний. Манипура. Я тоже на это способен, но почти не применяю эту часть силы. Моя стихия — энергии Анахаты, Аджны и Сахасрары — чакра сердца и два высших уровня. Я не испытываю потребности в энергии манипуры, поскольку могу добиться желаемого самыми обычными человеческими методами — люди и так идут за мной.

Я взглянул на очередь: люди охвачены эйфорией, словно регистрация — их самое заветное желание, которое наконец-то осуществится, а над головами висит еле заметный золотистый флер.

— Спасибо за информацию и за заботу, — вежливо поклонился я, изо всех сил стараясь, чтобы Никаэль не уловил иронии в моих словах. — Я, пожалуй, пойду к своим, у нас скоро подходит очередь. Еще раз спасибо! — и я попытался изобразить счастливую улыбку, облагодетельствованного человека.

Он воспринял это как должное.

— У вас очень хорошая семья.

— Юля, Артур, надо немедленно уходить отсюда, — шепнул я, вернувшись к «семье».

— Еще чего? — возмутилась Юля. — Ты хочешь, чтобы я без копейки осталась?

— Я не уйду, — надул губы Артур.

— Слушай, ты уверен, что они колют не цианистый калий? — усмехнулся я.

— Уверен, — хмыкнул он. — При мне человек пятнадцать вышли. Живы, здоровы и улыбаются.

— Ну, не цианистый калий так мышьяк, — предположил я.

— Ты выдумываешь, — безапелляционно заявила Юля.

Но по мере приближения заветной двери, ее настроение начало меняться. На это я и надеялся: ее дар предвидения не может подвести. Я старался не работать с Силой, тем более седьмого уровня, но все это мне слишком не нравится.

Перед нами еще человек десять. Юля стоит мрачная и покусывает губы, Артур улыбается вполне искренне, я тоже улыбаюсь, но это не более чем маска.

К человеку перед нами подходит Никаэль, берет за руку, но не начинает обычный успокаивающий разговор, а выводит из очереди.

— Вы должны пройти с нами, — тихо говорит он.

К нему присоединяется еще один метаморф. Через стеклянную стену космопорта я вижу, как они сажают его в гравилет, он поднимается в воздух и направляется куда-то на юг. Почти не сомневаюсь, куда он держит путь. Именно там, на юге, городская тюрьма, то бишь Центр Психологической помощи.

Никаэль возвращается, внимательно оглядывает голову очереди, взгляд останавливается на мрачной Юлиной физиономии, и он делает шаг в нашем направлении.

Я даже не успеваю среагировать. Юля хватает меня за локоть, Артура за руку и тащит из очереди.

— Быстрее же! Бежим отсюда!

Меня не надо уговаривать, зато Артура тянем почти силком. Вылетаем из здания космопорта и прыгаем в гравиплан. Машина взмывает в воздух, и краем глаза я успеваю заметить золотое свечение у нас за спиной. Поздно! Не возьмете!

Артур чуть не плачет:

— Зачем вы сбежали? Надо непременно пройти регистрацию! Верните меня!

Юля обнимает его, целует волосы:

— Не надо, Артур. Я вижу, что не надо.

— Нас будут искать, — говорю я.

У меня вполне тессианское понимание долга: сначала сын, потом команда и, наконец — тот долг, который иные подданные Кратоса сочли бы первым и наиглавнейшим. И поэтому только сейчас я оказалась перед воротами Центра Психологической помощи, а иначе городской тюрьмы.

Голова совершенно ясная, полрюмки водки не могли вывести из равновесия, а значит, смогу сделать то, что должно.

Молодой человек на проходной ненамного старше Артура, но нисколько на него не похож. Выше, шире в плечах, крупный нос, тяжеловатый подбородок. Я бы не назвала его красивым, хотя в его возрасте трудно выглядеть не привлекательным.

— Добрый день! Не могли бы вы посмотреть, не здесь ли моя… родственница Алисия Штефански?

Он внимательно изучает меня, задумывается, наверное, делает запрос. И вдруг его лицо преображается. Может быть, дело в улыбке? Неужели она так меняет черты, две секунды назад казавшиеся некрасивыми? В комнате словно становиться светлее, и моего собеседника окружает слабый золотистый ареол. Такое оранжевое свечение исходило от ладоней Даниэля перед тем, как мы занялись с ним любовью. И такое же золото сияет, когда он принимает решения и берет ответственность на себя. Хочется назвать это «сиянием власти». Но свет этого парня чем-то неуловимо отличается. Словно мне подсунули подделку старинного шедевра, убедив, что под современной мазней древняя живопись, а там ровно ничего не оказалось.

Он улыбается очаровательно и вместе с тем властно.

— Да, ваша родственница здесь. Но передачи пока не принимаются. Да, вы не беспокойтесь, все будет хорошо. Просто, им надо пройти регистрацию.

— Заключенных тоже будут регистрировать?

— Пациентов, — исправил мой собеседник. — Да, конечно.

Меня захлестнула волна непонятного страха, также, как в очереди на регистрацию, но я снова услышала его голос. Спокойные, бархатные интонации, словно гладит. А, может быть, берет на поводок.

— Вот адрес. Летите сейчас туда. Получите дополнительную информацию.

— Спасибо, — только и сказала я, даже не поинтересовавшись судьбой Германа.

Села в гравиплан и направилась по указанному адресу.

В душе боролись непреодолимое желание подчиниться и страх. Точнее твердое убеждение, что подчиняться ни в коем случае нельзя. Но первое пока побеждало.

Лететь недалеко. Гравиплан снижается почти помимо моей воли.

Это Реабилитационный Центр для тех, кто прошел лечение в предыдущем заведении. В общем-то логично… Здесь могут что-то знать.

Но, Боже мой, как же бьется сердце. Как оно кричит об опасности. Но меня ждут. Человек моих лет или несколько старше опирается о ворота Центра, и я не могу не поднять машину, ни свернуть в сторону. От него исходит золотое свечение, почти такое же яркое, как от Дани. Интересно, видят ли его остальные.

Как сомнамбула, выхожу из гравиплана, и человек берет меня за руку.

— Оставьте ваши страхи, — говорит он. — Они совершенно необоснованны.

Не могу я их оставить! И они обоснованы, уверена! Я знаю, что сейчас произойдет непоправимое, но не могу сопротивляться.

Он поворачивает мою руку запястьем вверх, отодвигает пышную манжету, ткань шуршит и сминается. Запястья касается кончик инъектора. Мгновение — и в душе воцаряется какой-то черный покой.

— Все, — говорит он. — Вы зарегистрированы. Дней через пять вы можете почувствовать себя плохо. Это нормально. Не пугайтесь. Просто переждите, пройдет.

— Спасибо, — говорю одними губами, они выдавливают звуки медленно и неуклюже, словно чужие.

Он пожимает плечами.

— Всегда рады помочь. Можете идти.

И сам поворачивается и идет в направлении Центра.

Первая мысль: немедленно лететь к Даниэлю, но я тут же понимаю, что могу привести на хвосте преследователей, и кружу над городом, пока не убеждаюсь в отсутствии погони.

Из пьяного полусна меня вырвал голос Юли.

— Просыпайся, пьяная свинья! Ты так все проспишь! Даже собственную смерть!

Я приоткрыл один глаз и увидел смутный образ разгневанной возлюбленной.

— Ты еще и ребенка напоил!

Я собирался возразить, что шестнадцать лет — это уже не совсем ребенок, но успел протрезветь настолько, чтобы спросить:

— Что там стряслось?

— Всех пациентов Центра будут регистрировать!

— Конечно, будут, — спокойно сказал я. — Если успеют.

Я протянул ей руку.

— Помоги!

Она вывела меня на воздух, и я убрал руку с ее плеча и сделал шаг вперед, на середину улицы, стараясь не упасть. Я знал, что делать. Развел руки в стороны и повернул ладонями вверх, поднимая тепло по позвоночнику.

Руки стали ледяными, словно вымыты в жидком азоте, на лбу выступил холодный пот. «Врач, излечи себя сам». От меня поднялся пар, пропитанный алкоголем и кокаином, возле пальцев возникло зеленое свечение, стало теплее. Я почувствовал себя трезвым как стеклышко и совершенно вымотанным — впору падать в обморок. А далеко в небе уже появились точки гравипланов теосов, почувствовавших энергию четвертого уровня.

— Бери в охапку парня и немедленно возвращайся, — сказал я Юле. — Думаю, остальных они не тронут.

На станции ни души, и свет приглушен — экономят. В полумраке колонны напоминают сталагмиты, и тень гравиплана скользит за нами по темно-красному полу. Ощущение жутковатое, чему виною наше нервное напряжение, а не внешняя обстановка.

Влетаем в туннель. Поезда не ходят, и не будут ходить еще часа три. Время есть. Поворачиваем налево. Здесь туннель должен подходить к подземному энергетическому комплексу, куда стекаются городские нечистоты. Здесь их подвергнут аннигиляции, превратят в излучение, а последнее в электроэнергию — самый простой и экономичный способ осветить город. Правда, комплекс в целях безопасности вынесен за городскую черту. Должно быть, за толщей земли, высоко над нами шумит лес. Мы южнее тюрьмы на пару километров.

Стены туннеля отражают свет из кабины, и он летит вместе с нами, скользя по стенам серебряным обручем.

Я вывешиваю в пространство карту подземных коммуникаций, одновременно посылая ее на устройства связи моих спутников, так, чтобы видели все.

— Здесь, — говорю я.

Вдали, прямо по курсу, на потолке туннеля расположен большой полупрозрачный диск, от которого отходят толстые кабели, напоминает гигантского паука, висящего вниз спинкой. Подстанция. Здесь подается электричество ко всей системе подземного транспорта: метро и скоростные пригородные поезда. Достаточно шарахнуть по этому диску из Иглы Тракля, и все встанет, по крайней мере, на несколько дней. Но надо ли это? Метаморфы совершенно независимы от метро, пострадают местные жители и никто больше.

Вот, если бы обесточить весь город…

В груди холодеет. Почему я не додумался до этого раньше? У нас под боком не только подстанция, здесь, в пятистах метрах — энергетическое сердце города — подземная аннигиляционная электростанция. Один выстрел из Иглы Тракля…

Надо тщательно отрегулировать ориентацию воронки, чтобы нас не спалило вместе с нею. И хорошо бы найти какой-нибудь рукав в туннеле, чтобы успеть нырнуть туда. До города не дойдет. Не зря станцию запихнули на такую глубину. Вместо нескольких туннелей и станции здесь будет гладкая сфера с оплавленными стенками. Насколько мощным может быть взрыв? В принципе, топлива для аннигиляции городских нечистот должно быть не так много…

Будем надеяться, что нас не вплавит в стену подземной полости вместе с гравипланом. И тогда мы получим не менее часа полной тьмы. Конечно, на Тессе есть другие электростанции, и они возьмут на себя нагрузку, но не думаю, что быстро.

Я вспомнил, что за похожий теракт сел в тюрьму столь любимый Артуром повстанческий вождь Анри Вальдо. Правда, он спалил космический лайнер вместе с пассажирами. И я понял, почему эта мысль пришла так поздно. Все мое существо, все мое имперство, давно ставшее второй натурой, костным мозгом моей души, яростно восставало против подобного метода решения вопроса. Не я строил — не мне взрывать. Террорист не лучше проклятого Вальдо!

Я сжал губы. Они враги. Не тессианцы, конечно. Метаморфы, отхватывающие от Кратоса кусок за куском, планету за планетой. И они у меня попляшут!

— Что с тобой? — спросила Юля и тем вернула меня к действительности.

— Задумался, — я не собирался пока посвящать ее в свой грандиозный план, все-таки она тессианка.

И открыл окно и подвел гравиплан вплотную к стене. Именно здесь канализационный коллектор подходит к туннелю ближе всего. Мы даже слышим шум воды.

Я вынул гамма-лазер и выставил мощность. На стене появилась сияющая нить расплавленной породы, и тонкая струйка жидкого камня заструилась куда-то вниз. Стало жарко. Я вытер пот со лба и начал снова, аккуратненько, слой за слоем снимая породу и освобождая нам проход. По дну туннеля загремели куски разрезанной скалы. С помощью Иглы Тракля было бы гораздо быстрее, но и опаснее. Здесь важна точность, и мы не можем отлететь от стены настолько далеко, чтобы нас не задело аннигиляционным излучением или гравитационной воронкой. А если заденет — нам конец.

Я посоветовал моим спутникам поменьше смотреть на ручейки рукотворной лавы. Иначе ослепнем.

Работа была закончена через полчаса. Мы вплыли в новый узкий туннель, длиной около трех метров, соединяющий туннель метро и канализационный коллектор. Стенки его получились почти такими же гладкими, как стены туннеля.

Коллектор на порядок уже туннеля метро, так что мы плывем, почти касаясь стен и зловонного потока под нами. Последнее гораздо опаснее: перед станцией в нечистоты добавляют растворитель, чтобы придать им однородность, и от этого вещества не поздоровится и металлопластику нашего гравиплана. Как бы машина не развалилась под нами.

— Зачем нам туда? — спросила Юля. — Тюрьма в другую сторону.

Впереди коллектор сужается, превращаясь в широкую трубу, поворачивающую куда-то вниз. Судя по карте, это не последний поворот, коллекторы закручиваются вокруг станции многоуровневой спиралью. Отсюда до энергетического центра остается метров пятьдесят. Ничем кроме Иглы Тракля это сооружение не возьмешь, разве что управляемой миниракетой с ядерной боеголовкой. Вся остальная взрывчатка разнесет только трубу. Умно построено, ничего не скажешь.

А Игла Тракля в частных руках — случай редкий. Если бы кто-нибудь узнал о Юлиной коллекции, хозяйку оной давно бы отправили в то заведение, постояльцев которого мы намерены освободить.

— Да, поворачиваем, — сказал я.

Теперь нужно найти боковой туннель, или хотя бы крутой поворот, чтобы скрыться от излучения.

Карта предоставляет такую возможность. До подходящего коллектора остается метров десять.

Когда мы оказались у развилки, я вынул Иглу Тракля и вызвал через устройство связи изображение будущей пространственно-временной воронки.

— Что ты делаешь? — спросила Юля.

Воронка подчинилась сигналам с Иглы и заняла нужное положение: нижний раструб направлен на станцию, верхний — в противоположную сторону под острым углом к вертикали. Надеюсь, здесь достаточно толстая земная кора и до магмы мы не доплавим. Не дай бог нам еще извержения новорожденного вулкана. Увы, для того, чтобы пробить пятьдесят метров скалы, минимальной мощности, на которой я работал в доме Алисы, явно мало. Здесь нужна мощность выше среднего. Так что велика вероятность пробить туннель до поверхности излучением верхней воронки. Но домов там нет. В худшем случае запалим лес.

— Нужно обесточить город, — наконец, сказал я.

Она тут же поняла. Взглянула на меня полными ужаса глазами.

— Ты с ума сошел!

Но я уже направил аннигилятор на станцию и нажал на спуск.

И тут же бросил гравиплан в ответвление коллектора.

Позади послышался гул, стены задрожали, и на них задрожал свет огней гравиплана.

Нас ускорило взрывной волной, и мы еле отвернули от стены, несмотря на боковой туннель.

Воздух раскалился и поплыл, обжигая легкие. Стало трудно дышать. Нательный крест нагрелся настолько, что я подумал: будет ожог.

По карте получалось, что мы уже под тюрьмой — надо искать выход наверх.

В изначально темном коллекторе невозможно понять, вырубили ли мы свет в городе.

Надо оставить машину и спешиться: вправо отходит более узкая труба, которая и должна привести нас к цели. Мы надели шахтерские каски с минифонариками и зажгли свет.

Дерьмо течет вонючей неоднородной массой. Отвратительно, зато не опасно. Здесь еще не добавлен растворитель. Я посмотрел на черные сапожки и коричневый с черными разводами комбинезон Юли и вспомнил историю о последнем платье Марии Стюарт. Оно было красным, в тон крови.

Мы залезли в узкую трубу и пошли, согнувшись в три погибели и держась за стены. К счастью, этот отрезок пути был недолгим. Перед нами возникла решетка, доходящая почти до пола и запертая намертво. Для гамма-лазера не препятствие. Я провел лучом по периметру и легко выдавил ее рукой. После решетки мы прошли шагов двадцать. Здесь в нашу трубу открывалась еще одна, диаметром сантиметров тридцать.

— Над нами тюремный подвал. Метрах в полутора, — сказал я.

И направил гамма-лазер на участок стены рядом с трубой.

— Давайте вместе!

Четыре гамма-лазера вырезали из стены аккуратный оплавленный конус. Он с плеском и грохотом упал к нашим ногам.

Работа шла легче и быстрее, чем в метро. Во-первых, стоя на твердой земле резать камень оказалось гораздо сподручнее, чем с борта гравиплана, и во-вторых, земля здесь гораздо податливее: не скальная порода, а глина. Мы управились минут за пятнадцать, и наши фонарики осветили бетонное основание тюрьмы.

Я вполз в получившийся узкий лаз и затаился, прислушиваясь: тишина. Выставил гамма-лазер на среднюю мощность и начал резать бетон, плита начала стремительно нагреваться. Появилось первое сквозное отверстие, не больше булавочной головки. Я обнаружил это по изменению работы гамма-лазера. Наверху темно, как в склепе.

Вскоре слой бетона стал настолько тонким, что я начал придерживать глыбу рукой. Ладонь жгло нещадно, плита была слишком раскалена. Пришлось переждать несколько минут.

Силу я использовать не решился, это все равно, что осветить прожектором весь отряд.

Наконец, плита подалась, я выдавил ее вверх, потом аккуратно спустил в лаз и передал Геннадию, а тот Бхишме. Кусок бетона мягко и почти беззвучно съехал на гору остальных обломков, загородивших трубу.

Я подтянулся на руках и оказался в подвале. Огонек фонарика заскользил по трубам канализации, водопровода и отопления и цветным кабелям.

Я склонился над лазом и махнул рукой остальным.

В подвале пусто. На потолке потухшие лампы, похожие на вытянутых медуз, матово поблескивали в свете фонариков. Значит, удалось. Электричество мы вырубили. Вопрос, насколько…

Из подвала ведет массивная металлическая дверь. Никаких признаков замка я не обнаружил, но после трехметровой толщи земли это уже не препятствие.

Я подумал, не стоит ли посмотреть здание на астральном плане. Нет! Они тогда сразу нас вычислят. Хватит пока тех сведений, что есть. Судя по карте, дверь ведет на нижний ярус тюрьмы. Здесь должны быть камеры.

Луч гамма-лазера на мгновение коснулся участка двери в районе предполагаемого замка, и она легко приоткрылась, на пару миллиметров, не больше.

Здесь свет есть. Лампы горят вполнакала и натужно мигают, норовя погаснуть. Ах, черт! Значит, в тюрьме есть автономный генератор. А по потолку коридора и в стенах — микроскопические бусинки видеокамер. Я их не вижу, естественно. Но знаю, что они есть. Им много мощности не надо, хватит и половинной. А значит, нас обнаружат тут же, как только мы окажемся в коридоре.

Свет становится совсем тусклым, гаснет, но тут же загорается.

Господи, помоги!

Ну, погасни ты хотя бы на пару секунд, мне хватит.

В конце коридора, за решеткой двери сидят за столиком два охранника и о чем-то спорят. Лица освещены круглой белой лампой над столом. Горит ярко и ровно. Вероятно, на аккумуляторах. Столик вполне в больничном стиле. Место дежурной медсестры на этаже в какой-нибудь клинике. Поверить в медицинское назначение сего учреждения мешает только решетка и биопрограммеры на поясе охранников. А так чистенько и не мрачно.

Лампы приобретают коричневый оттенок и, наконец, вырубаются. Приоткрываю дверь настолько, чтобы прошел ствол гамма-лазера и бью по светильникам. Плавится и трещит стеклопластик. Думаю, исчезновение сигнала от видеокамер при данных обстоятельствах никого не удивит: он у них и так блинькающий.

Луч скользит по потолку с бешеной скоростью, слишком быстро, чтобы позволить охранникам успеть встать. За мгновение до того, как он доходит до них, я понимаю, что это люди, не теосы, и на секунду жалею, что мы не взяли биопрограммеры, тогда можно было бы не убивать. Но это война!

Луч касается одного тюремщика, и он падает на каменный пол, потом другого. Пахнет горелой плотью.

— Сюда!

Мы врываемся в коридор. Замки на дверях камер заблокированы, и мы вскрываем их как консервные банки, с помощью гамма-лазеров. Распахиваем настежь. Камеры пусты. Свет фонариков выхватывает столы с ремнями для фиксации, металлические шкафы и прямоугольники стационарных биопрограммеров похожие на блоки ламп дневного света. Как это назвать? Камеры пыток? Лаборатории? Процедурные кабинеты? По крайней мере, заключенных здесь нет.

Мы проходим мимо трупов охранников, я бросаю короткий взгляд на сожженную одежду, ожоги и остановившиеся глаза, подбираю биопрограммеры и отдаю их моим монахам. Мне кажется, с этим оружием они справятся лучше.

— Чтобы только отключить человека, не убивая, нужно настроить так, — на ходу объясняю я.

И мы бросаемся дальше.

В другой части коридора — то же самое: ни одной камеры с заключенными. В общем-то, этого следовало ожидать от «гуманной» тессианской тюрьмы. Это же подвал. Разве можно держать людей в подвале!

Поднимаемся на следующий этаж, под ногами гулко стучат ступени. Здесь два поста, первый снимаем сразу, второй тюремщик успевает опомниться, и я уклоняюсь от луча биопрограммера.

Второго залпа не последовало. Юля выстрелила из-за моего плеча, и охранника не стало. Я положил второго. Гена и Бхишма бросились вскрывать камеры.

— Вы свободны! Выходите! — сказал я.

В коридор вывалила толпа изможденных, голодных, полусонных людей. Человек по двадцать в камерах три на четыре. Вонь и грязь. До теосов такого не было, не сомневаюсь. Тоже мне боги!

Ни Германа, ни Алисы среди заключенных нет.

— Наверное, выше, — говорит Юля.

Я киваю:

— Пошли!

Теперь приходится продираться через толпу, люди лениво и неохотно расступаются. Снова бросаемся на лестницу, на второй этаж.

Здесь нас встречают. Начинается перестрелка. Гена стонет и хватается за плечо. Я перебрасываю оружие в левую руку и легко касаюсь раны, зеленая энергия начинает течь из пальцев, мгновенно, без всякой подготовки. Все равно, нас заметили. Можно работать с Силой.

Гена удивлено смотрит на меня.

— Не болит? — спрашиваю, одновременно стреляя из биопрограммера.

— Нет.

И меня окутывает золотое сияние. Энергия Манипуры, чакры власти.

Здесь тоже люди. Люди охраняют людей. Они еще не подчиняются мне, но уже растеряны и парализованы. Они не могут поднять оружие и нажать на спуск. Гена и Бхишма стреляют из биопрограммеров. Я выставил мощность на несколько часов сна.

Вскрываем камеры. Та же вонь и скученность. Из второй двери вываливается похудевший и осунувшийся Герман.

— Доброе утро, Герман Маркович! — кричу я. — Не пора ли покинуть это место?

Он подходит, молча жмет мне руку.

— Где Алиса? — спрашиваю я.

— Не здесь. Ее увели куда-то в другую часть тюрьмы.

Одну женскую камеру мы уже обнаружили, но госпожи Штефански там не было.

— Герман Маркович, с вами сидели люди, которым можно доверить оружие?

— Да, пожалуй!

— У нас есть несколько лишних биопрограммеров. Раздайте.

Около десяти штук, считая оружие охранников с этого этажа. Но и то дело.

Тепло поднимается по позвоночнику, холодеют руки, и в золотом сиянии вокруг меня вспыхивают синие всполохи. Я ищу Алису. Да, она не здесь. Вообще в другом корпусе. Том, что светится фиолетовым. Что она делает в штабе? Допрос на высшем уровне?

— У всех конфисковали устройства связи? — спрашиваю я.

— Да, — за всех отвечает Герман.

— Где они могут быть?

— В тюрьмах обычно есть что-то вроде камеры хранения. Скорее всего…

Я хотел, было, их оставить, идти на поиски Алисы и громить штаб, но нет, без меня толпа превратится в стадо. Сейчас они идут за мной, как овечки, повинуясь энергии Манипуры, но стоит мне отлучиться, и будет хаос.

— Пойдем, Герман. Куда?

— Внизу. Скорее всего, на первом этаже или в подвале.

Неужели не заметили?

— Тогда потом, — говорю я. — Еще один этаж. Нельзя оставлять в тылу врага.

Теперь мы можем задавить числом. Этаж освобождаем молниеносно, но мне приходится восстанавливать троих людей, задетых лучом биопрограммера.

Все повторяется. Открываем камеры. Раздаем оружие.

Я окинул взором свою разношерстную армию. Интересно, по какому принципу теосы производили аресты? До них здесь не было и сотни заключенных. Теперь целая армия, около тысячи человек.

Я стараюсь прощупать всех, увидеть их души. В золотом сиянии бьются синие и фиолетовые сполохи, и люди смотрят на меня, как на живого бога. Теос! Не так уж не адекватно. Только я не с ними, не могу быть с теми, кто разрушает Кратос, кто ради своих непонятных целей пихает по двадцать человек в маленькие камеры и закрывает планеты, словно камеры тюрьмы.

В космопорте было много арестов. Космолетчики народ независимый и своенравный. Кому-то не понравилась регистрация, кто-то был слишком недоволен финансовыми потерями и хотел немедленно покинуть планету.

Я ищу этих людей. Мне нужны те, кто умеет обращаться с кораблями.

Выделяю человек пятнадцать, громко объявляю имена.

— Подойдите!

Они окружают меня.

Торговцы, транспортники, пленные офицеры, командиры побежденного тессианского флота.

— Возьмите людей, тех, кто захочет сопровождать вас, — говорю я. — И летите в космопорт. В пятистах метрах от тюрьмы — стоянка гравипланов. Генерал Митте, — я киваю Герману Марковичу, — будет координировать ваши действия. Надо захватить военный флот. Часть кораблей уже захвачено моими людьми.

Я преувеличиваю. От Артура и Витуса до сих пор нет вестей.

— Герман Маркович, ведите людей. Сначала вниз. Раздайте устройства связи.

Он кивает.

Добровольцы находятся быстро. То ли энергия Манипуры тому причиной, то ли всеобщее воодушевление, охватившее бывших заключенных.

— А ты? — спрашивает Герман Маркович.

— У меня еще есть дела, идите!

В моей армии остается на двести человек меньше.

— Нужно двадцать добровольцев, — говорю я. — Остальные могут идти на все четыре стороны.

Ко мне тут же шагают несколько человек.

— Что надо делать?

— На крыше лазерные установки, — говорю я. — Мы должны их захватить. Это опасно.

Добровольцев все равно больше, чем нужно. Я смотрю их души, я могу выбирать. Объявляю имена.

— Все, остальным лучше покинуть здание. И чем скорее, тем лучше. Здесь будет бой.

И вот мы снова поднимаемся наверх. Судя по схеме, лестница ведет на чердак. Именно оттуда управляют лазерными установками. На крыше есть еще Игла Тракля. Но, она на том корпусе, где штаб, что осложняет дело…

Здесь главное скорость, о какой-либо скрытности уже смешно говорить. Я выставляю гамма-лазер на полную мощность и вышибаю дверь, а потом стреляю в полутьму чердачного помещения. Мои люди врываются вслед за мной. И мы падаем на пол, потому что нас встречают выстрелами.

Я считал, что гарнизон здесь меньше. Встреченное нами сопротивление говорит о том, что к нашим врагам присоединилось подкрепление. Здесь основной пункт охраны Центра. На стене осколки монитора, панелей управления оружием нет. Значит, в следующем помещении. Ранено двое моих людей.

И тогда я беру Иглу Тракля и настраиваю воронку. Она должна пробить весь чердачный этаж и пробиться с двух сторон потоками излучения. Стреляю.

Только здесь, возле основания воронок, можно спастись. Надеюсь, что крыша выдержит.

Слышан низкий, почти инфернальный гул, потом свист, исчезающий на волнах ультразвука и треск одной из поддерживающих потолок колонн, сломавшейся у основания.

Я поднимаю голову. Чердак представляет собой открытый с двух сторон бетонный пенал, пустой, выжженный и продуваемый ветром. Местами крыша повреждена, и в проломы видны приближающиеся к тюрьме гравипланы, окруженные свечением, красным и золотым.

— Вставайте! — ору я. — К лазерным установкам.

От панелей управления не осталось ровно ничего, но обычно такое оружие имеет и ручной режим. Надо только подняться на крышу. И раньше, чем гравипланы теосов смогут сами накрыть нас огнем.

Я не досчитался пяти человек. Нас осталось восемнадцать, считая меня, Юлю и Геннадия.

Я разделил свою армию. Всего три установки. И по пять человек в каждом отряде.

Я кивнул на лазерную пушку, сияющую на фоне черного неба в ближайшем проломе крыши.

— Гена, справишься?

— Не беспокойся.

Относительно способностей Юли я не беспокоился и так.

— Ко второму орудию, — приказал я ей.

А сам бросился в дальний конец чердака — к третьему. Подтянулся на руках и оказался на крыше. За мною встали мои люди.

Гравипланы гражданские, на них может быть только ручное оружие, дальнобойность небольшая, но для надежности их хочется подпустить поближе.

Около тридцати гравипланов. Целая стая.

— Стреляйте! — приказал я через устройства связи.

И небо прорезали ослепительно-яркие лучи. Несколько гравипланов вспыхнули и начали падать. Остальные рассредоточились. Не так-то легко в них теперь попасть.

И тут я почувствовал угрозу с другой стороны. Обернулся. На соседней крыше в нашу сторону поворачиваются еще два станковых гамма-лазера и Игла Тракля. Ситуация, похоже, безвыходная. Я отчаянно прокручиваю в уме варианты.

У меня тоже Игла Тракля. Выстрелить! Немедленно!

Нет! Они будут раньше.

То, что произошло потом, было скорее результатом неведомого мне инстинкта, чем разумного действия.

Движение пушек почти прекратилось: ползут, как черепахи. Я сначала не понял, что происходит, и скомандовал своим людям:

— Ко мне! Быстро!

Они видимо слышат, но перемещаются еще медленнее пушек, словно вязнут в воздухе, вдруг превратившемся в плотную и липкую трясину, а я ничего не могу поделать.

Зато сияние вокруг меня стремительно светлеет и разрастается. Думаю, что со стороны это выглядит, как мгновенная ярчайшая вспышка. Замедлились не пушки и люди — замедлилось время, и оно не имеет ко мне никакого отношения.

Из моего сияния выстрелили белые шнуры энергии и, словно щупальца, потянулись к моим друзьям. Обхватили их, приподняли и потащили ко мне. Сияние осветило полкрыши и накрыло и их. И тогда произошло то, что случилось со мной в доме Алисы, и практически не было мною осознано, оставшись смутным воспоминанием, в которое и я сам верил не до конца. Я вместе с моими людьми, накрытыми свечением, исчез на крыше одного корпуса и появился на крыше соседнего, рядом с Иглой Тракля. И тогда прогремел выстрел, снося и выжигая все на пустой крыше, где мы стояли меньше мгновения назад.

Здесь тоже никого. Слишком открытое место, слишком хорошо простреливается.

Только мои люди лежат рядом, и с трудом поднимают головы, ошарашено глядя на меня.

— Все в порядке, — говорю я. — Вниз! На чердак!

Именно оттуда должна управляться Игла.

И снова замедляю время. Теперь я умею контролировать эту способность. Иначе мы не захватим орудия. Ими управляют теосы.

Все здесь кажется заполненным вязкой серой ватой. Ощущение как в доме Алисы. Местные хозяева пытаются заблокировать мою Силу. Только не выйдет. Слабо!

Останавливаемся перед дверью в чердачное помещение, и я снова делю свой отряд.

— Юля, Гена. Возьмите половину людей и останьтесь здесь. Если будет атака снизу, попытайтесь удержать лестницу.

Они кивают.

А иным зрением я вижу, как к корпусу приближаются гравипланы теосов.

Не успеть!

— Подойдите ко мне, ближе! — говорю я своей части отряда. — Оружие на изготовку. Спина к спине!

Хватит ли сил? Я чувствую себя совершенно вымотанным.

Сияние светлеет и окутывает людей, стоящих рядом со мной, но не жжет, как когда-то на линкоре «Святая Екатерина», в храме Шивы и на улице Шамбалы. Я теперь могу с ним управляться. Оно ласково и легко, как снежное покрывало. Происходит что-то похожее на объединение сознаний, я совершенно четко знаю, что, если я отдам мысленный приказ стрелять — они его выполнят так, как будто это их воля, а не моя.

Теперь главное попасть в цель. Мы должны оказаться точно под Иглой Тракля, что на крыше.

И вот мы уже внутри, за чердачной дверью, я не совсем понимаю, как мы тут оказались, но время терять нельзя. Я не знаю, есть ли здесь живые.

— Стреляйте! — мысленно кричу я.

И от нас расходятся лучи гамма-лазеров и скользят по стенам. А в следующее мгновение я активизирую воронку Тракля, и она выжигает все вокруг, кроме панели управления станковой Иглы Тракля над нами.

Я успеваю увидеть опустевшее помещение с вывороченными и снесенными стенами и обугленными останками оборудования и людей, которых задело краем воронки и не затянуло внутрь.

И рука ложиться на панель управления. Я ставлю воронку Тракля под острым углом к вертикали, так чтобы затянуло гравипланы, но прошло мимо корпусов тюрьмы. Не получается, машины слишком близко, и в последний момент я понимаю, что задену здание, но другого выхода нет.

Чудовищный гул и свист. За нашими спинами срезает крышу и часть следующего этажа. Где-то за стенами Центра вспыхивает лес, и небо отражает алое зарево.

И все стихает. Я без сил опускаюсь прямо на заваленный осколками бетона и засыпанный бетонной пылью пол прямо под участком выжженной крыши. Надо мною чистое небо, без всяких гравипланов, уже светлеющее перед рассветом.

Кто-то трясет меня за плечо. Поднимаю голову.

— Вставайте, командир! Там бой, за дверью. Слышите?

Я тупо смотрю на запертую дверь. Я просто забыл про нее. Но оказывается стены для меня не препятствие. И я вдруг понимаю, как я преодолевал переборки на гибнущей «Святой Екатерине», тогда еще не осознавая, что происходит.

— Вставайте! — в голосе моего солдата слышится отчаянье.

И я, наконец, тоже начинаю воспринимать звуки боя. До сих пор я не слышал ничего, кроме его голоса, наверное, не слышал и его, просто, воспринимал мысль.

С трудом поднимаюсь на ноги. Воронка прошла совсем рядом от той стены, и здесь коридор открывается в рассветное небо, а рядом запертая бронированная дверь соседнего помещения.

Я открываю дверь тонким лучом гамма-лазера, слабеньким, почти не светящимся в видимой области, боясь навредить своим.

Юля обороняется отчаянно, то и дело скрываясь за выступом стены, но остальные ей не помощники, двое мертвецов и семеро полусонных клуш, с трудом поднимающих оружие. Мои люди словно заражаются этой проклятой сонливостью и становятся неповоротливы, как разбуженные зимой медведи. Внизу, на лестнице, разгорается золотое сияние и плывет к нам.

И тогда мне на перстень связи приходит сообщение. Радостный голос Артура:

— Задание выполнено, господин полковник! Корабли наши! Корабли наши, Джульетта!

Я гляжу на Юлю. Она кивает, слабо улыбается мне.

— Только торопитесь, — кричит Артур. — Возле космопорта идет бой.

— Ждите, — приказываю я. — Это наши. Они прорываются к вам. С ними Герман.

Раздаются выстрелы, и мы с Юлей снова ныряем за стену, а рядом падают наши люди, парализованные светом Манипуры. И я понимаю, что стреляют из аннигиляторов на самой малой мощности. На потолке выжжено черное пятно верхним раструбом одной из воронок.

— Отступайте сюда! — ору я своим людям, тем, кто еще остался. — За стены.

Я могу прикрыть людей, но они должны быть рядом.

Вокруг меня разгорается золотое сияние, накрывает моих товарищей, и они приходят в себя.

И тогда мы слышим голос. Кажется, что он звучит в моей голове, переданный непосредственно, без устройства связи, словно под черепной коробкой включили динамик на полную громкость. От сигнала перстня связи ощущение другое, не такое давящее и неприятное.

— Сдавайтесь! — приказывает голос.

И сила этого приказа трогает даже меня, только я могу сопротивляться.

— Вы не выстоите! Сдавайтесь! — повторяет голос, и он кажется мне похожим на голос теоса Самуэля, погибшего в доме Алисы Штефански, и голоса других Преображенных, с которыми мне приходилось встречаться на Тессе, тех, кто проводил регистрацию.

Но мои люди уже владеют собой, и не собираются подчиняться. Увы, не потому, что они сильны, а потому, что я сильнее.

Я зажигаю в своем золотом ореоле синие искры и вижу тех, кто стоит на лестнице. Пять Преображенных с Иглами Тракля. Я тоже достаю и настраиваю Иглу. Накрыть всех пятерых, спастись самим и не слишком разворотить здание в принципе можно, но беда в том, что теосы видят будущее, а значит, знают, что я собираюсь делать.

Но я тоже вижу будущее, а потому жду. Я уже вижу, как внизу в здание входят вооруженные люди и поднимаются по лестнице. На потолке видны отсветы лучей гамма-лазеров, и слышно шипение кипящей краски на стенах и низкое жужжание биопрограммеров. К сожалению, они здесь практически бесполезны, но перестрелка началась, и это заставило теосов отступить и повернуться к нам спиной. Они спускаются навстречу новым врагам, ища более выгодную и защищенную позицию. А значит, время выстрела из Иглы Тракля нами упущено.

Хочется передышки. Сесть прямо на пол, прислониться спиной к стене, положить Иглу Тракля к себе на колени и погасить сияние золота и синевы. Больше не тратить энергию. Отдохнуть.

Или преодолеть себя, преследовать их, взять в тиски?

Я смотрю варианты, будущее течет и изменяется, сияя как радуга на поверхности мыльного пузыря.

Ждать! Иначе угодим в воронку Тракля. Положу людей — и больше ничего.

Ждать пришлось недолго.

Вот наши союзники уже теснят их, они отступают, но сразу, только поднявшись на лестничную площадку стреляют вверх из Игл Тракля, они знают, что и я собирался стрелять. В метре от нас проносится чудовищный поток излучения, скрытый черной воронкой, и прожигает крышу. С рваных краев капает превращенный в жидкое стекло бетон.

Здесь выиграет тот, кто дальше увидит будущее и сумеет его изменить, все решают даже не секунды, а доли секунд. Замедляю время и на мгновение появляюсь из-за стены. Воронку я выставил, и Игла Тракля формирует ее в пространстве, а я исчезаю там и появляюсь на пяточке, защищенном выступом стены. Главное, не задеть людей.

И через секунду понимаю, что без жертв не обошлось. Там, на лестничной площадке лежит распростертое тело юноши, не пройдет и минуты, как я смогу увидеть его воочию, и даже прикоснуться к нему энергией Анахаты, увы, уже бесполезной.

— Путь свободен, — говорю я. — Пойдемте!

Бхишма лежит у основания лестницы, возле огромной дыры в стене, созданной двумя выстрелами из Игл Тракля: моим и теосов. Половина его тела обуглена, глаз вытек. Второй неподвижно и бессмысленно смотрит в развороченный потолок. Я не впервые вижу труп человека, которого зацепило выстрелом из аннигилятора, но все равно к горлу подкатывает тошнота, и холодеют руки.

Опускаюсь на корточки рядом с ним, зеленое пламя течет из пальцев, хотя я прекрасно понимаю бессмысленность моих усилий. Рядом со мной склоняется еще один человек, из освобожденных нами заключенных.

— Он попросил генерала Митте дать ему людей и повел нас к вам на помощь, — говорит он, показывая взглядом на Бхишму.

Я киваю.

— Вы нас спасли.

Да, Преображенные видят будущее, и я такой же, как они. Но мы видим не дальше, чем на десять-пятнадцать секунд вперед. Я не мог этого предвидеть. А, впрочем, все это слабое оправдание. Я взял на себя ответственность за этого мальчика, и не смог уберечь его. Он останется лежать здесь. Я даже не смогу вынести его отсюда. Мы повстанцы, мы беглецы, и нам некогда выносить трупы.

Надеюсь, ты сядешь со своим Шивой на горе Кайлас или станешь Его частью. С истинным Шивой, не со мной.

— Даня, здесь тоже камеры! — говорит Юля. — Идите сюда!

Я подхожу. Коридор ничем не отличается от такого же в соседнем корпусе. Ряды запертых дверей. Иным зрением я вижу в камерах сияние в холодных тонах спектра: от зеленого до фиолетового.

Там теосы. Но для штаба этот корпус плоховато охранялся.

— С кем вы сражались на первых этажах? — спрашиваю я. — Там были люди?

— И люди, и метаморфы, — отвечает парень, который говорил о Бхишме. — В основном, люди. Иначе бы мы не справились.

Моя армия не так уж мала. Четвертая часть от освобожденных нами людей, уведенных Германом. Все вооружены, на пальцах сияют перстни связи.

— Откуда оружие? — спрашиваю я.

— Нашли в подвале, где и устройства связи. Взяли с боем. Там что-то вроде склада.

В основном, биопрограммеры, но есть и гамма-лазеры. Неплохо.

Вскрываем первую железную дверь. Люди здесь мало отличаются от заключенных первого корпуса, также измучены. Нет только медлительности и покорности. Их меньше, в первой камере всего пятеро. И они не люди, они теосы.

Интеллигентный парень моего возраста, одетый скромно, но не дешево, пожимает мне руку:

— Александр Прилепко.

Скорее всего, врач или преподаватель, думаю я.

— Даниил Данин. Не думал, что здесь тоже тюрьма.

— Тюрьма, как видите. Но здесь Преображенные.

Я кивнул.

— Мы собираемся покинуть планету. Здесь кто-нибудь знаком с космическим флотом?

— В моей камере нет, но, думаю, никому не захочется оставаться на Тессе. Вон там есть, — он кивнул в сторону следующей двери.

— Вы могли общаться?

— С трудом. Они очень старательно блокировали все проявления Силы.

— Я видел здесь только пятерых теосов, — сказал я, а Александр поморщился при слове «теос», — Как они могли удержать вас? Они же выше Манипуры не работают.

— Они все выше Манипуры не работают. Но их много. На чердаке возле орудий сидело человек пятьдесят. Плюс замки. И еще есть бункер. Людей они выпустили, потому что удержать нас гораздо важнее. Так что сражение не закончено, Даниил Данин.

— Вы знаете, где бункер?

— Да.

Подходим к пролому в стене, осторожно, стараясь не высовываться. Близится рассвет, бледнеет небо, но на земле еще лежит густая тень.

— Во-он там! — показывает Александр.

Я бы никогда не заметил бункер, если бы не внутреннее зрение.

— Он пуст, — понял я.

— Конечно.

Теосы ждут нас у выхода из корпуса, скрытые мелкими строениями Центра.

— Освобождайте всех! Прорвемся! Теперь у нас численное преимущество.

— А у них Иглы Тракля, — заметил Александр.

— Мы тоже не безоружны.

Я выбрал из освобожденных теосов пятерых, которые, по моим ощущениям, могли работать с Аджной и Сахасрарой. Назвал по именам.

— Подойдите!

Они вышли вперед.

— Господа, вы владеете искусством телепортации?

Смотрят недоуменно.

— Вы можете исчезнуть в одном месте и появиться в другом, скажем, метров за десять? — пояснил я.

— Мы поняли, — за всех ответил Александр. — Нет. Вы хотите сказать, что это возможно, Даниил?

— Давай на «ты», не до церемоний. Возможно. Держитесь поближе, мы идем на крышу. Юля, Гена, остаетесь здесь. Открывайте камеры!

— Они выстрелят прежде, чем мы дойдем по крыше до Иглы Тракля, — заметил Прилепко.

— А мы не дойдем.

Здание вздрогнуло, где-то наверху посыпались камни. Они опередили нас. Чердачный этаж словно срезало ножом вместе с аннигилятором и двумя гамма-лазерными установками. За дверями камер зияют провалы, и течет оплавленный бетон. Снесло часть потолка и верхнюю половину стены.

— Мы не успеем, — сказал мой новый знакомый. — Они будут срезать этаж за этажом.

— Всем вниз, — приказал я.

— На засаду?

— Вниз, я сказал!

И теосы послушались. Юля с Геной давно уже спустились на следующий этаж и открывают камеры.

А вокруг меня разгорается белое пламя, и время замедляет ход. Я знаю, я вижу: до выстрела теосов еще полуминуты. Успею!

Вывожу в провал Иглу Тракля, она уже запрограммирована. Динамическая воронка странно медленно вращается вокруг своей оси. Там все будет выжжено, мышь не ускользнет.

Стреляю, исчезаю здесь и падаю на пол коридора второго этажа, под ноги освобожденной Алисы Штефански и других Преображенных, толпой стоящих вокруг. А наверху уже сносит третий этаж, и снова открывается небо, и течет бетон. Я исчез оттуда за сорок наносекунд до этого. Я выстрелил на наносекунду позже них.

— Вставай, герой, — говорит Алиса и подает мне руку. — Видно, я в тебе не ошиблась.

Тогда я не понял, что она имеет в виду.

Нас человек семьдесят, точнее семьдесят Преображенных. Мы спустились на первый этаж и застыли у выхода: перед нами огромный оплавленный котлован, сияет сферическим вогнутым зеркалом, прямо под ногами обрезанная бетонная плита с обтекаемым краем и подтеками плавившейся и кипевшей железной арматуры… Не пройти! И другого выхода нет. Это тюрьма — с выходами не густо. Возвращаемся вырезать дверь с другой стороны — резать стену гамма-лазером. Сияющая линия разреза пересекает шершавую сиреневую плитку напротив внутренней двери с красной литерой «F». Блок особого режима, обиталище серийных убийц и террористов. Не знаю, сидел ли здесь кто-нибудь до прихода метаморфов. Мы нашли только Преображенных.

Линия описывает арку и загибается к полу. От сияния болят глаза.

Это не долго, не три метра. Мы надавливаем на раскаленную бетонную глыбу, и она с грохотом падает наружу.

Дует утренний ветер, небо окрашено цветами зари. Алые облака стоят высоко в необозримой дали.

Выбегаем за ворота.

Гравипланов на стоянке нет, до нас тут побывали освобожденные нами люди. Приходиться идти до следующей. Это напрягает, я все еще на взводе. Меня пугают любые потери во времени. Мы бежим.

Устройство связи передает голос Артура:

— Ваши прорвались. Захвачено еще пять кораблей. Надо трогаться. Они наверняка пришлют подкрепление и попытаются отбить космопорт обратно.

— Минут пятнадцать продержитесь?

— Постараемся.

Я даю себе фору. Думаю, мы доберемся до гравипланов раньше. А лету здесь минут пять.

Рядом со мной идет Александр.

— Ты крут немеренно, — замечает он и улыбается.

— Преувеличиваешь. У вас у всех пробиты верхние чакры.

— Даже Аджна и Сахасрара у единиц. В основном, не выше Анахаты. А с белой энергией не работает никто!

Я не спорю, не до того.

— Лестно. Но объясни мне, в чем отличие, почему вы не с ними? Почему они у власти, а вы в тюрьме?

— Потому что, как только Преображенный начинает работать хотя бы с Анахатой, он теряет интерес к разрушению мира. Он уже может созидать.

— Так, ладно. А почему одни могут работать с верхними чакрами, а другие нет?

Он улыбнулся.

— Причина номер один: контакт с цертисом. Цертис может открыть верхние чакры.

— Мне говорили, что цертисы вызывают Т-синдром.

— Забудь. Бред. И очень вредный бред. В результате цертисов расстреливали на орбитах планет, где начиналось это самое «заражение». Хотя никакое это не заражение. Моего цертиса тоже убили имперцы. Идиоты!

Мы, наконец, дошли до стоянки и погрузились в гравипланы.

Я оказался в одной машине с Александром, Алисой, Юлей и Геннадием. Гравиплан пожаловался перстню связи на перегрузку, однако тяжело поднялся вверх. За нами летит целая стая таких же перегруженных машин. Но и они не смогли вместить всех. Остальным пришлось искать другую стоянку.

В машине мы продолжаем разговор.

— Говорят, к цертисам очень привязываются, — сказал я. — Как ты пережил его смерть?

— А я не пережил. У меня было оформлено самоубийство, когда началась агрессия. Она и вернула меня к жизни. Теперь я намерен мстить.

— Империи?

— Боже упаси! Я же не Анри Вальдо. Создание Кратоса — величайшее достижение человечества. Я намерен мстить идиотам!

— О чем речь? — осведомилась Юля.

Я ей пересказал.

Больше всего меня удивила реакция госпожи Штефански. Она изменилась в лице так, словно потеряла близкого человека или совершила самую чудовищную ошибку в своей жизни.

— Не может быть, — прошептала она. — Цертисы вызывают Т-синдром, а вовсе не исправляют ситуацию! Этому есть множество свидетельств.

Александр не успел возразить, потому что внизу появилось горящее здание космопорта, и стало не до разговора. Нам снова предстоял бой.

Я понял еще одну вещь, о которой не упомянул даже Александр. Среди освобожденных нами теосов есть несколько с не пробитыми верхними чакрами, немного, человек десять. С одной стороны, это радует, значит, враг не так един, как кажется. Но и беспокоит. Не станут ли пятой колонной?

— Артур, — позвал я через устройство связи. — Где наши враги?

— В правом крыле космопорта, том, которое не горит. На крыше и верхних этажах.

— Выше! — заорал я, и перстень связи услужливо передал приказ.

Машины взмывают вверх.

Если там есть теосы, вооруженные Иглами Тракля, надо оставить им возможность стрелять только под острыми углами. Тогда нижний раструб воронки сожжет их корабли и часть здания, где они находятся. Хочется верить, что на это они не пойдут.

Не успеваем! Слишком перегружены. Под нами закручивается воронка Тракля и слизывает треть наших машин.

Остальным удается взлететь выше.

По нашим машинам скользят лучи гамма-лазеров. Значит, сработало! Значит, не решились больше применить аннигилятор. Три наших гравиплана вспыхивают и стремительно падают вниз.

Но я знаю, что надо делать.

— Ко мне! — командую я. — Минимальная дистанция.

Скученная стая гравипланов представляет собой прекрасную цель для гамма-лазеров, но я не собираюсь давать им возможность прицеливаться. Замедляю время и настраиваю Иглу Тракля. Пока мы рядом с вершиной воронки, есть надежда, что она не заденет никого из нас.

Воронка вырастает рядом, охватывая космопорт своей нижней частью, а верхней раскрываясь в рассветное небо. Мгновение, и на месте полусгоревшего здания зияет глубокий оплавленный котлован. Я все-таки задел один из кораблей. Он покачнулся на опорах и рухнул в пропасть.

— Артур! Ты жив? Кого я задел?

— Все в порядке, господин полковник. Это пустой корабль.

— Слава Богу! Дай мне ориентировку, какие корабли наши, где ты, где Витус, где остальные.

Передо мной возникает план космопорта с пометками.

Мы приземляемся, спрыгиваем на землю.

Бетонное покрытие стучит под ногами. Бегу к кораблю Артура, со мной Юля, Алиса, Александр Прилепко и еще несколько Преображенных. Гену посылаю на корабль Витуса, остальных распределяю по другим машинам, передавая через перстень связи рекомендации по взлому панелей управления. Впрочем, теосы смогут это и без меня.

И тут я понимаю, что мы захватили изрядную часть флота Тессы, около тридцати кораблей. Конечно, все корабли легкие. Еще три-четыре линкора висят на орбите, они слишком велики, и никогда не опускаются вниз. И они будут нас ждать.

И вот мы внутри корабля.

Плюхаюсь в мягкое кресло перед мониторами, из соседнего меня приветствует Артур. По правую руку садиться Юля и позади — остальные. Мы стартуем.

Слегка вжимает в кресло, антигравитационная установка компенсирует перегрузки, так что ощущения неадекватны ускорению. На одном из мониторов стремительно уменьшается изображение космопорта, и та же картинка транслируется на перстень связи с компьютера катера.

На втором мониторе: стая челноков, стартовавших одновременно с нами.

Я приказываю кораблю увеличить изображение космопорта. Лучше быть в курсе того, что там происходит. Из Иглы Тракля нас еще можно достать с земли.

Третий монитор показывает то, что перед нами, — ослепительно синее небо Тессы.

Несколько секунд все идет хорошо, но вдруг скорость начинает стремительно падать, и так же тормозят все корабли флота. Небо над нами окрашивается алым. Я не понимаю, что это такое, но не сомневаюсь, что именно этот красный слой мешает нам прорваться в стратосферу.

И тогда происходит то, что уже было со мной в храме Шивы, на улице Калапы и на скале в лесу планеты Скит. Все исчезает, и я вижу черное небо, звезды и огромный шар Тессы подо мною. Он словно затянут багровой пленкой с утолщением над нашими кораблями. Здесь пленка толстая, похожая на слой мусса, а в остальных частях — бледная, почти розовая и полупрозрачная. Это энергетическое образование, созданное метаморфами. Именно эта пленка не пропускает с планеты сигналы устройств связи и не позволяет принимать сигналы из космоса. Хотя именно сейчас, думаю, это возможно. Они стянули так много энергии в одно место, что остальные теперь практически не защищены. Вот, что значит закрытая планета!

А на орбите медленно поворачиваются и разворачивают орудия линкоры Тессы. Мы для них несерьезная цель. Сгорим в воронке Тракля, как пчелиный рой в луче гамма-лазера. Одна короткая вспышка! Остается единственная надежда — опередить их. Прорваться, проскочить мимо, сбежать!

Я знаю, что делать. Из моего тела вырываются сияющие шнуры и тянутся к кораблям. Я ощущаю себя гиганским пауком в центре энергетической паутины или шелкопрядом, разматывающим сразу три десятка нитей.

Я связываюсь со всеми Преображенными на моих катерах. Давайте, делайте то же самое, пусть вы слабее меня, как можете, хотя бы попытайтесь! Мне трудно одному.

Вспоминаю, что на трех или четырех челноках нет теосов. Это значит, что они погибнут. И ничего с этим поделать я не могу.

Получаю ответ. Преображенные влили свою Силу в мои нити. Стало легче. На красной поверхности «желе» появились концентрические круги и побежали по пленке.

Движение линкоров замедлилось, они словно вошли в нечто вязкое и плотное. Иллюзия! Это замедлилось время.

И тогда пленка, наконец, прорвалась и показались носы кораблей, и выплыли корпуса, кромсая и разбрасывая остатки пленки.

И тогда я осознал себя сидящим в кресле перед монитором. Облизал пересохшие губы и почувствовал вкус крови на языке. Опустил глаза: рубашка закапана кровью. У меня еще хватило сил поднести руку к носу и увидеть каплю крови, стекающую по тыльной стороне кисти.

— Быстрее, — прошептал я. — Ребята, только быстрее!

И потерял сознание.

Выход из гипертуннеля далеко от Кратоса. И правильно, никто не вывалится из гиперпространства непосредственно над планетой.

До нее неделя пути. Так что я успел перезнакомиться со всеми бывшими узниками, оказавшимися на нашем корабле. Это Преображенные, которых привел на корабль я, и несколько человек, пришедших с Германом. С генералом все в порядке: летит на одном из кораблей. Витус с Геннадием — на другом.

Из Преображенных я ближе всего сошелся с Сашей Прилепко и его другом Анатолем ван Линнером. Первый действительно оказался преподавателем Университета Версай-нуво, биопрограммистом. Я мысленно поставил себе пять с плюсом по физиономистике. Правда, последние три месяца у Саши были проблемы: из Университета пришлось уволиться, из-за истории с цертисом и подозрения на Т-синдром. До расстрела дело не дошло. Симптомы удавалось долго скрывать, и коллеги проявили лояльность.

А потом погиб его цертис, и Саша оформил у нотариуса посмертную записку. Мне хотелось побольше узнать об отношениях с цертисом. Как может человека настолько привязать к себе инопланетное существо?

— Цертис — это бодхисатва, Даня. Он поднимает, он помогает пробить верхние чакры. Как может привязать к себе духовный наставник?

— Духовными наставниками были люди.

Саша улыбнулся.

— Почему ты так думаешь? В исламской традиции есть представление о духовной инициации духом умершего святого. Это близко. Только цертис совершенно реален.

— Цертисы — духи умерших?

— Не совсем. Или совсем нет. Я не так уж много о них знаю. Они могут принимать любые формы. Мой являлся мне прекрасной женщиной. И они могут все, что Преображенные, и много больше того.

История Анатоля ван Линнера оказалась не менее занимательной. Он работал на Дарте. Геологом. Нет ничего банальнее. Геолог с Дарта все равно, что дизайнер с Тессы, одна из самых распространенных профессий. И его жизнь не обещала никаких неожиданностей, кроме открытия новых месторождений никеля или меди, которыми так богат Дарт. Но прилетели метаморфы и захватили планету. А потом начали регистрацию жителей.

— Значит, ты знаешь, чего добиваются теосы? — спросил я. — Для чего им регистрация?

— Во время регистрации в кровь вводят какой-то препарат, который инициирует трансформацию. Где-то через неделю все зарегистрированные жители Дарта обнаружили у себя симптомы Т-синдрома.

Значит, и Юля, и Гена, и Витус и юный Артур уже больны. Я сжал губы.

— То есть они проводят целенаправленное заражение?

— Да.

— Господи! Да зачем это?

— Это многократно усиливает их армию. От теоса на войне куда больше толка, чем от любого человека.

Я хотел, было, воскликнуть, что болезнь смертельная, что это не более года жизни, и все они халифы на час.

Но тут же вспомнил, что передо мною человек, зараженный Т-синдромом как раз около года назад, и смолчал.

— И обеспечивает поддержку, — продолжил Анатоль. — Новоиспеченные теосы обычно поддерживают теосов: в человеческом обществе им все равно нет места.

Я не стал спорить, слишком хорошо помнил дерево, к которому меня привязали на Светлояре, и направленные на меня Иглы Тракля.

— Почему же ты их оставил?

— Потому что люблю свободу, — он улыбнулся. — Я дезертировал и тут же попал в тюрьму. Их власти очень трудно сопротивляться, Даня, и не только по разумным основаниям, не только инстинкт самосохранения заставляет Преображенных поддерживать себе подобных. Есть что-то еще. Возможно, просто энергия Манипуры, умноженная на число теосов. Представляешь, какая махина? Таких, как я, единицы. Я смог уйти только благодаря Саше, он меня вытащил.

Оказывается, Анатоль учился в Университете Версай-нуво еще во времена, когда и Александр Прилепко был студентом. Там они и познакомились.

Следующим интересным персонажем был Дидье Шинон, психолог Центра, один из немногих, не зараженных Т-синдромом. Его историю я сначала услышал от Анатоля.

— Они действительно честные убежденные люди, — начал он. — Вам про них никто дурного слова не скажет, даже из тех, кто сидел в первом корпусе задолго до нашего ареста, с кем они «работали», хотя отношения с заключенными у них, сам понимаешь, специфические. Надо быть очень чистым человеком, чтобы не озвереть на этой должности и не обратить свою власть во зло. Они все в обязательном порядке проходят курс психологической помощи в том же Центре. Иначе на должность не назначат.

Это было в другом корпусе, но в тюрьме свой телеграф. Так вот, как только теосы начали пихать по двадцать человек в камеру, работники Центра возмутились. Варварство! Изуверство! Пустое мучительство! Им посоветовали замолчать или покинуть Центр. И пояснили, что новая власть не нуждается в их услугах. Они остались. Нельзя оставлять без присмотра специалистов людей с разбалансированной психикой. Тогда теосы, недолго думая, посадили их к остальным.

Мы разговариваем в кормовой части корабля, которую окрестили «кают-компанией», здесь имеется большой иллюминатор, и там, за бронестеклом медленно проплывает Визант, самая большая планета системы Кратоса, безжизненный газовый гигант.

Анатоль познакомил меня с Дидье Шиноном, и теперь мы с ним обсуждаем специфику нашей пенитенциарной системы. Вопрос небезынтересный. Не знаю, что готовит для меня Родина, уже пытавшаяся меня убить. Блок «Е» для государственных преступников? Или блок «F» для приговоренных к смерти? Хотя вряд ли меня возьмутся перевоспитывать: либо прощение, почет и слава, либо расстрел из Игл Тракля.

Дидье представляет собой распространенный тип француза, однако, не так растиражированный в художественной литературе, как образ д’Артаньяна или Сирано де Бержерака. У него широкое лицо, курносый нос и веселые глаза. Если бы я пытался угадать его профессию, наверняка бы сказал, что врач. Внешность, вызывающая доверие.

На нашем корабле летят несколько человек, бывших пациентов Центра, и Дидье за ними присматривает, надеясь передать их в Психологический Центр Кратоса. Мне это кажется жестоким. Зачем? Люди сражались с нами бок о бок. Неужели это не искупает все грехи?

— Стереотип мышления, — говорит Дидье. — Отношение к Психологическому Центру как к наказанию. Это вообще не наказание, даже не искупление. Это больница. А если человек болен — его надо долечить. Иначе хуже будет всем, и ему в первую очередь, — он пожал плечами. — Я не удивлен вашей некомпетентностью, Даня. Еще не так давно к нарушителям закона относились, как к психически больным тысячелетие назад. Заковать в кандалы и посадить под замок. Слава Богу, мы отошли от этой практики. Метаморфы ее воскресили. Нарушение закона, если конечно он разумен и совпадает с требованиями морали, это просто психическая девиация. Слабенькая, между прочим. И лечится легче шизофрении. За исключением очень редких случаев.

Я подумал, что учини я на Кратосе то, что сотворил на Тессе, сидеть бы мне в Центре до конца дней. А так, территория врага, и преступление в данном случае именуется войною. Хотя, теоретически Тесса — территория Кратос Анастасис, и я уничтожил имущество Империи и убил ее людей. Если господин Страдин обвинил меня в предательстве без всяких оснований, почему бы ему теперь не осудить меня?

— Если бы всех граждан Империи прогнать через курс психокоррекции, мы бы давно построили идеальное общество, — продолжает Дидье. — Жаль, бюджет этого не выдержит. И так раздаются голоса, что наша пенитенциарная система слишком дорогая. Всех подвергнуть эвтаназии дешевле, конечно.

— Зато эффективная, — заметил я.

— Еще бы! — воскликнул господин Шиннон. — Недаром Анастасия Павловна перенесла ее на Кратос. А этот вечно экономит, на чем не надо. То на науке, то на искусстве, то на образовании. И до нас дело дойдет.

Не жалует Дидье нынешнего Императора.

— Говорят, мы отнимаем у наших подопечных свободу выбора, — продолжил Дидье. — Это не так. Мы просто загоняем их в определенные рамки. У заключенного гораздо меньше свободы. Сделать из человека пассивное беспомощное существо — проще простого. Пятисекундное воздействие биопрограммером. Но в наши планы не входит, чтобы человек оказался беззащитным в далеко несовершенном мире. Обществу нужны активные, деятельные люди. Это сложнее и не достигается путем простого регулирования уровня гормонов в крови. Необходимо не просто снизить агрессивность, а направить ее в конструктивное русло. Для этого применяются тонкие и достаточно сложные методики. И работы минимум на несколько месяцев. Это не то, что описано в старинных романах, на которые любят ссылаться наши критики.

— Дидье, а правда, что всех, кто попадает в Центр, прогоняют через такой сеанс биопрограммирования, после которого вообще ничего не хочется, и человек становится послушен, как овечка, и тих, как мышь.

Он улыбнулся.

— «Ничего не хочется» — сильно сказано. Но правило такое есть. Нам же не нужно, чтобы наш подопечный захотел нас покинуть или мешал нам работать. Потом, когда курс лечения заканчивается, мы восстанавливаем уровень гормонов в крови. Не сразу, конечно, постепенно. Чтобы убедиться, что это не привело к прежней деструктивной ориентации личности.

За иллюминатором уплывает вдаль Визант и появляется Ромул, вторая внешняя планета системы Кратоса. Такая же здоровая и бесполезная. Ромул окружен кольцами астероидов.

Уже полностью доступна информационная сеть Кратоса, и мы с Дидье обсуждаем новости. Первая — наконец осужден Хазаровский.

— Два года за преступления группы «А» — с ума сошли! — возмущается Дидье. — Я работал в блоках «C» и «D». Это насильственные преступления. За убийства столько дают! Ройтман сказал: «А что здесь делать два года?»

— Кто это? — спрашиваю я.

— Лучший психолог Центра, будет работать с Хазаровским. Раньше занимался Анри Вальдо.

— Ничего себе эстафета!

Как всякий обыватель я бы начал спорить с Дидье и подивился тому, что два года — запредельный срок, если бы сам за четверо суток на гауптвахте «Святой Екатерины» не успел вспомнить всю свою жизнь, умереть, воскреснуть и удостоиться мистических видений. Так что спорить я не стал, зато вспомнил о тессианской традиции подвергать трехдневному аресту всех, кто претендует на должности судей, законодателей и, конечно, психологов Центра. Чтобы понимали, каково это.

Дидье улыбнулся и поделился со мной очередной порцией воспоминаний.

— Я тогда претендовал на должность судьи, подал соответствующее прошение и стал ждать ареста. Это должно было случиться в течение шести месяцев. Случилось через три с половиной, когда я уже устал ждать. Наверное, они собирали материал, чтобы можно было ко мне придраться пореалистичнее. Обвинили в убийстве. Причем, труп якобы нашли после вечеринки, на которой я действительно был. Приводили показания свидетелей. Так что я поверил. Несмотря ни на что! Несмотря на предупреждение! Я поверил, что меня действительно собираются за это осудить. Они потом долго смеялись: «У вас естественная реакция!». А я отказался от вожделенной должности и пошел работать в Центр. Не удивились: «Теряем кадры! Либо в адвокатуру люди уходят, либо в психологи!» Так что, Даня, ни один нормальный судья не даст два года за экономические преступления, даже если очень впечатлен количеством эпизодов. Это госзаказ, побоялись ослушаться императора.

— Кто бы сомневался! — усмехнулся я.

— Но ни один психолог не будет держать два года в Центре пациента, с которым работы на два месяца. Будет добиваться освобождения.

— А госзаказ?

— Даже, если госзаказ. Но, к сожалению, не за психологом последнее слово.

Я сижу в комнате рядом с гауптвахтой линкора «Святой Владимир» императорского флота Кратоса, что вызывает не самые приятные ассоциации. Напротив меня военный следователь, зовут Петр Яковлевич. Он довольно молод, но всеми силами пытается доказать собственную значимость, что меня откровенно смешит. Наверняка младше по званию.

— Я вам послал постановление о допросе, — говорит следователь. — Ознакомьтесь.

На перстень связи падает текст. Даже придраться не к чему! Дано командиром эскадры генералом Хлебниковым. Электронная подпись подлинная, проверяется на полсекунды. Генерал имеет право, здесь он высшее должностное лицо.

Это куда больше напоминает нормальную юридическую процедуру, чем безобразие, происходившее на Светлояре, и я несколько успокаиваюсь. Даже, если Владимир Страдин чувствует себя настолько прочно, чтобы засадить героя, приведшего на Кратос тессианский флот, при нормальном ходе процесса у меня год в распоряжении, а за год уж точно кто-нибудь умрет: либо я, либо принц, либо ишак, либо господин Страдин.

Все-таки расстрелять человека без суда и следствия можно только на достаточно большом расстоянии от Кириополя, даже если у него Т-синдром.

— Устройство связи снимаем, — говорит следователь. — Сюда.

Я кладу перстень на стол. Снова ужасное ощущение глухоты, как на «Святой Екатерине», только теперь я чувствую, что легко пробью его без всякого устройства связи. Это уже не стена между мной и Вселенной, это легкая дымка. Достаточно коснуться энергии Аджны, и она растворится.

— Пересядьте в кресло и наденьте это, — Петр Яковлевич кладет передо мной простое кольцо из темного металла, украшенное маленьким фениксом, чуть темнее самого кольца.

Я усмехнулся. Кольцо отдаленно напоминает императорское или кольцо Принца Империи (по сути, вице-императора), те, конечно, из золота и с рубином (императорское) или аметистом (вице-императорское), но феникс тоже присутствует.

Беру кольцо, пересаживаюсь в кресло, до отвращения напоминающее зубоврачебное.

Мне нечего скрывать, кроме того факта, что люди на моих кораблях почти поголовно заражены Т-синдромом. Тогда нам точно не дадут посадку. Эй, цертис! Ты случайно не умеешь обманывать допросные кольца? Как бы мне это скрыть, при этом честно выложив остальное?

— Вместо устройства связи? — спрашиваю я следователя.

— Все равно. Главное, чтобы плотно охватывало кожу.

— Хорошо.

Кольцо довольно большое, с безымянного спадает, честно натягиваю на средний. Я бы мог плюнуть на эту процедуру и переместиться отсюда на любой из своих кораблей, да хоть на Кратос. Я бы мог разнести эту посудину к чертовой матери без всяких Игл Тракля, я чувствую себя сильным, как никогда! Но не за тем я привел сюда тессианский флот, не затем вернулся на осудивший меня Кратос. Я хочу оправдаться и получить прощение, ежели, в чем виновен. Мне надо проявить добрую волю, что я и делаю.

— Руку на подлокотник, — говорит следователь.

Холодный металл касается ладони, из подлокотника выстреливает белый пластиковый шнур и обхватывает запястье, растекается широкой манжетой.

— Без этого можно было обойтись, — замечаю я.

— Так надо, — говорит Петр Яковлевич.

— Хорошо.

— Теперь расслабьтесь.

Тело наливается слабостью. Допросное кольцо теплеет и, видимо, начинает работу. Интересно, я пойму, какую именно информацию оно из меня качает?

Пойму. Внешний мир почти исчезает, и перед глазами сменяются картины моей жизни на Светлояре. Никакие тормоза не работают вообще. Я спокойно и как-то отстраненно понимаю, что ничего не смогу скрыть. Краем глаза вижу, как Петр Яковлевич улыбается в усы, выслушивая мои шуточки в адрес Императора и, в конце концов, чуть не прыскает со смеху.

Доходим до моего первого ареста и сцены расстрела, я снова чувствую пластиковые наручники на запястьях и ствол дерева за спиной.

Следователь хмурится. Картинка застывает и не желает меняться дальше.

— Что-то не так? — спрашиваю я.

— Блокировка, — говорит следователь.

Я пытаюсь развести руками (не получается, одна привязана), пожимаю плечами, имея в виду, что я тут ни при чем.

— Верю, — кивает он. — В предательстве вы невиновны. Вы пока отдыхайте, я доложу результат начальству. Потом снимем блокировочку.

Я прикрываю глаза и пытаюсь освободить голову от мыслей. Не получается. Проклятая желтая обезьяна, о которой ни в коем случае нельзя думать!

— Т-синдром был доказан? — как ни в чем не бывало, спрашивает следователь.

— Он очевиден, — лениво думаю я.

— Я не заметил никаких явных признаков Т-синдрома, по крайней мере, в том, что мы просмотрели. Он не мог быть причиной вашего первого ареста.

— Значит, знает, что это, — думаю я. — Был третий уровень секретности.

— Уже никакой, — замечает Петр Яковлевич. — Шила в мешке, знаете ли… Кстати, если у вас Т-синдром, почему вы не с метаморфами? Почему привели флот?

— Преображенные обладают свободой воли. Большинство из них с теосами только потому, что здесь им грозит смерть.

— А вы?

— Для меня важнее Кратос.

Открывается дверь. Следователь вскакивает и вытягивается по струнке.

— Здравия желаю, Ваше Превосходительство!

В камеру входит дородный человек с обильной сединой в волосах, грубоватыми чертами лица и умными глазами. Генерал Хлебников, понимаю я. Кажется, я где-то видел его фотографию.

— Полковник Данин невиновен в предательстве, — торопливо докладывает следователь. — Более чем невиновен.

Генерал кивает.

— Получил ваш доклад Петр Яковлевич. Мы уже оформили отвод обвинения и отослали на Кратос. А что же может быть более?

— Я впервые вижу человека, который под допросным кольцом говорит, что для него важнее Кратос!

— Чего важнее?

— Собственной жизни.

Генерал усмехается, кивает.

— Идите, Петр Яковлевич, а мы с молодым человеком поговорим.

— Ваше Превосходительство, с момента фиктивного расстрела на Светлояре, информация заблокирована. Разве мы не будем снимать блокировку и продолжать допрос?

— Нет, не будем.

Генерал тяжело опустился на стул рядом со мною.

— Получен личный императорский приказ срочно прекратить все допросы, — продолжил Хлебников. — Парень обладает информацией, к которой ни у кого из нас нет допуска. Мы, похоже, и так узнали лишнее. Иди!

— Да, Святослав Игоревич.

Следователь торопливо вышел, а генерал склонился ко мне.

— Эх! Попало мне из-за тебя, парень. Что же ты молчал про уровень секретности?

— Для меня это новость, Ваше Превосходительство.

— А вот и врать начинаешь. Петька на тебя не жаловался. Допросное кольцо-то у тебя на пальце, а сигнал ко мне приходит, на устройство связи. А ты думаешь одно, а говоришь другое. Пятый уровень секретности, значит? — он усмехнулся.

— Это уровень секретности моего дела, не знаю, почему.

— Ладно-ладно, снимай игрушку. Сам-то сможешь или совсем ослабел?

— Смогу.

Я стянул с пальца кольцо и отдал Хлебникову. Он освободил мне запястье от манжеты.

— Ваше Превосходительство, Император подтвердил отвод обвинения?

— А куда ему деться, парень? Процедура-то гласная.

Спустя несколько часов, я управлял вхождением тессианского флота в стратосферу Кратоса. Нам дали посадку!

Я думал о господине Страдине и методе кнута и пряника. И то и другое от Владимира Юрьевича имело поистине имперские масштабы. Правда, пряник он только посулил, зато кнут совершенно конкретен. Мы приближались к зданию Службы Безопасности Кратоса.

Центральный офис СБК находится в непосредственной близости от императорской резиденции и построен в форме додекаэдра, многогранника, составленного из правильных пятиугольников, на одной из таких граней и стоит здание. Похоже на мину на подступах к священному сердцу Империи.

Приземляемся на площадку внутри внешнего огороженного периметра, проходим через шлюз во внутренний периметр. На проходной меня дважды прогоняют через детектор запрещенных предметов и дважды обыскивают.

Наконец, заходим в здание и спускаемся вниз, в подвал. Там внизу — лаборатории.

Интересно, по какому принципу работает страдинский кнут? Только ли предательство может стать причиной для активизации устройства, которое мне собираются имплантировать? Что еще? Прекрасный способ легко и без усилий уничтожить всех Преображенных. Чего боится Император? Потерять власть после нашей победы? Того, что мы восстанем против него? Зачем, если мы и так обреченные?

Еще открыт путь к отступлению, еще можно отказаться. Может быть, смогу вырваться, двое службистов — не соперники. Но тогда уничтожат остальных, тогда Страдин даст тот самый залп из Иглы Тракля, которого я так опасаюсь, и возможность которого он отрицает.

Перед нами растаяла матовая дверь одной из лабораторий, и я шагнул внутрь.

Нас встретил невысокий молодой человек, видимо врач.

— Добрый день! Проходите!

Удивления не выразил и вопросов не задал, значит, предупрежден.

— Господин Данин, расстегните, пожалуйста, рубашку и идите сюда.

Мы оказались в маленькой комнатке, отделанной зеленым кафелем. У дальней стены кресло, похожее на допросное, и шкаф с непрозрачными дверцами.

Врач коснулся указательным пальцем полусферы замка и открыл шкаф. В его руке появился инъектор, и он поднес прибор к той точке на моей груди, за которой находится сердце и чакра Анахата, что позволяла мне вытаскивать людей чуть не с того света, чакра любви и милосердия.

Боли практически не было, только дискомфорт где-то в районе сердца, ощущение чужеродного тела размером с булавочную головку. Или я выдумываю, и почувствовать это невозможно?

— Теперь немного об устройстве, — сказал сотрудник Центра. — Оно крепится к основанию предсердия, и вы будете его чувствовать, потому что не должны забывать о нем. Устройство входит в контакт с вашими биомодераторами и может работать в режиме допросного кольца. Это не значит, что вы должны жестко контролировать свои мысли. Случайные спонтанные желания не смогут вам повредить. Решение об аннигиляции будет приниматься только на основе серьезных данных, доказывающих факт предательства.

Я молчал. Значит, еще и идеальный шпион! Эта штука практически сводила на нет всю привлекательность страдинского пряника.

— Вы поняли? — спросил врач.

Я кивнул.

— Да, я понял.

— Хорошо, можете идти.

Около часа ночи. Возвращаюсь от Никиты. Гравиплан замедляет движение: внизу видны огни студенческого городка. Я насмешливо думаю о том, передаст ли имплантат сообщение Страдину об особенностях сортира Олейникова. Да пусть любуется! Никите терять нечего, не посадят же его за это! А я Страдину нужен — так что пусть утрется.

Связываюсь с Александром Прилепко. Ни с Юлей, ни с Артуром я связаться не могу — устройства связи у них отобрали, поэтому выхожу на Преображенного.

— У нас проблемы, Даня, — говорит он. — Я рассказал о свойствах имплантированного микроаннигилятора, о которых ты говорил. Он действительно может работать в режиме допросного кольца?

— Так говорят. Проверить пока не было возможности.

— Ладно. Держись на связи.

— А что за проблемы? — спросил я, но слова ушли в пустоту, Саша обрубил канал связи.

Да, конечно, теперь мне не доверяют.

И зря. Серебристая сфера вокруг моего сердца разбухает, становится шире и обретает плоть. Возле пальцев синеватое сияние — работа с энергией Аджны. Дается это легко, почти без усилий.

— Саша, — зову я.

Приходит слабый ответ:

— Да. Даня?

— Теперь можно, говори. Я могу заблокировать эту штуку.

— Я тебя обидел?

— Ты все сделал правильно. Мне надо было подготовиться к конфиденциальному разговору. И злоупотреблять этим не следует — может вызвать подозрения.

— Понимаю. Дело вот в чем. Юля говорит, что не может пойти на установку микроаннигилятора, поскольку обладает информацией, которая не должна стать известной властям.

— Насколько у нее явный Т-синдром? Сможет ли она его скрыть?

— Возможно, да. Если только аннигиляторы не ставят всем подряд.

— Когда ваша очередь?

— Ее можно отодвинуть назад. Здесь слишком много желающих побыстрее вырваться на свободу, которые не прочь с нами поменяться. Так что пара дней есть.

— Я постараюсь помочь, но с одним условием.

— Да?

— Тайна должна быть мне известна.

— Хорошо, передам.

Я заканчиваю разговор уже в лифте, и связь обрывается. Двери отъезжают в стороны, и я шагаю в коридор. Он освещен мягким золотистым светом, в конце — темное арочное окно. Возле моей двери, прямо на полу, кто-то сидит, опустив голову на колени. Я не сразу узнаю его.

— Анатоль?

Он поднимает голову, смотрит на меня. Да, Анатоль ван Линнер, геолог с Дарта.

— Извини, Даниэль, мне очень плохо, и больше не к кому обратиться.

— Что случилось? — спрашиваю я, касаясь радужной полусферы на двери.

Замок щелкает, дверь начинает открываться.

— Физически плохо, — говорит Анатоль. — Мутит.

— Давай руку!

Я помогаю ему подняться.

— Заходи, вызовем врача.

Он усмехается:

— Какой врач, Даня? Это Т-синдром. У меня уже были приступы.

— Обопрись.

Он опирается на мою руку. Заходим в квартиру, я помогаю ему сесть в кресло.

— Я не знал о приступах, — говорю я.

— Это не сразу начинается. У меня же давно.

Серебряная сфера вокруг моего сердца приобретает зеленый оттенок, истончается и разлетается вдребезги. Зеленое сияние поднимается вверх, втекает в руки и исходит из кончиков пальцев.

— Не надо, — говорит Анатоль. — Чем чаще ты используешь Силу, тем скорее болезнь убьет тебя.

— Ну и плевать.

— Ты все равно не сможешь помочь. Просто я не хотел умирать один.

— Я попробую.

Зеленое пламя стекает ему на грудь и охватывает все тело. Я не понимаю, что с ним, словно передо мной не человек. Я могу только наугад лить в него энергию, и это все.

— Как проявляется приступ? — спрашиваю я.

— Тошнит, бросает то в жар, то в холод, и мир начинает мигать, исчезать и появляться, словно я периодически теряю сознание. А потом — сон. Иногда по полсуток.

Я вспомнил цертиса и собственный четырнадцатичасовой сон.

Энергия Анахаты падает в него, как в бездонный колодец, и я не понимаю, ни на что она расходуется, ни есть ли от этого какой-либо эффект. Я понимаю, что выжат, как кусок сыра в руках хитреца из сказки, пообещавшего выжать камень. Я зря считал себя каменным.

Наконец, его ресницы начинают дрожать, он засыпает.

Я опускаю руки. Жив, слава Богу! Укрываю его пледом и иду в свою комнату.

Мне не до сна. Наконец, я нашел работу на ночь — думать. Чтобы справиться с проблемой, надо найти ее глубинную причину — этим и займусь.

Заказываю зеленый чай, голубоватая полусфера в центре стеклянного столика у кровати растворяется в воздухе, открывая поднос с чайником и коричневой чашечкой без ручки. Пью мелкими глотками, одновременно просматривая информацию.

Ее гораздо больше, чем в прошлый раз еще на Ските, когда я пытался понять, что такое Т-проблема. Неожиданностей много. Я начал с истории вопроса. Первый случай Т-синдрома был двадцать три года назад. Юноша из университетской аристократии обратился в медицинский центр Кириополя со странными симптомами: головокружение, тошнота, потери сознания. Юношу звали Валерий Лурье. Проверили работу биомодераторов — в норме. Казалось бы, с болезнью легко справиться и без помощи врачей, симптомы вполне в компетенции биомодераторов, но последние демонстрировали полную беспомощность. Валерия положили на обследование и нашли комплексное поражение организма, картина напоминала лучевую болезнь, но с очень странным течением: без очагов некроза, постоянной рвоты и диких болей. Гораздо легче — только учащающиеся приступы. Юноша прожил в больнице около месяца, а потом исчез. Как? Куда? Так и осталось тайной. В отчете говорилось, что больной обладал способностью предсказывать близкое будущее.

С каждым годом таких случаев становилось больше. Причем все больные принадлежали к аристократии. В первое время либо университетской, либо научной, либо творческой. Новая гемофилия! Только на десятом году появились чиновники и военные.

Интересно, есть хоть один простолюдин?

Я сделал соответствующий поиск. И меня вынесло на Т-проблему. Были простолюдины. Первый случай на Дарте три года назад. Новая религиозная секта. Я не стал вдаваться в ее философию, что-то эзотерическое. У шестидесяти двух членов секты из двухсот обнаружен Т-синдром. Из них добрая половина простолюдинов. После этого секту запретили. Не помогло. Возникло еще несколько таких сект, куда более многочисленных. Остатки первой секты не отказались от своей религиозной практики — ушли в подполье. Время от времени их арестовывали и штрафовали. Руководителей отправили в Центр психологической помощи Дарта. Там они провели от шести до восьми месяцев. На этот раз их агонии были подробно описаны. Вероятно, пациентов не оставляли ни на минуту. Я живо вспомнил теоса, чью смерть я видел в доме Алисии Штефански. Картина совпадала полностью. Красноватые волны свечения по всему телу, вспышка и исчезновение практически без следа.

Итого, у меня два направления работы. Первое: понять, чем принципиально отличаются представители аристократии от прочих граждан Кратоса, если отвлечься от досужих рассуждений о голубизне нашей крови. Уровень жизни? Уровень образования? Качество медицинского обслуживания? Доступность технических новшеств? Я методично записал все это в файл с названием «Т-синдром», открытый мною в памяти устройства связи.

И второе: повнимательнее изучить новейшие религиозные течения.

Было очевидно, что в сектах Дарта проводилось целенаправленнное заражение, как впоследствии на всей планете, а потом и на Тессе. Только этим объясняется наличие больных, не имеющих отношения к аристократии.

Что-то такое должно быть в их обрядах. Сведений на этот счет оказалось в избытке, и я понял — нашел!

Более того, на Кратосе до сих пор действовало несколько сект подобного толка, правда, в полуподпольном режиме. Но проникнуть можно!

За окном светлеет небо. Устройство связи услужливо подсказывает время: половина пятого утра. Надо бы поспать хотя бы часа три. Но есть еще одна проблема. То, что я собираюсь сделать, пожалуй, не слишком красиво, но так будет лучше, я уверен. Пока в моей крови жил цертис, я почти не вспоминал о Юле, и сейчас она казалось мне безнадежно далекой, почти чужой.

Я сделал запрос на имя «Юлия Бронте», и на меня обрушился шквал информации. Я практически сразу понял, что она собирается скрыть. Ладно, помогу, хотя это противоречит моим взглядам. Никогда бы не подумал! Юля смогла меня удивить.

Я встал в восемь часов, выпил кофе и связался с Сашей.

— Как у вас дела?

— По-прежнему.

— Вы вместе?

— В соседних комнатах. Мы здесь с Артуром. Рядом — Юля и госпожа Штефански. Мы можем переговариваться.

— Когда вас помещали в Центр, составлялись ли какие-нибудь списки?

— Да, конечно. Думаю, они в базе данных тюрьмы.

— На каком вы этаже?

— На втором. Северная часть здания. Окна только во внутренний двор, сам понимаешь.

Я задумался. Выходов, собственно два: пойти на регистрацию, но попытаться избежать ее в последний момент, при этом должна остаться ложная запись о регистрации. Не так уж невозможно. Взятка врачу, обман, гипноз. Я чувствовал себя способным на воплощение любого из этих планов. Сложность даже не в этом. Имплантат наверняка посылает некий постоянный сигнал, который мы не смоделируем, и обман раскроется в считанные часы, если не минуты.

И второе: просто вытащить их из Центра и стереть имена из базы данных. Согласно принципу Оккама, этому плану и надо следовать.

Анатоль все еще спит в том же кресле. Я послал ему на перстень сообщение. Проснется — услышит. В крайнем случае, свяжется со мной. Запрограммировал замок на свободный выход и закрыл дверь.

Центр Психологической Помощи Кратоса расположен за городом, полчаса лета. Мне предстоит операция, напоминающая тессианскую, только теперь это надо сделать максимально тихо, незаметно и без жертв. Обнадеживает тот факт, что Центр охраняют исключительно люди. Император не доверяет теосам.

Я оставил гравиплан на посадочной площадке в двухстах метрах от ворот Центра и пошел к проходной. За оградой видны деревья, зато вокруг — ровная полоса без единого куста, шириной в полкилометра. Утро. Пахнет хвоей и свежескошенной травой, бледное солнце течет и плавится в ветвях деревьев.

Сердце окружает серебряная сфера, теплая волна поднимается от основания позвоночника к центру живота, кисти рук окружает золотое сияние.

— Вы к кому? — спрашивает охранник, совсем еще мальчик с рыжими волосами и веснушками на носу.

— К Игорю Петровичу Мережко, — любезно отвечаю я (не поленился залезть в Сеть и запомнить имя начальника Центра).

Он внимательно смотрит на меня, не замечая, как струйка энергии Манипуры течет к нему и касается руки. Он инстинктивно отодвигается, но непокорное тело тут же возвращается обратно, поворачивается, как подсолнух за солнцем. Все! Между нами прочная связь, он бессилен сопротивляться. Я сам поражаюсь, насколько легко и изящно у меня получается. До слияния с цертисом я не был способен на подобные фокусы.

— К Игорю Петровичу? — улыбается он. — Да, конечно. Проходите.

Бронированная глухая дверь растворяется передо мной, я шагаю на территорию Центра и понимаю, что значит оставить часть себя, как это сделал цертис. Я знаю, что золотое сияние проникает к сердцу мальчика-охранника и растворяется в его крови. Еще долго он будет пребывать в блаженном непонимании того, что сделал. Потом просто забудет. Останется нечто необъяснимое: то ли воспоминание об утраченном рае, то ли страх с примесью сладости — тот же след, что оставляет в душе цертис.

Подхожу к глухой северной стене Центра. Лучше не оставлять лишних следов. Кладу на нее руку и вызываю Сашу:

— Веди меня. Просто держись на связи.

Прохожу еще шагов двадцать вдоль стены. Здесь! Наименьшее расстояние до моих друзей. Осталось только собрать силы.

Вокруг меня начинает расти белое сияние. В последний момент я вижу патруль, появляющийся из-за поворота и втягиваюсь в стену, одновременно бросая себя вверх. Что они подумают? Наверняка решат, что видели цертиса, если вообще успели что-либо заметить.

Мир мигнул, исчезнув и появившись вновь. Я стою в комнате Юли. И она поднимается мне навстречу. Рядом с нею, на одной кровати, сидит Алиса. Вскидывает глаза на меня. В них не столько удивление, сколько надежда.

Здесь не принято говорить «камера», скорее уж «келья». Комната маленькая, но обставлена вполне прилично, хотя и скромно. Изначально, она, скорее всего, была рассчитана на одного человека. Вторую кровать притащили в связи с карантином. На большее уплотнение не пошли, не проклятые метаморфы. Кроме того, присутствует стол, небольшой шкаф и тонкий и слегка вогнутый экран стереотелевизора. У заключенных отбирают устройства связи, и они не могут смотреть телепрограммы без этого старомодного устройства.

— Даня? — неуверенно спрашивает Юля.

— Я сильно изменился? — усмехаюсь я.

— Трудно поверить в то, что человек может вывалиться из стены, даже если видишь это собственными глазами.

Я киваю, поворачиваюсь к Алисе:

— Здравствуйте, госпожа Штефански.

Она с достоинством кивает:

— Здравствуй, Даня. Поможешь нам покинуть это помещение?

— Вам тоже?

— И мне, и Юле, и Артуру.

— Он тоже посвящен в тайну?

— В ее часть. Но и этого может быть достаточно.

— Ну, что ж. Рассказывайте!

— Не здесь, — говорит Юля. — Мы не можем терять время.

— Ну, хорошо. Но, надеюсь, на свободе вы со мной поделитесь.

— Конечно, — улыбается Алиса.

— Тогда дайте мне руки.

Не то, чтобы я любопытен, но информация — это власть и безопасность. Не то, чтобы я так наивен, чтобы верить обещаниям, но у меня есть, чем убедить Юлю быть откровенной.

Нас окружает белое пламя и заключает в сферу. Две концентрические серебряные сферы: одна вокруг моего сердца, и вторая — вовне.

Я делаю шаг в соседнюю камеру, навстречу Саше и Артуру.

Мир исчезает и возникает вновь. Внешняя сфера раскалывается и сияние гаснет. Прямо передо мной стоит Артур и смотрит с удивлением и ужасом, ему еще не доводилось быть свидетелем подобных вещей. Саша спокойнее, но и он потрясен.

— Идите ко мне, — говорю я. — Ближе. Пора убираться отсюда, и побыстрее.

— Ты сможешь нас вывести? — спрашивает Артур.

— Смогу.

— Я бы хотел остаться, — замечает Саша. — У меня появился шанс, наконец, вернуть легальный статус, и я хочу им воспользоваться, несмотря на цену, которую придется платить.

— Сожалею. Тогда властям станет известно о побеге и существовании некой тайны, — ответил я. — Этого нельзя допустить.

— Ладно, — он кивнул.

— Что-нибудь придумаем, — сказал я, не беспокойся.

Серебряное сияние окружило нас и бросило за стену здания. Я поднялся на ноги, огляделся. Патрулей не было.

— К стене, быстро! — крикнул я моим спутникам.

Мы прижались к внешней стене Центра, и белое сияние вошло в нее и утянуло нас за собой. Мы были на свободе.

Когда я проснулся, на часах было половина второго пополудни. Я вспомнил события позднего вечера и подумал, что, вероятно, у меня был приступ, а цертис мне пригрезился. Но изнутри меня, из сердца, из крови, из каждой клеточки моего тела, словно кто-то отозвался. Сладкое щемящие чувство, ощущение присутствия. Я улыбнулся: приступ или нет, но цертис была со мною.

Пошел в ванну. Холодная вода обожгла лицо и ладони. Подмигнул отражению в зеркале: не иначе я стал моложе. Из окна льется солнечный свет, и деревья шумят почти под ногами.

У меня на сегодня есть дело — то, что я не довел до конца накануне.

До приговора они ничего не могли сделать, кроме этого. На запястьях широкие браслеты из молочно-белого пластика, соединительного шнура нет, руки свободны, но это только иллюзия свободы. Сигнал биомодераторов заблокирован, а значит я беспомощнее ребенка, не могу даже связаться с родственниками, и вынужден набивать письма на клавиатуре и передавать тюремщикам. Зато сами браслеты постоянно посылают в Сеть сигнал, по которому меня можно мгновенно найти хоть на другой планете.

Теперь приговор произнесен, и, значит, они могут все. У нас можно и за ерундовое преступление сделать человека другим, был бы повод.

Сегодня мне предстоит перевод из камеры предварительного заключения в Психологический Центр. Напротив меня на стуле сидит мой адвокат Жанна Камилла де Вилетт, готовясь присутствовать при этом вселенском событии и проследить, чтобы мои права ни в чем не были ущемлены. Она расстроена, темные глаза смотрят виновато и в сторону. Еще бы! Это ее единственный проигранный процесс за последние десять лет. Правда, девять лет назад, когда она защищала Анри Вальдо, приговор был произнесен и содержал ужасные слова «должен быть подвергнут эвтаназии». Но потом, ее же стараниями, была получена отсрочка, что, учитывая послужной список тессианского террориста можно считать не поражением, а чистой и безусловной победой.

Как-то Жанна пришла ко мне в расстроенных чувствах. Обыскали ее офис, конфисковали документы.

— Ну, что тут сказать? — усмехнулась она. — Вот достойные наследники инквизиторов. Только инквизиция возбуждала дела в отношении адвокатов еретиков и судила их за пособничество ереси. Так что жертвы инквизиции никто не решался защищать, дабы не взойти на костер вместе с подзащитным. Это вообще незаконно обыскивать адвоката в связи с делом его клиента, я тебе статью назвать могу!

— Да плевали они на все статьи, — сказал я. — Они хотят меня.

— Ты не беспокойся, Лео, я подстраховалась. Давно понятно, что за морда у этой власти. Все документы, которые могли тебе повредить, сложила кучкой на кухне на тарелочке и подпалила. Весело горело!

— Да они и из оправдательных документов способны состряпать приговор, — заметил я. — Но все равно спасибо.

— Лео, куда же мы катимся? Куда катиться Кратос!

Вопрос был риторический, зато мое предсказание исполнилось в точности, именно так приговор и состряпали.

— Ты здесь ни при чем, Жанна, — говорю я. — Дело было безнадежным.

Мы давно на «ты», поскольку наши отношения как-то сразу вышли далеко за рамки деловых. Это не является нарушением профессиональной этики. Она не прокурор и не судья. А защищать не возбраняется даже родственников.

Она вздыхает.

— Я говорила с Ройтманом. Он не отступился. Уже все согласовано с руководством Центра, вести тебя будет он. Это просто отлично. Я боялась, что нам и здесь поставят препоны. Если вмешательства в психику избежать не удалось — пусть это сделает хороший специалист.

Этот самый Ройтман уже навещал меня полгода назад, сразу после ареста и предлагал свои услуги.

— Леонид Аркадьевич, вероятность вашего осуждения очень велика, — сказал он. — Биопрограммер здесь есть. Если мы начнем курс лечения прямо сейчас, вы только сэкономите время. До суда пройдет минимум полгода, а лечение займет два-три месяца. Я думаю у вас есть куда более интересные занятия, чем сидеть взаперти. К тому же это произведет приятное впечатление на суд. Но пока нет приговора, мне нужно ваше добровольное согласие.

— Простите, это вы вели Анри Вальдо? — спросил я.

— Да, Леонид Аркадьевич.

— И решили сменить специализацию? Вы же работали со смертниками.

— Решил отдохнуть душой с человеком с менее отягощенной совестью, — улыбнулся он. — Смертник, кстати, был один. Ныне жив, здоров и на свободе. До него у меня были подопечные из менее тяжелых групп. Сначала «С» и «D», это убийства и убийства при отягчающих обстоятельствах. Потом «В», воры, разбойники, грабители.

— Я знаю эту классификацию, — заметил я.

— Очень хорошо. Потом несколько лет я работал по группе «А». Это достаточно сложная группа, несмотря на небольшую общественную опасность. Но не сложнее, чем группа «F». Так что специализации я не меняю. У меня опыт работы более тридцати лет. Так что бывших подопечных много. Все живы, на свободе и у всех все в порядке. В Центр никто не вернулся.

— Нет, — сказал я. — Думаю, я не нуждаюсь в ваших услугах.

Тогда же я рассказал Жанне об этой встрече. Она чуть не схватилась за голову.

— Евгений Львович Ройтман — лучший психолог Центра!

— Что, надо было соглашаться?

— Безусловно!

— Ты тоже считаешь, что вероятность осуждения очень велика? — спросил я.

— Девяносто пять процентов, — безжалостно сказала она. — Если бы я исходила из материалов дела, а не политической конъюнктуры, я бы сказала, что девяносто пять процентов — вероятность оправдания, и только полный идиот-судья здесь может вынести обвинительный приговор. Дело сфабриковано, шито белыми нитками, полно противоречий и просто безграмотно. И любой судья это поймет не хуже нас с тобой. И также просто поймет, по чьему приказу сфабриковано и чего от него хотят. К сожалению! Единственный наш шанс — это найти судью настолько честного и храброго, чтобы он действовал, не оглядываясь на власть, и добиться, чтобы дело вел он. Вероятность успеха процентов пять.

— Уж не сменить ли мне адвоката, — задумчиво проговорил я.

— Ну, давай! — взвилась она. — Найди себе зеленого мальчишку, который наговорит тебе успокоительных слов и ничем не поможет реально! Когда я вела дело Анри Вальдо, я ему сразу честно сказала, что смертного приговора нам не избежать — это не реально. Главное, чтобы он не был исполнен. И он не исполнен.

— Опять месье Вальдо, — заметил я. — Положительно наши судьбы связаны.

— Дело того же масштаба, поэтому и занимаются те же люди.

— Я никого не убивал, — сказал я.

— Я в курсе. Но постановка вопроса почти такая же. Приговора мы избежим вряд ли, хотя, конечно, поборемся. Поэтому наша задача добиться минимального срока при максимальной защищенности в Центре. То есть найти честного психолога для нас почти так же хорошо, как найти честного судью. Евгений Львович — идеальная кандидатура. Я с ним работала — знаю. Анри мы спасали вместе. Так что давай я с ним поговорю, может быть, он еще согласится. Ты хоть вежливо отказал?

— За кого ты меня принимаешь? Я послал его в высшей степени куртуазно. Не думаю, что он обижен. Но согласие на лечение до приговора означает признание вины. Для меня это неприемлемо. Так что пока никакой психологии. Потом — ладно. Пусть будет Ройтман.

Она вздохнула.

— Понимаю, договорились.

И вот теперь я сижу и жду предстоящего свидания с Евгением Львовичем.

— Даня, мне очень плохо, ну ответь же!

Это Анатоль.

— Да, я на связи, — передаю я, с трудом отгоняя остатки сна.

— У меня приступ. Ты сможешь приехать?

Хочется сказать «у меня тоже», но я просто прошу его скинуть адрес. Это недалеко.

— Минут через десять буду.

Раннее утро. Высоко в небе стоят подкрашенные розовым облака. Холодно. Гравилет парит в прозрачном воздухе так, что движение почти незаметно, хотя я выставил предел скорости. Я слишком боюсь опоздать. Смогу ли я обмануть судьбу, объявленную мне в предутреннем сне, когда настойчивый зов Анатоля казался криком о помощи?

По дороге я связался с Сашей Прилепко, так что у двери Анатоля мы стоим вместе.

Он долго не открывает, наконец, замок щелкает, и дверь ползет от косяка. В прихожей никого нет, значит, открыл дистанционно, через устройство связи, и не вышел нас встречать. Плохой знак.

Он полулежит в кресле, кисть руки свешивается с подлокотника, пальцы слегка дрожат.

— Спасибо, что пришли, — с трудом говорит он.

Губы бледные, почти синие.

Я беру его за руку и вижу размытые красные волны, идущие от запястья к кончикам пальцев, словно следы от ожогов чем-то длинным и узким или ударов плетью, и эти красные полосы движутся, захватывая новые участки кожи и оставляя белыми и чистыми те, что остались позади. А над каждой такой волной движется такая же красная волна сияния.

Я отдергиваю руку: слишком ясно чувствую, что еще минута и эти волны перетекут на меня. Эта агония заразна, по крайней мере, для тех, у кого уже есть Т-синдром.

Анатоль смотрит без осуждения. Печально улыбается. Он понимает, что это агония, не меньше, чем я.

— Сейчас, две секунды. Не бойся! — говорю я. — Держись!

Тепло поднимается вверх по позвоночнику, зеленое сияние возле кистей рук. Оно становится ярче и плотнее. Я должен успеть. Я заставляю себя взять его руку.

— Остановись! — кричит Саша. — Ты уже не поможешь.

— Я попытаюсь.

Крепче держу его пальцы, страшась собственного желания бросить эту затею. Зеленое сияние идет волнами, толчками втекая в него, словно кровь из раны. Я чувствую судороги, идущие по моему телу, сжимаю зубы, но не отпускаю руки, как молитву, в который раз повторяя «делай, что должно — и будь, что будет».

Энергия течет из меня в него, и я снова не понимаю, есть ли результат. Судороги учащаются. Его рука дрожит и становится горячей. Краем глаза я вижу, что Саша взял другую его руку, и зеленые волны пошли по его руке. Поднимаю взгляд. Саша бледен и сосредоточен, волны его энергии быстро темнеют, становятся почти черными, почти багровыми.

— Оставьте, — шепчет Анатоль. — Я только утяну вас за собой.

— Саша, оставь! — говорю я. — А то мне еще и тебя придется вытаскивать.

Он с видимым облегчением убирает руку. А я продолжаю поддерживать Анатоля.

Проходит еще минуты две. Он задыхается. Судороги уже непрерывны, и я больше не чувствую его руки, она словно растворяется под пальцами. Его кольцо связи соскальзывает вниз и звенит по полу. Его тело становится полупрозрачным, словно призрак, очертания размываются и исчезают.

Анатоля больше нет, только багровое сияние там, где он был. И оно бледнеет и рассеивается.

Саша подходит ко мне, кладет руку мне на плечо.

Я оборачиваюсь. Спрашиваю:

— Ты видел это раньше?

— Да, — говорит он. — Я видел и другое. Один мой друг пытался так же, как ты, спасти умирающего от Т-синдрома и исчез вместе с ним. Ты смог удержаться.

— Ты тоже дал ему руку.

— Слишком ненадолго. Еще секунда, и я бы последовал за ним.

Среди остатков опаленной одежды что-то сверкнуло. Я поднял серебристый шарик величиной с маковое зернышко, положил на ладонь.

— Микроаннигилятор? — предположил Саша.

— Скорее всего.

Как бы эта штука не взорвалась на моей руке!

— У меня остались знакомства в научном мире, в том числе на Кратосе, — сказал он. — И не только среди биопрограммистов. Есть физики. Они могли бы посмотреть, что это.

Я кивнул.

— Пусть смотрят.

И шарик перекочевал к Саше.

— Как бы не потерять…

Мы завернули его в фольгу, и Саша отправил микроаннигилятор в карман.

— Надеюсь, он не излучает.

— Разве что радиоволны. Это же еще и шпион.

Он усмехнулся:

— Тогда выживу.

— Как бы тебя с ним не отследили.

Саша пожал плечами.

— Отследят — сдам. Это не криминал. Но вообще, обычно такие штуки работают от тепла человеческого тела, как биомодераторы. Если человек мертв — они замолкают. Хотя и с некоторым опозданием.

Хоронить было нечего, так что мы с Сашей просто помянули Анатоля в узком кругу. Других близких знакомых у него, вроде бы, не было.

Квартиру просто закрыли, я пока не стал заниматься улаживанием вопросов об аренде с хозяевами. Анатоль был зарегистрирован — разберутся, в крайнем случае, выйдут на меня.

Поминки проходили в моей квартире.

Я пил водку без особого энтузиазма, последнее время меня вообще не тянуло на спиртное, Саша тоже не питал пристрастия к этому напитку, зато нам было, о чем поговорить.

— Преображенные на Тессе общались друг с другом? — спросил я. — Ты говорил о друге, который погиб, пытаясь спасти умирающего от Т-синдрома.

— Да. У нас было что-то вроде клуба.

— Или секты? Я не хочу тебя обидеть, к тому же ты, по-моему, человек рациональный и не склонный к мистике, но захват Дарта теосами, судя по всему, начался с организации ими сект, которые вскоре пришли к власти.

— На Тессе были секты, Даня, но у нас скорее клуб. Мы не были агрессивны.

— Чем вы отличались от остальных?

Он задумался.

— У нас несколько человек имели своих цертисов. Это большая редкость.

— Где эти люди?

— Один погиб, как я тебе описал, двое прилетели с нами, и двое исчезли.

— Как Анатоль?

— Не знаю. Я не видел их смерть. Просто перестали появляться в клубе и отвечать на запросы.

— Понятно. Саша, у тебя были приступы?

— Да.

— Сколько?

— Кажется, четыре. Давно уже не было.

— Как давно?

— Месяца три.

— Странно. Говорят, приступы только становятся чаще.

— Все пытаешься найти панацею? Ты даже не врач.

— У меня мама врач. Будет нужно — проконсультируюсь.

Он пожал плечами.

— Это средство ищут уже лет двадцать.

— Значит, не там ищут. Саш, а что случилось три месяца назад?

— Три месяца назад — погиб мой цертис.

Я уже хотел воскликнуть «эврика», но у Анатоля никогда не было цертиса.

В Сети появляются беспокойные новости, а мне снятся беспокойные сны: похоже, что метаморфы готовят нападение на Кратос. Моей армии выдали оружие: ручные Иглы Тракля, как я и просил. Покочевряжились, но выдали. Инструкторов я нашел сам. Потом выбил деньги на их зарплату. Среди моих Преображенных процентов десять успели повоевать. Это немного облегчает задачу. Все дни я провожу с моим войском, но при этом чувствую себя не полководцем, а бухгалтером или управляющим фирмой — все упирается в финансирование, с него начинается и им заканчивается.

Пару раз пришлось пробиваться на аудиенцию к Страдину. Он охотно принимает меня. Наверняка знает, что я периодически закрываюсь от его имплантированного шпиона, и в моем жизнеописании зияют пробелы, знает, что я отдал микроаннигилятор Анатоля на исследование (тогда я был слишком взволнован, чтобы думать о сохранении тайны), но, тем не менее, не упрекает, не обвиняет и не хватает за грудки. Напротив, методично отмечает этапы моего приближения к должности Принца Империи. Ну, еще немного, парень, еще чуть-чуть — и кольцо твое.

Мое мнение об Императоре лучше не стало. Сволочь, посредственность с замашками диктатора, равнодушная ко всему, кроме безопасности своей и своего кошелька, нимало не озабоченная судьбой Империи в отрыве от комфорта собственной задницы. Но, что бы я без него делал? Финансирование выдает, словно у меня собственный счет в Госбанке, по первому требованию.

Для собственных изысканий остается ночь. С выяснением личности Алисии Штефански дела обстоят следующим образом: две из четырех претенденток до сих пор появляются в обществе, они на виду и Алисиями не являются. Осталось две: статс-дама, ушедшая в отставку и удалившаяся в свое имение на Кратосе и дама, занимавшая пост министра культуры, смещенная с должности в результате последнего перетряхивания кабинета при Анастисии Павловне, и после увольнения вернувшаяся на родину, Версай-нуво, Тесса.

Я склоняюсь ко второму варианту, уж больно много совпадений. Его нетрудно проверить: Никита Олейников хорошо знал эту даму, еще, когда она занимала свой пост. Можно изменить черты лица, цвет глаз, даже тембр голоса, но манеры, стиль общения, привычки изменить практически невозможно. Я намереваюсь устроить очную ставку: Никита должен ее узнать.

Я послушался совета. Изучение дела Хазаровского оказалось прелюбопытным занятием. В общем, только когда я отсмеялся, я понял, как все это печально. Особенно сильное впечатление производило сравнение приговора и представления к ордену «За заслуги перед отечеством», которым Леонид Аркадьевич был награжден императрицей. Тексты совпадали процентов на восемьдесят. Получается, что человеку сначала дали алмазную звезду, а потом посадили за то же самое, только слегка сместив акценты.

Постановление о присвоении ордена: «В 523–527 годах от основания Империи господин Хазаровский Леонид Аркадьевич заплатил налоги с месторождений Дарта векселями принадлежащего ему банка „Лаймес“, зарегистрированного на Дарте. Векселя были погашены, и с учетом процентов сумма налогов превысила на четверть определенную по закону. Превышение суммы налога было потрачено казной на социальные нужды и увеличение расходов на науку и образование».

Приговор: «В 523–527 годах обвиняемый Хазаровский заплатил налоги с месторождений Дарта векселями принадлежащего ему банка „Лаймес“, что является незаконным, и, таким образом, совершил преступление по уклонению от уплаты налогов».

К слову сказать, в нашем законодательстве на одно постановление, запрещающее вексельные расчеты с казной приходиться три, их разрешающие. Я размечтался о том, что хорошо бы стать для Кратоса новым Юстинианом и уничтожить бардак в кодексах. Жаль, не успею.

Итак, орден дали, но после переплаты Хазаровского начала душить жаба. Часть средств, он решил вернуть и подал об этом заявление в налоговую инспекцию. Лучше бы он этого не делал! Нет, требования признали законными, деньги нашли и вернули. Зато Страдинский суд решил иначе. Так как оплата векселями является незаконной, то ее и не было, а значит, не было и переплаты. Следовательно, возврат переплаченных денег является хищением казенных средств, осуществленных группой лиц по предварительному сговору в особо крупных размерах.

Положа руку на сердце, орден Лео дали в основном не за переплаты налогов, а за подъем экономики нескольких регионов Дарта, в основном, речь шла о городах Андерсон и Ойне, когда-то процветавших, но практически покинутых из-за выработки близлежащих месторождений. Хазаровский месторождения купил, применил новые технологии, и оказалось, что там еще есть что копать. И еще как есть! Города расцвели.

Леонид Аркадьевич надел звезду на судебное заседание, но проходил с ней один день, поскольку это признали давлением на суд. И ему пришлось отдать орден на хранение Жанне де Вилетт, которая, кстати, его и привезла. В тюрьме даже золотой крест непозволителен.

После приговора звезду отобрали, и Страдин торжественно вручил ее главному конкуренту Лео вместе с контрольным пакетом акций месторождений Андерсена и Ойне. Будь моя воля — сделал бы рокировку. Только не хочется обесценивать награду. Орден «За заслуги перед отечеством» — не переходящее красное знамя.

Кроме месторождений и заводов Дарта и банка «Лаймес», транспланетарная империя Хазаровского включала в себя виноградники, фармацевтические фирмы и телеканалы Тессы, а также научные центры Кратоса. Страдинскому суду показалось, что и здесь не все, слава богу.

На Тессе Хазаровский был зарегистрирован как винодел. Он объяснил, что там это самая почетная профессия, а его обвинили в незаконном использовании налоговых льгот и уклонении от налогов на телевидение и фармацевтику.

Иногда, я вообще переставал понимать логику обвинения. Например, в качестве доказательств по одному из обвинений приводились документы, которые его опровергали. Глазам я, понятно, не поверил. Три раза перечитал!

С датами был полный кавардак. В качестве доказательства умысла на совершение преступления приводились документы, написанные через несколько лет после его совершения, а к срокам давности суд и вовсе отнесся творчески, где-то трактуя их против обвиняемого, а где-то и просто игнорируя.

Законы, отягчающие наказание, только так имели обратную силу. В начале этой эпопеи Страдин еще не ленился получать угодные ему разъяснения Верховного Суда, но к концу совсем перестал стесняться.

На реальные обвинения в приговоре приходилось процентов двадцать. Я читал и думал: «А, ну, это было, конечно». Просто потому, что знаю распространенную практику. В деле не были доказаны даже эти эпизоды. Ложка меда в бочке дегтя. Такое количество окружающей лжи способно обесценить и правду.

Похоже, Страдину надо было накидать побольше обвинений только для того, чтобы затянуть дело и подольше продержать соперника взаперти. За ненасильственные экономические преступления при всем желании надолго не посадишь, а предъявить Хазаровскому что-то более серьезное было, видимо, совсем нереально.

При наличии допросных колец, практически невозможно обвинить человека в том, что он не делал. Зато можно по-разному трактовать одни и те же факты.

Эпизоды с покупкой месторождений Дарта я отнес к 20 %. Мухлеж там, видимо, был. Но с мошенничеством все равно погорячились. Скорее, неисполнение взятых на себя обязательств перед казной. Но смотрелось неприятно. Я даже подумал, что Страдин не так уж плох. Однако эпизоды были пятнадцатилетней давности. Все сроки прошли! И вот здесь был уже мухлеж власти. По городу Ойне срок давности посчитали так, что я схватился за голову: не со дня покупки, а со дня последнего срока платежа государству, который был пятью годами позже. По Андерсену не смогли и этого: срок давности прошел, как ни считай.

Я понимал власти: подобная подтасовка была им просто необходима, поскольку остальные обвинения не стоили выеденного яйца.

Выводы напрашивались следующие:

Психологический Центр Хазаровскому не помешает (за 20 %);

Он не помешает также еще половине бизнесменов Дарта (за то же самое);

Весь состав суда можно смело отправлять туда же за вопиющую недобросовестность.

До изучения приговора я склонен был верить обвинениям, и придерживался вполне обывательского взгляда: «Ну, проворовался человек». После мое отношение к Леониду Аркадьевичу кардинально изменилось, причем, что самое удивительное, в лучшую сторону.

«Осуждение Хазаровского есть показатель силы государства, — сказал Владимир Страдин. — Если человек совершил преступление, он должен за это ответить, кто бы он ни был». Правильная, в общем-то, фраза. Но после чтения материалов дела, дяде Вове хотелось рассмеяться в лицо!

Дом моих родителей находится в университетском городке. Я очень люблю это место. Тихая улица с маленькими особнячками профессоров, без особых претензий и роскоши, зато с неизменным вкусом. В садах платаны, глицинии и жасмин. Желтый песок на стоянках гравипланов, окруженных фиолетовым местным кустарником, и блестящие никелированные столбики для парковки велосипедов.

Отец пригласил меня в девять утра, сославшись на спокойный день в управлении образования и необязательность своего присутствия. Мама в клинике. А это значит, что нам предстоит «мужской разговор».

Он подтянут и элегантен, но скорее склонен к скромности самурая, чем к изысканности царедворца, несмотря на высокий пост в чиновничьей иерархии. В темных волосах пробивается седина, хотя они ровесники с Хазаровским, а тот до недавнего времени играл роль героя-любовника при престарелой императрице. Думаю, мы с отцом очень похожи.

Мы играем в шахматы на балконе второго этажа. Рядом на столике в маленьких чашечках дымится чай и лежат круассаны, доставленные из ближайшей кондитерской. Отец практически не пьет, только по работе, для поддержания связей, и ненавидит это социальное пьянство. Я тоже рад отсутствию спиртного на нашем столе.

— Даня, — говорит он. — Ты понимаешь, что ты сейчас самый могущественный человек на Кратосе?

В сердце словно вонзается игла, облизываю губы и начинаю строить серебряный шар вокруг микроаннигилятора.

— Папа, это конфиденциальный разговор? — спрашиваю я.

— Да.

— Я слушаю.

— Страдин не тот человек, который может управлять империей. Его интересуют только расходы на армию и СБК. Финансирование науки и образования практически прекращено.

— Сейчас трудные времена, папа.

— Времена всегда трудные. Ладно, не это главное. Планомерное наступление на свободы тоже из-за трудных времен? В стране снова появились политзаключенные, люди осуждены по сфабрикованным уголовным делам.

— Я знаю о Хазаровском, — сказал я.

— Если бы только Хазаровский! Он не единственный, Даня. Собственность изымается без всяких оснований и распределяется между приятелями Страдина. А людей наказывают просто ни за что, за опрометчиво брошенное слово!

Я улыбнулся, вспомнив собственный пассаж об отделении от дяди Вовы.

— Знаю.

— И молчишь? За несколько лет он способен уничтожить все, что было создано императрицей!

— И что?

— Даня, ты с твоими метаморфами можешь легко захватить власть, Страдину нечего противопоставить.

Я усмехаюсь.

— На орбите флот адмирала Хлебникова.

— Он с нами, — тихо говорит отец.

— С вами?

— Недовольных много, Даня. Они есть среди профессуры, среди чиновничества, в армии. Даже СБК не полностью поддерживает Страдина.

— О Боже! Университетский заговор! И Никита Олейников как секретарь подпольной организации.

Отец игнорирует шутку.

— Основная часть богемы тоже с нами.

— Угу! Революция поэтов! Страдина скинуть, Хазаровского посадить.

— Не Хазаровского, — говорит отец. — Тебя, Даня.

Наклоняюсь к столу, опираюсь локтями на столешницу, сплетаю пальцы. Надо переварить эту информацию.

— Твоя идея, папа? — наконец, спрашиваю я.

— Нет. Они долго пытались выйти на меня для того, чтобы я с тобой поговорил. Это общая идея. Сначала рассматривалась кандидатура Хазаровского, но он категорически не устраивает ни армию, ни СБК. Ты подходишь всем.

— Папа, ты понимаешь, в каком положении сейчас Кратос?

— Если останется Страдин — будет еще хуже.

— Ерунда! Хуже будет, если начнется гражданская война. А она начнется. Страдинский трон не висит в воздухе, папа. У императора множество сторонников, страна расколется! — я перевел дух и отпил чаю. — А по вам плачет Психологический Центр, при всем моем уважении к сединам твоих соратников. В основном, старая гвардия Анастасии Павловны, я прав?

— Ну, беги, доноси твоему Страдину!

— Ты за кого меня принимаешь, папа? Скорее пришлю вам Ройтмана частным порядком, провести цикл бесед, или Дидье Шинона, есть такой замечательный психолог из Психологического Центра Тессы.

Отец отвернулся от меня. Смотрит в сад, на высокую пихту с гроздьями длинных шишек у вершины. По ветвям прыгает белка, их завезли на Кратос пару сотен лет назад, уже почти местное животное.

Похоже, попытка обратить все в шутку с треском провалилась.

— У меня Т-синдром, папа, — говорю я. — Какой трон? Что вы будете делать, когда я умру?

— Ты успеешь исправить ситуацию, — жестко говорит он. — Ты сможешь.

— Значит так, — откидываюсь в кресле, наклоняюсь к подлокотнику, подпираю голову рукой. — Если они хотят видеть меня императором, надеюсь, мое слово для них что-то значит. Передай им, чтобы выбросили из головы дурацкие мысли и слушались Страдина. Все, я сказал.

— Он купил тебя с потрохами! — сквозь зубы процедил отец.

Поднялся с кресла и ушел в дом, чуть не хлопнув балконной дверью, а я еще четверть часа рассеянно наблюдал за рыжим зверьком в саду.

Когда-то давно, когда я был скаутом, бегал по лесам с деревянным мечом и стрелял шариками краски из спортивного бластера, мы выбирали некоего официального молодежного лидера. Никому особенно не хотелось заморачиваться, и выбрали личность серую и ничем не выдающуюся, только потому, что он сам хотел. Я рассказал об этом отцу.

— Вот поэтому нами и правит всякая шваль, — сказал он. — Потому что приличные люди не хотят мараться!

Я накрепко запомнил эти слова, на всю жизнь.

Нет, я не боюсь власти, папа. Танки грязи не боятся. Я не боюсь и смуты. Но я ее не хочу!

Я заставил себя успокоиться. Мне предстоял еще один разговор с неизвестным финалом.

Леонид Аркадьевич очень обаятельный человек. И работать с ним приятно. Ему трудно, он привык властвовать, а не подчиняться, и я стараюсь делать на это скидку. По крайней мере, добился, чтобы его не обыскивали по семь раз в неделю. Все равно, ни в запрещенные вещи в его комнате, ни в подготовку им побега я не верю ни на грош.

Он взрослый разумный человек, и я не жду эксцессов.

После того мальчишества перед первым сеансом биопрограммирования, он смог взять себя в руки, и теперь спокоен и уравновешен. Даже пытается успокаивать других, и его слушаются.

Я составил психологическое заключение и предъявил ему.

— Прочитайте, Леонид Аркадьевич. Я сделал все, что мог.

Он сидит напротив меня в моем кабинете и просматривает бумагу. Устройство связи для него запрещено, к тому же это официальный документ, так что действительно на бумаге.

Его лицо светлеет, он почти улыбается. Я старательно отвел все нереалистичные обвинения на стандартном основании, которое обычно приводят психологи Центра: не было умысла на совершение преступления.

Увы, в конце Леонида Аркадьевича ждет неприятный момент, и я внутренне готов к бурной реакции.

Он уже дошел до того самого абзаца, не надо заглядывать в документ, по лицу видно.

— Вы действительно так считаете? — спросил он.

Не сорвался, не накричал. Хорошо. При предъявлении психологического заключения я частенько прошу охрану дежурить под дверью.

Я наизусть знаю, что там написано: «Лечение считаю необходимым, но его продолжительность сильно завышена судом. Полагаю, что пребывание в Центре может занять два-три месяца с последующим наблюдением в течение полугода и повторным осмотром через пять лет после освобождения для исключения возможности рецидивов».

Три месяца — не детский срок. По группе А — это нормально. Леонид Аркадьевич у нас уже неделю и имеет представление о том, что его ждет. Пока ему приходилось общаться с биопрограммером по два раза в день и постоянно носить либо допросное кольцо, либо контактное. Это достаточно тяжело, но мы должны точно поставить диагноз. Теперь он думает, выдержит ли еще три месяца настолько жесткого психологического прессинга. Всех их это ужасает после первой недели.

— Да, я так считаю, — говорю я. — Будет немного легче. Вас не устраивает сокращение срока в восемь раз?

— Это не сокращение срока. К психологам не прислушиваются.

— Отчасти прислушиваются. Три месяца я не гарантирую, но уж точно не больше года.

— Но я невиновен! Неужели вы этого не поняли? Я не нарушал законов!

— Все, в чем вы невиновны, я отвел. Это уже было рискованно. Вам могли просто сменить психолога. Не советую. Психолог от Страдина вряд ли будет для вас лучшим. По поводу остального. Я не судья, Леонид Аркадьевич, и меня ни в малейшей степени не интересует, нарушали ли вы законы. У меня другая задача. Я смотрю на ваше психологическое состояние и, исходя из этого, ставлю диагноз. Есть такое понятие «честность». У вас с этим проблемы. К сожалению, честность не всегда совпадает с законностью.

Молчит. В общем-то, я оставил точку. Дальнейшие возражения бессмысленны.

Хотя он далеко не ангел, положа руку на сердце, общественная необходимость помещения его в Центр несколько сомнительна. Не то, что это может ему повредить, но есть люди, которые нуждаются в этом в гораздо большей степени. Все равно, что лечить насморк в стационаре для сердечников. Если бы мне не велела это особа, ослушаться которой не могу, я бы уже подал прошение о его освобождении по причине нецелесообразности пребывания в Центре. Впрочем, в данном случае это не более чем декларирование гражданской позиции, прошение все равно не удовлетворят.

При Анастасии Павловне за налоговые преступления вообще не арестовывали. Просто налагали штрафы и начинали отслеживать все транзакции. Сначала не давали сделать крупные приобретения: дом, земля, гравиплан, вертолет. Потом — купить новое устройство связи или дорогую одежду. И, наконец, если неплательщик не внимал, — урезали его расходы до прожиточного минимума. Обычно состоятельный человек по привычке тратил всю сумму в первый день месяца и начинал обедать по друзьям или у собственного психолога, которого на этом последнем этапе обязан был посещать пару раз в неделю. Но до этого обычно не доходило, система работала и весьма эффективно.

Анастасия Павловна прекрасно понимала, что сажать за неуплату налогов есть полный идиотизм. Если человек смог много скрыть — значит, много заработал. То есть он прекрасный работник, весьма полезный для общества. Кто же будет убивать курицу, несущую золотые яйца? Можно, конечно, отобрать у него дело и передать другому. Но будет ли этот другой таким же эффективным управляющим?

Леонид Аркадьевич пару раз страдал подобного рода забывчивостью, но до психолога дело не доходило ни разу. Так что Страдину пришлось откопать нарушения пятнадцатилетней давности (и то сомнительные) и изменить закон, точнее получить угодный ему комментарий Верховного Суда, поскольку закон, отягчающий наказание, все равно не имел бы обратной силы.

Но и этого ему показалось мало. Налоговые нарушения все равно надо было квалифицировать по группе А0, в крайнем случае А1. Обвиняемого в таких преступлениях по закону нельзя арестовать до суда более чем на десять суток. За это время необходимо предъявить обвинение, провести обыски и допросы важнейших свидетелей. Потом человеку надевают сигнальный браслет и отпускают домой под обязательство не покидать город. Кольцо связи возвращают, но все переговоры пишут. Вступить в сговор со свидетелями практически невозможно. Арестуют сразу. Побег — вообще из области фантастики. Могут просто сбить гравиплан, покинувший разрешенную территорию. Учитывая, что по А0 и А1 грозит максимум несколько месяцев Центра, игра явно не стоит свеч. Самоубийц нет.

Страдина не устраивала такая ситуация. Ему надо было непременно посадить Лео в тюрьму, и немедленно. А для этого преступление надо было переквалифицировать на А2, а лучше А3. И тогда придумали мошенничество. По старым делам это еще где-то как-то, можно притянуть за уши. Но видимо боялись не успеть до окончания срока давности. И накинули еще один новый эпизод, совершенно абсурдный. Тот, что с переплатой налогов.

Через неделю Хазаровскому разрешили свидание с женой, полноценное, с ночевкой в отдельной комнате, на сутки. Я проводил его до дверей и познакомился с Ириной, до сих пор я только общался с ней по устройству связи. Супруга Леонида Аркадьевича очаровательна и напоминает графиню Лопухину с картины Боровиковского.

Все прошло спокойно и без эксцессов.

— Если будет нужда — связывайтесь со мной, — сказал я ей, когда она покидала Центр.

Следующее свидание должно было состояться только через месяц. И через стекло.

Середина срока, самый опасный период. Психика разбалансирована, лечение не завершено, и до начала реабилитации еще минимум недели две. После таких свиданий я жду неприятностей.

На этот раз как-то особенно неспокойно.

Родственники пришли в полном составе: и Ирина, и его старшая дочь, и двое мальчиков лет по десять — сыновья. Хазаровский улыбается, отпускает шуточки, из которых добрая половина в мой адрес. Я стою в сторонке, не особенно прислушиваясь, но я обязан присутствовать.

Он молодец, держится. Сейчас возможны срывы.

Пока в этом отношении с ним не было хлопот. С ним другие сложности, по чести сказать, совершенно от него не зависящие. Я опасаюсь за его жизнь и по три раза проверяю биопрограммер перед работой. Я тестирую всю еду, включая передачи. Вряд ли его попытаются отравить, при наличии биомодераторов это крайне неэффективный способ, но все может быть.

— Леонид Аркадьевич, — говорю я. — Время.

И чувствую себя садистом.

— Сейчас! Сейчас!

Он прощается с ними, новой шуточкой добивается улыбок, улыбается в ответ.

Они отходят от стекла, скрываются за дверью.

— Пойдемте, Леонид Аркадьевич, — говорю я.

Он подчиняется почти машинально, улыбки как не бывало.

— Я постараюсь добиться нового свидания как можно скорее, — тихо говорю я. — И более полноценного, в отдельном помещении и не через стекло. Это вполне реально.

— Спасибо, — говорит он.

Мы идем по коридорам Центра, довольно светлым, отделанным пластиком мягких тонов, ничем не напоминающих гнетущую атмосферу тюрем прошлого.

— Куда? — спрашивает он.

— В процедурный кабинет.

— Под биопрограммер?

— Да.

— Это необходимо? Именно сейчас?

— Это необходимо. Именно сейчас, — спокойно говорю я.

Перепрограммирование биомодераторов может многое: скорректировать настроение, сделать менее агрессивным и более внушаемым — это всего лишь биохимия. Но возможно и редактирование памяти: стирание и создание ложной. И построение и разрыв связей между нейронами. В более серьезных случаях. Например, в случае Анри Вальдо. А еще есть работа психолога. Иначе курс лечения занимал бы три минуты, а не три месяца. Быстрее можно, но пусть лучше наш подопечный потеряет время, чем психическое здоровье.

— Нет, — говорит он.

Я останавливаюсь.

— Что вы сказали?

— Я сказал нет. Не сейчас! Дайте мне хоть час душевного покоя!

— Никакого душевного покоя у вас нет. Есть радость встречи и боль потери, именно это нам и нужно.

— Да идите вы к черту с вашей психологией!

Он махнул рукой и пошел вдоль по коридору.

— Стоять, — негромко сказал я.

Терпеть не могу такой тон, но он работает. Хазаровский остановился.

— Леонид Аркадьевич, мне вызвать охрану?

— Это ваше право, — процедил он и направился дальше.

— При данных обстоятельствах это моя обязанность, — заметил я.

Охранники появились раньше, чем Лео дошел до следующей двери. Профессиональным движением заломили руки назад и свели запястья, между пластиковыми браслетами протянулся короткий толстый шнур.

— Леонид Аркадьевич, зачем это было нужно? — спросил я.

Он посмотрел скорее с отчаяньем, чем с ненавистью.

— А, чтобы подпортить вам дело.

— Портите только себе.

Его довели до дверей лаборатории.

— Сюда, — сказал я.

Ему разомкнули наручники, не отпуская, помогли снять камзол и лечь на стол под излучатель биопрограммера. Браслеты присоединили к белым пластиковым квадратам на столе. Я включил прибор. Хазаровский расслабился, задышал ровнее. Я скорректировал работу биопрограммера через устройство связи. Сейчас Лео, прежде всего, надо успокоится, а это для биопрограммера не проблема.

— Можете идти, — говорю охране.

В мерном жужжании прибора наметился странный тон. Его там не должно быть! Я работаю с биопрограммерами много лет. Что-то не так! Я проверил прибор еще утром, когда Лео собирался на свидание. Проверить еще раз не было возможности. Он несколько часов простоял без присмотра. Но лаборатория была заперта!

— Леонид Аркадьевич, как вы себя чувствуете?

Он молчит.

— Леонид Аркадьевич!

— Евгений Львович, а казнят здесь же, на этом же столе?

Слава Богу! Вроде в порядке, я вытираю пот тыльной стороной кисти.

— Делают эвтаназии, — поправил я. — Последняя была тридцать пять лет назад. И вообще не здесь. Девять лет назад в соседнем здании собирались подвергнуть этому Анри Вальдо. Уже подготовили установку. Но мы его отстояли, в последний момент пришла отсрочка. Установка такая же, вы правы. Только эта совершенней.

Я вырубаю прибор. Хватит на сегодня. Может быть, мне и послышался этот странный шум, но лучше все проверить. Отключаю крепеж браслетов.

— Вставайте!

Я помогаю ему встать, повторяю свой вопрос:

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо. Насколько вообще хорошо можно себя чувствовать после этой процедуры.

— Пойдемте!

— Я должен извиниться, — говорит он. — Я был не прав, простите.

Это действие биопрограммера. Девяносто процентов наших пациентов начинают каяться и просить прощения, но верить этому стоит не больше, чем признаниям в любви во время оргазма. Глубокая перестройка личности за две минуты не происходит.

— Это штатная ситуация, — отвечаю я. — Вы впервые по-настоящему сорвались за последний месяц, ничего страшного. Бывает хуже.

— Опять на душеспасительную беседу?

— Опять, — говорю я.

И сам сомневаюсь, что потяну сейчас вести с ним правильный психологически выверенный разговор, мне не дает покоя странная работа биопрограммера. И вроде бы все нормально, у него стандартные реакции, и охрана нам сегодня больше не понадобится, но это может быть лишь видимость. Почему он спросил про смертную казнь?

— Леонид Аркадьевич, если вы почувствуете себя хуже или просто странно, немедленно свяжитесь со мной. Не бойтесь беспокоить хоть среди ночи.

Хазаровский мне симпатичен, но дело не только в нем. Если с одним из наших подопечных что-нибудь случится, это дискредитирует весь проект. Более того, это способно похоронить саму идею Центров психологической помощи.

— Что-нибудь случилось? — спросил Лео.

— Нет, нет, ничего.

— Юля, ты нужна мне.

— В каком качестве? Любовницы?

— Начинается война, мы выдвигаемся к гипертуннелю, если со мной что-нибудь случиться, мне некому больше доверить флот.

— Спасибо за откровенность. Но ты должен провести меня в космопорт. Сам знаешь…

— Я буду ждать тебя.

Саша Прилепко пришел около пяти вечера. С Хазаровским вроде бы все в порядке, если не считать признаков начинающейся депрессии. Для пребывания в Центре это нормально, но необычно для Леонида Аркадьевича, который более склонен к мании и гипертимии, чем к депрессии.

Саша подключился к биопрограммеру и перетряхивает его память.

— Есть! — воскликнул он. — След от какого-то кода, который был записан сегодня в первой половине дня и стерт около трех.

— В три часа здесь был Хазаровский, — заметил я.

— Надо взять у него кровь и считать информацию биомодераторов, — сказал Саша.

Леонид Аркадьевич бледен и, по-моему, на взводе. Сидит на кровати в своей комнате. И ничего не делает! Я до сих пор считал, что ничегонеделание вообще несовместимо с Хазаровским.

— Заверните рукав, пожалуйста, — сказал я.

— Что за гадость вы мне собираетесь вколоть?

— Это анализ крови.

— Что случилось?

Я пожал плечами:

— Ничего, штатная процедура.

Саша осуждающе посмотрел на меня: «По-моему, он имеет право знать».

Я покачал головой: «Мы сами еще ничего не знаем».

Хазаровский взглянул на Сашу:

— Кто это с вами?

— Это господин Прилепко, биопрограммист.

— Господин Прилепко, может быть, вы мне скажете, что случилось? — спросил Хазаровский.

— Вполне возможно, что на вас было покушение, — сказал Саша. — Мы должны проверить ваши биомодераторы.

Леонид Аркадьевич смертельно побледнел.

Я бросил гневный взгляд на Прилепко. Нельзя говорить такие вещи человеку с разбалансированной психикой, ни в коем случае!

— Это только подозрения, — успокаивающим тоном сказал я. — Возможно, беспочвенные. Но лучше перестраховаться.

Хазаровский кивнул.

— Проверяйте!

Мы взяли пробу крови и ушли в лабораторию.

— Все будет в порядке, — сказал я на прощание.

В биомодераторах Лео Саша нашел неизвестный код, не поддающийся расшифровке.

— Похоже на работу военных или СБК, — заметил он.

— Что теперь делать?

— Фильтрацию крови и полную замену биомодераторов, и чем скорее, тем лучше.

Мимо проплывает Ромул, светятся кольца астероидов, бледно-желтое, красное, серебристое. Внутри основных колец видна тонкая структура колец поменьше — похоже на линейчатый спектр.

Метаморфов нет, хотя после нашего старта прошло больше четырех суток. Неужели я ошибся! В этом случае выход один — эмигрировать вместе с флотом.

Идем дальше, к Византу. Он далеко от нашего курса, и виден как толстый серп.

Саша Прилепко рассказал о причинах своей задержки, образец крови Хазаровского у него, он пытается расшифровать код. Хорошо, что успел переписать его в память перстня связи, два дня назад он исчез с биомодераторов. Фильтрацию крови Леониду Аркадьевичу сделали, неизвестно насколько это помогло, но, по крайней мере, он жив. Ройтман сообщает о прогрессирующей депрессии. Первые три дня он колол Хазаровскому транквилизаторы. Не самый лучший метод лечения, но пока биомодераторы не заменены, другого выхода не было. Потом решился ввести новые биомодераторы и сделать перепрограммирование, чтобы исправить ситуацию. Биопрограммер проверял трижды непосредственно перед работой. Ни лучше, ни хуже не стало. И Евгений Львович был вынужден вернуться к транквилизаторам. Он крайне недоволен. Лечение не закончено, проводить его в такой ситуации весьма сложно, а прерывать нельзя.

Об этом событии я поставил в известность Алисию Штефански.

— Страдин, — сказала она. — Свяжись с Германом. Возможно, он знает, что это за штука.

Я не стал объяснять Герману Марковичу, откуда у меня этот код, просто, попросил выяснить, что это.

— Ладно, попытаюсь, — сказал он.

Мы на орбите Византа, и никаких признаков вражеских кораблей здесь нет, хотя прошло шесть дней после старта. Идем к выходу из гипертуннеля, одновременно выстраиваясь полусферой. Если и там придется ждать? Сколько?

Ждать не пришлось.

Я первым заметил слабое красноватое свечение в районе пространственно-временной дыры и велел приготовиться к бою.

Они появились прежде, чем я успел перестроить свои силы, но достаточно поздно, так что это давало надежду. Может быть, и выживем, подумал я.

Из гипертуннеля вывалилось сразу с десяток легких кораблей. Моя полусфера разорвалась у вершины и начала разворачиваться в кольцо, чтобы мои корабли не задела раструбом воронка Тракля, которую я намереваюсь поставить у выхода из туннеля.

Маневр необходим, но мы теряем время.

Они стреляют. Мгновенно вспыхнуло пять факелов, пять погребальных костров на холодном кладбище космоса — пять наших кораблей, сгорающих в аннигиляционном излучении.

Могло быть больше. Нас спасло почти завершенное построение, не позволяющее им поставить воронку так, чтобы захватить много кораблей одновременно и не попасть в луч самим.

И тогда я ударил. Интерференционная воронка, созданная сразу несколькими орудиями с нескольких кораблей встала точно как в аптеке, пожрала корабли метаморфов и прошла буквально в метре от крайних кораблей моего флота.

Я перевел дух и попытался настроиться на Аджну. Синее сияние забилось возле пальцев, теперь я видел их действия на несколько секунд вперед, но и они видели мои. Началась игра со временем и вероятностями, и счет пошел на наносекунды.

Из гиперпространства появились два тяжелых корабля в ареоле красного сияния и пять легких. Они успели дать залп прежде, чем сгорели в воронке Тракля. Мы выстрелили практически одновременно, и я потерял три корабля.

Они не камикадзе. В гипертуннеле нельзя повернуть назад, если корабль вошел туда, он сможет выйти только под наши орудия. Но этот переход короткий. Если в него вошел еще не весь флот, оставшиеся корабли можно предупредить по Быстрой Связи. А это значит, что сражение скоро кончится.

Еще не все! Перед нами словно из нечего возник вражеский линкор, огромная сигара в багровом ареоле с обсидиановым частоколом из игл Тракля по бокам. Взял вперед и в сторону. Знает, на что идет! Теперь я не смогу выставить воронку Тракля так, чтобы она нас не задела. Бегут линии вероятностей, словно размытые огни ночного города, когда несешься над ним на пределе скорости. Если линкор выстрелит раньше, он способен сжечь две трети моего флота. Значит, обмен, линкор за линкор, фигура за фигуру. Только на одной из этих фигур все мы: Юля, Саша, Витус, Гена и я.

Я мгновенно перехватываю управление кораблем, все сигналы их перстней блокируются. Я выставляю воронку Тракля.

— Нас захватит! — мысленно кричит Витус.

Юля испуганно смотрит на меня.

Корабль встряхивает, в рубке гаснет свет. На перстень поступают сообщения об обстановке: жив проклятый! Вражескому линкору снесло треть корпуса, но это все равно, что ящерице отбросить хвост, там переборки.

Свет начинает медленно загораться. У нас тоже переборки.

— Минус два отсека, — говорит Витус. — Жить будем пока. Выходим из боя?

— Нет!

Злосчастный линкор пытаются добить другие мои корабли, и сами сгорают в излучении, увы, счет не в нашу пользу. Нужен еще один удар. Если это последний корабль метаморфов, прошедший через туннель, мы успеем спастись. А если не последний? Мой пророческий дар несовершенен: когда я смотрю на то, что случится через доли секунды, я слеп к тому, что будет через минуту.

Выставляю воронку Тракля.

— Даня! — кричит Юля.

Электричество гаснет, слышен странный воющий звук. Неужели разгерметизация?

— Все! Нет его! — объявляет Геннадий.

Да, космос в районе выхода из туннеля девственно чист, если не считать нескольких раскаленных до белизны и покореженных обломков кораблей. Расплавленный металл стекает с их боков и превращается в ареолы серебристых шариков.

— Разгерметизация? — спрашиваю я.

В общем-то, вопрос излишний, мне на перстень в фоновом режиме поступает информация о состоянии корабля. Наверное, это психологическое, болезненная склонность к общению, а проще говоря, страх.

— Частичная, — говорит Витус. — Минут десять еще проживем.

— Десантные шлюпы?

— Один — сам знаешь, вместимость: два человека. Остальные — увы!

— Где вместимость два человека, четверо долетят, — говорю я. — Вам близко. Быстро туда! Юля, под твою ответственность!

Она с ужасом смотрит на меня.

— Четверо? А ты?

— А у меня есть еще одно дело.

Из гипертуннеля вываливается с десяток мелких кораблей врага.

Юля подходит ко мне, касается руки. Наши руки окружает серебристое сияние, и я чувствую, как в меня вливается чуждая сила, растворяясь в крови и цитоплазме клеток. Цертис!

Энергетический шнур между нами бледнеет, истончается и рвется. Юля нетвердо стоит на ногах, я подхватываю ее под руку, и тогда она теряет сознание.

— Витус! — ору я. — Тащи хоть на руках. И быстро! Через пару минут здесь будет только расплавленный металл.

Дважды повторять не пришлось. Я дождался, когда шлюп отделился от «Анастасии» и начал падать вниз и вправо к ближайшему кораблю, и начал настраивать воронку Тракля. «Анастасии» уже ничем не повредить, мертвый корабль. Это дает свободу маневра. Энергии аварийного генератора хватит как раз на один выстрел, которого они не ждут.

Я активизировал Иглы Тракля и почти одновременно увидел корабли метаморфов, исчезающие в аннигиляционной воронке, и раскрывающееся надо мной небо. Это уже было. На линкоре «Святой Владимир». Меня окружило серебристое сияние, цертис покидал меня, вытекая через поры кожи. Я погружался в сон.

Я не понимаю, что это. Огненный вихрь, вращающаяся галактика из пылающих звезд или кратер вулкана перед извержением. Это парит надо мной, расширяется, гудит инфернальным гулом. Видение продолжается безумно долго, кажется, несколько часов.

Кто-то трясет меня за плечо.

— Вставайте, Даниил Андреевич!

Я не в состоянии встать. Я даже не в состоянии открыть глаза, я не осознаю, где я, а видение продолжается.

— Нужно унести его отсюда, — говорит голос.

И я чувствую, что меня поднимают и перекладывают, вероятно, на носилки и куда-то несут. Сквозь полузакрытые веки я смутно различаю серебристо-белые стены, большие окна и дымчатый конус Иглы Тракля.

Леонид Хазаровский вскрыл себе вены. Казалось бы, дамский способ. Однако экзальтированные девушки в большинстве случаев только пытаются это сделать. Довести дело до конца способен мужик — разрезать себе руку трудно физически. Лео спасло то, что он как истинный сибарит выбрал этот неспешный римский метод. Причем, по всем правилам: в теплой ванне с розовыми лепестками в своем роскошном загородном особняке. Я бы не удивился, если бы он пригласил врача. Но у нас не Тесса, за помощь самоубийце могут по головке не погладить, так что пришлось ему поработать самому.

Стремление к роскоши — забавная человеческая слабость, бессмысленно ее осуждать, но посмеяться хочется. До Психологического Центра Леониду Аркадьевичу хватало рассудительности держать ее в узде, но теперь все стало безразлично, и она вылезла наружу во всей красе.

Ройтман заступился за своего подопечного:

— После лечения в Центре необходим постепенный выход из состояния психологической зависимости, не менее месяца. Мы не успели провести реабилитацию. Так что нервные срывы будут и без кода СБК. Государь, будьте с ним потактичнее.

Еще немного, и попросит вернуть Хазаровского в Центр. На это я, естественно, не пойду. Слишком жестоко.

Евгений Львович действовал грамотно: он предупредил его жену, при этом напугав до полусмерти. Меня всегда поражала способность Хазаровского сохранять прекрасные отношения со всеми своими женщинами. Жена любила его, несмотря на все донжуанство и нашумевший роман с императрицей.

Ирина дежурила под дверью ванной, а Евгений Львович с машиной реанимации у ворот особняка. Когда она не смогла до него достучаться, тут же вызвала Ройтмана.

Они с врачами выбили дверь и увидели ванну с багровой водой. Хазаровский был жив. Его спасли биомодераторы, они слишком активно пытались залатать раны, и кровь вытекала медленно. Чтобы гарантированно убить себя, надо сначала поработать с биопрограммером. Последний у Хазаровского конфисковали во время ареста, а быстро купить абсолютно запрещенное оружие — задача нетривиальная. Думаю, Лео помешала депрессия.

На следующий день, когда Хазаровский приходил в себя в больнице, у меня уже было противоядие от СБК, и я передал его Ройтману и Саше.

Итак, я сделал то, что должно, помешал Лео убить себя. Вопрос, что делать дальше. Отдать ему перешедшее ко мне императорское кольцо я не могу: по договору с метаморфами они сохраняют мир до тех пор, пока империей правит теос. Честно говоря, я и не хочу его отдавать.

Удовлетворится ли Хазаровский Малым Кольцом? Не наживу ли я себе врага?

Вариант не дать Лео вообще ничего и удалить его от власти кажется бесчестным. Кроме того, мне нужен приемник. Как работает противоядие от Т-синдрома, которое обещал Михаэль, я пока не видел, а значит, и не верю в его эффективность. Рассчитываю на худшее: в моем распоряжении несколько месяцев.

Все прошло успешно. Через несколько часов я очнулся в реанимации госпиталя СБК, и мне ввели очередную дозу обезболивающего, хотя я и так ровно ничего не чувствовал.

Через сутки смог подняться с кровати и посмотреть на себя в зеркало. Заметил маленький шрам на груди.

Через два дня вернулся в императорский дворец. Я должен принять дела.

Мы спустились под здание СБК и идем по коридору, освещенному голубоватым светом. Герман работает проводником, нас сопровождает моя охрана и два сотрудника СБК, составляющих эскорт Германа.

Перед нами круглая металлическая дверь, напоминающая ворота шлюза военного линкора. Ее может открыть только сигнал с императорского перстня: там за толщей металла, хранятся документы пятой степени секретности.

Раздалось слабое жужжание и щелчок, помощники Германа вдвоем открыли дверь и остались в коридоре. Дальше имею право пройти только я.

Перешагиваю через порог и, не оборачиваясь, даю знак Герману закрыть за мною.

Жужжание и щелчок.

Хорошо освещенный круглый зал, в стенах множество ячеек с делами, напоминает хранилище банка. В центре стол и кресло. Я бы не знал, с чего начать, если бы в императорском перстне не было встроенного навигатора по этому хранилищу.

Первым мне на стол легло завещание императрицы. Оно напечатано на специальной бумаге, я впервые вижу такую. На ощупь больше напоминает пластик. Этих документов в цифровом виде нет, никогда не было и, возможно, не будет. Зато любой из них я могу уничтожить дистанционно, практически с любого расстояния, послав сигнал с императорского кольца. А можно уничтожить и весь архив, операция займет считанные секунды.

Перевожу в цифровую форму завещание императрицы, я собираюсь запустить его в Сеть. Не сегодня. Сегодня похороны Страдина, не время для скандала. Пусть упокоится как император, я не собираюсь выкидывать его из могилы. Может быть, и не завтра. Через месяц, два. Это предаст легитимности власти Хазаровского, после того, как я умру.

«Кольцо Принца Империи должно быть передано Даниилу Андреевичу Данину, первооткрывателю и правителю планеты Светлояр.

Анастасия».

Я вспоминаю одинокое дерево на плато, мои руки, заведенные за ствол и сомкнутые наручниками, сумасшедшее небо того дня и направленные на меня Иглы Тракля. Вот причина всех моих несчастий. И она же причина успеха. На гербовой бумаге с подписью императрицы лежит моя рука. Императорский красный камень кажется черным в фиолетовом свете ламп хранилища.

Откладываю завещание императрицы и открываю следующую ячейку. Вынимаю толстую папку с надписью: «Дело Даниила Андреевича Данина».

Дело открывается запиской:

«Хазаровского арестовать немедленно. Данина — как можно скорее. На последнего должен быть собран компромат, достаточный для обвинения в измене и казни. Никаких разбирательств! Он должен умереть еще на Светлояре. Вариант: Т-синдром.

Страдин».

«Страдин» значит еще до инаугурации, еще не император. Вероятно, записка написана в день смерти императрицы, точнее в день инсценированной смерти. Значит, Страдин не знал, что это не настоящая смерть.

Что же меня спасло?

Дальше следует несколько доносов моих соратников со Светлояра. Смотрю на них с печальной улыбкой, я считал светлоярцев почти братьями. Заплатили? Пригрозили? Подделали подписи? Уже не важно. Меня обвиняли в заговоре против Страдина в пользу Хазаровского и планах отделения от Кратоса. Симпатии мои были изложены верно, но обвинять в составлении заговора человека, находящегося за миллиарды километров от столицы просто смешно, а доказательства «планов» были на уровне «согрешил в мыслях». Но Страдин и не нуждался в реалистичности обвинений, ему был важен результат: убить и опозорить. Вероятно, думал, что я знаю о завещании.

Материалы по Т-синдрому. Один из моих «друзей» доносил, что видел серебристое свечение возле моих рук и выжженный участок на коре дерева, на которое я опирался. Интересно, ему объяснили, что это значит? Тогда сведения о Т-синдроме были еще засекречены. Или он вообще не видел этого документа?

Дальше следовал документ об отмене казни, «в связи с открытием новых обстоятельств», что это за обстоятельства уточнено не было. Я стал искать, но нашел только документы о собственном исчезновении и о розыске.

Теперь я знал, кто и почему собирался меня убить, что уже не было сенсационной новостью, но так и остался в неведении относительно того, кто меня спас.

Я запросил еще одно дело. «Дело Юлии Бронте». Я почти не сомневался, что оно лежит в этом архиве, и не ошибся.

Открыл папку и улыбнулся. Да, я ожидал чего-то подобного.

Со дня на день я жду ноты от метаморфов. Новый флот империи уже на космодроме Кратоса. Пять линкоров и два десятка легких кораблей.

Метаморфы знают, не могут не знать, а потому я тороплюсь.

— К вам Леонид Хазаровский, — докладывает охрана.

— Пусть войдет.

Мы пьем кофе в моем кабинете, и я размышляю о странностях судьбы. Вот, тот самый человек, которого я когда-то хотел видеть своим государем вместо Страдина, ждет моего решения, а я еще сомневаюсь, подходит ли он для той роли, которую я для него готовлю.

Хазаровский не военный, и на орбите ему делать нечего. Мой долг успеть заключить мир, настоящий мир без махдийских кораблей в часе лета от Кратоса.

Я изучающе смотрю на возможного преемника.

Он молчит, хотя молчание дается ему с трудом. Он привык солировать в обществе и быть центром компании. В спокойный период процветания из него бы получился отличный император. Очаровывал бы иностранных посланников, финансировал искусства да интриговал против махдийцев и своих доморощенных сепаратистов. Но сейчас нужен строитель, а не дипломат.

Сможет ли?

А кто еще?

Юля? Во-первых, у нее Т-синдром. Во-вторых, ничем не лучше Лео. Немного поболее авантюризма, поменьше размаха и любви к искусствам. А так Хазаровский в юбке. К тому же бывшая жена Анри Вальдо в качестве императрицы — тот еще скандал.

Герман? Получим второго Страдина, только без его изворотливости, гораздо грубее и проще. Правда, Герман Маркович честнее, но это единственное преимущество.

В своих владениях Хазаровский блестяще управлял делами…

— У меня для вас подарок, Леонид Аркадьевич, — говорю я.

Он улыбается, чуть наклоняет набок голову, вопросительно смотрит на меня.

Я кладу на середину стола перстень с лиловым камнем.

— Леонид Аркадьевич, можете ответить честно, справитесь? Это нынче не синекура.

Он кивнул.

— Я понимаю ваши сомнения, государь. Но мне уже приходилось заниматься восстановлением из руин. Пятнадцать лет назад я купил несколько покинутых месторождений на Дарте, которые считали выработанными, и два полумертвых города впридачу: Андерсон и Ойне. Два года назад они процветали.

Известная история, именно на нее напирала Анастасия Павловна, когда рекомендовала Хазаровского.

— Те, за которые вы не заплатили? — поинтересовался я.

Леонид Аркадьевич опустил глаза и поставил чашечку на блюдце, она звякнула. Яростно сверкнули камни в многочисленных перстнях на тонкой руке. Я предположил, что он считает про себя до десяти.

Но его голос прозвучал довольно спокойно.

— Это неправда, государь. Я просрочил выплаты, но императрица знала об этом и шла мне навстречу. До ее ухода все проблемы с казной были улажены. Но Страдинский суд отказался приобщить к делу эти документы.

Было такое. Хотя я узнал об этом постфактум, после пересмотра решения суда.

— Анастасия Павловна многое вам прощала.

— Это неправда, — терпеливо проговорил Хазаровский. — Чувства никогда не были для нее важнее империи. Она действовала разумно. И уладить дело так, чтобы эффективный управляющий продолжал работу, было для нее важнее, чем наказать за финансовые нарушения. Если же говорить о расплате — я расплатился с лихвою — у меня отобрали все.

Мне интересны не ответы Леонида Аркадьевича, а его реакция. Все мои сомнения на самом деле сводятся к вопросу: «Можно ли делать гвозди из Хазаровского?» Мне кажется, что для императора в его характере слишком сильна истероидная составляющая. Однако внутренний стержень у него есть (если говорить о материале для гвоздей). Попробуем!

— Знаю, — сказал я. — Вы лишились финансовой империи, но теперь у вас есть шанс обрести империю истинную. Кратос стоит ваших миллиардов. Берите, — я кивнул в сторону кольца. — Это не совсем по завещанию Анастасии Павловны, но пока так. Вам недолго ждать следующего.

— Благодарю вас, государь.

Он берет кольцо, не задумываясь, надевает на средний палец правой руки. Уж он-то знает, на каком пальце его носят.

Всего лишь еще один перстень среди прочих, которыми унизаны его пальцы.

Я усмехаюсь.

— Еще одно замечание, Леонид Аркадьевич. Вы могли сколько угодно купаться в роскоши как частное лицо, но императора это недостойно.

Он съел, только склонил голову.

Анастасия Павловна ждет, несмотря на поздний час. Служанка проводила меня на второй этаж. Императрица сидит за столом, руки на скатерти, пальцы сплетены. Синие пальцы.

Перед нею мясной пирог распространяет дивный аромат. Нетронут. Мне тоже не хочется есть. Я подхожу к столу. Анастасия Павловна единственный человек на Кратосе, который не встает в моем присутствии, и я нимало этим не возмущаюсь.

— Добрый вечер, Даня, садись, — говорит она. — Пирога хочешь?

— Нет, спасибо.

Она кивает.

— Угу. А ешь еще?

— Что?

До меня не сразу дошел смысл вопроса.

— На последней стадии Т-синдрома потребность в еде практически исчезает, — говорит она. — Может, мы от голода умираем?

Она отпускает служанку, и мы остаемся вдвоем.

— Ну, что, Даня, арестовал первого, кто под руку подвернулся? — спрашивает она. — Слава Александра Филипповича покоя не дает, Даниил Андреевич? Скоро на пирах убивать начнешь?

Информация о покушении еще не успела просочиться в прессу, но я не сомневаюсь, что у императрицы собственные осведомители.

— Какой из меня Александр Филиппович! — усмехаюсь я. — Я защитник, а не завоеватель. А по поводу убийств на пирах — преувеличение, Анастасия Павловна. От допросного кольца не умирают. Невиновен — выпущу.

— А с чего тебе вообще эта мысль в голову взбрела?

— Ему это выгодно. Он понял, что я сомневаюсь в нем, как в возможном претенденте, и испугался, что найду другого. Протестировал. Устроил спектакль с отказом от должности Принца Империи, увидел, что я не ползаю перед ним на коленях, умоляя принять кольцо, и отдал приказ стрелять через устройство связи.

— Складно у тебя получается. Только Лео на это не способен. Был способен еще год назад, не спорю. Но в Центре ему основательно прочистили мозги. Спасибо Евгению Львовичу. Действительно спасибо, совершенно искренне, а то бы я тоже сомневалась. А самолюбие у него болезненное, это да! И всегда было. От меня-то с трудом терпел упреки. А уж от тебя! Ты же его в два раза моложе и неизвестно откуда взялся, — она усмехнулась. — Что ты ему сказал?

— Что он отличный мастер фейерверков.

Она рассмеялась.

— Вот он и взбеленился. Ох, телки молодые. Что за злая судьба поручать власть мужчинам! Тестостерон покоя не дает? Что он с кольцом-то сделал? В помойку выбросил?

— Воткнул в вазон к маргариткам.

— Ну, что ж. Узнаю старого знакомого. Ну, что поделаешь, самолюбив, ты уж его щади.

— Хочет быть императором, пусть засунет свое самолюбие к себе в задницу.

— Да, уж. Здесь не до самолюбия. Кстати, в твоей версии еще пара нестыковок. Он ведь ранен, не так ли?

— Для убедительности, — сказал я. — Чтобы отвести подозрения.

— Ты врача-то ему вызвал?

— Нет. Сами догадаются. Я им не скорая помощь.

— Ох, Даня. Говорят, что власть портит, но не думала, что так быстро. Не вызовут. Если император не вызвал — они не посмеют. Так что у него хороший шанс умереть от потери крови.

— Ничего он крепкий. И биомодераторы в порядке, потерпит. Что за вторая нестыковка?

— Он здесь был пару дней назад. И я ему кое-что показала. Смотри!

Она взяла маленький столовый нож, вытянула руку и провела им от основания кисти до локтевого сгиба. Кожа раскрылась, но вместо крови в ране бьется серебристо-синий огонь.

— Смотри, Даня! Это то существо, что живет внутри нас. Мое уже готово вырваться на свободу. Твое уже способно пропустить через себя пули без всякого вреда. Я думаю, зачем нужны храмы? Может быть, для того, чтобы убить его, не дать натворить непоправимого?

— Это исключено, Анастасия Павловна. Сыворотка, которую вводили метаморфы при регистрации, позволяет ему развиться. Они говорят о противоядии, но это вранье и ничего больше. Они лишь направляют болезнь в определенное русло, чтобы она не приводила к простой дезинтеграции, а давала максимальное могущество. Зачем же убивать выпестованное существо? Но человеческое тело несовместимо с ним. Оно убивает нашу плоть, но и само исчезает без нее.

— Ты так уверен, что метаморфы знали, что делают? Мне кажется, что Т-синдром — это глобальный проект уничтожения человечества, и метаморфы просто исполнители, они сами не понимают смысл храма.

— Кто же автор проекта?

— Не знаю.

Рана на ее руке начала затягиваться тонкой синей пленкой.

— Скоро исчезнет совсем, — сказала она. — Даже следа не останется.

— Я некоторое время думал, что код написали махдийцы, — сказал я. — Но они сами заражены.

— Может быть и махдийцы, Даня. У них вечно левая рука не знает, что делает правая. Сверхсекретный проект, убивший часть их же армии. А, может быть, ими пожертвовали умышленно. От них всего можно ожидать. А, может быть, цертисы. Слишком много их стало. Очень похоже на заселение освобожденных земель.

Рана императрицы затянулась, и она снова сложила руки перед собой.

— Ну, и причем тут Хазаровский? — спросил я.

— Леонид знает, что теоса нельзя убить из обычного оружия, Даня. Зачем ему использовать разрывные пули? Он что Иглу Тракля не может достать?

— Может, не сомневаюсь. Но тогда могло задеть его. А это не кусочек свинца в плечевой мышце, это смертельно. И, во-вторых, так он отведет подозрения. Хазаровский знает, что у меня был вшит микроаннигилятор, но не знает, что его удалили. По тому, с какой осторожностью его извлекали, я подозреваю, что его можно активизировать с помощью обычного оружия. Вы не объективны по отношению к Хазаровскому, Анастасия Павловна.

— Ладно, что мы спорим? Допрос уж, наверное, закончен. Увидишь.

Меня вызывают по кольцу. Герман.

— Государь, у Хазаровского заблокированы некоторые фрагменты памяти. Возможно, высокие степени секретности…

— Ломайте к чертовой матери, — приказал я. — Как предварительные результаты?

— Пока мы склоняемся к тому, что Леонид Аркадьевич невиновен.

— Понятно. Аккуратно ломайте. Врача ему вызвали?

— Государь, вы не приказывали.

— Вы что, идиоты? Человек истекает кровью! Пусть ему окажут помощь. Потом продолжите.

— Да, государь.

Императрица вопросительно смотрит на меня.

— Ну, что?

— Увидим.

— Будешь выпускать — пришли ко мне.

— Договорились.

Около двух часов ночи. Я распрощался с Анастасией Павловной и полетел в СБК.

— Спасать Хазаровского от потери крови, — прокомментировал я на прощание.

Мы с Анастасией Павловной сидим за накрытым столом в ее особняке, между нами дежурный пирог, к которому никто не притрагивается. Императрица пьет из бокала мелкими глотками чистую воду из источника в горах неподалеку от Лагранжа. Так и называется «О де Лагранж». Я предпочел тот же напиток. Есть не хочется, но хочется пить.

— Я пришел, чтобы проститься, Анастасия Павловна.

— Неужто собрался в храм раньше меня? Поперек бабки в пекло!

— Я собрался на Дарт, потом на Тессу. Может быть, кого-то удастся спасти.

— Скорее что-то, — сказала она. — Например, месторождения Дарта. На месте махдийцев я бы уже наложила на них руку.

— Надеюсь, что они не успели понять, что ситуация изменилась. С метаморфами им было не справиться.

— Или, что их начал косить Т-синдром. Но всех планет ты все равно не удержишь. О Ските и Светлояре можешь забыть, как не обидно тебе последнее.

— Уже забыл, — сказал я. — Только Дарт и Тесса.

— Ну, дерзай, мальчик! — улыбнулась она. — Надеюсь тебя дождаться.

Он отпила из бокала и спросила:

— Насколько ты доверяешь твоему Че Геваре, Даня?

— Процентов на восемьдесят. Я тщательно изучил материалы дела, подробности биографии, допросы, отчеты психологов, с Ройтманом встречался. Не должен он предать, не похоже.

— Ну-у, Ройтман, это конечно! Он меня достал за десять лет своими прошениями о помиловании, у него все заблудшие овечки.

— В том числе Хазаровский, — заметил я.

Она улыбнулась.

— Угу, барашек. А если серьезно, Даня, что будешь делать, если предаст?

— Я даю ему пять старых потрепанных посудин. Далеко не уйдет и много крови не попортит. Найду, поймаю и лично выпущу кишки на главной площади Кратоса.

— А если это случится уже при Хазаровском?

— Ему нужен сильный главнокомандующий, Анастасия Павловна. Для него и стараюсь. Я что-нибудь придумаю.

— Я ведь тоже встречалась с этим твоим Вильямом Уоллесом, девять лет назад. И это было не самое приятное свидание в моей жизни. Он дерзок до безобразия.

— И все же дали отсрочку?

— Мальчишка! Я же не Хазаровский, у меня нет самолюбия. А вот как они с Лео сработаются?

— У них много общего, — улыбнулся я. — Тессианские патриоты! Только один системный, а другой нет. Впрочем, мне месье Вальдо дерзил вполне системно, напоминал о верховенстве закона.

— О! Для него это большой прогресс. Десять лет назад он руководствовался исключительно революционным правосознанием. Напомнит тебе о прописанной в законе эвтаназии непосредственно перед выпусканием кишок.

— Не напомнит, — улыбнулся я. — Гордость не позволит.

Я связался с Евгением Львовичем сразу после банкета.

— Нам надо встретиться.

— Конечно, я всегда тебе рад, Анри. Приезжай!

— Сейчас?

— Я еще не сплю. Я теперь работаю в блоке «А». Тебя пустят.

Полчаса спустя я уже проходил многочисленными шлюзами Психологического Центра. Знакомый коридор с дверями, помеченными литерами. Я уже был здесь десять лет назад и еще раз девять с половиной лет спустя. Я знаю, что блок «А» направо, но не удержался и повернул в противоположную сторону. Нашел ничем не примечательную дверь спокойного сиреневого оттенка. На ней четко выведена красная буква «F». За этой дверью филиал ада. Поворачиваюсь и опираюсь на нее спиной. Меня заливает адреналином так, что подкашиваются ноги, и я начинаю сползать вниз.

Там единственный в Центре биопрограммер, которым можно убить, точнее «подвергнуть эвтаназии», как это называется во всех официальных бумагах, включая приговор.

Я дважды оказывался под этим прибором. Впервые через месяц после суда, когда Жанна де Вилетт еще вовсю строчила апелляции, а Литвинов с Ройтманом готовили экспертное заключение по поводу моей излечимости. Мадемуазель де Вилетт мне рекомендовали как восходящую звезду адвокатуры Кратоса, примерно через неделю после ареста. Мне, впрочем, было все равно: я готовился достойно умереть, а не заниматься крючкотворством. Я сказал ей, что собираюсь отказаться от защиты.

Она покачала головой.

— Не имеете права, если по делу возможен смертный приговор, профессиональный адвокат должен быть по закону. Откажитесь от частного — дадут государственного. Не советую.

Мне понравилось, что она сказала «смертный приговор», а не «эвтаназия».

— Я не смогу оплатить ваши услуги, — заметил я.

— Не беспокойтесь об этом, — сказала она. — На Тессе достаточно людей, которые вам сочувствуют.

Я пожал плечами.

— Хорошо, вы наняты.

Тогда же я впервые увидел Алексея Тихоновича Литвинова. Он пришел ко мне со стандартным предложением психолога Центра немедленно начать лечение хотя бы потому, что последнее зачастую занимает меньше времени, чем ожидание суда.

— Это не мой случай, — заметил я.

— Скорее всего, вы правы, — сказал он. — Но, если мы еще до суда подготовим экспертное заключение — это может повлиять на приговор.

— Не в моем случае, — улыбнулся я.

Старик произвел на меня приятное впечатление, но позволять залезть к себе в душу в обмен на призрачную надежду избежать смерти, я не собирался.

— Извините, я не нуждаюсь в ваших услугах, — добавил я.

Евгения Львовича я увидел уже после приговора, и теперь мое слово ничего не значило. Господа психологи насели на меня так плотно, что кажется, что я и спал под биопрограммером, а контактное кольцо (вариант допросного) не снимал вовсе. Биопрограммеров здесь два: первый ничем не отличается от приборов в других корпусах, такая же комната, напоминающая процедурный кабинет в больнице, сиреневая плитка, стол, похожий на операционный. И второй в противоположной части блока «F», в вечно запертом помещении. Отличается он единственной деталью: вместо одной из стен комнаты с пола до потолка поднимается бронированное стекло управляемой прозрачности. Там, за стеклом, помещение для свидетелей, допущенных полюбоваться на чужую смерть.

Пока это был первый биопрограммер.

Я довольное быстро понял, что они начали лечение. И на прямой вопрос получил прямой ответ:

— Конечно, чтобы понять, излечима ли болезнь, надо начать ее лечить и посмотреть на результат, — улыбнулся Алексей Тихонович.

— Ну и как? — спросил я.

— Мы напишем хорошее заключение, — сказал Ройтман.

Они расхолаживали меня, я боялся утратить стойкость перед лицом смерти, обретя даже призрачную надежду. Мне хотелось наорать на обоих. Но это было какое-то абстрактное желание: надо бы, да зачем. Похоже, мою агрессивность уже эффективно снизили до нуля.

— Это бесполезно, — только и сказал я. — Зря теряете время. Меня все равно убьют.

— Мы попытаемся вас отстоять.

Я пожал плечами.

— Вы действительно считаете, что меня есть от чего лечить?

Алексей Тихонович развел руками.

— Ну, уж, если речь идет об эвтаназии, молодой человек! По поводу необходимости лечения — нет никаких сомнений.

В тот день за мной зашел Ройтман. Впрочем, это слишком по-светски звучит «зашел за мной». Моя одиночка была всегда заперта, еда доставлялась в камеру. Если надо было общаться с психологами или адвокатом, мне приказывали подойти к двери, повернуться и сложить руки за спиной так, чтобы браслеты наручников соприкоснулись. Ими через перстень связи управлял один из тюремщиков, и браслеты срастались намертво. Он же контролировал операцию. Так что пять метров по коридору до биопрограммера мы проходили компанией из шести человек: я, два психолога и три охранника. Учитывая эффективную работу вышеупомянутого прибора по снижению агрессивности, это откровенно смешило. Для меня даже резкое слово сказать было проблемой, не то, что оказать какое-либо сопротивление.

Минимального смягчения режима в виде уменьшения количества охраны (не отсутствия наручников) Ройтману и Литвинову удалось добиться для меня только шесть лет спустя.

— Наша пенитенциарная система представляет собой компромисс между тессианской методикой лечения преступников и традиционным желанием наказывать. Компромисс иногда абсурдный, — бывало рассуждал Ройтман.

Итак, в тот день Евгений Львович с тюремщиками ждал меня у дверей моей камеры (которую упорно называл «комнатой», спасибо, что не «палатой»). И мы повернули налево, а не направо, как обычно.

Я вопросительно посмотрел на Ройтмана.

— Вам предстоит одна довольно неприятная, но не опасная процедура, — сказал он.

В конце коридора нас ждала Жанна, что меня отнюдь не успокоило.

— Что происходит? — спросил я ее.

— Все в порядке. Это не казнь, — сказала она.

И меня залило адреналином. Ну, конечно «эвтаназия»!

— Это не эвтаназия, — шепнул Ройтман. — Успокойтесь! Еще апелляции не прошли. Все в порядке. Если это не дай Бог случится, вас предупредят, по крайней мере, за трое суток.

И тогда перед нами отъехала дверь, открыв излучатель биопрограммера, стол, похожий на операционный, и стеклянную противоположную стену, подернутую непрозрачной дымкой. Ройтман слегка подтолкнул меня за локоть.

— Заходите, Анри!

Возле биопрограммера возился мужчина средних лет и невыразительной внешности. Про себя я тут же назвал его палачом, хотя официально он наверняка мирно назывался «биопрограммистом».

— Месье Вальдо, мы должны настроить прибор. Чтобы в ходе эвтаназии не было осложнений, вам придется пережить несколько неприятных мгновений. Больно быть не должно, по крайней мере, я постараюсь, чтобы не было. Потеряете сознание на несколько секунд.

— Я подам протест, — сказала Жанна. — Дважды не казнят.

Палач пожал плечами.

— Подавайте. Это не казнь, и ваш подзащитный об этом предупрежден. Я думаю, вам самой не понравиться, если вместо легкой смерти он промучается несколько минут. Двадцать шесть лет не казнили, все может быть. Месье Вальдо, вы собираетесь принимать успокоительное в день эвтаназии?

— Нет, — сказал я.

— Анри, лучше принять, — заметил Ройтман.

— Нет, Евгений Львович, — повторил я.

— Ну, что ж, из этого и будем исходить, — сказал палач. — Значит, рассчитываем на существенно более высокий уровень адреналина, чем сейчас. Если вы измените свое решение, предупредите хотя бы за полчаса.

«А что бывает еще более высокий уровень адреналина?» — подумал я.

— Я предупрежу, — сказал Ройтман.

Палач кивнул.

— Месье Вальдо, сюда. Ложитесь.

Мне надели на палец кольцо, похожее на контактное.

— Мониторинг состояния, — объяснил он.

Отключился я не сразу: сначала комната поплыла перед глазами, и к горлу подступила тошнота, потом все исчезло, и я увидел какой-то неясный образ, кажется звездное небо с размытыми силуэтами кораблей, потом — вообще ничего.

Я открыл глаза и зажмурился от яркого света.

— Все отлично, — сказал биопрограммист. — Наркоз глубокий. Но настраивать надо было.

— Это будет так же? — спросил я.

— Почти. Без предварительных неприятных ощущений и галлюцинаций. Сразу.

Полгода спустя психологи ознакомили меня с экспертным заключением. В нем говорилось, что случай мой сложный, но не безнадежный, что динамика положительная и что курс лечения займет от двух до пяти лет.

— Наш максимум обычно их минимум, — заметил Алексей Тихонович. — Так что не обольщайтесь.

Не обольщайтесь? Для меня и пожизненное заключение — дар небес. За последние полгода я понял, что до безумия хочу жить. Хотя бы здесь, хотя бы так. Из окна моей камеры видно небо и слышен дождь. Интересно, это относится к «положительной динамике»?

— Вы действительно надеетесь на помилование? — спросил я.

— На отсрочку, — сказал Ройтман. — На отсрочку надеемся.

По сравнению с результатами работы мадемуазель де Вилетт, это было очень обнадеживающе. У Жанны отклоняли одну апелляцию за другой.

Пять месяцев спустя пришло постановление о казни. Ройтман в очередной раз прошелся по поводу абсурдного компромисса. Алексей Тихонович вздохнул.

— Ну, какая может быть эвтаназия, если специалисты ее не рекомендуют! Я понимаю еще, когда окончательное решение об этом принимает глава государства на правах опекуна, если есть экспертное заключение о необходимости эвтаназии. А если нет?

— Юридический абсурд, — сказала Жанна.

Она ходила как в воду опущенная.

— Варвары, — усмехнулся я. — Что с них взять?

Когда последняя надежда покинула меня, мне вдруг стало легче, по крайней мере, я знал, что делать. Так что я поддерживал свою поверженную команду.

На следующий день в Центр приехала императрица. Встретилась со мной в комнате психологов. Пожилая элегантно одетая дама. Я сидел перед ней на стуле, фиксированном к полу, руки, сомкнуты впереди пластиковыми наручниками, двое тюремщиков держат за плечи, и пять метров до собеседницы. Она спросила, раскаиваюсь ли я. Да, сказал я, раскаиваюсь в том, что заложил эту чертову взрывчатку, хотя запалил ее не я. В том, что сражался против Кратоса, не раскаиваюсь ни в малейшей степени. Она поднялась и направилась к двери.

На последний ужин я заказал стакан воды. Не то, что мне хотелось соригинальничать или избавить тюремщиков от лишних трудов по обмыванию моего трупа. Скорее я демонстрировал презрение к тюремной кухне и земным благам. Право, нажираться перед смертью — дурной вкус.

На мероприятие я пригласил Жанну и обоих психологов. Все же они искренно пытались меня спасти. Юля не пришла, а с родителями я простился заранее. Участие в этой трапезе было бы слишком тяжело для них.

Кроме того, присутствовал священник, отец Роже. Для меня честно нашли католика.

Свидетелей набралось столько, что они бросали жребий за места в зале. Остальным процесс транслировали через устройства связи. Одних родственников погибших было около тысячи человек. Несколько месяцев назад в рамках «терапии» Ройтман показывал мне фотографии обезображенных взрывом трупов и фильм о взрыве, снятый с одного из имперских линкоров. Теперь была вторая серия пытки.

— Право было бы невежливо разочаровать столько людей, — заметил я. — Всем спасибо.

И поднялся из-за стола.

Нас провели в камеру, соседнюю с помещением для казни. Мне оставалось около часа. Я улыбался. Мои спутники пытались шутить, но получалось слишком натянуто и неестественно.

— Не вешайте нос, — сказал я. — В конце концов, я это честно заработал.

— Если бы смертной казни не было, ее бы надо было придумать, — заметил Ройтман, и смысл этой фразы я постиг только годы спустя, когда он начал объяснять мне биохимию того, что со мной происходит. Гормональный фон, который наблюдается перед казнью, можно искусственно скопировать. И человек у вас в руках: кается и рыдает. Жесткий метод, но в блоках, начиная с «D», применяют.

Я не рыдал, я смеялся.

— Анри, давайте введем успокоительное, — уговаривал Алексей Тихонович.

— Нет, — сказал я. — Что плохо выгляжу?

— У всех разная реакция. Или давайте дойдем до биопрограммера, до обычного, будет легче.

— Нет, обойдусь.

Он вздохнул.

— Самое обидное, что вся наша работа коту под хвост, — сказал он. — Угроза смертной казни может привести человека к раскаянию, но ее осуществление перечеркивает результат.

— С христианской точки зрения смертная казнь вообще бессмысленна, — сказал отец Роже. — Если человек раскаялся, убивать его незачем, если же нет — вообще нельзя, надо дать возможность покаяния.

Следующие полчаса я говорил со священником. Жанну и психологов я тоже попросил остаться — ничего нового для них я не сказал.

А потом меня вызвали в экзекуционную камеру. Туда я должен был войти один, не считая тюремщиков.

— Счастливо оставаться, — бросил я моим провожатым.

Меня фиксировали к столу, и дымка на стекле начала рассеиваться. Там за прозрачной стеной я увидел полсотни лиц ненавидящих меня людей.

Мне прочитали приговор.

— Сказать, что-нибудь хотите? — спросил начальник Центра.

— Да. Я очень сожалею, что погибли люди, я не хотел этого. Но Тесса должна быть свободной, надеюсь, что мои соратники продолжат мою войну и одержат победу.

— Все? — спросил тюремщик.

— Все. Можете начинать.

Я услышал тихое жужжание биопрограммера и закрыл глаза, собираясь упасть во тьму. Но тьма не наступала. Я был в сознании.

— Месье Вальдо, несколько секунд назад с нами связалась императрица Анастасия Павловна. Она дарует вам отсрочку.

До меня не сразу дошел смысл сказанного. Мне помогли встать. Ноги не слушались, меня шатало, как пьяного.

Психологи и Жанна были в экстазе. Они провожали меня до камеры.

— Отсрочка — это насколько? — осторожно спросил я.

— На год, — весело сказал Литвинов. — Если все будет хорошо — продлят. Сейчас же начнем активно работать, надо будет показать результат.

«А что до сих пор работали не активно?» — поразился я.

Как им удалось убедить меня, что независимость Тесы — идея порочная? Сейчас-то понятно, что порочная, но я уверовал в это восемь лет назад. С чего это вдруг мне показалось столь замечательным жить в большой родной стране, и путешествовать, не пересекая лишние границы? Тем более, что и возможность путешествий была для меня чисто умозрительной.

Я помню, что все крутилось вокруг того злосчастного дня, когда погибли пассажиры лайнера. Меня упорно тыкали в это носом, как нашкодившего щенка и сумели убедить сначала в порочности моих методов, а потом и самой цели.

Впрочем, «убедили» — слишком спокойный термин, не отражающий сути происходившего. Управление биохимическими процессами в моем организме, моральные пытки на грани физических, жуткий психологический прессинг. Иногда мне казалось, что я схожу с ума.

Почему я их не возненавидел? Когда два года назад умер Алексей Тихонович, я плакал и все просил Ройтмана подтвердить, что это не из-за меня. У старика пошаливало сердце, на некотором этапе биомодераторы не справляются, ему было слишком много лет. Работа нервная. Общение с представителями рода человеческого вроде меня способно, конечно, довести до инфаркта.

— Успокойся, Анри, ты здесь не при чем, — сказал Ройтман.

Если что-нибудь случится с Евгением Львовичем, для меня будет удар. Думаю, это часть методики.

После освобождения я был обязан посещать его раз в три месяца, и он принимал всегда дома, наверное, щадя меня. Эти беседы были удовольствием. И сейчас меня колбасит от места, а не от ожидания встречи. Исходя из их профессиональной этики, Ройтман не имеет права меня не принять. Если я связался с ним не по расписанию — значит проблемы, обязан принять немедленно, хоть в Центре.

В коридоре послышались шаги. И я осознал, что сижу на полу рядом с дверью с литерой «F». Евгений Львович подошел ко мне, улыбнулся:

— Так и знал, что ты здесь.

Подал руку.

— Поднимайся. Извини, что затащил тебя в это место, иначе не мог, у меня дежурство.

— Все в порядке, — сказал я.

Мы идем по полутемному коридору, мимо дверей, помеченных буквами, к началу алфавита.

— Что случилось? — спрашивает он.

Я начинаю рассказывать.

Перед нами отъезжает дверь с литерой «А», и мы оказываемся в шлюзе.

— Ох! — говорит Евгений Львович. — Ну, мы же договорились книги писать.

В первые месяцы после освобождения я действительно просиживал над «Историей Тессы», которую начал еще в Центре, и был безмерно рад устройству связи и доступу к архивам.

Я развел руками.

— Не смог.

Перед нами открылась вторая дверь, мы шагнули в коридор блока «А» и подошли к двери с надписью «А3». Ройтман открыл, и мы вошли внутрь.

— До меня хорошие слухи доходили, — заметил он. — Я считал, что император тобой доволен.

— Публично похвалил, приватно к вам отправил.

— Молодец, очень психологически грамотно. Сказал насколько?

— Сказал, что вы мой лечащий врач, вам виднее.

Ройтман прищурился, от глаз разбежались насмешливые морщинки.

— Так и сказал «лечащий врач»?

Я кивнул.

— Да, это большой прогресс. Нам понадобилось три десятка лет, чтобы доказать Анастасии Павловне тот очевидный факт, что, если больной не безнадежен, эвтаназия не имеет никакого смысла. Видно что-то сдвинулось в мире, если прояснение в мозгах наступает даже у императоров.

Я улыбнулся.

Кабинет Евгения Львовича почти такой же, как в блоке «F», но присутствуют и некоторые вольности: кресла вместо прикрученных к полу жестких стульев, пара цветов в пластиковых горшках и бонсай на пластиковом же подносе.

— Садись, — сказал он. — Почему же ты не предупредил императора?

— Он бы мне не позволил осуществить этот маневр. Данин мне не доверял, это было видно. Я просто хотел завоевать доверие.

— Угу! Ва-банк, пан или пропал, и победителей не судят! Понятно. Ты ему это объяснил?

— Ну-у…

— И что сказал?

— Пообещал впредь щадить нежные императорские нервы.

— Очень остроумно, — угрюмо сказал Ройтман. — А извиниться ума не хватило?

— Он обещал мне прощение и не дал его.

— Анри, о прощении вообще не заикайся. На это уйдут годы. То, что ты на свободе да еще командуешь флотом — просто блестяще. Девять лет назад, мы, помниться, провожали тебя в комнату для эвтаназий.

— Да, я помню, но я стал другим человеком.

— Мы тебя сделали другим человеком, Анри. Но родственники твоих жертв еще живы, и для них ты прежний. Ты — убийца дорогих им людей. И пока они живы, ни один император тебя не простит. Смирись с этим. И радуйся тому, чем обладаешь, это очень много.

Давно Ройтман не говорил со мной так жестко.

— Все? Вопрос исчерпан? — спросил он.

— Да.

— По поводу остального. Ну, что я могу сказать? Это не девиация, это акцентуация личности. Мы о ней знали, но не трогали. Необходимости в лечении нет. Но если собираешься служить — будет мешать. Можно слегка подкорректировать.

— Я сам справлюсь?

— Думаю, да. Если хочешь заняться закаливанием воли и упражнениями в смирении. Можно и бросить пить самостоятельно и с кокаина слезть. Только большинство людей в этом случае обращаются к врачу. Знаешь, сейчас новая профессия появилась: «дизайнер личности». Приходит к такому дизайнеру человек и говорит: «Мне в моем характере не нравится то-то и то-то, подкорректируйте, пожалуйста». Но то, как они это делают: чистой воды кустарщина. Если после эпидемии еще кто-нибудь выживет — открою частную практику и покажу им, как надо работать. Так что пользуйся моментом, пока бесплатно.

Я улыбнулся.

— Вообще-то я при деньгах.

Ройтман засмеялся и замахал руками.

— Да Бог с тобою! У тебя неограниченный кредит.

— Спасибо. И сколько это займет времени?

— Значит так. Корректировка будет очень легкая. Я не собираюсь лишать тебя склонности к самостоятельным действиям и резкости суждений. Но прежде, чем заниматься самоуправством и дерзить императору — подумаешь. Устраивает?

— Ну, в общем да. Честно говоря, мне бы хотелось отчитаться перед Даниным.

— Он порадуется уже тому, что ты досюда дошел. Это исключительно для тебя, чтобы впредь не возникало проблем из-за того, что выеденного яйца не стоит.

Я кивнул.

— Тогда трое суток. Найдешь?

— Найду.

— Здесь половина комнат как всегда пустует. Так что пошли. Переночуешь здесь.

Мы вышли в коридор.

— Вниз по лестнице и направо — столовая, — сказал Евгений Львович. — Завтрак в девять утра.

Открыл дверь камеры соседней с кабинетом. Она почти такая же, как была у меня в блоке «F». Мне стало не по себе.

— Я запирать не буду, естественно, — улыбнулся Ройтман. — Остальные комнаты запираются с восьми вечера до восьми утра. Так что ночами гулять здесь не принято. Но ко мне заходи, чаю попьем.

— А что днем здесь можно ходить по всему блоку? — поразился я.

— Конечно. Это же блок «А», а не «F».

— Курорт, — сказал я.

— Для местного избалованного населения и это не курорт. Ну, все, спокойной ночи.

Утро я провел в приятной компании трех психологов блока «А3», завтракая с ними за одним столом в общем обеденном зале.

Тогда меня вызвал Данин.

— Анри, вы где?

— Как где, государь? У Евгения Львовича.

— У Ройтмана?

— Да, Психологический Центр, блок «А3», ем тюремную яичницу.

— Приятного аппетита. Что он вам прописал?

— Коррекцию акцентуации личности.

— Угу. И сколько это займет?

— Трое суток.

— По-божески. На четвертые вы мне нужны на орбите.

— Да, государь.

Я изложил Ройтману содержание разговора.

— Делаешь успехи, — сказал он. — Ни одной дерзости за минуту.

Утром со мной связался Герман.

— Государь, мы нашли убийцу Страдина.

— Допросили? Это точно он?

— Да, без сомнения. Но, похоже, у него проблемы с психическим здоровьем. Он говорит очень странные вещи.

— Покажите специалистам. Материалы допросов — мне.

— Да, конечно.

— Кто он?

— Из нашего ведомства. Эдуард Ветлицкий. Недавно уволен.

— Почему?

— По Делу Хазаровского. Это его человек. Личный шпион в СБК.

— Покушение на меня тоже его рук дело?

— Видимо нет.

— Хорошо, спасибо, работайте.

Материалы допросов пришли ко мне на перстень через десять минут. Признаться, они удивили меня куда меньше, чем Германа Марковича.

Я вышел из храма, по щекам текут слезы, в кулаке — императорское кольцо. Мама обняла меня, расплакалась.

— Артур? А Даня?

— Он ушел. Вот, велел передать Хазаровскому.

Я раскрыл ладонь, золотой феникс сверкнул на рубине.

— Он на Дарте, — сказала Джульетта.

— Я свяжусь с ним.

Интересно, что бы сделал с кольцом Даниил Андреевич, не имея на него никакого законного права? Наверное, носил бы на цепочке, как Фродо.

Что бы сделал с кольцом мой отец? Надел. Смеясь, презирая, глядя на солнце сквозь безделушку, означающую власть над пятью мирами.

— А что, Джульетта, были в истории шестнадцатилетние императоры?

Она с ужасом, удивлением и восторгом посмотрела на меня. Как только сочетаются столь разные чувства?

— Джульетта, ты очень красивая, — сказал я.

Я надел кольцо, полюбовался им на руке.

В мозг ворвался вихрь информации, я сел на ступени храма.

— Что с тобой? — спросила мама.

— Ничего.

Я узнал детали завещания императора.

Хазаровский отозвался сразу.

— Да, государь?

— Леонид Аркадьевич, император ушел в храм.

— Когда?

— Только что. Возвращайтесь.

— У тебя кольцо?

— Оно предназначено вам. Не пропадет.

— Спасибо, Артур. Ждите. Предупреди отца.

А то я сам не догадался!

— Привет, папа. Даниил Андреевич ушел в храм. Кольцо у меня.

— Это предложение?

Народ Кратоса никогда не примет в качестве императора бывшего тессианского сепаратиста. Что нам останется? Вернуться на Тессу, где Анри Вальдо станет вольным президентом вольной республики? Купить независимость за императорский символ? Может быть, и купим, только что с ней делать? Кем править: цертисами и детьми? И остаться при этом без поддержки метрополии.

Мой отец понимает это не хуже меня.

— Вряд ли, — говорю я. — Я предупредил Хазаровского.

— Встречу, — усмехается он. — И провожу до Кратоса. Все-таки, соотечественник.

Власть автоматически перешла к Лео, как Принцу Империи.

Я носил кольцо двое суток, пока оно не легло на узкую ладонь Хазаровского. Я заметил, что он снял все остальные перстни, которыми любил унизывать пальцы. На рояле играть такими руками.

— Это кольцо лучше смотрится в одиночестве, — сказал он.

За эти двое суток я узнал много нового, честно говоря, не предназначенного для меня, так что ждал Леонида Аркадьевича с некоторым внутренним трепетом. Но он не упрекнул меня, только попросил «особенно не болтать».

Меня осмотрела Людмила Георгиевна. Я так и не понял, имею ли я право называть ее бабушкой, но она явно приняла эту роль. Результаты удивительные. Течение Т-синдрома остановлено. Идет восстановление организма.

Она не понимает, как Даниил Андреевич этого добился, но сдвиг произошел сразу после нашего визита в храм.

— Но вряд ли ты выздоровеешь окончательно, — грустно сказала она. — Все очень далеко зашло.

Я пожал плечами.

— Ну, подумаешь, стану цертисом.

— Я должна тебя предупредить, что возможна внезапная дезинтеграция. Если почувствуешь себя хуже — сразу ко мне.

Я кивнул.

А через неделю ушла в храм моя мама. Она очень боялась: не за себя, за меня. Я провожал ее, и она считала, что обряд может снова ускорить течение Т-синдрома. Но я настоял. В общем-то, ее больше некому было проводить.

Ее опасения не оправдались, мне становится все лучше.

Она ушла днем, как отчим. Спустившись вниз, я сел на ступени храма, сорвал белую императорскую хризантему и долго крутил в руках, глядя на серебристый дымок над шпилем.

— Прощай, Джульетта!

Наконец, я поднялся на ноги. На ступенях остались оборванные белые лепестки.

Стихи Элмера Ричарда Транка.

Искаженная цитата из Михаила Щербакова. В оригинале: «И станет воздух голубым от нашей крови голубой».