Леонид Аркадьевич допил кофе и аккуратно поставил чашечку с красным фениксом.

Улыбнулся.

— Ленечка, налить еще? — спросила Ирина Николаевна.

Все-таки не могу привыкнуть к тому, что императора называют «Ленечка». Его предшественник Даниил Андреевич Данин был для меня всегда Даниилом Андреевичем. И маминым другом, и императором. И последний полностью затмил первого. Я не воспринимал его как отчима, даже, когда они с мамой поженились, и называл «государь». Хотя мама, кажется, говорила «Даня».

Хазаровский предпочитает «Леонид Аркадьевич», потому как не на службе. Между прочим, он мой опекун. До совершеннолетия. А оно на Кратосе в двадцать один. Еще три года таких завтраков.

Что-то у меня прибавилось родственников с тех пор, как я остался сиротой!

Есть еще Людмила Георгиевна и Андрей Кириллович, родители отчима, взявшие на себя роль бабушки и дедушки. И у них Далия и Винсент пяти и девяти лет соответственно, их император Даниил Андреевич усыновил во время эпидемии, которую сам не смог пережить. Мелюзга, в общем. Кем они мне приходятся? Братом и сестрой? Или дядей и тетей?

У меня есть и настоящий отец. Но это совсем отдельная история.

— Да, полчашечки, — говорит император и с улыбкой смотрит на жену.

За завтраком семья обслуживает себя самостоятельно: наливает кофе, лопает круассаны и намазывает масло на хлеб. Для императора завтрак — это пятнадцать минут отдыха в день. Он терпеть не может, когда рядом кто-то стоит навытяжку, уставившись на императорский перстень.

Маринка безумно красиво откусывает круассан, малюсенький кусочек, я украдкой смотрю на нее. Как же можно так красиво есть! У нее темная копна вьющихся волос и умные карие глаза. В отца. Их с Ириной Николаевной часто принимают за ровесниц, хотя Маринка всего на три года старше меня.

— Артур! Не ешь меня глазами, — наигранно возмущается Маринка.

Двенадцатилетние близнецы Олег и Глеб прыскают со смеху.

— Ты очень вкусная, — говорю я.

И бросаю близнецам:

— Молчать, подростки!

Леонид Аркадьевич наслаждается моментом. Еще пять минут в кругу семьи! Потом все разбегутся: мы с Маринкой в Университет, близнецы — в лицей, он — везде и повсюду, и только Ирина Николаевна будет одна здесь обедать. А, может быть, и она куда-нибудь уходит, не знаю.

Я его понимаю. Мне всегда хотелось иметь такую большую семью. И чтобы все вместе собирались за столом.

Император допивает кофе.

Феникс краснеет на белом императорском фарфоре, чашечка тихо звенит по блюдцу.

— Леонид Аркадьевич, — прошу я. — У Вас не найдется для меня десять минут после завтрака?

— Хорошо, Артур. Я тоже хотел с тобой поговорить.

О чем, интересно?

Все встают. Близнецов уводит гувернантка. Хазаровский по-ангельски как-то, не сексуально совсем целует жену на прощание.

— Артур, я тебя подожду! — кричит Маринка.

Мы с Леонидом Аркадьевичем идем в его кабинет.

Темное дерево стенных панелей, наборный паркет на полу, два кресла. Стеклянные двери на балкон раздвинуты. А там безумствует сад: красные, розовые и белые деревья. Отчаянно пахнет цветущими вишнями.

— Садись, Артур! — говорит император. — Разговор конфиденциальный?

— Да.

Он задвигает балконные двери, отрезая нас от весны.

Я знаю, что одновременно включается силовая защита от прослушивания.

Садится в кресло напротив меня.

— Я тебя слушаю.

— Леонид Аркадьевич, я хотел напомнить вам о моем отце. В завещании Даниила Андреевича сказано…

— Я прекрасно помню завещание Даниила Андреевича, — очень медленно, тише обычного, четко разделяя слова, говорит император.

И температура в комнате начинает ощутимо падать.

Продолжение не нужно. Все сказано.

Это начало «императорского оледенения». Сей процесс люди, близкие ко двору, доподлинно выучили за два года правления Хазаровского. Леонид Аркадьевич способен говорить настолько холодно, что по спине начинают бегать мурашки и кажется, что на стенах выступает иней. Как у него это получается, для меня загадка.

Придворные остряки придумали измерять императорский гнев в градусах Цельсия. Крайняя степень называется температурой кипения жидкого азота. После этого выгоняют со всех должностей и отдают под суд. При этом император умудряется не сказать ни одного грубого слова.

Минус десять — это так легкая головомойка. Сейчас где-то плюс пять. Зябко, конечно, и ветерок подул. Но терпеть можно. В случае продолжения темы, однако, — перспектива падения до нуля.

Я затыкаюсь.

— Артур, — говорит император и становится теплее, — это сейчас не ко времени. До референдума о доверии я не могу принимать непопулярные решения, и адмирал понимает это гораздо лучше тебя.

Референдум через год. В принципе, народ Кратоса имеет право послать императора, куда подальше. Очень бы не хотелось. Несмотря на «оледенения».

И я затыкаюсь наглухо.

— Ты давно видел адмирала? — спрашивает Леонид Аркадьевич.

— Недели две назад.

— Как его история? — говорит он еще теплее.

— Почти написана.

— Я бы хотел прочитать ее. До того, как она будет опубликована, — последнюю фразу он произносит раздельно, и воображаемый столбик термометра начинает неумолимо падать.

— Я передам отцу.

— Передай еще, что я не вправе запретить ему ее публиковать, что бы там ни было. Но лучше, если нам удастся найти консенсус. Лучше и для Тессы, и для Кратоса, и для всех нас.

Книга моего отца называется «История Тессы», той планеты, за независимость которой он когда-то воевал, нашей общей родины: его, меня и Хазаровского.

Леонид Аркадьевич лукавит. В отношении моего отца он вправе все. Когда-то тессианский сепаратист Анри Вальдо был приговорен к смерти, но получил отсрочку исполнения приговора. И этот приговор, полузабытый, но не отмененный все еще лежит где-то в архивах. Без срока давности.

— Государь, вы лукавите, — говорю я.

Или я не сын Анри Вальдо!

Император усмехается.

— Нисколько. Я не вправе запретить публиковать книгу. Я вправе его казнить после этого. Но, во-первых, я же не буду этого делать. И, во-вторых, для твоего отца это не аргумент.

Пожалуй, это лестно. Я улыбаюсь.

— Думаю, когда-то в роду Вальдо случилась генетическая мутация, — продолжает Леонид Аркадьевич, — и был затерт участок ДНК, отвечающий за инстинкт самосохранения.

— Трудно с нами? — предположил я.

— Легко. У вас есть другие стимулы. Честь, например. И они лучше страха. Теперь моя часть разговора, Артур… Если я не обнародовал завещание Даниила Андреевича, это не значит, что я положил его под сукно…

У Хазаровского есть хорошая отговорка. По сути, завещания нет. Отчим не успел его дописать. Есть отдельные наброски на императорском кольце, и знают о них два человека: император и я.

Перед смертью Даниил Андреевич отдал кольцо мне, чтобы я передал его Хазаровскому, а я по мальчишеской дурости надел его. И теперь знаю все, что было на нем записано. Не только завещание отчима — много чего еще. Пятого уровня секретности. Слишком много.

— В Республиканском Центральном Союзе есть университет Кейнса. Слышал о таком?

— Ну, еще бы! Там Нагорный учился.

— Да, Александр Анатольевич самый известный его выпускник. На Кратосе. А в РЦС трудно найти известного человека, который бы там не учился. Как ты относишься к идее туда поступить?

— Мне не интересна экономика, Леонид Аркадьевич.

— Там не только экономика. Есть юриспруденция.

— Там совсем другая юриспруденция. И не очень понятно, зачем она им вообще.

— Значит, разумная юриспруденция, если не понятно зачем. Не интересно?

— Да, нет, интересно, конечно. Даже просто побывать в РЦС.

— И есть психология. Ройтман посылает туда учиться своих стажеров. Собирается послать. Всего мы хотим отправить несколько сотен молодых людей. Не только в университет Кейнса, есть много вариантов. Будет конкурс. Отбираю, естественно не я, но я хочу, чтоб ты попробовал, у тебя неплохие шансы. Я думал, что это будет юриспруденция, но выбор за тобой. Как захочешь. Надо будет сдать несколько экзаменов. Все анонимно. Так что, во-первых, не надейся, что мое имя тебе поможет. И, во-вторых, не бойся, что имя твоего отца тебе помешает. Экзамены летом. У тебя как раз будут каникулы.

Я понял. Я слишком хорошо помнил эту часть завещания отчима: «Хазаровский Леонид Аркадьевич должен быть назначен регентом империи. В течение десяти лет он должен найти себе преемника среди талантливых молодых людей и обучить его. После чего отречься от власти…»

Хазаровский не регент, он император, хотя еще и не утвержденный всенародно. Но на референдум он идет именно как император.

Я уж думал, что Леонид Аркадьевич вообще решил проигнорировать эту часть завещания предшественника.

— Надеюсь, по возвращении вам всем найдется работа, — сказал Хазаровский. — Сначала вы полетите на Анкапистан. Место не самое приятное и не самое безопасное, но у вас будет охрана. В крайнем случае, выкупим, — он улыбнулся. — Анкапистан тоже интересен. Посмотрите, как работает система, которой на первый взгляд вообще никто не управляет, нет единого центра, единых правил, никаких законов, кроме законов пиратского флота. Но работает. И насколько это отличается от РЦС, где все разложено по полочкам, что кажется и законы уже не нужны — и так все в порядке. Возможно, различия не так уж радикальны… А я ничего не положил под сукно, Артур. Народ будет решать.

— Вы собираетесь обнародовать завещание?

— Возможно.

— Отчим недооценивал вас, — пылко возразил я. — Не надо этого делать.

Не потому, что я боюсь появления в прессе собственного некролога с сакраментальной надписью «он слишком много знал» и соответствующей таблички на могилке. Хазаровский не подавал мне повода для подобного страха.

Я просто искренен. Отчим действительно во многом ошибался. Он ценил Хазаровского как финансиста и дипломата и не замечал его виртуозной способности собирать команду, причем не бояться брать людей ершистых и независимых, вроде моего отца. Или генпрокурора Александра Нагорного. Уж один Нагорный чего стоит! Бывший адвокат, в эпоху императора Страдина — предшественника моего отчима — посвятивший себя борьбе с воровством и коррупцией в среде друзей-приятелей тогдашнего императора и не только их. Сам чуть не загремевший в Психологичсекий центр по сфабрикованным обвинениям.

Хазаровский вызвал его и сказал: «Александр Анатольевич, работайте!»

И Нагорный пошел работать да так, что уровень коррупции в стране за год упал в разы, а Евгений Львович Ройтман — глава системы Психологических центров Кратоса — взмолился не перегружать центры.

«Это не ко мне, это к императору, — сказал Нагорный. — Это Леонид Аркадьевич отправляет в центры. Я бы расстреливал».

«У меня каждый человек на вес золота! — среагировал император. — Так что к Ройтману, к Ройтману. Пусть он сам решает на сколько».

С «абсурдным компромиссом между тессианской системой лечения преступников и традиционным желанием наказывать», на который многие годы жаловался Ройтман, было покончено. Суд теперь устанавливал только виновность или невиновность. Если подсудимого признавали виновным, его отправляли к психологам, которые составляли заключение с выводами о сроке, который им нужен для проведения курса психокоррекции. И нужен ли он вообще. С заключением психологи шли в суд, который мог утвердить срок или отправить человека в другой Психологический Центр или к независимым психологам на экспертизу, если срок казался суду неадекватным.

Хазаровский смог наладить отношения с СБК, во что тоже не верил отчим. Зря не верил. Сотрудников Службы Безопасности Леонид Аркадьевич брал к себе на работу еще на Дарте, во времена Анастасии Павловны. Они сейчас и пошли в гору. Люди оказались компетентные и честные. Других будущий император и не нанимал, еще будучи бизнесменом.

Леонид Аркадьевич смог перетащить на свою сторону даже армию, в это не верил, по-моему, никто. Началось с того, что пиар-служба вытащила откуда-то фотографию сорокалетней давности с изображением молодого лейтенанта в мундире пилота. Служил, в общем. Хотя и лейтенантом, хотя и недолго. А я и не знал, что он летал.

«Летал, — подтвердил мне император, — но, по правде говоря, совершенно не помню, как это делается. Твой отец не даст мне пару уроков как лучший пилот империи?»

Отец, понятно, ничего не имел против.

Пиаром конечно не обошлось. Офицерам, отличившимся в войнах эпохи Данина, отдали особняки, оставшиеся без хозяев и наследников после эпидемии.

Кроме того, император создал некий, вполне приличный и умеренный культ отчима, причем даже не как императора, а как полководца. И вытащил из махдийского плена наших солдат, отдав за каждого по сотне махдийцев.

— Отчим ошибался, — повторил я. — А я никогда никому ни одним словом не обмолвился о его завещании. И не собираюсь.

— Спасибо, — улыбнулся император. — Я знаю, что ты — человек чести. Но и для меня она не пустой звук.

— Таких императоров не бывает! — говаривал бывший поэт, а ныне сценарист Никита Олейников, который пригласил меня сегодня на богемную тусовку. Почему-то Никита считает, что мои тексты, которые я ваяю под бренчание на гитаре, чего-то стоят.

— Таких императоров не бывает! — говаривал он. — Леонид Аркадьевич — мифологическое существо. Не отбирает собственность, как Страдин, не указывает судам, не затыкает журналистов (и даже не отстреливает!), не ревнует к талантам, не боится, что его затмят, и при этом не купается в роскоши и не пьет, как Анастасия Павловна. Нет! Не бывает такого! Я когда-нибудь выведу его на чистую воду.

Этот пассаж можно было бы счесть наглой и беззастенчивой лестью, если бы не постоянство вкусов Никиты Савельевича. Даже во времена упомянутого Владимира Страдина Никита держал в красном углу исключительно портреты опального тогда Хазаровского и покойной сильно пившей императрицы. А Страдин красовался у него на внутренней стороне унитаза.

Попытка вывести императора на чистую воду у Никиты уже была.

Дело в том, что Хазаровский терпеть не мог своих портретов в кабинетах чиновников. Увидев — заставлял немедленно снять:

— Вы Кратосу служите, а не мне! И надеюсь, что мы служим одному и тому же!

У Никиты оный портрет висит в его особняке над лестницей. В натуральную величину. Как-то, собрав у себя цвет Кириопольской богемы, Никита Савельевич пригласил и императора.

Хазаровский поднялся по лестнице и застыл перед портретом.

— Никита Савельевич, немедленно снимите!

— Государь, — сказал Олейников, — это частный дом. И вы не имеете права мне указывать. Кого хочу, того и вешаю. Хоть Анри Вальдо!

Император задумался, и, кажется, представил на своем месте моего отца.

И все уже ждали знаменитого «императорского оледенения» с виртуальным инеем, ползущим по стенам.

Но температура не опустилась ниже десяти градусов по Цельсию.

— Вы правы, Никита Савельевич, — сказал Хазаровский. — Извините. Конечно, я не могу вам указывать. Но зачем это? Я — просто кризисный управляющий.

— Меня пока устраивает ваш стиль кризисного управления, — заметил Олейников. — Как только перестанет устраивать — я вас тут же сниму.

— Хорошо, договорились, — кивнул император. — Буду наведываться.

— Ну, что, вывел Хазаровского на чистую воду? — тихо спросил я Олейникова.

— Пока не вывел, — признался тот, — но у нас еще все впереди.

И вот я поднимаюсь по той самой лестнице.

Портрет на месте.

Интересно, а если бы император подал в суд на ту мразь, что написала о кокаине, снял бы Олейников портрет?

Особняк украшен гирляндами цветов и благоухает не хуже императорского сада. Никита Савельевич устраивает прием в честь весны, которую на тессианский манер величает «Примаверой».

Вот и он у балюстрады возле лестницы, над пестрой богемной публикой, толпящейся внизу. В одной руке у него бокал вина, в другой шашлык на шампуре. Никита предпочитает изысканной пище — увесистую. И уже изрядно пьян.

Он огромен: и толст, и высок. Светлая грива волнистых волос падает на плечи. То ли сытый лев, то ли Зевс на пиру. На внушительном теле — нечто белое, подпоясанное золотым шнуром. Наряд сей обладатель величает «хитоном». А я чувствую себя прутиком рядом с бочкой.

Честно говоря, я задавался вопросом, почему бы Никите Савельевичу не похудеть. С биомодераторами (кратко: модами), искусственными симбионтами, живущими в нашей крови, это не представляет проблемы. Небольшая корректировка программы — и через пару месяцев фигура Аполлона. С присущей представителям рода Вальдо наглостью, я даже решился спросить об этом.

— Это мой имидж! — громогласно ответствовал Олейников. — И на хрена? На меня бабы и так вешаются.

И он сделал богатырскими плечами движение, означающее сбрасывание назойливых баб.

— Пачками, — уточнил он.

По-моему, слукавил. Подозреваю, что с его обжорством не в состоянии справиться даже моды последней модели. Для него и шашлык вроде канапе.

И вот шашлык почти грациозно уплывает в одну сторону, бокал в другую. Это Никита Савельевич раскрывает объятия.

— Иди сюда, Артур!

— Добрый вечер, Никита Савельевич.

Ко мне подплывает поднос с бокалами вина и самыми настоящими канапе, вполне микроскопических размеров. Выбираю игристое сливовое вино, темно-красное, почти цвета маджента, и нечто рыбное на шпажке.

— Как поживает император? — вежливо спрашивает Олейников.

— Нормально. Средняя температура во дворце около двадцати по Цельсию. Плюс-минус десять.

— Климат умеренный, — заключает Никита. — Жить можно. Моя благодарность. Ты наш лучший богемный агент в стане императора! — и отпивает вина.

— А почему не императорский агент в стане богемы?

— Не смеши меня! Сын Анри Вальдо — императорский агент?

— Почему бы нет? — пожимаю плечами я.

Он игнорирует.

— Слушай, а он это серьезно насчет весовых коэффициентов? — спрашивает, понизив голос.

Речь идет о новом законе о референдуме. Впрочем, не таком уж новом.

— Народное Собрание уже год так голосует, — говорю я.

— Ну, на НС не все заходят. Все-таки референдум — другое.

Дело в том, что теперь голос каждого участника Народного Собрания или референдума умножается на коэффициент, зависящий от уровня интеллекта и компетентности. То есть голоса не равны. Интеллект измеряют моды по сигналам мозга и количеству связей между нейронами, компетентность определяется уровнем образования и достижений в данной области.

— Сашка! — басит кому-то Олейников. — Иди сюда.

С «Сашкой» я шапочно знаком, но больше привык к «Александру Анатольевичу».

Генпрокурор поднимается к нам. Он широк в плечах, плотен, но не грузен, и на полголовы выше Олейникова. Его лицо напоминает мне литовский крест: вертикальная складка между бровей, горизонтальная линия серых глаз, прямой нос, горизонтальная линия рта и вертикальный штрих ямочки на подбородке. Несмотря на репутацию человека остроумного, ироничного и не любящего формализма, он явно чувствует себя не в своей тарелке и неловко улыбается. Для почти не пьющего Нагорного, местная разухабистая тусовка — это конечно чересчур. Тусовка, однако, его любит и принимает.

Никита Савельевич символически раскрывает объятия, потом жмет руку.

— Сашка, это Артур Вальдо. Знаешь такого?

Он кивает.

— Знаю.

Хотя я вовсе не уверен, что он меня помнит.

Подает руку. Жмет коротко, по-деловому.

Разговор возвращается к политике, и Нагорный на глазах становится увереннее, преодолевая зажатость трезвого человека в пьяной компании.

— Понимаешь, Никита, для НС — это правильно. Конечно, если мы решаем вопрос, имеющий отношение, скажем, к медицине, голоса врачей должны быть весомее. Но референдум о доверии… какая тут компетентность? Двухбалльная шкала: нравится — не нравится, довольны — не довольны. По коэффициенту интеллекта считать весовой коэффициент? Вариант, конечно. И я прекрасно понимаю, почему этого хочет Хазаровский. Будем говорить только с теми, кто понимает, а на остальных бесполезно тратить время. Умножим их голоса на ноль восемь — и нет проблемы. Это лень такая. Будем лежать на печи и ничего не делать для того, чтобы убедить тех, кому надо долго объяснять, что из чего следует, к чему приведет и почему так, а не иначе.

— Думаешь, можно объяснить всем все? — спросил Олейников.

— Думаю, можно постараться. Неравенство хуже.

— Мне казалось, ты поддерживаешь Леонида Аркадьевича.

— А я его и поддерживаю. Но это не значит, что я во всем с ним согласен.

Пахнет цветами, мясом и вином, зал наполняет тихая музыка. И разговор кажется слишком серьезным и неуместным.

К нам присоединяется еще один человек. Одет вполне богемно, но без экстравагантности Олейникова: брюки, рубашка, кожаный жилет. В государственный совет так может и не стоит, но по улице пройти можно. Он ниже меня и упитаннее. Хитрые глазки под низкими бровями, широкое лицо. Темные волосы зачесаны на одну сторону, на пухлых губах — наглая ухмылка. Он мне сразу не нравится. А ему, очевидно, не нравится Нагорный: меряет генпрокурора презрительным взглядом. Александр Анатольевич естественным образом смотрит сверху вниз, но равнодушно. Видимо, знакомство одностороннее: наш новый собеседник знает Нагорного, а тот его — нет.

Зато темноволосый знаком Олейникову.

— О! Сергей! Мы тут новый закон обсуждаем. Что ты о нем думаешь?

Хитрый и широколицый кривится.

— Думаю, что императору не стоило дописывать к «Кратос Анастасис» «элевтерос», если он собирался принимать подобные законы.

«Кратос Анастасис» — «воскресшая держава» — греческая надпись на знамени Кратоса. Красным под алым фениксом, возрождающимся из пламени. Хазаровский действительно добавил «элевтерос» — «свободная».

— А причем здесь свобода? — спрашивает Никита.

— Как причем? — говорит Сергей. — В результате решать исход голосования будет образованный класс. Кого поддержит — тот и победит. А остальных и слушать нечего: быдло!

— Вы не о свободе, вы о равенстве, — говорю я. — А его не было и нет. В результате решать будут умные люди. Разве можно доверять судьбу страны глупцам?

Он внимательно смотрит на меня. В глазах — узнавание. Да, я знаю. Я чертовски похож на отца в молодости, на его растиражированный портрет, сделанный до тюрьмы. Неоднозначная личность мой отец: для одних — герой, для других — преступник. Иногда забавно наблюдать, как меняются выражения лиц моих собеседников. Не сразу доходит, что я никак не могу быть адмиралом флота, чье имя до сих пор у многих застревает в горле.

У Сергея в горле застрял вопрос.

И так и остался невысказанным.

— Судьбу страны должны решать все, кто в ней живет, — вместо этого сказал он. — Потому что их судьба определяется судьбой страны.

— Не все же понимают, как это связано, — вмешался Никита. — Народ Страдина любил, потому что при нем было сытно и спокойно. Ну, до поры, до времени. А свобода для большинства населения — это не пришей кобыле хвост! Кому она нужна, свобода? Мне, моим гостям (и то не всем), Хазаровскому. Последний, правда, променял ее на власть. Сдается мне, что даже тебе не нужна.

— Правильно сдается, — признался Сергей. — Я бы предпочел сытно и спокойно.

— Ну, ты-то понимаешь, что в несытно и неспокойно виноват не Хазаровский, а эпидемия и война. Делает все, что может. А свобода — дополнительный бонус на любителя.

— Вот именно! Он просто принимает выгодный для себя закон. Простой народ Хазаровского прокатит, потому что не понимает ваших премудростей.

— Причинно-следственных связей, — уточнил я.

— По-моему, решать должны только те, кто видят хоть на йоту дальше своего носа, — заключил Олейников.

— Между прочим, в аптеках продаются препараты для усиления интеллекта, — сказал я. — Если для кого-то важно повлиять на результат референдума, он пойдет и купит препарат. Они не запредельных денег стоят. Надеюсь, где-то между приемом и голосованием у него наступит просветление в голове. К тому же можно моды перепрограммировать на интенсификацию нейронных связей. Леонид Аркадьевич сказал, что будет только рад увеличению интеллектуального потенциала нации.

Сергей поморщился.

— Не убедили. Все равно неравенство. Препараты не безопасны. Да и неэффективны. Чтобы было безопасно и эффективно, надо психологу платить. И немало. А для того чтобы понять ценность интеллекта надо уже им обладать.

И он еще внимательнее посмотрел на меня.

— Извините, молодой человек, а когда это сказал император?

— Вчера, за завтраком, — ответил я.

И в его глазах узнавание сменило понимание.

— Простите, с кем имею честь?..

— Ох! Позор на мою белобрысую гриву, — прогремел Олейников. — Я же вас не представил! Это Артур эээ… Бронте.

Я поморщился от того что он назвал фамилию моей матери. Никогда не считал Олейникова трусом. Впрочем, тессианским сепаратистам он тоже никогда не сочувствовал.

— Бронте? — задумчиво повторил Сергей. — А вы не родственник…

— Я его сын, — закончил я.

— Адмирала? — переспросил Сергей.

— Анри Вальдо.

— Понятно, — сказал он.

— А это мой друг, Сергей Кривин. Он журналист, — как ни в чем не бывало, закончил Олейников.

И тогда просветление наступило у меня. Я очень хорошо запомнил фамилию журналиста, сочинившего про кокаин.

Не знаю, как выглядит мое лицо в такие моменты: краснею я или бледнею. Почему-то мне кажется, что краснею. Лицо горит, и сердце колотится со скоростью сто двадцать ударов в минуту.

Я отступил на шаг и обратился к кольцу связи. Руки коснулись холодной мраморной балюстрады. Думаю, все заметили мой отсутствующий вид, когда я мысленно приказал поисковой системе искать изображения Сергея Кривина, и Сеть услужливо выдала серию портретов. Это был он.

— Вы не имеете чести, Сергей Валерьевич, — четко разделяя слова, сказал я. — Даже в качестве фигуры речи вы не смеете упоминать ее. «С кем имею честь?!» — передразнил я.

Шагнул к нему и залепил пощечину, хлестко, наотмашь.

Он закрыл покрасневшую щеку.

Нагорный посмотрел на меня с удивлением.

— Что с тобой, Артур? — спросил Олейников.

— Он знает. А вы, Никита Савельевич, иногда читайте утренние газеты.

Повернулся, и начал, не торопясь спускаться по лестнице.

Лагранж — городок неподалеку от Кириополя, знаменитый минеральной водой, научно-исследовательскими институтами и общиной выходцев с Тессы.

Вечер, горят фонари. Круглые, цветные, сделанные под старину с изысканным причудливым литьем. Хотя никакое это, конечно, не литье, а пикосборка.

Пахнет черемухой и вишней.

Тихая улица, знакомые деревянные ворота. По ним — зло, размашисто, с кляксами, черной краской: «убийца!» В прошлый раз надписи не было. В позапрошлый я собственноручно ее закрашивал. Я задумался, где бы взять краску сейчас. Негде, конечно! Уже поздно.

И позвонил.

Отец открыл сам. Он был в одной рубашке без костюма или мундира. Светлые волосы короче, чем у меня и на портрете. Улыбка на губах.

— Привет, Артур, заходи!

Я шагнул в сад.

— Что опять написали? — спросил отец.

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

— По глазам вижу.

— Темно уже.

Он пожал плечами.

— Ну, слышу по тону. Я устал стирать.

— Я закрашу.

— Да, ладно. В конце концов, это правда.

Это только отчасти правда. Да, Анри Вальдо когда-то командовал повстанческим флотом Тессы. Да, на войне, как на войне. Было бы смешно утверждать, что жертв не было. Но авторы граффити имеют в виду совсем другое.

Во время одного из сражений с императорским флотом отец захватил пассажирский корабль с тремя сотнями человек, заложил на него взрывчатку и потребовал освобождения из тюрем всех тессианских повстанцев и предоставления независимости Тессе. Условия не были приняты, и бой продолжился. Захваченный корабль задело выстрелом с императорского линкора, и взрывчатка сдетонировала. Анри Вальдо воспользовался случаем и бросил свой флот в гиперпереход к Дарту. Убийство трехсот мирных граждан естественно повесили на него.

Спустя два месяца он был арестован и приговорен к смерти, а тессианский повстанческий флот, лишенный командующего, полностью разгромлен. Но приговор так и не был приведен в исполнение. Императрица Анастасия Павловна несколько раз давала отсрочку. Отец провел в тюрьме девять с половиной лет.

Когда его арестовали, мне было шесть, и я его почти не помню. Когда незадолго до смерти императрица освободила его под надзор полиции, без права покидать Лагранж, без отмены приговора, без возвращения гражданских прав, мне было шестнадцать, и мы виделись только однажды. Вскоре у меня появился отчим: император Даниил Андреевич Данин. Тогда он влиял на меня гораздо больше, чем отец. Даже позволил шестнадцатилетнему мальчишке участвовать в военной кампании на Дарте. И никогда не нарушал слова.

С отцом мы общаемся последние года полтора. И я воспринимаю его, скорее как старшего друга. Никаких прав на меня у него нет, как и вообще никаких прав. И у меня нет перед ним никаких обязанностей.

Но должен же кто-то всякий раз закрашивать слово «убийца».

Мы подходим к дому, увитому виноградом, слишком скромному для адмирала и слишком большому для приговоренного к смерти. Окна светятся сквозь листву.

Этот юридический казус возник при отчиме. Во время войны, когда Кратос и все зависимые планеты империи были на грани оккупации, император был рад любой помощи. Анри Вальдо нарушил запрет, сбежал из Лангранжа и предложил ему собрать тессианское ополчение. Даниил Андреевич пошел на этот риск и не пожалел. Примерно через полгода отец командовал императорским флотом и практически спас империю. Дальние планеты были потеряны, но их уже никто и не надеялся удержать, зато под рукой императора остались Кратос, Тесса и Дарт.

Почему никто не помнит об этом?

Зато помнят о том, что случилось двенадцать лет назад.

В общем, Анри Вальдо является лишенным всех прав и приговоренным к смерти адмиралом императорского флота. Даже этот дом ему не принадлежит, он в собственности государства.

К своему странному статусу отец относится с изрядной долей юмора и увлеченно иронизирует по этому поводу с истинно тессианским остроумием. Он очень сильный человек.

Под ногами скрипят деревянные ступени, мы поднимаемся на террасу.

— Чаю хочешь? — спрашивает отец.

— Давай.

— Как здоровье императора? — любопытствует он, разливая чай.

— Сносно, сносно, — говорю я. — Он, кстати, интересовался твоей «Историей».

— А-а. Я ее дописал.

— Он хочет ее прочитать до публикации.

— Понятно. Его Величество всемилостивейше пожелал стать моим личным цензором, — усмехнулся отец. — Да пусть читает. Ему понравится.

— Правда?

— А что в этом удивительного? Он зря думает, что я буду подбивать тессианцев к отделению к Кратоса. От Хазаровского отделяться? Сейчас впору Кратосу отделяться от Тессы, а не наоборот. Ну, кто такой Хазаровский?

— Тессианец.

— Вот именно. Так что передай ему уверения в моей совершенной преданности, почтении, восхищении и всем остальном, что еще придумаешь. А «Историю» я ему пришлю.

Я не стал упоминать о том, что Леонид Аркадьевич отказался отменить приговор.

Тессианская община относится к отцу с уважением и сочувствием. С черной краской для надписи на воротах, думаю, из Кириополя прилетают.

Я беру пирожное, испеченное по-тессиански с кунжутом и клубникой.

— У тебя, какие новости? — спрашивает отец.

— Да, пару часов назад дал в морду одной сволочи.

— Ага! Интересно. А в чем провинилась сволочь?

— В патологическом вранье. Написала, что Леонид Аркадьевич — кокаинист.

— А он не кокаинист?

— Я сейчас тебе в морду дам.

Отец усмехнулся.

— Меня просто поражает на Кратосе болезненное неприятие гедонистических ценностей. Подумаешь, кокаинист! С модами это не так уж опасно. Я в молодости тоже баловался. Особенно когда трое суток на ногах, бой или погоня — очень помогает.

— Да, — заметил я. — Опасно общаться с государственными преступниками. Плохому научат.

— Это ты испорчен Данинским воспитанием.

— Да он тоже баловался. Сам видел. Один раз. Правда, до того, как стал императором. И учил меня делать «Кровавую Мэри».

— Вот! — усмехнулся отец. — Одно ханжество! Кстати, кокаин давно уж из моды вышел. Сейчас есть вообще безвредные стимуляторы, на их выработку можно моды запрограммировать. Дался им этот кокаин! Кратосский националист, наверное, писал. Не тем плох Хазаровский, что кокаинист, а тем, что тессианец.

— Это точно! Я так это и воспринял, как выпад против Тессы.

— А императору побоялся показываться на глаза и прилетел ко мне, — предположил отец.

— Ну, вот еще! Страх перед императором вообще глубоко иррациональное чувство. Ну, что, по здравому размышлению мне может сделать Хазаровский? Снимать меня не откуда, а под суд отдавать не за что. Несколько неприятных минут императорского оледенения — и все.

— При Страдине под суд могли отдать и просто так, — заметил отец.

— Так то при Страдине. А у Хазаровского принципы. Либеральный император — самое безопасное в мире существо.

— Ну, как сказать… Бывают частные обвинения. На тебя пострадавшая сволочь может подать. Как его?

— Кривин.

Я пожал плечами.

— Пусть подает. Не думаю, что Хазаровский будет недоволен этим инцидентом. Я же его честь защищал.

— Он не любит подобной самодеятельности, — заметил отец.

Пирожное было съедено, чай выпит, а разговор сместился в политическую сферу.

— Ноократия — это правильно, — сказал отец. — Это по-тессиански. Ни к чему учитывать мнение всякой швали. Они тут наголосуют! Впрочем, нам-то с тобой что? Мы же оба не правоспособны.

Да, я по возрасту, а он по приговору.

Через несколько дней Леонид Аркадьевич дал интервью общенациональному порталу «Кратос–1». Точнее лично госпоже Ромеевой Юлии Львовне, оппозиционной журналистке в эпоху Страдина да и сейчас известной крайне либеральными взглядами и полным презрением к авторитетам.

Как император решился отдаться на милость этой рыжей фурии, для меня загадка. Для нее, видимо, тоже. Она с этого и начала.

Леонид Аркадьевич вошел в студию и непринужденно опустился в кресло.

— Добрый день, Леонид Аркадьевич, — сказал фурия с плотоядной улыбкой.

Еще бы! Конечно, Леонид Аркадьевич! Слово «государь», думаю, и после референдума будет застревать у нее в горле, а сейчас-то вообще без шансов.

— Добрый день, Юлия Львовна, — улыбнулся император.

— Леонид Аркадьевич, почему вы согласились нас посетить? Мне говорили коллеги, что вы отказали в интервью нескольким журналистам, причем куда менее бесцеремонным.

— Вы очень самокритичны, Юлия Львовна. Однако мне придется начать с комплимента. Люди, о которых вы говорили, не вызывают у меня доверия. Они льстили Страдину, когда тот был императором. А значит лгали. Теперь будут лгать мне? Их лесть мне не нужна, как и их согласованные вопросы. Я вполне в состоянии ответить на несогласованные. У нас с вами несколько разные взгляды, но не фатально разные, так что я думаю, мы как минимум поймем друг друга. А главное вы никогда не давали повода упрекнуть вас в нечестности. Ошибки у вас были, но я не помню явной лжи. Так что, если у вас для меня набор жестких и бесцеремонных вопросов — задавайте. Постараюсь ответить.

— Хорошо. Начнем. Как вы оцениваете работу Александра Нагорного на посту генерального прокурора?

— Это что жесткий вопрос? Да вы мне подыгрываете! Я очень высоко оцениваю деятельность Александра Анатольевича. У нас с ним разные взгляды, боюсь, что даже более, чем с вами. И поэтому я был очень рад, когда он согласился работать в моей команде. У нас же всегда коррупция воспринималась как некое природное явление, с которым бороться бесполезно: ветер, снег, дождь, зима, сезон ураганов. Но я-то знаю, что на моей планете… не на Тессе, где я родился, не на Кратосе, который в любом случае родина для всех нас, я имею в виду Дарт, которым я управлял. На Дарте три солнца. Одно настоящее и два отражателя. Было трудно их спроектировать, построить, вывести на орбиту. Но смогли, и планета стала пригодной для жизни. А значит бороться и побеждать можно даже вселенский холод, можно болота осушить, и на вечной мерзлоте построить города. А тут всего лишь воровство. Просто никто всерьез с этим не боролся. А мы будем.

Знаете, в девятнадцатом веке на Старой Земле в Индии были сообщества разбойников и убийц: дакоиты и тхаги. Это была национальная традиция, уходившая корнями в тысячелетия, никто и не думал, что придет время и им настанет конец, никто не пытался с ними справиться, и сотни тысяч людей, индусов и иностранцев гибли от их рук. Но нашлись британцы, которые всерьез взялись за дело, и система была уничтожена за несколько лет. Конечно, остались в индии и убийцы, и разбойники, но это были отдельные случае насилия — не система.

Вы, конечно, можете возразить, что намерения британцев были не вполне чисты: они защищали опиумные деньги. Но для меня главный вывод: систему, точнее антисистему, даже самую традиционную уничтожить возможно.

— Из пойманных тхагов 500 человек повесили, а несколько тысяч приговорили к пожизненной каторге, — проявила эрудицию Ромеева.

— У них не было Психологических Центров, — улыбнулся император. — Слава богу, наука с тех пор ушла далеко вперед. Я не считаю, что, если человек неподкупен, он обязательно должен устраивать народу 93-й год.

— Уже устроили. Центры переполнены.

— Преувеличиваете, Юлия Львовна. Ни капли крови не пролилось.

— Ну, я фигурально.

— Что же касается переполненности Центров — эта проблема существует. Мы обсуждали с Евгением Львовичем Ройтманом пути решения. Теперь последнее слово за психологами: сроки, о которых они просят в своих заключениях, гораздо меньше тех, что раньше назначали суды. А чтобы нам не удариться в другую крайность, сомнительные заключения со слишком маленькими сроками будем перепроверять.

— Но это не решает проблемы. Люди стоят в очереди на помещение в Центр.

— Пусть постоят. Если быть совсем точным, они не стоят, а сидят под домашним арестом. Для нашей пенитенциарной системы это не очень обременительно, контроль компьютерный и дистанционный, для них — тоже, работать им никто не запрещает. Здесь конечно возникает проблема справедливости. Получается, что за одни и те же преступления мы наказываем по-разному. Тот, кто не сразу попадает в Центр, а сначала ждет под домашним арестом, получает больше неприятных ощущений. Но это лучше, чем оставить их грехи без последствий. С другой стороны, те, кто признают вину и подписывают согласие на психокоррекцию, не ждут, а сразу едут в Центр. Это позволяет избежать суда, позора. Кстати я очень рад, что это, наконец, воспринимается как позор, а не несчастный случай. А люди, которые сокращают нам работу, должны иметь некоторые преференции.

— Газета «Утро Кратоса» писала, что на портале господина Нагорного есть раздел, посвященный вам. Вы об этом знаете?

— А вы считаете, что я настолько некомпетентен, что не знаю, что у меня в стране происходит? Знаю, разумеется. И о том, что делает Александр Анатольевич, и о том, что, к сожалению, пишут газеты типа «Утра Кратоса». Вы по ссылке прошли?

— Да.

— И что?

— Впечатляет.

— И в чем вопрос?

— Сколько вы платите Нагорному за пиар?

Император рассмеялся.

— Ну, он на зарплате, конечно. Но основные деньги получает за другую часть своей деятельности, ту, которая, по вашим словам, обеспечивает нам фигуральный 93-й год. Идея создания раздела, посвященного моим трансакциям, принадлежит ему. Он честно ко мне с этим пришел до того, как запустил в Сеть. У меня не было возражений. Я не неприкасаемый. Контрпродуктивно конечно искать черную кошку в темной комнате, если ее там нет, но, если комната ярко освещена — это хороший стимул не заводить черных кошек.

— Вы там белой вороной выглядите, Леонид Аркадьевич: весь портал о тех, кто берет у народа, а вы ему отдаете.

— Спасибо. Я не считаю, что хорошо быть белой вороной. И я не белая ворона, слава богу. Таких людей много, и я предложил Александру Анатольевичу кроме его Черной книги создать Белую книгу им посвященную. Ему это не очень интересно, но он собрал команду, которая этим занимается. На его портале будет ссылка на этот проект.

— Страдин тоже говорил, что борется с коррупцией.

— Говорил.

— И что вор должен сидеть в тюрьме.

— Как же, помню. И кстати совершенно с ним согласен. Только не в тюрьме, а в Психологическом центре. Помните, что Нагорный начал свою деятельность еще при Страдине? То есть появился в стране человек, который сам, по своей инициативе начал бороться с коррупцией. Не говорить, а бороться. Компетентно, организованно. По своей системе, с расследованиями, с экспертизами. Создал портал. Чем же это для него кончилось?

— При Страдине уголовным преследованием и кампанией дискредитации против него. При Вас — должностью министерского уровня.

— Вот вы все и сказали, Юлия Львовна. Мне почти нечего добавить. И так ясно и кто вор, и кто где должен сидеть. Нельзя одной рукой подписывать указы о борьбе с коррупцией, а другой возбуждать дела против борцов с ней. Нельзя бороться с коррупцией и строить себе загородные резиденции за миллиард гео. Миллиард! Начинать надо с себя. Если бы информация об этой резиденции была выложена не на крошечном тогда портале Нагорного, о существовании которого знали пять процентов населения, а на портале «Кратос-1», думаю, народ стал бы по-другому относиться к Страдину, и его власть кончилась бы гораздо раньше.

— У вас тоже была загородная резиденция.

— Особняк. Я потратил на него пятнадцать миллионов. Масштабы были настолько несопоставимы, что, когда у нас с Владимиром Юрьевичем начались разногласия, Страдин, методично прикарманивая мое имущество, даже не стал его отбирать. Я им владел до начала прошлого года.

— Когда передали детскому дому…

— Лицею для детей-сирот. У Нагорного об этом очень подробно. Зайдите.

— Ну, теперь у вас есть резиденция за миллиард. Ее же Страдин, насколько я помню, на государственные деньги строил, как официальную императорскую резиденцию. И теперь она ваша.

— Если меня не прокатят на референдуме. Но у меня относительно нее другие планы. Мне есть, где жить. В страдинской резиденции очень хорошая система охраны, а Психологическим центрам не хватает помещений. Так что первоначально мы планировали начинку алмазно-золотую вывезти — казне деньги нужны, а здание передать ведомству Евгения Львовича. В конце концов, Страдин ее для себя строил. Вот и поселились бы люди, близкие ему по духу. Но дворец изучила искусствоведческая комиссия, и нам пришлось отказаться от этой идеи. Алмазно-золотая начинка представляет художественную ценность, и разрушать ее варварство. Так что будет музей. Полный отчет о трансакциях смотрите у Нагорного.

— Кто же вас прокатит после этого! — заметила Юлия Львовна.

— Надеюсь.

— У меня тут вопрос от зрителей. Говорят, что из-за популярности в народе темы борьбы с коррупцией, вы въедете во дворец Кириополя на горбу Нагорного.

— Я рад за мой народ, если тема борьбы с коррупцией в нем популярна. Но неважно кто на чьем горбу въедет во власть. Важно, что будет с Кратосом. Я в принципе не против того, что, если меня прокатят на референдуме, и Александр Анатольевич будет баллотироваться, он въехал в Кириополь на моем горбу. Но я считаю, что этот вариант хуже. Александру Анатольевичу тормоза нужны. Ему нужен тот новый независимый судейский корпус, на который я сменил страдинских марионеток. К сожалению, мне после Страдина ассенизатором приходится работать. Нагорный бы тоже справился, но методом Геракла, смывая все на своем пути. Он человек горячий, страстный, увлекающийся. Так что рядом ему нужен кто-то с холодной головой. Чтобы его благородное рвение не привело нас к настоящему террору.

— Вы и так сажали, сажаете и, видимо, сажать будете?

— Безусловно. Пока наши чиновники не научатся себя прилично вести.

— Но полезно ли это для нации, если значительная ее часть пройдет через Психологические центры?

— Очень полезно, — улыбнулся Леонид Аркадьевич, — поверьте опытному человеку.

— Хорошо. Перейдем к другой теме. «Утро Кратоса» утверждало, что вы пьете кофе с кокаином. Это правда?

— Откуда только господа журналисты берут информацию! Я не приглашал представителей этой уважаемой газеты на мои семейные завтраки. Тем не менее, я прошел тест. Результат сегодня был выложен на портале Александра Анатольевича. Если состав моей крови интересует народ не меньше, чем содержимое моего кошелька — ничего не имею против. Заходите, смотрите. Зашли, Юлия Львовна?

— Да. Вы собираетесь подавать в суд за клевету?

— Я этого не планировал. Но до меня доходили слухи, что в суд собирается подавать сам автор этой статьи господин Кривин.

— На Артура Вальдо?

— Именно так, на приемного сына покойного императора Даниила Андреевича Данина и моего воспитанника Артура Вальдо-Бронте. За пощечину. Честно говоря, я считал ее достаточным наказанием за клевету, и не собирался давать делу ход, Артура же отчитал, поскольку не считаю рукоприкладство должным методом решения вопросов. Но господин Кривин решил пойти дальше. Что ж, разберемся.

— Артур, говорят регулярно летает к своему отцу в Лагранж. Настоящему отцу — тессианскому террористу Анри Вальдо.

— Бывшему террористу. Не вижу причин запрещать сыну общаться с отцом.

— Говорят, вы и сами регулярно встречаетесь с Вальдо.

— Адмиралом Анри Вальдо, который в последнюю войну доказал свою преданность и практически спас империю.

— Да, но…

— Я знаю про «но». Мне недавно пришло прошение от граждан Тессы. Там сотни тысяч подписей, я просто его процитировал. И все это правда. Они просили его помиловать.

— И что вы ответили?

— Я отказал. Из-за этого «но». Родственники его жертв живы. Вот когда я от них получу подобное прошение, я соглашусь.

— А ваши встречи?

— Я беру у него уроки летного мастерства. Ваши коллеги растиражировали мою старую фотографию в военной форме, а я сорок лет не летал. И если меня пригласят за штурвал, мне бы не хотелось сказать «пас».

— И все?

— Нет, конечно. Все же он мой адмирал, и нам всегда есть, что обсудить.

— Говорят, что Анри Вальдо участвует в сборищах тессианских радикалов, и там его до сих пор принимают, как героя и символ борьбы за освобождение Тессы.

— Я бы не стал называть «сборищами» собрания людей, которые тоже наши граждане. Говорить так — это оскорблять их. Приемы у Реми Роше имеются в виду? Знаете, я предпочитаю получать о них представление не только на основании измышлений кратосских конспирологов, но и со слов самого Анри. И это еще одна причина для того, чтобы с ним видеться. Он действительно до сих пор является авторитетом для части тессианцев. Да, весьма радикальной части. Но это не значит, что их разумно игнорировать и не учитывать те их интересы, которые возможно учесть, не разрушая империи. Да, весьма небольшой части. Зато очень активной. И не учитывать факт их существования, как минимум, глупо. Какого криминала вы здесь ищите, Юлия Львовна? Вы что считаете, что мы на пару займемся борьбой за независимость Тессы?

— Нет, — улыбнулась Ромеева, — но многие наши зрители считают, что это вас дискредитирует.

— Понятно. Есть и еще одна причина. Вы знаете о завещании императора Даниила Андреевича Данина?

— Никогда не слышала. А оно существует?

— Как таковое нет. Есть наброски. Мы их пока не обнародовали, но там по сути нечего обнародовать. Там не только текст не закончен, там фразы незаконченные. Он не успел его дописать. И официальной версии нет. Нельзя обнародовать черновик. Но имя Анри Вальдо там упоминается. Мы не знаем, что он планировал относительно него. Фраза незакончена. Но предположения строить можно. Он еще при жизни обещал его простить. И это был единственный раз, когда он не сдержал слово. Видимо, хотел простить в завещании или переложить на преемника это тяжелое, что уж говорить, решение. Я пока к нему не готов. Но понять, что это за человек, и стоит ли он прощения, я должен. И потому я беру у него уроки.

— Вы сказали нечто совершенно сенсационное. Что еще было в завещании?

— «Хазаровский Леонид Аркадьевич должен быть назначен регентом империи. В течение десяти лет он должен найти себе преемника среди талантливых молодых людей и обучить его. После чего отречься от власти…», — процитировал император. — Но я бы не стал воспринимать это как догму. Текст неофициальный. Устно мне Даниил Андреевич ничего подобного не говорил. И императорский перстень передал через Артура без всяких оговорок.

— Поэтому вы собираетесь проигнорировать этот абзац.

— Ни в коей мере. Отбор талантливых молодых людей начнется летом. Запланирован ряд экзаменов. Приемник мне понадобиться в любом случае, регентом я буду или императором: все под богом ходим. А пункт о регентстве я намерен вынести на референдум. Там будет три строки: доверяете ли вы мне в качестве императора, вручаете ли власть регента или не доверяете вообще.

— Боже! Как вы решились сказать об этом?

— У нас вековая традиция вранья властей народу. Люди не понимали, как можно править иначе. Я бы хотел сломать эту традицию. Может быть, я ставлю опасный эксперимент. Но если хочешь честности от своего народа надо, прежде всего, самому быть честным. А если не собираешься врать, лучше не начинать. Потом не остановишься. Я доверяю моему народу и жду от его того же.

Заключительной части интервью могло и не быть. Лучшее и главное было уже сказано.

— Тут спрашивают, каково вам жить под прожектером? — улыбнулась Ромеева.

— Жарко, но терплю.

— И еще один вопрос, не мой — зрителей: интересуются, сколько вы мне платите за пиар.

— А что стоит заплатить?

— Не стоит. Мне бы хотелось сохранить независимость… по мере возможности.

— Прекрасно. Так вы поддержите меня на референдуме, Юлия Львовна?

— Поддержу. В качестве регента. Если результаты вашей работы меня не устроят, я хотела бы иметь возможность пересмотреть решение.

— Отлично. От человека республиканских взглядов я и не ожидал большей поддержки.

Летать в Лагранж мне Леонид Аркадьевич так и не запретил, хотя я бы, наверное, послушался.

— Твой Хазаровский жжет напалмом, что его прокурор, — сказал отец, когда мы тем же вечером пили чай на его веранде. — Ну, Ромеева — железная дева. Во всех смыслах. Что я его целиком и полностью, с потрохами, я понял где-то на середине. Я, Артур!

— Но он отказал тебе в прощении, несмотря на подписи.

— Мне третий император отказывает. Я привык. И всем я смиренно говорю одно и то же: «Да, я понимаю». Хазаровский мне сам об этом сказал: и про прощение, и про подписи, и про отказ. Глядя в глаза. На высоте в пять километров. И объяснил все также как в интервью. В тех же выражениях.

— Не упали?

— За штурвалом был он.

— Каков он пилот?

— Сносный, даже что-то помнит. Слушай, Артур, меня завтра в ведомство Нагорного вызывают.

Видимо, у меня был донельзя удивленный вид.

— Я тоже в шоке. Взяток мне не дают, деньги на распил не выделяют. Все остальное — дела давно минувших дней. С чего бы это я понадобился Александру Анатольевичу?

Я поднялся с места.

— Сейчас десять. Император обычно возвращается к полуночи. Я спрошу у него, в чем дело.

— Ты думаешь, он в курсе?

— Не сомневаюсь.

Я открыл глаза и увидел белый потолок, лазурный квадрат окна с зеленой бахромой деревьев по нижнему краю, квадратный солнечный блик на белой же стене и над кроватью квадратную лампу биопрограммера. Я не сразу понял, что биопрограммер медицинский. Мне отец рассказывал, что в Психологических центрах такие же стоят.

Плечо болело. Не радикально, но чувствительно.

Потрогал больное место — повязка.

Попытался сесть на кровати, и плечо резануло как каленым железом.

Застонал я, или мои моды передали врачам сигнал о моем состоянии, однако дверь открылась, и вошел господин средних лет в светло-зеленом халате.

— Лошарь Игорь Николаевич, — представился он, — ваш лечащий врач.

И я не сразу осознал, что «лечащий врач» означает в данном случае именно лечащий врач, а не психолог Центра.

— Очень приятно, — сказал я, изобразив вымученную улыбку.

— Больно? — спросил он.

— Немного.

Видимо, он послал сигнал на биопрограммер, потому что боль начала отступать.

— Что с Александром Анатольевичем? — спросил я. — Он жив?

— Сейчас да.

Я не смог оценить специфический медицинский юмор и взглянул на врача с некоторым удивлением.

— У него была остановка сердца, клиническая смерть, — пояснил Игорь Николаевич. — Он сейчас в реанимации. Его орден спас. «За заслуги перед отечеством». Алмазная звезда отразила луч импульсного деструктора, а так бы мы его не откачали. Вас и задело отраженным лучом.

— У меня тоже была клиническая смерть?

— Нет, но с рукой пришлось повозиться. Кость задета. Так что поосторожнее, без резких движений, пусть моды делают свою работу.

— Спасибо, вам. Все остальные живы?

— Погиб его телохранитель, Олег. Он вас бросил на тротуар и накрыл собой. Тут уж мы ничего не смогли сделать, его просто сожгли. И есть несколько легко раненых в толпе журналистов. Там же местные красоты отражают все: и ступени белые с вмонтированными фонарями, и плитка тоже белая. Луч и гулял туда-сюда несколько секунд.

Я даже не знал, что у Нагорного был телохранитель, не замечал как-то.

— А стреляли откуда?

— Говорят с гравиплана. С расстояния в километр, где-то. СБК разбирается.

— В Александра Анатольевича целились?

— Ну, естественно.

На следующий день я подал апелляцию.

После занятий ко мне пришла Марина. Врач разрешил мне выйти на воздух, во внутренний двор. Там была площадка для мини-гольфа, очень приличная: искусственные маленькие скалы, водопады, ручьи, модель парусника на боку, цветущий жасмин и клематисы. И восемнадцать лунок.

Рука еще болела, но я чувствовал себя вполне в состоянии составить партию. А Марина обязалась бегать за мячиком. Последнее условие казалось мне не совсем правильным, но доктор Лошарь настоял.

Нагорный увязался за нами.

— Ребята, сто лет не играл в гольф! Я вам не слишком помешаю, если поболею?

Его фото на поле для гольфа, причем большом, я видел последний раз где-то за неделю до покушения. Но сказать «слишком» раненому герою язык не повернулся. Я очень надеялся, что Игорь Николаевич ему запретит, но тот горячо поддержал идею: больному нужен свежий воздух. И чуть не на себе дотащил его до скамейки у первой лунки. Ходил господин генпрокурор еще откровенно паршиво, как древний старик. И я только сейчас заметил, что со дня суда в его волосах здорово прибавилось седины.

И тут же простил ему назойливость.

— Давайте я поведу счет, — предложил он.

Мы согласились, во время игры не хочется отвлекаться.

Первая дорожка была простая с выступом и поворотом. Пар¹ был два. И у меня был пар. Марина забила с третьего раза.

Нагорный честно считал и сбрасывал результаты нам на кольца связи.

— А в Психологическом Центре гольф есть? — весело спросил я.

— Ты удивишься, Артур, есть, — сказал генпрокурор. — Я Закрытый Центр имею в виду. При Страдине не было. А теперь построили, жестоко же лишать людей привычной игры. Правда, не большое поле, а мини-гольф, как здесь, только поскромнее.

И все шло как по маслу, правда, Марина чуть-чуть выигрывала. И так до седьмой лунки. Знаю я эту дорожку! Хуже только в бочку попадать. Мячик надо загнать под искусственную скалу, внутренняя поверхность которой сделана в виде мертвой петли, и оттуда он должен упасть в широкую вазу с песком.

Марина била один раз, второй, третий, и мячик все не долетал и скатывался обратно.

— Ну, кто же так бьет! — сокрушался Нагорный. — Марина, да бейте вы сильнее.

Мячик опять не долетел и упрямо скатился обратно. Марина обреченно остановила его клюшкой.

— Ах, Марина, — прокомментировал Навальный. — Не расстраивайтесь. Вы бьете так красиво, что право уже неважно, куда.

Она ударила в пятый раз и, видимо, сильно. Описав положенную ему по законам физики параболическую траекторию, хитрый мяч угодил прямо в ручей у подножия скалы.

— Да за что ж вы его купаете! — прокомментировал Нагорный.

Следующие две попытки снова закончились недолетами.

— Семь, — сказал Нагорный. — Лунка проиграна.

И бестрепетно вписал Маринке восьмерку.

— Ну, давай, герой, покажи класс, — сказал он мне.

Я взял клюшку и ударил как следует. Мячик приземлился на соседнюю дорожку.

— Двоечник! — прокомментировал Нагорный. — Чему вас только в Университете учат?

В следующий раз проклятый мяч угодил в тот же ручей, причем, по-моему, на то же место.

— Артур, — сказал генпрокурор, — ты силушку-то рассчитывай молодецкую.

Я попробовал, было, рассчитать, и получил недолет.

— Три, — сказал Нагорный.

Четвертый раз оказался не лучше третьего, а в пятый мяч пролетел от вазы буквально в двух сантиметрах.

— Мазила, — прокомментировал генпрокурор.

В шестой он упал откуда-то с верхней точки мертвой петли и прикатился к моим ногам.

— Хоть сам вставай, — сказал Нагорный.

Седьмая попытка окончилась для мяча купанием.

— Семь, — сказал генпрокурор. — Лунка проиграна.

И влепил мне законную восьмерку.

— Александр Анатольевич, лунка трудная, — сказал я.

— Нечего на лунку пенять, коли руки кривы. Помоги-ка мне.

Я подошел, подал ему руку, он тяжело встал, но доковылял до проклятой дорожки.

— Клюшку давай.

Он взял ее совершенно профессионально, так что я четко понял, что только так и никак иначе и стоит держать клюшку для гольфа.

— Мячик положи, — приказал он.

Я положил мячик перед клюшкой.

Он ударил резко, но не слишком сильно. Мяч вкатился на внутреннюю поверхность мертвой петли, и изящно спикировал вниз прямо в песок в недостижимой вазе.

Это было какое-то чудо. Наверное, мы с Мариной одновременно открыли рты.

— Вот так! — сказал Нагорный.

И тихо мне:

— Зря ты меня не послушал. Большой катастрофы не случилось, конечно. Но не красиво это, не по-мужски.

Я не сразу понял, что это он об апелляции.

Я взглянул на Марину, и лучше бы я этого не делал, потому что она смотрела на Нагорного так, что ей впору было напомнить, что у него жена, двое детей и вообще он ей в отцы годится.

И уж было собирался что-нибудь ляпнуть по этому поводу, но Нагорный закашлялся тем самым жутким кашлем, как в первый день нашего совместного больничного существования.

И я отвел его к скамейке.

Во двор выбежал Игорь Николаевич и велел ему возвращаться в палату. Мне показалось неправильным бросать его в таком состоянии, да и ему понадобилось мое плечо.

Так что партия осталась незаконченной. По результатам первых семи лунок выиграла Марина.

Заснуть я не мог. Мысль постучаться в комнату к Марине, разумеется, пришла мне в голову, я даже надеялся на успех, но тот факт, что завтра это все станет известно совершенно чужому человеку и ничего сделать с этим я не смогу, остановил меня.

И я снова углубился в чтение опуса Старицына. Никогда не думал, что буду запоем читать книгу с таким названием: «Особенности психокоррекции в Открытом Психологическом Центре».

Заснул я около семи утра.

В девять меня разбудило кольцо связи.

Без пятнадцати одиннадцать я подходил к Открытому Психологическому Центру. Здание казалось не страшным и действительно напоминало больницу. Но вход был через пункт охраны. Возле стеклянных дверей висела табличка: «Кириопольский Открытый Психологический Центр. Диагностическое отделение».

У входа меня подкараулили журналисты. С десяток видео и фотокамер приготовились фиксировать каждое слово и записывать каждый шаг.

— Извините, я опаздываю, — сказал я.

Я открыл дверь и вошел в холл.

Представился охраннику.

— Артур Вальдо.

Тот очевидно проверил сигнал с моего кольца и кинул.

— Двадцатый кабинет. Это на четвертом этаже. Лифты направо.

Я прошел мимо диванов в холле.

Светлая плитка на полу, светлые стены, пара деревьев в кадках у окна.

Лифты появились в меню кольца. Я вызвал свободный. Самый обыкновенный лифт. Приехал, услужливо открыл двери. Внутри оказалось зеркало и отделка под дерево.

Обстановка успокаивала. Точнее пыталась успокоить. Получалось не очень.

Вот и четвертый этаж. Кабинет номер двадцать в десяти шагах от лифта.

Без пяти одиннадцать.

Я сел на диван напротив двери.

Долго ждать не пришлось. Дверь открылась, и в проеме появился человек примерно одних лет с Нагорным, русоволосый, еще не седой. Высокий лоб, прямой нос, серые глаза под светлыми бровями. Морщинки у глаз, мягкие черты лица. Если бы я встретил его на улице, не зная, кто он по профессии, наверняка бы принял за врача или учителя.

И одет в светло-зеленый халат, совсем как в больнице.

— Артур Вальдо-Бронте?

— Да.

— Заходите.

Внутри кабинет тоже напоминает больничную палату: кровать с никелированными бортами и приподнятым изголовьем застелена белой простыней, над ней прямоугольный биопрограммер, тоже принципиально не отличающийся от больничного, справа от меня — стол с двумя стульями.

— Мне туда? — спросил я, кивнув в сторону кровати.

— Нет. Пока за стол. Садитесь.

И я услышал, как за спиной щелкнул замок.

Старицын сел напротив и изучающе посмотрел на меня.

— Артур, сколько спали?

— Два часа.

— Понятно. Хоть домой отправляй.

— Ну, это же штатная ситуация, биопрограммер обычно справляется, — нагло процитировал я. — А на крайний случай у вас наверняка есть инъектор с кофеином.

— Есть, конечно.

Он открыл ящик стола и выложил белую капсулу с иглой в герметичном пластиковом пакетике.

— Откуда знаете мои книги?

— Всю ночь читал.

Он улыбнулся.

— Да, это конечно уважительная причина. А какую?

— «Особенности психокоррекции в Открытом Психологическом Центре».

— Отлично. Для нас самая актуальная. Много прочитали?

— Страницы до сотой.

— Очень хорошо. Значит, про предварительный психологический опрос уже все знаете?

— Все, что там написано. И Александр Анатольевич мне рассказал.

— Александру Анатольевичу привет передавайте, мы с ним вместе учились.

— Я знаю.

Он кивнул.

— Что еще запомнили из первых ста страниц, кроме кофеина?

— Что вы сейчас пытаетесь установить со мной раппорт, пробить психологическую защиту, чтобы я раскрылся.

— Угу. Пятерка. А вы сейчас ни в какую не хотите раскрываться. Зачем? Чтобы мне жизнь медом не казалась?

— Понимаете, когда знаешь методику и видишь, что именно ее против тебя и применяют, очень трудно принимать слова за чистую монету.

— Ну, первую ошибку нашли. Артур, никто против вас никакую методику не применяет. Я ее применяю для вас и за вас. У нас до сих пор распространено восприятие Психологического Центра как наказания. Да ни наказание это вообще!

— Помню, лечение. Выучил.

— Ну, пусть будет «совершенствование», если вам так не нравится «лечение».

— А зачем вообще нужно все это словоблудие? Все же сделает биопрограммер.

— У вас кольцо связи есть?

— Конечно.

— Вы можете на него скачать абсолютно любой текст?

— Ну, естественно.

— И любой университетский учебник?

— Разумеется.

— Тогда зачем вам преподаватели?

— Вообще-то можно обойтись.

— Можно. Но с преподавателем эффективнее. Потому что он и объяснит, и разберет трудные моменты, и покажет, как задачка решается. Вот мы этим и занимаемся.

Я пожал плечами:

— Занимайтесь.

Он вздохнул.

— Артур, на самом деле я очень рад, что вас направили ко мне. Вы очень интересный человек. Пасынок императора, сын сепаратиста и бунтовщика. Что у вас в душе творится с таким наследством?

— Думаете, нет ли раздвоения личности?

— Растроения. Там же еще Леонид Аркадьевич влияние оказывает. Верно?

— Да.

— Или расчетверения? Вы ведь последние две недели лежали в больнице с генпрокурором Нагорным. Тоже сильная яркая личность.

— Расчетверение — это уже что-то из мрачного средневековья, — заметил я.

— Там было четвертование. Не тяжело?

— Ну, когда Нагорный говорит: «Не подавай апелляцию это слабость, это не по-мужски, поезжай в Центр и не рыпайся»; император говорит: «Я тебе не советчик, это дело твоей совести, решай сам»; а отец: «Во всем надо идти до конца, подавай апелляцию, борись». Ну, трудно, конечно, Олег Яковлевич.

— Отец победил?

— Да. Он мне, наверное, просто ближе по характеру. Я и Леонида Аркадьевича, и Александра Анатольевича уважаю безмерно.

— Так, Артур, у вас рубашка с короткими рукавами, — констатировал он.

И у меня пробежал холодок по спине.

— Да, — кивнул я.

— Давайте на кровать, обувь снимайте, ложитесь.

Я прекрасно понимал, почему именно сейчас. Потому что я начал раскрываться, отвечать, начался «человеческий разговор», как он пишет в своей книге. Надо сказать, сделал он меня где-то минут за пять.

Я лег. Он вынул из ящика стола еще нечто миниатюрное в прозрачном пакетике и также упакованные резиновые перчатки. Принес вместе с инъектором на столик у кровати. Сел рядом. Откуда-то из-под столешницы возник пузырек, видимо, с дезинфицирующим веществом и ватный тампон.

— Руку давайте. Левую. Ладонью вверх.

Он надел перчатки, распаковал второй пакетик. Там оказалась игла с маленьким металлическим шариком на конце. Действительно похоже на булавку.

Тампон коснулся вены на локтевом сгибе. Игла пробила кожу, так что на поверхности остался только шарик.

Все произошло почти мгновенно, я ничего не успел почувствовать.

— Руку пока не сгибайте, — сказал Олег Яковлевич. — Кольцо связи снимайте. Осторожно. Давайте мне.

Сеть пропала. Я услышал только, как кольцо звякнуло о стеклянную столешницу возле изголовья.

— У нас разговор пошел, так что я буквально чуть-чуть. И надеюсь, инъектор нам не понадобится.

У меня слегка закружилась голова.

— Голова кружится? — спросил Олег Яковлевич.

— Немного.

— Ничего страшного. Это нормально. Не тошнит?

— Нет.

— Ну, поехали.

Вопросов было несметное количество. Все я не помню, хотя все время оставался в сознании. Зачем были некоторые из них, не понимаю до сих пор. Я отвечал на автомате, иногда выдавая длинные тирады на короткие вопросы. Не то, чтобы я совсем не контролировал процесс, но контроль был сильно ослаблен. Придумать что-нибудь или соврать было невозможно совсем.

Я один раз попытался сопротивляться, когда речь зашла о так называемых «преступлениях» моего отца. Даже не думал, что это для меня так болезненно.

И голова закружилась сильнее.

— Артур, не закрывайтесь, — сказал Олег Яковлевич. — Я вынужден увеличивать мощность, вы так до инъектора доиграетесь. Не тошнит?

— Нет.

— Ну, давайте перерыв сделаем, — наконец сказал он.

Он, видимо, выключил биопрограммер, потому что комната встала на место.

— Иглу пока не снимаем, — проговорил он. — Без кольца потерпите. Не пропадет. Здесь есть кафе: пообедаем, потом продолжим.

— А сколько сейчас времени? — спросил я.

Было очень непривычно об этом спрашивать. Кольцо всегда выдает информацию.

— Без пяти три.

Значит, я уже четыре часа в Центре.

Кафе оказалось на том же этаже, за что я был благодарен: меня пошатывало.

Олег Яковлевич усадил меня за столик, а сам пошел за едой.

Принес поднос с бульоном с пряностями, какое-то мясо на второе и чашку черного кофе.

— Бульон выпить, кофе — тоже, мясо съесть, — проинструктировал Старицын.

— Это что вместо инъектора?

— Ну, можно считать, что да.

Я стеснялся булавочной головки в вене и прятал руку: в кафе был народ. Хотя, по-моему, никто не обращал внимания.

Бульон пах белым перцем и базиликом, и здорово обжигал небо, но все равно был в кайф.

Старицын притащил себе такой же.

— Тоже отнимает энергию? — спросил я.

— Еше бы! Легче лес валить.

— И как результат?

— Результат пока не окончательный… Артур, проблемы есть. К нам ведь попадает народ с полной ерундой. Оскорбления, клевета, мелкие потасовки, кражи очень мелкие, коммерческие нарушения, налоги. А начинаешь копать и понимаешь, что это маленькая вершина айсберга, которую мы случайно заметили — и слава богу, что вовремя заметили — а там в глубину ледяная гора на полкилометра.

— И большой у меня айсберг?

— Средних размеров. Справимся. Но работать нужно.

— Сколько это займет времени?

— Недели две, но… Артур, когда у вас сессия в Университете?

— Через неделю.

— Вы были в больнице. Сможете нагнать материал?

— Если не буду каждый день с утра до вечера торчать у вас, то смогу.

— Понятно, о том и речь. Интеллектуальную деятельность вообще трудно совмещать с лечением в Центре. Сколько времени займут экзамены? По минимуму?

— Недели три.

— Значит, всего четыре. Давайте договоримся так. Мы сегодня заканчиваем опрос. Завтра-послезавтра будет психологическое заключение. После этого вы можете подписать согласие на психокоррекцию. Подпишите?

— Я подумаю.

— Хорошо. Если не надумаете, мы пойдем в суд. А потом я дам вам отсрочку по учебе на четыре недели.

— Здорово, — сказал я.

— Но… Артур, есть одно «но». Через четыре недели вы со мной связываетесь, приезжаете сюда и остаетесь.

Я, наверное, побледнел.

— В стационаре при Центре, — продолжил он. — Обстановка как здесь, на диагностике, никаких дополнительных ограничений, кольцо связи у вас остается, только не под биопрограммером, разумеется. Уходить оттуда нельзя без разрешения психолога, но, если очень будет нужно домой, скажете мне, на ночь отпущу, конечно.

— На все две недели к вам?

— Пока не знаю. Будет видно после психологического заключения.

Обед, между тем, был уничтожен, кофе выпит.

— Пойдемте, продолжим, — сказал Олег Яковлевич.

Мы вернулись в его кабинет, и я лег под биопрограммер.

— Сейчас может быть немного тяжелее, — сказал Старицын. — Плохо себя почувствуете, говорите. Головокружение не в счет.

Голова закружилась сразу, как только он включил прибор. Светлый прямоугольник окна смещался сантиметров на десять вправо и вверх, вдруг непостижимым образом оказывался на месте и снова начинал движение.

Тошнота подступила к горлу.

— Я все вижу, — сказал Олег Яковлевич, — сейчас будет легче.

Легче стало, но комната по-прежнему качалась, как корабельная палуба.

Процесс я не контролировал, вспоминал вещи, о которых даже не подозревал, что помню. Отца в молодости. Его корабль и тот день, когда он взорвал имперский лайнер с тремястами пассажирами. Я даже не помнил, что в этот момент мама была с ним, и я был с мамой. Вспомнил, как они расстались, и мы с мамой улетели на Тессу. Вспомнил пожилую даму, которую все называли «государыня», и она держала меня на коленях. И Хазаровский, молодой совсем, без седины, что-то с улыбкой ей рассказывал.

Я вспоминал войну, эпидемию, Даниила Данина, за которого вышла замуж моя мать. То, как он стал императором, и как умер.

Я почувствовал укол в вену правой руки, и комната остановилась.

За окнами была тьма.

— Инъектор? — спросил я.

— Да. Ну, все. Мне, в общем, все ясно. Давайте руку.

Он вынул, наконец, булавку из моей вены.

— Берите кольцо.

Я взял его со столика, где оно и лежало все время. Надел. Увидел Сеть. И настало счастье.

Было девять часов вечера.

— Еще одна маленькая деталь, — сказал Олег Яковлевич. — Идите сюда.

Он подошел к тому самому столу, за которым утром начался наш разговор. Открыл ящик и извлек из него очередной предмет в пластиковой упаковке.

— Садитесь, давайте руку.

Я уже приготовился к очередной инъекции, но в упаковке оказался полупрозрачный пластиковый браслет. Старицын замкнул его мне на запястье. Браслет растекся холодным расплавленным воском и плотно охватил руку — ни конца, ни швов.

— Это контрольный браслет, Артур, он не снимается. Я вам в принципе верю, но так надо по закону. Все пациенты Открытого Центра обязаны носить такие браслеты: в Центре, на отсрочке, дома, если психолог отпустил домой. Сигнал с кольца он не блокирует, так что Сеть от вас никуда не денется.

— Он теперь будет сигналить вам, где я нахожусь?

— Да. И не только мне. В Управление Психологических Центров — тоже. И в Центр электронного мониторинга полиции Кириополя (ЦЭМПК). Портить браслет нельзя. Это очень опасно: потеряете сознание.

— А что ему может повредить?

— Случайно не испортите, — улыбнулся Старицын, — вещь весьма прочная. Воды не боится: можно мыться, можно купаться. Не пилить и не нагревать до температуры выше двухсот градусов по Цельсию.

— Я не сумасшедший, — сказал я.

— Очень на это надеюсь. Согласие надумали подписывать?

— Две недели в ОПЦ?

— Скорее всего. Точно скажу после ПЗ.

— Психологического заключения?

— Да.

— Сколько у меня будет времени на размышление?

— Три-четыре дня. Если мы в течение трех дней после составления ПЗ не отправим ваше согласие в суд, Эрих Павлович назначит заседание.

— Я посоветуюсь с адвокатом.

— Давайте так. Вы с ним свяжетесь, и на днях мы втроем сядем и все обсудим. Я объясню, почему стационар. У вас с ним, может быть, будут другие предложения. Возможно, и Эриха Павловича беспокоить не придется.

— Хорошо, — сказал я.

— Вас ведь Руткевич защищает?

— Да, Станислав Давидович.

— Дайте ему мои координаты.

Я кивнул.

— В принципе здесь можно поесть. Или домой?

— Домой.

— Ну, хорошо. Я вам вызову такси. Как вы себя чувствуете? Голова не кружится?

— Нет. Но спать хочется жутко, — признался я.

— Ну, вернетесь и спите.

Он проводил меня до выхода из Центра и посадил в миниплан.

Огни города упали куда-то вниз, потом начали приближаться. Я не заснул только из-за краткости полета — не успел.

Миниплан приземлился у входа в императорский дворец. Я кивнул охраннику. Он проводил меня взглядом, по-моему, насмешливым. Зато в прихожей никого не было, так что я смог спокойно доползти до своей комнаты и упасть на кровать.

Утром со мной связался Старицын.

— Артур, психологическое заключение готово. Посмотрите.

И текст упал мне на кольцо.

В заключении говорилось, что моральные нормы у меня инсталлированы, IQ высокий, локус контроля (знать бы еще, что это) интернальный, что наркотики я пробовал (алкоголь), стимуляторы — тоже (кокаин), но зависимости нет, и что основные мои проблемы это сниженный самоконтроль в аффективных ситуациях и психологическая травма, связанная с преступлением отца. И что лечение в Центре необходимо, должно проводиться в стационаре при ОПЦ и займет 10–14 дней.

К психологическому заключению прилагался «План психокоррекции», где первым пунктом стояло «редактирование генома». Подзаголовок сопровождался двумя абзацами малопонятных терминов, явно относящихся к нейрофизиологии. Что такое «редактирование генома» я, в общем, знал, и мне стало не по себе. Второй пункт назывался «редактирование нейронной карты». И мне стало еще паршивее.

Минут через пятнадцать со мной связался Нагорный.

— ПЗ читал? — спросил он.

— Да. Александр Анатольевич.

— Все понял?

— Не совсем. Во-первых, что такое «локус контроля»?

— Двоечник! Интернальный локус контроля означает, что ты сам считаешь себя ответственным за то, что происходит в твоей жизни, а не внешние обстоятельства. И это очень хорошо. Вообще заключение хорошее. Что такое «сниженный контроль в аффективных ситуациях» понял, надеюсь?

— Вроде да.

— Планку поднимут. Не бог весть, какая сложная задача. У них это обкатано тысячу раз. Половина блока «C» с этой проблемой.

— «С»? — переспросил я. — Это же насильственные преступления.

— Ну, да. Драки, потасовки, хулиганство, телесные повреждения. Понимаешь, Артур, у тебя культура высокая, и поэтому ты влепляешь пощечины, а простой народ в этом случае дает в морду и попадает на «С». И тоже считает себя правым, пока не убедят в обратном. И ненавидит умников, которых отправляют в Открытые Центры, в общем-то, за то же самое.

— «С» — это разве не убийства?

— Убийства начинаются с «С3». Бытовые убийства без отягчающих обстоятельств. И там те же проблемы. Кстати, ты можешь представить себе Хазаровского, который дает кому-нибудь пощечину?

— Нет.

— А меня?

— Тоже нет.

— Ну, вот и думай. Согласие подписал?

— Нет.

— Господи! Да почему? Две недели всего! Отсрочка!

— Там «редактирование генома».

— Ну, и что? Безопасная, миллион раз проделанная процедура. И у тебя там чуть-чуть.

— И «редактирование нейронной карты»…

— А ты думал, что такое психокоррекция? Разговоры? Кстати разговоры — это тоже редактирование нейронной карты, только менее эффективное.

— Я не думал, что все будет так серьезно.

— Артур, ничего страшного. С таким ПЗ совершенно оптимально.

— Старицын предложил сесть втроем вместе с моим адвокатом и поговорить.

— Ну, поговорите. Время только потеряете. Ладно, скажешь о результате.

Я его сдал этот очень актуальный для меня зачет. Потом остальные зачеты и два экзамена досрочно. Сдавать было с одной стороны легко — голова совершенно ясная и работает, как часы. А с другой — трудно, потому что надо все время заставлять себя думать о чем-то другом — не о том, что через четыре, три, две недели все равно в Центр. Я чувствовал себя странно. Наверное, это высокий уровень адреналина в крови. Сердце бешено колотилось. Я его слышал, я его чувствовал, я мог сосчитать удары, не трогая пульс. Причем, не время от времени, не иногда: я все время был в этом состоянии — целыми днями, и они складывались в недели. Периодами мне даже нравилось, было в кайф. Потом я испугался, что сердце не выдержит, не сможет оно целый месяц работать в таком режиме.

И решил, что я лучше еще два экзамена досрочно сдам и сразу туда поеду, чем так мучиться.

Сдал. Плюс рекомендованную Нагорным психокоррекцию. Все шло на ура.

И экзамены кончились.

На следующий день я понял, что уже кошу. До конца отсрочки неделя, но экзамены-то я сдал, а значит, по-хорошему мне нужно прямо сейчас связываться со Старицыным и идти собирать вещи.

Но я схватился за эту формальную отговорку, что четыре недели, и медлил.

Вечером того же дня поехал к отцу в Лагранж.

Мы как всегда пили чай на террасе. Было тепло, по небу разливался долгий летний закат. Ветер принес запах лилий из соседского сада.

— Отец, а как это? — спросил я. — Как это было у тебя?

— Трусишь? — спросил он.

Я честно описал ему свое состояние.

И сделал вывод:

— Так что, наверное, да…

— Точно, — сказал отец. — Понимаешь, я же был в блоке «F». Я тебя до полусмерти напугаю своим рассказом.

— Меня не так-то легко напугать. Это так, внутреннее состояние. Внешне, я вполне себя контролирую.

— Угу. Так, только легкая бледность. Ладно, только ты дели все на тысячу. Я потом попал на три дня на «А». Это просто курорт по сравнению с тем местом, где сидел я. А ОПЦ, думаю, курорт даже по сравнению с блоком «А». На «F» одиночки. Вот там ты и сидишь. Только раз в день выводят гулять во внутренний дворик метров восемнадцать квадратных, где больше никого нет. Думаю, у них было расписание, кого, когда выводить, чтобы мы не пересекались. Общаешься только с психологами и адвокатами. Еще четыре раза в год можно встретиться с родственниками. Ко мне родители приезжали, пока были живы.

— А Джульетта? — спросил я.

— Юля? Твоя мама? Ну, ты же знаешь, что нет.

Он сказал это с такой болью в голосе, что я мысленно отругал себя за этот вопрос.

— Не знаю, — сказал я.

— Ладно. Перегорело все давно.

И я понял, что ничего не перегорело.

— Никогда не думал, что переживу ее, — сказал он. — Ладно, проехали. По мою душу психологов было два: Литвинов Алексей Тихонович и всем нам хорошо известный Ройтман Евгений Львович. Понимаешь, когда сидишь один взаперти, любой собеседник воспринимается как посланник божий. И они этим пользовались на полную катушку. Сижу я в камере, из окна видно только небо, и наверху почти под потолком маленькая форточка, откуда идет свежий воздух. Спасибо, что решетки нет. Но окно выходит во внутренний двор и не открывается. И тут Ройтман: какое счастье! Хотя Ройтман будет меня тыкать носом в мои страшные преступления.

Сети нет. У меня кольцо отобрали при аресте и вернули непосредственно перед освобождением. Мне читать давали с планшета: старинная такая штука с экраном. Но и за это я был благодарен. Теперь, насколько я знаю, в рамках поблажек от Хазаровского, там сделали внутреннюю Сеть, только по Центру, без выхода вовне, под полным контролем и со своими кольцами. Но хоть в библиотеку можно зайти нормально, через кольцо. И письма писать, как привык. Их проверят, а потом перекинут во внешнюю Сеть, если конечно побег не готовишь.

— А что были побеги?

— Нет, это невозможно, практически. К тому же после первого сеанса под биопрограммером у тебя полностью пропадает желание даже думать в этом направлении.

— А как же писали без кольца?

— На планшете стилусом — это палочка с резиновым кончиком. Или на клавиатуре. Винтажная такая вещь с кнопочками. И Хазаровский бедный на клавиатуре писал. Оно может и к лучшему: как только стал императором, тут же ликвидировал это безобразие.

— А что делали Литвинов и Ройтман?

— Господа Литвинов и Ройтман таскали меня под биопрограммер, где доходчиво объясняли, какая я сволочь. Точнее: «заставляли понять и уверовать». Потому что БПшник стирает те воспоминания, которые связаны с твоим преступлением и кажутся тебе привлекательными, и записывает то, от чего тебя трясет. Результат именно такой: постигаешь степень своего сволочизма. Тогда биопрограммер использовали меньше, чем сейчас. Было много так называемых «терапевтических» сеансов. Это, когда тебе объясняют все то же самое без БП, но не менее доходчиво. Например, мне показывали фотографии обезображенных трупов с того самого пассажирского корабля, который взорвался. Обожженные, в крови, с выпученными глазами от декомпрессии, когда их выкинуло в открытый космос. И приговаривали: «Вот это ты сделал, Анри». Там было девяносто восемь детей, между прочим. Я даже точную цифру помню.

— Отец, ну ты же не взрывал! — почти закричал я. — Это был выстрел с императорского линкора.

— Артур, я взрывал, — очень тихо сказал он. — Я много врал по этому поводу. Но психологи все знали. Не уверен, что знала Анастасия Павловна. Боюсь, что, если бы знала, мы бы здесь с тобой не разговаривали. Мне же устроили фиктивную смертную казнь. С официальным объявлением, со зрителями, с последним ужином, со священником. Мне отсрочку объявили, когда я уже лежал под биопрограммером. Я и сейчас под отсрочкой. Приговор-то не отменен.

— Я знаю.

— Угу. А это ты знаешь?

Он поставил руки локтями на стол и обернул ко мне тыльной стороной ладоней. Манжеты упали, обнажив полупрозрачные пластиковые браслеты на обоих запястьях, такие же, как у меня.

— Ты под домашним арестом?

— Конечно. Правда, сейчас он носит вполне формальный характер. Я даже в Кириополь могу летать. Но в принципе никуда не денусь.

— А почему их два? У меня один.

— Потому что у тебя просто контрольный браслет. А у меня они легким сигналом с кольца, например, полицейского мгновенно превращаются в наручники. И еще одна деталь. Посмотри, браслеты отличаются.

— Тонкая красная полоска на правом.

— Точно. Это браслет с функцией мониторинга: «БФМ», как они говорят. Для особо опасных, склонных к суициду, побегу и тому подобное. Функция мониторинга означает, что Евгений Львович регулярно получает информацию с моих модов об уровне адреналина, серотонина и еще куче параметров. И если какой-то параметр вылетает за границы нормы, у него звенит некий «звоночек». Не знаю точно, как это устроено, но звучит тревога, и он начинает меня доставать на тему: «Анри, что ты натворил?» или «Анри, у тебя депрессия». И гоняет в Центр, на посткоррекционку.

— Понятно. А Даниил Андреевич знал о том, что ты взрывал?

— Должен был знать. Он допросы смотрел. И фильм смотрел. С императорского линкора был фильм снят о том бое, когда погиб пассажирский корабль. Если смотреть внимательно, невозможно не заметить эту деталь. Но смотрел после того, как принял мою помощь. Думаю, у него произошло что-то вроде вытеснения в подсознание. Такой психологический эффект: знал, но не принимал. Если бы принял, у него при его представлениях о морали просто не осталось бы другого выхода, кроме как отправить меня обратно в Центр. По крайней мере. Да и Ройтман, конечно, рассказывал ему, как они хорошо со мной поработали и каких замечательных успехов добились.

— Какую деталь?

— Ты фильм смотрел?

— Нет.

— Посмотри, он в Сети есть. Там все очень хорошо видно. Хазаровский смотрел. И прилетел ко мне с замечательным вопросом. Правда, начал разговор по-божески: «Анри, мы демонтировали тот биопрограммер в Центре, который мог убивать». Я понял, что это предисловие, и ждал. «А теперь расскажите мне, пожалуйста, Анри, как все было на самом деле». «Что я еще могу добавить? — спрашиваю. — Все давно известно. Есть десятки допросов. Материалы дела, показания свидетелей». «Добавите, добавите, — говорит. — Только, пожалуйста, не рассказывайте мне красивую сказку про случайный выстрел с императорского линкора». «Государь, я не стрелял, я вам клянусь!» Он: «Я знаю. Но это не меняет дело. У вас же все как по нотам расписано в каждом вашем маневре. Все спланировано, до мельчайших деталей».

«Спасибо за комплемент», — говорю. «Это не комплемент, Анри. В ваших маневрах не может быть случайных выстрелов. Так ведь?» Я молчал. «Вы не молчите, Анри. В крайнем случае, я приглашу Ройтмана, и он мне все скажет. Мне скажет. Я же тот биопрограммер демонтировал. Выбор между убийством и служебным подлогом для человека, прошедшего чрез Психологический Центр, очевиден. В пользу служебного подлога. А все психологи Центра проходят курс психокоррекции. Мне Ройтмана даже особенно не в чем упрекнуть. Не мог он вас на смерть отправить. Ему легче было наврать императрице».

«Это не Евгений Львович, — говорю я. — Это Литвинов. Ройтман тогда еще ничего не решал». «Но знал». Я молчал. «Ну, молчите, Анри. Я не заставляю вас его закладывать. Литвинов умер, про него конечно легче правду говорить». Я ждал. «А теперь скажите мне, пожалуйста, Анри, почему перед самым выстрелом, точнее даже одновременно с ним, пассажирский корабль вдруг начинает двигаться навстречу огню?» «Государь, ну вы же все поняли». «У вас, Анри, было управление? С кольца?» «Да». «Ну, вот и хорошо. Наконец-то я услышал ваш голос. Вы их, когда приговорили? Вместе с детьми. Когда взрывчатку закладывали?» Он усмехнулся: «Тоже „роскошный маневр“, как Данин говорил, это же по секундам надо было все рассчитать. Вы подводите оба корабля ко входу в гипер: и пассажирский, и ваш. Чуть-чуть показываетесь из-за вашего живого щита, который вы уже приговорили в полном составе, с императорского линкора целятся в вас, но пассажирский корабль уже заходит на линию огня, и из иглы Тракля попадают в него. Огонь от взрыва закрывает полнеба, а вы под прикрытием уходите в гипер, и только вас и видели. Правильно я излагаю, Анри?» «Да, но…» «„Но“ мне не нужно, Анри. А „да“ я услышал».

«Но потом я практически сдался». «Это не совсем так, Анри. Вы сдались потому, что начали проигрывать сражение за сражением. У вас уже не было другого выхода». «Я потому и начал проигрывать, что утратил веру в то, что я прав». «Может быть, — сказал он, — мне тут подписи собрали в вашу защиту, чтобы я вас простил. Я им откажу». «Но, государь! Да, это все правда, но того человека больше нет, его девять с половиной лет планомерно убивали в Центре. Его физически нет!»

Слушая отца, я сидел, глядя в стол. Словно это мне Хазаровский учинил допрос о моих преступлениях. Словно я умышленно убил триста человек.

Темно. На улицах зажглись круглые фонари Лагранжа. И первая звезда вспыхнула на востоке.

— Я тебе еще объясню биохимию и биологию процесса, — сказал отец. — Пока о том, что мне ответил император. Хотя, в общем-то, все то же самое. Что это я понимаю, что я другой человек, что он понимает, но для родственников жертв я тот же, и пока они живы, мне не на что рассчитывать. «И давайте закроем этот вопрос», — сказал он. Я не возражал даже. После этого разговора мне показалось подарком, что я вообще жив. Хазаровский хуже Ройтмана. Ему надо в Центре работать.

Так, о методике. Извини, я отвлекся. Мне где-то за год до освобождения разрешили гулять без охраны по блоку «F». Точнее «F+». Перевели в другой сектор для тех, кто в Центре уже годы. Там было еще несколько человек на таком же режиме. Я так обрадовался, что мне теперь можно общаться не только с Ройтманом (Литвинов к тому времени уже умер), что стал со всеми знакомиться. Лучше бы я этого не делал. Знаешь, вроде нормальные люди. А потом я узнал, кто и за что. Тот парень, еще молодой, младше меня, с которым я первым познакомился, и мы начали общаться, я даже имени его помнить не хочу. Он оказывается каннибал. Убивал людей, чтобы есть. Пятнадцать человек расчленил и сварил у себя дома. Я был в шоке. Вернулся к себе и перестал выходить вообще. Сижу, читаю. Я огромное количество книг прочел, пока был в Центре. Входит Ройтман: «Анри, а что ты сидишь? Иди, погуляй. Можно». Я ему рассказал, в чем дело. Говорю: «Я лучше буду с вами общаться два раза в неделю, Евгений Львович, чем с ним каждый день». Он так пожал плечами: «Анри, на нем пятнадцать душ, а на тебе триста. Кто от кого должен шарахаться?»

Знаешь, только тогда я понял, что такое блок «F». Где я и что я. И к какой компании меня причисляет Ройтман. Когда общаешься только с психологами, этого не осознаешь. Ты там можешь встретить не лучших представителей человечества и счесть, что ты гораздо лучше них, но твой психолог может с этим не согласиться. Но, конечно, в ОПЦ каннибалов нет.

— Надеюсь, — тихо сказал я. — Как же им разрешали ходить по всему блоку?

— Ну, мне же разрешали, — пожал плечами отец. — Ройтман сказал, что всем сделана психокоррекция. Всем успешно. Никто не опасен. А я здесь рекордсмен по числу жертв. Больше ни у кого нет. Так что мне совершенно нечего опасаться. Но все равно я предпочитал сидеть в камере и читать. И писать немного. Я тогда начал историю Тессы.

— Отец, ты хотел о психокоррекции рассказать.

Я сам удивлялся себе, что я еще сижу на той же террасе, под уже потемневшим небом и преспокойно пью чай с убийцей трехсот человек. И еще задаю ему вопросы. Мне уже хотелось сбежать, как ему от того каннибала. Странно. Я ведь и раньше все знал. Не верил, что умышленно?

— Да, да, Артур. Все сулю тебе методику, и все ухожу в сторону, — говорит он. — Раньше к биопрограммеру водили. Было всего два биопрограммера на блок: тот, который демонтировал Хазаровский и еще один — рабочий. Теперь, говорят, поставили по биопрограммеру в каждую камеру, как в больнице, и вообще не выключают. В результате психокоррекцию проводят быстрее, и сроки стали меньше. Кроме биопрограммера есть еще один неприятный момент. Не знаю, правда, тебя это может не коснуться. Мне в вены вводили чертову уйму всякой гадости. Психоактивные вещества.

— Коснется, — сказал я. — Старицын уже предупредил про препараты с неприятным побочным действием.

— Насчет побочного действия это да! Хотя подозреваю, что оно не совсем побочное. Им же с тобой легче дело иметь, когда ты все время спишь. Не убежишь. Надеюсь, хоть не в такой степени коснется. У меня все руки исколоты, как у наркомана, хотя я по доброй воле, кроме кокаина ничего не пробовал. Сейчас случись что-нибудь, у меня врачи вен не найдут. Так вот, моды абсорбируют эту хрень. Биопрограммер воздействует на моды. Изменяет их программу. Моды у тебя болтаются по всему организму, и с кровью попадают в мозг. Насколько я понимаю, это отдельная группа модов, которая способна проникать через гемоэнцефалический барьер. И они воздействуют на конкретные нейроны. Причем и режут связи, и достраивают. Ощущается это как запись к тебе в подсознание определенных установок. Причем, ты понимаешь, что происходит, но поделать ничего не можешь. Тоже примерно происходит во время допроса: сносит тормоза. Во время допроса ты не можешь ничего скрыть, во время психокоррекции не можешь сопротивляться. Записывают их на совесть, каленым железом выжигают — удовольствие, кстати, значительно ниже среднего. А результат сильнее всего остального: детских воспоминаний, ранних впечатлений, твоего опыта. Постепенно они становятся твоими, ты их уже не воспринимаешь как нечто чуждое. Они начинают управлять твоим поведением. И ты задумываешься над тем, почему сюда попал. И тогда тебе становится просто жутко, потому что с этими установками, с этим подкорректированным подсознанием ты бы никогда не сделал того, за что тебя сюда посадили. При этом знаешь, что это сделал ты. И тебя начинает колбасить по-настоящему. Это у них называется провести через покаяние.

Этот этап «лечения» оканчивается тем, что ты совершенно четко понимаешь, что тот факт, что ты здесь — это совершенно правильно, естественно, по заслугам, по-другому быть не может, и начинаешь ловить мазохистский кайф с процесса. Видимо, это и называется «катарсис». Ты начинаешь любить своих психологов, причем совершенно искренне, плакать в камере, пока никто не видит, и искать, чем бы еще себя наказать, потому что мало.

Я, например, себя посадил на очень жесткий рацион питания. Там в принципе с этим все в порядке, не ресторан, но есть можно, калорий хватает. Но мне это казалось неправильным. Ройтман заметил естественно. Некоторое время не возражал. Потом все-таки вмешался: «Анри, от того, что ты уморишь себя голодом, они не воскреснут. Грехи искупаются только делом». «У меня нет такой возможности», — говорю. «Пока нет. Будет». Я попытался при Данине. Он сказал: «Мало». Один роскошный маневр не искупается другим роскошным маневром. А Хазаровский вообще слышать не хочет.

Они кстати сразу просекают это состояние, я имею в виду «катарсис». Тон теплеет. Плюшки какие-нибудь тебе пытаются дать, вообще облегчить жизнь. У них сейчас много прав в этом отношении. Тогда было меньше. Ройтман считает, что после этого можно переводить в Открытый Центр. Или в Реабилитационный, что почти то же самое. А мне даже охрану не сняли, и я по-прежнему по блоку ходил в наручниках. Понимаешь, ну как это? Триста человек убил и три года отсидел! Несправедливо. Я еще шесть с половиной лет сидел после этого и до сих пор с браслетами хожу.

— Наручники тоже в кайф? — спрашиваю.

— Не поверишь: в кайф. По крайней мере, в Центре были в кайф. Сейчас уже не очень. Хотя после разговора с Хазаровским некоторое время наслаждался ситуацией. Знаешь, я же в Центр попал тепленьким. Я же никогда не считал, что убить триста человек — это хорошо. Так что по поводу оценки ситуации у меня с психологами сразу наблюдался некоторый консенсус. Но у меня была отмазка: я считал происшедшее военной необходимостью. Наполеон под городом Яффа расстрелял три тысячи пленных. Иначе не мог. Для того чтобы охранять не было людей. Отпустить — начать войну сначала.

Литвинову с Ройтманом потребовалось только убедить меня, что отмазка слабая. Они с этим легко справились. Тот факт, что мирные обыватели, путешествующие по маршруту Тесса — Кратос, — не военнопленные, которые могут продолжить войну, просто лежал на поверхности. Тот, что единственным полезным следствием правления Наполеона во Франции стал его кодекс, — был несколько сложнее, но тоже не бог весть каким открытием. Остальная его деятельность была, по сути, деструктивна и вызвала восхищение потомков разве что размахом. К концу его правления страна настолько обезлюдела, что в армию призывали подростков 14–15 лет. Так что в наше время он бы попал не на императорский трон, а в Психологический Центр.

Труднее всего господам психологам пришлось с идеей независимости Тессы. Они долго с этим возились. И, думаю, в этом было максимум технологии, а не психологии. Хотя и на психологическом уровне, в общем, понятно. Сначала меня убедили в порочности метода, и это бросило тень и на саму идею. В то, что идея порочная, я уверовал в это где-то в начале третьего года. И настал катарсис. Кстати, будь готов к тому, что тебе предложат изложить твое видение ситуации. Под биопрограммером естественно, чтобы ты не выдумывал, а говорил, как есть. Почему ты поступил так, а не иначе, и почему считаешь себя правым. А потом долго будут объяснять, почему ты не прав.

— Я уже сейчас могу объяснить, почему я не прав, — сказал я. — Мне это изложили последовательно Нагорный и Хазаровский.

— Но ты же не поверил.

Я покачал головой.

— В какой-то степени поверил.

— Ну, тогда им две недели делать нечего.

— Нагорный сказал, что будут лечить психологическую травму.

— Твой адвокат-прокурор видел твое психологическое заключение?

— Он опрос читал.

— Имеет право, конечно. Но как-то это не соотносится со светлым образом Александра Анатольевича. Все равно, что подслушивать на исповеди.

— Он разрешение спросил.

— И ты дал?

— Честно говоря, спросонья.

Меня вызывали по кольцу связи.

— Артур, — сказал Леонид Аркадьевич, — ты где? Половина первого.

— В Лагранже.

— Понятно. Ладно, спокойной ночи.

Стало холодно. На небе высыпали звезды. Вон там в зените — солнце Тессы — яркое зеленоватое, мерцающее.

— Император, — объяснил я отцу. — Интересовался, где я болтаюсь в такое время.

— Ну, конечно. Вдруг сбежишь, не поедешь в Центр. Ты же его этим опозоришь.

— Не опозорю, — сказал я.

— Психологическая травма со мной связана?

— Естественно.

— Наверное, я хуже сделал. Не надо было рассказывать.

— Надо. Моя мама тогда была с тобой? В тот день?

— Конечно. Я при ней отдавал приказы. И при тебе, кстати. Но ты ничего не понимал, естественно. Для тебя это была игра. А она все поняла.

— Как ты ей объяснил? Ты оправдывался?

— Сказал, что иначе бы нас взяли. Что, в общем, было правдой. Или убили. Скорее последнее.

— Писали, что в обмен на освобождение заложников ты потребовал независимости Тессы.

— Требовал, конечно. Императрица могла дать ее одним указом, но они даже шага не сделали в этом направлении.

— Твой чудовищный маневр спас мне жизнь?

Он вздохнул.

— Были, конечно, другие варианты. Например, я мог сдаться. Вас с Юлей не тронули бы… скорее всего. Но моих товарищей тронули бы обязательно. Сдаваясь сам, я бы сдал их. Вряд ли бы я смог купить им свободу ценой своей. Все бы были в блоке «F». Всем бы искололи вены. Но они бы были живы. Большинство из них погибли потом. И я бы отсидел меньше, и сейчас это бы надо мной не висело. Но я слишком привык во всем идти до конца.

Он встал из-за стола.

— Пойдем в дом, а то мы здесь окоченеем. Два часа. Оставайся у меня. Дом просто роскошный для государственного преступника. Спасибо Данину. На втором этаже можно постелить.

— Я поеду, — сказал я. — Возьму такси.

— Как знаешь.

Он проводил меня, вышел за дверь на улицу.

Круглый фонарь ярко освещал размашистую черную надпись «убийца» по всем воротам, по диагонали: из угла в угол. Я не стал ее закрашивать.

Миниплан мягко приземлился в трех метрах впереди. Я пошел к нему, обернулся, открывая дверь. Анри Вальдо стоял в свете фонаря рядом с надписью «убийца» и был страшно похож на свой растиражированный портрет, который так любят вешать на стены студенты в кампусе университета Тессы. Даже вязаная фуфайка такая же, только светлые волосы короче, в них блестит седина, и нет знаменитого берета с надписью «RAT» — Республиканская армия Тессы. У меня тоже висел такой портрет. Больше не повешу.

И больше никогда сюда не прилечу.

Как блестят у него глаза. Слезы что ли?

Я отвернулся, сел в миниплан и захлопнул дверь.

Утром я собирал вещи. Поставил перед кроватью объемистую дорожную сумку и зло бросал туда, что под руку подвернется. Где-то на середине процесса меня вызвали по кольцу. Нагорный.

— Артур, доброе утро. СБКоиды Кривина нашли.

Зубная щетка выпала у меня из рук и спланировала в сумку вместе с зубной пастой.

— Где нашли?

— В двухстах километрах от Кириополя. В мраморных горах. Нас опознавать зовут.

— Александр Анатольевич, я вещи собираю.

— Куда?

— В Центр естественно.

— У тебя еще неделя отсрочки.

— Уже шесть дней. Но я решил не ждать.

— Он решил не ждать! А ты со Старицыным договорился? Ты что думаешь у него единственный пациент? Да он занят наверняка.

— Договорюсь.

— Так. Связываешься с ним и объясняешь, в чем дело. Куда едешь и зачем. И с кем. И на сколько. За полдня обернемся. И спрашиваешь разрешения, если ты не против ехать, конечно. Разрешит наверняка.

— Хорошо, — сказал я.

И связался со Старицыным.

— Доброе утро, Олег Яковлевич, это Артур. Я экзамены сдал.

— Ну, отлично! Очень хорошо. У вас еще шесть дней отсрочки, но давайте чуть раньше начнем.

У меня похолодело сердце.

— Я пока занят, — продолжил он. — У нас сегодня вторник. В воскресенье вечером к семи приезжайте к нам. Что с собой взять. Ловите список вещей.

Список упал мне на кольцо. Понятно: сумку придется собирать заново.

— Зайдете ко мне в кабинет, — продолжал он. — Вы знаете, где. И я вам все покажу.

— Олег Яковлевич, а можно мне пока уехать из Кириополя? На полдня.

Я объяснил ситуацию.

— Ну, с Нагорным хоть на край света, — сказал он. — Летите, конечно.

Я связался с Александром Анатольевичем.

— Когда мы вылетаем?

— Прямо сейчас.

У кабинета Старицына я был на пятнадцать минут раньше времени. Сел на знакомый диван, поставил сумку на пол.

Сердце бешено колотилось. Я успокаивал себя: ну, пара мелких багов, ничего страшного, но исправить надо. Из-за чего вообще мандраж?

Олег Яковлевич появился в конце коридора где-то минут через пять.

— Добрый вечер, Артур.

Я встал навстречу.

— Добрый вечер, Олег Яковлевич. Ничего, что я раньше?

— Ничего.

Подошел к кабинету. Открыл.

— Заходите. Сумку пока поставьте. Садитесь к столу. Как ваши экзамены?

Я сел. За спиной щелкнул дверной замок.

— Экзамены отлично, — сказал я. — Я психокоррекцию сдал.

— О! Ну, у меня еще не было такого подкованного пациента. Теперь будут практические занятия. Руку дайте, пожалуйста. Левую. Ладонью вверх.

Вот так! Вообще без предисловий.

Я подчинился. Он достал из ящика стола свой стандартный набор: короткую булавку с маленьким шариком на конце, упакованную в пластиковый пакетик, резиновые перчатки и дезинфицирующее средство.

— Сейчас может быть немного больно.

Игла вошла в вену.

Я поморщился. Действительно больнее, чем в первый раз.

— Это стационарная антенна, — объяснил он. — Ставим на несколько дней. Руку можно сгибать — никуда не денется. Только не резко. И можно мыться в душе.

— Артур, теперь правую. Также.

— Зачем?

— Совсем безболезненная процедура.

Он достал еще один пластиковый пакетик с маленькой белой капсулой внутри. Вынул капсулу, и я смог прочитать на ней красную надпись очень мелкими буквами: «Артур Вальдо».

Коснулся концом капсулы вены на моей руке. Я действительно ничего не почувствовал, но на месте касания осталась маленькая красная точка. Инъектор!

— Что вы мне ввели?

— Артур, все хорошо, — сказал Старицын. — Берите сумку, пойдемте.

Я вспомнил, что у меня написано первым пунктом в плане психокоррекции, и меня словно обдало холодным душем, стало трудно дышать, похолодели кончики пальцев, и защемило сердце.

— Артур не бледнейте, — улыбнулся Олег Яковлевич, — повода нет. Это коррекционный препарат. Ваш, персональный. Вы его не почувствуете. Он медленно действует. Все, что сейчас с вами происходит, — исключительно следствие вашего восприятия. Он так не работает. Успокойтесь.

— Редактирование генома, да? — спросил я.

Он кивнул.

— Да. У вас проблема с дофаминовыми рецепторами. Наследственная, конечно. Судя по нейронной карте вашего отца, которую мне переслал Ройтман.

— И что там?

— Количество рецепторов D2 ниже нормы. У Анри Вальдо так было до Центра. Сейчас норма, конечно. И вам надо будет довести до нормы, иначе могут быть неприятности. Недостаток дофаминовых рецепторов приводит к импульсивному поведению, чрезмерной склонности к риску и употреблению наркотиков и стимуляторов, например, кокаина.

Я не понимал, где иду, не замечал дороги. Если бы мне пришлось возвращаться одному, наверняка бы не вспомнил. Кажется, какая-то коричневая плитка на полу, светлые стены, раздвижные окна до потолка, вазоны с чем-то хвойным. Можжевельником? Туей? Застекленный мост, видимо, в другой корпус, и вечернее солнце кажется призраком, словно в зазеркалье.

Глухие двери, рядом табличка: «Коррекционное отделение».

Вошли, поднялись еще на один этаж.

Дышать было по-прежнему трудно.

— Артур, все, глубокий вдох, успокоились, взяли себя в руки, ничего страшного не случилось, — сказал Старицын. — Да узнаете вы завтра себя в зеркале.

Я заставил себя улыбнуться.

— Я понимаю.

— Ну и все. Коррекция минимальная.

Он открыл передо мной дверь с номером С-32. За ней узкий коридорчик, длиной метра полтора. Слева еще одна дверка.

— Здесь душ и туалет, — пояснил Старицын.

Коридорчик открывался в комнатку примерно 3 на 4 метра или даже немного меньше, нечто среднее между больничной палатой и дешевой гостиницей: узкая кровать с никелированными дугами-бортами и биопрограммером под потолком, круглый металлический стул, такой же, как в кабинете Старицына, светлая деревянная тумбочка у кровати, двухстворчатый встроенный шкаф из такого же дерева, стол с рабочим креслом у окна во внутренний двор. Плотная клетчатая шторка открыта и собрана гармошкой у стены. Я вспомнил, как в больнице меня порадовал тот факт, что окно не выходит на улицу. Здесь он не радовал. Живо вспоминался рассказ отца о блоке «F».

— Келья, — сказал я. — Распятия в изголовье не хватает.

— Вы католик? — серьезно спросил Старицын. — Если хотите распятие — повесим. Я не против.

— Нет, я скорее равнодушен.

— Здесь все может изменится.

— Пока не надо, — усмехнулся я.

— Артур, вы очень остро реагируете… вам объяснять, что с вами будет происходить? Знаете, люди разные: кого-то это успокаивает, кого-то, наоборот, пугает, говорят: «У меня мурашки по коже от ваших лекций!» Кто-то, особенно люди верующие, предпочитают свой взгляд на вещи: «Меня совершенно не интересует, какой нейромедиатор выделяется в синаптическую щель, какая киназа, где синтезируется, и какой ген включается, а какой выключается — у меня свои отношения с Богом». Вам интересно, Артур, что делает какой белок?

— Да, — сказал я, — интересно, рассказывайте.

— Хорошо. Если надоест — говорите. Я замолкну. В конце концов, для нас важен результат. Если пациенту угодно трактовать его по-своему — да ради бога. Пусть трактует, как хочет.

Старицын открыл шкаф. Там висела упакованная в полиэтиленовый пакет хлопчатобумажная одежда светло-песочного цвета.

— Это ваше, — сказал он. — Надо будет переодеться.

— Это обязательно?

— Артур, если я говорю надо, значит обязательно.

— Понятно.

— Разбирайте сумку, располагайтесь, переодевайтесь. Пятнадцати минут хватит?

— Да.

— В таком случае я вас пока оставлю. Потом расскажу все остальное.

Он вышел. Щелкнул замок.

Я был заперт.

Паниковать из-за пятнадцати минут явно не стоило, но было неприятно.

Я разобрал сумку, оккупировав четыре полки в шкафу, снял с вешалки тюремный наряд и разорвал полиэтилен. Ничего особенно страшного в этом наряде не было, хотя я привык к одежде подороже. Хлопчатобумажная рубашка с короткими рукавами, хлопчатобумажные брюки на резинке: не слишком красиво, но и не полосатый шутовской наряд заключенных древних веков.

Но облачаться в это почему-то крайне не хотелось.

В общем-то, я никогда не был привязан к вещам, и к одежде скорее равнодушен, но здесь все имело особый смысл. Это была не одежда, это был символ моего заключения.

Я сделал над собой усилие и начал переодеваться.

Где-то на середине процесса меня вызвали по кольцу.

— Привет, Артур, — сказал Нагорный. — Ты где?

— Как где? В ОПЦ естественно. Переодеваюсь в тюремную робу.

— Ой! Какая трагедия!

— Александр Анатольевич, вы, наверное, никогда не были в Психологическом Центре.

— Да ну, наверное, не был я в Психологическом Центре! По работе многократно: и в открытом, и в закрытом. Правда, в качестве пациента — да, не довелось.

— Думаю, со стороны невозможно оценить всю гамму ощущений.

— Ладно, не буду отвлекать от душеполезных занятий. У меня есть новости по делу господина Кривина, но не сейчас. Потом заходи ко мне. Когда освободишься, — последняя фраза прозвучала крайне двусмысленно. — Где генпрокуратура знаешь?

— Найду.

— Лови на всякий случай адрес. Все, сейчас выброси это из головы. На ближайшие две недели для тебя не это главное.

— Александр Анатольевич, не отключайтесь, — быстро сказал я.

— Да?

— Мне ввели препарат для редактирования генома.

— Это нормально. Не волнуйся. Почти всем делают. Олег мне говорил, что коррекция очень незначительная. Все, до встречи.

Только генпрокурор попрощался, меня снова вызвали по кольцу. На это раз Старицын.

— Артур, вы готовы?

— Олег Яковлевич, еще буквально пять минут.

— Хорошо.

«Интересно, а он ко мне постучится», — думал я, застегивая последние пуговицы на тюремной рубашке.

В камере раздался звонок. Я даже несколько растерялся.

Прошло еще минуты три, Старицын не заходил. Наконец, связался по кольцу.

— Артур, дверь открывается, как самая обыкновенная дверь, по сигналу с кольца. С вашего. С моего естественно тоже, но я не хотел бы пользоваться этим без крайней необходимости. Откройте мне, пожалуйста.

Дверь действительно отыскалась в меню кольца, и я мысленно приказал ей открыться.

И она открылась.

На пороге, опираясь рукой на дверной косяк, стоял Старицын и улыбался.

— Значит, я не был заперт? — спросил я.

— У вас был ключ. Пойдемте, я покажу вам внутренний двор и столовую.

— Олег Яковлевич, — сказал я, когда мы спускались вниз, — это и есть зона «С»?

— Угу.

— «С-ноль»?

— Не только. Те, кому проведена психокоррекция в Закрытом Центре, попадают сюда в крыло с той же литерой, как назывался их блок. Мы дорабатываем тонкие моменты и занимаемся реабилитацией.

— Значит, здесь могут быть убийцы?

— Могут. Но только после жесткой психокоррекции, никак иначе. И не самые тяжелые случаи. До «С3», максимум «С4». Начиная с «С5» сюда обычно не отправляют. Для них есть отдельные реабилитационные центры, например, на острове Сосновый.

— Понятно, — кивнул я.

— Артур, не бойтесь, все будет хорошо.

— Я не боюсь.

Внутренний двор выглядел весьма прилично: несколько сосен, газон, столы для пинг-понга. Человека четыре в такой же форменной одежде, как у меня, и с контрольными браслетами на запястьях увлеченно гоняли шарики.

Близился закат: двор в тени, золотые вершины сосен, ритмичный стук шарика — эта вроде бы мирная картина наводила на меня тоску.

— Сейчас свободное время, но в восемь ужин, так что пойдемте я вам покажу столовую.

Мы вернулись в корпус и пошли к лифтам.

— Расписание у нас такое, — рассказывал Старицын, — завтрак в девять утра, в десять начинаем работать, так что надо быть в своей комнате. С двух до трех обед, в три — у себя, не опаздывайте, работаем часов до семи. Потом — свободное время, в восемь — ужин, в одиннадцать — в своей комнате: кольцо снимаете и ложитесь спать. Не забудьте, это важно. Спать без кольца. На тумбочку положите — никуда не денется. Никто не войдет.

Мы поднялись на второй этаж и вышли в коридор.

— Олег Яковлевич, могу я спросить…

— Да, конечно.

— А почему спать без кольца?

— Чтобы оно не мешало работе биопрограммера. Ловите, кстати расписание.

Текст упал мне на кольцо.

В столовой не очень многолюдно. Я взял кофе (он оказался бесплатным), круассан и пару кусков ветчины. Последняя за деньги. И тут я вспомнил, что у меня нет кольца: я не могу расплатиться. Пришлось вернуть обратно.

Есть хотелось. Кофе ничего, бывает и хуже, круассан вполне себе. В общем, жить можно. О ветчине осталось только повздыхать.

— Артур Вальдо, если не ошибаюсь?

— Да.

Рядом с моим столом стоял молодой человек лет тридцати и держал поднос.

— У вас свободно? — спросил он.

— Да, садитесь. С кем имею честь?

— Илья Махлин.

— Очень приятно, — сказал я.

Он сел напротив.

— Ну, как вам наш пансионат для грешников?

— Терпимо.

— На сколько вас сюда?

— Две недели.

— Немного, — сказал он. — Мне мой психолог сказал минимум полгода.

— А по приговору сколько?

— А у меня нет приговора. Я согласие подписал.

— До суда? — спросил я.

— На второй день следствия. Я признал вину.

— А что с вами случилось? — спрашивать «за что?» казалось нетактичным.

— Я врач, — ответил он. — У меня пациент умер.

Ну, вот и первый убийца. Правда, по неосторожности. В кодексе это не называется убийством, потому что убийство по определению умышленное. Есть более мягкая формулировка.

— Причинение смерти по неосторожности, — пояснил Илья.

— Я понял. Знаете, я же юрист, хоть и не доучившийся. Насколько я понимаю, от этой статьи можно отбрехиваться до последнего и подавать кассации до посинения, потому что очень трудно доказать, что это ваша вина, а не просто несчастный случай или несовершенство науки.

— Да можно. Легко. Я им сам на допросе под биопрограммером все и выложил: и что я должен был сделать, и чего не сделал. Я-то понимаю. Ну, следователь мне и говорит: «Куда едем в тюрьму или в Психологический центр?» «В Психологический центр, конечно».

— Вы были в Закрытом Центре?

— Нет, в ПЦ не был. Все-таки неумышленное преступление. Сразу отправили сюда. Правда, под охраной. Хотя я бы и сам доехал.

— Он преувеличил, мягко говоря, ваш следователь, — сказал я. — Это не арестная статья. Вообще не имели права ни в какую тюрьму отправлять. И под охрану брать не имели права. Максимум контрольный браслет.

— Ну, я же не знал, — сказал он. — Потом меня просветили.

— Кто?

— Мой психолог. Но он сказал, что ничего страшного не произошло, что, если бы я не подписал согласие, и был суд, я бы все равно поехал сюда и на столько же, только двумя месяцами позже. ПЗ положительное, значит, все правильно.

— А бывают отрицательные?

— Говорят, да. Ошибки следователей, судебные ошибки. Редко, но бывает.

— Илья, вы помните фамилию следователя?

— Конечно. Жеребков.

— Угу, я запомнил. Нагорному скажу. Или Леониду Аркадьевичу. Или обоим.

— Да, не надо. Я не в обиде, в общем.

— Причем тут вы? Дело в других. Он сейчас лжет, а потом что будет? Дела начнет фабриковать?

— Это у них методика допроса, по-моему…

— Илья, я по методикам допроса экзамен сдавал. Нет там вранья в качестве методики. Я понимаю, что до эпохи биопрограммеров это еще можно было как-то оправдать. Но сейчас! Нет в этом никакой необходимости. И в вашем случае не было. Он просто себе работу облегчил: никого больше не допрашивать, не делать экспертиз, не писать обвинительное заключение.

— Не хотите ему залепить пощечину? — улыбнулся Махлин.

— Хочу. Но не буду. Пусть Александр Анатольевич разбирается. По закону.

— Угу. Артур, интересно, а что вы здесь делаете?

Я пожал плечами.

— Вы о чем? Вообще-то завтракаю.

Я вспомнил про кофе и обнаружил, что он остыл. Круассан постигла та же участь.

— В Центре я имею в виду, — пояснил Махлин. — Тут при Центре есть церквушка православная, а там иконостас. Вот там вам, по-моему, самое и место.

— В церкви? Я не верующий.

— На иконостасе.

Я хмыкнул.

— У меня ПЗ положительное.

— А кто писал?

— Старицын.

— Старицын — это круто. Как это он так?

— Ладно, — вздохнул я. — Видимо, не так уж у меня лучезарно со святостью. Вы сколько здесь?

— Три месяца.

Я кивнул и все-таки принялся за круассан.

— Вы без кольца? — спросил Илья.

— Угу. Вчера Старицын отобрал. Заговорился с девушкой позже одиннадцати.

— Не переживайте. Он вас еще денек повоспитывает и вернет. Здесь кто только на это не нарывался. Я сам неделю проходил без кольца. И на минимальном рационе. Вам, кстати, что-нибудь взять из платного набора? Как только будет кольцо, деньги вернете.

— Ветчины, — сказал я.

Она оказалась не самой дорогой, но свежей. И была очень в кайф. Все-таки зря я ужинал апельсиновым соком.

— Илья, а сколько времени? — спросил я, доедая последний кусок.

— А вон часы.

Небольшое табло располагалось над дверью в столовую и показывало без десяти десять.

— Старицын меня убьет, — сказал я.

— Да здесь за пять минут можно дойти.

— Ну, все равно пойдемте. Спасибо вам!

Я остался один. Идти никуда не хотелось. Погода за окном начала портиться. Небо приобрело лиловый оттенок: шла гроза.

Меня вызывали по кольцу. Хазаровский.

— Привет, злостный нарушитель режима, — сказал император. — Как ты?

— Леонид Аркадьевич, меня кормят нейролептиками.

— КТА — это не нейролептик. А процедура совершенно стандартная и неопасная. Ничего страшного.

Я даже не сомневался, что он скажет именно это.

— Леонид Аркадьевич, могу я вас спросить?

— Спрашивай, конечно.

— Вам давали КТА в Психологическом Центре?

— Давали. Причем внутривенно, и не только КТА. Было еще два вида таблеток: белковые препараты CREBи CPEB. От них даже побочного действия нет. Самое мягкое сочетание.

— А от КТА есть побочное действие?

— Да. В основном, слабость и головокружение. Вполне терпимо.

— А как он действует? Что вы чувствовали?

— Это как внешнее управление, рычаги не у тебя. Все понимаешь, но поделать ничего не можешь.

— В общем, поганое ощущение.

— В основном, не сахар. Но знаешь, не всегда. Периодически понимаешь, что внешний управляющий дело делает.

— Понятно. Леонид Аркадьевич, мне тут про одного следователя рассказали…

И я пересказал Хазаровскому историю Ильи Махлина. Император отнесся серьезно.

— Хорошо, я передам Александру Анатольевичу, — сказал он.

Второй сеанс под КТА разительно отличался от первого. Главным образом темпом. Проигрывались десятки ситуаций, в основном связанных с агрессией и реакцией на агрессию, и каждая сопровождалась дофаминовой наградой, если я выбирал правильный алгоритм поведения, и наказанием в противном случае. Иногда было откровенно больно. Но боль вспыхивала и проходила практически мгновенно. Как ожог.

Мне словно записывали в мозг инструкции на все случая жизни, связанные с насилием. Впрочем, почему словно? Именно этим и занимался Олег Яковлевич.

— Это и есть выставление планки? — спросил я, когда где-то в середине сеанса он дал мне передышку на несколько минут.

— Да. Я знаю, что больно, но с этим ничего не поделаешь. Все анестетики блокируют нервные импульсы. Нам этого делать нельзя. Потому что эти нервные импульсы нам и нужны. Мозг — это около ста миллиардов нервных клеток. Мы в принципе знаем, в какой зоне нужно достраивать нейронную сеть. Но и в этой зоне сотни миллионов нейронов. И у каждого по десять тысяч синапсов. Поэтому мы проигрываем ситуацию, проходит нервный импульс, моды его фиксируют и достраивают синапсы именно там, где проходит импульс. Вы сами нам показываете точное место. Но чтобы его увидеть, надо, чтобы импульс прошел, и, если его заблокировать — все теряет смысл. Так что боль убрать нельзя.

— Да терпимо, в общем-то, — сказал я.

— Ну, и хорошо. Нам достаточно импульса довольно слабого и кратковременного. Моды зафиксировали? Поняли, что им делать? Все! Наша задача выполнена. Сам же процесс достраивания синапсов совершенно безболезненный. Так что надеюсь, что терпимо. Но, когда нейронный контур кнута активизируется по-настоящему, в реальной обстановке, терпимо не будет. Это как прививка. Ощущения во время психокоррекции так же отличаются от ее последствий, как прививка от оспы от самой болезни.

— Это опасно, когда ваш механизм начинает работать в реальной обстановке?

— Для жизни, в общем, нет. Для психического здоровья опасно. Если вы нарушили наш запрет, то железно надо к нам, вы и сами это поймете. Но я таких случаев не знаю. Все останавливаются на подступах. Разве что нарушение не в зоне риска. Мы же не можем с вами весь уголовный кодекс проработать. А благие пожелания типа «не нарушай закон», «не убий», «не укради», «не бери взяток» работают хуже. Хотя тоже работают. У вас зона риска довольно узкая. Мы ею сейчас и занимаемся. Но всякими экономическими моментами тоже займемся, но на уровне тех самых благих пожеланий. Совершенно не зона риска. Если вы когда-нибудь попадете к нам в блок «А» я очень удивлюсь. В этой области у вас и так все выстроено, все нейронные контуры есть. Усилим чуть-чуть на всякий случай.

Он промучил меня еще около часа.

Наконец сказал:

— Ну, все, идите, пообедайте.

Я с трудом поднялся и сел на кровати. Чувствовал себя совершенно разбитым.

— Хорошо пообедайте, — добавил он. — Бульон возьмите.

— И в три опять сюда?

— Конечно. В три сюда.

Вечером, ровно в половине девятого, Володя действительно проводил меня до моей комнаты. С одной стороны, ситуация меня смешила, с другой, уехать в Закрытый Центр совсем не хотелось, так что я был ему благодарен.

— Вов, интересно, а я должен оплатить тебе услуги охранника? — спросил я на прощание.

— Смеешься? Кстати, если тебе надо, я бы не отказался.

— Мне вроде нет, а вот Нагорному могу рекомендовать, кроме шуток. Только в него реально постреливают.

— Рекомендуй, буду благодарен.

В среду оберегать меня от возможного отъезда в ПЦ взялся сам Старицын.

Завтракали мы вместе.

— Мы тут с ребятами вчера обсуждали стоимость услуг Психологических Центров, — сказал я. — Интересно, а сопровождение меня на завтрак входит в основной пакет или это за отдельную плату?

Олег Яковлевич рассмеялся.

— Это моя личная инициатива. За мой счет. Просто вам в Закрытом Центре явно делать нечего, а загреметь вполне можете, Хазаровский ведь если сказал, от своего слова не отступится.

— Понятно. А действительно многие потом оплачивают ваши услуги?

— Большинство. Хотя наши услуги оплачивает государство. Вы потом можете только компенсировать государству расходы. Но нам это не безразлично. Премию могут заплатить. Так что, если человек благодарен, скорее всего, заплатит.

— И бывают благодарные?

— Вы просто не поняли, Артур. Поймете. У нас же стратегия «выигрыш-выигрыш». Выиграть от нашей работы должно, прежде всего, общество, но в большинстве случаев выигрывает и наш подопечный. Не потому, что мы такие добрые. Просто эта стратегия наиболее эффективна. Простейший случай, когда мы лечим зависимости: от алкоголя, от наркотиков. Без этого вообще нельзя делать психокоррекцию. Опять-таки не потому что мы такие добрые, просто без этого дальнейшая работа невозможна. Для пациента это благо, и обычно он это понимает. Не всегда сразу.

— И поднимаете IQ…

— Володя сказал? Бывает. Если слишком низкий коэффициент интеллекта является фактором риска. Дело в том, что большинство преступлений совершают люди с коэффициентами интеллекта от 80 до 90. Так что, если к нам попадает человек с таким IQ, мы выводим его из зоны риска. Поднимаем до девяносто пяти — ста.

— То есть огромному большинству тех, кто сюда попадает?

— Да.

— А мне можно?

— Артур! Ну, у вас и так больше сотни. По крайней мере. Даже моды запрашивать не надо, видно невооруженным взглядом!

— Олег Яковлевич, а антикорреляции нет между IQи склонностью к правонарушениям?

— Ну, есть, конечно.

— Значит, поднимать IQна любом уровне полезно и эффективно?

— Для вас это платная услуга.

— Дорого?

— Дорого. И вообще с этим осторожнее. Могут измениться приоритеты. Ко мне на частный прием многие с этим приходят: у меня 120, сделайте мне 140. И я всегда предупреждаю: да, сделаю, конечно, но вы должны быть готовы к тому, что все, чем вы сейчас занимаетесь, может перестать вас интересовать, и вы удалитесь в горный скит доказывать теорему Тракля. Так что десять раз подумайте. У вас с этим и так все в порядке.

— Подумаю.

— А еще мы никогда не мешаем завершить образование, а иногда и помогаем его получить. И на работу помогаем устроиться. Причем на такую, с которой пациент не сбежит сразу, как только мы отвернулись. Хотя он попал к нам потому, что поступал далеко не лучшим образом. Несправедливо? Конечно. Но всегда приходится выбирать между справедливостью и эффективностью. Мы выбираем последнюю.

Близился вечер. Если сейчас взять яхту и выйти в море, можно застать роскошнейший закат.

Мы с Маринкой подошли к стойке фирмы, сдающей яхты в аренду. Меня здесь знают. Я постоянный клиент.

— Двухместки есть? — спросил я.

Парень у стойки уставился на мой браслет. Словно в первый раз меня видел.

— Господин Вальдо, вы уверены, что вам здесь можно находиться?

— Абсолютно, — сказал я.

— Смотрите. Как только я проведу платеж с вашего кольца, информация о том, где вы, тут же появится в Управлении Психологических Центров.

— Думаю, она и так там есть.

— Тревога прозвонит. Я просто видел, как задерживают. Дело двух минут.

— Все в порядке. Я разрешение спрашивал.

— Ладно, сейчас посмотрю, что у нас осталось, — сказал он.

И видимо залез в базу.

— Нет двухместных. Погода хорошая. Остались большие яхты. Вот, например, «Клио», с четырьмя матросами.

Сумма за аренду была кругленькая, но не то, чтобы не подъемная, но мне не нравились два момента. Во-первых, совершенно лишние четыре матроса. И, во-вторых, я живо представил хлесткие заголовки статей по всей Сети: «Как гуляют дети императора». Или что-нибудь в этом роде. И последующее императорское оледенение от Леонида Аркадьевича. Где-то минус десять.

Видимо, Марина представила то же самое.

— Нет, — сказала она. — Нам нужна двухместка.

— Маленькие есть в Белом Рифе. Здесь пять минут лета.

Пять минут, конечно. Но в том, что мне можно в Белый Риф я не был уверен совершенно. Скорее я был уверен в обратном.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, летим в Белый Риф. Можно яхту заранее зафрахтовать?

— Конечно.

— Мне нужно связаться со Старицыным, — шепнул я Маринке, когда мы отошли от стойки.

— Тебе нельзя в Белый Риф, да? — тихо спросила она.

— Ничего, не проблема. Я договорюсь.

У Старицына было прочно занято.

Мы дошли до стоянки минипланов.

Занято было по-прежнему. Консультирует он, что ли через кольцо?

— Ну, полетели, — сказал я.

И мы сели в миниплан.

— Все в порядке? — спросила Марина.

— Не совсем. Но я по дороге свяжусь.

Старицын не отвечал.

Лету действительно было минут пять, и мы приземлились среди кедров и кипарисов на высоком берегу местечка Белый Риф. И мне осталось смиренно ждать, когда меня задержит полиция.

— Ну, пошли к морю, — сказал я.

До пункта аренды яхт спускались минут десять.

Полиции не наблюдалось. Преувеличил он насчет двух минут. Или им подниматься лень?

В воздухе запах можжевельника мешался с запахом олеандров, и уже был слышен прибой.

«Ладно, — сказал я себе, — Будь, что будет. В конце концов, съездить на недельку в ПЦ — это даже любопытно. Не на год же!»

— Давай я оплачу, — предложила Марина, — чтобы сигнал не прошел. Все равно деньги папины.

— Нет, — сказал я. — Думаю, меня там видно уже минут пятнадцать. Просто тревога не звучит.

Яхта была.

Заплатить Маринке я не дал. Транзакция была с моего кольца.

И мы пошли на пристань.

Яхта была самое оно. Маленькая с одной каютой и одной мачтой.

Дул слабый ветер, по краснеющим от заката волнам бежала мелкая зыбь.

Парус похлопал, но быстро наполнился и потащил нас вперед. Маринкина помощь даже не потребовалась. Я справлялся один. Городок Белый Риф стремительно уменьшался и тонул в сиреневой мгле, а в море царствовал закат, и ветер сминал море в складки пурпурного шелка.

Когда мы отошли от берега метров на пятьсот, я уж было решил, что местный шериф совсем мышей не ловит.

Полицейский катер первой заметила Маринка.

— Смотри!

Он шел явно за нами, белый, с красным фениксом на борту и синей звездой шерифа.

Все! Осталось только ждать.

Шальная мысль сбежать, конечно, пришла мне в голову. Но пытаться уйти под парусом от быстроходной полиции, было просто смешно.

Катер стремительно приближался, паря в полуметре над волнами. Я лег в дрейф.

«Да, — подумал я, — погуляли императорские дети!»

Полиция поравнялась с нами… и ушла дальше в море.

— Вот это да! — сказал я.

— Слава Богу! — сказала Маринка.

Меня вызывали по кольцу.

Старицын.

— Артур, вы хотели со мной поговорить?

— Да… дело в том, что в Нептуно не было свободных яхт… Можно мне в Белый Риф?

— Артур, вы уже полчаса в Белом Рифе.

— Я не смог с вами связаться, было занято.

— Я понял. Значит так, Артур, зная ваш характер, я добавил вам пару местечек на запад и восток от вашего Нептуно. Только дальше не убегайте. Если бы Белого Рифа не было в разрешенной зоне, вас бы задержали еще на площадке для минипланов при приземлении, и вы бы сейчас общались с шерифом, а не со мной.

— Спасибо, — сказал я. — Мимо нас только что прошел полицейский катер.

— Никак не связано. У местного шерифа какие-то свои дела. Ладно, Артур, отдыхайте.

Дом Олега Яковлевича был вполне типичен для университетской профессуры: два этажа, респектабельная отделка под темно-вишневый кирпич, высокие окна, длинный балкон и сад с плетистыми розами.

Старицын открыл сам.

— Вот, сдаю с рук на руки, — сказал Стас.

— Спасибо. Артур, заходите.

Они пожали друг другу руки, и шериф откланялся. В садовой двери щелкнул замок.

— Ну, пойдемте, Артур, поговорим, — сказал Олег Яковлевич.

Мы поднялись на второй этаж.

Кабинет Старицына тоже имел вид вполне профессорский: небольшой мягкий диван, два кресла спокойного бежевого тона, низкий столик, ваза с розами на нем, высокое окно в сад. Уют, покой, свет. В таком месте хорошо сочинять книги, беседовать с друзьями о литературе и философии или размышлять о вечных истинах.

Диссонанс в эту благостную обстановку вносило наличие биопрограммера над кушеткой у стены. Впрочем, даже эта деталь здесь казалась вполне мирной и нестрашной. Меня слегка удивил этот прибор в частном доме, но я догадался, что именно здесь Олег Яковлевич принимает клиентов.

Я кивнул в сторону биопрограммера.

— Мне туда?

— Нет, Артур. Садитесь на диван.

Он сел рядом на комфортной дистанции где-то в метр.

— Ну, рассказывайте, что случилось, — сказал он.

Я рассказал.

— Есть, конечно, к чему придраться, — заметил Олег Яковлевич. — В идеале вам нужно было возвращаться, как только вы услышали штормовое предупреждение.

Я вздохнул.

— Ладно, я не требую невозможного, — улыбнулся он. — Но как только шериф вам сказал идти в Аркадию, надо было тут же поворачивать и идти в Аркадию. И предупредить меня.

— Было четыре часа утра.

— Вы очень любезны, Артур, но можно было послать сообщение.

— Вы бы его раньше восьми все равно не увидели.

— Ну, откуда вы знаете?

— Если честно, сглупил, просто не подумал об этом.

— Ладно. Пойдемте обедать.

Я покосился на биопрограммер.

— Вы не будете меня проверять?

— Ну, что вас проверять, Артур! Вы думаете, я за пять дней плотной работы не понял, надо вас проверять или нет?

Я улыбнулся.

— Мне Стас сказал почти тоже самое: что за пять лет работы шерифом он понял, кого можно отпустить, а кого нет.

— Отпускал?

— Да, Марину проводить.

— Рисковал. В начале своей карьеры он так пожалел одного парня, отпустил. Правда, совсем отпустил вместо того, чтобы отправить в ОПЦ. Была мелкая кража. А потом тот парень убил человека. Ну, теперь, может быть, научился. По крайней мере, понял, что в ОПЦ всегда лучше отправить, чем не отправить. Если бы вы до него не доехали, Артур, думаю, была бы тревога на все побережье.

Столовая располагалась на первом этаже. За столом сидела женщина примерно одних лет со Старицыным. Я бы сказал, что красивая, но на мой вкус полновата.

Пахло борщом.

— Это моя жена, Артур, — представил Старицын. — Алина Николаевна.

— Боже мой! — сказал я. — «Алина Николаевна» — как песня!

Она рассмеялась и стала еще красивее.

— Артур, вы истинный тессианец.

Я пожал плечами.

— Видимо, да.

Борщ пах укропом и перцем, и был просто прелесть.

— Что-то меня последнее время все кормят, — заметил я. — Еще немного, и у меня моды слетят с катушек. Буду как Олейников.

— Не будете, — улыбнулся Старицын. — У вас идет достройка нейронной сети. Еще мало.

— И сейчас идет?

— А как же!

— Это, думаю, древняя программа, кормить молодых людей вашей комплекции, — сказала Алина Николаевна. — Так и хочется.

— У меня просто моды так настроены.

— Понятно. Они у всех у вас так настроены, но это на подсознательном уровне. Хорошо, что там защита от дурака стоит, а то бы у всех диагностировали острый дефицит веса и регулярно откачивали после обмороков.

— Алина Николаевна, вы врач? — спросил я.

— Конечно, — ответил за нее Олег Яковлевич.

У Старицыных было хорошо: уютно, светло, спокойно. Но это вовсе не исключало того, что после столь приятной трапезы меня столь же ласково и любя отвезут, например, в ПЦ. Отвез же Стас к Старицыну после не менее приятного завтрака, причем, не моргнув глазом. В ПЦ ведь тоже гораздо лучше отвезти, чем не отвезти.

Но спрашивать об этом не хотелось. Хотелось вообще об этом забыть.

Спросила Марина. Она вызвала меня по кольцу.

— Артур, ты где?

— У Старицыных. Ем борщ.

— Тебя домой отпускают?

— Не знаю… Меня домой отпускают? — продублировал я для Олега Яковлевича.

— Конечно, — сказал он. — Без вопросов, просто. Завтра к семи в ОПЦ, все по-прежнему.

— Отпускают, — продублировал я для Марины. — Как там Леонид Аркадьевич? Дома не слишком холодно? Иней не ползет по стенам?

— Папа работает, — чуть обиженно сказала Марина. — Так что не трусь.

— Вот еще! — сказал я.

Но про себя подумал, что в том, что император работает в режиме примерно 24/7, есть своя прелесть.

— Как планы на завтра? — спросил Старицын, когда провожал меня до садовой калитки.

— Я хотел предложить Марине поехать в горы и взять планер. Полетать.

— Ага! А ветер там, в какую сторону?

— Он с солнечной пленкой, можно против ветра. Погоду хорошую обещают. В крайнем случае, можно над облаками. Не заглохнет.

— Ну, хорошо. Только вы мне сообщение киньте перед вылетом. Где вы, какая погода, и в какую сторону ветер.

— Обязательно, — кивнул я.

Утром о пинг-понге не могло быть и речи, голова кружилась не меньше, чем вечером. Завтракал я у себя в комнате.

Перед сеансом Старицын уговорил меня принять таблетку. На этот раз бесцветную и полупрозрачную.

— Это белковый препарат, — сказал он. — В вены белок вводить нельзя. Моды в принципе могут и сами собрать из аминокислот нужные белки, но мы им поможем. У них и так сегодня будет много работы.

Зато сеанс оказался далеко не таким жестким, как в первую неделю. Или мне так показалось.

— Мы все пути уже знаем, — прокомментировал Старицын. — Неприятные ощущения связаны с их обнаружением. Сам процесс достраивания сети совершенно безболезненный.

— Значит, процесс идет?

— Идет, конечно. И весьма интенсивно.

Я начал очень спокойно к этому относиться. Может быть, потому, что не обнаружил в себе радикальных изменений.

Обедал я тоже у себя. Голова кружилась меньше, но Олег Яковлевич запретил мне уходить.

Только после второго сеанса я почувствовал себя более или менее нормально.

— Все, — сказал Старицын, — можно идти играть в пинг-понг.

Было около половины восьмого, еще светло, так что пинг-понг вполне возможен.

— Только я должен вас предупредить, — добавил он. — Вам все равно скажут. Сегодня в Народном Собрании начались слушания об амнистии для вашего отца.

— Да?

— Угу. Так что зайдите, посмотрите.

— Я все равно голосовать не могу.

— Пока не можете. Но все материалы для вас доступны. Знаете, кто инициировал?

— Нет…

— Госпожа Ромеева. Так что считайте, что вы. Это после вашего интервью. Тема сразу вышла в топ. Бои нешуточные. Ройтман уже выступал.

— За или против?

— За, конечно. Кстати, очень интересное выступление, философское. О душе и личности. Я сам еще подробно не успел посмотреть, но посмотрю обязательно. Так, до одиннадцати отдыхайте, только поужинать не забудьте. А в одиннадцать я приду и прослежу, чтобы кольцо было на столе, а то, чувствую, вы сейчас уйдете в Сеть и не вернетесь.

До столовой я дошел с некоторым трудом, по стеночке. Но дошел. Мои знакомые уже были в курсе дела.

— Выступление Ройтмана просто прелесть, — сказал Илья. — О том, что личность есть иллюзия и не более. А говорить о вине и ответственности биохимических процессов в нейронной сети — это вообще идиотизм. Все равно, что наказывать миниплан за то, что он сломался и разбился вместе с пассажиром. Или наказывать больного за то, что у него рак. Тоже нарушения, только в другой системе организма.

— Ну, это все для меня слишком умно, — сказал Володя. — Я в душу верю.

И Махлин посмотрел на него тем особым взглядом интеллектуала, который означает: «Ну, что с тебя взять? Простой ты человек, Вовка, и малообразованный».

— Ну, организм — это вообще атомы и молекулы, — вспомнил Вова школьную программу, — но мы же не считаем, что человека нет, а есть только частицы.

— И как ты высказался? — спросил я Володю.

— Мы не имеем права высказываться, — ответил за него Илья. — Я сунулся, конечно, и там замечательная табличка вылезает: «По сведениям системы „Народное собрание“, в настоящее время вы находитесь на лечении в Открытом Психологическом Центре. Будем рады вас видеть после окончания курса психокоррекции. Пока система доступна для вас в пассивном режиме: вы имеете право на просмотр всех дискуссий, материалов и решений, но не имеете права принимать участие в обсуждениях и голосовании».

— Понятно, — вздохнул я.

— Я могу сказать, как бы я проголосовал, — сказал Володя. — Понимаешь, там выложены фотографии детей, которые тогда погибли. Ты мне друг, а он твой отец, но, понимаешь, нельзя это прощать.

— Спасибо за откровенность, — сказал я. — Понимаю.

Махлин махнул рукой.

— Вова до сих пор не понял, что есть психокоррекция. Артур, ты прочитай выступление Ройтмана. Он там все очень здорово по полочкам разложил.

Я подумал, что Илья все же убил человека, и ему комфортнее считать себя безответственным набором биохимических реакций. Психологическая защита.

Играть в пинг-понг я не пошел, потому что завалился на кровать в своей комнате и ушел в Сеть.

Для меня система «Народное Собрание» выдала даже две «Замечательных таблички». Первая гласила, что я опознан как несовершеннолетний и посылала меня на молодежную секцию Народного Собрания, которая обладает правом совещательного голоса. Я вспомнил, что на моем восемнадцатилетии Хазаровский что-то говорил на эту тему. Тогда у меня не возникло ни малейшего желания искать политику еще и в Сети, она и так жила со мной под одной крышей в лице того же Леонида Аркадьевича.

Теперь я сунулся на молодежную секцию, и вылезла точно такая же надпись, как для Махлина.

Осталось смириться с пассивным режимом.

Выступление Евгения Львовича, равно как и все остальные, можно было смотреть, читать иллюстрированный текст и активизировать ментальный код. Я бы, наверное, даже посмотрел видеозапись, ради такого случая, хотя это, сами понимаете, для совершенных бездельников, кто время может бочками солить.

Времени у меня не было. Кольцо до одиннадцати.

И я выбрал м-код.

— Когда-то на заре человеческого общества, — вещал Ройтман, — возникла идея наказания преступников и понятие вины. По тем временам, это был важный эволюционный механизм, позволявший обществу защищаться. Сначала все было очень разумно. От провинившегося просто избавлялись: его изгоняли из племени. Психокоррекции тогда не существовало, а значит, не было другого рационального метода борьбы. По мере расселения человечества эта мера стала неэффективной, поскольку диких мест почти не осталось. Тогда система наказаний развивалась сразу в нескольких направлениях. Во-первых, появилась смертная казнь: человека изгоняли не из общества, его исключали из жизни. Решение радикальное, но для нас очень дорогое. Во-вторых, появились телесные наказания. Сейчас это выглядит жутким варварством, но надо заметить, что наши предки тогда впервые поняли механизм формирования контура кнута, хотя и твердили наивно о вине и каре. Телесные наказания были плохи, во-первых, тем, что излишни: человек зачастую считал себя не справедливо наказанным, а обиженным и оскорбленным. И, во-вторых, они не были жестко связаны с тем событием, за которое наступали. Вор, которого выпороли, мог считать, что эта неприятность случилась с ним не потому, что он украл, а потому, что не успел сбежать. В психокоррекции оба эти недостатка устранены.

В исламской традиции пошли немного другим путем. Вору отрубали руку, то есть отнимали у него возможность воровать дальше. Правда, сначала левую, как предупреждение, и правую, если только он попадался не в первый раз. Этот элемент в психокоррекции сохранен. Мы, как правило, стираем память о преступных умениях, если не считаем, что их можно употребить на что-то полезное для общества. Между прочим, без руки жить тяжело, а без умения скачивать деньги с чужих кошельков — вполне возможно. Большая часть общества, к счастью, так и живет. То есть цель у так называемого наказания, на самом деле одна: тем или иным путем не дать повториться преступлению, — резюмировал Ройтман. — Кара, сама по себе, — только средство для этого, а не цель.

И тут следовал кусок об иллюзорности понятия личности и абсурдности понятия вины.

— Теперь о случае Анри Вальдо, — наконец перешел к конкретике Евгений Львович. — Еще во время суда мы с Алексеем Тихоновичем сидели в зале, присутствовали почти на всех заседаниях и наблюдали за ним. Мы сразу поняли, что парень далеко не безнадежен. Он тяжело воспринимал эту историю, хотя очень старательно это скрывал. Говорил, о том, что сделал все, что ему вменяют, но не считает себя преступником. Он не преступник — он военнопленный. И суда нашего не признает, поскольку это суд оккупационных властей враждебного государства. И все это звучало очень красиво и убедительно, пока не начали показывать фотографии жертв, видео взрыва и его последствий, обезображенные трупы и выступления родственников. И тогда наш революционер смотрел в пол, бледнел и кусал губы.

Императрица связывалась с нами, интересовалась нашим мнением. Она была к нему сначала очень жестко настроена. А тогда еще теоретически существовала смертная казнь, хотя не применялась уже лет двадцать. Было понятно, что другого приговора здесь быть не может. «Алексей Тихонович, — спрашивала она Литвинова, — может здесь помочь ваша психокоррекция?» «Конечно, — отвечал Литвинов, — за год справимся. Парень раскаивается, это видно, но категорически не хочет в этом признаваться. Пока. Признается обязательно. Год работы».

Мы пытались уговорить его на психокоррекцию до приговора, но тщетно. Он был настроен умереть. И вполне принимал такую возможность, считал для себя естественной. Что тоже говорило о многом.

После приговора у нас были развязаны руки. Его привезли к нам в Центр. Обратите внимание, именно после приговора. Тогда мнение психологов в определении меры наказания еще не было определяющим. До приговора вообще не спрашивали нашего мнения, и психокоррекция считалась неким приложением к тюремному заключению вроде тюремной библиотеки. Правда, уже обязательным.

Прежде всего, надо было провести психологический опрос и составить психологическое заключение. Тогда рабочий биопрограммер был один на блок, что было жутко неудобно и неэффективно. Анри привели к нам в комнату с биопрограммером. Его водили по блоку шестеро охранников, что было совершенно излишне. Мы с Алексеем Тихоновичем попросили охрану разомкнуть ему наручники и выйти. «Господа, это опасно», — сказали нам. «Ни в малейшей степени, — возразил Литвинов, — Анри вполне адекватный, разумный молодой человек, и он прекрасно знает, что вы останетесь за дверью в полном составе». Анри улыбнулся. Охрана, нехотя, вышла. Он сел на кушетку под биопрограммером. «Господа, — сказал он, — у меня к вам просьба. Ее исполнение не отнимет у вас ни времени, ни сил. Только сэкономит. Дайте мне умереть достойно. Самим собой. Не надо никакой психокоррекции». Литвинов покачал головой: «Нет». «Не дадим, — сказал я, — не достойно, ни недостойно. Никак». «Тяжело с этим жить, я понимаю, — сказал Алексей Тихонович, — но придется. Мы не допустим этого варварства».

В ПЗ мы написали, что психокоррекция нужна несомненно, займет от двух до пяти лет, но необходимости в эвтаназии нет.

Слава богу, этой бессмысленной жестокости удалось избежать.

Он поплакал у нас потом, когда мы начали психокоррекцию. Его к нам привели тогда, надо было в первый раз прокапать препарат, чтобы начать работу. Он увидел капельницу и все понял. Был очень напряжен, так что я даже напомнил ему о шести тюремщиках за дверью. Он улыбнулся опять, сказал: «Мне и двух бы хватило за глаза». Добавил: «Не беспокойтесь, я не сумасшедший». «Господа, вы собираетесь спасти мое тело, при этом медленно убивая душу с помощью вон этого, — он указал глазами на капельницу, — Интересная идея: спасти для того, чтобы убить». «Мы не убиваем людей, — сказал Литвинов, — мы убиваем драконов, которые живут в некоторых людях, а это дело честное, нужное и благородное».

Мы уложили его под капельницу. Он не сопротивлялся. Но когда лекарство начало убывать, и он это увидел, он закрыл глаза, и у уголка глаза набухла и заблестела слеза. При совершенно спокойном выражении лица. «Анри, платок дать?» — спросил Литвинов. Он, молча, помотал головой: «Нет».

— Вы считаете, что это были слезы раскаяния? — спросили Ройтмана.

— Нет, конечно. Это были слезы бессилия. До настоящего раскаяния было еще далеко. Дракон был еще жив. Теперь все иначе. Сделана глубокая психокоррекция. Очень жестко, очень ответственно. Зная, что быстро его не освободят, мы еще страдали перфекционизмом. Три года работы! Можно было в год уложиться, тем более, что он изначально относился к этому эпизоду своей биографии достаточно критически. Сейчас его общественная опасность — ноль! Вероятность того, что он еще раз выкинет что-то подобное — ноль! Зато польза большая. У нас была дискуссия среди психологов Центра надо ли стирать то, что относится к его военному искусству. Собирались стереть. Знаете, сколько я истерик насмотрелся по подобным поводам: «Только не это! Я этому двадцать лет учился!» Анри отнесся совершенно индифферентно, плечами пожал: «Как хотите, не думаю, что мне это еще понадобится». Мы консилиум собирали, и решили все-таки оставить на свой страх и риск. Искусство полководца ведь само по себе не криминально, как применить. И не пожалели. Где бы сейчас был Кратос, если бы мы это сделали?

И последний аргумент, который приводят сторонники теории вины и наказания — продолжил Ройтман. — Это рассуждения о том, что страх наказания может кого-то удержать от преступления. Я не буду сейчас с этим спорить в общем случае, хотя аргумент сомнительный, но в случае Анри Вальдо, он совершенно абсурден. Люди, которые действуют по убеждению, ради идеи, в подобных случаях сознательно жертвуют собой. Чем страшнее наказание, тем героичнее. Хоть на арену цирка Нерона на съедение львам! То, что надо. Чтобы сразу нимб над головой.

Итак, господа, — заключил Ройтман, — бросаю вам вызов. Если я услышу хоть один разумный (не эмоциональный!) аргумент против амнистии Анри Вальдо, я сам возьму его за ручку и отведу в Центр.

Он закончил выступление. Перешли к вопросам.

— Вы говорили, что психокоррекция прошла замечательно и общественной опасности господин Вальдо не представляет. Тогда почему после освобождения он трижды оказывался в ПЦ? — спросили Евгения Львовича. — Причем только один раз он приехал сам по приказу Данина, а дважды вы именно отводили его «за ручку».

— Он не представляет общественной опасности, — повторил Ройтман. — Никакой. И в этих трех случаях не представлял. О первом я даже говорить не хочу. Ну, нахамил императору. У нас, слава богу, нет закона об оскорблении величества. Нет в этом ничего криминального, особенность личности. Тем не менее, мы это слегка подкорректировали с его согласия. Три дня он у нас пробыл, за это время Данин остыл, и все стало совершенно замечательно. В двух последних случаях Анри представлял некоторую опасность для самого себя. Дело в том, что для теперешнего Анри вся эта история с подрывом пассажирского корабля совершенно неприемлема. И, когда ему слишком настойчиво и часто об этом напоминают, у него срывает психологическую защиту. Результат: острая депрессия с суицидальным синдромом.

Он к нам и попал уже с депрессией. Не совсем правильно разглашать его чисто медицинские проблемы, но мы сейчас решаем его судьбу, и для того, чтобы принять взвешенное решение, знать об этом необходимо. Мы первые три месяца занимались чистой психиатрией. Ничего совсем уж серьезного, но депрессия была, был синдром отмены кокаина, на котором он сидел, по крайней мере, полгода перед арестом, было посттравматическое стрессовое расстройство, что понятно. Я бы всех участников боевых действий в обязательном порядке гонял через ПЦ. Не говоря о зачинщиках. Еще после некоторых колебаний мы поставили ему нарциссическое расстройство личности. Положа руку на сердце, довольно легкое. Его окружение закормило его лестью, так что он подсел на это, как на кокаин.

Мы начали лечить депрессию и наткнулись на полный саботаж. Давать что-то перорально мы даже не пытались. Он катетеры сдирал. Так что неделю держали на инъекциях. Хотя вен было жалко. Ситуацию спас Литвинов. Пошел с ним, поговорил. Сказал, что мы ничего страшного не делаем, просто лечим депрессию. Он оказывается, все прекрасно понял и не хотел снимать депрессивное состояние совершенно сознательно. Тогда приговор был только вынесен, шли апелляции, и никто не знал, будет ли хотя бы отсрочка. Он считал, что ему так будет легче умереть. Алексей Тихонович смог его переубедить. Может быть и легче, но, если он хочет красиво, депрессию надо снять. И Анри согласился пропить курс. Чем он мне всегда нравился, так это принципом «сказал-сделал». Если уж он согласился — все, проблемы кончились. Принимал все железно, сколько сказано и когда сказано.

Вообще Анри вежлив, воспитан, очень умен, обаятелен и вполне договороспособен. Конечно, общаться с человеком с психиатрическими проблемами — это чистый альтруизм, но как только мы убрали основные неприятные моменты, я начал получать удовольствие от работы.

После истории с депрессией, он сказал мне: «Евгений Львович, я понимаю, что профессия накладывает отпечаток, вы относитесь ко мне, как к машине: закапали нечто в вены и ждете, что я отреагирую определенным образом. Я все-таки не совсем машина. Будет гораздо лучше, если вы будете объяснять свои действия». «Хорошо, давайте, попробуем», — сказал я. «Что мы сейчас будем делать?» — спросил он. «Снимать кокаиновую зависимость». «Как?» Я рискнул и объяснил ему методику. Хотя это куда более серьезное вмешательство, чем лечение депрессии. Там мы просто нормализуем биохимический обмен между нейронами. При лечении зависимостей приходится убирать синаптические связи и так называемые дендритные шипики — выросты на дендритах нейронов, которые отвечают за запоминание. По сути, нужно стереть память об ощущениях при приеме наркотика. Так что я ожидал бури и очередной кампании саботажа.

И ошибся. «Ладно, — сказал Анри, — буду рад последние полгода моей жизни быть способным думать о чем-то, кроме кокаина». Так что саботажа не было. Вообще. Правда, в какой-то момент он испугался за свой великий IQ, но мы ему подсунули логические тесты, он их прорешал и успокоился.

Саботаж был, когда мы начали лечить расстройство личности и честно ему об этом сказали. Увы, наши объяснения работали не всегда. Так что пришлось делать так называемую «психокоррекцию для психокоррекции», чтобы он нам не мешал. Вмешательство это довольно серьезное и нежелательное, мы решили дать ему шанс и снова объяснили, что делаем. Не пожалели. В полной мере этого делать не пришлось. Как только он понял, что методика работает — сознательно перестал сопротивляться.

Полный курс психокоррекции занял три года. После этого его можно было отпускать. Пока не свободу, но на более щадящий режим: в Реабилитационный центр.

Более того, его нужно было отпускать. Он был обязан пройти курс психокоррекции — он его прошел. Не совсем добровольно, иногда совсем не добровольно, но прошел. Закон был исполнен. Он не бегал и вел себя вполне хорошо, за исключением очень короткого периода в самом начале. В такой ситуации человека надо поощрить.

Но не мы, к сожалению, тогда решали эти вопросы.

Мы подали прощение Анастасии Павловне о переводе Анри в Реабилитационный центр на острове Сосновый. Она с ним встретилась. Без нас. Наедине. Там охрана была где-то рядом, конечно, но за плечи его не держали, как в первый раз, когда она с ним встречалась накануне казни. Подробностей разговора я не знаю, это надо у него спрашивать. Но она потом вызвала нас с Литвиновым и поделилась впечатлениями. «Да, — сказала она, — гораздо лучше, чем в первый раз. Но освободить его я не могу». «Это не освобождение», — заметил Литвинов. «Я прекрасно знаю, что такое остров Сосновый, — жестко сказала она. — Образцово-показательное заведение. Там даже забора нет. Их днем отпускают на материк на работу». «Анри сразу не отпустят», — сказал я. «Сейчас не отпустят, Евгений Львович, а через пару лет отпустят. Вы посчитайте: три года за триста человек — это же меньше, чем по четыре дня за человека!»

Так что на остров Сосновый Анри, к сожалению, не попал.

И тогда вернулись депрессии.

Первый эпизод случился очень скоро. Анри начал постепенно сокращать себе порции, потом перестал есть совсем. Пока это было не опасно для его здоровья, мы не мешали. Ну, хочется ему себя наказать. Пусть, нельзя сказать, что не за что. Но он прекратил пить. И тут уж мы обязаны были вмешаться. Пошли с Литвиновым к нему разговаривать. Он нам и изложил по пунктам: «Господа, это все не потому, что у меня низкий уровень серотонина. Это обдуманное решение. Я взвесил все „за“ и „против“. У меня слишком мало причин для того, чтобы жить, и слишком много для того, чтобы умереть».

«Анри, на бумажке написал? — спросил Алексей Тихонович. — Табличку сделал? Надо обязательно наглядно». И Литвинов подсунул ему планшет. Мы их держали для пациентов. Им же кольца были запрещены. «Давай, страницу расчерти, слева напиши „Смерть“, справа — „Жизнь“. Давай со смерти начнем. Пиши: „один“. Анри, самая главная причина?» Анри принял игру, сделал табличку со «смертью» и «жизнью». Я поражался его спокойствию. Если бы он был на свободе, никто бы ничего не заметил. Его бы нашли в петле совершенно неожиданно для всех: родственников, друзей, сослуживцев. Все бы были поражены. Слава богу, он был у нас.

Я не буду подробно рассказывать, что он там перечислил, все-таки для Анри это очень личное — тайна исповеди. О том эпизоде, который мы сейчас обсуждаем, писал, что не может с этим жить и что слишком много людей желают ему смерти.

«Анри, ты все равно не сможешь умереть триста раз. Двести девяносто девять уйдут обиженными», — говорили мы ему. А, если смерть — это избавление от страданий, пытаться сбежать от жизни — это просто трусость. И так на каждый его аргумент мы нашли контраргумент и смогли его вытащить. Недели за две. Правда, не без лекарств. Но он согласился их принимать.

Потом был еще один депрессивный эпизод в самом конце его пребывания у нас. Не очень глубокий, без попытки суицида, и мы его очень быстро купировали.

В Центре это нас не особенно беспокоило. Во-первых, он был под полным контролем, во-вторых, депрессия вполне объяснялась долгим пребыванием в ПЦ. Знаете, если здорового человека держать в больнице, он неминуемо будет хватать больничные инфекции, и его придется от них лечить в той же больнице. Но на свободе это не прошло. Так что, когда количество надписей «убийца» на его заборе и других подобных эпизодов достигает некоторого предельного значения, его моды диагностируют депрессию и сигналят мне. И я еду к нему и отвожу его в Центр. За ручку. Только за тем, чтобы снять острое состояние.

— То есть суицидальный синдром во многом следствие вашей психокоррекции? — был вопрос.

— Во многом, да. Но не во всем. У него он и до начала лечения был, подозреваю, что еще до ареста. До приговора точно. Он даже адвоката брать не хотел. Не боролся за себя совершенно. То, что он жив, наша заслуга с покойным Алексеем Тихоновичем Литвиновым, и заслуга Анастасии Павловны, конечно, которая, увидев молодого красивого парня, чисто по-женски решила дать ему шанс.

— Но вы усугубили ситуацию?

— В том, что касается депрессий — да, конечно. Мы бы рады снять этот синдром, что можно сделать двумя способами. Во-первых, стереть память об эпизоде со взрывом корабля. Но не поможет, потому что напомнят. И тогда весь этот прессинг будет восприниматься им как большая несправедливость, потому что сам он этого помнить не будет. Очень опасная ситуация. Острые состояния нам придется снимать по-прежнему, но тогда возможны будут и вспышки агрессии, направленной вовне, которых сейчас нет совсем. И второй метод — несколько приглушить степень эмоционального отношения и к самому эпизоду, и к реакции окружающих на эту историю. Метод не менее опасный. Тогда Анри может решить, что это действительно не так важно и бог знает, какие выводы из этого сделает. Вряд ли конечно соберет очередной повстанческий флот, но человека, который считает, что гибель трехсот мирных жителей не важна, я бы не хотел иметь своим соседом. Так что в итоге, периодически снимать у него острые состояния оказывается наименее травматичным. Мы отловим гарантированно. Ну, правда, приходиться выслушивать вопросы типа: «Евгений Львович, зачем вы одиннадцатый год подряд заставляете меня жить?» Но это недолго, пока лекарство не прокапает. Ведь депрессия — это тоже биохимия и физиология, не более. Биохимия, в основном.

— На Анри Вальдо не распространяется закон о неприкосновенности личности? — спросил кто-то из участников.

— Не распространяется, конечно. Пока есть приговор, этот закон не имеет к Анри отношения.

— Значит, если будет принято решение об амнистии, распространится?

— Да. Хотя есть институт посткоррекционных обследований. Он несколько ограничивает применение этого закона к тем, кто прошел через Центр. Обследования регулярные. Сначала, через полгода, потом обычно через год, через три года, и, наконец, раз в пять лет. Анри я и сейчас раз в полгода гоняю. Если во время обследования мы найдем проблемы, сделаем конечно дополнительную коррекцию. Мы имеем право. То есть ни он не должен согласия подписывать, ни мы просить согласия суда.

— Понятно. Но тогда, может быть, держать господина Вальдо в Центре и под приговором для его же пользы? Видимо, амнистия все же осложнит вам работу.

— Не особенно. Это лицемерие такое. Держать человека под замком для его же пользы! Нет необходимости! Решим проблему.

— Что касается закона о неприкосновенности личности, — продолжил Ройтман, — я уже не один раз высказывался по этому поводу. Кто следит за этой тематикой, думаю, хорошо знают мою позицию. Понимаете, острая депрессия — это такое же неотложное состояние, как предынсультное, например. И куда более неотложное, чем рак. Предынсультное состояние моды могут растянуть на недели, с большинством видов рака они способны справиться самостоятельно, а если человек ищет пропасть, куда броситься — моды ему не указ. И найдет ее он гораздо быстрее, чем умрет от рака. Тем не менее, если состояние предынсультное, моды просигналят его врачу, и человека спасут.

Если острая депрессия, моды просигналят психологу, только если у пациента подписан с ним договор и согласие на экстренную коррекцию, потому что считается, что депрессия — это его личное дело и поиск пропасти тоже. А сознательных таких, оставляющих у психологов подписанные согласия, единицы. То есть если у человека нарушения, например, в сердечно-сосудистой системе, мы помогаем ему в обязательном порядке, а если в нервной — только в некоторых случаях. Если сам обратился или если явные и глубокие нарушения психики вроде шизофрении. Или уже была попытка самоубийства, или угрозы. То есть, если он представляет явную опасность для себя или окружающих.

Но неудавшаяся попытка самоубийства скорее всего была демонстративной, а значит не такой уж опасной. Тем более если человек заявляет, что покончит с собой. Это все равно, что попросить о помощи. Настоящие самоубийства готовятся в тишине и бывают полной неожиданностью для окружающих. Сколько мы людей теряем каждый год из-за этого закона! А ведь моды диагностируют депрессию и вполне способны оценить опасность, причем задолго до события.

— Я прекрасно понимаю, откуда он взялся, — сказал Евгений Львович. — В обществе есть опасения, что психологи, если им позволить корректировать нейронные сети без согласия пациентов и решений судов, начнут творить, что попало: от «промывания мозгов» оппозиционерам до реализации неких личных коммерческих интересов. А лицензия на что? А тот факт, что мы все сами проходим цикл психокоррекции прежде, чем приступить к работе? Обычный врач тоже может убить, несмотря на все клятвы Гиппократа. И ничего. Врачам можно. И если человек ранен или тяжело болен и находится без сознания никто не заставляет его подписывать согласие на медицинское вмешательство.

— Вы за полное прощение господина Вальдо? — спросили Евгения Львовича.

— Я бы не сказал, что это «прощение». Что значит простить? Перестать наказывать? Это вообще бессмысленно после психокоррекции. Перестать осуждать? Его поступок мы будем осуждать все равно, всегда. Он и заслуживает осуждения. Осуждать самого Анри бессмысленно по причинам, о которых я уже говорил. Полностью проведенный, завершенный курс психокоррекции вообще должен снимать все вопросы к нашему пациенту. В случае ненасильственных преступлений общество это принимает, несмотря на то, что виновные проводят в Центре, как правило, меньше года. В случае простого убийства уже возникают проблемы. Чисто эмоционально пребывание в Центре воспринимается как неадекватная реакция на смерть человека. Хотя процесс психокоррекции тот же, и времени для него нужно ненамного больше, чем в случае, например, покушений на чужую собственность. Вы, знаете, иногда меньше. Но убийце, прошедшему курс психокоррекции, всем сердцем хочется осложнить жизнь как-то еще. Если же случай исключительный, как у Анри, общество вообще отказывается считать психокоррекцию достаточной. Я это очень хорошо понимаю. Но это эмоции. Ничего больше!

— Вы считаете, что господин Вальдо раскаивается?

— Раскаиваться — значит, раскаиниваться — переставать быть Каиным. Это давно случилось. С нашей помощью. Восемь лет назад.

Выступление Ройтмана лежало в разделе «Мнения экспертов». Там же обнаружилось мнение моего знакомого Эриха Павловича Шмидта. К моему удивлению, строгий судья был в общем и целом солидарен с Ройтманом. Только говорил не о биохимии, а исключительно о юриспруденции.

— Господа! Я очень рад, что эта тема поднята в Народном Собрании, — начал Шмидт, — поскольку она выявляет целый ряд проблем и противоречий нашего законодательства. Прежде всего, это вопрос о смертной казни — мере, которая тридцать лет не применялась, да и тридцать лет назад уже была анахронизмом. Потому что не может быть в одном кодексе психокоррекции и смертной казни. Это два совершенно разных подхода к системе наказаний. Либо мы лечим, либо мы караем: что-нибудь одно.

И Эрих Павлович предложил заодно решить вопрос об отмене смертной казни. А также считать психокоррекцию единственной мерой, применяемой к преступникам, кроме штрафов и компенсации ущерба государству, которое в соответствии с законодательством компенсацию жертвам уже выплатило.

— По сути, мы не назначаем наказание, а только контролируем корпорацию психологов, предполагая, что психокоррекция в данном конкретном случае, видимо, нужна и назначая альтернативное психологическое обследование, если курс психокорркции кажется неадекватно длительным или наоборот коротким. Окончательное решение все равно принимает психолог.

И Шмидт принялся защищать закон о неприкосновенности личности, потому что всякая корпорация не безгрешна, в том числе корпорация психологов. Только в закон надо внести изменения и разрешить экстренное психологическое вмешательство без согласия пациента в случае угрозы для его жизни по сигналу с модов.

Я понял, что, если они будут заодно отменять смертную казнь и вносить изменения в закон о неприкосновенности личности, судьбу моего отца решат не скоро.

Кроме «Мнений экспертов», на портале были разделы «Историческая справка», «Материалы процесса», «Форум», «Слово потерпевшим», «Предварительное голосование» и «Новости».

В «Исторической справке» говорилось, что Анри Вальдо — бывший лидер националистического движения за независимость Тессы, предводитель Республиканской армии Тессы. Родился в Версай-нуво в 2980 году. 37 лет. Более шести лет с 3000 по 3006 годы вел так называемую национально-освободительную войну с Кратосом. В ходе операций погибло несколько тысяч человек с обеих сторон. Самой известной и кровопролитной стала одна из последних операций Вальдо. В 3006-м году, чтобы уйти от императорских войск, он спровоцировал взрыв на пассажирском корабле «Анастасия», шедшим курсом Кратос-Тесса. В результате погибло около 300 мирных жителей, в том числе 98 детей.

В том же году он вместе с несколькими сторонниками был арестован. Высший императорский суд приговорил его к смертной казни. Оставшимся в живых участникам его движения были назначены курсы психокоррекции в Психологическом Центре Кириополя. После завершения лечения, они были освобождены. Еще несколько человек эмигрировали на Махди и скрываются там до сих пор. В том числе бывшая правая рука Вальдо и главный финансист повстанческой армии Эжен Добиньи.

Анри Вальдо по указу императрицы Анастасии Павловны получил отсрочку исполнения приговора и провел в Центре девять с половиной лет, после чего был отпущен под домашний арест.

В 3015 году во время войны с Махди на скоростном гравиплане тессианского миллиардера Реми Роше Анри Вальдо совершил побег из-под домашнего ареста, прилетел на базу «Восток» и предложил императору Даниилу Андреевичу Данину услуги по организации тессианского ополчения. Впоследствии получил под командование небольшой флот из пяти кораблей, с которым практически уничтожил вражеский флот, использовав два гиперперехода между Дартом и Тессой и зайдя к нему в тыл с теневой стороны.

За эту блестящую операцию император Даниил Данин сделал его адмиралом императорского флота и разрешил свободное перемещение по Лагранжу и посещение Кириополя. Приговор, однако, отменен не был. Отсрочка действует до сих пор.

Я сделал над собой усилие и вышел из Сети. Было около десяти. До без пяти одиннадцать мы проболтали с Маринкой. И я дисциплинированно отложил кольцо.

Старицын, как и обещал, зашел проверить, посмотрел на кольцо на столике, улыбнулся и пожелал спокойной ночи.

Было около одиннадцати. Я снял кольцо и положил на тумбочку. Начал было раздеваться, но в дверь позвонили. На пороге стоял Олег Яковлевич.

— Можно? — спросил он.

Я кивнул.

— Заходите.

Я сел на кровать, Старицын — на стул рядом — свое обычное место.

— Артур, — сказал он. — Вы не расстраивайтесь из-за вашего отца. Никакой казни не будет, конечно. Почти пятьдесят процентов — это много, но еще Леонид Аркадьевич не выступал. Даже если Народное Собрание решит привести приговор в исполнение, император наложит вето, я в этом абсолютно уверен. И Саша не выступал, а к нему прислушиваются.

Я не сразу понял, что Саша — это Нагорный.

— А что скажет Александр Анатольевич? — спросил я. — Вы же его хорошо знаете.

— Саша — принципиальный противник смертной казни.

— Да? А он говорил, что это Леонид Аркадьевич отправляет воров в ПЦ, а он бы расстреливал.

— Вы его больше слушайте. Это у него полемический прием, фигура речи. Не более. Так что успокойтесь и ложитесь спать. Психокоррекция практически закончена. Биопрограммер ночью поработает, но это буквально последние штрихи.

И дверь перед нами открылась. За ней был такой же коридор с охранником и еще одна дверь. И за ней снова коридор. И слева — фиолетовая дверь с литерой «F».

— Это блок «F»? — зачем-то шепотом спросил я.

— Да, — сказал Ройтман.

— Их охраняют всего двое полицейских? — удивился я. — Здесь же убийцы!

— И пять сейфовых дверей, — усмехнулся Олег Яковлевич.

— Я насчитал четыре, — сказал я.

— Не все прошли, — объяснил Старицын.

— Здесь очень мощная система автоматического контроля, — сказал Ройтман. — Мы сейчас в запретной зоне, где пациентам Центра находиться нельзя. Если кто-то из них вдруг здесь окажется, система его идентифицирует по внутреннему кольцу, по браслету, даже по модам, и двери будут заблокированы. А потом, уж поверьте, здесь найдутся люди, которые смогут проводить его обратно. Вашего отца конвоировали по шесть человек. У нас за тридцать лет не было ни одного побега.

Дверь с литерой «F» отъехала в сторону так же, как и предыдущие, мы оказались в очередном коридоре, и дверь закрылась. Я чувствовал себя запертым даже не в клетке, а в стальном сейфе. Бешено хотелось на свежий воздух.

Старицын тронул меня за локоть.

— Артур, все нормально. Мы здесь часа на два.

— Конечно, нормально, — сказал я.

И мы остановились у двери с надписью «F5».

— Заходим? — спросил Ройтман.

Я кивнул.

В коридоре, освещенном мертвым белым светом, было десять дверей по обе стороны, начиная с «F5-1». В конце коридора был пост, но почему-то пустой и еще одна дверь.

— Вот комната вашего отца, — сказал Евгений Львович, указывая на дверь с номером «F5-3». — Он здесь провел восемь лет, пока его не перевели на «F+». Там помягче.

— Она занята? — спросил я.

— Нет, и никогда не была занята после переезда мсье Вальдо. Хотите войти?

— Да.

«Комната» была похожа на мою в ОПЦ и на камеру «С-15» на посткоррекционке, но еще меньше. Пожалуй, даже не 3 на 4, а 3 на 3 метра. Окно выходило в маленький внутренний дворик. Я подумал, что не выдержал бы здесь и восемь дней, не то, что восемь лет.

— Можно мне сесть? — спросил я.

— Конечно, — сказал Ройтман.

Я опустился на кровать. Она не была застелена: один матрас.

— Кровать та же? — спросил я.

— Все то же. Ничего не изменилось. Только поставили биопрограммер, раньше к нему водили.

БП висел под потолком прямо надо мной.

— Отцу разрешалось гулять?

— Конечно, — сказал Ройтман. — Каждый день по часу. Вон там во дворе, — он указал глазами на окно.

Я встал с кровати и посмотрел вниз. Внутренний двор был совсем маленьким и там рос единственный куст.

— У меня бы здесь тоже была депрессия, — вздохнул я.

— У вас она и в ОПЦ начиналась, — заметил Старицын. — Но попадать сюда не стоит, конечно.

— Сколько сейчас здесь человек? — спросил я.

— На «F5»? Ни одного, — сказал Ройтман. — Даже пост убрали. Чтобы сюда попасть, надо очень постараться. Так что публика здесь всегда была совершенно эксклюзивная.

— Людоед, да? Мне отец рассказывал.

— Был людоед, — кивнул Евгений Львович, — но его освободили еще раньше, чем Анри.

— Освободили?!

— Ну, конечно, — сказал Ройтман. — Курс психокоррекции он прошел, опасности никакой больше не представлял. Освобождали аккуратно, поэтапно, через Реабилитационный Центр. Сначала посткоррекционный осмотр был раз в полгода, теперь раз в год. Я лично с ним не работал, но, насколько я знаю, там все в порядке. Люди не пропадают.

— У меня тоже будут посткоррекционные осмотры?

— Обязательно, — сказал Старицын. — Через полгода надо будет приехать к нам. Ну, договоримся, я свяжусь. Потом через год, через три и через пять лет. Но при необходимости и чаще.

— Это не страшно, — сказал Ройтман. — Как составление ПЗ примерно.

— Но могут задержать на несколько дней, насколько я понял, — заметил я.

— До месяца, если есть проблемы, — уточнил Евгений Львович. — Если нужно больше времени, надо идти в суд и просить разрешения или уговаривать пациента подписать согласие.

— Часто нужно больше времени?

— В моей практике не было, — сказал Ройтман. — Я даже Анри больше двух недель ни разу не держал на посткоррекционке. Ну, пойдемте? Здесь еще много интересных мест.

Мы вышли из камеры и спустились на первый этаж, лестница оказалась за дверью у поста.

На первом этаже были три такие же сейфовые двери.

— Это кухня, — объяснял Ройтман, указывая на одну из дверей. — Там нет ничего интересного. К тому же она сейчас не работает. Столовой на «F5» нет. Еду приносили в комнаты. Вот это — дверь в прогулочный дворик.

Она отъехала в сторону, и мы вышли на улицу. Вблизи «прогулочный дворик» оказался еще депрессивнее, чем из окна второго этажа. Ненамного больше камеры, где-то три на шесть, единственное растение и даже негде присесть. По сравнению с этим внутренний двор ОПЦ казался роскошным парком.

— Пойдемте назад, — сказал я.

— Угу! — кивнул Ройтман.

Мы вернулись в коридор, и Евгений Львович подошел к третьей двери.

— А вот здесь казнили, — сказал он.

И дверь отъехала в сторону.

Помещение за ней напоминало обычную камеру, но было раза в два больше. И здесь не было кровати, зато стоял круглый стол и казенного вида стулья.

— Здесь можно было проститься с родственниками и друзьями, и сюда приносили последний обед, — сказал Ройтман. — Анри по-самурайски заказал себе стакан воды и пригласил только адвоката Жанну Камиллу де Вилетт и священника отца Роже. И конечно были мы с Литвиновым. От успокоительного он отказался.

— Ему предлагали какой-то транквилизатор?

— Ну, конечно.

— Как он держался?

— Шутил.

— Железный парень, — сказал Старицын.

— Да никакой он не железный, — хмыкнул Евгений Львович. — Он был крайне возбужден. Процесс сочинения острот его просто отвлекал, по-моему.

Было много желающих посмотреть на казнь, а зал там всего на пятьдесят человек, так что даже родственники погибших бросали жребий, чтобы туда попасть. Для остальных была трансляция через устройства связи. Анри сказал, что было бы невежливо разочаровать столько людей, и на этом наш ужин закончился. Он исповедовался, причем нас даже не выгнал, сказал, что ему нечего скрывать. Честно говоря, для нас с Литвиновым он не открыл ничего нового. Думаю, что и для Камиллы тоже.

Вообще, католицизм Анри изначально был вроде тессианской любви к сидру и кованым балкончикам — часть национальной самоидентификации. Хотя после ареста это перетекло в более серьезную больнично-тюремную форму. Это когда в бога начинают верить в больнице или в тюрьме. В ПЦ тоже, кстати, бывает.

— И в ОПЦ бывает, — заметил Старицын. — Более того, иногда спасает. У меня был случай, когда парню ничего не помогало. Я менял препарат за препаратом, и все тщетно. Все пути мы знали, нейронную карту составили, но заставить нейроны образовывать нужные нам связи не могли никак.

— Резистентность, — сказал Ройтман, — случается. В генетической карте это наверняка было прописано.

— То, что было прописано в генетической карте, как препараты, к которым возможна невосприимчивость, я и не трогал, — продолжил Олег Яковлевич, — но я перепробовал еще с десяток лекарств. Новых! Причем упрекнуть его было не в чем, на сознательном уровне он не сопротивлялся. Я ему объяснил ситуацию. Что без успешного, законченного курса психокоррекции я его никуда не выпущу, а пойдем мы в суд просить продления срока. И спросил, верующий ли он. Оказалось, да. Я ему говорю: «Пойдите, исповедуйтесь». И, вы не поверите, Евгений Львович, дело сдвинулось, все начало получаться, и в суд идти не пришлось, мы уложились.

— Ну, почему же я не поверю? — улыбнулся Ройтман. — Препарат-то сменил еще раз после исповеди?

— Да, но…

— Ну, угадал наконец-то.

— А до этого никак не мог угадать!

— Совпадение, — беспощадно резюмировал Евгений Львович.

— Но есть и другие случаи.

— Эффект плацебо тоже никто не отменял, — хмыкнул Ройтман.

Он открыл передо мной еще одну дверь, на этот раз самую обыкновенную, не сейфовую. За ней была еще одна маленькая комнатка с диваном и столом.

— Здесь можно было уединиться со священником, адвокатом или любым из родственников или друзей, если нужно было отдать последние распоряжения.

Все выглядело совершенно буднично и не страшно. Скорее серо и скучно: не на чем задержать взгляд.

— Пойдемте, — сказал Ройтман.

Мы вернулись в зал со столом и стульями, и справа от меня бесшумно отъехала еще одна сейфовая дверь.

— А вот здесь делали эвтаназию, — сказал Евгений Львович. — Хотя Анри больше нравилось слово «казнь».

Передо мной был белый стол, похожий на операционный, но с широкими репсовыми ремнями для фиксации рук и тела. И справа — темное стекло во всю стену.

— А что ближе к истине? — спросил я.

— И то, и то, — ответил Ройтман. — По методу это эвтаназия, конечно. Он бы ничего не почувствовал. Раньше над столом был биопрограммер, который сначала погружал в глубокий сон, потом одновременно отключал легкие и сердце. Хазаровский приказал БП демонтировать — ну и правильно.

— Но мы не можем знать, что человек чувствует в глубоком сне, — сказал я.

— Можем. И более того, точно знаем. Не почувствовал бы он ничего, это физиологически невозможно, сигнал не проходит. Когда БП испытывали, я спросил у Анри после теста: «Почувствовал что-нибудь? Помнишь что-нибудь?» «Нет», — сказал он. Но по социальному смыслу, это, несомненно, казнь. Потому что никаких показаний для эвтаназии не было. У нас спрашивала императрица: «Психокоррекция здесь поможет?» «Да. На сто процентов!» — отвечали мы. Какая тут может быть эвтаназия!

— Что за тест? — спросил я.

— Незадолго до казни для Анри настраивали биопрограммер, чтобы он гарантированно ничего не почувствовал. Проверяли глубину наркоза. Так что его приводили сюда, он ложился, и БП запускали в режиме общей анестезии. Анри буквально на минуту потерял сознание.

— Он знал, что это не казнь?

— Конечно. Камилла все-таки пыталась протестовать, но его предупредили, так что все было законно.

— А что за стеклом? — спросил я.

— За стеклом были зрители, — сказал Ройтман.

И стекло начало светлеть, становясь прозрачным. Вскоре я увидел ряды кресел, поднимающиеся полукруглым амфитеатром.

— В основном, родственники жертв, — уточнил Евгений Львович. — Анри лег под биопрограмммер. Сам, без всякого сопротивления и без малейших признаков страха. Его фиксировали к столу. И, когда ему разрешили говорить, сказал, что ему жаль, что погибло столько людей, что он не хотел этого, но Тесса должна быть свободной. И призвал своих соратников продолжить борьбу без него и ни в коем случае не складывать оружие. «Все, — сказал он, — можете начинать». И закрыл глаза. И тогда объявили о том, что Анастасия Павловна дала отсрочку. Исполнители казни наверняка знали заранее, а для меня, Литвинова и Камиллы это была полная неожиданность. Мы жутко обрадовались. Анри вообще был в шоке. Ему помогли подняться, его покачивало, он даже скрыть это не смог. Отсрочка была на год, хотя, как вы знаете, Артур, она действует до сих пор.

— Почему Анастасия Павловна так поступила? — спросил я. — Чисто по-женски, да?

— Я сам сказал зачем-то про «по-женски», — улыбнулся Ройтман, — но это упрощение, конечно. Ваш отец обаятельный человек, это верно. Тогда, правда, был менее обаятельный, чем сейчас. Слишком много было гордыни, злости и внутренней жесткости. Но не в этом дело. По крайней мере, не только в этом. Анри был единственным человеком, приговоренным к смерти за все правление Анастасии Павловны. Думаю, она просто не захотела омрачать свое царствование исполнением смертного приговора. И она была женщина умная и понимала, думаю, что все эти отговорки про убить по закону, убить в соответствии с процедурой, убить безболезненно — не более, чем лицемерие. Все равно убить!

В зал пройти хотите?

— Да.

Вход в зал был с другой стороны и еще через пару сейфовых дверей.

Мы поднялись по лестнице вдоль кресел, обитых красной тканью и сели ряд на пятый.

Ярко освещенная часть зала со столом для казни напоминала сцену, стекло полукругом выдавалось в зал, так что можно было разглядеть каждую деталь. Словно в театре.

— Когда здесь последний раз казнили? — спросил я.

— Никогда, — сказал Ройтман. — Психологический Центр построили лет тридцать пять назад. А не казнили тридцать восемь лет. На Кратосе. На Тессе — почти сто. Так что рассуждения Анри о более развитой и прогрессивной тессианской культуре имеют под собой некоторые основания. Так что фиктивная смертная казнь Анри, если уж называть вещи своими именами, здесь была единственным мероприятием.

— Психологи Центра были категорически против, — сказал Старицын.

— Да, — кивнул Евгений Львович. — Правда, в первые десятилетия существования Центра они не имели решающего голоса. Центр принадлежал Управлению тюрем, и возглавлял Центр офицер этого ведомства. А главный психолог был так вроде дворецкого — держать престижно, но не обязательно. Это было ужасно! Постоянные разногласия, постоянные споры, постоянные трения с администрацией. Нам для целей психокоррекции нужно одно, им — совершенно другое. Мы хотим человека вытащить, чтобы он больше ничего не натворил, социализировался, смог устроиться в жизни, им все это безразлично, дорого только свое спокойствие: чтобы не убежал никто, и все ходили по струнке. Просто концепции разные! Было архитрудно выстоять и продолжать работать на общество и пациента, а не на тюрьму.

— Я слышал, что вы даже в больницу не могли человека перевести, — сказал Старицын.

— Было такое. Мы говорим: «Психокоррекция — большая нагрузка на организм. Больному человеку ее делать нельзя. Его надо подлечить». В Центре больница есть, но не универсальная. С не очень серьезными проблемами справиться можно, а если у пациента моды диагностировали, например, рак или кардиологические проблемы, с которыми они не могут справиться без оперативного вмешательства, человека надо переводить в соответствующую городскую клинику. Вот с этим были проблемы! Мы забастовки устраивали. Не будем работать, пока человеку не окажут медицинскую помощь — и все. И писали Анастасии Павловне. Это была такая палочка-выручалочка. То, что у нас никто не умер, во многом ее заслуга.

— При Страдине, правда, стало хуже, — заметил Старицын.

— Страдин занял совершенно отвратительную лицемерную позицию, — сказал Ройтман. — Дескать, Психологические Центры у нас независимы, и он не вмешивается в их работу. От кого независимы? От императора, да? Центр возглавлял офицер тюремного управления. Тюремное управление подчинялось министерству юстиции, а министерство юстиции подчинялось императору.

— Я слышал, что Леонид Аркадьевич тоже говорит, что Центры независимы, — заметил я.

— Хазаровский правду говорит, — сказал Ройтман. — Теперь да. Мы теперь, слава богу, к тюремному ведомству не имеем никакого отношения. Теперь здесь я с коллегами все решаю. Для того чтобы перевести человека в больницу или отпустить домой по семейным обстоятельствам теперь нужна максимум моя виза, если это блоки «D», «Е» и «F», а в легких блоках — только разрешение психолога, который с ним работает. Никому в голову не придет к Хазаровскому с этим бегать. Но если мы сделаем что-то явно не то, у Леонида Аркадьевича есть право вмешаться. Правда, он им пока не пользовался. Ну, и в суд можно обратиться, если мы вдруг кого-то будем держать до скончания века или наоборот выпустим слишком быстро.

— А на субботу и воскресенье отпускают? — спросил я.

— В конце курса, — кивнул Евгений Львович. — Если есть куда. Но не каждую неделю. И если блок не тяжелый. Потом на реабилитацию отправляем. Из легких блоков в ОПЦ, из «D», «Е» и «F» — в Реабилитационный Центр. На остров Сосновый, например, куда мы очень хотели отправить Анри, но нам не дали, к сожалению.

— Получается, что «С» — легкий блок? — спросил я.

— Относительно, — сказал Ройтман. — Насильственный, конечно. Начиная с «С3» — убийство. Как правило, бытовое. И до «С5». В последнем случае уже может быть убийство заранее спланированное, а не, например, в драке, или в ссоре. Но без отягчающих обстоятельств. С чем-то более серьезным, обычно, на «D» попадают. Но ничто не догма. Я помню случаи, когда с «С5» на Сосновый отправляли. Если психолог решит, что в данном случае лучше отправить на Сосновый — отправят на Сосновый. Или блок «Е», который считается тяжелым, поскольку должностные и государственные преступления. Но фальсификация итогов выборов, например, или фальсификация результатов голосования на Народном Собрании — это тоже «Е». Не посылать же с этим на Сосновый! В ОПЦ. На ОПЦ, если вы обратили внимание, Артур, только блока «F» нет. Есть даже «D», поскольку, например, если статья «бандитизм», но человек на шухере стоял, никто его в ПЦ не отправит. В Открытый Центр, естественно.

— Я читал, что мсье Вальдо хотел на «Е», — заметил Старицын.

— Да, они с Камиллой долго пытались добиться перевода. В этом была своя правда. Большинство его составов довольно четко проходило по «Е5»: терроризм, организация повстанческой армии, вооруженная борьба против законной власти. Но блок «F» у нас не называется «Серийные убийства». Он называется «Преступления исключительной тяжести». Хотя де факто, да, туда попадают в основном серийные убийцы. Конечно, Анри не хотелось сидеть в такой компании. По степени суровости «Е5» не многим легче «F5», так что мотив облегчить себе жизнь у Анри, если и присутствовал, то в очень небольшой степени. Ему не хотелось позора. Им с Камиллой отказали, поскольку трудно поспорить с тем, что преступление Анри «исключительной тяжести». И я очень рад, что отказали, и Анри остался на «F5», он там быстрее понял, что натворил. И глубже.

— Он что не понимал? — спросил я.

— Не осознавал, скажем так, — уточнил Ройтман. — Что он сделал сам? Только два действия: приказал заминировать корабль и дал команду с кольца, чтобы «Анастасия» подставилась под залп с императорского линкора. Все! В результате погибло триста человек. Но он их даже не видел: ни до, ни после. Он был эмоционально далек от результата собственных действий. Так что спокойно считал их успешной военной операцией. Успешной, Артур! Он же своей цели добился: смог уйти и увести свой флот. А потом от него начали уходить люди, твоя мама, несколько соратников, рядовые бойцы. И тессианская пресса перестала петь ему дифирамбы. Знаете, какие были публикации? До сих пор помню один заголовок: «Тот, кого мы считали героем, оказался отвратительным убийцей». И тогда он понял, что совершил ошибку. Нет, не преступление еще — только ошибку. Выиграл битву и проиграл войну.

Сейчас много говорят о том, что он сражался до конца, пока, наконец, его не захватили императорские войска. Да сдался он! Если бы не это, он мог бы еще годами бедокурить — партизанить с кучкой верных людей, которые с ним остались, несмотря ни на что. Но это было для него слишком мелко. Он хотел исправить ситуацию. Верно, в общем, все рассчитал. Дело резонансное, а значит, он получал трибуну. Получил, все красиво рассказал, попросил прощения у родственников жертв, приобрел сторонников.

Потом он рассчитывал на казнь, которая бы его очистила: сделала жертвой из преступника. Но тут он просчитался. Если бы его тогда казнили, тессианцы бы уже не помнили, что он убийца трехсот человек, он бы снова стал героем, и его портреты висели бы не только в университетских кампусах. Анастасия Павловна, думаю, и это поняла. Гораздо разумнее и поучительнее было поместить его в блок для маньяков и сделать психокоррекцию.

— И небо не упало на землю от несоблюдения закона талиона, — заметил Старицын.

— Здесь было бы сложно его соблюсти, — сказал Ройтман. — Разве что квалифицированное что-нибудь. Скажем, разрезать на триста кусочков. Он психокоррекцию, кстати, примерно так и воспринимал. Судя по реакции. Триста катетеров мы, правда, на него не извели, но тридцать — точно.

— Вот и стало понятно происхождение «запоротых» вен, — сказал Олег Яковлевич.

— Ну, да, — кивнул Ройтман. — Иглы тонкие, конечно. Мы же кровь не переливаем, нам не нужна большая скорость инфузии. Но игла размягчается от температуры, перестает быть острой, превращается в тонкую трубочку и фиксируется к стенке вены с помощью нановолокон. Словно врастает. Кстати поэтому с таким катетером даже в речке купаться можно — инфекция не пройдет. Фиксацией психолог может управлять со своего кольца, отменить, например, если надо снять катетер. А вот если его содрать без отмены фиксации можно, конечно, нанести себе некоторую рану. Если делать это регулярно — можно и вены запороть.

— М-да, — сказал Старицын. — Вообще-то это очень больно сдирать катетер без отмены фиксации.

— Ну, так Анри у нас воин, и не из последних, — усмехнулся Ройтман. — Так что проявлял изрядный героизм. Я ему говорил: «Анри, может, хватит? Зачем вы себя мучаете? Выдумали для себя пытку. Психокоррекция по сравнению с тем, что вы делаете, — это совершенно не больно и не страшно». Он: «Евгений Львович, не говорите со мной, как с ребенком, вы прекрасно понимаете, что страх и боль тут не при чем». «Понимаю, — говорил я. — Конечно, понимаю. Но мы все равно проведем курс, даже если придется менять по два катетера в день». «А я все равно буду вам мешать, — говорил он. — Знаю, что бессмысленно. Но это не причина не бороться. Моя война против Кратоса была не менее безнадежной». Так что пришлось нам сделать ПДП. Так что краски он все равно сгустил про запоротые вены. Не довели мы до этого. Точнее он не успел их запороть окончательно.

— Быстро вы его сломали? — спросил я.

— Артур, давайте поосторожнее с терминами, — в голосе Ройтмана появились жесткие нотки. — Мы никого не ломаем, но то, что необходимо сделать, сделаем. Вас ломали?

— Я не сопротивлялся.

— Угу! Только ПДП зачем-то делали.

— На сознательном уровне не сопротивлялся, — упрямо повторил я.

— Но первую неделю похулиганили.

— И сколько мой отец «хулиганил»?

— Не больше месяца, — сказал Евгений Львович. — Сначала он просто забывал про катетер, потом сознательно перестал сопротивляться. В конце срока мы его уже отпускали со спокойной душой. Сначала на похороны отца, потом матери. С браслетом, конечно, с сопровождающим. Но все обошлось совершенно без эксцессов. Хотя крови нам стоило! Разрешение получали у Анастасии Павловны, естественно!

— Его возили на Тессу? Где были родители?

— Родители переехали на Кратос, в Лагранж, когда его осудили. Везти его на Тессу нам бы не разрешили ни за что. На похороны отца его сопровождал еще Литвинов, на похороны матери возил я. Было очень трогательно. Он встал у гроба на колени, руку ей поцеловал, словно просил прощения. Но все тихо, сдержанно, без слез.

— Он должен был вернуться в Центр после этого?

— Конечно. Вернулся, без звука.

Я смотрел на сцену с белым экзекуционным столом и представлял на нем человека. Просто человека, не обязательно моего отца, может быть, себя самого. Вот он засыпает, мышцы расслабляются, рука, лежащая на столе ладонью вверх, бессильно разжимается. Дыхание слабеет и исчезает совсем. Тело вздрагивает, кожа сереет, синеют губы и кончики пальцев. Черты заостряются. И рука дрожит и замирает.

— Зал был переполнен, да? — спросил я.

— Да, — кивнул Ройтман. — Родственники погибших, журналисты.

— И все ушли разочарованными.

— И, слава богу, — сказал Евгений Львович. — Артур, на «А» пойдем? Тоже место историческое. И там повеселее.

— Пойдем, — кивнул я.

И перед нами снова отъезжали сейфовые двери и закрывались за нашими спинами, пока мы не попали в основной коридор, и за нами не встала на место фиолетовая панель с черной литерой «F». И мы пошли к началу спектра.

Вот и красная дверь, помеченная буквой «А».

За ней такой же коридор, как на «F». Нам нужна надпись «А3».

Блок А3 больше F5 раз в десять. И в конце коридора действующий пост.

Я примерно представил себе планировку Центра. Мы у внешнего периметра — большая дуга окружности. У камеры «А3-28» мемориальная доска: «В 3014 году в течение двух месяцев эту комнату занимал будущий император Кратоса Леонид Аркадьевич Хазаровский».

— Он сначала попытался возражать, когда узнал о том, что мы повесили мемориальную доску, — сказал Евгений Львович. — Просил не создавать его культ. Но я объяснил, что мы делаем это не для него, не из почтения к нему и не ради его прославления. Это для тех, кто к нам попал и, может быть, утратил надежду. Чтобы привести такого пациента сюда и показать ему эту надпись в доказательство того, что с попаданием в ПЦ жизнь не кончается. Леонид Аркадьевич все понял и возражать не стал. «Ладно, — сказал он, — только без хвалебных эпитетов». Ну, вот, без эпитетов.

— Здесь тоже никого нет? — спросил я.

— Конечно. Можно считать, что музей.

Я подумал, что у бывшей камеры моего отца доски нет и видимо никогда не будет.

— Заходим? — спросил Ройтман.

— Да.

Комната Леонида Аркадьевича была почти такой же, как моя в Открытом Центре. Даже по размеру. Отличалась наличием большого экрана в углу и планшета на столе у окна.

— Тогда внутренней Сети не было, — объяснил Евгений Львович, — и новости можно было смотреть на экране. Ну, или что-то еще, по желанию. Но Леонид Аркадьевич смотрел почти исключительно новости, общественно-политические передачи и экономические обзоры. Ни фильмы, ни развлекательные программы, ни концерты не интересовали его ни в малейшей степени. Мы оставили здесь все, как было при нем. Вон планшет. Он был изолирован от глобальной Сети, но писать и читать можно.

— Можно посмотреть? — спросил я.

— Конечно, можно даже включить.

Я взял в руки эту старинную штуку и задумался, как она включается. В меню кольца планшета не было.

— Там кнопочка, — улыбнулся Ройтман.

Я нажал, экран засветился, и по нему поплыли кучевые облака.

— А что Леонид Аркадьевич писал?

— Статьи, письма, политические манифесты. Все, между прочим, благополучно утекало на свободу, несмотря на отсутствие выхода в Сеть. Через переписку и адвокатов. И благополучно вывешивалось на большинстве новостных и аналитических порталов в глобальной Сети.

— И ему это разрешали?

— Ну, побег не готовит — значит, можно.

— Он говорил, что это была не психокоррекция, а подготовка к миссии…

— Именно так, — кивнул Ройтман. — Правда, он об этом не знал. Догадывался. Можно было понять, что мы зоной риска по «А» почти и не занимаемся.

— Почти?

— Такая психокоррекция была ему не особенно нужна, но в какой-то степени занимались. Слишком много соблазнов на его должности, лучше заранее прописать некоторые запреты. План психокоррекции нам набросала Анастасия Павловна. К сожалению, мы не могли обсудить его с самим Хазаровским. Было бы лучше. Когда будем готовить очередного императора, обязательно надо поставить его в известность о целях психокорррекции и обсудить с ним программу. И добровольно конечно.

— «Когда»? Это что уже решено?

— Мы готовим законопроект, — сказал Старицын. — С Евгением Львовичем. И с Леонидом Аркадьевичем.

— И что там?

— Всякий претендент на малое кольцо и тем более на большое будет обязан пройти специальный курс психологической подготовки в нашем Центре, — сказал Ройтман.

— В Закрытом?

— Да. Но на посткоррекционном отделении, вместе с будущими психологами.

— Вы сказали «добровольно», — заметил я.

— Ну, вы же добровольно учитесь в Университете, Артур, — заметил Старицын, — но без университетского курса юристом вам не стать.

— А Нагорный знает об этом законопроекте? — спросил я.

— Ну, знает, конечно, — сказал Старицын. — И даже принимает участие в его подготовке.

— Да? Он мне говорил, что у него есть шанс загреметь в Центр.

— Есть. И увеличивается ни по дням, а по часам, — улыбнулся Олег Яковлевич. — Но он еще наивно надеется, что его минет чаша сия. На днях буквально говорил мне, что на Кратосе кроме него полно достойных людей, что Леониду Аркадьевичу есть, из кого выбирать, да еще народ должен поддержать. И неизвестно, поддержит ли.

— Не-а, не минет, — сказал Евгений Львович. — Ну, и хорошо. Поработаю с Александром Анатольевичем с большим удовольствием.

Я подошел к окну. Двор внизу был гораздо больше, чем на «F», тоже раз в десять. Там росло несколько деревьев, стояло штук пять лавочек и были дорожки мини-гольфа. Не такие изощренные, как в больнице, и не так красиво оформленные, но поиграть можно. Но никто не играл. Во дворе был только один человек, и он сидел на лавочке.

— Почти никто не гуляет, — проговорил я, — Мне показалось, что в этом блоке много народа. Судя, по числу камер.

— Комнат, — поправил Ройтман. — Да, много. Примерно половина клиентов Антикоррупционного комитета при Прокуратуре попадают на «А». Причем, большинство на «А3».

— А вторая половина?

— На «Е».

— А в чем разница?

— Здесь, на «А3», финансовые махинации, мошенничества, взяткодатели. А вот те, кто брал взятки — на «Е».

— Должностное преступление?

— Конечно.

— «Е» более тяжелый блок, чем «А»? Взять хуже, чем дать?

— Естественно. Особенно за нарушение закона. За исполнение — не так страшно. Можно всего лишь на «Е2» загреметь. А тот, кто дает, иногда вынужден это делать. Хотя, если было явное вымогательство, тот, кто взял, у нас будет гостить на «Е4», а тот, кто дал, получит отрицательное ПЗ и домой поедет.

— Я читал, что взяткодателя могут освободить от ответственности и не в случае вымогательства.

— Ну, что значит «освободить от ответственности»? Что за «ответственность» такая? Психокоррекция либо нужна, либо нет. Если есть проблемы: психологические, психиатрические, физиологические, гормональные, генетические — она нужна. Нет проблем? — можно обойтись без нее. Все-таки юриспруденция хронически отстает от практики Психологических Центров. Мы совсем недавно добились отмены условных наказаний. Несколько лет назад. Что такое условная психокоррекция? Я что должен условно катетеры ставить? Или условно вводить препарат?

— Видимо считалось, что человека достаточно напугать перспективой оказаться в Центре, — заметил я.

— Да, — сказал Ройтман. — Иногда работало. Но после психокоррекции рецидив менее одного процента, а после условного срока — 10–15 процентов. И зачем это надо? Совершенно смысла нет.

— Сейчас рабочее время? — спросил я. — У всех сеансы?

— Да, скоро обед, — кивнул Ройтман. — А тот, кто сейчас гуляет, скорее всего, наказан. Запирают в комнате и не дают общаться с другими пациентами.

— За что?

— Ну, это «А». Так что вряд ли этот парень опасен для окружающих. Скорее всего, какие-нибудь проблемы с психокоррекцией — явный или неявный саботаж: на сеанс опоздал, с девушкой заговорился…

— Здесь что запирают в комнате за то, за что в ОПЦ отбирают кольцо?

— Вполне могут.

— Честно говоря, не хотелось бы сюда попасть, — заметил я, — несмотря на мини-гольф.

— Очень правильный вывод, — улыбнулся Старицын.

— А вы для всех экскурсии по Центру не устраиваете? — спросил я. — Очень поучительно.

— А как же! — сказал Ройтман. — Каждый понедельник с десяти до двенадцати. Добро пожаловать!

— Кстати, уже без пяти два, — заметил Старицын. — Артуру надо обедать.

— Нам тоже не помешает, — кивнул Ройтман. — Здесь есть столовая.

— На «А3»? — спросил Старицын. — Евгений Львович, задергают.

— Олег, меня и на посткоррекционке задергают. На самом деле степень задергивания обратно пропорциональна качеству управления. Если психологи с пациентами не могут разобраться без меня, значит, я что-то плохо организовал. А, значит, сам бог велел отдуваться. Будет стимул исправиться.

Я пошел в направлении невидимого забора. Никаких дурацких мыслей по его поводу у меня разумеется не возникло, просто в парке был народ, а мне не хотелось ни с кем общаться, целью моей прогулки было какое-нибудь уединенное место, где можно спокойно полазить по Сети.

На вопросы Шадрина я выделил полчаса — успею! И поставил таймер на половину пятого.

Забор обнаружился метров через двести. Он был кованым, как тессианские балкончики, и довольно красивым. В высоту достигал пары метров. Действительно перелезть ничего не стоит. Почти вплотную к забору стояла лавочка, что было просто идеально. Я опустился на нее.

Народное Собрание продолжало обсуждать моего отца. Я зашел в предварительное голосование: число сторонников казни со вчерашнего дня выросло и плавно подбиралось к шестидесяти процентам.

Я, было, подумал, что Хазаровский только навредил своим выступлением, но все же посмотрел графики. До выступления за исполнение приговора было почти семьдесят процентов. После, кривая резко упала до пятидесяти пяти, а потом снова пошла вверх. Я мысленно извинился перед Леонидом Аркадьевичем, но в итоге ему удалось сбросить всего десять процентов.

Не все же безвылазно торчат на портале НС. Вчера народ вернулся с работы и вечером начал голосовать. Вот и семьдесят процентов. А кто-то узнал о выступлении моего отца еще позже и добрался до портала только сегодня утром, и кривая снова пошла вверх.

Я посмотрел распределение по весовым коэффициентам. Ну, конечно! Люди с высокими интеллектуальными и экспертными коэффициентами были куда милосерднее и в основном голосовали за прощение или замену наказания более легким. Последних было больше, но, если бы весовых коэффициентов не существовало, моего отца приговорили бы вне всякого сомнения. Без учета коэффициентов за казнь было процентов восемьдесят.

Я залез на страницу Старицына. Интеллектуальный весовой коэффициент 1,4. Экспертные коэффициенты: психокоррекция: 35, юриспруденция: 24. Позиция по делу Анри Вальдо: публичная. Мнение: полное прощение.

Страница Ройтмана. Интеллектуальный весовой коэффициент 1,42. Экспертные коэффициенты: психокоррекция: 50, юриспруденция: 30. Позиция по делу Анри Вальдо: публичная. Мнение: полное прощение.

Страница Хазаровского… Я сначала несколько удивился, увидев на НС страницу императора, но, с другой стороны, почему бы ему не иметь права голоса. Имеет же он право здесь высказываться. Интеллектуальный весовой коэффициент 1,5 — утверждалось на странице. Экспертные коэффициенты: экономика и финансы — 100, юриспруденция: 50, психокоррекция: 10. Позиция по делу Анри Вальдо: публичная. Мнение: смертный приговор отменить, в остальном сохранить статус кво.

То есть голос Леонида Аркадьевича по вопросам экономики и финансов был равен сотне голосов людей без специального образования в этой области, а по вопросам юриспруденции — пятидесяти. Я подумал, что, если бы у меня было право голоса, я бы уже голосовал с весовым коэффициентом по правовым вопросам: с двойкой. Я же первые три курса окончил. И, наверное, по психокоррекции тоже был коэффициент: полтора. А окончу универ — будет экспертный коэффициент пять по юриспруденции. С опытом работы он растет, но, все равно людей с коэффициентом больше десяти довольно мало.

Свой IQ я не знал, как-то не было случая его протестировать. Если бы я залез на НС, имея право голоса, система бы запросила моды и рассчитала значение. Например, при IQ 120, у меня бы был интеллектуальный весовой коэффициент (IWQ) 1,2. То есть мой голос был бы равен 1,2 голосов людей с IQ 100. А потом это значение надо было бы умножить на экспертный коэффициент по обсуждаемому вопросу. Если вопрос имеет отношение к нескольким областям и по всем есть экспертные коэффициенты, то эти значения складываются. Например, голос Леонида Аркадьевича по вопросу прощения для моего отца равен… пятьдесят плюс десять. Шестьдесят на умножаем полтора. Девяносто.

Я подумал о том, может ли образованный класс забить остальных интеллектуальными и экспертными коэффициентами. Влегкую! Людей с высшим образованием — это примерно две трети населения. Например, голосуют сто человек, из которых шестьдесят с высшим образованием. Ну, сколько из них имеют экспертные коэффициенты в данной области? По-разному, конечно, от законопроекта зависит. Средний IWQобразованного класса где-то 1,15. Получается шестьдесят девять голосов против сорока. Шестьдесят три процента. Вроде бы и небольшой перевес, но есть еще экспертные коэффициенты. А если учесть, что IWQ может быть и меньше единицы, получится, что люди без образования и с низкими IQ у нас вообще ничего не решают.

Я задумался о том, правильно ли это. У них же наверняка есть какие-то свои интересы.

Однако доля желающих убить моего отца все равно приближалась к шестидесяти процентам. Хотя это желание было явно обратно пропорционально экспертному коэффициенту по психокоррекции.

Я хотел было зайти на страничку Нагорного, но система сама напомнила о нем в топовых новостях темы. Там всплыла новая строка: «Выступление Александра Нагорного».

«Дорогие мои, — начал Нагорный, — я все понимаю. Я тоже был шокирован известием о том, как именно и с какой целью Анри Вальдо взорвал корабль „Анастасия“. Я не знал. Но после того, что он совершил в последней войне против махдийцев, выступать за исполнение смертного приговора — полное свинство.

Есть еще один момент. Я консультировался у военных экспертов, и мнение одного из них здесь выложено в разделе „экспертные мнения“. Все же выстрел был с императорского линкора, и этого никто никогда не отрицал: ни суд, ни мсье Вальдо. Я спросил, насколько точный прицел у иглы Тракля. „Прицел точный, до миллиметров, — сказали мне, — но есть расхождение пучка и есть запаздывание: импульс распространяется не мгновенно. Так что стрелять так, как они стреляли было крайне опасно“.

Они могли не стрелять, а просто дать Анри уйти. Они же знали, что „Анастасия“ заминирована! И люди бы не погибли. Но поймать или убить террористов для них оказалось важнее, чем спасти людей.

И что мы видим? Анри Вальдо был приговорен к смерти, получил отсрочку по ходатайству психологов, прошел курс психокоррекции, девять с половиной лет провел в Закрытом Психологическом Центре и сейчас готов взвалить на себя всю вину. На суде двенадцать лет назад он говорил иначе. Посмотрите этот ролик. Он говорит в последнем слове, что это императорские войска виновны в смерти мирных жителей, а на него пытаются повесить собственные грехи. Не совсем правда, конечно. Но и абсолютной ложью не назовешь.

Мсье Вальдо виновен, конечно. Конечно, он виновен! Но он стоит перед нами в Народном Собрании, отвечает на наши вопросы и готов принять любое наше решение, а тому, кто отдал приказ стрелять, не было предъявлено обвинение не то, что в убийстве с косвенным умыслом, не то, что в причинении смерти по неосторожности, но даже в халатности. Он был свидетелем на суде!

Анри не должен был нести ответственность один. По крайней мере, он не единственный виновник гибели пассажиров „Анастасии“.

Поэтому убивать его — свинство.

Но выступать за его прощение — свинство по отношению к его жертвам.

Я считаю, что смертный приговор должен быть безусловно отменен, но заменен более легким наказанием. Мы не должны его убивать, это было бы вопиющей несправедливостью. Но мы имеем полное право не видеть его в своих рядах и отказать ему в гражданских правах. Тюремное заключение конечно бессмысленно, если нет необходимости в психокорррекции, но в нашей истории есть и другие наказания. В данном случае мне кажется очень адекватной ссылка к границам освоенной части Кратоса. Такое наказание давно не применялось, но в кодексах сохранилось, поэтому не может считаться жестоким и необычным, а потому законно».

Я зашел к нему на страницу.

Нагорный Александр Анатольевич. Интеллектуальный коэффициент 1,45. Экспертные коэффициенты: юриспруденция: 50, экономика и финансы: 25, психокоррекция: 15. Позиция по делу Анри Вальдо: публичная. Мнение: заменить наказание более легким (ссылка).

Мой взгляд упал на графики предварительного голосования. Кривая сторонников исполнения приговора, достигнув пика перед выступлением Нагорного, резко упала вниз и продолжала падать, зато резко выросло число сторонников замены наказания более легким.

Я подумал, что мне, наверное, надо сказать ему: «Спасибо!» Заглянул в графики с учетом весовых коэффициентов. На Александра Анатольевича в основном реагировала образованная публика. А значит и голосовала с коэффициентами. За пять минут число сторонников казни упало процентов на пятнадцать, и уже было ниже пятидесяти. И ведь не сказал ничего особенного. Выступление-то было на десять минут!

Я успел увидеть информацию о том, что на завтра назначено окончательное голосование и вздрогнул от холодной капли, упавшей мне на руку. Поднял голову. В небе над соснами клубились серые тучи.

Зазвенел таймер на кольце. Половина пятого. Надо было отключаться от Сети, смотреть вопросы и возвращаться в корпус.

Из Сети я вышел, файл с вопросами открыл, но совсем не мог сосредоточиться. Все мысли были заняты выступлением Нагорного и предстоящим голосованием.

В моей комнате уже сидел за столом Старицын.

— Нагорный — монстр! — воскликнул я с порога.

— Кто бы сомневался, — заметил Олег Яковлевич. — Садитесь сюда, за стол, Артур. Сейчас Глеб подойдет. Вопросы смотрели?

— Да.

— Ответы записали?

Я вздохнул. Там была преамбула, которая действительно настоятельно рекомендовала записать ответы.

— Я сейчас запишу, — сказал я, — время ведь еще есть.

— Артур, по-хорошему, вас сейчас надо запереть в комнате и отобрать кольцо. Не делаю этого только потому, что понимаю, как для вас важно то, что сейчас происходит в Народном Собрании. Но курс реабилитации не менее важен. Для вас даже более. Так что давайте, записывайте.

Первый пункт рекомендовал мне подумать, чего я хочу добиться в жизни, причем просил ни в коем случае ничем себя не ограничивать. По максимуму. Это напомнило мне вопрос, которым взрослые мучают детей дошкольного возраста: «Кем ты хочешь стать?» А действительно, кем я хочу стать… Юристом? Я сомневался, что хочу стать юристом. Адвокатом? Судьей? Прокурором? Нет, пожалуй. То есть может быть, но только на некотором этапе. Это точно не максимум, может быть, этапы пути.

Хочу книги писать? Наверное. Даже точно. Но и это не максимум. Возможно, только этап.

Глеб Алексеевич был немного моложе Старицына, худее и ниже ростом. Он вошел, Олег Яковлевич его представил, он кивнул и сел к столу.

— Артур, написали ответы? — спросил он.

— Нет, — честно сказал я. — Я не знаю.

— Ну, давайте зайдем с другой стороны, — сказал он. — Чего вы хотите для себя вы не знаете. А чего вы хотите для других?

— Набор банальностей, — сказал я. — Счастья, справедливости, свободы, мира, самореализации, правды, богатства, успеха, любви, душевного комфорта.

— Кем надо быть, чтобы дать это людям?

— Богом, наверное, — сказал я.

— Хороший максимум, — заметил Старицын. — Только недостижимый. Давайте спустимся с небес на землю и придумаем что-нибудь пореалистичнее.

Я пожал плечами.

— Тогда императором. Всего сделать, правда, не получиться, но в некотором приближении, наверное, можно создать условия. Только я не потяну.

— «Потяну», «не протяну» — нас сейчас не интересуют, — сказал Глеб. — Это совершенно отдельная история.

— К тому же я у вас был. Думаю, это закрывает для меня некоторые пути.

— Да, ладно! — улыбнулся Старицын. — Хазаровский тоже у нас был. Причем в Закрытом Центре, что хуже.

— Но он был невиновен.

— Не все в это верят. А вас общество не осуждает, наоборот. Да и не преступление это, а небольшой проступок. И курс психокорррекции вы у нас прошли. Так что совершенно не помешает.

— И у меня отец… все же знают, кто он.

— Анри Вальдо еще сможет реабилитироваться, — сказал Глеб, — я уверен. Между прочим, мы сейчас вообще не обсуждаем, насколько цель достижима. Мы просто пытаемся ее поставить. Артур, вы хотите стать императором Кратоса?

— Да, — сказал я.

И понял, что это действительно так. Хочу.

— Вы готовы для этого работать? — спросил Глеб.

— Да.

— Ну, вот и отлично.

Он встал с места, подошел к стене между шкафом и окном, оперся на нее ладонью, и стена засветилась. В верхней части экрана была надпись: «Цель: стать императором Кратоса».

— Нервы у вас железные, Глеб Алексеевич, — заметил я.

Он пожал плечами.

— Мы же заговор не составляем. Все совершенно легально. И методы будут легальными. Какая предыдущая цель перед этой?

— Малое кольцо, очевидно, — сказал я. — Стать Принцем Империи.

И на экране высветилось то, что я сказал.

— Я вам потом скину на устройство связи, — сказал Шадрин. — Пока нам надо, чтобы было все наглядно и большими яркими буквами.

— Психологический эффект? — спросил я.

— Именно.

Потом мы выяснили, что перед тем, как стать принцем, надо бы поработать министром. В какой-нибудь серьезной области: юстиции, экономики, обороны. А лучше в нескольких, чтобы набраться опыта.

Ситуация меня забавляла. Ну, как можно это обсуждать на полном серьезе? Но и развлекала. Словно я уже и министр, и принц, и император.

— А кроме опыта нужен еще авторитет в народе, — заметил Глеб. — Вы неплохо начали. Некоторая известность смельчака и правдоискателя у вас уже есть.

— Для императора — несерьезно, — сказал я.

— Конечно, — кивнул Старицын. — Но для восемнадцати лет очень неплохо. Но больше не грешите, к нам, чтоб больше ни ногой. Только на посткоррекционку.

— Ни в коем случае, — сказал я.

Мои психологи, по-моему, сами увлеклись.

И мы начали расписывать, какое образование мне необходимо. Одного юридического оказалось мало. Добавили в план экономическое.

— Психологическое нужно? — спросил я.

— Ну, Нагорный зачем-то получал, — сказал Старицын. — Нужно, наверное.

И мы добавили психологическое.

— Вы спросите у Леонида Аркадьевича, каких знаний ему не хватает, — посоветовал Шадрин. — Возможно, мы добавим что-то еще.

— Дипломатическое нужно явно, — сказал Олег Яковлевич. — И военное.

— Что пять? — я взвыл.

— Передумали? — с некоторым удивлением спросил Глеб. — На самом деле все не так страшно. С современными методиками это занимает не так много времени. Ну, пять лет юридическое вместе с практикой. Это базовое. Причем три курса у вас уже есть. Остальные по два года максимум. Всего десять лет. Нормально.

Я понял, что в ближайшие десять лет о студенческих вечеринках придется забыть напрочь.

— Ни в коем случае, — сказал Глеб Алексеевич, — вам же надо общаться, учиться вести за собой, собирать команду. Кстати, по-моему, интроверсии многовато. Да, Олег Яковлевич?

Старицын кивнул.

— Подкорректировать надо. Хотя это уже явный дизайн личности. Но в рамках курса реабилитации можно провести. С оплатой постфактум.

— И надо почаще заходить на НС, — сказал Глеб. — И не только читать, но и писать, подавать идеи, принимать участие в обсуждениях. В общем, завоевывать авторитет.

Я кивнул.

— Уже хожу.

Таблица на стене была густо расписана разными цветами, снабжена стрелочками и жирными точками с датами. Вот к этому моменту надо сделать это, а к этому то.

— Нет возражений? — спросил Глеб Алексеевич.

— Нет, — сказал я.

— Отнеситесь серьезно, Артур. Это не развлечение. Программу придется выполнять. Сегодня ночью будет работать биопрограммер, и мы вас настроим на ее выполнение. Отступить будет сложно. Хотя возможно, конечно. Если будет очень трудно или вы передумаете, или поймете, что поставили не ту цель, осуществления которой действительно хотите, связывайтесь со мной или с Олегом Яковлевичем. Мы вас пригласим на посткоррекционное отделение, только не сюда, в Открытый центр, и подкорректируем программу. Но, сами понимаете, всегда эффективнее сразу выбрать правильное направление, чем раз за разом возвращаться назад и начинать все сначала.

Я кивнул.

— У меня нет возражений.

— Отлично, — сказал Глеб. — Программа сложная, очень трудоемкая. Так что, Артур… какой у вас IQ?

— Не знаю.

— Тогда сейчас померяем. Нейронная карта у вас составлена, так что ложитесь под БП, и он проанализирует сигналы с модов. Проведет анализ нейронной карты, проходимости и скорости сигналов, эффективности механизмов памяти и ассоциативных связей. Вот сюда выведем значение.

И Глеб отчертил красным верхний правый угол таблицы.

Я лег под БП. Чувствовал себя как на экзамене. Хотя от моих действий не зависело ровным счетом ничего. И покосился на красную рамку.

— Глаза закройте, — сказал Старицын. — Потом посмотрите.

Результат появился минут через десять.

— Есть, — сказал Глеб Алексеевич. — Можно смотреть.

В рамке краснело число 131.

— Ну, все, — сказал я. — Мои амбиции не соответствуют моим возможностям.

— Гораздо выше среднего, — заметил Старицын. — Логика очень высокая, если по параметрам развернуть.

И под красной рамкой развернулась табличка с графами: «логическое мышление», «математический интеллект», «пространственный интеллект», «вербальный интеллект», «память», «скорость нейронной передачи», «эмоциональный интеллект», «социальный интеллект».

Логика действительно была почти на максимуме, был пик на эмоциональном интеллекте и неплохая скорость, зато остальные параметры отставали радикально.

— Я некоторое время работал в «B», там такого даже близко не бывает, — попытался успокоить Глеб. — Это очень много.

— Угу! — хмыкнул я. — Для «B»!

— Да и для «C» много, — сказал Старицын. — Даже для «A» вполне прилично.

— Ну, что вы мне говорите! — вздохнул я. — У Хазаровского 150, и у Нагорного 145. Так что мне остается заткнуться и смириться с какой-нибудь более скромной должностью.

— У Страдина был 125, говорят, — вспомнил Олег Яковлевич. — Поэтому он не держал страничку на НС. И вообще Народное Собрание при нем ничего не решало.

— Ну, я же не хочу быть таким императором, как Страдин, Олег Яковлевич!

— Ладно, разгоним, — сказал Старицын. — Уговорили. Аккуратненько, чтобы шизофрению не спровоцировать. Не заленитесь к нам пару месяцев походить раз в неделю?

— Не заленюсь.

— Включим в счет. Вообще-то дорогое удовольствие.

— Может быть, Леонид Аркадьевич оплатит, — предположил Глеб. — Полезное же дело.

— Уж гораздо полезнее, чем тратиться на дорогого адвоката, чтобы увильнуть от психокорррекции зачем-то, — сказал Старицын.

— Если можно это в курс реабилитации включить, я сам оплачу, — сказал я.

— Ладно, — кивнул Шадрин, — когда станете императором.

— Если разгоните до ста пятидесяти, думаю, что значительно раньше, — заметил я.

— Сто тридцать явно есть, — улыбнулся Старицын. — Кстати, как насчет того, что мы делали для психокоррекции? Помните, чтобы вы были подисциплинированнее?

— Помню. ПДП.

— Убираем или оставляем?

— Оставляем, — вздохнул я.

Ужинали мы все вместе на посткоррекционке. Я взял картофельные оладьи с мясом и чай с крекерами. Здесь было гораздо приятнее, чем на «А3» и даже, чем в Открытом Центре. Окна столовой были открыты настежь и выходили в парк, освещенный вечерним солнцем. Пахло свежескошенной травой.

— Кайф, — сказал я. — Вообще ничего депрессивного.

— В посткоррекционное отделение и должно хотеться приезжать, — заметил Старицын. — Вы все равно обязаны это делать. Курс психокоррекции здесь у всех пройден, так что наказывать и создавать депрессивную атмосферу совершенно не за что. Просто плановые осмотры. Совершенно ничего страшного.

— А если есть психологические проблемы, то гораздо лучше, если человек приедет к нам, и мы профессионально с ними разберемся, чем он будет сам пытаться их решить и решит не лучшим образом, — сказал Глеб.

— На самом деле все проблемы психологические, — подхватил Олег Яковлевич. — Финансовые проблемы — тоже психологические. Проблемы в университете — психологические. На службе, на работе, в делах — все психологические.

— Так что к вам? — спросил я.

— К нам конечно, — кивнул Старицын. — Только не надо этой дурацкой позиции «я — мужик, я сам справлюсь, не нужна мне никакая психологическая помощь». Может быть, и справитесь, но с нашей помощью это будет быстрее и эффективнее.

— Кстати в Открытом Центре свое посткоррекционное отделение, — сказал Шадрин. — Вам надо будет приезжать туда. Там тоже неплохо. Мы покажем завтра. Так что, если проблемы — любые, хоть грусть-тоска — связываетесь либо со мной, либо с Олегом Яковлевичем.

— И не ломайте голову, по чьей части проблема: по моей, или Глеба Алексеевича. Смело дергайте любого из нас — мы сами разберемся.

— «Не тяну программу реабилитации» — это видимо к вам, Глеб Алексеевич, а «жить не хочется» — это к Олегу Яковлевичу, — предположил я.

— В принципе, да, — сказал Старицын, — но все взаимосвязано. Если все в порядке с программой реабилитации, жить, обычно, хочется.

Оладьи съелись, я перешел к чаю с крекерами. За окном поднялся ветер, на переднем плане качались ветви яблонь, сосны шумели вдали.

— Меня Ромеева спрашивала, что такие умные, образованные люди, как вы, делают в Психологических Центрах, — сказал я. — Действительно, Олег Яковлевич, Глеб Алексеевич, зачем вы здесь работаете? Есть же более приятные варианты: частная практика, психотерапия, дизайн личности, коучинг.

— Ну, это же кайф людей вытаскивать, — улыбнулся Старицын.

— Здесь настоящее дело, понимаете, Артур, — добавил Глеб. — А частную практику никто не отменял.

После ужина случилось событие, полностью выбившее меня из колеи.

Я открывал дверь своей комнаты, когда меня вызвали по кольцу.

— Артур Вальдо? — поинтересовался холодноватый мужской голос. — Вас беспокоят из СБК. Вы должны явиться к нам завтра к десяти утра. Восемнадцатый этаж. Кабинет 18–25.

— А в чем дело? — спросил, было, я, но собеседник успел отключиться, так ничего и не объяснив.

Я вернулся в столовую, но там никого не было, даже посуду успели убрать.

Связался с императором по кольцу.

— Артур, — сказал Хазаровский, — давай так договоримся, если тебя куда-то вызывают, ты не бежишь ко мне, чтобы я тебя успокоил, а едешь туда, куда тебе сказали. Ты уже взрослый.

На сердце было неспокойно. Я вышел на балкон. Прохладно, моросит дождь. Зато дышится легче.

Я сел в кресло и позвонил Нагорному.

— С освобождением! — сказал Александр Анатольевич. — Старицын тобой доволен. Даже скидку за хорошее поведение ухитрился заработать — совсем молодец.

— Чему я очень удивился, — признался я. — Думал, оно у меня отвратительное.

— Олег сказал хорошее, значит, хорошее.

— Александр Анатольевич, меня в СБК вызывают.

— Вот сволочи! Хоть бы недельку дали после ПЦ прийти в себя.

— Это точно.

— А что им надо?

— Не говорят.

— Предположения есть?

— Не-а.

— Заговоры плел против императора?

— Нет.

— Покушение, может быть, готовил на государственного деятеля?

— Нет, ну, что вы!

— Террористический акт планировал?

— Как вы могли подумать!

— А что ты дрейфишь в таком случае?

— У СБК отвратительный имидж, — заметил я.

— Значит, так. Если будут допрашивать под БП, сразу звони твоему Руткевичу. Без адвоката не имеют права.

— Я человек привычный к БП, — хмыкнул я.

— Все равно звони. Адвокат не помешает. Дальше. Если будет что-то незаконное, можно жаловаться в два места: во-первых, в Генпрокуратуру, или сразу мне; во-вторых, в Императорский Контрольный Комитет. Вообще-то, Дауров, вроде, честный мужик, насколько честным может быть начальник СБК. Но у него работа такая.

— А, может быть, мне сразу с адвокатом пойти? — спросил я.

— Давай, идея хорошая.

Было около одиннадцати, когда я, наконец, позвонил отцу. Он не отвечал. Странно. Обычно он ложился спать далеко за полночь.

Утром я позволил себе выспаться, все-таки воскресенье.

Позвонил еще раз в начале двенадцатого. Глухо. Отец не отвечал.

Светило солнце, было тепло, и я только теперь осознал, что это первый день, когда я могу поехать абсолютно, куда угодно, и мне не надо отчитываться перед Старицыным. И чувство это было просто великолепным.

Комната небольшая, но все-таки взгляд не упирается в стену, как в Психологическом Центре, ветер шевелит занавески у балконной двери, рядом дрыхнет Маринка, и я свободен. И я был бы совершенно счастлив, если бы не молчание отца.

Когда ему ехать в Чистое? Уже сегодня?

Если бы он уехал в ссылку, вся Сеть бы уже освещала событие с видео и фото.

Так что вряд ли.

— Марин, — тихо позвал я.

— Угу, — протянула она, не открывая глаз.

— У меня отец не отвечает. Я в Лагранж слетаю, ладно? Это ненадолго, потом поедем на море.

— Хорошо, — сказала она и перевернулась на другой бок.

Улицы Лагранжа были пустынны по случаю лета и воскресенья. Цвели клематисы, глициния отцветала. Ветер гнал вдоль улиц опавшие сиреневые цветы.

Вот и знакомые ворота с черной надписью «Убийца». По-моему, ее не подновляли с моего прошлого визита. И кисть глицинии свисает с забора рядом с уродливыми буквами.

Устройство связи отца по-прежнему не отвечает, дверь заперта. Я нашел ее в меню кольца, позвонил. Долго ждал ответа.

Молчание.

Где его искать? В полиции? В СБК? У Ройтмана? В ПЦ?

У Ройтмана — это мысль.

И я связался со Старицыным.

— Олег Яковлевич, извините, что второй раз беспокою в выходные. У меня отец не отвечает на вызовы. Не знаете, что с ним?

— Артур, вы имеете полное право и даже обязанность беспокоить меня в выходные. Я сейчас свяжусь с Ройтманом, он должен знать. Если знает, могу я послать ему ваш контакт?

— Да, конечно.

Я стоял у запертых ворот, опираясь на размашистую черную надпись «убийца» и ждал звонка.

Ройтман перезвонил буквально через пять минут.

— Да, Артур. Анри у нас. К нему пока нельзя.

— За что он у вас?

— Он у нас ни за что. Просто разбирательство в Народном Собрании достаточно тяжело ему далось, хоть он и пытается с этим спорить. Он на посткоррекционном отделении. Думаю, дня на три, не больше. Вы можете с ним пообщаться с семи вечера до десяти. Кольцо у него, наверное, вы просто попадали на сеансы.

Следующие десять минут я потратил на закрашивание надписи и успокоился, только когда забор обрел ровный зеленый цвет.

На море мы поехали. Оно было совсем теплым, так что мы не стали брать яхту, а пошли купаться.

Отцу я позвонил непосредственно от кромки прибоя, сидя на гальке и позволив волнам ласкать ступни. Было часов девять, когда солнце уже падало за горизонт и окрашивало воду лиловым, и сиреневым облака.

— Да, все в порядке, — сказал он. — Ройтман в очередной раз решил, что у меня депрессия. Почему не знаю. Никаких суицидальных мыслей у меня не было даже близко. С чего он взял? Просто перестраховывается, по-моему.

Отец говорил бодро, явно не под КТА.

— Лекарствами пичкают? — спросил я.

— Антидепрессантами. Да, они безобидные. Я их почти не чувствую.

— В Чистое тебе когда?

— Не прямо сейчас. Для меня там дом собираются строить за госсчет. Проект будет обсуждать НС, и что-то мне подсказывает, что после того, как я увижу результат, Ройтман опять загонит меня в Центр на недельку. Надеюсь только, что, если они выберут из всех вариантов брезентовую палатку, Леонид Аркадьевич наложит вето. В Чистом среднегодовая температура уж очень депрессивная, явно не для палатки. Хотя в остальном жилье для меня привычное. Ты кстати, что с милейшим Леонидом Аркадьевичем не поделил?

— Не могу сказать, я под подпиской.

— Да ладно! Задачка в два действия. Я прессу-то почитал по теме. Последовательность событий совершенно очевидная. Тебя вызывают в СБК, заставляют там общаться без адвоката. Потом ты возвращаешься домой и тут же ссоришься с императором. Я сейчас разглашу секретную информацию. Ну и замечательно. Посижу у Ройтмана на «Е», в тепле, полгодика, вместо того, чтобы ехать на север. За мной уговаривали следить? Я прав? Ну, и молчи. У меня никаких деструктивных планов нет, но все равно спасибо, что отказался.

Лето подходило к концу. Близилось время бурь и штормов. Мы с Маринкой еще ездили на море или в горы. Я действительно успел отдохнуть, как и обещал Старицын, но не в такой степени, как бы хотелось. Приходилось регулярно ходить к нему на сеансы для увеличения IQ и в ОЦ на тренинги. Некоторые из занятий мне казались даже полезными, некоторые занимательными, но лета было жалко.

Тренеры пожимали руки всем слушателям, а преподаватель «Мирного разрешения конфликтов» еще и повадился использовать меня в качестве учебного пособия: «Вот нам Артур сейчас покажет».

Я заполнил анкету на портале Генпрокуратуры как претендент на работу стажера. Кроме стандартных вопросов там был развернутый психологический тест, и я думал, что на нем точно срежусь. Но мое резюме отобрали, а за тест поставили почти высший балл. И пригласили на собеседование.

В кадровой комиссии было две женщины и трое мужчин. На портале я успел прочитать, что стандартная комиссия состоит из двух психологов, следователя, юриста и специалиста по кадрам.

Собеседование проходило в здании Генпрокуратуры в небольшой комнате с таким же окном во всю стену. Комиссия сидела за подковообразным столом, выпуклой частью к окну. Мне предложили место с другой стороны, в самом центре.

Разговор начал мужчина в середине.

— Меня зовут Валентин Яковлевич, я возглавляю кадровую комиссию. У нас пока есть только номер вашего резюме. Как нам к вам обращаться? Назовите имя, фамилию пока не надо.

— Артур, — сказал я.

Неужели не узнали? Насколько я вообще медиа-персона?

— Прежде всего, к вам есть вопросы у психолога, — он кивнул женщине справа.

Она чем-то напомнила мне жену Старицына: круглое лицо, пухлые руки и внимательный взгляд.

— Артур, меня зовут Анна Анатольевна, — сказала она. — У меня вопросы по вашему психологическому тесту.

Честно говоря, сердце у меня екнуло, но я заставил себя улыбнуться.

— Какие красивые имена у всех на Кратосе!

Анна Анатольевна заулыбалась.

— Вы с Тессы?

— Да. Все никак не избавлюсь от акцента. Это может помешать?

— Ни в коей мере, — сказал Валентин Яковлевич. — Мы бы хотели видеть сигнал с ваших модов во время разговора. Вы нам дадите пароль доступа?

Мне хотелось ехидно поинтересоваться: «А, может быть, сразу под биопрограммер?» Но на тренинге по собеседованиям нас строго настрого предостерегали от таких вопросов. Хотя о подобных проверках предупреждали. Моды передают физические и биохимические параметры: давление, температуру тела, интенсивность потоотделения, пульс, уровень адреналина, серотонина и всего остального. Не так мощно, как биопрограммер, но, если человек врет, боится или волнуется — видно сразу.

— Да, конечно, — сказал я и роздал им пароль.

— У вас очень странный психологический тест, — начала Анна Анатольевна.

И, наверное, у меня скакнуло давление или поднялся уровень адреналина, или и то, и другое, потому что лицо психолога стало очень заинтересованным.

— Честно говоря, обрадовался 95 баллам из 100, - сказал я. — И решил, что все в порядке. А в чем странность? 95 — это разве плохо?

— Артур, это очень хорошо. Слишком. По некоторым параметрам просто идеально. Например, по умению держать себя в руках. Так не бывает. Тест не естественный. И я вижу, что вы знаете причину.

— Не знаю, — сказал я. — Предполагаю. Вы раньше не видели подобных тестов?

На тренинге нас очень убеждали не отвечать вопросом на вопрос, но было любопытно.

— Видела. У меня естественно есть предположение, но я хочу услышать от вас.

— Я прошел курс психокоррекции в ОПЦ, — вздохнул я.

Она кивнула.

— Я так и думала. Сколько месяцев вы там провели?

— Десять дней.

По-моему, она удивилась.

— Вообще, мне сказали две недели, — уточнил я, — но на выходные меня отпустили домой, так что чистого времени десять дней. Ну, и месяц где-то перед Центром я ходил с браслетом, а на тренинги туда хожу до сих пор.

— До ста хотят довести, — усмехнулась Анна Анатольевна. — А кто делал?

— Старицын Олег Яковлевич, — сказал я.

— Ну, он известный перфекционист, — заметил мужчина справа от меня.

— А в каком вы были блоке? — спросила Анна Анатольевна.

— «С».

— Понятно, — кивнул мужчина справа. — Меня зовут Кирилл Юрьевич. Я коллега Анны Анатольевны, тоже психолог.

Кирилл Юрьевич был относительно молод, примерно, как Старицын, но как-то жестче. По крайней мере, по тону.

— «С» — это насильственные преступления, — сказал он, — а в нашем ведомстве люди, задержанные и арестованные, будут полностью в вашей власти. Как вы это себе представляете?

— Кирилл Юрьевич, во-первых, за преступления в Открытый Центр не попадают. В ОЦ попадают за проступки. У нас же три основных уровня ответственности. За правонарушение вообще не назначают психокоррекцию, возможен только штраф; за проступок назначают психокоррекцию в Открытом Центре; а за преступления — в Закрытом Центре.

— За знание азов юриспруденции пятерка, но вы не ответили на вопрос.

— Я только начал отвечать. Во-вторых, стажер такой властью не обладает, решать, по крайней мере, на первом этапе буду не я. И наконец, ваша коллега только что сказала, что у меня почти идеальный тест. Почему вы считаете, что доверить мне людей менее разумно, чем тем, кто не проходил курс психокоррекции?

— У вас были проблемы, и они могут повториться.

— Да, были. И, наверное, до курса психокоррекции мне и не стоило доверять людей. Но какое это имеет отношение к тому, что есть сейчас? Вы что человека, который когда-то переболел гриппом, собираетесь на всю жизнь изолировать от общества?

— Они могут повториться.

— Могут ли они повториться, написано в моем итоговом Психологичском Заключении. Оно у меня есть, и я могу его вам скинуть. Или его можно запросить в ОПЦ. Правда, там мое имя на первой странице. С фамилией.

— Думаю, для нас это не будет новостью, все прессу читают, — заметила Анна Анатольевна, — Так что давайте.

И я переслал им ИПЗ.

— Там в конце есть пункт «вероятность рецидива», — сказал я.

— Мы в курсе, — хмыкнул Кирилл Юрьевич.

Вероятность рецидива у меня была 0,0015 %.

— В пределах статистической погрешности, — прокомментировала Анна Анатольевна.

— Олег Яковлевич говорил мне, что средняя вероятность совершить проступок или преступление для человека, не прошедшего курс психокоррекции в разы выше.

— Ну, не в разы… — заметил Кирилл Юрьевич. — Но выше.

— Почему тогда вы считаете недостатком тот факт, что я прошел курс психокоррекции?

— А вы считаете это достоинством?

— По крайней мере, большим плюсом.

— Есть еще один момент, — вздохнул Кирилл Юрьевич. — У нас вы станете причастны к отправке людей в Психологические Центры. Насколько это для вас психологически приемлемо?

Я пожал плечами.

— Ну, я же знаю, что это необходимо. Совершенно приемлемо.

— Жалеть их не будете? — спросила Анна Анатольевна.

— Буду, — сказал я. — Буду подбадривать и морально готовить. Саша делал то же самое, когда меня приговорили: «Да не смертельно совершенно, да ничего страшного, но, если курс психокоррекции назначен — пройти надо обязательно». Буду брать пример с него.

— Саша?

— Ну, Александр Анатольевич. Нагорный.

— Курс реабилитации у вас не закончен? — спросила Анна Анатольевна.

— Нет пока. Еще где-то месяц.

— А кто в реабилитационной коллегии?

— Леонид Аркадьевич, Марина, Нагорный, мой отец, Старицын и Шадрин, реабилитационный психолог.

— И с Леонидом Аркадьевичем вы поссорились…

— Не совсем, он мне пишет. Просто я уехал. Причину сказать не могу, я давал подписку в СБК. Но Александр Анатольевич знает.

— И живете в студии, предоставленной УПЦ…

— Да. Меня вполне устраивает.

У психологов вопросов не осталось, и слово перешло к юристу. Звали его Марк Захарович.

У него были даже скорее не вопросы, а задачки по юриспруденции. Конечно, по теории спрашивать бессмысленно, можно запросить Сеть и мгновенно получить ответ. А вот применять знания в конкретных ситуациях уже сложнее.

Задачки были простые.

Марк Захарович упорно накручивал сложность, и это было даже увлекательно. Но я замялся только один раз, в самом конце.

— Ладно, — сказал юрист, — у вас опыта не хватает.

Потом спрашивал следователь. Вопросы тоже имели отношение к юриспруденции, но несколько с другой стороны и касались собственно следствия.

Объявить решение мне обещали спустя неделю.

Но в тот же вечер со мной связался Нагорный.

— Артур, в общем-то, тебя можно поздравить, ты им очень понравился.

— Они меня узнали, естественно. Это никак не связано?

— Понимаешь, у тебя на каждый плюс по минусу. Да, пасынок одного императора и воспитанник другого. Зато сын Анри Вальдо, что стоит двух первых пунктов. Да, мы лично знакомы. Зато ты поругался с Хазаровским. Да, у тебя такая коллегия по реабилитации, что, если бы тебя брали на работу за связи и знакомства, можно было бы больше ни о чем не спрашивать. Но реабилитация бывает после психокоррекции вообще-то. Так что кадровой комиссии ничего не осталось, кроме как судить по профессиональным качествам. И потом это моя комиссия. Если бы они судили иначе — я бы их разогнал к чертовой матери. А как у тебя впечатление от комиссии?

— Трехчасовой допрос с пристрастием. С анализом сигналов с модов. У них, что у всех программы расшифровки стоят?

— Конечно.

— А мне можно такую, я хочу в этом разобраться.

— Нужно. Лови! Первый допрос всегда снимают таким образом. Под БП кладут только, если первый допрос показывает, что человек врет или недоговаривает. Или, чтобы уточнить какие-то моменты. Или по его личной просьбе.

— И не имеют права отказать.

— Совершенно точно.

— А почему моего отца под БП допрашивали, когда была история с Реми Роше?

— Потому что они, покрывая друг друга, наврали с три короба. Да и обвинение было очень серьезным. Я перед ними извинился, но, честно говоря, врать надо меньше.

Через неделю мне официально сообщили, что я принят, и в тот же день позвонили с посткоррекционного отделения ОПЦ и попросили выступить на семинаре «Как вести себя на собеседовании». Это была традиция. Каждый, кому удалось устроиться на работу, должен был рассказать другим, как это у него получилось.

После моего рассказа мне задали традиционный вопрос:

— Артур, а вам не кажется, что ваш опыт для нас бесполезен, поскольку не у всех же такие родственники?

— Анри Вальдо вы имеете в виду? — поинтересовался я.

В понедельник с утра я отправился на работу. Кабинет следователя, к которому меня направили на стажировку, был на тридцать четвертом этаже.

Хозяин открыл дверь и пожал мне руку. Он мне скорее понравился: высокий, поджарый с тонким носом и усами с проседью. Его возраст я определил для себя, как где-то за шестьдесят. Хотя здесь легко ошибиться. Звали следователя Руслан Каримович Салаватов.

— Проходите, Артур, теперь это и ваши владения.

«Владения» состояли из двух столов, четырех стульев и БП с креслом под ним, напоминающим зубоврачебное.

От вида биопрограмера мне стало не по себе.

По-моему, Руслан Каримович заметил мою реакцию.

— В Открытом Центре я десять дней провалялся под такой штукой, — объяснил я.

— Не под такой. Это не психокоррекционный биопрограммер, он нейронные сети строить не может. Это следственный БП, для допросов. Но, на самом деле, мы его не так уж часто применяем, только если человек уж совсем заврался. Это Александр Анатольевич свято верит в технику, а мы все больше по старинке, разговорами. На самом деле достаточно того, что он здесь стоит. И потом опасная для здоровья штука. Не всякий врач не всякого обвиняемого разрешит так допрашивать.

— Опасная? Я слышал, что только давление может упасть.

— Вот именно. Так что, если у клиента проблемы с сердцем, лучше не рисковать. Нам за это по шапке дают.

Он сел за стол и указал мне место за соседним.

— Теперь это ваше рабочее место.

Справа от меня из такого же огромного окна, как у Нагорного открывался вид на Кириополь. Окна на север, и само здание Генпрокуратуры на севере города, и вдали, почти у горизонта, я рассмотрел корпуса Закрытого Психологического Центра.

— Тоже для психологического эффекта? — спросил я, кивнув на корпуса.

— Не специально, просто так построили. Да и вид у него нестрашный.

— А окно открывается?

— Нет. И не разбивается. Во избежание эксцессов. Артур, у нас сейчас в работе очень сложное экономическое дело, так что не ознакомившись с ним, вам нет смысла участвовать в следственных действиях, тем более, что сейчас ничего интересного у нас не планируется. Давайте я вам сброшу материалы, а вы дома почитаете. Да и последний месяц лета, на море съездите, с девушкой погуляйте, чем в офисе под кондиционером торчать. Я же все понимаю. Сам был студентом.

— Спасибо, — сказал я, — и на устройство связи мне упал весьма объемистый файл.

Вечером, сидя на песке у кромки прибоя и обнимая Маринку, я делился впечатлениями с Нагорным.

— Гулять отпустил, значит, — проговорил Александр Анатольевич, — а к какому сроку надо прочитать материалы дела сказал?

— Нет. Я так понял, что он не хочет отнимать у меня последние летние деньки.

— Скорее думает, что ты блатной императорский отпрыск, и тебя к нему устроили балду гонять, а он потом просто подпишет, что ты прошел стажировку.

— Он ошибается, — сказал я.

— Надеюсь. Ты начал читать?

— Конечно. Валяясь на пляже и обсуждая с Мариной прочитанное. Ничего, что я с Маринкой обсуждаю?

— Ничего, если Марина не будет об этом кричать на каждом углу.

— Не будет. Так вот, Александр Анатольевич…

— Саша, — поправил Нагорный.

— Саша, — кивнул я, — дело очень странное.

— Много прочитал?

— Страниц двести из полутора тысяч…

— И что тебя удивило?

— Так, по пунктам. Дело коррупционное о краже денег из бюджета. Сумма двенадцать миллионов гео.

— Не слабо, — заметил Нагорный.

— А обвиняемый один.

— Странно, но вообще-то бывают умельцы.

— Причем этот обвиняемый проработал главой фирмы, на которую перевели деньги, ровно две недели.

— Подозрительно, но тоже бывает. Дорвался до нужного места человек.

— Дальше, там материалы его первого допроса: протокол, коды сигналов с модов плюс расшифровка. Я пока не научился в этом толком разбираться, так что посмотрел только выводы. Там утверждается, что человек лжет. Причем вины он не признает.

— Глупо, но бывает. Надо под БП допрашивать.

— Вот именно. И дальше там лежит медицинская справка, что в связи с плохой кардиограммой допрос под БП не рекомендуется.

— Тоже бывает. А дальше?

— А дальше ему надевают браслет и отпускают домой.

— Совершенно нормально для А3. Даже для А4 вполне приемлемо. А дальше?

— А дальше я еще не прочитал.

— Так, Артур, дочитывай и связывайся сразу со мной, а с Русланом Каримовичем подожди пока. Понимаешь, по отдельности все эти ситуации возможны, но то, что они в одном деле несколько противоречит теории вероятности. Может, там и впереди ждут чудеса. Мне пока скинь материалы допросов с кодами и выводами. Я посмотрю.

«Чудеса» ждали. Причем процесс вылавливания «чудес» оказался настолько увлекательным, что я читал всю ночь, а потом еще полдня.

С Нагорным связался в среду утром, но он был занят, так что разговор состоялся только около двенадцати.

— Ну, как насчет «чудес»? — спросил он.

— Полная кунсткамера. Итак, что было дальше. Обвиняемый, зовут его, кстати, Федор Геннадиевич Привозин, честно просидев дома три дня, вдруг сорвался с места и был пойман в провинции в пятистах километрах от Кириополя. Часто так бывает?

— Не часто. Но бывает. Семейные обстоятельства, скорее всего: мама заболела, жена сбежала, дочка пропала. Вообще-то, хороший следователь должен разрешение на поездку дать в таком случае. Этот Привозин не просил Руслана Каримовича его отпустить по семейным обстоятельствам туда-то и настолько-то?

— В деле нет.

— Ладно. А что есть?

— Решение суда об аресте.

— А материалы суда есть?

— Нет, только решение.

— Это вообще незаконно. Хотя то, что его закрыли вполне понятно.

— Защита подавала апелляцию, но ее отклонили.

— Бывает. Он до сих пор под арестом?

— Да. Уже почти три месяца.

— Круто! По А3?

— Квалифицировали как А4.

— Имели право, бюджет же пострадал.

— И теперь самое интересное, — сказал я. — Буквально на следующий день после ареста Федор Геннадиевич признал вину.

— Тоже бывает, тюрьма бьет по мозгам не хуже биопрограммера.

— Дальше. Ему предложили подписать согласие на психокоррекцию и поехать в Центр. Так вот, в деле лежит его отказ.

— Эксклюзивное дело, прямо скажем. Допрос, на котором он признается, что он виноват, с кодами модов в деле есть?

— Да.

— Скинь, пожалуйста. Я первый допрос посмотрел, скажем так, есть вопросы.

Я послал файл.

— И приезжай ко мне, — сказал он. — Будет интересно.

— На работу?

— Естественно.

В Генпрокуратуре я был около трех.

В кабинете Нагорного дверь слева у окна, которую я запомнил еще в прошлый раз, была открыта.

— Нам туда, — сказал Александр Анатольевич.

За дверью была комната очень похожая на кабинет Салаватова: с такими же столами, стульями и биопрограммером. За столом сидел врач в светло-зеленом халате.

— Дмитрий Николаевич, — представил Нагорный и кивнул в мою сторону, — это Артур Вальдо.

— Я узнал, — улыбнулся врач.

— Ты садись, — сказал Александр Анатольевич, — сейчас твоего Привозина привезут. Допросим.

— Честно говоря, я думаю, что допрашивать здесь надо Салаватова, — заметил я.

— Руслан Каримович от нас никуда не денется. Он уже два дня под наружкой. С того самого момента, как ты мне высказал свои первые подозрения. Так что, Дима, — он обернулся к врачу, — это по милости Артура у нас сегодня сверхурочные, и нас будут распекать наши жены.

Врач пожал плечами.

— Я уже позвонил домой.

— Артур, кстати, Марине позвонил? У нас надолго мероприятие. До полуночи точно.

Я вздохнул и предупредил Марину.

— Что думаешь о твоем Привозине Федоре Геннадиевиче? — спросил Нагорный.

— Думаю, что он невиновен.

Нагорный покачал головой.

— В деле несомненные ляпы и нарушения. Но отсюда еще не следует, что Федор Геннадиевич невиновен. Возможно, простое головотяпство, разгильдяйство или желание облегчить себе жизнь.

— Салаватов тридцать лет работает, — заметил Дмитрий Николаевич, — вряд ли здесь разгильдяйство.

— Угу, — усмехнулся Нагорный, — страдинской закалки человек.

— А вы его допрашивать не хотите, — вздохнул я.

— Почему не хотим? Всему свое время. Но начнем мы с Привозина, потому что, если он действительно невиновен, каждый его час в тюрьме — это преступление. Наше преступление.

— Саша, а тебе не кажется, что наш Внутренний Контрольный Комитет мышей не ловит? — спросил врач. — Человек два с половиной месяца в тюрьме по экономическому делу, признал вину, а согласие на психокоррекцию почему-то не подписал. Только два этих факта должны были заинтересовать.

— Не то слово! — сказал Нагорный. — Посмотрим, усидит ли Артемьев на своем месте после этого дела. Это начальник ВКК на данный момент, — пояснил для меня Александр Анатольевич.

— А ты Венгера поставь, — сказал Дмитрий Николаевич. — Совершенно честный парень. Просто никогда и ничего, даже по мелочи.

— Я думал об этом, но там может быть конфликт интересов, — заметил Нагорный. — У него брат работает в ЗПЦ психологом.

— Он на «B» работает, а все подопечные ВКК проходят по «Е».

— Венгер сейчас на «А», — сказал я. — Мне Ройтман о нем очень хорошо отзывался.

— А вот это уже конфликт интересов, — сказал Дима. — Один брат по «А» расследует, а другой занимается психокоррекцией тоже по «А». Надо нашего Венгера с «А» убрать как раз в ВКК самое оно. А Ройтмана попроси брата Венгера на «Е» не ставить.

— Ладно, подумаю, — кивнул Александр Анатольевич. — Но все равно, мне видимо придется время от времени работать контрольным комитетом для контрольного комитета, и пусть Хазаровский сколько хочет распекает меня за управление в ручном режиме.

— Император будет за это распекать? — удивился я.

— Конечно, — сказал Дима. — Система должна быть выстроена таким образом, чтобы она могла сама исправлять свои ошибки.

— И в принципе это правильно, — кивнул Нагорный, — но не всегда получается, и тогда лучше подкорректировать в ручном режиме.

— Это он заранее оправдания придумывает на случай головомойки, — прокомментировал врач.

— Так, — сказал Александр Анатольевич, — к делу. Я вам сейчас раздам пароль от модов господина Привозина. И Дмитрий Николаевич посмотрит физическое состояние, а Артур загрузит ту программку, которую я ему скинул три дня назад.

— Детектор лжи?

— Да. Так, Артур, краткая инструкция для чайников. Если ты видишь пик, по какому-то параметру, значит, наш подопечный либо боится, либо волнуется. Это еще не значит, что лжет, но стоит обратить внимание. Запись беседы ведется синхронно с записью сигналов с модов и переводится в текст и ментальный код, так что потом это можно будет послушать, посмотреть и проанализировать не один раз. И есть так называемая «спокойная запись». Грубо говоря, запись сигналов с модов, когда с обвиняемым говорили о погоде или еще каких-то совершенно нейтральных вещах. Она у нас, правда, от Салаватова, которому я не очень верю, но другой нет.

— Да вряд ли кто-то будет фоновую запись подделывать, — заметил Дмитрий Николаевич.

— Будем надеяться. Сейчас мы все равно спокойную запись не сделаем, в кабинете генпрокурора спокойные записи не получаются. Так что ловите эту.

И мне на УС пришел очередной файл.

— Артур, программу загрузил?

— Да.

— Открывай файл. У тебя будет картинка с графиком и бледно-зеленой заливкой под ним.

— Вижу, — кивнул я, — написано «фон».

— Угу, и по этому фону и пойдет новый график. Обращай внимание на те пики, которые выше фона. Там сначала графики по параметрам. Видишь?

— «Адреналин», «серотонин», «артериальное давление», «температура кожи»…

— Да, но ты у нас человек неопытный, так что по параметрам потом посмотришь, там есть свои сложности, например, по серотонину надо не пики, а провалы смотреть. Спустись вниз по странице, там последний график «Сводные данные по эмоциональному фону». Пока его смотри.

— Даже я в реальном времени смотрю в основном на СДЭФ, — заметил врач.

— Более того, даже я в реальном времени смотрю в основном на СДЭФ, — улыбнулся Нагорный. — И, Артур, когда будешь задавать вопросы, помни об этих данных.

— Я смогу задавать вопросы?

— Ну, конечно, не зря же я тебя позвал. Историю сигналов можешь посмотреть в любой момент, там можно текст наложить, уменьшить, увеличить и отследить эмоциональные пики не только по фразам, но даже по отдельным словам.

— Даже по отдельным звукам, — уточнил Дима.

— Да, — кивнул Нагорный, — только это обычно не информативно. А справа у тебя картинка, она пока серая.

— Изображение мозга…

— Угу.

— Детектор фиксирует возбуждение в различных зонах. Увидишь потом цветные пятна. Чем ближе к красной части спектра — тем сильнее. По тому, в какой зоне возбуждение, мы можем судить о том, что человек чувствует, и даже с некоторой вероятностью, о чем думает. Там будут пояснения. Потом это все можно будет увеличить, детализировать и уточнить выводы.

— Разберусь, — сказал я. — А откуда везут Привозина?

Нагорный указал пальцем на потолок.

— У нас на последнем этаже тюрьма, как в СБК.

— Через Тессу, видимо, везут, — предположил я.

— Просто ждали адвоката. Привезли давно.

Дверь открылась, и на пороге появились четверо. Первый был невысок ростом, черноволос, немного грузен. Прямые волосы зачесаны на косой пробор, прямой нос, темные усталые глаза смотрят из-под слишком высоких бровей, придающем лицу удивленное выражение, на руках такие же белые пластиковые браслеты, как у моего отца. Браслет на правой руке жестко присоединен к браслету на руке полицейского. За спиной — еще один полицейский. И слева — адвокат: длинный, худой и одетый с иголочки, хотя, пожалуй, победнее Руткевича.

— Добрый день, Федор Геннадиевич, — сказал Нагорный, — садитесь, пожалуйста.

Он опустился на стул напротив нас, а рука, по-прежнему, прикованная к руке полицейского, повисла в воздухе.

— Отсоедините, — приказал Александр Анатольевич.

Полицейский послушался, но кивнул на браслеты.

— Замкнуть?

— Он у вас что по «F» проходит? — поинтересовался Нагорный. — Маньяк, убийца, людоед, террорист? Или в тюрьме безобразничал, буянил, бросался на охрану, кусал тюремщиков?

Привозин печально улыбнулся.

— В деле нет, — заметил я.

— Да что вы, ей-богу! Ничего не надо замыкать естественно, — подытожил Александр Анатольевич.

И обратился к адвокату:

— Роберт Наумович, вы тоже садитесь, конечно.

И адвокат сел рядом с клиентом.

А Нагорный махнул полицейским.

— Вы пока свободны, ребята. Подождите в соседней комнате, там диван, располагайтесь.

И мы остались впятером.

— Федор Геннадиевич, наденьте пожалуйста, — сказал Нагорный и выложил на стол кольцо темного металла, похожее на те, что выдают в Закрытом Центре.

— Детектор? — спросил Привозин.

— Конечно.

— Я не очень в это верю.

— Это не икона, чтобы верить. Очень хорошая техника.

— Она меня уже подводила. Я ни разу не соврал на первом допросе, а Руслан Каримович сказал, что все неправда.

— В частности, о Руслане Каримовиче и поговорим. Надевайте, надевайте, у нас все будет в порядке.

Привозин послушался и надел кольцо вместо устройства связи, которое у него отобрали, видимо, еще при аресте.

Александр Анатольевич внимательно смотрел на него, думаю, изучал эмоциональный фон. Я тоже взглянул на графики. Федор Геннадиевич сильно волновался. Но что это за волнение? «Эффект близости генпрокурора»? Я взглянул на другие графики. Серотонин выше адреналина, то есть человек скорее рад, чем боится. Хотя и страх есть. Справа на изображении мозга вспыхнуло зеленое пятно. Программа услужливо выдала подсказку: «Эмоциональная картина свидетельствует о надежде на благополучный исход дела и доверии к собеседнику».

— Любопытно взглянуть на человека, которому у нас нравится настолько, что он даже, признав вину, никак не хочет нас покидать и ехать в ПЦ, — наконец сказал Нагорный.

— Вы просто смотрели СДЭФ, — улыбнулся Привозин.

— Ну, смотрел, конечно, — кивнул Александр Анатольевич. — В общем и целом неплохо. Так почему, Федор Геннадиевич, вы рады мне, как родному?

— Потому что у вас репутация честного человека.

— Очень хорошо. Лестно. Тогда давайте сразу о главном. Федор Геннадиевич, виновны?

— Нет.

— Замечательно. Второй раз меняете показания, — заметил Нагорный.

— Я знаю, — сказал обвиняемый.

Он был совершенно спокоен, графики практически на уровне фона. Вероятность того, что он говорит правду, программа оценила в 92 %.

— Тогда давайте вы нам просто расскажете по порядку, как все было на самом деле, — предложил Александр Анатольевич.

— Я архитектор, — сказал Привозин, — и сначала работал с частными заказами: спроектировать, построить, перестроить. А год назад меня позвал в свою фирму один мой бывший однокурсник Эдик, сказал, что ему очень нравятся мои проекты. Я согласился, поскольку фирма была немаленькая и занималась госзаказами. Министерство просвещения совместно с министерством электронных коммуникаций объявили конкурс на проект научно-учебного центра в Кириополе: там была математическая школа, физико-химическая, химико-биологическая, медицинская школа, бизнес школа, музей истории науки, технологический университет. Я проект сделал, он понравился, и мы выиграли и получили госфинансирование.

— Федор Геннадиевич, одно уточнение, — прервал Нагорный, — когда это было?

— Десять месяцев назад.

— Угу, продолжайте.

— В принципе, это все есть, я говорил на первом допросе.

— Не все, продолжайте. Я молчу.

— И сначала все шло хорошо, — продолжил Привозин, — мы начали строить. Котлован вырыли, фундамент начали, сразу под пять корпусов. Но месяца четыре назад начались проблемы с поставками, и строительство практически остановилось. А мой бывший сокурсник говорит: «Федор, спасай, у меня в другой фирме еще большие проблемы, я отсюда уволюсь, а займусь ею. А тебе мы предлагаем место генерального директора». Мне было очень лестно, но в то же время, я, во-первых, боялся брать на себя ответственность в тот момент, когда дела явно пошли под откос. И, во-вторых, я же архитектор, а не финансист, и считал, что для управления мне не хватит опыта. Но Эдик сказал: «Все будет нормально, тебе придет очередной транш от государства: двенадцать миллионов. Поставщиков мы сменили, договорились с новыми, так что ты им под договоры деньги перечисли». И он скинул мне на УС список новых поставщиков с подписанными договорами. Я тогда согласился. Деньги действительно пришли, и я их перечислил, куда мне сказали. Я их даже в руках не держал, Александр Анатольевич! Они никогда не были на моем личном счету.

— А потом они оказались на Анкапистане, — заметил Нагорный.

— Да, — кивнул Привозин, — но об этом я узнал уже от Салаватова.

— Артур, — обратился ко мне генпрокурор, — следишь за графиками?

— Очень внимательно, — сказал я.

— И как?

— Я в шоке.

Дело в том, что текст допроса практически совпадал со снятым Салаватовым сразу после задержания Привозина два с половиной месяца назад. Зато графики сигналов с модов отличались разительно. Сейчас программа оценивала правдивость нашего собеседника в 80 %-90 %, тогда: в 10–15 %.

Привозин вопросительно посмотрел на меня.

— Рассказывайте, рассказывайте, — вмешался Нагорный, — мы сейчас до этого дойдем.

— А потом снова не было поставок. Все сроки были нарушены. Я пытался с ними связаться, но они либо не отвечали вообще, либо оказывалось, что абонент не существует, либо отвечала секретарша, обещала передать начальству, и потом мне никто не перезванивал. А потом и эти номера перестали отвечать.

— И вы написали заявление в полицию?

— Да, но не успел отправить. Честно говоря, все надеялся на благополучный исход. Эдик же друг мне, понимаете?

— Угу, — кивнул Нагорный, — этого заявления нет в архиве вашего устройства связи. Сняли же архив, он в базе генпрокуратуры лежит.

— Мне и Салаватов говорил, что его там нет, но я не знаю, как так получилось. Я его не стирал.

— Ладно, — вздохнул Александр Анатольевич, — дальше.

В его голосе появились жесткие нотки. Я не понимал, почему. Программа по-прежнему оценивала правдивость Федора Геннадиевича под 90 %.

— Вы мне не верите? — спросил Привозин.

— Да верю я вам, — возразил Нагорный, — не в том дело. Рассказывайте дальше, я потом объясню.

— А потом была госкомиссия, они увидели, что у нас кроме котлована ничего нет, и написали на меня заявление.

— Понятно, и вас задержали…

— Меня вызвали к следователю, к Салаватову, я честно приехал. Рассказал все тоже самое, что и вам. Он сначала нормально отнесся. Но это была просто беседа, без адвоката и без детектора.

— Ох! — сказал Нагорный. — Просто беседа! Ну, дальше…

— Потом он куда-то вышел, мне сказал подождать его возвращения. Я ждал где-то час. Уже даже хотел уйти, но полицейский меня остановил, сказал, что уходить нельзя. Я послушался.

— Он вернулся и…

— Попросил меня позвонить адвокату и рассказать все еще раз под детектор. Но я как-то не позаботился об адвокате. И потом у меня все деньги связываются, нет сбережений. Так что мне дали государственного.

— Класс! — сказал Нагорный. — Похитителя 12 миллионов защищает государственный адвокат.

— Александр Анатольевич, — вмешался Роберт Наумович, — да, в этом деле мою работу оплачивает государство, но у меня есть и частные клиенты. И не скажу, что я к ним как-то иначе отношусь. Да и гонорары частные и государственные у меня пока не особенно отличаются. Я же не Руткевич! И даже не Камилла де Вилетт.

— А вас не удивило, что человек, укравший сумасшедшие деньги не может позволить себе оплатить адвоката?

— Нисколько. Я сразу понял, что он невиновен.

— Ладно, не будем отвлекаться, — вздохнул Нагорный. — Федор Геннадиевич, давайте дальше.

— И я рассказал все еще раз под детектор. Руслан Каримович выслушал, потом сказал, что я вру, что у меня вероятность правдивых ответов не выше 10 % практически по всему рассказу. У меня сейчас тоже так?

— Да девяносто у вас, — сказал Александр Анатольевич.

— Может быть, он перепутал? Или программа у него не работала? — предположил Привозин.

— Да совесть у него не работала, — отрезал Нагорный. — Продолжайте!

— Я возразил, что не вру, — продолжил Федор Геннадиевич, — и сказал, что, если он мне не верит, я готов пройти через допрос под БП. Он кивнул, сказал: «Ладно, только вас врач должен посмотреть. Если нет противопоказаний, будет вам БП». Было уже поздно, около восьми вечера, и он сказал, что сегодня мы уже ничего не успеем, и он меня на сутки задерживает. Тюремный врач посмотрит, если все в порядке, завтра будет допрос под БП. А там по результату. Спросил еще, признаю ли я себя виновным. Я сказал: «Нет, конечно». И скинул ему на протоколы мою электронную подпись, как он просил. Потом он дал полчаса на общение с адвокатом. Я сказал Роберту Наумовичу, что говорил правду, что вообще не понимаю, в чем дело. Он сказал, что верит мне. Спросил, были ли у меня проблемы с сердцем. Я сказал: «Никогда». Он: «Ну, тогда все в порядке. Это единственное серьезное противопоказание против допроса под БП. Не волнуйтесь, завтра все выяснится».

— И вас отвели в тюрьму?

— Да. Обыскали там, все отобрали, и меня действительно осмотрел врач, потом в душ отправили, потом надели контрольный браслет…

— Врач про сердце говорил что-нибудь? — поинтересовался Нагорный.

— Нет. Сказал, что у меня, возможно, начинается депрессия. Спросил, в чем меня обвиняют. Я сказал. Он: «Угу, ну, это „А“. Вас завтра отпустят, скорее всего. Через месяц где-нибудь, если будете на свободе, покажитесь психологу. Если будете в ПЦ, они там сами все увидят».

— Так, про депрессию сказал, а про сердце нет? — переспросил Александр Анатольевич.

— Да, — кивнул Привозин.

— А не спрашивали его, можно ли вам под БП?

— Нет. Честно говоря, я не услышал ничего про сердце и успокоился. А на следующее утро меня отвели к Салаватову, и он показал мне медицинскую справку, где было сказано, что у меня больное сердце, и под БП нельзя ни в коем случае.

— Дима, — обратился Нагорный к Дмитрию Николаевичу. — У тебя уже есть результат? Можно Федору Геннадиевичу под БП?

— Можно. Даже под обычный. А под это чудо техники вообще без вопросов, — и он кивнул в сторону биопрограммера у противоположной стены.

БП действительно выглядел не совсем обычно: более блестяще, более дорого, и излучатель не прямоугольный, как везде, а овальный.

— Ну, десяточку может и не стоит выставлять, — продолжил врач. — Но ее никому не стоят выставлять. Откуда они взяли проблемы с сердцем, ума не приложу. Все совершенно в норме. А вот депрессия есть. Клиническая депрессия. Не лечили, Федор Геннадиевич?

— Нет, но я не жаловался.

— Психолог смотрел хотя бы?

— Да, где-то через месяц после ареста. Он про депрессию сказал. Сказал, что может выписать мне лекарства, если я хочу, но пока можно обойтись. Я сказал: «Обойдусь».

— Дим, это большой косяк со стороны психолога? — спросил Нагорный.

— Да, нет. В принципе, если явного суицидального синдрома нет, человек сам решает, принимать ему лекарства от депрессии или нет. Но я бы настоял.

— Так, Дим, еще вопрос. Ты знаешь этого Андрея Кравченко, который медицинскую справку подписал?

— Да, знаю. Нормальный парень вроде. Скорее всего, служебный подлог.

— У тебя все врачи нормальные парни. Ладно, допросим. Федор Геннадиевич, продолжайте. Салаватов показал вам липовую справку, и что дальше?

— А вы меня будете допрашивать под БП? — спросил Привозин.

— Посмотрим, — сказал Нагорный. — Вы рассказывайте дальше.

— Салаватов вернул мне устройство связи и отпустил. С контрольным браслетом, конечно. Сказал, чтобы я из Кириополя ни ногой, иначе браслет тут же просигналит в полицию. И чтобы я являлся на все следственные мероприятия, иначе меня опять отправят в тюрьму. Я так обрадовался, что не стал спорить со справкой. Полетел тут же домой. И два дня все было спокойно. А на третий выхожу я из дома, и прямо у ворот садится гравиплан небесно-голубого цвета. И человек на месте рядом с местом пилота обращается ко мне: «Федор Геннадиевич, садитесь, у нас к вам важный разговор». А на лице у него маска с прорезями для глаз.

— Не узнаете? — спросил Александр Анатольевич.

— Нет, конечно. Разве что голос, но и то вряд ли. Не уверен, что я его хорошо запомнил. Я не спешил лезть к ним в машину, разумеется, но растерялся. Пока я раздумывал, оттуда выпрыгнули еще двое, тоже в масках, и меня затолкали в гравиплан. Отобрали кольцо. И мы полетели куда-то на север в горы. Я говорю: «Мне нельзя из Кириополя». Они смеются. Говорю: «Меня арестуют». А тот первый: «А что ты хочешь за кражу двенадцати миллионов? Конечно, арестуют». Я говорю: «Я невиновен». Они: «Как только арестуют, тут же во всем признаешься, а иначе: смотри!» Мы летели уже над горами и спустились ниже к полонине. А там несколько провалов, как дырки в земле. «Там пещеры, — говорят они, — вглубь идут на несколько километров, а на дне сталагмиты. Если сбросить туда человека, никто никогда его не найдет. А Салаватов с нами в доле, не надейся на него, и адвокат твой государственный в доле с Салаватовым».

Нагорный жестко посмотрел на адвоката.

— Роберт Наумович…

— Неправда, — сказал тот.

— Вы дадите согласие на допрос с детектором?

— Хоть под БП.

— Значит, допросим. Позвоните вашему адвокату сразу, пока еще не очень поздно.

— Хорошо.

— Вы уже слышали эту историю?

— Частично, на суде по аресту. Он рассказывал, что его захватили неизвестные и увезли за пределы Кириополя.

— И что судья?

— Не поверил. Федор Геннадиевич попросил допросить его с детектором, но Салаватов подсунул судье результат обработки его первого допроса с графиками, где вероятность правдивых ответов менее десяти процентов, и судья отказал.

— Федор Геннадиевич, все так и было? — спросил Нагорный.

— В общем, да.

— Судье двойка, — прокомментировал Дима.

— Ну, история действительно фантастическая, — вздохнул Нагорный, — судью можно понять. Хотя конечно, по-хорошему, надо было перепроверить.

— Я составил на него жалобу в Императорский Контрольный Комитет, — сказал адвокат, — но без консультации с моим подзащитным подать не мог. А в тюрьме мне ответили, что он не хочет со мной разговаривать.

— Это правда, Федор Геннадиевич? — спросил Нагорный.

— Да. Я, честно говоря, поверил, что он в доле.

— Понятно. Вообще-то могли написать заявление, что хотите сменить адвоката.

— Салаватову? — поинтересовался Привозин.

— А Салаватову заявить отвод.

— Я не так хорошо знаю законы, — вздохнул Федор Геннадиевич.

— Ладно, мы вас прервали. Рассказывайте дальше. Что вам еще наговорили эти люди в гравиплане?

— Сказали, что, если я возьму вину на себя и не поеду в Центр, не подпишу согласие, а останусь в тюрьме, они меня не тронут. Иначе у них и в тюрьме есть свои люди. Могут лекарство какое-нибудь дать или в еду отраву подсыпать, и никто концов не найдет.

Нагорный слушал и мрачнел все больше.

— Саш, да вранье, наверное, — предположил врач.

— Поглядим, — проговорил Александр Анатольевич.

— И вы поэтому отказались принимать лекарства от депрессии? — спросил Дмитрий.

— Да, — кивнул Привозин.

— Дальше, — сказал Нагорный.

— Еще они сказали, что мне надо продержаться три месяца, за это время они успеют доделать свои дела и покинуть Кратос. Через три месяца, самое позднее, будет суд, а в суде дело все равно рассыплется.

— Деньги предлагали? — спросил Александр Анатольевич.

Привозин молчал, но на графике СДЭФ вверх выплеснулся протуберанц. На изображении мозга один из участков вспыхнул красным. Я посмотрел другие графики. Главный пик был по адреналину.

— Мне повторить вопрос? — сказал Нагорный. — Вы не расслышали?

— Да, предлагали. Но для меня это было неважно. Себя бы спасти!

— Сколько?

— Миллион.

— Угу, — кивнул Нагорный, — авансы были?

— Не знаю. Ну, как я мог это из тюрьмы увидеть? Кольцо у меня отобрали, а с адвокатом я не встречался.

Но графики говорили о другом. На второй фразе вылетел протуберанц с локальным пиком на слове «мог».

— Федор Геннадиевич, — сказал Нагорный, — ну, исповедь, так исповедь. Так хорошо начали! И давайте продолжать в том же духе. Вы бы видели сейчас свои графики.

— Программа мне не верит?

— Не то слово, Федор Геннадиевич. Пять процентов. И эмоциональный максимум, он же минимум правдивости на слове «мог». Так что давайте сразу о том, как именно вы могли это видеть.

— Мне показывал Салаватов. Они переводили деньги по частям на специальный счет. Не мой. Но у банка якобы было поручение перечислить мне деньги через три месяца после ареста.

— Ну, и все! Нетрудно совсем было сказать. Салаватов поручение показывал?

— Да, на планшете.

— Ну, хорошо. Мы все вперед забегаем. Давайте немного назад вернемся. Как вас арестовали?

— Меня высадили там же, на плато, и бросили. Минут через пятнадцать прилетели полицейские минипланы, и меня задержали и отвезли прямо к Салаватову. Мы были одни, без адвоката. Руслан Каримович сначала говорил дежурные фразы про то, как я нехорошо поступил, нарушив условия меры пресечения, и что меня придется арестовать, а потом сказал, что для меня есть послание, загрузил файл на планшет и показал мне. Там было письмо, где говорилось, чтобы я молчал и соблюдал договоренности. И была приписка: «Помни о северных пещерах». Это убедило меня, что Салаватов действительно с ними в доле. А потом был суд, ну, вы уже знаете.

— Что он решил? Подробно.

— Арестовать на месяц, с возможностью продления ареста по решению следователя на срок до трех месяцев.

— Надо отменить это положение, — сказал Нагорный, — чтобы судья не имел права больше, чем на месяц арестовать. Тогда бы через месяц был другой судья, и есть надежда, что он бы отнесся к делу более ответственно.

— Все это костыли, — заметил Дима, — костыли для совести.

— Костыли, конечно. А что делать? Всех через ПЦ не прогонишь… Федор Геннадиевич, продолжайте.

— После суда Салаватов показал мне еще одно послание. Я даже его помню: «Все бесполезно. Судья наш. Еще одна байка о захвате, и в дело вступит тюремный доктор». И, в общем-то, это и все. Салаватов меня почти не вызывал. Ну, кроме тех случаев, когда он показывал счет.

— Вы действительно признали вину после ареста?

— Да, я решил, что это единственная возможность сохранить жизнь.

— И никто не удивился тому, что вы не подписали после этого согласие на психокоррекцию?

— Меня даже об этом не спрашивали.

— Понятно, — сказал Нагорный. — У нас сейчас половина восьмого. Как, господа, готовы еще поработать пару часов?

— Я, да, — сказал я.

— Ну, ты понятно. Дима?

— Ладно. Все равно ночь пропала. Если завтра в шесть часов не поднимешь.

— Тебя не подниму. Роберт Наумович?

Адвокат тяжело вздохнул.

— После восьми вечера допросы запрещены.

— Это в интересах вашего подзащитного, — сказал Александр Анатольевич. — Я очень не хочу возвращать его в тюрьму, так что лучше договорить сегодня. Домой поедет.

— Ну, хорошо, — сказал адвокат. — Я не возражаю.

— Федор Геннадиевич, — Нагорный внимательно посмотрел на Привозина, — Нужно ваше согласие на допрос после восьми вечера. За полчаса точно не успеем. Подпишите?

— А потом?

— Домой, я же сказал.

— Точно?

— Абсолютно.

— Ладно.

Нагорный подождал электронной подписи и скомандовал:

— Федор Геннадиевич, под БП.

И я увидел крутой протуберанц на графике СДЭФ.

— Саш, ну, зачем? — протянул Дима. — Ну, все же ясно.

— Дима, не занудствуй, — отрезал Нагорный, — я не хочу уподобляться тому судье, которому тоже, видимо, было все ясно, и он запихнул на три месяца в тюрьму человека, которому там явно делать нечего.

— Саш, ты болен перфекционизмом.

— Даже спорить не буду. Но не считаю, что это требует лечения. Между прочим, я по закону обязан это сделать, Федор Геннадиевич несколько раз менял показания.

Нагорный поставил ладони ребром на стол, параллельно одну другой, словно показывал габариты некоего предмета.

— Так, — сказал он, — Федор Геннадиевич, во-первых, не страшно. Вон сидит Артур Вальдо, — он повернулся в мою сторону, — который проторчал под эти прибором десять дней, включая время сна, и ничего жив, здоров и весел.

— Не совсем под этим, — заметил я. — В ОЦ был коррекционный биопрограммер.

— В режиме психологического опроса принципиальной разницы никакой, — возразил Александр Анатольевич. — Как это было? Успокой человека.

— Голова здорово кружилась и подташнивало, а так нормально, — сказал я.

— Успокоил, — хмыкнул Нагорный. — Федор Геннадиевич, под этой моделью даже голова кружится не будет. Их на империю три всего: в ИКК, у Даурова и у меня. Совершенно безопасная вещь, и при этом очень эффективная.

— Это тот, который «выпотрашивает на раз»? — спросил я.

— Отец рассказывал? — догадался Нагорный. — Угу, он самый. Так что, Федор Геннадиевич, если вы еще что-то хотите мне сказать — говорите сейчас.

— Я все сказал, — вздохнул Привозин.

— Тогда просто уточним некоторые моменты. Так, как мы это оформим? Вы писали официальное заявление о том, что просите о допросе под БП?

— Нет. А надо было?

— Надо. Можно сейчас написать. Или я напишу постановление.

— Вы, — сказал Привозин.

— Ну, хорошо. Вы куртку снимайте пока, Рукав на левой руке заверните выше локтя, нам вены нужны. Вся эта бюрократия займет буквально две минуты.

Федор Геннадиевич снял тонкую летнюю куртку и повесил ее на спинку стула. Под ней оказалась рубашка с короткими рукавами.

— Совсем хорошо, — прокомментировал Нагорный.

Задумался буквально на минуту, наконец, поднял голову.

— Роберт Наумович, ловите постановление. Артур, ты тоже посмотри, как такие вещи оформляются.

И мне на кольцо упал файл.

В документе, подписанном Александром Анатольевичем, говорилось, что в связи с тем, что Привозин Федор Геннадиевич неоднократно менял показания, ему назначен допрос с помощью биопрограммера.

— Дима, ты тоже посмотри, — сказал Нагорный, — тем более, что у меня к тебе просьба.

— Догадываюсь, — сказал врач.

— Понимаешь, я очень не хочу дергать Геру в конце рабочего дня, он дома уже. Гера — это специалист по работе с этой моделью БП, — пояснил для меня Нагорный, — Тем более, что я справлюсь и сам. Единственное, что я делать не умею, это вены прокалывать. Дим, поможешь иголочку поставить?

Дима поморщился.

— Это противоречит врачебной этике? — поинтересовался Александр Анатольевич.

— Да, нет. Это же не казнь. Мы же вреда не причиняем. Так что не противоречит. Просто, по-моему, необходимости нет.

— Дим, но я же тебя не учу геморрой лечить.

— Ладно, поставлю. Где у тебя можно руки помыть?

Нагорный указал глазами на узкую дверь справа от БП, которую я даже не сразу заметил.

— Там все, что нужно, — пояснил он.

Дима встал с места и направился к двери. По пути тронул Привозина за плечо.

— Федор Геннадиевич, давайте, давайте, в кресло.

Привозин послушался, но ему было страшно. Пики на графике шли один за другим и были стабильно выше фона.

Врач вернулся с таким же пластиковым пакетиком в руке, с какими ко мне приходил Старицын в Открытом Центре. Я знал, что там игла-антенна, дезинфицирующее средство и резиновые перчатки.

Он подсел к креслу под БП на такой же, как в ОЦ вращающийся стул, спросил:

— Федор Геннадиевич вас обедом кормили?

— Да.

— Ну, про ужин не спрашиваю.

Дима надел перчатки. Как он дезинфицировал кожу и ставил иглу, я не видел за ним, но операция заняла две секунды.

— Все, — сказал он. — Федор Геннадиевич, руку не сгибайте пока.

И вернулся за стол, на свое прежнее место.

— Саш, выстави безопасный режим, ладно? — сказал он. — Федор Геннадиевич очень устал и не ел с двух часов.

— Хорошо, хорошо, — кивнул Нагорный.

Я следил за графиками, как сглаживается СДЭФ. Наконец, линия почти совпала с границей фона, и мышцы Привозина тоже расслабились, рука бессильно лежала на подлокотнике. Он закрыл глаза. Зоны на изображении мозга сменили цвет с красного и оранжевого до голубого и синего.

— Он спит? — шепотом спросил я Александра Анатольевича.

— Нет. Ну, ты же не спал во время психологического опроса. Это состояние ближе к опьянению, чем ко сну.

Тем временем спинка кресла медленно опустилась, а опора для ног поднялась, так что Привозин уже полулежал, а не сидел в нем.

Мне было не по себе. Я вспоминал собственный опыт общения с БП и представлял себя на месте Федора Геннадиевича.

— А зачем действительно? — очень тихо спросил я. — Все же было видно на графиках.

— Не все. Допрос с детектором это такая разведка боем. Мы видим, что человеку страшно или он пытается нас обмануть, или то, что он говорит, для него эмоционально значимо. Но почему страшно, что он скрывает и почему значимо, мы можем только предполагать.

— Можно у него спросить.

— Так мы сейчас этим и будем заниматься. Грубо говоря, детектор только подсказывает нам, о чем спрашивать. Спрашиваем под БП.

— Саш, — также тихо сказал врач, — можно начинать.

— Федор Геннадиевич, — громко сказал Нагорный, — кто пригласил вас в компанию «Строй-полис»?

— Эдуард Валевич, — он говорил очень тихо, но в изголовье стоял микрофон, и все было прекрасно слышно.

— Он предупреждал вас о том, что в перспективе собирается назначить вас генеральным директором?

— Нет.

— Расскажите подробно о вашей работе.

Привозин рассказывал очень подробно с именами и деталями. Но принципиально его рассказ не отличался от того, что мы уже слышали. Зато здорово отличались графики. Они были пологими, без резких всплесков, и вместо горных пиков и провалов шли цепи пологих холмов.

— Эдуард объяснил вам, что это за поставщики? — спрашивал Нагорный.

— Он сказал, что очень надежные поставщики.

— Вы их проверяли?

— Нет.

— Такая проверка входила в ваши обязанности как директора?

— Не знаю.

— Вы знали, куда на самом деле пойдут деньги?

— Нет. Я думал, что это поставщики.

— Артур, смотрите, — шепнул мне Дима, — это эмоционально значимый вопрос, видите максимум?

— Да.

— Но он пологий. Если бы беседа была не под БП, после максимума шел бы резкий спад — так называемый, «вздох облегчения». Под БП все вопросы равнозначны.

— «Тормоза сносит», мне отец рассказывал.

— Можно и так сказать. Самоконтроль отключается. И не только. Человек вообще перестает понимать, какие вопросы для него опасны.

— Федор Геннадиевич, вы понимали, что вам не хватает компетентности, чтобы выполнять обязанности директора? — спросил Нагорный.

— Да.

— Что вас заставило все-таки согласиться?

— Меня очень просили помочь. И Эдик мой друг.

— А деньги это сулило?

— Да. Зарплата директора выше.

— И все?

— Мне обещали процент акций. В случае успеха брали партнером.

— Какой процент?

— Десять процентов.

— А что считалось успехом?

— Завершение строительства.

— Вы могли отказаться от должности?

— Да.

— Вам было страшно брать на себя ответственность?

— Да.

— Вы ожидали дурных последствий?

— Предполагал.

— Вы ожидали их избежать?

— Да.

— Почему?

— Все принципиальные решения были приняты Эдиком, я, по сути, был только техническим исполнителем.

— Вы верили, что Эдуард Валевич предпринял правильные шаги?

— Да.

Я не понимал этого разговора. Мне казалось, что Нагорный спрашивает какую-то ерунду, но Роберт Наумович кажется все прекрасно понял, и вопросы ему не нравились, адвокат становился все мрачнее.

Александр Анатольевич сменил тему.

— Расскажите о вашем задержании и первом допросе.

Федор Геннадиевич рассказал. Все то же самое, только чуть больше деталей. Нагорному очень хотелось выяснить, к кому и куда уходил Салаватов во время допроса, но Привозин явно не знал.

Потом была история освобождения и голубого гравиплана. Нагорный хотел подробностей. Какого роста были эти люди, как говорили, принадлежали ли к образованному классу, о чем говорили между собой. Куда конкретно летали. Привозин почти ничего не помнил, кроме разве что места и то приблизительно. Точно горы на севере от Кириополя. Недалеко от хрустальных пещер. Эти места любят спелеологи. Он сам там лазил в юности. Да, он узнает место, если его туда привезут.

— Вы были очень напуганы? — спросил Александр Анатольевич.

— Да, — ответил он.

— Когда вы приняли решение взять вину на себя?

— После суда. Когда судья мне не поверил. Я решил, что все бесполезно.

— Вы надеялись получить деньги?

— Да.

— Вы получали деньги за самооговор?

— Только на депозит.

— Сколько туда упало?

— Триста тысяч.

— Депозит можно было отозвать?

— Да, если я нарушу договоренности.

— А если не нарушите?

— Не знаю. Видимо, да.

— Вы верили, что с вами расплатятся?

— Надеялся. Это не было главным.

— Что было главным?

— Спасти свою жизнь.

— Вы верили, что тюремный врач в сговоре с Салаватовым?

— Да.

— Он плохо к вам относился?

— Нормально, как ко всем. Но я ему не верил.

— Сколько раз вы с ним встречались?

— Два. После задержания и после ареста.

— Вы могли отказаться от осмотра?

— Да, кроме этих двух раз. Я дважды отказывался.

— Как же тогда он смог бы вас убить?

— Не знаю.

— Вы не доверяли вашему адвокату?

— Да.

— Вы знали, что можете его сменить?

— Да, но на платного. У меня не было денег.

— Вы могли найти деньги?

— На свободе — да, в тюрьме — нет.

— Вы знали, что можете пожаловаться во Внутренний Контрольный Комитет Генпрокуратуры?

— Да, но я не смог бы составить жалобу без адвоката.

— В свободной форме можно было писать.

— Я не знал.

— У вас планшет был в комнате?

— Да.

— Там была «Памятка для арестованных»?

— Да.

— В ней был раздел «Что делать, если ваши права нарушаются»?

— Да.

— Вы его читали?

— Да.

— Там были образцы жалоб в ВКК, Императорский Контрольный Комитет, СБК?

— Да.

— Вы поняли, что их можно отправить в автоматическом режиме по защищенному каналу?

— Да.

— Почему вы этого не сделали?

— Не верил в эффективность.

— Еще?

— Я бы гарантированно потерял деньги.

— Ну, наконец-то!

— Саш, ну зачем ты так? — тихо спросил Дима. — Он два с половиной месяца был в тюрьме.

— Так надо, — отрезал Нагорный. — Там психокоррекцию не делали.

Адвокат Привозина был мрачнее мрачного.

— Все, — сказал Александр Анатольевич, — я отключаю, сейчас он придет в себя.

— Можно мне будет с моим клиентом наедине поговорить? — спросил Роберт Наумович.

— Я не возражаю, — кивнул Нагорный, — я, в общем, представляю, о чем будет разговор. И у меня нет ни малейшего желания навесить на вашего клиента что-то лишнее.

Он сделал ударение на слове «лишнее».

Дима встал с места, подошел к Федору Геннадиевичу, сел рядом с ним.

Тихо спросил:

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально, — сказал Привозин.

Но язык слегка заплетался.

— Голова не кружится? — спросил врач.

— Нет.

— Тогда руку давайте.

И Дима снял иглу-антенну и дезинфицировал кожу.

— Федор Геннадиевич, вставайте, идите сюда, — сказал Нагорный и указал глазами на стул напротив своего стола, — садитесь.

— Что я там наговорил? — спросил Привозин, садясь, — я почти ничего не помню.

— Ох, — вздохнул Александр Анатольевич, — давайте по порядку. Во-первых, Роберт Наумович просил у меня разрешения поговорить с вами наедине. Как вы на это смотрите?

— Нет. Не надо.

— Ладно, — кивнул Нагорный, — понятно. Роберт Наумович, чтобы человек не остался без защиты, если вы захотите что-то сказать во время моей речи, пожалуйста, просите слова, я не возражаю.

— Хорошо, — сказал адвокат.

— Так, во-вторых, — продолжил Нагорный, — никакого хищения здесь нет, конечно. Это обвинение я снимаю. Точнее снял, мое постановление уже в архиве прокуратуры. Когда вы сегодня будете отсюда уходить, вам вернут устройство связи, и там оно тоже появится сразу, как только вы наденете кольцо.

Привозин заулыбался.

— Спасибо, Александр Анатольевич.

— Благодарить меня не за что, — вздохнул Нагорный. — Мне приходится исправлять сейчас то, что натворили мои подчиненные. От имени генпрокуратуры я приношу вам извинения за их действия. Вы имеете право на компенсацию за незаконный арест и содержание под стражей. Так, два с половиной месяца… я сейчас точно не скажу, но это где-то порядка десяти тысяч гео, если не было ущерба для здоровья. Дим, как ты оцениваешь состояние здоровья Федора Геннадиевича?

— Все в порядке, — сказал врач, — за исключением депрессии.

— Депрессия — следствие тюрьмы? — спросил Александр Анатольевич.

— Не только, предшествующих событий тоже. Но в большой степени.

— Заключение мне скинешь?

— Конечно.

— Дополнительное лечение нужно господину Привозину?

— Такие вещи обычно на свободе сами проходят. Но, — он взглянул на Федора Геннадиевича, — если симптомы сохранятся — к психологу в обязательном порядке.

— Хорошо, — кивнул Привозин.

— Так, Федор Геннадиевич, — продолжил Нагорный, — мы, похоже, десятью тысячами не отделаемся. Будет больше. Тысяч на пять. В течение недели перечислим. Если вы будете не удовлетворены суммой, у вас будет возможность подать на нас в суд.

— Спасибо, — улыбнулся Привозин, — думаю, мне хватит.

— Это было «во-вторых», — сказал Александр Анатольевич. — В-третьих, от трехсот тысяч на депозите вам придется отказаться. Не ваши деньги, не праведные.

— Я сказал, сколько…

— Вы много всего сказали.

— Я на них особенно и не рассчитывал, — вздохнул Привозин, — счет арестуют?

— Уже арестовали.

— Понятно.

— В-четвертых, — продолжил Нагорный, — мы вас берем в программу защиты свидетелей, поскольку вам грозит опасность, и предоставляем вам охрану. С другой стороны, мы ждем вашей помощи. Надо будет слетать с нами в горы и опознать место, над которым вы летали, и опознать ваших похитителей, если мы их поймаем.

— Хорошо, — кивнул Привозин, — я постараюсь.

— И в-пятых и шестых. Есть два неприятных момента. В-пятых, то, что вы согласились на должность генерального директора, не имея знаний и опыта, называется «преступная самонадеянность». Это наказуемо.

— Минуту, — вмешался адвокат, — могу я сказать?

— Да, конечно, — кивнул Нагорный.

— Александр Анатольевич, некомпетентность исключает вину по статье «халатность».

— Это правда? — спросил Привозин Нагорного.

— Такое положение есть, но я ставлю вам в упрек именно момент вашего согласия. Вы согласны с такой оценкой?

— А как это наказуемо?

— Открытый Центр. Месяц максимум. Вон Артур. Он там был, и все у него замечательно. Абсолютно ничего страшного.

Привозин задумался.

— Признаете свою вину? — спросил Александр Анатольевич.

— Да. Да, пожалуй.

— Ну и хорошо.

— Мне прямо отсюда туда ехать?

— Да бросьте! Не раньше понедельника. С вами свяжутся, пригласят.

— Мне согласие подписать?

— Угу.

— Не торопитесь, — вмешался адвокат. — В вашем случае суд может принять решение вас простить, даже если ПЗ будет положительное. Проступок небольшой, а вы уже два с половиной месяца провели в тюрьме.

— Есть такая вероятность, — кивнул Нагорный. — И даже довольно большая. Но я не считаю, что психокоррекции следует избегать любой ценой. Я бы прислушался к психологу. Если он скажет, что психокоррекция необходима — лучше пройти курс. К тому же у нас есть еще один неприятный факт. История с вашим самооговором подпадает под статью «укрывательство».

— Угроза жизни исключает виновность по этой статье, — заметил Роберт Наумович.

— Это так? — спросил Привозин Нагорного.

— Это так, — кивнул Александр Анатольевич, — но не в вашем случае. У вас было несколько возможностей изменить ситуацию, но вы ими не воспользовались, потому что надеялись получить деньги. Это так? Или мне запись с БП поднять?

— Чем это грозит?

— Да, то же самое, где-то до месяца Открытого Центра. Всего два.

— С двумя с половиной месяцами тюрьмы получается уже четыре с половиной, а это откровенно много, — вмешался адвокат.

— Много, конечно, — согласился Нагорный, — но тюрьма — не Психологический Центр. Бывает, что человек делает после нее весьма правильные выводы, но далеко не всегда. В любом случае психолог должен смотреть.

— Согласен, — кивнул Роберт Наумович, — но и в этом случае, даже если будет положительное ПЗ, в чем я сомневаюсь, есть вероятность прощения судом. Так что, Федор Геннадиевич, не стоит торопиться с подписанием согласия на психокоррекцию.

— Вероятность прощения есть, — подтвердил Александр Анатольевич, — но небольшая. Все-таки два эпизода. И для того чтобы рассчитывать на прощение, надо признать вину.

— Прежде чем признавать вину, надо пройти психологическое обследование, — заметил адвокат. — Такая возможность есть в рамках следствия. Если ПЗ будет отрицательное, все вопросы отпадут.

— Так, — перехватил инициативу Нагорный, — у нас господин Привозин будет решать. Итак, Федор Геннадиевич, у вас есть несколько вариантов дальнейших действий. Первый, самый простой. Вы сейчас признаете вину по обоим эпизодам и подписываете согласие на психокоррекцию. После чего едете домой. Где-то в течение недели, скорее всего, в понедельник вас вызывают в ОЦ. Психолог в любом случае начнет с психологического опроса и составления ПЗ. Если Психологическое Заключение будет отрицательным по какому-либо эпизоду, мне эта информация придет, и я закрою дело. Ничего перепроверять и гонять вас в другой Центр не буду, заведению Старицына я доверяю на девяносто девять процентов. Если будет отрицательное ПЗ по двум эпизодам, значит, к вам вообще никаких претензий.

— А бывает отрицательное ПЗ после признания вины? — спросил Привозин.

— Бывает, конечно. У нас же признание не «царица доказательств». У нас «царица доказательств» Психологическое Заключение. Если ПЗ будет положительным — значит надо пройти курс. Если вы выберете этот вариант, вот сидит Артур Вальдо, он провел в ОЦ десять дней и, думаю, с удовольствием вас проконсультирует: что, где, как это происходит и как лучше себя вести. Да, Артур?

— Конечно, — сказал я. — Давайте мои координаты, без проблем. На самом деле это очень помогает. Я сам с отцом консультировался.

— Ну, вот, — кивнул Нагорный. — Второй вариант. Вы признаете вину по двум эпизодам, но согласие не подписываете, надеясь на прощение суда. На самом деле, отличия в деталях. В этом случае я отправляю вас на психологическое обследование в рамках следствия. Сейчас вы все равно едете домой, а в ОЦ где-то в понедельник. На составление ПЗ уйдет около суток, и вы опять вернетесь домой. Скорее всего, обойдется даже без ночевки в Центре. Если ПЗ отрицательное — все то же самое, я закрываю дело. Если положительное — ваш выбор: либо подписать согласие, либо ждать суда. Суд может простить, а может и не простить. И тогда все равно придется пройти курс. Перед этим Артур к вашим услугам. Второй вариант плох тем, что вы теряете где-то месяц на ожидание: волнуетесь, мучаетесь, мечетесь между отчаяньем и надеждой. К тому же суд — это отдельная нервотрепка. Вон Артур знает. Но ваше право, конечно.

— Я подумаю, — сказал Привозин. — Есть третий вариант?

— Есть. Вы вообще все отрицаете. Вину не признаете.

— Я по первому эпизоду уже признал.

— Ничего страшного. В любой момент можете отказаться, хотя смотреться будет некрасиво. Далее, смотрите второй вариант. Психологическое обследование, потом в зависимости от результата. Отличие от второго варианта в том, что без признания вины суд прощает туго. Зато может повнимательнее посмотреть на обстоятельства, исключающие виновность. Так что, если Роберт Наумович убедит их, что в деле именно такие обстоятельства, вообще-то, могут и оправдать. Хотя при положительном ПЗ оправдывают крайне редко.

— А я могу после ПЗ, если оно будет положительным, признать вину и идти с этим в суд?

— Конечно. Тоже вариант.

— Тогда я выбираю вариант три.

— Хорошо, договорились. Тогда удачи. Мы с вами сейчас расстаемся, на выходе вас будет ждать охрана. Там вам вернут кольцо, но один браслет пока оставят. Они вас проводят до дома, проверят дом и останутся у ворот. А Роберт Наумович у нас задержится.

Дверь открылась, вошли полицейские, видимо, Нагорный вызвал их по кольцу.

— Ребята, — сказал он, — пусть кто-то из вас проводит Федора Геннадиевича до выхода, он едет домой. А двое пусть останутся в соседней комнате, подождите еще пару часов.

«Ребята» обреченно послушались. За окном стояла ночная тьма.

— Ну, теперь с вами, — сказал Александр Анатольевич адвокату, когда Привозин и полицейские ушли. — У меня сложилось, конечно, определенное мнение. Время у нас позднее, без пяти одиннадцать, так что дальнейшие мероприятия только с вашего согласия. Роберт Наумович, так сейчас под БП или навестите нас завтра утром?

— Это надолго?

— Не думаю.

— Мой адвокат…

— Пусть заходит.

Через пару минут на пороге появился Руткевич собственной персоной. Кивнул Роберту Наумовичу и шагнул к Нагорному. Протянул ему руку.

— Добрый вечер, Саша.

Александр Анатолевич встал с места и руку пожал.

— Добрый вечер, Станислав Давидович.

Руткевич улыбнулся мне.

— Привет, Артур. Рад видеть. Все у тебя хорошо?

— Да, вроде, — сказал я.

— Надо было соглашаться тогда со Старицыным, он предлагал очень хорошее решение. Теперь понял, что хорошее?

— Ну, в общем, да.

— Садитесь, Станислав Давидович, — предложил Нагорный.

И Руткевич сел рядом со своим клиентом.

— Саша, чем Роберт вам не угодил?

— Вы это говорите таким тоном, что после этого должно следовать: «Саша, этот экзамен вам придется пересдать», — улыбнулся Александр Анатольевич.

— Да что вы, когда пересдавали, Саша? Вы же были лучшим на курсе! Что я не помню?

— Я у Станислава Давидовича учился, — объяснил Нагорный.

— Я тоже, — сказал я.

— Роберт тоже у меня учился, — заметил Руткевич. — Так, в чем дело?

— Против Роберта Наумовича выдвинуто обвинение в сговоре со следствием, — пояснил Нагорный, — я не очень в это верю, но проверить обязан. Поэтому будет допрос под БП.

— Саша, без разрешения адвокатской палаты не имеете права допрашивать.

— Это не по делу клиента, — сказал Нагорный, — это по делу следователя.

— Все равно. А следователю обвинение предъявлено?

— Предъявим обязательно. И куда более серьезное. Там явная фальсификация доказательств и незаконный арест. Как минимум!

— Уф! — выдохнул Руткевич.

— Роберт Наумович не возражал против БП, — заметил Нагорный.

— Да, Роберт? — спросил Станислав Давидович. — Возмущаться будем?

— Нет, — сказал его клиент, — за мной ничего нет, а я не хочу, чтобы волна пошла.

— Двенадцатый час, — заметил Руткевич.

— Лучше сегодня отделаться, — вздохнул Роберт Наумович. — У меня завтра суд.

— Согласие подпишите на допрос? — спросил Александр Анатольевич.

— Да.

И последовал безмолвный обмен файлами.

— Ну, все, — сказал Нагорный. — Давайте-ка под БП.

Роберт Наумович расстегнул манжету и завернул рукав на левой руке. Он был совершенно спокоен.

— Не в первый раз, — заметил Нагорный.

— С адвокатами это бывает, — пожал плечами Роберт Наумович.

— Салаватов не заставлял?

— Нет. При Страдине в последний раз было.

Нагорный промолчал.

— У вас кофеин есть? — спросил адвокат. — А то у меня от этой штуки давление здорово падает.

— Не упадет. Это новейшая система. И я поставлю безопасный режим.

— Смотрите, — сказал адвокат.

Он встал с места и подошел к БП, опустился в кресло под ним.

Дима отправился мыть руки.

Роберт Наумович оказался чист, как стеклышко. Нагорный вздохнул и, видимо, выключил БП, потому что адвокат Привозина начал приходить в себя.

— Как ваше давление? — спросил Александр Анатольевич.

— Вроде нормально, — сказал Роберт Наумович, садясь в кресле.

— Я приношу вам свои извинения, — сказал Нагорный.

— Александр Анатольевич, а вы это запишите на какой-нибудь электронный носитель и просто воспроизводите в случае необходимости.

— Не пойдет, — сказал Нагорный, — превратится в пустую формальность, а сейчас я каждый раз делаю над собой усилие.

— Роберт, Саша сделал то, что должен был сделать, — вступился Руткевич, — просто обязан.

— Да я понимаю, — кивнул адвокат, — но чувствуешь себя после этого так, как будто по тебе катком проехались.

— А ты знаешь, что Саша попросил о допросе в ИКК, чтобы оправдаться в убийстве Кривина? — спросил Руткевич. — И мы завтра туда идем. Так что он действует вполне в соответствие с категорическим императивом. Каждый поступок можно возводить во всеобщий закон.

— Ну, вы мне льстите, — покачал головой Нагорный. — Пойдемте лучше кофе попьем. Все устали до смерти.

— А Салаватова не будем допрашивать? — спросил я.

— Ну, ты даешь, Артур! — хмыкнул Нагорный. — У тебя еще есть силы кого-то допрашивать? Половина третьего ночи.

— Подумаешь! — сказал я. — Мы в колледже, еще на Тессе по три ночи подряд гуляли.

— А мы работаем, — заметил Александр Анатольевич. — Салаватов не на Кратосе. Увы!

Мы вышли в соседнюю комнату, и Нагорный первым делом отпустил полицейских и предложил адвокатам сесть на диван.

— Я секретарш отправил домой естественно, — сказал Нагорный, — еще вечером. Не буду же я девчонок мучить непонятно зачем. Здесь есть автомат для завтраков, сами справимся. Дима, Артур, мы здесь вроде хозяева.

Завтрак (точнее ужин) состоял из кофе и круассанов с шоколадом, которые мы и поставили на стол перед адвокатами. И сели сами.

Кофе был очень кстати.

— При Стардине меня вечно подозревали в том, что я дал взятку следователю или судье, — заметил Роберт Наумович, попивая кофе, — теперь в том, что я вступил в сговор со следователем в ущерб клиенту.

— Если бы все было законно, никаких бы претензий не было, — сказал Нагорный. — Но в деле фальсификация доказательств. Это Закрытый Центр. Е3!

— Угу, — проворчал Роберт, — а Салаватов не на Кратосе.

— Достанем Салаватова, не беспокойтесь, — пообещал Нагорный.

— У Привозина наверняка будет отрицательное ПЗ, — сказал Роберт Наумович.

— Ну, по халатности, может быть, — согласился Александр Анатольевич. — Даже если будет положительное, суд, скорее всего, простит. И я даже возражать не буду. Но не по второму. При Страдине, столь часто нами поминаемом, меня оговорил такой же тюлень. Из страха, не из корысти. Точнее из менее злокачественной корысти, чем в данном случае: его сделали моим сообщником и пообещали освободить от наказания. А здесь вообще за деньги.

— Не только, — возразил Роберт Наумович. — Все-таки главным был страх.

Нагорный пожал плечами.

— Психолог будет смотреть. Я думаю, что ОЦ здесь совершенно необходим. Для его же пользы. Чтобы он сам не попадал в такие ситуации, и люди от него не страдали… Знаете, когда я соглашался на эту должность, я поклялся себе, что при мне дела фабриковаться не будут. Но дела фабрикуются.

— Саша, — сказал Руткевич. — На самом деле прогресс огромный. При Страдине это бы вообще никто расследовать не стал. Твоего Привозина как миленького отправили бы в Закрытый Центр, и Ройтман бы ничего не смог сделать. А следователей, фабриковавших дела, Владимир Юрьевич имел обыкновение защищать до последнего и несмотря ни на что. А их обличителей обвинять в клевете и отсутствии патриотизма. Я уже походил в его времена во врагах империи и сочувствующих тессианским террористам. Хотя ни с какого бока, как ты понимаешь. Так что, Саша, так держать, мы тебя любим.

— Это как остаточный кашель, — заметил Дима. — Не все болезни лечатся сразу, даже при наличии модов. Неприятно, но не опасно. Справишься.

— Не опасно, да… — вздохнул Нагорный.

Адвокаты откланялись, а мы с Димой и Александром Анатольевичем взяли еще по чашечке кофе.

За окном занимался рассвет.

— Я откажусь, наверное, — сказал Нагорный, — я ведь не согласился еще окончательно.

— От чего откажешься? — поинтересовался Дима.

— От предложения Хазаровского.

— Это еще почему?

— Потому что у меня бардак в ведомстве. Вы же не хотите, чтобы в стране было то же самое.

— Бардак у него! Да по сравнению с тем, что было до тебя, это только на выставке показывать — витрина! До тебя эти господа с двенадцатью бюджетными миллионами даже бы задницы не подняли. Забрали, распилили, по карманам разложили и сидели спокойно. И никто бы их не упрекнул даже. Страдина кроме личной преданности ничего не интересовало. Не бунтуете, против меня ничего не имеете — воруйте, сколько влезет. А будете против — вот тогда я вас и прищучу, благо есть за что. И чем больше тех, кого есть, за что прищучить, тем легче управлять империей. А теперь они такие многоходовки выстраивают, что диву даешься! Парня подставили и чуть не подкупили, следователя подкупили, судью, видимо, тоже подкупили, деньги на Анкапистан перевели и сами сбежали. На Анкапистан! Они там головой рискуют с такими деньгами.

— Головой они не рискуют, — сказал Нагорный, — охрану наймут. Но с Анкапистана мы их достанем.

— Анкапистан не выдает.

— Зато очень охотно продает.

— Двенадцать миллионов пойдешь просить к Хазаровскому?

— Ну, зачем двенадцать?

— Так против меньшей суммы они выкупятся.

— Дим, знаешь, я думаю, что из этих двенадцати миллионов одиннадцать давно на Кратосе, и их хозяева сидят спокойненько и задницы не поднимают. Но придется поднять.

— Вот! Такое боевое настроение мне гораздо больше нравится. А по поводу предложения Хазаровского тебя вообще никто не спрашивает.

— Хазаровский спрашивает.

— Это он из вежливости. Народ хочет, чтобы это был ты, а значит, ты должен взять под козырек и ответить: «Есть!»

— Народ пока не спрашивали.

— Да? А то не видно после чьего выступления сразу меняются все расклады на НС.

— Ну, выступление это одно, а малое кольцо совсем другое… Чего я им сдался? Вон Артур хочет.

— Артур, заткни уши, — сказал Дима.

— Не буду, — улыбнулся я.

— Тогда давай договоримся без пощечин.

— Да вы что? — хмыкнул я. — После психокоррекции? К тому же я отличник курса «Мирное разрешение конфликтов». Меня тренер на каждом занятии вызывает в центр круга: «Вот нам сейчас Артур покажет».

— Молодец. Ладно, тогда рискую. Саш, ты бы еще кого-нибудь из детского сада порекомендовал.

Я, наверное, покраснел. Глубоко вздохнул и быстро взял себя в руки.

— Артур, не обижайся, — сказал Нагорный.

— О! — отреагировал Дима. — Любо-дорого посмотреть, как человек успешно применяет на практике посткоррекционный курс.

— Все нормально, — кивнул я. — Уже нормально. Кстати, я бы точно отказался, если бы мне сейчас это предложили.

— Ну, значит, Саш, никуда не денешься, — заключил Дима.

— Сами не понимают, на что нарываются, — проворчал Нагорный. — Ночами заставлю работать.

— Себя в основном, — заметил Дима. — Мы-то сейчас с Артуром спать пойдем, а ты ведь наверняка останешься.

— А чего уходить? — сказала Нагорный. — Светло уже. Скоро начало работы. Доктора надо допросить, который справку подписывал. Или подпись его подделали. Андрея Кравченко.

— Саш, да вряд ли. Мы же все проходили специальный курс психологической подготовки у Ройтмана. Так же, как психологи Центров. Нас бы иначе не допустили к работе с заключенными.

— Похоже, из нас только Александр Анатольевич не прошел курс, — заметил я.

— У него все впереди, — улыбнулся Дима.

— Следователей через это надо прогнать, — заметил Александр Анатольевич. — И судей. А господина Кравченко все равно надо проверить.

— Ну, проверяй, — пожал плечами Дима. — Геру позовешь?

— Позову, иди спи. У тебя отгул.

— Ну, тогда я откланиваюсь. Артур, остаетесь?

Я вопросительно взглянул на Нагорного.

— Силы есть? — спросил он.

— Конечно.

— Тогда задержись еще на часок.

— Хорошо.

Мы остались вдвоем с Нагорным и взяли еще по чашке кофе.

— Александр Анатольевич, а вы обратили внимание на голубой гравиплан и карстовые пещеры? Помните, как умер Кривин?

— Помню, конечно. Обратил. И «Саша» — это совершенно нормально. У нас достаточно неформальная обстановка. Я вообще не ощущаю себя чиновником. Просто мы здесь собрались, потому что определенные вещи нам не нравятся, и мы хотим, чтобы так не было, а было по-другому. Мы же здесь не потому, что нам деньги платят, или мы хотим выслужиться, просто считаем, что это нужно делать, и мы хотим этим заниматься. Я и при Страдине занимался тем же самым, только тогда меня пытались за это посадить, а теперь я сам имею право направить человека в Психологический Центр. И это здорово! Эти люди и обязаны быть в ПЦ. А что касается интересных совпадений. Да, совпадения интересные. Но не стоит относиться к ним с излишним энтузиазмом. Голубых гравипланов много. Вот, Федор Геннадиевич нам место покажет, над которым его катали, тогда можно будет более определенно говорить.

— Тяжело просто. Я буду иногда срываться на «Александра Анатольевича». Так, Саша, зачем вы… то есть ты лишил меня еще часа сна?

— Ты вроде не возражал, — улыбнулся Нагорный.

— Я и не возражаю. Просто спрашиваю.

— Артур, у меня к тебе, во-первых, предложение. Так как ты, видимо в силу пройденного курса психокоррекции, нашим подопечным явно сочувствуешь, я думаю, что ты будешь на месте в ВКК. Как раз займешься отловом тех случаев, где мы напортачили. У тебя это очень хорошо получается. Начальником твоим будет Кирилл Венгер. Это уже решено. Он хороший человек. Как ты на это смотришь?

— Гораздо лучше, чем на работу у Салаватова.

— Вот и отлично. Второе. Я составил на судью, который Привозина арестовал, жалобу в Императорский Контрольный Комитет. Необъективное судебное следствие, отказ в повторном допросе под детектором, игнорирование показаний обвиняемого. Подозрение на сговор со следствием и, возможно, получение взятки. Посмотри, как это оформляется.

И мне на кольцо упал файл.

— Что теперь ему будет? — спросил я.

— От работы отстранят немедленно. ИКК назначит расследование. Заниматься этим будут они, мы не имеем права расследовать дела судейских. Но, думаю, если нам понадобится информация, важная для следствия, они нам дадут.

— А потом? Что ему грозит?

— Если все подтвердится, то «Е3». Неприятная штука. Хотя я бы и «Е4» влепил за такие дела.

— «Е4», по-моему, терроризм, — заметил я.

— А что намного лучше терроризма?

— Ну, все живы.

— Все живы, потому что мы вовремя вмешались.

— И сколько это?

— Меньше года. Но при режиме «Е3» это очень немало.

— Это похоже на «F»?

— Помягче, конечно. Но хуже, чем «А». О! Ты уже ему сочувствуешь.

— Да, нет…

— Ладно. И последнее дело. Я должен связаться со Старицыным. Нам надо дать психолога Привозину. Но сейчас половина шестого. Раньше семи совсем не комильфо звонить. Открытый Центр работает с восьми, психологи обычно с десяти, сам знаешь. Хотя Олег, как правило, раньше приезжает. Подождешь еще часа полтора?

— Конечно, — сказал я.

— Потом я включу громкую связь, чтобы ты тоже слышал. Посмотришь, как это происходит с другой стороны. С одной ты уже видел.

— Саша, а может быть не стоит, мне каждый раз об этом напоминать?

— Не буду, если тебе это неприятно. Но вообще не стоит комплексовать по этому поводу. Прошел курс — молодец. Больше никаких претензий.

— Угу! Тренинги до сих пор.

— Ходи, помогает. Кстати, если у тебя какой-нибудь тренинг с работой пересечется: ко мне или к Венгеру. Мы обязаны отпустить.

— А кто Старицыну звонил в моем случае?

— Судья, конечно. И посылал документы.

Еще часа два мы болтали и пили кофе.

— Теперь, думаю, можно, — наконец сказал Нагорный. — Ну, слушай.

Он на несколько секунд сосредоточился, очевидно, вызывал по кольцу Старицына. Потом сказал:

— Олег, я тебя не разбудил?

— Нет, конечно. Уже половина восьмого, — ответил Старицын.

— У тебя свободные психологи на «Е» есть?

— С понедельника.

— Ну, и хорошо. Мы парня только что отпустили, пусть придет в себя.

— Долго держали?

— Два с половиной месяца.

— С ума сошли! И ко мне? Может, к Ройтману?

— К тебе. У него в деле была фальсификация доказательств. На их основании собирались отправлять к Ройтману.

— А теперь, какие к нему претензии?

— Халатность и укрывательство.

— Понятно, ерундистика. Месяц, максимум.

— Возможно, будет отрицательное ПЗ.

— Спасибо. По халатности и укрывательству?

— Да.

— Посмотрим, — пообещал Старицын. — Но не думаю. Там психологическая травма, наверняка, после двух с половиной месяцев вашего замечательного заведения. Ну, сколько раз просил потенциальных пациентов ОЦ не арестовывать!

— Если человек не нарушает правил меры пресечения, никто и не арестует. По закону нельзя.

— Даже если по закону можно. Даже если убегает из города и пилит браслеты. Ну, задержали на пару суток, в крайнем случае. После этого полностью отпадает желание сходить с ума. Проверено неоднократно.

— А Ройтман считает, что иногда полезно.

— У Ройтмана своя специфика. Можно конечно и головную боль гильотиной лечить. Помогает, факт. Но понимаешь, тюрьма бьет по площадям. Да, иногда можно случайно попасть в цель, но при этом разрушив десять соседних селений. Да, иногда человек приходит к совершенно правильному выводу о том, что то, из-за чего он сюда попал, лучше больше не делать. Но при этом он делает еще десять совершенно ненужных выводов, что не надо вообще проявлять какую-либо активность, а правильным является сидеть тише воды, ниже травы. Или еще что-нибудь похуже.

— Ладно, виноваты, — сказал Нагорный, — наша ошибка.

— Это не ошибка, это преступление, — заметил Старицын.

— Преступление, — вздохнул Александр Анатольевич, — расследуем.

— Ладно. Скидывай документы.

— Хорошо, — сказал Нагорный.

И отправил файл.

Весь день я отсыпался. Вечером появились новости.

Во-первых, пока я спал, Нагорный успел допросить врача. Он был невиновен. Справку подделали.

Во-вторых, Кирилла Васильевича Венгера официально назначили начальником ВКК, и он подключился к расследованию. Это выразилось в том, что были задержаны и допрошены чиновники из министерства электронных коммуникаций, которые перечисляли деньги в фирму друга Привозина. Судя по всему, они не знали, что деньги уйдут с Кратоса, выполняли указания начальства. Я подумал, что мы так дойдем до министра. И живо вспомнил день рождения дочки господина Подогаса и его роскошный особняк.

В-третьих, судья Федоркин, который арестовывал Привозина, отказался от допроса в ИКК. Точнее на допрос он пришел, но отказался давать следователям код своих модов для допроса с помощью детектора и отказался от допроса под БП. «Имеет право, — прокомментировал Нагорный, — но говорит о многом. Процедура конечно неприятная, но честь дороже». Теперь разрешение на допрос судьи должно было дать судейское сообщество. «А если не даст?» — спросил я Александра Анатольевича. «Будем обращаться в юридический комитет НС», — сказал он.

На следующий день, пока самого Нагорного допрашивали в ИКК, я знакомился с Кириллом Венгером. Он мне скорее понравился. Спокойный, очень уравновешенный, обстоятельный. Впрочем, мне и Салаватов понравился на первый взгляд.

Правда, Венгер не отправлял домой.

Допрос Нагорного под БП не выявил ничего неожиданного: ни к пропаже, ни к убийству Кривина Александр Анатольевич не имел никакого отношения.

В тот же день Нагорный делился с нами впечатлениями.

— Классная штука. Вообще ничего не чувствуешь. Когда меня допрашивали при Страдине, я после этого три дня в себя приходил. А сейчас нормально. Уже полгода твержу нашим подопечным, что этот ультрасовременный агрегат совершенно безопасен и неприятных ощущений от него никаких, а теперь убедился сам. И это здорово! Когда оправляешь под него человека, всегда испытываешь не то, чтобы муки совести, но некоторую неловкость. Теперь будет легче, чисто эмоционально.

— Ну, сдвинулось с мертвой точки, — тихо прокомментировал Венгер, — сейчас торговаться будут.

— А что за материал на него из СБК? — спросил я Нагорного.

— Артур, не сейчас, — сказал Александр Анатольевич. — Я тебе потом объясню. Был материал.

— На БП жестко настаиваем? — спросил Кирилл Васильевич.

— Да, конечно, — кивнул Нагорный. — Вообще без вопросов.

Они вернулись минут через пятнадцать. Салаватов выглядел решительным и более спокойным.

Сели напротив нас.

— Я бы хотел сделать признание, — начал Руслан Каримович.

— Отлично, — прокомментировал Нагорный.

— Но я бы хотел некоторых гарантий.

— Я слушаю, — сказал Александр Анатольевич.

— Если я сейчас все расскажу, я могу надеяться на то, что допроса под БП не будет?

— Нет. Если вы так хотите избежать допроса под БП, я не могу быть уверенным в том, что вы все рассказали. Могу гарантировать, что все будет хорошо. Техника отличная, врач рядом сидит на крайней случай.

— Совсем нет?

— Абсолютно. БП обязателен. Все остальное обсуждается.

— Могу я рассчитывать на Открытый Центр?

— Руслан Каримович, уже то, что установлено, тянет на «Е3». Фальсификация доказательств — раз, незаконный арест — два, сговор с судьей — три, психологические пытки — четыре. Ну, какой может быть Открытый Центр? Даже если я буду у Ройтмана в ногах валяться, он вас к Старицыну не отправит, а Старицын не примет. А я еще не знаю, что у вас там с убийством.

— А вы сейчас чем занимаетесь, Александр Анатольевич? — вмешалась Камилла. — Это что не психологические пытки?

— Ни в коей мере, госпожа де Вилетт. Я что угрожаю Руслану Каримовичу, что Андрей Кравченко даст ему отравленную таблетку? Или что он после БП память потеряет? Или что его в ПЦ убьют? Овердозу КТА вколят? Не даст, не потеряет, не убьют. Я все говорю, как есть.

Так, что я могу сделать. Только то, что и вы, Руслан Каримович, делали неоднократно. Я могу написать Ройтману, что Салаватов Руслан Каримович на следствии вел себя очень хорошо, очень нам помог, выдал тонну неоценимой информации, а потому мы очень просим вас, Евгений Львович, к Руслану Каримовичу быть поснисходительнее и поместить его в наиболее легкий блок из возможных. В комнате не запирать, давать гулять по два часа и как можно раньше разрешить свидания и поездки домой. Ройтман обычно к нам прислушивается, сами знаете.

— Пойдет, — сказал Салаватов. — Меня устраивает. На «Е2» я могу рассчитывать, если все расскажу?

— Руслан Каримович, вы человек опытный и компетентный, оцените себя сами: какой у вас реально блок, если без скидок?

— «Е4»… видимо.

— Понятно. Вы были в том голубом гравиплане?

По графикам СДЭФ вылетел вверх протуберанец, зона страха на изображении мозга залилась красным, и Салаватов стал еще бледнее, полузакрыл глаза, запрокинул голову и схватился за сердце.

— Ну, в точку, — сказал Нагорный.

Андрей встал с места, подошел к Салаватову и сунул ему в руку таблетку.

— Под язык немедленно.

Руслан Каримович послушался.

— Это успокоительное, — сказал Андрей. — Боль невротическая, это не ИБС, но лучше снять.

— Мы можем продолжать? — спросил его Нагорный.

— Саша, буквально пять минут подождите.

— Подождем, мы же не садисты.

— Нет, нет, — с усилием сказал Салаватов, — меня там не было.

И детектор утверждал, что он говорит правду.

— Ну, зачем я там? Я же не снайпер.

— Детектор вам верит, — сказал Нагорный, — все, приходите в себя, я молчу.

Помолчали действительно минут пять.

Салаватов задышал ровнее и отнял руку от сердца.

— Все, — сказал он, — я в порядке.

— Андрей, — спросил Александр Анатольевич, — можно?

— Да. Насколько я понял, самое страшное уже позади.

— Не факт. Руслан Каримович, какова была ваша роль?

— Саша, вы не ответили. Я могу надеяться на «Е2»?

— Я не могу обещать. Все-таки на два блока вниз… с терроризма. Но постараюсь. Просить буду.

— Ваше слово будет очень веским в этом деле.

— Я понял.

— Но вам будет психологически тяжело за меня просить.

— Ни в коей мере. Мне никогда не бывает психологически тяжело просить за кого-либо. Все же, какова была ваша роль?

— Вы обещали.

— Да, я обещал. Вы были организатором покушения на меня?

— Нет, нет. Я подбирал людей.

— Понятно. Знали, для чего подбираете?

— Да. Вы же с Хазаровским уволили стольких! Отличных специалистов, по одному подозрению! Только за то, что они работали при Страдине. Думаете, они вас любят?

— Не думаю, — сказал Нагорный. — Я не для себя это делал. Иначе систему было не изменить. Пришлось менять людей. Люди, которых вы подобрали — бывшие сотрудники прокуратуры?

— Бывшие оперативники. Не только наши. Есть из СБК. Службу безопасности ведь тоже перетряхнули.

— Вы в СБК работали какое-то время?

— Десять лет. Только при Страдине перешел в прокуратуру. Он хотел укрепить ее опытными сотрудниками.

— Понятно, — усмехнулся Нагорный, — укрепил. То есть у вас в СБК остались знакомые?

— Конечно.

— Сколько всего человек вы подобрали?

— Четверо наших и двое из СБК.

— Фамилии назовите, пожалуйста.

Салаватов молчал.

— Руслан Каримович, — вмешался Венгер. — Ну, «А» сказали, надо же и «Б» говорить.

— Вытягивание имен и фамилий с помощью БП конечно отнимет у нас несколько дополнительных часов рабочего времени, — добавил Нагорный, — но я уже не буду за вас просить.

Салаватов вздохнул и начал перечислять:

— Ефимцев Станислав, Горелин Виктор, Николаев Илья, Кан Артем. Это из прокуратуры. Все уволены год назад, после вашего прихода. Из оперативного отдела. Якобы за взятки и фабрикации дел с целью вымогательства.

— Угу! — хмыкнул Нагорный. — А на самом деле абсолютно честные ребята.

— Не иронизируйте! Их уволили в дисциплинарном порядке, приговора не было! Саша! Да вы просто чистили ведомство от людей Страдина.

— Руслан Каримович, во-первых, давайте сменим обращение. Я понимаю, что разница в возрасте, но мы больше не коллеги. Давайте вернемся к «Александру Анатольевичу».

— Хорошо, Александр Анатольевич, — усмехнулся Салаватов.

— И, во-вторых, — продолжил Нагорный, — вас же не уволили, хотя вы никогда не скрывали своих симпатий к Владимиру Юрьевичу. Я сейчас это считаю ошибкой. Надо было всех разогнать. Но факт, не уволили.

— На меня ничего не было.

— Теперь есть.

— Руслан Каримович, продолжайте, — сказал Венгер, — Вы четверых назвали. Еще двое.

— Долгих Алексей и Рябинин Богдан. Это СБК.

— Тоже уволенные?

— Первый. Богдан служит.

— Замечательно служит. Где конкретно?

— В охране Хазаровского.

— Так…

— Саша, надо задерживать, — сказал Венгер.

— Две минуты перерыв, — кивнул Александр Анатольевич. — Никто никуда не уходит. Мне надо сделать пару звонков.

Нагорный тоже не ушел, даже говорил вслух. Назвал кому-то фамилии и имена, сказал, что люди были уволены из прокуратуры и СБК, что Богдан Рябинин работает в охране императора.

— Найти и организовать наблюдение немедленно. С Кратоса не выпускать. Но пока не трогайте. Ждите приказа.

Нагорный отключился и взглянул на Венгера.

— Надо объяснять, почему?

— Нет, я понял.

— Хорошо, — кивнул Нагорный. — Руслан Каримович, теперь с другой стороны. Кто вам поручил набрать людей?

— Никто. У нас никто никому ничего не поручает. Но вашего вора Хазаровского ненавидят все. Равно. И вас вместе с ним.

— О себе промолчу, — улыбнулся Александр Анатольевич, — но Хазаровский не вор. Я интересовался его делом еще, когда был адвокатом. Обычная страдинская фабрикция. Отличается разве что размахом.

— Сами-то верите в то, что говорите? — хмыкнул Салаватов. — Вы хотите убедить меня в том, что Хазаровский не вор?

— Я ни в чем не хочу вас убедить. Убеждать вас будут в Психологическом Центре. А нам нужны фамилии для убеждения их обладателей. Кто состоит в вашем сообществе равных?

— Герман Митте…

— Герман Маркович? — переспросил Нагорный. — Не может быть!

— Честный человек, да? Мы же все должны быть непременно воры и коррупционеры.

— Он был начальником СБК при отчиме… — проговорил я.

— Точно, Артур, — кивнул Салаватов. — Он возглавлял СБК при Данине. И не захотел возглавить при Хазаровском. И Хазаровский поставил своего Даурова, который в его корпорации жуликов ловил и ничего не понимает в охране государственной безопасности.

— Дауров — умный человек, — заметил Нагорный. — И Леонид Аркадьевич переманил его к себе из СБК, еще при Анастасии Павловне. Он разбирается.

— Дауров был мелкий полковничек. Ему генерала дали уже после отставки по ходатайству того же Хазаровского. А какие теплые отношения были у Хазаровского с Анастасией Павловной всем известно. Она бы ему и маршала дала. Но он поумнее, конечно вас, Александр Анатольевич, хоть не всех уволил.

— Руслан Каримович, — улыбнулся Нагорный, — вас послушаешь, можно подумать, что это вы Сергею Кривину тексты писали.

Реакция Салаватова была совершенно неожиданной. После ровного фона СДЭФ и благожелательных оценок правдивости Руслана Каримовича, на графике вверх вылетел пик, и загорелась красная надпись: «Испытуемый может быть причастен к тяжкому преступлению, связанному с насилием. Вероятность 70 %».

— Господи! С Кривиным-то у вас что? — выдохнул Нагорный.

— Сергей входил в наше сообщество, — сказал Салаватов.

И детектор счел это правдой.

Но красная надпись продолжала висеть.

— Почему вы решили его убить? — спросил Кирилл Васильевич.

На графике снова вылетел протуберанц, и оранжевое пятно на изображении мозга стало красным.

Салаватов молчал.

— Руслан Каримович, с Камиллой будете советоваться? — спросил Нагорный. — Я не против.

— Да, — тихо сказал Салаватов, — пять минут.

Когда они ушли, Нагорный вызвал кого-то по устройству связи.

— Герман Маркович Митте, — продиктовал он, — взять под наблюдение. Нет, задерживать пока не надо.

— Чем им это может грозить? — спросил я.

— По паре лет на брата, — сказал Венгер.

— Мой отец почти десять отсидел, — заметил я.

— Два года психокоррекции это много, Артур, — сказал Нагорный. — Это очень много. Ты из-за десяти дней испереживался и рассказывал журналистам, что постарел на десять лет. Забыл уже?

— Нет.

— Ну, так посерьезнее. Салаватов не зря мандражирует, он прекрасно знает, что его ждет. Даже, если Ройтман на последние полгода отправит их на Сосновый, это много. ПЦ даже в легких блоках — крайне неприятная штука. А здесь будет «Е». И боюсь, что даже не «Е3». Заговорщики хреновы! На банальном воровстве спалились!

Камилла с Салаватовым действительно общались минут пять.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась госпожа де Вилетт. Вид она имела более чем решительный. Руслан Каримович возвышался за ее плечом, и тоже выглядел ободренным.

— Мы беседуем шесть часов, — сказала Камилла, — мой клиент не ел с девяти утра. Еще час, и я подам в ИКК жалобу на пытки. И в юридический комитет НС. Параллельно.

— Боже упаси, — улыбнулся Нагорный, — еще час, и мои подчиненные тоже будут жаловаться на пытки. Просто Руслан Каримович такие увлекательные вещи рассказывает, что оторваться невозможно. Все, вызываю охрану, и пойдем обедать.

В комнату вошли двое полицейских и встали по бокам от двери.

— Ребята, — сказал Нагорный, — с Русланом Каримовичем оказалось все гораздо серьезнее, чем мы думали, поэтому глаз не спускать. Но беседуем мы замечательно, так что вежливо, не обижайте. Госпожа де Вилетт, вы будете с клиентом обедать?

— Разумеется.

— Хорошо. С адвокатом пусть общается, сколько угодно, его уже не спасет. «Е4», как минимум, а, возможно, и «Е5».

Один из конвойных присвистнул, а на графике СДЭФ Салаватова возник пик.

Камилла строго посмотрела на Нагорного.

— Александр Анатольевич, не смейте!

— Конечно, конечно. Все после обеда. Но я запомнил. Так, обедаем здесь, на этаже, и вы с Русланом Каримовичем тоже.

Мы вышли в коридор, освещенный длинными овальными лампами. Окон здесь не было.

Салаватова вели метрах в пяти впереди нас. Наручники сомкнули за спиной, и двое охранников держали его за локти, справа и слева. И двое шли следом. Мне показалось это лишним, я вспомнил рассказ Ройтмана о том, как по коридорам ПЦ водили моего отца. Салаватов же не стрелял сам, только людей подбирал, разговаривал. Зачем так?

Я видел его опущенные плечи и руки в наручниках, сложенные бессильно и покорно. Почему-то больнее всего мне было смотреть на эти руки.

Нагорный коснулся моего плеча так, что я вздрогнул.

— Артур, все хорошо, — шепнул он, — мы все абсолютно правильно делаем.

Столовая генпрокуратуры до боли напоминала столовую в ОЦ. Те же подносы, на которые надо набирать еду, легкие стулья и простые столы. Только в ОЦ стулья были оранжевыми, а столы голубыми. Как мне объяснил Старицын, чтобы избежать сенсорной депривации. Здесь стулья голубые, а столы светло-зеленые с разводами. Видимо, и следователей с прокурорами надо беречь от того же, а к созданию местного интерьера руку приложил психолог. Только окна гораздо больше, во всю стену, так же, как в кабинете Нагорного. И мозаики с горными пейзажами на стенах, пожалуй, повеселее, чем в ОЦ. Больше напоминало «посткоррекционаку» в Закрытом Центре.

Справа от входа глухие двери, за которые увели Салаватова, и ушла Камилла.

— Там что отдельная столовая для арестантов? — спросил я.

— Да, — кивнул Александр Анатольевич, — но она ничем не отличается. Стекла здесь везде небьющиеся, а меню общее.

Мы впятером сели за один стол, так что Гера даже позаимствовал стул от соседнего столика.

Нагорный взял борщ, пирог с мясом и морс. Я — сырный суп с крутонами, два маленьких шашлычка с овощами и сидр, который оказался банальным яблочным соком и явно алкоголя не содержал.

— Саш, здесь, что синдр безалкагольный? — спросил я.

— А ты как думал? Здесь сухой закон. Для всех: и для нас, и для арестантов.

— Как в ПЦ, только меню, пожалуй, чуть-чуть разнообразнее, — заметил я.

— Да? Надо поставить Ройтману на вид. Однообразно кормит пациентов. А то придет Камилла проверять обстановку и заявит о пытках.

— Да, не радикально, — сказал я.

— Саша, ты молодец, — сказал Венгер, — научился. Даже придраться не к чему. Здорово мы его раскрутили.

— Ну, во-первых, без тебя, Кирилл, как без рук. Ты очень вовремя вмешивался. И, во-вторых, все-таки адвокату тоже надо разговорить клиента. Так что нельзя сказать, что я никогда раньше этим не занимался.

— Салаватов, по-моему, информацию Камилле порциями выдает, — предположил Кирилл Васильевич, — о Кривине она явно впервые слышала.

— Ну, ему же хуже. Она не может, как следует выстроить защиту, а дама грамотная, хотя и скандальная.

— Ройтман говорил, что она практически спасла моего отца, — сказал я.

— Ну, не она одна. Но руку приложила, — согласился Нагорный.

— Артуру не по себе, по-моему, от того, что мы делаем, — заметил Венгер. — Да, Артур?

— Да, — кивнул я. — Я все время представляю себя на его месте. Как будто это на моих руках наручники, меня допрашивают, меня ведут по коридору. Мне Ройтман показывал зал в ПЦ, где казнили. Там было тоже самое, я представлял себя под тем биопрограммером, который приказал разобрать Хазаровский.

— Зеркальные нейроны хорошо работают, — заметил Гера. — Наверняка в Центре усиливали, чтобы было чрезвычайно трудно причинить боль другому человеку. Как себе. По «С» ведь была психокоррекция?

— Вы психолог? — спросил я.

— Да, — сказал Гера, — кроме того, что оператор одного замечательного прибора. Мои пациенты, как узнают, шарахаться начинают. Приходится убеждать, что без БП я людей насквозь не вижу. И вообще тайна исповеди. Я кстати тоже курс психокоррекции проходил как тюремный психолог.

— Психологической подготовки, — улыбнулся Андрей.

— Ну, какая разница, — сказал Гера. — Зеркальными нейронами занимались. Так что у меня тоже есть такое чувство. Когда я работаю просто как психолог, все нормально. Но во время допроса под БП я же понимаю, что в результате моей работы человеку временно станет хуже. Он должен будет провести некоторое время в ПЦ, и это будет не самый приятный период в его жизни. И может быть, еще несколько человек, которых он назовет, разделят его судьбу. Но, во-первых, потом он поднимется. Потому что психокоррекция нужна объективно, и не только для защиты общества. Она ему нужна. Потому что он не только обществу жизнь портит, он себе жизнь портит. Даже если совесть у него отсутствует полностью, и он никак не переживает по поводу своих поступков, общество будет жестко на них реагировать. Оно и должно защищаться.

— Понимаешь, Артур, — вмешался Нагорный, — восстанавливать справедливость — это кайф. Мы не мучаем бедного Салаватова, мы восстанавливаем справедливость. Думай не только о тех, кого мы обвиняем, но и о тех, кого защищаем. Тем более, что в данном случае это просто. Плечо-то болит?

— Нет.

— Ну, хорошо. Шрам остался?

— Маленький.

— Ты хоть понял, что это он подобрал людей, которые в нас стреляли?

— Ну, что я идиот! Понял, конечно.

— Но увидел его в наручниках, и все простил. А, между прочим, в результате один человек погиб, несколько человек было ранено, ты провалялся в больнице две недели, а я чуть не загремел на тот свет. И никто не дал нам обезболивающее перед тем, как выстрелить, и никто из стрелявших не предоставил нам перед покушением ни врача, ни адвоката, ни психолога. И не накормил борщом.

— Но они преступники! — сказал я. — Мы же не можем им уподобляться.

— А мы и не уподобляемся. Не на гильотину посылаем, в конце концов.

— Сравнение психокоррекции с гильотиной явно имеет под собой некоторые основания, — заметил Андрей.

— Все-таки врачи — циники, — улыбнулся Нагорный.

Дверь у входа в столовую открылась, и к нам направилась Камилла де Вилетт.

— Господа, — сказала она, — могу я ненадолго к вам присоединиться?

— Конечно, — кивнул Нагорный.

Я встал и позаимствовал у соседнего стола еще один стул.

— Вам принести что-нибудь? — поинтересовался Александр Анатольевич.

— Нет, я поела.

— Как борщ Руслану Каримовичу? Не пересолен? А то подадите на нас в ИКК за пытки пересоленным борщом.

— Александр Анатольевич, вы способны разговаривать серьезно? — спросила она.

— Да, конечно. В чем проблема?

— Во-первых, мы бы хотели поговорить с Русланом Каримовичем наедине. Конвой стоит слишком близко.

— Естественно, что стоит слишком близко. «Е4»! Им нельзя стоять слишком далеко. Небезопасно.

— Вы что боитесь, что Руслан Каримович захватит меня в заложники?

— Нет, этого не боюсь. Но в таком состоянии человек не адекватен. Если он с собой что-то сделает, мы потом всю жизнь себе этого не простим: ни вы, ни я.

— Там вся посуда пластиковая и стекла бронированные.

— В таком состоянии люди очень изобретательны. Давайте не рисковать. Я дам вам время. Поговорите в адвокатской комнате у меня в кабинете. Сколько вам надо?

— Два часа.

— Много. Полчаса дам.

— Вы не имеете права ограничивать нам время.

— Во время допроса имею. Потом, пожалуйста, беседуйте хоть весь день.

— Хорошо, ловлю вас на слове.

— Да мы сегодня закончим.

— По закону допрос не может продолжаться больше восьми часов. Все, что сверх того, можете выкидывать на помойку.

— Ага! Теперь понятно, откуда взялись два часа на переговоры с адвокатом. Шесть часов проговорили, два осталось. А мы обойдемся.

— Вы не обойдетесь. Ладно, есть еще один момент. Генпрокуратура вообще не имеет права расследовать это дело. Во-первых, у вас конфликт интересов, вы не можете расследовать покушение на самого себя.

— Формально верно, но сейчас надо действовать быстро, чтобы господин Митте со товарищи не успел нас покинуть. Дело передавать долго. Так что ситуация крайней необходимости.

— Во-вторых, дело вообще в компетенции СБК.

— Передам. Но допрос закончу. Как только всех назовет, передам. Правда, я не уверен, что это понравится вашему клиенту. Георгий Петрович Дауров — верный человек Хазаровского, и не обещал Руслану Каримовичу за него просить. Вы хотите, чтобы дело было передано в СБК?

— Я хочу, чтобы все было по закону.

— Замечательно. Наши желания полностью совпадают.

— Руслан Каримович не видит разницы. Тюрьма СБК ничем не хуже тюрьмы Генпрокуратуры.

— Угу! И в СБК у него осталась куча знакомых.

— И в Генпрокуратуре тоже.

— Честно говоря, я хотел предложить ему другой вариант. А именно, скажите вашему клиенту, что, если он называет имена и подписывает согласие на психокоррекцию, он едет в Центр. Вообще не в тюрьму. В ПЦ. Сегодня. А я прошу за него Ройтмана.

— То есть допрос под БП отменяется?

— Ни в коем случае. БП будет. Камилла, я ему не верю. Вам-то он хоть все рассказал? Вы уверены?

— Хорошо, я передам ему ваше предложение.

— Согласитесь, даже если у нас к нему останутся вопросы, из ПЦ с психологом к нам ездить все-таки приятнее, чем из тюрьмы под конвоем.

— Если это «Е4», конвой все равно будет.

— На первых порах да, а вот Анри Вальдо с «F5» на похороны родителей, насколько я знаю, отпускали с одним психологом.

— Угу, после завершенного курса психокоррекции. Я понимаю, вам, конечно, очень хочется побыстрее запихнуть человека в Центр, чтобы он потом под воздействием лекарств говорил вообще все, что вы хотите.

— Под воздействием лекарств его Ройтман из Центра не отпустит. Между последним приемом КТА и допросом должны пройти минимум сутки. Уж, не говоря о том, что КТА «сывороткой правды» не работает. Они еще на нас бурчать будут, что мы мешаем процессу психокоррекции. Уверяю вас, мне гораздо удобнее его в тюрьме держать, под рукой. Но я обещал облегчить его участь, и я это сделаю. Хотя он не заслуживает. Информацию клещами приходится вытягивать. Это не явка с повинной, ни в коей мере.

— Ладно, — сказала Камилла, — все понятно. Сколько у нас еще времени до конца обеда?

— Руслан Каримович поел?

— Да.

— Вы тоже?

— Да.

— Значит, нисколько. А то мы в восемь часов не уложимся. Вас сейчас проводят обратно, у вас есть полчаса на общение, а за это время и мы подтянемся.

Мы вернулись в кабинет Нагорного где-то в половине шестого.

Конвой дежурил у двери в адвокатскую комнату. Александр Анатольевич связался с Камиллой по кольцу:

— Госпожа де Вилетт, время вышло.

Салаватов на этот раз появился первым, Камилла шла за ним.

— Александр Анатольевич, — сказал он, — я могу вас просить о беседе наедине?

Нагорный задумался.

— Пятнадать минут, — наконец сказал он, — пойдемте.

И они ушли в адвокатскую комнату.

Минут через десять двери в основную часть кабинета Нагорного, ту, где стоял диван, распахнулись, и к нам решительно вошел конвой. Почти одновременно открылась дверь в адвокатскую. На пороге появился Салаватов, которого держал за локоть Нагорный. По-моему, очень крепко держал. Я бы не удивился, если бы остались синяки. Не знаю, насколько сильны мои зеркальные нейроны, но они диагностировали состояние Александра Анатольевича, как еле-сдерживаемую ярость.

— Под БП, — тихо скомандовал Нагорный конвою.

Дальнейшее произошло настолько быстро, что, думаю, Салаватов не сразу понял, что случилось. Его взяли за плечи, молниеносно опустили на кресло под биопрограммером и заставили лечь.

— Фиксировать? — спросил один из конвойных.

— Да, по минимуму, — сказал Александр Анатольевич.

Руки Салаватова разложили ладонями вверх на плоских подлокотниках, обтянутой такой же черной кожей, что и кресло. Конвойный взял его левое запястье и чуть надавил на пластиковый браслет так, что он коснулся такой же пластиковой ленты, пересекающей подлокотник. И браслет намертво сросся с лентой. Второй охранник так же быстро фиксировал правую руку.

Детектор показывал крайнюю степень стресса. Без резких пиков. Просто очень высокий фон.

— Дальше мы сами справимся, — сказал Нагорный конвойным, — спасибо, ребята.

И они ушли.

— Да чего вы так боитесь? — спросил Александр Анатольевич Салаватова. — Я же уже все знаю, хуже не будет, но ваше любезное предложение никак принять не могу.

Детектор показал пик на слове «все».

— Не все? — среагировал Нагорный. — Дальше-то куда? Руслан Каримович, вы, что зарезали сотню девушек, засолили их в бочках и держите в подвале дачи?

Салаватов нашел в себе силы улыбнуться. А эмоциональный фон даже несколько снизился.

— Вот, Артур, обрати внимание, — обратился ко мне Нагорный, — маринованные девушки Руслана Каримовича совершенно не интересуют. Не солил человек девушек. Ну, хоть в чем-то точно не виноват. И то, слава богу. А вот теперь посмотри, Артур, какая сейчас будет реакция.

Салаватов напрягся. Эмоцианальный фон пошел вверх.

Нагорный держал паузу так долго, что Руслан Каримович начал успокаиваться.

— Вы на ступенях суда хотели убить Хазаровского? — наконец, спросил Генпрокурор.

И выше и так высокого эмоционального фона вылетел пик.

Лицо Салаватова исказилось как от боли, он запрокинул голову и сжал зубы.

— Сердце? — спросил Андрей.

— Да, — еле выдавил он.

— Стрессовая боль? — спросил у врача Нагорный.

— Да. Но перед сеансом таблетки нельзя давать. БПшником можно мышцы расслабить.

Гера кивнул.

— Ну, давай, — сказал Нагорный, — иголочку ставь, боль снимай, но больше пока ничего не делай. Я хочу еще буквально пару минут при естественном эмоциональном фоне поговорить, а то ты его сейчас запустишь на полную катушку, и мы вообще никаких эмоциональных реакций не увидим.

Гера пересел на круглый стул рядом с Салаватовым и поставил на столик рядом с креслом до боли знакомый мне пластиковый пакетик.

Достал из пакета резиновые перчатки, надел, дезинфицировал предплечье Салаватова и проколол вену точно такой же золотистой «иголочкой», с которой и я проходил в Центре в общей сложности десять дней. На поверхности кожи остался маленький металлический шарик.

— Все, — сказал Гера, — сейчас будет легче, я включил.

Рука Салаватова расслабилась, и он задышал ровнее.

— Все в порядке? — спросил Андрей.

— Да, — усмехнулся Салаватов, — насколько вообще можно быть в порядке в такой ситуации.

— Начинаем? — спросил Гера.

Нагорный, не поднимая руки, так, чтобы Салаватов не видел, едва заметно поводил ладонью из стороны в сторону, что, видимо, означало «нет».

Но вслух сказал:

— Ладно, запускай потихонечку.

Гера понимающе кивнул.

— Руслан Каримович, — начал Нагорный, — нам пришлось прерваться, к сожалению, на самом интересном месте. Повторяю еще раз: «Вы на ступенях суда хотели убить Хазаровского?»

На графики СДЭФ появился пик, но не такой резкий, как в первый раз.

— Нет, — тихо сказал Салаватов.

И детектор выдал странный результат: вероятность правдивого ответа около пятидесяти процентов.

— Но такой план существовал вначале? — спросил Александр Анатольевич.

— Да, но это все было на уровне кухонных разговоров. Мы даже не были уверены, что он приедет в суд.

— Значит, суд был для меня?

На СДЭФ появился пик, но это уже было не так важно. Салаватова несло.

— Да, — сказал он.

— Кривин именно для этого и подал?

— Да, там место удобное, открытое, и много отражающих поверхностей. Митте сказал, что лучше не найти. Блуждающий луч создаст панику, и наши люди успеют уйти незамеченными.

— Понятно. Почему вы убили Кривина?

— Он понял, что его найдут, и хотел сдаться. Он мало чем рисковал, его участие было на уровне кухонных разговоров.

— Когда иск подавал, он знал о ваших планах?

— Приблизительно. Без деталей. Но всех участников знал.

— Понятно. Значит, мог выдать.

— Да, и обязательно бы выдал, если бы мы дали ему сдаться.

— Сколько вас было?

— Одиннадцать человек.

— Пофамильно.

Салаватов стал называть фамилии одну за другой. В число заговорщиков входил бывший кабинет Страдина почти в полном составе, исключая тех, кого успели уличить в коррупционных преступлениях и отправить на психокоррекцию. Было и несколько относительно новых людей: Герман Митте из кабинета Данина и Максим Подогас — министр электронных коммуникаций в правительстве Хазаровского. Присутствие Подогаса уже не было для меня неожиданностью. Видимо ему и должны были вернуться одиннадцать миллионов из двенадцати. Или не только ему?

— Ну, хорошо, — заключил Нагорный, дослушав список. — Это все?

— Да, — сказал Салаватов.

— Гера, теперь начинай, — приказал Нагорный.

— Что начинать? — переспросил Руслан Каримович.

— Все-таки человек-животное, — заметил Александр Анатольевич, — под БП положили, «иголочку» поставили, запястья фиксировали и понеслось. Руслан Каримович, все это время биопрограммер исключительно хранил ваше сердце от стрессовой боли. Вообще мозг не трогали. А вот теперь начнем.

Салаватов сжал губы.

— Так, Руслан Каримович, — начал Гера, — вы хорошо знаете, как это работает, и, наверное, не раз слышали подобные лекции, которые читали психологи вашим подопечным, прежде чем начать допрос под БП.

— Я его мало применял, — сказал Салаватов, — так что читайте. Она, кажется, такая успокоительная эта лекция.

— Ну, насколько успокоительная… пояснительная. Мы сейчас будем блокировать группы нейронов, которые, скажем так, мешают вам быть откровенным. Больно не будет. Не опасно, процесс обратим. Немного похоже на наркоз, но не вызывает галлюцинаций. И вы остаетесь в сознании, хотя сразу после допроса можете не все помнить. Потом, за пару суток память полностью восстановится. Самооговор маловероятен. Если по картинке с модов и уровню некоторых гормонов, я пойму, что может быть самооговор, мы снизим их уровень и повторим вопрос. Так что ничего страшного. Отнеситесь просто как к медицинской процедуре. Вы уже почти на максимум наговорили, чего вам бояться?

— Почти? — усмехнулся Нагорный.

— Ну, так «F» же еще есть, — заметил Гера.

— А, — сказал Нагорный, — засоленные девушки.

На графике с детектора монотонно снижался уровень СДЭФ, я рассеянно следил за ним, а Нагорный позвонил кому-то и перечислял фамилии.

— Нет, пока, — сказал он. — Держите под наблюдением, и пошлите людей, чтобы всех можно было задержать одновременно и немедленно по моему приказу. Всех, о ком я говорил сегодня, нашли?.. Ну, молодцы. Ищите этих.

— Готово, — тихо сказал Гера, — можно спрашивать.

— Руслан Каримович, фамилии еще раз назовите, пожалуйста, — сказал Нагорный. — Давайте с исполнителей начнем. Те, кто стрелял, захватывал заложников… ну, что вы еще делали?

— Минировали… — монотонно сказал Салаватов.

Детектор показывал совершенно ровный тон.

— Так, — вздохнул Нагорный, — что минировали?

— Гравиплан.

— Какой?

— Реми Роше.

— Господи! Реми Роше-то тут причем?

— Его гравиплан.

— На гравиплане Роше летает мой отец, — сказал я.

И тут же усомнился, стоило ли это говорить.

— Гравиплан, на котором летает Анри Вальдо? — спросил Нагорный.

— Да, — почти прошептал Салаватов.

— Гера, — сказал Александр Анатольевич, — сколько ты выставил?

— Пока троечку.

— Поднимай до восьми, только не резко. Руслан Каримович, вы хотели убить Анри Вальдо?

— Все равно, — сказал Салаватов.

— Что значит «все равно»?

— Не он был целью.

— Саша! — почти закричал я. — С моим отцом иногда летает Хазаровский.

— Артур, звони Леониду Аркадьевичу. Немедленно, — сказал Нагорный и продолжил допрос. — Руслан Каримович, вашей целью был Хазаровский?

— Да.

— Саша, — сказал Гера, — нельзя так формулировать вопросы, подсказываешь. Суд не примет.

— Да черт с ним с судом! — сказал Нагорный. — Хазаровского надо спасать.

Кольцо Леонида Аркадьевича молчало.

— Хазаровский не отвечает, — сказал я.

— Звони до упора. Сообщение пошли. Марине звони, секретарю, Даурову. Пусть людей посылает. Пока не дозвонишься.

Я кивнул и отправил сообщение: «Леонид Аркадьевич, очень срочная информация. Гравиплан Роше заминирован, не подходите. Артур».

— Гера, какой у него уровень гормонов? — тем временем спрашивал Нагорный. — Самооговор возможен?

— Низкий, вряд ли. Но лучше переспросить, как надо. Он сейчас не помнит ни вопросов, ни ответов.

— Кого вы хотели взорвать в гравиплане Роше? — спросил Нагорный.

— Хазаровского, — сказал Салаватов.

— Чего и требовалось доказать, — заметил Александр Анатольевич. — Он и сейчас заминирован?

— Да.

— Богдана Рябинина задержать немедленно, — приказал кому-то Нагорный по кольцу.

Я помнил, что Богдана Рябинина Салаватов назвал, как человека из охраны Хазаровского.

Марина ответила сразу.

— Где Леонид Аркадьевич? — спросил я.

— Папа на работе. Что случилось?

— Я ему дозвониться не могу.

— Совещание, наверное. Он отключается, чтобы не дергали.

— Да знаю я!

— Да что случилось?

— Для него очень срочная информация. От нас. От Нагорного.

— Секретарю звони. Что случилось?

— Ему угрожает опасность. Гравиплан заминировали.

— Гравиплан Роше?

— Да.

— Звони твоему отцу. Они собирались летать сегодня. Секретарю сама позвоню.

Я связался с отцом.

— Да, Артур, — сказал он.

— Пап, не знаешь, где Хазаровский? Я ему дозвониться не могу.

— Леонид Аркадьевич рядом сидит, он отключается, когда летает, все-таки не очень опытный пилот.

— Летает! Вы в гравиплане?

— Да. На высоте метров двести, только взлетели. У тебя голос такой…

— Гравиплан заминирован, — почти выкрикнул я.

— Где взрывчатка? — совершенно спокойно, по-деловому спросил отец, словно прогнозом погоды интересовался. — Под сиденьями? Под днищем?

— Где взрывчатка? — вслух спросил я.

— Как заминирован гравиплан, Руслан Каримович? — спросил Нагорный. — Где мина?

— В топливном баке, — тихо ответил Салаватов.

— В топливном баке, — повторил я отцу.

— Аве Мария! — сказал он и пропал.

— Ну, что? — спросил Нагорный.

— Они молчат, — сказал я.

Повисла пауза.

Тишина стала звенящей.

— Что там? — не выдержал Гера.

— Вы живы? — закричал я в пустоту.

— Да, живы, живы, — весело сказал отец. — Катапультировались. Вовремя, за две секунды где-то. Ты знаешь, какой тут фейерверк!

— Живы, катапультировались, — сказал я вслух. — Потом рвануло.

— Точно не «кухонные разговоры», — заметил Нагорный.

Я залез в новостную ленту.

Новость уже была в топе, но звучала неадекватно: «В нескольких сотнях метрах от императорской резиденции в небе взорвался гравиплан. Предположительно в машине находился император и Анри Вальдо».

Не я один туда залез.

— Хорошо бы пока не опровергать Сеть, — сказал Александр Анатольевич. — Могут они пока не светиться?

— Вы можете не светиться? — спросил я. — Нам надо задержать человека, который это сделал. Видимо, он еще во дворце.

— Полчаса продержимся, — сказал отец.

Нагорный тоже говорил по кольцу.

— Георгий Петрович?.. Слышали новость?.. Оцепите дворец. Мы считаем, что виновные еще там… Уже?.. Знаем одного. Богдан Рябинин. Думаю, он уже задержан. Видимо, есть еще… Дело двух минут… Скажу, конечно.

— Почему есть еще? — спросил я.

— Тебе не кажется странным, что Салаватов назвал исполнителя главной части плана, которую больше всего хотел скрыть?

— Значит, он не исполнитель.

— Или у него есть дублер. Так что продолжим. Руслан Каримович, кто участвовал в операции с гравипланом?

— Время вышло! — перебила Камилла. — Семь часов. Допрашиваете с десяти утра. Восемь часов чистого времени. Продолжение допроса незаконно.

Нагорный посмотрел на нее примерно с таким же выражением, какое у него было после разговора наедине с Салаватовым: еле-сдерживаемая ярость.

— Госпожа де Вилетт, вы можете подавать на меня в ИКК, ваше право, но допрос мы продолжим. Я сейчас ересь скажу, но есть вещи поважнее закона: жизнь, мир, прогресс, справедливость. Вы что хотите, чтобы эти люди к власти пришли? Чтобы вернулась эпоха Страдина? Вы действительно этого хотите? Забыли, каково было адвокатом работать при Владимире Юрьевиче? А я хорошо помню. Сам был адвокатом. Оппонентов наших только рассмешить можно было словом «закон».

Камилла молчала, и он повернулся к Салаватову.

— Руслан Каримович, кто участвовал в операции с подрывом гравиплана с Хазаровским?

— Ярослав Шульга.

— Кто он?

— Из СБК.

— Где работает?

— В охране Хазаровского.

— Кто еще?

— Лопатин Миша. Из СБК.

— Тоже в охране?

— Да.

— Ярослав Шульга и Михаил Лопатин, — приказал Нагорный по кольцу, — сотрудники охраны Хазаровского. Немедленно задержать… Да? Молодцы… Нет, не отдавайте. К нам. Пока дело у нас, всех к нам.

— Что там? — спросил Кирилл Васильевич.

— Рябинина задержали, — сказал Нагорный. — И СБКоиды хотели отнять у нас трофей. Обойдутся.

И он связался с кем-то по кольцу.

— Георгий Петрович?.. Пока дело у нас, задержанные едут к нам… Знаю, что не в нашей компетенции. Передам. А пока к нам. Давайте не тратить время на межведомственные разборки, дело слишком серьезное. Если нам понадобится ваша помощь, я скажу.

И снова повернулся к Салаватову.

— Руслан Каримович, кто еще?

— Митте курировал.

— Понятно. Рябинин участвовал?

— Нет.

— Какова была его роль?

— Он снайпер. Стрелял… в вас.

— Кто еще участвовал в подготовке покушения на императора?

— Все принимали решение.

— Коллегиально, значит, — усмехнулся Нагорный. — Назовите фамилии.

Салаватов назвал те же имена, новых людей не было.

— Хорошо, — продолжил Александр Анатольевич. — Кто участвовал в покушении на меня?

Руслан Каримович назвал тех же людей, что и на допросе с детектором.

— Кто принимал решение об убийстве Кривина?

— Все проголосовали.

— Кто исполнил?

— Ефимцев и Кан.

— Понятно. Кто еще?

— Горелин вел гравиплан.

— Хорошо. Его сбросили с гравиплана?

— Да.

— В пещеру?

— Да.

— Кто захватил Привозина?

— Рябинин, Кан, Ефимцев и Горелин.

— Понятно, Шульгу с Лопатиным берегли, значит.

— Да.

— Куда ушли деньги с Анкапистана?

— На Кратос.

— На чьи счета?

— Было несколько фирм, я не знаю.

— А потом?

— Нам.

— Поделили?

— Нет. Это на борьбу.

— Бессребреники вы наши. Всем поровну?

— Нет. Не знаю.

— Кто ведал кассой?

— Подогас.

— Хорошо. Все. Гера, выводи потихоньку. Пусть приходит в себя.

И Нагорный вызвал кого-то по кольцу.

— Всех, кого я сегодня назвал, задержать немедленно, — приказал он, — и желательно одновременно… Я знаю, что министр. И что?.. Могу прислать в помощь СБКоидов… Людей не хватает? Хорошо, пришлю… Георгий Петрович?.. Помощь нужна. В списке семнадцать человек… Да, скидываю. Рябинин точно задержан. Шульга и Лопатин, возможно, задержаны. Остальных задерживаем.

— Артур, воды принеси Руслану Каримовичу, — сказал Гера.

Я вышел в соседнюю комнату, где до сих пор дежурил конвой, и набрал воды из канистры. Понял, что тоже бы не отказался, но не стал терять времени и вернулся к остальным.

Руслан Каримович уже сидел под биопрограммером, руки были свободны.

Я протянул ему воду.

— Спасибо, Артур, — слабо сказал он.

— Руслан Каримович, все в порядке? — спросил Нагорный. — Голова не кружится?

— Нет. Что я наговорил?

— Ничего не помните?

— Нет… почти.

— Вы нам очень помогли, — похвалил Александр Анатольевич.

— Хотя не совсем добровольно, — заметил Венгер.

— Ну, такие вещи очень тяжело добровольно говорить, — сказал Нагорный. — Так, дела такие. У нас закончилось время, мы беседуем больше восьми часов, так что госпожа де Вилетт уже высказывала нам свое возмущение. Если мы будем оформлять вас в Центр, это займет еще час, как минимум. Надо будет тогда вину признавать, подписывать протокол, согласие подписывать. Поэтому у меня компромиссное предложение. Вы сейчас едите в Центр, не в тюрьму, на психологическое обследование. Для этого достаточно моего приказа. Согласие там подпишите завтра-послезавтра. Вы собираетесь согласие подписывать?

— Я подумаю, — сказал Салаватов.

— Думайте, конечно. То есть мне не надо за вас Ройтмана просить?

— А вы будете?

— Ну, я же обещал.

— Хорошо, — сказал Руслан Каримович, — я подпишу согласие… в Центре.

— Тогда у меня к вам еще одна просьба. Руслан Каримович, мы канву событий знаем, состав участников знаем, но нам хотелось бы уточнить некоторые детали. Поэтому, чтобы нам вас больше к нам не таскать или почти не таскать, не напишите ли вы нам сочинение тысяч этак на двадцать печатных знаков?

— Тема сочинения «явка с повинной», — прокомментировал Венгер.

— Нет, Кирилл Васильевич, ну, что вы! — возразил Нагорный. — Какая тут «явка с повинной»! Ну, мы же честные люди. Тема сочинения «чистосердечное признание». Время у вас будет, Руслан Каримович, они никогда сразу психокоррекцию не начинают. Да и обследование тоже. Так что завтра-послезавтра займитесь, пожалуйста. Устройство связи у вас будет, они внутренние кольца выдают. С Генпрокуратурой прямая связь. Ну, что я вам говорю, вы сами все прекрасно знаете. Можете прямо мне отправить, можете через Ройтмана передать. Как хотите.

— Вам мало? — угрюмо сказал Салаватов.

— Руслан Каримович, ну я же не заставляю. Не хотите писать сочинение, ну, приедете к нам еще пару раз. Под конвоем. Евгений Львович, конечно, ругаться будет на то, что мы беспокоим пациентов в сложный период психокоррекции, но что поделаешь: вопросы остались, а спрашивать мы больше не имеем права. Сегодня не имеем. Есть, конечно, вариант не ехать в Центр, не писать сочинение, остаться у нас и продолжить завтра. Как вы на это смотрите?

Салаватов вздохнул.

— Ладно, напишу.

— Хорошо, тогда я звоню Ройтману. Или устали? При вас звонить?

— Звоните, — кивнул Салаватов.

— Только «Е2» не обещаю, это не реалистично. На «Е3» попробую уговорить. Громкую связь включить?

— Да.

— Евгений Львович? — сказал Нагорный. — Вы еще на работе?

— Да, Саша, — зазвучал голос Ройтмана, — честно говоря, ждал твоего звонка.

— Вообще-то, у нас громкая связь. И напротив меня сидит ваш будущий пациент, который нам очень помог.

— Один пациент?

— Пока да.

— А то вся Сеть гремит на тему «облавы в городе». Я ничего лишнего не сказал?

СДЭФ Салаватова впервые ожили после БП. На словах «облавы в городе» вверх взметнулся пик.

— Да, нет, нормально, — сказал Нагорный.

— Ваша работа? — спросил Ройтман.

— Наша.

— Там написано: «Совместная операция Генпрокуратуры и СБК».

— СБК в последний момент подключилась.

— Понятно. Сколько нам ждать пациентов?

— Восемнадцать человек.

— Какой блок?

— «Е5».

— Побойся бога! На «Е5» столько комнат нет. «Е» вообще блок маленький. Они все по одному делу?

— Да.

— Тогда их вообще нельзя в один блок. С сегодняшним взрывом это связано?

— Да.

— Тогда исполнителей можно на «D», — вздохнул Ройтман. — Двух человек разместим: «D4», «D5».

— «D3», — подсказал Нагорный.

— Ну, за очень хорошее поведение. Понимаешь, Саша, у меня же особое отношение к обоим: и к Леониду Аркадьевичу, и к Анри.

— Евгений Львович, наши личные чувства не должны отражаться на работе.

— Да, конечно. Но отражаются. У нас на «F» сейчас свободно. Можно шесть человек разместить.

— Ну, вот. Уже девять. И четыре блока на «Е».

— Какие четыре?

— «Е2», «Е3», «Е4» и «Е5».

— Саша! Ну, о чем ты! Я что их на «Е2» с фальсификаторами голосований помещу? Это абсолютно мирная тихая публика. Затюкают! Все-таки облегчая участь одному, мы не должны отягчать участь другому.

— Да там у многих участие на уровне кухонных разговоров.

— Саша, кухонные разговоры неподсудны. Кухонные разговоры — это вообще не к нам. Это даже не к Старицыну.

— Ну, не совсем кухонные разговоры. Планировали, организовывали, голосовали за теракты, вместе принимали решения.

— У вас, что там заговор с целью свержения власти?

— Да.

— И на «Е2»?

— Ладно с «Е3». На двенадцать человек есть места.

— Остальных придется в другие города отправлять, — сказал Ройтман. — Причем не близко. В маленьких городках «Е» нет. Закрытые Центры и то не в каждом городе. И до «С». Так что километров за пятьсот, а то и тысячу.

— Я давно говорил, что блоки надо разделить на подблоки. Когда большая орггруппа всякий раз у нас проблемы.

— Большая группа — это экзотика. Тем более на «Е». С легкими блоками проблем нет — ну, дома подождут своей очереди. Пригласим. А на «Е5» это не пройдет. Отпускать домой нельзя. Не в тюрьме же держать по несколько месяцев! И делить блоки нельзя. Маленькие помещения очень давят на психику.

— Ну, придется отправлять за тысячу километров.

— Придется. Плохо, конечно. Родственникам-то как ездить? Два часа на дорогу. А их самих на выходные отпускать? Целая история.

— Можно на Рождество, на Пасху.

— Нужно. Но этого мало. Все равно социальная депривация.

— Евгений Львович, давайте так. Тех, кто нам поможет на следствии, оставляем в Кириополе, а самых упрямых — за тысячу километров.

— Саша, такой подход… Я понимаю, что вам хочется облегчить себе жизнь. Но самый упрямый человек — не обязательно самый испорченный. Понимаешь, у человека, который никого не сдает, есть хотя бы варварская мораль. Есть от чего отталкиваться. А те, кто все выкладывают, чтобы вы за них попросили, зачастую не знают ничего, кроме шкурного интереса. С ними работы больше.

— Но должен же у людей быть стимул для того, чтобы нам помогать. Евгений Львович, передо мной сейчас сидит человек, который рассказал очень много, причем девяносто процентов сам…

— И на основании показаний которого сейчас идут облавы в городе.

— Да. Но показания которого только что спасли жизнь двум людям, к которым у вас совершенно особое отношение.

— Как?

— Евгений Львович, это пока конфиденциальная информация, не распространяйте.

— Хорошо…

— Оба живы: и Хазаровский, и Вальдо.

Над СДЭФ Салаватова вылетел вверх протуберанц.

— А я прошу для него только «Е2», — продолжил Нагорный. — Он виноват, но никого лично не убивал, не пытал. Человек мирный, образованный, немолодой и никого третировать не будет.

— Психолог посмотрит. Если ПЗ будет хоть сколько-нибудь приличное, «Е3» обещаю. Но в комнате, возможно, запрем. Посмотрим насколько можно и главное, насколько нужно. Все-таки депривация хороша в малых дозах. Как будет себя вести. Но «Е2» в данном случае невозможно.

— Хорошо. Минут через пятнадцать привезем. Ужином покормите?

— Конечно.

— Евгений Львович, мы с ним под БП последний час общались, и, надо заметить, очень эффективно. Он пока не помнит, но будет постепенно вспоминать. Вы там проследите, чтобы он ничего с собой не сделал.

— Саш, не учи ученого. Проследим.

Нагорный отключился и посмотрел на Салаватова.

— Руслан Каримович, с кровью выбил. Будет вам «Е3». А я жду сочинения.

— Все-таки что я сказал? — глухо спросил Салаватов. — Чтобы в «сочинении» не дублировать.

— Продублируете ничего страшного. Вы рассказали самое главное: про заминированный гравиплан. Причем даже вспомнили, где заложена бомба. За что вам особая благодарность.

— Я не знал, где была заложена бомба, — сказал Руслан Каримович, — я этим не занимался.

— Да? — усмехнулся Нагорный.

— Саш, может быть, — прокомментировал Гера. — Где-то слышал краем уха, а след в памяти остался. У меня не в первый раз такое. С помощью БП иногда можно вытащить информацию, которую человек не осознает. Психологи, кстати, этим пользуются на полную катушку. Во время психологических опросов.

И я вспомнил свой психологический опрос, во время которого ярко, словно наяву, видел моего отца, отдающего приказы перед взрывом пассажирского корабля, унесшего жизни трехсот человек. Я не знал, что я это помню.

— Я действительно их спас? — спросил Салаватов.

— Да. Не переживайте, — усмехнулся Нагорный. — После психокоррекции ваше отношение к этому факту изменится на прямо противоположное. Будете бога благодарить, за то, что мы не допустили их гибели.

— Я своим подопечным всегда тоже самое говорил, — вздохнул Руслан Каримович.

— Все. Руслану Каримовичу надо ехать, ужинать, спать, подписывать согласие, писать сочинение, — сказал Нагорный. — Так что не можем более задерживать.

И в комнату вошел конвой.

Салаватову сомкнули наручники за спиной и вывели из кабинета. Камилла де Вилетт ушла следом.

— Она с ним поедет? — спросил я.

— Конечно, — кивнул Нагорный. — Надо же проверить, что ужин не пересолен, белье чистое, душ исправен, кондиционер работает, внутреннее кольцо выдали и вообще права клиента не нарушаются.

— Со мной Руткевич не ездил, — заметил я.

— Артур, ну еще в Открытый Центр ездить! Там же всем устройства связи оставляют и отпускают домой на выходные. Можно хоть в юридический комитет Народного Собрания жаловаться, если что не так, хоть в ИКК, хоть по всему свету.

— Вообще-то, нас надо всех разогнать к чертовой матери, — заметил Венгер. — Речь шла о жизни или смерти, а мы эту сволочь обедом кормили и интересовались качеством борща.

— Ага! И меня в первую очередь, — сказал Нагорный. — Я весь день гуманизмом занимался и допрашивал под детектором, хотя было совершенно очевидно, что клиент больше всего не хочет под БП. Но, с другой стороны, ты помнишь, с чего все началось? Смешно сказать! С подделки медицинской справки и фальсификации доказательств.

— Да-а. Я ему еще три месяца обещал, — улыбнулся Кирилл Васильевич.

— А теперь, сколько будет? — спросил я.

— Три года, — сказал Нагорный.

— Только психокоррекция?

— Возможно, с реабилитацией. По крайней мере, с реабилитацией в стационаре. Понимаешь, у них теория, что после трех-шести лет изоляции, пациент практически не в состоянии адаптироваться в обществе. Поэтому они больше трех лет стараются не держать, если только это не «F». Самый длительный курс психокоррекции был у Анри Вальдо. Три года. Остальное, как ты знаешь, не по воле психологов.

— Ладно, — сказал Венгер, — слава богу, наш гуманизм не привел к антигуманным последствиям.

— Ну, все, — кивнул Нагорный. — Половина девятого. Все свободны. Вам тоже надо ужинать, спать, вставать завтра утром и идти на работу.

— Саша, а ты? — спросил я.

— А мне интересно, чем кончится. Сейчас пришло сообщение, что все задержаны, кроме Митте и Подогаса. Первый забаррикадировался у себя в доме, и не пускает ни полицию, ни СБК. Второй пропал.

— Вместе с миллионами, — предположл Венгер.

— Очень возможно.

— Сейчас будем допрашивать задержанных? — спросил я.

— Боже упаси, — сказал Нагорный. — После восьми вечера вообще нельзя допрашивать. Только с согласия клиента и его адвоката и, если до этого допрашивали не более восьми часов. Но здесь не тот случай. Не для добровольных ночных исповедей. Так что ни врач, ни психолог нам точно не понадобятся. Андрей, Гера, идите спать. Завтра можете пригодиться.

— Ладно, — кивнул Гера, — Выгоняете — ничего не поделаешь.

И они с Андреем попрощались и вышли из комнаты.

Я залез в новостную ленту. Тема «облавы в городе» по-прежнему висела на первой строке. Но теперь у нее было уточнение: «Задержано от десяти до пятнадцати человек». А «Новый портал» уже успел выдать статью под названием «Аресты с особой жестокостью».

— Все, — сказал Нагорный, — сейчас вся прогрессивная общественность заклеймит меня «Вышинским».

Откуда очевидно следовало, что он тоже смотрит новости.

Александр Анатольевич, как в воду глядел. Не прошло и минуты, как на «Новом портале» выплыла свежая статья: «Александр Нагорный: совесть нации, демагог или новый Вышинский?»

— Уже, — прокомментировал он, — Про демагога, я, по-моему, где-то слышал.

— Да, плюнь, — сказал Венгер. — На всех не угодишь.

Я посмотрел «Аресты с особой жестокостью». Там утверждалось, что Михаилу Лопатину при задержании сломали руку.

— Ох! — сказал Нагорный. — Обалдуи. Вежливо нельзя?

И связался с кем-то по кольцу.

— Марк, слушай, что у вас твориться?.. Молодцы, что задержали. Что с Михаилом Лопатиным?.. Да?.. Вы уверены?.. Врач будет смотреть.

— Сопротивлялся при задержании, — пояснил для нас Нагорный, — говорят, не сломали, а «немного заломили». Уверены, что кость цела. Сейчас в тюрьму позвоню… Сережа? Кто сейчас из врачей дежурит? Дима? Ну, замечательно… Дима? Ты Лопатина смотрел?.. Нет еще?.. Перезвони. Если на нем хоть царапина, сразу на больничку. А то прогрессивная общественность нас сожрет и не подавится.

Дима перезвонил минут через десять, и Нагорный включил громкую связь.

— Саш, с Лопатиным все в порядке. Перелома нет, вывиха нет. Чувствует себя нормально. Но задерживали жестко, как он говорит. Есть несколько синяков. От пальцев. Вцепились со всей дури. Надо его на больничку с синяками?

— Дим, ну, ты же врач. Не я.

— По-моему, не надо.

— Как скажешь. Медицинское заключение мне скинь.

— Хорошо.

К десяти мы вышли в соседнюю комнату и уселись пить чай.

События продолжали развиваться. Сеть утверждала, что с Митте находятся его сыновья пятнадцати и восемнадцати лет: Никита и Глеб.

Второго я знал, мы вместе учились в Универе.

— Георгий Петрович, — говорил по кольцу Нагорный, — что там с Митте?

— Митте утверждает, что дом заминирован, и, если начнут штурм, они взорвутся, — пояснил он для нас. — Значит, штурмовать нельзя, там же его дети.

— Средневековье какое, — прокомментировал Венгер.

— А из БП? — предложил я.

— Нужна прямая видимость, — сказал Нагорный. — Снайперы держат, конечно, окна под прицелом, но там должен кто-то появиться. Так что ведут переговоры.

— Я Глеба знаю.

— Да? Свяжись с ним.

Я позвонил.

— Глеб? Это Артур. Что там ваш отец с ума сходит? Максимум, что ему грозит, три года психокоррекции.

— Ты от двух недель с ума сходил.

— Не сошел. Сделал все, что было надо. Не умер. Глеб, да все нормально будет!

— Нагорный рядом с тобой сидит?

— Да.

— Передай ему, что мы с отцом добровольно, мы не заложники, как тут пишут некоторые идиоты. И если он знает, что такое честь, пусть подождет десять минут.

— Громкая связь, — сказал я. — Вы, что там до победного конца воевать собрались? Втроем?

— Самураи хреновы, — бросил Нагорный.

— Все гораздо проще, — усмехнулся Глеб. — Десять минут.

— Про взрывчатку правда?

— Конечно.

— Вы что взорваться собираетесь через десять минут?

— Увидите.

— Глеб!..

Но он уже отключился.

— Артур, а Митте ты знаешь? — спросил Нагорный.

— Очень шапочно.

— Я хочу с ним поговорить. Можешь ему позвонить?

— Попробую.

— Минуту. Я должен предупредить Даурова.

— Хорошо.

— Георгий Петрович?.. Артур лично знает и Глеба, и Германа Митте… Да… Уже пытался. Что если мы попробуем держать их на связи? Поможет? В подвале? То есть вы до них не успеете добраться? Понятно… Все слышите?.. Ничего себе!

— Что там? — спросил я.

— Представляешь, у них Митте два года под особым наблюдением. Весь дом напичкан жучками и датчиками. Они в подвале, так что БПшиком их не достать. Было бы хорошо их оттуда выманить. Так что звони. И попробуй на меня перекинуть.

Митте ответил сразу.

— Да.

— Герман Маркович, это Артур. Вы меня помните?

— Помню.

— С вами Александр Анатольевич хочет поговорить.

— Нагорный?

— Да.

— Мне не о чем с ним говорить.

— Буквально минуту, — сказал я, — Герман Маркович, не отключайтесь. Я был в Центре, нет в этом ничего ужасного.

Он хмыкнул.

— Артур, ну причем здесь Центр?

— Тогда в чем дело? Зачем вы заминировали дом?

И я пустил в разговор Нагорного.

— Герман Маркович, — сказал он, — я все понимаю. Но вы зря пытаетесь стереть всю информацию со всех носителей. Мы уже все знаем. Салаватов нам очень подробно изложил.

— Он всего не знает, — усмехнулся Герман Маркович, — и до одного носителя информации, самого полного я не дам вам добраться.

В тот же момент мне на кольцо упало сообщение от Нагорного: «Связывайся с Дауровым и держи его в курсе. Ретранслируй все основные моменты разговора в режиме сообщений».

Я послушался и продублировал Георгию Петровичу начало разговора.

— Я понял, — сказал Нагорный Митте. — Вы стерли все с кольца и теперь собираетесь взорвать себя, чтобы до информации, записанной в клетках вашего мозга, мы тоже не добрались. Это ваш выбор и ваше право. Но причем здесь ваши сыновья? Это не их война. Отпустите.

— Я их не держу. Они выйдут перед тем, как…

— А если не выйдут? В этом возрасте молодые люди склонны к бессмысленному героизму. Артур уже с Глебом разговаривал. Что если они не покинут дома, а вы уже пошлете сигнал на взрывное устройство? Вы хотите их смерти?

— Я проверю. Они мне передадут, что они в безопасности.

— А если не передадут?

— Вы передадите. Вы же человек слова.

— Хорошо, — сказал Нагорный. — Договорились.

А мне пришло сообщение: «Передай Даурову. Сейчас выйдут Никита с Глебом. Пусть стреляют по ним из БП на малой мощности, чтобы потеряли сознание где-то на полчаса. Нам хватит».

Я естественно передал.

— Они пошли, — сказал Герман Маркович.

— Ждем, — сказал Нагорный.

Через пару минут мне пришло сообщение от Даурова: «Ребят отключили. Они еще в доме. Сейчас вынесем и отправим в больницу». И я перекинул его Александру Анатольевичу.

— Что там? — спросил Митте.

— Герман Маркович, они еще в доме, — ответил Нагорный. — Подождите.

Еще минут через десять пришло новое сообщение от Георгия Петровича: «Глеб и Никита едут в больницу. Все тихо. Журналисты не знают». Я перекинул его Нагорному и получил ответ: «Даурову: попытаюсь выманить наверх. Действуйте».

— Какие новости? — спросил Герман Маркович.

— Они не выходят, — сказал Нагорный. — Ждем.

«Наши люди в доме», — написал Дауров.

— Почему так долго? — спросил Митте.

— Возможно, они решили разделить вашу участь.

— Не говорите ерунды.

— Герман Маркович, я не могу утверждать, что они в безопасности, я не знаю.

— Вы лжете!

— Если я буду точно знать, что они в безопасности, я вам тут же скажу. Они с вами связывались?

— Нет.

— Тогда почему вы считаете, что я лгу? Поднимитесь наверх и посмотрите, что происходит.

— Чтоб вы тут же накрыли меня из БП?

— Просто не подходите к окнам.

«Мы заняли все комнаты, кроме одной, той, где Митте. Там бронированная дверь. Он заперся. — сообщил Дауров, — люди наготове».

— А если они еще в доме? — спросил Митте.

— А если в доме ваши сыновья? Выйдите хотя бы в другую комнату, поближе к лестнице наверх. Вы услышите, если они в доме.

— А если ваши люди дежурят под дверью?

— Вы думаете, что для того, чтобы взять вас живым, мы будем рисковать людьми?

— Будете, — сказал Герман Маркович, — вы будете.

«Нам надо, чтобы он подошел к двери и коснулся ее рукой», — сообщил Дауров.

И я скинул Нагорному.

— Подойдите к двери, — сказал Александр Анатольевич, — вы услышите, если там кто-то есть.

— Я уже слышал какое-то шевеление.

— Может быть, это ваши сыновья.

— Скорее кто-то пытается вскрыть ее деструктором.

— Это легко проверить. Она же нагреется. Будете знать точно.

— Пожалуй…

И разговор прервался.

— Молчит, — сказал Нагорный, — все, тишина.

Я залез в новости. О взрыве ничего не было.

Зато пришло сообщение от Даурова: «Нагорный гений. Мы взяли Митте. Живой. Дверь была под током. Через вентиляцию шел усыпляющий газ, и он уже плоховато соображал. Но мог еще догадаться, что происходит. Так что подстраховались».

Адвокат Германа Иван Захарович Зиновьев и психолог Алексей вернулись почти одновременно. Первый был грузен и высок под стать своему клиенту, а второй молод и изящен, явно моды настроены на тот же режим обмена веществ, что и у меня.

И мы пошли в ту самую комнату.

Герман Маркович подошел к стулу напротив столов и приготовился, было, сесть, но Дауров остановил его.

— Нет, вам туда, — и указал взглядом на кресло под биопрограммером, — мы не будем тратить время на детектор. Нам нужны имена.

Митте послушался и опустился в кресло.

— Фиксировать? — спросил Алексей.

— Угу, — кивнул Дауров.

— Герман Маркович, руки положите, пожалуйста, на подлокотники, — попросил психолог.

Митте подчинился, и его браслеты срослись с пластиковыми лентами на подлокотниках, такими же, как в кабинете Нагорного.

Я подумал о том, что люди, будучи задержанными, вообще редко сопротивляются, в основном предпочитая играть по правилам. Понятно, что сопротивляться глупо, здесь все здание напичкано аппаратурой слежения и охраной, но не только в этом дело. Меня насильно вообще никто никуда не тягал, и в Открытом Центре был один охранник на входе, и все об этом знали. Просто легальная жизнь в обществе для нас важнее некоторых временных неудобств.

— Герман Маркович, — сказал Дауров, — чисто символически, может быть, вы сами назовете имена? Вы, к сожалению, уничтожили всю информацию на вашем устройстве связи, но на кольцах других задержанных большая часть файлов осталась, так что мы по ним работаем. Но информация неполная, так что нам, видимо, придется беспокоить людей, которые совершенно непричастны, вы можете их от этого избавить.

— Не могу, — усмехнулся Митте, — вы все равно будете работать по всем. Кому вы говорите, Дауров? Я что не знаю, как это делается?

— Хорошо, — сказал Георгий Петрович. — Вы знаете, как это делается. Значит, вы знаете, что получить от вас информацию — это вопрос времени.

— Получайте, — сказал Митте, — Помогать вам я не собираюсь.

— Ну, что ж, имеете полное право, — вздохнул Дауров. — Алексей, та же методика?

— Начнем с вопросов, если Георгий Петрович ничего не имеет против, — сказал Нагорный. — Могу я задать пару вопросов Герману Марковичу?

— Конечно, — кивнул Дауров.

— Мне включать? — спросил Алексей.

— Да, — сказал Александр Анатольевич, — пока в обычном режиме.

И на графике с детектора начал медленно убывать и выравниваться уровень СДЭФ.

— Можно? — наконец спросил Нагорный.

— Да, — кивнул Алексей.

— Кого из вашего сообщества не знает Салаватов? — начал Алексей Анатольевич.

И Митте начал называть имена. Большинство из них мне были совершенно не знакомы, человека два были и в списке Руслана Каримовича, то есть он их определенно знал. И наконец, Герман Маркович назвал имя, которое, думаю, мы все меньше всего ожидали услышать.

— Сергей Букалов, — сказал он.

— Не может быть, — прошептал я. — Он герой войны. Он служил отчиму.

— Он военный министр, — заметил Дауров. — Да, неожиданно. Надо доложить императору.

— Надо, — вздохнул Нагорный. — Вы или я?

— Честно говоря, был бы рад уступить вам эту сомнительную честь, — сказал Георгий Петрович. — Как будущему Принцу Империи.

— Лукавый царедворец, — усмехнулся Нагорный.

— Ну, будете звонить?

— Естественно, — пожал плечами Александр Анатольевич.

И связался по кольцу с Хазаровским.

— Леонид Аркадьевич, мы тут беседуем с Германом Марковичем о составе их сообщества. Он очень странное имя назвал… Сергей Букалов… Я тоже думаю, что не может быть, но имя названо под БП… Хорошо… Да, конечно.

— Он сам с ним сначала поговорит, — объяснил для нас Нагорный.

— Герман Маркович, какова была роль Букалова? — спросил Дауров.

— Он участвовал…

— В чем?

— Во встрече.

— Понятно. Еще?

— Он участвовал…

— Голосовал?

— Нет.

— Вносил предложения?

— Нет.

— Обещал поддержку армии?

— Нет.

— А что он делал?

— Он был на встрече.

— На какой?

— В мае.

— Он знал о покушении на Генпрокурора? — спросил Дауров.

— Да.

— О планах убийства императора?

— Да.

— Принимал участие в подготовке?

— Нет.

— Ну, более или менее понятно, — сказал Георгий Петрович, — недонесение о готовящемся теракте точно есть.

— Я сейчас еще с Хазаровским свяжусь, — сказал Нагорный. — Леонид Аркадьевич?.. Да… Он участвовал в одной встрече в мае, но все знал… Да, сейчас скину.

— Допрос запросил? — поинтересовался Дауров.

— Да, — кивнул Нагорный. — Я уже скинул.

Больше ничего нового Митте так и не сказал.

— Алексей, переключай режим, — приказал Дауров, — может, еще что-нибудь узнаем.

Тут мне упало на кольцо сообщение. К шести вечера меня приглашали на «Новый портал» отвечать на вопросы.

— Саша, меня на «Новый портал» приглашают, — тихо сказал я. — Смогу я к шести?

— Прогрессивная общественность вызывает на ковер, — улыбнулся он. — Меня тоже. Вдвоем поедем.

— Втроем, — заметил Дауров. — мне тоже пришло. Но у нас еще часа полтора.

Еще около часа Митте почти непрерывно говорил, не контролируя себя ни в малейшей степени, совершенно самоубийственные вещи. О планах убийств: Нагорного, императора, Даурова, еще нескольких высших чиновников. О своем отношении к первому, второму и третьему, в основном, выраженном солдатской бранью. О том, как будет править, когда придет к власти. И я совершенно четко понял, что я бы этого не хотел, даже почти перестал его жалеть. Это был разворот на сто восемьдесят градусов и путь назад. Полная централизация власти вплоть для введения единого законодательства для всех трех планет. И жесткий консерватизм: вплоть до замены Психологических Центров тюрьмами и восстановления смертной казни. То есть вообще ни в какие ворота! Он бы еще к восстановлению порки призвал!

Дауров с Нагорным почти не вмешивались, только изредка задавая наводящие вопросы, чтобы направить «поток сознания» в интересующее нас русло.

— Ты очень-то не ужасайся, — тихо сказал мне Александр Анатольевич, — здесь половина фантазий. В этом состоянии человек не может отличить то, что он действительно совершил, от того, что хотел совершить. Георгий Петрович еще будет фильтровать.

— Как? — спросил я.

— Ответы изучаются, и на их основе проводят допрос под детектором. На что человек эмоционально реагирует, на что — не очень, и какие зоны мозга при этом становятся активными. В режиме детектора воспоминание от выдумки отличить несложно. Разные зоны головного мозга задействованы. А потом в обычном режиме БП допросят еще раз. Чтобы уж сомнений не было.

— Ермилов будет фильтровать, — заметил Дауров, — это техническая работа. Кстати, мы сейчас заканчиваем. Германа Марковича хотел видеть Хазаровский. Тоже к шести. А нам надо еще покормить нашего подопечного, а то и от императора влетит, не только от адвоката.

Я уже ждал, что меня традиционно пошлют за водой, и радовался тому, что здесь канистра стояла в полуметре от биопрограммера, но Алексей поднялся сам и набрал воды.

Митте начал приходить в себя.

— Все, Герман Маркович, — сказал он, — можете сесть, руки у вас свободны.

Митте действительно легко отсоединил браслеты от подлокотников и сел под БП.

Алексей подал ему воду.

Герман Маркович пил жадно, большими глотками, и опустошил стакан буквально за пять секунд.

— На три года психокоррекции наговорили, — заметил Дауров, — и еще реабилитация на Сосновом года три.

Митте, молча, поморщился.

— Герман Маркович, — продолжил начальник СБК, — по-хорошему вам сейчас надо согласие подписывать.

— Нет, — сказал Митте.

— Ну, как хотите. Заставлять не имеем права. Тогда вам предстоит еще несколько бесед с Вадимом Артемовичем Ермиловым. Думаю, это займет около недели. А потом на психологическую экспертизу, изучать дело и в суд.

— Угу, — кивнул Митте. — Понятно.

— А сегодня вам предстоит, куда более интересная беседа. Вас хотел видеть государь.

— Хазаровский-то? Не вижу темы для разговора.

— Ну, это не вы решаете. Так что сейчас вас покормят, и к императору.

Когда я возвращался домой, по небу разливался закат, в садах цвели гортензии, и теплый ветер нес первый аромат осени. Я оставил миниплан в нескольких кварталах от дома, чтобы прогуляться по бульварам.

По пути я думал о тех, кто не может этого видеть, отчасти по моей милости. Салаватов, правда, видит хотя бы закат. Стоит, наверное, у окна, смотрит на багровое небо и проклинает меня. А Митте не знаю. Я не был ни в тюрьме СБК, ни в тюрьме Генпрокуратуры. Надо Нагорного попросить об экскурсии, чтобы понимать, куда я людей посылаю. По крайней мере, помогаю тому, чтобы они туда попали.

Но все это кончается. Кончилось же для меня. И вот я могу гулять по бульварам, не ставя в известность Старицына о том, в какую сторону я повернул. И для них все это кончится, рано или поздно. Даже для Митте.

У подъезда моего дома ждали несколько человек. В сумерках я не сразу понял, что они в форме, и не понял, в какой.

И тут я вспомнил, что сегодня должен был идти на тренинг на посткоррекционку. Как раз к шести. И этот тренинг я самым наглым образом прогулял.

Эта мысль заставила меня юркнуть в соседний переулок.

Я прислонился к стене и опустился на корточки.

Надо было звонить Старицыну.

Я сделал над собой усилие и позвонил.

— Олег Яковлевич, я дико извиняюсь.

— Да, Артур. Молодец, что позвонил.

— Я тренинг прогулял.

— Знаю, — сказал он. — Плохо. Я понимаю, что у вас с Сашей крайне интересные и увлекательные дела, но надо было предупредить и отпроситься.

— И что теперь делать?

— Позвонить тренеру, извиниться и договориться на другое число, когда будет тот же тренинг у другой группы. Контакты его есть?

— Да.

— Ну, действуйте!

— Олег Яковлевич, меня задержат?

— С какой стати?

— У меня полиция у подъезда.

— Вы уверены?

— Люди в форме.

— В какой?

— Не разглядел, если честно.

— Шарахаетесь от людей в форме, Артур. Это бывает. Почти у всех после Психологического Центра. Можно подлечить, если хотите. Но вообще-то само пройдет максимум через полгода. В Генпрокуратуру-то как ходите?

— Саша форму не любит.

— Я знаю. А охрана?

— Охрана — это привычно. Но около моего дома ее быть не должно.

— Артур, если бы у нас были к вам претензии, за вами бы приехали не полицейские, а сотрудники Центра. Артур, у наших охранников, какая форма?

— Светло-зеленая с фениксом на нагрудном кармане.

— Замечательно. Ну, не бойтесь, подойдите поближе, какая форма у ваших гостей?

Я заставил себя встать, выйти из переулка и направиться к подъезду.

— Белая, — сказал я Старицыну. — С фениксом. Похоже на СБК. Зачем я Даурову? Мы полчаса назад расстались.

— Точно СБК?

Я подошел ближе и присмотрелся повнимательнее. Феникс был покрупнее, чем у СБКоидов, и вышит на фоне желтого круга, а не на белом, как у людей Даурова. Императорская охрана!

— Своих не узнаете, — прокомментировал Олег Яковлевич. — Может, все-таки пролечим. Явная фобия.

— Не надо, справлюсь. А что они тут делают?

— Не знаю. Выясняйте. Может быть, Леонид Аркадьевич прислал вас охранять, вы же целый заговор накрыли!

Императорские телохранители вежливо кивнули и расступились.

Я поднялся к нам на пятый этаж. Из-за двери студии были слышны голоса: мужской что-то рассказывал и женский смеялся. Я открыл, и все понял, потому что первый голос принадлежал Хазаровскому, а второй Маринке.

— Добрый вечер, Леонид Аркадьевич, — сказал я.

— Здравствуй, Артур, заходи, садись, ты же здесь хозяин. Я приехал поблагодарить тебя.

— Я всего лишь делал то, что должно, — сказал я, садясь.

— Это очень много, — улыбнулся Хазаровский, — если бы все делали то, что должно, не было бы нужды ни в прокуратуре, ни в СБК, ни в моей должности. Я, признаться, не одобрял выбор моей дочери. Но теперь понимаю, что был не прав. Хороший выбор.

— Спасибо, — сказал я.

— Артур, чего бы ты хотел?

— Прощения для отца.

— Анри молодец, и, если бы ни он, я бы тут с тобой не разговаривал, но я не могу приравнивать свою жизнь к тремстам жизням граждан Кратоса. Моя жизнь столько не стоит. Так что простить Анри сейчас было бы крайне некрасиво. Мы с ним договорились так: я ограничиваю ссылку десятью годами, и, если Народное Собрание не встанет на дыбы, через десять лет он будет абсолютно свободен и сможет жить, где захочет, хоть на Тессе. Кроме того, у него гражданские иски от родственников погибших. Я их помогаю выплачивать. Из своего кармана естественно, поскольку это долг государству. Компенсации родственникам выплатили сразу из казны.

— У него еще долг перед Психологическим Центром, — заметил я.

— Он тоже перед государством. Но по сравнению с гражданскими исками это копейки. Ну, два миллиона где-то. Сам расплатится. Его «История Тессы» идет влет. Тессианское остроумие, отличный слог, ясный ум и огромный исторический материал. Читал кстати?

— Нет, пока.

— Позорище! Прочитай.

— Хорошо, — улыбнулся я. — У меня тоже долг перед Открытым Центром.

— Тысячи три?

— Две.

— Ну, совсем ерунда.

— Правда, Старицын сказал, чтобы я сам расплачивался.

— А вот это проблема. Дело в том, что никакую официальную премию из бюджета я тебе дать не могу, поскольку ты мой родственник. Конфликт интересов. Может быть, Саша догадается. Но он столько не сможет. Стажерам такие премии не платят. Поэтому придется выносить вопрос на Народное Собрание.

— НС будет решать заплатить или не заплатить мне жалкие пару тысяч гео! — подивился я.

— Будет. Это лучше, чем позволить чиновникам выписывать премии своим родственникам. А согласится НС платить или нет, определяется тем, насколько они рады моему спасению. Боюсь не все. У меня поддержка далеко не абсолютная.

— Да, ладно. Если я хоть что-то заплачу, Олег Яковлевич будет рад до смерти. Они мне сказали, что вообще раньше, чем через год не спросят.

— Знаешь, давай я тебе эти две тысячи перечислю из своих. Потратишь, на что захочешь. Хоть не будет так обидно, если нам откажет Народное Собрание.

— Марин, ты что хочешь? — спросил я.

Маринка усмехнулась.

— Дом с садом в университетском квартале.

— Класс! — сказал я, наши вкусы совершенно совпадали. — Где-нибудь между Старицыным и родителями Данина. Может, Олег Яковлевич тогда не будет меня в Центр таскать на плановые осмотры, а согласиться принимать дома, если, скажем, через дорогу. Только двух тысяч гео на это мало. Тысяч этак двести.

— Артур, ты пойми меня правильно, — сказал Хазаровский, — мне не жалко, но будет ли это справедливо? Средний молодой человек на Кратосе покупает себе такой дом к тридцати-сорока годам, а я тебе подарю в восемнадцать?

— Артур не средний молодой человек, — заметила Марина.

— Но никаких преференций быть не должно, — отрезал Хазаровский. — Если НС решит выделить тебе двести тысяч в благодарность за мое спасение — буду очень рад. А нет — так нет.

— Да, ладно, — сказал я. — Нам и здесь хорошо. Правда, Марин?

— Нормально, — улыбнулась Марина, — с тобой мне везде хорошо.

— Леонид Аркадьевич, как там Митте? — спросил я. — Встретились?

— Встретились. Непримирим. Сказал, что жалеет только о том, что я остался в живых. О согласии на психокоррекцию даже речи не идет. Это такой ультраправый Анри Вальдо. По крайней мере, по степени упрямства. Впрочем, в его позиции есть рациональное зерно. Так как «Е5», будут присяжные. А значит, есть шанс на оправдание, если его взгляды окажутся им близки.

— На оправдание?!

— Да. Хотя шанс небольшой, все-таки убийства. Да и его взгляды, по-моему, для любителей истории. Но это не значит, что у него нет единомышленников. Он и на суд идет ради пропаганды своих взглядов.

— Мог бы на НС их пропагандировать, — заметил я. — Никто не мешает.

— Эффект не тот, — улыбнулся Хазаровский. — На НС не обратят внимания. Мало ли там сумасшедших? А теперь все услышат. Но мне с Митте более или менее все ясно. Он враг, он противник всего, чего я хочу для Кратоса, я тащу страну в одну сторону, а он бы вел в противоположную. Точнее плелся за ней. И, думаю, его бы любили, куда больше меня. А потому у него есть шанс.

— И что будем делать, если его оправдают?

— Под особый надзор СБК. Он под ним уже был. Это же не первое покушение. Его люди еще при Данине в меня стреляли, как в самого ненавистного из возможных претендентов. Даниил Андреевич не дал делу ход. Я знал, но решил не ворошить прошлого и не начинать с этого свое правление. За ним следили, но, видимо, недостаточно. Но больше по закону не могли. Салаватов попал под подозрение только потому, что много общался с Митте. Герман Маркович был крайне осторожен: ни одной встречи не было в его доме. Никаких конкретных разговоров. А за бурчание в мой адрес наказать нельзя: нет состава преступления. Имеет полное право бурчать, хоть на Народном Собрании. Так что тот факт, что вы все-таки их раскрыли — это ваша хорошая работа плюс патологическая нечестность некоторых представителей их сообщества. И теперь, если его оправдают, надзор будет построже. Хотя конечно, если ему сделают психокоррекцию, мне будет спокойнее.

— Психокорекция не занимается убеждениями. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься. Психокоррекция только запрещает некоторые действия и разрешает другие. Убеждения останутся прежними. Ну, что с ним делать? Психологическая конституция у него такая, что традиционный общественный уклад для него реально комфортнее. За него и борется. Ему бы одеть всех в форму и рассортировать по рангам. Мне ближе активные, деятельные люди, и я делаю среду комфортной для них. Но таких людей меньшинство. А большинство таких, как Митте. И они тоже наши граждане, и нельзя игнорировать их интересы. Я же не могу их уволить. Надо придумать, как сделать и для них среду хотя бы приемлемой, но, чтобы они не мешали активным и деятельным. Это мне звоночек, сигнализация: помни о Митте и таких, как он. Под охраной, как видишь приходиться ходить. Не дело совершенно. Если правитель не может без охраны прогуляться по бульварам своей столицы, гнать надо такого правителя.

— Саша тоже не может без охраны.

— У Саши особая миссия. Я же не отправляю людей в тюрьму. И в конечном итоге в Психологические Центры. Так что придется исправляться. Митте Ройтман поможет, а мне придется самому.

— Ну, есть посткоррекционка, — улыбнулся я.

— Бесполезно. Я же знаю, в какую сторону. Вопрос, как. Я сегодня еще с Букаловым встречался. Вроде бы наш человек: молодой, умный, честный, инициативный. И я вполне доволен его работой. Но, то, что он попал на собрания Митте все равно не случайно. Он военный, и для него комфортна более формализованная среда.

— Он виновен?

— Он бывал на собраниях. По его словам, был на одном и больше не пошел. Мне пока нравится, как он себя ведет. Сразу сказал мне, что да, был на собрании. Но не знал, что его там ждет, просто пригласил Герман Маркович. И при нем никаких конкретных разговоров о планах убийств и взрывов не было. Были абстрактные рассуждения. Ему оказалось достаточно. Первая такая встреча стала последней. Хорошо, если так. Мне было бы жаль отправить его в отставку. Я просил его завтра утром связаться с Дауровым. Ну, посмотрим: позвонит — не позвонит. Не позвонит — задержим.

Через неделю мы с Ройтманом провожали в ссылку отца.

— Ситуация на порядок лучше, чем была, — утешал Евгений Львович еще в гравиплане, когда мы летели до мрачноватого северного города Беринг. — На порядок, Анри! Смертного приговора нет. Ссылка ограничена десятью годами. А ведь по решению НС была вечной. И НС не возражает, заметь!

— У них еще есть время, — заметил отец. — Десять лет могут возражать.

— Ничего подобного, — сказал я. — По закону десять дней могли протестовать. Все! Срок вышел.

— Так то по закону, — усмехнулся отец.

— А что при Хазаровском что-то было не по закону? — спросил Ройтман.

— Было, — возразил я, — в деятельности Салаватова. Но Руслан Каримович сейчас в Психологическом Центре.

— У нас, у нас, — кивнул Ройтман. — Кстати, там все неплохо. Все лекарства принимает. Не вставляет нам палки в колеса, как некоторые, — и он выразительно взглянул на отца. — Возраст, конечно. После шестидесяти пяти память прошивать… Но ничего, справимся. Десять лет назад было бы быстрее.

— На меня сильно в обиде? — спросил я.

— Да, нет. У него этот этап уже прошел. Это быстро проходит. Было бы несправедливо, что-то не так, что-то лишнее… а так все же правильно, на что обижаться?

— Угу, — вздохнул отец, — а у меня, видимо, был подходящий возраст для прошивки памяти.

— Просто идеальный, — сказал Ройтман. — Вообще огромное большинство преступлений совершают мужчины в возрасте от восемнадцати до сорока лет. И в этом возрасте легче всего заставить нейроны отращивать новые связи. Так что психокоррекция обычно очень хорошо помогает.

— Мне, видимо, не помогла, — сказал отец.

— Ну, да? Отлично помогла, — возразил Ройтман. — Я за тебя совершенно спокоен.

— Евгений Львович, я это чертово решение принимал минуту, а отдуваюсь за него двенадцатый год. Потом еще где-то сутки готовили взрыв. Но само решение — минуту! И еще десять лет отдуваться.

— А так обычно и бывает. Иногда даже не за минуту, за секунды человек годы отдувается. Но, с другой стороны, оно же не с потолка взялось это решение. Процессы шли. И это продолжалось долго. Те проблемы, которые были, не за минуту возникли. Только за три года мы смогли привести в порядок нейронную сеть. Конечно, общественное сознание отстает от технологий. Я не один раз об этом говорил. Но Леонид Аркадьевич, учитывая общественную ситуацию, сделал все, что мог, и более того.

— Я ему шкуру спас.

— Конечно. Заодно со своей. В качестве побочного эффекта. Или ты мне будешь говорить, что думал о его шкуре, а не о своей, когда посылал сигнал катапультироваться?

— Не буду, — сказал отец, — о своей, конечно.

— Ну, и все. А он тебе ссылку ограничил, рискуя поссориться с НС.

— Не поссорился. Конечно, что он сумасшедший ссориться с НС перед референдумом.

— А что тебе лучше будет, если его прокатят?

— Нет.

— Анри, Хазаровский тессианец и либерал. Любой другой император на его месте, даже Нагорный, был бы к тебе менее лоялен.

— Да, я понимаю.

— Анри, ко всему прочему он взял на себя выплату твоих гражданских исков астрономических. Мало, да? Да ты на него молиться должен.

— Как скажете, Евгений Львович. Вот сейчас приземлимся, выйдем, куплю портрет, поставлю свечку и буду молиться.

Ройтман вздохнул.

Середина декабря. Утро. Светит солнце, и я смотрю из окна нашего с Маринкой дома на едва припорошенные снегом опавшие листья в саду, желтые дорожки и поздние хризантемы, мелкие, лиловые со снежинками на листьях и лепестках.

Как же люди любят все тащить за собой со Старой Земли! Растения, стили, архитектуру, привычки, обычаи, имена, семидневную неделю и названия месяцев. В них не по тридцать дней, также как в году не триста шестьдесят пять, но первый месяц зимы называется «декабрь», и в декабре выпадает первый снег в сравнительно теплом Кириополе.

Открытый Центр все не отпускает меня, я хожу на тренинги, хотя и раз в неделю, а не два. И продолжаются сеансы у Старицына по разгону интеллекта. Честно говоря, я не заметил в себе какого-то радикального просветления, только память, кажется, стала чуть лучше.

Сразу после освобождения мне позвонил Вовка, и я приглашал его к нам. У него все в порядке — учится в военном училище. У Ильи проблем больше. Ассистентом хирурга он работает, но сам оперировать не решается даже в легких случаях, говорит: «Руки дрожат». Очень хорошо понимаю: это как управлять яхтой после кораблекрушения. Зато он занялся медицинской журналистикой, рекомендованной ему реабилитационным психологом. И получается неплохо. Я несколько раз видел его статьи на научно-популярных порталах.

Мы с Маринкой хотели сначала ввязаться в строительство, но потом передумали и решили купить готовый дом. Около месяца искали подходящий вариант, точнее искала Маринка. Привела меня сюда, и мне понравилось. Университетский пригород, как мы и хотели. В трех кварталах от родителей отчима, в двух — от Ройтмана. Старицын не через дорогу, но на соседней улице. Зато Нагорный через пять домов.

Я постиг некоторые детали моего положения несовершеннолетнего. Оказывается, дом я купить могу, но только с согласия Леонида Аркадьевича. Хазаровский, впрочем, подписал договор без всяких проблем и никак не комментируя наш выбор.

Для меня странно и то, и другое. Странно, что я несовершеннолетний, я ощущаю себя вполне взрослым. Еще более странно, что я домовладелец. Домовладелец должен быть широкоплеч, солиден и обладать пивным животиком и детьми.

И еще я не могу забыть, что обратной стороной моего успеха является заключение одиннадцати человек: Германа Митте, Салаватова, страдинского министра Середнякова и непосредственных участников покушений и убийств: Ефимцева Станислава, Горелина Виктора, Николаева Ильи, Кана Артема, Богдана Рябина, Ярослава Шульги, Михаила Лопатина и Алексея Долгих. Я помню их всех по именам и фамилиям. Нагорный само собой не устает повторять, что все правильно, что все, как должно, так надо и необходимо, но для меня это горько все равно.

Они в тюрьме СБК и Закрытом Психологическом Центре. Роль остальных была сочтена небольшой, им вменили «недонесение о теракте» и отправили на амбулаторку в Открытый Центр — девять человек, ходивших на собрания и голосовавших за убийства. И еще человек пятнадцать студентов и молодых военных вообще оставили в свидетелях.

Мы с Нагорным и Ройтманом тоже пошли обедать, по дороге бурно обсуждая выступления подсудимых, благо Эрих Павлович теперь не имел права нас заткнуть.

— Евгений Львович, я так и не понял, психологи исполняют волю Хазаровского или Хазаровский волю психологов? — спросил Нагорный.

— Саш, ну пропаганда, как пропаганда: каждое следующее утверждение противоречит предыдущему. И ничего, кроме деклараций и страшных слов. Никаких доказательств! Не передумал к нам ехать, кстати?

— Ни в коей мере. Напротив, укрепился в решимости. Если десять раз подряд назвать истину ложью, она ложью не станет.

— Не станет, но народ может повестись, — заметил Евгений Львович. — Гипноз работает.

— У судьи нервы железные, — сказал я.

— Работа такая, — кивнул Ройтман.

— Признаться, у меня было острейшее желание влепить пощечину Середнякову, — сказал Александр Анатольевич, — так что явно надо в Центр.

— Но не влепил же, — сказал Евгений Львович. — Влепить пощечину лжецу — естественное человеческое желание. Но в современном обществе не считается правильным воплощать это желание в жизнь. Есть другие методы.

— Это мерзейшая полуправда такая, — сформулировал Нагорный. — Сказать о том, что против меня было пять уголовных дел, и забыть сказать, что все закрыли за отсутствием состава преступления.

— Ну, так при Данине же закрыли, — хмыкнул Ройтман, — а не при их любимом Владимире Юрьевиче. Значит, неправильно закрыли.

— На отчима они, вроде, не жаловались, — заметил я.

— Артур, вы что? — усмехнулся Евгений Львович. — Ваш отчим ужасен. Даниил Андреевич ведь был путешественник и ученый, что в переводе на их язык означает: авантюрист и богоборец.

— Воровать им не дают, они и бесятся, и тоскуют по коррупционному чиновничьему раю имени Владимира Страдина — вот и вся их идеология, — сказал Нагорный. — Мы бездуховные почему-то не воруем и не врем, а они возвышенные при Страдине только тем и занимались.

— И продолжают заниматься, — заметил Ройтман, — воровство остановили, а врут дальше. Одна надежда на психокоррекцию.

— В одном они правы, — сказал Александр Анатольевич, — мы действительно не идем до конца. Явно же деструктивная идеалогия, а мы позволяем им проповедовать на всю империю.

— Саша, — сказал Евгений Львович, — верить в то, что земля плоская, есть неотъемлемое конституционное право каждого гражданина Кратоса.

— Но она же не плоская! Зачем позволять им заблуждаться и вводить в заблуждение других?

— Саша, тебе действительно к нам надо. Чтобы дурацкие мысли в голову не лезли. Потому что сначала мы запретим теорию плоской земли, потом религии, а потом докатимся до того, что какую-нибудь идеологию признаем единственно верной. И тогда все: смерть, остановка, стабильность гнилого болота, разложение и распад. Я, кстати, действительно атеист. Это чистая правда, и я этого никогда не скрывал. Но Анри Вальдо у нас читал религиозную литературу, молился, сколько влезет, и к нему ходил священник. И никто ему этого не запрещал.

— Ну, так он же католик, — заметил я. — Он читал неправильную религиозную литературу, неправильно молился, и к нему ходил неправильный священник. И поэтому вы ему это позволяли.

— Ох! — сказал Ройтман. — Никогда не видел большой разницы между версиями заблуждения о существовании высшего начала. Тем более между христианскими конфессиями. Для меня это слишком тонко.

Столовая суда мало отличалась по планировке от столовых в Психологических Центрах и прокуратуре: то же самообслуживание с подносами. Но была, пожалуй, посолиднее: стулья с мягкими сиденьями, столы с белыми скатертями, стены, отделанные светло-серым камнем и картины с натюрмортами в весьма неплохом исполнении.

Я определил для себя ее место над колоннадой суда. Как раз четвертый этаж. И это выпуклое, полукруглое окно во всю стену хорошо видно с фасада. Там, за окном солнце уже клонится к закату, но еще ярко освящает едва припорошенные снегом улицы, деревья в садах и скверах, частные и многоквартирные дома и небоскребы делового центра Кириополя. Те же, что видны из СБК. Только оттуда мы смотрим на них с востока, а из суда — с юга. И потому они сияют на солнце, словно золотые иглы.

Нагорный опирался на спинку стула и смотрел на ту же картину.

— Загниваем, да? — улыбнулся он. — Цветем, по-моему.

— Вообще-то я думал, что у нас меритократия, а не либерализм, — сказал он, когда мы сели за стол.

— Меритократия с сильным влиянием либерализма, — сформулировал Ройтман.

Я взял томатный суп с крутонами, блинчики с мясом, взбитые сливки и грепфрутовый сок.

Возле стеклянных дверей в столовую, через которые прошли мы, я заметил еще пару дверей: глухих и закрытых.

— Саш, а подсудимых где кормят? — спросил я.

— Там, — и Нагорный кивнул на стену, за которой должно было находиться то самое помещение, в которое вели глухие двери.

— Им тоже дают взбитые сливки?

— Ну, конечно, кухня же общая.

— И блинчики с мясом?

— Конечно.

— Мясо, между прочим, белок, — заметил Ройтман, — очень полезно при психокорркции.

— Люди несчастные, убийцы, — прокомментировал Александр Анатольевич. — Что же их еще голодом морить?

— И по закону невиновны, — уточнил Евгений Львович.

— Мне кажется, что психолог не должен выступать предпоследним, перед обвиняемыми, — сказал я. — Очень давит на присяжных.

— У психолога наиболее адекватное представление о том, что нужно делать, — возразил Ройтман. — Как правило. Если он хороший психолог. А неопытного психолога не пустят в суд. Как видишь, выступал я, хотя не я один смотрел эту замечательную компанию. Я Митте смотрел, остальных — другие психологи Центра, но я перепроверил ПЗ. Так что знаю, что говорю. Психолог, конечно, давит, Артур. И на присяжных, и на судью. Но он давит в правильном направлении.

— Не прокурор же, — сказал Нагорный. — Психолог — не сторона обвинения. В идеале он нейтрален.

— Я читал, что до эпохи Психологических Центров последним выступал адвокат.

— Подсудимый с последним словом, как и сейчас, — уточнил Нагорный. — Адвокат предпоследним. Имелось в виду, что лучше отпустить виновного, чем наказать невиновного. Но психокоррекция не наказание. И для психокоррекции это неверно. Психокоррекцию делают множеству совершенно невиновных людей, тем же психологам. И никакого вреда от нее нет. Если конечно грамотно сделать.

К нам подошел Эрих Павлович.

— Разрешите?

— А это законно? — спросил я Нагорного.

— Законно, законно, — сказал Александр Анатольевич, — присяжные же решают. Садитесь, Эрих Павлович.

— Вот, если бы я с присяжными сейчас чай пил — тогда да, отставка гарантирована, — сказал судья, садясь рядом со мной.

— Но ведь, если вердикт будет обвинительным, окончательное решение выносите вы, — заметил я.

— От меня уже почти ничего не зависит. Если психологи ничего явно неадекватного не просят, я обычно соглашаюсь с психологами.

Он тронул меня за плечо.

— Артур, ну, ведь надо было пройти курс? Сейчас уже очевидно, по-моему. Результат блестящий.

С одной стороны, мне было лестно такое соседство, с другой, жест уж очень покровительственный.

— Ну, может быть, — сказал я.

— Он не связывает, — улыбнулся Ройтман.

— А что связано? — угрюмо спросил я.

— Еще бы! — сказал Евгений Львович. — Вообще-то, приличные люди в таких случаях благодарности пишут. Заходишь на страничку Старицына на портале ОПЦ — и вперед.

— Угу! Приличные воры и убийцы пишут благодарности, я помню.

— Бывшие воры и убийцы, — уточнил Ройтман.

— Да, — сказал Эрих Павлович, — частная превенция у нас очень хорошо работает. Чего нельзя сказать об общей.

— Общая превенция вообще плохо работает, — заметил Евгений Львович. — Нормальному человеку свойственно поступать хорошо. А если это для человека несвойственно, значит, у него проблемы: социальные, психологические, а то и психиатрические. И получается, что нормальным людям общая превенция не нужна. Нормальный человек вообще не ассоциирует себя с преступником, он ассоциирует себя с жертвой. И любое ужесточение законодательства воспринимает положительно, поскольку чувствует себя в большей безопасности. Его бесполезно пугать ответственностью, он это на свой счет не воспринимает. А больного человека лечить надо, а не запугивать. Так что решение социальных проблем плюс обнаружение психологических проблем до того, как человек совершит что-то непоправимое — вот и вся общая превенция.

— Не всегда получается, — сказал Эрих Павлович.

— Увы! — кивнул Ройтман. — Кстати, для блоков «А» и «Е» общая превенция работает вполне традиционным образом.

— Угу, — сказал судья. — Интеллект высокий.

— Именно. Люди боятся за целостность и неприкосновенность своей личности. До истерики иногда. А для «B» это почти не значимо. Для остальных: по-разному. Там разные люди. Хотя для большей части тоже не очень значимо. Кормят хорошо — ну, и слава богу.

— Эрих Павлович, а как вы думаете, какой будет вердикт? — спросил я.

— Не знаю, — пожал плечами судья. — Мой был бы обвинительным. А тут может быть, мне придется освобождать их в зале суда. Хотя, по-моему, большой трагедии не случится. Не думаю, что они выйдут и тут же примутся за старое. Все-таки не настоящие преступники. Знаете, как, со злой волей, с антисоциальными установками. Просто ребята в политику заигрались.

— Ну, очень заигрались, — сказал Ройтман. — Анри Вальдо тоже в политику заигрался.

— Конечно, — кивнул Эрих Павлович. — Безусловно, просто.

— Но психокоррекция там была необходима, как воздух, — заметил Евгений Львович.

— Так я не спорю, — согласился судья. — В этом случае мне тоже будет спокойнее, если они пройдут курс.

— Евгений Львович, — спросил я, когда мы возвращались в зал, — могу я чем-то помочь Богдану?

— Снайперу, который в вас стрелял? — уточнил Эрих Павлович.

— Да, я помню. Но он прав ведь. Я действительно охраны никогда не замечал, смотрел сквозь них и до сих пор, кроме него, не знаю никого по имени. Не думал, что это может кого-то обидеть.

Ройтман не удивился.

— Можете помочь. Конечно, Артур. Хотя бы морально. Все-таки ситуация пребывания в Психологичском Центре достаточно тяжелая. Да не вам мне объяснять. Здесь даже доброе слово — помощь. Не знаю, куда он поедет, но в любом случае дам вам контакт его психолога.

Зал суда уже был забит до отказа. По-моему, народу даже прибавилось.

Присяжные были на месте.

— Вы готовы? — спросил их судья.

— Да, — кивнул староста присяжных. — Мы передаем вам наш вердикт.

Решение тут же возникло на портале суда и, очевидно, упало судье на устройство связи.

Эрих Павлович встал. Мы тоже поднялись с мест.

Он читал, а я слушал и следил по тексту.

Вердикт для всех был обвинительным, но голоса разделились. По всем, кроме Михаила Лопатина за виновность было шестеро, против — трое. По Лопатину за виновность пятеро и четверо — против. Голоса не хватило. Думаю, дело было в словах Ройтмана о том, что ПЗ получше, и человек убежденный.

Нагорный вздохнул с облегчением.

У меня жалость мешалась с пониманием правильности происшедшего.

После оглашения вердикта судья практически повторил то, чего просил Ройтман: те же сроки и психокоррекции, и реабилитации.

— Скорее всего, будет немного меньше, — шепотом прокомментировал Евгений Львович, — мы всегда с запасом просим, чтоб потом к судье не бегать, если вдруг будут непредвиденные сложности с психокоррекцией: невосприимчивость к препаратам какая-нибудь или патологическое упрямство.

— Господа, — обратился судья к осужденным, — в течение трех дней вы обязаны выбрать Психологический Центр из предложенных Евгением Львовичем Ройтманом и сообщить решение вашим адвокатам.

И закрыл заседание.

Когда мы выходили из зала, я протиснулся к Глебу Митте, который понуро плелся к дверям.

— Глеб, — сказал я, — если что-то понадобится, тебе или твоему отцу, ты обращайся.

— Да, что ты можешь! — хмыкнул он.

— Я, может быть, и немного, но есть Нагорный, есть Леонид Аркадьевич. Попрошу.

— И они будут нам помогать?

— Я буду просить.

Нагорный завис где-то позади, видимо, с Евгением Львовичем.

Но мы вышли за двери, и он догнал нас.

— Артур, вообще-то все правильно, — сказал он.

— Я понимаю, — кивнул я.

— Глеб, — сказал он, — все правильно. Решение абсолютно адекватное, но, если что-то понадобится вам или вашему отцу — жалобы, просьбы, пожелания — обращайтесь. Знаете, как со мной связаться? Ловите контакт.

Глеб ушел к лифтам, а мы спустились по лестнице. У входа нам кивнул охранник, и стеклянные двери суда закрылись за нами. Вот и колоннада, и ступени за колоннадой, вот и площадь, где в нас стреляли полгода назад.

Я вдохнул морозный воздух и взглянул вверх. Красное закатное солнце висело уже над домами и окрашивало розовым ветви деревьев, колонны, ступени и снег.

— Артур, ты понимаешь, какой это кайф, вот так выйти из суда и искренне считать, что решение судьи совершенно адекватное, — сказал Нагорный. — При Страдине такого не было. Вообще никогда!