Удар был слабенький. Только зазвенела посуда, и люстра отклонилась от вертикали и тут же вернулась в положение равновесия. Я встал и подошел к окну.

Вспышка. Потом грохот.

Гроза что ли?

Молнии не бывают ярко-оранжевыми.

Позвонил Марку. Его не было. Включил телевизор. Местный канал. Девушки в белом идут по колено в воде. В центре — юноша, тоже в белом. Вокруг почему-то сад. Минут через пять до меня дошло, что сад является раем, девушки — гуриями, а юноша — шахидом, погибшим за веру и попавшим в этот самый рай.

Еще не среагировали.

Грохот не утихал. Вспышки сменяли одна другую.

Нашел CNN. По экрану величаво плыла Дварака.

Комментария услышать не успел, потому что зазвонил телефон.

— Как тебе салют?

Марк был явно в веселом расположении духа.

— Ты знаешь, что происходит?

— Знаю. Нас обстреливают.

— Кто?

— Передовые отряды движения Муридан.

Ясно.

Политическая обстановка в Афганистане собственно была такова. Все началось лет двадцать назад, когда либерального, европейски образованного и вообще падишаха свергли военные, потом этих военных свергли… другие военные. Потом… В общем, началась смута. Все воевали против всех и свергали друг друга поочередно. И тогда появились эти… студенты. Однако студенческая революция! Ученики Медресе и их преподаватели. Первые по совместительству ученики суфийских шейхов, муриды[2]. Почти поголовно. Вторые — собственно сами шейхи. Точнее пиры, старцы. Последний термин здесь более распространен.

Я представил, как в России к власти приходят недоучившиеся семинаристы и монахи, и ужаснулся. Нет, конечно, поп попу рознь. Есть же иезуиты, доминиканцы или даже францисканцы… Отдельные представители. Но в общей массе!

То, что эти ребята нас обстреливали, тоже не говорило о высоком интеллекте.

— Да ладно, пусть боекомплект переводят, — усмехнулся Марк. — Жалко, что ли! И нам развлечение. Шавка слона облаяла.

Дварака плыла, нимало не реагируя на эти булавочные уколы. Приятно чувствовать себя слоном.

Наконец, где-то через час, они поняли бессмысленность обстрела километровой толщи скалы и угомонились. К тому времени мы с Марком вылезли на крышу Дома Собраний на предмет попить кофе и полюбоваться зрелищем. Но не вышло. Нас вызвал Эммануил.

У него уже был Филипп Лыков.

Господь звонил по телефону. Верно, не было связи. Наконец дозвонился.

— Мне нужен мулла Абу Талиб… Кто? Махди…

…

— Ас-саляму алейкум[3]! Так я о мире. Ваши ракеты мне не очень докучают, но вы бессильны против воли Аллаха. Думаю, что уже поняли. Мои люди обсудят с вами условия капитуляции. Если не договоритесь, Небесный Иерусалим опустится на Кабул. Города больше не будет. Только пыль и груды кирпича.

До меня не сразу дошло, что «Небесный Иерусалим» — это Дварака. Зато я сразу понял, куда нас посылают.

Мы подлетали к Кабулу. Вскоре город накрыло тенью.

Эммануилов выбор послов меня несколько удивил. Ну, я понятно. Болтать языком, сглаживать острые углы и вообще для политесу. Но Марк с Филиппом! Да, оба имеют опыт общения с исламским миром. Правда, очень практический. Воевали там. Тем более. Зачем обоих? Рискованное ведь предприятие. Хрен его знает, что взбредет в голову этим студиозусам!

По поручению Эммануила я прочитал Коран и пару монографий по исламу, так что примерно представлял себе, что это такое. В Коране меня особенно впечатлила сура «Покаяние», полностью посвященная джихаду.

А также:

Ну и конечно сады, под которыми текут реки. До той телепередачи я не совсем понимал, что это за реки такие и почему они под садами текут. Теперь дошло. Вероятно, виной тому климат Аравии. Если большую часть года плюс пятьдесят и дует самум, раскаленный ветер пустыни, покажется высшим блаженством ходить по колено в воде.

Дворец, в котором проходили переговоры, отдаленно напоминал Воронцовский в Алупке, но был построен из белого камня. Три арочных входа, балюстрада по второму этажу, шестигранная башня с луковичными арками, увенчанная куполом, под крышей, похожей на шляпу вьетнамского крестьянина. Борьба местных традиций и европейского влияния. Постройка века девятнадцатого. Вокруг — сад, правда, уже вымерший, все же поздняя осень, вдали — горы.

Вертолетная площадка имелась. Там нас и встретили. Не то, чтобы очень почетно, но с ковровой дорожкой, оркестром и эскортом. На эскорт Марк подозрительно поглядывал.

Внутри обстановка вполне восточная. Большой зал. Стены с витиеватым растительным узором: золотом по синему. В центре зала — мраморный фонтан. Правда, в нем нет большой необходимости. Погодка как у нас, только солнышко светит. Как бы не жарко. Фонтан, однако, работает, вероятно, для престижа.

По ту сторону фонтана сидят по-турецки несколько бородачей в белых балахонах. В середине — мулла Мухаммад Абу Талиб. Я его узнал по фотографии. Черная окладистая борода, усы, маленькие острые глазки. Над всем этим возвышается белая чалма.

Я смотрел на него с любопытством. Недавно движение Муридан провозгласило его «повелителем правоверных», то есть халифом, наместником «посланника Аллаха», правда, никто больше с этим не согласился. «Повелитель правоверных» — титул владыки всех мусульман, а не кучки афганцев. «Если кто-то захочет присоединиться к халифату и признать муллу Мухаммада халифом — то мы не возражаем», — ответили муриды. Но никто не внял.

Мы сели и поприветствовали друг друга.

В дальнем углу зала я заметил еще одну фигуру, с головы до ног закутанную в черное. Женщина? Жена? Ничего удивительно. У них тут даже святые женаты.

Я повторил ультиматум Эммануила, но при этом добавил, что компромисс в принципе возможен, что Махди вовсе не доставит удовольствие уничтожение одного из древнейших городов мира (явная лесть) и что мы могли бы договориться.

Надо сказать, что по поводу того, кто такой Махди, в исламском мире существуют существенные разногласия. Партия Аиши, бессмертной вдовы Магомета, в основном считает, что Махди — это пророк Иса (Христос то есть), который вернется перед концом света, чтобы сражаться с антихристом. И Аиша[4] подтверждает это многочисленными хадисами (высказываниями Магомета) и цитатами из Корана.

Партия же Фатимы[5], дочери пророка, считает, что это двенадцатый праведный алид (то есть потомок ее мужа Али), который скрылся. То есть ушел куда-то в горы и не вернулся. И фатимиды ждут его возвращения. Судя по всему, Муридан должен был придерживаться первой концепции.

«Повелитель правоверных» был любезен и обходителен. Предложил кофе (я не отказался), поинтересовался здоровьем Эммануила. Последний вопрос меня рассмешил, но я сдержался.

— Прекрасно! По крайней мере, пули не берут.

— Удивительно!

— Самому пришлось наблюдать.

— Трудно в это поверить.

— А вы посмотрите за окно.

За окном, высоко в небе, висела Дварака.

Мулла не стал смотреть. Он прекрасно понял, что я имею в виду.

— И что обещает нам Эммануил, если мы сложим оружие?

Мулла Абу Талиб внимательно смотрел на меня. Наконец-то разговор приобрел серьезный оборот.

— Жизнь — сейчас и место в раю потом. Кроме того, если вы признаете Эммануила Махди, то сохраните все ваши завоевания, иначе режим будет сменен.

— Тот, кто был повелителем правоверных, вряд ли согласится на столь малое…

— Махди не может вам обещать сохранения титула. Но ведь это всего лишь титул…

Терпеть не могу эти восточные разговоры. Вокруг да около! Ну, да или нет? Мулла обещал подумать и «выработать концепцию».

Мы шли по ковровой дорожке к вертолету. Я не был доволен. Переговоры не привели ни к чему.

Позади звучал женский голос, слишком далеко, чтобы можно было разобрать слова. Выходя из дворца, я заметил, что дама в черном последовала за нами, где-то в конце делегации.

Филипп шел справа от меня, Марк — слева. Это важно.

Филипп рванулся влево, пытаясь столкнуть нас с дорожки, но не успел. Его тело обмякло, и я подхватил его и почувствовал горячую влагу между пальцами. Только тогда я понял, что случилось. Оркестр резко замолк. Я не слышал выстрела. Меня поразила тишина.

Подоспел Марк.

— Он ранен?

Почему-то я был уверен, что убит.

— Ранен, — констатировал Марк.

— Разрешите, я врач.

Я с удивлением посмотрел на закутанную в черное женщину. Впрочем, даже муриды разрешают женщинам работать в медицине. Просто странно видеть врача в чадре.

Мы осторожно подняли Филиппа и погрузили в вертолет. Я больше не собирался здесь оставаться.

«Врач» сделала попытку погрузиться за нами. И тут в мозгах у меня прояснилось. Шпионка? Шахидка! И я отстранил ее.

— Я только врач.

Альтернативы не было. Мне как-то не пришло в голову прихватить с собой врача.

— Марк, ты можешь ее как-нибудь проверить?

Марк отобрал у охранника металлоискатель и провел вдоль чадры. «Врач» стояла смирно. Марк отрицательно покачал головой.

Я не доверял металлоискателям. Здесь бы собаку, натасканную на взрывчатку. Я был готов поверить, во что угодно вплоть до миниатомной бомбы, спрятанной под чадрой.

Филипп застонал.

— Отходит, кажется, — прошептал Марк.

Я переводил взгляд с Филиппа на нее и с нее на Филиппа. Я колебался.

— Да пусть лезет! — процедил Марк. — Где наша не пропадала!

Я молчал.

— Двараке ничего не грозит. Господь с нами. Помнишь Бургундию?

— А мы?

— Черт с нами!

Последнее, пожалуй, верно.

— Проходите, сударыня, — усмехнулся я.

И дама в черном прошмыгнула к Филиппу. Никаких медицинских инструментов я не заметил. Она просто положила руку ему на грудь. Он задышал ровнее. Мне бы удивиться, как следует. Но мозги опять отключились.

— Ладно, стартуем.

И мы взмыли в воздух.

Мы подлетали к Двараке. И ничего не взорвалось. И Филипп был жив. Я уже думал, что мы его довезем, когда взрыв все-таки раздался. Я резко обернулся, опасаясь увидеть лужи крови и оторванные части тел. Но все были целы, только «врача» отбросило от Филиппа.

— Это ракета, — пояснил Марк. — Под нами. Не задело. Последний салют движения Муридан.

Но я смотрел на Филиппа. Он не дышал. Я встал, шагнул к нему и закрыл ему глаза.

— Прости, Филипп, второй раз ты меня спасаешь.

Потом перевел взгляд на нее. Трудно судить о чувствах человека, лицо которого скрыто чадрой.

— Я ничего не могла сделать. Меня отбросило. Сожалею.

Я видел.

— Смотрите за ней в оба! — приказал я охране и вернулся к Марку.

Эммануил встретил нас сам на вертолетной площадке, на крыше дворца. Мы вынесли тело Филиппа и положили к его ногам. Он опустился на колени. Я уже знал, что произойдет. Господь взял Филиппа за руку, и его раны начали затягиваться. Потом он вздрогнул и закашлялся. Открыл глаза.

— С возвращением, Филипп.

— Господи! — шепот, одними губами.

— Люди огня!

Я обернулся. Женщина в черном стояла совсем рядом, это был ее голос. Мне кажется, она смотрела на Господа во все глаза. Если бы не чадра!

— Аллах сотворил человека из звучащей глины и сотворил джиннов из чистого огня[6].

Эммануил с любопытством смотрел на нее. По-моему, он что-то пытался вспомнить.

— Вы примете меня? — спросила она.

— Пожалуй, да. Пойдемте!

— Господи! Мы даже не знаем, кто она такая!

— Спокойно, Марк. Я знаю.

В тот же вечер мы получили официальное послание с извинениями муллы. Он клялся, что ни он, ни муриды не имеют никакого отношения к обстрелу послов. Есть силы более радикальные (куда уж?), а они приложат все усилия к поиску преступников.

Эммануил только усмехнулся:

— Охранять надо лучше.

И ограничил срок действия ультиматума тремя сутками.

Дварака начала медленно опускаться на Кабул, и я вспомнил об острове Лапуту.

А утром я смотрел по телевизору новости местного канала.

— Сегодня около полудня наша почетная гостья Аиша, бессмертная вдова пророка (Да благословит его Аллах и да приветствует!), прибывшая к нам два дня назад из Города Мира Мадинат-ас-Салям[7], была похищена неверными и увезена на летающий остров. В связи с этим мулла Мухаммад Абу Талиб объявляет джихад Эммануилу, выдающему себя за Махди, и его людям.

Дварака пошла быстрее.

События тоже продолжали развиваться. В полдень Господь объявил о том, что берет в жены Аишу. Свадебные торжества должны были состояться после рамазана в городе Мадинат-ас-Салям (то бишь в Багдаде).

Местные СМИ обвинили Эммануила в том, что он взял Аишу силой.

Дварака опускалась. Вид был как с третьего уровня Эйфелевой башни.

Эммануил вызвал меня к себе. Я думал, что речь пойдет об Аише. Признаться, я был немало заинтригован.

Пророк Мухаммад умер 31 год назад (правда, мусульмане утверждали, что был взят живым на небо). После себя он оставил двух женщин, двух вдов, пользующихся наибольшим авторитетом в исламском мире: любимую жену Аишу и дочь Фатиму. И эти дамы, мягко говоря, недолюбливали друг друга. Обе, несмотря на почет, оставались женщинами, практически бесправными в условиях жесткого патриархата. Обе искали мужчину, на которого можно опереться. Аиша нашла. Этот брак был, несомненно, выгоден и для Эммануила. Так он надеялся завоевать сердца мусульман.

«Люди огня»… О людях, сотворенных из пламени, я читал в запрещенной книге Жерара де Нерваля «История о Царице Утра и Сулаймане, повелителе духов». Хирам, строитель иерусалимского храма, якобы был из них. Вещь богоборческая, недаром запрещена. Царь Соломон, верный Богу, там мелок, туп и неприятен. И, судя по всему, замешен в убийстве Хирама.

Что имела в виду Аиша? Я надеялся на разъяснения.

Мои ожидания не оправдались.

Господь пил чай на крыше Дома Собраний. Предложил мне сесть.

— Я хочу познакомить тебя с одним человеком. Он пуштун. Поэтому несколько советов…

Дварака здорово опустилась за это время. Облака плыли высоко над нами, подсвеченные лучами заходящего солнца. Вокруг всплывали невысокие горы. Я подумал, что с тех гор Дварака элементарно простреливается.

— Не попадут, — успокоил Эммануил. — Я хочу познакомить тебя с одним местным принцем. Его зовут Дауд. Точнее Мухаммад Дауд-хан. Он племянник свергнутого короля. Возможно, он будет долго рассказывать о своей семье, кичиться предками и связями. Ты не удивляйся. У них так принято. Это приглашение к тому, чтобы ты тоже рассказал что-нибудь адекватное. Есть, что ответить?

Честно говоря, в моей семье не было ничего особенного. Более того, я был в ней самым успешным. А самой крутой связью была моя связь с тем, кто со мной сейчас разговаривал.

— Моя семья — вы и апостолы.

— Угу. Не вздумай только это ему сказать. Не поймет. Лучше придумай что-нибудь. Ну, например, что ты из древнего боярского рода. Или из царского. Дальний потомок какого-нибудь царя.

— Разве что царя Соломона. По линии двоюродной бабушки.

— А неплохая идея! Значит Сулеймана ибн Дауда. Замечательно! Главное, не проверить.

Это точно.

— Кроме того, он может навязчиво и перманентно расхваливать свою религию. Не спорь. Воспринимай как бесплатные консультации по местной культуре. Кстати, это одна из причин того, почему я вас знакомлю. В общем, слушай, запоминай, но ислама не принимай, — он улыбнулся. — Только не вздумай ляпнуть, что это я тебе не велю. Скажи лучше, что у тебя, например, очень верующая матушка, христианка, и это ее огорчит.

Я хмыкнул.

Эммануил посмотрел на темнеющие облака, потом на часы.

— Опаздывает. Да еще. Они здесь «часов не наблюдают». Живут вместе с потоком времени. Так что не обижайся. Я, видишь, жду смиренно.

Очередной чай допить не успели — раздалась канонада.

Снаряды разрывались где-то по сторонам и под нами. Эффект от этого был еще меньше, чем два дня назад. Судя по всему, траектории снарядов отклонялись к земле, словно прижатые невидимой гигантской рукой.

Палили не долго. Минут десять.

— Я же говорил, что не попадут, — улыбнулся Господь.

— А, почему они прекратили?

— Потому что разбомбили полгорода.

Этот самый Дауд появился еще через полчаса, и даже не подумал извиниться.

Одет по-европейски, однако бородат. Вежливо улыбается.

— Мухаммад Дауд-хан, — представил Эммануил. — Петр Болотов.

В тот же вечер Дауд пригласил меня к себе.

Он занимал на Двараке дворец. Небольшой, с внутренним двориком, розарием и мраморными фонтанчиками, арками, росписями, как в мечети, и компьютером у окна. Над компьютером акварель с улочками Монмартра.

— Бывали? — спросил хозяин по-французски.

— Приходилось, — ответил я на пушту.

— Я учился в Сорбонне, — пояснил принц. — Кстати, мой дядя тоже. Он был прекрасным правителем, но сами понимаете, как трудно реформатору. Ему удавалось подавлять правые выступления, но левые военные совершили переворот. Теперь правление моего дяди называют золотым веком Афганистана. А моя матушка происходит из древнейшей пуштунской династии Дуррани[8]. По прямой линии от основателя афганского государства Ахмед-шаха, коронованного знаменитым суфием Сабир-шахом и оставившего после себя державу, доходившую на востоке до Ганга, на западе — до Каспийского моря, а на юге до океана. Мой отец состоит в родстве с Сефевидской династией и является потомком самого шаха Исмаила, царя-суфия, мистика и поэта, а по другой линии его род восходит к Дост-Мухаммеду[9], основавшему Баракзайскую[10] династию…

Я слушал вполуха и рассматривал акварель. Картина не из дорогих. Не иначе куплена на Тертре[11].

Большинство упомянутых Даудом имен мне ровно ничего не говорило. Но все равно ответить было нечего. У меня в роду не было даже министров. Ни одного, хотя бы завалящего. Ну, там путей сообщения, например. Глухо!

Зато связи куда круче. Подумаешь какая-то мелкая иранская династия! Я стоял рядом с Господом, когда мы завоевывали Москву. Я шел через огонь в Китае. Я управлял Японией. Я вместе с ним ступил на Двараку.

— Я стоял рядом с Махди в Государственной Думе России, когда мы брали Москву, — сказал я.

Дауд посмотрел на меня с уважением, даже как-то заискивающе.

— Моя двоюродная сестра по отцу Фатима замужем за эмиром Омана, — сказал принц.

— Я стоял рядом с Махди, когда императоры преклоняли перед ним колени.

— Мой троюродный брат Али женат на дочери Румского султана.

— Я управлял Японией в качестве наместника Махди. Знаком и с императором, правда, не очень близко.

— Мой дядя был дружен с самим Джами, основателем ордена Накшбандийя.

Опять суфий? Или поэт? Чтут они тут поэтов.

Дауд явно не был удовлетворен. Он ждал от меня чего-то еще. «Ты понятно, — говорил его взгляд. — А, как же семья? Чем она знаменита?» Я привык ценить человека за его собственные достижения. Европейский взгляд. Здесь не так. Семья важнее.

— Да, в моей семье есть легенда о нашем происхождении от царя Соломона, сына Давидова.

Не хотелось уж слишком нагло врать.

Но принц пришел в восторг.

— Сулеймана ибн Дауда! Так мы почти родственники! Афганцы ведут свое происхождение от древних евреев. Мы потомки десяти колен израилевых, переселенных персидскими царями на восточную окраину Ирана.

Вот это да! Не ожидал. Впрочем, легенда конечно. Все восточные народы ведут свое происхождение либо от евреев, либо от Александра Македонского.

Я внимательно посмотрел на моего нового друга, который с чувством жал мне руку и норовил обнять.

Красив. Орлиный нос, черные вьющиеся волосы, голубые глаза чуть на выкате. Его внешность заставляла верить в легенду. Бред конечно. Но антропологический тип!

Он пригласил меня к столу. Ухаживал очень трогательно. Был само гостеприимство. Еду подавали двое слуг.

Передо мной поставили целого барашка. Я несколько опешил. Барашка, однако, отведал. Весь не влез. Хозяин был разочарован.

— Не хотите ли еще?

— Еще одного барашка? — не сдержался я.

Хозяин обрадовался.

Появился слуга с еще одним барашком на подносе.

— Нет спасибо, — взмолился я. — Было очень вкусно.

Хотя, честно говоря, перца можно было положить и поменьше.

Хотелось пить. Но вместо вина подали кофе. Сначала слишком горький, потом слишком сладкий.

Наконец ужин кончился.

Хозяин встал вместе со мой и проводил меня до выхода. Я с трудом поклонился. Ох, тяжел ты внутренний барашек!

Еще один такой ужин, и я умру от обжорства.

Утром по телевидению выступила Аиша. Говорила, что выходит замуж по доброй воле, и призывала признать Эммануила Махди.

Муридан объявил, что это не Аиша. Еще бы, если она в чадре! Уважаемая исламская радиостанция «Полуостров арабов» объявила, что голос Аиши проанализирован с помощью компьютера и сравнен с несомненно подлинными записями. И это голос Аиши.

Дварака опускалась. Рядом с нами показался шпиль телебашни. Думаю, что Эммануил специально ее не тронул. Чтобы передавали о снижении Двараки. Оставалось менее суток.

Сообщение об убийстве муллы Абу Талиба пришло вечером третьего дня. Около пяти. Фидай. Шахид[12]. Говорили, что из Ирака. Из города Мадинат-ас-Салям.

Дварака замерла в пятнадцати сантиметрах над минаретами главной пятничной мечети города.

А утром исчезла Мария. И Дауд. Это уж было совсем странно. Мне казалось, что он появился на Двараке вовсе не для того, чтобы отбить у Махди жену (одну из).

Эммануил был хмур и раздражен. Он стоял лицом ко мне, опираясь на стол. Столешница белого мрамора и белые руки Господа. Ничуть не темнее. За окном шумел сад. Двараке не было дела до поздней осени. Микроклимат.

— Твой Марк взял отряд и отправился на их поиски. Без моего позволения.

Еще одна странность. Мне казалось, что Марку должны нравиться совсем другие женщины. Чувства Марии не вызывали у меня сомнения. Марк в роли Ланцелота? Только Гвиневера любит Артура.

— Не вздумай рваться за ними. Наведи справки по твоим каналам.

Я навел. Глухо.

Зато позвонил Марк.

— Ты что с ума сошел. Господь в ярости! — гаркнул я. — Жить надоело?

— Не нервничай. Все, что я делаю, я делаю ради него. Этот эпизод должен быть сохранен в тайне. Здесь очень не любят скандалов.

— Ты, что их прирезать собрался?

— Посмотрим. Давай ко мне. Возьми вертолет.

— Куда к тебе?

— Вана. Сулеймановы горы. Ставка Дауда.

Желтые горы без леса. Только кое-где пучки кустарника и выступы темных скал. Безрадостная картина, несмотря на ясную погоду.

Мы приземлились в долине у подножия одного из четырехтысячников.

Палатки, камуфляж, пяток танков. Не очень впечатляет.

Зато огромный белый шатер в центре. Мы вошли. То есть я и пара телохранителей. Пилота и еще двоих я оставил в машине. На всякий случай.

В шатре происходил пир. Иначе не назовешь. Кормилось человек двести, не меньше. Во главе стола сидел принц Дауд в белом балахоне и чалме и обнимал Марка, который был занят барашком. «На земле мир и в человецех благоволение».

— Петр! Ас-саляму алейкум! Добро пожаловать! — Дауд протягивал мне руку, словно надеясь дотянуться до меня через всю палатку.

Я подошел. Место рядом с Даудом по другую сторону от Марка мигом освободилось, и я сел.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я.

— Кормлю племя, — тихо ответил он. — Шейх должен быть гостеприимным.

Я окинул взглядом общество. Фраза насчет племени не была таким уж преувеличением.

— Где Мария?

— Потом, потом.

В сторонке толпилась стайка женщин. Но все в паранджах. Значит, Марии не было.

— Где Мария? — я начинал выходить из себя.

Дауд вытянул правую руку открытой ладонью вниз и начал медленно водить ею вверх-вниз, словно гладил кошку. Я с интересом наблюдал.

— Спокойно, не нервничай, — наконец прокомментировал он. — Это не застольный разговор. Потом обсудим. Кстати, ты женат?

— Причем тут это?

— Просто, я слышал, что ты не женат.

Дауд посмотрел на меня с жалостью.

— Он тебя сейчас сватать будет, — сказал Марк.

Марк был на удивление трезв.

— У меня есть сестра очень красивая и добродетельная девушка, воспитанная в строгих традициях. Думаю, мы могли бы породниться.

— Как, еще одна сестра? — удивился Марк.

— У меня пять сестер, — с достоинством объяснил принц.

— Ты говорил, что ты единственный ребенок в семье.

— Единственный сын. Девочки не в счет. Ну, так, как?

Он вопросительно смотрел мне в глаза.

— Я слышал, что мусульманка не может выйти замуж за немусульманина.

— Это просто исправить. Надо только произнести шахаду в присутствии двух свидетелей.

Марк хмыкнул.

Дауд презрительно взглянул на него и даже расторг объятия.

Что такое шахада я знал. Формула «Нет Бога, кроме Аллаха и Мухаммад — пророк его». Но произносить ее не собирался.

— Понимаешь… Моя матушка очень верующая христианка. Это ее огорчит.

Принц вздохнул.

Разговор о Марии состоялся поздно вечером. Так что Эммануил успел позвонить мне раньше.

— Я нашел их. Выясняю.

— Ладно, действуй.

Мы сидели в маленькой палатке на коврах, брошенных на пол. Втроем. Марк, Дауд и я.

— Это было, как молния! Я просто не смог ей отказать. Она попросила у меня вертолет.

Я-то думал!

— Я согласился. Не мог же я отпустить ее одну! Я поклялся заботиться о ней, как брат о своей сестре.

— Так, где она?

— Вот!

Дауд поднялся на ноги. Так он смотрелся еще колоритнее. Свободный конец белой чалмы свисает почти до пола, из-за пояса торчит кинжал в богатых ножнах. Рукоять украшена драгоценными камнями. Я засомневался насчет брата и сестры.

Вошла женщина в парандже. Подала руку Дауду. С отвращением откинула чадру и бросила под ноги. Принц посмотрел на нее с осуждением. Под чадрой обнаружилась Мария.

— Марк, привет. Курить есть? Эта занавеска жутко мешает.

Зажгла предложенную Марком сигарету. Дауд нахмурился.

— Да не сверли ты меня взглядом! Ваша Аиша дымит хуже меня, как паровоз.

Принц надулся.

— Вы общались? — спросил я.

— Еще бы! Пришла знакомиться со «старшей женой». Красивая сука!

Дауд побледнел, вскочил на ноги и схватился за рукоять кинжала.

Я протянул вперед правую руку ладонью вниз и стал двигать ею, словно гладя кошку.

— Видишь, женщина не в себе.

Дауд сел, но отвернулся.

— Почему Махди до сих пор с ней не развелся? — пробубнил он себе под нос.

— Это я с ним развожусь, а не он со мною.

— Маш, а ты не погорячилась? — примирительно сказал я. — Это же только политический союз.

— Как же, политический! Вы не видели ее без паранджи!

— Уж не порть ты ему политику, — попросил Марк. — Они здесь не поймут. Скажут, какой он царь, если с собственной женой справится не может. Не нужен ему скандал.

— Что-то я не помню, чтобы мы венчались.

У Дауда глаза стали по железному рублю каждый.

— А об этом вообще лучше не упоминать, — заметил Марк. — Правда, принц? Как это у вас воспримут?

— Плохо, — сказал Дауд и закурил.

— Ну, вы мне еще мораль почитайте! — фыркнула Мария и тоже затянулась.

У меня начинала болеть голова. Что за мука быть в одной комнате с тремя курильщиками!

— Знаешь, Маш, ты же не только женщина, ты апостол. Ты служишь ему так же, как и все мы. И не имеешь права предавать, — жестко сказал Марк.

И тут Мария заколебалась. Даже сигарета замерла между пальцев. Так и дымилась. Я уже думал, что она скажет: «Марк ты прав, я забылась, я возвращаюсь».

И тут земля заходила у нас под ногами.

За последний год я попривык к землетрясениям и даже не испугался. Мигом оценил опасность палатки. Никакой опасности. Даже не рванулся к выходу. Спокойно опустился на ковры, пережидая толчок.

Варфоломей присылал мне по электронной почте свои многочисленные графики. Зависимость числа землетрясений от времени. По регионам, по месяцам. Частота техногенных катастроф, авиакатастроф. Частота наводнений и пожаров. Все кривые упорно ползли вверх.

Он просил у меня совета, как у математика, экспертной оценки. Говорил, что дилетант в статистике.

Да, конечно. Я ответил, что такие зависимости объясняются, скорее всего, неравномерностью информации. Чем ближе к нам по времени, тем больше фактов. Старая информация теряется, что создает иллюзию увеличения числа событий. Любых. Я посоветовал ему исследовать что-нибудь индифферентное и тоже построить график. Например, число концертов известных музыкальных групп в зависимости от времени.

Пару дней назад он прислал мне новые графики. Концертная кривая тоже ползла вверх, но далеко не так круто, как остальные. Тогда я не придал этому должного значения. Зато теперь задумался.

Пока гром не грянет…

Пока земля не затрясется…

Земля перестала трястись, и мы вышли из покосившейся палатки.

Прямо перед нами уползал под землю танк. То есть я сначала увидел танк, а потом уже гигантскую трещину, в которую он погружался.

И тут опять замотало. В тридцати шагах впереди дрогнули вертолеты и стали погружаться. Я вспомнил о пилоте и своей охране и бросился было к ним, но услышал крик.

Обернулся. Ко мне стремительно приближалась еще одна трещина, раскрываясь, как пасть. А в тещину сползал Дауд. Я схватил за руку Дауда. Принц был далеко не хилым парнем. Зато не собирался умирать и помогал мне изо всех сил.

— Теперь мы братья, — сказал он, оказавшись на твердой земле. — Что бы ни случилось, я твой младший брат.

И он обнял меня.

Рядом стоял Марк и растерянно оглядывался.

— Мария!

Я не успел понять, что с ней случилось. Впереди раздался треск. Это ломались, погружаясь в землю лопасти винтов вертолетов.

Наконец, все стихло.

Мы ехали по пыльной дороге по направлению к Газни. Даудов джип, в котором были и я с Марком, сопровождали еще два джипа и бронетранспортер с «родственниками».

Марию мы так и не нашли. Ни живой, ни мертвой. Впрочем, я сомневался, может ли умереть принявший причастие смерти.

Двое суток мы занимались последствиями землетрясения. Улететь мы все равно не могли, так как вертолеты накрылись в буквальном смысле слова и весьма толстым слоем земли.

Я не брезговал никакой работой, в том числе помощью врачу, единственному на «племя». А так как я не медик, помощь моя в основном заключалась в подсобной работе. Сначала врач смотрел на меня с удивлением, но потом смирился. Зато не смирился Дауд.

— Ты же уважаемый человек! Как ты можешь этим заниматься!

Я обратил внимание на отношение остальных членов племени. Брезгливое удивление. Ничего себе! Я надеялся достичь противоположного результата. Ладно, будем знать. Надеюсь, я еще не окончательно уронил свое достоинство в их глазах.

— Найми слугу, — уговаривал Дауд. — Я тебе хорошего порекомендую. И недорого.

— Подумаю.

Эммануил на нас пока не вышел, хотя вычислить наше местопребывание не составляло труда. Значит не до того.

Связь не работала: ни сотовые телефоны, ни обычные. Можно было постараться связаться с Господом самим, но как сказать ему об исчезновении Марии?

Выход предложил Дауд. Скорее суррогат выхода.

— Я хотел бы посоветоваться со своим пиром, — заявил он.

— Ты, что суфий? — удивился я.

— Да, мурид.

— О, Господи!

— Не всякий мурид — член движения Муридан.

Газни оказался пыльным восточным городишком, хуже Иерусалима. Зелени почти нет, вокруг те же безрадостные рыжие горы, что и возле Кабула. Окраины бедные. Множество развалин. Город несколько раз переходил из рук в руки, и только два дня назад был отвоеван Даудовым племенем (по коему поводу и был пир).

Мы проехали несколько приличных домов. Современных, но с местным колоритом. Белые с многочисленными арками. И оказались в историческом центре, производившим впечатление термитника. Высокий холм. Глинобитные дома с кривыми стенами по склонам и цитадель на вершине.

Даудов пир обретался в мечети недалеко от «термитника». Мечеть была много лучше исторического центра. Голубые расписанные ворота и такие же минареты. Она напоминала шлем, окруженный четырьмя копьями, врытыми в землю остриями вверх.

Пир жил не совсем в мечети, а в помещении при мечети, называемой «ханака». По-нашему монастырь.

Впрочем, Даудова учителя мы увидели гораздо раньше. Точнее сначала мы увидели облако пыли и услышали отдаленный гул.

Дауд приказал шоферу остановить джип и вышел из машины. Все последовали его примеру. К нам приближалась процессия…

Дервиши. Все в темно синих шерстяных плащах, сшитых из кусочков. Лоскутные одеяла. Растянулись по дороге метров на двести. Я прикинул. Не менее четырехсот человек.

— Ху! Ху! Ху! — громко, с каждым шагом.

— Что они имеют в виду? — спросил я у Дауда.

— Творят зикр. Поминание Бога. «Ху» означает «Он», то есть Аллах.

Ах да! У меня это вызывало совершенно другие ассоциации.

— Ха! — выкрикнула процессия и остановилась.

— «Ха» — это последняя буква слова «Аллах», — прокомментировал Дауд.

Перед нами оказался хвост процессии. Здесь четверо дервишей несли открытый паланкин, в котором восседал старец с белой бородой и белыми волосами, напоминавший ветхозаветного пророка. Носилки почтительно опустили на землю.

— Ишк! — сказал старец по-арабски.

«Любовь».

— Барака, я Шахим! — ответил Дауд.

«Будь благословен, о, мой царь!»

И припал к ногам старца.

— Я выехал к тебе навстречу, — пояснил пир.

Интересно, откуда он знал. Учитывая сложности со связью. Но Дауд не удивился.

— Это мой муршид Сана'и, Абу-л-Маджд Мадждуд ибн Адам[13].

Имя мне ничего не говорило, но, судя по выражению, с которым его произнес Дауд, это был очень крутой пир. На меня в упор смотрели глаза бессмертного.

— Ханака — гнездо для птицы «чистоты»[14], это — розовый сад удовольствия и цветник верности, — проговорил пир. — Добро пожаловать!

Мы вошли. Ханака живо напомнила мне римские храмы константиновского стиля с неизменным внутренним двором, окруженным колоннадой. Здесь тоже был внутренний двор и тонкие колонны, поддерживающие арки. Как разрезанные пополам маковки церквей. За арками находились кельи дервишей. Дверей не имелось, только занавески на входе.

Нам выделили по келье. Пока мы с Марком осваивались на новом месте, Дауд пошел беседовать со своим наставником. Потом и нас позвали в общую комнату.

Сана'и и Дауд сидели на полу. Перед ними, на полу же была расстелена скатерть. Один из молодых муридов подавал чай.

Я не знал, как надо правильным образом приветствовать пира человеку, не являющемуся его учеником и сдержанно поклонился. Сана'и пригласил нас к столу.

— Мой учитель сказал, что Мария жива, — проговорил Дауд. — И она где-то здесь. Мы должны найти ее.

Я перевел взгляд на Сана'и.

— Почему вы так думаете?

— Это не тот вопрос, который вы хотели задать.

Я посмотрел ему в глаза, точнее он заставил меня посмотреть.

— Кто такие «люди огня»? — спросил я.

— Вот это тот вопрос. Я мог бы ответить «джинны», но это не было бы тем ответом. Сатана похвалялся, что создан из пламени. Потому и отказался пасть ниц перед Адамом, сотворенным из глины. Потому что это ширк[15] — поклоняться кому-нибудь, кроме Бога. Сатана оказался лучшим единобожником, чем сам Бог.

Сатана был первым истинным суфием, первым и лучшим из влюбленных в Аллаха. Аттар[17] писал от его лица: «Для меня в тысячу раз дороже быть проклятым Тобою, нежели отвернуться от Тебя и обратиться к чему-либо другому».

— Он ошибался?

Мне было не по себе. Сана'и отвечал не на слова, а на мысли. Образ Люцифера всегда казался мне загадкой. Как могло лучшее из творений божьих оказаться и самым злым?

— Ошибался. Потому что ширк невозможен, многобожие — только иллюзия. Нельзя поклоняться ничему, кроме Аллаха, потому что все Аллах. Сатана не смог увидеть в человеке Бога.

— Значит все равно, чему поклоняться?

Шейх улыбнулся.

— Неверность и вера — обе бредут по Твоему Пути, говоря:

«Он один, у Него нет сотоварища!»

— Значит все равно, кому служить?

— Цель человека в том, чтобы явить Богу его образ, чтобы тот мог лицезреть себя со стороны. А значит, все поступки человека угодны Богу.

— И Эммануил?

— Более чем. Мухаммад — хранитель Божественной милости, Иблис[18] — хранитель Божественного гнева. И это лишь один из путей. Его сердце было гнездом симурга любви. И Мансур ал-Халладж писал от его лица: «Мой бунт провозглашает Твою святость!»

Я вышел на свежий воздух, под крупные осенние звезды. Я задыхался. Они оба, Дауд и Сана'и, все прекрасно понимали и, тем не менее, выбрали. Выбрали Господа. Моего Господа.

Ночью я не спал. Зажег свечу в своей келье. Думал. А ближе к утру раздались далекие выстрелы.

Очередь. Еще одна.

Взрывы.

Я вышел на улицу, заглянул к Марку. Он спал.

Решился заглянуть к Дауду. Келья была пуста.

Шум приближался.

Телевизора в келье не было, радио тоже. Пришлось до утра мучиться неизвестностью.

Перед рассветом явился Дауд с группой родственников. Все запыленные, усталые и злые. Молча отправились в общую комнату.

Не прошло и получаса, как в ворота забарабанили. Точнее дали изо всей силы раза три. Я решил, что кувалдой. Выяснилось, что ошибся. Прикладом автомата.

Пир Сана'и подошел к воротам, встал в окружении своих учеников. Один из младших муридов открыл ворота.

Там стояла рота автоматчиков — все в чалмах со свисающими свободными концами, как у Дауда, и серых длинных балахонах. Я понял: Муридан.

— Повелитель правоверных маулана[19] Наби почтительно просит у шейха Сана'и позволения обыскать ханаку.

— «Повелитель правоверных»? — с иронией переспросил пир.

Студиозусы замялись.

— Маулана Наби провозглашен халифом позавчера в Кандагаре. Вместо мученика веры муллы Абу Талиба.

Понятно. По всей видимости, Муридан жив, а я уже нет.

— Здесь нет ничего для вас интересного, — сказал Сана'и.

— Мы ищем шпионов Эммануила.

— И никого.

Зачем эти церемонии? Автоматы навскидку и вперед!

И тут я понял. Они боялись Сана'и. Очень боялись.

— Просим нас извинить, уважаемый шейх.

И они ушли. Ни с чем. Не сделав ни одного выстрела.

До полудня мы проторчали в ханаке. Выходить было опасно. Но под лежачий камень вода не течет. Надо было что-то делать.

В полдень дервиши творили намаз. Я переждал, пока Дауд закончит, и позвал его в свою келью. Марк уже был у меня.

Мы решились выйти в город. Главную проблему здесь составляла наша с Марком безбородость. По этому признаку нас отловят сразу.

— Интересно, здесь есть театр? — задумчиво спросил я.

Дауд встал, отодвинул занавеску и позвал:

— Али!

На зов явился простоватый пуштун, который всегда таскался за Даудом. Впрочем, я не особенно обращал на него внимание по причине его бессловесности.

— Узнай, есть ли здесь театр.

Али исчез.

— А вообще может быть?

Я плохо себе представлял, как ислам относится к театральному искусству. Хотя есть же у них традиция книжной миниатюры. В свое время это тоже явилось для меня откровением.

— Может, — ответил Дауд. — Театр в принципе не противоречит шариату. По этому вопросу даже была особая фетва[20]. Но Муридан закрыл все театры.

— А как же фетва?

— У них свои фетвы. Национальный театр в Кабуле уже несколько лет не работает.

Театр был. Но был скорее мертв, чем жив. Разгромлен, разграблен, брошен. В короткий период междуцарствия ничего не успели восстановить.

Дауд приказал Али поискать в развалинах нужный нам реквизит. Нашлось две бороды (черная и рыжая) и роскошные почему-то тоже рыжие усищи. Последние (и последнюю) на всякий случай перекрасили тушью в более распространенный здесь черный цвет. Усы подрезали.

— Только бы не было дождя, — заметил я.

Все-таки в чадре есть свои преимущества. Не надо прибегать к таким ухищрениям. Но Дауд наотрез отказался переодеваться женщиной и на нас посмотрел с таким презрением, что мы тоже оставили эту идею.

Перед закатом раздался крик муэдзина. Дервиши расстелили молитвенные коврики, разулись и заорали: «Аллах акбар![21]» — начался намаз.

После заката дервиши совершили намаз еще раз.

А через некоторое время — еще раз.

На утро был назначен наш выход.

Я проснулся от крика «Аллах акбар!» — после рассвета дервиши тоже творили намаз. Колоритно конечно, но сколько ж можно! Я плюнул и перевернулся на другой бок.

Тогда дервиши начали громкий зикр[22].

Я смирился и встал.

После зикра Сана'и вызвал нас в общую комнату. Точнее только меня и Марка.

— Я знаю, что вы собираетесь предпринять, — сказал он. — Это опасно.

Мы промолчали. Как будто мы не знали!

Вошел молодой мурид, благоговейно неся два синих лоскутных одеяла, которые суфии носят вместо плащей.

— Это вас защитит, — сказал Сана'и. — Хирку[23] дают не сразу и не всем, но те, кто с Махди заслуживают ее. — Суфий должен дать клятву покорности учителю, но я от вас этого не требую. Вы уже дали клятву вашему Учителю и вряд ли смените его на другого.

Мы облачились в лоскутные одеяла и вышли во двор. Там нас встретил Дауд, тоже в лоскутном одеяле.

Кем это мы заделались? Почетными муридами?

Я надвинул капюшон. Может быть, удастся обойтись без накладной бороды? Посмотрел на свое отражение в бассейне для омовения. Нет, не удастся. Пришлось гримироваться.

У подножия «термитника» находилось несколько мечетей, сохранившиеся еще со времен великих визирей династии Абассидов[24]. Тонкие росписи минаретов и ворот. Людей и животных изображать было нельзя (точнее не совсем можно) и весь талант народный ушел на изобретение узоров.

После этого великолепия лезть в глинобитный лабиринт не очень хотелось, но полезли. Без цитадели «экскурсия» казалась неполной.

Здесь стояли многочисленные посты движения Муридан. Воинственные вьюноши в длинных балахонах (как только воюют в такой неудобной одежде) и с автоматами. Но к «дервишам» относились с почтением и не любопытствовали.

— Петр, посмотри, — тихо сказал Марк. — Сейчас что-то начнется.

Я не сразу понял, что его насторожило. Огляделся, стараясь делать это не слишком явно.

Один из муридов ближайшего к нам поста говорил по рации. Другой, через пятьдесят метров, тоже.

Через минуту двое студиозусов с автоматами отделились от общей группы и решительно направились к нам. Сердце у меня екнуло. В ханаке я видел, как Марк прятал пистолет под хирку.

— Святые мужи, не могли бы вы проследовать за нами? — звучало очень вежливо, но я не обманывался.

— Чем мы можем помочь воинам Аллаха? — Дауд взял на себя роль переговорщика. И правильно, он лучше знает местные обычаи.

— Сейчас на стадионе имени Ахмед-шаха должно состояться правосудие. Не могли бы уважаемые суфии присутствовать при этом и показать добрый пример народу.

Народ не очень хотел следовать доброму примеру. Его насильно сгоняли к месту казни. И далеко не так вежливо, как нас.

А мы не стали спорить, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. При таких обстоятельствах лучше промолчать.

Стадион имени короля Ахмед-шаха был по европейским меркам небольшим, но вполне стандартным. Поднимающиеся ряды кресел и беговая дорожка по периметру.

В центре в землю были врыты три столба, и стояла деревянная болванка. Я предположил, что плаха.

И не ошибся.

Вывели двух мужиков, донельзя испуганных. Объявили, что они воры. Потащили к плахе. Молодой мурид взял топор и отрубил «вору» кисть руки. Раздался крик. Рану прижгли раскаленным металлом. Запахло паленым мясом.

Схватили второго. И тут я заметил, что он уже без руки. Объявили, что он рецидивист и уже был ранее пойман за воровство.

Он бился и кричал. Ему отрубили ногу по щиколотку.

Я повернулся к Дауду и тихо спросил:

— Это по шариату?

— Нет! Никогда такого не было! Мусульманские законы милосердны.

Я потом рассказал об этом Эммануилу. Он расхохотался.

— «Если кто-нибудь приведен к имаму[25] по обвинению в воровстве и против него будут представлены доказательства в совершении им такового, причем стоимость украденного в виде вещей будет равна десяти дирхамам или же украдены просто десять дирхамов чеканной монетой, то пусть ему отрубят руку у сгиба, а если он вновь после этого украдет десять дихрамов[26] или что-либо равноценное, то ему следует отрубить левую ногу. Относительно того места, в котором следует отрубить ногу, среди сподвижников Мухаммада существовали разногласия: одни говорили, что нога отрубается в суставе, а другие, что она отрубается в подъеме. Так и ты придерживайся того из этих мнений, какого пожелаешь, ибо я уповаю, что в этом тебе предоставлена свобода действий», — Эммануил цитировал с каким-то даже упоением. — Это Абу Юсуф, — пояснил он. — Ученик основателя ханафитского мазхаба Абу Ханифы. Так что шариат, Пьетрос. Самый, что ни на есть, шариат.

— Основателя чего? — переспросил я.

— Мазхаба, Пьетрос, правовой школы.

Понятно, христианство — религия философская, и разделение идет по вопросу о том, например, обладал ли Христос человеческой природой или только божественной. Ислам — религия правовая, и разделяется по вопросу о том, что, до какого места и в каких случаях следует отрубать. Ну, кроме конечно основного вопроса всех религий — вопроса о власти.

— Одна женщина из племени курайш[27] украла одеяло из дома Мухаммада, и люди стали говорить, что он собирается отрубить ей руку. Они ужаснулись этому и стали просить за нее. Мухаммад отказал. «Клянусь тем, в чьих руках находится моя душа, если бы Фатима дочь Мухаммада содеяла нечто такое, что содеяла эта женщина, то Мухаммад безусловно отрубил бы ей руку». Это хадис[28], восходящий к Аише. Даже диких аравийских кочевников возмущала подобная жестокость.

— Зачем же им было дано такое откровение?

Эммануил тонко улыбнулся.

— Не я его давал. Ты знаешь.

Да, я знаю, но впервые Эммануил заявил об этом так откровенно. И вовремя. Все равно он мой Господь, даже если сын того лучшего из ангелов, что был сотворен первым и наделен всеми добродетелями, кроме одной — смирения. У меня ее тоже не было.

Но пока я сидел на стадионе, смотрел на кровь, стекающую по плахе, и вдыхал запах жженой плоти. Муриды притащили еще троих осужденных, двух мужчин и женщину в чадре. Привязали к столбам. Прочитали приговор. Шпионы. Я понял, что будут расстреливать.

Один из муридов поднял автомат. Я заметил, что у них не было палача. Исполнением приговоров занимались все по очереди. Да, отправление правосудия — долг каждого мусульманина. Джихад руки[29]. Точнее топора и автомата.

Раздался залп. Двое мужчин справа и слева от женщины осели сразу, а она подняла голову и выпрямилась, несмотря на дыры от пуль на чадре.

Муриды замерли пораженные. На миг. Потом дали еще залп. И она расхохоталась.

— Джинния! — выкрикнул кто-то из зрителей.

— Джинния! — подхватил стадион.

— Мария, — тихо сказал я.

Но Марк услышал и выхватил пистолет. Ближайший к нам мурид упал, как подкошенный. Из-под хирки Дауда возник короткий автомат (не иначе как израильского производства). Принц положил еще троих членов Муридана. Они просто не успели опомниться.

А потом стадион накрыло тенью.

Я посмотрел вверх. Над нами плыла Дварака.

Раздались крики и снова выстрелы. Стадион был окружен. Наверху, на последних рядах, стояли пуштуны, от муридов в общем-то ничем не отличавшиеся, но держащие их под прицелом. Я понял: племя.

Через пять минут все было кончено.

— Мы выполнили твой приказ, Дауд-хан!

Дауд важно кивнул.

Дварака плыла в сторону Кандагара. И нам туда же.

Но сначала Дауд потащил нас в ханаку благодарить пира за помощь и покровительство.

Сана'и подозрительно посмотрел на Марию.

— Говорят, она джинния?

— Джинны тоже принимали ислам, — вступился принц.

— Она служит Махди так же, как и мы, — поддержал Марк.

— Ну что ж, одна праведная женщина стоит ста грешных мужчин, — сказал пир и пустил.

Торопиться не стали. Решили переночевать в ханаке. После вечернего намаза собрались у меня.

Мария много курила.

— Как тебя угораздило? — спросил я.

— Да, для этих любая одинокая женщина, как бельмо на глазу. К тому же я не мусульманка. Раскусили.

— А как ты сюда добралась?

— Автостопом.

— Что?

— Нормально. Наврала, что я вдова и еду на могилу мужа. Подвозили только так. Жалели. Один даже предложил стать его четвертой женой. По примеру пророка. Это у них такая благотворительность. Давка, я просила тебя найти мне работу. Где работа?

— Это не так-то просто. Муридан запретил женщинам работать в СМИ. Сейчас конечно ситуация изменилась…

По-моему, «Давку» передернуло от обращения.

— Ладно, хватит базарить, — вмешался Марк. — Мария, мы завтра выезжаем в Кандагар. Ты с нами?

— Хм, куда ж денешься… С вами.

Дорога в Кандагар была столь же безлесной и рыжей, как все здесь. Впечатление дополняло осеннее запустение. Зато ясно, небо чистое, только над горами маячат небольшие белые облачка.

По дороге Дауд пытался заручиться моей поддержкой перед лицом Эммануила.

— Ты попросишь за меня, брат? Мы же ее спасли.

Сомневаюсь, нуждалась ли она в спасении. Давка пожал мне руку двумя руками (свободной ладонью поддерживая мою). При этом он смотрел мне прямо в глаза.

— Петр, сделай это ради меня.

Я кивнул. Забавно, что принц меня о чем-то просит.

Мы преодолели не менее полдороги до Кандагара, когда услышали позади отдаленный гул.

Я обернулся. Над дорогой поднимались столбы темного дыма.

— Дауд, что это?

— Смерчи?

Это было только предположение, принц не знал.

— Надо бы свернуть с дороги, — добавил он.

Легко сказать! Слева рыжая гора, а справа обрыв. Мы прибавили скорость. Не помогло. Столбы увеличились в размерах, и под дымом засияло пламя.

Али (Даудов слуга, как я теперь понял) тоже обернулся и во все глаза смотрел на огненные столбы.

— Джинны! — прошептал он.

Я усмехнулся:

— Вот человек, не испорченный европейским образованием.

Но, честно говоря, было не до шуток. Правда, горы сменило каменистое плато, и мы съехали с дороги. Нещадно затрясло.

Столбы двигались уже вровень с нами. В основном по дороге, но захватывая метров по десять придорожного полотна слева и справа от нее.

Я стал считать: десять, двадцать… Бесполезно! Появлялись все новые. На нас пахнуло жаром.

Войско огня.

Войско? С огненными столбами начала происходить еще одна метаморфоза. Они уменьшались в размерах и обретали плоть. По дороге действительно двигалось войско. Войско рослых воинов в алых одеждах и черных старинных доспехах с круглыми щитами на спине. С пиками и кривыми саблями. Они шли на Кандагар.

— Джинны, — повторил Али. — Я же говорил.

— Старомодное у них вооружение, — попытался сострить я.

— Ага, — мрачно сказал Марк. — Живой напалм.

Войско джиннов спускалось с гор и обтекало нас несколькими огненными реками. Нас не тронули. Только обветрило и обгорело лицо, словно на жарком южном солнце.

Джинны вошли в Кандагар, и Муридан исчез как-то сам собой, почти бесшумно и бездымно, только успев напоследок вякнуть по TV, что войско джиннов — войско Иблиса.

А Эммануил откровенно любовался.

— Как тебе мое новое войско, Пьетрос?

— Колоритно. А желания они исполняют?

— Только те, что не противоречат моим.

Не знаю, остались ли у меня желания.

Просить за Дауда не пришлось. Эммануил зла не держал.

— Маша несколько переволновалась, — сказал он. — Вы тут ни при чем. А Давку можешь успокоить, будет он падишахом.

Ах, вот оно в чем дело! Но, насколько я знал, Даудов дядя был еще жив и обретался в славном городе Риме.

— Жив, Пьетрос. Ну и что? Никогда не стоит восстанавливать у власти свергнутых правителей. Свергнутый правитель, как падшая женщина. Пусть сидит себе в своей Италии. Я заплатил ему отступные. Немного, Пьетрос. Какой-то миллион солидов. Но он обещал поддержать Давку на Лои Джирге. Мне нравится этот мальчик. Несколько импульсивен, но здесь все такие. Бывает хуже.

Я вспомнил «Давку» в национальной одежде: белая чалма со свободным концом, свисающим до пят и кинжал за поясом. Давка-удавка! Интересно, знает ли он, как его за глаза называет Эммануил?

Коронация Дауда состоялась в Кабуле непосредственно накануне рамазана и прошла вполне спокойно. Дауд-хан имел репутацию щедрого шейха, а это здесь ценилось чуть ли не выше всего. Так что народ в основном не возражал, а если кто и возражал, не смел пикнуть.

И тогда же открыли театры. В Национальном театре Кабула играли свеженаписанную пьесу по мотивам предыдущих событий. В конце спектакля на сцене появлялась женщина в свадебном платье, символизирующая собой мир. По сравнению с европейскими постановками, эта показалась мне явной кустарщиной.

Так закончились наши афганские похождения. Наш путь лежал в Исфахан.

Правившая в Иране последние четыреста лет Сефевидская династия[30] поддерживала шию (то есть партию) Фатимы, дочери пророка, и по сему поводу называлась шиитской. И это была проблема. Эммануил не имел ничего против того, чтобы жениться и на Фатиме. Только как это воспримет Аиша? Ее партия была больше. Ситуация осложнялась тем, что в Иране появился некий проповедник, тоже объявивший себя Махди. И, по слухам, Фатима с ним встречалась.

Рамазан решили переждать. В Афганистан должна была подтянуться армия. Давка не возражал. Ха! Попробовал бы он возразить!

Рамазан перевернул мои представления о посте. Да, это сложно, выдержать целый день без еды и питья, особенно в жарком климате, зато после заката начинается веселье. Улицы городов украшены иллюминацией и полны народу: все ходят друг другу в гости. И обжираются так, что на неделю хватит.

Мы ходили в гости к Дауду, а Дауд — к нам. То есть ко мне или к Марку. Иногда ночные приемы устраивал Эммануил, и тогда мы все собирались у него. Хозяйками были Аиша и Мария. Хун-сянь стояла у дверей на пару с одним из джиннов.

Честно говоря, принимать у себя Дауда (а он каждый раз приводил с собой половину племени) было для меня обременительно, и я выпросил у Эммануила одного из джиннов. Джинн был мусульманином, происходил с севера Афганистана и звался Нурали абд-ар-Рахман. Из него получился неплохой мастер банкетов. По совместительству я использовал его как консультанта по исламу.

— Рамазан милосерден, — желал мне Дауд на прощание.

— Аллах еще милосерднее, — неизменно отвечал я.

На время рамазана Дварака приземлилась вблизи Кандагара, и ночами сияла, как полная луна. Местное население бродило по ее улицам, мимо белых дворцов, охраняемых джиннами и китайскими сянями, и только цокало языками. Даосских бессмертных представили мусульманам как особого рода джиннов, что, вообще говоря, неверно. Сяни — люди, ставшие бессмертными, и природа их другая.

В начале поста было лунное затмение. А через две недели — солнечное. Полное, с сияющим ореолом вокруг темного диска. С тьмой в середине дня. Говорили, что это знак явления Махди.

На третий день после праздника разговения Дварака поднялась в воздух и медленно поплыла дальше на запад, к Исфахану. Но первым пересекло границу Персии войско джиннов.

Приближалось Рождество.

Мы не встретили сопротивления. Сефевиды были слабы. Умирающая династия. Последний шах, тем не менее, пытался изображать пира. У меня было для него письмо от Сана'и.

Площадь Имама или Мейдене Шах. В длину никак не меньше полукилометра. Много я видел здоровых площадей, но эта переплюнула даже Конкорд и ненамного уступала Площади Небесного Спокойствия. Со всех сторон окружена двухэтажными арками, на юге — Шахская мечеть. Желтые стены, на ними — изразцовый купол неопределенного цвета, то ли зеленый то ли оранжевый — словно ковер на вершине бархана. Два минарета — сине-зеленые пики. Красиво. Когда-то Исфахан называли «половиной мира».

Солнце падало за гору Загрос, такую же безлесную, как в соседнем Афганистане.

Я совершал эту экскурсию один. По случаю Рождества Господь послал в Рим Марка и Марию. Там в соборе Святого Петра планировалось отметить годовщину римской присяги. Эммануил собирался поехать сам, но в последний момент передумал.

Был вечер двадцать пятого декабря. Температура чуть выше нуля, но солнечно. Я с содроганием вспоминал заснеженный Рим.

Иран был наш уже более недели, только на севере в горах Эльбурс скрывался новоявленный пророк, объявивший себя двенадцатым имамом Мухаммадом Мунтазаром.

Фатиму мы так и не нашли. Эммануил хотел решить дело миром, пытался передать ей через посредников предложение о браке. Обещал, что они с Аишой будут жить в разных дворцах. В «Небесном Иерусалиме» дворцов хватит на всех. Заранее добился от Совета Улемов фетвы, утверждающей возможность такого брака. Известно, что Коран запрещает жениться на двух сестрах (объединять сестер), сунна запрещает брать в жены одновременно тетку и племянницу, а вот о мачехе и ее падчерице ничего не сказано. Забавно было то, что мачеха на несколько лет младше падчерицы.

Фатима не вняла и не оценила. Ответа не было. Тем хуже для нее.

Темнело. В арках зажглись огни. Словно лампады.

Зазвонил телефон.

— Пьетрос, знаешь, что происходит?

— …?

— Срочно возвращайся.

Я был на Двараке в половине десятого по местному времени.

— Час назад, в одиннадцать вечера по европейскому времени террористы захватили собор Святого Петра и площадь перед ним. Около ста пятидесяти тысяч заложников. Идиоты! У меня в заложниках целая страна.

Он скромничал, наш Господь, у него в заложниках полмира.

Эммануил собрал нас всех: Иоанна, Филиппа Лыкова, Матвея. Не так уж много: Марк с Марией в Риме (в заложниках), Варфоломей — в Японии, Андрей — в Индии. Лука Пачелли и Якоб Заведевски — тоже в Риме. В заложниках?

— В заложниках. Успели позвонить по сотовым. Марк доложился: автоматчики на хорах, шахиды со взрывчаткой по периметру. Что на площади, он не знает.

Площадь показали по телевизору. Автоматчики по балюстрадам над портиками, между статуями святых. Утверждают, что центральный обелиск, оба фонтана и колоннады заминированы. Точнее заминирована канализация под площадью. Площадь запружена толпой.

«Церковь святого Петра, будучи матерью всех других церквей, должна иметь портики, что, подобно рукам матери, раскрываются всем: католикам для утверждения веры, еретикам для воссоединения с Церковью, а неверным для просвещения истинным светом веры», — говорил Бернини. Теперь «руки матери» больше напоминали щупальца спрута, охватившего толпу.

Эммануил смотрел на нас:

— Ну, какие будут предложения?

Он редко просил у нас совета. Или просто хотел разделить ответственность?

— Кто они?

— Не тебе об этом спрашивать, Пьетрос. Кто из нас Великий Инквизитор?

Я кивнул.

— Выясню.

Выяснилось само собой. В два ночи по европейскому времени террористы пустили к себе журналистов. Они требовали вывести войска из всех исламских стран. И немедленно. Эммануилу давали три дня.

Я был почти уверен, что ветер дует из Эльбурса. Подключил местные спецслужбы, созвонился с Даудом и Сана’и. Мои догадки подтверждались.

Итальянские спецслужбы занялись исследованием возможности штурма. На стол к Эммануилу лег план подземных коммуникаций с комментариями. Места для взрывчатки оказалось до хрена, возможностей подхода тоже. Правда, террористы обещали взорвать все при малейшей опасности. У них наверняка есть подземные посты. Быстро придумали пустить газ в канализацию. Но это могло не помочь, если у них есть дистанционные взрыватели наверху. На открытом воздухе газ не поможет. Если только очень серьезная концентрация. Но на сто пятьдесят тысяч человек антидота не напасешься. Да и разнесет по всему городу.

Между тем события развивались.

Поступила информация, что террористы расстреляли одного из заложников. Для примера. По телевизору продемонстрировали фотографию. Зря они это сделали. Господь был в ярости. С фотографии на нас смотрел Якоб Заведевски. Думаю, они знали, кого расстреливают.

Я вспомнил австрийский хойригер, и у меня стало черно на душе. Якоб был милейшим парнем. Даже, если Эммануил — зло, добро и зло поменялись местами, и «светом стала тьма».

Звонил Марк. У него еще не сел мобильник. Они с Марией были в крипте. «Я что-нибудь придумаю, — говорила Мария. — Меня не расстреляешь».

Около шести утра поступило сообщение о том, что Дети Господа захватили стадион в Риме и сгоняют туда всех, кто похож на араба.

Был телерепортаж. Марта стояла перед камерой, чуть позади — брат Анджело.

— За каждого убитого заложника мы будем расстреливать по десять мусульман. Погиб один из апостолов. Он стоит, по крайней мере, двадцати, но пока еще мы милосердны.

Ее белые волосы развевались по ветру, губы были плотно сжаты, блеск в глазах.

— Мы тоже шахиды, и мы умрем за своего Господа, только нас он воскресит, а их нет.

На ней — пояс, якобы со взрывчаткой. Зачем только? Приказу Эммануила они подчинятся и так, а больше некому приказывать. Скорее для того, чтобы произвести впечатление.

Милосердие Детей Господа заключалось в том, что они расстреляли все-таки десятерых, а не двадцать человек, как грозились. Расстреляли так же, как муриды, посередине стадиона. Слишком напоминало Газни!

— Что с ними делать, Господи?

— Не мешать! А мне найдите родственников террористов.

Падишах Дауд и шах Ирана Тахмасп Третий прорвались к Господу просить за единоверцев.

— Найдите мне их родственников, — повторил Эммануил.

К этому моменту уже было известно, что основную роль в захвате заложников сыграла террористическая группа Муджахеддин е-Иран и последователи новоявленного двенадцатого Имама.

Родственников собрали в одном из дворцов Двараки и заминировали. Вокруг установили телекамеры.

— Как только прозвучит взрыв в Риме — будет взрыв здесь, — сказал Эммануил. — Единственный эффективный метод борьбы с терроризмом — это терроризм.

Дварака поднялась и поплыла на север, в сторону хребта Эльбурс, точнее к городу Казвину, неподалеку от которого скрывался Мухаммад Мунтазар. Казвин накрыло тенью.

Вечером Господь выступил по телевидению.

— Во-первых, ультиматум террористов не будет выполнен ни на йоту, ни при каких обстоятельствах. Во-вторых, условия моего ультиматума. Если заложники не будут освобождены в течение суток, Небесный Иерусалим сначала раздавит Казвин, а затем будет взорван дворец с родственниками преступников. Если же заложники будут освобождены, я гарантирую жизнь всем сдавшимся террористам.

Если бы там был порох, можно было бы затопить подземные коммуникации под площадью Святого Петра. Но с современными взрывчатыми веществами этот номер не пройдет. Ни тротил, ни гексоген не гигроскопичны, плохо растворимы в воде и при длительном смачивании своих свойств не теряют.

К тому же поступила информация, что заминированы крыши портиков. Но, если взорвутся только колоннады, жертв все же будет меньше, чем в случае взрыва под площадью.

Горы Эльбурс вулканического происхождения. Скалистые и складчатые, зато не такие голые, как Загрос. Кое-где видны деревья, напоминающие украинские пирамидальные тополя. Без листьев и в снегу. Здесь настоящая зима.

А в Риме — дождь. Огромная толпа под дождем. Я еще раз пожалел о том, что гексоген не гигроскопичен.

Утро, шесть часов по среднеевропейскому. У нас соответственно половина девятого. Камера установлена в Соборе, под балдахином Бернини (помню я это место). Теперь по четырем углам — четыре автоматчика с тротиловыми поясами, вокруг лестницы в крипту с мощами святого Петра — еще десяток. Держат под прицелом храм. Набит битком. Я вспомнил, что Марк никогда не расстается с пистолетом. Не могли они обыскать такую толпу. Только какой здесь толк от пистолета?

К телекамере выходит одна из шахидок. Вся в черном. На головном платке — каллиграфическая надпись: «Али». Вместо чадры короткая непрозрачная вуаль, закрывающая лицо так, что видны только глаза.

— Я сейчас сделаю то, чего никогда раньше не делала, но пусть те, кто мне близки, узнают меня и подтвердят мои слова для остальных.

И она убрала вуаль. Красива, как может быть красива арабка. Мне не нравится этот тип красоты. Возраст? Думаю, лет тридцать.

— Я Фатима, дочь пророка, да благословит его Аллах и да приветствует. Перед тем, как вознестись в аль-Джанну[31], мой отец предрек явление Даджжала[32] и Махди. «Они уже на земле, — сказал он. — Клянусь тем, в чьих руках находится моя душа. Многих соблазнит Даджжал-обманщик, но молитесь, и вам дано будет различение». И теперь явились они оба: Эммануил — Даджжал и Мухаммед Мунтазар — Махди.

За ней, словно охраняя, стоял мужчина. Его лицо было скрыто маской, какие носят грабители и спецназовцы.

Она обернулась к нему.

— Вот Махди. Двенадцатый имам, потомок Али, чье возвращение было предсказано. Он потомок Хусейна, моего сына, и носит то же имя, что и пророк, как и гласят пророчества.

Мужчина снял маску, но под ней не оказалось лица. Телекамеру ослепил свет.

Это продолжалось мгновение.

Снова появилась Фатима.

— «Его свет — точно ниша[33]; в ней светильник; светильник в стекле; стекло — точно жемчужная звезда»! Свет Аллаха на нем. Свет Аллаха проникает через него в мир, как через распахнутые врата. А потому сражайтесь со сторонниками Эммануила-Даджжала. И мы здесь, чтобы сражаться до конца. Он зря надеется запугать нас убийством наших родственников и единоверцев. Все, кто сегодня будет убит Даджжалом, тут же окажутся в раю, в тех садах, под которыми текут реки. Они будут возлежать на ложах расшитых, в зеленых шелковых одеждах и «черноокие большеглазые, подобные жемчугу хранимому, которых не коснулся до них ни человек, ни джинн — в воздаяние за то, что они делали». И мальчики вечно юные подадут им чаши, сосуды и кубки из текучего источника, и плоды, из тех, что они выберут, и мясо птиц, из тех, что пожелают. И «не услышат они там пустословия и укоров в грехе, а лишь слова: „Мир, мир!“»[34] Пророк, да благословит его Аллах и да приветствует, завещал не оплакивать мертвых. Сейчас смерть — благо, а война — долг и закон.

Эммануил видел это по телевизору. Он сжал губы так, что они побелели.

— Ах, вот как! Не видеть тебе аль-Джанны, Фатима, «королева женщин»[35]! Никогда! Где здесь ближайший аэродром? Я лечу в Рим!

— А Дварака?

— Пусть висит.

Я отправился с Эммануилом. Мы кружили на вертолете над площадью. Холодно, промозгло, туман. Виден грязный поток Тибра и серая громада замка Святого Ангела. Заложники сидят прямо на асфальте, несмотря на холод и морось. Три дня не простоишь.

По нам разряжают пару магазинов.

Не достают.

Эммануил берет сотовый.

— Начинайте!

Это сигнал к штурму подземных коммуникаций.

А здесь? Террористы стоят по колоннадам между статуями святых. Я помню, что статуй сто сорок. Судя по расположению, шахидов не менее двухсот. Я с содроганием жду, что вздуется и поднимется асфальт площади, лопнет, как нарыв, и люди полетят в тартарары, превращаясь в кровавое месиво.

— А здесь, Господи?

— Здесь будет казнь, Пьетрос.

Кажется, становится светлее. На площади блестит вода.

Я поднимаю голову.

Небо клубится и разрывается, обнажая рваный лазоревый лоскут. Луч света, как нож, падает на площадь.

Казнь здесь уже была. Я помню. Я уже знаю, что произойдет.

Сверкает молния. Грохот. Смотрю на площадь. Асфальт цел. Зато порядка двухсот людей-факелов пылают на крыше колоннады. Мгновение — и только пепел.

На площади — движение. Люди встают на ноги. Усталые, грязные. Смотрят вверх.

У Эммануила звонит телефон.

— Да, Марк, мы начали. Ничего не… Проклятье!

— Что, Господи?

— По-видимому, аккумулятор. У Марка.

Еще бы! Как только прожил почти трое суток? Хотя конечно Марк — человек экономный, и при этом любит хорошую технику. Если выключать телефон после каждого звонка и не болтать попусту — дотянуть можно.

От храма слышен шум вертолетов. Я оборачиваюсь. На крышу Сан Пьетро сброшен десант. Теперь парашютистов не достанешь с колоннад. Некому доставать. Штурмуют окна по периметру купола и под сводом.

Опять телефон.

Господь кивает.

— Да, хорошо. Разминировали?

…

— Да, конечно. Не торопитесь.

Я вопросительно смотрю на него.

— Нельзя дать гарантию, Пьетрос. Там все забито тротилом.

Мы снижаемся. Зависаем метрах в пяти над площадью. Народ расступается.

Не рано ли? Взрыватели могут быть у тех, кто в храме.

— Спокойно, Пьетрос. Если я не хочу, чтобы что-либо взорвалось — оно не взорвется.

Я вспоминаю Францию. Маконские виноградники с неразорвавшимися бомбами. Но все равно не по себе.

Люди медленно покидают площадь, утекая с нее тремя ручьями на прилежащие улицы. Слишком медленно!

— Может быть позже? Вдруг они ждут только нашего приземления!

Эммануил усмехается. Кивает пилоту.

— Сажай машину!

Приземляемся нормально. Выходим. Эммануил решительно направляется к собору.

Звонит телефон.

— Да! — Господь говорит, не замедляя шага. — Хорошо. Вовремя.

Поднимаемся по лестнице. Входим. Народ расступается перед нами.

Я смотрю наверх. На хорах — спецназовцы. Наши.

Сквозь железную ограду карниза под куполом видны тела людей в черном. Под ним, по золотому фону латинской надписи: «Ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою и дам тебе ключи Царства Небесного», по словам «Coelorum» и «tu es Petrus» стекает кровь.

Подходим к балюстраде вокруг спуска в крипту с мощами Святого Петра. Под балдахином Бернини, у центрального алтаря — два трупа: мужчина и женщина, рядом Марк и Мария. Живы.

Поднимаемся к алтарю. На платье у Марии дыры от пуль. Много. Крови нет. Эммануил смотрит на Марка. Спрашивает (почему-то мне кажется, что разочарованно):

— Ты жив?

— Я отдал пистолет Марии.

— И?

— Она поднялась из крипты на виду у всех. По ней стреляли. Она шла. Выстрелила в упор в этих двоих. Успела снять еще четырех моджахедов, пока ее не схватили. Но мы отвлекли внимание. Вовремя. Им было не до взрывчатки.

Господь кивнул, обнял Марию за плечи. Одной рукой. Она склонила ему голову на грудь, но он не сомкнул объятий.

Эммануил смотрел на убитых: Фатиму и двенадцатого имама.

— Снимите с него маску!

Марк опустился на колени. Содрал маску. Под ней оказалась еще одна — зеркальная, или точнее из отполированного до зеркального блеска металла.

— Обманщики, — усмехнулся Господь. — Уловка средневековых самозваных пророков. Ничего нового не придумали. Ну, Марк, снимай и эту.

Маска поддалась не сразу, но Марк справился с механикой, и нашим взорам предстало обычное человеческое лицо, темнокожее и темноволосое, с крупным носом. Скорее всего, его обладатель был арабом, а не персом.

— Этот меня не интересует, — сказал Эммануил. — Бросьте его с остальными.

Он перевел взгляд на женщину.

— А вот ты моя.

Он отпустил Марию и склонился над Фатимой.

Я не верил глазам: он воскрешал одного из злейших своих врагов.

— Любите врагов ваших, — усмехнулся он.

Фатима открыла глаза.

— Я твой Господь, «королева женщин». Уже три дня как. Ты знаешь.

— Кутиба, — тихо сказала она.

«Так было суждено».

— Где Якоб Заведевски?

— В крипте.

— Три дня прошло, — заметил я.

— Всего то! — улыбнулся Эммануил.

— Мы его принесем? — спросил Марк.

— Я сам спущусь.

Он спускался по лестнице легко и решительно. Мы шли за ним: я, Марк и Мария.

Запашок тот еще! Трехдневное пребывание толпы людей, которых не выпускают в туалет, сказалось на местном воздухе не лучшим образом. Сквозь вонь пробивался запах гниющей плоти. Я посмотрел вниз и заметил засохшие капли крови на пестром полу.

Якоб лежал прямо у стены. Даже не в нише. И не покрыт ничем. Куртка в пятнах крови и запекшаяся кровь на светлых, почти белых, волосах.

Я вспомнил Вену. Ночной Дунай, бар «Георгий и дракон», хойригер… Веселый город.

Не вязалось.

Эммануил склонился над трупом. Я отвернулся. Мне надоело смотреть на сцены воскрешения: ничем не лучше агоний.

— С возвращением, Якоб! — услышал я голос Господа.

— Здравствуй, Якоб! — сказал я, когда он встал, и тут же отвел взгляд, взглянув в его глаза, полные пламени.

В тот же вечер мы вернулись в Иран. Но не задержались там и суток. Наш путь лежал дальше на запад.

Битвы за Багдад не было. Аиша была нашим пропуском, а Фатима — въездной визой (сторонников шии здесь было процентов тридцать).

Дварака приземлилась чуть выше по течению Тигра, и был организован торжественный въезд в Город Мира. Впереди шло войско джиннов и шестьдесят даосских сяней. Там же, в войске, наравне со всеми, была Хун-сянь. Вряд ли ей это понравилось, но она никогда не осмеливалась перечить господину. За ними, в белом открытом лимузине медленно ехал Эммануил. Он не взял с собой никого, кроме шофера. Дальше в белом паланкине, на белом верблюде, ехала Аиша. Рядом с нею покачивался на плечах черных слуг черный паланкин Фатимы. А потом уж — все мы. Без выкрутасов. В автомобилях.

Марк переживал, что так он не может как следует «следить за дорогой», но ничего не произошло.

Уже в Багдаде мы встретили Новый Год.

А в середине января была двойная свадьба Эммануила (с двумя невестами). Низкие столы поставили буквой «П» в финиковой роще королевского дворца и накрыли человек на пятьсот. Во главе стола на золотом ковре сидел Эммануил, облаченный в белый балахон (недавно я узнал, что он называется «галабея») и клетчатый головной платок. Вылитый араб! Даже кожа казалась темнее. Меня всегда поражала его способность перевоплощаться.

Недавно он пустил в народ свою родословную, возведенную к Али. Я смотрел на него, и думал, что это не так уж абсурдно.

По правую руку от Эммануила сидела Аиша, а по левую — Фатима. Я даже не очень удивился, что она согласилась на этот брак. Помнил Мисиму. После воскрешения отношение к Господу видимо резко меняется (по крайней мере, если оно оставляло желать лучшего).

Гости тоже сидели на коврах, расстеленных прямо на земле. Неудобств это не причиняло, несмотря на январь. Температура на солнце достигала градусов двадцати пяти, как минимум.

Я оказался рядом с королем Фейсалом. Это был толстый араб, назойливый, болтливый и чрезмерно эмоциональный. Он то и дело хватал меня за руки и все норовил обнять. Впрочем, в остальном это был неплохой мужик. Накануне он водил меня по старому городу, переодевшись из мундира в эту самую галабею и верно представляя себя Харуном аль-Рашидом, вышедшим в народ. Галабея никого не обманывала. Наше появление вызывало бурный восторг местного населения.

Старый город представлял собой лабиринт узких улочек, куда никогда не проникает солнце и не проехать автомобилю. Вонь и грязь. Помои кое-где выливают в окна, как в средневековом Париже. Потом мы вынырнули на «сук», то есть базар, и оглохли от грохота молотков и крика торговцев. Кроме лавок здесь располагались многочисленные мастерские ремесленников. Я вдоволь насмотрелся на персидские ковры, разноцветные платки, золотые и серебряные украшения и тонкую работу местных мастеров по металлу.

— На свадьбе визиря аль-Маамуна на новобрачных высыпали тысячу жемчужин, среди гостей разбрасывали мускусные шарики, в каждом из которых была записка с названием подарка: земля, раб, прекрасный конь, — распространялся король, уплетая традиционного барашка. Ели здесь руками, заворачивая мясо в арабские лепешки, что несколько выбивало из колеи. Столового прибора не подали.

Вина не было. Вода, соки, сладкий зеленый чай.

Этим странности не исчерпывались: мужчины и женщины отмечали свадьбу по отдельности. Сегодня был «мужской день». Как в бане!

И только Эммануил немало не смущался ни сидением на земле, ни отсутствием вилки и ножа, ни «банными» традициями.

К вечеру стало весьма прохладно, но торжества еще не кончились. Зажгли иллюминацию. Многочисленные лампочки и фонарики над столами и между деревьями. Здесь вообще света не жалеют. Вечерний Багдад напоминает новогоднюю елку. Есть в этом что-то родное и милое сердцу русского человека. Не то, что в Париже, где по большей части вечерних улиц идешь, как по туннелям. Внизу — свет, а чуть повыше — тьма.

Небо темнело. Быстро, как во всех южных городах. Вдруг иллюминация погасла. Начался фейерверк. По крайней мере, минут сорок небо над пальмами цвело огнями так, что не нужно было дополнительного освещения.

Гости начали расходиться.

— Даиман! — говорили на прощанье (Пусть всегда будет так).

— Пусть расставание не будет долгим! — говорил всем Эммануил, как близким друзьям. Был максимально любезен. Многих провожал до выхода, но никому не жал руки.

А потом стало холодно. Температура резко упала почти до нуля. Бывшее место пира напоминало заброшенный бивуак отступившей армии.

К полуночи мы вернулись во дворец.

В конце января мы были в Румском Султанате. Впрочем, султан обладал властью скорее номинальной, а местный парламент особым религиозным фанатизмом не отличался. Население же процентов на девяносто состояло из сторонников партии Аиши. Так что наличие этой последней в составе семьи Эммануила быстро решило дело в нашу пользу, и большой войны не случилось. Так — показное сопротивление для проформы и в надежде что-нибудь выторговать. Это вызвало противоположную реакцию. Эммануил обозлился. Не выторговали ничего.

Дварака зависла над Коньей. Приземляться не стали. Значит, Эммануил не собирался здесь надолго задерживаться.

В городе мне с готовностью показали «текке Мевляны[36]». «Текке» — это тюркское название ханаки, а Мевляна — мистик и поэт Маулана Джалалуддин Руми. Я нес к нему письмо от его учителя Сана'и.

Был вечер. Прошел дождь, и солнце под темными тучами было ярким и белым, как ядерный взрыв.

Мечеть текке обладала тремя куполами: двумя, напоминавшими шляпки грибов и одним шатровым, бирюзового цвета. Справа от нее возвышался единственный минарет.

Передо мной открыли ворота и пропустили во двор. Здесь был сад с бассейном и фонтаном, а по периметру — кельи дервишей. Впрочем, сад предполагал в основном цветы, и по зиме состоял из пустых клумб.

Мевлана спустился во двор. Руми можно было бы дать лет сорок, если бы я не знал, что ему более семисот. Пожалуй, красив. Правильные черты лица. Чернобород и черноглаз.

Но не в этом дело.

Это была внутренняя красота. Отсвет горней отчизны. Печать солнца. Ее не портила даже нелепая одежда ордена Мевлевийя: красный войлочный колпак, похожий на усеченную морковку, длинная белая рубаха (до щиколоток) и поверх нее — черная хирка. Даже в этом поэт казался изысканным.

— Я прочитаю. Подождете?

— С удовольствием.

Я прождал до захода солнца.

Наконец Руми спустился в сад. Что-то неуловимо изменилось в его облике. Походка другая что ли? Манеры? Трудно понять, когда видишь человека второй раз в жизни. Я взглянул ему в глаза. Решимость. Мрачная решимость. Что он надумал? Не позвонить ли Господу, пока не поздно?

Я подавил этот порыв. Ерунда! Показалось.

Звонить не стал.

А зря.

— Сейчас будет намаз, а потом сама[38], — сказал Руми, и в его тоне прозвучало приглашение.

Я оценил. Странным показалось только время. Я слышал, что торжественные сама бывают в полдень по пятницам, после соборной молитвы.

— Я могу остаться?

Он кивнул.

— Сегодня ночь бракосочетания с Богом.

Ответил он на мой незаданный вопрос.

Намазов было два. После захода солнца и с наступлением ночи. Как и положено, как и в Афганистане. Я уже не вздрагивал от крика «Аллах акбар!» Я ждал сама, мистического танца дервишей, точнее радения. Мне просто было любопытно.

В бассейне отразились звезды. Стало холодно. Градусов пять выше нуля. Дервиши, человек десять, все в колпаках и хирках, собрались во дворе. И началось действо.

Руми встал в центре, и дервиши трижды прошли мимо него. Было слышно, как они обмениваются приветствиями, но, по-моему, Мевляна говорил каждому что-то еще, очень тихо.

А потом начался танец. Они сбросили черные хирки, и остались в белом: длинные белые рубахи под пояс и поверх них — белые куртки с длинными рукавами. Раскинули руки (правая открытой ладонью вверх, чтобы получить благословение Бога, левая — ладонью вниз, чтобы передать благословение земле) и закружились на одной ноге. Картина в высшей степени странная, они казались неживыми: белые фарфоровые статуэтки в юбках полусолнце. И еще эти их колпаки: усеченный головной убор средневековой дамы. Я сказал бы, что они напоминали фей, танцующих фуэте, если бы они не были здоровыми бородатыми мужиками.

Звон молоточков золотобоев на рынке и шум водяных мельниц когда-то заставлял Руми пускаться в пляс прямо посреди улицы, невзирая на удивленные взгляды прохожих: «Что это тут выделывает уважаемый преподаватель Медресе?» Ему было все рано. Его взгляд был обращен внутрь, как глаз Кухулина[39]. Он — тоже герой, воин и жертва мистической любви. Что ему до общественного мнения? Это экстаз.

Они пели славословие пророку. Низко, глубоко, протяжно. Потом вступила флейта. Эта музыка затягивала, несмотря на нелепость происходящего.

Темп вращения увеличивался. Я вспомнил Чайтанью. Все мистические техники похожи. Возможно, это объясняется единством человеческой психологии и ничем больше. Чтобы достичь одинакового результата (экстатического состояния) следует производить одинаковые действия. Но в чем тогда их сила, этих сумасшедших мистиков: Франциска, Терезы Авильской, Чайтаньи, Рамакришны, Руми? Одни из них приняли моего Господа, другие боролись. Но во всех была внутренняя сила: тот, кто боролся — боролся до конца, а тот, кто принимал — принимал не из корысти, а по причине каких-то своих философских заморочек, и принимал всем сердцем.

Я посмотрел на Руми, неподвижно стоящего в центре танца, единственного в черном среди белых одежд учеников, автора поэтического переложения уже набившей мне оскомину притчи о слоне в темноте.

Вдруг он сбросил хирку, раскинул руки и присоединился к танцу. Протяжные гимны сменили короткие песни на персидском, греческом, тюркском.

Стало теплее. Сначала я снял шарф, потом пальто.

Я увлекся. Хотелось слушать еще и еще.

В стихах появились эротические образы. Это меня не удивило. Характерно для мистики, тем более мусульманской. Когда я читаю у Хайяма:

я понимаю, что волосы возлюбленной — символ завесы, скрывающей от человека Бога, а извилистый путь — путь к нему.

Но здесь Хайям не в большом почете. Руми считается гораздо круче. И с эротикой обычно куда откровеннее. Что там католическим святым с их видениями, в которых они сосут молоко из груди Мадонны! А, как вам Аллах, являющийся в виде прекрасного безбородого юноши?

Дервиши кружились с бешеной скоростью. Я уже не видел людей. Сплошной вихрь белых одежд.

Вдруг один из дервишей упал, как подкошенный. Его вынесли за пределы круга, положили на землю и, как ни в чем не бывало, продолжили танец. Потом я узнал, что это был сын Руми — Султан Велед.

Упал еще один дервиш. Его имя я тоже узнал впоследствии: Хусамуддин, любимый ученик.

Танец возобновился. Стало совсем жарко. Я вытер пот тыльной стороной кисти, плюнул на приличия и стянул свитер. Над минаретом взошел тонкий серп луны.

И тогда упал Руми.

Танец сразу прекратился. Дервиши пали на колени и стали читать суры Корана.

Послышался отдаленный гул. Над нами, очень низко, закрывая звезды и лунный серп, летела Дварака.

Очень быстро!

Падала!

Я не увидел, чем кончилось падение. Летающий остров скрылся из виду.

Дервиши поднялись на ноги. Кроме тех, кто упал во время танца. Они так и лежали на земле. Наконец, дервиши вспомнили о своих товарищах. Склонились над ними, опустились рядом, кто-то пошел к кельям (я решил, что за помощью).

Я подошел к остальным.

— Что с ними случилось?

— Они мертвы.

Когда я вышел из текке, меня обжег холод январской ночи.

Похороны Руми вместе с его учеником и сыном состоялись на следующий день при большом стечении народа.

пели дервиши.

К полудню я был на Двараке и рассказывал Эммануилу о том, что случилось в текке.

— Не тебе со мной тягаться, Мевляна Руми, — усмехался Господь. — Не многого ты добился своей смертью. Твоя жертва бесплодна.

Дварака была цела, правда приземлилась на плато в окрестностях Коньи.

— Мы поднимемся после похорон, — сказал он. — Нечего нам здесь больше делать.

Перед нами было три пути: На северо-запад, в Ромейскую республику, на юг — в Иерусалим и на юго-юго-восток — в Аравийское королевство. Последний был самым сомнительным. В Аравийском королевстве у власти была так называемая Саудийская династия, поддерживаемая сектой единобожников (Мувахиддун).

Я плохо понимал, откуда взялась в исламе, где и так главный постулат единобожие, а худший грех — ширк (многобожие), такая секта. Однако же взялась. И напоминала по идеологии уже известный нам Муридан. Впрочем, разбогатев и откормившись на нефти, местные традиционалисты несколько подобрели, но все равно, по крайней мере, на словах, Эммануила признавать не желали.

А еще было пророчество, что Даджжал не сможет проникнуть в Мекку, не пустят его горы. Я бы посоветовал Господу не проверять, если бы решился давать ему советы.

Эммануил выбрал Мекку.

На пути туда лежал Дамасский эмират. Очередная конституционная монархия. В эмират с запада вклинивалось Графство Эдесское — одна из провинций Княжества Антиохийского. Но последнее Эммануил решил оставить на потом. Рыцари иоанниты, заправлявшие в Антиохии, были на присяге в Риме, но Эммануил сомневался в их искренности, очень уж они не любили сдавать крепости без боя. А если начнется война с Княжеством Антиохийским, обязательно вмешается Ромейская республика, поскольку оба государства входят в Средиземноморский Христианский Союз. Хотя, может быть, и не вмешается (самоубийц не так много). Но Константинополь — все равно отдельное развлечение.

— Он от нас никуда не денется, — сказал Эммануил.

И мы отправились на юг, в Дамаск.

В Дамаске жил мистик и философ Ибн-ал-Араби, Величайший шейх, столь почитаемый Сана'и. Я подумал, не стоит ли обогнуть Дамаск? Вдруг шейху вздумается умереть?

— Я сам с ним встречусь, — сказал Эммануил.

В начале февраля Дварака зависла над минаретами Дамаска. Внизу блистала излучинами река Аль-Барада (Холодная), дающая жизнь оазису Гута, в котором расположен Дамаск. Бело-золотой город в кольце из зелени. А дальше — оранжевые горы. Все же пустыня. А там внизу, в городе: изящные верхушки пальм, плоские вершины кедров, кипарисовые аллеи. Кое-где белые коробки современных зданий, а непосредственно под нами — Мечеть Омейядов (она же Большая Мечеть Дамаска). Когда-то на ее месте стояла церковь Иоанна Крестителя, а еще раньше — храм Юпитера Дамасского, а до него — храм арамейского бога Хаддада. В центре мечети — большой внутренний двор, называемый Майданом, окруженный колоннадами с арками, там же — вход в Мечеть. Три минарета по периметру. Два четырехугольных и один восьмигранный.

В 1400 году Тамерлан, захватив Дамаск, согнал сюда тридцать тысяч жителей и сжег вместе с мечетью. Она была вновь отстроена в пятнадцатом веке.

А после подавления мятежа в Исфахане по приказу Хромого Тимура было убито семьдесят тысяч жителей и построена пирамида из отрубленных голов.

Я подумал, что мой Господь лучше многих земных завоевателей. Да, конечно, его путь не бескровен. Невозможно завоевать полмира, не запачкав рук. Но он, по крайней мере, не склонен к регулярным массовым убийствам. И не строит башен из черепов.

Было раннее утро. Солнце еще не взошло. Только светлело небо. Эммануил вызвал нас к себе: всех апостолов, что были на Двараке. Он был одет в шафранные одежды, как индийский аскет, правда, смотрелся гораздо лучше.

С чего бы это?

— Есть такое мусульманское пророчество: Иса должен в Судный День спуститься на один из минаретов Мечети Омейядов, опираясь на крылья двух ангелов, — Господь улыбнулся. — Ангелов обеспечить не могу, Судный День пока подождет, но в Дамаск мы спустимся. Пойдемте!

Мы вышли на крышу Дома собраний. Подошли к балюстраде. Эммануил поднял руку.

Часть ограды исчезла. Метра два. И возник свет. Золотой светящийся цилиндр толщиной в руку засиял у наших ног и начал разворачиваться, как ковер. Перед нами лежала дорога, сияя миллионами золотых искр.

Встало солнце. Послышался призыв муэдзина. Мы спускались прямо к нему, на минарет Иисуса Христа.

Мусульманские пророчества отличаются редкой доскональностью. По описаниям Даджжала можно фоторобот составлять. Лицом красен, кучеряв и крив на один глаз. А на лбу написаны буквы «каф», «фа» и «ра», то есть «кафир», неверный. Господь любил это цитировать. Он не был ни краснолиц, ни кудряв, ни крив, а на лбу у него ровным счетом ничего не было написано. Махди (у тех, кто считал, что Иса и Махди разные люди) тоже был описан весьма подробно и должен был во всем походить на пророка Мухаммада. Не узнают они ни Даджжала, ни Махди!

Эммануил вступил на балкон минарета, Иоанн и Матвей спрыгнули вниз и помогли ему спуститься: вот и два ангела. Мы с Марком спустились следом. Шествие замыкал Филипп.

Муэдзин попятился, прижался к стене минарета и обалдело смотрел на нас.

Эммануил улыбнулся, и с его волос посыпались жемчужины, точнее капли воды, превращающиеся в жемчуг уже в полете. Его волосы не были мокрыми.

— Не бойтесь! Мир вам! Я тот, чье возвращение было предсказано. Это мои хавар (апостолы). Мы можем спуститься вниз и принять участие в молитве вместе с правоверными?

Муэдзин кивнул. Он знал пророчества.

Внутри мечеть напоминала старинные римские храмы, уже надоевший константиновский стиль. Правда, и арабы руку приложили. Планировка другая: широкий зал вместо вытянутого прямоугольника.

Ряды колонн с позолоченными коринфскими капителями, доставшиеся в наследство от христианской церкви. И в стороне — часовня с захоронением головы Иоанна Крестителя. Мозаики по стенам явно созданные византийскими мастерами. Правда, тематика местная: река Аль-Барада, деревни Гуты, Мекка и Дамаск. Огромные зеленые дубравы, голубые сверкающие реки, белые башни и дворцы. Мерцание мрамора, золота и смальты.

Я первый раз был внутри мечети. Шли босиком, без обуви. Перед входом даже совершили ритуальное омовение. Я не знал, как правильно его делать, но во всем подражал Эммануилу, и все прошло без эксцессов. Господь вел себя так, словно всю жизнь был мусульманином.

Жемчуг сыпался с его волос. На нас смотрели так ошарашено, что даже не подбирали. Намаз, называемый здесь салятом, явно задерживался. Уж совсем не по правилам! Не бывает такого.

Наконец к нам подошел мулла и, заикаясь, попросил Эммануила руководить молитвой. Господь отказался.

— Имамат уже объявлен[46].

Пока все шло, как по писанному (в пророчествах). Правда, в некоторых версиях этой молитвой должен был руководить Махди, а Иса стоять за его спиной, признавая превосходство ислама.

— Постою для пользы дела, — шепнул Эммануил. — Но первый и последний раз.

Наконец прогремело «Аллах Акбар!» Мы тщательно повторяли все за Эммануилом: все поклоны, молитвы и воздевания рук.

После салята вышли из мечети и пошли по городу. Видимо слух о нас уже разнесся (или по радио объявили). Нас встречала толпа. Движение перекрыли.

Жемчужины срывались с его волос, падали и подпрыгивали на асфальте. Здесь народ был менее религиозен и жемчуг подбирал (а может за тем и явились).

Мы шли по современному проспекту, правда, не такому широкому, как в Европе. Народ тоже был весьма европеизирован. Я не увидел ни одной женщины в чадре. Зато все в платках. Мужчины часто в европейских костюмах. Но восторга толпы это не уменьшало. Верно, европейское влияние глубже костюма не проникало.

Было пыльно и жарко.

Мы направлялись в тихую часть города. Появились кедры и кипарисы. Тень, тишина. Современные дома сменили ровные стены без всяких украшений, только вход. Здесь, в одном из старинных домов и жил Величайший шейх Ибн-ал-Араби.

Мы остановились у стены, сложенной из желтого камня, кое-где с вкраплениями черного. Смотрелось красиво. Почти как орнамент.

Нас пустили во внутренний двор, напоминающий сцены из «Тысячи и одной ночи». Мозаичные панно с каллиграфическими надписями на арабском, фонтан в центре, тенистые деревья. Величайший шейх беден не был. Автор нескольких сотен произведений, и, по крайней мере, одно из них «Геммы премудростей» в исламском мире знал каждый сколько-нибудь образованный человек. Слава на некотором уровне вполне конвертируется в твердую валюту (ну, по крайней мере, в динары).

Эммаунил прошел в дом один. Мы остались ждать.

Здесь же толпилось несколько муридов Величайшего шейха. Мы завели разговор, который с их стороны сводился в основном к восхвалению учителя. Кого он излечил, кого утешил, кому помог разбогатеть. Последнее было неожиданно для христианского слуха. Чтобы святой потакал богатству?

Принесли чай и сладости. Слишком сладкие. Близился полдень. Гостей не забыли. Подали еду. Слишком жирную.

Из муридов к этому времени остался один. Его звали Идрис Султан и был он из Египта. Суфий конечно.

— А вы знаете, что рыцари храма не имеют никакого отношения к Храму Соломона?

— Как это?

— Все их церкви построены в подражание не Храму Соломона, а Куполу Скалы[47].

— Они другого не видели. Храм Соломона давно уже был разрушен.

— Более того, суфийского учителя Ма'руфа Кархи называли «сыном Давида», как библейского Соломона, потому что он был учеником суфийского учителя Дауда-ат-Гаи. Именно к суфиям и восходит традиция тамплиеров.

— Хм…

— Благодаря суфийскому влиянию возник Францисканский орден. Франциск начинал свои проповеди с приветствия «Да будет мир божий с вами!» — это явно арабское приветствие.

— Ага! «Pax vobiscum» — тоже арабское приветствие.

— Что вы сказали?

— «Мир вам» по латыни.

— Вот! Вот видите! И здесь арабское влияние.

— Более того, чтобы выбрать верное направление Франциск заставил своего ученика брата Массео вращаться вокруг своей оси. Явное влияние Ордена Мевлеви!

— Угу! Еще детская игра есть такая. Очень распространена в Европе. Тоже влияние дервишей?

— Да! Вот видите.

Это было забавно, но начинало надоедать. Я знаю, что Россия — родина слонов. Суфизм, похоже, тоже претендовал на всеобщее отцовство. В следующий момент он заявит, что рыцари круглого стола находились под влиянием суфизма, а Артур и Аттар — одно и то же лицо. Да, конечно. Алгебра, алмихия, Альдебаран, Альтаир. Артикль «аль» с головой выдает происхождение. Но остальное!

— Одного из суфийских учителей Зу-н-Нуна Мисри называли Королем или Владыкой Рыбы. Помните короля-рыболова из «Смерти Артура[48]», у которого хранился Грааль?

Поругаться мы не успели, потому что на пороге наконец появился Эммануил, который обнимал за плечи араба со взглядом бессмертного. Оба казались усталыми, более того измотанными. Я понял, что араб и есть Величайший шейх. Господь победил, но ему дорого обошлась эта победа.

Эр-Рияд мы завоевали без проблем. Нынешние короли были куда менее фанатичны, чем их предки, князья Дерайи[49], бросившиеся завоевывать мир под знаменем нового (и единственно верного) учения единобожников или салафитов (чистых). Последний термин напомнил мне о катарах, но эти были куда агрессивнее и в свое время дошли до Ефрата. Но там не задержались. Официальный ислам объявил их еретиками, и на этот счет была отдельная фетва.

К исламу Мувахиддун относились примерно также как пуританские секты к католицизму. Признавали только Коран и раннюю сунну. Учения богословов и мазхабы отрицали, хотя на деле находились под влиянием самого буквалистского, ханбалитского мазхаба. Понятно. Если в Библии сказано, что небо — твердь, значит твердь, и нечего здесь думать. И звездочки к нему прибиты, а поверх хрустального купола — вечные воды (потому и голубое), а внизу — плоская земля.

Салафиты сходили с ума несколько по-своему, поскольку буквально толковали не Библию, а Коран. И если в Коране сказано, что Бог сидит на престоле — значит, есть престол и есть, чем сидеть. Я по ассоциации вспомнил фреску Микеланджело в Сикстинской капелле, на которой Бог-отец повернут к публике как раз тем местом, которым следует сидеть на престоле.

Но это детали. Я понял, с кем мы имеем дело.

А еще с отцом-основателем движения случился один конфуз — а именно, он умер. Конечно, последователи утверждали, что его отравили враги. Но все равно как-то несолидно для святого умереть во цвете лет. Традиционные мусульмане его святости не признавали. И на этот счет тоже существовала фетва: «О том, можно ли считать Мухаммада абд-аль-Ваххаба вали[50]?» Ответ был однозначным: нельзя.

Слава Богу, нынешние короли Аравии заботились более о ценах на нефть, чем о религиозных истинах. А потомков основателя секты Абд-аль-Ваххаба можно было не принимать в расчет, поскольку они давно утратили власть, даже духовную. Короли стали и имамами, и улемами, и кади[51].

Эммануил обещал за нефть все-таки что-то заплатить, и даже вложить деньги в разработку новых месторождений — и это решило дело.

Мы отправились на юг в Счастливую Аравию, и победно прошли по эмиратам до Катара и Бахрейна.

Тогда и раздался первый звоночек. Стало известно, что салафиты, отказавшиеся подчиниться воле короля, собираются в Неджде, найдя приют у одного из бедуинских племен, и туда же стекаются все мусульмане, недовольные властью Эммануила, со всего исламского региона.

Впрочем, стекаться было проблематично. Плоскогорье Неджд со всех сторон окружено песками Нефуда — остров посреди пустыни. Много не соберется. Однако Эммануил погрузил армию на Двараку и перелетел в Неджд. Плоскогорье было захвачено за две недели. Однако это не очень обнадеживало. Судя по всему, часть бедуинов просто оставили его и ушли в пустыню. Эммануил не стал преследовать беглецов. Он торопился. Впереди лежала Мекка. Мы приближались к горам Хиджаза.

Горы пропустили.

Месяц паломничества давно закончился, и в Мекке было относительно безлюдно. Запретная мечеть[52] снаружи напоминала вокзал. Точнее три средних европейских вокзала, поставленных в ряд.

Внутри же походила на стадион. Даже молитвенные коврики выложены по кругу, как трибуны. Вокруг трехъярусные колоннады. Под арками — свет. Как сотни лампад.

Колизей! Только не полуразрушенный, а целехонький и ухоженный, с блестящим мраморным полом, выложенным крупными белыми плитами. В центре — черная Кааба, храм в храме. Золотая арабская вязь по черному покрывалу.

Мы шли по белому мрамору, между рядами красных ковриков, не обращая внимания на косые взгляды немногих посетителей. Эммануил подошел к Каабе и коснулся черного камня.

Был свет, вспышка света. Ее видели все, кто был в мечети. Камень стал белым, тем самым райским яхонтом, которым, как говорят легенды, и был вначале, почернев позже от людских грехов.

Мы еще успели посетить Медину. Эммануил постоял у могилы Мухаммада. Все же он умер, и был похоронен. «Взят на небо» — поэтическое преувеличение. А рядом было приготовлено место для захоронения Исы.

процитировал Эммануил поэму Рэдингской тюрьмы.

Я снова сомневался. В исламском мире Эммануил вел себя слишком прилично для Антихриста. Или я попривык? А что собственно он мне такое сказал? Что не давал откровения Мухаммаду? Так, может быть, это ложное откровение?

Мы полностью захватили Хиджаз в начале марта.

И тогда началось.

Здесь вообще местность вулканическая: черные лавовые горы — лябы, лавовые поля. Но почти тысячу лет не было ни одного извержения.

Это был наш третий день в Медине, точнее возле Медины, куда приземлилась Дварака.

Вначале я услышал гул. Встал. Очень рано. За окном чуть-чуть светлело небо. Пол подрагивал, словно в конвульсиях. Дварака поднималась, но не плавно, как обычно, а рывками. Потом я увидел дым. Черный дым маячил между деревьями. Пожар? Слишком круто для обычного пожара.

Я оделся. Позвонил Марку. В кои-то веки я его разбудил, а не он меня!

— Пойдем, что-то происходит.

Раздался взрыв. Потом еще. С интервалом минут пять, не больше. И появилось еще два дыма. Дварака поднималась все быстрее.

Мы с Марком вылезли на крышу дворца и увидели горы в потоках лавы. Несколько кратеров: на вершине и по склонам. Раскаленные реки шли на город.

Оба мединских вулкана проснулись одновременно. А потом полетел пепел.

Мы были уже высоко. Более тяжелые, раскаленные камни сюда не долетали, но пепел кружился в воздухе и закрывал солнце. Оно поблекло и стало красным. Пепел ложился на белые стены дворцов, скапливался на карнизах и балюстрадах, покрывал белый мрамор улиц. Воздух был полон пепла.

Дварака поднялась еще выше, и под нами зависли черные облака, закрывая город. А с Двараки, как золотые лучи, вырвались четыре дороги, прорезали черные облака и пробили в них туннели, как в скалах, и коснулись земли. Эммануил послал Марию, Филиппа, Матвея и Иоанна к началу этих дорог. Они должны были принять присягу у тех, кто поднимается.

Мы их увидели, толпы, идущие в полупрозрачных золотых туннелях, узких, не более двух метров в диаметре. Люди ступали на летающий остров, только принеся присягу Эммануилу. Те, кто отказывался, падали в пропасть. Я подумал, что можно было бы спасти и всех, без всяких условий.

— Тонок мост Сират, ведущий в рай над огненной пропастью, не толще волоса, и проходят по нему только праведники, Пьетрос.

Лицо Эммануила было вдохновенным. Он улыбался. «Как Нерон во время пожара Рима», — невольно подумал я.

От Двараки отделился еще один золотой туннель. И потянулся на юг почти параллельно земле. И только у горизонта начал загибаться вниз.

«Мекка!» — понял я. Там то же самое.

Пылал весь Хиджаз. Сумасшедшие журналисты успели снять хронику, прежде чем ступить в золотой туннель.

Я видел, как пылающие реки обходят запретную мечеть, сжигая все на своем пути. Все остальное.

Нам нечего было делать над пылающей землей. Мы покидали Хиджаз, успев спасти тех, кто сам пожелал спастись.

Тем более что у нас была проблема. Последователи Абд-аль-Ваххаба и прочие недовольные собрались в пустыне Нефуд, на землях племени кахтан. И кочевали вместе с племенем. По слухам, за месяц здесь собралось более ста тысяч человек.

— Ерунда! — сказал Эммануил. — Пустыня стольких не прокормит, несмотря на раби.

«Раби» — это время после дождя. Пустыня расцветает. Нашим врагам везло.

И пустыня цвела. Надолго ли? Я вспомнил рубаи Хайяма:

Странный рельеф пустыни, «словно утоптанной копытами гигантских лошадей». Зеленые следы от подков. Яркая весенняя зелень.

У салафитов были к нам следующие претензии, которые они распространили в качестве воззвания к своим сторонникам:

1. В хадисах сказано, что Махди и Иса — два разных человека, те же, кто полагает, что это не так — не правы, и им надлежит покаяться.

(Надо сказать, что эти ребята признавали только те хадисы, которые им нравились.)

2. Мать Махди должны звать «Амина», как мать пророка, а его самого «Мухаммад», как и пророка.

(«У меня есть второе имя „Кир Глорис“ — Господь Славы, — сказал Эммануил. — „Мухаммад“ по-арабски значит „прославленный“»).

3. Махди должен во всем походить на Мухаммада, включая внешнее сходство.

(Насколько мне известно, достоверных изображений не сохранилось.)

4. Махди должен явиться раньше Исы. Спустившись с небес, Иса должен встать позади Махди и молиться под его руководством, признавая превосходство Ислама и то, что его писание «Инджиль[53]» было искажено, а Коран является единственным истинным писанием.

(В мечети Омейядов Эммануил помолился. Правда, Махди там не было… Эльбурсовского Махди (Мухаммада Мунтазара) салафиты тоже не признавали и считали все учение о двенадцатом имаме дурным нововведением (бида)).

5. Махди должен установить господство Ислама на всей земле и уничтожить идолов.

(Понятно, а он даже синтоистов не пожег!)

6. Махди должен запретить и уничтожить суфизм, поскольку это бида и ширк.

(Ага! А он с Ибн-Араби обнимался!)

7. Махди должен установить на всей земле господство истинного ислама Мувахиддун (салафитов), остальные направления признав ширком, достойным времен джахилийи[54]. Он должен уничтожить всех многобожников (в том числе называющих себя мусульманами) приказав побить их камнями, как отступников или отрубив головы.

8. А потому Эммануилу-Даджжалу, кафиру, осквернившему Запретную Мечеть Мекки — джихад!

(Первый раз, что ли!)

На все это у Эммануила был один, зато очень весомый (многотонный) аргумент — Дварака. Они не долго бегали от нас по пустыне (по пустыне не побегаешь). Мы их нашли.

И Дварака зависла над бесконечными шатрами бедуинов.

Здесь, на стоянке, пустыня постепенно возвращалась в свое естественное безжизненное состояние. И только дальше, там, где кончались палатки — цвели холмы.

Мы с Марком иронизировали по поводу шахидов, которые бегают от джихада, но Эммануил не разделял нашей веселости.

— Партизанская война гораздо опаснее обычной. Они понимают, что не выдержат открытого столкновения. Тротил под домами и площадями, бомбы в автобусах и метро и по шахиду на каждый супермаркет. Тебе это понравится, Пьетрос?

Ответ был очевиден.

— А значит, они либо будут со мной, либо их не будет. Мне не нужно второй Площади Святого Петра.

Эммануил послал вниз посольство с ультиматумом. Ультиматум был круче, чем в случае Муридана. Мой Господь обещал, что, если салафиты в течение трех суток не сложат оружие — умрут все, кого накроет тень Двараки.

Послами он избрал меня и Марка.

Мы шли между шатров. Лениво жевали жвачку одногорбые верблюды, сверкали из-под паранджей глаза арабок, носились на конях худощавые бедуины.

Дул саба — благодатный восточный ветер, принося запахи цветов из ожившей пустыни.

Переговоры происходили в палатке шейха племени, которая отличалась от прочих наличием спутниковой антенны наверху, воткнутого копья у входа и телевизора внутри. Кроме шейха присутствовали главы кланов и представители салафитов. Последних можно было отличить сразу. Камуфляж вместо шерстяной рубахи и плаща бедуинов, блеск в глазах и показная воинственность.

Думаю, последние и нашептали шейху его ответ на ультиматум.

— Вы останетесь с нами, и Даджжал не обрушит на нас летающий остров.

— Вы думаете, что мы для него так важны?

— Иншаллах[55]! — сказал шейх.

— Помните, одно из имен Махди Ка'им (воскреситель)? Эммануил воскресит нас, если мы умрем. Вас — вряд ли.

— Кутиба.

То есть «судьба такой».

Я вздохнул. О чем еще говорить с фаталистами?

Обращались с нами сносно, кормили в основном финиками. Я вспомнил Синай. Не так уж далеко отсюда, учитывая сколько мы прошли за последний год. Поили молоком верблюдиц (за отсутствием воды). Еще была таинственного вида жидкая каша под названием «фасс» и трюфеля. Бедуины ели тоже самое. Мне было жаль их. Не салафитов конечно, а простых кочевников.

Я не сомневался, что Эммануил выполнит свое обещание, и бедуинов не спасет наше присутствие. Я даже обрадовался. Это перестанет надо мной висеть: смерть и воскресение. Все случится помимо моей воли. Сможет ли Эммануил воскресить тех, чьи тела впечатаны в землю под многотонным прессом Двараки? Не знаю. Мне казалось, что да.

Телевизор имелся только в палатке шейха (почто обременять любимого джамала (верблюда)!), зато радиоприемники были весьма распространены. По радио мы и услышали сообщение.

Эммануил повторил ультиматум и уточнил, что наличие его людей в лагере бедуинов не имеет никакого значения.

Наступил вечер. Солнце садилось над пустыней, красное, как ее пески. Ветер шевелил траву. В пределах лагеря мы пользовались некоторой свободой — впрочем, довольно призрачной, учитывая поголовную вооруженность бедуинов.

Я помню все до мельчайших подробностей: стариков, курящих возле шатров, играющих в пыли детей, хлопотливых женщин с закрытыми лицами, молодых бедуинов на конях, помчавшихся в пустыню. Вон облако пыли! Развлечение. Джигитовка.

— Резвятся, — мрачно сказал Марк. — А Господь не шутит.

Я помню, как солнце коснулось горизонта…

И тогда замерло облако пыли и начало оседать.

Я оглянулся:

— Что случилось?

И увидел старика, упавшего на бок рядом со своим кальяном и замерших в пыли смуглых детей, женщин, лежащих на земле, словно уснувших. И ни звука. Полная тишина.

Марк стоял рядом и курил. Точнее держал сигарету. Огонь дошел до пальцев. Марк выругался.

— То, что должно было случиться, — наконец сказал он.

В лагере не осталось никого живого, вплоть до верблюдов и лошадей, павших рядом со своими хозяевами. Только я и Марк.

Мы вышли в пустыню. Ничего не изменилось. Зеленая трава. Слабый ветер. Солнце не успело закатиться. Может быть, поэтому такой красной казалась земля.

Впереди, метрах в двадцати перед нами, мы увидели еще одного человека. Живого. Он стоял лицом к нам, бедуин в зеленых одеждах. Хотя, возможно, дервиш. Высокий колпак обернут зеленой чалмой. Откуда здесь дервиш? Откуда здесь вообще живой человек?

Он повернулся и махнул нам рукой, приглашая следовать за ним. И зашагал в пустыню все дальше от шатров.

Мы пошли. То ли от перенесенного шока, то ли из банального любопытства.

Солнце село. Стало холодно. Лагерь бедуинов скрылся за холмом, а наш молчаливый проводник все шел вперед. Мы побежали. Он стал двигаться быстрее, казалось, не ускоряя шага. Расстояние не сокращалось.

Нас нашли под утро люди Господа. Нашли почти на краю фульджи, воронкообразной пропасти в песках. На краю обрыва. Еще два шага, и Эммануилу точно бы пришлось нас воскрешать. Мы направлялись прямо туда, не замечая ничего вокруг. По их словам, рядом с нами никого не было. Но зеленый дервиш не мог быть миражом. Ночью миражей не бывает.

Потом один из моих знакомых мусульман предположил, что мы видели Хидра, легендарного святого ислама, помогающего путешественникам в пустыне, выводящего на прямой путь. Ничего себе помощь!

Я видел сон. Я бегу из Рима, из Ватиканских дворцов. Я понял, что это Рим, потому что действие началось в зале географических карт. Только на всех панно была одинаковая карта. Не провинции Италии, а карта мира, закрашенная ровным черным цветом. Только моря и океаны сохраняли исконную синеву. Ни границ, ни рельефа — одни очертания материков.

Я бегу полутемными сырыми туннелями и понимаю, что это подземные коммуникации под площадью Святого Петра. Потом вдруг оказываюсь в пустыне. Красное солнце висит над красным песком. Песок загорается. Сплошное пламя.

Все исчезает, и я обнаруживаю себя в комнате. Обычная комната, скорее кабинет. С письменным столом и креслами. Три окна, вроде эркера. И за всеми окнами пламя. Я не знаю, что горит. Воздух? Но пламя, как от костра, словно дом стоит в его центре.

И незнакомый голос:

— Он назовет воду пламенем, и пламя водою. Поэтому те, кто хочет спастись должны броситься в пламя, потому что это чистая и свежая вода.

Оборачиваюсь.

На стол опирается Эммануил (это был не его голос!). Он зажигает сигарету, вдыхает дым, тушит ее в пепельнице. Это кажется естественным. Я даже не удивляюсь. Только потом, проснувшись, вспоминаю, что мой Господь не курит.

— Ты хочешь броситься в пламя, Пьетрос? Оставь! Для тебя это пламя и только пламя. Ты жив, пока ты со мной.

Я касаюсь стекла рукой. Оно холодное. Пламя исчезает, словно падает в пропасть, и я просыпаюсь.

Дварака плыла на север. Я думал, что мы, наконец, войдем в Иерусалим, но Эммануил миновал его и направился к границам Антиохийского Княжества.

Я был рад вновь вернуться в христианский ареал, где не надо разбираться в тонкостях различий между мазхабами, запоминать воплощения то ли Кришны, то ли Вишну и забивать мозги головоломными коанами. Я возвращался домой, на свою духовную родину.

Но дом встретил меня пожаром.

Все начиналось спокойно. Среди властей Княжества, как обычно, не нашлось самоубийц — нам предложили переговоры.

Сад Великого Магистра террасами спускался к реке Оронт. Розы. Фонтаны из белого мрамора. Тень кедров и финиковых пальм. Статуи Великих Магистров от первого, брата Жерара де Торна, до предпоследнего Анджело ди Колонья.

Последний стоял передо мной. Черные цепкие глаза, черный плащ с белым крестом поверх черной полумонашеской одежды. Он напомнил мне Лойолу, но казался аристократичнее.

Великий Магистр Антуан де Берти, это он предложил переговоры. Дварака висела над Антиохией. Точнее прямо над нами. В качестве посла Эммануил, конечно, отправил меня.

Я не возражал. Мне был интересен этот орден, когда-то столь связанный с Россией. Все русские императоры вплоть до Великой Февральской Демократической Революции носили титул бальи[56] Большого Креста, а при Павле Первом, чрезмерно увлеченном госпитальерами, крест святого Иоанна Иерусалимского украшал герб Российской Империи.

— Да, Ваше Преимущество?

— Я сдам Княжество, мсье Болотов, — каждое слово давалось ему с трудом. — Мы не будем сопротивляться.

Я кивнул. Это не было неожиданностью.

— Девяносто рыцарей приняли решение немедленно присягнуть Господу и просили позволения создать в его армии легион госпитальеров.

— Я передам. Не думаю, что это вызовет возражения.

— Мне, как Великому Магистру ордена должна быть назначена пенсия в размере пятисот тысяч солидов в год.

Ха! Не ожидал встретить купца в этом аристократе.

— Триста.

Честно говоря, я решил поторговаться по собственной инициативе. Думаю, Эммануил не стал бы мелочиться. Все равно воевать дороже.

— Ордену должно быть возвращено графство Триполийское и владения во Франции, Германии и Польше.

— Насчет первого не обещаю, второе — почти наверняка.

— Хорошо. Мы со своей стороны предлагаем Господу титул Протектора Ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

— Думаю, он примет ваше предложение. Хотя Господь и так протектор вашего ордена. По определению. Пока вы служите Господу.

— И еще… — Великий Магистр колебался, вероятно, хотел попросить о чем-то малоосуществимом. — Здесь было найдено копье Лонгина. Мы бы хотели возвращения реликвии в Антиохию.

Копье было найдено в тысяча девяноста восьмом году, во время первого крестового похода. Участнику похода, провансальскому крестьянину Петру Бартоломею явился во сне апостол Андрей и рассказал, где зарыто святое копье, которым был убит Иисус. Крестьянин оказался человеком пробивным и дошел до самого графа Тулузского. Копье отрыли в соборе святого Петра, в точности там, где указал крестьянин. Крестоносцы начали побеждать. Тем не менее, в честности Петра Бартоломея усомнились, и святой Андрей, снова явившись ему во сне, посоветовал пройти через огненное испытание. Крестьянин напросился. Разложили костер длиной четырнадцать футов. Испытуемый взял копье, завернутое в тончайшую материю, и вошел в огонь. Когда он вышел, даже туника его не опалилась и ткань, в которой было Копье, осталась совершенно цела. Но тут на него набросилась толпа, пытаясь разорвать на части живую реликвию и заполучить мощи нового святого. Рыцари еле отбили его. Через три дня от полученных ран он скончался.

Копье было перевезено в Европу Людовиком Святым и с тех пор многократно переходило из рук в руки, пока не оказалось в Венском Хофбурге, где его и нашел Эммануил.

Я вспомнил капли на острие в памятный день ядерной бомбардировки и вдохновенное лицо Господа. Я вспомнил, как он завещал похоронить Копье вместе с ним, и как воскрес, как выходил из развалин мавзолея Августа с кровоточащим Копьем в руке.

Потом он всегда возил Копье с собой, в отдельном багаже, под лучшей охраной. Вернуть его в Антиохию? Безумие! Он никогда не выпустит его из рук.

— Я не могу решать за Него. Это слишком важно. Но, по-моему, лучше бы вам об этом не упоминать, — вероятно, в моем голосе появились жесткие нотки.

Магистр склонил голову.

Я усмехался, возвращаясь на Двараку. И это монахи-воины? Торговцы! На сколько хватило их благородных идей? На век? На два? Уже в четырнадцатом веке они поспособствовали падению ненавистных соперников — тамплиеров и постарались завладеть их имуществом.

Приятно чувствовать моральное превосходство над врагом.

Услышав о Копье, Эммануил только рассмеялся:

— Реликвия в Небесном Иерусалиме, где и должна быть. Единственное место, куда она может быть перенесена — земной Иерусалим.

Церемонию подготовили за два дня. Триста рыцарей в орденских одеяниях прошли по городу и поднялись на Двараку, чтобы передать Эммануилу святыни ордена: правую руку Иоанна Крестителя, Филермскую икону Божьей Матери и часть Животворящего Креста; а также Орденские Печать, Корону и «Кинжал верности».

Эммануил титул протектора и святыни принял, а от короны и печати отказался (не Богово!).

Некоторая холодность приема объяснялась и тем, что Господь уже знал о событиях в замке Крак де Шевалье. Менее, чем за час до церемонии мы узнали, что там собрались «ушедшие», рыцари-иоанниты, отказавшиеся принести присягу, и подняли знамя с изображением архистратига Михаила, предводителя ангельского воинства.

— Трупы, — сказал Марк. — Красиво, но трупы.

Дварака лениво поплыла к замку.

Мы долго не могли к нему приблизиться, словно пространство здесь было искривлено, и Дварака съезжала в сторону, словно мяч на батуте.

Наконец мы его увидели. Пологие горы, цвета охры. Мощные стены из огромных известняковых плит. «Пальмира среди замков». Суперкрепость! Все бургундские и пиренейские замки, виденные мною до того, выглядели кукольными домиками на его фоне.

Над замком развевался стяг с изображением Архистратига Михаила и орденское знамя, красное с белым крестом.

Рыцари во дворе замка. Построение, как на параде. Человек сто, не больше. Явно, меньшая часть ордена. Орденские одеяния: черные плащи с крестами поверх малиновых одежд.

Мне показалось, что они не собираются сражаться. Длинные традиционные одежды слишком неудобны для современной войны. Мы спустились ниже и услышали пение. Meserere! Терпеть не могу этот гимн. Рыцари направились к одной из башен (здоровому четырехугольному донжону) и начали утекать внутрь.

— Остановить? — спросил Марк.

Эммануил кусал губы. Впервые я видел его таким нервным.

— Подожди. Они отсюда никуда не денутся.

Последний рыцарь скрылся в башне. Наступила тишина.

Сколько она продлилась? Минуту? Две?

Мы в недоумении ждали.

Ярчайшая вспышка света осветила все вокруг. Белая, как сам белый цвет. Нет ничего белее. Я почти ослеп и почувствовал, как дрогнула Дварака у меня под ногами и рванулась вверх. Я упал. Облака летели к нам навстречу. И ни звука, словно я уже умер.

Нас отбросило на несколько километров, к городу Хомс. Дварака вновь удержалась в воздухе. Когда мы возвращались назад, мы не нашли Замка Рыцарей. Только пологие голые горы. Я был готов поклясться, что те же.

Мы вернулись в Антиохию, и Эммануил вызвал к себе Великого Магистра. Задал только один вопрос:

— Знал?

Антуан де Берти молчал.

— Повесить!

Повесили на решетке сада магистерского дворца. И не снимали тело трое суток.

Завоевание Константинополя трудно было назвать завоеванием. Бывший Царьград давно утратил былое величие. Ромейская республика — жалкий остаток огромной Византии с трудом удерживала власть над полунезависимыми провинциями: Грецией, Далмацией и Болгарией. Через неделю я гулял по Константинополю и любовался мозаиками Святой Софии. Возле храма был разбит розарий. Дул ветер с моря.

Пару раз за день я переезжал из Азии в Европу и из Европы в Азию, пересекая по мостам зеленое зеркало Босфора. А между старым и новым городом сверкал на солнце залив Золотой Рог.

Приближалась Пасха.

Пальмовые листья падали на дорогу и шуршали под ногами. По обе стороны от нас шумела толпа, а впереди высилась двойная арка Золотых ворот.

Закатное солнце слепило глаза. Был вечер одиннадцатого нисана[57].

К Эммануилу подвели белого ослика.

— Нет. Этот город достоин того, чтобы войти в него пешком.

Он был в белой одежде без всяких украшений (думаю, что это называется хитон), за время наших исламских приключений отпустил небольшую бороду и был вызывающе иконописен.

Поднял руки, благословляя толпу.

Толпа пела:

— Бахур ху, гадол ху ивнех…[58]

Опять «ху» в количестве. Еврейский похож на арабский, как русский на украинский. Думаю, они понимают друг друга без переводчика.

— Он избранный, Он великий. Скоро Он…

Мелодия напоминала танцевальную, и толпа пританцовывала, притопывала и хлопала в ладоши. Такое поведение как-то совсем не ассоциировалось у меня с богослужением.

Я не видел лица Спасителя — мы шли позади. Думаю, что он улыбался. И чего он избрал такой легковесный народ!

— Осанна! Осанна сыну Давидову![59]

Мы поднялись на Храмовую гору, к Куполу Скалы[60], пройдя под изящными арками, называемыми «весами». Здесь, по преданию, в день Страшного Суда ангелы будут взвешивать грехи человеческие.

Восьмигранная мечеть сияла золотым куполом поверх голубых изразцов стен: солнце на небесах.

На этот раз Эммануил не вошел внутрь. Остановился метрах в трех перед входом, повернулся к толпе, поднял руки:

— Ваше ожидание подошло к концу, ваши надежды сбылись. Больше не нужно молиться о приходе Машиаха[61] утром и вечером, сетовать на задержку и кричать ад мосай (доколе). Ваши страдания кончились, ваши грехи прощены — я с вами! Вы все — дети мои!

— Осанна! — прогремело в толпе.

Его лицо было вдохновенным, как во Франции во время ядерной бомбардировки, как в Риме после воскресения. Я вспомнил Копье Лонгина и стекающую с острия кровь.

— Здесь будет Новый Храм, Новый Иерусалимский Храм, я построю храм имени Господа, чтобы пришли к нему все народы и познали, что Господь есть Бог, и нет Бога кроме него. Я построю, не разрушая.

Он распростер руки к небу и благословил народ:

— Благословен Господь, Который дал покой народу своему Израилю![62] Да будет с нами Господь Бог наш, как был он с отцами нашими, да не оставит нас, да не покинет больше вовек и не отвратит лицо свое от Израиля! Период рассеяния кончился! Время изгнания прошло! Геула![63] Освобождение!

Матвей подал ему чашу вина.

— И я пью эту чашу за Новый Храм. Чашу Мессии.

Я встал по правую руку. Напротив сияла на солнце Елеонская гора, юго-западный склон, покрытый камнями надгробий. Отсюда должно было начаться воскресение мертвых, чуть севернее у ее подножия шумели оливы Гефсиманского сада, а далеко на востоке у подножия желтых гор стояла Дварака, казавшаяся золотой в лучах заката — Небесный Иерусалим напротив земного.

Мы остановились в Президентском дворце. Слишком скромно для Господа, но в городе не нашлось более достойной резиденции. В дальнейшим предполагалось перестроить цитадель, где когда-то был дворец короля Иерусалимского.

Через четыре дня, пятнадцатого нисана, с восходом первой звезды в Гефсиманском саду должен был начаться пир, посвященный входу в Иерусалим. Точнее пасхальный седер.

Двухтысячелетние оливы сада напоминали чрезмерно разъевшихся старух. Толстенные узловатые стволы, похожие на оголенные сухожилия и круглые шапки серебристой листвы. Их трудно было назвать красивыми, скорее впечатляющими.

Дорожки между оливами покрыли алыми коврами и поставили столы.

Арье Рехтер, знакомый мне по предыдущему визиту в Иерусалим, консультировал меня по седеру, то бишь порядку празднования песаха.

— Маца, харосет, горькие травы, соленая вода, — перечислял он. — А красное вино? Каждый должен выпить по четыре кубка вина.

— Да, вино… — Эммануил тоже наблюдал за приготовлениями. — Поезжайте к Силоамскому источнику и привезите оттуда столько воды, сколько нужно вина.

Силоамский источник находился в «Городе Давида» — самой старой части Иерусалима. Мы с Арье спустились по каменной лестнице и прошли к купели. В подземной комнате с каменным сводом, напоминавшей камеру средневековой тюрьмы, вместо пола сияла вода, чистейшая и прозрачная.

— Ну и что? — недоверчиво спросил мой спутник.

Вода словно закипела, замутилась, у дна заклубилась красная тьма.

— Что это, кровь?

Я его понимал. Мне тоже так показалось. Я склонился к воде, зачерпнул в ладони, попробовал.

— Вода. Самая обыкновенная. Хорошая.

Наваждение прошло. Перед нами снова была вода источника.

— Ну и что? — повторил Арье.

— Увидим. Если Машиах говорит, что нужна вода отсюда — значит нужна. Думаю, цистерны хватит.

Я приспосабливался к местной культуре. «Господь» здесь лучше не произносить, «Эммануил» — слишком фамильярно, а «Машиах» в самый раз. Мессия.

Наступили сумерки. Приглашенные представители израильской элиты заняли свои места за столами. Мария встала рядом с Эммануилом, накинула на голову полупрозрачное покрывало и зажгла две пасхальные свечи.

— Иногда зажигают по свече на каждого ребенка в семье, — сказал Господь. — Вы все — дети мои!

Он взмахнул рукой, и по всему саду вспыхнули маленькие свечи: на столе, на оливах, в гирляндах над аллеями. Тысячи свечей!

Народ замер. По-моему, хотел зааплодировать, но Господь предупредил это неуместное действие жестом руки.

— Во время пира, который состоится через полтора года, после воскресения мертвых, мы с вами должны пить вино пятитысячелетней выдержки «яйн мешумар», приготовленное в первые шесть дней творения. Я хочу угостить вас им немного раньше — сегодня.

По кубкам разливали воду из Силоамского источника.

— Это вода из источника в городе Давида, та, которую выливали на жертвенник во время праздника Сукот[64]. Вода была сотворена в первый день творения. Но это вино по слову Господа. Лучшее вино, находившееся на хранении — «яйн мешумар»!

— «Яйн мешумар»? — недоверчиво шепнул Арье. — А манну небесную он нам не предложит?

— Подождем, — тихо сказал я. — В общем-то, я не удивлюсь.

Я вспоминал рассказ Матвея о превращении чая в глинтвейн. Господь всего лишь повторял старое чудо, но с гораздо большим размахом.

Арье Рехтер шептал у меня над ухом:

— В книге Исход есть четыре обещания, данных Богом Моисею: Он «выведет, избавит, спасет и примет к Себе» свой народ. Поэтому пьют четыре кубка.

Эммануил взял первый кубок. Вода в нем заклубилась багровой тьмой, как несколькими часами назад в Силоамской купели, но не вернулась в прежнее состояние, а стала равномерно красной. Я взглянул на свой бокал. С его содержимым творилось то же самое.

— Господь вывел вас из Египетского рабства и выведет к свободе и миру Нового Века. За Новый Век, Век Мессии!

Он поднял кубок, но не стал пить, помедлил, взял его двумя руками, опустил голову.

— Обычно в этот день вы вспоминали о «десяти казнях египетских», выливая по капле за каждую казнь в знак печали о страданиях египтян. Мой путь к вам, к сожалению, тоже не обошелся без крови. Эту первую каплю я выливаю за погибших во время Европейской войны и в Риме прошлой весной. Час нашей радости — не час злорадства.

Капля, красная, как кровь, странно медленно упала на скатерть.

Он выпил. Я тоже пригубил содержимое бокала. Вино. Больше всего похоже на хойриге[65], но очень хорошее. Просто классное! Я вспомнил чашу, которую выпил, пройдя через огонь в Китае.

Попробовал мацу. Пресный хлеб, похожий на уменьшенный в десятки раз кусок шифера. Хрустит, как чипсы. Довольно вкусно. Хлебец и хлебец.

Напротив меня сидел старик с бородой и пейсами ортодоксального иудея и взглядом бессмертного из-под кустистых бровей. Во взгляде светился ум и искра веселья.

— Это рабби Акиба, — с придыханием представил Арье.

Я посмотрел на него вопросительно, я не знал, кто это. Арье даже покраснел от моего вопиющего невежества.

— Знаменитейший мудрец эпохи таннаев[66], один из основателей каббалы, учитель, приведший к Бар Косибе двадцать четыре тысячи своих учеников.

Благодаря иезуитскому воспитанию «каббала» звучала для меня примерно также как «черная магия». Я содрогнулся.

Рабби Акиба заметил. От бессмертного трудно что-либо скрыть.

— Каббала — это просто техника медитации, молодой человек, благодаря которой ищущий может слиться с Эйн Соф, Бесконечным.

— Такой еврейский суфизм, — кивнул Арье.

Рабби Акиба поморщился:

— Да, они кое-что заимствовали. Так вот, энергия из Эйн Соф изливается в сефироты, первая из которых Кетер (венец) соответствует воле и смирению, черному и белому цвету и священному имени «Эхейе»…

Все, я понял, что сейчас меня начнут грузить сефиротами. Редкая муть! Набредал в интеррете — хватило.

— А, кто такой Бар Косиба? — я решился на этот вопрос, рискуя показаться полным неучем, лишь бы сменить тему.

— Царь Козива. Он называл себя «Бар Кохба[67]» («Сын Звезды»). Точнее я его так назвал. Я принял его за Машиаха и сказал: «Восходит звезда от Иакова и восстанет жезл от Израиля, и разит князей Моава и сокрушает всех сынов Сифовых[68]». Только, когда он потерпел поражение, стало ясно, что он не Машиах.

О Бар Кохбе я знал только то, что он очень не любил христиан, и что его убили римляне.

— Эммануил столь же более велик, чем царь Козива, сколь Мир огромнее Иерусалима, — сказал рабби Акиба. — Надеюсь, на этот раз я не ошибся.

Арье намазал на мацу некую коричневую массу и подал мне. Я посмотрел с подозрением.

— Харосет, — пояснил он. — Смесь фруктов, орехов, специй и вина.

Попробовал — кисло-сладкая гадость.

— Харосет символизирует глину, из которой евреи в египетском плену делали кирпичи, — пояснил Арье. — А его сладкий вкус — это вкус свободы.

Да, когда кулинарное искусство подменяют языком символов, хорошего вкуса ожидать не приходиться.

Эммануил поднял второй кубок и пролил вторую каплю вина за погибших в Китае.

Потом подали барашка.

— Нет храма — нет жертвы, — сказал Эммануил. — Поэтому веками на ваших праздничных столах ягненка заменяло яйцо и баранья кость. Храма уже не было. Теперь все иначе. Храма еще нет. Но он будет. Это мое обещание, и я его выполню.

Он поднял третий кубок. Упала капля за погибших в Японии.

Арье продолжал читать курс кулинарного символизма. Мы макали петрушку и салат (горечь рабства) в соленую воду (символ слез).

Эммануил поднял четвертый кубок, вылил каплю за погибших в Индии, чуть помедлил, поднял голову и улыбнулся:

— Я принимаю вас к себе!

Это было рискованное заявление, впрочем, к четвертому кубку народ уже не обращал внимания на такие мелочи, как претензии на боговоплощение.

Налили пятый кубок. Я вопросительно посмотрел на своего консультанта.

— Пятый кубок наливают, но не пьют, — пояснил Арье. — Его называют «Кубок Илии».

Эммануил улыбнулся:

— Теперь пьют.

Я вспомнил о старике, который чуть не заставил толпу убить нас на площади у Стены Плача год назад, и которого арестовали с нашей подачи. Где он? В тюрьме его не оказалось. Выпустили. Скорее всего скрывается где-нибудь в пустыне.

Господь вылил пятую каплю за убиенных мусульман. Отпил из кубка:

— Я провозглашаю Век Мессии!

Век Мессии должен был объявить Илия, но он не удостоил нас своим присутствием.

Мы шли по ночному Иерусалиму. Евреи отступили от многовековой традиции празднования песаха в качестве семейного праздника и высыпали на улицу. Везде были музыка и танцы. Мы шли через танцующую толпу. Белые одежды арабских евреев, шорты и майки европейцев, строгие костюмы выходцев из Ирана. Евреи похожие на китайцев и индусов. Даже с кружочком краски на лбу. А ведь наверняка какой-нибудь Самуэльсон, хотя полное впечатление, что, скажем, Чандрагупта. Я здесь видел то еще чудо: кошерный китайский ресторан.

Толпа расступалась. Господь улыбался, благословляя народ. За ним шли апостолы. Мы были, как ангелы на людском пиру… или, как призраки.

Утром на городских рынках и даже в части магазинов появилось разливное красное вино под названием «Силоамское». На прилавках, цистернах и бочонках красовались наклейки «кошерное[69]». Я усмехался.

Дело было в следующем. Слух о вчерашнем господнем чуде быстро распространился по городу (чему немало способствовало радио и телевизор), и к Силоамскому источнику выстроилась очередь. И не зря. Вода, взятая из купели, неизменно превращалась в вино. Торговцы воспользовались ажиотажем и быстро смекнули свою выгоду. Правда, большей частью их «Силоамское» было дешевым арабским вином, перелитым из бутылок, то есть примерно такой же степени кошерности, как свинина.

В эту ночь произошло еще одно событие, куда менее забавное. На стенах Купола Скалы появились глубокие трещины. Я подумал, что это неспроста и вспомнил разрушение Лубянки. Эммануилу было крайне не выгодно наличие мечети на храмовой горе. Его храм должен был стать только его храмом.

Купол Скалы пообещали отремонтировать, но было не до того. Начался счет дней до праздника Шавуот, дня дарования Торы, христианской Пятидесятницы.

Эммануил поторопился пихнуть в газеты свою родословную, доказывающую его происхождение от Давида, ибо в народе тихонько шептали, что он возможно вообще не еврей. Родословная Эммануила частично совпадала с изложенной в Евангелии от Матфея, только после Иосифа следовал некий Иаков, а после него здоровый кусок от начала христианской эры до наших дней. Интересно, что Али там тоже был, по линии отца, через один из браков. А еще, у основания родословного древа, тоже по отцовской линии затесался Хирам — царь Тирский, тот, что поставлял кедры для храма Соломона и Хирам — тирский медник, что участвовал в отделке храма. Оба! Родословная занимала газетный разворот мелким шрифтом.

В легендах о храме Хирам — скорее архитектор, а не ремесленник, художник, творец и частенько богоборец. Тот самый — человек огня!

Я подумал, не переборщил ли Господь со своими предками. Здесь у них здоровенные базы данных по этому поводу — проверить же можно. Но евреи молчали. Вероятно, никаким известным данным родословная не противоречила.

Господь не задержался в Иерусалиме и недели. Дварака поднялась в небо и поплыла на запад: Эммануил прихватил с собой войско джиннов и китайских сяней. Чтобы не смущать ортодоксов, Господь старался не демонстрировать бессмертных воинов в Иерусалиме. Они так и оставались на летающем острове. Он взял с собой жен, а из апостолов Филиппа и Иоанна и ринулся на помощь своему двоюродному брату Якову покорять Черный Континент. А на меня оставил Иерусалим. Не впервой! В конце концов был Рим, была Япония. Я вспоминал себя пару лет назад: мечтатель на кушетке у компьютера. Эммануил сделал меня сильным, и я был ему благодарен.

В качестве серого кардинала при мне остался Матвей, а военного специалиста — Марк. Первое было все же лучше, чем Иоанн, второе просто радовало. В качестве советника по местной культуре я сколлекционировал рабби Акибу. Ничего против он не имел. Рабби привел к Эммануилу шестьдесят пять тысяч своих учеников.

Более светским консультантом стал Арье Рехтер.

Господь обещал вернуться к Пятидесятнице, то есть надеялся управиться дней за сорок пять.

Не прошло и двух суток после его отбытия, как в Иерусалиме произошло землетрясение. Балла четыре-пять. Я даже не обеспокоился: в Японии и Афганистане было гораздо хуже. Но Купол Скалы был разрушен до основания.

Опасались терактов. Но в конце концов шахиды тоже не сумасшедшие: какой спрос с землетрясения? Эммануила можно было упрекнуть только в несвоевременном ремонте, но не упрекнули — все было тихо.

Еще через неделю мы решились заложить первый камень Храма Нового Века. Храм должен был занять всю храмовую площадь, а вместе с двором — всю храмовую гору. Стена Плача снова становилась стеной Храма (точнее ограды храмового двора), а мечеть Аль-Акса — тихо и незаметно оказывалась внутри комплекса. Эммануила это вполне устраивало — отдельный загончик для мусульман, главное, что не в центре. Сохранившийся Купол Вознесения, построенный на том месте, где Мухаммед на небесном скакуне вознесся на небеса, и западная аркада должны были оказаться внутри Храма, под Хрустальным Сводом. На эскизе он напоминал гигантский кристалл, алмазную пирамиду, увенчанную золотым шпилем, гораздо выше любого из существующих на земле храмов. Проект мне нравился.

Середина апреля или конец нисана. Яркое весеннее утро, еще не жарко. Ветер, еще не раскаленный. Я помню каждую деталь. Мы поднимались на храмовую площадь с западной стороны. Шли по лестнице к аркаде. Слева возвышался Купол Вознесения. Справа — еще какие-то мусульманские постройки. Впереди — ровная площадка там, где был Купол Скалы. Пепел (точнее пыль) очередного храма.

Я шел первым. Чуть позади по правую руку Марк, по левую — Матвей. Потом рабби Акиба, Арье и представитель Верховного равината, наконец охрана и строители. Марк ворчал: надо было пропустить охрану вперед. Но я пожертвовал безопасностью для пущей эффектности.

— Хоть бы бронежилет надел, — сказал Марк.

— А ты?

— Я здесь не главный.

— Бронежилет заметен, — я обернулся к Марку. — Это ис…

Хотел сказать «испортит впечатление», но не успел.

Была боль и летящие на меня ступени лестницы. Я не слышал выстрела, только где-то на периферии сознания запоздалый крик Марка «Ложись!»

Я очнулся в постели. Точнее наполовину очнулся. Помню только боль в груди и смутно врача. Мне сделали укол обезболивающего, и я снова погрузился в небытие.

…Марк стоял у окна и делал себе инъекцию в вену. Точнее силуэт Марка. Я не видел подробностей, я их знал.

— Как ты можешь? А Господь знает?

— Господь оставил нас, — сказал Марк. — А это всего лишь морфий. Один укол — и боль проходит. Попробуй!

Я сидел на кровати. Марк опустился рядом.

Я почувствовал укол и проснулся.

Марк сидел рядом на стуле. На плечи ему был накинут белый халат. Я еле удержался от того, чтобы спросить не начал ли он снова колоться. Сон был слишком реален.

Надо мною склонился врач. Я посмотрел на свою руку, из вены торчал катетер.

— С возвращением, — сказал врач.

Меня передернуло. Фраза напомнила мне о Эммануиловых воскрешениях.

— Господь вернулся? — спросил я Марка.

— Нет, в Африке. Это не то, что ты подумал. Пуля прошла в сантиметре от сердца. Тебя еле вытащили.

Да, я наконец сообразил, что после воскрешения катетер ни к чему.

— И как вы?

Марк посмотрел на врача. Тот понял и вышел из палаты.

— Мы ничего, справляемся. Разделили с Матвеем твои обязанности. Мне — силовики, Матвею — экономика. Храм заложили.

— Когда?

— Как только тебя увезла скорая. Уж извини, прошлись по твоей крови. Так оно прочнее.

— Я не в обиде. Сколько я провалялся?

— Пять дней.

— Кто?

— Хрен его знает! На всякий случай я арестовал всех. Господь вернется — разберется.

Я поднял брови.

— Как это всех?

— Всех, кого достал, работаю.

Я выдержал паузу.

— Всех подозрительных, — пояснил Марк. — От радикальных исламистов до братства «Беатэтюд», занимающегося обращением евреев в христианство. Илию ищем. Пока глухо. Ладно, пойду я, а то на меня врачи наедут. Ты отдыхай.

Отдыхать долго не пришлось. Я позволил себе поваляться без дела еще три дня и заказал у Марка документы о его с Матвеем деятельности за период моей болезни и свежие газеты.

В газетах между прочим обсуждался вопрос, нуждается ли Машиах в помазании на царство. Мнения разделились. Раввин Ицхак Мушинский считал, что не нуждается, поскольку он из рода Давида, и пророк Самуил и так их всех помазал в лице основателя династии. А рав Моше Спектор утверждал, что помазание необходимо, и сделать это должен Синедрион. При этом уважаемый рав как-то забыл, что Синедриона не существует уже шестнадцать веков. Самой неприятной для нас была позиция одного хасидского деятеля, который считал, что Машиаха должен помазать вернувшийся Элиягу (то бишь Илия), и вообще Машиах должен въехать в Иерусалим на осле, а Илия идти впереди и трубить в шофар (бараний рог). К тому же, пока он не восстановил Храм — какой он на хрен Машиах? Вот восстановит Храм — тогда посмотрим.

Я-то знал, почему Эммануил отказался от ослика — прикосновение Господа убивает. Он не афишировал этот факт. Здесь же по поводу осла развернулась еще одна теологическая дискуссия. Сторонники буквального понимания пророчеств были разочарованы, зато любители символического толкования утверждали, что осел — всего лишь символ материального, и отказ Машиаха от осла означает, что его правление будет особенно духовным и угодным Богу.

Сообщения о покушении на меня уже сошли с первых полос и откочевали вглубь и вниз. В основном реакции была возмущенной: «проклятые террористы!» В одной из статей между прочим утверждали, что я тоже из рода Давида через Соломона, так что покушение на меня — почти как покушение на Машиаха.

Мир — деревня! Я понял, откуда ветер дует. От Дауда — афганского падишаха, которому я впарил эту лажу. Ладно, лишь бы не ринулись проверять.

Вечером на тумбочке возле моей кровати лежал Маймонид — я решил изучить местную традицию, надеясь, что в голове у меня несколько прояснится. Точнее Маймонид в кратком изложении. Полный Маймонид показался мне слишком толстым.

Маймонид (в местной традиции — Рамбам), а точнее Рабби Моше Бен Маймон — это такой еврейский Фома Аквинский. Двенадцатый-тринадцатый век. Все они тогда начинали: Ибн Араби, Маймонид, Аквинат, Франциск Ассизский. И так близко во времени и пространстве друг от друга, что кажется должны были встречаться. Мистическое возрождение!

Вся последняя глава была посвящена Машиаху. Эммануил подпадал под описание процентов на восемьдесят. Сомнение вызывало только то, что Машиах должен быть праведником занятым изучением Торы. Для праведника наш Господь многовато убивал, но в главе «Законы царей и войн» я выкопал замечательную цитату о действиях правильного царя: «И убивает многих в один день, и вешает, и оставляет висеть многие дни, чтобы внушить страх и сломать руку злодеям Мира». Так что все путем. А что касается четырех жен — так у Соломона их семьсот было! Наш Господь очень скромен. Я не видел его за изучением Торы, но судя по всему, он имел о ней представление.

С учетом всего этого степень совпадения возрастала процентов до девяноста девяти. Сверх того, Эммануил еще творил чудеса, чего по Рамбаму от него даже и не требовалось.

В конце апреля я переехал в Президентский дворец.

Поступали вести из Африки о победном шествии Эммануила.

Мне жаль, что африканские завоевания совершались без моего участия. Мне хотелось бы проехаться по Гумилевским местам. Там была написана его знаменитая поэма «Возвращение в Африку», когда престарелый поэт вернулся в зените славы туда, где были написаны лучшие из его ранних стихов.

В религиозном отношении Африка не представляла из себя ничего нового. Мусульманский север, христианский юг. И совсем чуть-чуть традиционного язычества, в основном в центре. Последнее можно было не принимать в расчет. К тому же местное население, измученное постоянными смутами и бедностью, встречало Эммануила, если и не как освободителя (освобождать было особенно не от чего, кроме собственных зарвавшихся правителей), но уж во всяком случае как панацею от всех бед.

Было тридцатое апреля, начало месяца Ияр. Я шел инспектировать тюрьмы. Не слишком приятное занятие, но должен же я был понять, что тут без меня наваял Марк. Добрую половину арестованных им «подозрительных» я выпустил на основании документов. Но попадались и интересные личности.

Меня пропустили в одну из камер. Одиночку.

Девушка, которая стояла передо мной была, пожалуй, самой интересной личностью из пойманных Марком. Святая Тереза из Лизье — вдохновительница и покровительница братства «Беатэтюд». Лицо ребенка и глаза воина. Из-под черного покрывала монахини выбивается непокорная светлая прядь. На мой вкус Тереза широковата в кости, хотя монашеская одежда, к сожалению, скрывает формы.

Девушка! Девушке за стольник! Маловато для святости, но ее канонизировали в порядке исключения. Лет в двадцать, умирая от туберкулеза в одном из французских монастырей, она написала книгу «Повесть об одной душе». Тиражи миллионные, распространенность охренительная. Она дописала последнюю страницу, и чахотка начала проходить. После приступов удушья и кровохарканья. На последней стадии. Это исцеление сочли чудом Господним, как спасение Исаака.

После своего чудесного исцеления Тереза занималась в основном миссионерской деятельностью: в Африке, в Южной Америке, даже в Китае и Японии. Многому научилась: уходу за больными, врачеванию, жизни в экваториальном поясе и даже игре на скрипке. А лет тридцать назад за ее книгу папа провозгласил ее Учителем Церкви и святой.

— Садитесь, — сказал я. — Право, даже не знаю, с чего начать. Никогда не приходилось беседовать с Учителем Церкви.

— Мне неловко от этого титула. Конечно, приятно, что мои юношеские записки прочитало столько людей, но ставить их наравне со Златоустом и Августином просто смешно. Мне кажется, что папа поторопился.

— Вы напоминаете мне святого Франциска. Он тоже не считает себя святым. Это значит, что папа не поторопился. Так чем вам не угодил Господь?

— Тем, что он не Господь.

— Почему вы так думаете?

— «И с великой радостью провозгласят его царем, говоря друг другу: найдется ли еще человек столь добрый, праведный?» Это Ефрем Сирин.

— А-а, Мар Афрем.

Я вспомнил расправу в Синайском монастыре. Прошло чуть больше года. Интересно, она специально именно его процитировала?

— Так всякий достойный правитель — антихрист?

— Нет, только тот, кто называет себя Господом.

— А если вы ошибаетесь?

— Если я ошибаюсь — Бог мне судья, но в Евангелии от Матфея сказано: «Ибо, как молния восходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого».

— Пророчества не всегда исполняются в точности. Почему Христа звали «Иисус», а не Эммануил, как было предсказано? «С нами Бог»? Натяжка! Почему он из Назарета, а не из Вифлеема? Перепись? Натяжка! Эммануил прошел с запада до востока и с востока до запада. За два года. Чем не молния?

Она улыбнулась:

— Натяжка.

— Конечно. Но не более, чем в случае с Христом.

Зачем я пришел сюда, зачем разговаривал с ней? Мне нужен был достойный оппонент. Я хотел убедить или быть убежденным. Еще не решительно, не зло, но она приняла вызов.

— Время предъявляет свои аргументы, — сказала она. — Подождем.

На Шавуот по всему городу горели костры из бумажных денег.

— Дарование Торы — праздник вашего духовного освобождения, — сказал Эммануил. — Деньги порабощают.

Отныне все расчеты должны были проводиться по кредитным карточкам, со счета на счет. Деньги становились полностью виртуальными. Я тут же понял глубинный смысл реформы, и она мне не понравилась. Я слишком хорошо помнил Рим, то, как легко блокируется карточка. Я помнил римскую бензоколонку. Теперь и бензоколонка не спасет. Если карточка заблокирована — все. Остается просить хлеба на паперти (именно хлеба, а не на хлеб).

— В общем-то, какая разница, что является всеобщим эквивалентом. В России были бунты против медных денег, да и бумажные прижились не сразу. Тогда казалось, что деньги — это либо золото, либо серебро. Томас Мор придумал страну с горами из золота и думал, что это отменит деньги. Ерунда. Расплачивались бы чем-нибудь другим. Главное договор, а не средство оплаты, — успокаивал Эммануил.

Новое (хотя и не такое уж новое) средство оплаты отличалось тем, что было полностью ему подконтрольно.

Еврейским банкирам, впрочем, это было только выгодно: больше счетов, больше трансакций. И они поддержали реформу. По телеку шла ее массированная реклама. Вся наличность изымалась и сжигалась. Обладателей пока не сажали, но к тому шло.

В развитых странах реформы почти не заметили (и так все по кредиткам), а в развивающихся сочли прогрессорством, стоившим Господу немалых денег.

Из моего окружения обеспокоился только Арье, не связанный с финансовым капиталом:

— Кажется, мы не вышли из Египта, мы туда возвращаемся.

Это было смелое заявление. Арье вообще не был трусом, несмотря на то, что не производил впечатление мачо.

Был праздник. В синагогах читали книгу «Руфь». Мы с Арье и Марком на троих распили бутылку французского коньяка. Я был настолько расстроен, что дал уговорить себя на потребление напитка крепче двадцати градусов.

Арье был религиозным либералом, и к кашруту[70] относился творчески. Его сестра служила раввином в одной из реформистских синагог.

Но пьяницей он не был и потому трепался. А возможно, просто понимал, что я не выдам, а Марк тем более.

Марку денежная реформа была совершенно по фигу. Он был настолько предан Эммануилу, что не боялся порабощения. Но наушником не был никогда.

После коньяка я потащился к Терезе трепаться. Она встретила скептической улыбкой мой явно нетрезвый вид.

Я усмехнулся. Святая должна быть выше того, чтобы возмущаться тем, что пьяный мужик пристает к ней с разговорами.

Она и не возмущалась. Сдержанно спросила:

— Время предъявило новый аргумент?

Я кивнул и плюхнулся на стул.

— Эммануил предъявил.

— «Множество золота и серебра и шелковые одежды не принесут никому пользы во время сей скорби», — процитировала она.

— Мар Афрем?

Она кивнула.

— «И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его[71]».

Я проследил за ее взглядом. Она смотрела на мою руку. Там чернело «Солнце Правды». Я поднял голову:

— Натяжка!

— Возможно. Но очень небольшая.

— Надеешься меня спасти? — я сам не заметил, как перешел на «ты».

— Надеюсь.

— Я зашел слишком далеко. Кто бы ни был Эммануил, возвращение для меня невозможно.

— Это хорошо, что ты так думаешь. Это значит, что оно возможно.

Я осмотрелся. Я приказал директору тюрьмы дать ей все, что она попросит. Но прибавилось только несколько книг и настольная лампа. Не его вина. Не попросила.

Я ее холил и лелеял. Я берег ее, как бабочку коллекционера Фаулза. Только моя бабочка была лучше. Она была не пуста.

Я старался, чтобы Эммануил поменьше о ней знал. К счастью Господу было не до того. Он счел свои дела в Африке незавершенными (несколько южных государств сохраняли номинальную независимость) и после Шавуота помчался обратно, пообещав вернуться к Еврейскому Новому Году (то бишь где-то в сентябре). Дварака, едва приземлившись, опять взмыла вверх. Летающий остров на краткий миг вновь закрыл небо над Иерусалимом и его тень заскользила по Иудейским горам.

Перед отъездом, на второй день Шавуота, Господь устроил очередной пир с Силоамским вином. Я уже понял, что эти пиры имеют смысл Эммануилова причастия. Вовремя. Я уже начал испытывать синдром абстиненции. После пира мне полегчало, и я списал свои сомнения на вышеупомянутый синдром.

В июне мы с Марком и Матвеем отметили двухлетие нашей службы Эммануилу, распив бутылку «Clos de Vougeot». Марку этого показалось мало, и он до рассвета хлестал водку с охраной.

Следствие по поводу покушения на меня продвигалось вяло, как всегда в случае заказных преступлений и террористических актов. Я слегка давил по этому поводу на Марка, Марк на следователей.

Дыры от пуль добавляют злости. К тому же покушение ограничило мне свободу передвижения. Какое удовольствие ездить по Иерусалиму в бронированном автомобиле? Я люблю ходить пешком.

Однако квартал Меа Шеарим я все-таки посетил и насмотрелся на длинные сюртуки и черные фетровые шляпы в жару сорок градусов. Ультраортодоксальные евреи явно не имели отношения к покушению. Их несколько смущало отсутствие Илии в команде Эммануила (и вообще в Иерусалиме), но это не было главным. Если Эммануил восстановит Храм и возобновит жертвоприношения — они простят ему и Илию, и осла — я в этом не сомневался.

А в начале июля я прихватил охрану и прошелся по Виа Долороза. Это было делом куда более рискованным, поскольку часть Крестного Пути проходила по Мусульманскому кварталу Старого Города. По последним данным следствия ниточки вели все же к «Исламскому джихаду». Среди христиан находились неутомимые проповедники вроде Терезы, но они вряд ли были способны взяться за оружие с оптическим прицелом и поиграть в снайперов. Уж скорее люди, увлеченные их пропагандой.

Солнце жгло нещадно. Сомнительное удовольствие этой прогулки усугублял бронежилет, надетый мною по настоятельному требованию охраны. Я понял, что такое тащить в гору крест по такой погоде. Правда в месяц нисан обычно бывает полегче, но и тогда случается хамсин, раскаленный ветер из пустыни Негев, и температура поднимается до сорока градусов.

После Четвертой остановки, где по преданию Иисус встретился с Марией, мы завернули в ресторанчик Абу-Шухри. Здесь было довольно сносно, по крайней мере гораздо прохладнее, чем на улице. Заказали хумус: отваренный турецкий горох с пряностями и чесноком. Охрана заняла четыре столика вокруг меня и с удовольствием кормилась за казенный счет. Вина было полно, и приличного, но я не решился на него в такую жару и заказал чего-нибудь прохладительного. Охране тем более было не положено. Подали апельсиновый сок.

Под раскаленное солнце не хотелось, и я заказал кебаб с острым салатом. В общем из ресторана вывалились часа в три. Стало еще жарче.

Дотащились до шестой остановки, «Дома святой Вероники», где она обтерла лицо Иисуса своим покрывалом, на котором затем выступило чудотворное изображение Христа. Плат Вероники.

Охрана дышала, как стая загнанных псов (еще немного и высунут языки), да и я был не лучше. Не стоит ли смилостивиться и на Голгофу не тащиться? Я замедлил шаг. А с другой стороны, больше половины пути пройдено, когда еще предоставится такая возможность? Но жара! Жилет этот дурацкий! Снять что ли? Я остановился и задумался. Там впереди Храм Гроба Господня, в котором наверняка куда прохладнее. Осталось-то тут!

Я сделал шаг вперед, и тогда прогремел взрыв. На седьмой остановке. Она называется «Судные ворота», хотя никаких ворот там нет. Перекресток Виа Долороза и улицы Сук Хан-эз Зеид. Бронежилет бы не спас. Мы не дошли до туда метров десять.

На меня накатила злость. Все! Я не собираюсь считать покушения на себя! Я выхватил сотовый и позвонил Марку.

— Я в Христианском квартале. Пусть оцепят! Немедленно!

Я прикинул цепочку звонков от моей вершины, через вершину Марка и до конкретных полицейских участков. Бомбисты могут успеть смыться. Если уже не смылись. Вряд ли это было устройство с часовым механизмом. Я опоздал на полтора часа. Значит радиоуправляемое. И террористы должны были меня видеть. По крайней мере у ресторана. Следовательно, далеко уйти не могли.

Полиция появилась минут через десять. Оперативно. У нас бы час ехали.

— Прочешите район, — приказал я. — Арестовывайте всех подозрительных.

— Как всех? — спросил полицейский офицер.

— Всех. Я разберусь.

Я вернулся в президентскую резиденцию на постылом бронированном мерседесе. Полиция нахватала много, в том числе несколько человек, которых искали годами и поймать не могли. Но кто из пойманных имеет отношения к взрыву, ясно не было.

— И эти сойдут, — сказал я. — Допросите их, как следует.

Я мечтательно подумал о восстановлении пыток и с тоской вспомнил Японию. Надо бы проконсультироваться у Арье, являются ли подобные методы достаточно кошерными и не противоречат ли Торе.

Спросил.

Арье повилял, повилял и наконец сказал, что пока лучше ограничиться детектором лжи.

— Слюнтяи! Хотите быть святее папы — потому и решаете свои проблемы десятилетиями и все решить не можете.

Арье надулся, но возражать не стал.

— Ладно. Пока ограничусь, — примирительно сказал я.

Был пост семнадцатого Таммуза. В этот день в семидесятом году от Рождества Христова римляне проломили стены Иерусалима, что привело к разрушению Второго Храма. Пост походил на мусульманский (ни есть, ни пить от восхода до заката), за исключением последующего ночного веселья. Эммануил рекомендовал нам соблюдать местные обычаи, и я честно постился. Когда Арье позвал меня на ланч, я только поднял брови и выразительно сказал:

— Семнадцатое Таммуза.

Он даже как-то смешался, кивнул и опустил глаза.

Моя верность традиции привела к тому, что он пригласил меня на Шабат. Правда с оговоркой «после Тиша бе-Ав». Оговорка объяснялась тем, что последующие три недели до очередного поста на Тиша бе-Ав — самое печальное время для иудеев. Вроде нашего Великого Поста. Ортодоксальные евреи даже не слушают музыки, а с первого по девятое число месяца Ав не едят мяса.

Наступил месяц Ав, и температура воздуха, и так непереносимая, перевалила за пятьдесят. В Новом Городе плавился асфальт, а камни Старого обжигали через подошвы сандалий. В больницах города от жары умерло несколько десятков человек. Арье утверждал, что «такого никогда не было».

Марк не терял времени. Среди арестованных в день взрыва нашелся один явно имеющий к нему отношение. Христианин, араб. Абд аль-Малак ал-Хариси. Сначала его вычислил детектор. Только тогда я позволил Марку использовать ту же гадость, что и в Японии, и мы узнали еще о троих.

Эти были мусульмане. Такой союз показался мне странным, но бывают еще и не такие союзы. Амин Нуссиб, Сулейман Хуссейни и Фасаль Нашиб. Их пришлось разыскивать отдельно. Нашли на первой неделе Ава. Их объяснение причины покушения было кратким и исчерпывающим: «Во времена Махди не может разрушиться Купол Скалы. Значит Эммануил не Махди, а его наместник не халиф».

Допросили без реверансов. Ниточки потянулись одновременно к исламским террористическим организациям и горным христианским монастырям. Я вспомнил о Терезе.

Ее привели в кабинет следователя, который временно занял я, следственный секретарь от инквизиции и специалист по нетрадиционным методам допроса. За моей спиной висел здоровый лазурный флаг с Солнцем Правды и надписью «RGES», а на столе скромненько стоял израильский, как и положено флагу автономной республики в составе Всемирной Империи.

Она посмотрела на Эммануилово знамя, усмехнулась, перевела взгляд на меня. Слишком понимающий взгляд. «Да, конечно, после очередного покушения ты не в себе, но это ничего не значит».

Я не знал с чего начать. Она единственная из святых, с кем мне приходилось общаться, сумела заставить меня почувствовать себя Пилатом. Даже Лойоле это не удалось.

— Садитесь. Имя?

— Тереза, — она улыбнулась. Опять слишком понимающе. «Эта рутина нужна тебе для того, чтобы прийти в себя».

— Фамилия?

— Мартен.

В ее глазах был вопрос.

— Да, — сказал я. — Это необычный допрос. Впрочем, в вашей власти сделать его обычным. Я собираюсь применить к вам наркотик, подавляющий волю. Я никогда бы этого не сделал, если бы у меня не появились доказательства связи террористов, организовавших покушение, с христианской оппозицией. Но вы можете избежать этого, если ответите на мои вопросы.

— Отнять свободу воли? В высшей степени не по-христиански.

— Пытки тоже отнимают свободу воли, а их применяли почти на всем протяжении христианской истории.

— Они не отняли свободы воли у первых мучеников. Они не отрекались под пытками римлян. Тогда и пришло понимание, что свободу воли не отнять, потому что она дарована Богом.

— Не переоценивайте христианство. «Каждому человеку даруется свободная воля. Если кто-то пожелает вернуться на правильный путь и стать праведным, у него всегда есть силы сделать это». Рабби Маймонид. У Августина с этим куда хуже. Он слишком верил в предопределение.

— Рабби Маймонид жил гораздо позже Христа.

— Да? Вы знаете, кто это?

Я спросил это не из желания поиздеваться. Я действительно был удивлен. Дочка часовщика и кружевницы, не получившая никакого образования, кроме религиозного, проявляла неожиданную эрудицию. Обычно глубоко верующие люди удручающе ограничены. Такой человек подобен долго сидящему в колодце: может быть и видны звезды в ясный день, но зато ничего вокруг.

— Я проповедую евреям, — пояснила она. — Мне пришлось подучиться.

Да, конечно, самоучка. Самоучки иногда многого достигают.

— И зачем вы проповедовали евреям?

— Странно, что такой вопрос задает выпускник иезуитского колледжа. Потому что пока все евреи не обратятся к Христу — Царство Божие не наступит. Это апостол Павел.

Да, помню смутно. У нас почему-то не акцентировали на этом внимание, хотя иезуиты никогда не были особенными антисемитами. Преемник Лойолы на посту генерала ордена вообще был крещеным евреем.

— Ладно, к делу. Какие из палестинских христианских монастырей связаны с террористическими организациями, как христианскими, так и мусульманскими?

— Мне они не известны.

— Хорошо, сформулируем иначе. Какие из христианских организаций дают укрытие людям, связанным с террором?

— Давать укрытие отверженным — христианский долг.

— Где человек, называющий себя пророком Илией?

— Не знаю.

— Ладно, — я кивнул «специалисту». — Приступайте.

Она обернулась, увидела шприц, все поняла.

— Разрешите мне помолиться.

— Нет. Это не казнь, а медицинская процедура.

Она посмотрела мне в глаза.

— Боитесь — значит верите. Это хорошо.

«Сыворотка правды» действует на святых почти также как на обычных людей. Мне не доставляло удовольствия смотреть на нее в расслабленной позе с капелькой слюны у угла рта.

Почти так же…

Я повторял свои вопросы.

И получал те же ответы: «Мне не известно», «Не знаю», «Христианский долг…»

Наркотик не действовал.

— Вколите еще.

Она побледнела. Капелька превратилась в струйку слюны и стекла на пол. Но я получил ответ, по крайней мере, на один вопрос.

— Где Илия?

— Мар-Саба.

— Ладно, стоп. Есть у вас антидот?

«Специалист» кивнул. Я даже не узнал его имени. Мне было по фигу.

— Приведите ее в чувство. И чтобы была в порядке.

— Постараемся.

Минут через десять она, наконец, открыла глаза. И посмотрела на меня так, как будто я ее изнасиловал.

Я официально попрощался со своими помощниками и вышел из кабинета. В общем-то, в этическом плане она была совершенно права.

Седьмого Ава я давал интервью для газеты «Хаарец». Молодая журналистка Ревекка Якобсон была весьма довольна собой — ей удалось до меня добраться. Вопросы были об Эммануиле, об истории завоевания, о Храме, о моем видении правления.

— Это правда, что вы из рода Давида?

Я отмахнулся:

— Не более чем семейная легенда. Вряд ли.

Под конец я отправил ее обедать в президентский буфет.

— А вы? — с надеждой спросила она.

— А я не могу. Сегодня я подписал четыре смертных приговора. Пощусь, ибо сказано «не ешьте с кровью».

Она широко раскрыла глаза:

— Кому?

— Террористам, тем, что устроили взрыв на Виа Долороза.

По поводу приговоров я, конечно, консультировался с Эммануилом.

— На тебя покушались — тебе и решать, — ответил он. — Я бы казнил.

Я даже удивился, как легко мне это далось. Всего лишь год назад в Японии я мучился из-за каждой жертвы.

Статья в Хаарец была весьма хвалебной. Меня сравнивали с Давидом. Несмотря на историю с Вирсавией иудеи считают его идеалом справедливого государя. Я возгордился.

Но было и то, что насторожило: «Господин Болотов скептически относится к версии своего происхождения из рода Давида, к тому же он христианин. Но не более ли достоин именоваться Машиахом тот, кто остался с нами, строит для нас Храм и чуть не погиб на его закладке, чем Эммануил, которого мы почти не видели. Царь Сирас[72], освободивший евреев из Вавилонского плена, был наречен Машиахом, хотя не был иудеем».

Я долго думал, посылать ли эту статью Эммануилу, и, в конце концов, послал, сопроводив просьбой о скорейшем возвращении.

Господь не обеспокоился, он не считал меня соперником.

— Благодарю за хорошую работу, Пьетрос! Так держать.

Девятого Ава снова был пост. В этот день в 585 году до Рождества Христова вавилоняне разрушили Первый Храм, а в семидесятом году Христианской эры — римляне разрушили второй. Вообще в этот день евреям хронически не везло: у них разрушали храмы, захватывали крепости, подавляли восстания и изгоняли, откуда только можно.

Пост продолжался двадцать пять часов. Ни есть, ни пить. Как ни странно, это оказалось не так уж трудно, несмотря на жару. После знакомства с Эммануилом во мне креп внутренний стержень. Я становился жестче к другим, я научился властвовать, я научился убивать. Но я стал жестче и к себе. «Чтобы властвовать другими — научись властвовать собой», — древняя мудрость. Но, вероятно, есть и обратная связь. Власть над другими помогает подчинить себя. По крайней мере, иногда. По крайней мере, в моем случае.

А в первую субботу после поста я был на обеде у Арье. Точнее у его сестры. Арье был в разводе, а шабат — праздник семейный, его не празднуют в одиночестве.

Сестра Арье Ханна Гайсинович жила на окраине Нового Города в двухэтажном особняке европейского типа. Возле дома шумел сад, над крышей торчала антенна спутникового телевидения.

Я подкатил на своем «Мерседесе», оставил шофера в машине и охрану по периметру сада. Я не думал, что мне здесь что-то угрожает, но приходилось быть осторожным.

Ханна (точнее рабби Гайсинович) оказалась подтянутой сорокалетней женщиной, весьма образованной и интеллигентной.

Зажигания свечей и вечерних молитв я не застал — меня пригласили в полдень. Однако спели «Шалом Алейхем» и прочитали «кидуш» («освящение дня»):

— Так совершены небо и земля и все воинство их. И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмой от всех дел Своих, которые делал…

Обед состоял из здоровенного куска курицы с овощами. Все горячее. Понятно. Творческое отношение к религиозным установлениям. В субботу запрещено зажигать огонь.

— Хорошо, что вы реформисты, — заметил я. — А то пришлось бы есть холодное.

Арье рассмеялся. Ханна улыбнулась.

— Ничего подобного. Есть же субботние плитки.

— Это как?

— Плитка, как плитка, только греется очень мало. Ее включают вечером в пятницу, и в субботу ставят подогревать еду. Медленно, но, в конце концов, разогревается.

Пили Силоамское. Настоящее. Здесь оно заменяло Причастие Третьего завета. Господь не решился говорить иудеям о причастии и придумал другой способ привязать к себе. Я вспомнил о мошенниках, подделывающих Господнее вино. Надо бы ими серьезно заняться. Они сами не понимают, насколько вставляют ему палки в колеса. Жаль, что не было глобальной присяги. Было бы проще. Отловить всех без знака — и все.

Я посмотрел на руки Ханны. Пока нет, но будет. У Арье уже давно. Не без этого.

За окнами потемнело. На Иерусалим надвигалась огромная грозовая туча. Ханна встала и включила свет — очередное проявление религиозного реформизма.

Говорили о политике, о Храме, об Эммануиле.

— Правда ли, что виновники взрыва в Христианском квартале найдены? — спросила Ханна.

— Да, я собираюсь повесить их на «весах», у западной лестницы. Там как раз четыре арки.

Я посмотрел на хозяев и понял, что сказал что-то очень некошерное.

— Это оскорбит еврейскую общину или вас шокирует сам факт публичной казни?

— И это тоже… Понимаешь, Храмовая гора — святое место, — Арье явно хотел выразиться как-нибудь помягче.

— Хорошо, найду другое.

— И публичные казни у нас тоже не приняты.

— Это уж извините. Я просто хочу добиться мира на вашей земле.

— Такие меры не всегда помогают.

— Да ладно вам! Я это уже проходил. При последовательном и систематическом применении очень даже помогают. И ваш Рамбам относится к ним весьма положительно.

— Рамбам писал в двенадцатом веке, — заметил Арье.

— Люди мало изменились.

— Тише! Посмотрите за окно! — Ханна встала со своего места.

За окном была тьма. Густая и непроглядная. И тихо-тихо, словно все вымерло.

В стекло словно что-то ударило. Грузное тело чудовищного невидимки. Свет мигнул и погас. Раздался грохот и перешел в оглушающий непрерывный гул. За окном засверкало, словно кончился старый фильм, и прокручивали пустую кинопленку.

Мы вскочили и замерли перед окном. Точнее метрах в двух от окна (ближе подойти не решились).

Я вспомнил Москву, свое заключение на Лубянке, странную грозу.

— Ураган.

Ханна обеспокоенно посмотрела на меня:

— У меня дети в синагоге.

Потом был грохот, заглушивший раскаты грома. За окнами встало алое пламя, задрожали стекла. И все стихло.

Пошел дождь.

Мы вышли на улицу. Моя машина лежала кверху пузом и догорала. Вокруг были разбросаны обгоревшие куски металла.

— Суббота тебя спасла, — сказал Арье.

А мне надо было спасать моих людей. Шоферу уже не помочь. Среди охраны было несколько раненых. В саду Ханны выкорчевало деревья и с дома сорвало кусок крыши.

Ханна с Арье бросились оказывать первую помощь. Я звонил в скорую.

— Линия перегружена.

— Еще бы!

Позвонил Марку.

— Линия перегружена.

Плюнул. Позвонил еще.

Капитан моей охраны пытался сделать то же.

— Что случилось с машиной? — спросил я.

— Молния. Бензобак взорвался.

Я поморщился.

— Позвони в полицию. Отдел по борьбе с терроризмом. Пусть поищут остатки того «бензобака».

До скорой я достучался минут через двадцать. Ехали они еще сорок. Один из моих людей не дожил.

— На улицах пробки. Движение перекрыто, расчищают завалы.

Я не стал упрекать. Мне по-прежнему регулярно приходили Варфоломеевы графики. Задранные вверх кривые катастроф. По его данным более процента самолетов не долетали до аэродромов (в частности из-за природных катаклизмов). По авиакатастрофе в день на крупный город. Авиакомпании сворачивали деятельность. Я знал, что Эммануил тут ни при чем. Властелину Империи было крайне невыгодно ее разделение. Транспортная проблема изолировала страны, раскалывая его гигантское произведение. А значит — это еще одно доказательство того, что он не всесилен. «Скажешь ли тогда пред убивающим тебя: „я бог“? Ты же человек, а не Бог[73]».

У нас в Иерусалиме было поспокойнее. Я даже удивился, что за четыре месяца здесь ничего не случилось, кроме слабого землетрясения весной. И вот. Дождались.

Остатки взрывного устройства в моей машине так и не нашли. Оставалось поверить в молнию. Впрочем, если молнии бьют почти непрерывно — почему бы одной из них не угодить в мою машину?

Разрушения в городе были не очень велики, хотя и серьезнее, чем в Москве два года назад. Общее количество жертв не превысило двух десятков человек. «Суббота спасла»: в основном население сидело по домам и синагогам. Легко отделались.

Утром, первого Элула[74], меня разбудил звук, живо напомнивший мне Индию. Спросонья я решил, что я в каком-нибудь индуистском храме, и пуджари трубит в раковину. Потом мне объяснили, что это шофар, бараний рог, и в него будут трубить весь месяц, каждое утро, кроме субботы. Шофар даже не трубит — он ревет: печаль, мольба, зов. Зов неба или призыв к восстанию. Или военный сбор. «Первый ангел вострубил…» Думаю, что в шофар.

В начале Элула (то бишь в середине Августа) произошла казнь участников покушения. Я прислушался к Арье и сменил место. Их повесили у Дамасских ворот.

В тот же день я решился навестить Терезу. Не был более месяца. Через неделю после того памятного допроса я выписал из Италии скрипку Страдивари и послал ей. В качестве компенсации за моральный ущерб. Впрочем, знал, что не поможет.

Ее невольное признание пригодилось. Следы Илии отыскались в монастыре Мар-Саба (то есть святого Саввы), в пустыне к юго-востоку от Иерусалима, хотя его самого там уже не было. Я посылал туда Марка и Матвея. Монахов заставили принести присягу Эммануилу и всех допросили. Илия там был, но покинул обитель более месяца назад. Куда отправился? Клялись, что не знают. По крайней мере, те, кого мы отловили. Там пещер полно. Но ничего, найдем, я уверен.

Тереза сидела с ногами на кровати и читала. Когда я вошел, подняла глаза.

— Как вам мой подарок?

— Я к ней не прикасалась недели три. Пока не поняла, что я здесь не затем, чтобы холить свою гордыню. Хорошая скрипка.

— Страдивари.

— Не к чему было так тратиться. Я только любитель и в состоянии отличить приличный инструмент от плохого, но не хороший от очень хорошего. Они для меня звучат одинаково.

— Мне это ничего не стоило.

— Ах, да! Конечно.

— И зачем вы здесь? — спросил я.

Она посмотрела на меня вопросительно.

— Зачем вы здесь, если не для того, чтобы холить свою гордыню? — пояснил я.

— Я здесь для вас.

— Неужели?

Она не восприняла иронии.

— Кто спасает одну душу — спасает мир.

— Все надеетесь?

— Почему бы и нет?

— После всего?

— Бывает и хуже.

— Хуже? Я же, по-вашему, первый из апостолов Антихриста.

— Замечательно. Значит, до святого вам остался только один шаг.

— Ну и?

— Вам нужно стать еще сильнее. Чтобы подняться над собой и возвыситься до отречения.

— Это будет предательство. Он слишком много для меня сделал. И я его не оставлю.

— Не для вас, а с вами. Он ведет вас во тьму, шаг за шагом, преступление за преступлением.

— Он сделал меня сильнее.

— Дьявол затем и нужен, чтобы мы стали сильнее.

Я сел на жесткий стул с прикрученными к полу ножками. Скрипка Страдивари лежала рядом, на столе.

— Сыграй что-нибудь.

Она кивнула.

Мне нравилось, как она играет. Я в состоянии отличить приличную игру от дерьмовой, хотя приличную от виртуозной — никогда. По-моему, она играла лучше, чем прилично. Ее дурацкое черное покрывало сползло назад, открыв копну светлых вьющихся волос. Зачем она их скрывает! Ангел Мелоццо да Форли! Ангел, играющий на скрипке.

Был первый день месяца Тишрея, Рош-га-Шана (Еврейский Новый год). Звук шофара звучал непрерывно. В синагогах читали молитвы:

— Великий шофар трубит; слышится тихий шепот; ангелы, содрогаясь от страха, провозглашают: «Судный день наступил и призывает небесное воинство к правому Суду!» Даже они не безгрешны перед Твоим лицом…

Начались десять дней раскаяния.

Эммануил вернулся накануне полновластным владыкой Африки. Наместником он оставил Якова, так что я не видел его с московских событий.

Дварака проплыла над Иерусалимом и опустилась на свое обычное место: на востоке от города.

На второй день Рош-га-Шана была присяга. Во всех синагогах после дневной службы. Текст был несколько изменен с учетом местной идеологии. Эммануила должны были признать «Царем Израиля и Мира и Машиахом».

Синедрион он собирать не стал, решив, что ему вполне достаточно помазания Самуила.

— Не хватало мне еще семидесяти лишних болтунов!

Хотя Моше Спектор утверждал, что собрать его можно хоть сейчас, если только все «мудрецы Израиля» с этим согласятся и изберут семьдесят достойных из своей среды. Кого считать «мудрецом Израиля» он не уточнял. Обычно, мнения на этот счет расходятся.

— За шестнадцать веков не договорились — и сейчас не договорятся, — сказал Эммануил. — Принесут присягу — значит признали.

Была еще одна причина отрицательного отношения Господа к Синедриону. Название органа власти, осудившего Христа, звучало слишком неприятно для ушей христиан (не зря его распустил император Феодосий Второй), а христиан на три порядка больше, чем иудеев: Эммануил не мог с ними не считаться.

Храм был еще не достроен, хотя возводился бешеными темпами. По периметру храмовой площади торчали хрустальные ребра будущего свода, сияли на солнце тонкие металлические колонны и первые перекрытия. Пока все это напоминало раскрытую пасть гигантской акулы. Достроить надеялись к Хануке (то бишь где-то к Рождеству).

Наступил Йом-Кипур: праздник и одновременно пост. Двадцать пять часов сухой голодовки. В синагогах всей общиной пели длинные признания в своих грехах.

Эммануил задержался до праздника Сукот (праздника Кущей, то есть палаток). Евреи строили шалаши у своих домов в воспоминание о том, как они жили в пустыне.

Арье пригласил меня отобедать в свой шалаш. Он скорее напоминал беседку. С плетеной из прутьев крыши свисали ветви пальм и фрукты, а также бумажные гирлянды, как в Новый Год. Сквозь крышу просвечивало небо. Обстановка напомнила мне австрийский хойригер.

Эммануил тоже построил свою «суку» среди олив Гефсиманского сада. «Сука» была здоровая, навес почти на весь сад. И там был устроен очередной пир с Силоамским.

А двадцать третьего Тишрея была полная шиза. Евреи танцевали на улицах, смеялись, хлопали в ладоши. Повсюду звучала музыка. Я поинтересовался у Арье не выиграла ли чемпионат мира какая-нибудь еврейская команда. Он рассмеялся.

— Сегодня же Симхат Тора («Радость Закона»). Танец с Торой. Такой праздник устроил царь Соломон, когда закончил читать Тору.

Тогда понятно. Прочитать Тору, конечно, большое дело. Я так осилил только «Бытие» и «Исход» и намертво застрял на «Левите».

Отплясав с Торой и своим избранным народом, Эммануил отправился к народам менее избранным, зато занимающим куда большую территорию. Дварака поднялась и поплыла по направлению к Южной Америке. Мы ждали его возвращения к Хануке.

— Илию мне найдите! — бросил он нам на прощание.

Чем мы и занимались весь следующий месяц.

Для начала я решил устроить рейд по монастырям Палестины.

Послал туда Марка и Матвея. Первого, как военного эксперта, имеющего опыт зачисток, а второго как специалиста по Символу Спасения, для опознания «погибших». Все монахи должны были принести присягу Эммануилу, отказавшихся — арестовывали. Но последних было не очень много. Иноки либо оставались в своей обители (и тогда присяга была почти добровольной), либо покидали ее задолго до нашего появления. Где их искать было непонятно, в окрестностях большинства монастырей было множество пещер, в некоторых из которых, между прочим, по легенде когда-то и скрывался Илия. Я призадумался о том, как их оттуда выкурить, но решительных мер пока не предпринимал.

Результатов не было. Наконец, мне надоело сидеть в Иерусалиме, и я решился оставить город на Марка, а сам принять участие в событиях. Попросил Марка рекомендовать мне надежного человека из службы безопасности. Его протеже Эфраим Вейцман оказался умным, уравновешенным и исполнительным. Люблю таких. Мы отправились в монастырь Святого Георгия, неподалеку от Иерихона.

Желтые слоистые скалы, монастырские постройки, прилепившиеся у подножия и синее небо над головой. И четкое ощущение взгляда в спину. Готов поручиться, что через оптический прицел.

Я не был зол, скорее азартен. После присяги монахов допросили с наркотиками и заставили показать пещеры. Нашли несколько беглецов. Илии не было.

К моему удивлению, в меня так никто и не выстрелил. Фобия. Нервничаю.

Следующим объектом был монастырь Святой Екатерины у подножия горы Синай. Почти тот же пейзаж, только горы округлые и складчатые, словно прорезанные морщинами. Желтые Монастырские стены, больше похожие на крепостные. Рядом сад: пальмы, оливы и кипарисы. И тоже синее небо над безжизненными скалами. Бог в небесах, и ничего на земле, что бы могло отвлечь от молитвы.

Жарко, несмотря на конец октября.

Ощущение выстрела в спину не покидало.

Мы сделали то же. Приняли присягу, допросили монахов, осмотрели пещеры (те, что нам показали). Илии не нашли. Зато узнали кое-что интересное: в бывших каменоломнях Бет-Гуврина «погибшие» устроили целый город, и живут там с семьями. Я приказал Марку достать подробную карту каменоломен и послал туда войска.

Было начало ноября. Я написал подробный отчет Эммануилу. С Бет-Гуврином были сложности. Карту мы достали, но никто не мог поручиться в ее абсолютной точности. Пещер там было около восьмисот. Выходов из «системы» ненамного меньше. У каждого охрану не поставишь (к тому же не все известны). Некоторые пещеры связаны друг с другом, некоторые — нет.

Попробовали сунуться внутрь. Беглецы были вооружены и пытались обороняться. И весьма успешно, учитывая, что в мои намерения не входило их всех перебить. Атакующие, спускаясь в «нари», отверстия в сводах пещер, были, как на ладони, а «погибшие» оставались в тени. Очень невыгодная позиция.

Марк счел неразумным продолжать операцию.

— Лучше бросить по бомбе в каждую дырку.

Я молчал. Я не был готов к массовому убийству.

Ответ Эммануила был кратким и исчерпывающим:

— Пусти газ.

Я понял, но не хотел брать на себя ответственность.

— Какой?

— На твое усмотрение. Но без лишних жертв.

Он сделал ударение на слове «лишних». Это означало «не принадлежащих к еретикам». Но у меня оставалась свобода понять неправильно и пустить туда что-нибудь более или менее безобидное, то, что применяют при разгоне демонстраций.

Я боялся одного: эти ребята лучше умрут, чем вылезут на поверхность, чтобы сдаться людям «Антихриста». И тогда это будет только первый акт трагедии. Потом Эммануил надавит на меня и заставит пустить им настоящую отраву или поручит это Матвею. Он точно не откажется. После своей смерти и воскресения он стал относиться к Господу крайне не критически. Так или иначе, пещеры Бет-Гуврина станут братской могилой.

Мне легко далось убийство тех, кто покушался на меня. Но это почти «необходимая оборона». Убивать целыми семьями людей, которые виновны только в том, что не хотят жить по законам Эммануила, я еще не научился.

Крестоносцы называли это место «Гибелин». Слишком созвучно со словом «гибель».

Дверь камеры была приоткрыта. Рядом стоял охранник. Он взял под козырек и отошел на шаг, пропуская меня.

Камеру обыскивали. Матрас на кровати откинули, обнажив жесткий железный каркас, заглянули под него. Тереза смотрела на это равнодушно, как на наскучившую ежедневную процедуру. Знаю, сам через это прошел. Сам спал на такой кровати. Уже начал забывать…

Тюремщица подошла к ней и начала ощупывать. Тереза подняла руки.

— Прекратить!

Охранница обернулась.

— Прекратить, я сказал! Убирайтесь! Чтоб больше ее не обыскивали! Она посмотрела на меня с некоторым удивлением, но послушалась. Я выглянул за дверь, бросил охраннику:

— Вы свободны, можете идти.

Я подождал, когда стихнут шаги. Потом сел.

— Садитесь.

— Вам нравится властвовать.

— Раньше не нравилось. Попривык.

— Опасная привычка.

Я пожал плечами:

— Мне нравится быть «вторым в Риме», первым, даже в деревне, я бы чувствовал себя крайне неуютно. Синдром отличника: оценщик нужен.

Я уже не был уверен, что мне нравится быть «вторым в Риме». Во всяком случае, я бы предпочел другого императора.

— Вы ошиблись в выборе судьи, — она почти повторяла мои мысли.

Я не стал спорить. Резко сменил тему:

— Вам известно о Бет-Гуврине?

— Это допрос?

— Не совсем. Дело в том, что нам о нем тоже известно. И ладно бы только мне. О нем известно Эммануилу. Согласно его приказу, мы должны пустить газ в пещеры. Думаю, для начала неопасный, но неприятный (типа слезоточивого), чтобы всех выкурить. На поверхности их будут ждать наши люди. Там как народ, упрямый?

— Упрямый, — жестко сказала она.

— Значит, могут остаться задыхаться, но не сдадутся на милость «Антихристу»?

— Именно.

— Тогда начнется второе действие. Нервно-паралитический газ. Скорее всего. По крайней мере, иприта я не допущу. Это противоречит и еврейским канонам: смерть осужденного должна быть легкой.

Она уловила главное:

— Вы отдадите такой приказ?!

— Если не я — то кто-нибудь другой.

— Уходите! Бегите! Вы же не хотите их убивать!

— Не хочу. Я не готов к нескольким тысячам трупов за один присест. Я еще сотни не разменял. Но я не могу уйти.

Она вздохнула:

— Если я уйду — некому будет спасать ваших сторонников.

Она посмотрела на меня с надеждой.

— Я постараюсь затянуть дело, по крайней мере, до субботы. Сейчас стоят кое-какие посты, но уйти можно. В субботу солдаты частью разъедутся по домам, частью пойдут в синагогу киббуца Бет-Гуврин. Постов останется вполовину меньше. На севере «системы» — ни одного, это я вам обещаю. Вы можете предупредить своих единомышленников?

— У меня нет связи с внешним миром.

— Связь я вам обеспечу.

— Не понимаю, почему я вам верю.

— Потому что я не лгу.

Она взяла ручку и листок бумаги и набросала короткую записку (я не читал).

— Возьмите. Опустите это в ящик для пожертвований в храме святой Анны.

— Храм святой Анны, значит…

Мой тон ей не понравился, в глазах мелькнул ужас.

— Все в порядке, — сказал я. — Просто совсем уж под боком.

Вечером, к ужасу охраны, я устроил очередную пешую прогулку по Иерусалиму: отправился к Овчей Купели, где Христос совершил несколько исцелений. И зашел в храм святой Анны, простое и величественное творение крестоносцев, прятаться от жары. Опустил пожертвования в ящик на глазах у телохранителей. По-моему, они ничего не заметили.

Я впервые был в синагоге. Служба, как служба, только читают не Евангелие, а Пятикнижие Моисеево и Пророков, и молитвы поют на танцевальные мелодии. В кульминационный момент выносят не чашу с причастием, а свитки Торы, увешенные колокольчиками, и, когда процессия проходит мимо, колокольчики мелодично позванивают, а верующие пытаются коснуться свитков кистями своих покрывал — «талитов». И главное место здесь не алтарь, а шкаф со свитками Торы, называемый «святой ковчег». Когда свиток вынимают из ковчега, читают «Шма»:

— Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть. И люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всеми силами твоими. И будут слова сии, которые я заповедую тебе сегодня, в сердце твоем. И внушай их детям твоим и говори о них, сидя в доме твоем или идя дорогою, и ложась, и вставая. И навяжи их в знак на руку твою, и да будут они повязкою над глазами твоими, и напиши их на косяках дома твоего и на воротах твоих.

Отстрелялись часам к двенадцати. Тоже почти, как у нас.

В киббуце меня уже ждали солдаты с двумя пленниками. Отловили все-таки. На ближайшем посту. Ну, сами себе злобные дураки — есть же северные выходы! Я усомнился, дошла ли записка Терезы.

Это были двое молодых ребят в замызганной одежде (пещерная жизнь не способствует чистоте).

— Сколько вас еще там? — устало спросил я.

Молчали.

Не допросить ли их на месте с наркотиками? Я задумался… Нет, еще скажут что-нибудь лишнее.

— Отправляйте в Иерусалим. Там ими займутся.

Вдоль дороги уже стояла вереница полицейских машин для перевозки людей. С решетками. И несколько машин скорой помощи с синими магендовидами вместо крестов. Ни временной тюрьмы, ни временной больницы решили не организовывать. Здесь и так до всего рукой подать.

Завтра должна была начаться операция.

Вечером мы с Марком и Эфраимом Вейцманом смотрели таблицу под названием «ирританты». Раздражающая концентрация, непереносимая концентрация, смертельная концентрация; действие на организм, стойкость, растворимость в воде… Я ткнул пальцем в клетку с надписью «хлорпикрин». Марк поморщился:

— А чем «черемуха» не нравится? — он установил палец на надписи «CN».

— А чем она лучше?

— Да привычнее как-то.

— Это не аргумент. Сильная она очень.

— Да ладно тебе, все же от концентрации зависит. А при передозировке последствия одинаковые: что здесь отек легких, что там отек легких. Твой хлорпикрин еще вызывает кровоизлияние во внутренних органах.

— Передозировки не будет.

Марк усмехнулся:

— Это в пещерах-то!

Я перевел взгляд на Эфраима.

— В замкнутом пространстве сложной конфигурации довольно трудно рассчитать концентрацию, — осторожно сказал тот.

— Значит, возможна и смертельная концентрация?

— Ну-у, вообще-то смертельная концентрация гораздо больше. Но есть еще осложнения.

— То есть кто-то умрет не сразу.

— Ну-у, не обязательно умрет…

Я задумался.

— Завтра расставим посты. Как следует, у всех известных выходов. Потом объявим, что через 24 часа в пещеры будет пущен отравляющий газ из арсенала боевых отравляющих веществ. Именно такая формулировка, — с формулировкой я был совершенно корректен, ирританты относятся к боевым отравляющим веществам, хотя и выделяются в отдельную группу «полицейских». — Кто не сдастся в течение суток — я им не нянька. И выводить за ручку не собираюсь.

Я представил Терезу. Почти услышал, как она сказала: «Я не сторож брату моему».

За сутки, после объявления о газовой атаке, нам сдались тридцать два человека. Мало, если учитывать, что, по нашим сведениям, в Бет-Гуврине скрывалось более двух тысяч. Много, если записка Терезы дошла, и люди должны были покинуть пещеры еще вчера. Я не знал, как относиться к этой цифре.

Допросил арестованных. Осторожно, без спецсредств. Это прояснило ситуацию. Все они принадлежали к различным сектам и частенько очень не любили друг друга. «Ах, эти! Да у нас нет с ними молитвенного общения!» Понятно. Похоже, что и обычного общения нет. Если связной Терезы и передал информацию — то только своим. Свои и ушли, бросив остальных на милость Эммануила. Жаль! Я был уверен, что она бы предупредила всех. По крайней мере, тех, кого знала.

Ситуация нравилась мне все меньше и меньше. Но и эти люди тоже. Я не люблю сектантства.

После истечения суток я прождал еще часов пять. На всякий случай. Марк смотрел на меня с усмешкой.

«Слюнтяй!»

— Может, хватит резину тянуть? — наконец сказал он.

Я вздохнул:

— Да, Марк, давай. Одна сотая миллиграмма на литр.

— Это уж, как получится.

Газ действует быстро. Считанные минуты. На поверхности стали появляться люди: в слезах, с красными лицами, задыхающиеся от кашля. Некоторых рвало.

Я сжал губы. Я заставил себя смотреть. Им оказывали первую помощь, давали кислород, отводили к машинам скорой.

— Перестраховщик! — ворчал Марк. — У них минут через пятнадцать все пройдет.

— А побочное действие? — я перевел взгляд на Эфраима.

— Правильно, правильно. Лучше перестраховаться.

Пятьдесят три человека пришлось отвести в больницы. Остальных — по тюрьмам. Всего более двухсот человек за полчаса. Мало? Или много?

Солдатам приказали надеть противогазы и спуститься в пещеры. Я торопился. Доза зависит не только от концентрации, но и от экспозиции. В таком состоянии из пещер можно и не выйти.

Вначале все шло хорошо. Вытащили еще человек десять. Живых.

— Много там народу? — спросил я.

— Почти никого нет.

Я вздохнул.

Эфраим не разделял моего оптимизма:

— В пещерах несколько уровней.

Около шести вечера нашли первые трупы. Двое: мужчина и женщина.

— Место неудачное, — пояснил Эфраим. — Вещество тяжелое, скапливается в таких углублениях.

В половине седьмого спустились на нижний уровень.

Хлорпикрин в несколько раз тяжелее воздуха и на нижний уровень должен проникать очень эффективно. Но система имеет трехмерную геометрию. Что если спуск, а потом подъем?

На нижнем уровне прошли коридор и два зала, потом был этот самый подъем и третий зал. Там их встретили выстрелы.

Идиоты! Я уж надеялся обойтись малой кровью.

Полегло пол-отряда. Марк приказал отступать.

Мне стало ясно: второго акта не избежать.

Ночью я написал отчет Эммануилу и сел ждать ответа. Господь был оперативен и зол. В Америке дела шли неплохо. Накануне пала Парагвайская Республика, орден иезуитов был окончательно уничтожен. Эммануил стал полновластным Господином Мира.

— Хватит с ними нянчиться. Закачайте туда что-нибудь серьезное, чтобы никто не вышел! «Кто не со Мною, тот против Меня!» — он цитировал Евангелие от Матфея. К месту.

Утром я зашел к Марку и положил распечатку к нему на стол. Было шесть утра (я все равно не спал), но мой друг был уже одет и вполне в форме.

Бросил взгляд на Эммануилово письмо, выглянул за дверь, крикнул кому-то:

— Позови Ефима!

«Ефимом» у него назывался Эфраим Вейцман. Оба вояки вполне сработались, несмотря на нелюбовь Марка к евреям.

Минут через десять мы втроем склонились над очередными таблицами. Точнее склонился я. Мои помощники и так ориентировались в этих вопросах.

Я ткнул пальцем в клетку с надписью «VX». Эта гадость привлекла меня в основном наличием антидота и вроде бы как бы легкой смертью, ежели таковой не поспеет вовремя.

Марк посмотрел на мой палец. Скептически.

— Петр, ты подумай немножко.

— А что?

— Вещь современная, конечно. Но нам не подходит. Тяжелый он, как сволочь. Будет та же история, что с твоим хлорпикрином.

Я посмотрел на формулу и прикинул молекулярную массу. За сто. У воздуха — двадцать девять. Марк был совершенно прав.

— Здесь антидот есть, — вздохнул я. — Атропин.

— Петр, ну какой атропин! VX убивает минут за десять, а потом мы будем несколько часов ждать пока осядет. При больших концентрациях против него противогазы не помогают. Здесь гробы надо готовить, а не атропин.

Я перевел взгляд на Эфраима.

— V-газы стойкие. Будет заражение местности.

— Угу! — подхватил Марк. — Мы здесь все загадим.

— А что ты предлагаешь?

— Смотри сюда!

— Цианид водорода?

— Синильная кислота. Позапрошлый век, но то, что надо. Легкое, подвижное и антидоты есть, если так уж хочется.

— И нестойкое, — подхватил Эфраим. — Здесь же киббуц.

— Киббуц в любом случае надо эвакуировать, — сказал Марк. — Хрен его знает, куда ветер подует.

Цианиды прочно ассоциировались у меня с детективными романами. Герой пьет отравленное вино и умирает, не допив бокал.

— А как оно убивает?

— Ну-у, — протянул Марк. — Остановка дыхания.

Я отобрал у него таблицу.

«Блокирует дыхательный фермент цитохромоксидазу и вызывает кислородное голодание тканей. При острых отравлениях наблюдается раздражение слизистых оболочек, слабость, головокружение, тошнота, рвота. Затем — редкое глубокое дыхание, мучительная одышка, наступает замедление и остановка дыхания».

— Это все равно, что их всех повесить. Точнее неудачно повесить, когда человек умирает не от перелома шейных позвонков, а от удушья.

— А что ты хотел! Петр, легких смертей не бывает.

— Я бы вообще не хотел!

— Оно понятно, — сказал Марк. — Я бы тоже не хотел. Я бы тоже поломался, если бы они не положили наших ребят. А теперь я закачаю отравой все их норы сверху донизу, и никто меня не остановит.

Понятно. «Наши ребята»! Для Марка — это все. Это фатально.

— Ну и закачивай!

— Угу! Так я считаю, что приказ получен?

Я проигнорировал и повернулся к Эфраиму.

— Это были мои люди, — сказал он.

— Ладно. Два голоса против одного, — я развел руками (хотя, честно говоря, я их умыл).

— Пошли, Ефим, — сказал Марк. — Надо готовить операцию.

— Подождите!

Они обернулись.

— Я хочу объявить об этом и дать им еще двадцать четыре часа на сдачу.

— Ну ладно, поиграй, Всемилостивейший ты наш, — усмехнулся Марк. — Только бесполезно это. Если они после хлорпикрина не вышли — значит, решили лечь костьми. Упертый народ!

Я объявил по радио и громкоговорителю о том, что через двадцать четыре часа в пещеры будет закачено отравляющее вещество в смертельной концентрации и сел ждать.

Эвакуировали киббуц, подвезли оборудование для убийства и оборудование для спасения. На последнем настоял я. Несколько машин скорой помощи, снаряженных кислородными масками и арсеналом антидотов. Марк скептически усмехался.

Однако утром именно он выдал мне шприц и ампулу.

— Нитрит натрия. Если почувствуешь запах миндаля — коли в вену.

— Марк, честно говоря, я не умею.

— Хм… Вены не знаешь где? Ладно, я умею. Меня рядом не окажется — вон ты нагнал целый полк эскулапов! И вот, держи.

Он сунул мне противогаз.

— Надевать умеешь?

— Учили на гражданской обороне.

— И то, слава Богу.

Марк оказался хорошим психологом. За прошедшие сутки из пещер больше никто не вышел. Оставалось надеется только на то, что кроме тех любителей пострелять там больше никого не осталось. Об этом я и молился (сам не знаю, кому).

Мы встали с подветренной стороны. Обычно синильной кислотой накачивают кассетные авиабомбы. Нам этот способ не подходил. Мы имели дело с естественным бомбоубежищем. Отраву надо было подавать в «нари» — отверстия пещер. А это предполагало наше нахождение в непосредственной близости.

Прозвучал приказ надеть противогазы. Я медлил, Марк — тоже.

— Петр, надел бы ты противогаз.

— А ты?

— Я человек опытный.

— Опытных цианиды не трогают?

Марк хмыкнул.

— Ты, кстати, чего для них больше хочешь: спасения или легкой смерти? Просто несовместимые желания.

— Спасения.

— Понимаешь, чем больше концентрация — тем быстрее действует, чем меньше концентрация — тем больше вероятность выжить, зато умирать будешь мучительно.

Я молчал.

— Господь написал «чтобы никто не вышел». Так что я приказал закачать побольше, — сказал Марк.

Я сжал губы.

— У меня была информация, что там скрываются целыми семьями, с детьми.

— Детей не видел, зато слышал выстрелы. Выпустишь — будут партизанить. Надел бы ты противогаз.

— В противогазе общаться не удобно.

— Нашел время общаться!

У выходов из системы суетились люди в противогазах. Стояли цистерны с жидкой кислотой, работали механические распылители. Мы с Марком были в паре сотен метров от них.

— Между прочим, ее на производстве применяют, — сказал Марк. — И крыс травят на кораблях. Почти бытовая химия.

Лучше бы он этого не говорил!

— Успокоил! Марк, не могу я так, как крыс!

— Мне тоже больше нравиться стрелять по целям, как в тире. Но это война, Петр, а не стадион. И мы выполняем приказ.

— Тряпкой меня считаешь?

Марк хмыкнул.

— У тебя в каждой фразе подтекст: «тряпка».

— Понимаешь, Петр, не то, чтобы тряпкой. Просто не люблю я этих выкрутасов с реверансами. Ты либо делай, либо нет.

Марк был совершенно прав. Я посмотрел на машины скорой помощи, вспомнил свои суточные отсрочки и радиоувещевания — все это материализованное самооправдание и больше ничего. И то, что я до сих пор без противогаза — из той же оперы. Марк тоже. Все дается ему не так просто, как он хочет показать.

Подул легкий ветерок. Не с той стороны. И я почувствовал запах горького миндаля и металлический привкус во рту. Вдохнул полной грудью.

— Петр, отставить! Противогаз, быстро!

— А ты?

— Хватит болтать!

Он почти силой натянул на меня противогаз. Потом надел свой и вытащил шприц.

— Вену давай! — я еле услышал. Голос глухой, как из бочки.

Он вколол мне антидот, потом себе тем же шприцем. Может быть, мне показалось или это было искажение изображения толстыми стеклами противогаза: по венам Марка шла рваная цепочка от уколов.

Через полчаса, не снимая противогазов, мы спустились в систему. В этот день я разменял свою сотню. С верхом и перебором.

На первом уровне было довольно светло, солнце светило через «нари». Высокие колоколообразные залы с белыми стенами. Когда-то здесь добывали мел.

Почти пусто, только в одном из залов в самой дальней северной части — около десяти мертвецов. Странно розовая кожа (артериальная кровь приливает) и синие губы. В центре зала — крест. Молились.

— Вниз пойдемте! — приказал Марк.

Свет фонарика шарит по стенам, замирает на трупах. Похоже на древний каземат, только цепей не хватает. Еще сто тридцать человек. Живых нет. Семьи были. Не помню сколько.

— После всех ваших усилий, это приближенно можно считать самоубийством, — сказал Эфраим.

Еще одно самооправдание!

Защитники Массады убили себя, чтобы не стать рабами Рима. Но кто виноват: они или римляне, осаждавшие крепость три года и, наконец, проломившие стены?

Все же виновен тот, кто пускает синильную кислоту, а не тот, кто не уходит.

Спустились еще ниже. И нашли живых. Семнадцать человек. Условно живых. Вторая стадия отравления, с рвотой и одышкой. Вкололи аминнитрит, натянули противогазы, вытащили на поверхность.

К вечеру мы прочесали всю систему. Живых больше не было. Я валился с ног, у меня болела голова, и холодели руки, слегка подташнивало.

Наконец мы вылезли наверх. Я стащил противогаз и вдохнул полной грудью.

— Когда вернемся в Иерусалим — пойдем в русский квартал, — сказал Марк. — Там ресторан неплохой. Нам расслабиться нужно.

— Я бы лучше завалился спать.

— Не надейся, не заснешь.

Ресторан был с цыганами, расстегаями и русской водкой. Мы оккупировали ползала: я, Марк и охрана. Цыгане не в моем вкусе, водка тоже, но я отхлебнул.

— Пей, Петр, лекарство.

Марк, не поморщившись, опрокинул стопку.

— Эй, ромалы! Давайте для моего друга что-нибудь, чтоб за сердце брало.

Мне было забавно смотреть, как Марк изображает из себя купца.

А потом нас рвало. То ли от водки, то ли от синильной кислоты, то ли от того и другого вместе. Я вернулся домой под утро в полуживом и крайне нетрезвом состоянии и упал на кровать.

Приближалась ханука.

Я решился на чтение Агады после того, как Арье пересказал мне одну из притч. Занятие обещало быть не занудным.

Шел месяц Кислев[80]. Из больниц периодически поступали известия о смертях от последствий отравления хлорпикрином и синильной кислотой. От первого даже больше. Из найденных нами в пещерах, почти треть не прожили и месяца. Все мои усилия по их спасению напоминали грех Давида: я не хотел, чтобы преступления мои были записаны за мной.

Среди семнадцати человек, вытащенных нами с нижнего уровня Бет-Гуврина после газовой атаки, оказался один бессмертный. Монах. Основатель монастыря Бар-Саба Святой Савва. Он выжил и был переправлен в тюрьму. Я пока не собирался с ним встречаться. Не люблю местных анахоретов первых веков. Уже пообщался. В монастыре святого Паисия на Синае, где нас с Марком держали в заключении.

В двадцатых числах ждали Эммануила.

Дварака появилась утром двадцать третьего. Белый небесный город в лучах рассвета. Мы вышли навстречу. Она проплыла над Иерусалимом и приземлилась на востоке от города.

Господь шел к Золотым воротам по новой дороге, расширенной и украшенной, к новому Храму. Храм только вчера освободили от остатков строительного мусора и отдраили к приезду Эммануила. Я оглянулся: это было грандиозное сооружение. Огромный сияющий кристалл, золотой в лучах рассвета. Тонкие иглы металлических шпилей на вершинах хрустальных башен.

Эммануил шел, обнимая за плечи Иоанна и Якова. Иоанн сильно возмужал за эти годы: не смазливый мальчик — восемнадцатилетний юноша с глазами бессмертного. Я встретился взглядом с Яковом: он тоже умирал.

— Осанна! Осанна сыну Давидову!

Он шел по пальмовым листьям, брошенным на дорогу, народ в экстазе снимал одежды и стелил ему под ноги. Все было гораздо круче, чем весною. Встречали Властелина Мира, истинного и безраздельного.

Эммануил занимался войной явно больше, чем Торой, но «сделал и преуспел». В том, что он истинный Машиах уже мало кто сомневался.

Он обнял Матвея, мы с Марком преклонили колени. Он кивнул нам:

— Встаньте!

Я почувствовал укор совести. Я не хотел исполнять его приказа, я пытался спасти его врагов. Когда я был с ним, я словно переходил черту: в моих мозгах все переворачивалось, и черное казалось белым.

Мы поднялись на храмовую гору и вошли в Храм, еще официально не освещенный. Эммануил отошел в этом проекте и от храма Соломона, и от храма Ирода, и от описания Маймонида. Храмовое пространство было единым: ни Притвора, ни Святилища, ни Святая Святых.

— Эра Машиаха — иная эра. После освещения Храма все посты станут праздниками, а Господь будет со своим народом, и любой сможет прийти к нему. И не станет ни йешивы, ни изучения заповедей, потому что заповеди будут начертаны в каждом сердце, как на скрижалях Завета.

Ультраортодоксы хмурились. Нет, говорил-то Машиах все правильно, только Храм получился уж больно реформистский. Но Эммануил был слишком силен, чтобы обращать внимание на ортодоксов.

Господь осмотрел здание:

— Неплохо. Молодцы. Сегодня, на закате, жду вас здесь.

В центре храма вместо алтаря стоял стол. Присутствовали все апостолы: даже Симон, которого я не видел более, чем два года, даже Том Фейслесс. Из Японии приехал Варфоломей, из Европы — Яков Заведевски. Я улыбался им, я ловил взгляды. Только мы с Марком были живыми, только мы еще не умирали. Эммануил сидел во главе стола. Рядом с ним Мария Новицкая. После памятных афганских событий она больше его не покидала.

Храм сиял багровым, где-то далеко трубили в шофар (или мне это показалось?). Господь готовил причастие. Тайная вечеря.

Давно этого не было. Я возрадовался сердцем. Именно так, только высоким штилем! В этот момент я понял, что все мои метания, вся рефлексия объяснялась только долгим отсутствием этого хлеба и этого вина.

Чаша пошла по кругу, Господь преломил хлеб и протянул мне кусок. Я пригубил вино. Силоамское, но обычное Силоамское ничто по сравнению с вином причастия Третьего Завета. Я пригубил огонь, тот же, что в Китае, тот же, что в Японии. И мне мучительно захотелось рассказать ему о Терезе, моем предательстве, моем глупом милосердии противном божьей воле. Я предупредил его врагов. Это ли не предательство?

Эммануил в упор смотрел на меня.

Причастие закончилось. Мы встали из-за стола. Эммануил подозвал меня.

— Ты хочешь остаться, Пьетрос? Ты хочешь мне что-то сказать?

Мне стало страшно. Наверное, я побледнел.

— Останься! Я приказываю, — уже другим тоном сказал Эммануил.

Мы остались одни. Господь сидел за столом, и я стоял перед ним.

— Ну! Давай исповедуйся.

Я вздохнул.

— Я очень не хотел выполнять приказ об уничтожении обитателей Бет-Гуврина и сделал все, чтобы жертв было меньше.

Я не упомянул о Терезе, хотя имя вертелось на языке, готовое сорваться. Я боялся не за себя — за нее. Ее не пощадят.

— Я знаю, — кивнул Эммануил. — Есть заповедь «не убий», но покорность слову Господа не выше ли исполнения заповедей? Это не первый народ, который я приказываю уничтожить. Был, например, Амалик, вставший на пути у евреев, когда они вышли из Египта и скитались по пустыне. Царь Саул стер с лица земли этот народ по моему слову. Ты не послушался.

— Я применил газ.

— Не оправдывайся. Ты послушался не вполне. Для проклятия Саула было довольно того, что он оставил в живых царя Амалика. Ты пощадил многих, но я люблю тебя и потому прощаю. Вы, мои апостолы, должны пройти через три посвящения, принести три жертвы: убить человека ради меня, убить святого ради меня и умереть ради меня. Две первые жертвы ты принес. Осталась третья. Я не настаивал на ней, во-первых, потому что мне нужно твое согласие — жертва должна быть добровольной, и, во-вторых, потому что мне нужен был смертный во главе моего народа, ничем не отличающийся от него. Но эта ноша не для смертного тела. Ты — первый из моих апостолов, Пьетрос, и ты должен получить бессмертное тело также как все остальные.

«А Марк?» — я не произнес этого вслух, но он понял.

— Не беспокойся о Марке, думай о своей душе — не о чужой. Марк верен мне. Если я захочу дать ему бессмертие — он примет его, не колеблясь. А ты сомневаешься. Прошло время сомнений, Пьетрос, — настало время выбора. Знаешь, почему Храм именно на этой горе?

— Здесь был Храм Соломона и Храм Ирода.

— А еще раньше?

— Не знаю.

Он вздохнул.

— Именно здесь, на этой горе было жертвоприношение Авраама, именно здесь он должен был убить своего сына.

— Убийства не случилось.

— Ты воскреснешь.

У меня засосало под сердцем: я ждал этого и боялся.

— Не сегодня, Пьетрос. Еще не все готово. Храм еще не освещен, как должно. А завтра начинается ханука. После праздника, третьего тебефа[81], накануне Рождества, я жду тебя здесь в одиннадцать вечера. Не бойся, я не потребую от тебя героизма Варфоломея. У тебя девять дней на размышление. Если ты не придешь — мы расстанемся. Я устал тебя увещевать.

Храм был освещен на хануку, точнее днем, накануне хануки (все еврейские праздники начинаются вечером, на закате).

Огромная процессия шла к Храму: Впереди Господь и апостолы, за нами священники и народ. Эммануил восстановил институт коэнов — иудейских священников. Да, каждый теперь мог войти в любую часть Храма, но приносить жертвы — целая наука, без знатоков не обойтись. А Господь намеревался возобновить жертвоприношения.

Заранее были изготовлены льняные священнические одежды и преподнесены Эммануилу. Он сам выбрал из колена Леви тех, кто должен был стать коэном. И они шли за нами: белые льняные хитоны под льняные пояса — одежды Аарона и первосвященник в четырехслойных золотых одеждах и высокой шапке, напоминающей митру.

Когда мы поднялись на Храмовую гору, конец процессии еще был в Новом Городе.

Господь подошел к малому алтарю, который внутри храма: черный камень с золотым Солнцем Правды и двумя звездами Давида, слева и справа от Эммануиловой Свастики. Он воздел руки к небу и благословил народ:

— Благословен Господь Бог Израилев, ни одно слово его не осталось не исполненным!

Взял елея и помазал жертвенник и окропил им священников.

Привели овна. Эммануил взял нож с сияющим лезвием и Солнцем Правды на рукояти, запрокинул голову жертвы и мгновенным ударом перерезал ей горло. Хлынула кровь. Шхита — традиционный способ убиения жертвы. Кошерный.

Я опустил глаза и тут же поднял: с моими грехами смешно бояться крови.

Кровь овна Эммануил семь раз окропил алтарь и вылил кровь к его подножию. Он знал Тору и точно следовал рекомендациям Левита, так Моисей освещал Скинию Собрания (до этого места я дочитал).

Вид крови будит в душе человеческой некие тайные струны, которые начинают звучать в унисон то ли с небесами, то ли с Преисподней. Недаром во всех древних религиях приносили кровавые жертвы и мазали себя их кровью и плясали в экстазе перед своими богами.

Священники подняли жертву и возложили на алтарь. Она вспыхнула странным белым пламенем без дыма, словно была пропитана бензином и в нее ударила молния. Белые, льняные, как у священников, одежды Господа засияли.

Сияние заполнило храм.

Он шел в этом сиянии к выходу, воздев руки к небу. Он вышел из дверей, он ступил на ступени, и облако сияния двигалось вместе с ним. После этого можно было поверить во все вплоть до манны небесной и мяса Левиафана на мессианском пиру.

— Осанна! Осанна царю Машиаху!

Он вышел из Храма под восторженный гул и крики толпы.

Мессианский пир был. Пировали семь дней без перерыва, менялся только состав пирующих, люди уходили и приходили, а пиршество продолжалось. Апостолы и священники и вовсе покидали его только на время сна. Столы стояли во дворе Храма, а у его входа, на большом алтаре, все семь дней, не угасая, горели жертвы всесожжения. «Благоухание, приятное Господу». Не люблю запах паленого мяса!

Ни Левиафана, ни Быка Подземного Царства[83], ни манны небесной на столах не было. Традиционная телятина и баранина с овощами. Левиафана не было — зато был миндаль. Горы миндаля на каждом блюде. Миндаль расцвел на посохе Аарона в Святая Святых. Я не мог его видеть!

По правую руку от меня сидел рабби Акиба. Он был неожиданно задумчив.

— В чем дело, рабби? — спросил я. — Храм восстановлен.

— Да-а…

Я ждал.

— Когда-то я принял за Машиаха Бар Косибу и ошибся. Мы потерпели поражение. То, что я спасся — чудо Господне. Другие приняли мученическую смерть. Тринадцать лет я скрывался в пещере с моими учениками: Шимоном бар Йохаи и его сыном Елеазаром. Нас осталось только трое. Тогда я узнал, что при приближении римлян Бар Кохба взял ядовитую змею и заставил ее несколько раз укусить себя, чтобы не попасть к ним в руки. А его сторонники были казнены. Тогда я понял, что Господь даровал мне вторую жизнь, чтобы я смог исправить свою ошибку и узнать истинного Машиаха.

— Сомневаетесь в Эммануиле? Он жесток, но…

— Жесток! Бар Кохба брал в свое войско только тех, кто мог без звука отрезать себе палец или вырвать кедр с корнем, и без колебаний казнил недовольных. Машиаху трудно быть милосердным. Его дело — война во имя Господне. Дело в другом… Почему мир разрушается? Я получаю письма от своих учеников из Европы. Они ужасны. Время Машиаха — это эра гармонии. Почему у нас эра катастроф? Они даже не могут вернуться в Святую Землю — самолеты почти не летают. Корабли редко рискуют выходить в море, железнодорожные пути размыты или разрушены. Тот, кто выполняет заповеди — укрепляет мир, тот, кто нарушает — разрушает его. Кто грешит?

Я не ответил. Взял бокал, отпил Силоамского, стараясь забить запах горького миндаля ароматом вина.

Рабби Акиба поморщился.

— И это тоже. Зачем он подражает байкам о Ешу?

— Может быть, Ешу и был Машиахом? — осторожно спросил я.

Рабби хмыкнул.

— Разве он прогнал римлян?

— Римляни стали его последователями. Это ли не завоевание?

— Бросьте! Он даже не был полноправным галахическим евреем. Мамзер[84].

Я проглотил то, что Христа при мне назвали ублюдком и запил Силоамским. Рабби Акиба был забавным стариком, но только если речь не заходила о христианстве.

На восьмой день Эммануил отпустил народ.

Было утро третьего тебефа. Я пришел к Терезе. Был трезв, как стеклышко, зато принес с собой бутылку Бордо.

— Вас давно не было, — сказала она.

— Я собственно попрощаться.

— Что случилось?

— Сегодня вечером я стану бессмертным.

— Святым? — удивленно спросила она.

Она не знала. Ничего удивительного: Эммануил не афишировал теорию трех посвящений.

— Скорее полноправным апостолом Эммануила.

Я поставил бутылку на стол и разлил вино по тяжелым тюремным кружкам с округлыми краями. Из чего их делают, из свинца?

— Что это значит? — спросила она.

— Вино?

— Вино на прощание — я поняла. Что значит стать «полноправным апостолом Эммануила»?

Я опустошил кружку. Она тоже пригубила свою.

— Эммануил может воскрешать из мертвых.

— Да, я слышала. Но говорят, воскрешенные им теряют душу.

— Не знаю, насчет души. Но они становятся другими. Все апостолы, кроме нас с Марком уже прошли через это. Настала моя очередь.

— Чтобы воскреснуть, надо сначала умереть.

— Конечно. Эммануил обещал мне легкую смерть.

— Беги!

— Тереза, ну куда я побегу? К твоим друзьям? Я отравил газом более сотни человек.

— Ты спас более полутора тысяч!

— Я не знал… У тебя появилась связь с внешним миром?

— Появилась. Они в катакомбах Бет-Шеарим.

Она побледнела, запнулась: поняла, что сказала лишнее. Но собралась с духом и продолжила:

— Беги к ним. Они тебя примут.

Я налил себе еще одну кружку. Вино Терезы было почти не тронуто. Я и не заметил, как мы перешли на «ты».

Выпил.

— У меня к тебе другое предложение, правда, оно звучит также как твое: «Беги!» Я не уверен, что смогу оберегать тебя после смерти и воскрешения.

— Почему ты не хочешь бежать?

Я усмехнулся:

— Ну, например, потому, что я очень люблю своего Господа.

— Даже сейчас, после всего?

— Особенно сейчас.

Она вздохнула.

— Тогда почему меня спасаешь?

«Потому что я люблю тебя». Я чуть не сказал этого вслух. Боже, как глупо! Апостол Эммануила влюбился в святую. Марк умрет со смеху.

— Потому что грешен, — сказал я. — В общем, так. Сегодня ночью твою камеру забудут запереть, охрана будет пьяной и сонной — уходи. Это единственный шанс.

— Я буду молиться за тебя.

Я поднимался по ступеням к западному входу в храм. Прямо передо мной возвышались арки «весов». Дул холодный ветер, а над головою сияло звездное небо.

Храм был слабо освещен. Два высоких подсвечника в форме Солнца Правды справа и слева от алтаря, расположенного в центре храма, как две искры внутри огромного темного кристалла. Алтарь, точнее жертвенник: черный камень с выбитой трехлучевой свастикой и надписью «RGES».

За алтарем, опираясь руками на камень, стоит Господь.

— Иди сюда, Пьетрос, ты вовремя.

Я подошел. На алтаре — кинжал. Светлое лезвие, золотая рукоять, украшенная алмазным Солнцем Правды.

— Пьетрос, преклони колени.

Я послушался.

— В Коране сказано: «Господь ближе к человеку, чем яремная вена», — сказал Эммануил.

Я понял: жертвоприношение Авраама. Упадет ли камень мимо жертвы? Отведет ли смерть рука Господня?

Он взял кинжал.

— Ближе, Пьетрос, ближе. Это легкая смерть. Одна из самых легких, заповеданная в Торе. Потеряешь сознание прежде, чем сможешь что-либо почувствовать. Помнишь сказано: «кто потеряет свою душу ради Меня — тот спасется». Я люблю тебя, Пьетрос.

Он занес кинжал. Я увидел, как он сверкнул.

На камень упало пламя. Огненный шар. Словно в алтарь врезался болид. Мне обожгло лицо и отбросило на пол.

Только теперь я почувствовал боль. Потрогал рану. Ерунда! Царапина! Ни до яремной вены, ни до сонной артерии он не достал.

Я поднял голову и увидел искаженное яростью лицо Эммануила.

— Сын Бездны! — прогремел голос.

Я вздрогнул и обернулся. У входа в храм стоял высокой седой старик в белых одеждах.

— Здравствуй, Илия! — усмехнулся Господь. — Хорошо, что пришел. Я тебя обыскался.

— Я не дам тебе осквернить место, где витает дух Святая Святых.

— Ты бессилен передо мной. Смотри, ты даже не обжег мне руку. Эммануил спустился с возвышения, на котором стоял алтарь и пошел навстречу Илии.

Из-под свода Храма упал сноп пламени и накрыл Господа. У меня перехватило дыхание. В следующее мгновение Эммануил шагнул из огня, словно его не было. Даже одежды не опалило: тот же незапятнанный, сияющий, как луна, белый хитон.

— Ты силен, Сатана, но твое время подходит к концу. Твое царство уже рушится.

— Мое царство — лучшее, что было построено на этой земле. Тот, кто мне мешает, не любит людей.

— Отец лжи!

Они сближались. Эммануил был уже в нескольких шагах от старика.

— Старо и неоригинально. Кто теперь на это купится? Все относительно, пророк! Моя ложь — моя правда, твоя правда — для меня ложь.

На Господа снова упал огонь, но он прошел и через него, словно не заметив. Шагнул к Илии и взял его за руку. Пророк не умер, но его лицо исказила боль, и он упал на колени.

— Пьетрос, позови охрану.

Я вынул сотовый и позвонил Марку. Как выяснилось пункт охраны храмовой горы в двадцати метрах отсюда.

Появились солдаты. Все, как положено: в камуфляже и с автоматами.

Эммануил кивнул на Илию:

— Арестуйте этого старика!

Потом обернулся ко мне. Подошел к алтарю, подобрал оплавленный кинжал.

— Тебе удивительно везет, Пьетрос. В который раз мимо! Точнее тебе удивительно не везет. Не сегодня. Иди домой, спи. Но это только отсрочка, не более. Жди. Ты умрешь и воскреснешь, обязательно. И скоро.

Я вышел на свежий воздух. Как ни странно, я даже не был рад. Казнь просто откладывалась. Ожидание мучительнее самой казни. Надо попросить его избрать для меня другую смерть: мне не нравится быть жертвенным бараном для всесожжения.

Была зима, столь же аномально холодная, насколько жарким было лето. По улицам мела метель, и снег лежал на листьях пальм и хвое кипарисов.

Я беспокоился за Марка, слишком хорошо помнил цепочку следов от уколов на его руке, которую видел в Бет-Гуврине. Хотел вызвать его на разговор, но боялся отповеди. Разговор состоялся в начале января после очередного причастия Эммануила. Марк среагировал на удивление спокойно:

— Да, было несколько раз.

— Господь знает?

— Я ему не говорил, сам справлюсь. Это не то, что было.

Я посмотрел на него с сомнением.

— Может быть, я скажу?

— Нет, Петр, не надо.

Я вздохнул.

Наступил месяц Шеват, точнее середина января. На пятнадцатое Шевата ударил вполне российский мороз. На этот день приходиться Ту би Шват — Новый год деревьев, который по всей стране отмечают высадкой зеленых насаждений.

Традиции не нарушили, но я с жалостью смотрел на новые аллеи. Минус двадцать — ничего не выживет.

Моя казнь вновь откладывалась. Я сказал Эммануилу насчет барана.

Он рассмеялся:

— Не нравится шхита — не будет. Здесь ты свободен в выборе — хоть смертельная инъекция. Но это должно произойти в храме.

Последнее было трудно осуществить. После поединка с Илией своды храма нуждались в восстановлении. Оплавленные рваные края трех здоровых пробоин, через которые вечером видны звезды.

В храме шел ремонт. Снова строительные леса, осколки стекол и картон на полу. Мне было жаль это здание. Я принимал в нем слишком большое участие: я его закладывал, я выбирал проект, который потом выносил на утверждение Эммануилу. Я чувствовал себя новым царем Соломоном, когда строил его.

Пару дней после моей несостоявшейся казни я удивлялся, почему мне до сих пор не доложили о побеге Терезы. Наконец потащился к ней.

Она была на месте.

— Почему?

Она улыбнулась:

— Я всю ночь молилась, мне было некогда.

— Идиотка!

— Ты жив.

— Илия явился за мгновение до моей смерти.

— Илия арестован?

— Естественно.

Она опечалилась.

— Беги! Это не помилование — это отсрочка. Как только отремонтируют храм — я умру и воскресну.

— Ты не воскреснешь. Твоя душа умрет навсегда.

Я отмахнулся.

— Беги, а со своей душою я уж как-нибудь разберусь сам.

— Кто же будет молиться за тебя?

— Это что спорт — спасать погибшие души?

Она усмехнулась:

— Хобби.

— Молись в своем Бет-Шеариме!

— Тогда я не узнаю вовремя.

Я вздохнул.

— Ну и хрен с тобой! Сиди! Самоубийца!

Это был, пожалуй, самый спокойный период правления Эммануила. И самый благостный, если не считать начала, до его смерти и воскресения. Тишь да гладь: ни сражений, ни избиений «погибших», ни массовых казней. Исламские террористы, словно погрузились в зимнюю спячку, в Африке затихли племенные войны, а в Индии мусульмане помирились с индуистами.

Но не нравилось мне это затишье. На окраинах Империи, словно в океанских глубинах, далеко от поверхности с полным штилем, шли процессы, чреватые распадом.

Я по-прежнему получал графики Варфоломея, но все было ясно и без графиков. Землетрясения, извержения вулканов, наводнения, техногенные катастрофы — давно стали привычным явлением. Но появилось и нечто новое. Во-первых, сложности со связью. Помехи радиосвязи и телевещания и отвратная работа телефонов. Барахлил интеррет. Где-то в глубинах сети терялось до двадцати процентов писем. Страны все более удалялись друг от друга.

И еще. В Монголии были обнаружены случаи оспы. По крайней мере, были подозрения, что это оспа. Варфоломей всех поставил на уши. Более двадцати пяти лет назад было сочтено, что оспа полностью побеждена, и штамм вируса уничтожен. Ни у кого из молодого поколения нет иммунитета.

В конце февраля Господь вызвал меня к себе. Я не сомневался насчет цели этого приглашения — храм был успешно отреставрирован. Цитадель была перестроена, и Эммануил переселился туда, прихватив Иоанна, всех четырех жен, Матвея и Филиппа. Мы с Марком пока оставались в президентской резиденции.

Господь вызывал не в храм, а в свой кабинет в цитадели и днем, в три. У меня была фора во времени часа полтора. Я написал записку с планом тюрьмы, расписанием прогулок Терезы и рекомендациями по подкупу тюремщиков. После такой информации не устроить ей идеальный побег мог только идиот. Я зашел в храм святой Анны и бросил записку в ящик для пожертвований.

Новый дворец Эммануила занимал не только территорию цитадели Давида, но и прилегающую часть Армянского квартала. Он был весьма современен, но старательно стилизован под старину и выглядел все же лучше, чем пирамида Лувра.

Кабинет Господа производил впечатление квартиры в американском небоскребе. Огромная комната с восточным окном от пола до потолка. Вид на Старый Город, Храмовую гору и Двараку на горизонте.

Когда я вошел, Эммануил стоял у этого окна. Едва обернулся ко мне.

— Заходи, Пьетрос. Ты знаешь, что творится в Европе?

Точной информации не было, даже у меня (не мой регион) — расплывчатые слухи о начале эпидемии.

— Я знаю, что творится в Монголии, Китае и Корее. В Европе то же?

Здесь уж Варфоломей снабжал меня информацией. Оспа. Теперь в этом не было никаких сомнений. Новую вакцину получили довольно быстро, благо технология известна, но вирус мутировал. Число жертв за два месяца достигло почти пяти тысяч.

— В Европе гораздо хуже, Пьетрос. Мы не знаем, что это такое. Но убивает мгновенно. Люди падают на улицах, причем те, кто накануне чувствовал себя совершенно здоровыми. Причина неизвестна. Долгое время эпидемии не замечали — списывали на другие причины смерти, пока смертность не перевалила за сотню в сутки. Тогда придумали название: Синдром Внезапной Смерти. Большего сделать так и не смогли. Возбудитель не выделен.

— Я почти ничего не знал.

Он кивнул:

— Я стараюсь, чтобы эта информация не проникала в газеты во избежание паники. Только по особым каналам. Теперь ты в курсе. Наиболее тяжелая ситуация во Франции, чуть лучше в Германии, Испании и Италии. Еще лучше в Восточной Европе и на Балканах, в Северной Европе — только единичные случаи. Твой самолет вылетает завтра в четыре утра.

— Я не врач.

— У тебя будет Лука Пачелли и целый отряд эммунолугов. Твоя задача организация, координация и действия по обстоятельствам. Кстати, может быть это и не вирус.

— А Марк?

— Марк останется со мной. Возьми Матвея. Итак, завтра в четыре специальным рейсом ты вылетаешь на родину своей возлюбленной.

Я опешил. Наверное, побледнел, судя по усмешке Эммануила.

Пролепетал:

— Я не понимаю.

— Ну, неужели?

— Мы всего лишь несколько раз беседовали.

— Конечно. Если бы мне доложили, что ты с ней спал, я бы не поверил. Думаю, тебе и без нее есть с кем спать. Массовый исход из Бет-Гуврина перед газовой атакой — через нее обеспечивал?

Я молчал. Наивный! До сих пор я тешил себя надеждой, что он этого не знает.

— Ладно, — сказал Эммануил. — Поговорили. Самолет у тебя завтра, а сегодня в половине двенадцатого — в храме. Все, убирайся!

Я не знал, куда себя деть. До половины двенадцатого оставалось почти восемь часов. Я собрал вещи и приказал отправить в аэропорт. Их оказалось на удивление мало, и весь процесс занял полтора часа.

Мне хотелось проститься с Терезой, но я понимал, что Эммануил именно этого и ждет. Хотя, с другой стороны, какая разница? Он же все знает.

Я был у нее в половине седьмого. Пропустили. Я боялся, что не пропустят.

— Ты в большой опасности. Господь знает о наших встречах и истории с Бет-Гуврином.

— Ты в опасности!

— Меня он посылает во Францию. Там эпидемия.

— И в Нормандии?

— Вероятно.

— Сможешь передать записку в Кармель в Лизье?

— Это в Нормандии?

Нормандия ассоциировалась у меня с сидром, кальвадосом и камамбером, а никак не с кармелитским монастырем.

— Да, — сказала она.

— Я не могу гарантировать. Сегодня ночью он приказал мне явиться в храм. Смерть и бессмертие.

— И ты пойдешь?

— Я слишком долго этого ждал, я устал. Не знаешь, почему он избрал первым из своих апостолов такого слабого человека?

Она усмехнулась.

— Подражает Христу. Петр трижды отрекался и, тем не менее, стал камнем в основании церкви. Потому что сила не в Петре, а в Иисусе. Твое отречение еще предстоит. Четвертое отречение. Чем раньше, тем лучше, Пьер. Ты уже на полпути. Что ты тянешь? Он уже не доверяет тебе! Беги!

— Пиши свою записку, если не передумала.

Она написала. Я спрятал ее в ковчежец, подаренный мне Мейстером Экхартом вечность назад. Я так и не знал, что в нем. Похоже, еще одна записка.

— Прощай, Тереза!

— Я буду молиться за тебя.

— Молись за себя!

Я повернулся и вышел из камеры.

Свечей не было — в плоской чаше горел огонь, и это было единственное освещение. Перед алтарем, положив на него голову, как на плаху, и раскинув руки преклонил колени человек. Я удивился, что алтарь такой низкий. Словно он врос в землю. Вокруг стояли апостолы: Марк, Матвей, Иоанн, Филипп.

Варфоломей — в Китае, Яков — в Африке, Андрей — в Индии, Яков Заведевски и Лука Пачелли — в Европе, Симон и Том Фейслесс — в Америке… За алтарем, опираясь на широкий меч — Эммануил, чуть позади — Мария. Вся в черном и с черной лилией в волосах.

Я подошел ближе и увидел, что руки человека прикованы к камню широкими металлическими скобами. Длинные седые волосы на камне, белый, точнее когда-то бывший белым, а теперь весьма замызганный хитон. Человек зашевелился, попытался приподнять голову, и я понял кто это. Илия!

— Пьетрос, встань по правую руку.

Я подчинился и оказался рядом с Марком.

— Марк, ты ведь умеешь владеть мечом?

— Да.

— Иди сюда.

— Я не палач, я солдат.

— Не рассказывай мне сказки про благородных воинов. Никогда не приходилось расстреливать?

— Не приходилось рубить головы.

— Есть разница? Ты слишком долго общался с Пьетросом и заразился его слабостями.

Марк сжал губы.

— Тобою движет гордыня и тупое упрямство. Первого не может быть передо мною, второе не украшает слугу.

Марк молчал.

— Ты же не отказался стать кайсяку Варфоломея.

— Это другое.

— Многие из тех, кого вы отравили газом в Бет-Гуврине были вдесятеро менее виновны передо мной, чем этот старик. Убей моего врага, если ты мне предан!

Марк кивнул и шагнул вперед. Я не сомневался, что он так и сделает. Было удивительно не то, что он послушался, а то, что решился возражать. Марк, такой сильный и жесткий — только воск перед лицом Господа.

— Это не меч палача Марк — это меч воина. Возьми!

Марк взял. По-японски, двумя руками за рукоять и встал в стойку.

— Ну, где же твой огонь? — сказал Эммануил приговоренному. — Твой Бог больше не отвечает на молитвы?

— Так говорит Господь Саваоф… Погибнет этот город, и храм будет разрушен, и будет мерзость запустения на месте святом, — хрипло, с трудом, каждое слово пробивается словно сквозь строй врагов. — И всякий из народа, кто отступился от Меня, будет ввергнут в Бездну. И убьет Зверь посланников Моих, но и сам погибнет. И осталось ему триста дней, если не сокращу сроков.

Я посмотрел на меч, и понял, что у Марка дрожат руки.

— Марк, давай! — приказал Эммануил.

Меч отсек голову и звякнул по камню. На алтарь захлестала кровь. Чаша с огнем, освещавшая храм, оказалась в руках Эммануила. Он подставил ее под кровавый поток. Пламя погасло, но сама чаша начала разгораться зеленым. И я узнал ее — тот же священный сосуд, что и в Китае.

Эммануил поднял чашу, и она осветила лица апостолов мертвенно-бледным светом. У меня было впечатление, что я присутствую на черной мессе. Хотелось бежать.

Чаша пошла по кругу. Крайне некошерное занятие пить кровь! Да еще в храме! Да еще человеческую! Сколько запретов он нарушил? Если раввинат узнает — его в полном составе хватит удар.

Иронизировать не хотелось. Защитная реакция, не более. Было страшно.

Чаша дошла до меня. Я взял, поднял глаза на Эммануила и встретил его взгляд. Слишком повелительный. Словно меч, приставленный к горлу.

Я пригубил кровь, и в голове у меня переключился тумблер. Мне стало легко и спокойно. Тепло в груди, любовь к Господу (Эммануилу), ощущение абсолютной естественности и правильности происходящего. Интересно, сколько времени это действует?

Я улыбнулся и встретил его улыбку. И только где-то на периферии сознания тлела мысль о том, что мне не нравиться сам процесс переключения, он сродни «приходу» наркомана. Я не хочу быть рабом молекул, которые плавают у меня в крови.

— До свидания, друзья! Все свободны.

Апостолы начали расходиться. Подле Эммануила остались только Иоанн и Мария. Я встал рядом.

— Пьетрос, ты опоздаешь на самолет.

— Разве?

— Разве. Я отправляю тебя спасать людей, а не убивать. Эту работу ты сделаешь на совесть, верен ты мне или нет. Она тебе по душе. Но перед этим опасным заданием я не хочу даровать тебе бессмертие, которого ты не заслуживаешь.

Я был совершенно искренне огорчен.

В аэропорту Бен-Гурион мы с Матвеем были в половине четвертого утра. Здание семидесятых годов, все очень функционально, без излишеств. Стекло и бетон, но выглядит куда приятнее Шереметьева. В помещении VIP нас встретил сам командир экипажа. Самолет предоставляла компания «Эль-Аль», одна из немногих выживших. В среднем разбивался каждый двадцатый самолет. У «Эль-Аль» этот показатель был на порядок меньше. Причина — неизвестна, зато доходы куда выше, чем у остальных. Но и она жила чартерами. Регулярные рейсы стали анахронизмом.

Я выбрал место у иллюминатора, сел и закрыл глаза. Возможно, это путь в никуда, несмотря на «Эль-Аль».

Меня разбудил шум двигателей и качка при взлете. Дремал-то минут десять. Не могу я спать в самолетах!

Я оглянулся: Матвей дрых через два ряда от меня. Где-то в носовой части были слышны голоса. Говорили на иврите. Я заинтересовался. Кроме нас с Матвеем летели врачи, но они расположились в средней части самолета.

В иллюминаторе проплывали серые клочья облаков. Трясло. Турбулентность.

Там, впереди, кажется о чем-то спорили. Я переждал тряску и пошел выяснять.

— Дайте нам кого-нибудь на обратную дорогу.

— Довольно того, что я помогаю вам перевести его апостолов.

У двери в рубку второй пилот спорил с неизвестным мне стариком, напоминавшим преподавателя йешивы. Откуда здесь ортодоксальный еврей? Для врачей нехарактерна ортодоксия. Впрочем, ни шляпы, ни лапсердака старик не носил, а был одет вполне нормально, так что я мог ошибиться по поводу его религиозных убеждений.

При моем приближении разговор замолк.

— Что здесь происходит?

Пилот попытался загородить собой старика. Я заинтересовался еще больше и осмотрел его внимательнее, с ног до головы. Точнее с рук. Это уже профессиональное. Первый взгляд — на руки. Знака не было!

Я не видел своих глаз. Что в них было: сила Эммануила или кровь Илии? Но пилот вжался в стену.

— Почему на борту «погибший»?

— Я… сейчас… с вами поговорит командир экипажа… минуту!

И пилот утек за дверь. Я остался наедине с «погибшим».

— Кто вы?

— Ваш враг. Это вы уже поняли.

— Имя?

— Енох, если вам это что-то говорит.

— Говорит. Тот самый Енох?

— Тот самый.

— Забавно. Я почти полгода общался с Учителем Церкви, а теперь встретил изобретателя еврейской письменности. Пойдемте поговорим.

Я плюхнулся в кресло напротив двери кабины пилотов.

— Садитесь, садитесь! Я не собираюсь вас казнить, по крайней мере, до приземления.

— Это очень разумно.

— Да? О чем вас просил пилот?

— Дать им человека на обратную дорогу — вы же слышали.

— Слышал, но не понял. Что за человека?

— «Погибшего», вы ведь так нас называете.

— Зачем им «погибший»?

Появился командир экипажа.

— Вот он вам все объяснит, — сказал Енох.

Я посмотрел на пилота вопросительно. Он был бледен и растерян.

— Умоляю, не трогайте этого человека! Иначе мы не сможем вернуться. Долетают только те самолеты, где есть хотя бы один «погибший». Аналитики нашей компании первыми это заметили — и только потому мы до сих пор на плаву.

— У вас с ними договор?

— Да, неофициальный. Если наш помощник погибнет — они больше не будут иметь с нами дело. Вам же тоже надо летать!

Да надо, факт. Мы приземлились в Руасси, и я отпустил Еноха. Матвей так и не узнал об этом.

Мы ехали из Руаси. Впереди — почетный эскорт мотоциклистов, потом — мой «мерс». За бронированными стеклами проплывали парижские окраины, мало отличимые от московских. Мы объезжали город по Периферик, у Порт Майо свернули на юг, к Площади Звезды. Под Триумфальной Аркой развевалось огромное лазурное знамя с золотым Солнцем Правды и маленький французский флаг. Я поразился, насколько быстро мы доехали до центра города: пятнадцать минут.

Свернули на Елисейские Поля. Тихо, спокойно, словно ничего не случилось.

Тепло, градусов пятнадцать. Народ в пиджачках ходит, не подумаешь, что февраль. Впереди по левую руку — круглая клумба с фонтаном. На клумбе цветут крокусы.

— Тишь и благодать, — сказал Матвей. — Похоже, Господь отправил нас в отпуск.

И тут машина затормозила так, что я влетел носом в стекло кабины водителя (по русскому обычаю ремни мы конечно не пристегнули). Терпеть не могу эти элитные автомобили с отдельным помещением для шофера — ничего не видно, что впереди происходит! Нас развернуло и бросило на тротуар. Я увидел перевернутые и смятые мотоциклы и налетающие на них автомобили. Движение не перекрывали, конечно, не принято это у французов. И наш эскорт двигался по перегруженным автотранспортом Елисеям.

Удар! И «мерс» встал, как вкопанный.

Мы с Матвеем вышли из машины.

За нами торчало ободранное дерево, а на проезжей части дымилась, ревела и крутила в воздухе колесами груда покореженного металла. Я стал считать. Автомобилей пятнадцать в общей куче. Из нижнего слоя металлолома на асфальт капала кровь.

— Скорую вызовите! — крикнул я охране. — И полицию.

Думаю, они и без меня догадались.

Из кабины выбрался мой шофер. Лоб разбит, из носа стекает капля крови. Я поморщился и посмотрел на него так, что он отступил на шаг. Матвей стоял за моей спиной.

— Что произошло?

— Один из мотоциклов потерял управление, месье Болотов. Я ничего не мог сделать!

— Какой?

— Вон!

Я подошел. Парень из охраны лежал ничком рядом с мотоциклом, который придавил ему ногу. И молчал. Ни стона! Крови я не заметил.

— Матвей помоги!

Мы освободили его из-под мотоцикла, аккуратно перевернули лицом вверх и сняли шлем. Он был мертв.

— Отойдите! — рядом со мной стоял врач, стройный черноволосый француз с приятной физиономией — наконец-то подоспела скорая.

— Поздно приезжаете, — огрызнулся я.

Врач расстегнул на парне кожаную куртку, осмотрел труп. На его лице отразилось недоумение, потом страх.

Встал, помедлил, взглянул на меня.

— Возможно, это Синдром Внезапной Смерти. Вам придется пройти карантин, месье…

— Болотов.

Врач стал еще бледнее.

— Мне надо работать. Если меня запрут в комнате Елисейского Дворца со связью и компьютером — возражать не буду, — примирительно проговорил я.

Он перевел взгляд на Матвея.

— Вам тоже.

Я хмыкнул:

— Вряд ли он заразен.

Матвей улыбнулся.

— Я готов пройти дезинфекцию, если это необходимо, но я не заболею, не беспокойтесь.

Врач посмотрел недоуменно.

— Просто примите на веру, — сказал я. — Матвей — бессмертный. Со святыми встречались когда-нибудь?

— Лично нет.

Он посмотрел на Матвея внимательнее, поймал его взгляд и опустил глаза.

— Вы можете стать переносчиком.

Матвей махнул рукой:

— Не выдумывайте!

Эскулап, похоже, смирился, перевел взгляд на меня.

— Вам понадобится врач. Я тоже его касался. Будет разумно, если это буду я. Лучше не развозить по городу контактеров.

— Вас проверит служба безопасности.

Он протянул мне руку:

— Шарль д'Амени.

Я кивнул.

Комнатой в Елисейском Дворце меня обеспечили, Шарля я поселил рядом и пригласил вечером на чай с целью порасспросить. Служба Безопасности не имела к нему претензий.

Чай заваривал сам — французы не умеют. Жабоеды по кофе специалисты, а их бледно-желтая водичка, по недоразумению именуемая чаем, годится только для унитаза.

Мой чай имел правильный красноватый оттенок. Ему сопутствовала местная выпечка, заказанная из кондитерской на Сан-Мишель. Это да! На столе расположились пирожные с ежевикой и какими-то семечками, а также вкуснейшие булочки под названием «pain-au-lait», то бишь «молочный хлеб». Я решил подсластить себе жизнь — возможно, это мой последний ужин. Синдром Внезапной Смерти является без предупреждения. Может быть, стоило заказать и вина, но я решил не туманить себе мозги, а лучше выяснить обстановку. Завтра мне предстояла встреча с Лукой Пачелли… если будет завтра.

Шарль сел, попробовал чай (по-моему, не больше глотка) и сразу взялся за булочку. «Ничего не понимаешь», — подумал я.

— Вы уже сталкивались с Синдромом Внезапной Смерти? — спросил я и с удовольствием отхлебнул чая.

— Да, не один раз. Я же работаю на скорой помощи.

— Как он проявляется?

— Никак. Если мы не можем установить причину смерти — ставим СВС.

— Можно же понять, отчего человек умер. Например, удушье, отек легких…

— Остановка сердца без видимой причины, как будто выключили. Никаких патологических изменений.

— А инкубационный период?

Он пожал плечами.

— Неизвестен.

Я вздохнул.

— Хорошенькая перспектива.

Он покончил с булочкой и принялся за пирожное.

Меня всегда поражала худощавость французов (особенно француженок). Как им это удается на сыре и вине, да еще рядом с такими кондитерскими! Наверное, дело в естественном отборе: все, склонные к полноте, давно вымерли от обжорства.

— Вы много видели умерших от СВС? Есть у них что-нибудь общее, возраст, профессия?

Он задумался, потом покачал головой.

— Не знаю, я не заметил.

Вдруг я вспомнил Еноха, историю с самолетом.

— Знаки у всех?

Он развел руками.

— После смерти знаки исчезают. Фальшивых я не видел.

— Да, конечно.

— И это не признак для отбора — знаки у всех.

— Почти, — сказал я и посмотрел на его руку.

Знак конечно был. Зря я не ответил на его рукопожатие. Откуда в тебе столько спеси, друг мой Пьетрос? Сразу бы почувствовал, если фальшивка. А откуда столько подозрительности? Служба Безопасности им довольна.

На прощание я протянул ему руку.

Он кивнул и вышел из комнаты.

Я хмыкнул.

Утром прибыл Лука Пачелли. Он ехал поездом. Долго, конечно, но безопаснее, чем самолетом. Пришел ко мне в комнату, поскольку я никуда не мог выходить. Здесь уже был Матвей, и я оставил Шарля. Разговор не представлял особой секретности, да и Шарль тоже врач.

Синьор Пачелли не сменил монашескую одежду на светскую — остался верен францисканской рясе и сандалиям. И стал еще более тощим, вопреки традициям своей нации. Ряса повисла мешком. В волосах вокруг тонзуры проглядывала седина. Он сложил руки домиком и наклонил голову. Крючковатый нос, как клюв птицы, смуглая кожа. Он сам напоминал птицу — ободранного орла.

— В Альпах сошел селевой поток, — сказал он. — Пути оказались под ним. Двое суток ехали! Интересный способ путешествий: поезд плюс вертолет. Уж лучше самолетом.

Я сомневался, что это лучше.

— В Центральном Массиве проснулись вулканы, — сказал Матвей. — Ты уже знаешь?

Знаю, у меня есть привычка слушать новости.

— Почему бы им не проснуться, — вслух сказал я. — Им восемь тысяч лет. Для вулкана и миллион — не возраст.

— Сразу несколько, — добавил Матвей. — В историческое время не извергались. Пьетрос, что с нами происходит?

— Я-то тут причем? Ты — бессмертный!

— Бессмертие не добавляет знаний.

— Тогда спроси у Господа.

— Сам попробуй. Такие вопросы его просто бесят!

Я перевел взгляд на Шарля (он сидел рядом со мной). Ему не стоило слышать этот разговор. Зря я его оставил.

— Теперь у вас нулевой уровень секретности, молодой человек, — сказал я и положил руку ему на плечо. Жест слишком покровительственный, но он не отстранился. Жжения в знаке не было. Хрен его знает! Одежда! Может быть экранируется? Моя рука соскользнула на его кисть и накрыла знак. Жжения не было. Я перевел взгляд на Луку, потом на Матвея. Кажется, они ничего не заметили. Этот парень в рубашке родился!

Слишком расстроены? Или слишком сосредоточены на наших проблемах? Разговор напоминал похороны.

— У нас три случая чумы, — сказал Лука.

— Где, конкретно?

— В Риме.

— Это плохо. Большой город.

— В наше время чума не очень опасна, — вмешался Шарль. — Она передается укусами блох. При современном уровне гигиены — это зверь редкий.

— Да, если болезнь не перейдет в легочную форму, — сказал Пачелли.

— К тому же чума поддается лечению антибиотиками.

— Если не перейдет в легочную форму! — повторил Лука.

Пачелли насупился. Он не был доволен вмешательством в наш разговор. Да и я бы на месте Шарля не стал привлекать к себе лишнее внимание.

Я повернулся к нему.

— Вы потом выскажите свое мнение месье д'Амени, — жестко сказал я. — Синьор Пачелли продолжайте.

— Из трех случаев два — легочная чума.

— Это в рамках статистики?

— В среднем три тысячи случаев в год на планете, но в основном в Африке и Азии. У нас — первый за последние сто лет.

— Справитесь?

— Сделано все, что необходимо, но гарантии нет. Легочная чума передается, как грипп.

Я покусал губы.

— А СВС?

Он развел руками.

— Это хуже. Никто не знает, что с этим делать и почему это происходит. Чума — хотя бы известное зло.

Я подозревал, что с СВС следует бороться путем помазания дверного косяка кровью жертвенного ягненка. Но ответить так — значило отказаться от ответа.

— Десять казней египетских! — усмехнулся я.

Лука Пачелли улыбнулся в ответ так печально и обреченно, словно хотел сказать: «Пока не десять — все еще впереди».

Мы распрощались. Я пожал руки Луке и Матвею. Жжение в знаке, словно его помазали йодом. Все правильно. Никакого протеста это ощущение не вызывало, скорее наоборот: темная радость превосходства, ощущение общности.

Шарль тоже направился к выходу.

— Останьтесь, месье д'Амени.

— Садитесь, — сказал я, когда апостолы ушли. У меня к вам несколько вопросов.

Он побледнел, сел на стул. Так, замечательно, пусть помучается. Тем более что у меня есть одно неотложное дело.

— Подождите минут десять, мне нужно сделать один звонок.

Я перешел в соседнюю комнату — пусть думает, что хочет. Если попытается сбежать — из здания его не выпустят — карантин. Даже с этажа не выпустят. Оружия у него определенно нет. Это уж проверили.

Меня волновала Овернь, точнее Центральный Массив. Я слишком хорошо помнил Хиджаз. Небо над Меккой полное вулканической пыли, рокот взрывов и поблекшее солнце сквозь тучи пепла.

Варфоломей писал из Японии. В его посланиях больше не было графиков, теперь — только факты. Активизация тихоокеанского вулканического пояса. Повсеместно. Огненный пояс дымил и извергался. Пока не катастрофически, с малым количеством жертв, зато практически постоянно. Небо над Токио посерело от пепла, и солнце приобрело красноватый оттенок.

На очереди Франция.

Я поднял трубку.

Филипп Тибо — французский наместник был ставленником Иоанна, который всегда оставался рядом с Эммануилом, хотя официально отвечал за этот район. Посему месье Тибо не вызывал у меня доверия. Я его даже ни разу не видел — общались по телефону. Теперь вынужденно, из-за карантина.

— Да?

— Это Пьер Болотов. Доложите мне обстановку в Оверни.

— Ничего особенного. Два холма задымилось: Пюи-де-Санси и Пюи-де-Мари. Никаких извержений.

— Пока! «Холмы» рядом?

— Не совсем…

— Точнее!

— По разные стороны перевала.

— Что там рядом?

— Курорты, центр зимнего туризма, музей вулканов…

— Музей?

— Музей далеко, где-то в пятидесяти километрах от Пюи-де-Санси.

— Так! Музей закрыть, курорты эвакуировать!

— Музей недавно открыли. На строительство потрачено около миллиона солидов.

— Ну и хрен с ними!

— Вы преувеличиваете опасность, месье Болотов.

— Боюсь, что нет. А что говорят специалисты?

— Специалисты обеспокоены. Говорят, что тихие вулканы — самые опасные. Но они вечно делают из мухи слона!

Я вспомнил историю с извержением вулкана Монтань-Пеле на острове Мартиника в 1902 году. Там город не эвакуировали из-за близости выборов. После извержения остался в живых один негр, который сидел в тюрьме — стены спасли. Двадцать восемь тысяч человек погибли за несколько минут.

— Эвакуировать всех немедленно! Я сказал! Хотя бы один человек погибнет — будете иметь дело с Господом! — заорал я и бросил трубку.

Терпеть не могу орать на людей, но иногда помогает.

Шарль сидел на том же стуле и почти в той же позе, как я его оставил. И правильно: бежать глупо.

— Итак, молодой человек, теперь с вами. На кого вы работаете?

Он посмотрел на меня с удивлением и страхом.

— У вас знак фальшивый.

Он молчал.

— Вас действительно зовут «Шарль»?

— Это неважно.

— Вы так думаете?

Я взял стул, перевернул его спинкой вперед и сел напротив него.

— Так. У меня нет времени с вами препираться. Наличие фальшивого знака — достаточное основание для того, чтобы вас повесить. Мне это не впервой. Думаю, наслышаны. Однако мне бы хотелось решить дело иначе. Если вы будете со мною откровенны — сохраните жизнь.

— Ценою присяги Эммануилу?

Я задумался. Тот факт, что «погибший» поселился в Елисейском дворце в соседней комнате со мной, казался итогом тщательно спланированной операции и наводил на мысль о наличии единого центра и четкой организации. До сих пор я считал, что вся их деятельность есть чистая кустарщина. Но с другой стороны, как такое спланируешь? Вроде бы просто цепь случайностей. СВС мотоциклиста (диагноз, точнее его отсутствие, подтвердили независимые медики), то, что к нам подоспела именно машина Шарля, и что мы с Матвеем полезли осматривать труп. Непредсказуемо! Хотя, возможно, я просто не вижу способа все это спланировать по причине неопытности в подобных делах.

Ладно! В любом случае и информация, и свой карманный «погибший» мне не помешают. Хотя бы для обратного перелета.

— Возможно, нет… — протянул я и внимательно взглянул на своего собеседника.

— Хотите начать сепаратные переговоры с противной стороной?

Я улыбнулся. Интересная мысль. Пока не приходило в голову. Но, по крайней мере, на этом можно поиграть.

— Допустим. Вы уполномочены?

— Нет.

— Как мне связаться с тем, кто уполномочен?

— Я не могу этого сказать.

— Почему?

— Мне надо посоветоваться.

— Хорошо, советуйтесь.

— Я не могу выйти из здания.

— Есть телефон.

— Это опасно.

— Я тоже рискую. В крайнем случае, вы под моей защитой. И мой вам совет: постарайтесь поменьше попадаться на глаза бессмертным и привлекать их внимание. Ваша лекция о чуме в присутствие Пачелли и Матвея была редкой глупостью. Бессмертные могут легко вычислить человека с фальшивым знаком. То, что этого не случилось — величайшее везение.

— Вы меня вычислили.

— Это тоже величайшее везение. Если бы вас вычислил кто-нибудь другой, вы бы уже болтались в петле, скажем, под триумфальной аркой.

Он пожал плечами.

— Я не знаю, насколько это везение. Могу ли я вам доверять?

— У меня есть послание, которое необходимо передать в Кармелитский монастырь в Лизье.

Он вздрогнул.

— Значит знаете, — констатировал я. — Это одно из подразделений вашей организации?

Он молчал.

— Молчите. И так все ясно.

— От кого послание?

— От Терезы из Лизье. Сможете передать?

— После окончания карантина.

— Это когда?

— Через неделю, если никто больше не умрет.

— А если умрет?

— Обычно добавляют еще неделю. В общем-то, сроки произвольные. Инкубационный период все равно неизвестен.

— Ладно, подождем. Но не надейтесь, что я вас отпущу. Вы пригласите сюда человека, который доставит письмо.

— Я пленник?

— Это не плен — скорее служба.

— Кому?

— Это я и хочу выяснить. Откровенность за откровенность. Я вам очень много наговорил. Теперь ваша очередь. У неприсягнувших есть организация?

— Есть истинная церковь.

— Катакомбная?

— Да.

— И истинный папа есть?

— Есть истинный король.

— С ним можно встретиться?

— С ним нужно встретиться.

Я хмыкнул. Подозреваю, что мой собеседник имел в виду Христа.

— Имя? Кто он?

— Я пока не могу его назвать.

Ладно, допустим, у организации есть земной глава. Уже интересно.

— Хорошо. Тогда немного о другом. Операция по проникновению в Елисейский дворец была спланирована?

— И да, и нет.

— Это как?

— Мы планировали такое проникновение, молились о предоставлении шанса, но все произошло совершенно неожиданно для нас. Мы не подстраивали смерть человека из вашей охраны, хотя в диспетчерской скорой помощи была договоренность, чтобы, если случиться что-нибудь в аппарате наместника послали именно меня. Так что мое появление там не совсем случайно. Дальше я действовал по обстоятельствам.

— У вас были запасные варианты?

— Были.

— В каких еще организациях у вас договоренность?

— Этого я не скажу.

— Ладно, это сейчас не главное. Так вас зовут «Шарль»?

— Называйте меня Шарлем. Пока.

Ночью я слышал отдаленный грохот, похожий на грозу или канонаду. Молний не было, только оранжевые городские огни. Войны тоже не предполагалось. Тучи что ли разгоняют? Или готовятся к салюту? Какие праздники в марте? До пасхи еще далеко.

Я долго не мог заснуть. Наконец задремал где-то около трех. На периферии сознания все крутилось какое-то имя, и было ощущение озарения.

В половине пятого меня разбудил телефонный звонок.

— Месье Болотов! Около двух часов назад в массиве Мон-Дор взорвался вулкан Пюи-де-Санси, — это был Филипп Тибо. Он выпалил все одним махом, чуть не заикаясь.

Я ожидал чего-то подобного.

— Почему сразу не доложили?

— Я сам узнал полчаса назад.

Блеф! Скорее выяснял детали и не решался позвонить. Значит дело плохо.

— Много жертв?

— Много. Мы начали эвакуацию, как вы приказали, но что мы могли сделать за несколько часов?

— Эвакуируйте всех, кого еще можно, из всего района. Это не последний взрыв, я вам гарантирую. Держите меня в курсе.

Я опустил трубку на рычаг и долго лежал с открытыми глазами. Было тихо, никакой канонады. Неужели я слышал гром взрыва? До Оверни четыреста километров.

Встал, включил комп, запросил карту Оверни. Плотность населения самая низкая во Франции — уже утешает. Крупнейший город Клермон-Ферран примерно в шестидесяти километрах от Пюи-де-Санси. Зато совсем рядом другой вулкан Пюи-де-Дом. Якобы потухший.

Тут я вспомнил, с какого источника энергии живут жабоеды, и ужаснулся. Заказал соответствующую карту. В открытом доступе не было.

Позвонил Филиппу. Было около шести утра.

— Чтобы через пятнадцать минут в моем распоряжении была карта АЭС Франции.

— Я вам и так могу сказать. Атомные станции в долине Роны, там же завод по обогащению урана. Это далеко.

Я взглянул на карту. Да, километров сто пятьдесят. Далеко конечно по европейским меркам. Примерно, как от Москвы до Шатуры. Не приказать ли Тибо тормознуть энергоблоки? Пожалуй, он сочтет меня сумасшедшим. Ладно, подождем.

— Эвакуируйте Клермон-Ферран, — приказал я.

— Это далеко.

Я перевел в привычный масштаб: как от Москвы до Дмитрова.

— Эвакуируйте, я сказал!

Около половины седьмого я позволил себе задремать. В восемь меня разбудил еще один звонок.

— Месье Болотов? — на это раз д'Амени.

— Сегодня ночью умер человек из вашей охраны. Луик Мишон. Я осматривал тело.

— СВС?

— Похоже на то.

Я усмехнулся:

— Значит, еще пообщаемся.

Не успел я положить трубку, как телефон снова зазвонил.

Тибо был не менее взволнован, чем три с половиной часа назад.

— Овернь полностью погрузилась во тьму. Облако пепла закрывает солнце. Сумерки вплоть до Пуатье и Бурже. Ветер южный. По прогнозам синоптиков, через несколько часов оно будет над Парижем.

— Людей эвакуировали?

— Работаем.

— Сколько жертв?

— Данные уточняются. В районе катастрофы практически невозможно работать ни врачам, ни спасателям. Воздух заполнен пеплом. Видимость несколько метров.

— Обеспечьте их всем необходимым и пусть работают, как могут.

Я положил трубку, встал, подошел к окну. По всему небу разливался алый рассвет. Неестественно алый. После извержения индонезийского вулкана Кракатау в Европе несколько лет подряд вставали такие красные зори.

Включил телевизор. Главная новость дня по всем каналам. Только с видеорядом хреново. Лучи фар и прожекторов прорезают кромешную тьму. Грязные усталые люди в противогазах. Красные сумерки над Пуатье, черные — над долиной Роны, Лангедоком, Перигором и Лемузеном. Число жертв неизвестно. По оценкам специалистов — несколько тысяч человек.

Показали картинку. Конечно, без Клермон-Феррана не обошлось. Черное небо, улицы, засыпанные пеплом, разрушенные дома — извержение сопровождалось подземными толчками. Шел репортаж об эвакуации. Хорошо хоть есть, кого эвакуировать.

И только в конце новостей мельком показали взбухшую Сену, с ревом врывающуюся под арки мостов и затопленные деревья в сквере на Сите. «Обильное таяние снегов после аномально холодной зимы вызвало подъем воды». Я понял, что одними вулканами мы не отделаемся.

Около четырех дня черная туча закрыла небо. Облако пепла было не таким плотным, как над южными провинциями, изредка сквозь него прорывалось солнце, багровое, как на закате.

Стало холодно, температура упала градусов на пять, подул холодный ветер. Я открыл окно, несмотря на запрет врачей, ответственных за карантинные мероприятия. Казалось душно. Я не видел смысла в карантине — все это условность при неизвестном инкубационном периоде. Мне чертовски надоело сидеть взаперти.

Вечером было две новости: плохая и хорошая. Мне доложили о смерти моего шофера (СВС) и я получил письмо от начальника Иерусалимской тюрьмы, где содержалась Тереза. Она бежала. И, судя по всему, успешно — не нашли.

Я ужинал с д'Амени. Возможно, мне не хватало Терезы, и я нашел ей суррогатную замену — еще один человек с той стороны.

На столе располагался чудной французский шашлык с аккуратными кубиками мяса со стороной полтора сантиметра и длиной шампура в половину нашего. Я заказал сразу три порции. Точнее шесть (с учетом д'Амени). К шашлыку я поставил белое Бургундское «Montrachet», несмотря на то, что надпись на бутылке гласила, что его подают к рыбе или сыру. Я не очень люблю Бордо, несмотря на то, что его так ценят французы — слишком терпкое.

Вообще слава французской кухни сильно преувеличена. Правда, лягушек я так и не решился попробовать, но, например, жареные зеленые кабачки не вызывают у меня ничего, кроме удивления. От огурцов неотличимо. Я долго (то есть пока меня не просветили) и пребывал в полной уверенности, что французы жарят конкомбры, то бишь крупные огурцы. Есть еще мелкие — корнишоны. Их они замачивают в чистом уксусе с круглым перцем и мелкими луковицами. Для всех, у кого есть хоть слабый намек на гастрит, такую баночку с маринадом следует снабжать ярко-красной надписью «ЯД».

Месье д'Амени умыл одну порцию шашлыка, аккуратно снимая кусочки вилочкой, и невозмутимо запил Бургундским. Я уже ждал, что он выскажется, что белое вино к мясу не подают, но он продемонстрировал французскую вежливость и не повел бровью.

Зато высказался на другую тему.

— Месье Болотов, а вы знаете, сколько это сейчас стоит? — он обвел взглядом стол.

Честно говоря, я понятия не имел. Два с лишним года этот вопрос не волновал меня вовсе. Я не ходил по магазинам, а пользовался услугами поваров. Я не платил за еду — мне ее приносили. Но и к вопросу Шарля стоило отнестись критически: французы — самая скупая нация в Европе.

— Ну и сколько?

— Средний обед в среднем ресторане где-нибудь в предместье Парижа обходиться в тысячу солидов.

— Ни хрена себе! Вы не шутите?

— Не до шуток. Цены вздуты до небес. Третий год неурожай, мы доедаем старые запасы.

— С ума сойти! И это во Франции.

— Это в Европе. В менее развитых странах — гораздо хуже. В Африке — голод.

— В Африке всегда голод.

— Не так глобально!

— Думаете, конец света? — улыбнулся я.

— Знаю, — серьезно ответил он.

— Почему? Ничего чудесного не происходит: ни падения звезд, ни гигантской саранчи, ни труб ангелов. Просто активизируются традиционные механизмы разрушения.

— Вот именно. А трубы ангелов у нас еще впереди.

— В таком случае, если древний злобный бог Яхве посылает на землю такую кару — почему вы с ним?

Шарля передернуло. Он побледнел и опустил глаза. Вздохнул.

— Господь, истинный Господь, ничего не насылает. Все происходящее — последствия деятельности Эммануила.

Я хмыкнул.

— Эммануилу это крайне невыгодно. Ни один властитель не порадуется нестроениям в своем царстве.

— Я и не говорил, что он этого хочет. Но иначе невозможно. Каждый его шаг вызывает обратную реакцию. Чем больше власти он сосредоточивает в своих руках — тем больше противодействие.

— Противодействие чего?

— Мироздания.

— Угу! Вспоминаю Индию. Единый космический закон Рута, который правит богами и людьми. Вам не кажется, что это ересь, молодой человек?

— Не все можно объяснить в рамках ортодоксии.

— Чтобы опорочить врага, можно даже отступить от ортодоксии?

Он замолчал, опустил голову, потом тихо спросил:

— Вы хоть поняли, что Эммануил — не Бог?

— Я давно это понял. Но он — величайший из людей.

— Что же вы ищите контактов с его врагами?

— Я их не ищу — сами возникают. Почему я вас не повесил? Допустим, я сомневаюсь. Я хочу иметь тропинку для отступления на случай, если все полетит в тартарары.

— Уже летит.

— Возможно.

Я поднял бокал.

— Ну что? Продолжим пир во время чумы?

Он помедлил.

— Возможно, зря я вам поверил.

— Не зря. Я не предаю тех, кто мне доверился.

Утром был дождь, смешанный с пеплом. Капли оставляли грязные следы на стекле.

По телеку передали, что проснулся Эльбрус. Я даже не знал, что это вулкан. Но вулканологи считали, что, в общем-то, вполне мог проснуться: Кавказ — молодые горы. Наш апокалипсис проходил естественно, как естественная смерть. Я подумал, что СВС тоже должен иметь естественную причину. Нечего сваливать сию беду на духа то ли Господа, то ли Вельзевула, носящегося над Европой и выбирающего свои жертвы по одному ему известному принципу.

Позвонил Филлипу.

— Месье Болотов? Я как раз собирался вам звонить, — сказал Тибо. — В городе опасность наводнения. Вода прибывает с каждым часом.

Это не было для меня неожиданностью, хотя я собирался говорить совсем о другом.

— Наводнение будет, — спокойно сказал я. — Пусть примут все меры вплоть до мешков с песком вдоль набережной. Врачи, спасатели, полиция — всех поставьте на уши. Я проверю.

Я устало опустил трубку. Я чувствовал себя бессильным. Что я могу? Орать на Тибо? Выбивать финансирование из Эммануила? И все! Я же человек, а не Бог.

Было около полудня. Небо стало еще темнее: дождевые тучи, смешанные с пеплом. Шел дождь. В моей комнате горел свет и был включен телевизор. Я пил седьмую чашку крепчайшего французского кофе (мертвого поднимет) и обдумывал отчет для Эммануила.

По «ящику» снова показывали Клермон-Ферран, ход эвакуации, прямой эфир. Вдруг картинка заходила вверх-вниз, словно оператор бежал, раздался грохот, резко сменившийся полной тишиной, словно вырубился звук. Над городом вставал столб огня, стало светло, несмотря на пепел, две башни готического собора выделились черным силуэтом. Пламя достигло облаков пепла и разлилось огненным грибом: полное впечатление ядерного взрыва. Реки лавы потекли по склонам горы Пюи-де-Дом со скоростью курьерского поезда.

В чашке из-под кофе зазвенела ложка, и слабо завибрировал пол, словно под нами проходила линия метро.

А на экране телевизора лава шла на полу-оставленный город. Потоки лавы на минуту скрылись за ближайшим низким холмом и возникли снова уже в предместьях. Вспыхнули пожары, резко, разом, словно дома были облиты бензином.

Звонил Филипп.

— Уже знаю! — рявкнул я. — Смотрю телевизор. Сколько там осталось людей?

— Уже немного. Часть администрации, полиция, журналисты и вулканологи, — в его словах звучали нотки уважения.

Если бы ни я — они бы не почесались эвакуировать город.

Лава шла непосредственно на телекамеру, жуткий и великолепный огненный поток. Через минуту картинка исчезла.

А потом раздался отдаленный гул и задрожали стекла: звук взрыва наконец-то добрался до нас.

Над городом повисли сумерки. Около четырех пополудни включили фонари. По телеку показывали затопленные деревья на нижних набережных Сены — голые ветви, торчащие из мутного потока. Спокойная Сена приобрела норов горной реки.

Я позвонил Филиппу и приказал эвакуировать Лувр, точнее вывести экспонаты с нижних уровней. Насколько я помнил, музей расположен довольно низко, гораздо ниже Елисейских полей, и почти на набережной.

Первые улицы затопило около одиннадцати.

Мне до жути надоело сидеть взаперти. Хотелось быть в центре событий. Я и так был в центре, но информационно, а не физически. Я должен был сам все увидеть, а не торчать в четырех стенах. Не плюнуть ли на дурацкий карантин?

Я вытерпел ночь и еще один день. За это время затопило центральные станции метро и пирамиду Лувра. Музей закрыли. Вода плескалась на улицах Сите и острова Сен-Луи. Затопила археологическую крипту на площади Нотр-Дама. Начали эвакуацию жителей.

Пятого марта я позвонил Тибо и, наконец, сказал то, что давно собирался.

— Назначьте премию тому, кто первый найдет причину СВС. Миллион солидов. И обеспечьте все условия для работы микробиологов.

Филипп вздохнул на другом конце провода.

— У нас катастрофическое наводнение. До того ли!

— До того. Иначе у нас будет катастрофическая эпидемия.

Вода стояла выше метро «Елисейские поля». Я взял моторную лодку, посадил в нее д'Амени и двух телохранителей. Фонари так и не выключали: день не отличался от ночи. Черная вода под черным небом. Дождь перестал, но дул холодный ветер. Температура градусов десять.

Я наглым образом нарушал карантин. Неделя со времени смерти моего шофера, последней на данный момент смерти от СВС в моем окружении, еще не кончилась. Для очистки совести я приказал всем надеть медицинские маски — обрядовое действие, вроде ношения оберегов, все равно никто не знает, как эта хрень передается.

Мы неслись по затопленным улицам мимо деревьев Елисеев, стоящих по колено в воде, к площади Конкорд. Выскочили на площадь — черное озеро с торчащим из него колесом обозрения, египетским обелиском и скульптурами фонтанов. Вытянутые отражения огней.

В саду Тюильри из воды торчали только кроны деревьев и верхняя часть ограды. Помельче у арки Карусель, черные пологие волны у основания пирамиды Лувра. Мы доплыли до площади перед Нотр-Дам.

Когда-то Гюго писал о черной громаде Собора Богоматери и темном колорите веков, облагородившим фасад. В наш век собор отреставрировали и отдраили до снежной белизны. Вулканический пепел несколько испортил стены, и храм казался бледным мертвецом с сероватой кожей. У входов суетились люди, надстраивая баррикады из мешков с песком. Вода еще не проникла в собор.

И тогда погас свет. Кромешная тьма. Я тут же выключил двигатель. Мы плыли по инерции, но все рано довольно быстро. Где-то впереди и чуть слева слышались голоса спасителей «шедевра готики».

Позвонил по мобильнику — глухо. Связи не было.

— Надо куда-нибудь причалить, — сказал я. — А то мы так навернемся.

— К Нотр-Дам! — отозвался д'Амени.

Я включил самый малый и попытался ориентироваться на звук.

Лодка несильно ткнулась носом во что-то твердое. Явно не мешки с песком. Камень. Я поднял голову. Над нами нависала другая темная громада, гораздо меньше собора и только чуть темнее неба. Я не сразу понял, что это.

— Шарлемань, — сказал д'Амени.

Ну конечно! Мы врезались в памятник Карлу Великому. Ничего, целы. И теперь точно знаем, где мы, и можем ориентироваться.

— Левее и вперед! — скомандовал я.

Голоса стали громче, показалась узкая полоса света, расширилась, возник слабо освещенный дверной проем. Мы впечатались в мешки, чуть не разрушив дамбу. За ограждением было относительно сухо, мы вошли в храм, освещенный пламенем свечей. Туристов, понятно, не было, только добровольцы из паствы, помогавшие бороться с наводнением.

Я осмотрелся: собор изменился с тех пор, как я был здесь два года назад. Стены больше не были белыми, их расписали под тринадцатый век золотом и лазурью.

К нам навстречу вышел один из священников.

— Здесь нельзя находиться. У нас за последние сутки было два случая СВС.

— Тем лучше, — сказал я и с удовольствием содрал маску.

Д'Амени посмотрел на меня осуждающе.

— Наверняка здесь есть те, кто не болен. Для них мы все равно опасны. Кроме того, тут могут быть зараженные, а они опасны для нас.

— У нас тоже были случаи СВС, — пояснил я. — Три и четыре дня назад.

И кивнул в сторону священника:

— Они без масок.

— И очень зря, — сказал Шарль.

Но святой отец не слушал, он ошарашено смотрел на меня.

— Месье Болотов?

— Он самый. У вас телефон работает?

— Нет.

— Вода прибывает! — это кричали на улице.

Я обернулся.

— Пойдемте ребята, поможем.

Все равно без связи я ничего не могу. Хоть потаскаю мешки. Собор мне нравился, особенно теперь, когда его стены стали напоминать фрески Фра Анджелико.

Я с охраной вышел на улицу и только здесь заметил, что с нами нет Шарля. Ладно, никуда отсюда не денется. Наводнение плюс кромешная тьма.

Долго изображать чернорабочего не пришлось. Я услышал за спиною шепот д'Амени:

— Месье Болотов, пойдемте.

— Куда?

И чуть не оглох от шума воды: прорвало дамбу.

Он схватил меня за руку.

— Пойдемте же!

Если благовоспитанный француз хватает за руку и куда-то тянет — значит, случилось что-то экстраординарное.

Мы вошли в храм. По каменному полу растекалась вода.

— Сюда!

Это была боковая дверь внутри собора и вела она в каменный колодец с винтовой лестницей. Освещения не было, так что приходилось довольствоваться свечой, которую держал в руке Шарль: огонек, растущий из белого парафина в маленькой жестяной баночке — скорее лампада, чем свеча. Мы поднимались вверх. И чем выше мы поднимались — тем меньше мне это нравилось. Охрана осталась у дверей собора. Я вспомнил историю с Сугимори.

— Стойте, Шарль! Объяснитесь.

Он остановился.

— Я устроил вам встречу с тем, с кем вы хотели. Он тоже один.

Я помедлил.

— Если боитесь — можете остаться.

Я хмыкнул.

— Последнее время я мало чего боюсь. Просто, разумная осторожность. Мне нужны гарантии моей безопасности.

Он пожал плечами.

— У меня нет оружия.

— У меня тоже.

Не носил, полагался на охрану. Дурак!

— Пойдемте вниз.

— Вы отказываетесь от встречи?

— Я хочу взять охрану.

— Нет. Моему государю тоже нужны гарантии безопасности.

— Государю? Это и есть ваш истинный король?

Шарль молчал.

Я был заинтригован. Такая встреча стоила некоторого риска. К тому же охрана — лишние свидетели.

— Хорошо, пойдемте.

Мы поднялись на галерею третьего яруса. У балюстрады между башен собора стоял человек, перед ним на ограждении горела такая же, как у Шарля низкая свеча, слабо освещая химер слева и справа от него и ангела за спиною, каменного ангела на коньке крыши. Человек повернулся и шагнул ко мне, открывая путь свету, и я увидел, что ангел трубит в трубу, но не поднятую вверх, а опущенную вниз, к людям. В его фигуре не было ни порыва, ни экспрессии, как в ангелах более поздних времен — только смирение и покорность. Тощий невысокий ангел с маленькими крыльями, на которых явно невозможно летать — не крылья, а только символ небес.

Человек не сделал второго шага — ждал. Я не видел его лица (пламя оказалось за спиною), но в его позе и жестах мне почудилось что-то смутно знакомое.

— Шарль, дай мне свечу! — приказал я.

И тут же устыдился. Я представил себе, как он будет спускаться в темноте по этой жуткой лестнице.

— Не надо, — услышал я голос «истинного короля», тоже смутно знакомый.

Он взял свечу с балюстрады, и она осветила его лицо. Тонкие черты французского аристократа и отдаленное (очень отдаленное!) сходство с Эммануилом.

— Жан Плантар!

— Вижу, вы меня помните.

— Гнилая солома и крысы хорошо запоминаются.

— Простите меня, мы тогда наделали много ошибок. Антихрист развращает не только тех, кто с ним, но и тех, кто против него. Мы поняли, что Сатана воплотился на земле, а это слишком страшно. Страх склоняет к жестокости. А тот, кто стал жестоким, из врага Дьявола тут же становится его союзником и последователем.

— Вы считаете Эммануила воплощением Люцифера?

— Да.

— Он слишком хорош для Сатаны.

— Сатана был благороднейшим из сотворенных Богом. Он пал, но разве могло ничего не остаться от этого первоначального блеска? Если бы он был тупым чудовищем — кого бы он смог соблазнить? Вождь, интеллектуал, харизматическая личность, да?

— Да.

— И он собрал лучших и сделал их своими апостолами.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Он собрал лучших и сделал из них убийц во имя свое.

Я прикусил губу. Да, убийцу он из меня сделал. Впрочем, что значит сделал? Я не кукла. Я был свободен в выборе.

— Христос поступил иначе. Он избрал самых простых людей простого звания и сделал из них праведников, проповедников и основателей церкви.

— Христос не объединял мира. Для того чтобы ходить и проповедовать, не нужно убивать.

— Он объединил, по крайней мере, часть мира под властью церкви.

— Малую часть. И когда было объединение, были и жертвы.

— Тогда у мира было будущее. Теперь его нет.

— Верите в конец света?

— Я его вижу. Посмотрите вокруг.

Химеры в отсветах пламени: чудовищные птицы и люди-демоны. Слишком человечные монстры с пятью пальцами на руках, атлетическими телами и задумчивым взглядом — гомункулусы, выращенные в лаборатории безумного мага; и смиренный ангел со сложенными крыльями — это все, что существовало в мире. Дальше — тьма. Не видно ни панорамы города, ни Сены, ни мостов, ни даже готического шпиля, который должен быть где-то за спиной.

— Два часа дня, — добавил Жан Плантар.

— Это не первое на земле извержение, и не последнее. Так уже было.

— Не все одновременно. Извержение, наводнение и техногенная катастрофа в придачу.

— Извержение в четырехстах километрах отсюда. Мы наблюдаем лишь отдаленные последствия, неприятные, но не опасные. Наводнение весной — штатная ситуация, а отключение сети совершенно естественно. Вторичная катастрофа. Три дня света не выключаем, да еще вода! Перегрузка неизбежна и очень вероятно короткое замыкание. Удивительно не то, что полетела энергосистема, а то, что она трое суток держалась.

Я лукавил, я помнил Варфоломеевы графики. Я успокаивал сам себя.

— Довольно спорить! — сказал он. — Я не собираюсь убеждать вас, и вы меня не убедите. О чем вы хотели со мной говорить?

— Хорошо, но прежде я бы хотел понять, с кем говорю. Жан Плантар, потомок Меровингов, «истинный король», хранитель Грааля… Я слышал еще одну версию: потомок Христа…

— Стойте! Сейчас вы зададите вопрос, который… Есть такая легенда. Юная Эльза, герцогиня Брабантская была обвинена в убийстве своего брата…

Легенду о Лоэнгрине я знал, но перебивать не стал. Был назначен божий суд, и за юную герцогиню некому было вступиться, чтобы защитить ее честь, пока на реке Шельде не появилась ладья, ведомая белым лебедем. В ладье спал светловолосый рыцарь в серебряных доспехах. Он и заступился за девушку и победил ее неправедного обвинителя, а потом женился на ней. Но было одно условие: Эльза не должна была спрашивать о происхождении рыцаря и его истинном имени, иначе он вынужден будет сказать правду и уйти. Для нее он просто «Рыцарь Лебедя». Девушка держалась довольно долго, по крайней мере, больше девяти месяцев, поскольку успела родить ребенка, но, наконец, природное женское любопытство пересилило, и она задала роковой вопрос. Рыцарь Лебедя собрал местное дворянство, объявил им, что он Лоэнгрин — сын Парцифаля, короля Грааля из замка Монсальват, попрощался с женой и уплыл по реке Шельде, на ладье, ведомой лебедем, чтобы никогда больше не вернуться.

— Не всякий вопрос можно задавать, — пояснил Жан Плантар. — Вы можете удовлетворить свое любопытство, но тогда больше не ищите со мной встречи. И я не смогу вам помочь, если вы надеетесь когда-нибудь получить прощение.

— Я не думаю о прощении. Я стараюсь совершать поменьше преступлений не потому, что боюсь Бога. Мне это просто неприятно — совершать преступления. А Бога я, пожалуй, не боюсь. По крайней мере, меньше, чем Эммануила. Но и последнему я не раб. У меня свои представления о том, что должно, иногда противоречащие его приказам. Поэтому я хотел бы иметь с вами постоянную связь на случай, если мой государь замыслит очередное массовое убийство. Тогда я смогу вас предупредить.

— Уходите от него! Что вас держит?

— Власть. Посмотрите вокруг. Два часа дня, — я усмехнулся. — Если у меня есть власть, чтобы спасать людей — я не отрекусь от нее, пока еще могу использовать ее во благо.

— Это не благо — отравленное лекарство, которое только усугубляет болезнь. Вы делаете добро от его имени, и оно становится злом, поскольку увеличивает число его сторонников. Сейчас одно спасение — отречься от Антихриста.

— Я мерзкий позитивист, и возможно буду осужден вместе с ними, но я верю в то, что вижу, а не в то, что мне рассказывают. И если я вижу, что человек умирает — я буду спасать его земными средствами: дам лекарство, если болеет или руку, если тонет, а не буду уговаривать отречься или не отрекаться.

Он повернулся к тьме над городом и положил руки на балюстраду, узкие аристократические руки с длинными пальцами. На них не было знака. Никакого, даже фальшивого. Я подумал, что надо обладать безрассудной смелостью, чтобы появиться так в центре Парижа.

— Хорошо, связь у вас будет. На будущее: если все-таки решитесь уйти… Нам нужно Копье Лонгина. Если вы поможете его добыть — это станет хорошим аргументом в вашу защиту на том суде, который всех нас ждет, и где судьей буду не я.

— Последний раз я видел его в Риме более двух лет назад. Думаю, оно в цитадели Иерусалима. Эммануил с ним не расстается.

Я подумал, не сказал ли лишнего. Да, нет. Факт, в общем-то, очевидный. Я не хотел бросаться в объятия к Плантару не только из-за моей благой власти. Этот изящный аристократ казался фигурой несоизмеримой с Эммануилом. Он не мог быть тем вторым полюсом магнита, который заставляет выстраиваться события этого мира вдоль линий напряженности. Картинка получалась несимметричной вопреки всем законам физики. Или за спиной у Плантара стоял кто-то еще несравненно более великий, либо это была объединенная сила, например, церковь святых.

Д'Амени ждал нас на лестнице, он отошел ровно настолько, чтобы не слышать разговор. Когда мы спустились до второго яруса, я увидел внизу еще один мерцающий огонек, точнее едва освещенную стену каменного колодца.

— Кто бы это мог быть?

— Сейчас увидим, — сказал Плантар и вышел вперед.

— Вода прибывает. Спускайтесь быстрее, иначе не выйдите, — под нами возник молодой монах, судя по одежде, доминиканец.

Я не обрадовался лишнему свидетелю, но тот был, кажется, искренне обеспокоен и намерения имел самые чистые.

На первом ярусе лестница уходила под воду. Монах склонился над ее черной гладью, провел рукой по стене, спустился на несколько ступеней так, что вода дошла ему до того места, что так обременяет монахов и вконец достало некоего Оригена, что-то нащупал на стене под водою и, наконец, обернулся к нам:

— Здесь дверь сантиметрах в тридцати от поверхности. Она открыта. Поднырнуть можно.

— Все плавать умеют? — спросил Плантар.

— Да уж как-нибудь, — хмыкнул я.

Д'Амени улыбнулся. Вопрос относился исключительно ко мне.

Первым был монах. Потом французы вежливо пропустили вперед меня. И я окунулся в холодную грязную воду парижского наводнения. Только что не трижды. Плавание в храме вызывало ассоциации с крещением. Какие грехи может смыть эта ледяная мутная гадость!

Вынырнул у стены хора, напротив деревянного рельефа с изображением воскресшего Христа, являющегося Марии Магдалине. Иисус стоял по колено в воде. В основной части собора горели свечи, последние, над самой водой, на высоких подсвечниках у полузатопленных скульптур святых. Вода дошла до фресок, написанных за последние два года в стиле брата Анджелико. По храму плавали деревянные стулья, на которых сидят во время мессы, иконы восточного и западного письма (из церковной лавки) и сувенирные открытки (оттуда же).

У выхода нас подобрала лодка с моими телохранителями (вспомнили, наконец!). Мы соорудили фонарь из свечки и пустой пластиковой бутылки и так добрались до твердой земли, точнее до мелкого места. У Елисейского Дворца было где-то по щиколотку.

Телефонная связь во дворце работала на автономном питании. Правда, далеко не на все номера можно было дозвониться. Где-то был поврежден кабель. Полностью восстановили связь только через два дня. И тогда же заработали мобильники. И только спустя неделю, когда стало светлее, и багровое солнце проявилось, наконец, за пеленой дыма, было полностью восстановлено электроснабжение.

В середине марта начался спад воды. Наводнение, обычно бьющее более по кошельку, чем по численности народонаселения, на этот раз унесло более восьмидесяти жизней.

С кошельком было совсем туго. Я строчил очередной отчет Эммануилу, в коем беззастенчиво клянчил у него деньги. Кроме «устранения последствий катастрофического наводнения» отчет содержал еще две расходных статьи: «восстановление Оверни» и «премия за открытие причины СВС».

Самой объемной была вторая статья. Число жертв извержения превысило тысячу человек. Я утешался тем, что могло быть значительно больше, не эвакуируй я Клермон-Ферран. АЭС и завод по обогащению урана, слава Богу, выстояли, зато были разрушены две гидроэлектростанции в Центральном Массиве.

«Премия за СВС» представляла собой трату скорее радостную, чем печальную. Наконец-то появилась группа микробиологов, которая вроде бы что-то раскопала. Результаты их работы проверяла специальная комиссия.

Но на положительный ответ от Господа я надеялся слабо. Я по-прежнему получал почту от Варфоломея и чем дальше, тем меньше она меня радовала. В Китае, уже опустошенном оспой, начался голод. Варфоломей мрачно заметил, что, если бы не оспа, было бы еще хуже — едоков поубавилось. Он тоже просил денег у Эммануила. И, думаю, не он один.

Образовавшуюся передышку в моей сумасшедшей жизни и окончание карантина я использовал на то, чтобы набрать собственный штат. До сих пор де факто моим секретарем работал Тибо, что было вообще говоря неправильно. И его задергали и меня. Я решил обзавестись секретаршей. Конечно, можно было это сделать и по телефону, но я счел неразумным нанимать человека на столь ответственную должность, не посмотрев ему в глаза. А посмотреть в глаза не представлялось возможным.

Претенденток оказалось сотни две, но просматривать все их данные не пришлось, поскольку я наткнулся на фотографию Николь. Образование и опыт работы меня устраивали, но не это предопределило мое решение. Девушка была несколько похожа на Терезу. Я посмотрел на нее живьем и не разочаровался. Вообще говоря, она была гораздо красивее Терезы, но отдаленное сходство от этого не пропадало, и, слава Богу.

Вряд ли кто посмеет обвинить в харассменте апостола Владыки Мира. Ни театры, ни кабаре, ни ночные клубы я пока не закрывал. Эпидемическая ситуация не казалась настолько серьезной. Так что на третий день работы я пригласил Николь в только что открывшееся после наводнения «Lido». Она пригласилась.

Гвоздем программы были два полуобнаженных молодых человека, исполнявшие то ли танец, то ли акробатический номер, вызывающий подозрения, что сие есть метафора однополой любви. Я явно проигрывал атлетам в красоте телесной, зато выигрывал в общественном положении. И отсутствие моей собственной накаченности с лихвой компенсировали мыщцы охраны. Проигрыш в силе давал выигрыш в расстоянии до вершины власти. Золотое правило рычага.

После «Lido» мы поехали в Елисейский дворец и провели вместе неплохую ночь.

Кроме обретения секретарши и любовницы, я нанял повара-француза. Несмотря на мое настороженное отношение к французской кухне, надо признать, что некоторые их блюда просто великолепны и заслуживают найма специалиста.

Удовлетворив таким образом потребности телесные, я почувствовал себя почти счастливым.

С потребностями прочими было посложнее.

Финансирование довалилось до меня только в начале апреля, и я сразу пожалел о том, что назначил ученым такую большую премию. Денег было в три раза меньше, чем я просил. Но слово решил держать. Все равно инфляция. Нынешний миллион солидов — совсем не то, что два-три года назад.

Причиной Синдрома Внезапной Смерти был новый вид бактерий, выделяющий в организм вещество, вызывающее паралич сердечной мышцы. Бактерии — это лучше, чем вирус. Значит, болезнь должна поддаваться лечению антибиотиками. Неприятность заключалась в том, что синдром никак не проявлялся вплоть до последних минут, когда лечить было поздно. А инкубационный период составлял не более трех дней. Передавалась эта дрянь и через телесный контакт, и по воздуху, а после смерти больного практически не оставляла следов, то ли из-за нестойкости смертоносного вещества, то ли еще почему — я не врач.

Так как вакцины эскулапы пока не создали, оставался только один метод борьбы с эпидемией: тотальная проверка крови у всего населения каждые три дня. Думаю, на такой подвиг денег не нашлось бы даже в более спокойные времена, не то, что сейчас. Я ограничился Елисейским Дворцом и наиболее опасными стратегическими объектами, где внезапная смерть сотрудника может вызвать вторичную катастрофу.

Премию я выдал собственноручно в Елисейском дворце. Шла пасхальная неделя, и удачливые микробиологи сияли, как надпись «Христос воскресе» над алтарями церквей. Я пожал им руки и пожелал поскорее найти вакцину. Число жертв только прибавлялось.

Тучи пепла больше не висели над Парижем, но солнце было по-прежнему красным. Погода стояла холодная, гораздо холоднее, чем обычно в это время года, но на бульварах расцвели неизвестные мне деревья с сиреневыми цветами и розовые райские яблони. Улицы расчистили, освободив от грязи и песка, принесенных наводнением.

Хотелось прогуляться по городу пешком, как в старые времена, без охраны и «Мерседеса», вдохнуть влажного весеннего воздуха, посидеть где-нибудь в саду Люксембург или Тюильри, развалившись, полу-прикрыв глаза, сев на один общественный стул и положив ноги на второй, аккуратно сняв обувь, как это делают французы.

Я открыл окно: весенний воздух был вполне доступен, чего нельзя сказать об остальном.

Зазвонил телефон.

— Месье Болотов. Это д'Амени.

Я понял. В его голосе звучало плохо скрываемое отчаяние.

— Да, Шарль. Что случилось?

— Я болен. У меня СВС.

Я даже не очень обеспокоился. Вовремя обнаруженный синдром вполне поддавался лечению.

— Сидите в номере, лечитесь. Я пока найду вам замену. Лекарства под рукой?

— Да, но… Я боюсь, что это уже не поможет. Реакция очень бурная. Думаю, мне осталось несколько часов.

— Что?! Когда вы в последний раз делали себе анализ крови?

— Недели полторы назад.

— Вы что с ума сошли? С людьми работаете!

— Устал, закрутился. Моя вина.

Честно говоря, моя тоже: я скинул на бедного Шарля всю медицинскую часть от проверки обитателей Елисейского дворца до организации того же на наиболее важных участках. С правом орать на исполнителей от моего высокого имени. А теперь ору на него.

Скольких он заразил? Вот она победа сил добра над силами разума. Ярчайшая иллюстрация.

— Ждите, я сейчас.

Мне открыл врач, которого я прислал к нему. Все-таки успел раньше. Он был в защитном костюме, напоминающем скафандр. Осуждающе посмотрел на меня через стекло шлема, но высказаться не посмел.

Шарль сидел на своем диване, сложив руки перед собой и опустив голову. Лежать незачем, до роковой минуты болезнь неощутима, как поток нейтронов — сиди и жди смерти.

— Все лекарства приняли? — с порога спросил я.

Лекарства собственно было два: антибиотики группы тетрациклина и антидот против яда, выделяемого бактериями, пока довольно несовершенный. На последних стадиях болезни терапия могла и не сработать, но попробовать стоило.

— Да, — сказал он. — Мне не нужен врач, месье Болотов, я два месяца занимаюсь исключительно СВС.

— Как он? — я оглянулся к врачу.

Тот молча опустил голову.

— Отвечайте!

— Будем надеяться.

— Понятно.

— Месье Болотов, почему без маски? — это Шарль, наконец, соизволил посмотреть на меня.

— Кто бы говорил!

— Это смертельно опасно.

— Не вам учить меня осторожности. Я-то выйду отсюда и накачаюсь антибиотиками. И сразу, а не хрен знает когда после заражения. Смертельно опасно пренебрегать анализами. А повязка разговаривать мешает. Может еще этот «скафандр» надеть?

— Не помешало бы.

Я не то, чтобы не боялся смерти. Но после европейской и азиатской войн, трех землетрясений, нескольких покушений и постоянной близости Эммануила этот страх несколько притупился. Я растерял часть инстинкта самосохранения, зато приобрел гордыню солдата, который «пулям не кланяется».

Человек в защитном костюме раздражал, являясь ярчайшим напоминанием о серьезности опасности.

— Вы все сделали? — спросил я.

— Да.

Он посмотрел на часы. Рука в защитной перчатке. Часы поверх.

Эти самые «скафандры» были только у нас, в армии, на АЭС и стратегических объектах. Остальные медики работали в масках. Эта мысль несколько успокаивала.

— Через полчаса придет медсестра. Нужна инъекция антибиотика.

— Хорошо, — сказал я. — В таком случае вы свободны.

Я сел рядом с Шарлем и обнял его за плечи.

— Все будет хорошо.

Он попытался отстраниться:

— Не делайте этого!

— Да ладно! Где наша не пропадала.

Он побледнел, схватился за сердце, часто задышал. Я помог ему лечь.

— Я думал, что СВС никак не проявляется.

— Проявляется, если его лечить, — тихо сказал он.

Я вспомнил палестинские пещеры, слова Марка: «Чего ты больше им желаешь: спасения или легкой смерти? Просто, одно другому противоречит». Похоже, здесь была та же ситуация: лечение могло привести к мучительной смерти вместо мгновенной, поскольку уменьшало дозу яда.

Пришла медсестра. Тоже в защитном костюме. Посмотрела на бледное лицо д'Амени, помрачнела. Пустила струйку из шприца. Опять руки в перчатках. Я взглянул на свои голые ладони и отвернулся к окну.

— Вам бы лучше уйти, — голос глухой, как из бочки, даже не сразу понятно, что женский.

— Мне лучше остаться, — сказал я.

— Вам лучше уйти и лечь в постель.

— Здесь я решаю!

Я остался. Сел на край постели Шарля.

— Ну, как?

— Пожалуй, чуть лучше.

Приподнялся на локте. Бледен был по-прежнему.

— Зачем вы ради меня рискуете?

— Вы больны.

— Ну и что? Я вам не брат.

— Вы больны отчасти из-за меня.

— Из-за себя.

Из-за собственного разгильдяйства! Потому что шлемазл, как говорят евреи. Сколько их было химиков, врачей, естествоиспытателей погибших от собственного легкомыслия! Куски урана вручную соединяли, чтобы экспериментально найти критическую массу! Господин Беккерей носил в нагрудном кармане ампулу с радиоактивным веществом. Первооткрыватель фтора был то ли четвертым, то ли пятым в ряду тех, кому удалось его получить — просто первым выжившим. А уж господа медики, какой только хрени себе не прививали! Я тайно восхищался этими людьми и презирал себя за это: недодавленный романтизм!

Д'Амени казался принадлежащим к этому сорту людей, хотя ничего не открыл. Но он тоже рисковал собой, и до боли неразумно. Жаль! Мне бы не хотелось его потерять.

Была еще одна причина, по которой я за него держался. Он был моей нитью Ариадны, способной вывести из метафизического лабиринта, куда меня завел Эммануил, моим связным с той стороной. Я четко понимал, что Эммануил не Бог. Иначе он бы остановил разрушение мира, так ему невыгодное. Он лгал. Я слишком долго ему верил. Я чувствовал себя обманутым. Но уйти сейчас означало предать его в самый трудный момент. Это казалось подлым. Но мало ли что? Я перестраховывался, я держал эту нить так, на всякий случай. Как тайную тропу для отступления, как пожарную лестницу, как запасной выход. Просто для душевного равновесия.

— Шарль, расскажите мне о себе.

— Зачем вам?

— Вы мне интересны. Откуда такие идиоты берутся?

Он пожал плечами.

— Бургундия, медицинский факультет Сорбонны, работа врачом…

— Вы родом из Бургундии?

— Да, из-под Макона. Точнее из Корматэна. Есть такой маленький город.

Я вспомнил события почти трехлетней давности. Неудачная ядерная бомбардировка объединенных европейских держав, это было как раз там, под Маконом.

— Вы там бывали? — спросил Шарль.

— Да, с войском Эммануила. Странное совпадение…

— В череде странных совпадений, возможно, заключена воля божья. То, что мы с вами встретились — тоже странное совпадение.

— Пожалуй. А дальше, после работы врачом?

— Орден госпитальеров.

— Ого! Вы дворянин?

Я знал, что для вступления в орден госпитальеров нужно представить родословную из офигительного количества поколений предков.

— Да. В Корматэне мой родовой замок.

Он еще и аристократ! Как всякий плебей, добившийся всего сам, без родственников и предков, я презираю аристократов. «И мой единственный отец: мой ум, мое к науке рвенье, мое перо». И при этом с детства люблю рыцарство. Как во мне это совмещается одному Богу известно. Они же все были аристократы — эти рыцари!

— Как ваше настоящее имя?

— Месье Болотов, не спрашивайте меня об этом.

— Почему?

— Я буду вынужден ответить и уйти.

Я хмыкнул.

— Уплывете на ладье, ведомой лебедем?

Он печально улыбнулся:

— Думаю, более прозаично.

Зачем я его расспрашивал? Нашел время! Чем это лучше сыворотки правды — допрашивать умирающего? Умирающего? Я вдруг понял, что это так. Он не то, что не уйдет — он не выйдет из этой комнаты. Надо воспользоваться случаем и все узнать. Кто информирован — тот господин. Все равно придется искать другого связного. Мысль была ясной и холодной, в стиле Эммануила.

— Отвечайте, — сказал я.

Он прикрыл глаза.

— Меня зовут Шарль де Борс. Так что «Шарль д'Амени» — почти настоящее имя. Амени — деревня в двух километрах от Корматэна. А «Борс» название моего замка, данное в честь самого знаменитого из моих предков. Я рыцарь Монсальвата, потомок Борса, короля Ганского, одного из трех рыцарей, достигших Грааля.

— Ладно. Кто такой Жан Плантар?

Он задышал чаще, кожа приобрела сероватый оттенок. Ну! Поторопись!

— Король Грааля.

— Точнее! Кем он признан таковым?

— Советом святых. Он — потомок Парцифаля, второго из рыцарей, достигшего Грааля. Третьим был Галахад, он не оставил потомства.

— Так! А Парцифаль чей потомок?

— Хеброна, зятя Иосифа Аримафейского, который привез Грааль в Европу. Сын Герцилойды, дамы Грааля, посланной им в мир.

— Я слышал другую версию: Грааль привезла в Марсель Мария Магдалина. Грааль — истинная кровь. Мария из Магдалы привезла в Европу своего сына…

— Остановитесь, месье Болотов! Не спрашивайте больше! Тот, кто спас герцогиню Брабантскую — должен был покинуть ее, тот, кто пытается спасти мир — должен уйти из мира.

— Все! Все! Ответьте мне только на один вопрос «да» или «нет». Жан Плантар — потомок Христа? — я взял его за руку.

Он дернулся и замер, рука обмякла в моей руке.

— Шарль!

Он не дышал.

Я вызвал врача, хотя был практически уверен, что поздно.

Врач подтвердил мой диагноз:

— Он мертв.

Посмотрел на меня.

— Вам нужно немедленно начать лечение.

— Да, да. Делайте все, что нужно.

— Пойдемте!

Я в последний раз взглянул на рыцаря Шарля де Борса. Мне казалось, что это я его убил. Впрочем, что за бред? Он умер от СВС, причем по собственной дурости. Или это та самая цепочка совпадений, в которой воля божья?

Мне о многом еще хотелось спросить его. Например, что такое Грааль. Да, я знал, конечно, многочисленную средневековую литературу по теме: и Вольфрама фон Эшенбаха, и Кретьена де Труа, и Робера де Борона. Но можно ли доверять поэтам? Там с десяток различных версий. Мне бы хотелось знать, что это на самом деле.

Я бы так не интересовался этим предметом (или предметами) если бы не видел своими глазами Кровоточащее Копье в руках Эммануила во время ядерной бомбардировки и в час воскресения, если бы не знал, что он всегда возит его с собой под специальной охраной и хранит в отдельном бункере под Иерусалимской цитаделью, если бы не слышал от него самого, что это одна из форм Грааля.

Если бы не узнал, что Жана Плантара признал Совет Святых.

И далось мне его происхождение! Далась мне еретическая версия о потомках Христа! Даже, если он его потомок — это в сущности ничего не меняет. В Израиле три тысячи семей возводят свой род к царю Давиду. Ну и что? Человек, решившийся противопоставить себя Эммануилу сам должен быть кем-то, независимо от происхождения. Просто мне хотелось убедить себя самого, что мир не утечет в черную дыру эммануиловой гордыни, что у него есть противовес в лице потомка того, кто заведомо его сильнее. Но есть ли прок от самообмана? Зять Иосифа Аримофейского, богатого иудея, похоронившего Христа и собравшего его кровь в чашу тайной вечери — и ничего больше.

Я почти не ощутил болезни, может быть потому, что умирать категорически не собирался и точно знал, что не умру. Впрочем, была и естественная причина: эскулапы взялись за меня сразу, как только я покинул комнату, где на кровати остывал труп рыцаря Шарля де Борса. И накачали антибиотиками и антидотом еще до того, как обнаружили в крови антитела к СВС. Таким образом моя беседа с умирающим Шарлем обошлась мне в три дня интенсивной терапии и неделю отсидки в четырех стенах по причине карантина. Дешево. Информация того стоит.

Было начало мая. Холодно, несмотря на ясную погоду. Градусов десять-двенадцать. Аномально холодно для Парижа.

С промежутком в пять дней сообщили об извержении вулкана Гекла в Исландии и вулкана Эребус на Антарктиде. И то и другое очень далеко от нас, но мне показалось, что солнце стало ещё краснее, а небо приобрело серый оттенок.

Десятого сообщили о катастрофическом извержении Везувия. Город Солерно был полностью разрушен и погребен под пеплом, сильно пострадал Неаполь. Плотность населения здесь была одна из самых высоких в Европе, не то, что на Антарктиде, в Исландии или даже в Оверни. Число погибших измерялось десятками тысяч. Волна цунами пересекла Тирренское море, обрушилась на Сицилию, Корсику и Сардинию, проникла а Лигурийское море и упала тридцатиметровой горой на побережье итальянской и французской ривьеры, смывая прекраснейшие города и знаменитые курорты: Генуя, Сан-Ремо, Канны, Монако, Ницца… Вода дошла до Рима, правда порядком обессилев, и не привела к серьезным разрушениям. Довольно далеко от берега, но плоско, как поднос. Были полностью затоплены ближайшие курорты: Остия и Неттуно. Размыло железную дорогу «Ницца-Рим».

Мне больше ничего не нужно было выдумывать относительно цвета солнца: по небу снова поплыли черные рваные облака дыма и пепла.

Череда катастроф ужасала, но уже не удивляла и не казалась неожиданной. Это в спокойной Европе! Даже здесь! Что уж говорить, допустим, об Индонезии, где постоянно что-нибудь извергалось или Японии, которую постоянно трясло. Прекрасная и совершенная гора Фудзи, столь почитаемая японцами, дважды за последний месяц напоминала, что она тоже вулкан.

Лука Пачелли тут же собрался на родину. Надо было лишь дождаться, когда осядет пепел. Италия от Сицилии до Милана погрузилась в такую же кромешную тьму, что висела над Парижем в марте.

Самолетом лететь не хотелось да было и невозможно при такой видимости. В Альпах то сель, то камнепад, то землетрясение, железнодорожные пути разрушены везде, кроме ветки через Турин. Но и туда не больно сунешься по причине тьмы. Пока ждали осаждения пепла, потеряли время, и Лука решился на самолет. Ситуация в Италии осложнялась эпидемиями: СВС и легочная чума. Если первая шла на спад благодаря принятым мерам, вторая только набирала обороты. Мир рушился. Я ждал, когда, наконец, появится гигантская саранча и звезда Полынь падет на источники вод. Впрочем, все это метафоры.

Я пригласил Пачелли на ужин. Не мог я ему не сказать!

Подали розовое вино Прованса, презираемое французами, зато очень ценимое мной. И по большому полосатому куску мяса «Cote de veau». Черные полосы собственно от гриля. Это блюдо я не любил по причине его жесткости, но последнее время даже я не мог заказать все, что мне хочется. Спасибо, что вообще есть мясо.

Сначала ели молча — что тут говорить? Наконец я решился.

— Синьор Пачелли, возьмите на борт кого-нибудь из «погибших».

— Это еще зачем? — вскинулся он. Последнее время он был злым и дерганым — в Генуе у него погибли мать и сестра.

— Чтобы самолет долетел.

Он удивленно поднял брови.

— В Израиле есть авиакомпания «Эль-Аль», у нее наименьший процент катастроф. В каждый рейс они берут на борт «погибшего» и считают, что в этом причина их успехов.

— Вы имели с ними дело?

— Да.

— И где тот «погибший»?

— Отпустил.

— Вас просто ввели в заблуждение. Я бы на вашем месте занялся этой авиакомпанией.

— Может быть меня и надули, но, если взять на борт «погибшего» хуже не будет.

— Вы понимаете, что это значит? На трех праведниках держится город, для самолета видно и одного довольно. Да только праведники мы, те, кто признал Господа, а не те, кто от него отрекся. И самолеты с «погибшими» как раз и не должны долетать. И брать их на борт просто опасно.

Я допил свое вино.

Упертый человек! Или это эммануилово воскрешение так действует?

Я никогда не испытывал к Пачелли особой симпатии, но просто так отправить на смерть, зная средство спасения — не мог. Все же мы в одной упряжке. Ладно, обряд очищения совести совершен.

Возможно, для умершего и воскрешенного Эммануилом авиакатастрофы вообще не опасны. Бывать ли двум смертям?

— Да, видимо я ошибся, — сказал я. — Вы помогли мне разобраться, спасибо. Я займусь компанией «Эль-Аль».

Лука удовлетворенно кивнул.

Если я когда-нибудь вернусь в Иерусалим, думал я, провожая его взглядом, я задам Эммануилу только один вопрос:

— Почему разрушается мир?

Но прямо, без обиняков и, не боясь кары.

Об авиакатастрофе в Западных Альпах сообщили около двух пополудни. Одной из многих катастроф этого дня. Примечательно в ней было только то, что на борту самолета находился один из апостолов Господа. Машина полностью обгорела, тела тоже. Живых не было, из мертвых опознали едва половину. Лука Пачелли… Я подумал, что до скончания времен в горах будет скитаться его неприкаянный дух (благо не долго осталось).

Ждали результатов генетической экспертизы, но мне было не до того. Я получил приказ от Эммануила: «Во Франции ты сделал все возможное, я доволен твоей работой. В Италии сейчас ситуация гораздо серьезнее. Немедленно вылетай в Рим вместо Пачелли.»

Немедленно вылетай в Рим… Я был склонен верить Еноху, особенно после последних событий. Но, кого взять на борт. Шарль мертв, Плантар недоступен…

Я позвонил Тибо.

— Наведите справки в местных тюрьмах: есть ли там погибшие.

— Вряд ли. Еще зимой была директива немедленно расстреливать всякого «погибшего», отказавшегося присягнуть Господу.

Интересно. Директива прошла мимо меня.

— От кого директива?

— Прямая, от Господа.

— Понятно. Тогда так: я пришлю своего человека — пусть посмотрит. Есть люди с фальшивыми знаками. Он отличит.

— Хорошо. Допуск будет.

Матвей несколько удивился моей просьбе.

— Хочешь отловить всех?

— Хочу оставить тебе чистый город. Я вылетаю в Рим. Ты меня заменишь.

Был еще вариант воспользоваться услугами «Эль-Аль». Они не занимались внутриевропейскими перевозками, но, если хорошо заплатить — всем займутся. Позвонил. Сам. Представился. Заказал чартер. Обещали перезвонить. Я боялся только одного — это может вызвать задержку и как следствие недовольство Эммануила.

Пока Матвей инспектировал тюрьмы, я собирал чемоданы. Точнее один чемодан: мой скарб не очень разросся за эти три года. Потом позвонил Матвею по сотовому.

— Ну, как?

— Глухо. Убийцы, грабители, мошенники, мародеры в количестве. И ни одного из тех, кого ты ищешь.

— Это не последняя парижская тюрьма?

— Нет еще.

— Тогда продолжай.

Перезвонили из «Эль-Аль». Очень извинялись. Но на ближайшую неделю самолетов нет. Невероятно! Это в наше время, чтобы все было зафрактовано! Я поднял цену. Сожалеем. Ничем не можем помочь.

Это напоминало отказ под благовидным предлогом. Я подозревал, что причина его не в отсутствии свободных машин. Не хотят возить апостолов Эммануила, ссориться с Советом Святых и губить бизнес. Ну-ну! Совет покойного Пачелли серьезно заняться «Эль-Аль» показался мне не таким уж плохим.

Близился вечер. Я еще раз дернул Матвея по телефону. Глухо, никого он не нашел.

И тут я понял, что дал маху. Не там ищу! «Погибших» и не может быть в тюрьмах. Тех, кто попал туда за неприятие Эммануила давно казнены, значит, могут загреметь только по какой-нибудь другой причине. Но те, кто рискует жизнью за свои убеждения (неважно истинные или ложные) вряд ли пойдут грабить и мародерствовать, если только грабеж не входит в систему их убеждений. Для «погибших» последнее не было характерно.

Надо бы прочесать катакомбы, а не тюрьмы… Поздно! Пока я прочесываю подземелья Парижа, Эммануил взбесится, они же побольше Бет-Гуврина.

Я плюнул и заказал чартер в «Эр Франс». Без проблем. На утро.

Матвей вернулся в одиннадцать с пустыми руками. На прощание пили «Вдову Клико» под жаркое и «Монбазийяк» с десертом. Честно говоря, я перебрал, хотя Марк о любом из этих напитков наверняка сказал бы, что это не вино — а карамелька. Это, смотря сколько выпить. Утром голова у меня трещала, и я с удовольствием накачивался забористым французским кофе, возможно, последним в моей жизни.

Вылет задерживался. Я сидел в полупустом самолете. В первом классе кроме меня только телохранители и прочий мой персонал: секретари, прислуга и личный повар. Я почти не оброс вещами, зато оброс людьми. Впрочем, ни к кому из них я не был особенно привязан. Даже к Николь, так похожей на Терезу. Точнее гораздо красивее Терезы, если судить только по росту, стройности и чертам лица. Но, не было в ней ни внутренней силы, ни внутреннего огня. Она была даже довольно образована, но разговора на равных не получалось. Казалось бы, ну какое может быть общение на равных между заключенным и тюремщиком? А тут два свободных человека, пусть даже один из них наниматель, а другой наемный работник. Но нет. Николь оставалась для меня женщиной, которая приносит кофе, передает факсы, зовет к телефону и иногда делит постель. Впрочем, она позволяла мне не думать о сексе (благо проблема решена) и я был ей за это благодарен. Красивая девушка. Жаль, если погибнет. Сволочь я все-таки. Что я бы в Риме новой секретарши не нашел?

— Николь, пойди спроси, что там за задержка?

Она вернулась с какой-то бумагой. Изящным кошачьим движением присела рядом и протянула ее мне. Узкая рука, идеальной формы пальчики с длинными ногтями. У Терезы рука шире и проще, но этой можно лишь любоваться, как произведением искусства, а та благословляет и проклинает. Странная вещь восприятие… И с чего я взял, что можно соединить в одном лице любовницу и исповедника?

На бумаге был какой-то список.

— Это что?

— Они берут пассажиров на каждый чартер. На свободные места. Список вам на утверждение.

— Деньги, значит, зарабатывают за мой счет. Я весь самолет арендовал. Так им и передай! А то посадят хрен знает кого.

Она встала.

Я бросил взгляд на список. Немного, человек десять. Незнакомые имена. В основном французы, вот, пожалуй, пара итальянцев. Стоп! Предпоследнее имя в списке заставило мое сердце забиться. Очередная случайность, в которой божья воля? Просто странное совпадение?

— Стой!

Николь остановилась в двух шагах от рубки пилотов.

— Иди-ка сюда.

Я взял ручку и подчеркнул имя в списке.

— Ладно, пусть сажают. Вот этого человека ко мне.

— Пьер Тейяр де Шарден, священник, — прочитала она. — Тот самый?

Образованная девушка, жаль, что нелюбопытная. Даже не прочитала список.

— Надеюсь.

Когда я учился в колледже, отцы иезуиты разделись на два враждующих лагеря по отношению к произведениям своего брата по Обществу Иисуса. Одни считали его новым Аквинатом, другие еретиком, достойным осуждения. Последние были не одиноки. Основное произведение месье де Шардена «Феномен человека» пролежало в столе сорок лет, поскольку орденское начальство не давало разрешения на печать. Я не читал ранних ротопринтных копий, расползшихся по миру до официальной публикации, но говорят, что за сорок лет Бога там прибавилось.

Мне было любопытно пообщаться со знаменитым философом и палеонтологом. Ну, сверзимся — так оба попадем в Лимб и привлечем к беседе Платона и Сократа. Впрочем, если Эммануил действительно Антихрист, меня, наверное, ушлют куда-нибудь поглубже, круг этак на девятый, и вморозят в озеро Коцит[85]. Придется развлекаться беседой только до этого момента.

Стояли еще минут пятнадцать, пока загружались мои попутчики. Я их не видел — все летели эконом классом.

Наконец, в салон вошел высокий седоватый человек с удлиненным лицом и крупным носом, ведомый назойливой стюардессой «Сюда! Сюда!»

— Это же первый класс! — удивленно сказал он.

— Сюда, месье Тейяр, — сказал я. — Присаживайтесь, — и указал на соседнее кресло.

Он растерянно посмотрел на меня. Кто же не знает моего лица, многократно мелькавшего по телевизору! Однако сел.

— Пристегните ремни. Думаю, мы, наконец, взлетаем? — я посмотрел на стюардессу.

Она кивнула.

— Я арестован? — тихо спросил философ.

— С чего вы взяли?

Он пожал плечами.

— Очень похоже.

— Да, нет. Просто хотел пообщаться. Как, по-вашему, что с нами происходит?

— Движение к точке «Омега[86]», цели человечества, очередной скачок эволюции.

— Такой ценой?

— Эволюция никогда не была дешевой. Борьба за существование, пищевые цепочки — основа всякой экосистемы. Постоянные убийства ради развития. Кровь и еще раз кровь. Появлялись и гибли виды. Где ранние растения, где динозавры, первые птицы и млекопитающие, где синантроп, кости которого мы нашли в Китае?

— Зачем же Бог так поступает?

— Бог — экспериментатор и естествоиспытатель.

— А мы подопытные кролики?

— Не такая уж плохая судьба, если вспомнить о величии цели.

Заработали двигатели, мы вырулили на взлетную полосу, самолет разгонялся.

— Что же цель?

— Бог. Богочеловечество. Обожение человека. Творение не произошло — оно происходит. Сотворение человека не завершено.

Взлетели. Кажется, нормально. Самолет плавно покачивало вверх-вниз, за иллюминатором поплыли клочья облаков.

— И святые — первые представители будущего человечества?

— Думаю, да.

Я внимательнее посмотрел на моего собеседника. Почти ровесник Терезы. Выглядит лет на сорок пять.

— У вас хорошие шансы.

— Никто не знает, какие у кого шансы.

— Угу, все в руках божьих! Зачем же столько жертв?

— Почему Бог не сотворил все сразу, как это написано в Шестодневе? Зачем понадобилась эволюция с ее жертвами, кровью и убийствами? Значит иначе нельзя, и это самый экономичный путь, несмотря на кажущуюся затратность. Значит, мгновенный акт творения привел бы к худшим последствиям, например, уничтожил землю. Слишком большой выброс радиальной энергии за короткое время.

Радиальная энергия — это та, что заставляет стремиться к усложнению, вопреки закону о возрастании энтропии. Шарденова выдумка.

— А что сейчас, разве не уничтожение земли?

— Скорее обновление.

— А мы — динозавры, которых следует уничтожить, чтобы заново населить землю?

— Не совсем. Человек сам способен к эволюции. Каждый человек, как личность. Боговоплощение было толчком к завершающему этапу эволюции, а христианская церковь важный фактор процесса.

— То есть естественный отбор уже две тысячи лет, как заменен искусственным, а церковь — это питомник с селекционерами во главе?

— Ну, не так грубо, месье Болотов!

Я пожал плечами.

Мы летели около получаса. Я взглянул в иллюминатор. Плоская центральная Франция с квадратами полей, а впереди южнее что-то темное. Минут через десять стало ясно, что это такое. На юге клубилось черное облако пепла.

— Николь, пойди узнай, что случилось.

Тейяр де Шарден вопросительно посмотрел на меня. Он сидел дальше от иллюминатора и облака не видел.

— Сейчас узнаем.

Чернота с хорошей скоростью летела на нас, точнее под нас, где-то на уровне облачности. Самолет затрясло и бросило вверх, носом к небу, словно мы хотели войти в мертвую петлю. С полок попадали вещи. Чашка из-под кофе, стоявшая на столике передо мной, поехала к краю и со звоном упала на пол. Нас вдавило в кресла. Двигатели взвыли. По-моему, самолет перевернуло. По крайней мере, я несколько секунд висел на ремнях. Я подумал, что пассажирский лайнер наверняка не рассчитан на такие трюки. Выдержал бы!

Мертвая петля сменилась штопором. Мы падали. «Все!» — подумал я.

Двигатели ревели. Угол наклона самолета к вертикали начал плавно увеличиваться. Машина выравнивалась. Наконец он достиг вожделенных девяноста градусов. Слава Богу! Я взглянул в иллюминатор. Черная туча клубилась под нами, но гораздо ближе, чем раньше. Мы здорово потеряли высоту.

— Мадам и месье, говорит капитан воздушного судна Анри де Карлан, просим вас сохранять спокойствие. Опасность миновала, машина не получила серьезных повреждений, — прозвучало по радио. — Как нам сообщили, в Коровьих горах Центрального массива произошел взрыв вулкана Канталь. Нас немного достало взрывной волной.

Немного достало! Я обвел глазами салон, напоминавший поле боя. Разбросанные вещи и обалдевшие люди.

Вернулась Николь. Несколько потрепанная. Даже прическа неидеальна.

— Говорят, если бы мы вылетели на пятнадцать минут раньше — оказались бы точно в эпицентре.

Я кивнул.

— Иди, отдыхай.

Обернулся к Тейяру.

— Месье де Шарден, почему существует зло?

Он посмотрел на меня удивленно: «Время ли?»

— Самое время.

— Зло — это накопление ошибки. Статистическая погрешность.

Я усмехнулся:

— Много же ошибок накопилось в Творении, если их приходится исправлять таким путем!

— Месье Болотов! — взмолился он. — Овернь — моя родина!

— У вас там кто-нибудь остался?

— Внучатую племянницу с дочерью два месяца назад эвакуировали из Клермон-Феррана. Не знаю, где они сейчас.

— По крайней мере, не в районе Канталя. Я запретил эвакуацию в такие места.

Я накрыл его руку своей рукой. Хотел сказать, что все обойдется, и остановился на полуслове. Жжения в знаке не было. Да, конечно. Последний представитель тайного ордена иезуитов. Последний ли?

Мне не хотелось выяснять этот вопрос. Теперь я знал, что мы долетим.

— Вы мне напоминаете Мейстера Экхарта, — сказал я. — Двое святых, отвергаемых официальной церковью. Вам долго запрещали печатать ваши труды, Экхарта обвинили в ереси. Вы рационалист, Экхарт — мистик. И оба остались верны тем, кто вас отверг: Экхарт до конца остался доминиканцем, а вы иезуитом.

— Мейстер Экхарт оправдан.

— Когда это?

— Год назад.

— Советом Святых?

— Насколько я знаю, да.

— Конечно, знаете, — очень тихо сказал я. — Вы в него входите?

Он посмотрел на меня с ужасом: понял, я знаю, что он «погибший». Кто я для него: убийца святого Игнатия или спаситель его родственников? Думаю, первое.

— Нет, — тише, чем я, шепотом.

— Я не собираюсь вас задерживать, но помните обо мне. Мне бы хотелось поддерживать с вами связь. Оставьте мне координаты.

— Зачем?

— Мы не закончили наш разговор.

Разговор мы закончили. Просто я утратил одного связного и хотел обрести другого.

Я все понял, несмотря на увертывания моего собеседника, пытавшегося остаться правоверным иезуитом. Теория его, очищенная от недоговорок и эвфемизмов, была жестока, но кажется, я обрел подобие просветления. Я понял Бога. В Иерусалиме, к югу от старого города есть долина, где сжигали мусор. Называется «Генном» или «Геенна Огненная»[87]. Вот о чем говорил Христос! Ад, Аид — греческое изобретение. Какой Лимб, какие круги Ада с их изощренными пытками и особым воздаянием за каждый грех! Все проще: свалка отходов эволюции. Мусорный ров!

Вечный город стал еще обшарпаннее, так что непонятно, как ему удается оставаться вечным при таких хозяевах. Рим удивительно фотогеничен, на многочисленных проспектах, где не видны мелкие детали, даже мосты через Тибр кажутся красивыми. Они бы и были таковыми, если бы их время от времени подкрашивали, а реку чистили. Но нет! Где там! В самом центре города встречаются дома такой степени запущенности, каких в Москве и в самых дальних переулках днем с огнем не сыщешь. А ведь не беднее же нас! Одно слово — итальянцы.

Впечатление дополняли последствия недавнего наводнения: грязь на улицах и четкая полоса по первому этажу зданий — уровень воды. Я видел крысу, пересекавшую шоссе и пару дохлых грызунов на обочине.

Вдруг мой шофер резко дернул вправо. Навстречу нам двигался закрытый фургон. На первый взгляд ничего особенного, если бы не водитель. На нем был костюм биологической защиты. Жутковатое впечатление. Лицо под маской и руки в перчатках. Труповозка — предположил я. Это было самым тяжким впечатлением дороги, которое всю ночь не давало мне заснуть.

В Ватиканских Дворцах я занял апартаменты Юлия Второго, уже обжитые Эммануилом два с половиной года назад. Вкусы у нас, в общем, совпадали. Так как спать не хотелось, я взял ноутбук к себе в постель и ткнул в него интерретный провод. Сначала просмотрел отчеты о ситуации в городе. А она была аховой. Эпидемия чумы давала фору тысяча триста сорок восьмому году[88]. Причем, казалось бы, все меры приняты. Даже проведена тотальная вакцинация. Эффект близкий к нулевому!

Я мог бы воспользоваться консультациями специалистов, но всегда считал, что лучше ориентироваться самому, и полез в интеррет на медицинские ситусы. Читал до одури, с трудом прибиваясь через дебри незнакомой терминологии. Какого черта! Одних вакцин штук десять! Сыворотка есть! Антибиотики помогают! Более глубокое исследование вопроса несколько поумерило мой пыл. Вакцины малоэффективны, сыворотка тоже, антибиотики лучше начать принимать до того, как болезнь заявит о себе, а бактерия, скорее всего, мутантная. Ситуации напоминала СВС. Хуже было то, что в отличие от нестойкого возбудителя Синдрома Внезапной Смерти, чумной микроб жил и здравствовал в трупе до сорока дней, так что родственники даже не могли похоронить своих мертвецов — смертельно опасно.

Утром я позволил себе отоспаться до двенадцати, а в два выполз на работу. Для кабинета я избрал Станцу Сигнатуры и сел на Эммануилово место под росписью: «Спор о святом причастии», за его компьютер, факс и телефоны. Николь посадил в Станцу Гелиодора, где когда-то мы с Марком ждали исхода суда над «Союзом Связующих».

Справа от меня была фреска «Афинская школа». Длинноволосый Платон беседовал с коротко-стриженным Аристотелем (эх, упрекал, упрекал первый второго за неподобающий обычай стричь волосы, присущий современной испорченной молодежи), Сократ что-то объяснял паре красивых юношей, Вергилий диктовал Данте его поэму, а Диоген развалился на лестнице у их ног и плевал на всех и вся. Несмотря на некоторые детали, картина мне нравилась, так как давала иллюзию окончательной победы разума.

Слева сияла лазурными небесами фреска «Парнас». Жаль, что нет музы математики. Она бы мне подошла. Урания — не то. Астрономы такие же сумасшедшие, как поэты. Кому мне молиться, отчаявшись в помощи всех богов? Разве что Клио. Я не пишу истории, но я ее делаю. Хотя бы отчасти.

Первым моим указом было закрытие всех кинотеатров, театров и стадионов, как источников инфекции. Большего я пока сделать не мог.

В середине мая в городе появились листовки примерно такого содержания: «Новый наместник Господа Эммануила ведет жизнь сибарита. Он привез с собой французского повара, французскую любовницу и коллекцию французских вин. Ему плевать на страдания народа. Люди умирают на улицах, его меры против эпидемии ни к чему не привели. Инфляция набирает обороты, цены растут, надвигается голод, скоро в городе не будет хлеба. Болотов, вон из Рима!» Под текстом имелась и карикатура. Мы с Николь, здорово изуродованные фантазией художника, сидели за накрытым столом с бутылкой Шампанского и горой устриц. Стол же венчал собой пирамиду из трупов.

Листовка показалась мне не очень опасной, по причине ее бездарности, но неприятной. Первая ласточка. Две недели назад я лишил их зрелищ. Если действительно не будет хлеба — мое правительство должно пасть по всем законам истории. Я был далек от наивности той королевы, которая посоветовала народу есть пирожные, когда ей доложили, что у простых парижан не хватает хлеба[89]. Я призадумался.

Автор листовки был неплохо осведомлен. Для исправления имиджа мне, наверное, следовало уволить повара, но куда он пойдет в чужой стране, без языка и связей? Я же его сюда затащил — значит, бросать не имею права. Николь вообще мало ест, поскольку заботится о фигуре, а с кем я сплю — это уж мое дело. И французских вин не коллекция, а всего-то двадцать бутылок, из которых пять по приезде я сразу поставил администрации, а остальные целы. Храню на крайний случай, если уж совсем будет невмоготу. Что же я могу поделать, если после двух месяцев в Париже, кроме французского мне никакое другое вино в глотку не лезет?

В начале июня была многотысячная демонстрация под лозунгами: «Нет росту цен!» Мне оставалось только вздыхать и горько усмехаться. В Коране, по-моему, пророк Мухаммед запретил регулирование цен, поскольку «цены устанавливает Бог», чем проявил глубокое понимание законов экономики. Я не Бог, чтобы устанавливать цены. Даже, если я распродам французское вино, не буду платить зарплату повару и Николь, а сам стану питаться акридами — это не исправит ситуации, поскольку капля в море.

Альтернативой росту цен будет либо дефицит, либо карточная система. О введении второй я всерьез призадумался.

Демонстранты вывалились на Площадь Святого Петра, это было прекрасно видно с верхнего этажа дворца Сикста Пятого. Не разогнать ли? Удивительная мысль для такого либерала, как я? Ничего подобного! Многотысячная демонстрация во время чумы стоит всех кинотеатров, театров и стадионов вместе взятых. Самоубийцы!

Я проявил свою проклятую мягкотелость и решил не разгонять, надеясь, что люди, как правило, слова понимают. Вышел на балкон на Соборе, откуда обычно благословляет папа.

— Дамы и господа! Я прошу вас разойтись. Скопление народа сейчас может вызвать усиление эпидемии. Сегодняшняя демонстрация многим из вас будет стоить жизни. Поэтому как можно скорее покиньте площадь. Придя домой, немедленно начните прием антибиотиков из ряда стрептомицина и тетрациклина. При малейших признаках озноба — вызывайте скорою. Мне известны ваши проблемы. Сегодня я отправил Господу Эммануилу просьбу о дополнительном финансировании. Но уже завтра, на те средства, которые есть, будут организованы пункты раздачи бесплатных лекарств и необходимой еды. Будьте благоразумны, не поддавайтесь эмоциям, и мы благополучно минуем этот трудный период в нашей истории.

Народ еще постоял на площади часа два из чистого упрямства и наконец начал расходиться, я тешил себя надеждой, что мои слова возымели действие.

Прошение Эммануилу я отправил вечером, так что почти их не обманул. Я не сделал этого раньше, по причине очень малой вероятности успеха. Моего Господа и так рвали на части.

А утром было организовано пять пунктов раздачи лекарств и продуктов. Я сразу принял меры, чтобы не было давки. Пять пунктов — ерунда для трехмиллионного города, но на большее пока не было ни времени, ни средств. Интересно, сколько я продержусь на подобных полумерах?

Накануне мы с Николь распили бутылочку «Шабли», правильным образом, под рыбу. Надо было расслабиться. Я составлял свою «коллекцию» руководствуясь не степенью раскрученности той или иной марки, а исключительно собственным вкусом. «Шабли» — не самое дорогое вино, но мне нравится.

Когда я слегка опьянел, мне стукнуло в голову, что бороться со стрессом можно другим, более богоугодным способом. С того дня, когда я покинул Иерусалим, я ни разу не был в церкви и не подходил к причастию Третьего Завета. Синдром абстиненции — поэтому и пью.

— Слушай, Николь, ты давно была в церкви?

— Вчера. В Сан-Пауло.

— Тянет?

— Да, очень.

Я рассеянно разглядывал знак на ее изящной ручке с длинными пальцами. Тут меня осенило. Для лучшей работы мозга иногда полезно убить несколько нервных клеток — возникают новые связи. Идиот! Что же я делаю!

— Николь, там было много народа?

— Да, полный храм.

— Идиотка! Чума!

— С этим трудно бороться. Причастие Эммануила — оно, как наркотик.

— Знаю! Надо закрыть все церкви. Завтра же!

Ужин естественным образом закончился постелью. Последняя часть беседы была вполне способна отбить у меня желание, но вино — слишком сильный стимулятор — одержало верх.

Наутро, протрезвев, я снова задумался о закрытии церквей, но уже без прежнего энтузиазма. Как на это среагирует Эммануил? Я был уверен, что отрицательно.

Инкубационный период чумы составляет от одного до пяти дней, в исключительных случаях и для вакцинированных — восемь-десять. Прошла неделя.

Я позвонил Николь. Трубку взял незнакомый молодой человек.

— Ее увезли сегодня ночью. Мы проводим дезинфекцию.

— Куда увезли?

— В больницу.

— В какую, черт побери?

— Вас все равно не пустят. Карантин. Даже трупов не выдают.

Я грохнул трубку и позвонил ей на сотовый.

— Где ты?

Она говорила с трудом, словно пробиваясь сквозь туман.

— Не знаю.

— Ты что антибиотики не принимала?

— Нам же сделали прививки.

— Больница Святого Франциска, — телефон взяла некая пожилая дама. — Что вам нужно?

— Увидеть мою невесту!

С чего это я назвал ее невестой? Думаю, для Николь, это явилось бы полной неожиданностью. Между нами никогда не было ни духовной близости, ни настоящего взаимопонимания.

— Это невозможно. И не мучайте ее разговорами, ей и так достаточно тяжело.

— Я сейчас приеду!

Легко сказать! Меня не выпустили с этажа, я же контактер. Мне осталось только наводить справки: хорошая ли больница, не нужно ли чего? Лекарства? Оборудование? Сейчас! Срочно!

И чего я так рвался! Мною двигала уж точно не любовь к Николь, скорее комплекс вины. Я притащил ее в чумной город.

Николь не дожила до утра. Через пять минут после известия о ее смерти я отдал приказ закрыть все церкви и отменить причастие Третьего Завета. И засел под очередной карантин на десять дней. Плевать! Для работы мне достаточно компьютера и телефонов. Я с трепетом ждал, когда известие о моем самоуправстве с его мессой дойдет до Эммануила. В том, что он узнает, сомневаться не приходилось.

Гневное письмо от моего Господа упало мне на компьютер через восемь дней. Долго. Значит, не до того ему было.

Он был краток: «Пьетрос, я понимаю твою заботу о людях, но отмена причастия приведет к куда худшим последствиям. В городе может начаться хаос. Немедленно открой церкви и восстанови службы. Пока не поздно».

Я медлил. Я решил, что у меня в запасе еще, по крайней мере, восемь дней.

Я так и не заболел. То ли профилактическая терапия тетрациклином задушила всех микробов в зародыше, то ли у меня сформировался иммунитет после прививки. Я консультировался по этому поводу. Господа эскулапы объяснили, что формирование иммунитета к чуме — явление сложное, комплексное, зависящее от многих факторов, и вообще, когда формируется, а когда нет. Из чего я заключил, что они сами ничего не знают.

Эммануил молчал. По крайней мере, трагедия разыгралась раньше, чем он успел обругать меня еще раз.

Началось с разъяренной толпы студентов, идущей по улицам и бьющей витрины. Потом: перевернутые и сожженные автомобили. Полиция не справлялась. Я кусал губы.

Передо мною стояла Марта и брат Анджело. Меньше всего мне хотелось прибегать к услугам «Детей Господа». Но я чувствовал себя акробатом, балансирующим на канате на огромной высоте — очень хочется за стенку подержаться. Что с того, что она, извините, в говне испачкана. Не до брезгливости!

— Вы отменили Причастие Новейшего Завета, — сказала Марта. — Вы — враг Господа. Мы собирались выйти на улицы вместе со всеми.

— Вы выйдите на улицы, но против всех. Для вас причастие будет восстановлено. Только принимайте антибиотики — выдам бесплатно. И всем, кто к вам присоединится.

Стенка на стенку. Побоища на улицах. Железные прутья против железных прутьев. Пожары и битое стекло. Меньше всего мне хотелось такого исхода. Но мне нужно было продержаться до прихода войск.

Верна ли армия? Я не отменял там причастия единым указом, но в тех частях, где есть заболевшие, оно отменяется естественным образом — карантин. Сколько таких частей? Я навел справки — более трети армии. То же в полиции. Ситуация казалась критической.

Мы беседовали во дворце Сикста Пятого, и я видел площадь, запруженную толпой.

Швейцарские гвардейцы в шутовских костюмах, придуманных Микеланджело (штаны с оранжевыми и синими полосами и средневековые латы), хороши для антуража, а не для защиты. К тому же их всего сотня. А толпа настроена весьма решительно. Есть настоящая охрана, не антуражная, нормально вооруженная и профессиональная, набранная в эпоху Эммануила. Но тоже немного. На что способна стотысячная голодная толпа, доведенная до отчаяния постоянным страхом смерти?

Я вспомнил Москву трехлетней давности. Тогда я был с другой стороны: в толпе, а не во дворце. Три года! Мы даже не отметили это событие.

Тогда армия перешла на нашу сторону. Марк рассказывал мне, как этого добился Эммануил. У меня нет его силы. Если сейчас они переагитируют хотя бы несколько частей — может быть очень хреново.

— Брат Анджело! Ведите ваших людей в сикстинскую капеллу. Пусть будет месса и причастие. Потом встаньте на выходах из Ватиканских Дворцов. Вы должны продержаться.

Тут же после их ухода я позвонил министру полиции.

— У вас на вооружении есть хлорацетофенон?

— Да. Вы считаете?

— Я приказываю.

Это была любимая маркова «черемуха». Я решил не выпендриваться и довериться опыту друга.

Большая часть Ватиканских Дворцов представляет собой лабиринт зданий, соединенных друг с другом, так что из дворца Сикста Пятого можно пройти в Сикстинскую капеллу, ни разу не выходя на улицу.

У подножия фрески Страшного Суда стоял брат Анджело и еще двое священников из «Детей Господа» и раздавали причастие. Над ними, почти под потолком был написан Христос с лицом Аполлона и телом Геракла, решительным жестом мощной длани посылающий грешников в ад, властно-презрительным выражением лица очень напоминающий Эммануила. За Христом, в смиренной позе, в которой подходят к причастию, приютилась богоматерь. Так что непонятно он ее защищает или она сама его боится. И уж никому не придет в голову просить пощады у такой мадонны. Вокруг Иисуса — апостолы и мученики с орудиями казни, от коих погибли, смотрят на него с опаской и надеждой, словно ни содранная кожа апостола Варфоломея, ни колесо Екатерины, ни стрелы другого Варфоломея не являются для Христа достаточным аргументом для оправдания.

Еще ниже: ангелы, трубящие в трубы и лодка Харона с осужденными душами, плывущими в ад. И, наконец: «Дети Господа». У подножия ада.

Я оценил длину очереди к причастию: не густо. Благословил уходящих, откровенно подражая Эммануилу.

— Держите меня в курсе.

Вскоре зал опустел. Со мной остались только телохранители: пять человек. Это просто смешно, если толпа прорвется.

Позвонил министру полиции.

— Как у вас дела?

— Готовим операцию.

— Когда?

— Понимаете, это не совсем штатная ситуация.

— Понимаю, когда?

— Ну, через час…

— Вы что с ума сошли?

— Это не так просто…

— Пришлите хотя бы несколько машин. Мне надо защитить входы.

Не успел я отключиться, как телефон снова зазвонил. Марта.

— У северного входа прорывается толпа.

— Держитесь. Сейчас будет полиция.

До северного входа довольно далеко, через несколько галерей и залов.

Телефон зазвонил вновь.

— У Бронзового портала драка. Мы сражаемся.

Это брат Анджело. Изображает рыцаря. Неужели ангел смерти станет моим спасителем.

Я позвонил министру.

— Выслали машины?

— Уже на месте. Не могут прорваться через толпу.

— Что значит «не могут»? Они что безоружны?

— Но… Вы что предлагаете стрелять в толпу?

— Я не предлагаю — я приказываю. Если у вас газа нет — стреляйте!

— Газ будет. Подождите.

— Я не могу ждать. Пусть прорываются. Как, меня не волнует!

Все монархии, которые были свергнуты, пали только из-за нерешительности монархов, обленившихся и разнеженных за годы правления. Я — простой человек, и за три года с Эммануилом облениться не успел, да и не было возможности. Так что извините.

Революция в чумном городе смерти подобна! Хаос сейчас хуже любой власти. В этом я был солидарен с Эммануилом. Не зря же я ему служил. Были, были точки соприкосновения! И последний свой приказ я бы отдал, даже если бы Эммануила надо мной не было.

Раздался звонок. Марта. Глухой, спотыкающийся голос.

— Они прорвались.

Грохот. Тишина.

— Отступайте к Новому крылу! — гаркнул я, но, по-моему, меня никто не услышал.

Отключился, попробовал перезвонить — глухо!

Обернулся к одному из телохранителей, Паоло, кажется.

— Идите в Новое крыло и доложите мне обстановку. Постарайтесь не пустить их дальше Апостолической библиотеки.

— Синьор Болотов, здесь есть подземный ход к железнодорожному вокзалу. Вас выведут.

— К черту! Я здесь не затем, чтобы спасать свою жизнь, когда страна погружается в хаос. Делайте, что вам приказано!

— Слушаюсь!

Я увидел преданный блеск в его глазах. Никогда не считал себя харизматическим лидером (куда мне до Эммануила!) — а вот на тебе!

Сказать, что мне была по фигу моя жизнь — было бы чудовищным лицемерием. В любом случае я предпочел бы смерть менее брутальную, чем под ногами толпы. «Если кто-то спросит, боюсь ли я смерти, я отвечу — конечно, боюсь»[90]. Меня охватил азарт. Тот благотворный азарт, что всегда меня спасал и заставлял выходить живым из таких ситуаций, что я сам себе удивлялся.

Раздался далекий грохот. По-моему, сломали дверь. Потом звонок.

— Новое крыло сдано! — задыхающийся голос Паоло. — Они в Апостолической библиотеке.

Шум приближался. Снова звонок. На этот раз Анджело.

— Оборона прорвана. Бронзовый портал пал.

Шум сменился ударами в дверь. Ту, что направо от алтаря, под ладьей Харона. Двери здесь, что надо, дубовые. Но и дуб поддается. Это уже не первая дверь. Я бы не чувствовал себя в безопасности, даже, если бы она была из свинца.

Я стоял перед Христом-Судией на фреске Микельанджело, и казалось, что в капелле больше никого нет: я и он. Христос в золотом сиянии, так похожий на Эммануила.

Кто такой Эммануил в системе Тейяра? Статистическая ошибка? Бог не мог сотворить существо столь великое и в замысле своем совершенное, не допустив чудовищной погрешности. А может быть эта погрешность и есть свобода? Даже если Богу известны все волновые функции всех частиц, он не обладает совершенным знанием мира. Неопределенность. Волновая функция дает только вероятность обнаружения частицы в данной точке, а большего знать невозможно.

Мысли неслись с бешеной скоростью. Но не так! Не в том направлении! Думай о том, как спастись!

— Откройте двери! — кричали с той стороны. — Выдайте наместника! Один из моих телохранителей уже было двинулся туда, и я уж было проводил его презрительной улыбкой, но тут раздались выстрелы.

Удары в дверь стали реже, потом вдруг резко прекратились.

— Это полиция! Все живы?

Я обернулся к телохранителю, который собирался меня предать.

— Открывай!

В капеллу ввалились полицейские.

— Синьор Болотов, с вами все в порядке?

— Со мной да. Жертв много?

Он кивнул.

Я покусал губы.

— Что ж вы медлили с газом?

— Уже работаем. Площадь практически очищена.

— Бронзовый портал?

— Наш.

— Спасибо за службу. Пойдемте!

Мы шли мимо перевернутых столов и испорченных пулями росписей Апостолической библиотеки. Кровь на начищенном паркете, отражающем позолоту потолка. Раненые и убитые.

— Скорую вызвали?

— Да, да.

«Дети Господа». Тела, изуродованные толпой, словно пропущенные через каток. Сломанные конечности, синие от побоев лица — кровавое месиво. И другие со следами от пуль — мятежники.

Я нашел Марту у выхода во Двор Пинии. Она лежала ничком. Узнал по белым волосам. Перевернул. Не лучше остальных. При жизни она была, пожалуй, красива. Я никогда не испытывал к ней симпатии, но она умерла за меня. Почти, как Николь. За меня, из-за меня — неважно!

Я удержал власть и почти не испытывал угрызений совести по поводу жертв. Если бы я проявил слабость — было бы хуже. Все революционеры не понимают одного: если до революции хлеба не хватало — после его вообще не будет. И начнутся казни якобы спекулянтов, а на самом деле белошвеек и сапожников с парой представителей свергнутой власти, подмешанных к приговоренным для солидности.

Войска подошли через полчаса после того, как все было кончено. Но я их оставил. Моя власть держалась на танках на улицах и «черемухе» наготове.

Через неделю пришло финансирование от Эммануила. Расщедрился все-таки! Конечно, жаль же терять Рим! Рим — это вопрос престижа.

Теперь я мог закупить провизию и лекарства, и у моей власти появилось еще одно, к сожалению, недолговечное основание. Деньги имеют свойство быстро кончаться.

Одновременно с траншем от Эммануила пришло письмо. Если отбросить назидательный стиль, смысл его сводился к одной фразе: «Ну что огрёб?» Огрёб! Я проупрямился до июля и открыл церкви. Эпидемия шла на спад. Она унесла четверть населения города.

Было жарко. Казалось бы, выбросы пепла после извержения вулканов должны вызвать похолодание климата, но нет: римское лето было обычным, то есть раскаленным. Летом здесь не открывают ставни, преграждая путь немилосердным солнечным лучам. Коричневая гамма римских построек и зеленые ставни окон — город с закрытыми глазами.

У Колизея расцвели олеандры, пели цикады в траве возле Форума, и только пустынные улицы, навсегда закрытые частные лавочки и запах хлорки напоминали о смерти.

Эммануил не вызывал меня в Иерусалим до середины августа. Я уж думал, что так и останусь правителем Италии. Эта перспектива меня не радовала — моя власть была шаткой. Летом к прочим бедам добавились периодические отключения электричества. Часть электростанций вышла из строя — остальные испытывали перегрузку. К тому же итальянцы покупали электроэнергию во Франции, что после овернских событий стало проблематично. Эммануилов транш, который я потратил весьма популистским способом, постепенно иссякал. Я ждал нового бунта.

Господь мой не торопил, и я решил дожать компанию «Эль-Аль». Вылететь удалось, но только через две недели. Уже на борту самолета я мельком увидел того самого старика, который призывал убить меня в замке Плантара. Говорить с ним у меня не было ни малейшего желания, мстить ему тоже, а выдавать его я не собирался. А потому просто закрыл глаза подобно городу Риму.

В Тель-Авив прилетели в четыре утра. Я ехал в Иерусалим по темному шоссе, освещенному только фарами автомобилей и мотоциклов эскорта. В небе висела луна, багровая, как зерна перезрелого граната.

Иерусалим был также темен, как дорога — ни одного огня. Только когда мы поднялись на холмы Нового города, я увидел вдали два освещенных здания: Цитадель и Храм.

— Что у вас тут происходят? — спросил шофера.

— Электричество экономят. Включают только вечером с девяти до одиннадцати.

Хуже, чем в Риме! И Италия — все же провинция, хоть и привилегированная. А это Иерусалим!

Эммануил встретил меня в той же комнате, где провожал в Париж. За окном разливался рассвет, огненно-красный, как знамя бунта.

— Рад видеть тебя живым. Ты неплохо справился, хотя можно было и лучше.

Я кивнул.

— Спасибо.

Он изменился, он устал. Седина в волосах, бледное лицо, жесты далеко не такие уверенные, как раньше.

— Иди, Пьетрос, отдыхай. Завтра понадобишься.

— Господи! — я решился задать тот вопрос, который поклялся задать еще во Франции. — Почему разрушается мир?

Ни гнева, ни раздражения, которыми так пугал Матвей. Он был совершенно спокоен.

— Потому что шестая печать снята. «И солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась как кровь».

— Но вам же это невыгодно! Зачем с таким трудом и жертвами собирать Империю, если она должна быть разрушена?

— Апокалипсис, Пьетрос, книга многократно цитируемая, но плохо прочитанная. «Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить». Как думаешь, кто это?

— Не помню.

— Ангел, если выполняет божью волю. А печати снимает сам Христос, если ты помнишь. «Лев от колена Иудина, корень Давидов». В другом месте «ангелом божиим» назван сам Вседержитель. Помнишь Иакова, который сражался с Богом и был наречен «Израилем»?

— Ты не ответил на мой вопрос.

— «Ты?» А, впрочем, почему бы нет. Разве «вы» говорят Богу? Да, я не хочу разрушения мира. Я делаю все, чтобы сохранить его. Да ты и сам не слепой, ты же видишь. Но я не хозяин в этом дворце, имя которому Мироздание. Хозяин куда более жесток.

Я онемел. Неужели он, наконец, признается? Прямо назовет себя?

— Да, Пьетрос. Я тот Ангел, который был лучшим из Божьих творений, Носитель Света, Ангел утренней звезды. Точнее его сын, еще точнее: полное воплощение.

Он улыбнулся и посмотрел мне в глаза. И в эту улыбку и этот взгляд можно было упасть и раствориться. Я отступил на шаг.

— Ты уйдешь, Пьетрос. Я знал, что ты бросишь меня именно сейчас, когда я проигрываю. Когда построенное мною здание на грани разрушения, а все замыслы мои терпят крах. Ты же давно догадался. Еще в Китае, я же помню. А может быть и раньше. Что же ты не ушел, когда Империя расширялась, а я одерживал одну победу за другой?

— Я не был уверен.

— Самооправдание, Пьетрос. Самооправдание и больше ничего!

Он понял вверх палец, длинный указующий перст, как у Иоанна Крестителя на картине Леонардо. И также улыбнулся. Таинственно, страшно, чарующе.

— Он тебе этого не зачтет.

— Ты солгал.

— Что я Бог? Почти нет. Люцифер равен своему создателю. Он слишком много вложил в меня. Слишком много себя.

— Не равен. Ты же не хозяин дворца.

— Уходишь, Пьетрос, уходи. Я никого не держу насильно. Мне служат только за совесть, а не за страх. За страх меня проклинают.

«Отойди от меня, Сатана!» Я не мог этого сказать, язык не поворачивался. Наверное, потому, что я не был святым. Куда там? Перспектива погибнуть вместе с ним вдруг показалась мне притягательной и прекрасной.

И слово «прости» уже зрело на моих губах и колени подгибались, чтобы пасть перед ним и кричать, что я остаюсь, что вовсе и не хотел уходить, с чего он взял. Что буду сражаться с ним бок о бок, до конца, даже если от мира останется один камень, на котором мы сможем встать.

Я набрал в грудь побольше воздуха. Нет! Надо уйти к себе и все спокойно обдумать. И решить самому, не под влиянием впечатления. Подальше от этих глаз и этой улыбки.

— Ты зашел слишком далеко, Пьетрос, и потому я тебя отпускаю. С той стороны тебя никто не ждет.

— Я подумаю…

— Постой! Прежде, чем уйдешь, поговори с Марком. Ему есть, что тебе рассказать.

В моих комнатах все было по-прежнему, также как полгода назад. Даже убрались перед моим приходом — чисто. Я просидел за кофе до полудня: было мучительно трудно принять решение. Остаться — отчаяние обреченного, уйти — отчаяние идиота.

Марк… Он не встретил меня. Да и я хорош: до сих пор даже не позвонил. Мы не виделись с февраля и почти не общались. В водовороте французских и итальянских событий мне было не до звонков в Иерусалим. Иногда писал ему по интеррету, но Марк не любил подробно отвечать на письма: две-три строчки из дружеского долга.

Я поднял трубку.

— Марк, привет! Я в Иерусалиме.

— Уже знаю, — как-то глухо и холодновато. — Заходи.

Дверь не была заперта. Марк стоял спиной ко мне и, казалось, смотрел в окно. Я закрыл дверь, и он резко повернулся. В левой руке у него был шприц. Почему в левой? Марк правша. Куда он кололся? Рубашка с длинными рукавами. Все закрыто.

— Марк, ты обещал бросить.

— Это не так-то просто.

— Эммануил знает?

— От него не скроешь.

— И ничего не делает?

— Делает, но меня это не устраивает.

— Это как?

— Помнишь смерть Илии?

— Еще бы!

— Теперь это регулярно. Вместо наркотика — кровь бессмертных. Не хочу! Нажрался!

— Ты знаешь, кто такой Эммануил?

Марк усмехнулся.

— Знаю.

— Давно?

— С полной уверенностью где-то полгода. Впервые заподозрил еще в Риме.

— И что ты намерен делать?

— Уйти сейчас бесчестно.

Я вздохнул, от Марка трудно было ожидать другого ответа.

— Иди сюда! — позвал он.

Мы были в кабинете Марка. Письменный стол с компьютером и телефонами, на одной стене карта мира, на другой щит с двумя скрещенными мечами: одним европейским и вторым явно восточного происхождения.

Марк взялся за рукоять восточного меча и слегка повернул. Щит отъехал в сторону. В стену был вмонтирован небольшой сейф.

— Так, Петр, запомнил? Катана. Слегка повернуть по часовой стрелке. Катану от рыцарского меча отличишь?

— Постараюсь. Зачем ты мне это показал?

Марк достал из нагрудного кармана сложенный вдвое листок из блокнота и дал мне.

— Смотри. Первая строка — это код входной двери, вторая — код сейфа. Если со мной что-нибудь случиться — войдешь и возьмешь все, что в сейфе. Только не тяни! Обещаешь?

— Я не могу обещать. Возможно, меня здесь не будет.

— Подожди хотя бы дня три.

— Марк, тебе надо бросать! Что ты задумал?

— Я редко, только в особых случаях. Не в том дело.

— Сегодня случай особый?

— Да. Поехали!

Марк не взял ни охраны, ни шофера. И плюхнулся на место водителя в своем «мерсе».

Он был весел какой-то ненормальной веселостью. Блеск в глазах. Я подумал: не умирал ли он. Нет! Взгляд сумасшедший, но земной. Не такой, как у бессмертных.

И что-то странное со зрачками. Как иглы. Сколько бесов уместиться на конце иглы?

— Ты что собираешься вести машину в таком состоянии?

— Это всего лишь морфий.

— Морфий что не наркотик?

— Да так лекарство, обезболивающее средство.

— Угу! Немного позже морфия открыли еще одно обезболивающее средство. Астму лечили, кашель, бронхит. От депрессии прописывали. Очень эффективное оказалось. «Героином» назвали.

Марк посмотрел на меня так, что я сильно усомнился, что в его шприце был морфий. Может ли вообще героинщик на морфий перейти? Чтоб я что-нибудь понимал в этих материях!

— Что болит-то?

— Душа.

Марк гнал так, что машина ревела на поворотах и пела резина. Сто пятьдесят не меньше.

— Иди на хрен! Давай я поведу.

— Да ладно тебе.

— Здесь же горы! Тебе что жить надоело?

Марк усмехнулся.

На поясе у Марка висела кобура с пистолетом. Тоже мне новость! Марк всегда ходил с оружием. Но сегодня она меня нервировала. Пьяный Марк был нефункционален, но вполне безобиден. С Марком под кайфом я еще не сталкивался.

Я боюсь Марка? Что за бред!

Пронеслись мимо Вифлеема. Появился указатель на Хеброн. И тогда Марк начал клевать носом.

— Марк! — заорал я. — Давай поменяемся.

— Я тебя прекрасно слышу, — сказал он. — Не ори.

— Ты спишь!

— Это другой сон. Спроси меня, о чем угодно — я отвечу, я все вижу и слежу за дорогой.

— Ты спишь!

— И сплю тоже. Это как две программы по одному каналу: сон и реальность — одно просвечивает через другое.

Как Марк следит за дорогой, я понял, когда мы подъезжали к Хеброну. Машина вильнула, как пьяная. К встречной полосе. Еще точнее к здоровому грузовику, несущемуся к нам навстречу.

Я бросился на руль. Увильнули! Дистанция была сантиметров десять.

— Марк, тормози!

Он тормозил! Но исключительно в переносном смысле. Хватит! Я нажал на тормоз за него, бесцеремонно отдавив ему ногу. Резина засвистела. Нас повернуло на девяносто градусов и бросило на обочину. Слава Богу, трасса была не очень оживленная, и в нас не впечатался никто другой.

— Все, Марк, выходи. Вроде живы.

Наконец он послушался. Точнее не сопротивлялся. Я помог ему занять мое место, а сам сел на место водителя.

— Куда мы едем?

— На юг.

— Это я понял. Точнее.

— Тимна.

Я порылся в своей памяти.

— Это недалеко от Эйлата?

— Да. Копи царя Соломона.

— Шахты?

— Шахты. Медь добывали.

Я почувствовал холодок в груди. Струя холодного ветра.

Марк дремал. Я больше не стал проверять двойственность его состояния.

Беершеба… Иерохам… Сде Бокер…

Наконец Марк проснулся и объявил, что он в порядке и готов вести машину. Он действительно выглядел спокойным и уравновешенным, но насчет вождения я сомневался. К тому же до цели было уже недалеко.

— Обойдешься, — сказал я. — Что там?

— В шахтах?

— Ну конечно.

— Нас пытались убедить, что ничего: туннели де обвалились, размыты водой и засыпаны песком. Пока мы не нашли подземный лабиринт, в котором можно разместить город. Точнее нам показали вход — везде есть предатели.

— И что там было?

— То же, что в Бет-Гуврине.

— Лагерь «погибших»?

— Тоже, что в Бет-Гуврине! Сначала и до конца. Только куда больше.

— Понятно. Ты решил исповедоваться?

— Ты мне вряд ли грехи отпустишь. Все стоп! Приехали! Вылезай.

Мы были в огромной долине, окруженной скалами из белого и желтого песчаника. У подножия: чахлые деревья с плоскими кронами похожие на грибы. Белые россыпи камней. На камнях редкие кусты колючек. Синее небо, ни облачка. И температура сорок градусов в тени. Но реально все пятьдесят, за отсутствием последней. Первое побуждение: немедленно вернуться в кондиционированную прохладу автомобиля.

— Это что Чистилище?

— Да вроде того. Нам сюда!

Мы шли к красной скале с огромной аркой, образованной постоянной работой ветра и песка. Вверх, под палящим солнцем. Сердце заходилось. Я пожалел о том, что пил кофе.

На каменистом плато множество дыр в скале, в основном действительно засыпанных песком, но есть и опасные пропасти. Впереди три небольших груды белых камней, явно сложенные рукой человека.

— Все, пришли.

— Что это?

— Шахты. Точнее братские могилы. Петр, я не знал, что она была там.

— Кто она?

— Твоя Тереза.

Я задохнулся, голова закружилась, и потемнело в глазах. Жара, подъем, утренний кофе. И ощущение потери, словно у меня вынули сердце.

Я сел на камень у одной из могил.

— Здесь?

— Не знаю. Я не занимался похоронами. И о ней мне доложили потом. Опознали.

— Она собиралась в Бет-Шеарим.

— Там был перевалочный пункт. Небольшие катакомбы с каменными гробами, не то, что здесь. Шахты по тридцать метров! Общину Бет-Шеарима мы уничтожили еще в марте. Ее там не было.

Я усмехнулся.

— Я вижу, ты славно тут поработал без меня.

Марк вынул пистолет. Этот жест показался мне угрожающим. Но он повернулся спиной и зашагал в пустыню. Я его не удерживал. Раздались выстрелы: Марк разряжал пистолет по камням и колючкам.

За один день я потерял Бога, возлюбленную и друга.

Ладанка Мейстера Экхарта до сих пор была при мне. Я открыл ее, вынул записку, развернул.

«Где Бог — там свобода, где несвобода — там не Бог».

Запоздалый афоризм. Несвобода Эммануила. Несвобода его причастия, его вина, его голоса, его взгляда. А где свобода Бога?

Я уронил ладанку и пустил записку по ветру.

Выстрелы прекратились. Марк возвращался. Сел рядом, на камень. Вынул пустой дымящийся магазин. Демонстративно отпустил и отбросил ногой.

— Эммануил приказал мне убить тебя.

— И что же ты? Ты же ему верен.

— Тебе тоже.

— Гонка под кайфом входила в программу? Решил, что умрем вместе?

— Нет. Просто в этом состоянии я не боюсь…

Марк помедлил. «Даже Эммануила», — подумал я.

— Даже себя, — закончил Марк. — Ты можешь больше не считать меня своим другом, но я им остаюсь.

Почти до Вифлеема мы молчали и не смотрели друг на друга. Машину вел Марк. Вначале вполне спокойно и на нормальной скорости. Только после Хеброна начал дергаться, нервничать, резко жать то на газ, то на тормоза и, наконец, сдался. Выехал на обочину, остановился.

— Петр, смени меня.

Я пожал плечами и сел за руль.

— Стой! Подожди немного.

Он достал из бардачка простую железную кружку, пол-литровую пластиковую бутылку из-под минералки (наполовину полную) и квадратный бумажный пакетик. В пакетике оказался белый порошок, который был высыпан на дно кружки. Туда же Марк плеснул воды из бутылки. И тогда достал шприц.

Больше всего меня поразила суровая обыденность происходящего. Не ампула с раствором (кто ему сделает в такой концентрации!) или хотя бы дистиллированной водой, не одноразовый шприц и чистые руки. Вот так на дороге, в железной кружке, водой из бутылки и шприц, если теоретически и одноразовый, но никак не по употреблению.

Марк перегнал в шприц содержимое кружки, чуть отдернул манжету на правой руке, открывая цепочку следов от уколов, и всадил его в вену на запястье.

Мне хотелось сказать ему что-нибудь медицинское, например: «У тебя что вода из-под крана?», «Ты кружку-то помыл?», «Сепсис заработаешь!» или «Ты хоть знаешь, сколько плеснул или у тебя глаз наметанный?». Или хотя бы ехидное: «Что опять „особый случай“?» Но я вспомнил братские могилы Тимны и не сказал ничего. Туда тебе и дорога!

Думаю, что меня хранят от наркомании не только уроки отцов-иезуитов, но и природная брезгливость.

Через каждые шесть часов — это много или мало?

— Спасибо, Петр! Я тебя люблю! Поезжай!

Когда мы приехали, Марк уже начинал дремать. Но из машины вышел самостоятельно и смог сказать:

— Помни о моей просьбе.

Ночью я не спал. Чем я лучше Марка, что смею судить его? В Бет-Гуврине мы были вместе. Он не виновен передо мной, потому что вина предполагает умысел. Ему бы найти хорошего доктора.

Как только ночь сменил очередной кровавый рассвет, я позвонил Марку, еще не понимая, что скажу. Ладно, по обстоятельствам.

Телефон не отвечал.

Мне стало тревожно.

Ладно, может быть, еще спит, и телефон выключил. Позвонил еще через час.

Щелчок определителя и длинные гудки, долго, до бесконечности. Марк был «жаворонком» в отличие от меня. Не берет трубку?

На всякий случай перезвонил ему на сотовый. То же.

Я поколебался еще минут пятнадцать и стал одеваться.

У апартаментов Марка никого не было. Я позвонил в дверь. Подождал минут пять и еще раз позвонил. Никакой реакции. Набрал код. Щелкнул автоматический замок. Дверь подалась, и я вошел.

— Марк! Ты дома?

Тишина.

В коридор выходили двери столовой, гостиной, кабинета и спальни. Во-первых, двух царил порядок, но хозяина не было. Я заглянул в кабинет: все тоже, что и вчера, никаких признаков вторжения. И компьютер выключен. Пусто.

Я нашел его в спальне, на кровати. Даже не сразу понял, что случилось.

— Марк!

Подошел ближе. Он лежал на спине, глаза закрыты, очень бледная кожа.

— Марк, тебе плохо?

Я взял его руку, холодную с негнущимися пальцами. Марк был мертв уже несколько часов.

Осмотрел комнату. На тумбочке у кровати стояла кружка и пластиковая бутыль с водой, рядом — ложка с остатками белого порошка и шприц. Еще пару дней назад я бы не нашел связи между этими предметами: шприц счел бы не имеющим отношения к остальному. Теперь мне все было ясно.

В общем-то, этим и должно было кончиться, но больно уж странное совпадение. Я заподозрил самоубийство.

Вышел в кабинет, повернул рукоять катаны, набрал код сейфа. Там была черная папка с какими-то документами. С какими я посмотреть не успел. Послышался звук открываемой двери.

— Алекс, останься у входа! — голос Эммануила.

А я так и стоял в кабинете перед открытым сейфом с марковой папкой в руках. Шаги приближались, звучали у двери кабинета. Я затаил дыхание. Нет! Эммануил прошел дальше, прямо в спальню.

Я аккуратнейшим образом закрыл сейф и повернул рукоять катаны: щит бесшумно вернулся на место. Я перевел дух.

Алекса я знал, он был из старой, еще московской охраны, из «Рыцарей стальной розы». Вряд ли он меня задержит. Я усмехнулся: если только у него нет приказа убить меня.

Я вышел из кабинета и повернулся спиной к двери, за которой был Эммануил. Я не сомневался в том, что там происходит. Процесс обратный агонии. Я держался за ручку входной двери, когда услышал из спальни: «С возвращением, Марк!»

Алекс стоял у входа в полном соответствии с приказом. Я кивнул ему.

— Привет, Алекс!

— Здравствуйте! Не знаете, что с Марком?

— Он умер и воскрес.

Я не стал возвращаться к себе: слишком опасно. Кредитка и документы были со мной. Первую я еще надеялся использовать, вторые, скорее всего, не понадобятся.

У подъезда стоял Эммануилов автомобиль, длиной и пропорциями напоминавший подводную лодку. Я кивнул шоферу, курившему возле дверцы, и еще одному телохранителю, а точнее мальчику на побегушках. Эммануил держал охрану исключительно для приличия, после римской смерти и воскресения она была ему на хрен не нужна. Даже Хун-сянь отослал на Двараку к прочим бессмертным воинам: джиннам и сяням.

Может, слуги Господа и удивились, что его апостолу вздумалось прогуляться пешком, но ничего не сказали. Мало ли, какие у меня дела!

Я посвятил день воспоминаниям о туристской юности. В магазине спортивных товаров присмотрел спальник, рюкзак и кроссовки. Мне везло, карточка не была заблокирована. Не успел? Не до того было? Или надеется по транзакциям выследить меня? Я склонялся к последнему.

Лучше бы переместиться в другую часть города. Общественный транспорт отпадает. Вся оплата по кредиткам. Сесть в автобус — значит собственноручно прочертить свой маршрут на эммануиловом компе. Автостоп вряд ли сработает: бензин дорог, частник зол. Тот, который остался. Поставить машину в гараж и ездить автобусом на порядок дешевле.

Да и не разумно автостопничать с такой примелькавшейся физиономией!

Я решил не мудрить и положиться на везение. В ближайшем супермаркете купил майку с изображением группы «Дети Господа» (даже не знал, что есть такая), дешевый джинсовый костюм, карманный радиоприемник, бейсболку, темные очки, а также запас воды и продуктов.

Здесь же в туалете переоделся. Сунул в мусорное ведро новые итальянские ботинки ручной работы, белые французские штаны за тысячу солидов (по доинфляционным ценам) и рубашку «От кутюр». Повезет же кому-нибудь! Подумал, не присовокупить ли и кредитку. Но решил не торопиться.

Туристов в последнее время поубавилось, зато до сих пор не вымер зверь паломник, и прибавилось пешеходов по причине дороговизны топлива. Бедный студент в одежде эконом-класса и со здоровым рюкзаком идет куда-то по своим делам, например, в Эйн-Керем или в соседний Вифлеем. Кто опознает в нем блестящего апостола Господа Эммануила, наместника Иерусалима и Рима, Великого Инквизитора?

Я уходил от Бога, который искал меня, чтобы убить, к Богу, который пока хранил, но вряд ли встретит с распростертыми объятиями. В общем-то, я уходил в никуда.

Я избегал шумных проспектов, предпочитая переулки, и размышлял о том, можно ли по трансакциям понять, что именно я купил, и составить мое подробное описание.

Остались позади новые кварталы с многоквартирными скворечниками, ступенями, поднимающимися по холмам, и башни офисов из бетона и стекла. Я оставил слева зеленый пригород Эйн-Керем с его виноградниками и оливковыми рощами и повернул на север.

Закатное солнце заливало кровью голые холмы, гордо именуемые Иудейскими горами. Я был свободен. Передо мной лежала пустыня.

По пустыне лучше идти ночью. И не только из-за жары. Днем я как на ладони, достаточно выслать вертолет.

Багровая луна дает очень мало света. Я худо-бедно вижу дорогу, а летчик заметит меня, только если высветит лучом прожектора.

Что я буду делать днем? Этот вопрос стоит довольно остро, но он не единственный. Куда идти? Не в плане мистическом, а вполне земном.

Вернуться в Россию? Ввиду сложностей с транспортом это путешествие достойно Афанасия Никитина! Да и не хотелось бы возвращаться в ту же точку, откуда я начал службу Эммануилу, словно этих трех лет не было. Они были. И несмотря ни на что прошли не зря. Я стал другим.

Нет! Лучше Европа. Я ее неплохо знаю, особенно Францию и Италию. Но останется ли со мной понимание языков? Пока вроде бы да, но надолго ли?

Я посмотрел на свою руку: слишком темно, чтобы увидеть знак. Но, по-моему, он там был. Я его чувствовал.

Я шел всю ночь. Начало светать. Что я буду делать, когда настанет рассвет, и кончатся Иудейские горы?

В утренних сумерках на склоне горы я увидел белую фигуру. Ярко-белую, как снег. Она была довольно далеко: метров сто. Белое платье и волосы развеваются по ветру. Она обернулась, но я не узнал ее. Махнула рукой:

— Пьер!

Еле слышно! Или вообще не слышно? Выдумка! Галлюцинация!

Легко сбежала вниз, застыла и выпрямилась, как пламя свечи в затишье после порыва ветра. И стала еще дальше. Белое платье и волосы, как солнце. Сбежала вниз, не касаясь земли.

— Пьер!

— Тереза?

Она носила черную монашескую одежду и покрывала голову. Она умерла.

Может быть, в комнате Марка стоят концентрированные пары героина? Героин вызывает галлюцинации? Сутки прошли!

Она остановилась, замерла, обернулась:

— Пьер!

Я пошел за ней. Не лучшее занятие преследовать призраков. Где там пропасть, в которую она меня заведет? Помню я зеленого Хидра!

Пропасти не было — был вход в пещеру. Она остановилась у входа, одной рукой держась за камень. Совсем близко от меня. Помедлила и шагнула во тьму.

Я включил фонарик. Пещера была невелика и скорее напоминала грот. В ней никого не было.

Холодно. Я рискнул развести костер, чтобы вскипятить воды и развести растворимое картофельное пюре с кусочками чего-то, долженствующего изображать собой мясо. Я не ел сутки. Уничтожив пару баночек, соорудил чай, прилег у костра на спальник и открыл Маркову папку.

Там оказалась толстая черная тетрадь.

«Евангелие от Марка» — торжественно объявляла первая страница.

Я поднял глаза от рукописи. Мне хотелось разрыдаться. Я кусал губы. Боже! Как же все хорошо начиналось! На меня нахлынули воспоминания: моя первая встреча с Эммануилом, падение Лубянки, тусовочная квартира с компьютерами, захват власти, наше первое с Марком поручение, путешествие в Европу… И Господь, могущественный, милосердный, прекрасный… Господь! Мы все были как пьяные от него. О Боже, Боже! Сам-то он знал тогда, кто он на самом деле?

Марк писал и о захвате Думы и о нашем путешествии, и о войне. Все это я знал. Через все это мы прошли вместе. Лишь чуть-чуть другой взгляд, другое отношение, другой характер. Вернее и честнее моего.

Я пролистал Китай, Японию, Индию, Исламский мир вплоть до Мекки.

Дальше непрерывное повествование заканчивалось, и шли отрывки. Довольно сумбурно.

Черт! Черт! Черт! Встречу Давку — задушу собственноручно. На хрена мы его спасли!

Я сжал губы. Если вдруг когда-нибудь я действительно удостоюсь рая, я крикну Ему: «Марка сюда! Нет мне рая без Марка!»

Я поднял глаза: передо мною сидела Тереза. Она сорвала белое полупрозрачное покрывало, что лежало у нее на плечах, и накрыла костер.

Пламя мгновенно погасло. А ее лицо продолжало сиять, словно хрустальный сосуд со свечой. Она приложила палец к губам. Я замер.

Далекий гул вертолета.

— Это Марк, — одними губами сказала она. — Он за тобой.

Да, конечно, я и не сомневался, что это Марк, воскресший Марк, готовый выполнить любой приказ Эммануила. В этом что-то есть: умереть от руки друга. Он войдет сейчас сюда и просто скажет: «Пошли, Петр!» Или молча вынет пистолет и выстрелит.

— Это уже не Марк, — сказал я.

Рев двигателей приближался, прогремел над нами и снова начал удаляться.

Нас не заметили.

Когда гул затих, Терезы уже не было, призрак исчез. Я залез, наконец, в спальник и мгновенно заснул.

Тереза была там, в моем сне. Мы сидели у костра и разговаривали. Пещеры не было: бесконечная пустыня и небо над нами, полное бесчисленных звезд.

— Где мы?

— В Чистилище.

— Я люблю тебя.

— Ты любишь Бога.

— Я служил Дьяволу.

— Ты искал, но не нашел. Ты ошибся.

— Моя ошибка слишком дорого стоила.

— Ты искал…

Проснувшись, я решил пробираться в Яффу. Был вечер: алое небо над алыми скалами. Оставшееся расстояние можно было вполне преодолеть за одну ночь.

Пока догорал закат, я включил карманный радиоприемник, который добыл в том же супермаркете, что и все остальное. Среди прочих малоинтересных новостей и привычных сообщений о катаклизмах промелькнула информация о том, что Япония заявила об отделении от Империи. Началось! Я сочувствовал Варфоломею.

Яффа оказалась грязным лабиринтом каменных развалюх к югу от чистого и современного Тель-Авива. В последний я сунуться не решился.

Где легче затеряться: в большом городе или в предместье? Учитывая, что я не могу пользоваться ни гостиницами, ни магазинами, ни даже общественным транспортом. Везде оплата по кредитке. Костры из наличности догорели более года назад. Лучше всего найти какую-нибудь трущобу, заброшенный дом или долгострой, а такие вещи более характерны для окраин и бедных районов.

Была еще одна проблема. Дело в том, что у меня кончилась вода. Израильский город в этом плане отличается от пустыни только наличием воды как раз в тех местах, куда мне не следовало соваться. Фонтаны здесь водятся, но редки, как плезиозавры. В Яффе я их не обнаружил. Был еще один источник. К каждому дереву на улице подведена отдельная трубочка, которая и доставляет воду. Мне оставалось пограбить зеленые насаждения. Но таковые были характерны для центра, а не для бедных городских окраин. Пришлось сунуться в центр.

В городе было полно полиции. Старый порт оцеплен. По мою душу, именно по душу! Насколько же это верно в моем случае! Я усмехнулся, и Марк, и Эммануил — оба прекрасно меня изучили и заранее знают все места, где я могу появиться.

От полицейских лучше держаться подальше. Двухдневное путешествие по пустыне плюс отсутствие душа и нормальной постели скрыть сложно. Наверное, им и приказано останавливать таких запыленных субъектов, как я.

Дерево нашлось. Как раз недалеко от старого порта, а, значит, и от оцепления. Я успел наполнить бутылку и сунуть в рюкзак, когда вдали, за цепью солдат, увидел Марка. Он разговаривал по мобильнику, повернулся и посмотрел в мою сторону. Я метнулся в подворотню и вжался в стену.

Марк! Это всего лишь Марк! Лучший друг, который не однажды спасал меня и которого я не спас. Что означает смерть и воскресение от Эммануила? Что он делает? Забирает душу или дает часть своей души? Это уже не Марк! В любом случае.

Раздались шаги.

— Он здесь!

Я кинулся во двор, вылетел в переулок, узкий каменный грот между двух глухих рядов зданий. Изнанка города. Закрытые двери. Я дергал все! И позади голос Марка, по-моему, в мегафон:

— Стой, Петр! Я узнал тебя! Не делай глупостей. Я сейчас прикажу стрелять.

Пробежка в сорокаградусную жару не для моего сердца, отравленного неумеренным потреблением кофе и избалованного сидячей работой. В глазах темнело, кровь стучала в висках, и кололо в боку на уровне пояса. Что там? Печень что ли?

Вот, кажется, то, что надо: ржавая лестница. Можно выбраться на крышу. Дома стоят вплотную друг к другу, а, значит, по крышам можно уходить, как по улицам.

Раздались выстрелы. Не задели. Пока!

Я был уже наверху: плоская крыша с несколькими черными цистернами. Здесь в таких греют воду. Ни тебе котельной, ни угля — работа солнца. Я упал за одну из бочек.

Выстрел. Из дыры рядом со мной потекла струя теплой воды. Еще.

Голос Марка:

— Петр, ты только умрешь и воскреснешь. Я через это уже прошел. Кстати, должок за тобой! У тебя моя тетрадь.

Я оглянулся: в полуметре от меня — край крыши. Я откатился к нему и посмотрел вниз. Прямо подо мной был балкон с деревянным ограждением. Дерево черное и гнилое. Балкон казался запущенным. Я перевалился через низкую ограду крыши и повис на руках. До балкона оставалось метра полтора. Я отпустил руки. Передо мной была балконная дверь. Замок сломан. Бог хранил меня. Дом был пуст.

Облупившаяся краска стен, на полу слой пыли. Надо уходить. Рано или поздно Марк заметит и балкон, и пустую квартиру.

Я пробрался к выходу и вынырнул в еще одну каменную кишку уже предыдущей. Несколько поворотов, просвет в конце. Я боялся увидеть там полицейского. Нет! Пусто. Вдалеке, слева от меня, спины оцепления.

На окраине города я нашел заброшенную стройку. Металлическая конструкция с перекрытиями полов, но еще без стен. Один из амбициозных Эммануиловых проектов, на которые не хватило средств.

Больше всего на свете мне хотелось спать. Я расстелил спальник прямо на бетонных плитах: постель не из лучших. И заснул с мазохистской мыслью: «так тебе и надо за все, что ты успел натворить».

Проснулся я на закате и смог разжечь костер и приготовить себе нехитрый ужин. Продуктов осталось еще дня на три. Что я буду делать потом? Ладно! Проблемы по мере поступления.

На территории недостроя не горело ни одного фонаря, только вдали, в порту, виднелись городские огни, но и они погасли ровно в одиннадцать.

Может ли Марк обшарить все трущобы? Пожалуй! Яффа — небольшой город. Я решил не рисковать и погасил костер, хотя было довольно холодно. Потом заполз обратно в спальник и решил добрать недостающие часы сна.

Меня разбудил церковный хорал. Я вылез из спальника, накинул куртку, взял очки и пошел на звук.

Лестница в подвал. Там внизу какой-то свет, и свет отражается на перекрытиях потолка над лестницей. Я надел очки и начал спускаться.

Подвал был почти достроен, в отличие от надземной части здания. Горят свечи. Толпа людей. Молятся. По-старому. Это я сразу понял. Я встал у стены поодаль от остальных. Мессу служил лысоватый старик. Я не сразу узнал его, потому что он был плохо виден за головами молящихся.

— Что вы здесь делаете?

Рядом со мной возник молодой человек чем-то похожий на Марка: широк в плечах, держится по-военному, волосы коротко подстрижены.

— Слушаю, — как ни в чем не бывало, ответил я.

— Снимите очки!

— Пожалуйста.

Я снял очки, правой рукой, словно демонстрируя знак. Сложил их в руке и поднял голову.

— Петр Болотов?

— Угу. Телевизор смотрите.

Он был растерян. Беспокойно озирался по сторонам, то ли ища помощи, то ли моих воображаемых спутников.

Наконец спросил:

— Мы арестованы?

Я покачал головой.

— Нет.

Он тронул за рукав ближайшего молитвенника.

— Позови отца Иоанна.

— Он служит.

— Может быть, стоит прекратить службу…

Второй погибший взглянул на меня, и челюсть у него отвисла.

— Сейчас.

Очевидно, Эммануил не объявил о моем бегстве, и меня все еще считали облеченным властью.

Пение стихло. Сквозь толпу к нам протискивался старик в белой одежде. Наконец я узнал его: тот самый соратник Плантара, который требовал моей смерти в замке Монсальват, а потом летел со мной одним рейсом «Рим-Иерусалим». Если они мне сейчас устроят показательную казнь, потом явится Марк, найдет мой труп и доставит Эммануилу. Он воскресит меня. И через два дня, и через три, и через четыре. Я это наблюдал на примере Якоба Заведевски. Возможно, время вообще не играет для него роли. Недаром он так легко отпустил меня, знал: уйти невозможно. Все дороги мои свернулись в спираль и сошлись в одной точке, имя которой «Эммануил».

Старик остановился передо мной. Узнал сразу. Нас окружила толпа.

— Что вам нужно?

Спасения, помощи, приюта… Я бы сказал это Терезе, но Тереза умерла. Я не был склонен всерьез воспринимать свои сны и галлюцинации. Отцу Иоанну я этого не скажу.

— У меня дело к вашему королю.

— Его здесь нет.

— В Яффе или в Палестине?

— Неважно.

— Передайте, что я ищу с ним встречи.

— Передадим, а теперь уходите.

— Да, конечно. Кстати, с кем имею честь?

— Это Иоанн Богослов! — с придыханием объявил молодой человек, который первым заметил меня.

Отец Иоанн посмотрел на него косо. Похоже, он не хотел такого громкого представления.

— Да конечно, — усмехнулся я. — Иноверца не следует принимать в своем доме и даже приветствовать. Ибо приветствующий его принимает участие в злых делах его. Второе послание, кажется?

— Уходите! — повторил старик.

— Да, да, понимаю. Не стоит портить паству.

Я направился к лестнице. У ступней обернулся.

— Вы бы тоже уходили. Меня ищут. Здесь все обшарят ради меня. Попадете под горячую руку.

Старик молчал. Спросил бы хоть «Почему ищут?» Что он ждал? Что я брошусь ему в ноги и буду просить о милости? Не буду! Даже Эммануила не просил.

Я вернулся к своему костру и сел по-татарски на бетонный пол. Выхода не было. Даже, если я смогу встретиться с Плантаром — это вряд ли что-нибудь изменит. Я все равно не знаю, где Копье. Так догадка. Марк весьма подробно описал путь в Эммануилову Святая Святых, место тайных жертвоприношений. Точнее Антисвятая Антисвятых. Там была зеленая чаша. Мне казалось, что там же должно быть и Копье. Две реликвии, которые ее освещают.

Мой второй разговор с Плантаром не то, чтобы получился, но был все же лучше первого. Но тогда я обладал властью и, следовательно, мог пригодиться. А теперь, кому я нужен? Кому я нужен, кроме Антихриста?

Я Эммануилов, я его. И бороться с этим также нелепо, как со сменой времен года. Данность, непреложный факт. Может быть, в начале я и мог бы уйти. Теперь — нет. Уйти невозможно! Марк попробовал…

Вариант Марка. Попилиться что ли перочинным ножом? Нет смысла. Ему все равно живым он найдет меня или мертвым. Марк не желает мне зла, потому что больше не считает злом то, что с ним случилось. Надо просто сесть и дождаться Марка.

Церковный хорал больше не звучал. Я рассеянно посмотрел в ту сторону. И отсветов на потолке больше не было. Вняли доброму совету — убрались! Куда интересно?

Костер догорел. Одни угли переливались и вспыхивали. Светало. Рассвет, как догорающие угли. Или разверстая пасть Зверя. Того самого, Зверя из Бездны. Кровавая пасть.

У костра сидела Тереза и держала руки над огнем. Угли потухли.

Я даже не удивился ее появлению.

— Пойдем!

— Оставь меня! Зачем ты подаешь мне надежду, которой нет и быть не может!

— Не может не быть надежды! Пойдем!

Гул вертолета, визг сирен, свет фар. От догоревшего костра поднималась струйка дыма. Они не могли не заметить.

Она поднялась, протянула мне руку.

— Пойдем же! Проклят тот, кто отчаялся!

Мне слишком хотелось коснуться ее руки. Полно! Да можно ли ее коснуться!

Я принял ее ладошку в свою ладонь, словно хотел поцеловать или пригласить на танец. И чуть не задохнулся от боли. Знак! Словно клеймо. Каленое железо. Не то приятное легкое жжение, что от прикосновения воскрешенных Эммануилом, не ощущение покалывания от рукопожатия другого обладателя Солнца Правды. Нет! Дикая, всепоглощающая боль. Я вскрикнул и выпустил ее руку.

— Прости…

Послышались шаги. Гром солдатских ботинок по бетону, эхо по перекрытиям. Голоса. Переговоры полицейских, короткие приказы.

— Пойдем! Все равно, пойдем! Вставай же!

Она больше не подала мне руки. Просто стояла надо мной и умоляла: «Вставай!»

Я поднялся на ноги. Невозможно было не подняться.

— Ну! Скорее же!

Она метнулась к лестнице в подвал. Я бросился за ней. Если спасение предлагает призрак — почему бы нет? Жизнь стоит того, чтобы ради спасения заставить служить себе все силы земные и небесные.

— Ну, здравствуй, Петр!

Я обернулся у края лестницы.

Марк стоял в пяти шагах от меня и поднимал пистолет. Холодный взгляд Марка, который уже не Марк. И дуло пистолета.

— В сердце, Петр, так быстрее всего. Лучше героина.

Боль в знаке. Я упал на колени. Тереза тянула меня за руку. Выстрел. Потом еще. Я не почувствовал боли. Только рубашка намокла и прилипла к телу. И боль в знаке стала затихать, отошла и распалась на отдельные волны. Я где-то читал, что в момент стресса в организме выделяются морфиноподобные вещества.

Я скатился по лестнице и, к своему удивлению, смог встать. Она не выпускала мою руку, но боли больше не было. Мы промчались через зал, где была месса, темный и опустевший. Оказались в каменном туннеле, освещенном только сиянием, исходившим от лица и волос моей проводницы. Туннель упирался в решетку, похожую на вентиляционную. Я подергал — заперта. Тереза коснулась ее рукой, и решетка упала.

Она протолкнула меня туда. Мы были в каменной кишке со старинной кладкой. Да, дом новый. Но, что может быть новым на Святой Земле? Здесь под любым офисом могут оказаться древние катакомбы. Потом был люк и тяжелая дубовая дверь, которую моя спасительница открыла так же легко, как решетку. Все плыло перед глазами, меня подташнивало. За дверью я упал и потерял сознание.

Прошел месяц. Мы с Жаном как-то незаметно перешли на «ты». Наша дружба с Марком началась со взаимного неприятия, нарождающаяся дружба с Плантаром — со взаимной вражды. Но я понимал, что Жан не заменит мне Марка, не говоря уже об Эммануиле.

Мы с Жаном ближе по уровню образования, правда, он гуманитарий и носит старомодный титул «Магистр искусств». Но вначале нас связывала только любовь к французскому вину. Такового здесь не водилось, одно дешевое местное и только для причастия. То есть мне пришлось стать совершенным трезвенником и предаваться с Жаном ностальгическим воспоминаниям о Бордо и Шабли. Хотя, честно говоря, отсутствие кофе я переживал гораздо острее.

С мессой был полный облом. Мне по-прежнему становилось плохо, и я уходил задолго до начала причастия. Меня не удерживали, за что я был благодарен.

Не знаю, доставалось ли Плантару причастное вино. У нас в колледже во время причастия на край престола ставили чашу с вином: «подходи, кто смелый!» Жан был человеком безусловно храбрым, раз осмелился появиться без знака в Соборе Парижской Богоматери, но здесь нужна другая храбрость. Я подозревал, что он ведет столь же трезвый образ жизни, что и я.

За месяц я перезнакомился с Плантаровыми сподвижниками. Рыцари Грааля. Тусовка многонациональная и весьма аристократическая. Был даже один русский. Дмитрий Раевский. Граф. Тот самый парень, что первым заметил меня на мессе в Яффе. При встречах я улыбался ему несколько теплее, чем остальным, и пару раз мы с ним предавались совместным воспоминаниям о любимой родине. Марка он напоминал только на первый взгляд. Те же черные волосы, военная выправка и прямота суждений. Как и Марк, он играл на гитаре, правда, аккордов знал раз в пять больше и тексты предпочитал посложнее. Но изысканные манеры и правильная речь, полностью лишенная брани, практически сводили на нет это сходство.

Близко мы не сошлись. Всякий раз, когда я обращался к Плантару по имени, он просто выходил из себя.

— Господин Болотов, вы хоть понимаете, с кем разговариваете?

— По крайней мере, не с Люцифером. И не с Богом.

— Дима, оставь! — одергивал Жан. Он старательно выговаривал «Дима», но все равно получалось с чудовищным французским акцентом.

— Да, государь, простите.

Другим интересным персонажем был колоритный усатый чех по имени Вацлав. Он, несомненно, тоже был аристократом, но внешне это никак не проявлялось. Рост под два метра, здоровенные плечи и вечная трубка в зубах. Типичный казачий атаман.

Из остальных мне запомнился австриец Франц, любивший говорить, что он именно австриец, а не немец, и Плантаров соотечественник по имени Мишель. Было еще несколько французов, с которыми я почти не общался.

Рыцари Грааля. Ни один из них в подметки не годился д'Амени. Или просто я не смог сойтись с ними ближе. Скорее последнее. Меня окружала стена отчуждения, как чумного или прокаженного. Я так и не научился говорить об общине «мы». Я говорил «они». Жан оказался из них самым милосердным.

Мы сидели у костра недалеко от входа в пещеру, похожего на жерло печи. Багровое небо. Оно теперь всегда такое: рассвет, закат или полдень. И только ночью тьма без звезд или кровавая луна сквозь струи пепла.

Дима играл на гитаре что-то классическое. Потом сменил музыкальную тему и запел. Низкий с хрипотцой голос:

Они уже не боялись зажигать костры. Вечные сумерки, холод. Да и Эммануилу не до систематической ловли «погибших». Две недели назад отложились Североамериканские Штаты, потом Южная Африка и Скандинавия. От Эммануиловой Империи методично отламывались кусочки по краям. Штаты и были полунезависимы. Об отделении они тоже не объявляли, просто прекратили отчисления в бюджет. Эммануил готовил карательную экспедицию.

Почему так долго? Дварака по-прежнему лежала на восток от Иерусалима и только ждала своего часа. Почему он медлит? Устал, растерял силы? Две недели, как это случилось. Раньше он был скор на расправу.

— Медлить больше нельзя, — сказал Жан. — Копье должно быть у нас. В подземный храм можно проникнуть через верхний.

Я пересказывал ему «Евангелие от Марка», но видно он не все услышал.

— Даже, если вы сможете проникнуть под алтарь в Колодце Душ, в чем я сильно сомневаюсь, там внизу вас встретят минимум тридцать шесть бессмертных воинов, каждый из которых стоит десятерных. Ты намерен провести в Храм отряд из трехсот шестидесяти человек? При всем честном народе?

— Не при всем честном народе, а ночью. И не триста шестьдесят воинов, а гораздо меньше.

— Это безрассудство.

— Это храбрость. Трусов не держим. Трусость, Пьер, — это форма язычества. В этом мире никого не стоит бояться, кроме Бога, а он на нашей стороне.

— Ты верблюда-то привязывай![95] — усмехнулся я.

— Привяжем верблюда. Кстати, ты можешь остаться здесь. Я понял дорогу.

— В нижнем храме я не был, это так, зато строил верхний. Я там получше вас сориентируюсь.

Жан печально улыбнулся: «Ты ко всему прочему еще и строил верхний Храм!» Но вслух сказал:

— Хорошо.

— Только вы уж привяжите меня к какой-нибудь мачте, а то Эммануил действует на меня, как сирены.

— Привяжем.

Он встал.

— Все. Сегодня вечером. Наверное… После молитвы.

— Жан, погоди. Да сядь ты! Во-первых, Храм на ночь запирают.

— Откроем.

— И выставляют охрану.

— Людей?

— Конечно людей! Будет он в Иерусалиме джиннов с сянями демонстрировать!

— Справимся.

— Сяней огнестрельное оружие не берет. Только мечи. У тебя, сколько народа мечом владеет?

— Найду.

— Ну, смотри. Как знаешь. В крайнем случае, я вернусь к своему Царю.

— Даже не думай об этом!

Я пожал плечами. Будто от этого что-то зависит, буду я думать или нет. Если меня там убьют, я определенно к нему вернусь. В любом случае.

После молитвы Жан вышел с просветленным лицом. На перевязи у него висел меч. Прямо поверх джинсов. Смотрелось странно, но я бы не сказал, что смешно. Почему собственно джинсы — не рыцарская одежда?

С ним еще девять ребят с мечами, столь же мало озабоченных внешней стороной дела. Рыцари Грааля: Дима Раевский, чех Вацлав, Франц, Мишель и еще пятеро французов.

— Возьмешь какое-нибудь оружие? — спросил Жан.

— Пистолет. Желательно с серебряными пулями, вымоченными в святой воде в течение трех дней. Мечом я все равно не владею.

— Серебряных пуль не обещаю, а пистолет найдем.

Смеркалось. Небо затянули тучи, и из багрового оно стало пепельно-серым. Пошел снег. Медленный снег крупными пушистыми хлопьями. Октябрь, Израиль, снег. Невозможно! Я вспомнил Рим.

Жан улыбнулся и подставил снегу лицо.

— Боже, как красиво!

— Не видел что ли никогда?

— Видел, в Бургундии, когда гостил у Шарля.

— Понятно. Что, поезд будет: три машины?

— У нас есть микроавтобус.

Нас было двенадцать: девять рыцарей Грааля, отец Иоанн, Жан и я. Впереди лежал темный Иерусалим.

Храм был слабо освещен, даже на него уже не хватало электричества. У «весов» стояла охрана.

— Попробуем пройти, — шепнул я Жану. — Я сам отбирал храмовую стражу, частью из своих телохранителей. Вы — за мной.

Охранники переговаривались. Знакомые голоса. Один из них Артем, он охранял нас с Марком в Японии и чудом спасся во время землетрясения. Другой — Стас. Тоже знаю.

— К четвертой арке!

Стас с Артемом шагнули вперед и направили на нас дула автоматов.

— Привет, ребята! Не узнаете?

— Господин, Болотов!

— Петр!

— А Господь говорил, что вы на секретном задании…

Ага! Так вот, какова версия Эммануила. Значит, надеется в скором времени предъявить публике меня воскресшего и заранее заботиться о том, чтобы избежать лишних вопросов.

— Это и есть секретное задание. Эти люди со мной.

Артем кивнул.

— Сейчас мы откроем.

Стас бросился ему на помощь. Сияющие металлические двери распахнулись нам навстречу, и мы шагнули в Храм.

Я победно посмотрел на Плантара. Вот, как мы здорово вошли! Без единого выстрела! И все благодаря мне.

Реакция Жана меня удивила.

— Секретное задание, значит? — сквозь зубы процедил он. — Дима!

Я почувствовал холод клинка у горла.

— Свяжи его! — приказал Плантар.

Мне сложили руки за спиной и стянули ремнем. Пистолет отобрали.

— Ну, спасибо! — усмехнулся я. — Привязали к мачте, как обещали.

— Это ловушка? — спросил Плантар.

— Боже упаси! Кроме джиннов и бессмертных сяней никого там не найдете — все, как обещал.

— Не поминал бы ты Бога, Пьер. Если это ловушка — умрешь первым.

— Если вы здесь поляжете — я все равно умру. Эммануил давно обещает даровать мне инфернальное тело. Очередность не так важна.

Жан не удостоил меня ответом, он шел к алтарю.

— За алтарем, метрах в трех, лестница в Колодец Душ, — сказал я.

— Ничего не вижу.

— Тогда отойди!

Под бдительным присмотром Димы я обошел алтарь и нащупал ногой тайный механизм. На полу словно раскрылся затвор старого фотоаппарата: каменные лепестки разъехались в стороны, открывая колодец с лестницей.

— Колодец Душ в принципе место, открытое для посещения, но не всегда и не для всех. Свет есть у кого-нибудь?

Плантар зажег свечу и начал спускаться.

— Пойдемте!

Колодец Душ — каменный грот с двумя маленькими алтарями.

Плантар посмотрел на меня:

— Который?

— Не знаю.

— Ребята, попробуйте оба.

Рыцари разделились и попытались сдвинуть алтарные камни. Безрезультатно.

— Там, наверное, механизм аналогичный храмовому, — предположил Плантар.

— Не знаю, — я выразительно пожал плечами. — Я не был в нижнем храме.

Плантар яростно взглянул на меня.

— Пьер, попробуй!

Я прекрасно понимал, о чем он думает: Колодец Душ — идеальная мышеловка. Как выйти наверх известно только мне, как войти в нижний храм — возможно, никому или тоже только мне.

— Ладно, — сказал я и направился к одному из алтарей. Мой выбор был совершенно случаен.

— Пьер! — тихо, как шелест осенней листвы. Голос Терезы.

Я обернулся.

Она стояла на коленях у другого алтаря, положив на него руки. Камень разгорался теплым солнечным светом.

— Этот! — сказал я и шагнул к нему.

Камень дрогнул и отъехал в сторону.

Это не добавило Плантару доверия ко мне.

— Так! — сказал он, и я понял, что ни он, ни остальные рыцари, ни Терезы, ни света не видели.

Я поискал глазами отца Иоанна. Он-то должен был видеть, если только это не плод моего больного воображения.

Святой вышел вперед, едва взглянул на меня без всякого выражения и направился к камню. Махнул рукой остальным:

— Пойдемте!

Рук мне не развязали, так что спускаться по крутой винтовой лестнице было весьма неудобно. Дима изредка поддерживал меня под локоть, чем напоминал о своем присутствии, и я косился на его обнаженный клинок.

Наконец, я увидел дно колодца, метрах в пяти под нами, слабо освещенное свечей Жана. Спустились. Лестница упиралась в гладкую каменную стену. Плантар обернулся ко мне.

— Ну?

— Еще один движущийся камень, очевидно, — сказал я.

— Открывай!

— У меня руки связаны.

— В Колодце Душ это тебе не помешало.

Я подошел вплотную к скале. Дверной проем был явный. Обсидиановое полукружье романской арки и в ней, как в раме, гладкий камень — предполагаемая дверь.

— Посветите мне!

Жан провел свечой вдоль арки. Никаких признаков тайной пружины. Может быть, дверь вообще не открывается с этой стороны.

— Подальше от двери. Механизм не обязательно у арки.

Посветили подальше. Я вздохнул. Возможно, мы ищем то, чего нет вовсе, и от этого замка один ключ — воля Эммануила. Или Бога.

Я поднял глаза к каменному потолку. Шепнул: «Тереза!»

Ничего.

Обернулся к остальным и заметил взгляд Раевского, обращенный к Плантару. Взгляд содержал вопрос. Мне не надо было объяснять, какой.

Жан сделал движение правой рукой, вверх-вниз, от запястья: успокойся, не сейчас. И я мигом нашел в нем, по крайней мере, три положительных качества: Плантар был уравновешен, рассудителен и очень спокоен. Может быть, я и назову его государем, если конечно мы выйдем отсюда.

— Что делать будем? — спросил Дима.

— Подождем. Подумаем.

Мучительно тянулись минуты в поисках выхода, которого не было. Стало жарко. Я коснулся пальцами двери за моей спиной и тут же отдернул руку. Отошел на шаг, резко повернулся.

— Жан, смотри!

Еще минуту ничего не происходило. Вдруг по камню пробежал алый всполох, словно отсвет костра, и раздался отдаленный гул и низкий вой, как от ветра. Наверное, такой ветер дует в аду над пылающими рвами.

Дверь разгоралась алым, словно ее подожгли изнутри.

— Франц, Мишель, к двери! — скомандовал Плантар. — Держите проем. Остальные — назад! Пьер, тебя касается! Будьте наготове!

Я отошел назад, за спины рыцарей, и поднялся на ступеньку, чтобы видеть дверь. Жан накрыл рукой и затушил свечу, так что теперь только пылающая скала заливала все алым сиянием.

Гул сменился скрежетом, и скала поползла вверх. Прямо перед нами стоял Эммануил и держал Копье. На острие набухала багровая капля. Он был в черном. Черная свободная мантия. Как это смотрелось! Черный цвет ему шел куда больше, чем белый. За спиной у Господа: Мария Новицкая в черном платье с алыми искрами, Марк, Иоанн и Филипп.

— Дима, — шепнул Плантар. Я скорее понял это, чем услышал. Раевский взял меня за локоть, и я почувствовал у горла холод его меча.

Эммануил сразу узнал меня (как ни пытались рыцари отойти в тень, перед дверью было слишком мало места):

— Здравствуй, Пьетрос! Что привели тебя, как овечку на привязи? Нашел к кому бежать!

Этой фразой он спас мне жизнь.

— Дима, стой! — тихий голос Плантара. — Уведи его повыше.

Я еще успел услышать, как Эммануил приказал кому-то у себя за спиной:

— Взять их!

И бросил Иоанну:

— Иди! Ты знаешь, что делать!

И юный апостол исчез у него за спиной.

Раевский утащил меня вверх ступеней на пятнадцать, лестница успела пару раз повернуть, но в колодец в центре шахты было видно, что происходит внизу. В проем ворвались двое: джинн и даосский сянь. Плантаровы рыцари встретили их плечом к плечу. Звон мечей слился с гулом подземного огня в единую инфернальную песню. Реквием.

Алое свечение джинна и синеватое даосского бессмертного: люди огня и люди льда.

— К стене! — скомандовал Дима, и я больше не мог видеть то, что происходит внизу. Только слышать. Я подумал, что это ненадолго: человек практически бессилен против сяня, против джинна — тем более. Навалиться толпой люди Плантара не могли — слишком тесно.

Отец Иоанн и Плантар встали на пару ступенек выше нас.

— Жан! — позвал я.

Он шагнул ко мне.

— Эммануил послал Иоанна за подмогой. Думаю, это будут джинны или сяни, или и те, и другие, — я указал взглядом наверх. — Оттуда.

— Сколько?

— Вам хватит. На Двараке около сорока сяней под командованием Хун Сянь, девы меча. Всего было восемьдесят один, двадцать Эммануил подарил в качестве телохранителей Варфоломею и восемнадцать здесь. Остается сорок два. Джиннов много. Учитывая, что вас одиннадцать, их число в первом приближении можно считать бесконечным. Вас просто возьмут в тиски.

— Что ты предлагаешь?

— Прорываться вниз, в зал.

— Нас и так очень мало. А, значит, мы сильнее в обороне. Открытое сражение в большом помещении — верная смерть. Сколько времени уйдет на то, чтобы привести войско с Двараки?

— Давай считать. Иоанну нужно подняться вверх по лестнице. Сколько мы спускались?

— Минут пятнадцать.

— Так и посчитаем: пятнадцать минут. А потом на Двараку можно элементарно позвонить. Даже, если вся связь вырубится, думаю, эта будет работать. Сяни движутся быстро, джинны — тем более. По последним и считаем. Не более пятнадцати минут. Итого полчаса.

Плантар кивнул:

— Спасибо за информацию.

Я хмыкнул.

В знаке разгоралась боль. Не так, как при прикосновении святого. Не резко, постепенно, но Эммануилову печать заливало огнем.

Я обернулся. Отец Иоанн воздел руки к каменному своду и молился. Боль усилилась. Я прислонился к стене. Ступени узкие. Что будет, если я упаду на колени? Лестница не отгорожена от колодца.

Руки Святого начали светиться тем же теплым солнечным светом, которым разгорался алтарь под ладонями Терезы. Боль стала нестерпимой. Я застонал и начал медленно сползать по стене. Жан подхватил меня под руку. Я замотал головой:

— Прекратите!

— Нет!

— Дима! Ладно, развяжи его.

Ремни разрезали, но я не почувствовал облегчения. Свет заполнил колодец. Я был внутри света. Боль вырвалась из знака и заполнила все тело. Отломайся всухую! Наверное, это оно и есть.

С Плантаровой помощью я опустился на колени и привалился к стене (по внешней окружности ступени пошире). Инфернальный реквием из воя огня и звона клинков отдалился и почти затих для меня. Была только боль. Никогда мне не было так плохо. И непостижимым образом никогда мне не было так хорошо.

Я толком не понимал, что происходит: сквозь пелену боли снизу проникали крики, гул и звон мечей. Время застыло и растянулось в бесконечность.

Шум сверху, словно в колодец падает огненный поток.

Плантар медленно-медленно, как во сне, вынимает меч, наклоняется, трясет меня за плечо.

— Пьер, мы прорываемся. Встанешь и спустишься за нами. Как только мы уйдем — сразу станет легче. Сверху спускается войско Эммануила.

Он выпрямился, бросил Раевскому:

— Дима! За мной!

И побежал вниз по лестнице. За ним Раевский и отец Иоанн, унося с собой золотое облако света.

Я оказался во тьме, и боль отпустила. Попытался встать и снова упал на колени. Слабость, как после долгой болезни.

Сверху слышался гул, и алые сполохи играли на стенах почти над моей головой.

— Пьер!

Рядом стояла Тереза и протягивала мне руку.

— Вставай!

Я взял ее пальчики, боль в знаке вернулась, но показалась булавочным уколом по сравнению с тем, что было.

Почти над нами, ступенях в десяти выше по лестнице, колыхнулись алые одежды джинна.

— Быстрей! — закричала Тереза и рванулась вниз.

У основания лестницы лежали мертвые и умирающие: сяни, джинны и люди. Спотыкаясь о мертвые тела, мы выскочили в дверной проем. Здесь было то же побоище.

Эммануил стоял посреди этого кровавого месива и опирался на Копье. По правую руку от него — Марк, по левую — Филипп и чуть позади — Мария. Ни джиннов, ни сяней больше не было.

Я услышал, как за нашей спиной с грохотом встала на место раскаленная скала двери, преграждая путь эммануилову подкреплению.

Чуть впереди меня стоял Плантар и отец Иоанн. По правую и левую руку от них — двое рыцарей: Раевский и чех Вацлав — все, только двое.

Эммануил окинул меня взглядом, заметил несвязанные руки, усмехнулся.

— И ты, Пьетрос! Значит, все-таки с ними.

И я мигом понял свое место в Дантовом Аду: на девятом круге, рядом с Брутом, в одной из пастей Люцифера.

Марк и Филипп держали пистолеты. Нас всех, в отличие от них, огнестрельное оружие берет. Похоже, мы прорывались на собственный расстрел.

— Стреляйте! — холодно приказал Эммануил.

— Ложись! — крикнул Плантар.

Обе команды прозвучали почти одновременно.

Я упал за труп одного из сяней, почти не надеясь, что это поможет, пули вполне могли пройти насквозь. Но нет! Они только звякнули по чешуе бессмертного и срикошетили вниз.

Я оглянулся.

Раевский закрыл собою Иоанна и упал вместе с ним. Димина рубашка окрасилась кровью. Прозвучал еще один залп по Плантару и Вацлаву. По-моему, Жан тоже был ранен.

Я понял, что следующего выстрела мы не переживем.

Отец Иоанн встал на колени и начал молитву. Раевский закрыл его собой. Время снова застыло, и на меня нахлынула боль. Краем глаза я увидел, как за спиной Эммануила застонала и упала Мария.

К Эммануилу медленно шла Тереза. Шла, не касаясь пола, точнее мертвецов, лежавших вплотную друг к другу. Белые одежды летели и струились, и оставались чисты: ни капли крови.

Он усмехнулся.

— А-а! Привет тебе, белошвейка! Привет, гризетка! Милая Тереза, что увела у меня апостола. Видно Всевышнего так достала твоя пошлая повесть, что он решил послать тебя ко мне, чтобы навсегда избавиться от автора.

Она промолчала.

Эммануил рассмеялся.

— Думаешь, одолеешь меня? Попробуй!

Она подошла и взялась за Копье рядом с его рукой.

Он улыбался. Я уже видел эту улыбку Иоанна Крестителя Леонардо.

Копье раскалилось. Солнечное сияние текло вверх, чередуясь с алыми струями огня. Древко потемнело и задымилось. С острия сорвалась молния и ударила в купол.

— Стреляйте! — бросил он своим апостолам.

Им было не лучше, чем мне, если не хуже. Филипп упал на колени и выронил оружие. Марк держался из последних сил, пистолет дрожал в его руке. Он выстрелил по Терезе. Она не заметила пуль.

— Не в нее, идиот! В старика!

Марк упал на колени, как и Филипп, но смог поднять пистолет и нажать на курок. В Иоанна он не попал, зато Раевский вздрогнул и обмяк, и начал сползать на пол.

Потом пули летели вразброд, никому не причиняя вреда. Марк падал навзничь, механически расстреливая обойму.

Раздался грохот: в свод ударила вторая молния. Эммануил и Тереза так и стояли в центре, держась за Копье. Эммануил улыбался, гордо, с вызовом. Тереза на мгновение обернулась. Плотно сжатые губы. Взгляд воина.

И тогда поднялся Плантар. С трудом, тяжело дыша. Рубашка в крови. Он закашлялся, пошатнулся, но сделал шаг. У нижней губы застыла капелька крови.

— Вот и король без королевства! — усмехнулся Эммануил. — Что, положил своих подданных, Иоанн Безземельный?

Жан не ответил, он был слишком занят тем, чтобы заставить себя сделать еще три шага. Тереза протянула ему левую руку. Он сжал ее в своей, шагнул к Господу и схватил Копье рядом с Терезой. Его дыхание стало ровнее, он выпрямился и улыбнулся в лицо своему врагу.

Мышцы на руке Жана напряглись, на тыльной стороне кисти выступили вены. Он пытался наклонить Копье к Эммануилу. Тот побледнел, улыбка превратилась в гримасу. Копье подалось и оторвалось от пола.

И тогда Плантар ударил. На лице Эммануила мелькнуло удивление, и больше я не видел этого лица, потому что он согнулся и начал падать. Тогда Жан выдернул Копье. Эммануил упал ничком. Черная одежда и белые кисти рук из-под мантии. Дрогнули и застыли.

Жан выпрямился, встал, тяжело опираясь на Копье.

— Все, — тихо сказал он.

К нему бросились Иоанн и Вацлав.

— Мне не нужна помощь, — сказал Плантар.

Золотой свет угас, и вместе с ним угасла моя боль. Я смог встать. Жан Плантар, отец Иоанн, Тереза, почти материальная и видимая для всех, Вацлав, последний оставшийся в живых рыцарь Грааля — они готовы были танцевать на его трупе! Я был не с ними. Мне хотелось подойти к Эммануилу, встать на колени, коснуться его плеча и сказать:

— Господи, прости меня!

Они ничего не видели: ни того, как села на полу Мария, ни очнувшегося Филиппа, ни Марка, поднимающего пистолет. Марк с усмешкой смотрел на меня, потом перевел взгляд на Плантара. Он выбирал цель.

— Марк! — крикнул я.

Жан среагировал мгновенно. Марк не успел выстрелить, потому что его сердце пронзило Копье Судьбы. Вацлав бросился к Филиппу, но тот уже подобрал пистолет, отпрянул назад и выстрелил. Чех споткнулся и упал, он был ранен. Я вспомнил, что у Филиппа почти не расстреляна обойма. Он смотрел на Плантара и прицеливался.

— Филипп!

Он повернулся ко мне.

— Помнишь Москву? Лубянку? Как ты освободил меня?

— Помню. Похоже, что ты забыл, — он направил пистолет на меня.

Нажать на спусковой крючок не успел, Копье Плантара было быстрее. Удар в спину, не слишком по-рыцарски. Но как еще с копьем против пистолета?

— Может быть, и меня убьешь, рыцарь?

Плантар обернулся. Перед ним стояла Мария. Черное платье переливалось в багровом свете раскаленных стен, как догорающие угли. Черные вьющиеся волосы, алые губы, большие полубезумные глаза.

— Ну же!

Жан отвернулся, выдернул Копье и направился к Вацлаву.

— Берись!

Чех взялся за древко, и кровь перестала течь из раны, остановилась и засохла. Он поднялся на ноги.

— Надо похоронить убитых, — сказал Плантар.

Мария разрыдалась и бросилась к Эммануилу. Легла рядом с ним, обняла за плечи, зарылась лицом в складки черных одежд.

Вот они, мои убитые: друг, которого дважды не спас, спаситель, которого помог убить, и Господь, которого предал. Я подошел к Марку, встал на колени рядом с ним, взял его коченеющую руку. Это уже было. Второй раз.

— Вторая смерть, — прошептал я.

Жан услышал.

— Это первая смерть, Пьер. Вторая уже была.

— Оставьте вы все меня!

— Пьер, пойдем. Я пошлю сюда людей. Мы всех поднимем наверх и похороним. И Марка. Даже Эммануила.

Я молчал. Они ждали. Стало жарко. Откуда здесь такая жара?

— Смотрите!

Из дальних дверей в подземный храм, дымясь и шипя, медленно выползал язык раскаленной лавы.

— Огненная река Эммануила, — сказал я.

— Уходим, быстро! — крикнул Жан. — Через храм, к противоположному выходу.

Я не поднялся с колен, даже не шевельнулся.

— Пьер! — заорал Жан.

— Да иди ты!

— Пьер, если ты хочешь найти смоковницу, на которой тебе повеситься, то она наверху. Здесь смоковницы не растут!

Если честность может ввергнуть в Преисподнюю, может ли гордыня из нее вытащить? Жан унизил меня, публично назвав предателем. Я сам себя так называл, но это мое право, а не его. Он нашел для меня правильные слова. Я поднялся на ноги.

— Ну? Пошли?

— Пошли.

Лава подобралась к телу Эммануила, и одежды его запылали. Мария так и не шевельнулась, по-прежнему обнимая его.

Я бросился за Плантаром, и у дверей храма еще успел увидеть язык лавы, медленно подползающий к телу Марка.

Мы пробирались по правой стене, противоположной кресту. У его основания из стены вырывался огненный поток и растекался лавовым озером. На кресте был распят человек. Седая борода и седые волосы. Где-то я его видел. Трудно узнать того, кто распят на высоте восьмиэтажного дома.

— Енох, — вздохнул отец Иоанн.

Я присмотрелся:

— Да, пожалуй.

Не могло быть и речи, чтобы снять его.

Лава текла к нашей стене. Метра три свободного пола, не больше. Мы бросились через храм. Огонь тоже не стоял на месте. У дверей в следующий зал мы пронеслись по участку шириной не более полуметра. Камень жег ноги через подошвы ботинок, и воздух обжигал легкие.

Полукруглый зал был наполовину заполнен лавой, вытекающей из дверей храма. Огонь подбирался к выходу в туннель. Я усмехнулся. Теперь нас не спасет даже скорость. Туннель был закрыт такой же гладкой скалой, что и выход из колодца с винтовой лестницей.

Тереза бросилась к двери и коснулась ее руками. В камне начал медленно разгораться золотистый свет. Слишком медленно! Лава подползла к скале, коснулась камня и неуклонно подбиралась к подолу ее платья. И тогда скала треснула и осыпалась грудой мелких камней. Мы бросились в проем.

Туннель с гладкими стенами, точно такой же, как описывал Марк. Только за нашими спинами шипит и вспыхивает лавовый поток, отбрасывая на камень алые сполохи. Впереди должна быть лестница.

Я задыхался. Плантар с Вацлавом остановились у лестницы. Жан вернулся на десяток метров, подал руку Иоанну, чтобы тот мог на нее опереться, взял под руку меня и дотянул нас до лестницы.

— Теперь наверх!

Жан пропустил всех вперед и встал замыкающим, точнее погонщиком.

— Давай, давай, Пьер! А то нам обожжет пятки.

Мы оказались в покоях Эммануила перед огромным окном во всю стену. Я помнил эту комнату, здесь он провожал меня в Париж.

Окно пылало. Точнее пылал Храм, и небо над ним пульсировало и билось алым. Из центра купола вырывался фонтан огня, и стеклянные стены преломляли и умножали это пламя, сияя гигантским костром.

— Смотрите! — закричал я.

Я обернулся: Жан, Вацлав, отец Иоанн. Тереза исчезла.

— Сейчас тоже самое будет здесь, — сказал Плантар. — Пьер, как отсюда выйти?

— У дверей должна быть охрана. Пойдемте, я вас проведу.

У дверей стоял Алекс.

— Господин Болотов? — с некоторым удивлением спросил он и покосился на моих спутников. — Кто эти люди?

— Алекс! Ты что ничего не знаешь? Храм горит! Смотри!

Я распахнул двери и втолкнул его в комнату.

— О, Господи! — прошептал он.

— Лава течет по подземным галереям. С минуты на минуту будет здесь. Оповести людей! Внутренняя связь работает?

— Пять минут назад работала.

— Хоть это в порядке! Все! Действуй!

— Слушаюсь!

— Пошли, — шепнул я остальным.

Мы выскочили на улицу вместе с толпой перепуганных людей. Никто уже не спрашивал, кто мы и зачем. Все думали только о спасении.

Наш микроавтобус остался у подножия храмовой горы. Возвращаться туда — безумие. Скорее всего, от него остался один обгоревший остов. Мои спутники были слишком праведны, чтобы сообразить угнать машину или заняться мародерством, воспользовавшись неразберихой. А по сему мы шли пешком. Точнее бежали.

За спиной послышался грохот. Я обернулся: в центре цитадели рванулся к небу такой же огненный фонтан, как над Храмом. Полетел пепел.

Где-то через полчаса я постиг пользу от добродетели: все улицы были забиты пробками. Передвигаться на своих двоих оказалось наиболее разумным. За нами текла лава, зажигая город.

Мы поднялись на гору к западу от Иерусалима. Лава добралась до подножия и начала обтекать препятствие. Под нами лежал пылающий город.

Плантар что-то тихо говорил отцу Иоанну.

— Ты мог их не положить? — спросил святой.

— Я мог умереть вместе с ними.

— А нам прикажешь избирать нового короля? Сейчас, да? Самое время! Нашел, кого слушать!

Лава растекалась по долине. Я увидел, как она подобралась к Двараке, и летающий остров запылал. Я представил, как горят ее райские сады, и белые дворцы чернеют от гари и пепла.

Было холодно. Падал медленный мокрый снег, смешанный с пеплом. Рыцари Грааля сбросили верхнюю одежду перед сражением в жарком Эммануиловом подземелье. И она осталась там и сгорела в пламени огненной реки. Мне не довелось сражаться и незачем было избавляться от сковывающей движения куртки. Так что я оказался единственным обладателем таковой.

Вацлав посматривал то на мою куртку, то на порванную и окровавленную рубашку Плантара. Взгляд был очень выразительным. Я плюнул, снял куртку и накинул ее на плечи Жану.

— Мне не холодно, — сказал он. — Не надо, Пьер.

— Пневмонию заработаешь — твои ребятки меня живьем съедят.

— Не заработаю. У нас же Копье. Оно не только раны исцеляет.

— Да, ладно! Дай мне возможность продемонстрировать им мое самоотречение. Пойдемте, здесь наверняка есть какой-нибудь грот.

Жан предпринял попытку перевесить мою куртку на отца Иоанна. Тот отказался. Ему-то пневмония по определению не грозит. Слава Богу, две тысячи лет без этой напасти, хотя погода и похуже бывала. А избирать нового короля — геморрой тот еще. Избавь уж нас, государь, от этой мороки.

Мы нашли маленькую пещеру и укрылись от ветра. Развели огонь. У Вацлава, курившего трубку, нашлась при себе зажигалка. От несерьезных веточек, растущих по склонам, тепла было немного. Плантар сидел на камне у огня, в моей куртке, так и наброшенной на плечи, и укоризненно смотрел на Вацлава. Тот пожал плечами и зажег трубку. Его табак никак нельзя было назвать «смердящим зельем», он благоухал. Очень дорогой табак.

— Вацлав! — окликнул Иоанн.

— Последняя пачка, отче! Как кончится — так все.

Отец Иоанн вздохнул и отвернулся.

В свете костра я посмотрел на свои руки. Знак был на месте.

— Жан, почему?

Он проследил за моим взглядом, но промолчал.

— Жан! Разве я вам не помог?

— Помог, даже очень. Мы бы без тебя не вошли и не вышли, и застряли в колодце, а Филипп расстрелял бы нас по очереди.

— Тогда почему?

— Будь моя воля — я бы его убрал, но с Богом не торгуются, Пьер.

— Чего же еще? Я уже прошел через адское пламя. В колодце на лестнице, пока вы сражались. Ты бы знал, каково мне было! Этого мало?

— Это было не адское пламя, это божественная благодать, — улыбнулся Жан.

— Это? Божественная благодать?

— Ну-у, на кого изливается… Понимаешь, она выжигает дурную часть души. Поначалу всем плохо. Боль, смешанная с неземной радостью.

— Чем же я так плох? Я даже на службе у Эммануила людям помогал!

— Понятно, почему ты ему служил. У вас с ним грехи одинаковые. Родство душ.

— Гордыня, говоришь?

Он улыбнулся.

— Да, ладно, Пьер. Все мы одинаковые.

— Кто «мы»?

— Люди.

Утром мы продолжили путь. Я посмотрел в долину: на месте святого города лежало черное базальтовое плато.

В центре, там, где когда-то был Храм, возник столб дыма. Оформился в темную колонну и пополз на запад. А в той же точке уже рос следующий.

— Джинны! — прошептал я.

Плантар оглянулся.

Вереница черных вихрей плыла к дороге на Тель-Авив, где еще стояла автомобильная пробка, не рассосавшаяся с ночи.

Черный вихрь наплыл на крайний автомобиль, вспыхнул красным, и раздался взрыв. Потом еще. Дорога, забитая автомобилями, превращалась в огненную реку. Я услышал крики. Отовсюду: с дороги и с гор. Мы были далеко не единственными, нашедшими здесь спасение.

Люди выпрыгивали из машин перед приближающимся пламенем и пытались бежать в пустыню. Войско джиннов выросло, словно нажравшись огня, черные вихри оформились в гигантские человеческие фигуры и налились пламенем. А из колодца в базальтовом плато, там, где стоял Храм, уже лезла новая нечисть. Черные приземистые человечки, похожие на пауков и крылатые твари, напоминавшие доисторических птиц. Они с криками взвивались в небо и собирались в черные стаи.

Силы, сдерживаемые Эммануилом, вылезли на поверхность и обрели свободу. Это был тот самый хаос, которого я так боялся в Риме, только куда хуже.

— Надо бы предупредить своих, — задумчиво проговорил я.

Легко сказать! Мобильная связь уже более месяца работает по два-три часа в сутки, когда дают электричество. В том, что теперь она вообще не работает, я был практически уверен.

— Они к нам не сунутся, — сказал Плантар. — Место намоленное.

Мы за день добрались до Яффского порта: Жан, Вацлав и я. Порт был частью разрушен, частью сожжен. У набережной качались остовы обгоревших яхт: черные скелеты кораблей под пасмурным осенним небом. Жан не долго искал свою. На черном боку судна еще можно было разобрать полусожженное слово «Парцифаль». Восстановлению судно не подлежало.

Попытка арендовать яхту не привела не к чему. Жан предложил хозяину перстень, явно очень дорогой и очевидно фамильный. Хозяин только усмехнулся: «Сейчас хлеб дороже этих побрякушек!» Эммануилова кредитная система, итак трещавшая по швам из-за дефицита электричества, с его смертью рухнула в один миг.

— В Акре много наших, — сказал Вацлав. — Попробуем там.

В Акре нам улыбнулась удача. Здесь была подпольная резиденция неприсягнувших госпитальеров. Подпольная в буквальном смысле. Нас угощали в подземной трапезной в романском стиле. Вполне средневековые факелы чадили на стенах ввиду отсутствия электричества. Плантара приняли с распростертыми объятиями. На меня даже не особенно косились. Практически у всех были фальшивые знаки, а мою физиономию за последний месяц успели подзабыть. Да и кому придет в голову искать бывшего апостола Эммануила в одной компании с государем «погибших»? Так, похож…

Во время трапезы не произошло ничего примечательного, кроме прелюбопытной байки, рассказанной одним из рыцарей. Говорят, перед «войском демонов» идет красивая черноволосая женщина с безумными глазами и несет чашу, словно вырезанную из огромного изумруда. И предлагает всем: «Испей, это вода жизни!» В чаше у нее огонь. И джинны ей подчиняются.

Мария. Если пули не берут воскрешенных Эммануилом, почему должен брать огонь? Я был уверен: она.

В отличие от соседней Хайфы, выжженной дотла, Акра была почти не тронута нашествием бывшего Эммануилова войска. Так что яхта для нас нашлась. Шестиместка без особых наворотов. Мы были рады до смерти.

Плантар уговаривал рыцарей покинуть город и отправляться в Европу. Это кончилось тем, что одиннадцать госпитальеров вызвались сопровождать Жана в качестве его гвардии: трое должны были плыть на нашей яхте, остальные в двух яхтах сопровождения. Среди первых троих был один русский Олег Белозерский. Я все больше убеждался, что русские есть абсолютно везде. Двое других: французы Ришар де Вилье и Антуан де Ком.

Яхты покачивались на свинцовых волнах осеннего моря. Я посмотрел на город. Сначала я увидел дым, поднимающийся над старым городом, потом пламя.

— Жан!

Он проследил за моим взглядом. Рядом с первым вспыхнуло еще два пожара, словно дома были облиты бензином.

— Это то же самое! — сказал я.

Жан кивнул.

— Ребята, быстрее! — крикнул он.

Мы взошли на борт и ждали, пока загрузятся остальные.

Город пылал. И пламя текло вниз, в порт.

— Отдать швартовы! — наконец с облегчением приказал Жан.

Огненное войско появилось на набережной. Нас обдало жаром. Впереди шла Мария и несла чашу. Черные волосы слегка шевелились от ветра, словно щупальца или змеи. Неестественно алые губы приоткрыты, словно для поцелуя. Она подошла к самому краю причала, увидела меня.

— Испей, Пьетрос! Это вода жизни!

Исходивший от нее призыв был почти столь же силен, что и от Эммануила, словно она унаследовала часть его души. Манящее дыхание бездны. Броситься и сгореть.

— Нет! — крикнул я.

Гигантские в два этажа воины в красном стояли у нее за спиной, лица закрыты черными полумасками, огненные глаза, мечи из пламени и черные щиты. Один из джиннов поднял меч, указал им вперед и шагнул в воду. Море закипело. Они были метрах в десяти от нас. Только наклониться и рубануть мечом. Я боролся с желанием закрыть глаза.

Паруса наполнил ветер. Я поразился, насколько это эффективный двигатель: яхты летели вперед, вон из Хайфской бухты. Мы оторвались.

Берег затянуло пеленой пара, скрыв от нас огненное войско.

Если не считать огненных провожатых на причале, наше путешествие началось довольно спокойно. Три дня дул попутный ветер, и мы шли со скоростью семь-восемь узлов[97]. Но на четвертый день погода испортилась.

Шквал налетел неожиданно, и когда мы убирали грот, он с грохотом бил о ванты. Яхта то уходила носом в волну, то ложилась парусами на воду, и море кипело, как адский котел. Большой стаксель[98] так и не успели убрать, и его порвало. Провозились незнамо сколько и заменили, наконец, штормовым.

Отличать грот от стакселя и в уме пересчитывать узлы в километры в час я научился в первый день. С теорией у меня всегда было гораздо лучше, чем с практикой. На практике я мог только, как кукла, исполнять приказы Жана. Оказывается, он умел ругаться. До этого я считал, что бранные слова у него то ли в глубоком пассиве, то ли он их вообще не знает.

Ветер был шестьдесят-семьдесят узлов. Я в кровь изодрал ладони о фал. Мы выбросили плавучий якорь. Жан и Олег хором читали «Pater noster», но из-за свиста ветра и шума волн до меня долетали только отдельные слова. Яхту положило на бок, и мачта с грохотом ударила о воду, словно это был камень, и треснула у основания. Теперь мы молились только о том, чтобы наша посудина дотянула до конца шторма.

Вацлав орал, что надо было ставить кливер[99], а не штормовой стаксель, и обзывал первый «носовым платком».

— Помолчи! — прикрикнул Жан.

Что-либо менять было уже поздно.

Двое суток мы практически не ели. В шторм не поготовишь: то мучаешься с парусами, то выкачиваешь воду из трюма. В довершение всего у нас сломалась помпа. Но, слава Богу, из шторма вышли живыми, хотя и потрепанными.

Правда, яхты сопровождения разметало по морю, и мы их потеряли. Потом Вацлав заметил, что бывает и хуже, мы, в общем-то, легко отделались. В ураганы ветер бывает и сто семьдесят узлов.

Подумывали о том, не зайти ли на Мальту ремонтироваться. Парус не критичен, это не регата. Два штормовых стакселя не заменят большого, но по спокойной погоде можно поставить геную[100]. А вот состояние мачты пугает. Еще одного шторма она точно не выдержит.

Ночью небо, постоянно закрытое то тучами, то частицами пепла от многочисленных извержений, вдруг очистилось. Над нашей хромой мачтой слегка покачивался Юпитер и отражался в глади моря. Полный штиль. Так иногда тяжело больной вдруг приходит в себя перед смертью, но только, чтобы успеть попрощаться. Это чистое небо, полное звезд, напоминало последнюю вспышку сознания перед концом.

Мы все вылезли на палубу. Вацлав стоял на носу, курил, как заправский капитан, и трепался с Антуаном и Ришаром. Жан расположился у мачты любоваться небесами, а Олег сидел на корме и наигрывал на гитаре, чем живо напомнил мне Диму Раевского.

Настроил, пробежал пальцами по струнам и, наконец, начал петь:

Голос совсем другой, выше и чище. Поставленный голос.

Я плюхнулся рядом с Олегом.

— Ты давно с государем? — спросил он.

— Около месяца.

— А до того?

— До того была совсем другая история.

Я посмотрел на его руку, которой он перебирал струны. Вероятно, его фальшивый знак представлял собой смываемую татуировку, поскольку побледнел после двухдневного шторма и утратил два щупальца из трех.

Олег проследил за моим взглядом.

— А-а! Я его совсем сотру. Теперь в этом нет необходимости. Да и была ли? У государя его не было никогда — значит, такое возможно. Все наша слабость. А у тебя что, татуировка?

— Не совсем.

— А что не сотрешь?

— Это оказалось очень сложным делом. Месяц пытаюсь.

— Олежа, отстань от него! — окликнул Плантар.

Тут я сообразил, что мы говорили по-французски. Конечно, как же Белозерский мог посметь говорить при «государе» на непонятном ему языке.

— Ну почему же? — усмехнулся я. — Я вовсе не собираюсь скрывать, кто я на самом деле. Олег, тебе мое лицо никого не напоминает?

Он задумался.

— У Антихриста был один апостол Петр Болотов. Вы немного похожи…

Он запнулся. Совпадала не только внешность, но также имя и национальность. Видимо он вспомнил и фразу Марии, и в мозгах у него замкнуло. На лице Олега отразилось понимание, и челюсть у него отвисла.

Я наслаждался произведенным впечатлением. Жан укоризненно смотрел на меня. Да, конечно, это форма гордыни ввести своего собеседника в состояние отвисшей челюсти, несмотря на то, что ошарашенный после этого явно будет относиться к тебе хуже.

— Как? — спросил Олег.

— Пусть Пьер сам рассказывает, — ответил Жан. — Я скажу только, что он нам очень помог.

Исповедоваться Олегу, Слава Богу, не пришлось. Потому что на горизонте в свете восходящей луны возникли белые паруса потерянных яхт.

Все вскочили со своих мест и радостно ждали их приближения. Вдруг паруса вспыхнули так ярко, словно их осветили прожектором. Я поискал глазами источник света. По небу, пересекая его с запада на восток, медленно плыли три сияющих шара, один огромный, во много раз ярче луны, и два поменьше.

— Болиды? — предположил Олег.

— Больно здоровые для болидов, — задумчиво проговорил я.

Жан тоже смотрел на небо.

— Мы не заходим на Мальту, — сказал он.

Я понял, чего он ждет, и мне стало страшно.

Волну цунами несомненно разумнее встретить в открытом море, чем в порту.

Я не знаю, чем закончился этот величавый полет болидов, потому что раскрылось небо. Нас залило светом столь ярким, что пролетевшие болиды показались рождественскими свечками. С запада на восток небо пересекало светило пылающее, как десять солнц. Оно скрылось за горизонтом на востоке, и небо там еще долго сияло, как в ясный полдень, а потом окрасилось алым, словно перед рассветом, только свет не разгорался, а постепенно угасал.

А потом пришла волна. Я бы ее никогда не заметил, если бы не полный штиль. Нас медленно-медленно приподняло вверх и ласково опустило назад. И этот эффект легко можно было списать на самовнушение, если бы Вацлав, упорно настраивавший радиоприемник, наконец не поймал радио Сицилии с истошным голосом диктора сквозь чудовищные помехи. Это была та самая волна. У берега она выросла до многоэтажного дома и, словно споткнувшись о дно, обрушилась на побережье, снося все на своем пути.

Скорость один узел. Дизель на яхте есть, но мы им почти не пользовались, экономя дефицитную солярку. Теперь включили, но он постоянно глох. Одно мучение!

Мы медленно двигались на запад. Поднялся небольшой ветер, но геную ставить не решились, чтобы не перегружать мачту. Так и шли на штормовом стакселе и зарифленном гроте.

На глади моря появилась рябь. Вторая волна пришла часа через два после первой. Мы ее вовсе не заметили и узнали о ней постфактум по тому же радио, сообщавшему о жертвах и разрушениях на побережье. Оказывается, она была выше первой. Я подумал, осталось ли после нее что-нибудь от Яффы, Тель-Авива и Акры. Очевидно, один из метеоритов упал в Средиземное море. Я опасался, что не самый большой. Еще через пару часов пришла третья волна, выше двух первых, но столь же безобидная в открытом море. А потом пелена дыма и пепла закрыла звезды. Стало холодно, пошел снег, смешанный с грязью. Рассвета не было, только густые серые сумерки.

Найти что-то в эфире стало не тривиальным занятием, да и сведения не отличались точностью. Одни радиостанции утверждали, что огромный метеорит упал на Аравийский полуостров, уменьшив его на треть, а три других: на Иранское плато, в Африку и Средиземное море. Другие утверждали, что основной удар приняла на себя Индия: разрушены Гималаи: гигантский кратер на месте высочайших гор. Я подозревал, что мы видели не все болиды и не обо всех знали репортеры. Впрочем, место падения не так важно. Катастрофа была опасна последствиями.

На шестые сутки мы подходили к Марселю, проболтавшись в море почти две недели. Справа и слева от нас проплывали древние стены: форт Святого Николая и форт Святого Иоанна. Романская башня по правую руку оказалась Аббатством Сан-Виктор. За ней на горе — большой храм, полосатый, как тельняшка.

Марсельская бухта была, по-видимому, не тронута цунами. Смертоносные волны растратили силы, обрушившись на Сицилию, Сардинию и Корсику, заэкранировавшие Марсель. Если сюда что и дошло — разбилось об острова при входе в бухту. Даже яхты, покачивающиеся у причалов, были целехоньки.

Зато шел снег. Юг Франции, «Midi», снег… Невозможно! Нас настигла, наконец, «ядерная зима» уже покушавшаяся прийти после многочисленных извержений и теперь павшая на землю без поблажек, передышек и свободных территорий, в полном объеме.

Операция по уничтожению человечества была проведена с ювелирной точностью и напоминала медицинскую. Сначала уничтожить инфраструктуру точечными ударами, лишить электроэнергии и связи, а потом обрушить на ставших беззащитными людей средних размеров астероид.

К этому можно было относиться двояко. Во-первых, обозлиться на Творца и разрушителя и заняться героическим и бессмысленным сопротивлением. И, во-вторых, смириться (в конце концов, это его эксперимент и его воля экспериментатора), заняться эволюцией духа по Тейяру и попытаться под занавес пролезть в маленькую дырочку и попасть в число избранных в качестве материала для дальнейшей эволюции человечества. Первая позиция казалась более благородной, вторая — более конструктивной. Как прагматик я склонялся ко второй.

Мы ступили на влажную Бельгийскую набережную. Снег еще таял, касаясь земли, но мне думалось, что это только начало. В городе пахло рыбой: на набережной, на улицах, в подземных переходах и неработающем метро.

— Здесь раньше был огромный рыбный рынок, — сказал Жан.

В качестве остатков прежней роскоши на набережной ежились от холода двое торговцев с небогатым ассортиментом.

В Марселе у Жана было много сторонников. Хотя, возможно, их прибавилось после смерти Эммануила — поняли, что ветер переменился. Впрочем, перемена эта здесь практически не ощущалась, поскольку у власти во Франции по-прежнему оставались эммануиловы наместники: Матвей и Лука Пачелли. Последнему факту я не удивился. Если Мария выжила в пламени раскаленной лавы, авиакатострофа никак не могла причинить Луке вреда. Просто, добрался, наконец, до Парижа.

Матвей всегда с ленцой относился к охоте на «погибших», и я его не опасался. Лука был несколько злее, так что предосторожности местной общины не показались мне чрезмерными. Собирались на одной из станций метро. Странно это смотрелось: темная подземка без поездов и электрического освещения, при свечах.

«Государя» и «свиту» обеспечили теплыми вещами и средствами передвижения. Жан собирался в замок Монсальват. Быстрее всего было бы добраться по железной дороге, но поезда не ходили. Автомобили тоже оказались не очень функциональны: то и дело, по непонятной причине глохли двигатели, и отказывалось работать зажигание.

Где-то в районе Каркассона я потерял терпение:

— Все! Баста! Не мы на них едем, а они на нас! Жан, может на своих двоих, а?

— Может, — вздохнул он.

Мы сбагрили машины в ближайшей деревне, точнее обменяли на продукты.

Дома из желтого камня, мальвы под слоем снега… Французская глубинка была очаровательна даже сейчас. Но теперь это очарование напоминало нездоровый румянец красавицы больной туберкулезом.

Что они собираются делать с машинами? На детали что ли разобрать? Проехав половину Прованса и Лангедока, мы поняли, что дело не в том, что нам всучили старье. Автомобили были вполне себе. Просто, отказ техники стал глобальным явлением.

Мы шли по каменистой горной тропе, припорошенной снегом. Темно-серое небо, как в самые мрачные ноябрьские дни, зеленые деревья в снегу. Миновали два полуразрушенных катарских замка, спустились в лощину. Стало еще темнее. Скалы приближались друг к другу, беря нас в тиски.

— Уже скоро, — сказал Жан.

Не знаю, этой ли дорогой шел когда-то Марк. Похоже. Камни и горные кручи. Снежные вершины вдали. Тропа нырнула в узкое ущелье в зарослях колючего кустарника с красными листьями под снегом. Мы прошли в эту темную дыру.

— Стоять!

На скале справа от нас возник молодой человек в свитере и куртке, даже отдаленно не напоминающей военную форму. Правда, на ногах красовались солдатские ботинки, но, думаю, то была дань моде, а не воинскому уставу. Типичный партизан. По крайней мере, партизаны представлялись мне именно такими. Из зарослей на соседних скалах на нас смотрело еще несколько автоматных дул. Я насчитал семь. Это при моем отсутствии опыта. Нас было больше, но эффект внезапности работал на них.

— Кто вы такие? — осведомился первый автоматчик.

Жан поднял руку, призывая всех слушать.

— Жан Плантар и рыцари госпитальеры.

Вероятно, его следовало представить кому-то другому, но здесь было не до светского этикета.

Партизан хмыкнул.

— Мы еще посмотрим, какой вы Плантар! Сдавайте оружие.

— Набрали новую гвардию! — вздохнул Жан. — Ребята, подчиняйтесь.

Перевел взгляд на гвардейца:

— Брат Франциск в лагере?

— Возможно.

— Проводите нас к нему.

— Если он захочет вас принять.

Жан кивнул.

Мы вышли в долину, окруженную скалами. Возле обрыва, на серой скале возвышался замок, который я сразу узнал. Монсальват, резиденция граалитов, заброшенная перед приходом Эммануила, но теперь, видимо, снова ожившая. По пологим холмам вокруг раскинулся лагерь «погибших», точнее чающих спасения. В свете последних событий термин «погибшие» казался неадекватным. Тысячи палаток, сотни костров, люди, снующие между ними. Почти городская толчея.

Вероятно, Франциска предупредили, потому что он вышел к нам навстречу:

— Простите, Sir! Охрана новая.

Жан преклонил перед ним колени и попросил благословения.

Святой прочитал над ним короткую молитву и обвел глазами его спутников. Его взгляд на минуту задержался на мне, и он улыбнулся одними глазами, ничуть не удивившись моему появлению, словно бывшие апостолы Сатаны валили к нему валом и умоляли исповедовать.

Вечером мы сидели у костра и потребляли макароны с рыбными консервами. По последним временам (во всех смыслах этого словосочетания) ужин просто роскошный. Я наслаждался теплом и процессом наполнения желудка. У огня хлопотала святая Тереза Авильская, монахиня, выглядевшая лет на сорок, которую я видел в Риме, когда под окнами дворца Киджи проходила процессия «погибших», и еще одна незнакомая мне святая, казавшаяся моложе. Как я потом узнал — святая Клара. То есть как раз наоборот — старше лет на триста.

Рядом, у того же костра, Плантар беседовал с братом Франциском. Говорили они тихо, но я понял, что речь обо мне, и навострил уши.

— Да, я его узнал, — тихо сказал Франциск и с интересом взглянул на меня. — Очень хорошо.

— Ему нужен опытный духовный руководитель.

Святой кивнул, на минуту задумался, потом сказал:

— Лучше, если это будет священник. Отец Хуан де ля Крус подойдет?

Я помнил этого испанца по той же римской процессии, что и святую Терезу Авильскую. Я задумался о количестве «Иоаннов» в моей жизни. Да, ладно, имя распространенное. Честно говоря, отец Хуан меня пугал, хотя я и видел его лишь однажды и знал о нем только то, что он кармелит, Учитель церкви, поэт и знаменитый мистик. Неоднократно привлекался к суду инквизиции, пока, наконец, не был оправдан и канонизирован (ей-богу второе раньше первого!).

Возможно, я предпочел бы отца Тейяра. Хотя его философия была слишком беспощадной. Все же у мистиков, как правило, больше оптимизма.

— Думаю, да. Посмотрим. А он возьмется?

— Он любит сложные случаи.

В последней фразе слово «сложный» подразумевало «тяжелый».

С Хуаном де ля Крус (или на русский манер Иоанном Креста) Жан познакомил меня утром. Прямой нос, маленькая бородка, одеяния кармелитского монаха и выбритая тонзура на голове. Выглядит лет на тридцать пять, не больше. Он напомнил мне Лойолу, но казался мягче и отрешеннее.

Святой посмотрел на меня с интересом профессионала, как хирург на сиамских близнецов, которых было бы очень почетно разделить, или на больного, нуждающегося в пересадке сердца.

Иоанн Креста начал с опросной исповеди, словно я неофит перед крещением. Исповедален в лагере не водилось, так что дело было в его палатке. Он зажег свечу и попросил меня преклонить колени. Никаких икон не было, только медное распятие и еще рисунок, тоже изображающий распятие, падающее на зрителя, словно Пизанская башня. Ракурс показался мне интересным. Где-то я видел что-то похожее.

— Убивали? — тихо спросил святой.

Понятно. Значит по заповедям. Ладно, есть надежда, что не будет спрашивать о всякой ерунде.

— Да. В основном не своими руками.

— Это что лучше?

— Нет. Но Эммануил принуждал меня. По собственной инициативе я бы не стал.

— Антихрист вас связывал, приставлял нож к горлу и заставлял подписывать приговоры?

— Нет.

— А как?

Честно говоря, никак. В каждый момент времени у меня был выбор, и я делал его сам.

— Я боялся потерять место.

Он вздохнул.

— Но если бы я ушел тогда, я бы не смог спасти людей ни в палестинских пещерах, ни во Франции, ни в Риме!

— Сеньор Болотов, это не гражданский процесс — это исповедь.

— Ладно, моя вина.

— Скольких вы убили?

— Не помню.

Иоанн приподнял брови.

— Наверное, больше ста. Может быть, больше тысячи. В Японии я подписывал приговоры, не читая. У меня была депрессия.

— Сеньор Болтов, перед кем вы оправдываетесь? Я — только свидетель. А Судья сам найдет для вас оправдания, если они есть. Даже если их нет.

Я покусал губы.

— Собственноручно только двоих: Луиса Сугимори и Лойолу.

Иоанн стал мрачнее темного неба над нашим лагерем.

— Это очень плохо?

Он вздохнул.

— Очень.

— Но Луис Сугимори захватил меня в заложники, и мне надо было бежать, а Лойола… У меня вообще не было другого выхода.

— Сеньор Болотов, еще одно самооправдание, и мы это прекратим, и я уйду.

— Ладно. Моя вина.

— Дальше… Анна, Мария, Марта… Сколько?

Я подумал.

— Семь.

Всего-то! И это считая Тани, Токи и Николь. Сколько же я упустил в жизни! Секс я всегда воспринимал как нечто светлое и жизнеутверждающее, и раскаиваться в этом не собирался. Хуан де ля Крус понял, но не стал акцентировать внимание.

— Что-то еще?

— Нет.

Тон моего последнего ответа, по-моему, понравился ему больше, и мы, наконец съехали с этой скользкой темы.

— Воровство?

— Нет.

— Точно нет?

Я честно попытался вспомнить. Ну, максимум нецелевое использование госсредств. Но Эммануил меня ни разу не упрекнул — значит, все правильно. Интересно, а грех перед Антихристом — это вообще грех?

— Мысли возникали, но не разу не представилась возможность их осуществить.

— Зависть?

— Может быть, но даже не припомню. Для меня это малохарактерно.

— Ложь?

— В политике без этого никуда. Это не самооправдание — это констатация факта. И все во благо.

— Пьянство?

— Было в Японии, но…

— Депрессия? — усмехнулся Иоанн.

— Моя вина.

— Наркотики?

— Нет.

Он кивнул.

— И еще… Есть главный грех, в котором вы должны исповедоваться. Сами!

— Я служил Антихристу в течение трех лет. Сначала не зная, кто он на самом деле, потом зная. Но я сомневался до самого конца!

— Последнего говорить не стоило.

Он вздохнул и прочитал надо мною разрешительную молитву.

— Встаньте!

Я почувствовал некоторое облегчение, и у меня здорово заныл знак. Я взглянул. Он был, конечно. Я усмехнулся:

— «Отпускаются тебе грехи твои!»

— Что-то наверняка стерлось. С вашими грехами десять лет на порог церкви нельзя пускать, а вы хотите полного отпущения после одной исповеди. У вас впереди большая работа.

— Впервые встречаетесь с таким закоренелым грешником, как я?

— Почему? Апостолов Антихриста, правда, не было, а убийцы встречались и похуже. И все гордились своими преступлениями. Это не предмет для гордости, сеньор Болотов. И то, что вы успели нарушить не все заповеди — тоже не предмет для бахвальства. Для Ада довольно и одной. Если у человека нет, скажем, язвы желудка, это еще не значит, что он здоров. Ваша проблема не в том, что много грехов, а в том, что мало раскаяния.

— Просто, мне бы не хотелось, чтобы вы знали меня только с худшей стороны, ведь вам предстоит быть ходатаем за меня перед тем Судьей, что знает все оправдания. Я хочу, чтобы вы поняли, что я не такой уж злодей.

— Скорее я пойму, что все ваши оправдания ничего не стоят. Человек всегда свободен, сеньор Болотов, даже на кресте.

Я вздохнул. У меня были проблемы со свободой не то, что на кресте, а просто рядом с Эммануилом. Или очередное самооправдание?

— У вас четки есть? — спросил Иоанн.

— Нет.

— Сейчас.

Он порылся в своих вещах и извлек оттуда деревянные четки с маленьким железным распятием.

— Возьмите.

— Спасибо. Извините, за любопытство. Отец Иоанн, мне очень нравится ваше распятие, — я кивнул на рисунок. — Кто автор?

— Я. Это мой рисунок. Спасибо.

Я не знал, что мой духовник не только поэт, но и неплохой художник. До меня, наконец, дошло, где я видел нечто похожее. Подобное распятие есть у Сальвадора Дали: Христос, распростертый над миром на горизонтальном кресте. Хуан де ля Крус здорово подражал Дали, хотя не тупо, не тривиально: все-таки ракурс другой.

— Сеньор Болотов, вы когда-нибудь читали Розарий[102]?

— Да, в колледже.

— Помните, как?

— Думаю, да…

Господи! Читать Розарий! Эту пошлость? Это тупое повторение одних и тех же молитв из арсенала для начинающих? Это детище святого Доминика?

Зачем он все испортил?

— Полный Розарий утром и вечером, — сказал Иоанн. — Перед каждой частью Розария пятьдесят первый покаянный псалом[103] и ежедневная исповедь.

Я шел от палатки святого Иоанна Креста и крутил в руке его четки. Больше всего мне хотелось повесить их на ближайший куст.

Я бы так и сделал, если бы не столкнулся нос к носу с Белозерским.

— Привет, Олег, — я небрежно сунул четки в карман.

— Привет. Исповедовался?

Я кивнул и плюхнулся на ближайший камень.

— Завтра утром я ухожу.

Он опустился рядом.

— Что случилось?

— Ничего, просто мне здесь не место.

Я вынул четки и стал крутить их в руках. Все было сказано. Не впервой мне уходить в никуда.

— Иоанн Креста подарил? — спросил Белозерский.

— Угу! Розарий читать! Полный! Сто пятьдесят девять «Ave Maria», восемнадцать «Pater noster» и три «Credo» утром и вечером!

Надо заметить, что пятьдесят первый псалом возмутил меня куда меньше. Во-первых, творения царя Давида местами содержали неплохие образцы поэзии («словно тает воск пред лицом огня…»), а во-вторых, после моего Иерусалимского наместничества, я стал испытывать нечто вроде родственных чувств к их автору.

— Так ты собираешься уйти, потому что духовник прописал тебе читать Розарий?

— Приговорил к чтению Розария! Розочки подносить Святой Деве — какая пошлость!

— Ну почему «пошлость»? По-моему, очень куртуазно.

— Да, очень. Изобретение тринадцатого века, плод куртуазной культуры. Только я не рыцарь — я логик! Почему он не прописал мне читать «Сумму теологии» Фомы Аквинского? Это хотя бы упражнение для ума. Я ожидал большего от святого, Учителя Церкви и классика испанской литературы!

— Да, чтение Розария — это ужасное наказание, — он улыбнулся. — Ну, за что ты и сам знаешь. И гораздо лучше меня.

— Это дурацкое наказание. Он что не понимает, что перед ним за человек? Это мне не подходит! Как может священник быть таким профаном в человеческой психологии?

— Он последние четыреста лет занимается исключительно человеческой психологией и весьма успешно. Так что не может. Если он сказал, что тебе надо читать Розарий, значит именно тебе надо читать именно Розарий — и это самый рациональный путь.

Я поморщился.

— Не могу, с души воротит. Это для меня эстетически неприемлемо.

Я вздохнул.

— А ведь оказывается неплохой художник. У него такое классное падающее распятие. Правда, подражает Дали.

Олег расхохотался.

— Извини, Петр. А ты помнишь, как называется картина Дали, которой подражает Иоанн Креста?

Картину я помнил очень хорошо, а вот название…

— «Распятие», кажется…

— Не совсем. Она называется «Христос святого Хуана де ля Крус». Дали был в монастыре Воплощения в Авиле, видел рисунок Иоанна Креста и под впечатлением написал свое полотно.

Я открыл рот. Нет, я, конечно, допускал, что могу чего-то не знать, скажем, об Индии, Китае, Японии или исламском мире — не моя область. Но здесь меня обставили на моем поле.

— Пойдем, Петр!

— Куда?

— Как куда? За «Суммой теологии». Только, знаешь, это для меня особенная книга, я всегда вожу ее с собой. Мне бы хотелось, чтобы ты ее вернул. Ты не мог бы не уходить, пока не прочитаешь?

Я хмыкнул.

Тот факт, что у отца Иоанна воровал идеи сам Дали стоил для меня куда больше, чем вся его святость.

— Пошли. Верну. Я быстро читаю.

Белозерский исчез в своей палатке и через пару минут вылез на свет божий с толстенным потрепанным томом. Понятно. «Тонна теологии». Быстро не прочитаешь.

— Спасибо, — сказал я.

— У меня еще есть Фома Кемпийский. Хочешь?

В другой руке Олег держал малюсенькую красную книжицу, напоминающую объемом и форматом записную. По контрасту с «Суммой теологии» это производило очень приятное впечатление.

— Ну, давай.

«Подражание Христу» я когда-то читал. Занятие не слишком интеллектуальное, но довольно приятное.

Правила эволюционного отбора были подробно изложены в некоторых книгах, например, в Евангелии. Хотя не факт, что адекватно. Зато были избранные, потому как бессмертные, и к их советам по достижению избранности следовало прислушаться, поскольку они уже прошли этот путь.

Моя воля к сотрудничеству объяснялась не только личностью испанского мистика, которому подражал Дали, дело было в моем внутреннем решении выбрать конструктивную позицию.

А потому этой же ночью, отложив в сторону начатого Аквината, я преклонил колени в своей палатке, взял четки и прочитал «Credo». Все же такой тупой деятельностью, как чтение Розария, я мог заниматься только после изрядной дозы метафизического токсина под названием «Сумма теологии».

Потом у меня в палатке появились и творения Иоанна Креста: «Ночь Духа», «Восхождение на гору Кармель» и «Божественное пламя любви». Их притащил Белозерский.

— Читал?

— Нет. Но с удовольствием.

Действительно, любопытно. Нет лучшего способа узнать пишущего человека, чем, прочитав его произведения.

— Тоже из дорожной сумки?

— Нет. Государь поделился.

— Спасибо ему.

Трактаты Хуана де ля Крус представляли собой комментарии к его собственным стихам, написанным от женского лица и повествующим о любви Души к Богу. На меня повеяло суфизмом и вайшнавизмом: пастушки Вриндаваны, символизирующие людские души, пляшут с возлюбленным Кришной.

Впрочем, содержание оказалось весьма христианским, а чтение нетрудным. Меня поразило то, что стихи и комментарии к ним, были словно написаны двумя разными людьми: первые принадлежали перу мистического поэта, а вторые — интеллектуала и логика похлеще меня. Последнее было неожиданно, но очень приятно. Два логика всегда друг друга поймут.

Домашнее задание в лице чтения дурацкого Розария я честно выполнял. Но абсолютно ничего не чувствовал, даже боли в знаке. Словно без конца крутил настройки радиоприемника и не ловил ничего, кроме пустого эфира.

Сравнение казалось актуальным. Нам необходимо было находиться в курсе событий, и многие львиную долю свободного времени тратили ровно на это: прочесывание пустого эфира. Если удавалось поймать хоть какую-нибудь радиостанцию, вокруг собиралась толпа людей. Врубали на полную громкость и слушали. Потом разносили новости остальным.

В общем, и целом дела были плохи. Симптомы ядерной зимы усиливались: становилось все холоднее. Нас ждала медленная смерть.

Впрочем, была и более радикальная опасность. Эммануилово инфернальное воинство расползалось по миру, круша все на своем пути. Их видели на севере Африки, в Румском Султанате, Ромейской республике и Иране. Я вспомнил мосты через Босфор и понял, что и нас сия напасть не минует. Мосты, скорее всего, разрушены, но это их не остановит, я был уверен. В крайнем случае, есть и кружной путь через Кавказ. Мы ждали нападения.

Возможно, именно это подвигло меня на то, чтобы брать у Олега уроки фехтования. С самого начала я заподозрил, что Белозерский взял на себя труд моего личного адского палача. Ну, например, зачем бегать кросс, если хочешь научиться худо-бедно махать мечом? «Надо! Надо!» — твердил Олег.

На третий день я лежал в лежку, все тело болело. Явился Олег: «Ну что пойдем?» Я вздохнул. Мой небогатый опыт занятий спортом говорил, что, если сейчас бросить, боль, конечно, успокоится, но, если потом попробовать снова — история повторится. А если продолжить — через пару дней боль пройдет. «Пойдем!» — обреченно сказал я.

Кроме фехтования мой день занимали повседневные дела общины типа заготовки дров. Это было спокойнее, чем управлять государством, и я мог бы, как Диоклетиан с кайфом сажать свою капусту, если бы не грозившая со всех сторон опасность.

Так прошло почти два месяца.

Мне снилось, что я распят на кресте. Была ночь. Звездное небо, ни облачка, как в моих снах с участием Терезы из Лизье. Видимо далеко до полуночи, поскольку у горизонта стоит Денница и смотрит на меня своим серебряным оком.

А внизу люди с факелами. Я узнаю их. Святой Франциск, Святая Тереза Авильская, мой духовник Иоанн Креста. Опираясь на меч, стоит Жан Плантар, по правую и левую руку от него Олег Белозерский и Дима (словно не умирал). За ним другие: госпитальеры, рыцари Грааля (мертвые и живые), люди из нашей общины, францисканцы, кармелиты, просто прибившиеся к нам миряне, беглецы всех возрастов и званий.

А потом явилась боль, жуткая, невыносимая. Картинка расплылась, факелы превратились в расплывчатые пятна. Я потерял чувство времени. Только откуда-то снизу доносились приглушенные голоса.

— Я не могу больше на это смотреть, — говорил мужской голос. — Давай это прекратим. Господи, почему я?

— Возьми себя в руки, Франсуа, — жестко отвечал женский. — Возьми себя в руки и смотри.

Толпа расступилась. К кресту шли воины в красном. Я слышал их разговор.

— Нужно перебить ему голени, он еще жив.

Второй кивнул.

— Да, он наш.

Они остановились у подножия, и на меня пахнуло жаром. Алые одежды расплылись и превратились в языки пламени. Толпа исчезла. По голой пустыне ко мне шел Эммануил.

— Вот видишь, Пьетрос, что ждет предателей! Стоило ли уходить? На твое счастье я милосерднее того, к кому ты переметнулся, — я приму тебя.

Он остановился у креста и протянул мне руку:

— Ну, сходи!

Я проснулся в холодном поту, было два часа ночи. Дико болела эммануилова печать. Было полное впечатление, что это не знак, а рана от гвоздя. Почти два месяца, прошедшие после первой исповеди Хуану де ля Крус, я пытался хранить обещание, данное Терезе, и не смотреть на знак. Но на этот раз не выдержал и взглянул на руку. Он там был, целехонек.

Заснуть я так и не смог. Часа полтора проворочался в палатке, а потом вылез на улицу. Никаких звезд конечно не было. Абсолютно черное небо без всякого просвета и белый снег на земле.

На следующую ночь сон повторился. Потом опять и опять. Точно такой же, с тем же результатом. Хронический недосып уже давал о себе знать. Олег заметил, что я торможу больше, чем обычно, и едва держу меч.

Я не знал, следует ли на исповеди рассказывать свои сны, и прямо спросил об этом у своего духовника.

— Вам все следует, — кивнул Иоанн Креста.

Я рассказал. В конце концов, психотерапия.

Он выслушал внимательно, не перебивая.

— Вам надо сменить точку зрения.

Совет показался мне каким-то дзенским, то есть непонятным.

— Как это?

— Ну, например: исповедь — это не психотерапия, а прошение о помиловании, молитва — не развлечение, а работа, за которую вознаграждение выдается не сию минуту, мы — не мучители, а Эммануил — не спаситель.

У меня слегка отвисла челюсть. Я никогда не говорил ему про «психотерапию». У христианских святых тоже есть сиддхи, не только у индусов. Вообще все мистические техники в разных религиях, словно под капирку делали. Не «слон в темноте», не разные пути к одной вершине, а один путь. Представления о цели разные. Можно ли, идя по одной дороге, прийти в совершенно разные места?

— Вы все в мире оцениваете с точки зрения пользы или удовольствия для себя, — продолжил Хуан де ля Крус. — Чтобы обрести спасение нужно отречься от себя.

— Вы несправедливы, — сказал я. — Я не думал о себе, когда спасал людей в Палестине, во Франции и в Риме.

Иоанн улыбнулся. «Вы несправедливы» — фраза крайне неуместная на исповеди.

— Желание успокоить свою совесть — тоже довольно эгоистично.

— Значит, не надо успокаивать свою совесть? Делай, что хочешь?

— Надо трудиться не для себя, а для Бога. Вы даже Аквината читаете для того, чтобы кормить свою гордыню.

Он был в курсе моих философских упражнений. Ну конечно! Белозерский!

— Мне бросить?

— Почему же? Просто постарайтесь этим не гордиться.

Я помолчал, покусал губы, потом сказал:

— Отец Иоанн, мне кажется, что все бесполезно. Я повторяю слова, которые ничего для меня не значат. Словно кто-то выстроил глухую стену между моим миром и Богом. Мистическая смерть, засуха, ночь души. Когда-то, читая Фому Кемпийского я чувствовал прикосновение горнего мира, теперь мертва и его книга. Есть же заранее обреченные на погибель. Еще Августин об этом писал. В конце концов, в эволюционном отборе все определяется генетикой. А геном существует уже при рождении. От нас вообще ничего не зависит.

Я не очень надеялся, что средневековый святой поймет меня, но он оказался в курсе достижений науки и философии.

— Еще один тейярдист! — усмехнулся он.

Вывел меня на улицу, указал вдаль по направлению к замку:

— Во-он его палатка! Если хотите — сходите, пообщайтесь. По-моему, вы не поняли его до конца. А эволюция души? Это уж в нашей власти и определяется не только генетикой. Августин был не прав.

Последнее было очевидно частным богословским мнением отца Иоанна Креста, но высказано с такой уверенностью, словно по этому вопросу существовало постановление церковного собора или решение папы.

— Спасибо, — сказал я.

Интересно, почему я воспринимаю своего духовника, как человека исключительно приятного, мягкого и понимающего, несмотря на то, что он только и делает, что меня распекает?

Направляясь к палатке месье Тейяра де Шардена, я размышлял о том, что его знаменитый прадед[104] был, пожалуй, неправ, утверждая, что в аду компания лучше. Не может она быть лучше, даже если состоит из одних крутых интеллектуалов. Психологическая атмосфера не та.

Додумать (равно, как и дойти до тейяровой палатки) мне не дали. В ущелье раздались выстрелы.

Матвей шел по лагерю и смеялся в лицо, расстреливающим его рыцарям.

— Не устали ребята? Не тратьте патроны! Я пришел к Пьетросу, а не к вам. Где он? Я знаю, что он у вас.

Я вышел к нему навстречу.

— Здравствуй, Матвей!

— А, привет! Пошли, потолкуем.

Меня не стали удерживать: ни Иоанна Креста, ни Жана, ни Францисска рядом не оказалось.

Мы вышли из ущелья и уселись на большом плоском камне. Чуть дальше был обрыв и пропасть.

— Насилу нашел тебя, — сказал Матвей. — Но разведка работает, слава Эммануилу.

Он закурил. Сигареты были куда дороже, чем при нашей первой встрече, несмотря на тяжелые времена.

— Как дела в Париже?

— Как сажа бела! Нашел время для светского разговора!

— Слушай, ты давно знаешь?

— Кто такой Эммануил?

— Да.

— С того самого момента, как умер и воскрес. Мы все об этом знали.

— Те, кого он воскресил?

— Угу. Воскрешенные им становились с ним слишком связанными, чтобы чего-то не знать. Так что я наврал тебе, что смерть и воскрешение не добавляет знаний. Еще как добавляет! Мы принимали в себя часть его души. Помнишь «и Бог будет обитать в них»? В нас обитал Эммануил. Я всегда был немного люциферитом. Недаром он первым провел меня через смерть. Знал, что приму. И тебя хотел посвятить да все колебался. Да и судьба тебя хранила. Он решил, что за тебя кто-то молится. Потом понял, кто. Твоя Тереза была обречена.

— Значит, всех обитателей Бет-Шеарима убили из-за одной Терезы?

— Не думай о себе слишком много. Там было полно других молельщиков. Но и из-за Терезы тоже. Вас с Марком Господь оставил на потом. Оба вы светлые, как лампочки. Иоанн ценил только интеллект, а не мистическую принадлежность к тьме или свету; Варфоломей — вообще буддист, и ему без разницы: что Бог, что Дьявол; Андрей верил в Кришну и получил Калки. Эммануил действительно Калки. Он последовательно называл свои имена. Почти не лукавя. Плохо было Марку! Эммануил поставил ему «вилку». Да, ты знаешь, наверное: изменить государю или убить друга. И Марк, как истинный самурай, должен был совершить сэппуку. Чего собственно и ждал Эммануил — он заполучил Марка окончательно и бесповоротно. Надеялся, что и ты не уйдешь, но оказался слишком самоуверен. Впрочем, ведь ничего еще не решено? — и он улыбнулся почти эммануиловой улыбкой.

— Марк мне сам рассказывал о своем самоубийстве, — продолжил он. — Несколько иронично, с усмешкой, после смерти, знаешь, отношение меняется. Марк не думал, что его воскресят против воли. Эммануил действительно старался не делать таких вещей. Добровольная смерть и воскрешение давали ему энергию, воскрешение против воли — жутко выматывало. Я всего-то помню два случая: Фатима и Марк.

— Якоб Заведевски.

— Нет. У него не было возможности спросить, но он бы согласился.

— На, возьми, — Матвей протянул мне толстую черную тетрадь. — У тебя это будет сохраннее.

— Что это?

— Записки Эммануила.

— И ты предлагаешь это мне?

Матвей улыбнулся.

— Больше некому. Ты прочитаешь и поймешь, что это не история демона, это история человека.

— Зачем ты это делаешь?

— Чтобы ты пожалел. Издеваюсь.

— Я не пожалею.

— Пожалеешь. Ты читай, читай! «Евангелие от Эммануила» вместо «Евангелия от Матвея», — он горько усмехнулся. — Я все уничтожил, как только ко мне попала эта тетрадь. Это единственное истинное Евангелие… Расскажи мне, как он умер.

Я рассказал, ожидая гнева, насмешек и обвинения в предательстве. Но Матвей реагировал неожиданным образом.

— Петр! Где Копье?

Его глаза блестели.

— Я не могу этого сказать.

— Ты не понимаешь. Жизнь без Него для нас пытка — для всех воскрешенных. Это зов через пропасть. Это боль, которая никогда не проходит, словно вынули сердце, и оно у Него в руке. Я пытался стреляться, травиться и резать вены. Это тело ничего не берет! Копье — это надежда. Ведь Филипп умер? И Марк тоже, да?

— Да.

— Ты оказал им услугу. Окажи ее мне.

— Копье у Жана Плантара.

— Так значит здесь?

— Да.

— Достанешь?

— Нет, это невозможно.

— Пожалеешь! Я найду способ до него добраться!

— Я не распоряжаюсь Копьем.

— Ну что ж! Прощай!

И он встал и начал спускаться вниз к дороге, где его ждала машина, шофер и охрана (в общем-то, бесполезная). Как ему удалось досюда доехать? Впрочем, с глохнущим двигателем и зажиганием мучился явно не он.

— Постой! — крикнул я. — Останься, и ты сможешь спастись.

Он покачал головой.

— Ты что смеешься? Или не понял слов твоего Плантара? Спасти можно только живого. Мертвых не спасают. Вторая смерть, смерть души, уже была. Я ищу первой.

Вдруг он рассмеялся.

— Слушай, ты не знаешь, что за страна у нас такая дурацкая? Единственный попался правитель, умный и не параноик, и тот Антихрист!

И он махнул рукой.

Когда я вернулся в палаточный лагерь, было уже слишком поздно, чтобы читать. К тому же мне не хотелось лишних глаз.

Мне снился тот же сон, но с одним мелким отличием: замок Монсальват был освещен факелами, у входа, по стенам, на башнях.

Я проснулся как обычно в два часа, прихватил Эммануилову тетрадь и вышел из палатки. Положил «Евангелие» прямо на землю и разжег костер. На черную обложку медленно падал снег.

Я начал читать.

За спиной раздались шаги. Ко мне подошел Иоанн Креста и сел рядом.

— Опять сон?

— Да.

— Что это за тетрадь?

— Воспоминания Эммануила.

— Что?

— Евангелие от Антихриста.

Я ждал возмущения, но Хуан де ля Крус задумался, потом спросил:

— Вы уже прочитали?

— Отец Иоанн, может быть, на «ты»? Странно слышать «вы» от человека, перед которым регулярно выворачиваешь душу.

— Хорошо. Ты уже прочитал, Педро?

— Да, практически.

— Не стоило, — вздохнул он.

— Вы же не читали.

— Я предполагаю.

— Я перерос тот период, когда не стоило. Не стоило три месяца назад, до его смерти и сожжения Иерусалима, до вас. Теперь он вряд ли переубедит меня. Мне довелось пожить среди святых.

Все зависит от восприятия. Если божественная благодать была для меня адским пламенем, почему теперь эммануиловы записки не могут оказаться душеполезным чтением?

Отец Иоанн покачал головой.

— Ты слишком самоуверен.

Я улыбнулся.

— Возможно. Я понял, что ничуть не лучше его. Просто он сильнее и решительнее и сделал свой выбор раз и навсегда. Я спускался потихоньку, ступенька за ступенькой, каждый раз сомневаясь и колеблясь, словно это могло меня оправдать. Но моя последовательность все равно имеет тот же предел. Будь у меня побольше воли и храбрости, я бы вполне мог оказаться на его месте.

Святой задумался.

— Ты мечешься между тремя камнями преткновения: гордыней, тщеславием и отчаянием. То, что может излечить от гордыни порой ввергает в отчаянье.

— Я сейчас дальше от отчаяния, чем в том миг, когда встретил Эммануила и поверил в то, что он Бог.

— Будем надеяться. Можно мне почитать?

— Не боитесь?

Он улыбнулся.

— Что же теперь делать? Это необходимо, если ты прочитал. Часть моей работы.

— Рукопись на русском.

— Олег переведет.

— Возьмите.

— Пойдем.

Мы вошли в его палатку.

— Давай зажжем свечу.

— Зачем?

— Помолимся.

— Очередной разговор в пустоту, — вздохнул я.

— Одно дело смирения стоит больше всех мистических озарений.

Я покачал головой.

— Какое там озарение! — поднял руку и продемонстрировал эммануилов знак. — Может быть, это вообще абсолютный замок на вратах горнего мира. Я стучусь в дверь, которую открыть невозможно.

— Для Бога все возможно. Для Абсолюта нет абсолютных замков.

— Ночь, падре! Мистическая Ночь Духа, которую никогда не сменит рассвет.

— Педро! Это не может быть Ночь Духа. Она наступает после достижения мистической молитвы, а не до этого. И нужна для того, чтобы подняться еще выше.

И он зажег свечу, обнял меня за плечи, опустил на колени и сам преклонил колени рядом со мной.

Все началось также пусто и бессмысленно. Полчаса однообразного бормотания. А потом пришла боль в знаке. Я обрадовался ей, словно воде в пустыне, хотя понимал, что меня в очередной раз накрыло чужой благодатью, как в колодце Подземного Храма во время Иоанновой молитвы.

Хуан де ля Крус встал и подошел к двери. Потом оглянулся на меня.

— Я просто хочу, чтобы ты понял, что я тут ни при чем. Продолжай!

Он откинул полог и вышел из палатки.

Боль растекалась по телу и разгоралась светом. Мучительное наслаждение и радостная мука. Свет пронизал и окутал меня. Я его не видел — я его чувствовал. Тепло, свет, блаженство. Словно две свечи: моя и Господа коснулись друг друга и слились в одну. Точнее моя свеча прикоснулась к великому пламени, пронизывающему и окутывающему мир.

Секс дает слабое представление о том, что это такое. Разница примерно, как между «Clos de Vougeot» и Кока-колой. Или как между розой и ее тенью на стене.

Свет затухал, постепенно уходя. Я молился до рассвета, потому что надеялся вернуть его. Потом отчаялся.

Встал, вышел из палатки.

У костра сидел Хуан де ля Крус и беседовал со Святым Франциском.

— Ну, как? — спросил Иоанн Креста.

— Класс! Но мало.

Он развел руками.

— Наверняка гораздо больше, чем заслужил.

Вероятно, основной недостаток этой штуки в том, что она от нас не зависит: молись не молись. Гораздо проще заняться сексом и получить тень розы.

— Молись, — сказал Иоанн. — Зависит. Правда, не так прямо.

— Нам предстоит тяжелый день, — сказал святой Франциск. — Демонов Антихриста видели возле Каркассона. Они идут сюда.

Рассвет проявился в том, что небо из черного стало темно-серым. Я так и не взглянул на эммануилову печать. Не смотреть на нее стало для меня формой аскезы, хуже всех постов и молитв. А чтобы не смотреть — надо было не думать.

— Мы сейчас собираемся на общую молитву, — сказал Франциск.

— Мне с вами?

— Нет, Педро, — покачал головой Хуан де ля Крус. — Ты и так сегодня много сделал. Выспись.

Я послушался доброго совета и лег спать. Тут же погрузился в сон без сновидений. Только боль в знаке, которая почти не мешала. Привык.

— Петр, вставай!

Я открыл глаза: рядом со мной на коленях стоял Олег и тряс за плечо.

— Пойдем.

— Куда? — я с трудом протирал глаза и соображал не вполне.

— Мне — в ущелье, через которое мы пришли сюда, тебе — в ополчение.

— Это почему?

— Я, конечно, сделал все, что мог, но за два месяца научить прилично сражаться невозможно. Мы примем на себя главный удар. Ополчение вступит в битву только, если мы не выстоим.

— Плантар решает, куда кого послать?

— Да.

— И где он будет?

— С нами. Но попытается сохранить себя.

— Ладно, я с ним поговорю.

Мы еще успели наскоро позавтракать, точнее пообедать (было около полудня).

А потом стало известно, что эммануилово воинство разгромило Лавлане. Это от нас километрах в пятнадцати.

Возле замка раздавали оружие из арсенала Монсальвата. Эммануил так и не нашел его, когда был здесь. Впрочем, возможно не искал. Ему нужен был грааль, а не этот металлолом. Эммануил предпочитал танки и минометы.

Олег подобрал для меня легкий клинок века шестнадцатого. Но он все равно был куда тяжелее деревянного тренировочного меча, с которым я имел дело до сих пор.

— Олег! Где Хуан де ля Крус? Мне нужно с ним поговорить.

За чтением эммануиловых записок и последующего общения с Богом я совершенно забыл о Матвеевой просьбе и своем отказе. Я не понимал, насколько это грех и надо ли в этом каяться, но рассказать казалось правильным.

— Отец Хуан будет с нами, — сказал Олег.

— Тогда я прогуляюсь до ваших позиций.

— Хорошо, тем более что я хотел с тобой поговорить.

— Петр, я виноват перед тобой, — сказал Олег, когда мы шли к ущелью.

— В чем? — заинтересовался я.

— Я тебе позавидовал. Тому, что у тебя такой духовник, а у меня обычный священник. Прости меня.

— Нашел, чему завидовать! Раковому больному на последней стадии нужен профессор, а для лечения насморка подойдет и фельдшер.

Сказал и сразу подумал, не было ли в сказанном а) гордыни; б) тщеславия и в) отчаянья. Было. Всего понемножку.

— Прощаешь? — повторил Олег.

— Да, Господи, конечно!

Возле входа в ущелье собрались рыцари. Жан сидел на камне возле входа и опирался на меч. Джинсы протерты на коленях, оливкового цвета куртка на меховой подстежке не застегнута. Рядом сидел Вацлав и о чем-то ему рассказывал. Жан кивнул и начал говорить сам. Я услышал только последние слова: «Прости меня». «Бог простит, государь», — ответил Вацлав.

— Это что обряд, исповедоваться друг другу перед сражением? — шепотом спросил я у Олега.

— Нет, — тихо ответил тот. — Душевная потребность.

Жан поднялся к нам навстречу, обнял Олега, строго посмотрел на меня.

— Пьер, ты, что здесь делаешь? — властно спросил он.

— Ищу своего духовника.

— А-а. Тогда извини. Он сейчас будет.

— А ты, кстати, что здесь делаешь? Твое место в тылу: смотреть в подзорную трубу и отдавать приказы.

Он усмехнулся.

— Как отдавать? Радиосвязь не работает. Гонцов посылать? Лошадей нет. Скороходов? Вымерла профессия. Так что приходиться воевать по старинке, как царь Леонид и его спартанцы.

Последнее сравнение показалось мне мрачноватым.

Я оглянулся назад. На холме перед замком собирались люди: мужчины и женщины. Очень много людей. Я не различал лиц. В основном монашеские одеяния, но есть и миряне, и воины.

— Что там происходит? — спросил я Плантара.

— Святые собираются на молитву.

— Столько?

— Это еще не все.

Иоанна Креста все не было. Плантар подозвал Олега.

— Поднимись, посмотри, как у них дела, — он указал взглядом наверх.

— Да, государь.

Олег зашагал куда-то вдоль скал.

— Постой! — крикнул я.

Олег оглянулся. Плантар нахмурился.

— Жан! Возможно, я смогу увидеть то, чего не заметят твои люди. Джинны прислуживали мне на пирах в Афганистане. И я немного знаю их природу.

Жан молчал.

— Сражение еще не началось, — добавил я.

— Ладно, иди.

Я догнал Олега, и мы поднялись на скалы. Здесь в зарослях кустарника лежали еще двое рыцарей: Ришар, которого я знал по путешествию из Акры в Марсель, и еще один белобрысый парень из плантарового войска, по имени Кароль. По-моему, поляк.

— Не высовывайтесь! — крикнул Ришар.

Мы упали рядом.

— Там человек внизу, — сказал Кароль. — У него пистолет. Стреляет по всему, что движется. Правда, стреляет через раз: осечки. Но нам хватит. Тот самый, что вчера дошел до половины лагеря и требовал «Пьетроса». Так что стрелять бесполезно.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Кто он?

— Матвей. Апостол Эммануила. Бессмертный.

Я раздвинул кусты. Матвей стоял на скале метрах в пятнадцати от нас и курил. Заметил шевеление и шутовски раскланялся. Но вынимать пистолет, по-видимому, не собирался, по крайней мере, пока не докурит сигарету.

Вид на долину открывался прекрасный, несмотря на мрачную погоду. Скалы, обрыв, лес и округлые лесистые горы в снегу.

— Смотрите-ка!

Над горами словно вставал рассвет. Небо окрасилось багровым. Цвет стал насыщеннее и сконцентрировался в просветах между горами. А потом я увидел огненное войско: две реки огня, обтекающие гору напротив нас.

Матвей поднял руку, и я понял, что войско стекается к нему. «В нас часть Его души». Видимо, вместе со способностью повелевать его инфернальным войском.

— Зажигай! — сказал Ришар.

Я оглянулся. Белобрысый Кароль разжигал на скале уже сложенный костер. Средневековая сигнализация.

Когда мы спустились, Хуан де ля Крус уже был там, но планы у меня изменились. Я слегка поклонился ему и направился к Плантару.

— Жан, дела такие. Там войско джиннов. Они подчиняются Матвею. Помнишь вчера?

— Все по местам! — крикнул Жан.

Потом обернулся ко мне.

— Да. Ты хорошо его знаешь?

— Три года бок о бок, почти как с Марком.

— Ну и?

— Он ищет смерти. И пришел за Копьем.

— Если второе — вряд ли первое. Может быть, он хочет занять место своего хозяина.

— Вряд ли. Он не властолюбив. Ему нужно Копье, чтобы умереть.

— Почему ты так думаешь?

— Он сказал мне об этом во время нашего вчерашнего разговора.

— Насколько он правдив?

— Не идеально, но на этот раз он, по-моему, говорил правду.

— Почему Копье?

— Марка с Филиппом помнишь? Копье — это единственное оружие, которым их можно убить.

Жан кивнул.

— Спасибо. А теперь немедленно уходи, ты здесь минуты не продержишься.

— Я не полезу на рожон.

— Уходи, я сказал!

К нам шел Хуан де ля Крус.

— Ты хотел со мной поговорить, Педро?

— Падре, не время! — оборвал Жан.

— Для исповеди всегда время, — спокойно сказал Иоанн Креста.

— Я уже все ему рассказал, — сказал я и кивнул на Плантара.

Святой посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Это по моей части, падре, а не по вашей, — объяснил Жан.

Иоанн Креста слегка приподнял брови. «Как это что-нибудь может быть по части короля и при этом не быть по части духовника?» — говорил его взгляд.

Но выяснить ответ на этот вопрос он не успел, потому что из ущелья раздался звон мечей и гул, подобный вою инфернального ветра над адскими рвами, а по скалам побежали алые сполохи. Сражение началось.

Жан оставил в заслоне сотни две рыцарей (в основном госпитальеров) и повел в ущелье остальных.

Хуан де ля Крус упал на колени и начал молитву. Я встал рядом. Бежать в тыл казалось позорным, кидаться в ущелье на мечи джиннов — полным безумием. «По крайней мере, я смогу закрыть его собой, как Раевский, если будет прорыв». И я остался рядом с Иоанном Креста, хотя это было явным компромиссом. Некоторым утешением служило то, что я не один.

У входа в ущелье Жан подозвал Ришара и что-то приказал ему. Он кивнул и побежал к замку.

Жан взглянул на меня.

— Пьер, мы не будем защищать тебя, когда ты упадешь, и будешь корчиться от боли, как в колодце Подземного Храма. Уходи!

— Меня не надо защищать. Я сам за себя постою.

— Твое дело, — сказал Жан и исчез в ущелье.

Знак заливала боль. Да, конечно. Сейчас я упаду рядом с Иоанном. Я оперся на меч. Излишняя предосторожность. Боль была, но слабости не было. Скорее сила. Она наполняла меня, как когда-то боль. Неужели? Да нет! Эммануилова печать болела еще как! Но я научился абстрагироваться от этой боли и принимать ее как должное. Форма аскезы, как не смотреть на руки.

Пошел мелкий снег, но небо почему-то стало светлее. Сначала я подумал, что прорвались джинны. Но свет был не красным, а золотистым, и его источник находился за моей спиной.

Я оглянулся. Сотни святых коленопреклоненно молились перед замком. И над ними поднимался столб золотистого сияния, и снег кружился и вспыхивал в нем, как искры.

Сражение продолжалось уже около часа. Иногда к нам выносили раненых, и воины из заслона уходили в ущелье, чтобы занять их место.

Золотистое сияние растеклось по небу, заполнило все вокруг и потекло в ущелье. Эммануилова печать горела, словно ее смазали бензином и подожгли, но я стоял на ногах.

Гул и звон мечей стал отчетливее, звуки битвы приближались. Над просветом ущелья вспыхнуло алое зарево. А потом я увидел Жана, Олега и еще десяток рыцарей и огромные фигуры джиннов. Рыцари отступали, но каждый их шаг назад стоил жизни не одному эммануилову воину. Я засмотрелся на Плантара. Как он сражался! Даст фору Марку и Варфоломею вместе взятым. Стальной вихрь в вихре огня.

Олег фехтовал с изяществом юного принца, красиво, как на балу. Так что не верилось, что эта красота может быть смертоносной. Но джинны падали у его ног один за другим.

Рыцари в заслоне обнажили мечи. До Жана оставалось метров пять. Бежать в тыл все равно было поздно. Я вынул свой меч шестнадцатого века, и он вдруг показался мне легким, не тяжелее тренировочного.

По крайней мере, попытаюсь обороняться.

Несмотря на все искусство Плантара, его оттеснили налево, и огненное войско бросилось на нас. Я увидел глаза джинна над черной полосой полумаски и его клинок в сантиметре от моего меча. И вдруг понял, что он вовсе не так высок, как казалось. Да, выше человеческого роста, но двухэтажный дом — явное преувеличение. То ли золотистое сияние воздуха искажало пропорции, то ли наоборот возвращало нам истинное восприятие.

Я резко повернулся, как учил меня Олег, и ушел от удара. Мой клинок прошел под мечом противника и вспорол ему живот. Джинн выронил меч и пал на колени, склонился к земле, вздрогнул и упал ничком. Вместо крови из раны вырывалось пламя и растапливало снег у моих ног.

Я был так ошарашен этим неожиданным успехом, что чуть не пропустил следующий удар. Точнее я его пропустил, но рядом, словно из-под земли возник Олег и поймал меч очередного джинна на лезвие клинка. Меч врага сломался пополам.

— Отлично, Петр! Так держать! Не зевай!

В дальнейшем мой разум почти не принимал участия. Я словно растворился в золотом сиянии, заполнившем все вокруг, оно и диктовало мне мои действия, словно я был парусом, а оно ветром. Я понял смысл средневекового судебного поединка. Это был не такой уж абсурдный способ решения споров. Далеко не всегда побеждает самый искусный. Сейчас мастерство было не на моей стороне.

Откуда-то с неба над ущельем раздались крики, похожие на голоса доисторических птиц. Я не осмелился поднять голову, боясь пропустить удар. Но я и так знал, что это. Я уже слышал эти крики над озером лавы, застывшем на месте Иерусалима. Демонические черные птицы летели к замку.

Я повернулся, сражаясь с очередным противником, и увидел черную стаю, летящую к золотому столбу света над молящимися святыми в центре лагеря. Это был только миг. Я представил себе эту хищную тучу, падающую на людей внизу и разрывающую их в клочья. Огненный клинок несся на меня. Я успел вывернуться. Меч противника распорол куртку и оцарапал кожу на руке. Я упал на колено и ударил снизу вверх, в живот. Клинок прошел насквозь. Я с силой повернул его и дернул на себя. Джинн упал, я отступил назад и бросил взгляд наверх.

Черные птицы сгорали в золотом пламени, не оставляя следа.

Мы теснили эммануилово войско, загнали джиннов обратно в ущелье и бросились за ними. В просвете между скалами я увидел горы, с которых стекала огненная армия. На перевалах дороги были свободны. Инфернальное воинство вовсе не было бесконечным.

Мельком я увидел Матвея все на той же скале, казалось, даже с той же сигаретой, хотя, наверное, он успел выкурить полпачки. Он смотрел куда-то за нашими спинами. Огонь дошел до пальцев, обжег руку, и он выронил окурок. По-моему, даже не заметил этого и потянулся к пистолетам.

Нас с Жаном оттеснили на вторую линию обороны, я почувствовал себя свободнее и оглянулся. У входа в ущелье стоял Хуан де ля Крус и держал Копье.

— Жан! — крикнул я, пытаясь перекрыть гул сражения.

Он оглянулся, и я указал взглядом на Матвея. Дополнительных пояснений не потребовалось, потому что мой бывший соратник держал по пистолету в каждой руке и целился в нас.

— Ложись! — скомандовал Плантар и потянул меня вниз. Мы упали за скальный выступ.

Пуля чиркнула по камню, и нас обсыпало снегом. Матвей не был метким стрелком, и это утешало. Сколько у него осталось? Десять?

Очередной выстрел не прозвучал. Осечка. Матвей шел вперед и целился в отца Иоанна. Иерусалимская история повторялась с точностью до деталей. Рядом со святым возник Олег и толкнул его за скалу. Я понял, что служить щитом для Европы — это такая специфическая русская карма.

Матвей хохотал и стрелял по всему, что движется, продвигаясь вперед абсолютно беспрепятственно, словно шел по Елисейским Полям. Джинны не замечали пуль, и пули не замечали джиннов, зато находили людей, проходя сквозь тела огненных воинов. Вдоль матвеева пути падали раненые и убитые. Я видел Вацлава, который поразил мечом очередного джинна и тут же упал убитым матвеевой пулей. И белобрысого Кароля, с которым час назад разговаривал на скале, и Антуана, француза с нашей яхты. Других я не знал, но почти половина выстрелов попали в цель.

Матвей остановился у входа в ущелье и отбросил уже бесполезные пистолеты. Он ждал.

Из-за выступа скалы к нему навстречу шагнул Олег. Он был жив и держал Копье. За его спиной стоял Хуан де ля Крус.

— Ну же! — сказал Матвей.

Дальнейшее больше напоминало казнь, а не эпизод сражения. Олег опустил острие Копья и ударил в грудь моему бывшему другу так, что острие вышло из спины. Матвей упал, и Олег едва успел выдернуть Копье до нападения очередного эммануилова воина. В левой руке у него был меч, которым он защищался, пока не вернул Копье Иоанну Креста.

Сражение продолжалось еще несколько часов, но после смерти Матвея, сопротивление огненного войска ослабло, точнее его действия стали более хаотичными. Мы поняли, что выстояли. Вечером остатки инфернальной армии отступили и ушли в горы.

И тогда исчезло золотистое сияние, наполнявшее воздух. Небо разом потемнело, и я почувствовал, что рубашка на боку прилипла к телу, увидел запекшуюся кровь и чуть не застонал от боли. И понял, что чудовищно устал и едва не задыхаюсь, как после Олегова кросса. Пульс ударов двести. Я опустился на землю и привалился к камню. Все тело ломило от боли, а раны представляли собой лишь участки ее повышенной концентрации. Во время боя я вообще не чувствовал ран.

Надо мною склонился Жан. Он был измучен ничуть не меньше меня. Черные круги вокруг глаз, капли пота над верхней губой и частое дыхание. И я понял, что мы выстояли там, где выстоять невозможно.

— Пьер, где князь?

Я сначала не понял, что за «le prince» ему нужен.

— Где Белозерский? — пояснил Плантар.

Я показал глазами в сторону входа в ущелье, где видел его в последний раз, хотя не был уверен, что он еще там.

— Он что князь? — с трудом спросил я.

— Да, он князь.

На некоторое время я отключился, пока снова не услышал над собой голос Жана.

— Берись!

Плантар держал Копье Лонгина. За его спиной стоял Олег и Хуан де ля Крус.

— Берись за древко.

Я взял Копье, и боль ушла, точнее перетекла в знак и там затаилась. Я смог встать и понял, что могу даже самостоятельно добраться до своей палатки.

Жан кивнул и зашагал дальше. Он обходил раненых, каждому давая коснуться Копья Лонгина. Король со скипетром. Руки короля — руки целителя. Но только истинного короля. Интересно, а в других руках оно способно исцелять? Эммануил никогда не использовал его в этом качестве.

По дороге в лагерь я размышлял о том, что создание родовой аристократии было вероятно одним из Его эволюционных экспериментов. Не совсем неудачным, судя по Жану и его рыцарям.

И о том, что на сон грядущий мне все же нужно побеседовать с Иоанном Креста.

Разговор состоялся перед нашей палаткой у догорающего костра. Я рассказал о моей вчерашней встрече с Матвеем.

— Если бы я достал для него Копье, Вацлав, Кароль, Антуан и еще четверо рыцарей были бы живы.

Хуан де ля Крус покачал головой.

— Еще неизвестно, к чему бы это привело. Наше дело поступать, как должно, все равно мы не можем предвидеть все последствия. Украсть Копье и принести самоубийце: «На! Убей себя!»? Это не для христианина. Ты об этом рассказывал государю перед сражением?

— Да.

— Значит, ты сделал все, что следовало сделать.

Мне снился все тот же надоевший сон. Крест, я на кресте и долина Монсальвата передо мною. Сон сопровождало четкое ощущение, что я должен что-то сделать, очень важное, от чего все зависит. Я отрекся от Эммануила. Что еще? Разве этого мало? «Отрекись от себя!» — пришел ответ.

Я повернул голову и увидел, что крест не один: рядом со мной, по одну сторону, распяты еще два человека. А холмы у замка превратились в пустыню под звездным небом.

Один из распятых рядом со мной издевался над другим: «Ну, спаси же нас, если ты Сын Божий, сойди с креста и подай нам руки!»

— Неизвестно, достойны ли мы этих рук, — с трудом выговорил я. — Он невиновен. Только мы виновны. Господи! Вспомни обо мне! Я пред тобою. И душа моя в твоих руках!

По-моему, я потерял сознание на краткий миг, но за этот миг два соседних креста исчезли, а у края небес появился лазурный оттенок: близился рассвет. Там высилась огромная скала с крутыми склонами и пологой вершиной, похожая на перст, указующий в небеса.

Ко мне шел человек от того самого рассветного края неба. Эммануил? Нет. Белое платье слегка развевается по ветру, легкая походка (ноги, словно не касаются земли), золотые волосы. Тереза!

Она подошла, взглянула на меня, запрокинув голову, и протянула мне руку.

— Пойдем, Пьер!

Вокруг нее разгорался теплый свет, подобрался к подножию креста, поднялся и поглотил меня. Боль ушла, оставшись только в знаке на правой руке и на том же месте на левой, словно там были раны от гвоздей.

Я спустился к ней по ступеням из золотого сияния, словно не было ни гвоздей, ни веревок, и мы пошли к рассветному небу. К горе, пронзившей восток небес, с вершиной в кольце белого тумана.

Рассвет был феерическим. Алые и золотые облака у края озера лазури, как берега райской земли.

Тереза вела меня к скале, золотой, как окружающее нас сияние. Я оглянулся и увидел, что туда же идет множество людей, со всех концов света, по разным дорогам.

— Осталось только подняться, — улыбаясь, сказала Тереза.

Когда я проснулся, у меня было так хорошо на душе, что, выйдя из палатки, я искренне удивился, что небо по-прежнему темно-серое, а не сияет золотом и лазурью, как в моем сне. Словно вся моя жизнь прошла во тьме, а теперь под этим мрачным небом, на заснеженной умирающей земле, я, наконец, выбрался к свету.

И свет пронизал меня. Был внутри и вовне, как во время молитвы в палатке Хуана де ля Крус.

Эммануилова печать при этом болела по-прежнему, даже хуже, и не исчезла боль во второй руке. Я списал это на психологические последствия сна, все же меня там распинали.

Перед палатками уже горел костер. Возле него сидел князь Белозерский и наигрывал на гитаре.

— Олег! Как же я рад, что ты жив! — сказал я.

Я подумал о том, что рай — это люди. Когда ты в раю, климат не важен. Если в райских садах гуляют истинные святые — сами райские сады уже архитектурное излишество.

Я сел к костру и протянул руки к огню.

— Что у нас на завтрак?

— Овсянка, — вздохнул Олег.

«На воде и без сахара», — про себя добавил я и улыбнулся. Когда ты в раю, еда, в общем-то, тоже не важна.

Олег поднял глаза от струн и как-то странно смотрел на мои руки.

Наконец спросил:

— Что у тебя с руками?

— А что?

Я довел до совершенства привычку не смотреть на руки, так что мне удавалось не делать этого даже за едой.

— У тебя стигматы.

— Что?

— Раны Христа на руках.

Я посмотрел.

Вместо знака на тыльной стороне кисти была свежая рана, похожая на след от гвоздя. И на левой руке тоже.

— Это не раны Христа — это раны разбойника.

— Разбойника? Какого?

— Надеюсь, что благоразумного.

Мне надо было пообщаться с Хуаном де ля Крус. Но исповеди не получилось. Он только взглянул на меня и сказал:

— Иди к причастию.

— Падре, у меня знак исчез!

— Я понял. Вот теперь может начаться Ночь Духа, — он улыбнулся. — Но надеюсь, что не скоро. Держись! Чуть-чуть оступишься — и все кончится.

Это было мое первое причастие за последние лет пять. На вино я не решился, но меня и так затопило светом. Мое состояние зашкаливало. Я не мог сравнить свои ощущения с действием наркотиков, но Марк никогда не испытвал эйфории больше получаса. Мой кайф длился уже несколько часов, только усиливаясь. Опьяние? Ерунда! Разница примерно такая же, как между альпийскими снегами, залитыми полуденным солнцем и гнилым болотом.

Состояние всепоглощающее. Почти невозможно что-либо делать. Хочется сидеть и блаженствовать, а лучше лежать, распростершись перед алтарем. Физический труд еще возможен, с интеллектуальным — совсем облом. Нет, тупее не становишься. Напротив, голова работает очень ясно. Просто мучительно не хочется отвлекаться. Я понял, что или позволю Ему действовать через меня так, как Ему надо, или сломаюсь.

Сила души подобна электрическому заряду конденсатора. Я накопил достаточно темной энергии, служа Эммануилу, надо было только сменить полярность — и произошел ядерный взрыв. Хватило двух месяцев и всепоглощающей боли первого прикосновения благодати, и я, словно Данте, прошел через стену огня между Чистилищем и Земным Раем.

Вечером пришли дурные вести. Джинны, атаку которых мы отбили, оказались только передовым отрядом эммануилового войска. На нас надвигался океан огня.

Я удивился, что могу воспринимать такую информацию в моем состоянии, которое не стало ничуть менее интенсивным. Еще как мог! Хотя с большим удовольствием заперся бы в какой-нибудь келье и насладжался текущим через меня потоком божественной любви.

— Мы не удержим Монсальват, — сказал Жан.

Язык я по-прежнему понимал, по крайней мере, французский. То ли я его на самом деле выучил, за время моего визита в Париж и сейчас, за последние три месяца, то ли божественное милосердие, стерев эммануилову печать, не отняло от меня его даров.

В эту ночь я спал, как убитый, без всяких сновидений. Зато Жан до утра просидел у костра перед замком. Я понимал его мучения. Если мы не удержим эту горную долину с узкими входами, что мы сможем удержать? Уходить? Но куда?

Утром Плантар совещался с братом Франциском и Хуаном де ля Крус, потом с другими святыми. На полдень была назначена всеобщая молитва. Ждали знака свыше.

Жан понимал, что теряет время, и ему с трудом удавалось скрывать собственную взвинченность. Он пытался сделать невозможное: принять оптимальное решение там, где его не было.

На молитву я пошел и с удовольствием растворился в золотом сиянии, заполнившим долину. Мой свет слился со светом святых и запылал с новой силой.

Я понял христианских мучеников с радостью шедших на смерть за веру и суфия Мансура Халладжа, поющего о любви на эшафоте, и Рамакришну, погруженного в самадхи, и экстатический танец Чайтаньи и ту теодицею, в которой утверждается, что страдание необходимо для выхода на иной план бытия.

А потом было видение. Берег моря с широкой полосой песка и соснами на холмах.

— Видел? — спросил Олег, который стоял рядом со мной.

— Что?

— Побережье Атлантики.

Его видели все: миряне, воины, монахи и святые. Знак был получен, ясный, как никогда. И столь же абсурдный. Нет ничего безумнее, чем соваться на побережье. Нас просто сбросят в океан. Не завидовал я Плантару в этой ситуации. Все ждали его решения.

— Господь уже решил, — сказал Жан. — Мы идем на запад.

Несмотря на эйфорическое состояние, в котором я находился второй день, я не утратил способности рассуждать логически.

— Государь… — начал я.

Но он прервал меня на полуслове.

— Я все понимаю, Пьер. Ной, верно, тоже казался безумцем окружающим, когда не с того, не с сего начал строить свой ковчег. И Лот с дочерьми, когда покидал Содом. И Моисей, когда объявлял фараону волю божью. У Господа своя логика и, если он приказывает нам идти к океану — значит, знает, что делает.

Раненых среди нас не было: Копье исцелило всех, кто в этом нуждался. Ночью и утром хоронили убитых. Надо было торопиться. Времени не осталось совсем.

Переход выдался нелегким. Люди растянулись по дороге на несколько километров. Женщины, дети, старики и миряне, не владеющие оружием — в центре. Рыцари и монахи — охрана в авангарде и арьергарде и вдоль дороги. То и дело происходили стычки с частями адского войска. Нас спасал только полный хаос в бывшей армии Эммануила и отсутствие у них единого командования. Демоническое войско растекалось по Европе, разоряя города. Мы не были их главной целью.

Но я почти не замечал трудностей пути. Я летал. Трое суток экстаза. Я не преувеличиваю — я преуменьшаю. Для адекватного выражения в обыденном мышлении нет понятий, а в языке — слов. Да и это — лишь символ.

Струну нельзя натягивать до бесконечности — когда-нибудь она лопнет. Но эйфория не проходила.

Кроме молитвы я находил удовольствие в беседах с Иоанном Креста. И то и другое усиливало экстаз, хотя мой духовник скорее пытался осадить меня, чем накрутить пуще прежнего.

— Педро! Ты еще не достиг святости. Тебе только показали, что это такое. За экстазом неизбежно охлаждение и тогда тебе придется подниматься самому, шаг за шагом, на гору Кармель, которую ты видел, и с боем брать врата горней отчизны, в которую тебя вознесли, чтобы ты знал, куда стремиться. А сейчас постарайся продержаться там подольше и не прекращай молитв. Это только начало пути, а не его завершение. Земной Рай — еще не Рай, а только верхний круг Чистилища.

Молиться я не бросил, правда, бросил читать Аквината. Не потому, что поглупел, просто я ощутил, что уже обладаю той абсолютной истиной, к которой святой Фома только пытается подойти. Ведь и сам автор, испытав религиозный экстаз, бросил писать свою «Сумму теологии», и ее пришлось заканчивать его другу и секретарю.

— А у вас было такое состояние?

— Да, в Толедской тюрьме, — Хуан де ля Крус улыбнулся так, что я понял, что все мучения вонючей темной одиночки для него ничто перед тем, что он там ощутил. И я его понял. Ради этого можно и в тюрьме посидеть. Стоит.

— Педро, Несотворенный свет дается не для того, чтобы в нем купаться, а для совершенствования души и благих дел.

— Да, да, падре.

— Иначе это просто духовное обжорство.

Я кивнул. Ну ладно! Еще чуть-чуть!

Господи! Я же больше ничего не сделаю в жизни, потому что больше ничего не надо! Я исчезну, я окончательно растворюсь в этом пламени и утрачу себя!

Мой экстаз не сопровождался сменой моральных ориентиров, как после эммануилова причастия: добро оставалось добром, а зло злом, но они отодвигались невообразимо далеко друг от друга. Добро было привлекательно и легко, а зло тяжело и непонятно. Я искренне удивлялся себе прежнему: и чего это меня туда несло?

У эммануилова причастия, особенно «причастия крови» было еще одно существенное отличие: привкус оргии в темном подвале. И с души не воротило только из-за смены моральных полюсов.

Охлаждение наступило на пятый день. Но не такое резкое падение во тьму, которого так боялся мой духовник. Я почувствовал себя свободнее и… обломнее. Ощущение божественного присутствия не пропало, но стало менее напряженным и менее сладостным, и только во время молитвы вспыхивало с новой силой. Иоанн Креста был доволен: «И хорошо. Так и держись. Стремление к экстазу как самоцели ничуть не лучше земных страстей».

Изменение моего состояния имело два не очень приятных последствия. Во-первых, до меня вдруг дошло, что мой экстаз ровно ничего не доказывает. Мистическое озарение вообще может не иметь внешней причины. Розарий в больших количествах, Аквинат, Фома Кемпийский и Иоанн Креста — имел место массированный самогипноз. Фокусы какого-нибудь третьего желудочка головного мозга, ответственного за эротические переживания, гипноз и экстаз.

Существование святых доказывало только одно — таким образом достигается бессмертие. Но причем здесь Бог? Возможно, всего лишь даосская алхимия — эликсир, сотворенный из жидкостей собственного тела. Раньше, эта мысль, наверное, доставила бы мне удовольствие: «Не на того напали! Я умный, меня не проведешь!» Теперь она приводила меня в отчаяние. Вопрос о существовании и познаваемости Бога вдруг стал вопросом жизни и смерти. Обретение бессмертия казалось несущественной мелочью по сравнению с обретением Бога. Я бы пожертвовал своим личным бессмертием, чтобы только существовал внешний источник у этого Света, Силы и Пламени.

Даже после молитв одна часть моей души горела неземной любовью и купалась в волнах неизъяснимого наслаждения, а другая холодно наблюдала и пыталась найти логическое объяснение тому экстраординарному кайфу, который я склонен был трактовать как божественное присутствие. Причем объяснить, не используя лишнюю гипотезу, называемую «Бог».

Сомнение считается грехом, в котором следует каяться на исповеди, но без этого греха я не человек.

На поверхности лежала эротическая версия происходящего: несколько месяцев без секса — то есть всего лишь сублимация. Но если религиозный экстаз — лишь суррогат земной любви, основанный на тех же эротических переживаниях, тогда почему он кажется источником, а плотская любовь — суррогатом?

Вторая версия: освобождение подсознания. Но почему обычно из подсознания лезет всякая дрянь, а тут такой кайф?

Третья версия: эндорфины. Эндорфины — гормоны удовольствия, выделяемые человеческим организмом при соответствующем внешнем воздействии, например, при оргазме, а также в результате стресса. Обладают морфиноподобным действием, вызывают обезболивание и притупляют ощущения голода и жажды. Стресса было предостаточно, а радостей мало. Отсутствие секса, скудная пища, палатка вместо нормального дома, жесткая постель, да еще Олеговы уроки фехтования, которые вполне можно записать по статье «умерщвление плоти». Наверное, организм приспособился к таким условиям и теперь ему достаточно очень малого воздействия для выработки огромного количества эндорфинов — например, самогипноза.

В эндорфиновую гипотезу также очень хорошо укладывалась Ночь Духа, она же «засуха», она же Мистическая Смерть, которой так пугал меня мой духовник — обычный синдром абстиненции.

На данный момент эта гипотеза казалась мне наиболее адекватной, и я принял ее в качестве рабочей. Вопросы вызывало только три обстоятельства. Во-первых: откуда столько? У меня внутри что фабрика по производству наркотиков? Во-вторых: мощный выброс эндорфинов обычно происходит после прекращения неприятного воздействия — вознаграждение за успешное выживание путем стимулирования центров удовольствия, а не во время него. Во время — только обезболка. Ну ладно, у меня знак пропал — ощущение освобождения. А у моего духовника? Ведь вообще во время тюремного заключения. Почему не после?

И в третьих: мой автогипноз заключавшийся в размышлении над Евангелием и чтении молитв вроде бы должен вызывать совершенно конкретные глюки. Почему мой Бог не имел образа? Почему он был светом, а не Христом в хитоне и с ранами на руках?

Я подумал, что Всевышний, наверное, смеется над тем, как я пытаюсь объяснить Его чем угодно, только не им самим. И потому я до сих пор и не сверзился в Ночь Духа, что ему прикольно.

Второе последствие ослабления эйфории заключалось в сумасшедшем желании секса в любом виде и все равно с кем. Просто, чтобы снять напряжение. Нервная система перегружена, и на табло горит красными буквами соответствующая надпись: «перегрузка!» Дико хотелось слить энергию.

Интуитивно я понимал, что на этом мой экстаз закончится, и я вернусь в свое обычное состояние. Возвращаться очень не хотелось.

При этом я прекрасно знал, что самый роскошный секс по сравнению с этим гроша ломаного не стоит. Мое тело требовало одного, а разум другого. Я понял теперь не только то, почему святых преследовали крайне сексуальные демоны (оно понятно: воздержание), но и почему с ними так отчаянно боролись.

— Обрести благодать трудно, а потерять можно в один миг, — сказал Иоанн Креста. — Так что лучше держись. Иначе потом годами будешь пытаться достичь того же состояния.

Я рассказал о своих сомнениях.

— Как я могу сомневаться даже сейчас!

— Ты сомневаешься? Значит, ты свободен.

Пасть я не успел — мы вышли к побережью. Это произошло на десятые сутки.

Невысокие пологие холмы, поросшие соснами в снегу. Ближе к океану деревья повалены. Вероятно, здесь было цунами, которые в последнее время стали частыми, как дождь. Мы находились в районе Байонны. Когда-то здесь был курорт.

Океан катил длинные свинцовые волны, одну за другой. Под темным небом белел припорошенный снегом прибрежный песок, а за нами горели холмы. Огненное войско шло по пятам. С востока небо затягивалось черным, словно по нему растекалось гигантское чернильное пятно — мириады черных птиц.

«Это ловушка! — подумал я (по мере ослабления эйфории мои сомнения росли и ширились). — С чего мы вообще решили, что будут избранные? Быть может Его задача уничтожить все человечество, без избранников и спасенных?»

Мы встали огромным полукругом, защищая тех, кто не мог себя защитить. Трудно придумать более невыгодную позицию. Точнее эта была самой разумной из безнадежных.

Святой Франциск, Иоанн Креста, святая Тереза Авильская, святой Антоний Великий и святой Антоний Падуанский, Мейстер Экхарт и Пьер Тейяр де Шерден, и многие многие преклонили колени перед лицом прибоя и встали у нас за спиной. Они молились. А к нам с холмов потекло эммануилово войско. Эту армию больше не возглавлял человек-демон, ее вел единый инфернальный дух, лишенный разума и милосердия.

Сияние благодати заполнило воздух и придало мне сил. Сколько мы выдержим на этом золотистом допинге?

Черные птицы Эммануила бросились вниз с клекотом и криками. Огромные темные крылья и огненные одежды джиннов летели на нас в одном адском вихре. Я думал, что продержусь несколько секунд, но сражался неожиданно легко, лучше, чем при Монсальвате.

Удары были четки и метки, словно дух Марка водил моей рукой. Может быть, Господь простил его и выпустил на это поле сражения во искупление его служения Эммануилу. Или все святые воины, погибшие и замученные, встали рядом с нами и сражались за нас: святой Георгий и Дмитрий Солунский, Федор Стратилат и Федор Тирон, Маврикий и святая Жанна.

Рядом со мной бился Олег, потом Жан. Он опять отказался прятаться за нашими спинами. «Если я привел вас к гибели — зачем вам такой король? Если же нет — Господь спасет и меня».

Но нельзя сражаться с магмою земли, подземным пламенем, затопляющим долины. Нас было слишком мало, и мы отступали, а за спиной шумел прибой, и его гул сливался со звоном стали.

Вдруг стало светлее. Золотое сияние разгоралось впереди нас, на холме. Напор врагов ослаб, и мы чуть не поддались самоубийственному соблазну атаковать. Я перевел дух и посмотрел вверх.

Прямо напротив нас в облаке теплого света возвышался замок. Я сразу узнал его. Это огромное сооружение ни с чем не спутаешь. Крак де Шевалье! Исчезнувший в пустыне Святой Земли и возникший из небытия здесь, на Атлантическом побережье.

Из замка выходили рыцари госпитальеры в черно-красных одеждах. Черные плащи с крестами и стяг Архистратига Михаила. На помощь земному воинству пришло небесное.

Золотое сияние за нашими спинами дошло до нас, и мы погрузились в него. Я видел свои руки в облаке света и пылающий золотом меч. Сопротивление инфернального войско стало еще слабее. Они двигались, как во сне.

Атака больше не казалась самоубийственной. Жан поднял меч, улыбнулся и бросился на врагов. Госпитальеры замка встретили их своими клинками.

Мы прорубали дорогу к нашим союзникам. Два золотых облака слились в одно, и воинам Эммануила здесь больше не было места. Они падали на землю, корчась от боли в волнах божественной благодати, которая была для них адским пламенем.

Через четверть часа все было кончено. Инфернальное войско, которому не за что было погибать, предпочло смерти отступление. Мы обнимались с нашими неожиданными спасителями и смотрели на черных птиц, сгорающих в пламени золотого сияния.

Улыбки, объятия, встречи рыцарей ордена, годами не видевших друг друга. Радостный Жан и ни на ком ни царапины. Что-то во всем этом было не то. Не бывает! Рано успокоились.

Святые так и стояли на коленях у кромки прибоя. Никто не встал и не прервал молитвы, словно ничего еще не решилось. А что решилось?

Я оглянулся на холмы. И вовремя. Над ними снова разгоралось багровое пламя.

— Жан!

Он проследил за моим взглядом и помрачнел.

— Да, конечно. Мы разгромили только передовой отряд.

Холмы залило огненное море. Не только по дорогам и перевалам — везде, без малейшего просвета. А над огненным морем, такое же равномерно черное небо. Только в первых ближайших мазках этой черноты можно было различить взмахи крыльев.

Сопротивление казалось бесполезным.

— Государь, смотрите!

Олег показывал куда-то на море, за наши спины.

Я оглянулся. Над океаном горел закат. Плотная пелена темных туч, постоянно закрывавшая небо уже несколько месяцев, была разорвана у горизонта, словно старый холст. И в разрыве пылало багровое солнце. Небесный огонь, обжигающий море, тихое и спокойное, почти без волн. Святые, что молились о нашем спасении поднялись с колен и застыли пораженные. И я увидел, как странная красноватая полоска разрезала поверхность воды, словно тонкий шрам, и море хлынуло от нее и расступилось.

Святой Франциск махнул нам рукой и первым ступил в этот проход между двух гигантских стен воды, похожих на застывшие волны цунами.

— Сюда! — крикнул Жан, и люди бросились за братом Франциском.

Пропустив мирян, за ним последовали святые.

Рыцари были последними, кто воспользовался этим даром. Жан — последним из рыцарей. Олег и я оставались с ним до конца.

До эммануилова войска было несколько шагов, когда мы спустились на дно океана, в этот чудесный водный коридор. Я услышал гул воды: стены сомкнулись за нашими спинами, не пропустив больше никого.

Мы пошли медленнее, увязая в морском иле, спотыкаясь о бывшие когда-то подводными камни, губки и кораллы. Я оцарапал руку об один такой коралл, огромный белый и ветвистый, напоминавший дерево из спресованной соли, но не расстроился, а рассмеялся, и Хуан де ля Крус улыбнулся мне в ответ.

— Нам это не снится? — с сомнением поинтересовался я.

Он покачал головой.

Мне снова было легко. Несотворенный Свет затопил меня с новой силой. Наверное, если бы перед нами не раскрылись воды Атлантического океана, я бы уже был там, в Ночи Духа, сомневаясь в Боге, Свете и собственных воспоминаниях, погрузившись в страхи, отчаяние и богооставленность.

Стены воды поднимались все выше. Там, как в гигантском аквариуме плавали рыбы: пестрые коралловые обитательницы, похожие на бабочек, удивленно смотрели на нас сверху вниз, и серебрились верткие стайки анчоусов, и медленно и пугающе плыли электрические скаты, напоминавшие воздушных змеев. Вдруг я увидел акулу. Она неслась на огромной скорости прямо к водной стене, и я отступил на шаг, уже представляя ее окровавленное тело, пробившее похожую на стеклянную стену и разбитое о камни дна. Но в последний момент она повернулась, словно ее что-то остановило, и поплыла назад.

Становилось темнее. Хорошо, что кто-то прихватил свечи. Они были розданы и зажжены. И две зеркальные стены отразили огни и умножили их до бесконечности. Мы словно парили между двух млечных путей.

По узкому проходу в ряд могли пройти человека четыре, а верхние части стен терялись где-то в вышине и уже не были видны, и небо превратилось в узкую полоску.

Мы ночевали здесь же, на влажной земле, и вновь отправлялись в путь. И водные стены не трогали нас и указывали дорогу, огибая подводные горы, проходя таинственными ущельями, где никогда не ступала нога человека.

У нас не было запаса воды (кто мог подумать!), но почти не хотелось пить. Мы шли в золотом сиянии свечей и молитв. И я поверил в сорок дней Христа в пустыне и пост Будды, на одном рисовом зернышке в день.

Наконец, земля начала подниматься, и вскоре далеко вверху мы увидели звезды, уже забытые за долгие месяцы беззвездных ночей. Их было видно несколько дней, в любое время суток, как со дна колодца. А потом впереди замаячил свет. Воды рядом с нами из черных постепенно превратились в темно-зеленые, а потом бирюзовые, и мы, уже обессиленные долгим походом, вышли на берег и упали на прибрежный песок.

И тогда пошел дождь. Золотые струи, освещенные солнцем. Мы ловили его горстями и пили сияющую воду, сладкую, как вино.

Я умылся дождем и посмотрел на небо. Яркая, как во сне, весенняя лазурь. А вдали, на западе, небеса пронзал золотистый пик в кольце белого облака.

— Где мы? — спросил я у небесной лазури.

— Это Аваллон, Пьер, — ответил за нее Жан.

Был вечер. Солнце падало за невообразимо огромную гору в центре острова, а перед нами, над океаном, небо было уже темно-синим с первыми звездами, огромными, как в горах.

Мы, наконец, выспались и напились воды из источника шагах в двадцати от берега. Сил прибавилось, несмотря на голод. Я с тоской посмотрел на леса, покрывавшие остров и подумал, что там, наверное, много дичи. Несколько месяцев без мяса.

Было тепло. Мы лежали прямо на траве и смотрели в небо. И оно смотрело на нас тысячей глаз Всевышнего.

— Завтра пойдем вглубь острова, — сказал Жан. — Там есть сады. Наберем яблок.

— Ты здесь уже был?

— Да. Мы отвезли сюда Грааль. Еще три года назад. Но тогда у меня была яхта.

Ночное небо было таким великолепным, что я мог объяснить это только изменением восприятия. Изливающаяся на меня любовь переливалась в мир, освещая все и вся.

Меня разбудило пение птиц. Было очень рано, часов пять, но спать не хотелось совершенно. Над океаном вставал рассвет, подобный органному концерту Баха: вечное восхождение от прекрасного к еще более прекрасному. А на западе золотом зажглась огромная гора, пронзившая небо.

Я не был первым проснувшимся. Жан и Белозерский шли ко мне, держа в руках здоровенные корзины.

— Что бы мы делали без Терезы из Авилы! — сказал Жан. — Она у нас святая домовитая, — он кивнул на корзины. — Послала за едой. Составишь компанию?

— Сейчас.

Когда я умывался у ручья, соседние заросли зашевелились, и из них вышел олененок и ткнулся носом мне в бок. Я вспомнил свои мечты о местной дичи и том, что из нее можно приготовить. Вот она дичь, пожалуйста! Только дичь, которая тычется носом, обнюхивает и пытается лизнуть — уже не дичь.

— Пост, Пьер, — крикнул мне Жан. — Пост сейчас.

— Какой пост, государь?

— Как какой? Рождественский.

А ведь и правда, приближалось Рождество.

То, как легко удалось убедить поститься такую мясную душу, как я, тоже вероятно объяснялось моим аномальным состоянием.

Мы шли вглубь острова. Светлые леса сменились садами. Яблони и вишни в цвету. Легкий ветер срывает и вихрями закручивает лепестки.

— Здесь весна, государь, — сказал я. — Какие яблоки!

— Пойдем. Подойдем поближе.

Тяжелые ветви склонялись к земле. И за покровом цветов сияла золотистая кожица спелых яблок. Деревья одновременно цвели и плодоносили.

Я подумал, нет ли сюда выхода с пещерных небес Гэ Хуна. Все народы представляют себе рай очень похоже, как все мистики достигают одних и тех же состояний. Мистическое озарение, нисхождение благодати, самадхи, сатори — их описания удивительно похожи, если только очередной мистик не находится в плену своих религиозных догм и не подгоняет под них собственные впечатления.

Я пришел сюда как христианин с христианскими рыцарями и святыми. Но здесь только запад мира. Я никогда не мог поверить в то, что я прав, а все остальные неправы. Не собрались ли сейчас праведники востока где-нибудь на островах блаженных Пэнлай?

Жан стоял, опираясь на ствол яблони. Несколько лепестков запутались в волосах. Он улыбнулся.

— Бери, Пьер! Я наследник этой земли. Все же не совсем я «Иоанн Безземельный»!

Я набрал корзину и позволил себе попробовать золотистое яблоко. Классно!

Олег последовал моему примеру.

— Дарует бессмертие? — спросил я.

— Ты прекрасно знаешь, что дарует бессмертие.

— Ты видел Несотворенный Свет?

— Да, когда я был здесь впервые. А потом Ночь Духа, совпавшая с триумфом Антихриста. Я смог пройти через нее только потому, что должен был это сделать.

— Ночь Духа? После этого? — я окинул глазами сад.

— Пьер, то, что происходит сейчас в твоей душе не больше ли того, что тебя окружает?

— Да.

— И очень скоро ты сочтешь, что все это тебе приснилось, и будешь объяснять Бога самовнушением и играми подсознания, если только Господь не явится нам раньше. Со мной было несколько иначе: Аваллон казался мне потерянным навсегда, Грааль более недостижимым, а я сам бесконечно недостойным того и другого.

Перед нами раскрылась долина, заросшая белыми лилиями. Мы шли по пояс в цветах к склону холма, розовому от цветущего миндаля. Синее небо, пронзенное золотой горой и симфония ароматов. Мы набрали орехов и поднялись на холм.

В долине, посреди цветущих лугов и миндаля, словно кристалл в чудесной оправе рвалась к небу стеклянная башня, сияя как Несотворенный Свет внутри меня.

— Пьер, Олег! — Жан отдал нам свою корзину. — Донесете? Я должен войти туда. Один.

Мы возвращались к побережью. Здесь уже раскинулся огромный лагерь наших спутников: тысячи палаток в зеленой долине у кромки вод. В наших корзинах покачивались букеты лилий и ветки цветущего миндаля для наших хозяек: святой Терезы Авильской и святой Клары.

Тут до меня внезапно дошло, что миндаль пахнет синильной кислотой. Я замер на месте. Почему только сейчас? И почему так слабо? Не отвращение и боль, как на мессианском пиру Эммануила, — просто знание.

— Петр, что с тобой? — спросил Олег.

— Миндаль пахнет смертью. Синильная кислота. Мы отравили ею людей в Бет-Гуврине. А я не вспомнил. Я только сейчас понял, что это за запах.

Олег улыбнулся.

— Так радуйся! Значит стерлось. Значит прощено.

В Земной Раю Данте текут две реки: Лета, воды которой дарят забвение греховных поступков и Эвноя, воскрешающая память о добрых делах. Я словно испил воды из Леты и перешел Эвною.

В лагере нас ждали. Святая Клара поставила перед нами корзину земляники (здесь были не только яблоки). Я вспомнил фразу святого Францисска о том, что лик святой Клары подобен луне и улыбнулся. Трудно говорить о красоте святых: когда Несотворенный свет сияет в каждой черточке, черты лица уже ничего не значат.

Потом Тереза из Авилы погнала нас за водой и велела резать фрукты. Фруктовый салат с орехами и ключевая вода. А ощущение такое, словно съел вепря в пиршественном зале Вальхаллы. Я больше не покушался на местную дичь.

Жан Плантар не вернулся до заката. Опустилась ночь с ее великолепными звездами. Его все не было.

Олег взял гитару и запел:

Ночь близилась к концу. Бледнело небо. И утренний свет был, как лезвие ножа. Наш лагерь просыпался. Я вышел из палатки и умылся у ручья.

Над холмом, к западу от нас разгоралось сияние, а потом я увидел четырех зверей, поднимающихся на вершину. Я оглянулся: все встали возле своих палаток и смотрели туда же.

Справа шел золотой лев. Шесть легких крыльев было у него за спиной: два соединены над ним, словно руки в молитве, два сложены и два распростерты в стороны, как в полете. Крылья были усыпаны… сначала мне показалось, что опалами, я не сразу понял, что это глаза. Вторым был бык, подобный синему небу и его шесть крыльев исполнены глазами, как звездами ясная ночь. Третье имело человеческое лицо и мягкие звериные лапы, и тоже было крылато, и на крыльях сияли тысячи глаз. А четвертым был орел, что летел за ними.

Они миновали вершину и начали спускаться к нам. Только тогда за сиянием их крыльев, подобных свету божественной благодати и молнии Его гнева, я увидел Плантара. Он стоял, воздев вверх руки. Белые облегающие штаны заправлены в сапоги, белая свободная рубаха и белый плащ без всяких украшений накинут на плечи и застегнут фибулой с аметистом. В каждой руке он держал по чаше, сияющей подобно крыльям четырех животных, идущих перед ним.

— Смотрите! — воскликнул он. — Я принес вам Грааль. Вот деревянная чаша, та чаша, из которой пил Господь с апостолами во время тайной вечери, и в ней вино. А вторая чаша золотая, и в нее собрал Иосиф Аримафейский кровь Христову, и в ней кровь.

— Два Грааля, — прошептал я.

— Три Грааля, — сказал Иоанн Креста.

— Три?

— Сам Жан Плантар. Грааль — королевская кровь. Истинный король во времена царствования Антихриста. Святой государь последних трех лет Земли. «Удерживающий»[110], о котором писал апостол Павел. Король — священник.

— Смотрите! — повторил Жан. — Христос посреди нас! — воскликнул он, и этот крик разнесся над долиной, и люди ответили:

— Есть и будет!

Тогда Жан сблизил чаши и соединил их, и они слились в одну. И вино стало кровью, а кровь вином.

— Святая святым!

И мистические животные повернулись и пали перед чашей.

Он поднял чашу и уже собрался отпить из нее, но вдруг остановился, поднял голову и взглянул на святых.

— Пусть первыми будут те, кто более достоин. Брат Франциск! Святой Франциск взошел на холм, а Жан преклонил перед ним колени и протянул ему чашу. Потом были другие: Иоанн Креста, Тереза Авильская, святая Клара, Мейстер Экхарт, Тейяр де Шарден, многие и многие. А кровь-вино все не кончалась. И только после святых из чаши осмелился пригубить Жан. А когда она дошла до меня, я встал на колени и повторил слова того, кто погиб от моих рук:

— Кровь Христова, опьяни меня!

И свет затопил меня. Свет был внутри меня, и я был внутри света, внутри огромного бесконечного солнца, которое не сжигает, а только поднимает ввысь, наполняя неземной радостью. Несотворенный Свет объял и растворил меня. Моя свеча, моя искра коснулась вечного пламени Всевышнего и слилась с ним в едином танце огня. Изначальный Свет заполнил долину, зажигая и преображая все. Я оглянулся пораженный, я смотрел на лица и видел лик Господен. Мы прекрасны! Мы бессмертны! Мы святы!

И был день, и была ночь. Я не чувствовал хода времени и не ощущал усталости. Никто не спал в эту ночь, и я не хотел спать. В лагере слышались песни и смех. И молитвы были подобны танцу, а танец молитве.

Над Аваллоном вставал рассвет. Странный рассвет, слишком яркий и белый. Огромное солнце выплывало из океана, подобное изначальному Несотворенному Свету, что бился и сиял внутри нас. И в этом Свете было обещание и надежда. Мы встали возле своих палаток и замерли в ожидании.

А потом на фоне рассвета появились пятеро всадников. Кони неслись по поверхности воды, словно по серебряной тверди. Подъехали к берегу в облаке брызг и ступили на прибрежный песок.

Четверо из них склонили копья, и кони их застыли в поклоне, а пятый выехал вперед и спешился. Белый всадник с золотым копьем. Он оставил коня и направился к нам…

Он был, как молния, что видна от востока до запада.

И я знал, что все люди видели то же во всех концах земли: и апостол Иоанн у пепла Иерусалима, и апостолы Эммануила, те, что дожили.

Меня затопило знание. Вот Варфоломей, до конца удержавший власть в своем Китае; вот Андрей, замученный восставшими индусами. Вечная мука, вечный костер, потому что смерть к нему не приходит. Лука Пачелли преклонивший колени в опустевшем Париже, Якоб Заведевски в Германии, другие, которых я знал меньше или почти не знал. В Африке, в Азии, в Америке… Они сгорают, как мотыльки, в белом сиянии этого света. Были — и нет. Боже! Они достойнее меня!

Я видел, как закипело море и отдало своих мертвецов. Человеческие останки, отполированные водами и ветрами, полурассыпавшиеся и истлевшие бились у кромки прибоя в муке воскресения и одевались плотью, и шли к тому, кто стоял перед нами, опустив копье.

Я видел, как дрогнула земля, и раскрылись могилы, и отдали своих мертвецов. И они восстали со склонов горы Елеонской, из залитой магмой долины Иерусалима, с сожженных вулканическим пеплом островов Японии и с заснеженных полей Европы, с востока и с запада: со всех концов земли.

И они оделись плотью и шли к тому, кто уже сделал к нам шаг.

— Люди рая! — пронеслось над холмами. — Смерти нет! Вечность!

1998–2003 г.г.