Иногда смерть бывает абсурдна, жизненные импульсы ничем не обоснованы, а жизненные стремления просто ни к чему не ведут. Порфирий даже не пытается искать смысл в жизни, но однозначно уверен, что её стоить закончить. Воспоминания и ассоциации мечутся в его голове абсолютно неконтролируемо, и, кажется, это никак не мешает его главной цели.
Содержит нецензурную брань.
Какой замечательный день, чтобы повеситься. Лучше и придумать было нельзя.
Порфирий Валентинович ходил по квартире и никак не мог найти свои тапки. Сегодня он наконец-то решил: смелости и воли должно хватить. И разве нужен какой-то весомый повод, чтобы взять, немного раскачаться на стуле и отправиться восвояси. Не хотелось лишь только лететь к родне – Порфирий Валентинович никого не выносил. С матерью бы поболтать, да поесть, но вряд ли «там» этот вкус ощутишь. В раю должно быть так, как ты себе здесь нафантазировал. Будут ремонт получше, вкусный чай и интересные события.
Тапок так нигде и не было. Порфирий Валентинович открыл кладовку и порылся в своём инвентаре. Вешаться хотелось на красивой и тугой верёвке, такой же, как на которой казнили еретиков и пиратов. Где-то читал, что Пастернак приходил помогать Цветаевой собирать вещи. Перетянув сумки с чемоданом веревкой, сказал: «Крепкая, всё выдержит, хоть вешайся». Ну или как-то так. Дословно он не помнил. Цветаева на ней и повесилась.
Поковырявшись в хламе, он нашёл армейский ремень. Можно и на нём, но как-то уж слишком. А что люди скажут? Висит, как истукан, ничего лучше ремня не нашёл. Да и армию вспоминал он как-то нехотя. Помнится, на дембель звонила мать, спрашивала, что с собой прихватить. Порфирий тогда подумал и сказал: «А возьми мне яблок зелёных и больших. Хочу, чтобы мы ехали с тобой в такси, а я сзади громко их так жевал, чтобы водитель слышал и бесился. А я бы ими очень звучно чавкал». Так оно и было. А потом была Жанка, блудливая, но юморная. Старше Порфирия лет на семь. Любил он её в основном в загулы, лапал за непристойные места, а она, как статуя, уже привыкшая. Погогочет иногда, может по рукам вдарить, но нрава её хватало минут на пять. Дальше опять можно. Да и та от него ушла к водителю маршрутки, Порфирия одноклассник и собутыльник.
Нашлась и верёвка. Стало быть, узлы вязать надо, благо в армии и тому учили. Приснастил он свой портал к люстре, начал выбирать стул, на какой покрасивей встать. Кухонные табуреты не подходили, около стола весь уж и облез. Нехорошо получается. Придут на освидетельствование, скажут: «Ну и не мудрено, за жизнь свою, даже стульев не нажил». У соседа можно взять, так спросит зачем. Гости будут? Так ко мне, кроме почты и Андрюшки, не заходит никто. Собираться надо и за стулом ехать. Выберу себе нарядный, с резьбой. С такого наверняка и Есенин вешался.
2.
Сел в троллейбус, отправился в «Дом Быта». Транспорт был новый, год как списанный с Москвы. Было просторно и тепло. Порфирий предвкушал, как выберет себе тот самый стул, и был крайне доволен столь знаменательным событием. На остановке открылись двери, и вошли пассажиры. К нему подсел тот самый.
– Вот тебе и яблок принёс, тут, правда, вряд ли будет слышно, слишком громко, но ты пожуй. Смотри, вот тот ремень, что ты в кладовке отыскал, ты ведь не помнишь, а тебя им в черпаки тогда крестили. Он тебе как вместо крестика, вот ты его и держишь. А яблоки ты тоже ведь не сам придумал. Неспроста захотел поизводить извозчика. Казарменный твой туалет, пропахший мочой и потом, в ту ночь, когда тебя решили попустить соратники и сослуживцы, – кто на стрёме-то стоял? Тот смуглый с кифозом и зубами, стоял и грыз, пока из тебя душу вышибали. Крика своего не слышал, а как жевал-то услыхал. Ну и отвели тебя пару раз тогда в цирк, ну зарыдал ты, когда свет выключили, тебе всего-то пять было, но свет-то потом включили и запустили дрессированных слонов. Помнишь, как хлопал? И вату ел, и запах стоял, получше всех казарм. Ты яблоко доешь, да поезжай на пруд. Там лунками рыбацкими всё изрисовано, сверху глядишь —сибирская божья коровка. Лунку ту найди и загляни и вешаться не будешь. Ну я пошёл, брат, остановки тут не называют. Но чую, что моя.
3.
Поставил стул. Резной, красивый, лакированный, любо поглядеть, да упокоиться. Сейчас, наверное, только чаю заварю. Неохота оставлять, ещё полпачки не допил.
Сидел Порфирий. Пил чай, телевизор свой смотрел. Да ничего в нём не увидел.
Была ещё скрипачка по университету, тоже старше лет на пять. У неё родимое пятно и муж. Но музыку играла тёплую. Сама пьяна, а пальцами так прыгала, как будто воздухом метро потянет и лицо обдует. Ты к ней как с мороза в память окунёшься и принимаешься её всю обнимать. Глаза закрыл и до сантиметра всю её собрал и сшил. И стоит вся неподвижная, как масленичная кукла. Так бы и поджёг.
Допив чай, Порфирий сел в центре зала и осмотрел гостиную. Вроде прибрано и чисто, ни соринки нет, заведомо убрал.
– Ну что ж, диван мой дорогой, шкафы с посудой, и вам, Лев Николаевич непрочитанный, тоже до свидания: я вашу палочку зелёную так и не сыскал.
Встал на стул. Глянул в окно. Чуть левее на потолке за шторой завидел плесень. Эка мразь. А слона-то я и не приметил. Только в цирке раз видал, по кругу бегали в индийских накидках, уши у них были, как у скрипачки. Принялся Порфирий плесень оттирать.
Придут на опознание, зайдет уставшая дежурная по вызову, с ней врач ещё юный. Зайдут не разуваясь, ног не отряхнут, но это пустим. Вот на этот стол положит чемодан. Оранжевый с медикаментами. Дежурная, младший лейтенант присядет вот сюда, а по диагонали видна плесень. И что же скажет? Туда ему и дорога, убрать не мог.
Надо плесень эту всю убрать.
4.
Плесень не поддавалась. От грибка у Порфирия не было ничего, тёр хлоркой, надышался, весь чихал. А надоедливый грибок уж давно жил и процветал. Пятна плясали на потолках кухни и в комнате. Делов тут на неделю, звонить бы надо в клининг, пусть химией выводят. Придётся ещё с неделю поработать, а Порфирий уж заблаговременно покинул службу.
Сел в троллейбус. Раздосадован. Ещё неделю всё же много, можно было у Андрюшки занять, да неохота, чтоб потом коллекторы в раю стучались. А там никак общество приличное, увидят, что ко мне коллекторы, и руку не пожмут. Объяснять потом им как?
Пришёл в контору – там пиджак и галстук в креслице сидит.
– Вот анкетка, чаю будете?
– Да, буду, только с сахаром. Несите кубики, сам туда закину.
– На что потратите первую зарплату?
– Вы знаете, я непременно собираюсь вешаться. У меня верёвка, как у Пастернака, стул с резьбой Есенинский, но на потолке грибок. Мне очень скоро надо дурь всю эту вывести, рассчитаться с клинингом, а там уж буду вешаться.
Галстук рассмеялся.
– Люди с юмором нам нужны, вы, Порфирий, хорош.
5.
Клининг выводил плесень почти сутки. Стоило ли говорить, что перед их приездом квартиру подмели, плинтусы были начисто протёрты и пахло альпийскими лугами. Заведомо куплены для всех тапки.
Приняв службу с большим радушием, Порфирий направился к Андрюшке.
– Проходи мой дорогой, – обеими мясницкими руками жал долго руку.
Пах кровью, спиртом, чесноком. Усы и пузо делали его по-генеральски величавым, двухметровый, голос басом раздавался, гоготал. Свой мясницкий фартук не снимал он даже дома, суетился на кухне.
– Я, родной мой, расчётку получил, сейчас мы с тобой так хлопнем, по-боярски, грибочками закусим да картошкой. Ты картошку, помню, лупишь, обе щёки дуются, смешной ты, Прошка. Как жизнь твоя? Да не рассказывай, я мясом заработал, денег платят так, что больше, чем в тюрьме. А мне какая разница какие туши обрабатывать. Ну правильно же говорю? Но я, мой дорогой, стихи люблю, ты помнишь, такие чтоб брало. Сам недавно сочинил, смотри:
«Руби, стягай, отрежь, не мямли
Грудей не брезгуй, хилых спин.
Подвиги свершать кому? Не нам ли?
Отделу гордому, УФСИН!»
Ну будем, дружочек. Жуй.
Порфирий вернулся за полночь. Сел на стул посреди комнаты. Луна затопила комнату и подступила к горлу со вкусом водки и чеснока. Боролся с позывами опорожнить желудок, да всё никак. Голову поднял, а плесени и нет. Завтра однозначно будем вешаться. Решено.
6.
Ну что ж пора, мой друг, пора. Уж всё готово, только шаг, и дело с концом. Порфирий принял душ, надел парадный костюм, открыл на прощание Толстого на дцатой странице. Диалог с Платоном Коротаевым.
– Помнится читали в школе по ролям. А роли никогда не совпадали. Хотел бы я тогда, чтоб Чацкого мне дали монолог. А выпало Серго. Он же и Жанку мою прибрал, сукин ты сын. Эко вот смешно, роль дали ему Чацкого, а на маршрутке ездит от улицы Ленина к улице Грибоедова. Вот и жизнь вся срифмовалась. Андрюшка, тоже мне поэт. Надо бы и мне записку всем оставить, чтоб в стихах. Да я и не писал их никогда. Раз пробовал, писал Настюшке в классе что ли девятом. Заиграл медляк на дискотеке, стишок припрятал свой в карман, надушил отцовскими стоячими. «Не духи, а афродизиак», – говорил папаня. Где он теперь? Живой ли? Настенька тогда и танцевать не стала, потому я эти ямбы с хореями отдал продавщице, чтоб продала мне сигарет. Вульгарная, хриплая, а радости-то от стихов. Вва раза замужем, и ни одного стиха, а тут юнец. Иди кури.
Продел Порфирий голову в петлю, как в рыбацкую лунку, и холодно в ней так. Но это попервой, дальше, может, и веселее будет.
Вдруг из комнаты раздался вой, забарабанили по полу когтистые лапы весёлого кота. Хвост распушился, глаза поставил, крику дал, право, чуть не умер. Жрать хочет. Порфирий о нём и забыл.
– Кота притаскивала Жанка, будет нам вместо дитятко. А к своему маршрутчику его, падла, забирать не стала. Остался у меня.
Пошёл кормить. Сидел на кухонном стуле и смотрел, как пушистый поедает корм.
– Вот тоже животина, и куда тебя теперь? Ты ж с голоду подохнёшь, а на улицах за семь лет и не был никогда. Андрюшке не отдашь, на мясо пустит. Соседи не возьмут. И жалко так тебя, Кузьмич. По телевизору смотрел, кошки на четвёртый день глодают труп. Что ж получается зайдёт дежурная, за ней усталый врач-юнец, а я обглоданный. Что скажут? Туда ему и дорога, хоть кота бы пожалел. Непременно надо бы тебя Кузьмич устроить.
7.
Стучался к Жанке. Открыл Серго. Стоит Порфирий, кот укутан под пальто, кусает, да когтится. Кошку не берут и всё. Так и вышел погулять с котом под сердцем.
– Вот, Кузьмич, твой город, а ты им не пользуешься. У тебя тут и заводы с магазинами, остановки, стена вот эта, да, с колючей проволокой, – вся твоя. Бери и ешь. По студенчеству гулял здесь, шёл домой. Думал о яблоках, скрипачке, казарме, верёвке, духах, Настиных стихах и уже знал, что когда-то здесь с тобой пойду. Да не поверил сам себе тогда. Пойдем, я тебе пруд продемонстрирую, он весь в лунках, как решето, как сибирская твоя божья коровка.
Встал на лёд Порфирий. С детства не стоял. Повсюду снег, следы от лыжни и лунки. Вдалеке дома царапают небо Господне. Облака дырявят, как ручка ту бумагу, всю насквозь.
Кузьмич царапнул, спрыгнул, рядом сел. Порфирий шёл на горизонт, к той водокачке, он там сидел с комарами, и лето переходило с ним на ты. Портвейн был крепок, хотелось жить. И дыр никто в пруду не делал. Потому как дырки можно наделать только в замёрзшей воде. И коль она устанет жить, покроется сначала коркой, снегом закидает. Потом придут взрослые, наделают в тебе дыр, будут искать чего нет. Пить водку, браниться, курить, кидать в тебя бычки, бить так, что не будешь слышать собственного крика. Непременно захочется замёрзнуть навсегда, покрыться таким толстым слоем льда, который бур бы их не взял.
Порфирий подошёл к той лунке, заглянул, а в ней Кузьмич лакает воду. А с горки катилась детвора. И пруд наполнился тем смехом, которого никто не слышал никогда.