Псков, май 1949

Погода окончательно испортилась, ветер усилился, небо заволокло тучами, и Зверев мысленно отругал себя за то, что не прихватил с собой зонт. Проходя мимо здания Дома Советов, серого трехэтажного здания, увенчанного башней с часами, Павел Васильевич отметил, что, несмотря на надвигающееся ненастье, народу на улице было довольно много. Проезжая часть тоже оказалась заполнена. Тарахтели моторы машин, водители то и дело сигналили зазевавшимся пешеходам, пронзительным стальным звоном дребезжал трамвай, отъезжающий от остановки.

Сейчас почему-то куда-то спешили все, но только не Зверев.

Павел Васильевич остановился возле аллеи, поднял воротник и потянулся за папиросами, но невольно замер. Его внимание привлек конопатый мальчишка, с испуганным видом стоявший у подножия стелы. Подросток в серенькой кепчонке и мешковатой куртке, с огромным мужским зонтом в руке переминался с ноги на ногу и озирался по сторонам. Рот у паренька был приоткрыт, глазенки слегка прищурены. Он то и дело закусывал нижнюю губу и забавно вытягивал худенькую шейку.

Когда к памятнику подошла кудрявая девчушка в красном берете и плаще, Зверев невольно улыбнулся.

Романтическая встреча! Ну да, конечно, а что же еще?

Павел Васильевич никогда не отличался особой деликатностью, поэтому не подумал отвернуться и украдкой продолжал наблюдать за юной парой. Они тут же о чем-то оживленно заговорили. Кудрявая красотка явно была чем-то недовольна, а мальчишка, по всей видимости, не знал, как ему оправдаться. Спустя примерно полминуты девочка махнула рукой, наморщила брови, сложила руки на груди и манерно отвернулась.

Однако ее конопатый обожатель и не думал дуться. Он сделал несколько неуверенных шагов в сторону проезжей части, вдруг оживился, выпрямился и что-то сказал молодому мужчине, проходившему мимо него. Тот что-то буркнул в ответ, продолжая идти своей дорогой. Мальчик тут же устремился к молодой паре, идущей ему навстречу, и тоже о чем-то попросил. Парень помотал головой, а его спутница даже не повернулась в сторону этого довольно странного просителя.

Зверев заинтересовался всем этим.

«Чего же ему вдруг понадобилось?» – подумал он.

Мальчик продолжал метаться по тротуару и все так же приставал к прохожим.

Когда Зверев подошел ближе, он услышал, как паренек спросил очередного пешехода, пожилого дядечку в шляпе и пенсне:

– В кино сходить не желаете? У меня два билета, я недорого возьму, дешевле, чем через кассу.

– Нет, не желаю! – не останавливаясь, буркнул гражданин в шляпе.

– Ну, возьмите, – жалобно верещал мальчонка.

– Спасибо, не нужно! – слегка повысив голос, ответил мужчина и прибавил ходу.

Конопатый пацан не сдавался, однако его старания по-прежнему ни к чему не приводили.

Зверев поманил незадачливого распространителя билетов к себе и протянул ему трешку. Мальчик оживился, весь засиял и с деловым видом достал из-за пазухи портмоне. Павел Васильевич чуть не прыснул со смеха. Парнишка важно достал из кошелька горсть мелочи, отсчитал, сколько было нужно, и торжественно протянул Звереву сдачу вместе с билетами.

Тот взял у юного продавца билеты, к медякам так и не прикоснулся, подмигнул мальчишке и негромко сказал:

– Оставь себе! Глядишь, еще пригодится.

– Спасибо! – сказал конопатый пацан и, как бы оправдываясь, добавил: – Я когда билеты покупал, не знал, что она этот фильм уже видела, а вы сходите. Кино очень хорошее, про войну.

Зверев кивнул, свернул билеты в трубочку, положил их в карман, даже не поинтересовавшись, на какой такой фильм про войну ему предложено сходить.

Избавившись от билетов, мальчишка, видимо, тут же позабыл про Зверева и побежал в сторону кондитерской. Спустя пару минут он вышел из магазина, держа в руках два вафельных стаканчика с крем-брюле. Увидев в руках своего юного ухажера мороженое, девчушка что-то сказала, опустила руки и улыбнулась. После этого они о чем-то оживленно заговорили. Девочка лизала мороженое. Ее кавалер выгнул руку колесом и весь расцвел, когда она взяла его под руку. Они двинулись вдоль аллеи.

Когда юная пара исчезла из виду, Зверев даже выдохнул.

Пусть хоть кому-то сегодня повезет!

Накануне, в субботу, он договорился с одной своей старой знакомой по имени Жанна о походе в ресторан «Прага», расположенный на Советской. Свидание должно было закончиться походом в логово зверя. Именно так Павел Васильевич в шутку называл свою холостяцкую однокомнатную квартиру на улице Гоголя.

Но встреча сорвалась. Жанна, миловидная тридцатилетняя брюнетка, работавшая бухгалтером на фабрике «Псковтекстиль», умудрилась где-то простудиться. За полчаса до назначенной встречи она позвонила ему и сообщила, что вся горит и трясется, но не от сладостного предвкушения предстоящего свидания, а от жуткой температуры и глубокого грудного кашля. Услышав это, Зверев мысленно выругался, вслух сказал, что сожалеет, пожелал больной выздоровления и повесил трубку.

Весь вечер он метался по комнате, пытался читать, много курил и лег спать в половине одиннадцатого, проклиная Жанну и ее простуду, свалившуюся как снег на голову.

Проснулся он ближе к двенадцати, разогрел вчерашний суп, поел и взялся за записную книжку. Однако и здесь его преследовали неудачи. Ни одна из его приятельниц по разным причинам так и не согласилась провести этот вечер вместе с ним.

Зверев чертыхнулся, оделся и вышел из квартиры. Проболтавшись несколько часов по городу, он сел на трамвай, поехал в центр и оказался на площади, у Дома Советов.

Хозяйка квартиры, довольно рослая и грузная женщина, очевидно, уже начинала седеть и поэтому подкрашивала волосы хной.

Она открыла дверь, взглянула на Зверева, стоявшего на пороге, и проворчала:

– А вам чего?

– Я с ними, – ответил гость и одарил женщину улыбкой, которая никакого впечатления на нее не произвела.

Поэтому Павел Васильевич предъявил удостоверение и представился:

– Капитан Зверев.

– Ну вот, еще одного принесло! Натоптали мне тут, все вверх дном перевернули. Черт бы подрал эту картину и все, что с ней связано, – едко процедила женщина и махнула рукой, но в дом очередного посетителя все-таки пустила.

– А вас, простите?..

– Сычева Зинаида Павловна! – гулко произнесла пожилая хозяйка квартиры.

Зверев втянул живот и, не снимая обуви, проскользнул через коридор, едва ли не половину которого занимала эта особа, стоявшая в проеме.

Проходя мимо кухни, капитан увидел там эксперта Леонида Валерьевича Мокришина, копавшегося с лупой у окошка. Тот был так увлечен работой, что даже не заметил, как в доме появился Зверев.

На кухонном столе Зверев увидел почти пустую молочную бутылку без крышки. На полу у серванта зеленела рассада в горшках. Тут же у серванта стояла миска с молоком.

Квартира Сычевых была довольно просторной, всюду царил порядок. На стенках и подоконниках красовались кашпо с цветами.

Войдя в комнату, Павел Васильевич увидел молодого оперативника Александра Горохова, которого в отделе обычно звали просто Шурой. Тот сидел за столом и писал протокол. Костин беседовал с хозяином.

Сычев оказался невысоким старикашкой лет шестидесяти пяти с седенькой бородкой и огромной залысиной. В прошлом врач, а ныне самый обычный пенсионер, Андрей Николаевич сидел на табурете в углу и щурился, глядел через очки то на милиционеров, прибывших в квартиру, то на жену, вставшую в проходе.

К появлению на месте происшествия Зверева сотрудники следственно-оперативной группы отнеслись довольно спокойно. Все, кроме Костина.

Увидев на месте происшествия своего непосредственного начальника, Вениамин Петрович тут же нахмурил брови. Потом он буркнул что-то типа «здрасте», пожал Звереву руку и уселся на диван.

«Опять будет говорить, что я ему работать не даю. Ну и ладно, пусть себе дуется», – подумал капитан, усмехнулся и тут же взял дело в свои руки.

– Так, значит, как только вы вернулись с дачи, то сразу же обнаружили, что в вашей квартире побывали воры? – насел на хозяина Зверев.

– Что вы, какое там сразу? – заявил Сычев и замахал руками. – Поначалу мы ничего такого и не подумали. Дверь же была заперта. Я открыл ее своим ключом, мы вошли, и Зиночка тут же побежала кормить Манюню.

– Манюня, это ваша кошка?

– Вы только представьте себе, этот живодер забыл налить Манюне молока! – весьма эмоционально встряла в беседу Зинаида Павловна.

Манюня услышала свое имя, коротко фыркнула и повернула голову. Зинаида Павловна тут же метнулась к кошке, взяла ее на руки и принялась чесать за ухом. Манюня чихнула, легонько встряхнулась и даже не подумала замурлыкать.

– Зиночка, не драматизируй, – начал оправдываться Сычев. – Ничего такого страшного с ней не случилось.

– Как это не случилось? Сегодня она даже есть не стала! Обиделась моя девочка. – Зинаида Павловна снова принялась гладить Манюню, та жалобно мяукнула. – Расстроилась моя красавица! – не унималась грузная хозяйка квартиры.

– Зина, перестань! Ты сейчас снова будешь вся в шерсти! Линяет она у нас, – пояснил Сычев Звереву.

– Как он мог? Как посмел не покормить мою девочку? Живодер, бессердечный человек! Вы только подумайте, она у нас целых два дня просидела голодная. Это уже не впервые приключается. – Женщина наконец-то опустила кошку на пол. – В прошлый раз, когда мой муженек забыл налить Манюне молока, она орала так, что даже соседи жаловались.

– Кто у нас работает по соседям? – тут же поинтересовался Зверев.

– Евсеев, – ответил Шура Горохов.

– Узнай у него, слышал ли кто, как кошка кричала.

Шура тут же бросился выполнять приказ.

– Итак, давайте уточним детали, – невозмутимо продолжил Зверев. – Значит, в пятницу вечером вы уехали на дачу, забыв налить кошке молока. А сегодня ваша кошка даже не притронулась к еде, так?

– Получается, что так, – ответил Сычев.

– На столе я видел бутылку из-под молока. Она почти пустая.

– Вот именно! – заявила Зинаида Павловна и строго посмотрела на мужа. – Ты даже бутылку с молоком со стола не убрал, бросил ее откупоренную.

– Ничего подобного! – решительно возразил Сычев. – Бутылка на подоконнике стояла, там я ее и оставил. Она была полная.

– Совсем уже? – Зинаида Павловна повертела пальцем у виска. – Когда я пришла, бутылка стояла на столе и была уже почти пустая.

– Говорю же, я ее не открывал. Постойте!.. – Сычев замер и вопросительно посмотрел на Зверева. – Это что же получается?

Зверев выждал паузу, дождался Горохова, который с порога заявил:

– Никто из соседей кошачьих криков не слышал.

– Я так и подумал. Раз кошка не орала все выходные и не стала есть, когда хозяева вернулись с дачи, вывод напрашивается сам собой. Манюню накормил наш воришка, – проговорил Зверев. – Итак, давайте продолжим. Значит, вы пришли домой, попытались накормить кошку и что потом? Когда вы обнаружили пропажу картины?

– Сначала я обнаружила пропажу чулок! – воскликнула Зинаида Павловна.

– Каких еще чулок?

– Каких-каких? Самых обыкновенных. – Женщина подошла к комоду и указала рукой на полку. – Вот здесь лежали совершенно новые чулки. Американские, в упаковке!

– Вы носите чулки? – осведомился Зверев.

Зинаида Павловна фыркнула и проговорила:

– Вот еще! Для кого мне рядиться? Чулки для нашей внучки Танечки. У девочки скоро день рождения, вот я их и купила ей в подарок на барахолке. Добротные чулки, говорю же, американские!

– Зиночка, перестань! – запротестовал Сычев. – Кто станет красть твои чулки? Ты скорее всего положила их куда-нибудь и забыла. Уверен, что мы их непременно найдем.

– Ты меня совсем за дуру держишь? Я совершенно точно помню, что положила упаковку сюда, на полку.

Зверев подошел к комоду и мизинцем приподнял крышку шкатулки, стоявшей на полке. Внутри лежали какие-то украшения.

– Здесь есть что-то ценное? – поинтересовался капитан.

– Разумеется! – ответила Зинаида Павловна. – Золотая цепочка, гранатовый кулон, запонки.

– И что, ничего не пропало? Вы проверяли?

Сычев уверенно закивал и сказал:

– Все на месте! Пропала только картина.

– И чулки! – добавила Зинаида Павловна.

Зверев посмотрел на Костина. Тот уже перестал дуться и с профессиональным рвением следил за тем, как проходит опрос потерпевшей стороны.

– Ну что ж, а теперь давайте насчет картины, – продолжал Зверев. – Что на ней изображено? Известно ли вам, какова ее рыночная стоимость?

– Пропажу картины мы обнаружили примерно через полчаса после того, как вошли в дом. Она висела вот здесь, – проговорил Сычев и указал на гвоздь, одиноко торчащий в стене напротив окна. – Воры вырезали ее из рамки чем-то острым, а ту не тронули.

– Рамку Мокришин уже изъял для проведения экспертизы, – сказал Костин, молчавший до этого момента, и осведомился: – Будешь смотреть?

– Потом! – отмахнулся Зверев.

Сычев тем временем продолжал:

– Картина очень дорогая. Видимо, вор об этом знал и пришел сюда именно за ней.

– Мне сказали, что ее написал какой-то Шапиро, вроде бы француз. Это так? Он действительно знаменит?

Сычев булькнул гортанным смешком:

– Даниэль Шапиро! Да, он действительно знаменит, а вот насчет француза… – Хозяин квартиры рассмеялся едким старческим смешком.

– Он такой же француз, как я царица Савская! – заявила Зинаида Павловна.

– Я сейчас уже точно не помню, когда оно было. Году эдак в двадцать седьмом, когда я еще работал здесь, в Пскове, заведующим неврологического отделения межрайонной больницы, у меня лечился некий Даня Шапировский, наш, местный, из многодетной еврейской семьи. В то время он был всего лишь бедным, никому не известным художником.

– Шарлатаном он был! Видели бы вы его мазню! – в очередной раз вмешалась в разговор Зинаида Павловна.

– Полное имя моего больного – Шапировский Даниил Маркович! Он лечился от тяжелого приступа мигрени и при выписке подарил мне одно из своих полотен.

– Ну ты и ляпнул! Полотен! Говорю же, самая настоящая мазня: кубики, ромбики, пирамидки, одним словом, груда каких-то незамысловатых фигурок, а в самом центре – отрезанное человеческое ухо!

Сычев вздохнул и тихо продолжил:

– Спустя год после выписки этот самый Шапировский сбежал из страны и уехал во Францию. Там он как-то умудрился организовать выставку своих картин и, вы только представьте себе, получил всемирное признание. Тогда-то этот художник и стал Даниэлем Шапиро.

– И что с ним стало? – поинтересовался Зверев.

– Даня умер в тридцать девятом от инсульта. Его полотна тут же стали уникальными произведениями искусства. Так что картина, украденная у нас, стоит немалых денег.

– Я ведь мужу говорила, дескать, продай ты эти каракули, – заявила Зинаида Павловна. – А он мне: «Нет! Это же классика русского авангарда!» Предлагали же тебе за нее реальные деньги, а ты!..

– А кто хотел купить вашу картину? – поинтересовался Зверев.

– Некий академик Щукин, – ответил Сычев. – Я и его тоже лечил. Только не думаю, что он как-то связан с этим похищением.

– Это почему же?

– Щукин умер в сорок третьем, в блокадном Ленинграде, так что подозревать его я бы вам не советовал.

Зверев кивнул Костину, тот записал фамилию академика в блокнот.

– Щукин действительно был ценителем русского авангарда, поэтому он и предложил мне пятьдесят тысяч за картину Шапиро, когда узнал, что такая у меня имеется, – продолжил Сычев.

– Солидные деньги, – сказал Зверев, хмыкнул и полюбопытствовал: – Жалеете, что не продали?

Сычев лишь развел руками:

– Что сделано, то сделано.

В этот момент в комнату вошел Дима Евсеев, рослый крепыш лет сорока, и протянул руку Звереву.

– Здорово, Павел Васильевич! Ты чего здесь?

– И тебе не хворать! Докладывай, чего нарыл! – пожав оперативнику руку, сказал капитан.

– Соседи ничего не слышали. На крыше мы нашли веревку с узлами, по ней наш воришка в окошко и влез.

– Окно закрыто было, только форточка не заперта.

– Значит, он в форточку влез, а в такое отверстие протиснуться, это надо еще умудриться. Возможно, пацан.

– Или карлик, – добавил Горохов и ухмыльнулся.

– И такое не будем исключать. – Зверев строго посмотрел на Шуру и спросил: – А к чему он веревку крепил?

– За карниз. Узел самый обычный. Отчаянный парень, ничего не скажешь. Ведь мог навернуться. Тут все-таки четвертый этаж.

– А следы на крыше имеются? Почему я кинолога не вижу?

– Следов там полно, но в таком месте ни одна собака ничего не учует. Там все голубиным навозом загажено. – Евсеев поднес руку к носу и понюхал рукав. – Я вот весь провонял, пока по этим крышам лазил. Теперь не меньше куска мыла извести придется, чтобы одежду отстирать.

– Отмоешься, – сказал Зверев и обратился к хозяйке: – А ваша внучка… ей сколько лет?

– Семнадцать. А это вы к чему спросили?

– Да так. На кого она похожа?

– В каком смысле на кого? На мать.

– Тогда я задам вопрос по-другому! На вас она похожа или нет?

– Вы имеете в виду, какая у нее фигура? – Зинаида Павловна отвела голову в сторону и обиженно хмыкнула. – Ну да, я крупная женщина и что с того?

– А ваша внучка, она тоже крупная?

– Ну что вы, – вмешался Сычев. – Танечка у нас как воробышек. Метр с кепкой. Худенькая совсем.

– В деда она, если вы это имеете в виду, – недовольно добавила Зинаида Павловна. – Кожа да кости.

На кухне послышалось шуршание. В комнату вошел Леня Мокришин, держа что-то в руке.

– Василич, и ты уже тут? А ну, глянь-ка! Я кое-что весьма интересное обнаружил, – сказал эксперт и поднес к лицу Зверева пинцет, в котором было что-то зажато.

– Что это? – поинтересовался капитан.

– Шерсть.

– Да тут везде шерсть. Кошка у них линяет, – сказал Шура Горохов.

– Кошка у них рыжая, а эти волоски темные, – заявил Мокришин и показал находку Сычеву.

– У вас только одна кошка? – спросил Зверев.

– Одна. Мне и Манюни выше крыши, – ответила хозяйка квартиры.

– Это не кошачья шерсть, – уверенно заявил Леня.

– А чья же?

Эксперт достал из кармана лупу, еще раз внимательно рассмотрел клочок, найденный им, и проговорил:

– Пока ничего не могу сказать наверняка. Но мне кажется, что это шерсть дикого зверя. Я этот клочок на подоконнике нашел.

Шура Горохов усмехнулся и произнес:

– Вот так, гражданин Сычев. К вам в дом какая-то зверушка забралась и украла вашу бесценную картину. Может быть, это была куница.

– Тогда уж лучше ласка, – сказал Костин.

– Хорошо, пусть будет ласка. – Зверев прокашлялся и подвел итог разговора: – Ладно, хватит этой вашей лирики про зверушек! Заканчивайте тут все. Завтра представите отчет, а я пошел. У меня ведь в конце концов сегодня выходной. – Он шагнул к выходу и при этом незаметно поманил Костина за собой.

Боевой офицер, кавалер двух орденов, дошедший до Берлина, начальник псковской милиции полковник Корнев считался начальником суровым и властным. В управлении, которым он руководил с августа сорок пятого, Степана Ефимовича побаивались, но уважали за принципиальность и самоотверженное служение делу.

Однако, несмотря на все свое героическое прошлое и репутацию жесткого человека, Степан Ефимович испытывал легкое волнение всякий раз, когда вызывал в свой кабинет Зверева. Тому были самые объективные причины.

Этот его подчиненный, которого в управлении все за глаза называли Зверем, то и дело всячески дерзил ему и демонстрировал на людях их панибратские отношения. Специально он это делал или нет, Корнев не знал. Несмотря на то что сейчас полковник и капитан стояли на разных ступеньках карьерной лестницы, последний по-прежнему продолжал общаться со своим другом Степкой немного свысока, подтрунивал и глумился над ним, то и дело демонстрировал собственную проницательность.

Зверев делал это еще и потому, что, несмотря на свою репутацию разгильдяя и злостного нарушителя внутреннего распорядка, в управлении он по праву считался лучшим опером. Самые сложные и запутанные дела Степан Ефимович, как правило, поручал именно ему, и этот раздолбай Пашка всегда докапывался до истины. Так что Корнев до сих пор в душе немного побаивался своего друга детства в первую очередь потому, что никак не мог найти на него управу. Но и обойтись без Зверя полковнику тоже не удавалось.

Они с Пашкой воспитывались в одном и том же детском доме. Позже оба окончили Томскую школу милиции, где их дружба окончательно окрепла. Потом парни работали в одном районном отделе милиции и раскрыли вместе несколько довольно запутанных дел.

Судьба развела двух дружков-детдомовцев, и виной тому стала начавшаяся война. После ее окончания они снова встретились, так как оба попали служить сюда, в управление милиции Псковской области.

Вот только карьера у них шла по-разному. Корнев со своим аскетическим характером и строгими нравами быстро дослужился до высоких должностей и вскоре возглавил управление. Зверев же из-за своего безудержного разгильдяйства долгое время пребывал в низших чинах. Однако несколько последних дел, успешно раскрытых Павлом Васильевичем, дали основание Корневу повысить своего товарища до должности начальника оперативного отдела.

Зверев вошел в кабинет и уселся на свой любимый кожаный диван с подлокотниками из красного дерева. Корнев ожидал, что его подчиненный, как это обычно бывало, тут же достанет курево и самым наглым образом потребует пепельницу. Степан Ефимович уже заготовил для Зверева несколько назидательных фраз по поводу недопустимости столь вольного поведения в кабинете начальника.

Однако на этот раз Зверев не выказал желания закурить и довольно резко спросил:

– Чего вызывал? Ты же знаешь, у меня дел выше кадыка – три кражи, разбой и бытовуха с огнестрелом! Говори быстрей, да я работать пойду.

Корнев немало удивился такому развитию событий. Зверев, который редко проявлял подобное стремление к исполнению своих служебных обязанностей, сегодня, очевидно, встал не с той ноги.

«Это как же понимать?» – подумал Степан Ефимович и даже на мгновение потерял дар речи.

У него запершило в горле. Он закашлялся, поспешно налил из графина стакан воды и выпил его одним махом.

Зверев, глядя на это, ухмыльнулся и проговорил:

– Если бы я не знал, что начальник у нас малопьющий, то предположил бы, что ты вчера перебрал.

Корнев выдохнул, пропустил мимо ушей эту очевидную бестактность, придал голосу максимальную жесткость и распорядился:

– Все свои заморочки передашь Шувалову. У нас появилось по-настоящему серьезное дело!

«Сейчас снова начнет бузить», – предвидя негодование собеседника, подумал Корнев.

Однако Зверев и в этот момент немало его удивил.

– И что, что серьезное дело? – спросил Павел Васильевич довольно сдержанно.

«Что-то он слабо сегодня трепыхается. Уж не заболел ли? Ага, я все понял! Выходные, которые наш Пашенька Зверь так долго ждал, прошли довольно скудно. Очередная краля не пришла или не приласкала».

Другие варианты Степан Ефимович уже и не рассматривал, даже не предполагая, как он прав.

– Убийство! Дело взято на контроль прокуратурой, – сказал полковник. – Сам Антипов только что звонил мне, просил сделать все, чтобы это преступление было раскрыто в кратчайшие сроки. Одним словом, с этого момента ты работаешь только по новому делу.

– Кого убили?

– Погиб известный врач! Он застрелен в собственном квартире, похищена картина!

– Что за картина? – оживился Зверев.

– Какого-то французского художника. Да, вспомнил. Даниэля Шапиро.

Зверев покачал головой и проговорил:

– Он никакой не француз, этот твой Шапиро, а наш псковский еврей. Его настоящее имя – Даня Шапировский. В двадцать седьмом году он сбежал из нашей страны в Париж и уже там прославился, а имя свое на французский манер переиначил.

Корнева поразила такая осведомленность.

– Когда это ты успел столько про этого Шапиро узнать? Читал о нем? – полюбопытствовал он.

– Больно мне нужно о нем читать. Я и знать-то про него не знал до прошлого дня. Вчера же Костин с дежурной группой к Сычеву выезжал на кражу этой самой картины. Ну и я там вроде как случайно побывал. А этого доктора, значит, уже укокошить кто-то успел. Жалко мужика. Нормальный такой старикан, а вот жена у него та еще фурия.

Корнев дернулся, строго поглядел на Зверева и заявил:

– Пашка, ты меня не путай! При чем здесь какой-то Сычев? Убит Завадский, главврач межрайонной больницы, один из первых людей города. Его труп только два часа назад обнаружен.

Зверев нахмурился и спросил:

– То есть не вчера?

– Да говорю же, сегодня, буквально два часа назад жена Завадского вернулась с дачи и обнаружила труп мужа. Она сообщила, что из дома похищена картина этого твоего Шапиро. Там уже новая группа работает. Мне об этом только что доложили, а уже куча звонков! Сначала из горкома беспокоили, а потом из главка. Говорю же, этот Завадский был довольно важной персоной. Так что бросай все свои дела и немедленно приступай к расследованию его убийства!

Зверев нахмурился, подошел к столу, схватил трубку телефона, набрал номер дежурного и зычно прокричал:

– Алло, Лысенко? Зверев у аппарата! Ты по какому убийству недавно Корневу докладывал? Что? Ну да. Про врача. Где, говоришь, это приключилось? Понял, на Южной. А как фамилия этого врача? Точно Завадский? Не Сычев? Хорошенькое дело, а с картиной что? Так. Стало быть, жена Завадского два часа назад обнаружила дома труп мужа и вызвала милицию, еще сказала, что у них картина припала. Ладно, теперь вроде разобрались. Бывай, старлей, не кашляй!

Когда Зверев повесил трубку, Корнев тут же спросил:

– Ну и что ты там понял?

На этот раз Зверев все-таки влез в верхний ящик рабочего стола начальника, вынул оттуда хрустальную пепельницу, достал из кармана папиросы, закурил и произнес:

– Ясно мне, что за эти выходные некая особа проникла в квартиру бывшего заведующего неврологического отделения межрайонной больницы Сычева и украла у него картину Шапиро. Спустя какое-то время, по всей видимости, та же самая особа влезла в квартиру доктора Завадского, который занимал должность главного врача все той же межрайонной больницы. Данная персона застрелила Завадского и украла у него работу Шапиро. Только это была уже другая картина!

Корнев, морщась, посмотрел на папиросу, дымящуюся в зубах Зверева, и осведомился:

– Что будешь делать?

– Докурю и поеду к Завадскому! Нужно разобраться на месте. Дела Шувалову позже передам.

Внутренне ликуя оттого, что старый приятель не особо сопротивлялся и принялся за дело, Корнев заметил:

– Давай уж, Паша, не подкачай. Сам понимаешь, Завадский – руководитель районной больницы. Я говорил, что мне сейчас уже несколько звонков сверху поступило, а ведь это только начало! Так что вникай, копай и найди мне убийцу хоть из-под земли. Ну и, конечно, ищи пропавшие картины. Непременно нужно узнать, кто же их украл.

Зверев сделал несколько затяжек, погасил окурок в пепельнице и с едкой ухмылкой заявил:

– А я и сейчас это знаю!

Корнев дернулся, вдавился в кресло спиной и спросил:

– Так кто же?

Зверев многозначительно подмигнул начальнику, поднялся, двинулся к выходу из кабинета и обронил:

– Ласка.

– Погоди! Какая еще ласка? – рявкнул полковник, но дверь за оперативником уже захлопнулась. – Ну и сволочь же ты, Зверев!

Продолжая возмущаться, Корнев набрал номер оперативного отдела и приказал срочно отыскать Костина в надежде получить у него хоть какие-то объяснения.

Несмотря на обещание, данное Корневу, Зверев не собирался тут же ехать на квартиру к убитому главврачу. Немедленное начало расследования вовсе не входило в его планы.

Выйдя из кабинета начальника милиции, Павел Васильевич тут же принялся кокетничать с хорошенькой секретаршей полковника Леночкой Спицыной. Он томно поинтересовался, не наскучил ли ей муж и бесконечные семейные хлопоты. Когда молодая женщина изобразила удивление, Зверев тут же с наглостью, свойственной лишь ему, спросил, не желает ли она провести этот дивный вечерок, а то и ночку в приятном обществе убежденного холостяка.

Ловко увернувшись от брошенного в него карандаша, Зверев с умилением рассмеялся и, весьма довольный собой, бросился по коридору к лестничному проему. Леночка же, давно привыкшая к подобным выходкам Зверя, внутри себя посмеивалась, изображала праведный гнев, делано дула губы и громко возмущалась.

После обмена любезностями с Леночкой Павел Васильевич вышел из здания и направился к столовой авторемонтного завода, где обедали большинство сотрудников управления милиции. Плотно перекусив, Зверев вернулся обратно и направился в свой кабинет. По дороге он зашел в оперативный отдел, взял у своего заместителя капитана Дружинина материалы по делу Сычева, примерно с полчаса изучал их и только после этого поехал на улицу Южную.

Вернувшись домой, Павел Васильевич почувствовал, что его знобит. Покидая квартиру Завадских, Зверев вернул Валентине Михайловне свитер, одолженный ему, и основательно продрог, пока добирался до улицы Гоголя.

– Только простуды мне сейчас недостает, – переступив порог собственной квартиры, проворчал капитан себе под нос.

При всем своем желании он даже вспомнить не мог, когда в последний раз болел, а тут нате вам.

Войдя в ванную, он развесил на веревках мокрую одежду, потом направился на кухню и достал из серванта бутылку «Столичной». Зверев налил полный стакан, осушил его залпом, чтобы унять дрожь, напился горячего чая, покурил и улегся в постель.

Проснулся он от громкого стука. Кто-то отчаянно барабанил в дверь. Зверев включил ночник и посмотрел на часы. Они показывали четверть второго.

Павел Васильевич натянул штаны, босиком проследовал к двери и открыл ее.

На пороге стояла Зинка Матюнина, соседка, живущая напротив.

– Павел Васильевич, родненький, помоги! – истошно выкрикнула она.

Халат, распахнутый на груди, лишь наполовину прикрывал Зинкину грудь. Карман на нем был оторван и висел на честном слове. Зинка тяжело дышала. Ссадина на ее левой щеке позволяла капитану милиции сделать определенные выводы.

– Что, опять твой Степка буянит? – зевнув, пробормотал Зверев.

– Не он, а дружок его.

Степка Матюнин, живущий на одной площадке со Зверевым, регулярно доставлял беспокойство не только ему, но и всем жителям подъезда.

Он по праву считался героем войны, на фронт ушел в первые же дни войны, воевал в составе стрелкового батальона. В сорок третьем при форсировании Днепра рядовой Матюнин отморозил правую ногу. Сначала ступня посинела, потом началась гангрена, в итоге два пальца пришлось отнять.

После ампутации Степан был комиссован, вернулся в Псков и устроился слесарем в местное трамвайное депо. На работе он считался хорошим специалистом, но любил закладывать за воротник, причем делал это неумеренно и регулярно.

С Зинкой Кочиной, рыжей дородной бабой тридцати пяти лет, Степан Матюнин познакомился уже после войны. Вскоре они поженились, и Зинка родила мужу двух пухленьких девчонок. Степан любил их, но при этом постоянно жаловался на жизнь, укорял жену, так как очень хотел сына. Зинку он тоже любил, но все-таки не так, как беленькую. В целом Степка был неплохим мужиком, покладистым и трудолюбивым, но лишь пока оставался трезвым.

Степан Матюнин регулярно напивался до одури в рюмочной, находившейся неподалеку от депо. Возвращаясь домой, он во все горло горланил военные песни, не давал покоя ни соседям, ни собственному семейству.

Зинка все это терпела, но как-то раз не выдержала и принялась орать на мужа. Степка бросился на жену с кулаками, та тут же пожаловалась Звереву, и Павел Васильевич, до сей поры смотревший на буйного соседа с определенной долей благодушия – инвалид все-таки, – сделал Степке словесное внушение.

В тот день Матюнин был пьян особенно сильно и не понял предупреждения. Степка стал орать, кичиться своими боевыми заслугами, обозвал соседа поганым ментом и вшивым интелигентишкой, чем очень сильно разозлил Зверя. В результате чего разбушевавшийся дебошир получил пару увесистых оплеух и едва не лишился еще одного пальца, но на этот раз уже на руке.

С тех пор Степка стал вести себя потише, бить жену не решался, но пить не перестал. Сегодня, увидев неистово орущую Зинку, Павел Васильевич был крайне озадачен.

– Рассказывай, что за дружок, – заспанным голосом проговорил капитан милиции.

– А пес его знает! Сам коротышка, но видно, что мужик крепкий. – Теперь соседка уже не орала, а скулила. – Накануне вместе заявились, оба пьяные! Степка мой уж еле на ногах стоял, сказал, что это приятель его. Дескать, что он у нас пока поживет. Я уж спорить с ними не стала, а они дальше пить сели. Когда мой алкаш прямо за столом уснул, этот приятель его в спальню ввалился, скинул портки и ко мне. Я вскочила, халат накинула, а он уцепился за подол и под юбку полез.

Зверев сжал кулаки. Его правая щека начала дергаться.

– А ты что?

Глаза Зинки сверкнули.

– Я его коленкой… сам знаешь куда.

– А он?

– Скрючился весь да по стенке стек. А я, значит, шасть мимо него и к тебе.

– Дети где? – хмуро спросил Зверев.

– Так у Люськи Сорокиной. Как эти двое явились, так я сразу их к Люське и отвела от греха подальше. Чувствовала, что добром это не кончится, как в воду глядела.

Людмила Сорокина, пятидесятипятилетняя одинокая женщина, тоже была соседкой Зверева, проживала в одиннадцатой квартире. Ее муж, командир кавалерийского полка РККА, погиб в девятнадцатом под Гатчиной в боях с войсками генерала Юденича. Людмила так больше замуж и не вышла и не завела собственных детей. Зинка, которая работала фасовщицей на плодоовощной базе, часто оставляла у сердобольной соседки обеих дочерей, когда задерживалась на работе допоздна.

Узнав, что дети в безопасности, Зверев одобрительно кивнул и сказал:

– Ладно, пойду гляну, что там за дружок у твоего Степки. – Капитан сунул ноги в ботинки и хотел надеть пиджак, но не успел, потому что в этот самый момент из квартиры Матюниных донесся неистовый рык.

Зинка всплеснула руками, проскочила мимо Зверева, спряталась у него за спиной и прошипела:

– Слышишь, как орет? Здоровый такой гад! Ой, мамочки!

Из квартиры Матюниных вывалился довольно-таки приземистый детина в майке и трусах. Несмотря на малый рост, этот тип явно весил никак не менее шести пудов. При этом на его теле абсолютно не замечалось лишних отложений подкожного жира. Широкий мясистый нос, глубоко посаженные глаза и загнутая вверх нижняя челюсть с перекусом – все это тут же напомнило Павлу Васильевичу породистого английского бульдога, однако сильно обросшего и неухоженного. Коротышка глядел на Зверева своими белесыми остекленевшими глазами и словно не видел его перед собой.

Коротышка поморщился, сжал рукой ушибленное место и прорычал, обращаясь к Зинке, стоявшей за спиной Зверева:

– Слышь, ты профура! Да я же за такие дела тебя сейчас на ремни раскромсаю! Сперва мохнатку твою взъерошу, а потом порежу! Так-то вот, рыжая сучка! А ты, фраер, свинти отсель! До тебя мне дела нет!

– А мне есть, – сухо ответил на это Зверев.

Несмотря на то что коротышка не слабо приложился к бутылке, говорил он вполне четко, точно и не пил совсем.

– Да ладно тебе, не пыли!

Капитану было понятно, что этот субъект совершенно не боится его, а просто не видит в нем хоть какого-то соперника. Зверев ощущал, что этот негодяй вовсе не берет его в расчет, и еще сильнее распалился.

– Собирай свои манатки и проваливай! – заявил он. – В этом случае я забуду про твои выходки и обещаю, что ты уйдешь отсюда своими ногами.

– Чего? Что ты сказал, баклан?

Зверев усмехнулся и спросил:

– Ты себя-то в зеркало видел, мразь?

Брови коротышки взлетели вверх. Он явно не верил своим ушам. Хмель из его головы стал выветриваться с бешеной скоростью.

– Ну ты и борзый! А знаешь, кто я?

– Думаешь, мне это интересно?

Ладони коротышки сжались в небольшие, но довольно увесистые кулаки, широкая грудь пошла ходуном, короткая мускулистая шея напряглась, на ней стали вздуваться вены.

– Павел Васильевич, может, мне в милицию позвонить? – заверещала Зинка.

– Я и есть милиция! – рявкнул он и довольно грубо отпихнул Зинку назад. – Капитан Зверев!

– Ах, сука, так ты еще и мусор! – прохрипел его противник и втянул голову в плечи.

Звереву вдруг показалось, что еще чуть-чуть, и она исчезнет совсем, прямо как голова черепахи, втянутая в панцирь. Ему тут же вспомнилась книга Джека Лондона «Белый Клык», прочитанная им еще в детстве, где доселе непобедимый огромный бойцовский пес с примесью волчьей крови уступил в схватке маленькому и мускулистому бульдогу по кличке Чероки.

«А ведь этот крепыш наверняка способен задать мне настоящую трепку», – отметил Зверев про себя, и это его еще больше подзадорило.

В этот момент коротышка бросился вперед и сделал резкий выпад правой, целя ему в лицо.

Павел Васильевич был готов к этому, тут же увернулся и встретил противника прямым встречным в челюсть. Кулак Зверева врезался в небритый подбородок, но тот был так плотно прижат к плечу, что голова коротышки даже не шелохнулась. Капитану показалось, что его рука врезалась в кирпичную стену.

Боль в костяшках пальцев заставила его прищуриться. Он на мгновение потерял противника из вида, тут же крутнулся, ожидая очередного удара, и прижал локоть к корпусу.

Кулак коротышки врезался ему в предплечье. Зверев ощутил боль, но не утратил способности дышать. Враг с ловкостью матерого боксера нанес ему еще несколько ударов, но капитан вертелся как ужаленный, и все они пришлись вскользь.

«Левша, – отметил Зверев и тут же поменял стойку. – Но ничего, мы и не такое видали».

Когда этот тип на мгновение приподнял голову, капитан успел достать его левым боковым. Из ноздрей коротышки брызнула кровь, точно сок из перезревшего помидора. Глаза его слезились, но он продолжал ловко маневрировать и все время уходил от ударов.

Соседняя дверь приоткрылась, но тут же захлопнулась. На верхнем этаже тоже кто-то вышел на лестничную площадку, но спускаться не спешил.

Зверев увернулся от очередной атаки, ударил снизу, и его кулак врезался противнику в ребра. Тот крякнул и захрипел. Капитан нанес боковой, но коротышка снова сгруппировался и втянул голову в плечи, поэтому удар вышел смазанным. Бить прямые было без толку, потому как при всем желании он мог попасть противнику лишь в лоб, а тот у этого резвого крепыша был подобен бычьему. Зверев пробил нижний крюк, но попал по рукам.

Коротышка же качнулся сначала влево, потом вправо, бросился вперед и врезался в капитана словно таран. Тот не успел увернуться. Противник вдавил его в стену, ухватил за шею и поджал колени, увлекая вниз. Они рухнули на холодный бетонный пол и кубарем скатились по ступенькам. Зверев рассек себе губу, ударившись о бетонную ступеньку, и его лицо тоже обагрилось кровью.

Когда они уперлись в стену, он выгнулся змеей и на какой-то миг оказался сверху. Однако радость, которую испытал капитан, была преждевременной. Коротышка умудрился схватить его за голову и дважды треснул его головой о стену. Зверев едва не потерял сознание, обеими руками обхватил неприятеля и плотно прижался к его плечу.

Тот тяжело дышал, его пот и кровь стекали Звереву на лоб и щеки. Он ослабил хватку, тут же перекатился на другой бок, рванулся, оказался сверху и вцепился в горло капитана обеими руками.

На площадке третьего этажа показалась Зинка и во все горло вопила, просила о помощи. Но никто так и не вышел из квартиры.

Павел Васильевич почувствовал, что последние силы покидают его. Еще чуть-чуть, и поединок можно будет считать проигранным.

Зверев вспомнил войну. Они форсировали Дунай, и тогда ему тоже пришлось несладко. Разведчики шли за «языком» и напоролись на немецкий патруль. Стрелять было нельзя.

Вышло так, что перед ним оказался здоровенный немецкий солдат, гораздо крупнее и сильнее его. Фашист сбил Зверева с ног, оседлал его и принялся душить. В том бою Зверев был на волосок от смерти, но умудрился выхватить из-за голенища нож и вогнал его между ребер своему врагу.

Война закончилась, да и ножа у него не было. Поэтому Павел Васильевич собрался с силами, выпустил руки коротышки, державшие его шею, сжал правый кулак, отставил большой палец и изо всей силы воткнул его противнику в глаз. Тот заревел, схватился за лицо и вскочил.

Зверев ударил ногой. Носок его ботинка врезался в коленную чашечку. Коротышка крякнул от боли, взбежал по лестнице и исчез в дверях квартиры Матюнина.

Капитан не понял, почему его противник так быстро ретировался, поплелся вслед за ним. Он вышел на этаж и только теперь стал понимать, что это еще не конец.

Зинка, которая все это время наблюдала за дракой, заорала что было сил:

– У него пистолет!

Зверев среагировал мгновенно. Не оборачиваясь, он рванулся вперед, втолкнул Зинку в дверь своей квартиры и захлопнул ее. Задвижка щелкнула.

Капитан повалил Зинку на пол и накрыл ее собой. Тут же прогремели два выстрела. Пули пробили фанерную стену. Зверев почувствовал жуткое жжение в правом боку и сполз с Зинки. Она тут же на карачках поползла на кухню, вспоминая мамочку, бога, черта и что-то там еще.

Капитан с трудом поднялся и, превозмогая боль, прижался к стене. В горле у него пересохло. Он коснулся ребер и почувствовал, как между пальцами стекает липкая и теплая кровь.

«Достал, сука! Голова кружится, воздух не хочет входить в легкие, глаза быстро затягиваются непроглядной пеленой. Давненько я не встречал такого противника», – подумал Павел Васильевич, скривил лицо и тихо рассмеялся.

Боль тут же усилилась.

В этот момент грохнул третий выстрел.

Зверев по стенке добрался до шкафа, стоявшего в коридоре. Спустя пару секунд в его руке сверкнул вороненой сталью табельный «ТТ».

– Ну, давай, сам напросился, – сквозь зубы процедил Зверев, уже почти ничего не видя перед собой.

Зинка выглянула из комнаты и тихо прошептала:

– В милицию я уже позвонила, Павел Васильевич. Как думаешь, дверь выдержит?

– Не думаю. Но это уже не важно, – зло прохрипел Зверев.

Послышался удар. Дверь хрустнула, но не поддалась, когда коротышка в очередной раз попытался высадить ее плечом, Зверев вскинул пистолет и дважды нажал на спусковой крючок.

Это дежурство мало отличалось от прочих. Сначала они скатались на улицу Некрасова, но вызов оказался ложным, потом выезжали на ограбление квартиры Сычева. Уже после этого им пришлось разбираться с очередным ограблением, сопряженным с убийством доктора Завадского.

Так как к Завадским они явились уже в понедельник, то суточное дежурство, которое должно было окончиться утром, затянулось до позднего вечера. Только в понедельник Веня подробно расписал все это в суточной сводке и в половине седьмого наконец-то отправился домой. В трамвае он едва не уснул. Если бы не заботливая кондукторша, своевременно толкнувшая его в бок, то парень наверняка доехал бы до конечной остановки.

Придя домой, Веня снял ботинки и пиджак и поплелся на кухню. Перед его глазами расплывались круги, голова гудела, а желудок надсадно урчал, напоминая неисправный тракторный движок. Веня поставил на плиту чайник, отрезал ломоть хлеба, посыпал его сахаром и принялся неторопливо жевать.

Он запивал свой нехитрый завтрак теплым горьковатым чаем и вспоминал события двух последних дней. Пропавшие картины, труп доктора Завадского, таинственная ласка. Все это вереницей мелькало перед его глазами, которые после съеденного бутерброда слипались еще сильней, чем раньше. Веня кое-как добрался до постели и рухнул на нее, не раздеваясь.

Поднялся он уже во вторник, ровно в семь. Отоспавшись, Веня почувствовал себя значительно лучше. Он сварил два яйца, разогрел позавчерашний борщ и съел все это, заправился впрок. Покончив с едой, Веня включил радио, широко распахнул окно и закурил. Из приемника полился до боли знакомый мотив. Георгий Виноградов мелодично напевал:

Парень вошел в здание и приблизился к окошку, возле которого на стекле висела табличка с надписью: «Мы рады вас приветствовать». Он увидел дородную женщину неопределенных лет с двойным подбородком и бородавкой на носу, сидевшую за столом. Особой радости при встрече с Веней эта сотрудница регистратуры явно не испытывала. Выщипанные брови, ярко накрашенные губы, кудряшки, выкрашенные басмой.

– Вы к кому? – холодно поинтересовалась эта особа.

– К Звереву. Его к вам с огнестрелом привезли.

Женщина презрительно фыркнула и осведомилась:

– К этому ненормальному?

Веня сдвинул брови и строго поинтересовался:

– Почему же это он ненормальный?

– Да потому, что его только вчера прооперировали, он у нас лежачим отмечен, а сам шляется туда-сюда. Больной, понимаешь ли! Курить постоянно на улицу бегает. Я ему поначалу не позволяла, так он Галочке Шаньшиной из неврологического отделения глазки состроил, и эта дуреха его через запасной выход пускать стала. А если кто из начальства заметит, что у нас пациенты там ходят как дома, так мне же и попадет. Не Галочке, а мне, понимаешь?

– Понимаю, – сказал Веня и согласно кивнул.

– Вот и я говорю. А этот твой Зверев не только к Галочке клинышки подбивает. Он почитай уже всех наших молоденьких медсестер охаживает! И это с такой-то рожей!

– А что у него с рожей?

– Так его всего в синяках привезли, да еще и с пулей в боку. Я на него глянула, сразу подумала, что не жилец, а он всего час после операции лежал, а потом давай по коридорам ошиваться.

Веня усмехнулся.

Увидев это, женщина тут же воспылала праведным гневом и заявила:

– Чего хихикаешь? Вижу, ты и сам из таких.

– Из каких же это?

– Да я как тебя увидела, сразу все поняла! Физиономия-то у тебя уголовная. А приятель твой уж точно бандит. А что? Зверев этот самый попал сюда посреди ночи с пулевым ранением, рожа вся разбитая!

Веня сунул было руку во внутренний карман, но замер. Раз Зверев до сих пор не сообщил местной администрации о том, что он из органов, то, может, и ему не стоит этого делать? Вместо удостоверения парень вынул из кармана пачку папирос и спички.

«Раз уж я бандит, то не буду разочаровывать дамочку», – решил он, тут же вошел в роль, звучно цокнул языком и оскалился.

– Курить на улице! – грозно прорычала регистраторша.

– Все понял, мамаша.

– Какая я тебе мамаша? Мне и сорока нет.

«А ты тоже врать горазда», – подумал Веня.

– Так кем тебе этот психический приходится? – осведомилась женщина.

Веня хмыкнул, достал из коробка спичку, сунул ее в зубы и ответил:

– Я ему этот – как его? – внучатый племянник. Решил я, стало быть, родственничка дорогого проверить. А ты что, против?

Женщина надула щеки и подалась вперед. Вене показалось, что еще чуть-чуть, и стол, за которым сидела эта строгая дамочка, треснет пополам от тяжести ее массивной груди.

– Ты ему такой же племянник, как баран козе деверь! Шагай на второй этаж. Там твой дружок лежит в четырнадцатой палате. – Женщина сняла с вешалки белый халат и бросила его Вене. – Надевай вот, только не испачкай.

– Благодарствую, мамаша. Бывай, не кашляй! – сказал парень, снова цокнул языком и прошмыгнул мимо блюстительницы больничного порядка, покрасневшей от напряжения.

Пока санитары увозили на каталке капитана милиции, лишившегося чувств, Вениамин Костин не находил себе места и ругал своего начальника за его чудовищную беспечность. Нельзя было ему вставать, а он носился как ужаленный, вот и результат.

Парень проводил каталку до приемного покоя, дальше его не пустили.

Оперативник начал было протестовать, но дежурный врач, приземистый очкарик с одутловатым лицом и крючковатым носом, пощупал у больного пульс, посмотрел в зрачки и спокойно проговорил:

– Не переживайте, молодой человек. Ничего с вашим приятелем не случится. Обычный обморок в результате острой кровопотери. Полежит под капельницей и через полчасика оклемается.

Веня вздохнул с облегчением, покинул приемный покой и направился в курилку. Он все еще тяжело дышал и был крайне возбужден, однако сразу заприметил, как двери регистратуры открылись и из здания вышла та самая размалеванная тетка, которая недавно так нелюбезно его встретила и приняла за бандита. Веня увидел, что женщина направилась к курилке, отступил и спрятался за куст акации.

Эта дородная дама подошла к лавке, опустилась на нее, вытащила из кармана халата портсигар, достала оттуда сигарету и закурила.

Веня украдкой наблюдал за своей недавней собеседницей. Она выглядела взволнованной, покусывала губы, то и дело озиралась по сторонам.

«Интересно, что это с ней», – подумал парень, выждал минуту и вышел из своего укрытия.

Глаза полной регистраторши едва ли не выскочили из орбит. Оба ее подбородка затряслись. Из уст выползло глухое сопение.

– Ты все еще здесь? Неужели меня искал? – прохрипела она.

Веня вспомнил, что эта очаровательная дама все еще считает его бандитом. Он сунул руку в нагрудный карман, чтобы достать удостоверение и раз и навсегда развеять все нелепые предположения о его принадлежности к криминальному миру, но отчего-то снова передумал.

Женщина испуганно смотрела на Веню своими коровьими глазами. Руки ее тряслись. Сигарета, вывалилась из пальцев и упала на асфальт.

Парень шагнул вперед.

– Не надо, прошу, – продолжала верещать толстуха.

«Чего это она?»

Все еще не до конца понимая, почему женщина так напугана, Веня повернулся. При этом он случайно зацепил полу своей рубахи, под которой за поясом у него торчал пистолет.

Увидев оружие, женщина простонала:

– Не убивай! Я никому ничего не скажу.

Веня аж поперхнулся и огляделся по сторонам. Он сделал еще один шаг вперед и наклонился над регистраторшей, вдавившейся в спинку лавочки. Она скривила лицо и выставила руку вперед, как будто защищаясь.

«Эта тетка считает меня бандитом, – понял Веня. – Вот только с чего она взяла, что я хочу ее убить?»

– Я все видела и поняла, – продолжала тоненько завывать толстуха. – Но я буду молчать. Пожалуйста, не убивай меня.

– Что именно ты видела? Говори!

– Видела, как увезли этого мужика, которого ты искал. Ясное дело, ты его порешил, а теперь и меня убьешь!

«Так вот в чем тут дело», – подумал парень и состроил такую зверскую рожу, что женщина со страха зажмурила глаза.

Веня понял, что она готова на все, лишь бы выжить.

– Я ищу одну вашу лаборантку, – сказал он зловещим шепотом.

– Что? – Ресницы толстухи запорхали, как крылья стрекозы.

– Я ищу Ольгу Соколовскую.

– Что? Соколовскую? Я не понимаю.

– Чего ты не понимаешь, мамаша? Я же тебе по-русски говорю. Мне нужна Соколовская. Где ее найти?

– Так ведь пропала она! Вчера на работу не пришла. Я понятия не имею, где эта девица может быть? А зачем тебе?.. Ты ее тоже убьешь?

– Адрес, где живет, знаешь? – Веня снова подался вперед.

Глаза толстухи округлились еще сильнее.

– Не знаю, – выдавила она из себя.

– Кто знает?

– Если скажу, не убьешь?

– Не убью! – прорычал Веня.

– Обещаешь?

Веня провел ногтем по горлу.

– Век воли не видать!

– Екатерина Александровна может знать.

– Кто такая?

– Врач наш, Екатерина Александровна Колесникова.

– Где ее искать?

– Если скажу, точно не убьешь?

– Обещал же.

– Кабинет триста три, третий этаж! – отчеканила толстуха.

Веня выпрямился и нахмурил брови.

– Третий этаж? Екатерина Александровна? – Перед глазами парня тут же всплыл образ его недавней попутчицы. – Погоди-ка. Она примерно моего возраста, ниже среднего роста, светлые волосы.

Толстуха закивала.

– Она! Все так и есть.

– А она точно знает, где Соколовская живет?

Толстуха немного успокоилась, пожала плечами и проговорила:

– Если кто что про Соколовскую и знает, то только Колесникова. Та ведь ни с кем так и не сдружилась за все это время. А с Катериной они постоянно о чем-то секретничали. Уверена, что она и про то, где живет наша Оленька, и про все такое прочее о ней наверняка знает.

– Про что это такое прочее?

– Про шашни с главврачом. Любовники они были, про это все уж давно знают! – Толстуха ехидно оскалилась. – Я не зря говорила, что добром это не кончится. Оленька эта – та еще потаскуха! Да и Андрей Филиппович наш тоже хорош. Ишь, хлыщ очкастый! Чистый кобель! Доигрался до того, что пулю словил, а бабу его теперь бандиты ищут! Я заранее знала…

Тут Веня снова полез в карман, и толстуха взвизгнула:

– Что ж ты, ирод? Обещал же!..

Парень достал удостоверение, сунул его регистраторше в лицо и представился:

– Старший лейтенант милиции Костин!

Женщина застыла, скулы ее напряглись.

– Какой еще Костин?

– Костин Вениамин Петрович! Я сейчас занимаюсь поиском опасного преступника. Благодарю вас за полезные сведения, которые вы мне так любезно предоставили, и выражаю благодарность за содействие правоохранительным органам!

Женщину передернуло.

– Так ты из милиции? Вот те раз! Постой, а как же твой Зверев? Я же сама видела, как его в операционную повезли. Так он что, живой? Выходит, что ты его не убивал, да?

– Рана у него открылась. Врач сказал, что оклемается, – сказал Веня, коснулся двумя пальцами козырька кепки-восьмиклинки и чинным шагом направился в сторону главного входа.

Толстуха все еще не верила в свое счастье, смотрела вслед удаляющемуся оперу. Когда тот исчез за углом, она достала свой портсигар, закурила и негромко рассмеялась.

Прохор Котеночкин, в прошлом старшина команды мотористов подлодки М-32, после окончания войны вернулся в свой родной город Псков и тут же угодил в скверную историю. Как-то вечером, возвращаясь от приятеля, он столкнулся с четырьмя молодыми людьми, которые сидели на детской площадке, сквернословили, пили «белую головку» и горланили песни под гитару. Бывший подводник не смог просто так пройти мимо и сделал разнуздавшимся юнцам внушение. Словесная перепалка перешла в драку, в результате которой Прохор лишился зуба, но одержал убедительную победу. Удар у него был неслабый.

Однако беда состояла в том, что один из его противников потерял глаз. Возвращаясь из гостей, Прохор, естественно, находился в легком подпитии, что стало лишним доводом при вынесении ему обвинительного приговора. За нанесение тяжких телесных прокурор требовал для Котеночкина пятерик, но судьи учли ситуацию и ограничились тремя годами лишения свободы.

Прохор отсидел этот срок от звонка до звонка, потом поселился в квартире своей пожилой матери и вскоре устроился на работу в таксомоторный парк, расположенный на Текстильной. За три года заключения характер Прохора, который и до этого отличался упрямством и нелюдимостью, и вовсе испортился до неузнаваемости. Старенькая мать то и дело отчитывала сына за его сварливость, уговаривала обзавестись семьей. Однако Прохор так и не смог отыскать себе жену.

Женщинам он не нравился, так как был не особо хорош собой. Коллеги его чурались и за глаза называли угрюмым.

Зато местный участковый Прохора не забывал и доводил до белого каления своей чрезмерной заботой и неустанным контролем. Котеночкин и раньше недолюбливал представителей власти, а теперь из-за этого лейтенантика и вовсе возненавидел всех тех людей, которые когда-либо имели какое-то отношение к охране общественного порядка.

Рабочий день сегодня оказался долгим. Котеночкин изрядно устал, вернулся в гараж и услыхал от одного из механиков, что в диспетчерской его ждет начальник таксопарка с каким-то незнакомым человеком. Тот одет в гражданку, но назвался милиционером. Прохор в своей обычной манере насупился и приготовился к неприятному разговору.

Когда он вошел в диспетчерскую, начальник таксомоторного парка Супиков, которого все называли просто Семенычем, тут же бросился ему навстречу, пригнулся и тихо шепнул:

– Ты давай тут не особо хорохорься, а то без премии оставлю! – После этого Семеныч резко повернулся и сказал уже громко, чтобы гость его услышал: – Вот это и есть наш Прохор Егорович Котеночкин, водитель автомобиля «Победа» с госномером ПС 34–01. Прошу вас, товарищ, можете задавать вопросы. Я уверен, что Петр Егорович на них ответит.

Котеночкин угрюмо посмотрел на незваного гостя. Это был парень не старше тридцати, с задорной улыбкой, волосами соломенного цвета и беззлобным прищуром.

Он шагнул вперед, протянул водителю руку.

– Здравствуйте, Петр Егорович! Моя фамилия Костин. Я старший лейтенант милиции, оперуполномоченный. Мне нужна ваша помощь.

Прохор достал из кармана засаленную тряпку и принялся вытирать ею свои относительно чистые потрескавшиеся пальцы.

– Ладони в масле, начальник, – проворчал он и не стал отвечать на рукопожатие.

– Мне сказали, что ты сидел, – продолжая улыбаться, сказал милиционер.

– А твое какое дело?

– Да, собственно, никакого. Просто не похож ты на зэка, Прохор Егорович! Лицо у тебя хоть и суровое, но без гнили этой уркаганской. Угощайся. – Костин достал пачку «Герцеговины Флор» и протянул Прохору.

Тот хмыкнул, помотал головой и заявил:

– Я такие не курю!

Он убрал в карман тряпку, достал из другого пачку «Казбека» и вопросительно посмотрел на Семеновича. Начальник таксопарка кивнул, и Прохор чиркнул спичкой.

– Тогда вы угощайтесь, товарищ Супиков. – Гость протянул пачку Супикову, тот взял папиросу, все трое закурили, и милиционер сказал Прохору: – Я «Победу» твою сегодня в городе видел.

Таксист напрягся и спросил:

– А где именно?

– Возле районной больницы видел. Там к тебе барышня подсела, а я рядом стоял. А годков ей сколько?

– Кому? Барышне?

Парень рассмеялся и сказал:

– Нет! «Победе» твоей сколько, спрашиваю. Ведь с виду она совсем новая.

– Полгода моей «Победе», начальник. Может, хватит уже вошкаться? Говори, чего тебе от меня надо, а то мне домой пора.

– Прости, Егорыч! Понимаю я, что ты сейчас умаялся, после смены. Но видишь ли, какое дело, я к той самой барышне большой интерес имею. Помнишь ее?

– Ну, допустим. Красивая, молодая.

– А куда ты ее возил?

– В Завеличье возил. Высадил за мостком у колонки и уехал.

– Адрес можешь назвать?

– Улица Юбилейная, а какой дом, не знаю. Не назвала она адрес, сама дорогу показывала.

– Егорыч, не в службу а в дружбу, давай до той колонки прокатимся. Ты меня на месте и сориентируешь. – Костин достал из-за пазухи пару банкнот. – Ты не думай, что просто так. Я заплачу.

– Поезжай, Прохор Егорович! – совсем некстати вмешался в разговор Супиков. – Товарищ у нас из органов, а им помогать нужно.

Прохор зло посмотрел на начальника и резко проговорил:

– Никуда я не поеду! Я свою вахту отстоял, мне домой пора. К тому же у меня бензонасос на ладан дышит. Я уже к Жаркову подходил, он завтра посмотреть обещал. Пока не исправит, я с утра из гаража ни ногой!

Костин вопросительно посмотрел на Супикова, и тот пояснил:

– Жарков, это наш главный механик. Хороший, знаете ли, специалист!

– Можете вы его попросить, чтобы он прямо сейчас машину посмотрел? – спросил Костин.

– Чего ж не попросить? Сделаем.

– Вы тут делайте все что хотите, а я домой, – заявил Котеночкин. – Жарков ваш с бензонасосом часа три может провозиться, я столько времени тут сидеть не собираюсь!

Он повернулся было и собрался направиться к выходу, но тут пришлый парень ему сказал:

– Что-то сдается мне, Прохор Егорович, что ты нам тут не те гайки вкручиваешь! Лайбе твоей и года нет, а у нее уже бензонасос медным тазом вроде как накрылся. Может, хватит нас тут табанить? Давай уж мотнем скоренько в Завеличье, а потом уже и по домам, каждый в свою люлю.

Котеночкин повернулся, выпятил нижнюю челюсть и грозно поинтересовался:

– Ты на каких судах хаживал, салага?

– Почему же салага? – Костин улыбнулся. – Я матрос бывалый. Отдельный батальон морской пехоты, Черноморский флот! – Он тут же расстегнул рукав рубахи, оголил предплечье и показал якорь и буквы ЧС, выколотые на нем.

– Морпех, значит? – пробасил Прохор теперь уже совершенно другим тоном, с искренним уважением.

– А ты с какого парохода, дядя? – задорно поинтересовался Костин.

– Про подлодку М-32 слыхал?

– А как же! Выходит, мы с тобой в одной луже бултыхались.

Губы Прохора растянулись в широкой улыбке.

Костин шагнул вперед и во второй раз протянул отставному подводнику руку. Тот вытер ладонь о штаны и на этот раз ответил Вене крепким пожатием.

– Ты это, слышь, Семеныч, Жаркову не звони, – сказал Прохор. – Попробуем так доехать.

Когда Веня и Котеночкин вышли из диспетчерской, Семеныч лишь покачал головой. Он только сегодня узнал, что Прохор умеет улыбаться.

Пока дежурный автобус катил по городу в сторону Завеличья, Костин всю дорогу теребил в руках пачку папирос. В эти минуты он был готов разорвать дежурного водителя Гриню Панюшкина. По мнению старшего лейтенанта, тот вел автобус слишком медленно да еще и строго-настрого запретил курить в салоне.

Помимо Панюшкина, самого Вени и черного пса по кличке Бармалей в автобусе сидели Сева Фролкин, кинолог Гена Логвин, следователь Виктор Константинович Кравцов, возглавлявший группу, оперативники Евсеев и Горохов. Сева разгадывал кроссворд. Молчаливый Гена Логвин постоянно начесывал холку своему лохматому немцу. Тот сидел у окошка и грустными глазами смотрел через стекло на фонари, горящие по обеим сторонам дороги. Горохов и Евсеев дремали. Виктор Константинович читал какую-то брошюру, что-то тихо бормотал и делал пометки в книжке огрызком химического карандаша.

Наконец-то автобус оказался на развилке дорог у Семеновских грив и остановился.

Веня выскочил из него, скинул на ходу пиджак и быстрым шагом направился к озеру. Следом за ним спокойно двигались все остальные.

Солнце уже поднялось довольно высоко и изрядно припекало. Комары пронзительно звенели. Из камышей доносилось протяжное кваканье. После душного города это место могло бы показаться раем.

Члены следственной группы миновали оцепление, выставленное сотрудниками районного отделения внутренних дел, вышли на поросший примятой травой бережок. В паре десятков шагов толпился народ. Присмотревшись, Веня увидел среди этих зевак Варвару Битюгову.

У мостков, то и дело вытирая вспотевший лоб, стоял полноватый милиционер с капитанскими погонами и о чем-то разговаривал с приземистым пожилым мужиком в длинном плаще и высоких рыбацких сапогах.

Костин подошел ближе и спросил:

– Где она?

Капитан повернулся к нему:

– Вы старший группы?

– Старший он, следователь Кравцов. – Веня указал на этого человека. – Но докладывать будете мне. Я старший лейтенант Костин, веду дело об убийстве доктора Завадского. Смерть этой женщины наверняка связана с моим расследованием.

– Угаров, местный участковый! – назвался капитан, небрежно козырнул и добавил: – Я слышал, что убийством Завадского занимается сам Зверь.

– Павел Васильевич приболел. Так что теперь я за него.

Кравцов подошел к участковому, предъявил удостоверение и заявил:

– Я старший. Докладывайте!

– Вон там ее нашли. – Капитан указал на заросли камыша, кивнул на мужчину в плаще и продолжил: – Это товарищ Семин Андрей Степанович. Именно он обнаружил тело.

Кравцов кивнул свидетелю, который заметно нервничал.

– Здравствуйте, товарищ! Давайте сначала успокоимся, а потом вы нам расскажете все еще раз и подробно. Куда вы шли, зачем, как обнаружили тело?

Мужик надул щеки, потом громко выдохнул и проговорил слишком уж быстро, то и дело заикаясь:

– Сам-то я на Белинского проживаю, а здесь, в Семеновских гривах, сестра моя обосновалась. Я к ней обычно по выходным наведываюсь, а сегодня вот в будний день отгул получил и решил время зря не тратить. Клев тут уж больно хороший. Так вот, приехал я к Верке – это сестру мою так зовут – и с утречка пораньше к озеру пошел. Иду я, значит, вдоль бережка, гляжу, в воде лежит что-то. Я сначала подумал, что коряга, пригляделся – мешок. Лежит он в воде, только часть его над водой торчит. Я сначала подумал, что кто-то гулял да мусор в воду бросил, но все же решил проверить. Подошел, пихнул ногой, а там что-то жесткое, точно заледенелое. Я ножиком мешковину резанул, а оттуда рука женская вывалилась. Струхнул я, чего уж душой кривить, да побежал звонить.

Веня не дослушал свидетеля, приблизился к реке. У самой воды стояли двое милиционеров из районного управления внутренних дел, одетых в синюю форму. У ног одного из них на камнях лежал самый обычный холщовый мешок.

Костин присел и потянул за край мешка. В прорез, сделанный в нем, тут же вывалилась женская рука, успевшая посинеть. Старший лейтенант побледнел и отшатнулся. На этой руке он увидел позолоченные часики с восьмиугольным корпусом, до боли знакомые ему.

Они сидели в кабинете и пили чай без сахара. Костин вполголоса костерил Митьку Евсеева, здесь отсутствующего, за то, что тот без спросу забрал из его стола почти полную коробку рафинада и умотал с ней в бухгалтерию. Сейчас Евсеев наверняка баловался сладеньким с главбухом Антониной Викторовной Мартыновой, приятной пышной женщиной с фиалковыми глазами и бюстом четвертого размера.

Костин сидел за столом. Перед ним лежала папка с документами, рядом с ней стояли графин и хрустальная пепельница, наполненная доверху. Старший лейтенант согнулся над бумагами, но явно думал о чем-то постороннем.

Зверев с интересом наблюдал за подчиненным, развалившись на кожаном диванчике, стоявшем возле окна. Он тихонько постукивал по своей чашке небольшой мельхиоровой ложкой и что-то напевал себе под нос.

Дверь вдруг резко распахнулась. В кабинет вошли полковник Корнев и следователь Виктор Константинович Кравцов.

Увидев начальника управления, Костин тут же вскочил. Зверев же при этом даже не шелохнулся.

– Фу, надымили, не продохнуть! – Корнев подошел к окну, распахнул его настежь и устроился за свободным столом.

Кравцов подошел к стене, прислонился к ней спиной и скрестил руки на груди.

– Итак, Виктор Константинович дал мне материалы по нашим убийствам и сообщил, что принято решение объединить все эти дела в одно, – сказал Корнев. – Павел Васильевич наконец-то снова в строю. Вениамин, твой начальник мне сказал, что в его отсутствие ты неплохо поработал, значительно продвинулся в расследовании, даже отыскал одну из украденных картин.

Веня вопросительно посмотрел на Зверева. Тот оставался невозмутимым.

– Павел Васильевич меня перехваливает, – заявил старший лейтенант. – Это ведь он, даже получив серьезное ранение, сумел нарыть столько всего, что нам и не снилось.

– Ну-ну, не скромничай, Вениамин. Тебе предоставляется первое слово. Итак, твоя версия, мы слушаем.

Костин перевел взгляд на Кравцова. Тот склонил голову набок в ожидании.

– Итак, на данный момент мы имеем вот что, – начал Веня. – Совершено незаконное проникновение в квартиру Сычева. Там была украдена первая картина Шапиро. Затем из квартиры Завадского исчезла вторая работа того же художника, а сам доктор был застрелен. Учитывая факты, известные нам на сегодняшний день, предполагаю, что оба преступления совершены лаборанткой межрайонной больницы Ольгой Соколовской.

– Той самой, которой мы с легкой руки товарища Костина присвоили оперативное прозвище Ласка, – добавил Кравцов.

– Примерно год тому назад Завадский взял на работу свою любовницу Ольгу Соколовскую, – продолжал Костин. – Он снял для нее домик, где они время от времени встречались. Вполне резонно предположить, что в отсутствие супруги наш главврач приводил Ольгу к себе домой. В ходе одного из таких визитов она узнала о картине Шапиро, подаренной автором Завадскому, и ее истинной стоимости. Итак, идем дальше. Бывший заведующий отделением неврологии, а ныне пенсионер Андрей Николаевич Сычев, по имеющимся у нас сведениям, частенько заходил на свое прежнее место работы. Он общался с персоналом, как и большинство пожилых людей, любил поболтать. Ольга узнала, что у него тоже есть картина Шапиро, и решилась на похищение обоих полотен. Сычев наверняка упоминал о том, что они с женой любят по выходным проводить время на даче. Разузнать, когда будет пустовать квартира Завадского, Ольге и вовсе не составило труда. Эта невысокая женщина спортивного телосложения вполне могла спуститься с крыши по веревке и забраться в обе квартиры через форточку. Сперва она похитила картину у Сычева, а на следующий день проникла в квартиру Завадского. Первое преступление у нее прошло на ура. А вот с Завадским случился конфуз. Доктор застал воровку на месте преступления, и она его убила.

– «Люгер» – довольно громоздкая и тяжелая штука. Очень сомнительно, что такая хрупкая девушка, зная, что ей придется лезть через форточку, прихватила бы с собой такую тяжесть, – перебил Веню Кравцов.

– Сомнительно, но не невозможно! – отрезал Костин. – Итак, наша Ласка убивает Завадского и становится обладательницей обеих картин. Тут на сцене появляется новый персонаж. Это некий мужчина, у которого отсутствуют три пальца на правой руке. Он каким-то образом узнал о том, что у Ольги есть две редкие картины.

– Возможно, он был сообщником Ольги и просто не захотел с ней делиться, – вставил Кравцов.

– Я так не думаю. Мы нашли под окном Ольгиного дома следы армейских сапог. Так что беспалый тип скорее всего за ней следил. Он выбрал время и убил Ольгу. Судя по заключению медэкспертизы, она была задушена. Преступник собрался спрятать труп в озере и сделал это. Там фигуранта встретил маленький рыболов Даня и попросил у него папиросу. – Костин замолчал, перевел дух, посмотрел по сторонам.

– А куда же тогда девалась вторая картина? – спросил Кравцов. – В доме Ольги ведь ее не нашли.

Костин пожал плечами и проговорил:

– Первое похищение состоялось в ночь с субботы на воскресенье. Ласка наверняка спрятала добычу и на следующую ночь направилась к Завадским. После второго похищения и убийства главврача она возвратилась домой со второй картиной и не успела ее спрятать. Появился беспалый тип и убил Ольгу.

– Если он охотился за этими полотнами, то почему же тогда оставил картину Завадского в доме Ольги? – спросил Кравцов.

– Скорее всего ему что-то помешало забрать ее с собой.

– Что ж, вполне разумная версия, – сказал Корнев. – Павел Васильевич, а ты что по этому поводу думаешь?

Зверев молча пожал плечами.

– Тут есть над чем поломать голову, – сказал Кравцов.

– Хорошо, тогда ломай ее побыстрее. Убийцу Завадского мы нашли, его картину тоже. Остается сделать то же самое еще раз, – произнес Корнев, встал, одернул китель и вышел из кабинета.

Кравцов последовал за ним.

Псков, средняя школа № 6, 1934

Слухи о том, что после уроков Лешка Шитов собирается драться с Акулой, обсуждали едва ли не все мальчишки-старшеклассники. На этот раз даже девчонки, которых обычно не волнуют такие вещи, тоже проявляли к предстоящему событию немалый интерес. Причиной тому стало то обстоятельство, что ссора Лешки и Акулы произошла из-за Оли Колесниковой, хорошенькой светловолосой коротышки из шестого «Б».

Степана Акулинина по прозвищу Акула в школе номер шесть побаивались многие. Даже учителя порой не решались ему перечить, не замечали его наглого тона и ехидных усмешек. Родной отец Степки Акулинина сгинул на каторге еще до революции, мать привела в дом другого мужика. Клим Жихарев, отчим Степки, любил закладывать за воротник и в пьяном угаре регулярно поколачивал спесивого пасынка.

Получая тумаки, Степка орал недуром, грозился поквитаться с отчимом и один раз даже прокусил ему руку. После этого Степка получил такой удар по голове, что неделю пролежал в больнице. Мать Степки, конечно, облаяла мужа, но тоже получила свою долю затрещин и вынуждена была смириться. С тех пор Степка не связывался с отчимом и безропотно терпел все побои.

Клима нашли мертвым в собственном дворе, когда Степке исполнилось пятнадцать. Следствие пришло к заключению, что покойный был мертвецки пьян, упал и разбил себе голову. Однако ходили слухи, что Жихарев свалился с ног не просто так. Все соседи знали о непростых отношениях Клима с пасынком, и многие из них посчитали, что это Степка отправил отчима на тот свет. Однако нашлись двое приятелей Степки, Анатолий Белов и Александр Тюрнин, которые уверяли всех в том, что в день смерти Клима Жихарева они все втроем ездили на рыбалку за город и ночевали в домике, стоявшем на садовом участке Тюрнина. И сам Степка Акулинин, и его дружки Толик Белов по кличке Белка, и Сашка Тюрнин по прозвищу Тюря к тому времени уже год как состояли на учете в милиции. Они не раз попадались на мелких кражах и дважды были задержаны за хулиганские действия. Сначала это было приставание к девушке, потом – избиение одноклассника.

Лешка Шитов учился в восьмом «А» и был на целых два года младше своего одноклассника Акулы, который в четвертом и в седьмом классах оставался на второй год. В отличие от Акулы, Лешка рос в благополучной семье. Его отец работал слесарем на авторемонтном заводе, а мать – санитаркой в больнице. Лешка был твердым ударником и в целом находился на хорошем счету у учителей. Парень увлекался разведением голубей и неплохо соображал по математике. Он даже участвовал в городских олимпиадах, где довольно успешно защищал честь родной школы.

Все случилось, когда девчонки из шестого «Б» на уроке труда пололи сорняки на грядках у теплиц. Примерно за десять минут до конца занятия трудовик Иван Анатольевич Волков ушел в теплицу за новыми граблями. Тут-то и появился Акула. Парень вразвалочку зашел за теплицу, достал пачку «Казбека» и небрежно закурил. Ольга Колесникова, которая оказалась ближе всех к нему, спокойно занималась своим делом, не обращала внимания на парня, прохлаждающегося без дела.

– Эй, мелкота, а ну сгоняй до колонки, принеси попить! – крикнул ей Акула.

– В колонке вода холодная, зубы заморозишь! – не отрываясь от грядки, ответила Ольга.

Несколько девчонок, услышав слова одноклассницы, заулыбались.

Акула понял, что над ним смеются, и начал закипать.

– Слышь, белобрысая, а ты ничего не попутала? А ну быстро принесла воды!

– Я тебе не прислуга. Тоже мне, начальник выискался! Тебе надо, ты и иди.

Акула бросил на землю непогасшую папиросу, смачно сплюнул и быстрым шагом направился к дерзкой девчушке. Увидев это, остальные школьницы попятились, а Ольга невозмутимо продолжала полоть сорняки. Акула схватил ее за рукав и рванул на себя с такой силой, что материя затрещала. Ольга зацепилась за сучок, торчащий из земли, рухнула на землю и угодила рукой в навозную кучу.

Акула захохотал, отпустил Ольгин рукав, чуть отступил и заявил:

– Иди за водой, дуреха, пока я тебя по стенке не размазал! Только руки помой, а то они у тебя теперь дерьмом воняют.

Того, что последовало за этим, никто не ждал. Ольга схватила совок, которым она только что рыхлила землю, зачерпнула навоза и швырнула его прямо в лицо Акуле. Комья попали ему в рот и глаза. Акула, матерясь и сплевывая, стал тереть глаза, а потом бросился на Ольгу, схватил ее за волосы и дважды ударил в живот. Девчонки завизжали.

Тут откуда ни возьмись появился Лешка Шитов. Он увидел, как Ольга согнулась пополам и упала на колени, подскочил к Акуле и отпихнул его в сторону.

Тот увидел нового противника, расплылся в хищной улыбке и сказал:

– Ну ты и влип, сучонок! Молись! – Акула сунул руку в карман.

Многие знали, что он постоянно носит там нож.

Однако этот мерзавец застыл, потому что из теплицы вдруг вышел учитель труда Волков.

– Шитов, а тебе чего здесь надо? – строго спросил он.

– Меня историчка к вам послала. У нас там доска упала, вот Надежда Михайловна и попросила у вас гвозди и молоток взять.

– Хорошо, сейчас принесу. А тебе, Акулинин, чего?

Акула выдавил из себя слащавую улыбку и проговорил, придумывая на ходу:

– А меня Надежда Михайловна вслед за ним отправила, велела ему сказать, чтобы он еще и плоскогубцы прихватил.

– Надежда Михайловна? Тебя? Чего ты мне, Акулинин, тут сказки рассказываешь? Опять, поди, курить за теплицу бегал? – Только сейчас трудовик увидел Ольгу, которая все еще не могла распрямиться. – Колесникова, а с тобой-то что приключилось? Ты чего это за живот держишься?

– Она, похоже, крыжовника недозрелого наелась, – тут же заявил Акула. – Вот теперь у нее нутро и скрутило. В медпункт ей нужно. Хотите, я ее провожу?

– Не нужны мне такие провожатые, – заявила Ольга, сверкнула глазами и распрямилась.

– Раз не нужны, то я пойду, – громко проговорил Акула и, проходя мимо Лешки, тихо процедил: – Сегодня после пятого урока на поляне. Не придешь, я тебя на шнурки порежу, заступничек хренов!

– Приду, – так же вполголоса пробормотал Лешка и одарил Акулу ненавидящим взглядом.

– Вы сказали, что Лешка выжил. И что же, ваша сестра так и не сменила гнев на милость? – проговорил Зверев.

– Узнав о том, что Акула едва не отправил Лешку в могилу, Ольга лишь пожала плечами. Дескать, я же говорила. После школы Лешка пошел работать на завод. Потом он женился на Зинке Банниковой. Я же после уехала в Горький и поступила в мединститут.

– А ваша сестра? Что стало с ней?

– Спустя год она вслед за мной тоже уехала в Горький и поступила в тот же институт.

– Значит, ваша сестра все же получила медицинское образование?

Колесникова отрицательно покачала головой и вдруг сменила тему:

– Скажите, а что все же натворила моя сестра. За что ее убили? Это ведь как-то связано со смертью Андрея Филипповича?

На этот вопрос вместо своего начальника ответил Веня:

– Не просто со смертью, а с убийством Андрея Филипповича. У нас есть все основания полагать, что именно Ольга проникла в квартиру пенсионера Сычева и украла у него картину известного французского художника. Вслед за этим ваша сестра забралась к Завадскому. Когда тот застал ее на месте преступления, она выстрелила в него из трофейного пистолета немецкого производства и похитила еще одну работу того же автора. Мы нашли ее в доме Ольги.

Женщина дернулась, полезла в сумочку и долго там что-то искала.

– Если хотите курить… – Веня достал из ящика стола пачку папирос и протянул Колесниковой.

– Что вы! Я не курю. – Екатерина достала из сумочки упаковку таблеток, бросила одну в рот и пояснила: – Это успокоительное. Мне сейчас очень сложно говорить.

Костин понимающе кивнул и спросил:

– Скажите, у вашей сестры было оружие?

– Если и было, то мне об этом неизвестно.

– А вы знали доктора Сычева? – вмешался в разговор Зверев.

– Разумеется. Это бывший заведующий отделением неврологии. Работать с ним мне, конечно, не довелось, он уже на пенсии, однако часто заходит к нам в отделение, поболтать о том о сем со старожилами больницы. Приятный такой старик. Надеюсь, с ним ничего не случилось.

– С ним все хорошо. Вы не особенно удивились, когда узнали, что ваша сестра убила человека. То есть вы допускаете, что такое возможно?

Глаза женщины сверкнули, рот стал жестким, пальцы сжались в кулаки.

– Вы правы, это меня не удивило, – сказала она. – Ольга была очень решительной женщиной, вполне могла убить. Я хочу рассказать вам еще одну историю из нашей жизни. Она связана с часами.

– На картине Шапиро, украденной у Завадского, изображены часы с кукушкой! Вы сейчас говорите о них? – спросил Зверев.

– Повторяю, я знать не знаю ни о каких картинах. Я имею в виду свои наручные часы. Наш отец работал инженером и как-то раз был отправлен за границу, в Англию. Вернувшись из командировки, он и подарил нам эти самые часы.

Горький, Сормово, 1937

Пока они ехали в трамвае, на улице уже зажглись фонари. Сестры выбрались из вагона возле судостроительного завода, прошли по улице Баррикад и оказались у детского сада. Далее тянулся пустырь. За ним в крошечном бревенчатом домике с черепичной крышей жила тетя Клава Горохова, у которой Колесниковы снимали комнатку.

Катя ютилась у нее уже второй год. Когда Ольга приехала в Горький и поступила на первый курс, сестры стали жить вместе. Сердобольная хозяйка даже не увеличила плату за жилье.

На улице уже похолодало, и девушки ускорили шаг. Дорога петляла вдоль кустов. Где-то вдалеке раздавался собачий лай.

До приезда Ольги Катя испытывала страх всякий раз, когда проходила через пустырь. Сегодня девушки возвращались из института вместе, поэтому Кате было гораздо спокойнее.

Однако это ее спокойствие моментально испарилось, когда она увидела двух парней, сидевших в кустах, росших вдоль дорожки. Она тут же схватила Ольгу за руку и ускорила ход.

Парни о чем-то оживленно спорили и размахивали руками. Когда они наконец-то заметили сестер, один из них тут же позабыл про свой разговор и громко свистнул.

– Не оборачивайся, – прошептала Катя и еще сильнее сжала Ольгину кисть.

Та вскрикнула, вырвала руку и заявила:

– Не веди себя как дура последняя! Чего всполошилась?

– Эй вы! Я к вам обращаюсь! – донеслось из-за спины.

– Не оборачивайся, – опять прошептала Катя, но услышала позади себя топот, невольно обернулась и хотела было ускорить шаг.

– Не беги. Все равно догонят, – сухо процедила Ольга и остановилась.

– С ума сошла? Это же шпана, от них хорошего не жди!

Ольга только махнула рукой и повернулась к парням, спешившим к ним. Те увидели, что девушки остановились, и сбавили ход.

– Слышь, Серый, а вечерок-то обещает быть жарким! – обратился к приятелю длинный, как жердь, парень в клетчатой кепке и помятом сером пиджаке, под которым виднелся матросский тельник.

Его правый глаз был слегка прищурен, за левым ухом торчала папироска.

Серый оскалился и сунул руки в карманы широченных брюк. Одет он был в вытянутый свитер. На его затылке точно приклеенная висела черная бархатная тюбетейка.

– Ну, здравствуйте вам, барышни! – гнусаво продолжал длинный тип. – Серый, веди этих куколок к нашему столу. Я вижу, они замерзли. Пусть по стаканчику жахнут для сугреву.

– Я бы эту мелкую лучше как-нибудь по-другому согрел, – процедил Серый и сунул в рот спичку.

На пригорке, где до этого сидели парни, были уложены несколько кирпичей, закрытых листом фанеры. На нем красовались две бутылки дешевого вина, полбуханки хлеба и пучок зеленого лука.

– Согреем, конечно. Да так, что им жарко станет! Но с этим немного погодим. Сначала барышень принято угощать от всей души. Мы же не нелюди какие, у нас все честь по чести. Ну что, малая, как насчет красненького? – обратился к Ольге длинный поганец.

– А шампанского у вас нет? – ошарашила она его вопросом.

Он захохотал и ответил:

– Извини, кнопка, чего нет, того нет. Придется вам довольствоваться красненьким.

– Ну вот, а говоришь, мол, все честь по чести, – продолжила Ольга. – А еще свистел, что вы нормальные парни.

Катя чувствовала, как у нее задрожали коленки. Она прижимала к груди сумку с учебниками и молила про себя бога, чтобы Ольга вела себя скромнее и не дразнила эту наглую шпану. Однако та расходилась все больше и больше.

– Чего ты ржешь, недоумок длинный? – продолжала девушка, шагнула к парню в тюбетейке и вырвала у него изо рта спичку. – Не жуй, когда разговариваешь с дамой!

В глазах Серого загорелись недобрые огоньки. Он схватил Ольгу за руку и рванул на себя так, что она еле удержалась на ногах.

Длинный гад тем временем облапил Катю.

– А чего это твоя подружка такая дерзкая? – спросил он. – Больно уж борзо она себя ведет, не находишь?

От парня пахло перегаром, табаком и потом.

Катя вся сжалась и прошептала:

– Она не подружка, а моя сестра. Отпустите нас, пожалуйста.

Этот мерзавец убрал с лица ухмылку. В его глазах сверкнула злая искорка.

– Отпустить? Ну уж нет! – заявил он. – Хотели мы вас винцом попотчевать да перепихнуться по-скорому, а теперь дудки! – Парень засунул палец под ремешок часов Кати и присвистнул. – Глянь, Серый, какие у ней котлы козырные! Вещица дорогая, к гадалке не ходи! Снимай-ка ты, девонька, свои часики и задирай юбчонку. Сделаешь все как надо, я тебе даже фотку не попорчу, а будешь брыкаться, ноги вырву! Уяснила? – Негодяй прижал к себе Катю и ухватил за шею.

– Глянь, Колян, а у этой тоже котлы нехилые! – сказал Серый, увидев на руке Ольги такие же часы. – А ну давай сюда свои тикалки и на колени становись!

Катя пыталась вырваться, но длинный гад держал ее крепко. Ей стало трудно дышать, из глаз потекли слезы.

– Возьмите часы, только сестру не трогайте! – простонала она.

Длинный гад ослабил хватку. Катя сняла часы и отдала ему.

Тот отпустил ее, сунул часы в карман.

– Вот и хорошо, а теперь будь умницей и делай то же самое, что и твоя сестра. Она, я вижу, уже поняла, что к чему. Притихла, лахудра сопливая!

Катя с ужасом смотрела на то, что происходило в нескольких метрах от нее. Ольга не стала снимать свои часы, зато опустилась на колени. После этого она вытащила из сумочки носовой платок и стерла помаду с губ. Серый с угрюмым видом стоял рядом и расстегивал брюки. То, что случилось дальше, Катя вспоминала потом как страшный сон.

Ольга засунула платок в сумку и что-то вынула из нее. Сверкнула сталь, Серый заорал, согнулся и повалился на землю.

Длинный гад не придал значения крику своего дружка и попытался повалить Катю на землю.

Ольга оставила Серого корчиться в грязи, вскочила и набросилась на второго негодяя. Парень наконец-то оглянулся, увидел нож, тут же позабыл про Катю, выругался, споткнулся и растянулся на земле.

Ольга уселась на него верхом, приставила к щеке нож и заявила:

– Верни часы, урод, пока я тебе перо в кадык не воткнула!

Он, дрожа всем телом, вынул из кармана Катины часы и протянул Ольге.

Та схватила их, провела лезвием по щеке парня, усмехнулась и спросила:

– Ну что, Колян, теперь ты жалеешь о том, что у вас шампанского не оказалось?

По щеке парня стекла красная капля.

Ольга встала, неторопливо отряхнула грязь с колен, убрала в сумку нож и сказала сестре:

– Эти часы – подарок отца. Я об этом помню, а ты?

– Я тоже помню, – дрожащим голосом ответила Катя.

– Так почему же ты так легко с ними рассталась?

– Но ведь они… – Катя не договорила.

Ольга сунула в карман сестре ее часы, после этого как ни в чем не бывало достала помаду, зеркальце, накрасила губы и поманила Катю за собой.

– Пошли! – сказала она. – Эти ублюдки хотели нас согреть. У них получилось! Я согрелась. Да еще как!

До дома они шли не спеша. Катя пару раз успела оглянуться. Она видела, как длинный гад склонился над своим приятелем и пытался зажать ему живот его же тюбетейкой.

На следующее утро Ольга собрала свои вещи и заявила:

– Наверное, даже к лучшему, что все так получилось.

– Что ты хочешь этим сказать? – испуганно спросила Катя.

– Помнишь Акулу?

– Конечно, помню. Разве такое забудешь?

– Так вот он тоже все бросил и начал с нуля, после того как порезал Лешку. Я собираюсь сделать то же самое. Отец с матерью хотели, чтобы мы обе стали врачами. Я попыталась, но не смогла. От вашей учебы меня уже тошнит! Я не желаю всю жизнь выписывать кому-то таблетки и слушать чужие хрипы. Я ухожу! Прощай. Возможно, мы еще увидимся.

В пивнушке было не протолкнуться. Дым стоял коромыслом, здесь царили шум и духота. Местные завсегдатаи обливались потом, орали и хохотали во весь голос, с неимоверной силой давили окурки в пепельницах, стоявших на стойках.

Капитан милиции Павел Зверев ощущал себя здесь совсем неуютно. Он периодически прикрывал ладонью нос, не пил, а лишь касался губами края кружки с пивом, явно разведенным, не желал его отведать. Единственное, чем он не брезговал, был «Беломор», к которому он привык с младых ногтей благодаря своему детдомовскому прошлому.

Сегодня Павел Васильевич сменил свой шикарный костюм и туфли, начищенные до блеска, на выцветший синий свитер, солдатское галифе и поношенные кирзовые сапоги.

Его собеседник имел еще более затрапезный вид, хотя сам себя он наверняка ощущал едва ли не настоящим лондонским денди. Это был худой, довольно сутулый мужичонка с бледным, одутловатым от пива лицом. Волосы росли у него из носа и ушей, пальцы пожелтели от никотина. Видавший виды шевиотовый пиджак с надорванным рукавом был ему явно велик. В дыре виднелась тонкая полоска саржевой подкладки. Шею мужчины обвивал толстый шифоновый шарф, широкие брюки были заправлены в чрезмерно длинные юфтевые сапоги.

Благодаря такому вот внешнему виду Зверев и его непрезентабельный собеседник успешно слились с толпой и особо не выделялись. Они стучали по столу таранью, пожелтевшей от времени, курили папиросы, однако разговаривали чуть тише остальных посетителей пивнушки.

Собеседника Павла Зверева звали Петя Желудков. Он был рядовым жуликом и промышлял мелкими кражами. Капитан смотрел сквозь пальцы на деяния этого субъекта. За это тот время от времени снабжал оперативника информацией, необходимой ему.

– Ищу я, Петя, одного человечка! – сказал Зверев и осведомился: – Ты мне с этим поможешь?

– Кто такой? – спросил Желудков, высморкался в пальцы и вытер руку о скатерть.

Зверева передернуло.

– Сведения у меня весьма скудные, но я в тебя верю, Желудь, – проговорил он.

Желудков не особенно любил свое прозвище, но лишний раз напоминать об этом Звереву он, как правило, не решался.

– Говори, начальник, не тушуйся.

– Худющий, в армейских сапогах сорок второго размера ходит, синяки под глазами, кашляет.

– У нас полстраны все еще в сапогах ходят, да и толстяки до сих пор редкость. Ты поконкретнее можешь сказать? Может, у него какие-то особые приметы есть?

Зверев беззвучно рассмеялся и ответил:

– Есть. Нет у этого человечка трех пальцев на правой руке, среднего, безымянного и мизинца. Устроит тебя такая особая примета?

– Примета устроит. Только дай-ка ты мне подумать. У Лени Коростеля большого пальца нет. – Желудь стал загибать пальцы. – У Жоры Сиплого мизинец укорочен, а так чтобы трех, нет, что-то не припомню я никого такого. Так что извини, начальник, как говорится, чем могу!

– А ты поспрашивай, Петя! Я тебе наколочку дал, вот ты и помети по сусекам да по амбарам. Лоб расшиби, а сведения мне об этом беспалом фрукте сыщи!

Петя поморщился и заявил:

– Не больно-то охота мне свой лоб разбивать даже ради тебя. Он ведь у меня один.

– Один – число небольшое, конечно, но все лучше, чем ноль. Смотри, Желудь, как бы тебе вообще без лба не остаться.

– Ладно, начальник, не пыли. Тебе вон тоже, я смотрю, по лбу недавно прилетело. – Желудь указал на синяки, оставшиеся на лице капитана после стычки с Лафетом. – Если есть что еще, то спрашивай.

– Есть. Скажи мне, Петя, тебе примерно такая вот фраза ничего не напоминает: «Молдаванин откинулся. Ромку он нам не простит, поэтому нужно поскорее когти рвать!»

Желудь почесал небритый подбородок, хитро прищурился и пробурчал:

– Молдаванин, говоришь?

– Да, молдаванин.

Желудь отхлебнул пива уже из кружки, отданной ему Зверевым, смачно рыгнул и проговорил:

– Была у нас тут в свое время, еще до войны, лихая парочка. Это Ваня Ротарь, бывалый налетчик, и сын его Ромка. Приехали они в тридцать седьмом из Вологды. Там, говорят, всех в страхе держали, а потом, когда опера им на хвост присели, к нам в Псков нагрянули и до прихода немцев тоже ой как немало наследили. Ты про янки слыхал?

– Это те, которые под гангстеров американских работали, лица под платками прятали?

– Вот-вот, они самые.

Зверев напряг память и произнес:

– Они еще в сороковом на продмаг напали и продавщицу застрелили. Помню я это дело. Виновных тогда так и не нашли.

– Это ты сам решай, начальник. Может, они продавщицу убили, а может, и нет! Люди разное говорили, а я, как говорится, рядом не стоял и свечку не держал.

– Ладно, дальше рассказывай.

– Если не ошибаюсь, то помимо продмага того они еще много где шороху навели. Прямо перед войной, в сорок первом, прокол у них вышел. Ваню тогда ваши повязали, а Ромка пропал.

– Очень хорошо, что повязали. Ну а к чему ты мне про них рассказываешь? Еще вот что скажи. Ротарь, это ведь, как я понимаю, кликуха. А фамилия у этого Вани есть?

– Нет, начальник, не угадал. Это как раз фамилия и есть. Оба они Ротари, как Иван, так и Роман.

– Что за фамилия такая странная?

– Ничего странного, обычная молдавская фамилия. Я тебе про Ротарей этих оттого и рассказываю, что Ваню в блатных кругах только Молдаванином и называли. Неужели ты о нем не слыхал?

Зверев покачал головой, ухмыльнулся и произнес:

– Вот оно что. Что ж, спасибо тебе, Петя! Вот только мало мне информации. Ты бы про этих Ротарей еще чего рассказал.

– Рассказал бы, если бы знал.

– Так ты узнай.

– Обещать не буду, но попробую.

Зверев не стал дожидаться, пока Желудь осушит дармовую кружку и, не прощаясь, покинул пивнушку.

В очереди возле касс он простоял не меньше получаса и за это время умудрился осадить парочку нагловатых подростков, норовивших просочиться к окошечку без очереди.

Павел Васильевич вышел из здания цирка, имея при себе билет на вечернее представление, и вдруг услышал за спиной знакомый голос:

– Мама дорогая, гляньте, люди добрые, никак наш хищный Зверь в цирк собрался!

Зверев обернулся и увидел перед собой улыбающуюся Виолетту Смирнитскую, хорошенькую пышную вдовушку, работающую модельером в ателье по пошиву верхней одежды, находящемся на улице Кагановича. Эта круглолицая женщина с чувственным пухлыми губами и зелеными глазищами размером с блюдце когда-то заставила Зверева отступить от своих принципов – ведь он вроде бы предпочитал стройняшек – и согласиться на предложение Виолетты наведаться в ее уютную квартирку. Посещение началось с традиционного шампанского и фруктов, а закончилось продолжительными любовными утехами при свечах, затянувшимися едва ли не до самого утра.

Сегодня Виолетта выглядела так же безупречно, как и всегда. На ней было короткое фиолетовое платье из панбархата с накладными плечами и черные туфли с пряжками и бантами. Она стояла у тумбы с афишами и помахивала, как веером, театральной программкой.

– Виолетта Львовна, а вы-то тут какими судьбами? – манерно воскликнул Зверев.

Женщина рассмеялась и сказала:

– С каких это пор я для тебя снова стала Львовной, Пашенька? Насколько я помню, мы с тобой уже пили на брудершафт.

– Да, я тоже что-то такое припоминаю. – Капитан милиции быстро распалялся. – Да, конечно, ничего не забыл. Так что же, Виолетточка, как поживаешь?

Женщина надула губки, программка в ее руке стала двигаться чуть быстрее.

– Ужасно! – ответила она. – Ты про меня совсем забыл. Хотела вот в театр сходить, программку достала, а идти-то и не с кем.

– А здесь, у цирка что делаешь?

– Так я просто мимо шла, а тут смотрю, ты стоишь. Никак и впрямь в цирк собрался?

– Представляешь, да. Вспомнил детство, и так на зверушек поглядеть захотелось, аж слов нет!

Виолетта погрозила Звереву пальцем.

– Врешь ты все, Зверев! Наверняка ждешь тут какую-нибудь куколку малолетнюю. А ну признавайся!

Павел замахал руками, подступил к женщине, взял ее за локоток и заявил:

– Ничего подобного! – Он полез в карман. – Вот, смотри. Один билет у меня, пятый ряд, одиннадцатое место.

Улыбка улетучилась с лица женщины.

– Ну ты даешь, Пашка! Неужели и впрямь пойдешь на зверушек глядеть? – Тут глаза Виолетты игриво прищурились. – Я сейчас, кстати, на работу должна попасть, а вечер у меня свободный. Дома бутылочка шампанского где-то завалялась, насколько я помню. Так что забудь ты про свой цирк и подваливай ко мне часикам к восьми.

Сейчас Зверев особенно остро ощутил, как же он истосковался по женской ласке. Несостоявшееся свидание, драка с Лафетом, потом больничная койка! Предложение Виолетты было чертовски привлекательным.

Павел Васильевич нахмурил брови.

«Начало представления в семь часов вечера, – подумал он. – Медведи будут в первой части. После антракта я смогу уйти и наведаться в гости к этой знойной чаровнице».

Зверев решил, что так тому и быть.

– Ну что ж, раз шампанское имеется, то ступай на свою работу, а к половине девятого жди меня, – произнес он.

Женщина разорвала свою программку, бросила ее в урну и сказала:

– Ну что ж, тогда до встречи, мой дорогой! – Виолетта удалилась, звонко цокая каблучками.

Кабинет директора цирка не отличался ни большими размерами, ни образцовым порядком. Повсюду висели сценические костюмы, валялись какие-то папки и затертые до дыр тетрадки неизвестно с чем. Стены были завешаны афишами и фотографиями артистов в ярких костюмах. На столе и шкафах громоздились бронзовые фигурки лошадей, слонов и собачек. В углу на высокой подставке стояла клетка с огромным зеленым хохлатым попугаем. Когда Павел Васильевич вошел в помещение, он тут же почувствовал сильный запах дешевого одеколона.

Попугай, увидев незваного гостя, громко и пронзительно прокричал:

– Дай Кир-р-рюше гор-р-рошка!

Зверев проигнорировал просьбу пернатого вымогателя и представился хозяину кабинета.

Тот встретил гостя весьма радушно.

– Пожалуйста, садитесь! – Нагарян указал на огромное кожаное кресло.

Несмотря на фамилию и характерную внешность, Тигран Рубенович разговаривал тихо и без акцента, присущего истинным уроженцам Закавказья. Характерный профиль, глаза чуть навыкате, щетина на подбородке. Под расстегнутым воротом белой рубашки не первой свежести виднелась грудь, поросшая темными волосами. Широкие плечи и мощные руки директора цирка свидетельствовали о недюжинной силе этого немолодого, но еще и не старого мужчины.

– Чаю не желаете? Он у меня особый, из самых натуральных горных трав.

– Не откажусь, – ответил Зверев, садясь в кресло.

Нагарян тут же достал чайник, наполнил чашку и поставил перед гостем вазочку с карамельками и шоколадными вафлями.

– Так что вы, собственно, хотели узнать? – поинтересовался Тигран Робертович с абсолютно невозмутимым видом, когда визитер сделал пару глотков.

– Прежде всего я должен вас попросить сохранить все, о чем мы будем с вами разговаривать, в строжайшей тайне!

Нагарян нахмурился, покачал головой и проговорил:

– Судя по вашей просьбе, случилось что-то серьезное. Признаться, когда вы мне звонили и договаривались о встрече, я надеялся, что ваш визит не связан с чем-то таким эдаким. Неужели кто-то из наших артистов совершил что-то противоправное?

Зверев сделал еще пару глотков, поставил чашку на столик и ответил:

– Мы предполагаем, что кое-кто из ваших работников причастен к квартирной краже.

– Если это так, то даю слово, что не стану препятствовать правосудию! Так кто же из моих артистов совершил такой недостойный поступок?

Зверев поднялся и неторопливо подошел к стене. Там висела фотография, на которой были изображены два десятка мужчин и женщин в обществе все того же Пыжика. Павел Васильевич тут же узнал униформиста-шатена, стоявшего во втором ряду. Именно он вызвал столько грусти в глазах бесстрашной Юлии Коро во время представления. Приглядевшись, Зверев отыскал и ту миловидную высокую блондинку, с которой так безмятежно и непринужденно общался наш красавец. Самой Юлии Зверев на снимке не нашел.

– Если я правильно понимаю, то здесь изображены почти все ваши сотрудники, – сказал он.

Нагарян подошел к Звереву, взглянул на снимок и проговорил:

– Практически да. В первом ряду администрация нашего цирка и ведущие артисты, далее массовка, обслуживающий и технический персонал.

– А где же ваша знаменитая гимнастка, которая еще вчера парила птицей под куполом цирка?

– Вы имеете в виду Юлю Коро? Так вот же она! – Нагарян указал пальцем на девушку с бледным лицом и широкими скулами, стоявшую в самом центре всей этой группы.

– Это и есть Юлия Коро? Не может быть! Вчера, когда я смотрел ваше представление, эта девушка показалась мне… – Зверев запнулся. – Да, несколько другой.

Нагарян с умилением вздохнул и сказал:

– Вы даже не представляете себе, как наши гримеры меняют человеческую внешность. На сцене Юленька настоящая богиня, красавица, каких свет не видывал! В жизни же – обычная серая мышка.

Зверев небрежно указал на того самого шатена и осведомился:

– А это кто такой?

– Дмитрий Гурьев, униформист.

– Что вы про него можете сказать?

– Подождите! Так, значит, вы из-за него сюда пожаловали. Ох уж мне этот Гурьев! Я так и знал, что по его душу милиция к нам когда-нибудь явится! – Нагарян погрозил пальцем шатену, изображенному на фотографии, словно тот мог увидеть этот жест. – Я сразу не хотел брать его на работу. Он мне с первого раза не понравился! А уж когда этот фрукт у нас дурить начал…

– Дурить? Что вы этим хотите сказать?

– Дур-р-рить! Дур-р-рить! – хрипло прокричал попугай и захлопал крыльями.

– Замолчи, глупая птица! – рявкнул Нагарян, вынул из тумбочки стола бутылку нарзана, откупорил ее ногтем и одним махом выпил не меньше половины.

– Сказал то, что хотел. Пьяница и тунеядец! Не столько работает, сколько прохлаждается и к женщинам пристает.

– А к кому он приставал? Уж не к этой ли? – Зверев указал на ту самую блондинку.

– И к этой! И к другим! Проще сказать, к кому он не приставал. Я со свечкой, конечно, не стоял, но, по-моему, у Гурьева этого половина всей нашей массовки в койке побывала.

– Так он только к женщинам из массовки пристает? А к артисткам что же, не решается?

– Еще как решается. Он и к артисткам пристает. Если бы не Юленька наша, то я давно выставил бы этого мерзавца из нашего цирка.

– Стало быть, Юленька за него стоит?

– Горой! Это ведь она его к нам привела и попросила меня на работу взять. А он, гад, то напьется где-нибудь в кабаке да драку устроит, то просто на работу не выйдет. Как-то раз клетку с обезьянами не закрыл, так они по всему цирку разбежались. Мы их еле поймали. Одним словом, настоящая морока с ним, а тут еще и вы в гости заглянули. Да что это я! Говорите же, что натворил этот недостойный тип!

– В интересах следствия я пока не могу вам этого сказать, – заявил Зверев.

«Если я сейчас скажу этому бедолаге, что его Юленька, любимица, звезда, в ближайшее время может стать главной подозреваемой как минимум в одном убийстве и двух кражах, то этот симпатичный добряк непременно впадет в отчаяние», – подумал капитан милиции и спросил:

– Скажите, а где живет этот ваш Гурьев?

– Так у Юли он и живет. Я не знаю, где и как она его нашла, а привела сюда полгода назад. Уговорила меня взять его, а он!.. Вах! Будь моя воля, я бы этого шакала пристрелил!

Горячая кавказская кровь Нагаряна определенно взыграла. Зверев думал лишь о том, как бы сдержать его пыл и не переборщить.

– Хотелось бы обойтись без стрельбы! – философски заметил он. – Итак, получается, что Юлия Коро и Гурьев сожительствуют. Я прав?

– Да! – рявкнул директор цирка. – Юленька влюбилось в Гурьева по уши, а он этим пользуется.

– Насколько я понимаю, в отличие от Гурьева, Юлия Коро характеризуется положительно.

– Юленька? Положительно? Да эта девочка просто ангел, главная звезда нашего цирка. Скоро мы едем на гастроли по всему Поволжью, и она будет блистать там ничуть не хуже, нежели здесь! Пенза, Саратов, Куйбышев, Набережные Челны…

– Простите, – перебил директора цирка Зверев. – Могу я взять у вас эту фотографию? Еще мне хотелось бы посмотреть личные дела. Надеюсь, у вас они имеются.

Нагарян распрямился, надулся, как индюк, и заявил:

– А вы как думаете? У меня работают отличные специалисты. Отделом кадров заведует Раиса Максимовна Ваньшина. Эта женщина знает свое дело.

– Тогда пусть она принесет мне личные дела работников цирка.

– Всех?

– Нет, что вы. Думаю, будет достаточно Гурьева и… Юлии Коро.

Нагарян фыркнул и сказал:

– Зачем это вам дело Юлии? Если я вас правильно понял, вы интересуетесь Гурьевым. Или это не так?

– Именно так, – поспешил согласиться Зверев. – Пожалуй, мне не нужно дело Юлии. Хотя постойте. Ведь Гурьев является ее сожителем.

– Является и что с того?

– Я расследую убийство. Может оказаться, что Гурьев к этому причастен.

– Убийство?

– Да. Пусть ваша Раиса Максимовна принесет мне личные дела Гурьева и Юлии Коро.

– Королевой! – поправил визитера Нагарян. – Такова настоящая фамилия Юлии. Коро – это всего лишь сценический псевдоним.

– Замечательно. Мне нужны дела и фотографии этих людей.

– Вам придется немного подождать, – сказал Тигран Рубенович и вышел из кабинета.

Зверев удовлетворенно хмыкнул и пробурчал себе под нос:

– Похоже, я на верном пути. Итак, с сегодняшнего дня я беру в разработку этого красавчика Гурьева и его маленькую подружку!

– Подр-р-ружку… ватр-р-рушку! Дай Кир-р-рюше ватр-р-рушку! – вторил словам оперативника из своей клетки зеленый попугай.

Запах акации щекотал ноздри. Гул моторов доносился откуда-то издалека. Неподалеку от трансформаторной будки какая-то женщина развешивала на веревках постиранное белье.

Человек, которого искал Зверев, устроился под липой в теньке. Он, скрючившись, сидел на раздвижном стульчике над врытым в землю деревянным столиком, сделанным из обломка старого агитплаката.

Андрей Николаевич Сычев хмурил брови и деловито выпячивал нижнюю губу. Сегодня старик воплощал собой саму уверенность и походил на сфинкса, охраняющего вход в гробницу фараона.

Его противник, лысый, как яйцо, мужичок преклонных лет, сидел напротив отставного врача-невролога. Он оперся на руку и нервно тер подбородок.

На столике покоилась шахматная доска, на которой осталось не больше полудюжины фигур.

За спинами игроков нависали болельщики: сухопарый мужчина в шляпе, очкастый мальчишка в клетчатой рубашке и двое старичков похмельного вида, шмыгающих носами и нервно качающих головами.

– Все, Петюня! – заявил один из них. – Суши весла! Сейчас тебя наш Николаич по стенке размажет.

– Ну не скажи! – возразил второй старикан, морщинистый, с оттопыренными ушами.

В руках он держал бутылку «Жигулевского», авоську с батоном и коляской ливерной колбасы. – Семеныч, а ну давай, не подводи наших! У тебя же ферзь еще скачет, а ты уже приуныл.

– Ферзь-то скачет, а от двух его коней и ладьи уже не укрыться, – буркнул лысый соперник Сычева, которого назвали Семенычем. – Давай я слоном попробую… хотя нет! Черт! Вот это я влип.

Зверев наблюдал за шахматной баталией и лишь улыбался. Он не считал себя мастером, но кое-что соображал в этой игре. Несмотря на отсутствие ферзя у белых, жизнь черного короля висела на волоске.

– Ладно! А если так! – воскликнул лысый Семеныч и двинул вперед пешку.

Сычев причмокнул губами и без раздумий бросил в атаку одного из своих коней.

– Шах! – воскликнул он и по-детски рассмеялся.

– А я вот так! – В порыве отчаяния Семеныч сдвинул ферзя, но определенно поспешил, потому что не заметил черного слона.

Тот скакнул по клеткам.

– Вилка! – звонко прокричал Сычев и одобрительно крякнул, когда ферзь Семеныча покинул игровое поле. – Сдаешься? – проверещал он, ощущая себя по меньшей мере Ганнибалом, перешедшим Альпы и уничтожившим пятнадцать тысяч римских легионеров в сражении у Тразименского озера.

– Ладно, черт с тобой! – заявил Семеныч и махнул рукой. – Расставляй. Я имею полное право на реванш.

– Еще чего! Сейчас моя очередь! – взвизгнул паренек в клетчатой рубахе, но Зверев положил руку ему на плечи и приказным тоном сказал:

– Ошибаешься, дружок! Сейчас моя очередь! – Он готов был занять место напротив Сычева.

– Это чего? – недовольно буркнул ушастый старикан и надул щеки. – Ты вообще кто таков? Мы тебя на наш турнир не приглашали!

– И я о том же! – вторил ему другой старикан. – Пусть Тимка играет!

Парень в клетчатой рубашке, которого назвали Тимкой, тоже насупился и сжал кулаки.

Зверев рассмеялся, достал из кармана шоколадный батончик, протянул его мальчишке и спросил:

– А если так?

Паренек увидел сладкое, согласно кивнул и сказал:

– Ну, если так, то дело другое! – Он схватил шоколадку и отступил от стола.

– Ого! Ну и дела! – воскликнул любитель ливерной колбасы и «Жигулевского». – Если Тимка отвалил, то выходит, что я следующий в очереди. Так что если хочешь играть – плати!

Зверев встал, шагнул к этому субъекту, ухватил его за пуговицу, потом резко потянул на себя и произнес:

– А ты часом не оборзел, дядя? Я ведь детишек люблю, это да, а таких жадных старых хрычей, как ты, что-то не очень! Иди, жуй свою колбасу и не отсвечивай, пока я из твоего ливера ее не сделал!

Старикан попятился, дернул соседа за руку. Оба пожилых болельщика в одночасье дружно растворились в пространстве.

– Я из милиции! – сказал парню в клетчатой рубашке Зверев и показал удостоверение.

Тот кивнул. Он уже успел уничтожить половину батончика, подаренного ему.

– Это Петрович! – сказал мальчишка. – Он и играть-то толком не умеет, а тут говорит, что его очередь. Ладно, дяденька милиционер, спасибо за шоколадку. Я ведь понимаю все. Вы, наверное, по поводу украденной картины сюда пришли. Так я вам мешать не собираюсь. С дядей Андреем мы завтра сыграем. Так ведь? – Паренек помахал рукой Сычеву, тот закивал в ответ.

Семеныч, проигравший партию, тоже встал, почтительно поклонился Звереву и сказал:

– Раз такое дело, то до свиданьица. Не буду вам мешать.

После ухода Семеныча возле столика с шахматами остались лишь Зверев, Сычев и сухопарый мужчина в шляпе.

– Ну а вам что? Особое приглашение нужно? – поинтересовался Зверев.

Мужчина захлопал глазами, шмыгнул носом и спешно покинул игровое поле.

Капитан милиции повернулся к Сычеву и увидел, что тот беззвучно смеялся.

– Правильно, товарищ милиционер! А то строят из себя! Присаживайтесь, пожалуйста. Я вас помню, вы у нас дома были и про Манюню спрашивали.

– Как поживает Манюня?

– Просто прекрасно, ей грех жаловаться!

– А ваша супруга? Здорова ли?

Сычев рассмеялся, снял шляпу, вытер вспотевший затылок и ответил:

– Моя супруга здорова, но я сомневаюсь, что вы об этом пришли узнать. Кроме того, если я все правильно понял, то играть со мной вы тоже не станете. Вы ведь не для этого сюда пожаловали?

Зверев занял место напротив Сычева и сказал:

– Вы правы. Шахматист из меня никудышный. Поэтому я сразу перейду к делу. – Павел Васильевич достал из нагрудного кармана фотографию Юлии Королевой, взятую им из личного дела, положил ее перед Сычевым и полюбопытствовал: – Вам знакома эта женщина?

Отставной врач нацепил очки, взял фото и долго его рассматривал.

После этого он вернул Звереву снимок и уверенно заявил:

– Впервые вижу.

– А этого субъекта вы прежде не видели? – спросил Зверев и вручил старику фотографию Гурьева.

Тот бегло взглянул на снимок и сразу же, без всяких раздумий, произнес:

– Это же Дима Гурьев! Разумеется, я его знаю.

В кабинете было душно. Корнев выглядел мрачным, то и дело кривил рот и пил воду маленькими глотками.

«Снова язва мучает», – догадался Зверев и искренне посочувствовал старому другу.

За столом помимо Корнева сидел заместитель начальника оперативного отдела Дружинин. Костин, Евсеев и Горохов сгрудились на стульях вдоль стены. Зверев же, по своему обыкновению, развалился на кожаном диване и чистил ногти спичкой.

– Если я правильно вас понял, то поездка в общество охотников и рыболовов и посещение зоопарка положительных результатов не принесли, – проговорил Корнев.

Костин и Горохов молча кивнули.

– Однако, судя по довольной физиономии капитана Зверева, ему есть что нам рассказать, – с усмешкой добавил начальник милиции. – Ну, докладывай уже. Что ты там накопал?

Капитан не обратил внимания на иронию полковника, не счел нужным отрываться от своих ногтей и сказал:

– Вы правы, товарищ полковник. Мой поход в цирк оказался не напрасным и принес некоторые плоды. Я не только получил удовольствие от просмотра представления, но и отыскал некую парочку, которая, как мне показалось, вполне могла оказаться причастна к нашим ограблениям и убийству Завадского. Сейчас я говорю о воздушной гимнастке Юлии Коро и ее приятеле Дмитрии Гурьеве, работающем в нашем цирке униформистом. Бесстрашная миниатюрная девушка, способная спуститься с любой высоты, по моему мнению, идеально подходит на роль нашей Ласки. Когда я узнал, что Юля Королева – такова ее настоящая фамилия – обожает животных и постоянно общается с огромным бурым медведем по кличке Пыжик, мои подозрения в ее адрес практически подтвердились. Я запросил данные на Гурьева и Юлию Коро и даже представить себе не мог, что мне так повезет. То, что мне довелось узнать из личного дела нашего красавца, убедило меня в том, что я веду поиски в нужном направлении. Показания Сычева и Валентины Завадской подтвердили мою версию.

– Так о чем же идет речь? – сухо поинтересовался Корнев.

– О Дмитрии Гурьеве мне хотелось бы сказать особо. Этот кареглазый красавец, очень ветреный и вспыльчивый. Он крутит романы налево и направо, любит выпить и как следует покутить, неоднократно попадал в милицию за пьяные драки.

– Ого! Действительно необычный субъект! – не удержался Корнев. – Никак в толк не возьму, кого он мне напоминает.

Зверев манерно всплеснул руками и продолжил:

– В отличие от меня, наш Гурьев – очень алчный тип. Кроме того, он самый настоящий летун. В личном деле я прочел о его похождениях в поиске высокооплачиваемой работы. После окончания школы Гурьев поступил в медицинский институт, но бросил учебу после первой же сессии. С двадцать седьмого по тридцать второй год он работал санитаром в Псковской межрайонной больнице.

– Уж не в неврологии ли? – тут же предположил Костин.

– Именно в неврологии. После увольнения из больницы, отнюдь не по собственному желанию, Гурьев менял места работы как перчатки. Он был слесарем на автобазе, официантом, администратором гостиницы, снабженцем на продуктовой базе. В молодости этот тип увлекался греко-римской борьбой, получил звание мастера спорта СССР, но впоследствии бросил. В тридцать восьмом наш Гурьев женился на Инне Михайловне Цветинской и некоторое время нигде не работал.

– Инна Цветинская? Так это же известная балерина! – сказал Дружинин.

– Так и есть.

– Моя жена от нее без ума. Я несколько раз ходил на концерты этой примы.

– Давайте уже по делу, – недовольно процедил Корнев.

Зверев выдержал паузу и продолжил:

– Я навел справки об Инне Михайловне и получил сведения, основанные на сплетнях. Спустя пару лет после вступления в брак наш Гурьев якобы был пойман женой в постели с молоденькой танцовщицей, которая брала уроки мастерства у Инны Цветинской. Последовал громкий скандал и такой же развод. После этого Гурьев остался не у дел и лишился практически всего. Инна Михайловна подключила все свои связи, чтобы окончательно затравить неверного муженька. В сороковом Гурьев устроился в пожарную охрану, откуда был уволен за систематические опоздания и невыходы на работу. С началом войны он был призван и попал на Западный фронт. После победы Гурьев возвратился в родной город Псков и сменил еще несколько мест работы. Потом он снова сидел без дела до тех самых пор, пока не встретился с воздушной гимнасткой Юлией Коро. Они сблизились, и Юлия уговорила директора взять этого бедолагу на работу в цирк.

– Все это очень интересно, но, кроме того, что твой Гурьев работал санитаром вместе с обоими нашими потерпевшими и был знаком с гимнасткой, которая горазда лазать по веревкам, я ничего не услышал, – буркнул Корнев. – Что ты там говорил про показания Сычева и Завадской?

– Когда я общался с Сычевым, он мне рассказал, что они с Гурьевым старые приятели, если быть точнее – партнеры по игре. Оба любят шахматы, и это в свое время их сблизило.

– Когда они вместе работали в больнице? – уточнил Костин.

– Совершенно верно. Один из них был заведующим отделением, а другой – санитаром. Примерно месяц тому назад Сычев встретил своего бывшего коллегу Диму Гурьева в городском парке, когда сидел на лавочке с набором шахмат под мышкой и надеялся найти себе соперника. Гурьев подошел к старику, и тот тут же вспомнил своего бывшего санитара. Сычев очень обрадовался, понял, что у него наконец-то появился по-настоящему достойный противник, предложил сыграть. Гурьев согласился.

После двух партий у них была ничья. Каждый выиграл по разу. Они решили сыграть еще, и тут полил дождь. Эти азартные игроки просто не могли смириться с таким поворотом дел, и Сычев пригласил Гурьева к себе домой.

Когда они вошли в квартиру, Гурьев тут же обратил внимание на картину, висевшую на стене. Они тут же вспомнили Даню Шапировского. Сычев рассказал гостю о том, как получил эту работу в подарок, и о том, сколько она теперь может стоить. После этого соперники начали играть, и Сычев с легкостью оставил за собой решающую партию. Старичок был просто счастлив, но при этом отметил, что Гурьева точно подменили. Он вдруг стал рассеянным и в ходе партии довольно опрометчиво терял одну фигуру за другой. Когда они закончили играть и стали пить чай, Гурьев продолжил расспрашивать хозяина про картину.

– То есть ты хочешь сказать, что до прихода к Сычеву Гурьев не знал о картине и о ее подлинной стоимости? – осведомился Корнев.

– Не знал, а когда проведал, тут же направился к Завадскому.

– Получается, что Гурьев знал про то, что Шапиро подарил тому картину, – заметил Корнев.

– Когда я показал фотографию Гурьева вдове убитого главврача, она тут же узнала нашего красавца. Гурьев явился к Завадскому тогда, когда того не было дома. Он представился Валентине бывшим коллегой мужа и сказал, что хочет попросить Андрея Филипповича взять его на должность санитара. Завадская предложила ему подождать ее супруга в той самой комнате, где как раз и висела вторая картина.

– Гурьев дождался Завадского? – спросил Корнев.

– В том-то и дело, что нет. Он узнал, где находится вторая картина, и поспешил откланяться. Когда Валентина сообщила мужу о визите его бывшего коллеги, тот был крайне удивлен. Он сказал, что ни за что на свете не взял бы на работу Гурьева, и долго ругался, пораженный наглостью этого незваного гостя. Оказывается, это Завадский в свое время поспособствовал тому, чтобы Гурьев с треском вылетел из больницы. Вот такая история. Теперь делайте выводы. – Зверев закончил свой рассказ и выложил перед Корневым фотографии Гурьева и Коро.

Вдоволь насмотревшись на обоих, полковник подвел итоги разговора:

– Итак, мы имеем мужчину, склонного к авантюрам, который знал о том, что у Сычева и Завадского имеются ценные картины. За них можно получить немалые деньги. Кроме того, наш подозреваемый определенно имел сведения о привычках Сычева и Завадского и мог без труда узнать, когда их квартиры будут пустовать.

– Гурьев не связан с криминалом, как мы ранее и предполагали, – вставил реплику Костин.

Корнев, который терпеть не мог, когда его перебивали, одарил Веню строгим взглядом, но отчитывать не стал и продолжил:

– Получается, что, узнав о картинах, Гурьев решился на похищение. Он уговорил свою подружку проникнуть в обе квартиры, что та и сделала. Она наткнулась на Завадского и убила его. Ну что ж, все это дает нам основания подозревать Гурьева и Коро в совершении этих преступлений. Но у нас нет никаких доказательств их вины. Все, что поведал нам сейчас Павел Васильевич, это лишь наши догадки, предположения.

Зверев поднялся и проговорил:

– Лучшим доказательством виновности этой сладкой парочки будет картина, украденная из квартиры Сычева. Именно ее я и собираюсь найти. Кроме того, у нас имеются отпечатки на молочной бутылке. Думаю, что их нужно будет сравнить с пальчиками Юлии Коро.

– Где же мы их возьмем? – поинтересовался Костин. – Насколько я понимаю, задерживать нашу циркачку мы пока не собираемся.

– У нас нет достаточных оснований для этого, – процедил Корнев. – Юлия – известная актриса, ее задержание наделает много ненужного шума.

Зверев поморщился и сказал:

– Так и есть. К тому же Гурьев и Коро пока не знают, что мы вышли на их след. Это хорошо. Пусть пока они остаются в неведении.

– Это я понял, а что же все-таки с отпечатками? – спросил Костин.

– Раз они тебя так волнуют, то почему бы тебе не заняться ими, Вениамин? – сказал Зверев.

– Я, конечно, не против.

– Тогда решено! Действуй, парень, мы в тебе не сомневаемся. Уверен, что ни гигант Пыжик, ни прочие ручные мишки Юлии Коро тебя не испугают.

Веня хмыкнул, расправил плечи и заявил:

– Моряки иногда дрейфуют, но никогда не дрейфят! Дайте мне пару дней, и дело в шляпе! Не позднее чем послезавтра у нас будут отпечатки Юлии.

– Так уж и не позднее? – с ухмылкой полюбопытствовал Зверев.

– Сказал послезавтра, значит, послезавтра!

– Ну, хорошо! Надеюсь, ты понимаешь, что достать пальчики Юлии нужно так, чтобы она ни о чем не догадалась?

– Разумеется, понимаю. Все будет сделано в лучшем виде. Можете в этом не сомневаться, товарищ капитан!

Из кабинета Корнева Костин вышел уверенной матросской походкой, однако тут же поник. Несмотря на всю браваду, которую он продемонстрировал в присутствии начальника милиции, Веня прекрасно понимал, что достать за два дня отпечатки пальцев Юлии Коро, причем так, чтобы она об этом не догадалась, будет не так уж и просто.

Старший лейтенант вышел из управления, засел в курилке и стал ломать голову, решать, как же ему выполнить то, что он так уверенно и опрометчиво пообещал. Он достал пачку, вынул из нее папиросу, сунул в зубы, но так и не прикурил. Чертова зажигалка исправно щелкала, но огонек на ее конце не появлялся. Веня потряс зажигалку и понял, что в ней кончился бензин.

Тут в курилку заявился старшина из транспортного отдела Ватутин и протянул ему спички. Однако тот лишь отмахнулся и отвернулся в сторону. Ватутин пожал плечами и больше не доставал молодого опера.

Так Веня просидел не меньше часа. Он думал, и ему было нужно сосредоточиться.

Однако здесь на лавке, рядом с газоном, засаженным тюльпанами, примулами и анемонами, тишины, необходимой для этого, разумеется, не было и быть не могло. В курилку постоянно приходили люди. Они дымили, разговаривали, о чем-то спорили и смеялись, чем чертовски досаждали Вене.

Когда очередная партия заядлых курильщиков расселась на лавочках, опер тихо выругался и направился к трамвайной остановке. До конца рабочего дня оставалось еще несколько часов, но Веня вовсе не боялся, что получит нагоняй от начальника. Он получил задачу и теперь должен был ее выполнить. Теперь уже никого не касается, как это будет сделано.

В трамвае, в который старший лейтенант втиснулся не без труда, тоже стоял немыслимый галдеж. Все что-то обсуждали, спорили и просили передать денежку за билетик.

Веня вышел на своей остановке, отправился в продуктовый магазин, купил на ужин буханку белого хлеба и бутылку молока. Уничтожив все это в течение нескольких минут, он улегся на кровать и наконец-то на какое-то время ощутил долгожданную тишину. Мысли кружились хороводом, но ни одной достойной идеи ему в голову так и не пришло.

Когда за стеной послышались голоса, Веня был готов завыть, прямо как голодный волк-одиночка. Тонкие стены коммуналки, в которой он обитал, не особо оберегали жильцов от постороннего шума. Веня замотался в одеяло, накрыл голову подушкой и сам не заметил, как уснул.

Костин всю ночь ворочался, не дождался будильника, который поставил на пять утра, и вскочил с постели. Он не стал причесываться, не почистил зубы, лишь слегка омыл лицо холодной водой.

На этот раз парень не стал надевать новую голубую рубашку и брюки с наглаженными стрелками, натянул старую вытянутую водолазку и облачился в поношенные матросские клеши, которые после войны ни разу не пользовал.

Бутылку самогона, купленную накануне у бабы Груни, Веня сунул в бумажный пакет. Соседка опера с первого этажа гнала не особо качественный продукт, однако местные алкаши захаживали к ней регулярно и порой отдавали последние гроши. В том, что без бутылки на такое дело никак, Костин нисколько не сомневался.

На Садовую он добрался спустя полчаса, благо уже ходили первые трамваи. Веня добрался до места и осмотрел двор. К его величайшей радости, двор сейчас был совершенно пуст. Лишь две облезлые кошки устроились возле скамейки и с безразличным видом поглядывали на пришлого человека.

В очередной раз убедившись в том, что поблизости нет посторонних глаз, старший лейтенант вошел в ближайший подъезд. Он поднялся по лестнице и выбрался на крышу. Подойти к самому краю Веня не решился, уселся на вентиляционную трубу возле чердачного окна и стал издали наблюдать за тем, что творилось внизу.

Вид, открывшийся с высоты, был весьма противоречив. С одной стороны глазу открывался златоглавый Троицкий собор, возвышавшийся над кремлем, с другой простирались пустырь и унылые многоквартирные дома, часть из которых все еще не была отремонтирована после бомбежек. Солнце показалось из-за горизонта и сразу стало припекать.

Примерно в шесть тридцать во дворе появились первые люди. Женщина с ребенком вышла из подъезда дома, расположенного напротив, потом из другого показался мужчина в шляпе. После этого жильцы пошли косяком. У всех были свои дела.

Дворник Митрич, о котором вчера разузнал Веня, пока не появлялся.

Люди сновали туда-сюда. От жары у Костина немного закружилась голова, и его потянуло в сон.

На соседнюю крышу села стайка голубей. Две серые вороны спустились к мусорным бачкам и приступили к трапезе.

Юлия появилась внезапно, и Веня едва не упал со своей трубы. Он видел, как девушка с пакетом в руках подходит к мусорным бачкам, пересилил свой страх высоты и приблизился к самому краю крыши. Юля расстелила газету и вывалила на нее содержимое пакета.

Рассмотреть, чем маленькая циркачка сегодня решила угостить своих кошек, было довольно непросто. Расстояние до мусорки составляло никак не меньше пятидесяти метров, но самое главное от Вени не скрылось. В руках у Юлии не было бутылки с молоком, которую так ожидал увидеть опер.

Неужели придется все начинать заново и сидеть на крыше еще раз?

Веня сжимал кулаки, вытирал вспотевший лоб и неистово тер подбородок.

Юля нагнулась, погладила одну из кошек и хотела было уйти, но тут на первом этаже дома номер восемь открылось окно, и в проеме появилась женщина в цветастом халате.

– Когда уезжаете-то? – спросила она.

– На следующей неделе, – ответила Юля.

– Надолго?

– Месяца на три, короче, до самого конца лета.

– Ох! Завидую я вам! А кошек-то своих на кого оставляешь? Они же теперь орать будут от того, что их больше кормить некому.

Юля рассмеялась, развела руками и сказала:

– Так я думала, что вы, тетя Сима, меня замените. Подкармливайте уж моих питомцев, пока меня не будет. Хотите, я вам денег дам на молоко и все-такое прочее?

Женщина ухмыльнулась и замахала руками.

– Не смеши уж меня! Езжай на свои гастроли и не беспокойся ни о чем. Животинки твои не пропадут. Буду их вместо тебя подкармливать, раз уж такое дело. Мне же не впервой. На вот, кстати, у меня тут полбутылки прокисло. Вылей своим кошкам.

Веня дернулся вперед и едва не слетел с крыши. Женщина с первого этажа протянула Юле молочную бутылку. Девушка ловко перепрыгнула через ограждение и забрала ее у соседки. После этого Юлия вернулась к мусорным бачкам, вылила в миску скисшее молоко и поставила рядом пустую посуду. Сердце старшего лейтенанта бешено трепетало.

Когда Юлия Коро зашла в свой подъезд, Веня спустился на чердак и опрометью сбежал по лестнице. Он вылетел из подъезда, бросился к бачкам, но увидел, что опоздал. Рядом с мусоркой стоял приземистый мужик. Он опирался на метлу, а в другой руке держал заветную бутылку, оставленную Юлей.

Старший лейтенант похвалил себя за предусмотрительность, на ходу вытащил из пакета заранее купленный самогон, сорвал зубами пробку и сделал пару глотков. Он поморщился, выдохнул, его глаза заслезились. Веня убедился в том, что дворник смотрит в другую сторону, схватил пригоршню земли и размазал ее сначала по штанам и водолазке, а потом и по лицу. Костин подошел к пролетарию, дохнул ему в лицо запахом только что выпитого самогона.

– Ты, что ли, Митрич будешь? – с трудом прохрипел он и громко икнул.

Опер увидел, что дворник не поморщился, а даже наоборот, жадно втянул ноздрями воздух. Парень внутренне ликовал.

– Я-то Митрич. А ты чего это?.. – Дворник замер на полуслове.

Его взгляд был обращен на бутылку с мутной жидкостью, которую Веня накануне приобрел у бабы Груни.

Костин поднес к губам свою посудину, глотнул из нее, вытер губы рукавом и кое-как пролепетал:

– Мне говорили, что вам еще один дворник нужен. А я как раз работу ищу. Не поможешь?

– Отчего же не помочь хорошему человеку. Я тебя, сынок, могу с начальником нашей жилконторы свести, только не сейчас.

– Это еще почему?

– Так от тебя же несет, а наш главный очень уж не любит пьющих. – Митрич указал на бутылку с самогоном.

Видя, как его собеседник едва ли не захлебывается слюной, Веня причмокнул губами и сказал:

– Ладно. Тогда как только протрезвею. – Он качнулся и ухватил Митрича за рукав. – Ты это, слышь, дядя, мне бы, короче, соснуть чуток. А то что-то меня совсем штормит, твою дивизию!

Митрич оживился:

– Так пошли ко мне в дворницкую, у меня там топчан стоит и курево имеется, заявил он.

– Курево? Это очень даже хорошо. Только ты не забудь, что к начальнику меня сводить обещал. А то!.. – Веня погрозил дворнику пальцем.

– Пошли-пошли. Не забуду! – Митрич подхватил шатающегося парня под руки и потащил в сторону домика с шиферной крышей, приткнувшегося к пятиэтажке. Пока они шли, Митрич не отрываясь смотрел на Венину бутылку. Сам же опер с такой же жадностью косился на другую, молочную, которую нес в руке дворник.

Когда они вошли в сторожку, Костин ощутил запах крепкого самосада, пота и рвотных масс. Его едва не вывернуло, но он сдержался.

– Выпить хочешь? – спросил Веня, опускаясь на топчан, покрытый байковым армейским одеялом.

Митрич только этого и ждал. Он поставил молочную бутылку под стол, схватил поллитровку, принесенную парнем, тут же отыскал алюминиевую кружку, наполнил ее на две трети и мигом опустошил. Дворник крякнул, занюхал выпивку рукавом и оскалился щербатой улыбкой.

– Ты, паренек, располагайся, – сказал он. – Чувствуй себя как дома. А мне работать пора.

– Иди, – буркнул Веня, уткнулся в койку и помахал Митричу рукой.

Тот жадно посмотрел на остаток самогона и нехотя вышел из своей каморки.

Спустя примерно полчаса дворник вернулся и не обнаружил в своих апартаментах дорогого гостя. Поначалу он заволновался, но испытал настоящее блаженство, когда увидел, что бутыль с остатками мутного самогона, которую принес его новый приятель, по-прежнему стояла на столе. Митрич был по-настоящему счастлив, поэтому даже и не вспомнил про вторую бутылку, в которой некогда было молоко. Перед тем как уйти, он оставил ее под кроватью.

Гродно, железнодорожный вокзал

Раздался гудок. Краковский поезд выпустил пары и бесследно растворился в тумане. Двое пограничников стояли на перроне и безмятежно курили.

Подул ветерок. Трегубов поднял воротник и посмотрел на часы. Времени до прибытия псковского поезда оставалось не так уж и много. Кирилл Константинович прошелся по перрону, остановился у семафора, где начинался тупик, постоял там пару минут и вернулся к вокзалу.

Народа там хватало. Все кресла в зале ожидания были заняты. Те пассажиры, которым не хватало сидячих мест, устроились на собственных чемоданах и тюках, дремали, ели и переговаривались о чем-то о своем.

Толстая буфетчица Зинаида Арсеньевна Шишкина увидела Трегубова, проходившего мимо нее, оживилась и предложила ему кофе. Начальник досмотровой группы отрицательно помотал головой, миновал главный проход и вошел в служебное помещение поста.

Там он увидел Щукина, сидевшего за столом и изучавшего свежую газету.

– Где Сливин? – строго спросил Трегубов.

– Бродит где-то, – не отрываясь от газеты, буркнул Щукин. – Да вы не волнуйтесь, Кирилл Константинович, до псковского еще целых полчаса. Явится ваш Сливин, никуда не денется.

Трегубова покоробило. В былые времена, когда Кирилл Константинович занимал должность заместителя начальника здешнего таможенного поста, Щукин вряд ли позволил бы себе столь фривольное обращение к старшему. Он наверняка уж отложил бы свою газету и отправился искать инспектора Сливина, умотавшего вдруг неведомо куда.

Примерно год назад, когда еще занимал должность начальника таможенного поста, Трегубов получил ориентировку. Речь в ней шла о крупной партии украденных бриллиантов. Поезд шел из Москвы в Краков. В тот день Кирилл Константинович поручил своим подчиненным перевернуть весь состав. Поезд был переведен в отстойник, досмотр занял больше шести часов, однако бриллианты так и не были найдены.

По досадному стечению обстоятельств именно в поезде некая партийная шишка ехала на совещание в Краков, и в результате задержки случился большой скандал. Ответственный товарищ рвал и метал, требовал, чтобы саботажник, виновный во всем этом, был привлечен к ответственности и непременно уволен из таможенных органов, но за Трегубова вступились местные власти. Кирилл Константинович остался служить, но был понижен в должности до старшего инспектора. С тех пор прошло уже почти полгода.

Сейчас, глядя на подчиненного, осмелевшего не в меру, Трегубов не думал уступать.

– Не полчаса, а двадцать пять минут, точнее сказать, уже двадцать четыре! – назидательно продолжал он. – Когда встречали варшавский, твой Сливин тоже где-то болтался и явился одновременно с прибытием поезда. Согласно инструкции, весь состав наряда должен занять свои места как минимум за пять минут до прибытия состава, так что убирай свою газету и найди сейчас же мне этого балбеса!

Щукин поморщился, но газету отложил, нацепил фуражку и вышел из кабинета.

Оставшись в одиночестве, Кирилл Константинович подошел к зеркалу, поправил галстук и снял с плеча соринку, упавшую на него. После этого он сел за стол и достал из верхнего ящика папку со сводками. Ничего особо важного в этих бумагах не было, за исключением информации о вчерашнем задержании на пункте пропуска «Брестовица» двух браконьеров, перевозивших в автомобильной покрышке пузыри с засушенной желчью бурого медведя.

Когда до прибытия псковского поезда осталось пятнадцать минут, Трегубов убрал документы в ящик и вышел из кабинета.

Зверев взглянул на часы. Они показывали девять двадцать вечера. Поездка в Гродно заняла трое суток.

О том, что гастроли псковского цирка по городам Поволжья отменяются, вместо Саратова и Пензы труппа едет в Варшаву и Краков, Зверев узнал случайно и тут же сообщил Корневу. Полковник занервничал и предложил немедленно арестовать Юлию Королеву. На молочной бутылке, украденной старшим лейтенантом Костиным из дворницкой, и в самом деле оказались отпечатки, идентичные тем, которые были обнаружены на такой же посудине в доме Сычева. Корнев посчитал это вполне достаточным основанием для того, чтобы предъявить циркачке обвинение в убийстве Завадского.

– Степка, ты совсем уже сбрендил! – заявил Зверев. – Сам же говорил, что у нас, кроме этих отпечатков, против этой цирковой парочки ничего нет!

– Отпечатки – это уже веский довод для задержания Гурьева и Коро!

– Отпечатки мы нашли в квартире Сычева. С их помощью мы можем обвинить Юлию в краже, но не более того. То обстоятельство, что Гурьев общался с вдовой Завадского и Сычевым, является лишь косвенной уликой против него. Убийство Завадского мы вообще никак не сможем связать с Юлей, так как в его доме ее отпечатков нет.

Корнев хлопнул себя по бокам и спросил:

– Что же ты предлагаешь?

Тут-то Зверев и предложил провести досмотр поезда, на котором поедут за кордон Гурьев и Коро. Павел Васильевич сообщил Корневу, что все его попытки найти через агентуру возможных покупателей на творение Шапиро в Пскове не принесли плодов.

– Эта парочка наверняка повезет картину Сычева за границу, – сказал он.

Корнев в конце концов согласился и отправил Зверева и Веню в Гродно, даже выделил им автомобиль. Капитан в очередной раз не ошибся.

Вернувшись в Псков и оформив арестованных в КПЗ, Павел хотел как можно скорее явиться в свое логово, принять душ и залечь в постель. Однако уехать домой сразу у него не получилось.

Когда Зверев и Костин выходили из управления, дорогу им преградил дежурный и сообщил, что ему только что звонил Корнев и велел операм дождаться его.

– Он что, сюда едет? Это еще зачем? – возмутился Зверев.

Дежурный пожал плечами и ответил:

– Сказал, что хочет допросить подозреваемых немедленно.

Капитан выругался, хотел было в очередной раз сцепиться с начальником, но не успел. Когда Корнев спустя двадцать минут ворвался в управление, он пролетел мимо оперативников, ожидавших его, на ходу махнул им рукой. После этого Зверев и Костин вошли в кабинет начальника милиции. Корнев уже сидел за столом и нервно потирал руки. Он был так возбужден, что даже не снял фуражку.

– Садитесь же! Веня, бери бумагу и веди протокол. Я уже распорядился, чтобы сюда привели Гурьева.

Костин выполнил приказ, а Зверев с понурым видом плюхнулся на свой любимый диван.

Зверев проснулся на диване, стоявшем в кабинете начальника, и посмотрел на часы. Они показывали половину шестого. Было раннее утро. Капитан вспомнил вчерашний поздний допрос, не стал дожидаться прихода ни Леночки Спицыной, ни самого Корнева, а просто-напросто умотал домой и завалился спать уже в собственной постели.

Проснулся он уже в половине первого, потому лишь, что солнце поднялось и нещадно светило ему прямо в глаза. Павел приготовил кофе, выпил его, выкурил папиросу и после этого почувствовал себя значительно лучше. Так как время было уже обеденное, Зверев сварил картошки, порезал хлеба и открыл банку тушенки.

Насладившись этой нехитрой трапезой, он почему-то вспомнил военные годы.

В ноябре сорок первого он командовал стрелковым взводом и участвовал в обороне Ростова. Тогда они впервые столкнулись с моторизованными частями СС, созданными из личной охраны самого фюрера.

Перед боем их тоже накормили картошкой с тушенкой. В ней было полно песка. Он успел ее съесть. Сразу после этого начался артобстрел, а потом и бой.

Когда немцы захватили железнодорожный мост, им пришлось отступить. Они заняли оборону и сражались за каждый дом.

Именно тогда Звереву на глаза попалась маленькая девочка со спутанными волосами, бледная, худая, чем-то похожая на дикого зверька. Ее чулочки были порваны на коленках. Она выглядывала из подвала, с безучастным видом наблюдала за тем, как вокруг рвутся снаряды.

Павел сунул ей помятую банку тушенки, предварительно откупорив ее ножом. Девочка съела все. Жир со стенок она бережно собирала кусочком хлеба, тоже полученным от Зверева.

После этого он приказал одному из своих бойцов вывести ее из зоны обстрела.

Они погибли оба в тот самый момент, когда выбежали на соседнюю улицу. Снаряд разорвался в паре метров от них. Зверев потом проклинал себя за то, что невольно стал виновником смерти этой крохотной девчушки и своего солдата, выполнявшего его приказ.

Теперь Павел Васильевич закрыл глаза, и перед ним как живая появилась та самая девчушка в разодранных чулочках. Он вспомнил ее глаза, спокойные и усталые.

Точно такими же глазами на него недавно смотрела Юля.

«Чего это Степка так уверился в том, что именно Королева застрелила Завадского?»

Павел представил себе, как маленькая циркачка сжимает в руках огромный «люгер», и улыбнулся.

«Эх, Степка! Военные годы совсем отучили тебя думать рационально. Они сделали тебя хорошим солдатом, но хреновым опером».

Зверев провел на фронтах четыре года, но так и не стал по-настоящему военным человеком. Эти люди должны подчиняться начальству, со рвением выполнять его приказы, а он этого делать не умел. Павел жил для себя, по своим правилам, но при этом понимал, что никогда не нужно предавать тех, кто тебе близок.

Отбросив непростые воспоминания, Зверев позвонил Вене. Трубку долго никто не снимал, потом он услышал довольно резкое «Алло!».

– Кто там? – спросил женский голос.

Зверев положил трубку.

«А эта Катя не промах, не хуже ее бесшабашной сестренки», – подумал капитан и с пониманием дела кивнул.

Он был уверен в том, что Веня сейчас развлекается с симпатичной докторшей, и решил не мешать им.

«Эх, молодежь! А я что, хуже? – Зверев потянулся за своим блокнотом. – Отдыхать так отдыхать!»

Павел Васильевич набрал рабочий номер Виолетты Смирнитской. Он решил, что сейчас самое время искупить свою вину за сорвавшееся свидание. Приятный женский голосок сообщил ему, что Виолетты на работе нет, она немного приболела.

Зверев решил позвонить красотке на домашний, но, пока искал номер в своем блокноте, телефон пронзительно заверещал. Павел Васильевич снял трубку, даже не догадываясь, кому же он так срочно понадобился.

– Слушаю, Зверев!

– Это Петр! Надо бы встретиться.

Зверев по голосу не сразу узнал Петю Желудкова.

Тот не говорил, а прямо-таки шептал в трубку:

– Через час возле бойлерной. Будешь, начальник?

Зверев взглянул на часы и сказал обреченно:

– Буду.

Майор госбезопасности Резник однажды едва не сорвал операцию по задержанию опасного преступника, за которым долгое время гонялся Зверев. Однако Павел Васильевич обращался к нему за помощью, когда на горизонте появлялись изменники Родины и всякие военные преступники. Сразу же после общения с Желудем капитан отыскал телефонную будку и набрал номер своего старого знакомого из МГБ.

Узнав, кто ему звонит и зачем, Резник, как и обычно, начал бурчать:

– Доконал ты меня уже, капитан, своими проблемами! Ты убийц и воров ловить должен, а политических нам оставь. Кто тебя интересует?

– В блатной среде его звали Сухарь.

– А фамилия у этого Сухаря есть?

– Разумеется. Фамилии есть у всех. Имеется она и у Сухаря, вот только я ее пока не знаю.

– Сострил, да? Повеселить меня решил? Вот только мне сейчас не до веселья. Знаешь, сколько…

– Да знаю, конечно, что дел у тебя полно, – перебил майора Зверев. – Однако ты и завтра, и послезавтра, и через неделю будешь занят выше головы, а информация по Сухарю мне нужна прямо сейчас!

– Опять умничаешь! Настырный ты, Зверев! Где же я тебе информацию прямо сейчас возьму? Знаешь, сколько через меня изменников Родины прошло? Тысячи! А ты даже фамилию своего Сухаря не знаешь.

– Вот ты мне ее и узнай.

– Ладно. Ох уж мне этот Зверев! Доконал ты меня со всей этой своей блатной кодлой! Хорошо, я Ткаченко указания дам, чтобы он по архивам полазал. Его дальше и тирань, а от меня отстань!

– Вот это другой разговор! – обрадовался капитан, которому именно это и было нужно.

Юрий Викторович Ткаченко являлся старым приятелем Зверева и был, пожалуй, одним из немногих сотрудников МГБ, с которыми Павел Васильевич общался с легкостью.

На следующий день после того, как Зверев пообщался с Резником, лейтенант госбезопасности Ткаченко прибыл в областное управление милиции на служебной машине. Он сунул дежурному красную корку, поднялся на второй этаж, где находился кабинет начальника оперативного отдела, и вошел в него без стука.

Зверев сидел, согнувшись над бумагами, и изучал суточные сводки.

– Юрик, рад тебя видеть! – воскликнул он, увидев посетителя. – Чай? Папироску? Да помню я, что ты у нас некурящий!

Ткаченко, наглаженный, гладко выбритый, как и всегда, снял фуражку, повесил ее на крючок у двери и подсел к столу.

– Давай сразу к делу, Павел Васильевич! Времени у меня в обрез! – заявил он, поставил перед собой портфель и вытащил из него папку с документами.

– Да я разве против? – сказал капитан.

Ткаченко вынул из папки анкету заключенного, протянул ее Звереву и сказал:

– Вот полюбуйся! Глеб Макарович Сухоруков, матерый рецидивист и изменник Родины! Кличка Сухарь. Ты ведь его искал, да?

– Может, и его, – неуверенно сказал Зверев, взял листок и принялся рассматривать фотографию.

На снимке был запечатлен мужчина весьма болезненного вида, со впалыми щеками, огромными ушами и вытянутой головой. Глаза его смотрели тревожно, брови, нависшие над ними, походили на грозовые тучи, готовые вот-вот разразиться мощнейшим ливнем. На вид ему было далеко за пятьдесят, но, судя по анкете, Сухоруков был значительно моложе. Этот человек напоминал собой иссохшую мумию, способную рассыпаться от малейшего прикосновения.

«Сухоруков Глеб Макарович, уроженец деревни Березники Усть-Сысольского уезда Вологодской губернии», – прочел Зверев в анкете.

«Желудь сказал, что банда янки приехала из Вологды, а этот Сухоруков из тех же мест. Есть контакт! Очень горячо!»

Деяния изменника Родины Сухорукова Зверев изучал до глубокой ночи. Когда перевернул последнюю страницу, он не пошел домой, а снова уснул на работе, только уже не в кабинете Корнева, а на старенькой софе, стоявшей в оперативном отделе.

Проснувшись, Павел Васильевич увидел Костина, который бесцеремонно устроился за его столом и что-то листал.

– И тебе доброго утра! Чего это ты на моем месте делаешь? – сказал капитан.

– Не бухти, Василич! Я так понимаю, ребята из МГБ нас посетили и некие сведения подкинули. Как я мог устоять? А вот будить тебя, заметь, не стал. Пока ты тут храпел на манер паровоза, я уже все досье на этого Сухорукова изучил и кое-что нашел! – с довольным лицом заявил Костин.

– Гляньте-ка на него! Я до поздней ночи сидел и ничего путного не заметил, а он нашел!

– Нашел! – подтвердил этот факт Костин. – Ты, помнится, говорил, что наш Молдаванин в Саранске срок отбывал?

– Говорил и что с того?

– Ну, ты даешь, Павел Васильевич! – Костин принялся вышагивать по кабинету, энергично размахивая руками. – Тебе, похоже, Фима Лафет и впрямь основательно мозги тряхнул, раз ты два и два сложить не смог!

– Ты за язычком-то следи! – Щека Зверева дернулась. – Думай иной раз, что говоришь!

– Да, ладно тебе, Василич, я ж не со зла! Будет тебе обижаться.

– Девочки обижаются! Говори, что ты там такое в деле Сухорукова увидел!

– Помнишь, ты говорил, что банда на сберкассе прогорела?

– Ну да. Но только не вся банда. Ваню Молдаванина подстрелили, а остальная троица с денежками скрыться успела.

– А теперь смотри, Павел Васильевич, в личном деле Сухорукова сказано, что его приговорили к десяти годам за измену Родине и сидел он в мордовской тюрьме. А Саранск у нас где? В Мордовии!

– Ты меня географии не учи! Я без тебя это знаю.

– Вот и хорошо, что знаешь! А тебе не приходила в голову мысль о том, что эти ребята могли встретиться в месте отсидки и этот факт повлиял на дальнейшее развитие событий?

Зверев потер небритый подбородок, потянулся и спросил:

– У тебя пожрать что-нибудь есть?

Веня встал, подошел к своему столу и достал из верхнего ящика пачку печенья.

– Вот все, что могу предложить.

Зверев взял пачку, принялся жевать и пробурчал:

– Чайник поставь.

Пока старший лейтенант бегал за водой и ставил на плитку чайник, капитан умял полпачки печенья и подошел к Вениному столу. На нем лежал распечатанный конверт.

– А это что?

Веня, насыпая в заварник чай, пояснил:

– Когда понял, что наши бандюганы могли встретиться, я вспомнил, что ты накануне готовил запрос по Ротарю. Я тут же сгонял в канцелярию и поинтересовался, не пришел ли ответ. Оказалось, пришел! Вот оно, личное дело заключенного Ивана Ивановича Ротаря!

Зверев взял конверт и усмехнулся:

– Пакет на имя Корнева. Он хотя бы видел эту бумагу, прежде чем ты ее сюда притащил?

– Корнев на совещании в главке, а дело, как я считаю, срочное. Поэтому я уговорил Леночку отдать мне дело Ротаря и принес его сюда.

– Она тебе так сразу его и дала?

Веня развел руками.

– Так я сказал, что это ты велел отдать конверт!

Секретарша Корнева Леночка Спицына была особой принципиальной и строгой. Без визы начальника она вряд ли дала бы входящие документы Вене. Однако секретарша знала, какое влияние имеет на полковника Зверев, поэтому удовлетворила ту просьбу, которую он якобы высказал.

Павел Васильевич хмыкнул и заявил:

– На меня, значит, сослался, чертяка! Широко шагаешь, Венечка! Штаны порвешь!

Закипел чайник. Костин наполнил заварник кипятком, даже не заметив от возбуждения, что начальник назвал его Венечкой.

– Я уже успел прочесть данные на нашего Молдаванина и отметил весьма интересную вещь, – сказал старший лейтенант.

Зверев взял конверт, вынул из него сопроводительное письмо и карточку заключенного с данными на Ивана Николаевича Ротаря. В левом верхнем углу пожелтевшего листа плотной бумаги было наклеено фото. Худое скуластое лицо, хищный взгляд, челюсть, чуть повернутая вбок. Так вот ты какой, дорогой наш беспалый!

Пока Зверев рассматривал фотографию Вани Молдаванина, Веня разлил по стаканам чай, сунул себе в рот печенье и с набитым ртом продолжал:

– Так вот, смотри, что у нас получается, Павел Васильевич. Молдаванин наш сел в сорок первом и всю войну провел в мордовской тюрьме. В сорок пятом в ту же самую тюрьму попал Сухоруков. Он активно сотрудничал со следствием, поэтому и угодил не на какие-нибудь Соловки, а отбывал срок в солнечной Мордовии. Тут-то и начали происходить странные вещи. Молдаванин, который через год должен был бы выйти, вдруг подался в бега.

– И что?

– А то, что наш Ваня Молдаванин сперва был паинькой, а в сорок пятом, как раз после прибытия в тюрьму Сухорукова, попытался сделать ноги, – продолжал рассуждать Веня. – Все указывает на то, что эти милые ребята встретились, и Сухоруков поведал Молдаванину нечто такое, что побудило того совершить побег.

Зверев сдвинул брови и чуть не подавился печеньем.

– Именно в то время Молдаванин проигрался в карты и лишился пальцев, – сказал он.

– Он угодил в санчасть, каким-то образом оттуда выбрался и попытался бежать уже из тюремной больнички.

– Я не думаю, что он специально лишил себя пальцев, чтобы попасть в санчасть. В этом случае Ваня мог бы отрезать только один.

– И я так не думаю, – сказал старший лейтенант. – Пальцев он лишился, решив выиграть деньги, которые ему были нужны, чтобы организовать побег. Но Ваня продулся и стал беспалым! Он бежал из лазарета, но его поймали и добавили срок. Мне кажется, что Молдаванин затаил обиду на своих подельников, ведь они бросили его у сберкассы помирать! Княгиня, Ромка и Сухарь скрылись с деньгами, а он выжил и долгие годы вынашивал план мести. Когда Сухоруков рассказал Молдаванину, куда подевались Ромка и Княгиня, тот решил отомстить этой парочке.

– Тогда он должен был отомстить всем троим.

– Сухоруков на момент попадания в тюрьму был смертельно болен. Мстить ему уже не имело смысла.

Зверев взял со стола стакан, сделал несколько глотков и сказал:

– Ну что ж, Вениамин, ты сегодня блеснул, и твоя версия очень интересная, но я предпочел бы еще кое-что проверить.

Костин уселся на софу, на которой провел ночь Зверев, откинулся назад и деловито заявил:

– А я считаю, что тут и без всяких проверок все ясно. Как думаешь, когда Корнев вернется из главка, может, ему стоит доложить мою версию?

– Доложи, а мне пока недосуг. Говорю же, я должен кое-что проверить, – сказал капитан, встал, надел пиджак и направился к выходу.

Отделение внутренних дел Лопатинского района располагалось в одноэтажном строении из красного кирпича. В сорок первом, во время штурма города немцами здесь шли ожесточенные бои, и здание неоднократно подвергалось артобстрелу. Оно выстояло, но его стены все еще хранили следы, оставленные пулями и осколками разорвавшихся снарядов.

Войдя в помещение, Зверев подошел к стеклянной будке, где ожидал увидеть дежурного, но его там не оказалось. Оглядевшись по сторонам, капитан прошел по коридору и за поворотом увидел двух милиционеров. Они стояли у распахнутого окна, курили и о чем-то оживленно спорили. Когда Павел Васильевич поинтересовался у одного из них, где ему найти начальника, тот даже не повернулся, указал на конец коридора.

Зверев подошел к двери, на которой висела табличка с надписью «Майор Е. Л. Козин», без стука открыл ее и вошел в помещение.

Кабинет майора Козина разительно отличался от апартаментов Корнева, привычных Павлу. Служебное помещение, в котором обитал начальник Лопатинского РОВД, было раза в три меньше и имело довольно унылый вид. Мебель была изношенная, повсюду валялись какие-то папки и книги, на подоконнике в треснутом горшке красовалась засохшая герань.

«Бедствует районная милиция. Это очевидно», – с пониманием подумал Зверев.

Козин, суровый майор с квадратным подбородком и кустистыми бровями, сидел, согнувшись, за столом и одним пальцем набивал какой-то текст на старенькой печатной машинке. Рядом с ней на столе лежали катушка с нитками, швейные ножницы и надкушенный пряник, стоял стакан с остатками чая.

– Вы кто? – не поднимая головы, строго спросил Козин.

– Капитан Зверев, областное управление, начальник оперативного отдела.

На этот раз Козин все-таки отвлекся от машинки, недовольно сморщил лоб и осведомился:

– Что от меня понадобилось управлению? Опять будете кровь мою пить?

– А чем же это наше управление тебе так насолило, майор?

– А тем, что достали вы меня своими отчетами. Сегодня это пришли, завтра то! Я как сюда попал, так только и занимаюсь тем, что бумажки для вас крапаю. Вот полюбуйся! – Козин схватил пачку бумаг, лежавших у него под рукой, и затряс ими возле головы.

Зверев не смог сдержать улыбки.

– А ты, майор, секретаршу завести не пробовал? – спросил он.

– Какой ты умный! Рад бы я секретаршу заиметь, да только у меня ее в штате нет! Поэтому приходится все самому печатать. Я боевой офицер, фронтовик, а не девочка-машинистка!

– Я тоже фронтовик, писанину ненавижу точно так же, как и ты, но куда же от нее денешься? – Зверев достал из кармана пачку «Герцеговины Флор» и вопросительно посмотрел на Козина.

Тот только махнул рукой:

– Да кури уж. Видишь, какой у меня бардак, поэтому не до церемоний!

– Знаешь что, майор… тебя как по имени-то величать? – Зверев раскурил папиросу и протянул пачку майору, но тот снова отмахнулся:

– Не хочу! Бросить вот решил, а то кашель проклятущий доконал. А ты кури, я не возражаю.

– Ты не сказал, как тебя зовут.

– Евгений Леонидович.

– Вот что я тебе скажу, Женя. Давай договоримся так. Ты больше не будешь на меня огрызаться и рассказывать про свою тяжелую судьбинушку, оторвешься от своего печатного агрегата и дашь мне кое-какую информацию. Я же взамен за это поговорю с Корневым и выбью тебе штатную должность машинистки.

Козин фыркнул, помотал головой:

– Выбьешь должность? У начальника управления?

– Выбью! Слово офицера!

Козин размышлял. Перспектива увеличения штата его явно заинтересовала.

– Ну если слово офицера, то спрашивай.

– В городе еще до войны орудовала банда. Было в ней, по моим сведениям, четверо. В городе их называли янки, потому как они всегда лица платками прикрывали на манер американских гангстеров. В сорок первом эти самые янки совершили налет на инкассаторов как раз в твоем районе, майор. Одного из бандитов ранили и посадили на пять лет, остальные с деньгами смылись! Вот фото того, который попался. – Зверев достал из кармана снимок с личной карточки Вани Молдаванина и положил перед Козиным.

Майор внимательно посмотрел на снимок, поморщился и сказал:

– Слышал я про этих бандитов, но ничего про них определенного сказать не могу. Я здесь работаю только два года, так что про то, что тут творилось до войны, знаю не слишком много.

– А архивы сохранились? Хоть что-то?

– Архивы не сохранились. Информацию по тому, что здесь творилось до войны, лучше всего искать у тех людей, которые тут в то время работали. Правда, таких у нас не особо много, человек пять, не больше, да и застать наших старожилов в этом здании у тебя сегодня вряд ли получится. Все на выездах или после смены отдыхают. Из отделения здесь только я и дежурный на КПП. Может быть, еще пара-тройка человек наберется.

– На КПП у тебя, майор, нет никого, – с усмешкой сказал Зверев.

– И что с того? – немедленно огрызнулся Козин. – Дежурный на КПП у меня сегодня старшина Ланин. Он один там все время стоит, менять его некому. А мужик немолодой уже. Плюс ранение в нижнюю часть живота, оттого он каждые полчаса в туалет и бегает. Если народу у меня не хватает, то что ж теперь, нашему Ланину и по нужде сходить нельзя?

– Я же тебя просил мне больше про свою трудную жизнь не рассказывать, а ты опять ноешь!

– Ладно, не буду. А ты точно сможешь мне должность машинистки выбить? Ведь ваш Корнев – мужик суровый. Я как-то раз на совещании об увеличении штатов заикнулся, так он на меня наорал. Мол, поменьше о бабах думать надо!

Зверев беззвучно рассмеялся и заявил:

– Считай, майор, что должность машинистки у тебя уже есть.

– Ну если так… – Козин задумался, закусил нижнюю губу и сказал с некоторой долей сомнения: – Ладно, тогда по твоему делу скажу. Среди моих я тебе искать тех, кто про этих бандитов что-то знает, не советую. Однако выход подскажу. Есть тут у нас один эксперт по сыскному делу. У него не голова, а Большая советская энциклопедия. Еще он с местными бандюками знается, оттого и известно ему про них немало. Сам давно уже не у дел, но захаживает к нам от скуки и частенько ребят моих полезной информацией снабжает. Старикан, правда, из бывших, но правильный.

– А почему из бывших?

– Да потому, что он еще при старом режиме приставом в полиции служил. По слухам, был настоящий сыщик! Его до сих пор вся местная шпана уважает и даже побаивается, хотя он и убогий.

– Это как? О чем ты, майор?

– Калечный он у нас, – сказал Козин, порылся в верхнем ящике стола, достал оттуда небольшой блокнот и заглянул в него. – Вот, нашел! Зовут нашего эксперта Игорь Федорович Стропша, улица Карьерная, дом четыре. Идти к нему советую вечером, потому что днем он, как правило, дома не сидит.

– Прогуливаться любит?

– Что-то типа того! – Козин взял фото Вани Молдаванина, которое все еще лежало на его столе, и вернул его Звереву. – Картинку свою можешь ему не показывать, потому как он про нее тебе ничего сказать не сможет.

– Почему?

– Говорю же, калечный он. Если говорить точнее, слепой!

Когда-то здесь росли старые тополя, но в сорок шестом корявые деревья были вырублены. Их место заняли молоденькие ели. В сорок пятом здесь работала чрезвычайная комиссия, расследовавшая злодеяния нацистских палачей. Ее членами были обнаружены несколько стометровых рвов, в которых находились тысячи тел со следами крайнего истощения.

Тропа, усыпанная щебнем, шла к небольшому возвышению, на котором недавно была установлена бетонная плита. Именно там и планировалось возведение мемориала. Поэтому именно сюда постоянно стекался народ, чтобы вспомнить былое и почтить память погибших. Особенно много людей здесь собиралось в выходные дни, а сегодня как раз было воскресенье.

Когда Игорь Федорович Стропша сообщил Звереву, что в это воскресенье Ваня Молдаванин наверняка явится к месту возведения будущего мемориала, того охватили сомнения. В такую удачу поверить было довольно сложно, но слепой старик упрямо твердил, что ошибки быть не может. Спустя какое-то время эта уверенность передалась и Павлу Васильевичу.

Машину с водителем они оставили возле кинотеатра, к будущему мемориалу пошли пешком. Евсеева и Горохова Зверев разместил рядом с гостиницей, сам же на пару со своим извечным помощником Веней Костиным направился к лавочкам, установленным непосредственно возле самого захоронения.

Там они разошлись. Веня уселся на одной из этих лавочек, достал газету и сделал вид, что углубился в чтение.

День был довольно жаркий. Какое-то время Зверев прятался в тени разросшейся ели, но когда солнце поднялось в зенит, найти спасение от его ярких лучей стало просто невозможно. Павлу Васильевичу очень хотелось снять пиджак, но «ТТ», торчащий за поясом, лишал его возможности это сделать.

Зверев искоса поглядывал на Костина. Тот, вне всякого сомнения, тоже страдал от жары, то и дело вытирал платком пот со лба, но по-прежнему упрямо таращился в свою газету.

Когда неподалеку от Зверева остановилась женщина в белом халате, везущая тележку с мороженым, возле нее тут же собралась целая толпа. Капитан тоже подошел к ней и занял место в очереди. Спустя десять минут он протянул продавщице мелочь, желая купить стаканчик пломбира, на всякий случай оглянулся и вздрогнул. Он наконец-то увидел того человека, которого так долго искал.

Молдаванин шел по дорожке в сторону елей. Осунувшееся лицо, синяки под глазами. Ваня шагал медленно, покачиваясь, и постоянно кривил лицо так, словно испытывал жуткую боль. На нем были все те же армейские сапоги, свитер, вытянутый на шее, и серая кепка, заношенная до дыр.

Зверев замешкался и тут же услышал визгливый голосок продавщицы:

– Мужчина! Вы мороженое свое брать будете! Давайте уже, не задерживайте очередь!

– Да-да. – Павел Васильевич схватил свой вафельный стаканчик с мороженым и снова обернулся.

В этот момент их глаза встретились. Зверев хотел было отвести взор, но не успел. Он рефлекторно коснулся рукой пояса, где под пиджаком торчал пистолет.

«Да что же это такое? Я повел себя как сопливый мальчишка. Он наверняка меня вычислил».

Молдаванин увидел замешательство Зверева, даже не дернулся и продолжал идти по дорожке. Он закашлялся и прикрыл рот рукой, не отрывая от Павла своего леденящего сердце, опустошенного взгляда.

– Мужчина! Я что вам говорю? Отходите! Встал тут, понимаешь, как столб, ни пройти ни проехать!

Зверев тут же отошел от тележки и краем глаза глянул на Костина. Тот казался спокойным, но правая рука его опустились на колени и, по-видимому, уже была готова выхватить пистолет.

«Веня тоже его видит! Это хорошо!»

Зверев собрался, оценил ситуацию, отбросил эмоции.

«Молдаванин все понял! Что же он предпримет? Побежит или станет стрелять?»

Капитан не сомневался в том, что старый рецидивист вооружен. Он откинул полу пиджака и следил за Вениными руками, был уверен в том, что если Молдаванин дернется, то Костин успеет выхватить пистолет первым.

«Вот только стоит ли ему стрелять? Ведь на линии огня находятся люди!»

Зверев оглянулся и увидел парочку, идущую позади него. Молодая рыжеволосая женщина в бежевом сарафане шла вдоль аллеи, держала за руку конопатую девчушку лет шести. Та что-то оживленно рассказывала матери.

Капитан не мог разобрать, о чем речь, так как ветер относил в сторону слова конопатой крохи. Зато он сумел рассмотреть небольшую дырочку на ее дешевеньких чулочках и неказистую тряпичную куклу, которую девочка тащила за собой по земле.

«Нет! Стрелять Веня не может!»

Павел Васильевич почувствовал, как от собственного бессилия его лоб покрывается потом. Но в тот же самый момент он вдруг испытал облегчение.

Вместо того чтобы бежать или выхватывать пистолет, Молдаванин на миг остановился. Затем бывший налетчик неторопливым шагом направился в сторону ближайшей скамейки, сел на нее и поманил Зверева рукой.

Такого поворота событий Павел Васильевич никак не ожидал.

Он подошел к скамейке и тут же услышал хриплый голос:

– Ты мент?

– Да, капитан Зверев, областное управление милиции! – вполне спокойно представился Павел.

– Я знал, что вы меня найдете. Только не думал, что это случится так скоро, поэтому уже сам собирался к вам идти.

– Хотел идти к нам?

– Поговорить желал.

– С кем поговорить?

– Раз ты меня первый нашел, то буду говорить с тобой! – Ваня сделал глубокий вдох, его губы затряслись. – Молодому своему скажи, чтобы там оставался. Мне одного мента для исповеди вполне хватит.

Зверев махнул рукой, призывая Костина не дергаться, оставаться на месте.

– Садись, капитан, в ногах правды нет. Только на другой конец скамейки, если тебе жизнь дорога!

Зверев сдвинул брови и слегка напрягся, но сел на указанное место.

– Угрожаешь? Оружие у тебя есть? – спросил он.

Молдаванин похлопал себя по боку, где под свитером определенно что-то выпирало.

– Пистолет имеется. Но только не очкуй, мент, стрелять в тебя я не собираюсь.

– Сам же сказал, что если мне дорога жизнь… – Зверев не договорил, потому что его собеседник разразился громким надрывным кашлем.

Когда приступ окончился, бандит прохрипел:

– Открытая форма туберкулеза, последняя стадия!

Молдаванин убрал руку от лица, и Зверев увидел на его искалеченной ладони кровь.

– Тебе в больницу нужно, – сказал он.

– Поздно, капитан. Говорю же, последняя стадия. Я уже не жилец! – Молдаванин снова закашлялся и сплюнул сгусток крови себе под ноги. – Времени у нас мало, капитан, так что не перебивай меня.

Мордовия, исправительное учреждение № 321/3, август 1945

О том, что к ним прибыли новые сидельцы, Ваня узнал от своего кореша Левы Лысого, когда их барак вывели на прогулку. С Левой они познакомились в сорок первом, сразу же после того, как Ваня угодил на зону. Тогда они спали на соседних койках, поначалу не особо откровенничали, потом сошлись. Молдаванин даже рассказал новому приятелю кое-что о своей жизни и собственных похождениях.

Лева же поведал ему, какой гадюкой была его сожительница Ритка, сказал, что нисколько не жалеет о том, что завалил эту суку. Он получил семерик за жестокое убийство этой особы, которую сначала пырнул ножом, а потом расчленил и спрятал в контейнере для мусора.

В сорок четвертом Леву перевели в другой барак. Поэтому в последнее время они пересекались лишь на лагерном плацу, куда заключенных выводили на прогулку.

В тот день Леня отошел в сторонку и поманил Ваню за собой.

– Помнишь, ты говорил про одного своего дружка по кличке Сухарь? – спросил он, когда они остались наедине.

– Было дело. И что?

– А то, что вчера конвоиры с воли полсотню новеньких притаранили! Так ты прикинь, почти половина из этих деятелей тут же в больничке прописалась. Трое из них после рентгена сразу в туберкулезную зону угодили! Так вот, сказали мне люди, что одного из этих чахоточных Сухарем зовут!

Ваня оживился и спросил:

– Что за тип? За что его?

– По пятьдесят восьмой сел. Изменник Родины! Он, говорят, в концлагере надзирателем был. Лютовал мужик, но, когда после войны взяли его, сдал всех своих с потрохами. Я как вспомнил, что у тебя подельника Сухарем звали, так одного шныря, который в больничке трется, поспрашивать про пассажира велел.

– И что твой шнырь?

– Сказал, что сидел этот Сухарь в Крестах. А ведь это как раз где-то у вас под Псковом.

Молдаванин поджал губы, опустил голову и сказал:

– Нужно мне, Лева, с этим туберкулезником встретиться да почирикать. Можешь устроить?

– А тебе оно надо? У твоего Сухаря, похоже, открытая форма туберкулеза. Он пару раз чихнет, и кранты тебе. Неужели не боишься?

– Не боюсь. Так можешь помочь?

– Ну, раз надо, так надо! Только сам понимаешь… – Лева пошуршал пальцами.

Молдаванин знал, что в последнее время его старый кореш Лева Лысый сблизился с оренбургскими ворами и время от времени даже общался со смотрящим зоны Пашей Алмазом. Поэтому он понимал, что при желании Лева может организовать ему встречу с Сухарем, но это будет стоить денег.

– Хрусты есть, сделай мне разговор, не затягивай с этим, – сказал Ваня и незаметно сунул в руку Леве четвертак, заначенный еще в прошлом месяце.

Лысый кивнул и не спеша побрел в сторону четвертого барака, рядом с которым прогуливались оренбургские.

Уверенной армейской походкой начальник псковской милиции поднялся на крыльцо управления. Он широко распахнул дверь, ворвался в здание и едва не сбил с ног дежурного, бегущего ему навстречу.

– Товарищ полковник! За время моего дежурства… – начал было тот, но замер на полуслове.

Корнев небрежно козырнул и пробурчал:

– Занимайся!

В приемной его уже ждали. Когда он прошел к кабинету и открыл дверь собственным ключом, вслед за ним туда вошли Дружинин и Шура Горохов.

Корнев распахнул окно, снял фуражку, и уселся в кресло.

– Где ваш начальник? – осведомился он довольно резко. – Что у него за дурацкая привычка звонить и бросать трубку на полуслове? – Полковник схватил карандаш и стал постукивать им по столу. – Может, кто-нибудь из вас мне скажет, зачем Зверь меня сюда вызвал?

Оперативники так и стояли у двери.

– Товарищ полковник, мы сегодня беспалого взяли! – заявил Горохов.

Корнев сделал удивленное лицо, выпрямился, отшвырнул карандаш в сторону и заявил:

– А ну садитесь! Нечего столбами стоять.

Дружинин и Горохов присели к столу, и Корнев продолжил:

– Беспалого взяли, это хорошо! Где он сейчас?

– Его «Скорая» увезла! Зверев сначала вам позвонил, а потом с беспалым в больницу поехал, – проговорил Горохов.

– Ясно! А ты, капитан, чего молчишь?

– А что сказать? – Дружинин пожал плечами. – Они вчетвером на задержание поехали. Евсеев, Горохов и Веня, то бишь старший лейтенант Костин. Еще сам Зверь, разумеется. Вот все, что я знаю. Павел Васильевич мне полчаса назад позвонил, приказал сюда ехать и тоже ничего толком не объяснил.

– Ладно, понял. Раз так, то пусть Горохов докладывает, – пробурчал Корнев.

В этот момент в дверь постучали, и в кабинет вошел Ткаченко. На нем был серый шевиотовый костюм, белая сорочка и ярко-красный галстук. Голову лейтенанта украшала фетровая шляпа.

– Разрешите, товарищ полковник?

– Разумеется, входите, товарищ лейтенант, садитесь! – Корнев указал на стулья, стоявшие вдоль стены, и полюбопытствовал: – Вас-то сюда каким ветром?

Ткаченко сел, положил ногу на ногу, улыбнулся и ответил:

– Минут сорок тому назад мне позвонил ваш Зверев и повелел явиться сюда. Я спросил, зачем это надо. Он сказал, что у него есть подарок для меня. Признаться, я заинтригован!

Корнев развел руками и обратился к Горохову:

– Давай-ка, дружок, объясни нам еще раз, зачем мы в этот чудесный воскресный день тут все собрались?

Горохов не успел ничего сказать, потому что в кабинет ворвался Зверев. Он подскочил к столу, схватил со стола одну из папок, лежавших на нем, плюхнулся на свой излюбленный диванчик и стал размахивать ею, как веером.

– Ну вот, наконец-то! – воскликнул Корнев. – Рассказывай!

Зверев вскочил, метнулся к окну, глянул в него, вернулся на свой диван и заявил:

– Есть! Идет!

– Кто идет? – прорычал Корнев.

– Венька наш идет!

Спустя пару минут в кабинет вошел Костин. Кепка едва держалась на затылке парня, брюки и ботинки были покрыты грязью. В руке молодой опер нес пакет.

Он шагнул к столу, вывалил на него два каких-то свертка и буркнул:

– Вот!

Зверев шагнул к нему и развернул один из них. Все увидели солидный девятимиллиметровый «люгер».

– Хочешь сказать, что это тот самый пистолет, из которого был застрелен Завадский? – спросил Корнев.

– Именно он! – ответил Зверев. – Веня, завтра отдашь эту штуку Мокришину, пусть снимет отпечатки.

Корнев с интересом рассматривал находку.

– Где ты его откопал? – спросил он. – Если на нем найдутся отпечатки нашей циркачки, то ей не отвертеться!

– На этом пистолете нет отпечатков Королевой. Я же тебе говорил, что Юля не убивала Завадского. Его пристрелил Молдаванин!

– Если Завадского пристрелил Молдаванин, то кто же тогда убил Соколовскую? – осведомился Корнев.

– Завадский.

– Ты можешь это доказать?

– Очень на это надеюсь.

– А что во втором свертке?

– А во втором свертке подарок для моего друга из госбезопасности! – Зверев взглянул на Ткаченко.

– Подарок лично для меня? – поинтересовался тот.

– Думаю, что это подарок для всего вашего ведомства. Впрочем, давайте по порядку. Итак, нападение бандитов на инкассаторов в сорок первом закончилось арестом Молдаванина и бегством трех его подельников в Эстонию. Вскоре началась война. К сентябрю сорок первого эта республика была оккупирована немцами, и наша пропавшая троица угодила в Кресты, в немецкий концлагерь.

– Что же там с ними случилось? – спросил полковник.

– Двое из них пособничали немцам! Сухоруков сделался надзирателем в своем бараке, а вот Ольга добилась гораздо большего. Она стала любовницей одного человека, довольно значимого в Крестах, и после освобождения Пскова уехала с ним в Германию. Это был Хумберт Пауль фон Зиверс ан дер Майн, имперский барон, ученый в области микробиологии, эпидемиологии и иммунологии, доктор медицины. В Крестах Зиверс проводил медицинские эксперименты по получению бактерий, сходных с палочкой Коха, но гораздо более опасных. Он разрабатывал и вакцину против своего вируса. Зиверс и его помощники занимались стерилизацией, эвтаназией, принудительно прививали заключенных дрянью, разработанной им. Подругой этого самого Хьюго Зиверса и стала наша Ольга Соколовская, она же Колесникова, она же Княгиня! После того как Зиверс приблизил к себе нашу красавицу, у Ольги появилось еще одно имя – Хельга. Именно так Зиверс называл свою любовницу.

– Нацистская идеология запрещает смешение чистой арийской крови с кровью представительниц низших рас, – с сомнением заявил Ткаченко.

Зверев пожал плечами и сказал:

– Возможно, Зиверсу было наплевать на эти предубеждения. Не исключаю, что он считал свою кровь слишком чистой и полагал, что ее невозможно испортить. Зиверс был бароном, стало быть, в жилах у него текла голубая кровь.

– Сухоруков умер от туберкулеза? Он что, тоже стал подопытным? – спросил Корнев.

– Не думаю. Скорее всего он просто заразился от соседей по бараку. Сухоруков был надзирателем и, само собой разумеется, общался с больными. Теперь что касается Романа Ротаря. Из всей нашей пропавшей троицы ему досталась самая незавидная участь. Он единственный из них не стал предателем и погиб в лабораториях Хьюго Зиверса. Когда Сухоруков поведал Молдаванину о тех страшных мучениях, в которых умер его сын, Ваня поклялся отомстить. Однако поквитаться он решил не с самим Зиверсом, который к тому времени уже давно покончил с собой, и не с Ольгой, на которую ему было плевать, а с одним из ассистентов нашего доктора-садиста.

– О каких ассистентах идет речь? – поинтересовался Костин.

– Вот мы и подошли к самому главному. Для проведения своих смертоносных опытов Зиверсу был нужны помощники. Довольно перспективный и талантливый Завадский пришелся тут весьма кстати.

– Завадский тоже стал узником Крестов? – спросил Ткаченко.

– Совершенно верно! Зиверс нашел себе среди заключенных не только любовницу, но и помощника. Завадский – прекрасный врач! Он стал настоящей находкой для Зиверса, которому был нужен толковый ассистент. Когда Сухоруков в туберкулезной зоне рассказал Молдаванину о том, как окончил свою жизнь его сын, Ваня решил мстить. Именно Завадского он выбрал в качестве своей главной и единственной цели. Ване Ротарю оставалось сидеть всего год, но он не пожелал ждать. Чтобы бежать из тюрьмы, ему была нужна помощь. Молдаванин обратился к смотрящему зоны, оренбургскому законнику Алмазу. Тот потребовал с него денег. Ваня сел за карточный стол, но проигрался. По решению сходняка Молдаванин отрубил себе пальцы. После этого он попал в лазарет и именно оттуда хотел совершить побег. Попытка оказалась неудачной. К оставшемуся году прибавились еще три. Молдаванину не оставалось ничего другого, кроме как отсидеть положенное и только после этого приступить к осуществлению своей задумки. Через четыре года Ваня приехал в Псков и начал поиски Завадского. Из газет наш мститель узнал, что этот доктор, продавшийся нацистам, благополучно живет в родном городе и даже занимает должность руководителя районной больницы. Ваня следил за Завадским и случайно столкнулся с Ольгой.

– А Ольга-то откуда взялась? – перебил Зверева Ткаченко. – Ты же сказал, что она стала любовницей Зиверса и уехала с ним в Германию.

– Когда война закончилась, Зиверс мог попасть в плен к американцам и покончил с собой, выпив яд. Так вот, оказывается, наш барон вел дневник, записывал в нем все, что касалось его изобретений. Перед смертью, когда американцы приехали арестовывать Зиверса, он бросил дневник в огонь. Ольга, которая при этом присутствовала, успела вытащить из камина обгоревшую тетрадку и как-то сумела ее припрятать. Каким-то образом она ухитрилась избежать плена, сделать себе новые документы, из Колесниковой превратилась в Соколовскую, под этой фамилией вернулась в Псков и привезла с собой остатки дневника Зиверса. Большая часть записей, касающихся исследований нашего барона, сгорела. Но страницы, которые огонь пощадил, несли в себе информацию, подтверждающую причастность Завадского к тем ужасным опытам, которые он проводил на пару с Зиверсом.

Ольга поселилась у сестры, потом встретилась с Завадским и рассказала ему о дневнике. Наш главврач прекрасно понимал, что если записи Зиверса попадут куда следует, то ему придется несладко. Поначалу мы думали, что Ольга была любовницей Завадского, но это не так! Она шантажировала его. Поэтому тот снял для нее жилье, дал ей работу и подкидывал деньжат. Все бы хорошо, но тут Ольга столкнулась с Молдаванином, который следил за домом главврача. Она поняла, что бандит, освободившийся из мест заключения, как-то узнал правду о трагической кончине сына. Теперь он хотел поквитаться с Завадским, а заодно и с ней самой.

Ольга решила покинуть Псков. Она потребовала у Завадского большую разовую выплату, обещала оставить его в покое и отдать ему дневники Зиверса. Нужной суммой Завадский не располагал. Он решил откупиться от Ольги, предложить ей свою картину Шапиро. Вместе с этой работой Завадский приехал к Соколовской, но договориться им было не суждено. В ходе возникшей ссоры Завадский набросился на Ольгу и задушил ее. После этого он перерыл весь дом и, к своей огромной радости, нашел остатки дневника Зиверса. Завадский засунул труп в мешок, притащил его к пруду, однако услышал голоса рыбаков, проходящих мимо, просто бросил тело в воду и убежал. За ссорой Завадского с Соколовской наблюдал Молдаванин. Все это время он следил за профессором, стоя под окном. Следуя по пятам убийцы, Ваня столкнулся с мальчиком Даней, в результате чего потерял Завадского из виду.

– Получается, что Даня подарил Завадскому несколько часов жизни, – отметил Костин.

– Так и есть. После того как Завадский бросил тело Ольги в воду, он поспешил к себе домой, желая поскорей изучить содержание злосчастного документа, который попал ему в руки. Завадский так торопился, что забыл о картине, оставленной в доме Ольги, и не заметил Молдаванина, который наступал ему на пятки. Придя домой, Завадский забыл запереть дверь. Тут-то и появился Молдаванин. Он вошел в квартиру, огласил свой приговор доктору, перепуганному насмерть, и убил его.

Какое-то время все молчали.

Первым заговорил Ткаченко:

– Если я правильно понял, то во втором свертке лежит тот самый дневник. А ты уверен, что изобретение Зиверса исчезло?

– Я же сказал, что делаю тебе подарок! Бери его, изучай. Даже если в тетради не найдутся формулы вакцин, изобретенных Зиверсом, то в ней вполне могут оказаться записи о его жизни, о тех людях, которые ему помогали, были причастны к преступлениям этого врача-садиста, сгубившего тысячи жизней!

Ткаченко забрал второй сверток.

После этого Корнев спросил:

– Откуда у Молдаванина пистолет?

– Подарок от Сухорукова, – ответил Зверев. – В свое время тот припрятал трофейный ствол, который заимел, когда наши войска наступали на Псков, и немцы спешно эвакуировали Кресты. Сухоруков сообщил Молдаванину, где лежит пистолет, тот взял его и убил Завадского. Тогда же, в мордовской зоне, общаясь с Сухоруковым, Ваня и заразился туберкулезом. Однако с этим он сумел прожить больше четырех лет. Лишь недавно болезнь стала быстро прогрессировать. Когда сегодня мы шли брать Молдаванина, он сразу понял, в чем дело, и не оказал сопротивления. Когда я присел на скамейку, он рассказал мне всю эту историю, сообщил, где спрятал пистолет и дневник Зиверса. Потом Молдаванину стало совсем плохо. Он потерял сознание, и мы вызвали «Скорую».

– А как ты понял, что Молдаванин придет к месту людей, погибших в Крестах?

– Это совсем уже необычная история! – сказал Павел Васильевич. – На днях я посетил начальника Лопатинского РОВД, и тот свел меня с одним очень интересным стариком. Его зовут Игорь Федорович Стропша. Это бывший полицейский пристав, который служил еще при старом режиме. В свое время он считался одним из лучших сыщиков, а сейчас частенько навещает наших коллег из Лопатинского РОВД. Игорь Федорович оказывает им посильную помощь в их расследованиях, занимается этим чисто от скуки. Этот человек в сорок первом присутствовал при допросах Вани Молдаванина, когда того взяли за ограбление инкассаторской машины. В годы войны у Стропши двое сыновей погибли в Крестах, поэтому старик каждое воскресенье приходит на место массовых захоронений и просто сидит там часами. В годы войны Игорь Федорович потерял зрение, но слух у него отменный. Как-то, сидя на скамейке, наш слепой старик услышал знакомый голос и без особого труда узнал Ваню Молдаванина. Тот находился по соседству и что-то бормотал, просил прощения у Ромки, сгинувшего в Крестах. Ровно через неделю, в очередное воскресенье, наш слепой снова пришел, сел на ту же скамейку и снова услышал по соседству знакомый голос. Игорь Федорович заверил меня в том, что и в это воскресенье Ваня наверняка придет на то же место и будет общаться со своим погибшим сыном. Ну а дальше вы и сами все понимаете.

Зазвонил телефон.

Корнев взял трубку.

– Что?.. Зверева позвать? Иди, разговаривай. Это тебя! Дежурный!

Павел Васильевич взял трубку, брошенную на стол начальником милиции, выслушал дежурного, нажал на рычаг и сказал:

– Звонили из больницы. Ваня Молдаванин умер полчаса назад.