Книга о жизни и творчестве Шандора Ференци (1873–1933), одного из пионеров психоанализа, являвшегося учеником, пациентом, другом и доверенным лицом Зигмунда Фрейда, написана действительным членом Парижского психоаналитического общества, известным историком психоаналитического движения Тьерри Бокановски.
На материале биографии и анализа плодотворной теоретической и клинической деятельности Ференци автор убедительно и всесторонне показывает его новаторский вклад в становление и развитие идей психоанализа. Приведенные в конце книги выдержки из ряда основных работ Ференци демонстрируют такие его отличительные черты, как смелость и оригинальность ума, отсутствие догматизма и поэтическое вдохновение.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
Thierry Bokanowski
Sándor Ferenczi
© Presses Universitaires de France, 1997
© Когито-Центр, 2013
Современник Зигмунда Фрейда (1856–1939), являвшийся одновременно его учеником, пациентом, другом и доверенным лицом, Шандор Ференци (1873–1933) был не только выдающимся, но и, можно сказать, «исключительным» психоаналитиком. «Исключительным» в том смысле, что на протяжении всей своей деятельности в качестве практика и теоретика анализа занимал особое место как рядом с Фрейдом, так и в лоне психоаналитического общества, одним из самых активных и новаторски мыслящих членов которого он был: из всех своих современников он, без сомнения, был первым, кто указал направление развития для современной психоаналитической клинической практики.
Обладавший оригинальным, смелым и творческим умом, всячески старавшийся избежать любого догматизма и таким образом сохранить полную самостоятельность мышления и действий, Ференци создал труды, которые сегодня производят наибольшее впечатление среди работ по психоанализу того времени, труды, навеянные и одухотворенные его неиссякаемым творческим воображением, настоящим поэтическим и эпическим вдохновением, и пронизанные блестящей интуицией автора.
Согласно мнению тех, кто мог поведать о его пути, и Фрейда в первую очередь, Ференци еще в начале своей карьеры психоаналитика, длившейся двадцать пять лет (1908–1933), сумел зарекомендовать себя как новатор, плодотворный теоретик и клиницист, обладавший редким талантом терапевта. Врач по образованию, длительное время, прежде чем стать психоаналитиком, практиковавший в Будапеште, он видел в терапевтической эффективности главное и безусловное требование психоаналитической этики. Стараясь осмыслить ограничения и «пределы», с которыми он сталкивался в некоторых сложных случаях лечения, Ференци, после более чем десяти лет аналитической практики, начинает уделять особое внимание психоаналитической технике.
Вскоре Ференци приходит к убеждению, что техника — непреложное дополнение теории — может и должна быть модифицирована, что ее нужно адаптировать и развивать в зависимости от условий лечения. Встречающиеся в анализе пациентов трудности, которые связаны со сложными структурами личности и которыми ему, однако, нравится заниматься (серьезные расстройства характера, «как будто бы» личности, нарциссические структуры, «пограничные случаи» и т. д.), мало-помалу заставляют его задуматься над серией технических и теоретических понятий, которые лягут в основу изменения и развития ряда установленных прежде теоретико-практических параметров.
Так, в последние десять лет жизни Ференци продвигает идею, что для того, чтобы анализировать и прорабатывать определенные психические тупики, присущие лечению сложных случаев, аналитик, в зависимости от своих «контрпереносных» ощущений, должен стараться видоизменить некоторые аспекты классических аналитических рамок, в которых он находится, парадоксальным образом усилить поначалу травматическое для пациента «смешение языков». Поэтому он последовательно, в рамках этого подхода, пытался исследовать психические зоны, в которых символическое уже не действует, зоны, ответственные за препятствия и разрушение связей, за функционирование, рождающееся из психического.
Несмотря на то, что эти технические новшества и вытекающие из них теоретические понятия (особенно касающиеся травматизма и травматического), стали в последние годы жизни Ференци — между 1929 и 1933 гг. — причиной глубоких разногласий с Фрейдом, они явились поворотным моментом в истории некоторых ключевых концепций психоанализа, к которым сегодня прибегает любой психоаналитик как в теории, так и на практике.
Шандор Ференци, 1925 г.
В качестве примеров открытий Ференци можно привести следующие: понятие интроекции; полезность и значимость некоторых аспектов регрессии в психоаналитическом лечении; важность понимания психоаналитиком того, что надо поставить «работу» своего контрпереноса на службу лечения, откуда и необходимость для аналитика самому пройти анализ, и как можно более глубокий («второе фундаментальное правило анализа»); пути решения проблем, связанных с окончанием психоаналитического лечения; признание того, что отдельные пациенты во время анализа испытывают потребность в установлении примитивной симбиотической связи, откуда вытекает, что при понимании переноса особое внимание должно быть уделено ранним фантазмам мать — ребенок; значение среды и психических материнских импринтингов; метапсихологические проблемы, касающиеся связей и различий, которые следует установить между травматизмом, травматическим и травмой; расщепление «Я» и нарциссическое расщепление как последствия ранних психических травм; расщепление между мыслями и телом (сомато-психическое расщепление); необходимость признать дисквалификацию аффектов и ощущений отдельных пациентов, порожденную травматической средой (материнское «безумие»); значимость первичной любви и первичной ненависти; признание ненависти как более сильного, нежели любовь, средства фиксации (любовь ненависти) и т. д.
Этот длинный перечень, лишь частично отражающий огромное клиническое и метапсихологическое поле, обработанное ученым, а также количество и сложность затронутых им проблем, позволяют нам ощутить актуальность его мышления. Увлеченный «границами анализа», как и «границами анализируемого», Ференци является пионером в длинном списке психоаналитиков, которые внесли свою лепту в появление новой клинической психоаналитики, нового слушания материала и нового видения лечения. Таким образом, мы вправе утверждать, что и в наши дни Ференци остается «современным психоаналитиком».
Мы мало знаем о детстве Шандора (Александра) Ференци, родившегося в Венгрии, в Мишкольце, 7 июля 1873 г. и ставшего в семье восьмым ребенком из двенадцати.
Его отец, Бернат Френкель — польский еврей, эмигрант — родился в Кракове в 1830 г. Воодушевившись венгерской национальной освободительной революцией 1848 г., он в возрасте 18 лет участвует в венгерском восстании против австрийского господства. Позже он переберется в Мишкольц, где станет управляющим, а затем владельцем книжной лавки, при которой откроет типографию, что позволит ему стать печатником и издателем. В 1879 г. он меняет свою фамилию Френкель на венгерскую — Ференци. В 1880 г. Бернат избирается председателем торговой палаты в Мишкольце. Умирает он в 1888 г., когда Шандору было пятнадцать лет. Семейные свидетельства говорят о том, что Шандор был любимым ребенком своего отца.
Мать Шандора Роза Эйбеншутц, родившаяся в 1838 г. и вышедшая замуж в 1858 г., после смерти мужа берет руководство лавкой и типографией в свои руки и управляет ими весьма успешно.
Очевидно, благодаря профессии и культурным запросам отца, детство Ференци проходит в мотивирующей интеллектуальной семейной атмосфере, из которой он извлекает пользу: отлично учится в протестантском колледже родного города, в отрочестве пишет поэмы в стиле Гейне и пробует сеансы гипноза. По окончании колледжа едет в Вену изучать медицину и в 1894 г. получает диплом врача. После службы в австро-венгерской армии обосновывается в Будапеште. Начиная с 1897 г. работает врачом в отделении для проституток госпиталя св. Роха, затем в 1900 г. устраивается в отделение неврологии и психиатрии приюта для бедных св. Елизаветы, а в 1904 г. — в кооперативный фонд социального обеспечения нетрудоспособных. В 1905 г. Ференци становится экспертом при трибуналах и покидает эту должность в самом начале войны 1914–1918 гг. В 1900 г. он открывает собственный кабинет и начинает практиковать как врач общего профиля и невропсихиатр.
Еще до своей первой встречи с Фрейдом, состоявшейся в начале 1908 г., Ференци публикует ряд статей, в которых проявляется его рано возникший интерес к проблемам психического характера и невротическим заболеваниям: «Сознание и развитие» (1900), «Любовь к науке» (1901), «Женская гомосексуальность» (1902), «Свинцовая энцефалопатия» (1903), «Терапевтическое значение гипноза» (1904), «О неврастении» (1905), «Промежуточные сексуальные состояния» (1905) и «О лечении гипнотическим внушением» (1906).
Просвещенный, обладавший широкими вкусами и взглядами, необыкновенно любознательный, отличавшийся «беспокойным» умом, Ференци позже определит сам себя как человека, чья чувствительность, стойкая личность и желание «заботиться о другом» помогают ему быстро накапливать значительный медицинский, психиатрический и терапевтический опыт. Ференци прочитал Фрейда и Брейера еще в двадцатилетнем возрасте, но, как он рассказывает впоследствии, ни одна из их работ не привлекла его внимания: «Еще в 1893 г. я прочел статью Фрейда и Брейера о психическом механизме истерических феноменов; затем позже — частное сообщение, в котором показывалось, что сексуальные травмы детства являются источником психоневрозов»[1]. Должен был возникнуть интерес к хронометрическим ассоциативным методам Юнга и побуждение со стороны одного коллеги, Филиппа Штейна, чтобы Ференци перечитал Фрейда, особенно его
Когда Ференци просит Фрейда о встрече и тот отвечает ему согласием, предлагая приехать в Вену в воскресенье 2 февраля 1908 г. Фрейд как раз вышел из своей «великолепной изоляции». С 1904 г. по средам вокруг него регулярно собирается на вечерах Психоаналитического общества довольно большая группа учеников и последователей. К этой группе в 1907 г. присоединяются Карл Абрахам, Макс Эйтингон и Карл Густав Юнг; в 1908 г. — Абрахам Арден Брилл, Шандор Ференци, Эрнест Джонс и Виктор Тауск[3].
Эта встреча определила все. Майкл Балинт пишет, что Фрейд «очевидно был так впечатлен Ференци, что пригласил его сделать доклад на Первом психоаналитическом конгрессе в Зальцбурге, в апреле 1908 г. и — неслыханное дело — вновь встретиться в Берхтесгадене, где семья Фрейда должна была провести летние каникулы»[4]. Эрнест Джонс добавляет: «Ференци вскоре должен будет стать одним из его лучших друзей»[5]. С этого момента и до смерти в 1933 г. биография Ференци неотрывна от очень тесной связи, которую он поддерживает с основателем психоанализа, и она совпадает с историей психоаналитического движения, одним из лидеров которого он немедленно становится. Сегодня мы можем проследить эту историю день за днем по переписке Фрейда и Ференци, насчитывающей около 1250 писем[6]. Эта переписка является одним из самых ценных свидетельств о частной жизни этих людей, которыми мы располагаем. Сравнивая ее с другой корреспонденцией Фрейда, Джонс пишет, что письма, адресованные Ференци, «куда более интимны»[7].
Уже с начала переписки Ференци полностью охвачен мощным и идеализирующим переносом на Фрейда, который, как мы знаем, никогда не оставлял своих собеседников равнодушными. Этот массированный перенос дублируется быстрым переносом на психоанализ и свод его законов, неотделимых в то время от личности Фрейда. Выдающееся умение Ференци мгновенно, полностью и с выгодой для себя использовать фрейдовскую «закваску» — достаточно вспомнить его «ход мастера», статью, озаглавленную «Перенос и интроекция», написанную на следующий год после встречи с Фрейдом, — сразу же подкупает Фрейда. С того самого времени между нашими героями устанавливается исключительно плодотворная связь.
Став настоящим «ударом молнии», их встреча подкрепляется общей точкой зрения на многие проблемы и общими интересами. Фрейд очень быстро открывает в Ференци большие предпосылки стать в психоанализе как практиком, так и теоретиком первой величины и видит в нем одного из тех, кто готов вступить в бой ради Дела (die Sache). Ференци же, со своей стороны, обретает во Фрейде «отца», который не побоится опереться на «сына» и сможет выдержать все этапы его борьбы за самоутверждение и независимость.
Между тем полный энтузиазма Ференци, по своему характеру человек чувствительный, благородный, жаждущий признания и доброты, очень спонтанный в своих порывах, сталкивается иногда с отсутствием взаимности со стороны Фрейда. Тот хотя и общителен и нежен с ним, но часто укрывается за своей серьезностью и таким образом навязывает определенную дистанцию, лишь увеличивающуюся оттого, что он пытается найти в Ференци «сына», который был бы хоть иногда менее чувствительным и более независимым. Эта разница в контроле над своими чувствами, тесно связанная со способами их мышления, послужила причиной некоторых трудностей, которые в различные периоды омрачали их отношения.
Уже в апреле 1908 г. Ференци представляет свою работу «Психоанализ и педагогика» на Первом международном психоаналитическом конгрессе в Зальцбурге (Австрия). Фрейд в течение пяти часов говорит здесь о лечении «Раттерманна», человека с крысами. Были и другие сообщения, в том числе доклад Юнга о ранней деменции. Лето Ференци проводит с Фрейдом в Берхтесгадене.
В 1909 г., в конце лета, Ференци едет в Америку с Фрейдом, который приглашен туда Стенли Холлом, президентом Университета Кларка в Вор-честере (штат Массачусетс), чтобы прочитать курс лекций по случаю 20-й годовщины университета[8]. Во время плавания на судне «Джордж Вашингтон» Фрейд, Ференци и Юнг анализируют свои сновидения. После возвращения из поездки тон писем между Фрейдом и Ференци становится очень теплым, что говорит о тесной близости между ними. Тогда же Фрейд признается Ференци, который поздравил его с бракосочетанием старшей дочери Матильды и Роберта Холличера, что предыдущим летом в Берхтесгадене ему хотелось, чтобы счастливым избранником был Ференци. В конце года Ференци публикует работу
В 1910 г. в Нюрнберге (Германия) состоялся II Международный психоаналитический конгресс. Юнг становится первым председателем Международной психоаналитической ассоциации, создать которую предложил Ференци, что дало ему возможность представить в ее рамках доклад
В августе Фрейд и Ференци едут путешествовать во Флоренцию, Рим, Неаполь, Палермо и Сиракузы. Это та поездка, в ходе которой происходит «инцидент», названный «палермским». Этот эпизод останется на последующие двадцать лет важной вехой, к которой они будут часто обращаться в трудные моменты их отношений. Более чем трехнедельный совместный отдых принес разочарование обоим. Письмо от 24 сентября 1910 г., адресованное Фрейдом Юнгу, свидетельствует об этом: «Мой спутник — человек, к которому я сильно привязан, но какой-то неловко мечтательный и с инфантильным отношением ко мне. Он все время восхищается мной, что мне совсем не нравится, и непроизвольно безапелляционно критикует меня, когда я позволяю ему это делать. Он обиделся весьма чувствительно, но пассивно: повел себя как женщина — делайте со мной, что хотите, — но моя гомосексуальность все же не достигает той степени, чтобы принять его таким. Ностальгия по настоящей женщине резко усиливается в подобных путешествиях»[9]. Джонс комментирует инцидент следующим образом: «На Сицилии <…> Ференци проявил себя в повседневной жизни угрюмым, закомплексованным и неуравновешенным. <…> Ференци был одержим неутолимой, чрезвычайной жаждой любви своего отца. <…> В дружбе его требования не имели границ. Ему нужно было, чтобы между ним и Фрейдом не было ни излишнего любопытства, ни секретов. Конечно, он не мог открыто выразить это чувство, но с некоторой надеждой ждал, что Фрейд сделает первый шаг»[10]. После возвращения, на неоднократные извинения Ференци Фрейд отвечает письмом от 6 октября 1910 г.: «Я больше не нуждаюсь в полном раскрытии личности, что вы не только заметили, но и осознали, и вы очень верно дошли до травматической первопричины этой ситуации. Так почему же вы так упорствуете? Со времен случая с Флисом, от которого, как вы видели, я старался отойти, во мне исчезла эта необходимость. Часть гомосексуальной инвестиции была изъята и использована для роста моего собственного Я. Я добился успеха там, где параноик терпит поражение». Этот инцидент не помешает им в дальнейшем проводить каникулы вместе.
В 1911 г., на Пасху, Ференци присоединяется к Фрейду в Больцано, чтобы помочь ему снять дачу на лето. В августе он проводит с семьей Фрейда две недели в Доломитовых Альпах. 21 и 22 сентября в Веймаре (Германия) проходит III Международный психоаналитический конгресс. Ференци выступает с историческим докладом о гомосексуальности: «Гомоэротизм: нозология мужской гомосексуальности». На этом же конгрессе Фрейд высказывает свои соображения о Шребере.
В конце года происходит значительное событие, которое определит большую часть отношений между Фрейдом и Ференци в течение 1912 г. и в последующем. С 1904 г. Ференци встречается с замужней женщиной Жизеллой Палош, матерью двух дочерей — Эльмы и Магды (последняя выйдет замуж за одного из младших братьев Ференци, Лайоша). Связь с Ференци остается более или менее скрытой, так как муж Жизеллы Геза Палош не соглашается дать ей развод. Жизелла на восемь лет старше Ференци и больше не может иметь детей. Эльма — молодая девушка, имеющая много воздыхателей, но непостоянная в своих чувствах. Жизелла обеспокоена аффективной нестабильностью дочери, и Ференци, чтобы помочь ей, решается в июле 1911 г. провести с Эльмой анализ. Через несколько месяцев Ференци признается Фрейду в «крахе» своей аналитической нейтральности в отношении молодой пациентки, с которой он вступил в любовную связь. Ференци, будучи в большой растерянности и смущении, хочет выйти из этого тупика и обращается к Фрейду, чтобы тот согласился взять Эльму в анализ, и Фрейд, вначале не решающийся, в конце концов соглашается.
1912-й стал годом, когда их дружба подверглась тяжкому испытанию из-за колебаний и бесконечной нерешительности Ференци в выборе между Эльмой и Жизеллой, притом что последняя была готова пожертвовать собственным счастьем ради счастья дочери. Запутанность и сложность ситуации заставляют Ференци выразить в письме от 8 марта 1912 г. предположение, что трудности прямо связаны с его бессознательным враждебным отношением к Фрейду: «Вы были правы, сказав мне во время моей первой поездки в Вену, где я раскрыл перед вами мои матримониальные намерения, что заметили на моем лице то же вызывающее выражение, которое было у меня в Палермо, когда я отказывался работать с вами».
Фрейд проводил анализ Эльмы в течение трех месяцев, с января до конца марта 1912 г. Затем Ференци, чтобы проверить глубину чувств Эльмы к нему, вновь берет ее в анализ с конца апреля по август. И в момент, когда он смог принять подсказанную Фрейдом интерпретацию своего «материнского комплекса», Ференци рвет свою связь с Эльмой, как аналитическую, так и чувственную. Вскоре она выходит замуж за американца по имени Лорвик. Но это не означает, что Ференци избавился от нерешительности и затягивания вопроса относительно Жизеллы, чей возраст не перестает его смущать и на которой он все-таки женится в 1919 г. Семья Ференци никогда полностью не выйдет из этого кризиса: Жизелла, чье сердце было ранено, всегда будет разрываться между любовью к Ференци и материнской любовью.
В январе 1912 г., в момент, когда чувства Ференци сильно потревожены, начинается история с Юнгом и нависает угроза больших разногласий с последним. Фрейд пишет Ференци в письме от 23 января 1912 г.: «Перспектива всю свою жизнь делать все самому и не оставить после себя по-настоящему достойного преемника не слишком утешительна. <…> Сейчас я вновь надеюсь на вас и со всей уверенностью полагаю, что вы оправдаете эти мои надежды». На предложение подумать о том, чтобы однажды заменить Юнга в качестве официального преемника, Ференци, под влиянием личных неурядиц, отвечает, что пока для этого не годится. Проходит год, тучи над головой Юнга сгущаются — по мнению Фрейда, он стал
В июле Джонс с целью сохранения научного наследия Фрейда приступает к созданию «Тайного комитета», который объединит в себе Ференци, Абрахама, Ранка, Закса, Джонса. Узнав об этом, Фрейд пишет Джонсу: «Признаюсь, мне было бы легче жить и умереть, зная, что существует сообщество, способное защитить мои труды»[11]. Комитет собирается на следующий год и избирает Джонса председателем.
19 мая 1913 г. рождается венгерская группа психоанализа, во главе которой становится Ференци. 25 мая, на первом заседании Комитета, Фрейд вручает каждому члену перстень. В течение июня и июля Джонс живет в Будапеште и проходит анализ у Ференци. В этот период напряжение между Фрейдом и Юнгом возрастает. В августе Фрейд знакомится с матерью Шандора Ференци.
В сентябре в Мюнхене (Германия) под председательством Юнга проходит IV Международный психоаналитический конгресс. Это последний конгресс с участием Юнга, который на следующий год разрывает связи с Фрейдом и покидает пост председателя. Фрейд просит Ференци написать критическую статью на работу Юнга
В апреле 1914 г. Карл Абрахам становится председателем Международной психоаналитической ассоциации. В том же году Мелани Кляйн, которая жила со своим мужем в Будапеште с 1910 г., начинает свой личный анализ у Ференци.
Вступление Австро-Венгрии в Первую мировую войну дает Ференци в октябре 1914 г. возможность, в ожидании мобилизации как военного врача, пройти свой анализ у Фрейда в течение трех недель, по два сеанса в день.
Период войны способствует исключительному сближению этих двух людей. Возникшая изоляция Фрейда естественным образом заставляет его общаться со своим венгерским последователем и другом более часто, поскольку все эти годы общение с психоаналитиками, живущими за пределами стран Тройственного союза (Германия, Австро-Венгрия, Италия), не представлялось возможным. Кстати, этот период, мрачный и депрессивный со многих точек зрения, не мешает творческой деятельности и не снижает продуктивности Фрейда, который без всяких оговорок делится своими идеями с Ференци, а тот, в свою очередь, переводит работы Фрейда на венгерский язык, знакомит его с проектами своих работ и посылает ему свои статьи.
1915-й — год большого творческого подъема обоих корреспондентов. Фрейд пишет двенадцать статей по метапсихологии для включения в объемной труд, который, впрочем, никогда не был издан, — Фрейд опубликовал лишь шесть статей, в то время как Ференци, в гарнизоне в Папа, куда Фрейд приезжает в октябре 1915 г., чтобы провести с ним две недели, закладывает первые основы своей знаменитой «филогенетической фантазии»
В 1916 г. Ференци, все еще не находя выхода из своих любовных проблем, возобновляет в июне — июле свой анализ с Фрейдом, который продлится более трех недель, затем, в начале октября, будут еще две недели анализа. В конце этого нового курса Ференци по-прежнему не видит разрешения своих конфликтов. Он спрашивает Фрейда, не думает ли тот, что стоит продолжить анализ; ответ Фрейда в письме от 16 ноября 1916 г. безапелляционен: «Вы знаете, что я считаю вашу попытку анализа прерванной — прерванной, а не законченной»[12].
В конце года Фрейд предлагает Ференци — и тот соглашается — написать совместно статью, даже книгу, о
С января по апрель 1917 г. Ференци проходит лечение в санатории в Земмеринге.
После выздоровления и возвращения в Будапешт он организует летний отдых с Фрейдом в Венгрии (на Чорбе). Ференци, Жизелла и чета Фрейдов отдыхают там в июле.
В 1918 г., на следующий день после перемирия, вновь воссоздаются Венгерская и Международная психоаналитические ассоциации. V Международный психоаналитический конгресс проходит в Будапеште (Венгрия) 28 и 29 сентября 1918 г. На нем Ференци избран председателем Международной психоаналитической ассоциации. По совету Фрейда и в связи с международной политической обстановкой на следующем конгрессе Ференци уступает председательство Джонсу. В декабре в Будапеште, в рамках Венгерской психоаналитической ассоциации, Ференци читает публичную лекцию, которая кладет начало длинной серии работ по технике: «Психоаналитическая техника».
В течение 1918 и 1919 гг. Фрейд и Ференци постоянно пишут друг другу о состоянии здоровья Антона (Тони) фон Фрейнда, больного раком. Старый венгерский пивовар и меценат, обращенный в психоаналитическую веру, сумел своим сочувственным отношением привлечь к себе Ференци и Фрейда.
1 марта 1919 г. Ференци женится на Жизелле Палош. В тот же день Геза Палош, с которым Жизелла развелась более полугода назад, умирает от сердечного приступа.
Происходящая в Венгрии в конце марта 1919 г. революция беспокоит Ференци, но при этом она предоставляет ему возможность преподавать в Будапештском университете, так как его студенты подписали петицию о создании курса психоанализа. Все же во время контрреволюции («белый террор») в августе 1919 г. он вынужден прекратить курс, так как приходит открытый антисемитизм, начинаются незаконные аресты и массовые экзекуции.
В январе 1920 г. весть о смерти Антона фон Фрейнда глубоко огорчает Ференци и Фрейда. VI Международный психоаналитический конгресс проходит в сентябре в Гааге (Голландия). Ференци, председатель, выступает с сообщением: «Дальнейшее построение „активной техники“ в психоанализе».
Во вступительном слове Ференци выражает удовлетворение по поводу «непоколебимой прочности» международного психоаналитического движения, поскольку в конгрессе участвуют американские, английские, австрийские, немецкие, голландские, венгерские, польские и швейцарские психоаналитики.
В этом же году появляется и первый номер
В августе 1921 г. Ференци решает встретиться с Гроддеком, с которым проводит время в качестве «коллеги, а также пациента» в его санатории в Баден-Бадене. В сентябре он едет с Фрейдом и со всеми членами Комитета в Гарц.
На Рождество 1921 г. Ференци посылает Гроддеку длинное, полное самоанализа письмо, в котором вспоминает свое детство, прожитое в отсутствии нежности и в слишком большой материнской строгости, а также «палермский инцидент» и говорит о своем промедлении с написанием «большой и даже „грандиозной“ теории генитального развития как реакции животных на опасности перехода к жизни на суше»[13].
В январе 1922 г. Ференци, проходя анализ у Фрейда, читает в Вене две публичные лекции для английской и американской аудитории, обучающейся психоанализу, из которых одна была о
В августе Ференци проводит каникулы в Зеефельде (Тироль) с семьей Ранков. VII Международный психоаналитический конгресс проходит в сентябре в Берлине (Германия): Фрейд развивает некоторые основные темы книги
1923-й — год, когда у Фрейда обнаруживают рак челюсти. Это и год пятидесятилетнего юбилея Ференци, которому Фрейд воздает должное, написав статью «К пятидесятилетию Ш. Ференци».
В июле, во время каникул, проведенных вместе в Клобенштейне (Тироль), Ференци и Ранк завершают работу над книгой
В том же году Ранк публикует
2 января 1924 г., на вечере Психоаналитического общества в Вене, Ференци представляет книгу, написанную вместе с Ранком. После этого Фрейд пишет Ференци, что «он не во всем согласен с содержанием книги»[15]. Ференци в очень длинном письме от 22 января отвечает, что чувствует себя «разбитым» после такой оценки. В ответ на это Фрейд пишет 4 февраля: «Что касается вашего желания пребывать в совершенном согласии со мной, то это трогает меня как выражение дружбы, но думаю, что такая цель не является ни желательной, ни легкодостижимой. <…> Почему вы считаете, что у вас нет права попытаться увидеть, что дела, возможно, обстоят иначе, чем предполагал я?». 15 февраля Фрейд, пытаясь уладить споры, адресует членам Комитета циркулярное письмо, претендующее на то, чтобы успокоить и примирить их.
Вопреки разногласиям внутри Комитета, VIII Международный психоаналитический конгресс, проходивший с 21 по 23 апреля в Зальцбурге (Австрия), обходится без неприятных инцидентов. Ференци предлагает кандидатуру Абрахама на пост председателя.
В этом же году Фрейд лелеет замысел (который никогда не будет осуществлен), чтобы Ференци переехал жить в Вену: «Он бы стал директором клиники и, возможно, нового института; вместо Ранка он заменил бы Фрейда в качестве председателя Венского общества»[16].
1924-й — год публикации
IX Международный психоаналитический конгресс проходит в Бад-Гомбурге (Германия) со 2 по 5 сентября. Анна Фрейд, делегированная своим больным отцом, выступает там с докладом на тему «Несколько психологических последствий анатомического различия полов». На этом конгрессе возникают серьезные разногласия между европейскими и американскими психоаналитиками в связи с анализом, практикуемым «не-медиками» (профанный, или мирской анализ).
В октябре
В конце года Абрахам умирает от абсцесса легкого.
В феврале 1926 г. Ференци предлагает Фрейду, который страдает тахикардией, взять его в анализ. Фрейд, тронутый этим предложением, благодарит его и добавляет в письме от 27 февраля: «Возможно, все вызвано психологическим мотивом, но я очень сомневаюсь, что его можно проконтролировать анализом, и потом, когда нам семьдесят, разве мы не имеем право немного отдохнуть?».
В мае Эйтингон, Ференци, Джонс, Закс посещают Фрейда в связи с его семидесятилетним юбилеем. В августе Ференци проводит неделю с Фрейдом в Земмеринге.
В сентябре Ференци на восемь месяцев уезжает в Соединенные Штаты. 9 декабря он выступает на годовом собрании Общества клинической психиатрии в Нью-Йорке с докладом «Фантазмы Гулливера». 26 декабря читает доклад на зимнем собрании Американской психоаналитической ассоциации.
В этом же году Ференци публикует «Противопоказания к активной технике».
В январе 1927 г. Ференци вступает в конфликт с аналитиками из Нью-Йорка, ибо хочет, чтобы американские «немедицинские» психоаналитики были признаны Международной ассоциацией как Независимое общество. Конфликт обостряется из-за того, что создается впечатление, будто он предпочитает подготовку «немедицинских» психоаналитиков в ущерб «аналитикам-медикам»: он проводит 25 семинаров с первыми и 20 со вторыми.
Соединенные Штаты Ференци покидает 2 июня в обстановке разрыва отношений. По возвращении в Европу он посещает Лондон, где его принимает Джонс. 13 июня 1927 г. на совместном заседании секций медицины и педагогики Британского психологического общества он представляет доклад «Адаптация семьи к ребенку». Летом гостит у Гроддека в Баден-Бадене, затем — в Берлине, где встречается с Эйтингоном.
В сентябре в Инсбруке (Австрия) проходит X Международный психоаналитический конгресс, во время которого разногласия, связанные с «аналитиками медиками» и «аналитиками не медиками», углубляются. Ференци выступает здесь с докладом «Проблема конца анализа». После конгресса члены Комитета решают изменить структуру последнего: Эйтингон становится председателем, Джонс и Ференци — вице-председателями, а Анна Фрейд — секретарем.
На обратном пути в Будапешт Ференци навещает Фрейда, который чувствует себя обиженным на то, что, вернувшись из Америки, Ференци так долго медлил с визитом. К тому же у него создается впечатление, что Ференци относится к нему слишком сдержанно, что заставит Джонса заметить, что «это был первый знак его постепенного отдаления от Фрейда»[17]. Все же, вернувшись в Будапешт, Ференци пишет Фрейду 2 октября: «Ни время, ни многочисленные бури, свирепствующие вокруг нас, никак не смогут поколебать прочно соединяющие нас отношения, личные и научные», на что Фрейд 25 октября отвечает: «С 1909 года мы проделали вместе долгий путь, всегда шагая рука об руку, и так будет и дальше на той короткой дистанции, которую нам остается преодолеть».
В феврале 1928 г. Ференци инициирует цикл лекций в рамках Венгерского психоаналитического общества и выступает с докладом «Гибкость аналитической техники». В апреле он посещает Фрейда в Вене и 30-го числа представляет в Ассоциации прикладной психологии свою работу «Психоанализ и криминология».
В июле он наносит визит Фрейду в Земмеринге, а в сентябре дежурит у его постели в Берлинской клинике Тегеля, где тот находится по поводу операции и изготовления профессором Шредером нового протеза для челюсти.
В октябре Ференци путешествует по Испании (Мадрид, Толедо). В Мадриде он представляет работу
В январе 1929 г. группа «не-медицинских» аналитиков, образованная Ференци в Нью-Йорке, распадается сама по себе.
В июне Ференци посещает Фрейда. После этого визита Фрейд пишет Ференци: «Вы, безусловно, в эти последние годы отдалились от меня. Но, надеюсь, не настолько, чтобы движение к созданию оппозиционного анализа стало со стороны моего Паладина и тайного Великого Визиря угрожающим».
В августе на XI Международном психоаналитическом конгрессе в Оксфорде (Великобритания) Ференци делает доклад
В письме к Фрейду от 25 декабря Ференци пишет: «Я настроен на <…> исследование и, оставив все личные амбиции, я с удвоенным любопытством окунулся в изучение моих случаев <…>. Недавно приобретенный опыт (хотя и восходящий в главном к давно известным вещам) естественно отражается на характере техники. Некоторые слишком строгие меры следует смягчить, но не терять совсем из виду их побочную воспитательную цель <…>».
Ференци публикует эссе
После встречи с Фрейдом в начале 1930 г. Ференци пишет ему в письме от 17 января: «В отношениях между вами и мной речь идет (по крайней мере, с моей стороны) о запутанности разных эмоциональных и позиционных конфликтов. Вы с самого начала были моим высокочтимым мастером и недостижимым идеалом, к которому я культивировал в себе чувства ученика — всегда, как известно, смешанные. Потом вы стали моим аналитиком, но неблагоприятные обстоятельства не позволили довести анализ до конца. О чем я всегда сожалею, так это о том, что в анализе вы не ощутили во мне и не довели до отреагирования негативные чувства и фантазмы, частично перенесенные. Известно, что ни одному аналитику, даже мне, со всеми моими годами опыта, приобретенного с другими, это не удается без какой-либо помощи. Для этого позже понадобился очень тяжелый, скрупулезный аутоанализ. Конечно, это было связано и с тем, что я смог отойти от своей несколько юношеской позиции, чтобы понять, что не стоило
В своем ответе от 20 января 1930 г. Фрейд пишет, что «забавлялся, читая некоторые отрывки», особенно те, где Ференци упрекает его в том, что он не анализировал негативный перенос. В своих упреках, пишет Фрейд, вы ведете себя так, как будто забыли, что в ту пору никто с уверенностью не знал, что негативные переносы и реакции при всех обстоятельствах прогнозируемы и что таким образом обстояли дела и для него, Фрейда. К тому же, добавляет он, благодаря их замечательным отношениям, понадобилось бы неимоверно много времени, чтобы все это проявилось[18].
В августе Ференци начинает на регулярной основе редактировать
Ференци публикует «Принцип релаксации и неокатарсис».
В мае 1931 г. исполняется 75 лет Фрейду, который, страдая от осложнений, вызванных раком челюсти, не может отпраздновать свой юбилей. Ференци, будучи в Вене проездом, имеет возможность увидеться с Фрейдом в течение нескольких минут.
Ференци находится в нерешительности относительно поста председателя Международной ассоциации.
После летней паузы в переписке Ференци пишет Фрейду 15 сентября, чтобы поведать ему о новых направлениях своих исследований: «Пробую двигаться вперед другими путями, часто абсолютно противоположными, и все время надеюсь, что в конце концов найду правильную дорогу». Фрейд отвечает ему письмом от 18 сентября: «Нет никакого сомнения, что этот перерыв в наших отношениях еще больше отдалил вас от меня. Я не говорю, что вы отвернулись от меня, и надеюсь, что это не так. Принимаю это и многое другое как часть моей судьбы… С сожалением вынужден констатировать, что вы пошли по направлениям, которые вряд ли приведут вас хоть к какому-нибудь желанному результату. Но, как вам хорошо известно, я всегда уважал вашу независимость и буду довольствоваться ожиданием того, что вы дадите обратный ход по своей собственной воле».
В октябре, во время отпуска, Ференци живет на Капри. По дороге домой он проводит в Вене 27 и 28 октября. Вдвоем с Фрейдом они откровенно обсуждают свои разногласия. Спустя несколько недель Ференци пишет Фрейду, чтобы сообщить, что он сохраняет свои взгляды[19].
13 декабря 1931 г. Фрейд адресует Ференци свое известное письмо с порицанием по поводу «техники поцелуя»: «Итак, представьте себе, каковы будут последствия обнародования вашей техники. Нет революционера, за которым бы не последовал еще более радикальный. Стало быть, многие независимые мыслители в области техники скажут: а зачем же ограничиваться поцелуем? Разумеется, мы достигнем еще большего, если присоединим к этому и „обнимание“, от этого ведь тоже дети не родятся. А затем придут еще более отважные, которые совершат дальнейшие шаги, показывая и рассматривая, и вскоре весь репертуар петтинга войдет в технику анализа — в результате сильно возрастет интерес к анализу как со стороны аналитиков, так и со стороны анализируемых. Новые коллеги припишут возросший интерес целиком себе, а наиболее молодым среди наших товарищей окажется трудно сохранять в отношениях с пациентами ту позицию, которую они выбрали изначально, и вскоре крестный отец Ференци, взирая на ожившие декорации, которые он создал, скажет себе: наверное, мне стоило остановиться в своей технике материнской нежности
Ференци публикует «Анализ детей и взрослых». 7 января 1932 г. он начинает свой «Клинический дневник». Заметки прерываются 2 октября 1932 г.
В августе он пишет Фрейду, что отказывается от председательства в Международной ассоциации. По дороге на XII Международный психоаналитический конгресс, который открывается в Висбадене (Германия) 3 сентября, Ференци останавливается в Вене, чтобы прочитать Фрейду «Смешение языка взрослых и ребенка. Язык нежности и страсти». Из-за разногласий, возникших между ними, встреча была сложной. Фрейд, шокированный содержанием работы, которую представляет ему Ференци, требует, чтобы тот воздержался от публикации, пока не пересмотрит выраженные им позиции.
На конгрессе Ференци читает свой доклад и не встречает никаких возражений или противодействия. После конгресса Ференци живет во Франции — в Биаррице, затем в Люшоне; там его развивающаяся с некоторого времени болезнь, анемия Бирмера, дает рецидив, и он вынужден прервать свой отпуск.
Фрейд и Ференци на отдыхе, Чорба, 1917 г.
Фрейд пишет в сентябре Мари Бонапарт: «Ференци — моя горькая пилюля. Его жена, очень мудрая женщина, сказала, что мне следовало бы воспринимать его как больного ребенка!»
2 октября Фрейд пишет Ференци: «<…> Я больше не верю, что вы исправитесь, как исправился в свое время я. <…> Уже два года вы неуклонно отдаляетесь от меня… Думаю, что я объективно способен показать ту теоретическую ошибку, которую вы сделали в вашем построении. Но стоит ли? Я убежден, что вам больше недоступны сомнения».
В начале 1933 г. состояние Ференци ухудшается, и у него обнаруживается нейро-анемический синдром как следствие развития анемии Бирмера.
22 мая Ференци скоропостижно умирает от нарушения дыхательной функции, сопутствующего миелиту.
Фрейд публикует «Шандор Ференци: Некролог».
Статья «Смешение языка» изымается из плана публикаций журнала
«Поскребите взрослого и найдете там ребенка».
Психоаналитические труды Шандора Ференци весьма впечатляют как своим концептуальным богатством, так и широтой и разнообразием исследуемого им пространства проблем. Это труды человека, идущего в ногу с эволюцией психоаналитических идей своего времени, труды одного из зачинателей психоанализа, который следовал в русле открытий, сделанных Фрейдом, и неустанно вносил свой вклад в клиническую и теоретическую дискуссию. Это труды вдохновенного и независимого исследователя, который быстро сумел проявить и заставил других признать оригинальность своего мышления, находившегося до самой его смерти в непрерывном движении.
В эволюции идей Ференци можно различить три периода.
Вот работы, которые (наряду со многими другими) в яркой манере повествовали обо всем названном выше: «Перенос и интроекция» (1909); «Научная интерпретация сновидений» (1909); «Непристойные слова. Вклад в психологию латентного периода развития» (1910); «Понятие интроекции» (1912); «Транзиторные симптомы во время одного психоанализа» (1912); «Ориентировочные сновидения» (1912); «Символическое изображение принципов удовольствия и реальности в мифе об Эдипе» (1912); «Дрессировка дикой лошади» (1913); «Кому мы рассказываем наши сны?» (1913); «Развитие чувства реальности и его стадии», «Мальчик-петух» (1913); «Онтогенез символов» (1913).
Этот период застает Ференци в полном расцвете его клинического дарования. Многочисленные работы, часто короткие, — заметки на полях или краткие клинические комментарии — отмечены этим дарованием. Из всего обилия текстов выделим: «Гомоэротизм: нозология мужской гомосексуальности» (1914); «Онтогенез интереса к деньгам» (1914); «Мечты окклюзивного пессария» (1915); «Два типичных фекальных и инфантильных символа» (1915); «Сложные формации эротических черт и черт характера» (1916); «Феномены истерической материализации» (1919); «Попытки объяснения некоторых характерных признаков истерии» (1919); «Психоанализ одного случая истерической ипохондрии» (1919); «Психоаналитические рассуждения о тиках» (1921); «Символическое значение моста» (1921); «Сон о мудром младенце» (1923).
Этот период особо отмечен публикацией работы «Таласса. Психоанализ истоков сексуальной жизни» (1924). Этот «биоаналитический научно-фантастический вымысел» — великий труд Ференци; он полностью отражает его творческое своеобразие и знаменует поворот в эволюции его мышления.
Новые предложения, касающиеся техники, приводят Ференци к ревизии теории и к важным концептуальным гипотезам, касающимся главным образом клиники и теории психического травматизма (травматическое и травма). Они лежат в основе некоторых теоретических предложений, делающих вклад и наследие Ференци безусловно актуальными по той простой причине, что они исследуют психические категории, для которых сущность проблемы сводится не столько к естественной участи либидо, сколько к судьбе экстремальных состояний психической боли, которые могут доходить до «агонии» психической жизни. Эти поступательные шаги Ференци отражены в следующих работах: «Анализ детей и взрослых» (1931); «Смешение языка взрослых и ребенка. Язык нежности и страсти» (1932); «Клинический дневник» (январь — октябрь 1932) (1932); «Рассуждения о травматизме» (1934).
Исходя из масштаба вклада Ференци в науку и дабы выделить в его наследии несколько главных осей, отметим, сообразуясь с хронологией, основные вехи его творчества:
• еще раз вспомним о том, что Ференци понимает под «интроекцией» (1909) и то значение, которое сразу приобретает это понятие в контексте фрейдовских открытий той эпохи;
• отметим талант Ференци как клинициста. Статья, посвященная «мальчику-петуху» (1913), является замечательной иллюстрацией этому, позволяет нам увидеть ее автора в непосредственном контакте с инфантильными сексуальными теориями и детским неврозом, открывает весь его талант аналитика и метапсихолога;
• отдадим должное в историческом и в концептуальном плане его «биоаналитическому» эссе
• еще раз обратимся к истории его технических инноваций (1918–1933), учитывая те теоретико-практические этапы, которые предшествовали их созданию (активная техника, техническая гибкость, неокатарсис, взаимный анализ); они являются центральными в творчестве Ференци и позволяют ему выдвинуть фундаментальные идеи, касающиеся контрпереноса, аналитического лечения, травматизма, расщепления и т. д.;
• вспомним эволюцию понятия «мудрый младенец» (1924–1932), метафору, позволяющую ему иллюстрировать некоторые свои тезисы относительно инфантильного, травмы и паралича психической жизни;
• подчеркнем важность разработанного Ференци понятия травматического расщепления, понятия, стоящего в центре исключительного самоаналитического документа, каким является
• резюмируем концептуальные и теоретические идеи Ференци с точки зрения современной клиники.
Всего лишь два года спустя после первой встречи с Фрейдом Ференци делает свой «ход мастера», написав работу «Перенос и интроекция» (1909). С этого момента ученик сам постепенно становится мастером.
Разработка понятия интроекции тесно связана с диалогом Ференци и Фрейда, полностью переданным в их переписке[20].
Статья «Перенос и интроекция» выявляет дарование и творческий потенциал ее автора. С самого начала мы поражаемся уже приобретенному психоаналитическому опыту Ференци (его способности «интроецирования» фрейдовского научного корпуса), а также его клиническим способностям, глядя на примеры, на которые он искусно опирается с целью иллюстрации своих предположений.
Ференци начинает свою статью, пространно излагая достижения Фрейда, касающиеся проблематики переноса и истерии. Рассуждая на тему «переноса на врача», он противопоставляет проблематику больного неврозом проблематике больного «ранним слабоумием» (шизофреника) и больного паранойей. Больной ранней деменцией «полностью теряет интерес к внешнему миру, становится инфантильным и аутоэротическим». Совсем иначе ведет себя параноик, который, наоборот, выталкивая этот интерес за пределы своего «Я», «проецирует во внешний мир свои желания и стремления». В противоположность ему
Установив, что новорожденный с самого начала подчинен механизму интроекции и интроек-тивному процессу, Ференци пишет, что «вначале он все ощущает
Концептуальные идеи, предложенные здесь Ференци, подтверждают его особое понимание значения предобъектной и объектной связи в организации «Я» ребенка, а также в динамичной и экономичной организации психических процессов. Основная идея Ференци состоит в том, что
Так Ференци привнес во фрейдовскую конструкцию один из существенных элементов, сделав акцент на процессе первичной интроекции, разворачивающемся с первых минут взаимодействия мать — ребенок, процессе, который он считает базовым для переноса как в гипнозе, так и в анализе.
Во второй части статьи, сконцентрированной на значении переноса для гипноза (напомним, что это было время перехода от практики лечения гипнозом к практике лечения психоанализом), Ференци выделяет два типа переноса: отцовский (предполагающий авторитет) и материнский. Именно они указывают на инфантильную связь («ребенок во взрослом»), которая вскрывается в переносе. Подчеркивая ранние механизмы идентификации, Ференци вынужден учитывать тот факт, что репрезентации, равно как и телесные ощущения и эмоции, являются своего рода повторением переносов аффектов, любви и страха, связанных с родительскими объектами раннего детства. «В глубине нашего существа мы остаемся детьми и такими будем всю нашу жизнь:
Менее чем три года спустя, в кратком эссе, озаглавленном «Понятие интроекции» (1912), Ференци пересматривает свои идеи: «Я описал интроекцию как распространение на внешний мир интереса, аутоэротического по происхождению, посредством введения внешних объектов в сферу „Я“. <…> Я рассматриваю
Таким образом, интроекция для Ференци представляет собой процесс, лежащий в самой основе формирования «Я». Интроекция является синонимом процесса, находящегося в центре психического функционирования (что выявляется путем психоаналитического исследования и лечения), а именно перехода от репрезентации объектов и их психических качеств, от внешнего мира — к внутреннему миру субъекта. Интроекция, на языке Ференци, отсылает также к интроекции игры влечений (любовь и ненависть); в широком смысле это указывает на психическую потребность в каком-то субъекте для переноса.
В отношении фрейдовской теории
«Мальчик-петух» занимает видное место в ряду мастерских клинических отчетов Ференци. Этот текст позволяет ему развернуть все свои способности толкователя психического мира детства, являющегося в его трудах постоянной темой, в которой его можно считать первооткрывателем. Красочное описание проявлений невроза у ребенка, а также гипотезы, которые он предлагает относительно его возникновения, структуры и организации, служат обоснованием психоаналитической теории, в которой он заявляет о своих открытиях, касающихся инфантильной сексуальности, комплекса кастрации и эдипова комплекса.
Ференци сравнил свое наблюдение «мальчика-петуха» и наблюдение «Маленького Ганса», сделанное Фрейдом на несколько лет раньше[21]. Различие между этими двумя клиническими отчетами состоит в том, что первый основывается на клиническом наблюдении симптома у ребенка (Арпада), отражающем эволюцию его невротического состояния, в то время как второй — рассказ о психоаналитическом лечении ребенка (Ганса), страдающего фобическим неврозом.
У Арпада, мальчика трех с половиной лет, внезапно развивается симптом, тревожащий его близких. Его интересы неожиданно концентрируются на птицах, относящихся к виду куриных (будь то петухи, куры или цыплята). Ребенок доходит до того, что перестает говорить, а только «кудахчет» и «кукарекает». Наряду с этим, хотя он страшно боится живых цыплят, он требует, чтобы их постоянно покупали. Это было желание, пишет Ференци, «присутствовать при сворачивании им шеи», о котором ребенок, на фоне явной тревоги, говорил беспрестанно в своих играх, основанных на многочисленных садистских и мазохистских фантазиях, нацеленных исключительно на куриные особи.
Из опроса близких родственников ребенка становится очевидной этиология травматического порядка, которая дает объяснение развитию этого симптома. Годом раньше, когда Арпад мочился в курятнике, к нему приблизился цыпленок и «клюнул его в пенис»; прислуга «наложила повязку», чтобы успокоить его, а потом «петуха зарезали». Однако не было достоверно установлено, действительно ли Арпад был в тот момент ранен, так как прислуга уже не работала в этой семье.
Спустя год у Арпада развивается упомянутый симптом. В рамках своего наблюдения Ференци ставит вопрос о «периоде латентности»: почему до появления симптома прошел целый год? И тогда он выдвигает гипотезу, что в этот промежуток времени кто-то взрослый из окружения Арпада пригрозил ему кастрацией «из-за сладострастных прикосновений» к собственным половым органам, которые практиковал мальчик. Подтверждение гипотезы Ференци дает сам Арпад в конце наблюдения.
«Мальчик-петух» позволяет Ференци взяться сразу за несколько тем и проиллюстрировать их.
Первая тема — это воздействие комплекса кастрации на мальчика трех с половиной лет, то есть находящегося в полном расцвете своего эдипова комплекса. Результаты проявляются в вышеприведенном случае в форме контринвестиции фобического симптома (боязнь петуха), связанного с травмой, что влечет за собой, посредством механизма превращения в противоположное, патологическую чрезмерную инвестицию в мир куриных. Эта сверхинвестиция сопровождается у маленького Арпада серией симптомов, настораживающих окружающих: идентификация с курами (идентифицируясь со своим агрессором, он уже не говорит, а начинает «кукарекать» и «кудахтать»); болезненное инфантильное любопытство к мести петуху, клюнувшему Арпада и впоследствии «зарезанному» (мальчику хочется присутствовать при закалывании кур и получать от этого зрелища удовольствие); амбивалентность чувств к куриным («целует и гладит мертвое животное»); открыто выраженные садистские фантазии («необычное удовольствие придумывать жестокие пытки для домашней птицы», — пишет Ференци); наконец, мазохистское поведение, эффект возвращения к собственной персоне, воплощающееся в требовании наказания для себя.
Вторая тема — это развитие теории отложенного эффекта (эффекта après-coup) в организации инфантильного невроза. Это центральная тема для Ференци. Безусловно, травматическое воздействие, пережитое Арпадом в день, когда его клюнул петух, а также все последствия этого события («наложение повязки», то, что «был зарезан петух»), позволяют придать смысл симптому, развившемуся на следующий год. Но историческая реальность этих событий — является ли она абсолютно необходимой, чтобы говорить о структуре фобии и раскрыть ее? Похоже, что Ференци знает ответ на этот вопрос, и в этом заключается смысл гипотезы, которую он выдвигает, ставя проблему временнуго интервала между моментом травмы и появлением невроза, — достаточно было, чтобы Арпад, полностью занятый фантазиями кастрации (петух, «клюющий» его пенис; «отрубленная» голова петуха), столкнулся с угрозой кастрации, услышанной от взрослого из его окружения (второй период угрозы кастрации, по Фрейду), чтобы появился невроз, чьим стержнем и двигателем являются его собственные амбивалентные чувства по отношению к отцу, которого для Арпада символизировал петух.
В последующих изданиях своей статьи Ференци указывает в сноске на одной из страниц, что Фрейд в
Это эссе дает полное представление об ассоциативных и аналитических способностях автора, который, на основе своего наблюдения, разворачивает целое полотно фрейдовской теории о невротической организации маленького ребенка, терпящего «эдипово бедствие», о комплексе кастрации, судьбе полиморфной извращенной сексуальности и об инфантильных сексуальных теориях.
В этот период Фрейд, полностью погруженный в ламаркистско-дарвинистское биогенетическое теоретизирование, вкус к которому с энтузиазмом разделяет и Ференци, выдвигает идею о том, что человечество пережило
Рукопись
Между тем Ференци собирался написать серию из пятнадцати — двадцати текстов, чтобы впоследствии объединить их под общим заглавием
Все говорит о том, что «биологическое эссе», о котором идет речь, — это эскиз книги, которую Ференци опубликует в 1924 г. под названием
Главная идея этого эссе близка к тезису из работы Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия»[25] о «консервативной природе влечений, пытающихся восстановить прежнее состояние, утерянное в результате внешней пертурбации». Для Ференци, сексуальность человека сохраняет «мнестический, наследственный и бессознательный след» геологических катастроф, которые привели к осушению водной и морской среды.
«Представьте себе поверхность земли, еще полностью покрытую водой, — пишет Ференци в работе „Мужское и женское“[26], воссоздающей и резюмирующей главную аргументацию
Таким образом, в своей «биоаналитической» фантазии Ференци развивает теорию психосексуальной революции, произошедшей в момент катастрофы, вызванной иссушением и необходимостью адаптации.
Биологические, физиологические и психологические фиксации, обусловленные работой памяти представителя человеческого рода, располагаются не только на
• на уровне онтогенеза в том, что касается желания возврата в утробу матери, коитус является наиболее успешной реализацией этого желания, объединяя
• на уровне филогенеза это касается
В этом «биологическом романе», на фоне предложенной воображаемой схемы, Ференци пробует обратить внимание на то, что можно нащупать «психоанализ корней», психоанализ «детства биологического вида». Ференци превращает фрейдовскую концепцию филогенетической передачи первоначального фантазма в унаследование травматических
«Акт спаривания и акт оплодотворения, тесно связанный с первым, представляют собой слияние
Рождение, борьба за сексуальность и сохранение вида, агония, травматизм в жизни индивидуума, геобиологические катастрофы и т. д. — все сводится к общему знаменателю борьбы против регрессивной инерции, стремящейся восстановить внутриутробное спокойствие[29].
После смерти Ференци Фрейд в «Некрологе» (1933)[30] вновь в исключительно хвалебных тонах подчеркивает значение определенных концептуальных идей, содержащихся в
Однако мы можем увидеть в
Вопреки Фрейду, для которого вытесненное первоначальное может навсегда остаться непознаваемым и который интегрирует травматизм в диалектическое соотношение внутреннее/внешнее, включая его в бессознательную психическую реальность, Ференци, начиная с этого периода, придерживается убеждения, что начало и вытеснение первоначального должны быть приняты во внимание и даже подвергнуты анализу. Но сама идея первоначального, похоже, недостаточна. Поэтому, добавив к «началу» префикс архи- («архи-начало») и получив «начало начал», Ференци надеется найти то
Похоже, это «архи-начало», вышедшее из-под пера Ференци, следует считать отпечатком и следствием совместной разработки идей и обмена мнениями с Фрейдом в годы Первой мировой войны. Эти идеи, побудившие его очень дотошно изучать возможные взаимосвязи между серьезными «катастрофами» в истории биологического вида и не менее серьезными катастрофами в истории индивидуума и в развитии его влечений, позже постоянно присутствовали в его трудах, так как среди всех своих современников он больше других старался определить воздействие травмы (интрапсихической «катастрофы») на суть клинических ситуаций, которые можно связать с категориями первичного и первоначального.
Технические инновации, предлагаемые на протяжении пятнадцати лет (1918–1933), отмечены различными идеями, которые Ференци удалось постепенно сформулировать при ответе на многочисленные вопросы, которые он задавал себе по поводу надежности и эффективности психоаналитического механизма лечения сложных случаев. К этому добавляется и тот факт, что во время «поворота» в психоанализе 1920-х годов Ференци, следом за Фрейдом, улавливает специфику одержимости как
Как хорошо показывает его переписка с Фрейдом, Ференци с самого начала своей практики (1908) не перестает спрашивать своего собеседника об этих проблемах — проблемах психоаналитического процесса, техники, рамок, модальности, затруднений переноса и контрпереноса. Подведя еще в первых своих трудах теоретическую базу под перенос и придав ему определенный статус, Ференци в последующие годы направляет свой интерес и изыскания также на
Замечательный клиницист, неустанный терапевт, Ференци с первых лет своей практики все время пытается уяснить для себя те препятствия и
После десятилетия аналитической практики (1908–1918) Ференци приходит к выводу, что
Сегодня в этой эволюции можно выделить три важных момента:
• период
• период так называемой
• за этим периодом, связанным главным образом с интересом Ференци к теории мета-психологии травматизма, следует период новых технических экспериментов, называемых
Этот период
— Отправная точка исследований и технических модификаций, проводимых Ференци начиная с 1918 г., базируется на следующем интуитивном клиническом ощущении: резистентность и затруднения в курсе лечения вытекают из того, что пациенты иногда «психически» отрываются от своих симптомов, остающихся все же доступными для наблюдения. По этой причине такие пациенты частично «отсутствуют» для самих себя: они «не видят» и «не чувствуют» себя и, что еще важнее, они «не представляют» свои симптомы. С этого момента, чтобы ослабить сопротивление и придать новый импульс аналитической работе, находящейся в стагнации, Ференци делает то, что кажется ему наиболее существенным, — всеми способами старается вернуть и интегрировать в перенос поведение, черты характера, вплоть до некоторых психических процессов, которые, вопреки успехам курса лечения, остаются расщепленными и инкапсулированными.
Речь может идти об очевидных симптомах, например, о тиках[33], а также о чертах характера[34], которые увидел, воспринял и почувствовал аналитик, но которые пациент изымает из психической сцены (своей сцены), никогда не включая их в свои ассоциации во время сеанса. В результате даже на самых поздних фазах лечения аналитик не может воссоединить то, что он
«Существуют случаи, когда преобладают скорее ненормальные черты характера, чем невротические симптомы. Лица с такими чертами характера отличаются от лиц с невротическими симптомами среди прочего тем, что они, как и психотики, обычно „не осознают свою болезнь“; эти черты характера являются своего рода частными, пережитыми, даже принятыми нарциссическим „Я“ <…>. Если не удается привести пациента к тому, что Фрейд назвал „температурой кипения любви в переносе“, в которой оттаивают даже самые жесткие черты характера, мы можем сделать последнюю попытку <…> — активным методом усилить и этим полностью развить и довести до абсурда черты характера, которые зачастую лишь намечены в человеке»[35].
При помощи некоторых
Эти технические модификации окажут свое влияние и на теорию. Действительно, наряду с теоретическим прорывом двадцатых годов, связанным с введением понятия влечения к смерти и новой теорией влечений, возникающая во многих случаях неопределенность, касающаяся
Он пишет: «Можно с первой минуты понять каждый сон, каждый жест, каждый неудачный акт, каждое ухудшение или улучшение состояния пациента как выражение переноса и сопротивления»[36]. Такая концепция переноса помогает ему по-своему открыть важность
Понятию
Все же ненадежные результаты и ограниченность метода вскоре убеждают его в слабой эффективности таких техник. Кроме того что они значительно повышают сопротивление пациента, не вызывая при этом большей интенсивности фрустрации или лишения, некоторые пациенты, как кажется, принимают этот рост напряжения, чтобы удовлетворить свой мазохизм и свою мазохистскую позицию именно в рамках лечения. Это ведет лечение в тупик и ставит аналитика в затруднительное положение.
Работа «Противопоказания к активной технике» (1926)[38] знаменует отказ от активных вмешательств и окончание данного этапа поисков. В этой статье Ференци решается критиковать одновременно и метод, и способы его применения: он констатирует его ограниченность и, по этой причине, неэффективность.
В результате, в связи с тем, что накопление вызванного «активной техникой» напряжения, по-видимому, переживается пациентом как повторение предшествующих травм, приведших к формированию его невроза, — позже Ференци выскажется даже «о психоаналитическом травматизме, который хуже, чем первичная травма» —
Отказываясь от самых щадящих форм «активного» вмешательства, он концентрирует свое внимание на том, что, по его мнению, пациент ожидает от своего аналитика, и хочет сделать технический подход достаточно
Далее возникает вопрос, каковы те ограничения, которые свойственны этой технике, получившей название «гибкой», или, выражаясь другими словами,
Настойчиво напоминая, что
Исходя из этого, Ференци совершает радикальный теоретико-клинический поворот, ознаменовавший окончательный перелом в его мышлении, основные вехи которого отображены в его докладе, представленном в 1929 г. на XI Международном психоаналитическом конгрессе в Оксфорде и опубликованном затем в 1930 г. под названием «Принцип релаксации и неокатарсис»[41].
Теперь речь идет о том, чтобы внедрить технику, благоприятствующую установлению «адекватной психологической атмосферы». Эта техника не должна повторять в рамках лечения те условия, которые, как ему кажется, затрагивают организацию инфантильных травм, что иногда случается при слишком строгом применении классической техники. Обязательная при любых обстоятельствах надежность аналитика, его «постоянная благожелательность» к пациенту, какие бы резкости ни проявлялись в его словах и действиях, позволяют создать новую технику, названную техникой
Доверие пациента к аналитику, то, что последний должен восприниматься как «надежный», а не исполненный «профессионального притворства», предполагает концепцию личной, подлинной и привилегированной связи между пациентом и его аналитиком. Все эти соображения приводят Ференци к методу
Желание учесть изменения аналитического слушания (как со стороны аналитика и его контрпереноса, так и того, что выражает пациент), модифицировать концепцию «роли» аналитика и аналитических «рамок», придать новый смысл регрессии, которая превосходит теоретическую модель реконструкции, — все это заставляет нас задаться вопросом, не существуют ли на самом деле две разновидности анализа:
• один — «классический», основанный на отцовском аспекте отношений, на снятии вытеснения, воскрешении в памяти, реконструкции и осознании (
• другой — более «глубинный», ориентированный на материнский аспект отношений, регрессивный, в котором преобладает пережитый опыт, взаимодействие, довербальность и «вчувствование» (
Этот второй анализ должен позволить аналитику войти в прямой контакт с
Поэтому Ференци начинает разрабатывать и предлагает новую
Еще с 1924 г., в краткой статье, озаглавленной «Спровоцированные фантазмы (действие в технике ассоциации)»[43], Ференци пробует рассматривать связи и взаимодействия, которые он видит между ранними инфантильными фантазиями, сексуальным опытом и травматизмом. Его внимание обращено главным образом на инфантильные фантазии
В этой статье Ференци подчеркивает фантазматическое и травматическое подавление — в смысле установки барьеров перед свободным распоряжением своей бессознательной фантазматической деятельностью, — которое приводит к особой форме идеализированного воспитания, строгого и асексуального. Этот тип травматизма, связанный с
Два разных уровня, две концепции травматического сопоставляются здесь по своему эффекту. Дети, раздавленные в своей фантазматической свободе слишком строгим воспитанием, «слишком хорошо воспитанные дети» показывают нам ту крайность, относительно которой надо оценивать возможные последствия сексуального травматизма. При условии, что он не слишком «чрезмерный», не слишком «ранний или слишком напряженный», он может стать позитивным, полезным фактором психической организации и развития ребенка.
«Сексуальный травматизм», необходимый для создания «психосексуальной нормальности», может сыграть роль
Вначале техника релаксации — неокатрасис — должна приблизить, даже спровоцировать
Поглощенный массивными регрессивными переносами, в которых символизм уже не действует, погруженный в мир, в котором слова и действия уже не имеют репрезентаций, вынужденный бороться с чередованием слияния и ненависти по отношению к себе и к другим, Ференци
Очень скоро, вынужденный отойти от техники релаксации (неокатарсиса), стараясь в то же время объяснить свои ошибки контрпереноса, Ференци пробует разобраться в том, что здесь находится «в работе» и что возвращает его к условиям появления первичной травмы. И тогда он делает двойной ход:
• создает другую и последнюю технику,
• параллельно объясняет, что, по его мнению, ведет к формированию искусственных травматических неврозов, появляющихся во время курса лечения неожиданным и квазиэкспериментальным образом, когда «повтор, поддержанный аналитиком, получается весьма удачным»[45].
Возвращение вытесненного в сознание при помощи анализа травматических событий, вплоть до организации их повтора, чтобы затем наблюдать их с доброжелательным отстранением, проповедуемым «классической» техникой, вероятно, является процессом, идентичным по своей структуре тому, который создает и организует тот самый травматизм, у истоков которых стоит аналитик и анализ. Выражая то, что, как ему кажется, он видит перед своими глазами во время психоаналитического лечения, Ференци развивает следующую теорию:
• травматизм не вытекает ни из шока, ни из тайного инцидента молодости, ни из вытеснения какого-либо воспоминания, ни из бессознательной фантазии какой-либо травмы или соблазнительного посягательства;
• травматизм возникает рано и состоит из двух периодов; он есть результат:
а) некоторых
б) отрицания взрослыми психической боли, особенно боли ребенка, что может быть пережито им как «терроризм» и привести к образованию преграды на пути свободы его мысли;
с) интроекции бессознательного чувства вины взрослого, что искажает объект любви и превращает его в объект ненависти;
• травматизм можно вновь оживить и удвоить «профессиональным лицемерием» и «технической строгостью» аналитика;
• развивающийся процесс ставит жертву, истощенную своей защитой, в ситуацию, когда необходимо покориться неотвратимой судьбе: она уходит от себя самой и наблюдает травматическое событие. С этой позиции жертва в известных случаях может считать своего агрессора больным, сумасшедшим, за которым порой она даже пытается ухаживать, лечить его. Таким образом, иногда ребенок, становящийся с этих пор «мудрым младенцем», может превратиться в психиатра своих родителей.
Противопоставляя то, что есть «нежного» в инфантильном эротизме, и то, что есть «страстного» в эротизме взрослого, Ференци описывает ребенка (пациента), возбужденного и беспомощного, слишком перегруженного (внешне, и особенно внутренне), который, не обладая ни средствами разрядки, ни средствами переработки, оказывается вдруг в полном отчаянии. Эта картина позволяет автору говорить об «идентификации с агрессором» и «интроекции ребенком чувства вины взрослого», которые увеличивают смешение чувств. К «страстной любви» и к «страстным наказаниям», навязанным взрослыми, добавляется «терроризм страдания», то есть обязанность, которую должен взять на себя ребенок, быть тем, кто несет ответственность, лечит и ухаживает за ущербным родителем. Так объясняются «страстные состояния» и «страстные переносы».
Известно, какие нелестные отклики сразу же вызвали эти теоретические инновации со стороны Фрейда, видевшего в них и в сопутствующих им техниках
С этих пор, заново сталкиваясь с проявлением квазигипнотических состояний в рамках анализа, Ференци связывает эти «состояния транса» с повторением сексуальных и нарциссических «травм», которые, при их описании, принимают форму любовной связи с обладающим/обладаемым внутренним объектом[47]. Страстный перенос становится одним из способов, которым во время лечения реактивируются исторические «травматические» условия, приведшие к организации расщепления «Я» и к появлению «как будто бы» личности, вторичных по отношению к «терроризму страдания»; вот почему новые техники нацелены на создание оптимальных условий для трансферентного раскрытия того, что когда-то было зафиксировано на регрессивных позициях в один из эволюционных моментов, затем расщеплено и инкапсулировано.
Так, по мысли Ференци,
Ференци пробует таким образом установить связь между своими контрпереносными позициями и внутренним присутствием травматических «объектов страсти», появляющихся в анализе посредством переноса пациента, переноса, характеризующегося подражанием, подчинением и отказом от собственной ненависти. Этот «страстный» перенос устраняется тогда, когда аналитик соглашается признать и ознакомить своего пациента с собственным «страстным» отказом по отношению к последнему. Таким образом, аналитик создает условия для появления «того доверия <…> которое определяет контраст между настоящим и невыносимым травматогенным прошлым»[49].
Все же очень скоро Ференци вынужден в очередной раз сдаться перед очевидным фактом. Результатом его последней техники является усиление ситуации, против которой она изначально была разработана, — «соблазна», созданного аналитиком и анализом в отношении пациента. Впрочем, какой смысл можно придать этой странной материи, про которую так трудно узнать, как она организована и кому ее приписать — пациенту или аналитику? Ференци приходит к заключению, что взаимный анализ свидетельствует о недостаточности его личного анализа из-за контрпереносных затруднений, которые он встречает в рамках практики некоторых сложных анализов. Отсюда и болезненная и горькая констатация 3 июня 1932 г. в
Серьезный урок смирения и аналитической истины, вытекающий из
Поэтому неудача и драма Ференци, занятого радикализацией некоторых своих теоретико-практических положений, состоит в том, что в какие-то моменты он смешивал
Перепутав взрослую структуру с инфантильной структурой личности, Ференци низводит взрослого до ребенка и, вероятно, забывает, что перед ним инфантильные аспекты его пациента и
Похоже, Ференци абсолютно не в состоянии принять во внимание, что
Далее, рамки уже не считаются проекционным пространством, местом трансферентной актуализации некоторых прошлых ситуаций, а являются актуальной средой, актуальным источником травматического повторения. Таким образом, Ференци начинает заниматься тем, что сегодня принято называть «процессом рамок»[52], вместе с процессом «исторических соблазнителей»[53], а при таком подходе то, что является структурным, воспринимается как генетически травматичное, и как диахроническое и приобретенное воспринимается то, что, наоборот, есть всего лишь серия дуализмов, или разделений, присущих субъекту.
Не имея в своем распоряжении понятия проективной идентификации, что позволило бы ему оторваться от некоторых «предельных» аспектов трансферентного процесса во многих из его «трудных» случаев, Ференци опирается на свои интроективные контрпереносные идентификации, чтобы «слышать» психоаналитический процесс своих пациентов и «чувствовать» то, что пациенту не удается интегрировать: ненависть, гнев, ярость, отстранение, тоску, отчаяние, беспомощность… Так, ему приходится «переживать» то, что пережил «соблазненный ребенок» (соблазненный пациент). Пытаясь вернуть это пережитое пациенту, представляя его, Ференци не понимает, что с этого момента он сам находится в положении соблазненного ребенка, ставшего, в свою очередь, настоящим «мудрым младенцем», принужденным к «сверхвзрослению» и к бессознательной идентификации с взрослым, который заботится о родителе соблазненного ребенка. Посредством взаимного анализа, став пленником инверсии, обусловленной аналитической ситуацией, Ференци понял, что его практика была не только
Несмотря на это, какова бы ни была ограниченность его последних исследований, большая заслуга Ференци — заслуга, которую признбют последующие поколения, — состоит в том, что он сумел раздвинуть рамки проблемы соблазна, ранее теоретически разработанной Фрейдом, и предложил ее развитие, считая травматическую этиологию результатом либо
В 1923 г. Ференци в краткой клинической записке «Сон о мудром младенце»[56] отмечает интерес, который представляет одно сновидение (по его мнению, оно может быть классифицировано как «типическое»). В нем действует очень маленький ребенок (новорожденный или грудной), который ведет перед взрослыми взрослые же разговоры «с высоты» своего уровня взглядов, очень глубоких: «Мы довольно часто слышим, как пациенты рассказывают сны, в которых новорожденные, очень маленькие дети или младенцы в пеленках с легкостью пишут, восхищают окружающих мудрыми речами или поддерживают беседу, требующую эрудиции, выступают, дают научные разъяснения и т. д. Содержание этих снов, думается, скрывает что-то типическое».
Ференци предлагает для этой ситуации четыре уровня интерпретации:
а) Высмеивание анализа тем, кому снится сон, из-за значения, который аналитический процесс придает детству. «Первая поверхностная интерпретация сна часто ведет к ироническому восприятию психоанализа, который, как мы знаем, придает намного большее значение и приписывает большее психическое влияние переживаниям раннего детства, чем это обычно делается. Это ироническое преувеличение интеллектуальности совсем маленьких детей, следовательно, ставит под сомнение психоаналитические сообщения на эту тему», — пишет Ференци.
б) Желание со стороны того, кому снится сон, укрепить свое превосходство над взрослым, способностям которого он завидует (когда-то это были его родители, теперь аналитик): «Желание стать ученым и превзойти „взрослых“ в мудрости и знании означает не что иное, как положение, обратное тому, в котором находится ребенок».
в) Наглядное изображение фантазии, когда-то прежде неисполнимой, иметь сексуальные отношения с той, которая кормит его грудью: «Часть сновидений такого содержания, которые мне удалось исследовать, иллюстрируются известными словами одного распутника: „Как жаль, что я не сумел получше воспользоваться своим положением сосунка!“». Здесь следует отметить, что Ференци опирается на интерпретацию, предложенную Фрейдом в комментарии ко сну, названному «Три Парки», по ассоциации пришедшей ему в голову в связи с «женской грудью, напоминающей ему одновременно о голоде и любви»: здесь имеется в виду анекдот о «молодом человеке, большом любителе женской красоты, который однажды, когда речь зашла о прекрасной кормилице, имевшейся у него в детстве, выразил сожаление, что не смог наилучшим образом воспользоваться ситуацией»[57].
г) Наконец, выражение желания вновь приобрести знания детства, которые когда-то были вытеснены: «В конце концов не следует забывать, что ребенок действительно обладает большим количеством знаний — знаний, которые позже будут погребены посредством сил вытеснения». Ференци по этому поводу добавляет в сноске, что он не думает, будто исчерпал интерпретации этого типа сна, который, наряду с прочим, иллюстрирует «реальное знание детей о сексуальности».
Итак, посредством анализа «сна о мудром младенце» Ференци в 1923 г. обращает особое внимание на логические трудности, связанные с
В последующие годы, опираясь на свои концепции травматизма, Ференци вновь берет за основу «мудрого младенца» и развивает это понятие в ином свете, придавая ему новый статус как в клиническом, так и в метапсихологическом плане.
Речь уже не идет об описании психической конфигурации обладающего влечениями ребенка, ставшего
Выявляя в рамках лечения риски, которые вызывают определенные бессознательные контротношения аналитика — если он, во время анализа, выступает как «воспитатель», увлеченный «педагогической» страстью, — Ференци проводит параллели между ребенком, травмированным «смешением языка», и пациентом, чьи старые травмы воскрешены и даже удвоены «профессиональным лицемерием» и жесткостью используемой аналитиком техники.
В таком случае, говорит Ференци, аналитический процесс имеет дело с пациентом/травмированным ребенком, который, измученный собственными защитами, уходит из своей психической сферы, испытывает нарциссическое расщепление и наблюдает травматическое событие, покоряясь неотвратимой судьбе «мудрого младенца». Ференци отмечает: «Таким образом, мы присутствуем при воспроизведении психической и физической агонии, вызывающей немыслимую и нестерпимую боль». Эта боль воспроизводит ту — из раннего детства, имевшую место в связи с травмой, которая, возможно, имела сексуальную природу; ее последствием, согласно точке зрения, которая часто фигурирует у Ференци, является «расщепление личности на одну часть, страдающую, но предельно деструктивную, и на другую — всеведущую, но бесчувственную». С этой позиции, травмированный пациент/ребенок может в известных случаях считать агрессора (в данном случае, психоаналитика) больным, сумасшедшим; иногда он даже пробует заботиться о нем, лечить его, так как раньше, являясь истинным «мудрым младенцем», возможно, был психиатром своих родителей.
В докладе «Анализ детей и взрослых»[58], с которым он выступил 6 мая 1931 г., в Вене, по случаю 75-летнего юбилея Фрейда, Ференци вновь затрагивает некоторые клинические ситуации, во время которых появляются сны о «мудром младенце».
Сравнивая отношение перенос — контрперенос с отношением нежная мать — ребенок, Ференци подчеркивает важное значение аффектов, выражаемых аналитиком: «Если в аналитической ситуации пациент чувствует себя раненным, разочарованным, слабым, он иногда начинает, как брошенный ребенок, играть сам с собой. У нас создается отчетливое впечатление, что покинутость ведет к расщеплению личности. Одна часть его личности начинает играть роль матери или отца по отношению к другой и таким способом, если можно так выразиться, аннулирует заброшенность».
Расщепление, которое Ференци называет «нарциссическим саморасщеплением», ведет к изоляции одной из частей тела (лицо, рука, палец ноги и т. д.); в этот момент она начинает представлять всего субъекта целиком. Чаще всего расщепление является внутрипсихическим состоянием и развивает в субъекте, благодаря его способностям к «аутосимволическому восприятию», одну «чувствительную, но диффузную» часть, сосуществующую с другой частью, которая «знает все», но ничего не чувствует. Об этом расщеплении, обозначенном как «первичный процесс вытеснения», можно говорить тогда, когда некоторые фантазии или пересказы снов выдвигают на первый план голову (орган мышления), отделенную от тела (соматопсихическое расщепление).
«В одном из моих случаев ум несчастного ребенка проявлялся во время анализа в фантазиях как отдельная личность, задачей которой было быстро прийти на помощь почти смертельно раненному ребенку», — рассказывает Ференци, вспоминающий в связи с этим образ «мудрого младенца».
Понятие «мудрого младенца» во второй раз упоминается Ференци в докладе «Смешение языка взрослых и ребенка. Язык нежности и страсти»[59], с которым он выступает на XII Международном психоаналитическом конгрессе в Висбадене в сентябре 1932 г.
Здесь Ференци ссылается на образ «мудрого младенца», чтобы проиллюстрировать развитие гипервзрослости, вызванной психическим шоком: «Очевидно, что сильное страдание и особенно страх смерти способны воскресить и неожиданно активизировать латентные предрасположенности, еще неинвестированные, которые ждали своего созревания в полной тишине». Противопоставляя этот процесс регрессии, Ференци говорит о «травматической прогрессии», даже раннем взрослении. «Мы можем вспомнить о фруктах, которые созревают и наполняются вкусом слишком быстро, если птица повредила их своим клювом, а также об ускоренном созревании червивого фрукта. Шок может подтолкнуть какую-то часть личности к мгновенному взрослению — не только в эмоциональном, но и в интеллектуальном плане». Здесь Ференци вновь вспоминает метафору «мудрого младенца» и добавляет: «Страх перед распоясавшимися взрослыми, в каком-то смысле сумасшедшими, превращает ребенка, если можно так выразиться, в психиатра; чтобы защитить себя от опасности со стороны разнузданных взрослых, он прежде всего должен уметь идентифицироваться с ними».
В клинической заметке, датированной 24 ноября 1932 г.[60], Ференци вновь возвращается к идее «раннего взросления»: «
Если автору метафоры «мудрого младенца» можно сделать упрек, что, начиная с 1931 г. он убирает составляющую влечений в пользу нарциссической составляющей и ставит акцент на теории инфантильности, видящей в действиях бедного, невинного и безоружного ребенка жертву мира взрослых соблазнителей, губящих его и потому являющихся психическими насильниками, все же, думаю, мы должны быть обязаны Ференци не только тем, что он дал импульс плодотворной и новаторской «теории» об «инфантильном», позволяющей исследовать статус «инфантильного» в «теории»[62], но особенно тем, что он раньше других уловил мутативное значение связи понятия травмы с понятием расщепления, сумев в то же время придать понятию «нарциссического расщепления» благородный образ.
Как указывает заглавие этой публикации, которому мы обязаны издателям, мы имеем дело с
Интересы Ференци сосредоточены в «Дневнике» в основном вокруг трех осей:
• теоретическая ось, касающаяся травмы и ее метапсихологического статуса в патологиях в пределах классического анализа;
• техническая ось, тесно связанная с концепциями травмы, ведущая к созданию и практическому использованию «взаимного анализа»;
• наконец, личностная ось, касающаяся сути его отношений с Зигмундом Фрейдом, анализа их разногласий, а также предпринимаемых попыток их проработки.
Это главная ось «Дневника». Она связана с желанием Ференци шаг за шагом построить свои теоретические гипотезы относительно
Клинические заметки от 12 января 1932 г. («Дневник» начинается с 7-го) о пациентке с инициалами Р. Н. дают Ференци повод остановиться на проблеме расщепления и попробовать очертить его контуры в метапсихологическом плане в сравнении с очертаниями травмы.
Эта пациентка, которую он называет также «Орфа», подверглась трем покушениям на сексуальное насилие (соблазнам) в период между ранним детством и предподростковым возрастом: первое случилось в возрасте полутора лет, второе — пяти, и третье, изнасилование, — в одиннадцатилетнем возрасте. Эти травмы, вписанные в психику пациентки, привели к «атомизации ее психической жизни», к настоящему раздроблению личности, пишет Ференци, считающий, что результатом фрагментации, вызванной последовательными расщеплениями, является организация «своего рода искусственной психики для тела, вынужденного жить».
Исходя из клинических принципов, разработанных во время лечения Р. Н., Ференци описывает ряд последствий расщепления, возникшего в связи с различными травматическими ситуациями, сложившимися у пациентки до наступления отрочества:
• фиксация, внутри уже взрослой личности, на «соблазненной девочке». Эта взрослая женщина предстает как преисполненная влечений; возбужденная, она может ослабить эти свои возбуждения, только контринвестируя и защищая их при помощи сомнамбулического транса истерического типа. Аналитик «с большим трудом» может «войти в контакт» с этой частью, с «чистым вытесненным аффектом», пишет Ференци: эта часть «ведет себя как истощенный ребенок, который ничего о себе не знает, который только жалуется и которого надо психически, а иногда и физически встряхнуть», добавляет он;
• разные фрагментации путем девитализации психики и обесценивания чувств, переживаний и ощущений создают личность «без души», «бездушное тело»;
• эти фрагментации могут дойти до атомизации, вплоть до распыления психической жизни.
Сегодня это напоминает «ложную самость», описанную Д. В. Винникоттом, или «как будто бы» личность. По нашему мнению, обесценивание чувств и переживаний, о которых говорит здесь Ференци, стоят у истоков девитализации либидинального совозбуждения.
С этого момента, желая придать общую структуру клинической картине, Ференци описывает эффекты разных расщеплений следующим образом:
«На первый взгляд „индивидуум“ состоит из таких частей: а) на поверхности — существо живое, способное, активное, с хорошо и даже очень хорошо, отрегулированным механизмом; б) за ним существо, которое ничего больше не хочет знать об этой жизни; в) за этим уничтоженным „Я“ пепел предшествующей душевной болезни, оживляющейся каждую ночь пламенем этого страдания; г) сама болезнь как отдельная бессознательная и бессодержательная аффективная масса, собственно говоря, остаток человеческого существа»[63].
Изучая эти заметки, можно сказать, что для Ференци расщепление, как и фрагментация, накоротко замыкаются с механизмами вытеснения. Следовательно, он понимает и лечит инфантильную амнезию как феномен, вторичный по отношению к расщеплению, настоящий
Та же пациентка побуждает его немного позже, 24 января 1932 г., задать себе вопрос о
Ференци описывает здесь один из способов «самоизлечения» путем развития у субъекта
Это описание приближается, по нашему мнению, к тому, которое сделает Хайнц Кохут тридцать лет спустя в связи с определенным нарциссическим состоянием, названным им «грандиозным „Я“»[65].
После того как Ференци описал
Здесь для Ференци вопрос состоит в том, чтобы «возродить» отщепленную «мертвую» часть, которая, будучи в спячке, все же еще может находиться в «агонии тревоги». Способ удаления расщепления должен быть выработан умением аналитика «осмыслить» травматическое событие, добавляет он. Иными словами, говоря современным аналитическим языком, работа аналитика состоит в том, чтобы предложить пациенту мысли и представления, способствующие — через репрезентацию слов — переквалификации аффекта. Это дает долгосрочную надежду на придание агонизирующим зонам новой символизации и новой психической составляющей. Ференци продолжает, делая следующий предварительный вывод: «Остается открытым вопрос о том, не существует ли случаев, когда воссоединение целого, расщепленного травматизмом, так невыносимо, что не происходит до конца, а пациент частично остается отмеченным невротическими чертами, вплоть до того, что еще глубже уходит в небытие или в желание не быть»[68].
Здесь еще раз надо отдать должное исключительной клинической интуиции Ференци, который подчеркивает прогностическое значение
Вместе с тем, как указывается в заметке от 25 марта 1932 г.,
Понятие «мудрого младенца» приводит Ференци в заметке от 7 апреля 1932 г. к возрождению главной идеи о «чужих расщепленных трансплантатах»: «Я обязан некоторым пациентам представлением, описанным мной в другой работе, о том, что взрослые насильно навязывают личности ребенка свою волю и особенно психические смыслы неприятного содержания; эти чужие расщепленные трансплантаты прозябают на протяжении всей жизни в другом человеке»[70].
«Чужой трансплантат», по Ференци, отвечает за процесс, который благоприятствует расщеплению, получая в результате «имплантацию в душу жертвы психических смыслов, доставляющих огорчение, причиняющих боль и напряжение»[71]. Эта имплантация приводит ребенка к
Через метафору «мудрого младенца» Ференци пытается в клиническом аспекте разъяснить эффект некоторых ранних травм.
Здесь Ференци описывает ребенка (пациента), возбужденного и беззащитного, слишком перегруженного (внешне, но особенно внутренне), который, не имея в своем распоряжении ни средств разрядки, ни средств переработки, вдруг приходит в состояние абсолютной беспомощности. «Посредством своего удивительного инстинкта (он), хотя и против воли, ассимилирует безрассудные и безумные вещи, но сохраняет собственную личность, изначально отделенную от аномального. (Здесь доступ к постоянному раздвоению личности.) Элемент личности, выдворенный из собственных рамок, представляет ту настоящую первичную личность, которая постоянно протестует против любой аномальности и очень от нее страдает»[73].
Ференци считает, что на основании этих замечаний он может точно указать то
Здесь можно увидеть способ, которым Ференци открывает новые пути к клиническому подходу и клинической интерпретации. Для него ясно, что сбои в материнском окружении, вплоть до провала антивозбуждающей и вмещающей способности матери — по причине слишком большого раннего соблазна, который она индуцирует, — порождают
В отсутствие адекватных концептуальных метапсихологических инструментов, которые позволили бы глубже исследовать эти клинические случаи с помощью параметров «классических» рамок, Ференци разрабатывает последнюю технику, которая могла бы, по его мнению, создать условия для близкого постижения реальности «травматического рубца в отношении мать — ребенок, архиначального (
Как мы видели выше, этот анализ тесно связан с представлением Ференци о травме. Ференци пробует установить связь между своими контрпереносными позициями и внутренним присутствием «страстных» травматических объектов, появляющихся в анализе посредством переноса пациента — переноса, характеризующегося мимикрией, повиновением и отрицанием ненависти (в рамках негативного переноса, который не мог быть упомянут). Этот «страстный» перенос устраняется тогда, когда аналитик соглашается признать и ознакомить своего пациента с собственным «страстным» отрицанием последнего. Таким образом, аналитик создает условия для «того доверия <…>, которое определяет контраст между настоящим и невыносимым, травматогенным прошлым»[75].
Все же очень скоро Ференци вновь вынужден сдаться перед очевидным фактом.
Результатом применения этой техники взаимного анализа является укрепление ситуации, против которой она изначально была создана, — «соблазна», продуцируемого аналитиком и анализом по отношению к пациенту. Впрочем, какой смысл можно придать этой странной материи, про которую трудно понять, как она организуется и кому — пациенту или аналитику — ее приписать? Из-за контрпереносных затруднений, с которыми он сталкивается в связи с некоторыми сложными анализами, Ференци приходит к выводу, что его техническая инновация — «взаимный анализ» — фактически свидетельствует о
Об этом аспекте «Дневника», касающемся отношений Ференци с Фрейдом, мы упомянем здесь лишь вкратце.
Ференци неоднократно ставит перед собой и пытается разрешить узловые вопросы разногласий аналитического толка со своим бывшим аналитиком. Упреки Фрейду в основном сводятся к тому, что тот не знал как или не смог поддержать другой тип переноса, кроме родительского и «воспитательного». Он заявляет о темных пятнах этого переноса, связанных с контрпереносными затруднениями. Они отняли у него возможность анализа
Итак, в постоянном стремлении к новому анализу с Фрейдом Ференци обращается к своему «Дневнику», пытаясь уйти от переносно-контрпереносного тупика, влияние которого он чувствует и который в свое время не мог, из-за отсутствия адекватных теоретических понятий, быть проанализирован.
Несмотря на тупики, с которыми сталкивается Ференци, мы видим здесь, как, начиная с наблюдения интрапсихических напряжений, связанных с
В свете статей, написанных Ференци начиная с 1926–1927 гг. и до создания
• аутоэротических нарушений;
• метаморфоз первичной любви и первичной ненависти;
• недостаточности на уровне первичного нарциссизма и нарциссических расщеплений;
• дефектов символизации и расстройства мышления;
• состояний измененного «Я» (пограничные состояния);
• анаклитических депрессий, вплоть до эссенциальных депрессий[78].
• страстных переносов и т. д.
В основе этой клиники и этой практики лежат аспекты, касающиеся соотношения категорий первичного и первоначального с классическими эдиповыми категориями. Однако, чтобы разработать их клинически и теоретически, Ференци недоставало понятий
Поэтому на всякий случай напомним еще раз главные положения его теоретических размышлений, позволяющие утверждать, что он был пионером в создании инструментов, необходимых для разработки клинических категорий, связанных с отчаянием и истощением, вплоть до агонии психической жизни:
• черта, необходимая для аналитика, который в любую минуту может столкнуться с особо трудными психическими задачами — полностью использовать
• важность признания аналитиком — в отношении некоторых пациентов во время анализа — необходимости установления
• важность внимания, которое следует уделить при понимании трансферентного отношения
• важность окружения и
•
• «
•
• первичное вытеснение (
•
• важность признания аналитиком
• значение
(
<…> Чтобы лучше понять фундаментальный характер психики невротиков, сравним их поведение с поведением страдающих
В неврозе мы наблюдаем диаметрально противоположный процесс, ибо в то время как параноик проецирует вовне эмоции, ставшие болезненными,
Невротик находится в постоянном поиске объектов для идентификации и переноса; это значит, что он втягивает все, что может, в сферу своих интересов, «интроецирует». Параноик находится в том же поиске объектов, но для того, чтобы, грубо говоря, «всучить» им либидо, которое ему мешает. В этом кроются истоки противоположности характера невротика и параноика. Невротик интересуется всем, он распространяет свою любовь и свою ненависть на весь мир; параноик же закрывается в себе, он недоверчив, чувствует себя преследуемым, гонимым, ненавидимым или любимым всем миром.
История индивидуального развития «Я», или онтогенез, рассматриваемый сквозь психоаналитический опыт, убеждает нас в том, что проекция параноика и интроекция невротика — не что иное, как преувеличенные психические процессы, чьи начальные элементы свойственны любому нормальному человеку.
Изготовленная самим Ференци почтовая карточка с вырезанным и приклеенным к ней силуэтом
Надпись на открытке:
Уважаемый господин профессор,
Посылаю свой портрет, относящийся к периоду, когда я еще носил скоромную форму врача-ассистента
Можно считать, что новорожденный ощущает все, скажем так,
Все же более или менее значительная часть внешнего мира не дает так легко выбросить себя из «Я», а продолжает бросать вызов: «Люби меня или ненавидь», «сразись со мной или другом мне будь»[81]. И «Я» уступает этому вызову, вновь поглощает часть внешнего мира и расширяет свой интерес к нему; так происходит первая интроекция, «примитивная интроекция». Первая любовь, первая ненависть имеют место благодаря переносу: часть ощущений удовольствия или неудовольствия, аутоэротические по происхождению, переносятся на
<…> История индивидуальной психической жизни, формирование речи, несостоявшиеся акты повседневной жизни, мифология, рассмотренные под этим углом зрения, укрепляют наше убеждение, что невротик проходит тот же путь, что и нормальный субъект, когда пытается смягчить свои блуждающие аффекты через расширение сферы своих интересов, через интроекцию, то есть когда он
(
<…> Часто непристойное выражение, использованное во время сеанса, вызывает у пациента такое же потрясение, как когда-то услышанный разговор между его родителями, в котором промелькнуло грубое слово, чаще всего сексуального порядка. Это потрясение, способное сильно пошатнуть уважение ребенка к своим родителям, а у невротика — остаться бессознательным на всю жизнь, обычно случается в пубертатном периоде и является своего рода повторением впечатлений, вызванных сексуальными отношениями, замеченными в раннем детстве.
Уважение, которое должно проявляться к родителям и вышестоящим, парализует, однако, свободу доверяться им и связывается с одним из основных комплексов вытесненного психического материала. По нашему настоянию можно получить со стороны больного буквальное выражение его мыслей, даже если придется произнести «то самое» слово, и таким образом можно вызвать неожиданные прояснения и возобновление застойного анализа.
<…> Существует тесное единство между вульгарными и грубыми (единственными известными ребенку) сексуальными и экскрементальными (связанными с испражнением) терминами и глубоко вытесненным ядерным комплексом как у невротика, так и у здорового человека. (Следуя Фрейду, ядерным комплексом невротиков я называю эдипов комплекс.)
Детское понимание сексуальных отношений между родителями, процесса рождения и животных функций, то есть инфантильная сексуальная теория, выражается поначалу в просторечных терминах, которые только и доступны ребенку; и эти формулировки будут в наибольшей мере подвержены моральной цензуре и инцестному барьеру, которые позже станут вытеснять эти теории.
Этого достаточно, чтобы объяснить, по крайней мере частично, почему мы сопротивляемся тому, чтобы произносить и слышать эти слова.
<…> Непристойное слово содержит в себе особую силу, каким-то образом вынуждающую слушателя представить себе названный объект, орган или сексуальные функции в их материальной реальности. Фрейд признал и сформулировал это, исследуя мотивации и условия произнесения скабрезной шутки. Он пишет: «Через непристойные слова она (скабрезная шутка) обязывает лицо, которого оскорбляют, представить себе часть тела или функции, о которых идет речь» (
Следовательно, можно предположить, что эти слова в состоянии спровоцировать у слушателя регрессивное и галлюцинаторное возвращение мнестических образов. Эта гипотеза, основанная на самонаблюдении, подтверждается свидетельствами многих нормальных и невротических субъектов. Причины этого феномена следует искать в самом слушателе, предполагая, что в глубине его памяти существует некоторое количество вербальных — слуховых и графических — представлений с эротическим содержанием, отличающихся от остальных более явной тенденцией к регрессии. Когда непристойное слово воспринято визуально или на слух, это свойство мнестических образов начинает действовать.
(
Ночью немолодого господина разбудила жена, потому что он смеялся во сне так громко и неистово, что она забеспокоилась. Позже муж рассказал ей, что ему приснился следующий сон: «Я лежал в кровати; знакомый мне мужчина вошел в комнату; я хотел включить свет, но мне это не удавалось — я старался, ничего не получалось. Тогда моя жена поднялась с постели, чтобы прийти мне на помощь, но и она никак не могла зажечь лампу; а так как ей неудобно было стоять в ночной рубашке перед этим господином, в конце концов она оставила эту затею и снова легла. Все это было так забавно, что меня захлестнул неудержимый приступ смеха. Жена беспрерывно повторяла: „Что ты смеешься, что здесь смешного?“ — но я продолжал смеяться, пока не проснулся». На следующий день господин, которому приснился сон, выглядел весьма подавленным, у него болела голова. «Этот чудовищный смех совершенно меня изнурил», — говорил он.
Если посмотреть с аналитической точки зрения, то этот сон куда менее забавен. «Знакомый господин», вошедший в комнату, является в латентном смысле сна «образом смерти, упоминаемым под старинным именем „великого незнакомца“». У пожилого господина, страдающего атеросклерозом, был серьезный повод думать о смерти. Неудержимый смех заменяет
Такие «инверсии» аффектов и инверсии выразительных действий встречаются и при неврозах, а также во время анализа, в форме «преходящих симптомов»[82].
<…> Теперь я хотел бы представить фрагменты нескольких анализов, которые подтвердят то, что было сказано, и в какой-то мере углубят наше понимание взаимодействия сил, функционирующих в «активной технике». Первым мне вспоминается случай молодой хорватской пианистки, страдающей многочисленными фобиями и одержимой страхом. Я приведу лишь несколько из неисчислимого множества симптомов. Она приходила в ужас, когда в музыкальной школе должна была играть в присутствии других, лицо ее заливалось краской, а аппликатуры, которые в одиночестве давались ей автоматически и без всяких затруднений, казались ей в те минуты чрезвычайно сложными; каждое выступление кончалось обязательным провалом, и ее мучила мысль, что она выставляет себя на посмешище — что и происходило вопреки ее незаурядному таланту. На улице ей казалось, что все смотрят на ее пышную грудь и не знала, как вести себя, чтобы скрыть этот (существовавший лишь в ее воображении) физический недостаток. Она скрещивала руки на груди, втискивала грудь в разные корсеты, но каждая такая мера, как это часто бывает у людей с обсессивным синдромом, вызывала сомнение: не обращает ли она на себя внимание именно этими повадками? Ее поведение на улице было либо преувеличенно пугливым, либо провокационным; она страдала, если (несмотря на ее природную красоту) на нее не обращали внимания, но настолько же и изумлялась, если вдруг кто-то, кого ее поведение вводило в заблуждение (или, скорее, трактовалось верно), приставал к ней. Она боялась, что у нее плохо пахнет изо рта, все время бегала к зубным врачам и ларингологу, которые, разумеется, ничего у нее не находили. Ко мне она пришла после нескольких месяцев анализа (коллеге, который лечил ее, пришлось прервать курс по каким-то посторонним причинам) и уже имела представление о бессознательных комплексах. Все же во время лечения, которое она продолжила со мной, мне оставалось лишь подтвердить одно замечание моего коллеги, что ее прогресс никак не был связан с глубиной ее теоретического понимания и выявленного мнестического материала. В работе со мной все было так же в течение нескольких недель. Затем, во время одного сеанса, она вдруг вспомнила популярную мелодию, которую ее старшая сестра (жертвой тирании которой она постоянно была) имела привычку напевать. После долгих колебаний она передала мне довольно двусмысленное содержание песни, затем долго молчала; я заставил ее признаться, что она думает о мелодии песни. Я тут же попросил
Четверо членов «Секретного комитета», Берлин, 1922: Макс Эйтингон, Эрнст Джонс, Шандор Ференци, Ганс Закс
Тогда я взял ту активную интервенцию в качестве модели и попросил мою пациентку выполнить действия, которые вызывают в ней самое большое беспокойство. Она продирижировала передо мной (имитируя голоса оркестра) длинным фрагментом из одной симфонии; анализ этого привел нас к выявлению зависти к пенису, мучившей ее со дня рождения брата. Она сыграла мне на фортепиано сложную партию, которую исполняла на экзамене; немного позже, в анализе, оказалось, что ее страх выглядеть смешной при игре на рояле был связан с фантазиями мастурбации и со стыдом, их сопровождающим (запрещенные «экзерсисы для пальцев»). Из-за своей большой, называемой ею бесформенной, груди она не осмеливалась ходить в плавательный бассейн; лишь после того как при моей настойчивости она победила в себе это сопротивление, она смогла убедиться во время анализа в латентном удовольствии, которое получала, выставляя себя напоказ. Сейчас, когда доступ к ее самым тайным устремлениям стал возможным, она открыла мне, что во время сеансов была сильно озабочена своим анальным сфинктером: то ей приходило на ум издать звук, то заняться ритмичными сокращениями и т. д. Как это бывает после применения любого технического правила, пациентка затем постаралась усилить деятельность, преувеличивая получаемые задания. В течение некоторого времени я позволил ей так продолжать, а потом велел прекратить эту игру и относительно быстро нашел анально-эротическое объяснение страха неприятного запаха изо рта; ситуация с дыханием скоро заметным образом улучшилась — после воспроизведения соответствующих воспоминаний детства (а теперь и запрета анальных игр).
Самым значительным улучшением у пациентки мы обязаны открытию ее
Но настал момент подумать, что именно мы предприняли во время этих интервенций, и попытаться составить себе представление о взаимодействии психических сил, которому мы обязаны приписать неоспоримый прогресс анализа. Нашу деятельность в этом случае можно разделить на две фазы. В первой фазе мне пришлось дать пациентке, у которой были фобии определенных действий,
(
Мы довольно часто слышим, как пациенты, рассказывают сны, в которых новорожденные, очень маленькие дети или младенцы в пеленках с легкостью пишут, восхищают окружающих мудрыми речами или поддерживают беседу, требующую эрудиции, выступают, дают научные разъяснения и т. д. Содержание этих снов, думается, скрывает что-то типическое: первая поверхностная интерпретация сна часто ведет к ироническому восприятию психоанализа, который, как мы знаем, придает намного большее значение и приписывает большее психическое влияние переживаниям раннего детства, чем это обычно делается. Это ироническое преувеличение интеллектуальности совсем маленьких детей, следовательно, ставит под сомнение психоаналитические сообщения на эту тему. Но так как подобные феномены очень часто встречаются в сказках, мифах и в религиозной традиции и к тому же мы встречаем их в живописи (см. спор девы Марии с толкователями Писания), я думаю, что здесь ирония является лишь посредником для более глубоких и более серьезных воспоминаний субъекта о собственном детстве. Желание стать ученым и превзойти «взрослых» в мудрости и знании означает не что иное, как положение, обратное тому, в котором находится ребенок. Часть сновидений такого содержания, которые мне удалось исследовать, иллюстрируются известными словами одного распутника: «Как жаль, что я не сумел получше воспользоваться своим положением сосунка!» В конце концов не следует забывать, что ребенок действительно обладает большим количеством знаний — знаний, которые позже будут погребены посредством сил вытеснения[83].
(
В этом «филогенетическом» эссе, настоящей «биоаналитической» фантазии, на фоне предложенной вымышленной схемы Ференци пробует обратить внимание на то, что можно нащупать «психоанализ корней», психоанализ «детства биологического вида». Автор руководствуется идеей, что сексуальность человеческого рода сохраняет
Если теперь мы рассмотрим всю эволюцию сексуальности от грудного младенца, который сосет свой палец, через нарциссизм генитальной мастурбации до гетеросексуального спаривания и если вспомним сложные процессы идентификации «Я» с пенисом и генитальной секрецией, мы придем к выводу, что вся эта эволюция, включая само спаривание, представляет лишь попытку «Я» — вначале робко и неумело, потом все более решительно и, наконец, почти удачно —
Пользуясь терминологией естественных наук, в заключение мы можем сказать, что сексуальный акт имеет целью и осуществляет одновременное удовлетворение сомы и зародышевой плазмы. Для сомы эякуляция означает освобождение от обременяющих продуктов секреции; для зародышевых клеток — проникновение в самую благоприятную среду. Несмотря на это, психоаналитическая теория учит нас, что сома, вследствие ее идентификации со спермой, удовлетворяет не только эгоистические тенденции, имеющие целью ослабить некоторые напряжения, но одновременно участвует и в реальном удовлетворении, достигаемом зародышевыми клетками в форме галлюцинаторного и символического (частичного) возврата в материнское лоно, покинутое против воли в момент рождения, — и это то, что мы называем, с точки зрения индивидуума, либидинальной частью коитуса.
Если рассмотреть генитальный процесс под этим углом зрения, который я определил бы как «биоаналитический», мы, наконец, сможем понять, почему
<…> Скажем с самого начала, что точкой отправления всех последующих спекуляций стало исключительно частое появление в манифестациях самых разнообразных нормальных и патологических психических организаций, в производных индивидуальной и коллективной психики символа рыбы или, точнее, изображений рыбы, плавающей на поверхности или в глубине воды, выражающих одновременно сексуальный акт и внутриутробное расположение. В связи с одним наблюдением такого рода, особенно впечатляющим, в моей голове возникла фантастическая идея: возможно, помимо чисто внешней схожести между положением пениса во влагалище, ребенка в утробе матери и рыбы в воде, этот символизм выражает и часть бессознательного филогенетического знания о том, что мы являемся потомками водных позвоночных? Ибо, как нас учили в университете, человек по существу происходит от рыбы, и мы с почтением относимся к известному «amphioxus lanceolatus» (ланцетник) как к предку всех позвоночных, следовательно, и человека.
Как только эта идея возникла, аргументы — безусловно, пока еще слишком смелые — посыпались со всех сторон. А что если, подумали мы,
<…> Пока что эта гипотеза опирается на простой вывод из символов. Если допустить, что рыба в воде представляет, как во многих магических ритуалах оплодотворения, ребенка в чреве матери, и если в сновидениях мы так часто склонны интерпретировать ребенка как пениальный символ, то смысл рыбы, обозначающей пенис, и пениса, обозначающего рыбу, становится более понятным, а именно — в коитусе пенис представляет не только способ родового и дородового существования человека, но и
Эмбриология и сравнительная зоология предоставляют два веских аргумента в пользу этой гипотезы, которая, на первый взгляд, кажется слишком дерзкой. Эмбриология учит нас, что только у
<…> Попытки, поначалу неумелые, самца вводить в генитальные пути самки часть своего тела и свой генитальный секрет напоминают попытки ребенка, поначалу неловкие, затем все более решительные, добиться силой, при помощи организации эротического влечения, возвращения в утробу матери и пережить, по крайней мере частично и символически, «рождение» и в то же время как-то его «отменить». Эта точка зрения совпадает с точкой зрения Фрейда: действительно, он считает, что разные способы спаривания, наблюдаемые в животном мире, являются своего рода биологическими моделями разных форм выражения инфантильной сексуальности и извращенных практик.
<…> Эта мотивация может заключаться в стремлении
<…> Если бы мы признали, что и оплодотворение вообще является повторением примитивной катастрофы, подобно катастрофе, находящейся у истоков оплодотворения через спаривание в животном мире, то мы, возможно, не должны были бы отказываться от нашей теории генитальности и могли бы попробовать согласовать ее с неоспоримыми данными «предгенитальной» биологии. Для этого нам достаточно предположить, что акт спаривания и акт оплодотворения, тесно связанный с первым, представляют собой слияние в
(
<…> До настоящего времени я не хотел углубляться в связь между повышением напряжения, вызванным техническими приемами, с одной стороны, и переносом и сопротивлением, с другой стороны[85]. Сейчас мне бы хотелось скорректировать насколько возможно это упущение и заявить со всей уверенностью, что метод активности в той мере, в какой он через отказы, давления и неприятные запреты усиливает психическое напряжение с целью добыть новый материал, неизбежно увеличивает резистентность пациента, то есть побуждает «Я» больного сопротивляться аналитику. Это в особенности касается старых привычек и черт характера пациента, торможение и систематический анализ которых я считаю одной из задач метода активности. Вышеуказанная констатация имеет не только теоретическое значение. Из нее проистекают важные практические последствия, которые, если ими пренебречь, могут помешать успеху лечения. Такое отношение «Я» к фрустрации говорит в первую очередь о том, что анализ никогда не должен начинаться с активности. Наоборот, «Я» следует долгое время щадить или, по крайней мере, подходить к нему с большой осторожностью — в противном случае стойкого позитивного переноса достичь не удастся. Активность как мера фрустрации приводит, таким образом, к пертурбации и разрушению переноса; как таковая, она, возможна в конце лечения, но при неудачном применении она неминуемо нарушит отношения между врачом и анализандом. Слишком строгое ее применение несомненно приведет к побегу больного от аналитика, так же как и грубые комментарии «диких психоаналитиков», которые отчуждают «Я» пациента своими сексуальными разъяснениями. Отсюда не следует вывод, что активность полезна только как разрушительный прием в момент ликвидации переноса; она может пригодиться и в середине лечения, если трансферентная любовь достаточно сильна; но, во всяком случае, необходим большой опыт, чтобы оценить, что можно предлагать пациенту. Молодым специалистам не следует начинать свою карьеру с метода активности, а стоит придерживаться классического метода, длительного, но из которого можно извлекать уроки. Здесь действительно существует большая опасность, о которой я говорил неоднократно. Рекомендуя этот метод аналитикам, которые, будучи уверены в своих знаниях, уже могут на него отважиться, я задавался целью внедрить в практику часть «будущих возможностей психоаналитической терапии», на которые возлагал надежды Фрейд. В руках новичка активность может спровоцировать возврат допсихоаналитических приемов суггестии и авторитарных мер.
Тогда мне не без основания возразили, что одновременное использование активности и анализа вообще должно основываться на особой квалификации. Но я не считаю, что это затруднение непреодолимо. При условии, что учебный анализ в достаточной мере отдает должное активности (он, кстати, часто имеет эту возможность, ибо состоит главным образом из анализа характера, то есть из анализа «Я»), наши ученики лучше ее усвоят и правильно оценят, без риска переоценки.
Все же я должен откровенно признать, что даже опыт не защищает от ошибок, когда речь идет об активности. Следует рассказать об испытанных мною разочарованиях. В некоторых случаях я сильно ошибался в оценке уместности или пределов «провокации», в результате чего, чтобы сохранить пациента, я должен был признать свою ошибку и после такой довольно ощутимой потери престижа дать ему возможность восторжествовать надо мной. Собственно, даже этот аффективный опыт представлял некоторую пользу для анализа, но я спрашиваю себя, был ли он так необходим и не лучше ли было его избежать. Эти случаи также позволили мне понять, что желание большей активности со стороны пациента остается лишь благородным намерением, пока у нас нет точных показаний к этому. Пока я могу дать лишь негативную формулировку, сказав, что не следует прибегать к активности, если мы не способны с определенной уверенностью утверждать, что все существующие приемы неактивной, то есть более пассивной, техники были использованы, что генетические особенности симптомов были достаточно «проработаны» и что отсутствует лишь нюанс актуального переживания, чтобы убедить пациента. Придется еще долго ждать, прежде чем мы позитивно и правдоподобно сформулируем показания для активности на каждом этапе невроза.
Иногда я испытывал другого рода трудности, слишком строго применяя некоторые давления и запреты. В конце концов я убедился, что эти указания сами по себе представляют опасность: они провоцируют врача силой навязать свою волю пациенту при точном повторении ситуации родитель — ребенок или позволить себе абсолютно садистское «поведение школьного учителя». В результате я отказался что-либо приказывать или запрещать пациентам и скорее пытался получить их осознанное согласие на задуманные мероприятия и лишь потом осуществлять их. Поэтому я действую так, чтобы не быть связанным до такой степени, чтобы не иметь возможности временно или даже окончательно отказаться от мероприятий в случае непреодолимых трудностей со стороны пациента. Наши указания должны быть, как выразился один бывший у меня в анализе коллега, не бескомпромиссно строгими, а эластично-гибкими. Если мы действуем иначе, то, безусловно, подталкиваем пациента к злоупотреблению этими техническими мерами. Пациенты, особенно страдающие неврозом навязчивых состояний, не упустят случая превратить данные врачом указания в объект бесконечного обдумывания и громогласными придирками будут оттягивать их исполнение хотя бы лишь для того, чтобы вывести врача из терпения. Только тогда, когда пациент видит, что врач не считает соблюдение этих мер обязательным условием (
(
<…> В психоаналитической технике есть еще много вещей, которые считаются чем-то сугубо индивидуальным, трудно выражаемым словами, прежде всего — тот факт, что в этой работе, как кажется, большое значение придается «совокупности личных свойств», большее, чем обычно допускается в науке. Сам Фрейд в первых своих сообщениях о технике, наряду со своим методом, оставлял свободное пространство для других приемов. Правда, об этом он заявил еще до того, как было сформулировано
Если мы с вами попробуем решить оставшуюся еще нерешенной часть уравнения личности и если у нас есть возможность наблюдать многочисленных учеников и пациентов, уже проанализированных другими, но особенно если вам приходится так же, как мне, часто бороться с последствиями собственных ошибок, допущенных раннее, то у нас появляется право выносить общее суждение о большинстве этих различий и ошибок. Я убедился, что первоочередным вопросом психологического такта является понимание того, когда и как сообщать что-либо анализируемому пациенту, в какой момент можно считать, что полученного материала достаточно для выводов. <…> Но что такое такт? Ответ на этот вопрос не вызывает затруднений.
Во время анализа целесообразно постоянно следить за скрытыми или бессознательными проявлениями недоверия или отказа и затем обсуждать их со всей строгостью. Действительно, с самого начала понятно, что сопротивление пациента не оставит неиспользованным ни один из предоставляющихся ему случаев.
Любой без исключения пациент замечает самые незначительные особенности поведения врача, его внешнего вида, манеры говорить, но ни один из них не решается, без предварительного поощрения, сказать нам о них прямо в лицо, если даже он при этом полностью пренебрегает фундаментальным правилом анализа. <…>
В анализе нет ничего более пагубного, чем назидательное или просто авторитарное поведение врача. Все наши интерпретации должны иметь скорее характер предположения, нежели утверждения, и не только для того, чтобы не раздражать пациента, но и из-за того, что мы можем ошибаться. <…> Уверенность в наших теориях также должна быть достаточно условной, ибо в конкретном случае речь может идти об исключении из правил или даже о необходимости кое-что изменить в действующей теории. У меня был случай, когда один не слишком культурный пациент, на первый взгляд весьма наивный, выдвинул против моих объяснений возражения, которые я готов был тут же отвергнуть, но более внимательное их рассмотрение показало, что не я, а пациент был прав, и его возражения даже помогли мне понять его в целом намного лучше.
Я принимаю для себя выражение «гибкость техники», придуманное одним пациентом. Мы должны, как эластичная лента, поддаваться стремлениям пациента, но не отказываться при этом от собственного мнения до тех пор, пока необоснованность той или иной нашей позиции не будет полностью доказана. <…>
Мало-помалу мы понимаем, до какой степени психическая работа, совершаемая аналитиком, действительно сложна. Мы позволяем свободным ассоциациям пациента воздействовать на нас и в то же время разрешаем собственной фантазии играть с ассоциативным материалом; между тем мы сравниваем новые связи с предыдущими результатами анализа, ни на минуту не забывая, что нужно учитывать и подвергать критике собственные тенденции.
Фактически можно говорить о непрерывном колебании между «вчувствованием», самонаблюдением и активностью вынесения суждений. Последняя заявляет о себе время от времени абсолютно спонтанно, в форме сигнала, который вначале мы не расцениваем иначе как таковой; и только на основании дополнительного доказанного материала мы можем в конечном итоге принять решение об интерпретации. <…>
В заключение я рискнул бы высказать несколько соображений, касающихся метапсихологии техники. <…> Напомню здесь о проблеме, которая до настоящего времени никогда не поднималась, а именно о возможной метапсихологии психических процессов аналитика в процессе анализа. Его инвестиции колеблются между идентификацией (аналитической объектной любовью), с одной стороны, и самоконтролем, или интеллектуальной деятельностью — с другой. В течение долгого рабочего дня он не может доставить себе удовольствия дать волю своему нарциссизму и эгоизму, и лишь на короткое время он может предаться фантазиям. Не сомневаюсь, что такая перегрузка, с которой мы вместе с тем никогда не встречаемся в обычной жизни, потребует рано или поздно разработки особого режима для аналитика.
Легко распознать неанализированных (диких) аналитиков и не полностью излеченных пациентов по тому, что они страдают своего рода «влечением к анализу»; свободная подвижность либидо после завершенного анализа позволяет, наоборот, управлять при необходимости аналитическим самопознанием и самообладанием, которые никоим образом не мешают просто радоваться жизни. Идеальным результатом завершенного анализа является, следовательно, именно эта гибкость, которой техника требует также от психиатра. Это еще один аргумент в пользу абсолютной необходимости «второго фундаментального правила психоанализа».
<…> Анализ не может считаться завершенным, по крайней мере с теоретической точки зрения, если в нем не удалось добыть мнестический травматический материал. И по мере того как подтверждается эта гипотеза, основывающаяся, как я уже сказал, на опыте, полученном терапией «релаксации», эвристическое значение техники, измененной таким образом, также заметно растет в теоретическом плане. После того как я уделил все должное внимание фантазматической деятельности как патогенному фактору, в последнее время мне пришлось все чаще заниматься самим патогенным травматизмом. Оказалось, что травматизм гораздо реже является результатом конституциональной, или врожденной гиперчувствительности детей, которые могут реагировать невротически даже на обычные и неизбежные дозы неприятностей, нежели результатом действительно неадекватного, даже жестокого, лечения. Истерические фантазии не обманывают, говоря нам о том, как далеко родители и другие взрослые заходят в своих эротических страстях по отношению к детям и как, с другой стороны, если ребенок полубессознательно втягивается в эту игру, подвергают детей строгим наказаниям и угрожают им, что волнует и потрясает ребенка, оказывает на него шокирующий эффект и остается для него абсолютно непонятным. В настоящее время я вновь склонен придавать, наряду с эдиповым комплексом детей,
В то же время мы удостоверились, что лечение методом неокатарсиса дает материал для размышления и в другом плане. Оно позволяет нам получить представление о психическом процессе с момента первичного травматического вытеснения и увидеть саму природу вытеснения. Похоже,
Иногда, как я уже отметил, нам удается установить прямой контакт с вытесненной частью личности и вовлечь ее в то, что я назвал бы инфантильным превращением. При релаксации истерические телесные симптомы иногда возвращали к стадиям развития, на которых, вследствие неполной сформированности органа мышления, регистрировались лишь физические воспоминания. <…>
Я также констатировал, что вытесненная ненависть являлась средством фиксации и присоединения более сильным, чем откровенная нежность. Это то, что с предельной ясностью удалось выразить пациентке, доверие которой я сумел завоевать с помощью гибкой техники лишь к концу двух лет тяжелой борьбы с ее сопротивлением. <…> Пока она идентифицировала меня со своими жестокосердными родителями, пациентка постоянно демонстрировала свои вызывающие реакции, а когда я перестал давать ей к этому повод, она стала отличать настоящее от прошлого и после нескольких эмоциональных всплесков истерического характера начала вспоминать психические потрясения, которые ей пришлось претерпеть в детстве.
Я сознаю, конечно, что эта двойная тактика фрустрации и попустительства обязывает самого аналитика к усиленному контролю своего контрпереноса и контррезистентности. Несдержанные влечения ведут к ситуации, когда даже вдумчивые воспитатели и родители вовлечены в злоупотребления в том и другом плане. Нет ничего легче, чем под прикрытием требований фрустрации, предъявляемых пациентам и детям, удовлетворять свои собственные скрытые садистские наклонности; впрочем, чрезмерные формы и обилие нежности к пациентам и детям могут служить больше собственным либидинозным тенденциям, возможно бессознательным, чем благополучию тех, кем мы занимаемся. Эти новые и трудные условия предоставляют еще более твердый аргумент в пользу того, о чем я часто и настойчиво говорил, а именно необходимости для психоаналитика доводить анализ до самых глубин, что позволило бы ему контролировать особенности своего собственного характера.
Инцестуозное соблазнение происходит обычно так: взрослый и ребенок любят друг друга; у ребенка возникает игровая фантазия сыграть роль матери в отношении взрослого. Эта игра может принять эротическую форму, но все же остается на уровне нежности. Иное происходит со взрослыми, имеющими психопатологическую предрасположенность, особенно если их душевное равновесие или самоконтроль были нарушены каким-нибудь несчастьем, приемом наркотиков или токсических веществ. Они принимают игры детей за желания индивидуума, достигшего половой зрелости, и втягиваются в сексуальные действия, не думая о последствиях. Реальные изнасилования девочек, только что перешагнувших порог раннего детства, сексуальные отношения между взрослыми женщинами и мальчиками, а также принуждение к гомосексуальным актам случаются часто.
Трудно представить состояние и чувства детей после таких насильственных актов. Первой их реакцией должен бы быть отказ, ненависть, отвращение и яростное сопротивление: «Нет, нет, не хочу, слишком сильно, больно, оставь меня!». Такой или похожей на это была бы сиюминутная реакция, если бы она не была ингибирована сильным страхом. Дети чувствуют себя физически и морально беззащитными, их личность еще очень слаба, чтобы протестовать даже в мыслях, подавляющая сила и авторитет взрослых заставляют их молчать и могут даже привести их к потере всякой веры.
Но значительное изменение, спровоцированное в уме путем тревожной идентификации со взрослым партнером, — это интроекция чувства вины взрослого; игра, до этого момента безобидная, предстает теперь как акт, заслуживающий наказания.
Если ребенок приходит в себя после такой агрессии, он находится в сильнейшем замешательстве; собственно говоря, он уже расщеплен — одновременно невиновен и виноват, а уверенность в своих собственных чувствах подорвана. К этому добавляется грубое поведение взрослого, раздраженного и мучимого угрызениями совести, что заставляет ребенка еще сильнее осознавать свою вину и еще больше стыдиться. Почти всегда агрессор ведет себя так, будто ничего не случилось, и тешит себя мыслью: «Да он всего лишь ребенок, он ничего не понимает и все забудет». Мы часто видим, как после такого события соблазнитель начинает придерживаться строгой морали или религиозных принципов, стараясь суровостью, проявляемой к ребенку, спасти его душу. <…> Ребенок, подвергшийся насилию, автоматически становится существом послушным или упрямым, но он уже не способен дать себе отчет о причинах такого поведения. Его сексуальная жизнь не развивается или принимает извращенные формы; мы уж не говорим о неврозах и психозах, которые могут последовать из этого. Важной, с научной точки зрения, является для нас гипотеза о том, что
Наравне со страстной любовью и страстными наказаниями существует третий способ привязать к себе ребенка, а именно
Если вышесказанное подтвердится, нам, очевидно, придется пересмотреть некоторые разделы сексуальной и генитальной теории. Извращения, например, являются, скорее всего, инфантильными, если только остаются на уровне нежности; когда они наполняются осознанной страстью и виной, они, возможно, свидетельствуют уже об экзогенном происхождении, о вторичном невротическом преувеличении. В своей теории генитальности я не учел этого различия между фазой нежности и фазой страсти. Какая часть садомазохизма в современной сексуальности является культурно обусловленной (другими словами, имеет в качестве источника лишь интроецированное чувство вины), и какая часть, являющаяся природной, развивается как фаза собственной организации? Но это уже тема для дальнейших исследований.
E. Jones (1961).
E. Jones,
M. Balint (1964).
E. Jones,
S. Freud — S. Ferenczi.
E. Jones, op. cit. (1961). P. 166.
S. Freud (1909).
S. Freud — C. G. Jung.
E. Jones,
E. Jones,
Даже притом что и Фрейд, и Ференци признали, что анализ Ференци стал благоприятным опытом, известно, что у последнего никогда так и не появилось чувства, что он добился всех желаемых результатов.
Ferenczi — Groddeck.
E. Jones (1957).
E. Jones,
E. Jones,
E. Jones,
Можно отметить тот факт, что Фрейд в этом письме 1930 г. использует ровно те же аргументы, касающиеся отсутствия
E. Jones,
S. Freud — S. Ferenczi.
S. Freud (1909).
S. Freud (1915).
Thalassa.
S. Freud (1920).
I. Barande (1972).
N. Abraham (1962).
Это отсылает нас к тому, что пишет Фрейд в своей работе «По ту сторону принципа удовольствия» (1920) относительно влечений и компульсивности повторения: «Влечение представляется как стремление живого организма к восстановлению прежнего состояния, которое этому живому существу пришлось покинуть под пертурбационным влиянием внешних сил».
S. Freud (1933).
A. Green.
S. Ferenczi (1921),
I. Barande,
R. Cahn.
S. Freud (1915).
R. Roussillon.
C. Janin.
S. Freud (1937).
R. Cahn,
R. Roussillon,
G. Rosolato.
J. Guillaumin.
S. Freud (1900).
Ференци умрет через полгода.
T. Bokanowski, C. Janin.
H. Kohut (1971).
J. Laplanche (1990).
T. Bokanowski (1993).
В смысле психосоматической теории Пьера Марти.
S. Freud (1938).
Здесь Ференци прибегает к немецкому термину, чтобы выразить понятие, которое он выше определил терминами: импульс, стремление, желание.
Р. Вагнер.
См. мою статью:
Я не считаю, что исчерпал интерпретацию такого типа сновидений в данном сообщении, целью которого было лишь привлечь внимание психоаналитиков к этой теме. (Недавнее подобное наблюдение показало мне, что такие сновидения иллюстрируют эффективное знание детей о сексуальности.)
Фрейд, особо не углубляясь в генетическую связь, которую мы здесь установили, высказывает ту же идею в своем недавнем эссе «Я и Оно» (1923) следующим образом: «Выведение сексуальных продуктов во время полового акта соответствует каким-то образом сепарации между сомой и зародышем; отсюда схожесть между полным сексуальным удовлетворением и смертью, а у низших животных половой акт совпадает со смертью».
Собственно говоря, я упоминал об этом на конгрессе в Гааге.
Einfühlung.