— Дедушка не захочет к нам переезжать.

— Ааа, вот и компетентный консультант. А почему это ты считаешь, что дедушка не захочет переехать?

— Отец беспокоится, что дедушка живет один, — начинает объяснять мама. — У нас он будет иметь соответствующий уход. Готовый обед, удобства, горячая вода, газ.

— Когда дедушка женится, он не будет один… — Петрек оборвал фразу, он уже понял, что именно этого нельзя говорить, во всяком случае не теперь.

— Что ты сказал?

— Что дедушка может жениться.

— Откуда это пришло тебе в голову?

— Я так просто сказал, — солгал Петрек. — Ведь дедушка может жениться. Если захочет, то может.

— Он говорил тебе об этом?

— Нет.

— В самом деле нет?

— В самом деле.

— Ты что-то крутишь. — Отец взял Петрека за подбородок, задрал голову вверх и посмотрел в глаза. — Я вижу, что ты обманываешь меня.

— Ничего не обманываю.

— Марш спать.

Через тонкие стены слышно все так отчетливо, словно родители разговаривают на расстоянии вытянутой руки, а не за дверью соседней комнаты.

— Вот и пожалуйста, я не ошибся.

— Геня, не нервничай, помни о своем сердце. У тебя нет никаких доказательств, что дело обстоит так, как ты предполагаешь. Это все домыслы.

— Дорогая моя, а откуда у Петрека взялась эта идея с женитьбой? Дети в этом возрасте очень наблюдательны. Он мог и услышать что-нибудь.

— Может, он не так понял. Ты ведь знаешь Петра, вечно он что-нибудь придумывает, одно глупее другого.

— Этого он не придумал. Впрочем, было видно, как она то и дело подчеркивала свое положение. Я с трудом сдерживался, чтобы не высказать все, что я думаю о ее поведении.

Все совсем не так, как считает отец. И дедушка не немощный старик, и пани Михалина ничего не подчеркивает. Достаточно вспомнить вечерние беседы, звон моющейся в тазике посуды, голоса, смех — в общем, все-все. То, что говорит отец, несправедливо, он не должен так говорить, потому что… потому что он ничего не понимает. Если бы он побыл у дедушки хотя бы две недели, побыл по-настоящему, а не просто заехал выпить чаю и прихватить корзину ягод, он на все посмотрел бы совсем иначе.

— Ах, Ванда, не будь наивной. Я знаю этих людей, как-никак я вырос среди них. Я не поверю ни в какой альтруизм. Это голый расчет, там все очень хорошо считают, а не сентиментальничают.

— Но ты согласишься, Геня, что свекор…

— О да, папа всегда был бескорыстным, я именно поэтому серьезно беспокоюсь, что из всего этого получится.

Этот разговор идет и идет без конца, несмотря на то, что родители, конечно, устали, они вернулись вчера ночью, с утра поехали за Петреком, завтра им рано идти на работу. Зажигаются над домами цветные огни неоновых реклам, стихает шум автомобильных моторов, из открытых окон раздается одна и та же пулеметная очередь и слышна одна и та же громкая бравурная музыка.

Эля прибежала вместе с братьями, просила написать ей, говорила о дожде в фильме «Конец каникул», а ведь каникулы еще не кончились ни для нее, ни для Петрека. Едва перевалило за середину июля, еще больше месяца до первого звонка.

Но она была права, эти каникулы уже кончились, странные каникулы, совсем по-другому воспринимались привычные вещи. Интересно, Эля тоже увидела что-нибудь совсем иначе? Может ли он, Петрек, быть тем, кого она видит теперь совсем иначе?

Ведь что-то произошло между ними в тот день, когда Эля вошла через скрипящую калитку и остановилась у клетки с кроликами. А может быть, это случилось во время той игры в вышибалу? А может, в тот момент, когда он положил ей на колени письмо в голубом конверте? Раньше или позже, но произошло. Эльжбета Лесневская, Эля Леснянка, рыжая Элька, Морковка. Петрек напишет ей, но не так просто. Это будет необычное письмо, в нем будет идти тот дождь, хлеставший косыми жгутами воды по лицу, будет ползти низкая темная туча, будут пахнуть брошенные в грязную лужу цветы. Ты помнишь? А я помню все и, знаешь, никогда не забуду.

Он напишет такое письмо Эле. И еще одно. Дедушке. Может быть, в письме будет легче сказать дедушке, что Петрек изменился, что он многое понял. И еще он передаст дедушке то, чего не передал за все эти дни: слова ветеринара о саде счастливого человека. Это важно, наверное, даже очень важно. Как так случилось, что он забыл повторить эти слова дедушке? Ничего, он напишет об этом, дедушка прочтет и спрячет письмо Петрека в ящик, где лежат поздравительные открытки к дню рождения от отца и дяди Евгениуша, а также письма от Бранека, присылаемые на Девятое мая каждый год уже много лет.

— Я совершенно не понимаю твоего сомнения. (Это отец.) Ты ведь как будто доверяешь мне. Я с чистой совестью могу сказать, что исхожу из общих интересов.

— Я как-то не очень могу все это себе представить. (Теперь мама.)

— Что тут представлять? Как-нибудь поместимся.

— Но уроки…

— Уроки будет делать в нашей комнате. В его возрасте я располагался на подоконнике, и тоже было неплохо.

— А если свекор не согласится?

— Оставь это мне.

Слышен скрип раздвигаемого дивана-кровати — знак, что и этот разговор скоро придет к концу.

— Ты, Геня, до сих пор не ставил этого вопроса так решительно. Я, признаюсь, этого не ожидала. И к тому же сразу после нашего приезда, я даже не успела прийти в себя.

— До сих пор, — отец резко подчеркивает это «до сих пор», — я не ориентировался в ситуации так, как ориентируюсь теперь.

— Наверное, ты прав. — Мама говорит сонным голосом, неуверенно, она утомлена поездкой к дедушке, сбором смородины, да и этим разговором.

— Я прав вне всякого сомнения.

С самого утра неизвестно, что предпринять. Приятели разъехались в разные стороны, одна ябеда Елька гуляет с черным пуделем по кличке Кай. Несмотря на жару, на нем попонка, завязанная множеством тесемок.

— У Кая три золотых медали, — хвастается Елька. — Тетя оставила его у нас. И он должен ходить одетый, иначе у него шерсть будет плохо лежать.

Потом она добавляет:

— У нас цветной телевизор. Если хочешь, приходи смотреть. Фантастно, я тебе говорю.

В песочнице возятся какие-то нестоящие малыши, у Петрека нет намерения даже со скуки завязывать дружеские отношения со щербатыми учениками первого или второго класса. На утренних сеансах идут известные наизусть фильмы: «Всадник без головы», «Флип и Флап в иностранном легионе», «Подводная одиссея», «Поединок чудовищ»; телевидение предлагает «Знак Зорро» и «Вильгельм Телль». Всадника в черной маске Петру пришлось бы смотреть восьмой раз в жизни, меткого стрелка из лука — в пятый.

Решительно нечего делать. Ведь не будет же он взбираться на горку на детской площадке, крутиться на карусели или подтягиваться на перекладине для сопляков. На площадке воняет смолой; раскаленный асфальт, которым она покрыта, напоминает липучку для мух. На газонах поставили душевые, детвора с криком вбегает под струи воды — это тоже занятие, недостойное будущего ученика седьмого класса.

Облизывая мороженое, Петрек вспоминает, как они шли по обочине шоссе. Славек, кажется, говорил, что любит шоколадное и такое зеленое, неизвестно какое. Что-то делает Муцек, когда Петрека уже нет с ним? Наверное, трюхает степенно за дедушкой, дедушка остановится, и Муцек остановится, дедушка сядет, и Муцек уляжется под стулом, дедушка встанет, и Муцек тоже поднимется, чтобы снова следовать по пятам за своим хозяином. Обиделся ли Муцек на Петрека? Знает ли он, что не раз и не два Петрек попросту забывал о существовании Муцека, поглощенный собственными делами? Муцек никогда ни о чем не забывает, когда нужно, он сумеет дать понять, что ему нравится, а с чем он никогда не согласится.

Как всегда после возвращения в Варшаву, Петрека охватывает тоска по всему, что осталось там, у дедушки. Новой является только мысль об Эле, но и она созвучна привычной тоске.

У цветной капусты вкус вываренной бумаги (Петрек, конечно, не ел вываренной бумаги, но представляет себе, что у нее должен быть именно такой вкус), в квартире душно.

— В гостях хорошо, а дома лучше. Ешь, Петрек. Наверняка ты питался, как придется, не считаясь с тем, что тебе необходимо регулярное калорийное питание.

Когда отец так говорит, можно подумать, что регулярное калорийное питание — самая важная вещь в мире.

— А вот и нет.

— Мой дорогой, я прекрасно знаю, как питается дедушка. Ломоть хлеба с медом и кружка простокваши.

Компот какой-то невыразительный, переслащенный и липкий.

— Почему ты не ешь?

— Ем.

— Я стою в очередях, а ты нос воротишь, — ни с того ни с сего взрывается мама. — Вернешься из лагеря, будешь ходить обедать в столовую. Хватит с меня твоих капризов.

После обеда некуда деться. Раскаленный асфальт пышет жаром, в рот набивается пыль.

— Что ты болтаешься?

— Скучно.

— Не думаешь ли ты, что мы с мамой оба должны тебя забавлять? О, нет! Займись чем-нибудь путным.

— Я не знаю чем.

— Сделай что-нибудь полезное. — Лежа на диване, отец шелестит развернутой газетой (это напоминает жужжание мух над столом у дедушки, а здесь даже и мух нет) и дает Петреку ценные советы. — Просмотри учебники для седьмого класса, почитай книгу из обязательного чтения, приведи в порядок полки.

Не остается ничего другого, как закрыться в комнате и просмотреть эти учебники, а также вытащить все со стеллажа и разложить на полу. То, что Петрек собирал несколько лет, на худой конец, можно назвать сокровищами: куски полевого шпата с черносмолистыми и янтарно-желтыми вкраплениями, просвечивающие розовым раковины, громадная шишка неизвестно с какого дерева, тройной колос, штык со сломанным острием, затвор от настоящей винтовки (здорово проржавевший), какая-то часть от чего-то (никто понятия не имеет, что это такое), старый оловянный солдатик (солдатик красно-сине-золотой и садится на сивую лошадь) и, наконец, шведский, датский или норвежский комикс, в котором ничего нельзя понять, но можно разглядывать картинки, представляющие гиганта в леопардовой шкуре и шлеме космонавта.

Рядом с гигантом красивая девушка, одетая весьма скупо, в бикини из той же леопардовой шкуры, а вместо шлема на голове у красивой девушки пылает звезда.

— Может быть, ты наконец ликвидируешь эту помойку? — За дверью пахнет бензином, мама чистит замшевую куртку. Каким образом она знает, что происходит в комнате Петрека, остается тайной. — Большой мальчик, а собирает и хранит всякую ерунду.

Замечание мамы что-то напомнило отцу, слышен шелест свертываемой газеты, скрип дивана — значит, отец встал.

— Петр, иди-ка сюда!

Заранее ясно, что разговор будет не из приятных.

— Скажи-ка, мой дорогой, сколько стоил блок марок «Союз — Аполлон»? Не знаешь? А может, ты мне скажешь, сколько стоит венгерская космическая серия? Или монгольская, посвященная запуску зонда на Марс?

Палец отца обвиняюще указует на Петра.

— Раздавать будешь, да? И кому? Лесневским! Не получишь маску, не о чем говорить. До октября не даю тебе на карманные расходы. Ты должен научиться уважать деньги. Заработаешь, тогда раздавай, пожалуйста, сколько хочешь.

Если Петрек сейчас ответит, тотчас же начнется длинная тирада, что отец в его возрасте не только берег каждый грош, но уже сам зарабатывал — собирал макулатуру, бутылки, металлолом, нанимался копать картошку и собирать клубнику — и при всем том отлично учился, лучше всех в классе. Поэтому Петрек предусмотрительно молчит.

— Запомни, что я тебе сказал! — заканчивает отец. Он подходит к окну, смотрит вниз. — Ванда! — зовет он мать, и теперь они вместе смотрят из окна. — Соседи снизу «фиат» купили, «малыша».

— Тесный, — морщится мама. — Я предпочла бы «вартбург».

— Как же, будет у нас «вартбург», когда сынок все выносит из дома и раздает. Тут хоть миллион заработай, ни на что не хватит.

Уже можно было потихоньку, на цыпочках, ретироваться в свою комнату, поскольку между родителями, скорее всего, начнется очередной разговор на тему о том, какой автомобиль стоило бы купить, если бы они вообще когда-нибудь смогли выложить такие деньги.

— «Трабант» экономичнее, небольшой расход бензина, не ржавеет.

— Вида у него нет. Мыльница.

— Можешь ездить «роллс-ройсом», если тебе нужен вид. Я говорю реально.

— Мне нравится «шкода».

— А мне нет. Только «фиат», «трабант» или «сирена».

— Все равно ведь нет денег.

Снизу доносятся голоса соседей, которые моют и без того безукоризненно чистый, сверкающий автомобиль. По тротуару и мостовой стекают струи воды с белыми клубами мыльной пены.

— …а я тебе говорю, что это реально. — Начало отцовского высказывания заглушили крики владельцев маленького «фиата», и неизвестно, что реально и почему.

Жаль, что Петрек не взял с собой к дедушке этот комикс на непонятном языке. Ты похожа на нее — мог бы он сказать Эле, перелистывая потрепанные страницы. В самом деле, если хорошо приглядеться, то девушка со звездой похожа на Элю — такой же цвет волос, и вообще. Если бы у него была фотокарточка Леснячки, он мог сравнить ту, со звездой над головой, с настоящей Элей, которая стояла с ним на крыльце, когда вдруг хлынул дождь из черной тучи. Впрочем, зачем ему фотография? Стоит закрыть глаза, и сразу появится Эля на ступеньках деревенского крыльца, такая, какой он увидел ее в первый день.

Петрек достает финский нож и кладет его на вытянутую ладонь, которая напоминает ему вилы для пикировки сеянцев. Гулкие шаги, Эля сбегает по ступенькам, обрадованная, что опять, как в прошлом году, приехал Петрек, сейчас она спросит его об отметках и похвалится, что у нее в табеле почти одни пятерки. Под забором лежит обиженный Муцек. Мы собирались купаться — говорят его недовольно опущенный хвост и грустно поникшие уши. Лесняки издеваются над Марианом за то, что он играл с девочками.

— Заснул ты, что ли? — В комнату заглядывает мама, измеряет взглядом кучу сокровищ Петрека, рассыпанных по полу. — Если ты не ликвидируешь этого балагана, то я сама все выброшу. Смотреть противно.

Почему кажется, что дома как-то душно? Конечно, все это хлам и старье, только не для Петрека, он не намерен ничего выбрасывать и не чувствует никакого раскаяния из-за подаренного кляссера и книжки. Как дедушка не только догадался, что цветы были сорваны для Эли, но и сумел понять, почему они были брошены? Дедушка понимает все, или почти все, а отец немного, хотя Петрек живет с ним постоянно, а с дедушкой неполный месяц, всего три недели в году. Когда люди называют что-нибудь черным, скорее всего, это действительно черное, но когда то же самое говорит отец, неизвестно, правда ли это. Может быть черное, а может и не быть, во всяком случае, Петрек не видит этого черного цвета.

Каждое утверждение отца звучит как аксиома из учебника арифметики. Никто в здравом уме не будет отрицать, что числитель умножается на числитель, а знаменатель на знаменатель, что одно хорошо, а другое плохо, что это черное, а не белое, и все тут. А дедушка говорит иначе, так, будто он хочет услышать мнение Петрека, будто он заинтересован узнать, что Петрек думает о разных вещах. И кроме того, он объясняет, а когда кто-нибудь объясняет, понять значительно легче. Хотя бы, например, о пауке, который плетет хитрые сети, или о том, что иногда надо вспоминать об умерших. Даже самые сердитые нагоняи дедушки не были совсем серьезными, они сопровождались улыбкой, скрытой в морщинках вокруг глаз, еле заметным подрагиванием мохнатых бровей, прищуриванием век. Многим мальчишкам я говорил то же самое, что и тебе, хотя это все равно, что о стену горох — так можно бы перевести невысказанные мысли дедушки. Отец, хотя он и родной сын дедушки, не получил он него в наследство способности понимать других, для отца важно только то, что думает он сам, он считает, что правда всегда на его стороне.

Наконец-то кончился этот тягостный скучный день, когда неизвестно, куда деться.

— В нашей экскурсии была одна девочка твоего возраста. Прекрасно воспитана, никуда не лезла. Я хочу, чтобы вы подружились. Завтра вечером к нам придут Янковские с Лилианой. Я прошу тебя, Петр, веди себя так, чтобы не было за тебя стыдно.

Эту новость мама выкладывает Петреку, когда тот уже лег спать.

— Пап Янковский работает в бухгалтерии на предприятии у отца. Очень симпатичный человек.

Петреку не хватало только какой-то прекрасно воспитанной Лилианы, которую родители теперь полгода будут ставить ему в пример.

— Какой ты все-таки! Другой на твоем месте обрадовался бы, а тебе хоть бы что.

…Когда Петрек просыпается, еще очень рано, по середине улицы ползет оранжевая поливальная машина, круглые щетки скребут по асфальту, кругом пусто и прохладно. От магазина доносится дребезжание — разгружают бутылки с молоком.

Из полуоткрытых, задернутых занавесками окон доносится звон будильников. Одни звонят тонко и пронзительно, словно маленькая собачка заливается лаем, другие — солидным басом, словно кто-то бухает в колокол. На балконе соседнего дома появился отец Ельки-ябеды, в майке и пижамных брюках, посмотрел по сторонам и, широко расставив руки, осторожно сделал два приседания.

В этот день мама отпросилась с работы. Надо походить по магазинам — завтра Петрек уезжает в лагерь, а сегодня приходят в гости Янковские.

— Две пары носков, тренировочный костюм, брюки, две рубашки, свитер, сандалии. — Сандалии были рассмотрены со всех сторон и со вздохом отложены в сторону. — Неужели ты не понимаешь, что все стоит денег? Уже истрепал. Куртку тоже испачкал смолой. На тебя будут пальцем показывать: вот неряха.

Они долго ходили по магазинам, мама тащила одну тяжелую сумку, Петрек — другую.

Наконец, они купили все, что хотели купить, точнее, то, что мама хотела купить. Этого было немало, тяжелая сумка прямо отрывала руку.

— Уложи свои вещи, я потом проверю, все ли ты взял. Не забудь, как в прошлом году, полотенце и зубную пасту. Я не намерена краснеть из-за тебя.

Сумка уже застегнута на молнию, но мама снова ее открывает, рассматривает уложенные вещи, велит принести из ванной лавандовое мыло, из шкафа шесть носовых платков. И оставить финку, в лагере нож не нужен, да и несчастный случай возможен. Комикса с девушкой, которая на голове носит звезду, мама тоже не разрешает взять, в клубной комнате будут журналы. Разве Петрек не помнит, что в прошлом году воспитательница была им недовольна из-за комикса. Книжку по школьной программе — пожалуйста, но никаких комиксов!

Обеда сегодня не будет, потому что приходят Янковские, около пяти часов будет полдник.

Внимательно приглядевшись к Петреку, мама вдруг приходит в отчаяние. Зарос, как разбойник, люди увидят — испугаются. Немедленно в парикмахерскую, а потом сразу домой.

У дедушки никому не было дела до того, пострижен Петрек или нет, и даже это несчастное смолянистое пятно на куртке не имело большого значения, во всяком случае, никто не ужасался по этому поводу. Пятно есть пятно, не о чем разговаривать. Что бы сказала мама, увидев перепачканных Лесняков? Брр, страшно даже подумать.

— Надень костюм. Только, ради бога, не испачкайся!

Пиджак от костюма кремового цвета, с блестящими пуговицами, к нему положена белая рубашка, белые гольфы и галстук-бабочка, короткие брюки с остро заглаженными складками.

Костюм пачкается очень легко, нужно постоянно следить, чтобы им о что-нибудь не обтереться, чего-нибудь не зацепить, куда-нибудь не сесть. Собственно говоря, в этом костюме можно только стоять, словно аршин проглотив, и сдувать невидимые пылинки с кремовых рукавов. Петрек терпеть его не может, а мама его очень любит.

— Наконец-то ты выглядишь как человек.

Отец приносит с собой бутылку вина, коньяк уже есть, привезен из Румынии, целая, непочатая бутылка.

— Мне кажется, не совсем удобно подавать этот коньяк, из экскурсии.

— Я не подумал об этом, — огорченно говорит отец. — В самом деле, это не очень красиво.

Однако вид уже накрытого стола возвращает ему хорошее настроение.

— Ничего, все в порядке. Это ведь не Михальский или, скажем, Пшибала, главный инженер. Те другое дело. А для Янковских сойдет то, что есть.

Когда слышишь такой разговор, что-то подступает к горлу, хочется крикнуть, разбить компотницу с компотом, нарочно испачкать кремовый пиджак с блестящими пуговицами. Во всяком случае, у Петрека появляется такое желание, хотя он уже не раз слышал подобные разговоры.

На столе красуются разноцветные, украшенные ломкими зелеными листиками и дольками яйца салаты, розовые ломтики ветчины, тонко нарезанный батон, коробки рыбных консервов. На подоконнике дожидается своей очереди огромный торт, увенчанный короной из взбитых сливок. Легко подрагивает смородинное желе, через которое просвечивает послеобеденное солнце.

Это смородина из дедушкиного сада, та самая, которую собирала мама под моросящим дождичком. Она себе росла, созревала, а здесь вдруг превратилась в торт, который стоит на девятом этаже, над шумной улицей, далеко от сада, от кустов, от тамошнего солнца.

— Я прошу тебя, Петр, не гримасничать. Веди себя прилично, для меня это важно.

Если бы Петрек попробовал объяснить, о чем он думает, родители очень удивились бы. Отец, скорее всего, сказал бы, что нормальным людям такие вещи в голову не приходят, что с кем поведешься, от того и наберешься, имея в виду Лесневских. Разве не все равно, откуда взялась смородина для смородинного торта?

— Здравствуйте, здравствуйте! О, новое платье! Лилианка, это Петрусь. Проходите, пожалуйста, в комнату. Ах, я прошу извинить, наш сын ужасный дикарь, мальчик в этом возрасте, вы понимаете…

У Петрека нет причин не любить семейство Янковских с их хорошо воспитанной дочкой Лилианой, которые пришли в гости к родителям, но он не любил их заранее — и смотрит волком.

— У вас уже такой взрослый сын? Никогда бы не поверила, если бы не увидела собственными глазами. Как удались каникулы, молодой человек?

Противно все, но «молодой человек» просто непереносимо.

— Петрусь был в деревне.

— А Лилюся всегда ездит с нами. Я не смогла бы оставить ее одну.

— За Петром в деревне прекрасный уход. У свекра собственный дом в дачной местности.

— О, тогда я вам завидую. Мы с женой мечтаем иметь домик где-нибудь недалеко от Варшавы и садовый участок.

— А вы уже слышали, что Михальский купил участок на Заливе?

— Не может быть!

— Мне сказали об этом, как о деле решенном.

— Вот так. Сначала машина, потом дача, все, как положено. Честно говоря, я завидую. Иметь участок — это прекрасный отдых. Участок с лесом?

— Признаться, я не спросил.

Эта Лилюся темноволосая, высокая, выше Петрека, худая, как щепка. Не похоже, чтобы она чувствовала себя уверенно, скорее, она испугана и, наверное, охотно сбежала бы отсюда, если б могла.

— Угощайтесь, пожалуйста. Коньяку? Марка нам всем хорошо известна. — Отец смеется над собственной шуткой, гости присоединяются к нему. — Что такое, у Лилюси нет аппетита? Петрусь, угощай Лилюсю.

Под тяжелым взглядом отца Петрек пододвигает худой девочке салатницу, та покорно накладывает на тарелку. Уф, слава богу, дело сделано.

— Необыкновенно вкусно.

— Все очень свежее.

— Кушайте, дети. Витамины очень полезны. Я Лилюсе покупаю поливитамины. Она такая анемичная.

— Наш сын здоров, но недавно сильно простудился. Свекор, вы понимаете, старый человек, не проследил за тем, чтобы Петрусь сменил намокшую обувь.

— Сколько хлопот с этими детьми! Я уже теперь волнуюсь по поводу перехода в старшие классы школы. Я уговариваю Лилюсю, чтобы она приняла участие в олимпиаде по языку и литературе, это дает дополнительное преимущество.

Петрек почти уверен в том, что Лилиана посылает своей матери гневный взгляд. Наверное, она не любит таких разговоров о себе, а может быть, ей стыдно, что их слушает Петрек?

Совсем по-другому было за столом у Лесневских, у Славека, у Мариана, у Кароля. Съедали все быстро, долгие разговоры не велись, не нужно было без конца сидеть над тарелкой, измазанной салатом и майонезом, галстук не давил шею, дурацкие кремовые рукава не пачкались от соприкосновения со скатертью. А напротив сидела не какая-то Лилюся, а Эля.

— Кофе или чай?

Сейчас отец предложит смотреть слайды, сделанные во время прежних экскурсий.

— Жаль, что у меня еще не проявлены пленки нашей поездки. Приятно было бы вспомнить общие переживания.

— В Румынии очень много сделано в области туризма. Можно позавидовать.

— Но обслуживание неважное. Вы помните тот случай с официантом?

— Это было возмутительно.

— Наш гид хорошо поставил его на место.

Щелкают сменяемые в проекторе слайды. Вартбург, Дрезденская галерея, Бранденбургские ворота в Берлине. Унтер-ден-Линден, ежегодная выставка цветов в Эрфурте — все это Петрек видел сто раз. Почему отец никогда не привез показать эти свои слайды дедушке, дедушке понравился бы Эрфурт, клумбы с живыми цветами, картины и коврики из стелющихся по земле растений, бассейны с чашечками розовых, желтых и ярко-красных водяных лилий.

А может быть, эти слайды напомнили бы ему еще кое-что? Если бы он увидел на слайдах море, то самое, серое с белыми барашками море, которое когда-то выбрасывало на берег разбитые лодки, развороченные ящики и утонувших людей, что бы он тогда сказал?

— А теперь, обратите внимание, Венгрия, — объявляет отец.

Проекционный аппарат щелкает все быстрее.

— Долина Дуная, на холме руины замка. Это под Балатоном, очень мелкое озеро. А это остров Маргрит, здесь известные бассейны с подогревом воды и искусственной волной. Парламент. Собор святого Стефана. А это ресторан в народном стиле, с цыганским оркестром. Стадо свиней в пуште. Мотель недалеко от Сегеда, где мы жили два дня. Очень современный, не правда ли?

Потом идет Болгария. Мавзолей короля Владислава Варненчика, общий вид комплекса гостиниц на Золотом берегу, порт в Бургасе, собор Александра Невского в Софии, вид на огромный массив Витоша из окна автобуса, толстяк, под тяжестью которого сгибается маленький ослик, дегустация местных вин в тырновских подвалах. Тырново тоже есть: покатые шиферные крыши, узкие улочки.

Главная фигура на всех слайдах — мама. Она стоит под липами на Унтер-ден Линден, она нюхает цветы в Эрфурте, осматривает галерею, купается в Балатоне, пьет вино из раскрашенного кувшинчика, позирует на фоне золотых куполов церкви, на фоне пальм и осликов. Отец появляется изредка, слайды с отцом неотчетливые и темные — мама никак не может овладеть фотоаппаратом.

— Очень мило, хорошо иметь такое на память. Мы просто снимали, но это не то же самое.

— Золотко мое, я давно уговариваю тебя делать слайды. Наконец-то, пан Генрик, вам удалось убедить мою жену, что слайды лучше, чем альбом.

Зажгли свет, и на столе появляется торт. Он в самом деле выглядит великолепно: белое и красное, взбитые сливки и смородина, пунцовые блики играют на гранях хрустальной вазы.

— Свекор страстный садовод, — принимается за свое мама. — Его плоды вне конкуренции. Покупная смородина никогда не бывает такой спелой и ароматной. Сейчас вы сами в этом убедитесь.

Когда очередь доходит до Петрека, он отодвигает тарелку. Он не хочет торта.

— Ты отказываешься от торта? Что с тобой происходит, Петрусь?

Может, рассказать маме, что с ним происходит? Петрек помнит, что говорила пани Михалина, он хорошо помнит, он ничего не забыл. Этот торт не должен быть из дедушкиных ягод. И не должны его есть эти загорелые чужие люди, эта тощая Лилюся с мрачным взглядом. Дедушкин сад — это дедушкин сад, он не имеет ничего общего с этими гостями, с этой хрустальной вазой, с отцовскими слайдами, с этими разговорами. Это… это хуже поломанных цветов, ведь цветы были для Эли, а у Эли есть что-то общее с дедушкиным садом, во всяком случае, для Петрека.

— Вина я не пью, спасибо. Я за рулем, вы понимаете.

— Одну рюмочку всегда можно.

— Исключено. Мало ли что случится. Вы пока не на колесах, поэтому не представляете себе, к чему может привести алкоголь.

Губы отца неприязненно сжимаются, он не любит, когда ему напоминают о том, что у него еще нет машины. Сам он может говорить на эту тему, но другие не смеют.

— Чудесный торт. Можно попросить еще кусочек?

— Я возьму рецепт у пани Ванды.

— С величайшим удовольствием.

Лилиана несколько раз ковыряет ложечкой свой кусок торта и отставляет тарелку.

— Ешь, — обращается к ней Петрек сдавленным шепотом. — Раз взяла, должна съесть.

— Не должна. Ты тоже не ешь.

— Я — это другое дело.

— А откуда ты знаешь, что я — не другое дело.

— А вот знаю.

— Лилюся, расскажи коллеге, что ты видела на экскурсии. — У матери Лилюси светлые волосы, почти белые, на запястьях рук позванивает множество серебряных колец, она ест с большим аппетитом, охотно смеется. — У Лилюси прекрасная память.

— И что ты видела?

— Много чего.

— А конкретно? — У Петрека большое желание разозлить эту Лилюсю, поэтому он спросил, что она видела, и поэтому спрашивает ее дальше, хотя он вовсе не интересуется ее впечатлениями от путешествия.

— Конкретно можешь посмотреть в учебнике географии.

— Представь себе, я уже смотрел.

— Вот и хорошо.

— Ты всегда такая остроумная?

— Такая же, как ты.

Взрослые горячо обсуждают ту самую пани Малиновскую, которая переодевалась трижды в день. Говорят, что это двоюродная сестра кого-то из отдела кадров, страшно нахальная, абсолютно не воспитанная. Просто скандал, что пришлось путешествовать в таком обществе! Как будто важнее этих ее тряпок в мире ничего нет! Вы представляете себе, она отказалась от коллективной экскурсии на виноградник, она боялась, что измажет свой брючный костюм. И два часа сидела в автобусе на жаре, так ей и надо!

— Мне хочется когда-нибудь поехать в деревню, — неожиданно тихим голосом произносит Лилюся.

— А ты ни разу не была?

— Я была в Криннице Морской, но давно, и это, в общем, не деревня.

— Ну и глупо, что не была. Поезжай когда-нибудь.

— Может быть, когда стану взрослой.

К торту она больше так и не притронулась.

— Ну что ж, дорогие хозяева. Мы тут заболтались, а завтра рано на работу. Теперь вы должны нас обязательно навестить когда-нибудь. С сыном, разумеется. Сердечно приглашаем.

— Благодарим за приглашение.

После ухода гостей отец сердито говорит:

— Какой тон! Кто бы подумал! И машиной не могли не похвастаться.

— А Петрек, конечно, извозился, как поросенок. О! О! — Действительно, на кремовых рукавах видны следы соуса и взбитых сливок. — И слова никому не сказал.

— Дочка Янковских тоже ничего не говорила.

— Извини, Генек, но она поздоровалась, как человек, локти на стол не ставила, соусом не облилась. В этой твоей деревне ребенок совсем одичал, страшно его людям показывать.

— Почему в моей? Ты сама предложила, чтобы его опять туда отвезти. Я был против, если ты соизволишь себе припомнить.

Когда отец говорит почти шепотом, это значит, что он задет за живое.

— Против! Против! Но я не помню, чтобы ты предложил что-нибудь другое. Ведь нельзя оставить ребенка одного на месяц в пустой квартире.

— Я у себя на работе достал путевку в лагерь, и ты могла бы постараться на первую смену.

Чем тише говорит отец, тем больше повышает голос мама.

— Сколько раз я могу повторять, что у нас ограниченное количество мест? Мне дважды отказали! Ты не помнишь?

Каким-то образом они все же приходят к согласию, что действительно и в этом году Петрек должен был поехать к дедушке, не о чем спорить. В их споре нет ничего необычного, это повторяется каждый год после их возвращения из поездки… Маме всегда надо сказать что-нибудь об этой твоей деревне и о том, что Петрек совсем одичал за три недели, а отец начинает отвечать шепотом и доказывать, что идея послать Петрека к дедушке принадлежит маме. Странно только то, что сегодня разговор проходит в присутствии Петрека, обычно родители разговаривают, отправив его спать. Это не значит, что он их не слышит, но, по крайней мере, они могут так считать. Сегодня так считать нельзя.

— Ну, ты сам видишь, как нам из-за тебя туго приходится! — Зевая, отец перекладывает на Петрека часть вины за свое препирательство с мамой. — Хлопот с тобой много, а что взамен?

Когда наконец все утихает, Петрек прокрадывается в кухню и забирает остаток торта к себе в комнату. При свете уличных фонарей и фар от проезжающих автомобилей он ест сливки и смородину, не ощущая никакого вкуса.

Ветеринар в деревне говорил о счастье, что-то очень важное было в его словах. Дедушка уверял, что для него сад — это не просто сад, а что-то совсем другое, правда, он не объяснил, что именно. Для родителей сад был местом, где растут сочные ягоды, фрукты и овощи, при случае их можно взять в Варшаву, угощать гостей, консервировать, они ничего не стоят и гораздо лучше, чем из магазина. Ну, а для него, Петрека? Что для него значат дедушкины сад и дом? Что?

…На вокзале толпа взволнованных родителей. Похоже было, что кругом одни только родители, отъезжающие в лагерь дети совсем потерялись в их толпе. Потом оказалось, что есть и они, навьюченные сумками и чемоданами. Суета в вагоне, и наконец все в порядке.

— Напиши!

— Смотри не простудись!

— Я положила тебе запасной свитер.

— У тебя в рюкзаке открытки с написанным адресом.

Ребята высовывались из окон, обещали, что напишут, что не простудятся и что будут носить сразу по два свитера.

— Слушайся воспитателя, не капризничай за едой и не делай глупостей. Держись!

— До свидания, Петрусь!

В лагере было все как обычно. Та же школа, огороженная проволочной сеткой на бетонных столбах, те же кровати, расставленные в классах, то же озеро, а точнее, тот же кусочек озера, также тщательно огороженный. В самом глубоком месте вода доходила Петреку чуть выше пояса, нечего было и думать о том, чтобы толком поплавать. Те же самые прогулки по лесу и игра в футбол на спортплощадке. Играли не все, некоторые торчали в клубной комнате у телевизора. Стол для настольного тенниса был только один, а разных игр несколько комплектов. И шахматы те же самые, что и в прошлом году, в одной коробке не хватало черной ладьи и двух пешек.

Но вместо знакомой по прежним годам воспитательницы появился новый воспитатель, с бородой, вооруженный фотоаппаратом с огромным полуметровым объективом, который он все время носил на шее. В воспитателе не было бы ничего необычного, если бы не один разговор, состоявшийся в конце смены.

— Ты не хочешь выступать на торжественном костре? — Задавая этот вопрос, воспитатель развинтил объектив и выложил на столе несколько колец с винтовой нарезкой и несколько матовых линз. — У меня такое впечатление, что ты спишь на ходу.

— Я не сплю.

— Я не имею в виду настоящий сон. Ты ешь, ходишь купаться, играешь в футбол. Вроде бы все в порядке, никаких педагогических проблем с тобой нет, но у меня все время такое впечатление, что ты витаешь где-то в облаках.

Да, это правда. Все время Петрек был как бы в другом месте, он написал даже несколько писем, одно из них Эле. В письмах не было ничего особенно важного, но в них повторялось слово «помню». В один и тот же день он послал письма Эле и дедушке. Дедушке он написал почти три страницы мелким почерком. Бесконечные вопросы: как Муцек, что с пани Михалиной, приезжал ли еще ветеринар, созрели ли уже сливы, что теперь цветет, не сердится ли дедушка за ту историю?..

Самый главный вопрос не был задан, потому что Петрек просто побоялся его задать. Впрочем, он не верил, чтобы то, о чем он хотел спросить, могло случиться. В июле никогда не идет снег, солнце не восходит посреди ночи, на ивах не растут груши, а рыбы не разгуливают по улицам. То, что невозможно, не должно случиться, разве что в кино или в книжках, но это совсем другое дело.

Но факт оставался фактом. Петрек витал мыслями далеко, а воспитатель это заметил, поэтому и состоялся разговор.

— У тебя какие-то неприятности?

— Нет.

— Исправлять двойки, насколько я знаю, тебе не надо. Что-нибудь неладно дома? — Он сложил вместе два кольца и свинтил их. — Если не хочешь, можешь не отвечать, я просто так спрашиваю, из любопытства.

— Я хочу ответить.

— Так что же это означает?

— Что?

— Твоя спячка. Только не говори, что тебе скучно. Всему старшему отряду скучно. Лагерь — это прекрасно для малышей, но вам здесь нечего делать. Я хотел достать для вас яхту, организовать марафонский заплыв, отправиться с вами в многодневный поход, и ничего из этого не вышло. Безопасность, простуды, нарушение системы трехразового калорийного питания… Одним словом, безнадежное дело. Так что скучно всем, а не тебе одному.

— Наверное.

Что-то не получилось с кольцами и линзами. Объектив был уже собран, а на столе одиноко лежала еще одна забытая линза.

— Смотри-ка, лишняя, неизвестно, что с ней делать! Какие неприятности могут быть в твоем возрасте, если учесть, что отметки у тебя приличные, дома все нормально и здоровье в порядке? А ты выглядишь так, словно у тебя все время болят зубы.

— Зубы у меня не болят.

— А выглядишь так, словно болят.

Может быть, сказать бородачу, о чем Петрек постоянно думает?

— Потому что я хочу, чтобы все осталось, как есть.

— Объяснил, называется. Теперь мне все стало ясно. — Улыбка исчезла в бороде. — Что должно остаться так, как есть?

Что? Разве можно так спрашивать: что! Должен остаться дом с деревянным забором, при доме сад, деревья с побеленными стволами, зеленые растения с тянущимися вверх чашечками цветов, жужжание пчел, добела истертый цепью ворот колодца, рыжий Муцек с лисьей мордочкой и дедушка в лоснящейся шляпе. Пока есть дедушка, есть и Лесняки, и Эля, и котлованы, и велосипед, и всё-всё. И всего этого может не быть, потому что…

— Я не хочу, чтобы дедушка жил у нас.

Это признание звучит глупо и по-детски, можно подумать, что Петрек не любит дедушку и не хочет поделиться с ним жильем, свободным временем, родителями.

— А почему?

— Потому что не хочу.

— С твоей точки зрения это действительно важная причина, однако я не убежден, что объективная ситуация совпадает с твоим желанием. А теперь серьезно. Дедушка живет один, правда?

— Нет. Да.

— Он не очень здоров?

— Да.

— Откровенно тебе скажу, мне не нравится твой эгоизм, потому что это называется эгоизм и никак иначе. Одинокий, старый, больной человек имеет право на опеку, даже за счет неудовольствия таких, как ты. Я думал, что ты в самом деле что-то переживаешь и стоит тебе помочь, а ты, оказывается, просто маленький себялюбец, который заранее огорчается тем, что ему придется ходить в аптеку и слушать дедушкин кашель.

— Совсем нет!

Бородач нашел место для забытой линзы и наконец объектив был собран как надо.

— Ты уверен в этом? Не везет мне с вами. Каждый раз я верю, что у вас серьезные неприятности, а оказывается, что один переживает из-за того, что у приятеля американские джинсы, а другая из-за того, что не ее, а подругу пригласили на пробные съемки в кино. Выдумываете себе проблемы. Вы как изнеженные собачки, которых и в жару надо закутывать, чтобы не простудились.

Таким был этот разговор, который ничего не прояснил и ничему не помог. Молодой воспитатель не понял Петрека, и это неудивительно, потому что Петрек и сам не слишком хорошо понимал, что с ним происходит. А может, и понимал, только не сумел передать этого другому человеку, ведь история была долгой и сложной, и, собственно говоря, начинать ее следовало со слов: «Мой отец родился в деревне под Варшавой…»

А может быть, следовало обратиться к еще более отдаленным временам: «Мой дедушка работал трамвайным кондуктором…»

Хотя нет, не так. Сначала надо описать сад, подробно, ни о чем не забывая, потому что каждая вещь может оказаться важной и необходимой для понимания сути дела. Дом тоже надо описать, с виноградной лозой на решетках окон, с низкими потолками, стенами, впитавшими запах яблок, с дымом, сливающимся с вечерними сумерками; горки подушек, положенных одна на другую, скрипящие двери, которые почти никогда не запираются на ключ — не от кого. А когда будет описано самое главное, можно рассказать о дедушке, рассказать очень просто: как сколачивалась клетка для кроликов, как они вместе с дедушкой ходили на кладбище и дедушка разговаривал с бабушкой, а Петрек ждал у ворот, о письмах от Бранека, которые хранятся в ящике, о пани Михалине, Муцеке, Эле, Лесневских, тропинке, бегущей под колесом велосипеда, охапке цветов, брошенных в грязь. И только после этого можно сказать: я хочу, чтобы все это было. Если все будет представлено именно так, только тогда можно без труда понять, чего он хочет.

Иначе понять невозможно.

Но есть еще и вторая часть истории, та, которая начинается со слов «мой отец»… Ее никому нельзя рассказать, потому что неизвестно, как и когда она начинается и чем кончается. И все же существует вторая часть этой истории, еще непонятная, но тесно связанная с желанием: я хочу, чтобы все это было.

На перроне встречает мама, все еще загоревшая, оживленная и заботливая.

— Тебе понравилось? Во что играли? Товарищи были симпатичные? Какая была погода?

На вопросы следуют соответствующие ответы. Было хорошо. Играли в разные игры. Товарищи симпатичные. Погода так себе, но в общем ничего.

— А дома настоящее землетрясение. К счастью, ремонт окончился. Мы десять дней ютились в одном углу. Рабочие циклевали и покрывали лаком паркет, были маляры, водопроводчик, в общем, конец света.

— Ты не писала мне об этом.

— У меня не было сил. Слава богу, все это уже позади.

Около вокзала мама предлагает мороженое. Почему бы и нет, в лагере мороженым не кормили. Один раз собирались дать на десерт, но ничего из этого не вышло, кажется, оно растаяло в бидонах.

— Почему папа с тобой не пришел?

— Он поехал к дедушке.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего не случилось.

— А зачем он поехал?

— Поговорить.

Большая порция мороженого-ассорти — клубничное, сливочное и шоколадное — подтаивает в вазочке.

— Не торопись, Петрек, а то схватишь ангину. Горло очень легко простудить, особенно в жару.

— О чем отец хочет разговаривать с дедушкой?

— Сколько раз тебе говорить, что нечего совать нос в дела взрослых? Ешь мороженое, и идем.

Мороженое не такое уж хорошее, во всяком случае, оно перестало быть вкусным с того момента, когда мама запретила совать нос в дела взрослых.

— Я всего не съем.

— Глаза завидущие! Ты ведь сам хотел большую порцию. Зачем платить лишние деньги — надо было подумать, сколько можешь съесть.

В покрашенной, отлакированной, пахнущей чистотой квартире как-то непривычно и неуютно. Все по-другому. За стеллаж всунута новая раскладная кровать — цветное полотно, натянутое меж алюминиевыми трубками.

— Где мои вещи?

— Я предупреждала тебя, что выкину весь этот мусор. Мне помойка в доме не нужна.

На полках остались только книги, аккуратно обернутые серой бумагой, на корешках рейсфедером отцовским почерком сделаны надписи: Клуб бродяг, Книга сорванцов, Каникулы с привидениями. Следы белой луны, Мистер Ди, Остров сокровищ, Три мушкетера, Призрак тернового холма. Книги для чтения по школьной программе отделены картонкой, на которой каллиграфически выписано: Беллетристика (на одной стороне), Обязательное чтение (на другой стороне).

— Ты должен сказать спасибо, что мы ликвидировали этот балаган. Наконец-то твоя комната выглядит прилично.

За это нельзя сказать спасибо. Если не хочешь скандала, можно только молчать. Лучше всего ничего не говорить.

— Я всегда представляю себе, когда тебя не вижу, что ты гораздо умнее. (В ванной с шумом льется вода. Железный закон возвращения домой — немедленно купаться.) Когда ты, в конце концов, начнешь серьезно думать, Петрек? Ведешь себя, как сопляк.

— Это значит как?

— Несерьезно. Дети наших знакомых значительно серьезнее тебя. Взять хотя бы девочку Янковских. Тебе надо брать с нее пример.

Наверное, имеется в виду то, что Петрек не просиял от радости, увидев, как преобразилась его комната, что он хмурится. Что куртка ему опять стала мала. Обычные претензии при встрече после возвращения из лагеря.

— Ага, тебе было письмо, но оно куда-то затерялось во время ремонта.

— От кого?

— От какой-то знакомой.

Для мамы Эля — это «какая-то знакомая», письмо от которой можно потерять, порвать или случайно выбросить в мусорное ведро. Ведь это письмо от Эли. Наверняка это письмо было от Эли.

— Мы купили тебе джинсовый костюм. Очень красивый. Не хочешь примерить?

Петрек не хочет. Какое ему дело до джинсового костюма, когда он знает, что ему никогда не придется прочитать письмо от Эли Лесневской?

— Я думала, ты будешь доволен. Право же, не стоит для тебя ничего делать. Вообще, ты можешь оценить то, что имеешь?

Перед закрытой дверью ванной мама еще долго говорит о неблагодарности, эгоизме, трудном характере Петрека, а когда она так говорит, мир кажется еще более невыносимым, потому что ведь легче жить, когда знаешь, что ты молодец, чем тогда, когда знаешь, что с тобой не все в порядке.

Вечером приезжает отец, сегодня в виде исключения он не привозит от дедушки ни плодов, ни цветов.

— Ого, ты еще больше вытянулся! Настоящий мужчина.

— Что у дедушки?

— Все в порядке, а что ты имеешь в виду?

— Я не знаю.

— Дедушка передает тебе привет.

— Я писал ему.

— Он не говорил об этом.

За ужином разговор идет о предстоящем учебном годе. И отец, и мама надеются, что Петрек наконец серьезно возьмется за учебу, он ведь должен отдавать себе отчет в том, что отметки за последние два года имеют решающее значение при переводе в старшие классы. Неплохо было бы также выбрать какой-то один предмет, записаться, например, в исторический или географический кружок — это тоже принимается во внимание. На что может рассчитывать средний ученик со средними баллами? Ни на что! Абсолютно ни на что. Мама и отец будут глубоко разочарованы, если Петрека не переведут в старшие классы и он не получит полного среднего образования, именно поэтому они стремятся уже сейчас заблаговременно поговорить с ним как со взрослым человеком, они надеются, что он все понимает и постарается хорошо учиться.

Разговор между родителями начинается в кухне, они говорят тихо, но не настолько, чтобы ничего нельзя было разобрать.

— …да, наверное, очень скоро. Беседа была не из приятных.

Не слышно, что отвечает или о чем спрашивает мама, ее голос заглушают шум воды и гудение крана.

— У меня сложилось впечатление, что он внял моим аргументам, хотя и не без внутреннего сопротивления. И лишь когда я сказала, что…

Кран гудит все громче, прямо-таки завывает.

— Что ж, они не в восторге, я без труда договорился с ними. Это весьма облегчило дело.

Непонятно, кто и от чего не в восторге и что облегчило дело.

Кран завернут, и лишь теперь слышен голос мамы:

— Ты разговаривал и с ней?

— Да.

— И?

— Мне трудно прийти сейчас к окончательному выводу. Я предполагал, что будет хуже.

В кухне гремят какие-то крышки, что-то упало.

— Но она должна считаться с моим мнением, — продолжает отец. — Впрочем…

— Я боялась, что…

— Я знаю, что делаю, моя дорогая.

— Но в этой ситуации…

— Именно в этой ситуации.

За окном тарахтит тяжелый грузовик, давится от усилий мотор и стреляет выхлопная труба.

— …поверь, все дело в деньгах. Кто-кто, а там люди считать умеют. — Это снова отец.

— Может, ты и прав, хотя…

— Такова жизнь, моя дорогая. Только в возрасте Петра человеку кажется, что это не имеет значения.

— Ты знаешь, он вернулся каким-то странным.

— Это тебе кажется. Он вырос, загорел.

— Мне трудно его понять. Ты, Генек, должен быть с ним поближе, завоевать его доверие. У меня впечатление, что он за что-то сердится на нас.

Отец возмущен:

— Я все делаю для него, птичьего молока только не хватает, а в ответ одни капризы. То он не в себе, то он недоволен, то этот барин обиделся на меня неизвестно почему. В конце концов, для кого все это? Для него!

После взрыва наступает тишина, кто-то наливает воду, пьет, хорошо слышно бульканье воды, стук отставленного стакана.

— Ты очень нервничаешь Генек.

— Ты удивляешься этому?

— Нет.

— Я бы не хотел возвращаться в прошлое, но я должен честно сказать, что мои детство и юность были такими скверными, врагу не пожелаешь. Мать как мать, вечно в работе, подсовывала мне, что могла, но что она могла? — Вопрос отца повисает в полной тишине. — У бати никогда не хватало ни желания, ни времени заняться нами. Как вернулся он с этих своих работ, дома его не видно было, разные там мероприятия, митинги, демонстрации, собрания. Клочка земли перед домом некогда было вскопать, носило его по белу свету. И хоть бы что-нибудь за это получил! Я хотел дальше учиться. А он сказал, что учиться можно и по вечерам, а теперь, дескать, пора работать. Он, говорит, начал работать в двенадцать лет. — Помолчав немного, отец продолжает: — Хорош бы я был, послушайся его тогда. Вышел бы из меня второй Лесневский.

— Что было, то было, важно, что теперь.

— Моя дорогая, то, что было, имеет значение и теперь, и ни мне, ни бате этого не забыть.

— Но ты же далеко пошел с тех пор.

— Далеко, и поэтому он не может меня понять. Я руководствуюсь исключительно логикой, а он неизвестно чем: настроениями, капризами, воспоминаниями. Прости, но так нельзя жить в наше время, это смешно. И к тому же еще он наивен, как ребенок; по его мнению, все люди хорошие.

— Что ж, надо считаться со старческими причудами.

— Поэтому я и терпел их до сего дня.

Это, несомненно, важный разговор, и Петрек размышляет о нем, лежа с широко открытыми глазами. По стене передвигаются полосы света от автомобильных фар, дом легонько дрожит.

Ясно одно, отец хочет забрать дедушку из дома, оплетенного виноградной лозой. Если спокойно подумать, то в этом есть рациональное зерно. Пани Михалина рассказывала о зиме, когда так тяжело носить воду из колодца, колоть дрова, топить печь, расчищать дорожки от снега. Здесь дедушка не заболеет воспалением легких, а может быть, даже вылечит свои ноги, ведь поликлиника совсем рядом, рукой подать. Не следовало бы давно об этом подумать?

И хорошо, что дедушка будет жить в комнате Петрека. Будет с кем поговорить, вернувшись из школы. До сих пор можно было обращаться только к четырем стенам. Может быть, вместе с дедушкой здесь появится все то, что относится к дедушкиному миру? Пройдет осень, моросящая дождем, сковывающая заморозками землю, пройдет зима с ветрами, снегом и морозом, и тогда дедушка опять поедет в свой дом, к своему саду и колодцу. Ведь иначе не может быть. Когда зацветет сад, дедушка должен быть при нем. Нечего беспокоиться, отец ничего не хочет поломать, он только наконец сделал то, что давно надо было сделать, во всяком случае, пани Михалина считала, что это надо было сделать. И пан Лесневский. И даже сам дедушка. А дом и сад не пропадут, не исчезнут без своего хозяина, они будут существовать, ждать весны, первых лучей солнца, теплого дождя и дедушкиного покашливания, скрипа калитки и неторопливых шагов по дорожке между крыльцом и садом.

Все это будет, повторяет себе Петрек и успокаивается.

«Я поговорю с дедушкой о разных разностях. На каникулах никогда нет времени, чтобы поговорить о чем-нибудь до конца. Я должен расспросить его еще о многих вещах, я многого не знаю, а из того, что знаю, не все понимаю.»

И хорошо, что он не написал дедушке об отцовских планах, только бы все испортил, сам дедушка говорил, что второпях и муху не поймаешь. И чего он беспокоился? Если чего-нибудь до конца не понимаешь, то вряд ли стоит замыкаться в себе и строить разные предположения, лишенные здравого смысла. Если кто-нибудь не может решить примера с круглыми и квадратными скобками, он не должен утверждать, что задача не решается, потому что она решается, только надо знать, как за нее взяться.

«Все будет хорошо». Повторяя это, Петрек засыпает. Снится ему Эля Лесневская. Она смотрит на Петрека через плечо, а может быть, и не смотрит, это неважно. За Элей бежит, гавкая, Муцек, рыжий и блестящий в лучах летнего солнца. «Я писал тебе», — говорит Петрек, а Эля отвечает теми же словами: «Я писала тебе. И все помню». — «И я помню. Когда ты снова придешь, я нарву тебе цветов». — «Я, наверное, больше не приду, зачем? Муцек, ко мне. Ты знаешь, что Муцек теперь мой? Ему очень грустно». — «Почему?» — «Ты смешной, Петрек. Не знаешь, почему собакам бывает грустно?» Перед домом Лесневских пусто, но на крыльце сидит пан Лесневский, насупленный и грозный. «Эля, домой, матери помогать! А ты какого черта за ней ходишь? Давай отсюда! — Он показывает на калитку, это значит: убирайся. Петрек хочет протестовать и не может. — Не кукушка! — гремит за ним пан Лесневский. — Не кукушка, а ястреб! Я с самого начала это чувствовал, и вышло по-моему. Я свое знаю, я слов на ветер не бросал и не бросаю». Преследуемый гремящим голосом, Петрек убегает, ветки вишни бьют его по лицу.

Если бы иметь велосипед, он был бы уже далеко от дома Лесневских и от этого несмолкающего голоса. Велосипеда нет, зато в руках у него каким-то образом оказывается рыба, тяжелая и скользкая, та сама, которую он одно мгновение видел над поверхностью темной воды.

«Ого-го, вот это рыба! С такой можно в газету фотографироваться. Как ты ее поймал?» — «Обыкновенно». — «Везучий ты. Я столько лет ее ловил, а она досталась тебе». — «Я могу ее отдать, она мне не нужна». — «Там видно будет, нужна или не нужна. Больно ты скор. Нет так нет, а да так да, и все тут. А подумать никогда не вредно, тебе тоже. Подумай сначала, а потом говори, нужна или не нужна». У того, кто говорит эти слова, не видно лица, то ли это железнодорожник, то ли ветеринар, а может быть, пан Лесневский — кто-то знакомый и в то же время незнакомый. Это ужасно и странно. Быстро, как можно быстрее домой, за свой забор, за свою калитку, в свой тайник.

«Что это ты, брат, скачешь как заяц? Не петляй, послушай, пригодится» — «Кто вы?» — «Не все ли равно? Я хочу тебе что-то сказать, а ты убегаешь. А может, я скажу тебе что-то важное, своим умом до всего не дойдешь, людей надо слушать, люди знают…»

«Нет!» — крикнул Петрек и проснулся. Минуту он приходил в себя. Отвратительный сон, страшно даже снова закрыть глаза, чего доброго, начнет опять сниться до конца. Лучше уж посидеть на тахте, обхватив руками колени, чтобы сон развеялся и уплыл туда, куда уплывают сны, которых совсем не хочется видеть.

Вернулись с каникул и другие ребята, начались, как каждый год, походы по магазинам в поисках трусов и тапочек для физкультуры, фартуков, контурных карт и гольфов. Через несколько дней начало учебного года.

— Ну, ты где был?

— На море.

— И как?

— Здорово. Я выплыл за буй, а спасатель погнался за мной. На шлюпке. И кричит, что я, утопиться хочу, что ли?

— А я был в горах. Я видел змею, она на самой середине тропы лежала. Воспитательница не разрешила бросать в нее камни. Это была медянка, на них охота запрещена.

— Я помогал дяде на жатве. Дядя мне велел ехать с поля, а сам шел сзади за телегой и придерживал снопы вилами. Колесо попало в канаву, и я грохнулся на землю. Вы понятия не имеете, как все было, меня едва вытащили из-под этих снопов.

— Я познакомился с одним парнем из Шчецина, у него отец моряк. У этого парня есть настоящий малайский кинжал и японский барабан. А еще он плавал на пароходе в Швецию.

— Я у дяди лошадь купал. Знаете, как здорово плавать на лошади в пруду? Потрясающе!

— Этих змей там было много. Збышек нашел в малиннике целое гнездо, в трухлявом пне. Они свились в клубок, эти змеи, и, наверное, спали, он ткнул в них палкой, а они как поползут в разные стороны.

Такие вот велись разговоры в промежутках между поисками кед или синего свитера. Рассказывать со всеми подробностями теперь не было времени, поэтому сообщалось только самое главное. А может быть, и не самое главное, потому что о настоящем, самом главном, никто никому не рассказывал. Петрек тоже ни словом не обмолвился об Эле, о болезни Муцека, о дедушке, хотя широко расписал свои достижения в плавании, в езде на велосипеде, знании пород голубей, а также успехи в разведении кроликов. Не забыл он и о громадной рыбе. Наибольший интерес вызывали рыба и голуби, поэтому Петрек немного подправил свой рассказ: это он, а не Славек менял турманов на трубачей, а что касается рыбы, то ее вытащили на берег, измерили от пасти до хвоста и, как и положено, бросили на раскаленную сковородку с маслом. В доказательство он показывал свои руки. Несмотря на то, что прошло больше месяца, можно было рассмотреть следы порезов леской — узенькие белесоватые черточки шрамов.

Когда все вернулись с каникул, жизнь снова вошла в свое русло. Кто будет сидеть дома и витать в облаках, когда можно пойти в кино, поиграть в футбол, поговорить об интересных вещах, собравшись под вечер за песочницей и не слушая окриков из открытых окон, призывающих идти домой ужинать, потому что уже поздно и хватит судачить.

Родители после летней суматохи тоже погрузились в будничные заботы. По утрам они уходили на работу, к концу дня возвращались, разговаривали о планах, премиях, коллегах по службе, требовали вытирать ноги и мыть шею. Вечерами они не вели больше странных разговоров, а сразу после окончания фильма по телевидению заводили будильник. «Пора спать, незачем тебе было вообще смотреть этот фильм. Ну да ладно, пока еще каникулы. Начнется школа, будешь ложиться самое позднее в девять. Понятно?»

И, наверное, потому, что все стало опять таким, как всегда, однажды вечером Петрек спросил (а вопрос этот сидел в нем с того момента, когда он впервые услышал, что дедушка переедет к ним):

— Когда приедет дедушка?

Отец внимательно посмотрел на него.

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Потому что ты сам говорил, что дедушка приедет и будет жить у нас.

— Может быть. Не помню.

— А я помню.

— Это не твое дело. — Нельзя сказать, чтобы отец рассердился, но и довольным он не выглядел, факт. — Предоставь, пожалуйста, решать этот вопрос нам с матерью.

По телевизору как раз объявляли программу передач на завтрашний день.

— Самое время тебе отправляться в ванную. Я всегда говорю, что главное — это режим. А что касается дедушки, то, представь себе, он отказался переезжать к нам. — Странно, что отец счел нужным поделиться с Петреком своим неудовольствием по поводу решения дедушки, но он сделал это, подчеркнув интонацией, что дедушкино решение непонятно и неразумно. — Несмотря на состояние своего здоровья.

— Это хорошо, — вырвалось у Петрека.

— Я не спрашивал твоего мнения, Петр. А все-таки будь добр объяснить, почему ты так рад этому?

— Потому что все осталось бы без присмотра. Муцек, кролики, сад, пчелы…

— Ты так считаешь? А о самом дедушке ты не подумал? Иди мойся и в следующий раз думай о том, что говоришь, особенно когда разговариваешь со мной.

Когда Петрек уже моется в ванной, из комнаты доносится голос отца. Он говорит так громко, что ему удается заглушить топот скачущих коней и канонаду выстрелов, звучащих по телевизору.

— Он совершенно не умеет логично рассуждать, никакого реального взгляда на жизнь. Кроликов ему, видите ли, жалко, останутся без присмотра, а розы, видите ли, увянут.

— Он еще во многом ребенок. — Мама тоже говорит очень громко, потому что кони скачут и скачут и по-прежнему слышен сухой треск выстрелов. — В конце концов, в его возрасте…

— В его возрасте я сам решал, что мне делать в жизни. И не думал о цветочках-голубочках. И батя такой же, как Петрусь, непрактичный, всю жизнь себе иллюзии строит. Дома хлеба не хватало, я картонки в башмаки подкладывал, а батя все, что можно было, Лесневским уносил, дескать, пятеро детей у вдовы… А о нас — о матери, о брате и обо мне — он не думал, другие всегда были важнее. По ночам на работе за спасибо вкалывал. И что, может, ему орден или хоть премию когда-нибудь дали?

Стук копыт и затихающая перестрелка сливаются с топотом шагов. Как обычно, когда отец взволнован, он ходит между диваном и сервантом, три шага в одну сторону, три в другую.

— Ты думаешь, ему не предлагали? Мы могли поехать под Зеленую Гуру, он мог бы получить хорошую должность — как-никак он с тридцать третьего года был социалистом. Товарищи его в директора вышли, помнили о нем. И что же? Отказался! Заявил, что не чувствует себя в силах. Предпочел быть кондуктором, кон-дук-то-ром!

— Генек, тише. Это непедагогично, Петрек может услышать, что ты о своем отце говоришь.

— Или этот парень, который в войну жил у нас почти целый год! Ты понимаешь, какой опасности подвергал нас отец, и еще в таком поселке, где каждый знает, что у соседа на обед варят?

Цокот копыт сменяет сладкая музыка. Насколько Петрек знает кино, эта музыка означает, что герой на цветущем лугу повстречал девушку и сейчас ее поцелует.

— Мы облегченно вздохнули, когда он этого Метека наконец отправил дальше. Я понимаю, что была война, долг каждого был бороться, но, извини меня, он же подвергал опасности мать и нас, детей. Ведь когда война кончилась, мне было всего восемь лет, а брату и пяти не было…

— Я понимаю, можно на него обижаться… — Мамин голос повисает на мгновение во внезапно наступившей тишине. На экране, наверное скрываясь в изломах серых скал, к кому-нибудь подкрадывается ковбой, а может быть, оба противника, опустив руки, выжидают, кто их них первым выхватит оружие. — До сих пор, однако…

— Я не могу этого объяснить, просто не сумею объяснить. У бати и копейка не задерживалась, и ничего нельзя было с этим поделать. Имеем ли мы право допустить, чтобы и на сей раз так случилось, если мы можем помешать этому?

Отец говорит так быстро, что едва можно разобрать слова, он словно хочет немедленно, как можно быстрей освободиться от своих мыслей.

В телевизоре звучит одиночный, очень громкий выстрел.

— Ты прав. Мне кажется, ты абсолютно прав.

— Ты в самом деле так считаешь?

— Да, но…

— Но, но! — неожиданно взрывается отец. — Ты хочешь сказать, чтобы я еще подумал, правда? А Петр даже не дает себе труда скрывать свои претензии, дает мне советы, считает возможным вмешиваться в дела, о которых не имеет и не может иметь никакого понятия.

Отец все больше распаляется, словно он хочет убедить в своей правоте не только маму, но и самого себя, заглушить в себе какие-то сомнения, известные только ему.

— И вообще я уже давно размышляю о том, что старый больной человек должен наконец-то пожить в комфортабельных условиях, под опекой близких. Мы имеем возможность обеспечить бате условия, так почему же…

Прежде чем отец успел задать свой вопрос, гремит одиночный выстрел, звук выстрела, подхваченный эхом, нарастает, многократно усиливается. С грохотом катятся камни, ржет конь, который, наверное, привязан и не может убежать, а только пятится назад и становится на дыбы, прядая ушами.

А вопрос отца так и не был задан, его начало повисло в воздухе, в тишине, наступившей после выстрела, в грохоте камней и неистовом ржании, хотя в определенном смысле он все же был задан, поскольку мама отозвалась негромко:

— Зачем ты мне объясняешь, если ты знаешь, что прав? Ну зачем?

— А с его хозяйством одни заботы. Доходу на несколько сотен в год, а хлопот на тысячи. Пора наконец его от них избавить.

Слышны шаги. Неуверенные, крадущиеся, не может быть, чтобы это были шаги отца — так подкрадывается охотник к добыче или убийца к спящему человеку.

Раздается крик на чужом языке, и сразу же спокойный отчетливый голос диктора, переводящего текст: «Тебе не застать меня врасплох, Джо».

Так же отчетливо и на этот раз спокойно отец произносит слова, каждое из которых как хорошо вбитый колышек в плетне, а вместе они образуют непреодолимый частокол, высокий и гладкий, такой, с которого соскальзывают руки.

— Значит, решено. Объективно рассматривая все «за» и «против», это единственный выход. Возможно, это следовало сделать еще несколько лет назад, но я не отдавал себе отчета в состоянии его здоровья. Это обстоятельство самое главное. Я должен как-то убедить отца.

В телевизоре женский и мужской голоса начинают что-то обсуждать, диктор усердно заглушает их, читая текст перевода. Что было бы, если бы какой-нибудь безличный голос объяснял слова Петрека Эле? Если бы он переводил их на иностранный язык? Легче было бы тогда понять или еще труднее? Что было бы, если бы какой-нибудь услужливый голос говорил за нас то, чего мы не хотим или не можем высказать? Хорошо это было бы или плохо?

Черное и белое, красное и зеленое, голубое и золотое — пусть наконец все в этом мире встанет на свои места, пусть этот мир будет таким, как раньше, чтоб его можно было опять понять. Как сложить эту мозаику, если ничего нельзя понять и нет никакой уверенности в том, что ты рассуждаешь правильно. Почему нельзя больше быть прежним Петреком с его книжками, марками, футболом и велосипедом? Почему нужно думать над вещами, которых раньше просто не замечал? Почему изменяются краски и голоса? Почему все так тяжело и так странно?

Ну, почему же?

* * *

Дедушка разместился в комнате Петрека по-хозяйски, продуманно. Использован был каждый уголок небольшого помещения, даже на подоконнике стояла пузатая кружка, а рядом в горшке странный цветок с листьями, будто вырезанными из кожи, которые тянулись вверх по специальной подпорке.

— Его очень любила бабушка. Нельзя же его было оставить.

За окном опадали с деревьев пожелтевшие листья, по утрам щеки пощипывал ночной морозец — пришла, настоящая осень.

Сразу после школы Петрек заглядывал к дедушке. Впрочем, и отец, и мама, приходя с работы, делали то же самое.

— На обед будет грибной суп и вареники. Вы это любите?

— Сейчас будет интересная программа по телевидению. Стоит посмотреть.

— Вы не хотите прогуляться после обеда по нашему микрорайону? Я тоже пошла бы с вами.

— Вот, пожалуйста, сегодняшняя газета.

— Я записала вас к врачу на четверг. Пора вам позаботиться о своем здоровье.

— Хотите чаю? Только что заварен.

Дедушка любил грибной суп и вареники, смотрел телевизор, брал палку и шел гулять по микрорайону, шелестел газетой, отправлялся к врачу и возвращался от него с пачкой рецептов, пил свежезаваренный чай. Он говорил немного, он и всегда был немногословен, только, неизвестно почему, он был совсем непохож на того дедушку, который открывал покрашенную калитку и наклонялся с лейкой над грядками. Дедушка оставался дедушкой, но Петрек заметил: что-то изменилось в его лице, голосе и даже в том, как он складывал на столе свои руки.

Изменился и Муцек. Даже спущенный с поводка, он покорно трусил за Петреком, не осмеливаясь забежать на газон или завязать знакомство с местными собаками. Он вдруг неожиданно, всего за несколько недель, потолстел и сгорбился и потому все время держал свою лисью мордочку низко опущенной. Ни с того ни с сего он сделался трусливым, любой шум, визг автомобильных шин, сирена «скорой помощи» приводили его в ужас.

— Противная дворняга, — высказала свое мнение Елька. — И к тому же очень старая.

Охотнее всего Муцек забивался под дедушкин стул. Только там, казалось, он чувствовал себя спокойно и безопасно. Приходивший из школы Петрек не был уже для него тем Петреком, который ездил на велосипеде и бросал ему палку. Не то чтобы Муцек относился к Петреку враждебно, нет, скорее равнодушно, хотя именно Петреку выпала обязанность выгуливать Муцека.

— Ты прости его, Петрусь. Ему трудно привыкнуть к новым порядкам. Он и мной недоволен.

Дедушка разговаривал с Петреком, но только тогда, когда они были одни в квартире. И тогда возникало ощущение, будто за окном плетень, разбитая колесами телег дорожка и колодец с воротом.

— Центральное отопление — это удобно. Не надо покупать уголь, выгребать золу, щипать лучину на растопку. Ничего не делаешь, а тепло…

— С ногами, ваш врач говорит, дело плохо, надо было раньше лечить, лет десять назад. Какая-то закупорка в венах, говорит, лежать надо, а того не знает, что лежать — для меня смерть.

— Просто в голове не укладывается, как можно так запустить деревья. Посадили их, бедных, веревкой к палкам привязали, и растите себе, если можете. А их сорняки забивают, им пить и есть хочется, а тут земля как камень, лопата к ней не притронулась. Ветка сломанная — так и висит, пока сама не упадет…

— Ты, Петрусь, Муцека не спускай. А то ему еще взбредет в голову обратно к себе домой отправиться. Я ведь знаю, о чем он думает…

— Кран отвернешь — вода бежит, какая хочешь, горячая и холодная, и никто ее не бережет, пусть себе бежит. А вот поносили бы ведра из колодца, сразу стали бы к воде уважительно относиться…

Да, разговоры были, но дедушка не говорил о самом доме, саде, кроликах, деревьях, Лесневских или пани Михалине. Говорили о разных вещах, но о том, что было, — никогда. Если Петрек начинал эту тему, дедушка притворялся, что не слышит, и сразу переводил разговор на другое.

И родители тоже не говорили о том, что находилось на расстоянии получаса езды автобусом. Может быть, так было надо. Но ведь оно существовало по-прежнему и даже дало о себе знать.

Однажды в дверь позвонила пани Михалина.

— Пан Юзеф дома?

— Дома. Дедушка, пани Михалина приехала!

Не успел Петрек пригласить пани Михалину в комнату с диваном, сервантом и телевизором, как она прошла в кухню, поставила на пол сумку и остановилась, чего-то ожидая.

Первым прибежал Муцек, заскулил, запрыгал и бешено замахал хвостом. Ненадолго он снова стал прежним Муцеком, веселой, легкомысленной дворняжкой, которая любит побегать и поиграть. Пани Михалина присела на корточки и что-то сказала Муцеку, но что именно, Петрек не понял. Дверь комнаты не открывалась, и Петрек крикнул снова:

— Дедушка! У нас пани Михалина!

— Не надо, Петрусь, зря горло надрывать. Пан Юзеф знает, что я здесь.

Но дедушка вышел не скоро, а когда он появился, Петрек чуть не вскрикнул от удивления. Дедушка надел выходной черный костюм, повязал галстук, тщательно причесал седые волосы.

— Проходите, пожалуйста, в комнату, пани Михалина. Поставь чайник, внучек. Что вам лучше, кофе или чай?

— Чай, пан Юзеф. Кофе не для моего сердца.

Пани Михалина распаковала сумку.

— Я испекла шарлотку, пан Юзеф всегда любил шарлотку. Это из ранета, с той серой яблони, что растет у забора, такие кисло-сладкие яблоки, в самый раз на пирог. А здесь грушки, зимний сорт, аккурат к рождеству доспеют. Кроликам у Лесневских хорошо, Эля за ними ходит. С ульями я сделала, как вы, пан Юзеф, велели, а тут как раз покупатель случился, если захотите продать, то я бы посоветовала, может, и дешево, но зато в хорошие руки.

Пани Михалина говорила много и громко, а дедушка молчал, поглядывая из-под мохнатых бровей на золотистое тесто пирога и рыжеватые бока разложенных на столе груш.

— От всех Лесневских поклон передаю, и от пани Виси, и от Каменского. Будет у них свободное время, они тоже навестят вас, как-то пусто в поселке стало без пана. Никто не хочет верить, что пан Юзеф насовсем от нас уехал. Весной, говорят, пан Юзеф обязательно вернется.

Лишь теперь отозвался и дедушка:

— А вы сказали Метеку, пани Михалина?

— А как же иначе, пан Юзеф?

— И что?

— А вы спросите Генека, ведь Генек получил от вас доверенность на продажу.

В голосе пани Михалины гнев и обида, но Петрек не обращает на это внимание, совершенно ошеломленный только что услышанной новостью. Выходит, что дедушка навсегда расстался со своим домом и садом? Выходит, что…

— У Метека аж глаза загорелись, как я ему сказала. А потом он пришел как-то, под вечер было, и так мне говорит: «Не смогу, пани Михалина, дорогая, хоть бы все свое распродал и занял еще. Цена такая, что голова кругом идет».

Характерным движением дедушка кладет руки на стол перед собой.

— Зачем вы это сделали, пан Юзеф?

Вопрос повисает в воздухе, ответ следует лишь спустя некоторое время.

— А зачем вы меня уговаривали переехать к Генеку? Переезжать так переезжать, совсем и навсегда. Не могу я пополам разорваться, жить то здесь, то там. Я так не умею.

— Но продавать…

— Лучше продать, чем без конца думать, как там все без хозяина рушится.

— Да ведь я присмотрела бы, а не я, так Лесневские, а не Лесневские, так еще кто-нибудь зашел бы и поглядел, что нужно.

— Это ни к чему. Ведь вы, пани Михалина, сами меня в город прогоняли — греть старые кости в тепле, у сына за печкой сидеть. Вот я и сижу за этой печкой, раз вы так решили.

— Вы же знаете, пан Юзеф, как дело было!

— Знаю или не знаю, мне от этого не легче.

— Вы на меня обиделись, а ведь я еще больше на вас обидеться могла. Надо было просто сказать, так, мол, и так, а не слушать других. Много они знают, эти другие, как бывает, когда жизнь уже прошла.

— Прежнего не вернешь.

— Да, правда, — согласилась пани Михалина и начала собирать чашки и блюдца со стола, будто она все еще была в том доме, оплетенном виноградом, а не в квартире на каком-то там высоком этаже многоэтажного дома. — Вы, пан Юзеф, сами знаете, что для вас лучше.

А Петрек сидел как вкопанный, моргая веками, словно человек внезапно очнувшийся от глубокого сна. Это невозможно, совершенно невозможно, но ведь он слышал собственными ушами, что дедушка решил продать дом и сад. В это просто никак нельзя поверить, а все же так было, и кто-то другой раскрутит ворот колодца, кто-то чужой пройдет по борозде между ухоженными грядками, кто-то неизвестный присядет на скамейке около дверей, на любимом месте дедушки. И никогда больше нельзя будет туда поехать, и никогда больше Эля не пройдет по дорожке от калитки, и никогда больше…

— Покажи-ка, Петрусь, где тут горячая вода открывается, — позвала его из кухни пани Михалина.

Она явно собиралась мыть посуду и прибираться, а дедушка застыл на своем месте и, казалось, не слышал и не замечал ничего и никого.

Взволнованный Муцек, постукивая когтями о паркет, бегал от моющей посуду пани Михалины к неподвижному дедушке и обратно, задирал голову и внимательно, не по-собачьи заглядывал в лица людей.

— Уши у тебя заложило, Петрусь, что ли?

В ответ на это пришлось встать и показать, что надо отвернуть кран с синей ручкой, и сказать, что, вообще-то говоря, надо отвертывать с красной, но слесарь при установке ошибся, и так и осталось.

— Ты не спрашиваешь про друзей, Петрусь? Уже забыл?

— Нет, я не забыл.

— Так почему не спрашиваешь?

Он написал Эле три письма, одно очень большое, он сам опустил его в ящик у почты, но не дождался ни слова в ответ. Считая письмо, посланное из лагеря, их было четыре. Четыре раз он мучительно грыз шариковую ручку, переписывая начисто, обдумывал, что и как написать, чтобы она поняла, и вместе с тем, чтобы письмо мог прочитать каждый из Лесняков, Славек, Мариан или даже родители Лесневские.

— Элюня очень повзрослела, стала такая серьезная. Ясь дважды в неделю ходит уже на практику. (Ясь — это старшой Лесняк). Славек хочет пускать голубей на соревнованиях, только не знает, где надо записаться, чтобы допустили до этих соревнований. Просил у тебя узнать, Петрусь, может, ты знаешь?

Важно ли то, что происходит в поселке, что делают Эля, ее братья, Славек или Мариан? Нет, дедушка не может так поступить, не может, и все тут! Петрек ему сейчас все объяснит, пусть только уйдет пани Михалина, он объяснит, а дедушка поймет. Насупит седые брови, спрячет улыбку в морщинах и скажет, что Петрек прав.

— До свидания, пан Юзеф. Пора мне, уже четвертый час, того и гляди, Генек с работы придет, а я для него незваный гость. Доброго вам здоровья!

Дедушка встает, оправляет пиджак и склоняется к руке пани Михалины.

— Спасибо за вашу доброту, пани Михалина. И пусть люди вам добром за добро отплатят.

— Что вы, пан Юзеф! Какая там доброта, по пути мне было, я и зашла.

Муцек встал у дверей, машет хвостом, он явно ждет, что дедушка возьмет его и они вместе с пани Михалиной вернутся к себе домой. Но вдруг он по голосам, по жестам, по каким-то ему одному известным признакам сообразил, что дедушка никуда не пойдет, и поплелся под стул с низко опущенной головой и волочащимся по полу хвостом.

— Внучек, проводи-ка пани Михалину до остановки. А то я пока доковыляю, вечер наступит.

Понемногу смеркается, на маленьком деревце дрожит последний лист, непропорционально большой, другие уже опали, преждевременно пожелтели и опали, а кто знает, почему?

— Что это ты, Петрусь, не в своей тарелке?

— Зачем дедушка продает? — почти кричит Петрек, так кричит, что пани Михалина даже останавливается.

— А ты не знал? Дедушка у вас уже давно живет.

— Не знал.

— Теперь знаешь.

— Но зачем?

— Во-первых, он один уже не справится. А во-вторых… — пани Михалина явно заколебалась и оборвала на полуслове.

— Что во-вторых?

— Ты уже большой, я могу тебе сказать. Если бы я пошла за пана Юзефа, то вдвоем мы бы еще потянули эту лямку, но я не пошла.

— Почему?

— Объясняй не объясняй, ты все равно этого не поймешь. Трудно начинать новую жизнь в наши годы, а тем более когда другие против. Ой как трудно.

— Какие другие?

— Слишком ты любопытный, Петрусь.

Это было не очень понятно, впрочем, это и не могло быть понятно, но Петрек, не умея ничего объяснить, все же знает, что случившееся обидно, больно и несправедливо, и оно тем более странно и непонятно, что произошло по общему согласию и даже по желанию дедушки, а если и не по желанию, то, во всяком случае, без противодействия с его стороны.

— А вы скажите дедушке, чтобы он не соглашался.

Пани Михалина опять остановилась.

— Ой, ребенок, ребенок. Как я могу ему сказать? Уж скорее ты бы мог…

— Что я бы мог? — не переводя дыхания, спрашивает Петрек.

— Может, стоит поговорить с твоим отцом? Чтобы не продавать всего, а хотя бы часть оставить, пусть себе будет, чтобы пан Юзеф мог вернуться в случае чего. А впрочем, — сердито говорит пани Михалина, — это ни к чему, не будет никакого случая, я пана Юзефа знаю, упрямый он, раз решил, значит, все.

— А почему он так решил?

— Об этом ты его спроси.

Пани Михалина со своей сумкой скрывается в автобусе, а Петрек медленно плетется обратно домой.

— Эй, Петрек, пойдем в кино? «Три мушкетера», потрясающий фильм, я тебе говорю!

Петрек не хочет никуда идти, он, кажется, даже не расслышал того, что ему было сказано.

Вместо того чтобы поехать на лифте, он поднимается по лестнице, останавливается на площадках, смотрит в окно. Все известно на память: одинаковые, серые, массивные корпуса домов, за ними улица, за улицей такие же корпуса, а за теми корпусами в осенней мгле расплываются заводские трубы.

Дедушка, все еще одетый в черный костюм, сидит на том же месте, на котором сидел во время визита пани Михалины.

На столе стоит нетронутая шарлотка и стакан с недопитым чаем.

— Дедушка…

— Да?

— Я прошу тебя не соглашаться. Если ты не согласишься, то папа не продаст.

Просьба Петрека — это скорее крик, чем просьба, хотя Петрек совсем не хотел кричать. Из-под дедушкиного стула высовывается лисья мордочка Муцека.

— Так мне советуешь, внучек?

— Да.

— Ну, раз уж мы заговорили об этом, давай рассудим. Правду говоря, мне одному зимой не справиться, сил не хватает, людям голову морочить стыдно, а во многом я бы от них зависел, если бы опять зимовал в своем доме.

— Пани Михалина…

— Пани Михалину ты сюда не припутывай. Никогда я себе не прощу, что из-за меня у нее столько неприятностей, а это такой человек, другого такого днем с огнем не сыщешь.

— Живи зимой у нас, а весной, весной…

— Весной, весной… — повторяет дедушка слова Петрека. Они звучат в его устах грустно и глухо, словно весна — это не весна, а осень или зима. — Я уже оторвался душой от этого, зачем же ты мне велишь каждый год раны бередить? Ты думаешь, что во второй или третий раз будет меньше болеть? Так я тебе скажу, что каждый раз будет очень больно.

Дедушка отворачивается, то ли случайно, то ли он не хочет, чтобы Петрек видел его лицо.

— Когда-нибудь ты поймешь, что такое старость, сейчас я не смогу тебе этого объяснить.

С трудом наклонившись, дедушка гладит Муцека, а Муцек с достоинством принимает ласку своего хозяина, слегка виляя хвостом и жмуря желтые глаза.

— Да, постарели мы, неизвестно когда и как, страшно быстро бежит жизнь. Вот ты сейчас подросток, а не успеешь оглянуться, будешь в моих годах. Ты еще вспомнишь когда-нибудь, внучек, мои слова.

— Зачем ты так говоришь, дедушка!

— Я правду говорю.

— Раньше ты так никогда не говорил.

— Подходящего случая не было, вот и не говорил.

— Ты ведь можешь почувствовать себя лучше и вернуться, и…

Над глазами дедушки сходятся седые брови, его лицо становится почти суровым.

— Верно, не договорюсь я с тобой, внучек. Вот что тебе еще скажу. Есть такое условие — раз я здесь живу, всё «то» должно быть продано.

Под словом «то» имеется в виду дом, сад, виноградная лоза на стене дома, кусты розовых пионов, колодец с воротом, раскачиваемая птицами черешня, тигриные лилии и крупная, пахнущая зноем клубника, туча над поселком, летние дожди, сверчок в жасмине под окном, красная смородина и вьющийся на колышках горошек. Почему дедушка не называет дом домом, сад садом? Почему он говорит «то»?

— Да, вот так, — кивает дедушка, словно угадывая мысли Петрека. — Вот так.

* * *

В следующие каникулы Петрек, скорее всего, отправится с родителями в экскурсию за границу — почему бы ему не поехать теперь, когда у них своя машина?

Никто и не предполагал, что дедушкин сад будет продан очень выгодно, что из него получатся целых три дачных участка.

— Возьми, Генек, половину этих денег, а половину пошли Евгениушу. Мне они не нужны, а вам пригодятся.

Несмотря на уговоры, дедушка решительно отказался взять хотя бы часть денег, вырученных от продажи. Нет, нет и нет. У него есть все, что ему нужно.

Безрезультатно попытавшись еще раз убедить дедушку, отец решился купить автомобиль. Он купил «вартбург», правда не новый, но в отличном состоянии, у первого владельца. «Вартбург» оранжевого цвета, с прекрасно отрегулированным зажиганием.

Из окна этого «вартбурга» Петрек увидел прежний дедушкин сад, разгороженный сеткой на три одинаковых участка. На одном из них громоздились глыбы земли, виднелся котлован, вырытый под фундамент. Новые владельцы не теряли времени даром, факт.

Когда отец, мама и Петрек смотрели на котлован, к машине подбежал меньшой Лесняк и с интересом заглянул внутрь.

— Вот так номер! Это же Петрек! Это ваша машина?

Петрек не успел ответить, как чей-то голос окликнул резко и строго:

— Дарек!

Меньшой Лесняк отскочил от «вартбурга» словно ошпаренный.

— Иди домой!

Это Эля звала брата, ее взгляд рассеянно скользил по лицу Петрека, видневшемуся в окне автомобиля. Казалось, она не узнаёт его.

— Петрек приехал, — объяснял сестре меньшой Лесняк.

— Я не знаю никакого Петрека, — очень громко произнесла Эля и ушла, а за ней, не оглядываясь, поспешил младший брат.

Они исчезли за кустами дикой сирени, растущей на повороте.

Была весна, и сирень цвела и благоухала, как всегда весной.