Саманта

Через два дня свадьба у моей сестры. Я не знаю, как описать волнение, поселившееся в моей душе, хотя с виду я кажусь абсолютно спокойной. Уже за свою жизнь научилась цеплять на лицо маску равнодушия, но это не значит, что мне это нравится. Просто так легче справляться с проблемами. Легче проживать наступающий день, зная, что твои родители мечтают об идеальной дочери, которой ты, конечно же, не являешься. Отец с матерью должны приехать в Палм-Бей только послезавтра утром, они расстроились, что я не осталась с ними в Джексонвилле. А то, что у моей сестры завтра девичник, их не очень-то волнует. Единственное, чего они хотят все те годы, что я их знаю – это приручить своих детей, сделать из них домашних зверюшек, которых можно дрессировать и воспитывать, подделывать под себя. Потому что, по их мнению, совершенство – это они сами.

– Этот коктейль просто ужасный! – морщится Шеннон и машет рукой перед барменом.

Пьяная в хлам. Два года назад мне казалось, что она против каких-либо отношений Агнес и Аарона, но сейчас, думаю, девушка рада, что самый заносчивый парень, наконец, влюбился.

Сегодняшняя вылазка в клуб, откровенно говоря, случайность. Перед предстоящими девичником и мальчишником, Рон решил, что будет неплохо оторваться под ритмичную музыку в месте, что находится недалеко от самого города. Сам он размахивает руками, активно двигается в толпе таких же чокнутых и выпивших. Агнес, сидящая за баром, наблюдает, смеясь, за будущим мужем. Не могу поверить, что эти двое женятся. Они так друг друга ненавидели! В прошлом, я бы и сама была против этого брака, как и отец с матерью. Не то, чтобы они полностью одобряют их скорую женитьбу, но смирились. К счастью.

– Нет! – кричит Шен, и ее крик доносится до меня даже через громкую музыку. – Налей мне еще! – У рыжей конопатой девчонки длинные волосы, и она совсем не выглядит на свой возраст – словно совсем еще ребенок. – Ты что, не слышишь?

Тут ее подхватывает Джек, ее лучший друг, просит успокоиться, и, потерпев ее побои на себе, все равно уносит от моих любопытных глаз. Мне удается заметить, что худощавый высокий Джек несет на плече маленькую Шеннон к выходу. Возможно, между этими двумя что-то есть, но вряд ли. Когда я общалась вплотную с Шеннон в последний раз, она сходила с ума от любви к плохишу Аарону, а несчастный Джек все старался стать для нее таким же «злодеем», как и Галлахер. Но только Аарону суждено быть грозой Палм-Бей.

– Может, потанцуем? – вздрагиваю от шепота на ухо.

Развернувшись на высоком стуле, я вижу, что это Джереми – парень, который все еще надеется, что у нас что-то однажды получится. Вчера мы встретились на кладбище, около могилы общего друга Майкла. Я пришла туда с цветами, а через несколько минут подошел Джер, он сказал, что приходит к Майклу часто, просто поговорить, хотя меня не оставляют мысли, что Джереми меня преследует.

Да, у него красивые серо-голубые глаза и копна немного кудрявых на концах темных волос. Этим он походит на Аарона, хотя у того волосы коротко-стриженные и прямые. Но Джереми не мой тип, несмотря даже на то, что мне нравятся высокие парни с широкими плечами и красивой мускулистой спиной. Есть одно «но» – я не выношу мужчин, влюбленных в меня до безумия. Я таких сразу же бросаю, не задумавшись, предпочитая им дерзких рокеров и байкеров с длинными бородами и тяжелыми голосами. Однако с Джереми получилось иначе: он оказался слишком настойчив, да я и не могла его выгнать из своей жизни – было время, когда я уходила от родителей, и у меня не было ни цента, этот красавчик давал мне денег, снимал для меня квартиры. Стоит заметить: не ради секса, моего тела он так и не получал. За все время нашего знакомства спали вместе мы от силы раз восемь или девять.

– Нет, спасибо, – вежливо отказываюсь, глядя на то, как разноцветные прожекторы освещают его лицо – разочарованное лицо. – Знаешь, здесь полно девушек, которые мечтают станцевать с тобой.

Наталкиваю его на мысль, что я, блин, не единственное существо с вагиной, не то, он, кажется, об этом позабыл.

– Но я хочу, чтобы только одна из них оказалась в моих объятиях, – и так мило он улыбается, демонстрируя белоснежные зубы, что я сдаюсь, и позволяю ему завлечь меня на круглый шумный танцпол клуба «Hot Night».

***

Проезжающая мимо машина обрызгала водой Джереми, только мы вышли наружу, подальше от дикой музыки и неадекватных людей. Я смеюсь над ним, одной рукой прикрыв рот, а другой – указывая на жертву недавно пролившегося дождя. Джереми смотрит на дорогу, недовольно качает головой, а потом переводит взгляд на меня, сощуривая глаза, как бы говоря, что я веду себя плохо. Да я и сама знаю, но это так смешно! Он, всегда в чистой одежде, хорошо пахнущий, сейчас похож на мерзкого слизняка. Его джинсы и синяя футболка насквозь вымокли, с волос стекает вода. Он приводит их в беспорядок движением руки.

Мы намеревались вызвать такси, а вышло так, что теперь Джер вытаскивает из кармана джинсов свой телефон, уже, наверное, который ему не пригодится.

– Черт, – шепчет, смеясь и глядя на звездное небо. – Надеюсь, контакты можно будет восстановить.

Он всего лишь хотел остановить машину, которая мчалась в нашу сторону. «Водяной удар» пришелся именно по той части, где хранился мобильный. Джереми пожимает плечами и взмахивает рукой, в которой держит смартфон.

– Ничего страшного, – говорит, немного погодя, надвигаясь ко мне. – Я что-нибудь придумаю.

Почему-то даже эта фраза меня веселит. Я хохочу, не прекращая. И заражаю своим смехом парня. Даже когда вызываю такси со своего телефона, не могу перестать смеяться. Я назвала правильный адрес, и все же не уверена, что к нам подъедет машина, учитывая мое поведение.

Джер обнимает меня одной рукой за плечи. Мы лишь меньше минуты молчим, вдыхая теплый июльский воздух, а потом снова уходим с головой в пучину веселья. Даже сумасбродные личности, выходящие из клуба покурить, смотрят на нас, как на дураков. Они крутят пальцем у виска, а мне плевать. Я хочу забыть обо всех проблемах: например, о моем будущем поступлении в колледж, на которое я, наконец-то, решилась. Ответ придет лишь через две недели, а я не могу нормально спать, только и думая, получится ли у меня что-то, будут ли мной гордиться родители. Ведь мама уже не один раз дала понять, что если я поступлю – значит, случилось чудо.

– Посмотри на меня, – отвлекая от мыслей, Джереми кладет горячие (воистину горячие) ладони мне на щеки, повернув мое лицо к себе. – Посмотри, – снова просит парень, когда я все не поднимаю на него глаза. – Что ты видишь? – спрашивает тот, наконец, уловив мой взгляд.

Я теряюсь с ответом для красавца, влюбленного в меня по уши, волосы которого развеваются на слабом ветру. Но вместо того, чтобы поразмыслить над его вопросом, я говорю:

– В младшей школе меня обижали, – не знаю, зачем я ему в этом признаюсь, но Джереми замирает, смотря так, будто готов найти этих подонков и покончить с ними, невзирая на то, что прошло уже больше тринадцати лет. Но я так много выпила, что продолжаю: – Я была такой слабой, маленькой, худенькой, и никому не было до меня дела. Мать с отцом иногда приходили на разборки в школу, но это было настолько редко, что я по пальцам могу посчитать. А когда что-то касалось Агнес, это не оставалось в стороне от них. Зато моя сестренка всегда меня защищала, только она. Трудно поверить, но когда-то Агнес была сильнее меня, смелее меня… – в его объятиях я размахиваю руками, разоткровенничавшись. – А потом, каждый, – сохраняю паузу, чтобы Джереми ощутил весомость этого слова, – кто меня обидел, поплатился. Потом уже я защищала нас обеих.

Посмеиваясь, Джер обнимает меня крепче и целует в затылок.

– Ты их убила?

– Нет, – смеюсь я в ответ, а после отстраняюсь, чтобы ему было видно, какая я грозная. – Но била я их очень долго. Двум ублюдкам сломала носы, у остальных выпало несколько зубов. Кто-то попрощался с передними.

– Кто тебя учил драться?

Я отвечаю, когда наше такси подъехав, сигналит:

– Старшеклассники. Сегодня они взрослые байкеры, с которыми я до сих пор в хороших отношениях.

***

Не знаю, почему согласилась ехать в его квартиру в элитном районе Палм-Бей, который практически окружен пляжем и морским воздухом. Но я дала согласие – это факт. Что двигало меня в минуту, когда я говорила «да», не имею понятия. Однако это «да» означало лишь то, что я высплюсь перед девичником в его постели, а сам Джереми будет спать на диване.

– Хочешь чаю? – говорит Джер, на ходу раздеваясь и проходя в ванную комнату.

Слышу, как включается душ, а я уже хозяйничаю на его просторной кухне. Стены здесь отделаны красным кирпичом. На свободной из всех трех висит огромный телевизор. Включаю центральный телеканал, по которому передают прогноз погоды на завтра.

В холодильнике нахожу пакет молока и банку меда, сливаю часть пакета в небольшую кастрюлю, чтобы подогреть холодный напиток. А когда Джер, обмотанный в полотенце, выходит из ванной, я уже развожу мед в молоке.

– Горло болит слегка, – улыбнувшись, говорю я, стараясь не смотреть на его накаченный торс.

Дорожка из волос, ведущая вниз, оголена, а это не очень хорошо. Это мое слабое место. Копна темных и непослушных волос влажная, но заметно, что он прошелся по ней полотенцем.

– Может, ты хочешь есть? – приподняв брови, указывает рукой на кухонный гарнитур цвета слоновой кости.

Я делаю глоток только что приготовленного угощения и слегка качаю головой.

– Нет, я не голодна.

Мы оба ощущаем неловкость. И Джереми, когда отвечает: «ну, хорошо, ладно тогда», и я, когда мычу в ответ, обратив взгляд к окну. По ночной дороге у дома изредка проезжают машины, но благодаря шумоизоляции визг от шин не досаждает.

Джер проходит в спальню, в которую ведут две двери – одна из кухни, другая – из гостиной, в которой, между прочим, очень мало мебели. Я могу видеть через щель, как он сбрасывает полотенце, оголяя соблазнительный зад. Высокий, в меру накаченный, загорелый самец. Что еще нужно девушке? Признаюсь, лучший секс у меня был именно с ним. Он хорош. Очень хорош. Невероятно хорош… Саманта, прекрати пялиться, пожалуйста! Джереми может засечь, и впоследствии станет неловко еще больше.

Я допиваю молоко с медом, чувствую, что горло саднит меньше и размещаюсь в гостиной на милом черном диванчике с кожаной обивкой. На стене висит телевизор, размеров таких же, как и на кухне, только чуть-чуть больше. Думаю, нет смысла включать его. Может, почитать книгу? Здесь нет полок с книгами. Но они есть в комнате Джереми. Однако я точно не стану заглядывать туда. По крайней мере, пока что. И куда делся сон, который одолевал меня буквально полчаса назад?

– Я сменил простыни, – словно услышав мои мысли, говорит Джереми, входя в гостиную.

Он застегивает пуговицы на темно-зеленой рубашке, оставляя место для воображения. И пусть я видела там все, оно у меня все-таки разыгралось.

Фыркнув, я поднимаюсь с дивана и направляюсь в комнату, чтобы, как обычно, переодеться в какую-нибудь из футболок Джера. Для нас это нормально. Я так поступала даже в начале нашей дружбы, когда еще был жив Майкл, и о сексе между мной, малолетней девчонкой и подростком речи вообще не было. Никто бы не позволил. А главное – Майкл бы не позволил.

Тогда у Джереми не было еще собственной квартиры, подаренной родителями. Он учился в старшей школе, и я приходила к нему в гости, а строгие отец с матерью тихо меня ненавидели, считая недостойной дружить с их прекрасным неповторимым чадом.

– С ума сошел? Я ни в коем случае тобой не брезгаю, – знал бы он, как на меня влияет запах его тела, только я никогда не признаюсь.

Никто никогда не любил меня так, как этот мужчина. Но я не готова принять это. Потому что я всегда всех разочаровывала. И его разочарую. Поэтому лучше держать такого идеального парня на расстоянии, однажды его сердце будет целым. Я гарантирую.

Внезапно, когда мы оказываемся на одном уровне, Джереми хватает меня за локоть. Я поворачиваю к нему голову, вглядываясь в этот добрый серо-голубой взгляд, который полон отваги и мужества.

– Я улетаю в Испанию на днях.

Что? Зачем? Надолго ли? Ни один из вопросов я себе не позволяю озвучить, но удается выдавить подобие слабой улыбки.

– Круто. Поздравляю, это отличная возможность отдохнуть! – Тошно от притворного энтузиазма в голосе.

– Я не отдыхать еду, – улыбается Джереми в ответ, продолжая меня держать. – Работать. Аарон помог открыть на берегу одного из популярных курортов небольшой отель. Некоторое время всеми делами занимались мои агенты, которых тоже оплатил Аарон, так что… я его должник.

– Ты его друг, – поправляю я.

– Так или иначе, теперь мне нужно быть там, даже учитывая то, что персонал уже набран. Я обязан быть там, потому что это моя возможность стать самостоятельным и перестать зависеть от родителей. Если бы я стал начинать свое дело в штатах, они непременно бы вмешались.

Зная его предков, я понимаю, что он прав. Двадцатичетырехлетний парень, мечтающий встать на ноги без помощи отца. Это достойно восхищения.

Телефон снова вибрирует на кухонном гранитном островке, но я знаю, что это звонит моя сестра, поэтому снова не обращаю внимания. Я немного перебрала с алкоголем, и в клубе мне стало плохо, но Джереми вывел меня на свежий воздух… и теперь я здесь.

– Ты у меня вызываешь восхищение, – честно говорю ему я.

– Я бы хотел вызывать у тебя головокружение, – в ответ произносит задумчиво Джереми.

На это я опускаю глаза в пол, боясь почему-то пошевелиться. Не хочу высвобождать руку. Жду, что скажет дальше.

– Я рада, что ты нашел себя, правда, – киваю головой, словно подтверждая свои слова, и тут же заправляю пальцами свободной ладони прядь длинных выкрашенных в красный цвет волос за ухо.

– Знаешь, – выгнув одно колено, Джереми грустно усмехнулся, – я надеялся увидеть на твоем лице досаду. – Он потирает место под нижней губой двумя пальцами – указательным и средним.

– Ты хотел, чтобы я была разочарована в твоем скором переезде?

Тоскливо засмеявшись, Джер выдает:

– Я об этом мечтал.

Саманта

Я ложусь на кровать, пропитанную его запахом. Даже если взять в счет, что Джереми сменил постельное белье, я все равно могу учуять запах его одеколона. Как всегда, пахнет мужественностью с примесью сандала, мяты и безграничной свежести. Утыкаюсь носом в одеяло, чтобы запомнить этот аромат, и вспоминать его, когда Джереми уедет, и у меня не будет больше возможности видеть его, прикоснуться к нему.

– Ты можешь остаться тут, если хочешь, на время моего отсутствия, – предлагает голос, который я сейчас не ожидала услышать.

Вскинув голову, я вижу Джера, прислонившегося к дверному проему и с загадочной улыбкой глядящего на меня.

– Что ты замышляешь? – покрутив пальцем, что указывает на парня, в воздухе, ухмыляюсь, приподняв уголки губ.

Я знаю, ему нравится, когда я веду себя так – наивно и недоверчиво одновременно.

– Я? – искренне поражается Джереми. – Ничего. Просто живи в моей квартире, и плату за жилье я с тебя не возьму, даже о коммунальных платежах можешь не беспокоиться – я обо всем позабочусь.

Вот такой он, Джереми Уолш, готовый сделать все для тех, кто ему дорог. Но я не могу принять такой подарок от него. По-другому это не назвать.

– Не могу, Джер, – присев на кровати, сообщаю ему я. – Не могу согласиться, хоть предложение, не скрою, выглядит заманчивым.

Он что-то вытаскивает из своего кармана и бросает мне. Разомкнув ладони, я вижу, что это ключи. Ключи от квартиры.

– Да брось, Саманта, ты же знаешь, я буду только рад, если ты примешь мое предложение! – Выдержав паузу, парень добавляет: – Или хотя бы подумаешь над ним.

Наконец, прекращаю пялиться на связку в руках и поднимаю голову.

– Хорошо, я подумаю.

Улыбка на моих губах Джеру не о многом говорит, поэтому он тычет указательным пальцем в меня.

– Обещаешь?

– Обещаю.

***

Палм-Бей настигла гроза. Даже шумоизоляция не спасает меня от ужасных звуков, я подозреваю, что Джереми оставил балконную дверь в гостиной открытой. Через не плотные шторы можно увидеть, как сверкает молния. Я, выросшая по правилам суровых мужчин, научивших меня ничего не бояться, пугаюсь грозы. Стыдно. Но это правда. Прячусь под одеяло. Дрожу, как сумасшедшая. Тошнота уже прошла, но она снова начинает накатывать из-за моего нескончаемого страха. Свет везде выключен, но когда в очередной раз природа заливает опасным блеском спальню, я могу разглядеть, как длинные ноги Джереми свисают с маленького дивана. Ему там однозначно неудобно спать.

Переборов боязнь темноты, а сделать это для меня очень сложно, я встаю с кровати, чуть-чуть пошатываясь. Протираю глаза, в которых больше не осталось ни грамма спокойного сна. Изредка останавливаюсь, услышав, как покачиваются деревья за окном гостиной, и как сильно гремит опасность. Сколько раз мама читала в газетах, как люди умирали от того, что их ударило молнией, а потом рассказывала мне. И она, как будто специально, уведомляла меня об этом, ведь я просила не говорить. Она в курсе моей бронтофобии (прим. 1 – боязнь грозы), но все равно продолжает делать так, как сама хочет.

– Джереми? – бужу я несчастного, ни в чем не повинного парня, просто желающего поспать перед предстоящим мальчишником. – Джереми?

Я прячусь за диван с визгом при следующем раскате грома. Чувствую, что дрожу, но продолжаю будить моего потенциального спасителя, дергая его за плечо.

– Джереми? – говорю громче, и тот, наконец-то, открывает глаза. Убирает челку со лба. Его брови сведены вместе, и он, кажется, не очень-то понимает, что происходит. Наверное, даже не понимает, что я здесь делаю.

Садится на диване и еще несколько секунд смотрит на меня, хмурясь.

– Что такое? Что случилось? – зевнув, кажется, он приходит в себя.

Я, тем временем, закрываю лицо руками при освещении всей комнаты природным способом.

– Пожалуйста, – сипло произношу, – мне очень страшно.

Джереми бросается к выключателю, и гостиная заливается искусственным светом. Какое счастье! Подойдя ко мне, убирает руки с моего лица, присев на корточки. Мы прячемся за диваном, словно малые дети. Но только один из нас боится грозы.

– Как так вышло, что я и понятия не имел о том, что ты такая трусиха? – Я вижу, как его губы медленно растягиваются в сонной улыбке.

Бью того в плечо, а потом повторяю снова и снова.

– Эй! Я не трусиха!

Джереми ловит обе мои руки, чтобы я не продолжала драться.

– Ладно-ладно, я пошутил, – он опускает чуть голову, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. – Так ты всегда прячешься где-нибудь, как только слышишь раскаты грома?

Закатываю глаза, но недолго все продолжается – прижимаюсь к Джереми крепко, а он сам обнимает меня, что есть силы, утешая, приговаривая ничего не бояться, пока я в его руках. Снова грянула молния, а за ней самые ужасные в мире для меня звуки.

– Всегда, – тихо говорю я, – всегда.

Он гладит меня по голове, пропуская волосы через пальцы, напевает старую мелодию из фильма, рассказывает о своих любимых эпизодах телесериала «Друзья», и я действительно забываю, что за окном отнюдь не безоблачная ночь.

– Вставай, – вдруг говорит парень, поднимаясь на ноги и таща меня за собой.

– Что? – я съеживаюсь, потому что погода все еще не прояснилась. – Нет. Нет, не хочу, здесь хорошо и безопасно.

Но он не слушает меня и все равно делает по-своему: берет на руки и несет в спальню. Там он кладет меня аккуратно на кровать, закрывает толстым одеялом, пока я так же не могу разгадать его планов.

– И что это значит? Тебе надоело развлекать меня? – спрашиваю я негромко, будто, если повышу голос на октаву, Джереми тут же убежит.

Он щелкает меня по носу.

– Дурочка. Кого-кого, а тебя мне никогда не надоест развлекать, – оставив в предложении место для паузы, он разглядывает меня в его темно-бардовой футболке с изображением черепашек ниндзя. – Но у меня есть идея получше.

– Какая же? – гнусаво смеюсь. – Хочешь, чтобы мы вместе заснули?

Джереми откидывает голову назад, широко улыбаясь.

– Ты угадала. – Потом он морщится, притворно хватаясь за спину. – Поверь на этом крохотном диване совершенно невозможно расслабиться.

Я знаю, что он преувеличивает, ведь как-никак он спал на этом самом диване несколько часов, пока я не разбудила его. Но выглядит Джер таким несчастным, рассказывая про все неудобства злосчастной мебели, что я сдаюсь.

– Хорошо, – помня о том, что совсем скоро этот мужчина улетает в Европу, я соглашаюсь, но с условием. – Однако ты не будешь ко мне приставать.

Поднимается с моего края кровати Джереми уже веселым. Я могу часами разглядывать эти кубики пресса на его идеальном животе. В пижамных штанах парень шагает к другому краю и по-королевски располагается, забрав себе большую часть одеяла. Так и знала, что в моем позитивном взгляде на сон вдвоем есть какие-то промахи.

– Мне холодно! – смеюсь, отбирая у него то, что по праву принадлежит мне.

Замечаю, что свет в гостиной так и остался включенным.

– Смотри, сама не начни распускать руки, – комментирует мое предпоследнее предложение Джер, подмигнув и устраиваясь поудобнее.

– И не надейся! – бросаю ему, а сама думаю, что любимый запах теперь можно ощущать так близко всю ночь.

Боже. Я подумала «любимый запах». Любимый? Нужно с этим кончать и поскорее. Я никому не позволяла подбираться к себе так близко, и не хотелось бы, что все вот так развалилось на части из-за смазливого парня, готового в любую минуту меня выручить.

А ведь именно таким и нужно давать шанс.

Чувствую ли я что-то к Джереми? Как же я надеюсь, что нет!

А вдруг – да? Что я тогда буду делать? И как понять, влюблена ли я? Хотя влюбленность – слишком резкий вердикт для нынешнего положения.

– Джереми? – окликаю его, и он тут же поворачивает ко мне голову.

– Мм?

– Можно я поцелую тебя? – шепчу в абсолютной тишине – на мгновение даже ветра не было слышно.

Джереми открывает от изумления рот. Он всматривается в мое лицо, по всей видимости, ожидая, что я вот-вот засмеюсь и скажу, что пошутила. Но мне, правда, это нужно.

– Я хочу кое-что проверить.

–Хочешь узнать, хочу ли я тебя все еще? – медленно протягивает красавец с растрепанными волосами, а уже тянусь к пухлым губам, схватив Джереми за заднюю часть шеи.

Ох, Джер, в точности да наоборот. В твоем желании я не сомневаюсь.

Наш поцелуй нежный, ласковый. Я ощущаю его язык на своих губах, и то, как он проникает им в мой рот, прижимая к себе ближе за талию. То, как его пальцы неторопливо поднимают край бордовой футболки, а ладони, которые стали уже родными, исследуют мои бедра, будто в первый раз – так жадно, с особой настойчивостью. Он любил мои губы, мои ноги, каждый сантиметр моего тела, словно я нечто неповторимое, нечто прекрасное, хотя я такой никогда не была. Я знаю, что он любил меня с первого дня нашей встречи. А я так и не ответила ему взаимностью. Но сейчас что-то внутри зарождается. После того, как его руки коснулись моего лица, увидев мой испуг от грозовых молний, я поняла, что никто, наверное, больше никогда не будет сидеть со мной за диваном, словно с маленьким ребенком, и рассказывать всякую ерунду, позволяя мне забыть, что ветер все еще готов снести все деревья в городе к черту.

Он любит меня.

А я его люблю?

– Я не могу без тебя, – в подтверждение моих мыслей произносит Джереми, лихорадочно хватаясь за мою грудь двумя руками.

Он, наблюдая за тем, как я выгибаюсь ему навстречу, прокручивает в своих пальцах мои соски. Наклоняется и облизывает каждый по очередности. Снова и снова. Снова и снова. Черт, как же это великолепно!

Джер все еще не стянул с меня эту футболку, и она задернута до подбородка, но это дает ему возможность с легкостью стащить с меня маленькие белые трусики с изображением красных роз.

– Как же ты хороша, – тихо проговаривает мне на ухо, поднявшись, и схватив меня за зад. – Хороша! – повторяет, проведя языком по шее, облизывая ключицы, подбородок – после атакуя рот.

Я избавляюсь от его серых пижамных штанов с помощью своих ступней. Слава Богу, под ними ничего нет. Только готовый войти во влагалище член. Большой, пульсирующий, такой горячий и желанный.

И Джереми быстрым движением оказывается внутри, заставляя меня закричать, заглушив, тем самым, рев стихии за окном гостиной. Порывы ветра, пробравшиеся в спальню, развевают шторы, мои волосы и несколько самых длинных прядей на голове у Джереми. Они завиты на концах и спадают мне на лицо, а я один за другим целую их. Эти маленькие завитушки, которые мне всегда так нравились. Эта его прическа, сводящая с ума всех девчонок, когда Джер спортивную повязку с эмблемой колледжа, в котором учился, надевал на голову во время игры в футбол. Горячие киски с трибун кричали так громко, что, возможно, разорвали себе связки. Но Джереми смотрел лишь в одну сторону. И мы все знаем, кто стоял в том углу, на который он пялился.

– Ты сама это начала, – двигаясь во мне, парень хватается за тонкие запястья и прижимает их к кровати над моей головой, глядя мне прямо в глаза. – В этот раз ты сама начала все. Не думай, что теперь я от тебя отвяжусь.

Пока он говорит о своей одержимости, я дрожу от его губ напротив моей шеи, от его сладкого языка напротив моих сосков, от того, как сильно он вбивается в меня.

– Черт, – шиплю я, ощущая, как внизу живота нарастает удовольствие.

Он впивается яростным поцелуем, стиснув еще крепче своими ладонями мои.

– Никуда не убежишь больше, – нашептывает Джер. – Моя! Только моя!

Впервые я вижу его таким уверенным в себе. Взгляд у него немного меняется, из губ вырывается сладостный стон. Джереми оставляет запястья в покое, приподнимается, зажав в руках мои влажные от пота бедра. Он сильно сдавливает их пальцами, толкается внутрь меня с немыслимой скоростью. Сам уже почти кричит мое имя. Все говорит и говорит лишь одно: «Саманта!», но его голос срывается. Джереми двигается быстрее. Я хватаюсь за простыни и сжимаю их в руках, не контролируя громкие стоны.

Его горячая сперма так приятно разливается внутри, сразу после того, как я испытываю долгожданный оргазм. Парень падает спиной на кровать, и тут же поворачивается набок, захватив меня в охапку, словно букет цветов.

– Не убежишь, – немного устало говорит на ухо. – Только не снова.

Я знаю, он хочет, чтобы мы проснулись вместе, приготовили завтрак, сходили в душ и ласкали друг друга там. Он хочет, чтобы мы гуляли по городу целый день, пока нам не придется расстаться, чтобы разъехаться на предсвадебные вечеринки. Хочет, чтобы мы обменивались смс-сообщениями, находясь вдали друг от друга, даже в нескольких километрах. Хочет целовать меня, когда вздумается, заниматься со мной сексом, когда мы оба пожелаем того. Хочет идеальной, на его взгляд, жизни для нас.

Но я не такая. Я останусь здесь, в надежде на поступление в колледж, пока Джереми будет работать над своим будущим в жаркой Испании. Я не смогу дожидаться его месяцами, а встречаться лишь по праздникам. Это не моя жизнь. Это не то, чего хочу я.

Поэтому утром я разомкну эти объятия. И уйду.

Саманта

Мне нравится спать с Джереми по той причине, что я доверяю ему, как половому партнеру. Я принимаю таблетки, и с ним могу не пользоваться презервативами Ощущения фантастические. Почти со всеми другими мужчинами без защиты, увы, не обойтись. Но это так круто – доверять кому-то свое здоровье, будучи уверенным в этом человеке.

– О чем ты думаешь? – лениво потянувшись, Джереми подпирает голову рукой, а свободной обнимает меня за талию, рассматривая мою оголенную грудь.

Взгляд падает на родимое пятно на предплечье, которое я раньше у него почему-то никогда не замечала. Возможно, потому, что после секса я всегда уходила, не оставаясь на ночные разговоры?

– Что это? Это всегда у тебя было? – пальцем показываю на пятнышко светло-бежевого цвета, слега напоминающее облако.

– Да, – говорит Джер, гладя меня по голове, – этим может похвастаться и мой отец, и его сестра, и их отец – мой дед.

Я смеюсь:

– Что-то вроде фамильной реликвии? – Но потом, спохватившись, приподнимаюсь на локте: – А эта штука не опасная?

Джереми расхохотался, после чмокнув меня в лоб.

– Нет, об этом можешь даже не переживать. – Выражение его лица становится игривым. – Хотя, знаешь, мне приятно, что ты печешься о моем здоровье.

Он заражает своей красивой улыбкой, и через мгновение я сама не могу удержаться от такой же.

– Не обольщайся, это была минутная слабость.

– Да? – выгнув бровь, спрашивает парень, намереваясь что-то предпринять, потому как его ладони шаловливо скользят вверх по моим ногам.

– Да, – подтверждаю я, заливаясь громким смехом, когда Джереми ныряет под одеяло, щекоча меня так, что чуть было не теряю сознания.

Я прошу его прекратить, вырываюсь, но он не преклонен, и теперь решает искусать мое тело своими острыми, как у вампира, клыками. Я всегда подкалывала его за то, что его клыки, которые мне так нравятся, острее, чем у большинства людей.

– Ты вампир, Джереми? – охаю притворно, только мне удается его от себя оттолкнуть.

Прижимаю одеяло к груди, представляя, какая я паршивая актриса, и вжимаюсь в деревянную спинку большой кровати.

Сначала Джер все хохочет, а потом он решает мне подыграть, и еще более ужасно, чем я, справляется с ролью.

– Да, детка… Как ты догадалась? – парень обнажает свои зубы, откидывает от себя постельное белье и медленно надвигается ко мне, встав на четвереньки.

Оскаливается он, правда, так, словно не кровосос, а какая-то собака. Боже, вот это серьезно смешно! Я падаю на подушки, хихикая, будто ненормальная, глядя на приближающегося Джереми. Живот уже сводит от смеха! Он выглядит так нелепо, этот мужчина. Через пару секунд он набрасывается на меня с твердым обещанием выпить всю мою кровь.

– Не захлебнись! – бросаю ему я, чудом из-под него выкарабкавшись.

Выбегаю на середину комнаты, счастливая, что смогла победить такого высокого и накаченного Уолша. Но мистер Вампир не собирается сдаваться: он тянется, хватает меня за руку, снова повалив на постель.

– Эй, Эдвард! – предупреждающе выставляю палец вперед, а тот упирается ему во вздымающуюся грудь.

Джер отвечает быстро:

– Да, Белла?

Его просторная квартира около главного пляжа города тут же разражается новым приступом громкого гогота. Соседи, к сожалению, вряд ли оценят наше безудержное веселье.

***

Агнес не обмолвилась и словом о предстоящей поездке Джереми. Может, она не в курсе. Но сомневаюсь, что Аарон не рассказал ей об этом. День, проведенный вместе, определенно сблизил нас. Несколько месяцев я не приезжала в Палм-Бей. Трудно сказать, рада ли я этому, но, по крайней мере, когда я здесь, мама не звонит мне постоянно, чтобы напомнить, что у меня есть дом. Она так и не поняла, что это не мой дом, я никогда не чувствовала там себя хорошо.

– Вкусно? – спрашивает сестра, внезапно вошедшая в одну из многочисленных комнат дорогого номера.

Я поедаю шоколадные конфеты с карамельной начинкой, которые подарила ей какая-то близкая знакомая из Майами.

– Очень, – слегка улыбаюсь.

Сейчас мы похожи с ней намного меньше, чем раньше. После того как я перекрасила волосы в красный цвет, чувствую себя некой индивидуальностью, чего не было очень давно. Родители против любых экспериментов над внешностью, но сейчас мне уже двадцать один, и мне плевать, что они недовольны мной.

– На здоровье, – комментирует Агнес, а я киваю ей.

Бесит, когда будущий муж сестры называть ее Ники. Вероника – это второе имя Агнес, и мы никогда его не использовали при обращении к ней. Зато Аарону оно нравится больше, чем первое.

Агнес долго и пытливо разглядывает меня. Я сдаюсь и взмахиваю рукой.

– Ну, что? Что? Там же скучно!

Сестра залезает на огромную кровать и располагается рядом со мной.

– А наедине со своими мыслями тебе весело?

Я убираю пряди волос с лица.

– Было. Пока ты не пришла.

Я отбиваюсь от ее рук, норовящих, то и дело, меня ущипнуть. Смеюсь, а во рту полно конфет. Хихикаю, словно дура, пытаясь скорее все проглотить.

– Прекрати! – пищу я. – Пожалуйста, прекрати!

Я падаю на пол, больше не сумев испытывать свой организм беспощадной щекоткой.

– Вот сучка! – говорю, подняв глаза кверху – там Агнес в своем красивом бежевом платье, которое мы выбирали вместе.

Она широко улыбается, а уже через несколько мгновений ее, будто, подменили. Девушка присаживается на постели ровно, и ее взгляд из озорного превращается в задумчивый.

– Аарон звонил, – произносит тихо, но я отлично слышу, невзирая на крики и музыку за дверью.

Надеюсь, она не скажет ничего про Джереми.

– Хорошо. – Я встаю с пола, застеленного белым пушистым ковром.

– Аарон говорит, что Джереми плох, он пьет, не просыхая.

Рассматриваю спальню, представляя, что не слышала ничего из того, что сказала сейчас Агнес.

– Ему, наверное, стоит обратиться к специалисту. Потом может быть поздно…

– Сэм! – резко перебивает меня сестра.

Поворачиваюсь к ней и развожу руки в стороны. На самом деле я рассержена на нее и Рона больше, чем они оба думают.

– Что, Агнес? Что ты хочешь от меня услышать?

– Зачем ты занималась с ним сексом накануне? Ты понимаешь, что даришь ему ложную надежду? Мы с тобой уже не девочки, – продолжает сестра. – Мы с тобой знаем о любви и предательстве. Представь, что чувствует Джереми, когда каждый раз ты прижимаешь его к сердцу, а потом отталкиваешь?

Отвечаю ей равнодушным тоном:

– Мужчины постоянно с нами так поступают.

– Не все, – отрицает она.

Я улыбаюсь ей своей самой неприятной улыбкой.

– Ой, Агнес, забыла, что ли, сколько боли причинил тебе Аарон?

– А при чем тут Джереми? – переходит на крик невеста.

– Да при том! – кричу я в ответ. – При том, что я с ним сначала просто так переспала, потому что Аарон этого безумно не хотел! Он с ума сходил от мысли, что его замечательного друга со стеклянным сердцем , охмурит такая девушка, как я – помешанная на рок-музыке и готических фильмах. Твой Аарон дружил со мной, еще до смерти Майкла, но ясно давал понять, чтобы я его драгоценных парней не трогала. – Цокаю языком. – Но я-то, конечно, слушать его не стала. Хочешь узнать, спала ли я с Майклом?

Агнес поднимается на ноги и идет к двери, намереваясь уйти из-за моей наглости и бесчувственности, наверное.

– Расслабься, – бросаю ей, и сама тоже выдыхаю. – Мы с Майклом даже не целовались.

Потом я слезаю с постели, на которую присела минуту назад, и сама выбираюсь из этой комнаты, случайно задев сестру плечом.

Да, я ушла утром, пока Джереми спал. Да, я не ответила ни на один звонок, последовавший после моего ухода. Не прослушала ни одного голосового сообщения от Джереми, потому что я знала, что не хочу слышать этого. У нас с ним разные цели. Он мне нравится, но я его не люблю. Для меня секс по дружбе – нормальное явление. Для Джера, возможно, тоже. Но есть одна проблема – я никогда, на самом деле, не была ему другом.

***

Наши родители опоздали, что для них совсем не свойственно. Но никто из приглашенных на свадьбу гостей не имел ничего против того, чтобы дождаться их, прежде чем зайти в эту церковь.

Джереми стоял напротив меня возле жениха. Мы с Эмили в своих черных длинных платьях подружек невесты вызвали небольшой переполох. Однако платья действительно красивые – чуть-чуть расклешенные от талии, с длинными до самого пола юбками, оголенными плечами и украшенные сверху кружевом того же цвета, что и сам наряд.

Начало уже напрягать, что Джереми сверлит меня взглядом. Эмили подсказала, что он пьян, и да, кажется, так и было еще до начала торжества . Она некоторое время увлекалась им, а потом Люк, ее отец, отправил девушку на год во Францию. Вернулась оттуда Эми уже совсем другим человеком. Перекрасила свои синие волосы в… светло-розовый цвет. Сняла, правда, пирсинг с лица, поступила в местный колледж. И теперь помогает отцу с городским молодежным Советом. Часто устраивает в старом здании администрации вечеринки, после которых мэр города связывается с Люком. Но Эмили хитрая девчонка – она подружилась с Брисом, сыном мэра. Тот решает все ее проблемы.

Два года назад у нас с Брисом был план, как разлучить Аарона с Агнес. Он поцеловал ее на вечеринке у костра на глазах у Рона, после чего они на время расстались. Мы тогда не так хорошо знали друг друга, но ему нравилась Агнес, а я ненавидела Аарона, считая, что он – ужасная пара для моей сестры. Но это была наша с ним война, и мне не стоило лезть в их отношения. Теперь же Брис просто мой хороший приятель, мечтающий меня поцеловать, и все время напоминающий о том, как несколько лет тому назад я поиздевалась над Роном Галлахер, выложив на всеобщее обозрение видео с ним, голым танцующим в своей квартире. Это был день его рождения. Мы дружили. Мы были лучшими друзьями, а потом, после смерти Майкла, я сказала Аарону, что он самое настоящие чудовище, потому что не сообщил никому о болезни нашего общего друга. Он был в курсе. Только он. Я до сих пор считаю, что Рон обязан был рассказать правду. Майкл умер на футбольном поле, во время матча. Их команда играла с командой из соседнего колледжа.

Я долгое время не могла простить этого Галлахеру, и все еще притворяясь, что наша дружба реальна, установила скрытую камеру в его квартире, куда пришла в очередной раз. Он даже доверил мне ключи от своего логова, хотя я знала, что никакой другой девчонке такое не светит. Во время дня рождения Рона, я вместо того, чтобы поздравить его, сказала, что ненавижу и обнародовала видео. Над ним, конечно же, посмеялись. Отец Рона, к их несчастью, пригласил серьезных людей на праздник сына, а те, в свою очередь, решили, что Галлахер младший не заслуживает предложенной ему должности – Рон должен был в скором времени стать управляющим в отеле в крупном городе Флориды. Но, увы. Его посчитали несерьезным, наживающим врагов… и не помню, что еще мне тогда говорил Аарон, выплевывая на меня всю свою обиду. Несмотря на то, что отель принадлежит его отцу, он не смог бы ничего решить сам, без совета директоров.

Даже не верится, что невзирая на все это, сейчас моя сестра вышла за него замуж, а мы с Роном продолжаем наше общение, правда, с подколами и глупыми шутками в адрес друг друга.

***

Джереми однозначно не стоило столько пить. За своим столиком мне отлично удается наблюдать, сколько стаканов виски он в себя уже влил. После фуршета Джер стал пить еще больше. Он все смотрит на меня исподлобья, и подошел ко мне лишь однажды сегодня, когда все с нетерпением ожидали приезда наших родителей. Тогда он отвлек меня от разговора с новой знакомой, повторяя, что нам нужно поговорить, при этом держал меня крепко, не давая вырваться.

И теперь, когда я прохожу к шведскому столу, забитому угощениями, краем глаза вижу, как он плетется за мной. Только слепой может не заметить, что Джереми беспредельно пьян. Глупая улыбка, посвященная танцующим жениху и невесте, сменяется серьезным выражением лица, стоит ему взглянуть на меня.

Я кладу себе в тарелку салат из кальмаров и картошки, поджаренной на углях. Я знала, что он, в конце концов, окажется рядом, но не думала, что так быстро. Его ладонь ложится на мое обнаженное плечо невыносимым грузом. Несколько секунд Джереми просто водит пальцами по моей коже, уверенный, что заставляет меня дрожать. Но это не так.

– Посмотри на меня, – вдруг просит он, как только заиграла тихая мелодичная музыка в исполнении Луи Армстронга.

Когда я не поворачиваюсь, он делает это за меня, фиксируя мое положение своими руками, заставляя глядеть на него.

– Посмотри в мои глаза, – говорит на выдохе. От него разит алкоголем. – Что ты видишь?

– Не надо, Джереми, – говорю, в надежде, что смогу убрать его сильные руки от себя, – хватит, прекрати.

– Что ты видишь? – более настойчиво повторяет парень.– Что? Что ты в них видишь?

Сдавшись, я просто в непонимании вскидываю брови.

– Там ты. Разве ты не замечаешь? – отвечает сам, и я усмехаюсь. – Ты, как вирус, что распространился по моему организму, и от тебя не избавиться, Саманта. Я не могу. Что бы я ни делал, как бы ни старался, у меня не получается.

Все-таки убираю его ладони со своих плеч. Отхожу на шаг, не переставая изучать его лицо. Но теперь с укоризной и раздражением.

– Я не понимаю, чего ты хочешь от меня, – выдаю, и он почему-то отшатывается. – Чего ты хочешь, Джереми? Я не собираюсь ждать тебя здесь, пока ты будешь строить свою жизнь в Испании! И с тобой я никуда не полечу… Я подала документы на поступление, и, возможно, все у меня получится. Выучусь в мичиганском университете, научусь тому, как вести бизнес, а через некоторое время со своим другом Бутом мы откроем в Мичигане свой байк-клуб! – Я прислоняю руку к груди, чуть наклоняясь вперед, впервые за целый день по-настоящему улыбаясь, рассказывая о своих мечтах. – Ты хоть раз спросил, чего хочу я? – Обвожу рукой потрясающе красивый зал. – Никто не спрашивает. И всегда так было. Уж извини, Джереми, но у нас с тобой разные дороги.

Когда я оборачиваюсь, чтобы уйти, Джер ловит меня за локоть. Я, вздохнув, поднимаю на него глаза.

– Это твоя мечта? – с досадой озвучивает он свои слова. – Жить в Мичигане? Почему в Мичигане?

– Там дом Бута, – спокойно говорю.

Джер тут же заводится.

– Кто, вообще, такой этот Бут?!

Господи, только не снова. На громкий ор друга подбегает Аарон и его приятели. Они стоят рядом, Рон отводит Джера в сторону, тем самым освободив меня от цепких пальцев Уолша. Но тот продолжает кричать, что убьет Бута, что не оставит меня в покое. Тогда дружки Рона и он сам пытаются усмирить парня. Что-то разбивается, кто-то охает. Моя мать бросает на меня надменный, полный презрения, взгляд.

Опять. Ничего, я уже привыкла.

Саманта

Месяц спустя

К сожалению, временно мне приходится находиться в родительском доме, а значит, к проживанию прилагаются свисты отца, его эмоции во время футбольного матча между сборной Флориды и сборной Вирджинии. Он болеет за наш штат, и просто приходит в ярость, когда вратарь пропускает гол в очередной раз. Могу поклясться, что слышу, как папа щелкает зажигалкой, закуривая в гостиной, которая находится прямо под моей спальней.

Агнес стучится в приоткрытую дверь, и немного с неловкой улыбкой заходит внутрь. Она вернулась со свадебного отпуска загорелой и счастливой. Кажется, с Аароном там было весело. Когда сестра присаживается на массивную кровать, она тут же, по всей видимости, замечает мое унылое настроение. Убирает прядь волос с лица, гладит по щеке, приподнимает пальцами подбородок, заставляя взглянуть на нее. Но мне и хочется рассказать ей правду, и очень страшно. Страшно в очередной раз показаться перед ней неудачницей. Такой я ведь и являюсь всю свою жизнь.

– Папа в гневе: нападающий почти забил в ворота, но мяч попал в штангу, – смеясь, говорит Агнес, пытаясь поднять мне настроение.

В ответ я ей лишь слабо улыбаюсь. Агнес приехала в этот дом на выходные, через два дня она вновь уедет в Палм-Бей, а мне нужно думать, как скорее выбраться из этого дома, потому что, – да, я не поступила. И случилось еще кое-что…

– Ладно, – сдавшись, Агнес вздыхает, сложив руки на коленях. – Расскажешь, что произошло?

У меня язык не поворачивается сказать ей правду. Это сложнее, чем мне изначально казалось. Когда я вышла из кабинета врача, то была уверена, что с легкостью смогу поделиться со своей проблемой с сестрой, но на деле все оказалось не так.

– Если тебе интересно, – пробурчав, достаю из ящика прикроватной тумбы конверт и протягиваю его загорелой новоиспеченной невесте, – вот… я не поступила.

Из моих глаз вмиг брызгают слезы.

– И на что я рассчитывала? – гнусаво выдаю я. – Что Лига Плюща для меня? Наивная…

Агнес подсаживается ближе и тут же сжимает меня в своих теплых объятиях.

– Хей, Сэм, ну ты что? Не плачь, пожалуйста… Ты обязательно поступишь…

– Когда? – отодвинувшись, бросаю ей. – Ну, когда?! Ты сама знаешь, что это уже нереально, – скривившись, отвожу взгляд.

Но краем глаза мне удается видеть, как Агнес с переживанием на меня смотрит. Она гладит меня по руке, что раздражает и успокаивает одновременно.

– Я еще не говорила родителям. Это так унизительно. Они снова будут смотреть на меня, как на кусок дерьма.

Агнес качает отрицательно головой, как бы говоря, что я не права. Хотя она сама прекрасно знает, что я не ошибаюсь. Я уже в курсе, что скажут предки, и на самом деле больше я беспокоюсь о другом.

Всхлипнув, закрываю ладонью рот, сдерживая рыдания. Надеюсь, меня не начнет тошнить снова. Только не сейчас. Сестра вновь тесно обвила меня своими руками, и я очень рада, что не одна в такой тяжелый для меня момент.

– Я беременна, – мы обе замираем от слов, только что прозвучавших в этой комнате.

Отстранившись немного, мы глядим друг на друга, и каждая сглатывает ком в горле, размером с кулак. Дыхание частое, позволяющее легким функционировать, тогда, как сердце готово выпрыгнуть из груди. От страха я дрожу, в ожидании, как же все-таки отреагирует Агнес на мое признание. Глаза у нее постепенно расширяются, и потом она спрашивает – тихо и робко:

– Это ребенок Джереми? – Знаю, она думает о том, что пора бы срочно позвонить ему, и пускай тот первым же рейсом возвращается из Испании.

Но у меня своя байка на этот счет. Все, что я собираюсь сказать дальше – сплошная беспощадная ложь.

– Нет, – притворно улыбнувшись, смахиваю слезы с щек. – Это ребенок Бута, мы… были вместе сразу после того, как… вы с Аароном улетели отдыхать.

Этот засранец с моей сестрой провел целый месяц на островах, и я уверена, они чудно провели время, все время обновляя солнечные фотографии в «фейсбуке».

      Мне показалось, или разочарование появилось во взгляде у Агнес?

– Я с ним уже поговорила, – снова ложь, ведь я переспала с ним всего пару дней назад, до того, как почувствовала тошноту и головокружение. – И Бут не против аборта.

– Аборта?! – восклицает Агнес, а я сразу затыкаю ей рот рукой.

– Не кричи, – приложив палец к своим губам, прошу ее я. – Пожалуйста, говори тише. Мама может услышать.

Да, она вообще любит подслушивать наши с сестрой разговоры, или стоять под дверью, когда я болтаю с кем-нибудь по сотовому. Однажды, она стала громко стучать в дверь, когда я занималась с парнем сексом по телефону.

– Ты не можешь сделать аборт, – уже вполголоса уверяет Агнес, сложив ладони вместе, словно станет сейчас молиться. – Не делай этого, прошу тебя, Сэм.

Агнес так спокойной рассуждает, но ведь у нее есть муж, меньше, чем через год она закончит колледж, а ее будущее распределено на несколько десятков лет вперед, потому что она жена Галлахера и невестка Галлахера старшего.

– Я все решила, – непреклонно заявляю, откинувшись назад. – Послушай, через пару лет ты станешь каким-нибудь директором в роскошном отеле своего свекра, а твой муж унаследует целую империю от своего отца. Родители Аарона тебя обожают, вы отпраздновали медовый месяц на Канарских островах, а когда родится первый малыш, Рон наверняка подарит тебе уже третью машину. У меня этого всего не будет, ясно? Я останусь с ребенком на руках, без образования, достойной работы и проклятым отцом этого крикуна, который даже на мне не женится, потому что у него есть дела поважнее! Например, обустройство жизни в Мичигане, куда он отправится уже без меня, потому что я провалила поступление!

Все это я говорю, размахивая руками и уже не следя за собственной интонацией. Я действительно почти кричала, разгневанная на свою сестру за то, что та просит меня не убивать крохотное существо внутри меня, совершенно не понимая, в каком я положении. Но еще больше я разгневана на себя саму за ту ложь, которую выкрикнула ей со всей злости. Я сама стала верить во все, что сказала. Мне стоит только позвонить Джереми и сказать, что та ночь не прошла бесследной, и он тут же примчится, я это знаю. Но я так же помню о его словах: о том, как он мечтает не зависеть от родителей, встать на ноги самостоятельно, и быть кем-то большим, чем просто их сыном. У них в руках рычаг давления на него, и этот парень наконец-то избавился от оков. Какой бы стервой я ни являлась, доля человечности все еще болтается на поверхности, не позволяя мне набрать его номер, написать в твиттере, и не позволяя отвечать на его сообщения о моих делах. Регулярно Джер интересуется о моих успехах в поступлении, о том, все ли у меня хорошо. А я не могу ему ответить, что я полная неудачница. Мне действительно стыдно. И это еще одна причина, почему мы не будем вместе: давайте взглянем правде в глаза – Джереми не нужна девушка, лишенная высшего образования, с огромным багажом бывших парней и нерешенных проблем. Ему нужная нежная девчонка, у которой текут слюни от Бэна Аффлека, но никак не девушка, влюбленная в прозу Чака Паланика.

Я не стану портить ему жизнь. В конечном итоге, позвони я ему, он сам мне ее испортит через пару-тройку лет. Это он сейчас влюблен в меня, но потом очарование сменится разочарованием и ненавистью ко мне. Он все осознает и сделает больно мне. А я этого не хочу.

Агнес, в конце концов, расплакавшись, берет мою руку в свою.

– Поверь, я буду помогать тебе, и Аарон будет. Ты не останешься жить здесь, – сестра оглядывает спальню. – Мы сможем устроить тебя на достойную работу и …

Я вырываю руку, в упор глядя на сестру. Знаю, мое лицо совсем заплаканное.

– Думаешь, если бы я хотела вашей помощи, не попросила бы? – с укором спрашиваю я. – За все те два года, что вы с Роном вместе, я точно могла бы прийти со своими проблемами к вам, а вы их тот час бы решили. Но я этого не хочу. Я сама управляю своей жизнью. В будущем ничего не изменится.

Не знаю, как воспринимает мои слова Агнес, но, похоже, она не очень довольна. Сморщившись, она позволяет слезам вытекать из своих глаз. Я не могу смотреть на это, не зарыдав. Закрываю лицо ладонями, представляя лицо ребеночка, который мог бы родиться на свет, если бы не его непутевая мать.

Агнес прерывает душещипательный момент. Она убирает руки с моего лица.

– А как же таблетки? Ты сказала, что принимаешь их.

Это так. Я их принимаю, и ни разу, ни одного дня не забывала о них. Однако выходит так, что моя память дала осечку, и именно в тот злосчастный день клубных развлечений я забыла о таблетках, после переспав с Джереми. Другого объяснения у меня просто нет.

– Скорее всего, я забыла о них тогда, – закусив губу до боли, разрешаю очередной слезинке скатиться вниз.

Агнес не старается больше уверить меня в том, что поможет мне с ребенком, не настаивает на том, что я стану хорошей матерью, потому что мы обе знаем, что это будет враньем. Однако сестра нашла неожиданный подход ко мне.

– Если ты все же согласишься родить, мы сможем отдать кроху в приемную семью. Знаешь, как много пар мечтают о детях, но они бесплодны, поэтому…

Договорить у сестры не получается. В комнату входит мать, распахнув широко дверь и так же широко распахнув свои светлые удивленные глаза. На одном плече у нее висит кухонное полотенце. Опустив плечи, мама в неверии качает головой.

– Господи, – произносит женщина, блондинистые волосы которой собраны на макушке, – ты что, беременна, что ли, Саманта?

***

Два дня назад, еще до разговора с Агнес, я записалась к гинекологу, чтобы сделать аборт. Предложение сестры об усыновлении я даже не рассматриваю. Говорят, после родов женщина уже не может отказаться от ребенка, а это то, что мне точно не нужно. Мать с отцом были в шоке, они кричали на меня, обзывая самыми ужасными словами. Я думала о том, что если вдруг, перенервничав, у меня случится выкидыш, это будет единственный плюс вечерней ссоры. Агнес защищала меня, как могла, обвиняя родителей в предвзятом отношении ко мне. Она говорила им, что они всегда принимали за нас решения, но теперь мы взрослые девушки, которые могут сами решать, что делать со своей жизнью. На это мама молча подошла к шкафу с моей одеждой и стала все валить на пол. Пока я кричала на нее, пытаясь заставить прекратить, она просто собрала все мои вещи в чемодан, при чем, весьма неопрятно, и, кинув его мне, попросила убраться прочь, потому что я « позор их семьи» и она «была уверена, что такой, девке не место в приличном колледже». Я даже не обиделась на «девку». Усмехнувшись ей, потащила чемодан вниз по лестнице, пообещав, что вернусь позже за остальными вещами. Папа, конечно, слабо настаивал на ошибочном решении матери, но этого было почти неслышно. Оттого я сделала вывод, что он мечтал о моем скорейшем исчезновении. Наверное, если бы меня похитили, они не стали бы меня искать.

А вот Агнес стала бы. Она не боролась за мое проживание в этом доме, она просто высказала этим людям все, тыкая в них пальцем.

«Вы лишились обеих дочерей сегодня!» – до сих пор ее отчаянный, пропитанный ненавистью, крик стоит у меня в ушах.

Сестра отобрала у меня чемодан, закинула к себе в машину, и отвезла в квартиру Аарона, где они временно живут, пока ее муж не построил дом на берегу океана.

Представляю, в каком состоянии были родители после ее прощания. Мне они, кстати, не позвонили ни разу, зато Агнес прислали кучу голосовых сообщений с извинениями. В момент, когда услышала одно из них, я расплакалась. Возможно, это гормоны, а, может быть, это потому что я, наконец, осознала, – ни мама, ни папа по-настоящему никогда меня не любили.

Никогда.

Из кабинета, в который я зайду, когда очередь дойдет до меня, доносятся голоса, а через пару минут оттуда вывозят на каталке девушку. Видимо, ее везут в обычную палату, где она должна будет пролежать сутки, прежде чем ее выпишут, убедившись, что все в порядке после операции. Со мной будет так же.

Я попросила Агнес никому не говорить о моей беременности. Даже Аарону. Я доверяю ей. Не хотелось бы, чтобы Галлахер проговорился о моем положении Джереми во время их разговора по скайпу или по телефону.… Или как они там общаются на расстоянии?

Мне пришлось признаться во всем Буту. Ему теперь известно, что я не только не поступила в университет моей мечты из-за нескольких недостающих баллов, но и то, что я забеременела. Конечно, я сказала, что это не его ребенок. Бут предложил забрать меня с собой в Мичиган, и пока я буду целый год готовиться к новым экзаменам, смогу работать в закусочной его друга. Он пообещал, что если я избавлюсь от ребенка, у нас все будет хорошо. Не помню, когда в последний раз чувствовала себя такой разбитой, но я не хочу оставаться во Флориде. Хочу уехать подальше, чтобы навсегда порвать связь с предками. У Агнес теперь своя семья – она справится. И мы в любом случае будем общаться, видеться. Но сейчас мне нужно скорее свалить, пока есть хоть один человек, с которым у нас одинаковые мечты и цели.

Агнес безумно удивилась, что я залетела от Бута, как она сказала мне, пока мы ехали в Палм-Бей.

«Никогда бы не подумала, что ты станешь спать с таким бородатым и неухоженным», – скривив лицо, сказала она. – «Я думала, вы просто дружите».

Ну, скажем так, взгляды на мужчин у нас разительно отличаются.

Может, если я буду убеждать других, что это ребенок Бута, сама поверю в это?

– Мисс Саманта Луиза Хоггарт? – зовет медсестра, приоткрыв дверь кабинета.

Я подрываюсь с места, ощущая волнение во всем теле. Меня пробирает дрожь, и через уверенность в правильном решении пробиваются сомнения. В этом виновата только сестра.

«Ты подумай, а вдруг, больше не сможешь иметь детей…»

«Ты совершаешь ошибку, Сэм…»

«Этот малыш хочет жить, он не виноват, что ты забыла выпить таблетку и трахалась баз защиты!»

Я отгоняю лишние мысли от себя. Они, как тучи заслонили ясное небо, подобно моему скорому безоблачному будущему. Без. Этого. Ребенка.

Врач – немолодая женщина со светлыми волосами, подрезанными под каре, – безумно напоминает мне нашу с Агнес мать. Но я просто стараюсь не смотреть на нее, когда она, изучая мою карточку, задает вопросы. Отвечаю быстро, не пускаясь в объяснения, и смотрю на свои пальцы, которые действительно дрожат.

Почему-то представляется, что моя мать будет делать мне аборт. Эта женщина, правда, в отличие от той, что родила меня, носит очки, но они достаточно похожи, чтобы очки могли мне как-то помочь.

Через минут пятнадцать начинается подготовка к операции. Я переодеваюсь в медицинскую сорочку, залезаю, как и велено, на высокое кресло, расставляю широко ноги. А впереди врач и ее ассистентка, которой первая отдает поручения. В скором времени мое волнение только усиливается. Все необходимое сделано, я вытерпела укол, глядя, как ассистент подготавливает все необходимые хирургически инструменты.

Эта женщина, безумно напоминающая мою ненавистную мне мать, склоняется вниз, чтобы определить величину и положение матки. Насколько я все правильно поняла, у меня еще тот срок, когда можно провести мини-аборт. То есть, в матку будет вводиться специальная труба, название которой я не запомнила. Эта труба каким-то образом, под воздействием давления, буквально разорвет ребенка на маленькие части…

– Пождите! – так резко ору я, что врач (черт, так и не вспомнить ее имя и не разглядеть на бейдже!) роняет от испуга ту самую трубку, которую собиралась вставлять в меня.

Конечно, я чувствую дискомфорт, ведь с моим влагалищем работали, прежде чем собирались убить ребенка.

– Подождите! – снова кричу я, ощущая, как лоб покрылся капельками пота. – Не делайте этого!

Женщина, сдвинув брови, смотрит на меня странным взглядом, будто не понимает.

– Не смейте мне ничего вкалывать, – приказываю, кружа пальцем в воздухе. – Я вменяемая! Я вменяемая! Я просто… передумала, – говорю, заикаясь, и тычу рукой на ее рабочий стол. – Дайте мне мой телефон.

Подойдя ближе, вызывая во мне новый приступ паники, женщина спрашивает:

– С вами все в порядке? Вам просто страшно? Я могу вновь позвать анестезиолога.

Сердце подпрыгивает, намереваясь выпрыгнуть через горло.

– Неет! Сказала же! – уже вовсю горланю. – Дайте мне мой телефон! Он в моей сумке.

Глядя, по-прежнему, на меня, гинеколог косится в сторону, на своего ассистента.

– Кира, подай пациентке сумку.

– Быстро! – подсказываю я, дыша глубоко и быстро.

Здесь должен быть Джереми. Он бы меня спас!

Выхватив сумку с длинным ремнем из рук настороженной ассистентки, я достаю из заднего кармана смартфон и бросаю ее, отделанную черной тканью, на кафельный пол.

– Агнес? – отчаянно молю, проливая слезы, когда на том конце поднимают трубку, – наконец-то, весь мой страх и отчаяние смогли найти себе выход. Слышен обеспокоенный голос сестры. – Агнес, скорее забери меня отсюда. Пожалуйста, скорее.

Мне кажется, что эти двое, как в дешевом фильме ужасов, схватят меня, избавят от ребенка, а потом убьют. И этот проклятый взгляд врача – точь-в-точь, как у матери.

– Что происходит? – волнительно спрашивает Агнес. – Где ты?

Я слышу, как захлопывается дверь машины. Она уже едет. Моя сестренка едет… Но ответить я ей не могу. Хочу, но не могу. Телефон падает из рук, а глаза, как я ни стараюсь держать их открытыми, сами собой закрываются…

Джереми

Полгода спустя

Что бы кто ни говорил, а зимы в Мадриде холодные. Во Флориде февраль мягкий, а здесь выпал снег и температура до пяти градусов тепла, хотя вчера вся предыдущая неделя была более-менее нормальной в плане погоды. Я закутываюсь в теплый воротник пальто, натягиваю шарф на нос, абсолютно не готовый к такому холоду, ведь с чем я встречался в своем штате – так это с ураганами, но не со снегопадом.

– Doble espresso sin azúcar. Todo bien? (пер. с исп. – Двойной эспрессо без сахара. Все правильно?) – девушка в зеленой бейсболке с эмблемой кафе протягивает мне бумажный стаканчик.

Я, улыбаясь, беру его и расплачиваюсь.

– Sí, todo bien. Gracias. (пер. с исп. – Да, все правильно. Спасибо)

Она, смуглая маленькая и красивая, улыбается в ответ, а потом спрашивает на беглом испанском у следующего клиента, что тот желает. Выйдя из кофейни «Уютный уголок», я придерживая вязанный коричневый шарф у горла, отпиваю из стаканчика горячий напиток, который вмиг согревает. Вставляю в уши снова наушники, из айпода звучит мелодичная песня местной популярной группы Dvicio. Слова исполнителей уносят меня далеко, хоть я и шагаю по заснеженным улицам, но представляю то, что стою рядом с ней у моего старого пикапа, и целую ее сладкие губы. Однозначно такая грустная атмосферная музыка помогает страдать, однако мне не нужны тоскливые слова, чтобы соскучиться по девушке, которую я люблю. По девушке, которая преспокойно обо мне забыла, не ответив ни на одно мое письмо. Я так и не решился приехать домой, встретиться с ней. Я решил остаться здесь, не знаю, на сколько. На некоторое время, пока боль все еще очень живая. Пока Саманта все еще течет в моих венах, я не смогу вернуться туда, где нас связывает столько воспоминаний. Здесь, в Мадриде, я часто отвлекаюсь от своих дел, оставляя на добросовестного руководителя Энджи часть своих обязанностей, и отдаюсь развлечениям. Энджи думает, что у меня какие-то неприятности, а сам я езжу к морю, чтобы побыть один, подумать. Но в действительности я пускаюсь в разгул, целуя женщин, что не вызывают во мне ничего, кроме страсти, надеясь, что в клубе ли, в кино ли, на улице ли найду взглядом ту, способную помочь мне забыть карие глаза, полные жизни и самоотверженности.

«Может быть, это расстояние, которое заставляет меня думать о тебе,

Или время меня мучает, или я должен быть ближе к тебе.

И каждую ночь в темноте я чувствую дыхание,

Я хочу, чтобы ты сказала мне, что ничего не кончено…»

Подпеваю Андреасу, вокалисту группы, поставив на повтор одну песню, зацепившую меня больше остальных. Она называется «Ничего». Но ведь у нас с ней было много «ничего». Ничего не значащие поцелуи, ничего не значащие ласки, секс, ее стоны около моего плеча, ее взгляд, в котором я тонул каждый раз, когда смотрел в пучину ее нереальных больших глаз. Моя ничего не значащая одержимость. В конце концов, она лишь сильнее запутала меня и сделала больнее. Так что я хочу избавить от нее.

Сегодня я гуляю здесь по той же причине: чтобы, возможно, познакомиться с кем-нибудь. Но в конечно итоге, зачастую, я просто сплю с ними, а перед глазами лицо Саманты, а не лицо той девушки, в которую я вхожу.

– Джереми? – окликает меня сладкоголосая девушка.

Это точно, что сладкоголосая, потому что мне с самого начало понравилось, как она произносит мое имя. Я знаю ее. Мы встречались. Но сейчас, когда блондинка подходит ближе, обнажив маленькие белые зубки, я пытаюсь вспомнить, когда и где с ней общался. Неужели, она одна из тех…? Однако девушка быстро отсеивает мои догадки, сложив руки, облаченные в длинные черные перчатки, поверх серой шубки.

– Почему не здороваешься? Я думала, что мы позавтракаем вместе сегодня, но Энджи сказал ты уехал в город, – все это она произносит быстро, не переставая мне улыбаться.

И, конечно же, я вспомнил, кто она! Это высокая, но определенно ниже меня, даже на каблуках, миловидная блондинка с кудрявыми волосами чуть ниже плеч, – Кайя Ривера. Кайя – туристка, остановившаяся в моем отеле в городе Аликанте. Она хотела попасть в Коста-Бланку, но ее фирма не смогла оплатить такую путевку даже не в сезон, поэтому по стечению обстоятельств она оказалась в моем гостиничном комплексе, и тут же меня заприметила. Мы общались несколько дней, когда она спускалась в холл, тем более что девушка приехала отдыхать одна. Всего на пару недель, потому что отпуск у нее ограниченный, ждут на работе, а отпустили ее только зимой и ненадолго. Кайя работает, кажется, в строительной компании, точно вспомнить не могу, но она и обмолвилась-то всего чуть-чуть о своей карьере. И самая важная часть: Кайя – американка! Она из Северной Дакоты. А значит, помимо Энджи, я могу еще с одним человеком говорить на родном английском.

– Ох, прости, я не заметил тебя, – говорю, сам улыбаясь ей, как мальчишка, радостный от неожиданной встречи, – серьезно, я шел и думал… Знаешь, – с заговорщическим тоном я меняю ее направление, указывая на популярнейшую пиццерию в городе, – а почему бы нам вместе не пообедать?

Она подмигивает, потирая ладонями.

– С беконом и перцем? – морщит носом довольно.

– Четыре сыра, – поправляю ее, подсказывая правильный вариант.

– Тоже неплохо, но я бы лучше взяла их традиционную с перцем Чили.

Кайя хватает меня под руку, и пока мы направляемся к пиццерии, она рассказывает в красках, как прошел ее день.

***

– Сегодня заселилась еще одна пожилая пара с собачкой, – уведомляет меня Энджи, мой управляющий из Австралии.

У него весьма интересный акцент.

– С собачкой? – усмехаюсь, поднимая голову от планшета, прекращая обзор новостей.

– Да, – смеется в ответ Энджи. – Она маленькая, огрызается, но почти не лает.

Я довольно киваю, выпрямившись, пряча руки в карманах официальных брюк. Управляющий оглядывает мое лицо.

– Слушай, Джереми, когда в последний раз ты брился?

Машинально достаю руку и ощупываю свою челюсть, заросшую щетиной. Мы с Энджи за полгода сдружились, и он помогает мне проводить рабочие будни без Аарона, которого мне реально очень не хватает.

– Кажется, я начинаю забывать об этом, – с усмешкой говорю ему я, думая о том, что и постричься мне бы не помешало.

Но меня останавливают воспоминания о ее длинных красивых пальцах, которые то и дело запутывались в моих слегка кудрявых кончиках волос, достающих до основания шеи. Эта «шапка» никогда мне не мешала, я любовался ею в зеркале, зная, что Саманта любит мои волосы. Но сейчас, наверное, пора уже расстаться с прошлым. Пора отпустить.

– Кстати, – вставая, Энджи направляется к центральному компьютеру за стойкой ресепшна. Уже поздно – мы распустили весь персонал, кроме двух горничных, швейцара и су-шефа. – Тебе тут пришло письмо. Не волнуйся, я ничего не читал, – парень с серьгой в ухе поднимает руки в защитном жесте, боясь того, что я могу его заподозрить. – Можешь убедиться сам, – открывает нужную вкладку, – я даже не открывал его. Просто, – теперь Энджи мнется, глядя то на меня, то на клавиатуру перед собой, – это та самая почта, на которую ни разу никто не писал, и которую ты зачем-то держишь открытой, Джереми.

Мое сердце принимается учащенно биться. Оно сходит с ума в грудной клетке, отплясывая ирландский национальный танец. Эту почту я завел для переписки с Самантой еще в юношеском возрасте; чтобы мои родители не догадались. Мы общались только через нее. А потом я выходил из того аккаунта, заходя в свой обычный, и никто ни о чем не догадывался. Все письма, все до единого я переместил в созданную мной папку «Никогда не удалять. Важно!». С прошлого января я не получил больше от Сэм ни одной электронной весточки, и вот она пишет сюда. Это она. Я еще не взглянул на экран, но я знаю, о чем говорю, потому что, чтобы не разочаровываться, я защитил этот ящик от рекламы и спама.

Склонившись слегка, замечаю, как Энджи отодвигается в сторону. Ее неизменный ник в строке отправителя. Не успев кликнуть на письмо, я ладонями хватаюсь за края нижней стойки, в надежде выдержать это бешеное сердцебиение и подскочивший до небес пульс. Дышу быстро, выдыхая весь накопившийся гнев за последние месяцы.

– Эй, братан, с тобой же все хорошо, правда? – суетится Энджи и кричит Синтии, нашей горничной, чтобы позаботилась о стакане воды для меня.

Синтия бежит через административную стойку на кухню, а возвращается оттуда уже не одна, а с су-шефом, который и держит стакан с водой. Счастливо засмеявшись, я поднимаю голову.

– Вы что? Я в порядке, ребят, – выпиваю всю воду и с благодарностью отдаю им стекло обратно. – Все нормально, ясно? Я… Да черт возьми, – вновь засмеявшись, опускаю глаза к экрану компьютера и чешу подбородок пальцами, – все просто отлично!

Давно я не испытывал подобных ощущений. Этот прилив адреналина кружит голову, я хочу скорее прочитать, что же Саманта написала мне, и очень надеюсь, что она признается в письме, как скучает по мне, как ей меня не хватает. Почему она мне не позвонила? Да и какая разница?!

– Слушайте, ребят, я бы хотел прочесть важную для меня новость наедине, – говорю им я, взглянув на каждого присутствующего по очереди и растянув губы в улыбке, а тремя секундами позже положив ладонь на плечо Энджи.

Тот, все уяснил еще до того, как я договорил свою просьбу. Он просит всех удалиться жестом руки, и сам покидает холл, оставив меня одного, но прежде посылает мне кривую усмешку.

Присев на вращающееся кресло, я не могу игнорировать тот факт, что у меня дрожат руки, но я все равно кликаю кнопкой мыши на сообщение без темы. От ее лица. А там… ничего. Практически ничего. Лишь одно слово, которое я не знаю, как истолковать – «ты». Что означает это «ты»? Сначала я долго думаю над этим, положив локти на стол и скрестив пальцы вместе. А потом решаю все-таки ответить на это странное письмо. От прежней радости почти ничего не осталось.

Нет, не буду писать. Не стану. Лучше наберу Саманту. Я должен знать, что она имела в виду. Схватив свое пальто, быстрым шагом выхожу на улицу, вдыхая морозный ночной воздух Испании. Телефон в руке, но звонить страшно. Страшно услышать не то, что ожидается. А ожиданий у меня много, особенно после того, как настроил себе иллюзий.

Все-таки набираю ее номер, молясь всем богам, чтобы она подняла трубку. Она же не сменила номер? Аа… нет, гудки идут. Третий гудок, четвертый… Пожалуйста, Саманта! Прошу тебя! Мое сердце и так разбито тобой на миллион кусочков. И вот девушка отвечает на звонок, правда, разговор начинается с молчания.

– Сэм? – первым говорю я, но мой голос звучит невероятно безвыходно и беспросветно.

Она не отвечает, но я слышу ее дыхание. Я склоняюсь пополам в буквальном смысле. Боже, как я скучал по ее дыханию, по которому мог определить, что она чувствует в данную минуту. Сейчас она волнуется. Неужели, она ждала моего звонка? Неужели, мы ей все-таки небезразличны. Во Флориде еще ранний вечер, я радуюсь, что не разбудил ее, потому что в Испании поздняя кромешная ночь.

– Скажи что-нибудь, Сэм. Я… в ящике я обнаружил письмо… от тебя.

Тяжело сглотнув, я жду, что она теперь начнет говорить, но Саманта все так же дышит, я лишь надеюсь на то, что она не плачет. Выровняв дыхание, она прочищает горло. Кубики льда бьются о края стакана – Саманта пьет… воду?

– Ты же не употребляешь алкоголь в то время, пока мы…

– Нет, – резко обрывает девушка мои догадки.

Слава Богу, я могу слышать ее голос. Наконец-то. Господи! Семь месяцев спустя… она ответила впервые на мой звонок. – Я просто… – теперь, похоже, волнуется и находится с тем, что ответить мне. – Просто… отдыхаю с друзьями. В Джексонвилле, Джереми. И твой звонок стал неожиданным. После езды на велосипеде было сложно сосредоточиться на входящем звонке.

Теперь все ясно. Донельзя безысходно я пускаю в звездное небо клубы пара изо рта. Теперь мне все понятно. Она развлекалась, а когда зазвонил ее мобильный, случайно, совершенно машинально нажала на кнопку принятия вызова, поэтому она так долго молчала, не решаясь ни отключиться, ни поздороваться.

С момента признания Сэм прошло пару минут, и с тех пор я молчу, не зная, что говорить дальше. Саманта тоже молчит. Я так люблю ее, но я больше не могу. Просто не могу. Это маленькая надежда, когда я, кажется, оставил все в прошлом, выбила меня из колеи. И отныне мне еще хуже, чем прежде.

– Ты написала мне письмо, Сэм, правда ведь?

Ее веселый тон заставляет опустить голову. Я разрешаю своим глазам увлажниться.

– О, Джереми, извини, пожалуйста, – смеясь, но как будто фальшиво, произносит громко девушка моей мечты, – это не тебе! Понимаешь… я писала своему другу, приглашая на сегодняшнюю нашу велосипедную прогулку, а когда собиралась отправить, нажала на какую-то кнопку, сообщение удалилось, открылось окно получателей и, – Саманта заводится в истерическом смехе, – Боже, это так нелепо, но каким-то образом я нажала на иконку с твоим именем и отправила письмо. Ноутбук, к тому же, стал ужасно вести себя, напечатав там тебе что-то. Наверное, там какая-то хрень пришла тебе, ты уж прости.

Я прямо вижу, как кареглазая красавица виновато закусывает губу, глядя наверх, пока не услышит ответ. Она так всегда делает. Вспомнив это, я усмехаюсь. Грустно, но усмехаюсь, хоть мне и больно. Ну, что ж, ее объяснение выглядит таким сумасшедше несерьезным, но у Саманты такой задорный голос, что я сразу понимаю – она и не думает скучать по мне. У нее все в порядке, и это, к сожалению, была нелепая случайность. Случайность, которая позволила мне услышать вновь, как она смеется. Я хочу сохранить этот смех у себя в памяти навсегда.

– В письме было слово «ты», – информирую ее я.

– О, – только и говорит Сэм.

Ее прекрасный рот сейчас округлился, и она удивлена. Джереми, просто прекрати это, черт тебя дери! Будь мужиком!

– Я подумал… а впрочем, не важно, – захватив пальцами носовую перегородку, я закрыл глаза. – Мне нужно идти. Хорошего тебе вечера, – осекаюсь, чуть не сказав «любимая»; через секунду выдыхаю: – Саманта.

Сдерживаю себя от: «Я люблю тебя» и «Будь счастлива». Просто отключаюсь, сжав в руке смартфон. Воздеваю взгляд к небу, убираю телефон в карман и хватаюсь за голову, поражаясь красоте Вселенной, окружающей нас. Где-то там, через несколько часов, Саманта Хоггарт тоже увидит эти же самые звезды, что сейчас могу наблюдать я.

Когда-нибудь Саманта Хоггарт перестанет так много значить для меня и занимать огромное место в моем сердце.

Машина среднего класса останавливается у дверей гостиницы, и швейцар родом из Китая, спешит выйти наружу, чтобы встретить пожилую гостью.

– Hola (пер. с исп. – Здравствуйте), – полуобернувшись, дружелюбно здоровается женщина со мной.

– Hola, – слабо улыбаясь, говорю я. – Bienvenido (пер. с исп. – Добро пожаловать)!

А потом вхожу внутрь за ней. Пора освободить голову для реальных проблем.

Саманта

Уже прошло несколько минут, как закончился мой разговор с Джереми. Мне хочется выйти прочь из этой палаты, в которой я лежу на сохранении, чтобы больше не испытывать на себе взгляд сестры. А он разгневанный. Прямо как у быка перед корридой.

– Прекрати на меня так смотреть! – не выдерживаю я. – Слышишь?

Агнес, выругавшись под нос, поднимается и подходит к окну. Сложив руки на груди, она смотрит на оживленную часть улицы большого города.

Временно я в Джексонвилле, потому что мы скрываем мою беременность ото всех, – в частности и от Аарона тоже. Агнес, конечно, это сложно дается, но она пошла на такую жертву ради меня. Не знаю, наверное, потом я расскажу Аарону о своем малыше, но не сейчас, не в такие дни, когда он еще с легкостью может позвонить своему другу, рассказать обо всем и убедить того, что это его ребенок. Пусть все немного уляжется, потом я, обещаю, все выложу начистоту. Джереми к тому времени будет на меня глубоко плевать.

На самом деле, я не совсем солгала ему при телефонном разговоре. Его голос был полон надежды. Но я решила написать ему письмо, о чем предупредила сестру. Я решила рассказать правду о нашем будущем ребенке. Сказала себе, что если прочтет, если дойдет письмо, если Джер останется к нему равнодушным, – значит, так тому и быть. Но вчера приключилось другое – письмо удалилось, осталось лишь одно маленькое слово, что-то случилось с компьютером, и письмо отправилось вот таким образом, а потом еще полчаса я не могла привести свой ноутбук в чувство. Я, конечно, надеялась, что письмо до него теперь не дойдет, либо Джереми перестал заходить на эту почту, ведь он держал ее для нашей с ним в прошлом тайной переписки. Однако, несмотря на то, что он сам позвонил, чтобы спросить, что, черт возьми, я имела в виду, я уже не могла признаться во всем. Когда услышала его голос, растерялась, ведь подняла трубку не я – Агнес. Сестра, как бы ни злилась на меня, не пытается влезать и делать все по-своему, только советует – вот, что мне в ней нравится больше всего.

– Тебе стоило сказать ему, – твердит она безутешно.

Качаю головой, зная, что ей не увидеть этого, стоя ко мне спиной.

– Я не смогла. Значит, не нужно рассказывать, если с самого начала не получилось.

Сестра оборачивается ко мне, разведя руки в стороны.

– Что ты несешь?! Ты себя слышишь?

Я касаюсь ладонями своего большого семимесячного живота, и Агнес обращает на это внимание. А так же на мой уязвимый взгляд. Она вновь поворачивается к окну, больше не сказав ни слова.

После того, как я вчера отправила по почте неудачное сообщение для Джереми, зашла в его твиттер. Он обновил главную фотографию – теперь улыбающийся Джер обнимает какую-то очень красивую блондинку с ярко-голубыми глазами. Она очаровательна, и подходит ему больше, чем я. У меня не хватает смелости дать понять Агнес истинную причину моего нежелания уведомлять Джереми о малыше внутри меня. Просто, возможно, он нашел ту самую. Быть может, он будет с ней счастлив. Джереми заслуживает этого очень сильно. Я не хочу портить ему жизнь. Я проклятая сучка, невыносимая стерва, но по-своему я забочусь о нем. Пусть и кажется, что это не так.

– Ладно, – угрюмо вздохнув, Агнес медленно подходит к креслу возле кровати, забирает свою сумку с изображением котят и накидывает ее за ремень через плечо. – Я поехала домой; когда вернусь в Палм-Бей, будет уже поздно. А мне еще нужно подготовиться к завтрашнему собеседованию.

Агнес решила не работать на своего свекра, она закончила учебу и хочет устроиться в крупное туристическое агентство, один из филиалов которого находится в маленьком Палм-Бей.

– Я желаю тебе удачи, – говорю, когда сестра наклоняется надо мной, чтобы поцеловать в щеку. – И порезвись с Аароном ночью, говорят, что секс делает человека уверенней.

Перед выходом из палаты Агнес смеется и швыряет в меня мягкой игрушкой, что ранее стояла на полке. Я показываю ей средний палец, но она этого уже не видит.

Может, совсем немного я желаю о своем выборе. Совсем чуть-чуть. Но я знаю, что справлюсь сама, без чьей-либо помощи. Когда полгода назад я рассказала Буту о своем решении не делать аборт, он наорал на меня, обозвав последними словами, а через две недели, по приезду в Мичиган, купил себе билет в Мексику. Сейчас он все еще там, по рассказу наших общих друзей. Да и черт с ним!

Я хотела устроиться в бар, где мы обычно тусовались в Джексонвилле, я думала, меня туда уж точно возьмут, но у хозяина сейчас идут плохо дела, он сократил штат сотрудников, поэтому мне пришлось идти в цветочный магазин, расположенный недалеко от самого известного торгового центра в городе. По совету барменши Лилу я обратилась к владелице цветочной лавки Сабелле. Не могу поверить, что все это происходило со мной, но Саби – так я сейчас ее называю, – стала мне настоящим другом, научила искусству по уходу за цветами, сделала из меня мастера в этом деле и при этом платит неплохие деньги. Я сама, без помощи Аарона или сестры, сумела снять квартиру, а медицинская страховка покрыла все траты на необходимые визиты к врачу, нужные процедуры, а так же палату, в которую я легла вчера из-за второй угрозы выкидыша. Родители слишком меня нервируют: мать часто звонит, сначала, чтобы помириться, а потом, когда я отказываюсь, она ругается со мной. А отец решил идти другим путем, н уговаривает меня отдать ребенка их родственникам, которые готовы позаботиться о малыше, как о родном! Да кто их просит о такой любезности! Я не собираюсь делиться своим ребенком! Он только мой!

Черт, кроха начинает пинаться, когда я думаю о плохом. Я включаю небольшой телевизор, висящий на стене, и мыслями погружаюсь в какой-то молодежный сериал, который показывают по центральному каналу.

***

Ровно через неделю Агнес делится своими впечатлениями о новой работе и о мудаке-боссе, когда мы едем на ее «Хонде» к нашим родителям. Да, они окончательно нас достали своими звонками, просьбами и подделанным маминым плачем, что мы просто не выдержали, решив расставить все точки над «і».

– Как дела у Беллы? – поведав обо всех аспектах своей профессии, Агнес переходит ко мне.

– Отлично, – воодушевленно отвечаю ей. – Саби всерьез уговаривает меня подумать о дистанционном обучении. Я уж думала совсем завязать с учебой из-за карапуза, – смотрю на свой живот, поглаживая его рукой, – но, знаешь, ну и что из того, что я буду учиться вне кампуса? Разве это что-то изменит?

Сестра хлопает меня по плечу, справляясь с управлением машины с помощью буквально двух пальцев. Она, похоже, довольна сделанными мной выводами.

– Ну, во-от, видишь, – протягивает, расплывшись в улыбке, – а я ведь говорила тебе, что – это выход, но ты послушала Беллу – не меня.

Заметив ее деланно хмурую мордашку, я треплю сестру за щеку.

– Перестань, просто до меня долго доходит, ты же знаешь.

Агнес не упустит возможности подколоть меня.

– О-о! – смеется она. – Уж я-то знаю.

Мысленно уже пишу список того, над чем мне нужно подумать в ближайшее время. Или лучше просто обсудить это с родным человеком, чтобы услышать совет?

– Мне в любом случае понадобится няня. Врачи больше не видят смысла держать меня в больнице, с завтрашнего дня я снова выхожу на работу. – Вскидываю ладонь, чтобы заглушить еще не начавшиеся возмущения сестры. – Послушай, я смогу работать! – уверяю ее. – Я смогу работать вплоть до рождения ребенка, но, как и обещала, тебе и Саби, за несколько дней до рождения малыша, я лягу в больницу. – Склоняю чуть голову набок. – Мне нужно платить за квартиру, Агнес. Я не жду помощи от тебя. Мне нравится, что я могу сама помочь себе. Спасибо за все, что ты делаешь, но теперь я хочу полагаться лишь на саму себя. К тому же, мне нужно подкопить некоторую сумму, чтобы оплатить няню, когда я выйду на работу в лавку после непродолжительного декрета.

Агнес сворачивает, проехав светофор.

– Ты знаешь, что мама Аарона с удовольствием станет замечательной няней для малыша. Ты ведь тоже отныне часть их семьи, как и я.

– Нет, не знаю. – Да, мать Галлахера младшего располагает огромным количеством свободного времени, но есть слишком много «но». – Никто не в курсе о моем положении, кроме тебя. Что я им скажу? Что я скажу Аарону? Как я все объясню?

Агнес устало вздыхает.

– Я до сих пор не понимаю, почему ты ото всех скрываешь это, Сэм. Отец ребенка давным-давно тусит в Мексике. У этого маленького человека, еще не родившегося, конечно, должна быть семья. И это не можем быть только ты и я.

Какой-то частью своего сознания я понимаю, что она права. Но я привыкла скрывать правду, сейчас мне страшно раскрыть ее. Да и серьезно, как я объясню свое поведение? Все слишком затянулось, чтобы…

– Ты должна выйти из тени, Сэм, – продолжает свою тираду моя близняшка. – Я так устала лгать мужу, – жалуется она, и я ее понимаю.

И все же мне нечего пока на это сказать. Я еще не готова.

– Если моя свекровь выступит в качестве няни, а она это сделает с удовольствием, потому что миссис «Когда вы наградите меня внуками» будет невероятно счастлива новости о прибавлении! – Агнес машет одной рукой, говоря так громко и пылко, что мне уже не слышно играющей из динамиков музыки.

Прокручивая пальцем кончик волос, которые я неизменно выкрашиваю в красный цвет, прикусываю нижнюю губу в раздумьях. Конечно, это предложение очень соблазнительное, и от него весьма сложно отказаться.

– Я все-таки хочу немного подумать.

Сестра закатывает глаза, заезжая во двор дома наших родителей и паркуется возле старого папиного гаража. Не успеваю я дернуть ручку двери, как мама с папой появляются на крыльце. Отец обнимает женщину, что родила нас с сестрой, за плечи. Моя очередь закатывать глаза.

Взбираясь по маленькой деревянной лестнице, я точно не ожидаю того, что мать в слезах кинется мне на шею. Восемьдесят пять процентов моей циничности уверены в том, что эти слезы исключительно фальшивы. А остальные пятнадцать процентов сомневаются, но это все из-за остатков душевности и сердоболия.

– Прекрати, пожалуйста, – несильно отталкивая ее от себя, прошу я.

Она охает, как будто рассчитывала на что-то другое. Отец слабо улыбается мне, но он здраво наверняка оценивает ситуацию, поэтому никаких патрилинейных действий не совершает ни в отношении меня, ни в отношении Агнес.

Они пропускают нас в дом, заходя следом. В гостиной, за большим деревянным столом, где мы обычно все вместе ужинали, накрыто к обеду. И пахнет очень здорово. С неохотой признаюсь, но моя мама готовит превосходно. К примеру, ее ежевичный пирог прославился на всю улицу. А мой желудок скручивает тут же от чувства голода и мысленно я, конечно, облизываюсь, пуская слюни. А с учетом того, что ем я теперь за двоих, мне очень сложно отказаться от еды.

Молча мы с Агнес оставляем сумки в гардеробе, снимаем верхнюю одежду и, пройдя к столу, садимся за него. Мама говорит ни о чем: об ухудшавшейся погоде, о папиных коллегах, которые работают вполсилы, о перебранках с соседями (в которых, я знаю, она же сама и виновата). Я, не комментирую ни одного ее предложения, в отличие от Агнес, просто наслаждаюсь едой. Ох, этот мясной рулет достоин лучшей кулинарной награды!

– А ты что скажешь, дорогая? – слышу, как говорит мама, и после длительного молчания, вскидываю голову, понимая, что обращаются ко мне.

– Аа? – глупо переспрашиваю, удивившись. – Я? – прожевав кусок, отпиваю воды из бокала. – Ну-у,… все очень вкусно.

Папа, приложившись к стакану сока, смеется, пряча улыбку за стеклом. Мама лишь слегка улыбается, и даже теперь улыбка выходит у нее вымученной. Она накладывает всем в тарелку свой знаменитый зимний салат из тушеного мяса.

– Почему бы не перейти к сути дела? – вдруг предлагает отец, и на мгновение мне кажется, что пригласили нас сюда, чтобы убедить отдать ребенка на усыновление.

Но ведь не могут родители быть настолько бесчеловечными?..

– То есть? – спрашивает за меня, Агнес, замерев с вилкой около рта.

Мама поглядывает на отца и своим плечом намеренно задевает его.

– Мы же договаривались ведь, – цедит сквозь зубы она. – После ужина, Морган.

Папа, высунув руки из-под стола, указывает на нас.

– Ну, ты же видишь, они ничего не говорят. Молчат. А я, знаешь ли, не могу из них слова вытягивать.

Моя мать испепеляет отца взглядом.

– Мы так не договаривались, – повторяет она тверже, после уткнувшись в свою полупустую тарелку.

Изучая лица родителей, я отвлекалась от сути. Осушив бокал с водой, я, наконец, взрываюсь.

– Да что происходит, черт возьми?

– Прибереги ругательные слова для другого случая, дочка, – обиженно вставляет отец.

Как ему удается заставить чувствовать меня виноватой, когда, на самом деле, самый главный виновник здесь – он?!

– Ой, папа, пожалуйста… – начинаю я, но Агнес накрывает мою ладонь своей, успокаивая.

Мама, вздохнув, доливает мне воды, и я тут же делаю несколько глотков.

– Нам всем нужно успокоиться, – говорит она, а я перевожу взгляд на настенные часы, которые висят над столом с того момента, как себя помню.

Они украшены резьбой из дерева, вырезаны цветы и узоры. Сколько лет прошло, а часы до сих пор исправно работают и радуют глаз коричневым блеском. Звонок на телефоне Агнес обращает внимание всей семьи на часть стола, где сидит сестра. Песня группы Nickelback, которая играет, когда ей звонит муж, заполоняет крохотную гостиную. Молодая жена извиняется и шагает к выходу из комнаты, чтобы ответить на вызов.

– Ну, что же, – мама сцепляет пальцы вместе и заметно нервничает.

Я вижу, как Агнес, разговаривая с Аароном по телефону, через щель в двери, наблюдает за мной. Я ей киваю, подтверждая, что все хорошо. Пока еще.

– Мама, пожалуйста, не нужно заставлять меня нервничать, – кладу руку на свой живот.

Малыш пока не дергается. К сожалению, он не идет навстречу врачам, и не хочет дать ответ на один из самых важных вопросов: мальчик или девочка? Прячется. Но я рада одному тому, что развивается он хорошо, несмотря на мои переживания и угрозы выкидыша. В голове не умещается то, что однажды я хотела избавиться от него. Этот ребенок стал частью меня, он укрепился в моем сердце, и я люблю его, еще даже не родившегося. Достаточно было услышать стук его маленького детского сердца, чтобы ощутить самые теплые в мире чувства.

Отец кивает матери, и они оба встают, попросив сделать то же самое мне. В эту минуту в гостиную входит Агнес. Она растерянно смотрит на троих взрослых поднявшихся из-за стола.

– Что происходит? – Сестра складывает руки, в ладони одной из которых держит телефон, на груди.

Я пожимаю плечами.

– Как вы, наверное, знаете, – начинает папа, невзирая на наше непонимание, и поднимается по лестнице на второй этаж, – мы с матерью копили деньги на путешествие в Грецию в честь скорой годовщины свадьбы…

Он делает многозначительную паузу, встав на последней ступени, и оборачивается к нам. Взмахивает рукой, глядя на нас сверху.

– Ну, же, ничего страшного в этом нет, – усмехается седовласый мужчина с едва заметным животом. – Идемте за мной. Сара, – говорит он матери в шутку укоризненно, – чего же ты стоишь и так испуганно на меня поглядываешь?

Мама в тот же миг, словно, приходит в себя. Опомнившись, она берет нас с Агнес за руки, и впервые в жизни я вижу ее улыбку. Добрую улыбку. Не мстительную или злую, – а добрую. Невероятно.

– Идемте, – кивнув рукой на отца, приглашает меня и Агнес наверх.

Мы поднимаемся вслед за ней. Я ожидаю услышать от них все, что угодно. Я, скорее всего, не смогу удивиться уже ничему. У Сестры шаги легкие, она идет не спеша позади, размеренно дыша.

Папа встает перед дверью в мою спальню и открывает ее нараспашку, а мама, улыбнувшись нам снова, входит внутрь. Когда мы с Агнес достигаем порога, у меня отнимается голос. До этого момента я все не понимала, а при чем тут их долгожданная путевка в Грецию, но теперь все ясно…

Моя комната – больше не моя. Точнее, она больше не только моя. У дальней стены стоит массивная новая кровать с шелковыми простынями. Рядом гардеробный шкаф в тон кровати – коричневого цвета. Дверные ручки у него оформлены в форме звездочек. Туалетный столик с зеркалом стоит немного поодаль, он очень подходит этим стенам, отделанным с недавних пор светло-персиковой краской. Какой же теплый и красивый оттенок получился. Такой мягкий. Я разеваю рот от восторга, посмотрев наверх: крохотные ангелочки нарисованные на потолке, «кружат» вокруг люстры с тремя лампами.

Всхлип Агнес слышится за моей спиной, когда она, придерживая меня за плечо, указывает пальцем на детскую кроватку-трансформер со встроенными внизу шкафчиками белого цвета, тогда как сама колыбель выкрашена в темно-шоколадный.

– Мы не покупали еще белье или балдахин, – с волнением в голосе говорит мама, зная, что мы смотрим на спальное место для ребенка, расположенное в самом сердце комнаты. – Пол ребенка ведь еще неизвестен.

– Бортики оборудованы пластиковыми накладками, – добавляет отец, выходя в центр, и не остаются незаметными его влажные щеки, – чтобы наш малыш не испортил зубки, когда подрастет.

«Наш малыш», – говорит он, тут уж мне самой не удержаться от слез.

Агнес обнимает меня. Плача, я успеваю рассмотреть голубой пеленальный столик с вместительными отсеками для всего необходимого. Несколько в тон ему шкафов стоят у стены напротив окна. А рядом – маленький белый комод, на котором вертится лампа-аквариум. Она светится то синими огоньками, то красными, то зелеными. Кресло-качалка, в котором любая мать захотела бы убаюкивать свою кроху, можно наблюдать у окна, занавешенного бежевыми шторами в цветочек.

– Это твой дом, – мама ласково треплет меня по щеке, и, поддавшись эмоциям, я закрываю глаза, прильнув к ее руке.

Так она со мной никогда не поступала. Я не помню сюрпризов в свою честь. Самое лучшее доставалось Агнес, или было общим. Я не помню тесных объятий и слов поддержки. Упреки и укоры – все, чем мне приходилось довольствоваться. Поэтому я нашла себе другую семью – на улице с сумасшедшими байкерами, гонщиками и заядлыми пьяницами. Они, в свою очередь, никогда не забывали спросить, как у меня дела и ела ли я что-нибудь сегодня.

Я вижу лицо матери, когда она начинает извиняться и плакать.

– Мы все осознали, – дрожащий голос полон отчаяния и скорби. – Мы были не правы. И не только сейчас, в ситуации с твоей незапланированной беременностью, а вообще – мы всегда были не правы.

Отец обнимает Агнес сзади за плечи, и она, не выдержав прилива чувств, ударяется в слезы. Трема пальцами, касаясь руки, сестра смотрит то на меня, то на мать.

– Это было так очевидно с самого начала, – приглушенно выдавливает папа. – То, что вы – самое важное в нашей жизни, и нам просто нужно было вас любить и все. Больше ничего не требовалось. Любить и считаться с вашим мнением.

Мама разворачивает меня полностью к себе.

– Мы тобой гордимся, чтобы ты там ни думала. Да, я никогда не была хорошей матерью, стоит это, наконец, признать, я не умела показывать свою любовь. И я благодарна этому ребенку, – она касается ладонью моего живота, и я вздрагиваю, – ведь если бы не он, мы бы с папой так и не поняли, что нет ничего важнее детей.

Отец от Агнес переходит с объятиями ко мне. Я тону в его колючем свитере и запахе травы, исходящем от него. Запах моего детства. В те редкие моменты, когда папа нас обнимал.

– Больше ты не снимаешь квартиру, – решительно заявляет мать, когда с родительскими ласками покончено, но мы все еще вытираем слезы. – Ты будешь жить здесь, Саманта. Это твой дом, – второй раз за вечер повторяет она. – Я буду до конца своих дней ненавидеть себя, что выгнала тебя отсюда. Обещаю тебе, – мама проводит по моему лицу пальцами, – я изменюсь. Я стану хорошей бабушкой своему внуку. У него нет отца, – да, им все известно про «папочку» Бута, греющегося под лучами мексиканского солнца, – но это ничего. У ребенка будет первоклассный дед.

– Я уж постараюсь, – радостно вставляет папа, и мне безумно не хочется портить момент.

А стоит ли?

– Мама могла бы сидеть с ребенком, пока ты будешь работать и учиться, – предлагает Агнес, и я мгновенно устремляю на нее взгляд.

Сначала мне хочется ее придушить за то, что и она давит на мое еще не сложившееся решение, так быстро простив родителей. Но потом я понимаю, что сама в душе их простила, и у меня просто не хватает сил злиться на них. Я не хочу тратить на это свою жизнь, и тем более, не хочу, чтобы мой ребенок рос, зная, что его мама таит на кого-то обиду.

– Это отличная идея! – подняв кулак вверх, заверяет отец.

Его энтузиазм вызывает у всех улыбку. Мама прижимает меня к сердцу.

– Я снова забываю, что должна предоставить тебе право выбора, – шепчет она мне на ухо, поигрывая с моими волосами. – Решай сама, дорогая. – Она отстраняется, ее глаза увлажнились.

Конечно же, я уже сделала свой выбор. Это, без сомнения, самый счастливый день в моей жизни.

Саманта

Еще два месяца спустя…

Раннее апрельское утро начинается с плача маленьких детей в соседних палатах. Чувствуя себя, наконец, счастливой и живой, я потягиваюсь на больничной кровати, радуясь тому, что смогла оплатить отдельную палату. Милые мамочки, так же влюбленные в своих детей, как и я в своего ребенка, помешали бы мне наслаждаться долгожданным одиночеством.

Моя мать, в свою очередь, конечно не на много изменилась. Да, она стала менее сварливой и больше, слава Господу, не позволяет себе меня оскорблять, унижать, делать ужасные выводы по поводу моей будущей жизни. Мама стала меня любить, она относится ко мне лучше, а Агнес больше не пытается держать в тисках. Папа тоже теперь считается со мной. Он обнимает меня, чего он больше не делал, когда мне исполнилось десять лет. А на прошлой неделе отец сказал так: «Мне так жаль, что раньше я не понимал, как ты прекрасна». Я расплакалась от его слов, а он, как и положено, утешал меня. Я почувствовала, что у меня есть семья. Не просто сестра, ее муж, мои друзья… Нет. Настоящая семья. Родители, которые поддерживают и радуются успехам детей! Я так давно мечтала об этом. Неужели получила? Неужели это надолго? Навсегда?

Конечно, вряд ли однажды я смогу признаться своему отражению в зеркале, что прекрасна, как уверил меня отец. Потому что сама я с этим отнюдь не согласна. Но так приятно слышать это от того, кто тебе дорог.

– Хей-хей, – постучавшись в дверь, медсестра Хлоя входит в палату, а на руках у нее мое маленькое чудо, которое вчера вечером появилось на свет, – а кто-то уже очень сильно соскучился по маме. – Хло, женщина лет тридцати с огромными синими глазами, подходит ближе и, наклоняясь, передает мне ребенка.

Я присела на постели, чтобы приготовиться кормить малышку. Моя дочка. Моя маленькая девочка. Самая красивая в мире принцесса. Самый мой дорогой человечек. Разве возможны такие чувства по отношению к кому-то? Я не думала, что так сильно полюблю ее, только взглянув после ее первого вдоха. Как, вообще, мне могло прийти в голову ее убить? От этой мысли мне хочется сжать ладони в кулаки, но, посмотрев на ее зевающий ротик, я не могу сделать этого, а просто улыбаюсь, забыв обо всем, обо всех проблемах и неурядицах.

– Когда покормишь, я позову гостей, – подмигивает Хло, отдергивая халат.

– Гостей? – я опускаю взгляд на дочь и расстегиваю на ее крохотном, как она сама, костюмчике первые пару пуговиц. – Мама с папой пришли?

Хло кивает.

– И твоя сестра. – Женщина открывает жалюзи на окнах. – Твоя сестренка не уходила ночью, она осталась здесь, несмотря на заверения, что после родов ты будешь спать, как убитая, вплоть до утра.

Я знаю, что они все поддерживали меня в коридоре, пока я рожала, но не подозревала, что Агнес ночевала в больнице. Мы с Хло улыбаемся друг другу, и она, прежде чем помочь мне с кормлением, щелкает меня по подбородку.

***

– Даниэль – красивое имя, – комментирует мой выбор Агнес, покачивая свою племянницу на руках.

Малышка заснула глубоким сном. Сегодня, когда мне отдали ее в руки, я дождалась, когда Хлоя выйдет в коридор, чтобы раздеть Дани и проверить на наличие родимых пятен все ее теле. Но ни на ее плечиках, ни на предплечьях, ни где бы то ни было еще пятен не оказалось. Я вздохнула с облегчением, одевая дочку обратно, пока она недовольно кряхтела в моих руках. Продолжив ее кормить, я смотрела в ее карие глазки, которые, конечно, со временем могут поменять свой цвет на… серо-голубой, например, но я надеюсь, что этого не случится. Я надеюсь, что она будет моей копией, и тогда я смогу быть спокойна.

– Да, очень красивое, – подтверждает мама, с умиротворением на лице, глядя на ребенка, которого убаюкивает ее вторая дочь. Она поворачивается ко мне на стуле и накрывает мою ладонь своей. – Ты проделала отличную работу, дорогая.

Папа, отпускающий воздушные шары по одному к потолку, треплет меня по голове.

– И я тоже тобой горжусь, Сэми!

– Знаю, пап, – в ответ смеюсь я, поправляя прическу.

Мама искоса на меня поглядывает, намереваясь что-то сказать, я знаю.

– Но все-таки тебе стоит вернуть свой натуральный цвет волос, – тихо говорит она, вскинув брови.

Она просто не хочет, чтобы ее услышала Агнес. Но та услышала.

– Мама! – произносит с укором сестра, будто отругает сейчас собственную мать.

Но мама, не оборачиваясь к Агнес, смиренно поднимает руки на мгновение вверх.

– Ладно-ладно, я молчу, – бормочет, но позже все открывает и закрывает рот в попытках что-нибудь еще вставить.

Папа встревает в разговор. Он встает перед нами, не сводя глаз с меня, и обеими руками указывает на входную дверь.

– Дочка, – он буквально лучится от счастья, – шарики и цветы, конечно, подняли тебе настроение, но у нас есть еще один подарок.

– О, да! – подхватывает мама тут же, поднимаясь на ноги. – Как я могла забыть…

Она оборачивается ко мне еще раз и трясет восторженно кулаками в воздухе.

– Тебе это понравится, Сэм!

Дверь отворяется и, покачивая бедрами, внутрь заходит улыбающаяся Хлоя, которая везет впереди детскую коляску. Люлька бежево-черная, а крепление, колеса, руль, нижняя корзина – черного цвета. Приподнявшись, я свешиваю ноги с кровати, желая скорее дотронуться до великолепного подарка. Даниэль точно оценит.

– Понятно теперь, почему ты не разрешал мне купить коляску, папа! – восклицаю я и обнимаю его, когда он садится рядом со мной. – А я-то все думала…

Вспоминаются моменты, когда папа отговаривал меня за семейным ужином от приобретения немаловажного предмета для ребенка.

Примостившись вплотную, папа перебрасывает свою руку через мое плечо и прижимает к сердцу.

– Как думаешь, Даниэль это придется по вкусу?

Слушая размеренное биение его сердца, я неоднократно киваю.

– Папуля, она будет в восторге.

Мама, тем временем, решает устроить презентацию коляски для Хло. Мы с папой смеемся над тем, как она то машет руками, то касается дуги, заставляя колеса вертеться.

– Между прочим, в комплект входит, помимо люльки, прогулочная коляска и автокресло.

– И сумка для мамы, – подсказывает Агнес с умным лицом, качая Дани и вышагивая по уголку между кроватью и полочным стеллажом. – И дождевик.

Хлоя кивает, наверное, мечтая, скорее выбраться из палаты. Иногда бросает на меня такой взгляд, будто и засмеется, и заплачет одновременно.

Мама продолжает:

– Мы заказывали ее в Германии, три недели назад.

– Это «Concord», – напоминает Агнес.

Мы с папой взрываемся хохотом от маминого недовольства, обращенного к дочери, которая, то и дело, намеревается исправить мать. Но последняя, поджав губы, резко оборачивается к нам, и отец толкает меня несильно плечом, как бы, прося заткнуться. Сам он сдерживает смех, который изредка «кусочками» вылетает из его не очень плотно закрытого рта. Тогда я толкаю того в ответ. И мы снова ржем, только вместе с Хлой и Агнес, уже не обращая внимания на раздражение миссис Хоггарт.

***

Навестить нас с Дани пришли и Джексон, один из моих друзей-байкеров, и наши приятели: Люк, Стивен, Дэрек. И барменша Мэри, которая все еще зависает в том баре на Глингерри Роуд. Она не сводила глаз с малышки, которая все еще мирно спала в больничной колыбельной.

– Боже, как же она красива! – сказала Мэри со вздохом.

А Люк пообещал, что может помочь ей обзавестись такой же крошкой. Похоже, для него ребенок – это просто игрушка. Но он славный парень, как и те, кто сегодня собрался здесь, чтобы проведать меня и Даниэль. Это большое счастье – иметь верных друзей.

Даже Вивьен и Дуайт – лучшие друзья Агнес, навестили нас. У Вивьен появился новый ухажер, как она рассказала, хотя я не имею понятия ни об одном ее старом. А Дуайт так же занимается бальными танцами; в следующем году он едет вместе с командой выступать в Неваду. Агнес реально рада за него, несмотря на то, что ее собственная танцевальная карьера пошла под откос.

– С меня несколько бесплатных билетов на первые ряды, – пообещал Дуайт, уходя, но перед этим наклонился, что нежно погладить Дани по щеке.

Она только вчера родилась и, каждый раз, когда кто-то подходит очень близко к ней, я начинаю волноваться. Могу с уверенностью сказать, что эта ночь будет для меня бессонной. Я очень не хочу, чтобы Даниэль спала в общей палате с другими детьми. Не знаю, как другие матери допускают это? Или они тоже проводят ночи, беспокоясь о том, что с их малышами? Как они? Скучают ли те по родительскому теплу? Боже… Я становлюсь одной из тех сумасшедших мамаш, на которых раньше показывала пальцем.

Когда все уходят, оставив цветы и подарки, и пожелав всего лучшего, Агнес садится на край больничной постели, откидываясь назад, к подножию кровати и складывает руки на груди. Она долго смотрит на меня, пока я ем фруктовый салат, заправленный сметаной.

– Что? – взметнув в воздухе вилкой, говорю я. – Что такое? Почему ты на меня так сморишь?

Сестра вздыхает, принимаясь давить на меня своими серьезными разговорами. Но я имею примерное представление, о чем пойдет речь, и, честно говоря, у меня нет совершенно никакого желания развивать эту тему.

– Давай закончим все на том, что ты вздохнула и забыла, что хотела сказать, – саркастично предлагаю я, оставляя пластиковую тарелку на прикроватной тумбе.

Вытерев рот салфеткой, я наблюдаю за достаточно разгневанной Агнес. Не думаю, что стоит ее злить. Потому что моя сестра – это самое милое существо на свете, но когда она сердится, почему-то ей кажется, что она – Драко Малфой.

– Да ладно тебе, Ник, ты же не серьезно, да?

– Ник? – выгибает бровь дугой. – Тебе же не нравится, когда Аарон так называется меня. С чего вдруг «Ник»?

Я закатываю глаза, понимая, что эту девушку очень легко ненавидеть, если она ведет себя так, как сейчас.

– Это ты сейчас глаза закатила, что ли?

Чтобы привести в чувства Агнес, я из-за спины достаю подушку и бью ею сестру по голове. Отбросив постельную принадлежность, она открывает изумленно рот, не веря, что я сделала это.

– Саманта Луиза…

– … Хоггарт, – заканчиваю за нее я. – Ну, что? Я не хочу даже немного приближаться к имени, которое начинается на «Д» и завершается на «И».

Девушка убирает волосы с лица и наклоняется ко мне, говоря тише, чтобы не разбудить Дани.

– Я люблю тебя, ты мой родной человек, но я устала от лжи, Сэм. Там, на другом континенте, отец твой дочери даже не догадывается, что она у него есть. – Выпрямившись, Агнес хмурится, приступая к разглагольствованиям. – А что ты ей скажешь, когда она станет задавать вопросы?

Я еще не начинала думать об этом.

Агнес вновь скрещивает руки на груди.

– Хорошо, – обстоятельно вдается в рассуждения она, поправляя пальцем край розовой кофты, – пропустим часть с ее любознательностью. Как насчет родимого пятна, как у Джереми?

Я, округлив глаза, гляжу на нее.

– Да, – хмыкает девушка, – мне известно о родинке, которая передается в семье Джереми несколько поколений подряд.

С невозмутимым видом отвечаю ей:

– У Даниэль ее нет.

– У Даниэль ее пока нет, – поправляет Агнес, акцентируя предложение на слове «пока».

На самом деле, сестра права. Сегодня, когда мы разговаривали с Хлоей, оставшись одни, я спросила у нее насчет родинки, которая обнаружена у многих по линии отца ребенка. Хлоя, мило улыбнувшись, поняла суть вопрос мгновенно. Ее ответ был краток:

«Возможно, проявится, возможно – нет, – и как истинная верующая она добавила: – на все воля Божья».

Ну да, ну да.

– Слушай, если бы я знала, что ты будешь меня так бесить, не рассказала бы тебе правды, – надув губы, я включаю прикроватный светильник, висящий на стене.

– Это твоя жизнь, – пожимает плечами Агнес, – тебе решать.

– Вот именно!

– Только не пожалей потом. И жаловаться ко мне не приходи. Плакать мне в жилетку не вздумай. Я не стану тебя жалеть.

– А и не нужно, – тычу в нее пальцем, повышая тон, напрочь забывая о спящем ребенке. – Я тебя об этом просила? Просила?!

– Потом попросишь, – спокойным голосом оповещает Агнес, как будто она, черт возьми, ясновидящая.

Я злюсь на нее пуще прежнего, теперь хочу, чтобы она скорее ушла.

– Считай меня лгуньей…

Она перебивает быстро, не успеваю я и предложения закончить:

– Не волнуйся, считаю.

– …или жестокой…

– Тоже.

– ….или бездушной…

Агнес грустно усмехается:

– Как ты все удачно угадываешь.

Запустить бы в нее снова подушкой, только она уже лежит на полу около ее ног.

– Мне твои указания не нужны, – заявляю я гордо.

Сестра поднимается, схватив с полки свою сумку.

– А это не указания, – окинув меня мрачным взглядом, она подходит к колыбели, – это просто советы.

И они не нужны! Без советов ее паршивых справлюсь! Ну, не могу я написать ему, не могу. И позвонить рука не поднимается. И другим позволить этого не хватит мочи. Пусть все остается, как есть. Пусть он живет своей роскошной жизнью в Испании. Мне достаточно того, что на фотографиях он улыбается искренне, а значит счастлив.

Когда Агнес берется за ручку двери, я останавливаю ею со словами:

– Послушай, – тяжелый вздох, – честное слово, дай мне время. Хоть немного, если Джереми приедет, я первым делом встречусь с ним и дам знать о Даниэль. А говорить об этом по телефону или писать ему, тем более, не хочу! Пусть он только приедет… я обещаю.

Агнес тоже вздыхает, убирая ладонь с ручки. Она прислоняется спиной к стене и немного вздергивает подбородок.

– Обещаешь? – с вызовом спрашивает девушка.

– Да.

– А когда Аарон узнает? Когда узнают его родители? Сколько еще мне ехать сюда, к тебе, под прикрытием?

Я уже попросила своих друзей, чтобы они развеяли легенду по Палм-Бей, используя свои связи, что я забеременела от их приятеля, а тот свалил. Так что, когда я захочу приехать в этот маленький городок, все будут думать, что мой парень-байкер бросил меня одну с ребенком. Даже маленькая зараза Шеннон не засомневается.

Я рассказываю о своих планах Агнес, и сестра передумывает уходить. Усмехаюсь ее упрямству. Присев на кресло возле кровати, она складывает руки вместе, уперев локти в колени.

– Вот зачем ты это делаешь? Какой в этом толк?

Не знаю, как еще ей объяснить свое отчаяние? Неужели только мне одной это очевидно?

– Представь, что ты оказалась в моей ситуации, – говорю я, а Агнес вздрагивает – на миг мне становится очень обидно от такой ее реакции. – Просто представь. Ты бы хотела, чтобы Аарон примчался к тебе, услышав новость о своем малыше? Что бы сказали его родители? Друзья? Что бы подумал он? – Я щелкаю пальцами в воздухе, вскинув ладонь вверх. – Конечно же, оптимальный вариант проверить, что я не лгу – это тест на отцовство.

Агнес кривится.

– Джереми не стал бы…

Я поджимаю губы, делая жест рукой, прося ее замолчать.

– Не перебивай, пожалуйста. – Чуть погодя, продолжаю, сгорбив спину, садясь в позу лотоса: – А потом… Тебе бы хотелось, чтобы Аарон, переехав в другую страну, начиная жить новой жизнью с девушкой, которую встретил и, которая ему понравилась, после твоего звонка приехал к тебе, чтобы потом все время жалеть о своем решении? Что, если бы он стал жалеть? Что, если бы он почувствовал долг перед тобой и ребенком? Что, если бы он связал с тобой свою судьбу, не желая того в самом деле? Что, если бы это испортило ему жизнь? Однажды при ссоре он бы все высказал, – с каждым моим словом на лице Агнес проступают понимание и уныние.

Только когда ее пальцы дотрагиваются до моих скул, чтобы смахнуть скатившиеся слезы, я осознала, что плачу.

– Я ему не подхожу. Мы из разных миров. У меня пока даже образования нет. Его родители меня не любят, и когда-нибудь, когда его страсть ко мне пройдет, если уже не прошла, он вспомнит об этом. – Наши с сестрой взгляды пересекаются. – Джереми вспомнит об этом. Если он хотя бы раз скажет мне это в лицо, мое сердце будет разбито.

У Агнес текут ответные слезы. Я воздаю ей должное и вытираю аккуратно ей щеки свежей салфеткой из упаковки.

– Ты хочешь, чтобы мое сердце было разбито? – напрямую спрашиваю у нее я.

Она качает головой из стороны в сторону, сдерживая рыдания, приложив ладонь ко рту. В последнее время мы слишком часто плачем. Сестра обнимает меня со всей силы, хныча в плечо:

– Не хочу.

Я смеюсь, стараясь казаться веселой, придавая голосу энтузиазм.

– Тогда давай держаться вместе единого плана, – предлагаю я, и она кивает – сильно, несдержанно.

Испугалась за меня.

– Давай.

Слегка отодвинувшись, я шепчу у ее уха:

– Пару дней назад я позвонила тете Эннис.

Удивленно ахнув, Агнес садится прямо в кресле.

– Правда?

– Да. Я сказала ей свою «правду» о ребенке, и что мы не хотели ее расстраивать, поэтому не говорили, что отец давно уехал. Она, конечно, расстроилась, но завтра, переборов свою тоску по нашему умершему дяде и страху встречи с этим городом, приедет сюда, чтобы встретиться с Дани.

У Агнес проступает улыбка на лице, слезы все еще скатываются.

– Дани всех объединяет, – радуясь, словно ребенок, констатирует она факт; пожимает плечами, такая беззащитная, и плачет, словно в последний раз. – Самое лучшее, что происходило в нашей жизни в последнее время – это Даниэль!

С этим однозначно не поспоришь. Агнес тянется, чтобы снова укрыться в моих объятиях от окружающего мира, полного лжи и равнодушия.

Джереми

– Какая твоя любимая музыкальная группа? – игриво спрашивает Кайя, перебирая мои пальцы, пока мы ждем свой заказ, сидя в кафе.

Окно возле нашего столика выходит на площадь: мамы гуляют с колясками, девушки в коротких шортах брызгаются водой из водяных пистолетов, а малолетние мальчики пытаются отобрать свои игрушки; влюбленные пары о чем-то разговаривают под жарким испанским солнцем.

Признаюсь, за почти два года в Мадриде, я привык к этой стране. Как и Кайя, которая уволилась с работы, когда у нас закрутился роман, чтобы переехать ко мне в Аликанте. Честное слово, я ее к этому не принуждал: просто она предложила, а я не стал переубеждать. Но сейчас немного жалею, потому что на красивую девушку не посмотришь – Кайя видит все, любой взгляд, брошенный в сторону. Клянусь, мне кажется, она приревнует меня даже к пожилой женщине. Да и, вообще, много, очень много минусов ее переезда. Теперь, когда мы больше не общаемся на расстоянии, она не сосредоточена на работе, все внимание уделяет мне, ей некуда деть свою энергию. Однако Кайя все равно очень добрый и милый человек, зато она не любит кошек, к сожалению, и ненавидит футбол, что меня, несомненно, беспокоит. Я же, черт возьми, буду смотреть футбол и болеть за любимый «Ливерпуль», даже если она начнет собирать вещи.

Кайя помогает не думать про Сэм – вот ее главное преимущество. Она просто не дает мне времени думать, все время говорит, строя наше совместное будущее. Говорит, говорит, говорит… Иногда мне, конечно, удается подумать о карих глазах и пухлых губах, длинных шелковистых волосах, но я тут же отгоняю видения, переворачиваясь набок, чтобы скорее заснуть.

– Lifehouse, – отвечаю я, прожевывая виноград.

Он здесь очень вкусный, сочный. Я перепробовал почти все сорта.

– Почему они тебе нравятся?

– Они классные, – говорю без раздумий. – У них живая музыка, интересная, ее нравится слушать.

Кайя раскидывает в уме следующий вопрос, поглядывая по сторонам, осматривая интерьер красочного кафе в постмодернистском стиле.

– А какой твой любимый цвет?

– Снова забыла? – с лукавой улыбкой выпытываю я.

Она стыдливо прячет лицо в сгибе локтя, ее блондинистые волосы рассыпаются по плечам, словно рис.

– Забыла, – доносится хрипловато и приглушенно.

– Светло-коричневый.

Как цвет ее каре-янтарных глаз.

Кайя вскидывает голову, по-девчачьи складывая губы трубочкой. Она думает.

– А фильм? Какой у тебя любимый фильм?

Когда мы только познакомились, Саманта обронила, что ей очень нравится картина «Белый Олеандр». Я пересмотрел это кино с Мишель Пфайффер о ядовитом цветке, разрушенных жизнях и невероятно сильной девушке миллион раз, но в первый вечер после той нашей встречи я смотрел его всю ночь. Серьезно. Заканчивался – включал заново. И ни разу не заснул. До тошноты доходило, хотелось пойти и все это вырвать в унитаз, все эти эмоции. Но все себе сдержал. До последней ненавистной интонации. Все. И таки полюбил это кино.

– «Белый Олеандр», – стараясь не погрязнуть в воспоминаниях, выдаю.

Наконец, официант приносит наш заказ и мы, голодные до обморочного состояния, почти синхронно налегаем на еду.

***

Лунный свет проскальзывает в спальню моей маленькой квартиры в Аликанте. Ночное море почти бесшумно, но беспокойство волн заставляет меня выйти на балкон. Оперевшись локтями на железную узорчатую перегородку, я вдыхаю запах кофе из своей кружки и кутаюсь в аромат морского песка. Соль, ветер, вода… Идеальное сочетание. Вчерашняя жаркая летняя ночь сменилась немного прохладным сегодняшним вечером. Однако это и к лучшему – так легче пережить предстоящий душный день.

В Палм-Бей солнце только-только садится за горизонт, окидывая красными лучами весь город. Моя ностальгия просыпается несколько раз в месяц, но я не хорош в этом – в возвращении домой, поэтому, чтобы добиться реального успеха, мне нужно еще поработать здесь.

Аарон поднимает трубку с третьего гудка. Он переговаривается с кем-то, а потом я слышу, как хлопает дверь, и лучший друг говорит мне:

– Привет, брат.

– Привет, – пройдясь ладонью по волосам, вглядываюсь вдаль, – как твои дела, братан? Что там у вас за крики?

Плач ребенка? Могу поклясться на всех достопримечательностях Мадрида, что слышу детский плач. Аарон просит прекратить что-то и соглашается с… чем-то.

– Хей? – протягиваю я на своей линии, и Рон мгновенно отзывается. – Вы случайно не завелись киндером с Агнес? – подозрительно сужаю глаза – жаль, что друг этого не может сейчас увидеть.

Аарон принимается хохотать. Ему реально весело, но я не знаю, что его так рассмешило.

– Нет, конечно, – не остается мною не замеченным волнение в его голосе. Странно. – К нам пришли гости, Джер… и они привели с собой ребенка. Девочку.

Я улыбаюсь сам себе, думая о том, как мой друг боится оставаться наедине с маленькими детьми. С этими карапузами, которые могут сделать твой любой мрачный день веселым и солнечным.

– Девочка? – я смеюсь, спрятав одну ладонь в кармане бежевых брюк. – Ты прячешься от нее, что ли?

Аарон молчит некоторое время, чтобы позже выдать:

– Да нет, не в этом дело, просто шум, крики… немного раздражает.

Я решаю подтрунить над ним.

– Да ладно тебе, брат, привыкай, это совсем скоро станет твоей жизнью…

Аарон нервно смеется в трубку.

– Ну, знаешь ли, учитывая то, как против этого Агнес, думаю, отцом я стану годам к сорока, – он что-то кричит, прикрывая динамик, а потом снова возвращается к разговору со мной.

Зарываюсь пятерней в свои уже короткие волосы, они торчат в разные стороны. Ощущается какой-то дискомфорт, некое непринятие меня таким, но Кайя настаивала, что мне необходимо постричься.

– Она захочет, брат, – говорю ему тихо, хотя в знак поддержки мне стоило бы быть более красноречивым.

Напыщенно испустив вздох, Рон сообщает:

– От такого, как я, конечно, захочет.

– Пошел ты к черту, придурок! – хохочу я, и Аарон присоединяется.

Я прошу его еще рассказать об этой девочке, удивленный таким маленьким людям в его доме. Обычно только миссис Галлахер принимает гостей, но она не особо хорошо общается с молодыми мамашами.

Мы заканчиваем разговор на том, что Рону пора бежать. Он совершенно неохотно рассказывал о ребенке: возраст, рост, игривость – словно представлял товар в магазине. Идиот. Никогда этот парень не изменится…

***

Дождь льет так, словно засуха продолжалась, как минимум, несколько лет. Наши постояльцы и недавно заселившиеся гости остались в своих номерах либо выбрались в небольшой гостиничный ресторан, чтобы отведать блюда от шеф-повара. Дождь стал поводом для такого события – обычно в ресторан мало кто заглядывает в нашем мини-отеле. По большей части, все клиенты заказывают еду в номер.

Уже почти два года я занимаюсь этим бизнесом: все стабильно, большой доход получить мне не удалось, но я смог скопить немалое состояние, чтобы позволить себе открыть еще одну гостиницу подобного уровня, а это уже прорыв, на мой взгляд. Только не думаю, что хочу развивать дело исключительно в Испании: Кайя не раз говорила мне подумать о штатах. Она часто жалуется, что скучает по дому и в красках описывает свой родной город Бисмарк. Я знаю, она пытается склонить меня к решению лететь вместе с ней в Дакоту. Кроме того, Кайю просят вернуться на старую работу, она отличный специалист в своей области, и фирма, в которой та строила карьеру, нуждается в ней. Здесь, наверное, стоит напомнить, что я не просил ее увольняться. То есть, я к этому никакого отношения не имею. И убежден, что не хочу жить в Бисмарке с его холодными зимами. Эта не та жизнь, о которой я мечтал. Почему Кайя должна решать за нас двоих?

– О чем задумался, милый? – выйдя из ванной в теперь уже нашей общей квартире, Кей-Кей (так она просила ее называть; не могу избавить свою голову от этого странного школьного прозвища) пальцами легко тянет меня за волосы, пока я целеустремленно пялюсь в окно.

– Наблюдаю за дождем, – отвечаю я, отгоняя назойливые мысли о {ней}.

– Дорогой, – наигранно смеется блондинка, намазывая руки ночным кремом, – это же просто вода с неба, давай займемся чем-нибудь более полезным.

Она садится мне на колени, сбрасывая с себя махровое полотенце, и мой взгляд опускается на ее трусики светло-зеленого цвета – это то, без чего не обходится ни один ее наряд. Пусть хоть какая-то часть туалета – нижнее белье, шарфик, туфли, сумочка, – что-нибудь должно быть салатовым или зеленым.

Кей ловко снимает трусики и поваливает меня на спину, принимаясь ласкать шею, срывать с меня рубашку. Ее поцелуи настойчивы, не оставляющие выбора, не освобождающие мысли. Казалось бы, то, что нужно. Но не с Кей я хотел бы забыться. Энджи уже начинает спрашивать, почему я так холоден к Кайе, когда вместе мы живем в съемной квартире уже почти три месяца. Объяснить ему, что сердце трепещет от единой мысли о другой женщине?

– Джереми? – поднявшись, но все еще обхватывая мои бедра своими, блондинка придерживает одной рукой волосы на затылке и строго на меня глядит.

– Мм? – сглотнув, я проясняю разум.

Почти. Каждое мое «почти» мешает жить, мешает идти дальше. Быть тем, кем я хочу быть. Без нее.

Без Саманты.

– Может, включить Lifehouse, или что? – отчаянно отзывается она, а ее плечи поникают.

Я некоторое время соображаю, а потом смотрю туда, куда и она – на мой пенис. Который не встал. Постыдившись ее взгляда, я прикрываю рукой лицо, желая выключить свет в спальне нахрен.

– Прости, Кей-Кей, – сипло произношу я, прочищая горло. – Сегодня что-то настроения нет.

– Издеваешься? – буквально слетев с меня, Кайя надевает халат обратно, резким движением затягивая пояс.

Она зла.

Я с голым торсом сажусь на кровати, опустив голову и прижав локти к коленям.

– Прости, Кей-Кей, – жалко повторяю я, не находясь со словами.

– Не хочу слушать! – решительно затыкает мне рот.

Ладно, ей решать.

Кайя снимает с полки в шкафу свою пижаму в красный цветок и быстро переодевается в нее, не забыв, конечно, про свои салатовые трусы.

– Спокойной ночи, – хлестко бросает она, ныряя под одеяло.

Когда Кайя обижается, пощады можно не ждать.

– Я спрошу у тебя кое-что, – говорю ей, не отводя глаз от капель, соскальзывающих вниз по внешней стороне стекла. – Быть может, мой вопрос покажется тебе странным…

– Я не из ЦРУ, Джереми… – пытается пошутить Кей, и я невольно кривлю губы в полуулыбке.

Но так к ней и, не повернувшись, прошу у нее ответа.

– Ты боишься грозы, Кей-Кей? – тихо, почти бесшумно мои губы шевелятся, а через пару секунд, не услышав от нее ничего, я смотрю через плечо, решив, что так и не произнес это вслух.

Кайя, прикрывшись одеялом, нахмурилась, придвинув брови к переносице. Ее выражение лица походит на изумленное и на «ну ты и дебил».

– Что за вопрос такой? – надсмехаясь надо мной, она выдает хмыканье. – С тобой все хорошо?

– Просто ответь, – жестче говорю я, выдыхая.

Тут сверкает молния, озаряя своим светом, могу поклясться, весь Мадрид, а потом природа ревет грозой, заставляя всех пугливых девчонок спрятаться под кроватями. Я помню, как утешал ее за диваном, пытаясь насмешить, защитить от всего.

– Вот! – Кайя вытягивает руку, указывая на окно напротив. – По-моему, толку в моей реакции больше, чем в словах, не так ли? – изогнув бровь, она закусывает верхнюю губу. – Не боюсь я грозы, даже мурашки меня не тревожат, – в подтверждение Кей оголяет руку до предплечья, тыча мне ею в лицо.

– Спокоен теперь? – выведывает у меня неприятным тоном. – Что за странные вопросы у тебя…

Проворчав несколько минут, Кайя поворачивается спиной ко мне, чтобы погрузиться в сон. Она не боится грома. Она – не маленькая девочка, которую нужно защищать. Мне никогда не забыть Саманту.

Саманта

В этом году Галлахер младший гордо заявил всем, что сам заработал на машину, и собирается купить что-то грандиозное. И вот обычным летним вечером мы с ним, когда-то лучшие друзья, стоим, прислонившись к абсолютно новой «Порше Панамера». Он проехался на ней всего раз после того, как пригнал из салона. Красивая, коричнево-кофейного цвета, и Аарон практически ежеминутно гладит своим ладонями ее бампер. Но сейчас, как ни странно, он зациклен на мне, на моей истории. Полчаса назад муж Агнес закончил телефонный разговор с лучшим другом, и он выглядит помятым, как вещь после стирки.

– Ты похож на мой рюкзак, – озвучиваю свои мысли.

– Что? – Рон вскидывает голову; руки так же остаются в карманах джинсов.

– На мой рюкзак, – киваю я. – Ты похож на мой черный рюкзак, когда я достаю его из машинки. Ему я даю просушиться, а тебе… может, стоит выпить?

Рон не оценивает мою шутку, встряхнув головой.

– Нет в этом ничего смешного, Саманта.

– Но и ничего грустного нет, – парирую я.

Аарон грустно усмехается, устремив на меня свой взгляд.

– Кроме того, что я только сегодня узнал, что ты родила ребенка больше года назад, а моя жена от меня скрывала это? – облизнув губы, Рон чертыхается, поднимая глаза к заходящему солнцу.

Мне нечего сказать на его замечание.

– Кроме того, что ты родила дочь, о которой не догадывается Джереми? – продолжает Галлахер, выворачиваю мне душу наизнанку.

Нам с сестрой понадобилось больше трех часов, чтобы убедить Рона не говорить пока ничего Джереми. В конце концов, он согласился с нами – для его друга сейчас это будет стрессом. Со временем он все узнает. Конечно, Рон думает, как и все остальные, что Бут – счастливый папаша Даниэль, отдыхающий в Мексике. Похоже, он и не собирается оттуда возвращаться.

Самый страшный этап мы прошли – наблюдать за реакцией Рона при знакомстве с Дани. Маленькая девочка с кудрявыми волосами и глазами цвета шоколада протягивала к нему крохотные ручки и улыбалась своим почти беззубым ртом. Она хотела, чтобы Аарон взял ее на руки, поднял с коляски. У него покатились слезы от осознания, что это моя дочь, о которой я ему не рассказывала. Мы с Агнес плакали вместе с Роном. Как не плакать при виде взрослого успешного парня, готового встать на колени перед маленьким человечком, недавно пришедшим в этот мир?..

– Когда я… – сдерживая эмоции, начинает Галлахер, но замолкает на миг. – Когда я встретился с тобой в прошлом году, чтобы передать деньги от Джереми и ключи от его квартиры, ты уже…?

Он не договаривает, а я позволяю своим слезам взять надо мной верх. Я многажды киваю, поджимая губы, боясь его дальнейшей реакции. Да, я тогда скрыла свою беременность от Рона, потому что собиралась делать аборт. И хоть деньги, которые предлагал Джереми, передавая их через своего друга, не были тогда лишними, я не взяла. И от проживания в его квартире снова отказалась.

Не нужно ничего нам говорить, чтобы высказать боль, связывающую нас сейчас. Я не хочу потерять Аарона. Да, мы уже не общаемся, как раньше, мы больше не лучшие друзья, но кто бы мог подумать, что я все еще готова отдать за этого человека свое сердце?

Словно услышав мои мысли, Рон одной рукой крепко прижимает меня к себе. В изгибе его локтя бьется мой пульс. Под его кожей моя кожа на шее горит, когда он, обнимая меня сильнее сильного, буквально вминает намертво мои волосы того же красного, как и раньше, цвета в оголенные плечи и лопатки. И, кажется, то ли из них, то ли из моих пор сейчас же просочится кровь.

Через минуту, сразу после того, как я уже без малого перестала дышать, Галлахер отстраняется – посмотреть на мое заплаканное лицо. Он склоняется немного, пальцами убирает прилипшие к щекам пряди волос.

– Какая же ты дурочка, – всхлипнув, он вновь напрочно охватывает меня руками, будто я собралась бы куда-то убежать в этот раз.

– Прости меня, – уткнувшись ему в шею, доставая своей головой ему всего до подбородка, прошу я. – Прости.

В этот момент я проникаюсь нашей маленькой общей истиной: мы никогда не переставали быть друзьями, с какой бы силой ни ненавидели друг друга.

Саманта

Два года спустя

Палм-Бей, Флорида

Сладенькие ручонки моей дочери кладут охапку полевых, собранных усердно ею, цветов на гранитную плиту. Она сбрасывает с надгробия пожухлые осенние листья, рассматривая надпись, хотя в свои три с половиной годика она еще не умеет читать. Просто водит пальчиками по имени, которое мне дорого, и которое всегда будет дорого.

Майкл Хейз.

Мое тело немного дрожит, и эта дрожь грозится превратиться в слезы, стекающие по скулам. Но я держусь, чтобы Даниэль не пришлось смотреть на плачущую мать. Боже, это было так давно… Прошло больше шести лет, а я до сих пор помню день его похорон, как будто это было вчера. Помню Аарона, который не мог встать с колен все то время, пока мы стойко стояли на ногах, слушая слова священника о прощении и прощании.

– Мамочка, – детский голосок и плохо выговариваемые буквы врываются в мое сознание.

Я опускаю голову вниз; мои пальцы касаются ее протянутой руки.

– Я бы дяде Майклу понравилась?

Ее наивный добрый вопрос не оставляет мне выбора: я могу лишь вытереть мокрые щеки и сделать глубокий вдох. Присев на корточки перед ней, я кладу ладони на ее предплечья.

– Он бы тебя обожал, милая, – честно отвечаю я, не отводя взгляда от ее больших молочно-шоколадных глаз.

Пропитанные моей депрессией и грустью, они вмиг засияли, в них появились искорки – радостные воодушевляющие искорки, которые дают силы родителям идти на подвиги ради своих детей. Даниэль делает маленький шажок, падая в мои объятия, сцепляя свои ручки на моей шее. Вельветовая ткань ее фиолетового пальто касается голых участков моей шеи. Миниатюрные пальцы играются с моими волосами. Я люблю этого ребенка. Я всем сердцем люблю этого ребенка.

***

Через три недели

Мама настаивает на том, что с самого детства Даниэль нужно прививать хороший вкус к музыке, поэтому она включала малышке перед сном своего любимого Эроса Рамазотти. Я же за то, чтобы Дани, когда придет время, выбрала музыку, что придется ей самой по вкусу. Но, в любом случае, наши с мамой споры уже не актуальны, потому что… я наконец-то купила свое собственное жилье! Да, это не самая лучшая квартира, но она теперь моя! Конечно, не обошлось без финансовых проблем: я влезла в долги. Я обещала отдать крупную сумму Сабелле, которая помогла мне в такой ответственный момент; я связана обещанием вернуть деньги нескольким своим приятелям, до сих пор практически живущих на байках, и еще чуть-чуть задолжала Мэри – она, кстати, теперь работает администратором в том баре, где я раньше нередко проводила дни и ночи. Но отныне мы будем видеться не так часто, потому что я не смогла позволить себе купить квартиру в таком крупном городе, как Джексонвилл. Даже, если бы мне удалось собрать еще больше денег, все равно это мне не по карману. Зато Агнес на наш день рождения в начале лета подарила конверт, полный американских долларов, чтобы у меня получилось сделать в квартире надлежащий ремонт и закупиться необходимой мебелью и посудой. За это и за ее безграничную поддержку я ей безумно благодарна. Она верила в меня с самого начала!

Саби, родители, Агнес и даже Аарон верили в меня, когда я сказала, что теперь мне нужно уделять много времени учебе. Дистанционное обучение – довольно удобная вещь, но если не живешь в кампусе, не значит, что не прилагаешь усилия. Я корпела над заданиями по ночам, а утром бежала в лавку Саби, зарабатывать деньги, пока мама воспитывала Даниэль. Возвращаясь вечером, я не была способна позволить себе наслаждаться обществом дочери слишком долго, потому что мне нужно было учиться. В настоящий момент осталось еще два года, и потом, надеюсь, я смогу получить свой диплом.

Благодаря дистанционным занятиям, в интернете я познакомилась с девушкой, получающей второе высшее образование. Нас с Ивонной объединяет одинаковая ведущая специальность и любовь к прекрасному. Ива увидела мои цветочные композиции, фотографии которых я дублирую на своих страницах в фейсбуке и твиттере. Ее заинтересовал мой «подход к красоте», и я просто не могла отказаться от ее предложения вплотную заниматься цветочным оформлением свадеб. Конечно, тогда у меня уже был опыт подобного, но не большой. Ивонна – профессиональный организатор мероприятий. В большинстве своем, – это свадьбы. Наша работа началась без разногласий, ее было нереально много летом, зато в остальное время года с Ивой я встречалась только на выходных. Иногда зимой мы могли не видеться несколько недель подряд из-за отсутствия заказов. Однако временное сотрудничество переросло в то, что я сейчас – ее официальный флорист. На сайте Ивонны множество людей оставляли о моей работе положительные отзывы, и это, конечно, сыграло в мою пользу. Надо было видеть мое лицо и слышать, как я визжала, когда Ив предложила мне подписать с ней контракт. Она выплатила мне щедрый аванс, после чего мне пришлось ехать к Саби, чтобы объяснить той ситуацию. Я думала, она разозлится на меня, ведь столько в меня вложила и научила изумительным вещам, однако Саби усадила меня рядом, чтобы сказать, что безумно за меня рада. Она пожелала мне удачного пути и взяла с меня обещание, что мы не перестанем общаться. Естественно, и спустя более чем полтора года мы с нею дружим, ездим друг к другу в гости. Мама с папой обожают Сабеллу, и часто она остается у нас ночевать. Если бы не она, три месяца назад я бы точно не смогла приобрести свой личный уголок.

Сезон праздников начинается обычно в марте-апреле. За два месяца до дня рождения я предупредила свою семью, что собираюсь копить на квартиру. Мама с Дани смастерили копилку, в которую каждый из жителей и гостей дома бросал деньги – много ли, мало ли кто вкладывал, но в наш с Агнес день я открыла «самодельный банк» и выудила оттуда целое состояние. Хорошо, я немного приукрасила… Однако сложив это вместе с заработанными на мероприятиях деньгами и с одолженной суммой получилось достаточное количество. Подарок сестры оказался весьма кстати, потому что вряд ли было бы правильным есть из пластмассовой посуды.

В машине играет Imagine Dragons, а Даниэль пытается подпевать солисту, глядя в окно. Она дрыгает ножками, сидя в детском автокресле. Держится руками за пристегнутые ремни безопасности и иногда поглядывает на еще одного члена нашей семьи – Чарльза. На самом деле милая черная такса была названа в честь героя сериала «Сплетница». Как-то я разговаривала с Агнес по телефону, и мы обсуждали коварного Чака Басса. Даниэль услышала, о чем я говорю – ей очень понравилось это имя, а когда мы решили обзавестись псом, настояла, чтобы его звали Чаком Бассом. Агнес очень долго смеялась.

Мы называем его Чарльз, а Дани громко кричит: «Басс, ко мне!». Она научилась этому у дедушки. Аарон сказал, что это отличная возможность дрессировать богатого, успешного и знаменитого владельца целой империи. Чак хорошо ладит с собакой Галлахера – долговязым Чедвиком. И хоть породы у них совершенно разные, эти двое подружились. Думаю, теперь, когда мы надолго засядем в Палм-Бей, Чарльз и Чедвик будут чаще встречаться.

– Сделай громче, мама! – смешно и не совсем разборчиво приказывает малышка.

Через зеркало заднего вида я с укоризной смотрю на нее, изгибая бровь. И она уже знает, чем именно я недовольна. Разомкнув пальцы, она разводит руки в стороны и наклоняет голову набок.

– Пожалуйста, мамочка…

Маленькая хитрюга.

Я прибавляю громкости на песне «Radioactive». Некоторое время мы движемся по трассе молча, а я думаю о предстоящем торжестве в эту субботу, которым будет курировать Ива. Возможно, на следующей неделе я смогу погасить весь долг перед Мэри. Даю слово, если случится именно так, я куплю бутылку лучшего белого вина и отпраздную это событие. Как я хочу скорее со всеми рассчитаться! Но нужно смотреть правде в глаза: в зимний период времени делать в Джексонвилле нечего. Мы с Ивой работаем и Майами, и в Таллахасси, и в Армада-Бич. Если у нас есть заказ, мы с удовольствием выедем за пределы штата. Но пока еще это просто красивая мечта – что однажды мы будем известны настолько, чтобы работать где-нибудь… в Луизиане или Алабаме. Было бы отлично!

– А мы больше ничего не будем перевозить? – сахарным голоском интересуется Дани, дергая свою плюшевую игрушку-кролика за длинные уши.

Она говорит о коробках в багажнике – остатке вещей, не вывезенных до сегодняшнего дня из родительского дома. Мама плакала, папа оставался молчаливым, но весьма грустным. Мы долго обнимались, прежде чем сели с Дани в мою машину, купленную в кредит. Я знаю, они будут по нам скучать. Спасибо им за принятие своих ошибок и за желание их исправлять. Спасибо за то, что стали для Дани примером настоящей семьи. Благодаря дедушке, дочка не почувствовала существенного отсутствия отца. Мне жаль, что я оставляю своих родителей, но я рада тому, что начинаю новую жизнь. А мне нужно сделать это – вырваться вперед. Я хочу самостоятельности. Но это не означает, что мы перестанем проводить время вместе. Мама с отцом всегда будут частью каждого моего дня. Этому не всегда будут свидетельствовать регулярные встречи, но регулярные звонки – обязательно.

– Нет, детка, больше ничего не будем.

– Лео будет по мне скучать, – чуть погодя, жалостливым тоном заявляет Даниэль.

Лео – это мальчик из группы Дани в садике, откуда по причине переезда мне пришлось ее забрать. Мне очень нравилось это место. Это большой садик; в группе у Дани училось вместе с ней еще двадцать шесть детей, и большинство из них были старше. Не значительно, но старше. Она общалась с теми, кто понимал, знал больше, чем она. И я была в восторге от того, что эти маленькие детки на занятиях учат состояние тел и стороны света. Это был самый оптимальный вариант для моей дочери, а во всем Джексонвилле, прежде чем остановится в выборе, я обошла шесть или семь подобных заведений.

– А ты будешь по нему скучать? – спрашиваю я, не подумав.

Тут же ангелочек со слегка кудрявыми, каштановыми, волосами выпячивает нижнюю губу, собираясь заплакать.

А я ужасно хочу этому помешать.

– Зайка, – ласково начинаю, плавно поворачивая машину перед указателем в сторону города, – не расстраивайся, в новом месте тебе обязательно понравится!

Я говорю с уверенностью в голосе, хотя в глубине души понимаю, что не могу знать этого наверняка.

Даниэль хнычет, вероятно, вспоминая все самые забавные моменты, пережитые с этим пятилетним мальчишкой.

– Но там же не будет Лео? – спрашивает она с надеждой в голосе, но как кажется, уже в курсе, каким будет мой ответ.

Мне остается только молчать с безрадостным видом. Я внимательно слежу за дорогой, стараясь не встречаться с угрюмым взглядом дочери. Ее красивые коричневые глазки мрачнеют, и я понятия не имею, как сейчас поднять ей настроение.

– Ну, мой пингвиненок, – ласкательно я выделяю последнее слово, поднимая глаза к зеркалу, иногда оборачиваясь к Дани, – не стоит так грустить. Ты ведь можешь писать Лео письма! – выдаю на высокой ноте.

Даниэль цепляется за мой совет, и ее глазки вспыхивают ликованием и восторженным огнем. Они блестят, когда ее лицо попадает под лучи восходящего солнца. Окно закрыто, и Дани счастливо бьет по нему одной ручкой, открыв рот, как собачонка. Чарльз скулит в такт с Дани. Она поворачивается к нему и дарит несколько добрых поглаживаний.

– Я буду писать письма для Лео, Чарльз, – ей не удается внятно произнести ни самого сказанного предложения, ни имя пса. А потом ее, вдруг ставший плутоватым, взгляд встречается, наконец, с моим. – А ты будешь писать со мной, мама?

Ее «мама» выходит смешно и очень забавно.

– Конечно, – посмеявшись в кулак, поднимаю голову. – Думаю, это будет интересно.

В доказательство моих слов кулачками Даниэль бьет по сидению машины под собой. Такая грозная. Такая взрослая. Совсем недавно родилась, а уже три с половиной годика. Ну, как успела, а? Не так быстро же.

Через пару дней мой озорной пингвин отправится в новый детский сад. В Палм-Бей, увы, нельзя найти больших садов – лишь маленькие, семейные. В каждой группе всего по пять-шесть детей. Конечно, там есть камеры, обучение достойное, но уступает умению общаться с детьми в Джексонвилле. Но ведь это Палм-Бей. Я боюсь, что Даниэль будет неуютно и тесно, но школьная подруга Аарона с шести месяцев доверяет своего сына этому саду, и она отзывается очень хорошо. Поэтому я буду молиться, чтобы не разочароваться. Главное, я буду молиться, чтобы Дани было там хорошо.

Красный, отнюдь не новый, «Лексус» практически добрался до нашего нового дома на Филхем Стрит. Это недалеко от местной школы и футбольного стадиона. Окна в гостиной выходят, как раз, прямо на стадион. Каждый раз, когда смотрю на него, щемит сердце. Воспоминания о том, что Майкл умер на таком же подобном, рассыпают меня на части. И только Даниэль помогает восстановиться заново. У меня не было альтернативного варианта – в этом старом здании продавалась самая дешевая квартира в Палм-Бей, а я ухватилась за эту возможность и не могла себе остановить.

– Мамочка, – слишком по-доброму окликает Даниэль, заставляя взглянуть на нее – Боже, какие ангельские глазки! Конечно, ей что-то нужно от меня. – Если я буду писать Лео письмо, то… мне нужно написать о чем-то интересном, – она уморительно округляет глаза, – а если я еще не хожу в новый садик, о чем мне писать?

Я собираюсь сказать, что смогу подкинуть ей парочку идей, но мне интересно, что же она задумала. Дочка обнажает свои редкие белые зубки.

– Я тут подумала, – рассуждает Дани, как взрослая, подперев пальцем подбородок, – наверное, мне нужно покрасить свои волосы, мамочка. – И, словно, это лучшая история в мире, она хлопает в ладоши, подпрыгивая в кресле. – Если у меня будут волосы, как у Эмили, я смогу прислать Лео вместе с письмом свою фотографию! – счастливо кричит девочка, по-моему, твердо уверенная, что я разрешу выкрасить ей длинные волосики в розовый цвет.

Ох, почему этот ребенок так мечтает изменить свою внешность?! Хорошо, что Дани еще не видела мою новую и первую, пока еще, татуировку. Не стоило знакомить ее с Эмили – теперь розовые волосы – это предел ее мечтаний. Не знаю, радоваться ли мне, что Дани не застала голубой окрас у Тирсет? Наверное, голубой все же хуже, чем розовый…

– Милая, мы с тобой уже говорили об этом, – говорю с ней сдержанно и аккуратно, помня о ее впечатлительности – прямо, как Агнес. – Ты помнишь? Никаких разговоров о смене цвета волос, пока ты не подрастешь.

Даниэль, умеющая играть на эмоциях, тут же бросается в слезы. А я паркую машину на стоянке возле семиэтажного дома. Мы живем на пятом. Я оборачиваюсь к дочке, намереваясь прикоснуться к ее пальчикам, но она отдергивает руку.

Ладно, ладно.

– А почему тебе можно, а мне – нет? – капризно и совершенно не отчетливо спрашивает Дани. Когда она плачет, половину слов, вообще, не понять.

Девочка намекает на мою прическу – я вернула свой родной темно-русый цвет волос, только подкрасила концы рыжим. Это смотрится очень эффектно, и Дани нравится. До того нравится, что она хочет так же, правда, розовые парики ее манят сильнее.

Длина моих волос осталась прежней, они по-прежнему достигают мне до копчика. Стали немного гуще, несмотря на то, что я их красила не единожды. Внизу около десяти сантиметров пряди выделяются игреневым, огненным отблеском. Даже гости на свадьбах всегда оценивают такой яркий образ.

Даниэль можно отвлечь сейчас только одним способом. И это в состоянии сделать не я. Дверь с ее стороны открывается, высокий блондин расстегивает ремни безопасности и подхватывает мою дочь на руки. Я выхожу из машины следом, выпуская Чарльза. Дани обнимает Бриса за шею, оглядывая кучу машин, выставленных в ряд. Мы не виделись всего две недели, а ему уже снова пора стричься, потому что светлые пряди челки дотягиваются до его верхних век.

– Как доехали? – спрашивает Брис, прежде чем крепко поцеловать меня, двумя руками обвивая тельце Даниэль.

Я вдыхаю аромат его одеколона. Не знаю, как мы пришли к тому, что хотим быть вместе. Это просто случилось год назад, и я ощущаю себя с ним комфортно. Кроме того, Дани обожает Макензи, а для меня это самое главное. Конечно, она знает, что Брис – не ее папа, но все равно любит его, называя «белым дядей». Чудачка…

– Нормально, – я спешу открыть багажник, – общались, резвились. Правда? – Наклонив голову, ловлю взгляд дочери, намеренно промолчав про конец поездки.

Но Брис сам догадывается по дыханию Дани. Даже он не знает, чья она, в действительности, дочь.

– Она плакала? – Не дождавшись ответа, парень принимается сюсюкаться с ней, поглаживая по спине. – Почему ты плакала, родная?

Конечно же, хитрюжка Даниэль все ему выкладывает начистоту.

Саманта

Агнес листает на планшете фотографии моих самых последних работ, когда мы на ее кухне готовим обед. Рон и Брис резвятся на улице, хотя, вообще-то, им требуется убрать весь двор от опавших листьев. Конечно, муж Агнес недолюбливает все еще моего парня, но иногда они ведут себя, как сущие дети.

– Вот это очень даже неплохо, – комментирует сестра, грызя морковь, и указывая пальцем на изображение, – только выглядит немного странно.

– Это «ассиметричный треугольник», – поясняю ей.

Та непонятно на меня косится.

– Название цветочной композиции, – говорю. – Все потому, что боковые стороны заметно отличаются по длине, – чтобы сестре было яснее, пальцами вожу по экрану, указывая на зеленые длинные листья. – Видишь? Они свешиваются через край контейнера.

Пока она отвлечена, я ворую оставшийся кусок моркови с ее расслабленной ладони и пихаю себе в рот. Агнес бросает планшет, хватает полотенце и бьет меня им по заднице. Когда она успокаивается, я показываю ей язык, и все начинается заново. Мой язык – ее оружие. Какое-то несчастное кухонное полотенце…

После помолвки Аарона и Агнес, отец решил продать квартиру и купить дом. Тогда мы с сестрой ответили, что нам все равно, да и в то время наши отношения с ними были не самые лучшие. Но сейчас, годы спустя, я понимаю, почему Рон решил купить этот небольшой двухэтажный дом в том же районе, где живет тетя Эннис. Я бы не назвала их «пещеру» шикарной. Напротив, – все очень сдержанно, но аккуратно. Без изысков, но со вкусом. Деревянные панели на стенах, кухня, выдержанная в светло-персиковом цвете, почти, как и старая спальня моей дочери. Спальня молодожен с огромной кроватью из поддонов. Все это делала я по просьбе Агнес. Бюджет был небольшим, сестра не хотела, чтобы Рон брал деньги у своего отца, поэтому мы буквально выстраивали все из подручных средств. Да-да, именно поэтому место, где мы сегодня варим вкуснейший суп, оформлено, преимущественно, в кремовой флоре.

Агнес бегала по заднему двору, точно ребенок, завидев здесь долгожданный бассейн. Она мечтала об этом с того момента, как приехала к тете Энн, у которой бассейн занимает большую часть территории за домом. Все лето эта сумасшедшая новоиспеченная миссис Галлахер не вылезала из воды, загорая на личном шезлонге. Аарон смотрел на нее из панорамного окна гостиной, работая на своем ноутбуке. А вечером они плавали вместе, отключив весь искусственный свет на своем дворе, чтобы звезды горели над их головами ярче яркого. Кто-то еще скажет, что истинной любви не существует?

Слышу громкое оханье сестры, когда она входит в гостиную.

– Боже, Дани, ты вся испачкалась! – восклицает, и я, забыв обо всех хлопотах, связанных с едой, спешу к дочери.

Мы оставили ее в комнате прямо за кухней, перед скрипящей лестницей. Я принесла любимые акварельные краски Дани, альбом для рисования и ее куклу-танцовщицу – девочка обожает эту игрушку с длинными ногами, как у топ-модели. Но теперь светло-серые кудри куклы Лаки превратились в малиновые.

– Дани! – укоризненно начинаю я. – Что ты сделала?

Агнес уже тащит ее в ванную, но Дани крепко ухватилась за куклу.

– Теперь у Лаки розовые волосы! – визжит дочь довольно, махая куклой, заляпывая краской весь пол.

Вот черт.

– У меня нет таких, но у Лаки есть, – она кивает головой, повернув ее в мою сторону, пока тетя моет ей руки.

Ее ослепляющая улыбка свидетельствует о детском наслаждении. Ведь когда-то и я была такой, как она. Я тоже не слушалась и твердила свое. Но когда же, когда она выкинет из головы сердечное волеизъявление в изменении себя?

– Я вымою твоей Лаки голову, и она станет такой, как прежде, – угрожает Агнес, насупив брови, тщательно вымывая грязь с нежной кожи рук Даниэль.

Дочь принимается вырываться и кричать от досады и обиды. Ее личико краснеет, рот открывается в немом плаче, а потом она просто орет, пытаясь сбежать от сестры, обрызгивая водой всю ванную комнату. Все происходит так быстро, что я не сразу успеваю сообразить, а Аарон и Брис вмиг влетают в дом. Рон прибегает в ванную первым. Он забирает Даниэль у Агнес, прижав к груди, позволяя той выплакаться вдоволь. И с каждым его словом против своей жены, девочка голосит сильнее. Брис встает рядом со мной, пытаясь дотронуться до головки Дани, свисающей с плеча Рона, но та скулит, проливая крупные слезы, сжимая в ручке любимую куклу. Малиновая краска стекает по свитеру Галлахера, по его джинсам, и падает на пол.

– Что ты сказала?! – хмурится Аарон, выслушав оправдания жены. Она складывает руки на груди в защитном жесте, когда он пытается угнетать обстановку. – Зачем ты ей это сказала?

Агнес нападает в ответ.

– Потому что в ее голове только одна навязчивая мысль! – ругается сестра, пальцем стуча себе по виску. – Мы что, должны это одобрять?

Рон гладит мою дочь по спине, готовый за нее биться.

– Не нужно давить на ребенка! – парирует он. – Не нужно было ее пугать.

– А что нужно было? – подойдя ближе, Агнес вскидывает подбородок. – Мм?

Кажется, назревает война. Я прошу Рона отдать мне ребенка, но он только огрызается, обвиняя нас с сестрой, что мы довели Дани до такого состояния. Брис присоединяется к Рону, но его доводы выглядят не очень убедительными. Он лишь пытается поддакивать Галлахеру.

Кто сказал, что у моей дочери нет отца? У нее даже не один папаша! И вот эти двое взрослых мужчин взбираются по лестнице, открывая дверь в гостевую комнату, в которой есть отдельная ванная, оборудованная в стиле «Прованс», с медными краниками и сантехникой, чтобы была в моде где-то в далеких шестидесятых. Пока я и Агнес сидим на кровати с балдахином, Рон с Брисом купают девочку, оставив Лаки сушиться, чтобы новый цвет ее волос не отмылся. Через десять минут Даниэль весело напевает песню из мультика, пуская по комнате мыльные пузыри. Брис выглядывает оттуда, показывая нам поднятый вверх большой палец. Значит, все хорошо. Агнес берет меня за руку, не желая оставаться здесь. Мы спускаемся вниз, продолжив заниматься кулинарными делами. Немного супа вылилось на плиту, я приподнимаю крышку и солю содержимое кастрюли.

– Мне нравится твой топ, – рассматривает сестра мою белую кофту с удлиненными полочками, завязывающимися внизу.

Меня привлекли короткие рукава и изображение кота в очках спереди.

– Да, – развязывая волосы за пределами кухни, улыбаюсь я. – Мне она тоже нравится. Я купила ее, когда мы в последний раз ездили с Ивонной по работе в Тампу. И хоть, знаешь, на улице далеко не лето, не могу перестать ее носить.

Агнес убирает все лишнее с островка и присаживается со мной на диван. Мы ждем, когда закипит чайник, чтобы выпить горячего шоколада. Это непередаваемое ощущение уюта поселилось у меня внутри.

– Что ты чувствовала, когда танцевала? – вдруг спрашиваю я у сестры.

Она вскидывает голову, все это время прислушиваясь к смеху ребят наверху и милому голосу Даниэль.

Кажется, несколько секунд она думает над ответом, а потом тяжело вздыхает.

– Что я живая. Знаю, – колеблется Агнес, – это папа хотел, чтобы я занималась именно бальными танцами, но я любила это.

Подсаживаясь к ней, напрямую спрашиваю:

– Почему же не восстановишь то, что давно забыто и закрыто на ключ?

Ее глаза цвета жареного арахиса на мгновение вспыхивают счастливыми        нотками. Думаю, именно так выглядит осень.

– Мне бы хотелось открыть танцевальную студию, учить девочек… – она мечтательно закатывает глаза.

– Учить Даниэль? – предлагаю я.

И вот во второй раз за пять минут Агнес вскидывает на меня глаза с серьезным видом.

– Ты не шутишь? Ты бы доверила мне свою дочь?

Наклонившись, я беру сестру за руку.

– Я видела, как ты двигаешься: плавно и грациозно. Если есть еще где-то в мире человек, который сможет привить Даниэль любовь к танцам так изящно и душевно, как это сделаешь ты, значит, я чего-то не понимаю в жизни.

Девушка кидается мне на шею со всей силы, стискивая в своих объятиях, полных любви и заботы. Только с появлением на свет Даниэль я поняла, что оголять свои чувства перед близкими – не признак слабости. Это признак доверия.

***

Когда Даниэль, плотно покушав, засыпает безмятежным сном, мы садимся ужинать в столовой, которая отделена от кухонной зоны невысокой перегородкой. Из окна, украшенного деревянной резьбой, видно мерцание дворовых фонарей, а так же мы с Агнес прекрасно заметили, что листья так и не собраны в кучу.

– Тебе нужно показать как-нибудь им свою татуировку, – сестра увлеченно уплетает лаймовый пирог, кивая головой на Рона и Бриса.

Я давлюсь соком, потому что мне набили рисунок пару недель назад на левом бедре, и я не собиралась этим хвастаться.

– Мне, кстати, интересно, что за татуировку ты прячешь, Хоггарт? – выгибает бровь Аарон, бросая, тем самым, вызов.

Я смеюсь ему в лицо.

– Я не собираюсь раздеваться тут перед тобой, – говорю ему, радуясь, что не переоделась в их теплом доме в джинсовые шорты, как и планировала.

Но, как оказалось, я чувствовала себя в стрейчевых брюках вполне комфортно целый день.

Брис ввязывается в разговор.

– Да, она не станет раздеваться перед тобой, – озабоченно говорит он Аарону.

Тот лишь насмешливо улыбается, крутя вилку пальцами. Он оценивающе опускает уголки губ вниз.

– Между прочим, отличный пирог, Сэми, – не шутя, отзывается муж сестры о моем блюде.

Та, в свою очередь, вновь ставит металлический чайник греться. Выглядывает в окно, после снова садиться за стол. Ее что-то беспокоит, это можно понять по грустным глазам, в которых плещется тревога.

– Все нормально? – смотрю на нее, отвлекая ее от грызущих мыслей.

Агнес сдержанно улыбается. Только что она была такой задорной, хохотала над шутками Бриса, а через несколько минут ее, как будто, подменили. Как такое возможно?

– Нет, ну а если серьезно, – настаивает Галлахер младший, откидываясь на спинку железного стула. – Что за татуировка? Почему не сказала?

Усмехнувшись, концентрирую взгляд на друге.

– Отчитываться должна?

Аарон поднимает руки и пальцами, поджав губы, бьется о край стола. Потом ведет плечами, не меняя выражение лица с озорного, мальчишеского.

– Я не просил отчитываться. Но можно было поставить в курс дела.

Осушив стакан с соком, отвечаю ему:

– Это то же самое, Рон.

Брис соглашается:

– Это то же самое, Рон, – повторяет он за мной, за что получает кулаком в плечо от Галлахера.

Потирая подбитую часть тела, Макензи недовольно морщится.

– Зачем тебе нужен еще один ребенок? – шутя, обращается Рон ко мне, уже готовясь сбежать со столовой.

Хватая пачку сигарет, он молниеносно уносится на улицу, хлопая дверью. Брис, недоумевая, остается сидеть на месте.

– Кто еще из нас ребенок… – причитает он, пока я хохочу над ними обоими.

Но потом мой парень тоже с визгом срывается с места. Во дворе эти два идиота закидывают друг друга наполовину собранными за день листьями. Агнес качает головой, посмеиваясь.

– Думаешь, они когда-нибудь вырастут? – интересуется она, глядя в окно.

– Нет, – отвечаю честно, что думаю. – Никогда. Это же мужчины.

Промолчав, моя сестра встает, чтобы убрать со стола. Я решаю ей помочь и беру мойку посуды на себя. Но все равно очень обеспокоена поведением сестры. Закончив с «грязной» работой, я выключаю свет на кухне, окончательно забыв о парнях, продолжающих тусоваться вне дома. Агнес сидит на диване, поджав ноги к животу. Ее милый красный свитер с оленями, в котором сестра просто утопает, все-таки очень ей идет. Однако она уже несколько дней подряд надевает что-то такое мешковатое, и это кажется странным.

Присев невдалеке от нее, я ловлю ее взгляд, и Агнес, как заметно, борется с тем, чтобы вновь не уйти в свои переживания.

– Послушай, – пытаюсь подойти к этому вопросу грамотно, – наверное, это будет грубо, если я спрошу…

Я жду, что она скажет что-нибудь, но сестра молчит, не оставляя мне выбора.

– Ты беременна, Агнес?

Мое предположение ее явно насмешило. Она откидывается на подушки, хихикая, поглядывая на меня из полуопущенных ресниц.

– Что? – У меня не выходит раскусить эту девчонку.

Точнее, уже взрослую замужнюю женщину, которой не нужно прятать свой живот под скрывающей это одеждой.

– Что смешного я сказала? – цокаю языком, шлепая ее по ногам. – Прекрати смеяться.

Сестра закусывает губу.

– Но это же смешно, – а после она отвечает на мой вопрос: – Нет, я не беременна. – Оттянув свитер за горловину, девушка устремляет на меня свой взгляд. – Некоторым людям просто нравится носить вот это. – И предвещая от меня ожидаемый вопрос, Агнес говорит: – Конечно, я поняла, почему ты подумала, что мы с Роном ждем ребенка, но… нет.

Мне хочется спросить «почему нет?», однако я не стану лезть в чужую семью. Да, Агнес мне родная, но со своим мужем она самостоятельно решит этот вопрос. И если они захотят того, то…хм… поработают над устранением проблемы.

– Ладно, – я глубокомысленно киваю, оглядывая гостиную и возвращаясь взглядом к Агнес, – тогда что случилось?

– В смысле? – в защитном жесте она обнимает себя руками крепче, пряча колени под красным свитером.

Сумасшедшая.

– Агнес, хватит уже! – не выдерживаю я.

Выпрямляюсь на диване, жестикулирую активно руками.

– Я же вижу, ты ходишь как в воду опущенная, – делюсь своими наблюдениями. – Все произошло так быстро, твое настроение полностью поменялось. Скажи, а то я себя заживо съем! Мне завтра с утра ехать в Сарасоту, я не хочу водить машину с забитыми голову мыслями.

Сестра тяжело сглатывает, опустив веки вниз. Когда она поднимает их обратно, я вижу в ее глазах неподдельную тревогу. За кого?

– Агнес… – предупреждающе произношу.

Она выпаливает быстро:

– Сэм, я не думаю, что если расскажу тебе, ты сможешь чувствовать себя за рулем спокойнее. Более того – возможно, ты раскиснешь на работе… или будешь слишком озабочена будущим.

Господи. Что-то с Даниэль? Я взрываюсь, как никогда раньше.

– Да в чем, черт возьми, дело?! – кричу на нее, на мгновение, не беспокоясь о том, что моя дочь, спящая наверху, проснется. – Ты мне скажешь, наконец, или нет?

Агнес нервно облизывает губы, то отводя от меня взгляд, то всматриваясь в мое лицо. Ну? Долго мне еще ждать?

– Джереми возвращается, – произносит она приглушенно.

Первые несколько секунд я думаю: «она сказала что-то другое, просто я неправильно ее поняла». Чуть позже до меня начинает доходить, а потом я осознаю масштабы надвигающейся катастрофы. Но ведь он сказал Аарону, что собирается обосноваться в Северной Дакоте, правда, … я так и не поняла, почему именно там.

– Что? – мои губы шевелятся, но голоса я своего не слышу. – Что ты сказала?

– Джереми возвращается, – громче повторяет Агнес, пододвинувшись ко мне и обняв за плечи. – Саманта…

Я прерываю ее движением руки. Встав на ноги, плетусь к окну. Глаза цепляются за звезды на небе. Пожалуйста, Господи, пожалуйста, Боже мой, я же уже все распланировала. Все ведь шло так хорошо. Он сказал, что не вернется. Он сказал Аарону, что улетает в Дакоту!

– Он сказал Аарону, что улетает в Дакоту! – произношу навзрыд вслух свои мысли, круто развернувшись к сестре.

Дышу часто, ладонями закрыв лицо.

Господи, только не это. Пожалуйста. Я бы не переживала так, если бы злосчастная родинка не проявилась, но все вышло из-под моего контроля. И с чего я решила, что управляю собственной жизнью?

– Саманта… – пытается Агнес меня успокоить.

– Не нужно! – вытянув руку, останавливаю ее и скрываюсь на втором этаже, чтобы осмыслить все и решить, что делать дальше.

Саманта

Как подбитая собака я спускаюсь с лестницы вслед за Брисом, который несет спящую Даниэль на руках к своей машине. Он отвезет нас домой. Внутренний голос создает у меня в голове хаос. Я хочу закричать, чтобы прийти к душевному равновесию, в конце концов. Джереми вернется, тут ничего не поделаешь. Надолго ли – неизвестно. Значит, мне нужно временно остановиться у родителей. Главное, чтобы они некоторое время приглядели за Дани, а они точно в этом не откажут. Насчет нас с ним я не беспокоюсь: все уже прошло, перегорело, забылось, точка поставлена, волной затопило каждый момент из общего прошлого. Ничего не осталось. Но я обещала Агнес, что если увижу Джереми, все ему расскажу сама. А как? Мне страшно до ужаса. Я не могу. Лучше просто уехать на пару месяцев, а потом… Джереми вряд ли останется в Палм-Бей надолго. Он же собирался лететь в Дакоту. Какая же я дура. Расслабилась, позволила себе думать, что все теперь стабильно. Конечно, ну, как же еще.

Почти оказавшись у подножия лестницы, я встречаюсь с удрученным взглядом Аарона. Агнес стоит рядом с ним, сложив руки на груди, спрятав ладони в рукавах красного длинного свитера. Так, ладно, что случилось?

Брис подмигивает Рону.

– До встречи, идеальный муж, – буквально пропел мой парень, проходя рядом с Галлахером.

Агнес на минуту отвлекается от грустных, связывающих нас, мыслей и хмурится, глядя на Аарона.

– Идеальный муж? – фыркает она.

Но тот продолжает стоять в той же позе: руки скрещены на перилах лестницы, ладони свисают, он не отрывает своего ожесточенного, и в то же время чистого, взгляда от меня. Мне становится не по себе. Я поправляю ворот джинсовой куртки, ровняясь с Макензи.

– Конечно, идеальный, – цокает языком бойфренд, лучезарно улыбаясь. – Да он и сам это знает.

Рон косится на Макензи, и если бы не Даниэль, он бы уже зарядил блондину по плечу. И не один раз. А потом мы они в шутку подрались, а я могла бы представить, что моя жизнь не рушится из-за внезапного возвращения прошлого.

– Спокойной ночи, – тихо прощаюсь я, держась за ремень сумки.

Аарон откликается слишком быстро.

– Доброй ночи, Брис. Подожди, пожалуйста, Саманту в машине, – и хоть в его предложении можно услышать просьбу, оно звучит, как приказ.

Макензи останавливается как вкопанный. Впрочем, я тоже. Мы не сводим глаз с Галлахера. Мы, но не Агнес. Она же потупила взгляд. О, нет… Она же не..? Да быть того не может!

– Не понял? – говорит Брис с нервной улыбкой на лице.

Аарон отталкивает от перил, оборачивается к нам, подходит к двери, открывает ее и в упор смотрит на моего парня. Слов не нужно, чтобы понять, что Рон не шутит и сейчас готов содрать шкуру с того, кто собирается его ослушаться. Не часто увидишь его таким, а в последнее время – это очень большая редкость.

– Ладно, – поведя одним плечом, Брис посылает мне нервный вздох, – хорошо. Жду тебя, Сэм. Не задерживайся.

Кажется, никто не устанавливал таймер, который должен бы прозвенеть, чтобы предстоящий неприятный разговор подошел к концу. Когда за Брисом закрывается дверь, Аарон медленно проходит на кухню; с верхнего шкафчика он достает бутылку Бакарди и наливает себе немного в стакан.

Агнес поджимает губы, силясь не заплакать. Когда она заговаривает, ее голос проявляется дрожью и слабостью.

– Милый, завтра тебе нужно рано вставать и везти в аэропорт миссис Уолш, ты же помн..?

Она не успевает договорить из-за мужчины, только что осушившего стакан рома.

– Ты не можешь ничего говорить сейчас, – глухо отзывается он, и вместе с его басом наружу прорываются мои слезы. Только теперь я понимаю, что натворила, во что втянула сестру.

Она рассказала ему.

– Ты лишилась возможности что-либо мне советовать, – обернувшись, Рон упирается спиной о кухонный гарнитур.

Он наигранно равнодушно опускает уголки своих губ вниз и пожимает плечами. Господи, надеюсь, они помирятся! Его взгляд красивых глаз цвета морской волны метнулся ко мне. Я вздрагиваю тут же, будто Рон ударил меня. Сумка с необходимыми для Даниэль вещами падает на пол. Эта легкая вещь вдруг показалась мне неимоверно тяжелой.

– Ну, Сэми, – со лживым дружелюбием начинает он, – как поживаешь? Все хорошо?

К чему эти игры?

На мгновение, выпятив нижнюю губу, Галлахер усмехается.

– Слышал, у тебя все отлично, – издевается зять, – отличная работа, успехи в учебе, налаженные отношения с родителями. – Потом недолгая пауза, и через две секунды: – Новый парень, – он выделяет последние слова. Снова пауза. – Ребенок, – его голос слышится громче.

У меня сдают нервы. Я руками хватаюсь за спинку стула перед собой, краем глаза замечая, как Агнес прислоняется к стене, запрокинув голову. Не спеша Галлахер делает шаги вперед, и меньше чем через минуту он стоит прямо передо мной.

– Как удачно вышло, правда? Дочь – копия матери. Кто же догадается, что ее отец – не какой-то мерзавец, покоряющий Мексику?

Когда я не прекращаю свое молчание, Аарон берется за полы моего пиджака, подталкивая к себе, заставляя смотреть прямо на него. Я не отвожу взгляда – решительного и грубого. Что же он сделает, когда уже знает правду? Плюнет мне в лицо? Я не останусь в долгу и разукрашу его физиономию во все цвета радуги.

– Все это время, – тихо, но так, что в этой небольшой комнате слышно каждое его слово, говорит Галлахер, – я ошибался. Я был слеп. Я не знал, что такое дружба. – Неожиданно для меня он начинает плакать, но, наверное, и сам не подозревает об этом, потому что выражение его лица остается напряженным. – Я не знал, что дружить – значит, обманывать. Не знал, что называть кого-то близким человеком – значит, лгать ему. Означает уничтожать его своим враньем. Означает скрывать, возможно, самую главную правду в жизни своего друга.

Закусив губу, я ощущаю новую порцию слез на своих щеках. Я не стану оправдываться – не имеет смысла. Но я никогда, клянусь, еще никогда так не хотела просить прощения, как сейчас. Я никогда еще так не мечтала обнять человека и сказать ему, что я – стерва.

Он отпускает меня и отходит на шаг, вальяжно кивая рукой в сторону Агнес.

– Знаешь, в чем сегодня мне призналась моя жена? Буквально полчаса назад. – Он смеется, но как-то совсем не живо. – Да ты и сама знаешь, Сэми.

Потирая бровь пальцем, Рон сморит вниз.

– Просто я не мог поверить, а потом вспомнил одну важную деталь, о которой почему-то позабыл, – парень хмурится, но так и не глядя ни на одну из нас, тычет указательным пальцем себе в левое плечо. – Родинка. Пятнышко на предплечье моего лучшего друга, которое передалось ему от отца, оказывается, есть и у крошки Даниэль. Оно еще совсем маленькое, может, поэтому я не видел. Или… или не думал об этом. – Его глаза растерянно изучают мое лицо. – Ты можешь представить, что, если бы не моя горячо любимая жена, – с некой насмешкой произносит это он, – я бы, наверное, и не обратил внимания на эту родинку. Ведь я доверял тебе, – едва слышно заканчивает Аарон.

Еще несколько минут наша душераздирающая беседа терпит оглушающую тишину вперемешку с редкими всхлипываниями Агнес. Но Галлахер не дает расслабиться. Только не в эту ночь.

– Я и не засомневался ни разу, что это ребенок… как его там… – морщится Рон, вспоминая. – Бут? Правильно?

Я не отвечаю, и он возобновляет свою оду.

– Я не сомневался, что это дочь Бута, Сэми. Я ничего не сказал Джереми о Даниэль, чтобы его, – внимание, – Рон, вытаращив глаза, поднимает палец вверх, – не расстраивать! Я не хотел, чтобы мой брат хреново чувствовал себя из-за того, что ты родила ребенка от другого мужика! Ты понимаешь это?! – переходит на крик Аарон.

Мы с Агнес пятимся назад, когда он переворачивает одним махом два стула. Отдышавшись, парень вновь становится обманчиво спокойным.

– Кстати, – улыбается Галлахер, плача – он не может остановить эти чертовы слезы, – знаешь, что говорит твоя дочь о своем отце? – Рон облизывает губы, уперев ладонь в бедро. – Дани говорит, что ее папа умер, потому что так ей сказала, – он вскидывает другую руку, указываю ею строго на меня, – ТЫ. Ты сказала ей, что, по всеобщему мнению, папаша Бут из Мексики скончался?

Его отнюдь не веселый смех перерастает в какую-то глупую неудержимую истерику. Успокоиться ему удается лишь через полминуты, не раньше.

– Сэми, – вновь оказавшись рядом, Рон хлопает длинными ресницами, чуть-чуть нахмурившись, но все так же по-идиотски усмехается, – Агнес передала тебе, что Джереми поделился со мной планами лететь из Мадрида в Бисмарк, так? То есть, ты надеялась больше не встретиться с ним? А Бут? – кивает мне Галлахер. – А? Думаешь, он никогда не вернется из Гвадалахары? Останется там навсегда, и твои верные друзья, считающие, что он счастливый отец, больше его не увидят, и возможности, получается, рассказать ему «правду», – Аарон изображает в воздухе кавычки, – у них не будет.

Я глубоко вздыхаю, а Рон скрещивает на груди руки, поверх белой водолазки с черными узорами.

– Хмм, – задумчиво изрекает он, концентрируя на мне все свое внимание. – Ты что, всегда так ставишь крест на людях? Заживо хоронишь? Сводишь счеты, не информируя других? Такая уверенная, а? А Бут в курсе, что он, как бы, мертв? – из его рта вылетает какой-то злобный смешок.

Отойдя немного в сторону, суровый Галлахер обходит круглый стол. Он упирается кулаками в деревянную поверхность. Я же стою прямо напротив парня.

– Послушай меня, прекрасная молодая мама, завтра утром Джереми прилетает в Орландо, и я вместе с его матерью еду его встречать. – Он сводит брови вместе и кривит лицо до неузнаваемости. – Ты ему все расскажешь! Плевать мне на то, что там между вами двоими было. Остался ребенок. Ре-бе-нок! – выговаривает по слогам Аарон. – О дочери подумай. А если ты такая эгоистичная сука, и решишь куда-нибудь свалить, – предвещает он мои планы, – тогда я все сделаю за тебя. Но имей в виду, – угрожающе шепчет муж сестры, – за каждый удар Джереми мне в лицо ты ответишь.

Наконец, Аарон выпрямляется. Он еще с минуту просто изучает меня. Моя нерушимость призрачная, но я стою на своих двух, не думая падать. Когда он разворачивается в сторону лестницы, я еле слышно выдыхаю. Рон проходит мимо жены; он бросает Агнес, направляя на нее указательный палец правой руки:

– Эту ночь ты проведешь в гостевой комнате!

Кажется, он и не нагрубил, но слова его звучали, в самом деле, очень резко. Агнес закрывает рот ладонями, чтобы заглушить рыдания. Я подлетаю к ней, обнимая крепко, как могу. Со всей сестринской любовью. Пусть они только не расстанутся из-за меня. Эта девушка не переживет такого исхода. Только не она.

***

Саманта

Несколько часов назад…

Слишком много людей утром хотят отведать горячий бодрящий напиток от Чейза, одного из дружков Аарона, который после окончания колледжа взял в аренду это помещение, и, насколько мне известно, неплохо на этом зарабатывает. Он привлек к этому бизнесу и свою невесту, теперь они вдвоем работают, не желая пока что брать в помощники других людей. Так продолжается уже больше года, а все потому, что последняя сотрудница свалила из города, прихватив всю выручку кафе за целую неделю. Втерлась к ним доверие, а потом помахала ручкой, образно говоря.

Пару человек в очереди, пришедшие сюда вместе, отходят, взяв свои оплаченные стаканы, и я вздыхаю с облегчением, заставляя себя не нервничать. Скоро и я куплю кофе, а потом уеду отсюда. Скорее бы, потому что Дани в машине еще спит, и на заднем сидении вместе с ней разлегся Чарльз. Он поскуливал иногда, но это не мешало малышке наслаждаться ее снами. Брис опешил и разозлился, когда я сказала ему, что временно должна пожить у родителей. И хоть мы не живем вместе, а интимной близости не было из-за переезда уже пару недель (а может, это всего лишь было предлогом), он сказал, что будет тосковать по мне, и уже свыкся с мыслью, что я теперь рядом. Ну, вроде «под рукой», типа «соседская девчонка». Так получается?

Впрочем, не важно. Я сказала, что уезжаю, потому что Дани очень скучает по моим родителям, она еще не может понять, как жить без них. Знаю, это ужасно – впутывать в историю ребенка, но такое объяснение выглядит самым основательным и логичным среди всех тех, что я рассматривала. По крайней мере, Брис на это купился. Мне нужно еще позвонить в садик и сказать директору, с которым уже договорилась, что Дани придется пожить некоторое время в другом городе. Конечно, о возврате оплаты здесь речи не идет. Главное, чтобы они не посчитали меня безответственной, и были рады принять мою дочь, невзирая на ее временное отсутствие.

– Спасибо, – устало благодарю Чейза за двойной «американо», а он спрашивает меня про мешки под глазами и «как продвигаются дела на работе?».

Мы перекидываемся парой слов, потом дверь в кладовку открывается и за витрину заходит Валери, полноватая, но симпатичная невеста Чейза. Она приветствует меня кивком головы и сдержанной улыбкой. Вскинув осторожно стаканчик и попрощавшись, я покидаю очередь.

Внезапно замечаю, что за столиком у панорамного окна сидит Эйрин – она ненавидела меня еще с того времени, когда я была юной и думать не думала о сексе. Ну, или о мужчинах, в целом. Я всего-навсего дружила с ее единственным сыном, отсюда и получила ее пренебрежение к себе.

Ее рот округляется при виде меня, и сначала на ее лице отражается истинное изумление, а потом на губах начинает поигрывать ехидная, не сулящая ничего хорошего, улыбка. Тихо поздоровавшись, спешу пройти мимо нее, но она ловит меня за запястье, спрятанное за длинным рукавом бежевого пальто.

– Как невоспитанно, – истолковывает она мое поведение.

Предпочитаю в данном случае молчать, но пальцы все крепче сжимаются на основании бумажного стакана.

– Я твое имя забыла, – лживо говорит она, и в доказательство прикрывает глаза, приложив свободную ладонь ко лбу. Потом ее, как будто, осеняет: – Ой, кажется, вспомнила! Саманта. Не так ли? Это ведь твоя сестра неизвестно, каким образом приворожила друга моего сына.

Да, стоит упомянуть, что и от Агнес Эйрин не в восторге. Пока я не высказываюсь, лишь высвобождая свою ладонь из ее старческого захвата. Выглядит, конечно, миссис Уолш не так плохо. Прямые волосы до плеч пепельного оттенка. Она всегда придерживается именно этого цвета. Стройное телосложение, невысокий рост и умение выбирать хорошую одежду. В этом ей, увы, не откажешь.

– Могу я узнать, что вам нужно?

Она концентрирует полностью взгляд серо-голубых, в точности как у Джереми, глаз на мне.

– Конечно, – женщина кивает на стул напротив. – Присаживайся, дорогая.

Ее вежливость фальшива. Если бы у нее была возможность безнаказанно со мной покончить, так и сделала бы.

– Прошу прощения, у меня нет на это времени. Меня ждут, – произношу я, незаметно косясь в сторону окна.

Стекла моей машины тонированы, нет возможности увидеть, что происходит за ними.

– О, – тихо выдохнув, Эйрин ногой выбрасывает слегка стул из-за края стола, прежде чем снова занять прежнюю позицию на своем месте. – Я не займу у тебя много времени, милая.

Ненавижу, когда она пытается любезничать. Любопытство съедает меня, и, не сумев бороться с ним, я сажусь на стул, имея возможность лицезреть хитрую и неприятную особу рядом с собой.

– Ладно, – быстро говорю, – я слушаю.

Покрутив пальцами свой стакан с горячим шоколадом, поглядев пару минут в окно, Эйрин поворачивает голову ко мне, удостаивая своим вниманием.

– Я опущу ненужную часть разговора, – начинает она, а я не считаю лишним очень бесцеремонно перебить ее со словами:

– Сделайте одолжение.

От ее наигранной любвеобильности не осталось ни следа, ни песчинки. Ее взгляд становится жестоким, словно она готова сжечь меня, как сжигали инквизиторы ведьм. С таким же хладнокровием и отвращением.

Миссис Уолш, несмотря на мою грубость и каменное выражение лица, продолжает:

– Джереми через несколько часов прилетит в Орландо, и вскоре он прибудет в Палм-Бей, но тебе и так это известно, милая. Его рейс, конечно, задержали, но совсем скоро я смогу обнять своего сына. – Мне думается, а где же были ее материнские объятия, когда мальчишкой он нуждался в них?! – У Джереми налажена личная жизнь, он обручен.

Здесь Эйрин делает паузу, чтобы я почувствовала всю важность последних слов. Да, я немного ошеломлена. Соглашусь, фотографии с той блондинкой, естественно, говорили о какой-то непростой ее роли в его жизни, но я не думала, что… все так серьезно. Она замечает, что я растерялась, опустила глаза, и это отправляет козыри ей в руки, в качестве моего самообладания.

– Ох, а ты не знала разве? – с ненастоящей жалостью в голосе молвит женщина. – Прости, я не хотела задеть твои чувства. Но это так, – она понижает голос, наклоняясь ближе, не отрывая от меня глаз, – мой сын скоро женится, и ему не нужен отвлекающий маневр. Ты понимаешь, о чем я?

Я сглатываю, потому что в горле моментально становится сухо. Надо признать, что прежде чем он улетал в Мадрид, он смог пробудить во мне что-то, – наверное, понимание того, что так, как Джереми, меня больше никто никогда не будет любить. А сейчас это понимание возрастает в разы, и я осознаю, что именно досталось этой девушке. Его будущей жене. Как же много ей досталось! Этот мужчина умеет любить.

– Не прячь глаза, дорогая, – Эйрин касается рукой моего подбородка, поднимая его, но я быстро отбрасываю ее руку от себя.

Это некая защита. Я же терпеть ее не могу. Соответственно, ее касания мне весьма и весьма противны. С невозмутимой легкостью она наклоняет голову набок.

– Не стоит так расстраиваться. Я слышала, что тебе пару составил сын бывшего главы города, – кивнув, Эйрин выпячивает нижнюю губу. – Отличная партия. А если он увезет тебя во Францию к своей матери, я, вообще, умру от счастья!

Она смеется над своей недоделанной шуткой, а я все думаю только о том, что Джереми женится. Он женится. Теперь правда о Дани ему точно не нужна. Это намного усложнит его жизнь. Эйрин ни за что не примет Даниэль. И я уже в мыслях прокручивала момент, как она заставляет Джера сдать анализы на тест ДНК. Эйрин всегда будет ненавидеть мою дочь; я этого не позволю.

– В общем, так, – проведя языком по внутренней стороне щеки, миссис Уолш вмиг становится деловитой и чопорной, – я не хочу видеть тебя рядом со своим сыном, Саманта. Я не хочу, чтобы вы общались, звонили друг другу, обменивались сообщениями, даже по-дружески, – уточняет она. – Никакого контакта. И, тем более, никакого физического контакта! Если он поставит под сомнение всю правильность своего решения скрепить узами брака жизнь с жизнью талантливой и умной девушки, я лично, – она очень быстро хватается за мою ногу, пододвигая ее к себе. Я не успеваю среагировать, как Эйрин уже стучит пальцем по месту на рваных светлых джинсах, где виднеется татуированная кожа на бедре, – вырежу это уродство с твоего тела.

Пока я в ступоре хмурю брови, все еще не пришедшая в себя от ее хамства и напористости, Эйрин закидывает ремень дорогой черно-белой сумки себе на плечо и хватает свой стакан со стола. Перед тем, как отойти от меня, она роняет:

– И да простит меня Господь!

Джереми

Кайя и моя мать отлично сладились. Перед тем, как закрыть дверь в свою старую комнату, которую не коснулся ремонт, прислушиваюсь к тому, что они воркуют на кухне, готовя обед. Мама дает кое-какие указания нашей горничной, а потом все заглушается, потому что Аарон врубает музыку на своем ipodе. A-ha с их ритмичной песней заставляют нас перебрасывать мяч с одного угла комнаты в другой. Рон пасует мне, я пасую ему, и так еще долгое время, пока я не ловлю футбольный мяч, чтобы в этот раз не бросить его другу.

Аарон раскидывает руки в замешательстве.

– В чем дело, чувак? – смеясь, говорит он. – Хочешь еще пообниматься?

Парень разводит объятия шире.

– Ну, иди сюда, мой пончик.

Теперь я швыряю в него мяч, попадая в бок, отчего Галлахер морщится.

– Больно же! – взывает этот придурок к моей доброй стороне. – Ты мог бы быть более ласковым, учитывая обстоятельства.

Но поганец не ответил ни на один мой вопрос, касающийся моей любимой девушки. Он просто переводит разговор на другую тему, или делает вид, что не расслышал. Убегает в туалет, принимается много болтать с моей мамой. Спросил у нее, как хорошо приготовить отбивные. Даже Кайя смеялась. Идиот!

– Червь паршивый! – несильно бью того в плечо, а Аарон отвечает тем же, и мы деремся, словно ученики младшей школы. – Ты же мои вопросы игнорируешь!

Рон хохочет, отскакивая.

– Червь паршивый? Что за оскорбление? Тебя этому эмоциональные испанцы научили?

Рон вскакивает на постель, когда я уже рядом и собираюсь нанести ему хук.

– Кстати, – голосит дальше друг, – тебе очень идет эта… легкая небритость, я бы сказал.

Когда мне удается уязвить его, Галлахер хватается за живот, надув щеки. Он дышит тяжело через нос, а через мгновение пытается сделать со мной то же самое, но я резко отклоняюсь, не давая себя в обиду.

– Эй, это не честно! – вопит Рон, изредка пританцовывая под одну из своих любимых групп.

Я прекращаю эту игру первым и тянусь к столу, чтобы выключить музыку. Аарон, конечно же, протестует.

– Не честно то, что ты не рассказываешь ничего про свое утреннее убитое состояние, которое не осталось незамеченным мной, когда мы ехали с тобой в машине, – прерываю его я.

У него есть отговорки. Как всегда.

– Брось, чувак, – ухмыляется лениво тот, – какое настроение у меня может быть утром?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю, какое может быть, но было оно озадаченным, – парирую я.

Галлахер разбрасывает свое мощное, еще больше за годы нашей разлуки подкачавшееся, тело на моей кровати, покрытой синими простынями. Они выстираны и отглажены, но это те самые простыни с изображением «Человека-паука», по которому я сходил с ума в детстве и юности.

Рон смеется.

– Мне кажется, ты параноик. Это ты перенял от своей возлюбленной? – намекает он на Кайю. – Надеюсь, под твоими брюками не спрятаны салатовые трусы, брат?

Я не сдерживаюсь, хоть и пытаюсь, но неконтролируемый смех прорывается изнутри. Басы заполняют комнату, и, скорее всего, слышны и на кухне.

– Честное слово, – приставив палец в сторону друга, утверждаю я, – ты просто дебил.

Тот сводит брови у переносицы, сжав губы трубочкой.

– Ну, наверное, ничего страшного. Ты ведь меня и такого любишь.

Я не отвечаю на это его замечание, потому что мне все-таки нужно разузнать много чего про Сэм, а этот гавнюк не рассказывает. Все, что я знаю о ней – только из интернета. Теперь она успешный флорист, и ее фотографии в «твиттере» и «инстаграмме» ошеломляющие. Я говорю не только про фото композиций, а и про ее личные фотографии. Саманта стала краше в сто раз. Если раньше она была идеальной для меня, то сейчас совершенна. Я знаю, что мне не стоит видеться с ней, потому что все мои планы полетят к чертям, и по той же причине мне не нужно выпытывать у лучшего друга об этой девушке, но я не могу поделать с собой ровным счетом ничего.

До сих пор, столько лет спустя, я чертовски в нее влюблен. До безумия. Одержимо, со страстью. Если я сойду с ума, этому найдется объяснение.

– Брат, как она? У нее кто-то есть?

И тут он снова заводит свою шарманку.

– Слушай, Джер, я поверить не могу, что ты уезжаешь в Бисмарк! Мне снова придется жить без тебя? – упавшим голосом любопытствует Галлахер.

Чертов козел!

Он смотрит в потолок, будто впал в депрессию.

– Ты можешь просто отвечать на вопросы, которые я задаю? – спокойно говорю ему я.

Рон садится на кровати, прищуривая голубые глаза.

– Аа? – громко вопрошает парень, делая вид, что не расслышал. – Чего?! Прости, друг, огромный бриллиант на пальце твоей невесты оглушил и ослепил меня! – И пальцами рук он изображает в воздухе большой круг, – предполагаю, что это он про драгоценный камень в кольце Кайи.

Его шутки уже начинают бесить. Но я сохраняю нерушимость и выдержанность, присаживаясь за компьютерный стол. Скучным голосом не перестаю интересоваться.

– Так есть кто-то или нет?

Рон подходит к окну, поворачиваясь ко мне спиной. Он молчит и дальше, не желая утолять мою дотошность. Я же люблю ее.

– Ты отныне обручен, – пространно произносит Аарон, и я могу лишь удивиться, как фундаментально он к этому отнесся.

Я ведь еще не женат на Кайе. Знаю, как паршиво это звучит… Просто, когда я делал ей предложение, то был уверен, что мосты сожжены, назад дороги нет, а Кей-Кей – наилучший вариант. Да и на том, чтобы мы спешили узаконить наши отношения, настояла именно она. Каждый раз напоминает мне, что мы с ней ровесники, а двадцать восемь для меня – это не то же самое, что для нее, потому что я – мужчина. Возможно, в чем-то она права, но Кайя владеет способностью внушать свое мнение людям. Я начинаю сомневаться, что она архитектор. Может, скорее, психолог?

– Хоть парой слов опрокинься, – прошу его я. – Дай мне хоть какую-нибудь информацию! Где она сейчас живет? Кажется, она так и не уехала в Мичиган?

Рон сдается. Его плечи опускаются, и он оборачивается, присев на длинный подоконник.

– Нет, не уехала. Вообще, ей удалось купить квартиру в Палм-Бей, – он молчит, пока я усваиваю, сказанное им. – Но сегодня Сэм уехала в Джексонвилл, так что… – вскинув голову, Рон объясняется: – Сообщила утром, что уже на пути к родительском дому.

Я выбрасываю руку вперед, поднимая ладонь кверху.

– Стоп. А когда это она отчитывалась перед тобой?

Рон нерешительно стреляет глазами, но вскоре его недоумение сменяется неискренней твердостью.

– Мы вечером проводили время вместе, вчетвером, и чуть-чуть повздорили, – глухо, избегая моего взгляда, гундосит Галлахер, что вовсе на него не похоже. – Вот и поговорили с утра, узнал, что Сэм уезжает, вот и все.

Из-за меня ли она уехала? И почему Рон ведет себя так подозрительно? Я сваливаю его поведение на нежелание говорить о компании, с которой он вчера проводил вечер. Хорошо, вчетвером – это Галлахер, Саманта, не обошлось бы без Агнес, разумеется и… кто же еще?

Напрямую любопытствую, не привлекая внимания своей тревогой и колебаниями:

– А кто четвертый?

Его взгляд сталкивается с моим, вмиг суровеющим. Я точно свихнусь!

– Кто четвертый, Рон? – жестче спрашиваю. – Ответь мне.

Мы молчим более минуты. Ни один из нас больше не сказал ни слова. Но я терпеливо жду, когда же мой друг решится на, сто пудов, ненужную мне правду. Его бас ломается, когда он произносит:

– Это Брис.

Поначалу я издаю смешок, не веря своим ушам.

– Макензи, что ли?

В первые секунды я размышляю о том, что такого Сэм нашла в нем. Если Рон так долго не отвечал, значит, они с Брисом не просто друзья, а это куда хуже. Потом до меня доходит вся плачевность положения – у Саманты завязались отношения с мужчиной. Конечно, я понимал, что она не хранит целомудрие, да и было бы очень глупо на это надеяться, как бы мне ни хотелось. Но намного сложнее принять факт, что у моей любимой есть парень. И это не я. А какой-то придурок Брис Макензи. Да кому он, вообще, нужен?!

Ревность во мне вместе с потом скатывается по моему лбу, открытым плечам, скапливается под узкими штанами. Я блуждаю по комнате, как умалишенный, не в силах успокоиться. Но это нужно сделать. Мне нужно сделать это.

– Ты хочешь сказать, что Макензи спит с ней? – Рон напоследок обязан ответить на мою любознательность.

Да, конечно, это интерес. Ничего большего. Простой интерес.

Рон жонглирует ручками, вновь мною пренебрегая.

– Чувак, ты надо мной издеваешься?! – в буквальном смысле реву я, рукой к черту сбивая ручки.

Хренова канцелярия в его руках мешает Ааррону сконцентрироваться на мне, на важных для меня вещах. Ох, черт, все время забываю… Простой интерес. Упершись ладонями о край стола, к которому тот подошел, заостряет свое внимание на моей фигуре.

– Что ты хочешь услышать, Джереми? Ты только приехал, а уже стремишься поссориться со мной нахрен?

Его слова задевают меня, но я всего лишь прошу правды. Правды насчет той, к которой я неравнодушен. И всего-то.

– Что ты будешь делать? – нападает Аарон резче. – Преследовать ее? Собираешься стать ее тенью? У девушки теперь другая жизнь, она счастлива. Оставь все, как есть!

Если Аарон Галлахер разговаривает, как моя мама, – это должно насторожить. И меня настораживает.

– Ладно, – говорю ему многозначительно.

Рон хмурится.

– Ладно? И что ты имеешь в виду?

Я пожимаю плечами, как будто все так, как должно быть.

– Ты сказал, что Саманта уехала в Джексонвилл. Мне нужно ее увидеть. Отвлеки маму и Кайю, а я поехал.

Но Рон загораживает мне путь, в его глазах сгорает небрежение, и восстает паника.

– Ты с ума сошел, Джер? Ты же не серьезно?! У тебя есть невеста, будь благоразумен.

Надевая куртку, я усмехаюсь над другом.

– Когда это слово «благоразумие» стало частью твоего лексикона?

Аарон, по всей видимости, даже не слушает меня. Он стоит у двери, и его главной целью является не выпустить меня.

– Ты совершаешь ошибку, – применяет друг последнюю попытку, когда я отталкиваю его.

– Это уже мне решать, – отвечаю непоколебимо, выходя из комнаты.

Здесь мы уже говорим тише, потому что женщины на кухне могут нас услышать. Спускаясь по лестнице вместе со мной, Рон не перестает молоть всякую чепуху.

– Пожалуйста, одумайся, брат. Ты же не хочешь потратить всю свою жизнь на эту стерву? – Обернувшись к нему в коридоре, я с улыбкой изгибаю бровь, зная об их примирении.

Рон закрывает глаза, приткнув ладони к бедрам. Я решаю не медлить с ответом.

– Брат, именно на эту стерву я и хочу потратить свою жизнь.

Выдаю ему и скрываюсь за входной дверью, намереваясь поймать такси, потому что моя машина припаркована на частной стоянке.

***

Джереми

Почти сутки тому назад (в воздухе)

Кайя листает журнал, который она купила еще в здании аэропорта. Она даже не читает статьи, только рассматривает фото, иногда тормошит дремлющего меня, чтобы я оценил очередной симпатичный наряд на длинноногой Барби. Я киваю ей, мыча, и снова впадаю в легкий сон, продолжая мечтать о скорой посадке. Я уже устал от этого долгого полета. Мне приходилось летать не так часто, потому что я не занимался делами отца – его букмекерским бизнесом. Мне было это не интересно, и сколько бы он ни просил меня лететь с ним в Сант-Питерсберг или Тампу, где у него разбросаны конторы, чтобы я продолжал то, что начал он. Но я всегда отказывал, завистливо поглядывая в сторону Аарона, который занимался тем, что ему нравилось – управлял персоналом гостиницы по велению отца. Ему приносило удовольствие быть в курсе всех дел, что касается сети отелей, и сейчас он делает это же – помогает мистеру Джону Галлахеру. Помогает с удовольствием. Но я никогда не смел завидовать ему с ненавистью в душе. Это была «белая» зависть. В конце концов, Рон помог мне быть тем, кем я хочу. Именно он – не мои родители.

По другую сторону стоял другой друг, и я наблюдал за его жизнью, полной равнодушия со стороны его предков, вечно путешествующих по миру, оставляя свое единственное чадо на попечение бабушки, которой, кстати, тоже больше нет в живых. Майкл становился счастливым только рядом со мной и Аароном. И рядом с Самантой…

– Вот это платье воистину прекрасное, не так ли, любимый? – бодрым голосом интересуется Кайя, локтем толкая меня в бок.

Что от меня хочет эта женщина?

– Угу, – монотонно говорю я, запрокинув голову назад.

Мне нужно выспаться, а с ней это сделать невозможно. У Кайи со вчерашнего дня наращенные ресницы – так она хочет впечатлить мою маму. Из ее слов я понял, что единственный родитель, – отец, оставшийся у нее, недостоин того, чтобы мы даже знакомились. Как бы ни было прискорбно, но это ее мнение. Однако мне не известно, какие на самом деле отношения их связывают. Кей рассказывала, что ее мать изменила отцу, когда сама Кей была еще ребенком, и тот выгнал жену из дома. Больше Кайя не видела матери, потому что та не искала с ней встреч. В самом начале наших отношений, в первое время – сугубо дружеских, – именно это нас и связало. Проблемы с родителями, которые нас никогда не понимали, и не хотели по-настоящему становиться частью нашей жизни. Что может быть более печальнее? Кайя была хорошим другом – она, в каком-то роде, добрая, отзывчивая со мной, но слишком ревнивая, особенно это проявилось после того, как мы объявили себя парой. И все же ее постоянная болтовня помогает мне справиться с муками прошлого. Кайя – мое отвлечение. Уверен, когда мы поженимся, все будет по-другому. Все станет иначе. Пройдет немного времени, и я, может, и не забуду каждую деталь, но уже не буду реагировать на это так болезненно. Сэм превратится для меня в обычную, и сердце прекратит скакать галопом при виде нее.

– Может, ты выпьешь что-нибудь? – предлагает с энтузиазмом Кайя, взглянув на меня, из-за журнала. – Все ворочаешься, заснуть не можешь.

Усмехнувшись, я поворачиваю голову к ней.

– Кей-Кей, если ты перестанешь отвлекать меня постоянно на модную индустрию, – киваю на глянец в ее руках, – может быть, у меня получится поспать.

Тогда она просто опускает журнал вниз, и когда наклоняется, ее не очень длинные волосы спадают вниз по плечам.

– То есть, я тебе мешаю, да? – надувает губы будущая жена.

Она обиделась. Как всегда.

– Слушай, прекрати это…

Ее вздорный характер моментально откликается.

– Прекратить что? – последнее слово звучит тверже первого.

Я поворачиваю голову в этот раз от нее, тяжело вздохнув. С ней не бывает просто, но это удручает, а не заводит.

– Прекрати обижаться, пожалуйста, – отзываюсь я с недовольством.

И, конечно, Кайя не упускает шанса ответить мне, потому что она всегда так делает. Давит и давит, пока голова угрожает взорваться, если Кей не замолчит. Но я уже не смотрю на нее, не слушаю ее, потому что мое внимание привлекает девушка, только что поднявшаяся со своего сидения в нескольких рядах впереди нас. Прежде чем отправиться вперед, она целует своего парня, улыбаясь ему самой сладкой улыбкой. На ней верх футбольной формы и узкие джинсы. Сзади нанесен номер 11, и приписана фамилия «Бейл». Поклонница Гарета Бейла напомнила мне о тех временах, восемь лет назад, когда на очередной матч Саманта пришла в красной футболке, идентичной моей игровой. Я увидел ее сразу после пасса, обратил внимание, как она идет по проходу второго ряда. Как и у меня, на ее футболке была запечатлено число 4, а так же короткая фамилия «Уолш» – моя фамилия. И я подумал тогда по наивности, что это неспроста. Что она поняла о моих чувствах, все еще не произнесенных вслух. И это знак от нее. После нашей победы я ворвался в раздевалку, и пока парни из команды ликовали, напевая гимн, я помчался в душ, намереваясь скорее смыть с себя пот. Через пятнадцать минут, одетый, я уже уходил, мчался со скоростью света, даже не выслушав похвалы и нареканий тренера, за что потом получил немалую взбучку.

Сэм, крохотная Шеннон и долговязый Джек стояли возле автобуса. Когда наши взгляды встретились, Саманта поджала губы и слегка улыбнулась, а я, как полный дурак, решительно направился в ее сторону. Попросил ее отойти со мной, и сказал, что это очень важно. Спустя пару минут моих сумбурных высказываний в ее адрес, все-таки мне удалось признаться ей, что я влюблен. Саманта была ошарашена. Она хлопала своими длинными ресницами, моргала, изредка переводя взгляд на асфальт под нашими ногами. И не могла найти слов. Тогда я спросил, почему она молчит. Я сказал, что ей не стоит ничего стесняться, и это нормально чувствовать то, что она чувствует.

Думаю, не стоит объяснять то, что потом наши отношения изменились. Мы больше не дружили, как раньше. Мои слова о трехлетней любви к ней решили все. Как оказалось, она поначалу надела футболку с именем Майкла, но одна девчонка, страшно увлеченная им, слезно просила обменяться с Сэм майками, что ей и пришлось сделать, потому что та девушка в буквальном смысле была на грани истерики. Эта девушка с золотисто-карими глазами ответила мне в тот день всего парой предложений, а мой мир рушился, пока она произносила слово за словом. И остались от этого мира одни руины, сплошная разруха, когда, извинившись, она вновь поджала губы и поспешила уйти. Я смотрел ей вслед, ощущая, как осколки сердца падают вниз, смешиваясь с кровью, смешиваясь с пустотой. Ничего больше не было важно. Она. Не любит. Меня.

Это ни с чем несравнимое чувство – чувство потери. В первую очередь, себя. Потому что, когда три года подряд ты зациклен на чем-то одном, если вдруг ты потеряешь это, ты потеряешь все. Наверное, не нужно говорить, что в тот день мне перестала быть интересной моя жизнь. И как бы друзья ни старались, у них не выходило растормошить меня. Долгие месяцы я был просто… никем. И этот страх опустошения преследует до сих пор. Я так боюсь, что повторится то же самое, когда я пойму, что без нее, на самом-то деле, мне не интересно ничего.

Девушка с именем знаменитого спортсмена на футболке присаживается на свое место, а парень обнимает ее за шею, уткнувшись носом в ее длинные русые волосы. Нет, нет, нет. Это не случайно. Я увидел ее не случайно. Я знаю точно, чего я не хочу – пустоты внутри. Но она непременно придет и поселится у меня в душе, в том случае, если я сделаю неправильный выбор.

Когда Кайя зовет меня по имени, чтобы облить ругательствами за то, что я даже не слушаю ее, мой взгляд падает на бриллиант, украшающий ее безымянный палец. Плотно закрыв глаза, я молю о силах, чтобы расстаться с ней сейчас, прямо в воздухе, сказать прямо, что совершил ошибку. Но… я не могу. Черт побери, не могу сделать ей больно. По крайней мере, не сейчас.

Мне нужно время.

***

Джереми

Мать за несколько дней до моего приезда пригласила специалиста из клининговой компании, чтобы в моей квартире навели порядок. Так что этот вечер обещает быть проведенным в чистом доме, принадлежащем только мне. Но прежде чем забрать с собой все еще мою невесту, я должен поговорить с Роном. Я забрал машину с платной парковки, и жду возле ворот Кайю. На улицу она выходит вместе с моей мамой, и те так крепко обнимаются, словно знают друг друга всю жизнь, а не полдня. Мама машет мне рукой и говорит, что я невоспитанный, когда я поторапливаю Кей-Кей. Блондинка садится в автомобиль, захлопывая дверь. Наши вещи я уже поместил в багажник. Я киваю матери – никакой сентиментальности, она меня этому не учила. Улыбка, которой Кайя одаривала мою маму, почти мгновенно исчезает с ее лица. Хмуро она смотрит вперед, не произнося ни слова. Голос разума твердит, что не стоит и заговаривать, раз она не хочет, но голос совести велит поступить по-другому. И я разрываюсь между выбором, держа дорогу к дому лучшего друга. Хочу вставить ему по самое не хочу. Чтобы ему было в будущем неповадно разбалтывать тайны, которые нужно хранить в секрете. Хотя бы временно. Хотя бы от некоторых людей.

– Ты можешь ехать помедленней? – подает голос Кей. – До квартала, где ты живешь, неужели так далеко? Сбавь скорость.

Кайя фыркает, устремив взгляд вперед. Опять.

– Сначала мы заедем к Аарону, – бросаю я ей, положив локоть левой руки на раму открытого окна.

Разведя нешироко руки, девушка откидывает голову назад, обреченно вздыхая.

– Зачем? Обязательно делать это так поздно?

Я смотрю на циферблат машинных часов: на экране девять вечера.

– Да, обязательно, – скрипя зубами, говорю ей, думаю о тех звонках, что сегодня, после нашего поцелуя, скидывала Сэм.

– И зачем же? – подавшись вперед, вопрошает Кайя с поддельным интересом. – Что за такие срочные дела? И куда ты ездил сегодня днем?

У меня кипят мозги! Серьезно.

Я перевожу дыхание, силясь не закричать на нее. Сжимаю руль пальцами правой руки. Дай мне сил, Господи, оставаться джентльменом.

– Давай ты не будешь задавать так много вопросов, Кей-Кей? – сглотнув, подавляя злую часть себя, прошу ее я. – Не вечером, не сегодня.

Ногтями та принимается стучать по приборной панели, сводя меня с ума своей бестактностью и надоедливостью. Я провожу ладонью по волосам, позже снова цепляясь ею за руль.

– Конечно, тебе же не выгодно, чтобы я задавала вопросы… – Словно делает выводы у себя в голове. – Ты хочешь, чтобы я молчала…

Ударив сильно по рулю, я нажимаю на клаксон пару раз, потому что водитель машины впереди отказывается ехать нормально. Кайя вздрагивает. Может теперь-то хоть она заткнется. Да, я не самый хороший человек, если в сознании у меня проносятся такие мысли. Через пять минут я забываю о том, что посчитал себя плохим, потому что Кей продолжает несносно выпрашивать все, что ее интересует. Или уже знает ответ, просто проверяет меня.

– Куда ты ездил днем, Джереми? – непоколебимо звучит предложение, произнесенное ею вслух.

В этот раз прекращаю отпираться.

– По делам, – отвечаю коротко, переключая скорость.

– А-а-а, – злобный смешок в голосе – это конек Кайи Ривера. – По делам, значит? Может, к своей бывшей, а, Джер?

Мы останавливаемся у светофора, и я концентрирую внимание на пассажирке.

– Что? – сведя брови, говорю я.

– Не притворяйся! – яростно выдает Кей, ее волосы разлетаются по салону, когда она встряхивает головой. – Твоя мама рассказала мне о какой-то там Сабрине, которую ты раньше любил!

Я и сейчас люблю!

– Ее зовут Саманта, – незыблемо поправляю блондинку рядом с собой.

Она сводит ноги вместе. На ней полосатые брюки и обычная блузка серого цвета.

– Что? – потрясенно спрашивает Кайя. – Ты серьезно, Джер? – повышая голос, кричит невеста. – Я только что сказала тебе, что узнала о твоей бывшей, а ты меня поправляешь… Ты серьезно? – четче говорит она, поджимая дрожащие губы.

Нет, только не плачь. Только не плачь.

Не помня себя от злости, Кей-Кей бьет меня по плечу, я чуть было не съезжаю с дороги, теряя на секунду управление. Повернув к ней голову, я свирепо ору:

– С ума сошла, ненормальная?!

Из ее глаз уже вытекают слезы. О, черт. Туш размазывается по щекам. Ее указательный палец маячит у моего лица.

– Смотри, Джер, не дай Бог мне узнать, что ты изменяешь мне…

– И что ты сделаешь? – перебиваю, и ее рот исступленно передергивается.

Кайя прикрывает его ладонью, рыдая громче.

– Нет, нет, нет, – шепчет она безнадежно, закрывая лицо руками.

Мы практически подъезжаем к новому дому Аарону и Агнес, адрес которого ранее скидывал мне лучший друг. И меньше всего мне хочется, чтобы они видели мою невесту, бьющуюся в истерике. К слову, необоснованной.

– Да не изменял я тебе, – спустив пар, выпаливаю я, чтобы она успокоилась.

Но, в общем-то, это правда. Если сегодняшний поцелуй с Сэм считается изменой, тогда я не прав, ладно. Но зачем Кайе знать об этом?

На мгновение она перестает захлебываться слезами, пытается прийти в себя, но потом, когда я паркуюсь у подъездной дорожки, вновь начинает хныкать.

– Прекрати уже, о`кей? – прошу ее в довольно грубой форме, собираясь выйти из машины.

Но Кей-Кей останавливает меня, потянув за руку к себе.

– Поклянись, что не изменял, – сурово окликается Кайя; под глазами мокрые и темные круги ее отнюдь не красят.

Вырвавшись из недостаточно сильного захвата, я все-таки открываю дверь автомобиля. Оказавшись снаружи, я закрываю ее, и нагибаюсь, глядя на Кей, заплаканную и несчастную, через открытое окно.

– Извини, – глухо отзываюсь на последние слова, – но я не католик.

Потом, отойдя на шаг, бросаю ей:

– Подожди меня в машине.

Прохладная октябрьская ночь в Палм-Бей предполагает то, что все сидят в своих домах и смотрят какие-нибудь ток-шоу, поедая с удовольствием поп-корн. Но только не Рон. Завидев мою машину у своей двора, он тут же встречает меня на крыльце, улыбаясь во все свои зубы. Ну, я сейчас опущу уголки любимых губ Агнес.

– Что такое, чувак? – радостно потягивается Аарон. – Соскучился по мне? Так быстро?

Он отходит от проема, пропуская меня в дом. И я прохожу внутрь, оглядываясь – Агнес, наверное, на втором этаже, потому что внизу ее нет. Очень хорошо. Дождавшись, когда Рон зайдет внутрь, я запираю дверь, и приваливаю старика к стене.

– Эй-эй! – с чувством начинает мой друг, пытаясь отодрать мои руки от воротника своего свитера. – С тобой все в порядке? Что произошло?

Я чертыхаюсь и придавливаю Галлахера сильнее. Но и он не слаб. Постаравшись, толкает меня назад так, что я спотыкаюсь. Сохраняю равновесие, буравя парня взглядом.

– Слушай, если ты подкачался, не значит, что ты можешь нападать на кого-либо, когда тебе вздумается, – провозглашает друг хмуро. Он вскидывает руку в сторону входной двери. – Сейчас сюда приедет Саманта. Ты уверен, что хочешь, чтобы она встретилась с твоей будущей женой?

Что? Но… зачем Сэм приедет сюда? Я непонимающе глазею на друга, вместо того, чтобы сказать что-то.

– С чего бы ей приезжать сюда? – ядовито выплевываю, сам того от себя не ожидая. – Собираешься посвятить ее во все прелести моей жизни в Аликанте? Недостаточно того, что ты уже рассказал?

У Рона отвисает челюсть. Он как-то странно на меня смотрит, а после – крутит пальцем у виска.

– У тебя температуры, случаем, нет, брат? – Погодя пару секунд, он говорит громче, тыча этим же пальцем мне в грудь. – Я никому ничего не говорил, ясно? – Его голос опускается до шепота: – Я даже Агнес не рассказывал про твою блондиночку.

Мне недостаточно его уверений. Я бью несильно по стене рядом с его плечом.

– Тогда откуда, черт возьми, Саманте известно о том, что у меня есть невеста?!

Аарон уже не имеет власти над собой. Он тоже взвинчен. Выпучив глаза, орет во всю глотку:

– Откуда мне знать?!

– Об этом я рассказал лишь тебе и матери…! – предложение на сильно высокой ноте срывается, как в пропасть срываются камни.

Я замолкаю. Аарон, затруднительно дыша, кажется, думает о том же, что и я. Мы оглядываемся на дверь, а потом вновь смотрим друг на друга.

– Мама, – отчаянно прикрыв глаза, я приставляю ко лбу ладонь. – Но…как?

Рон, облизнув импульсивно губы, упирает свои кулаки в бедра.

– Зато вопрос «зачем» не возникает, – комментирует он.

Мои родители никогда не любили Сэм.

На лестнице слышны шаги. Спустя мгновение, показывается сонная Агнес. Она округляет глаза при виде меня. Как будто, я – чудовище. Как будто, меня нужно бояться. Это именно с женой Рона я говорил сегодня днем по телефону, умоляя дать мне знать, где сейчас Саманта. Мне не пришлось ехать в дом их родителей, потому что Агнес сдалась, сказав, что, вероятнее всего, Сэми в баре, где раньше она отдыхала очень часто. Я и поехал в «Пэззи». Но в данную минуту Агнес смотрит на меня по-другому, не как раньше, и мне уже не верится, что именно с ней я несколько часов назад беседовал. Она судорожно пальцами перебирает пуговицы на своем синем свитере, играется с волосами, глядя в окно, переводит взгляд на мужа, потом снова на меня – беспокойный взгляд.

– Все нормально, Агнес, – грустно усмехаюсь, – я в курсе, что Саманта вскоре будет здесь.

Она может просверлить дыру в затылке Аарона, если не перестанет так таращится на него.

– Да, – тихим голосом объявляет девушка, – она уже звонила. Подъезжает. Хочет в этот раз у нас переночевать, – зачем-то объясняет жена друга.

Рон кладет руку мне на плечо, сжимая его слегка.

– Брат, тебе лучше уехать.

Я понимаю, что он прав, но я большего в жизни не хотел, как хочу остаться этой ночью здесь. Кивнув, я глотаю слюну, полную горечи и сожаления. Но радуясь хотя бы тому, что Сэм не будет спать с Брисом сегодня.

Когда дверь открывается передо мной, Саманта уже припарковалась параллельно моей машине, у соседнего двора. Я слышу лай собаки в ее «Киа» – она завела собачонку. Почему-то эта мысль заставляет меня улыбнуться. Она уже собирается открыть заднюю дверь, чтобы вытащить пса из машины, как вдруг, увидев меня, останавливается. Я медленно спускаюсь с крыльца, наблюдая, как ее рот вытягивается, глаза лезут на лоб. Она не ожидала меня увидеть, да. Но почему такая реакция?

Рон сбегает вниз и хлопает меня по спине, потом решает, что объятия будут не лишними.

– Пока, братан, – говорит друг, подталкивая меня к машине.

Я подозрительно кошусь на него.

– Такое чувство, будто ты выгоняешь меня…

А такого, кстати, еще никогда не было.

Рон тут же обижается, строя из себя мальчишку, чувства которого задели.

– О чем ты говоришь, Джер? – супясь, он кивает на переднее пассажирское сидение моей «Тойоты». У Кайи от лютой ненависти ко мне подрагивают губы. Под глазами все еще следы стекшейся туши. – Ты же понимаешь… Если бы не твоя невеста…

И если бы не Сэм…

Кивнув ему, я быстро прохожу к стороне водителя, но прежде чем нырнуть в автомобиль, в последний раз встречаюсь со взглядом Саманты. Ее глаза сводят меня с ума, но в этот раз она опускает их, смотря себе под ноги. А к черту все! Надеюсь, ей больно видеть меня с другой женщиной, потому что мне было больно, когда каждый раз она убегала после секса или давала мне понять, что нам не быть вместе!

Мне было больно. Почему бы и ей немного не помучаться..?

Саманта

Лай Чака и Чедвика слышен с заднего двора. Рон пялится туда, но, уверена, ничего не видит перед собой, полностью придавшись мыслям. Когда Агнес позвонила мне сегодня вечером, я не думала, что она начнет меня переубеждать в решении, которое я уже приняла – на время убраться из Палм-Бей. Ее доводы были логичными: если я убегаю, когда появляется Джереми, ему будет интересно, почему и что я скрываю от него. Нужно остаться и самой все рассказать. Если тянуть время, будет только хуже.

Моя сестра спускается по ступенькам, и Рон сразу оглядывается на нее. Они все еще не помирились; негодующий взгляд ее мужа – тому доказательство.

– Прости, что сбежала сегодня, – обращаюсь к нему, убивая последние остатки тишины. – Я не должна была. Теперь я осознала свою ошибку.

Медленно обернувшись, Аарон идет к столу, за которым сижу я, и присаживается напротив. Он кладет локти на стол и скрещивает пальцы рук. Конечно, было бы странным, если бы я прямо сегодня вытащила Даниэль из машины, чтобы познакомить ее с отцом. Тем более, она уже спала, и даже тявканье Чака не смогло ее разбудить.

– Я не собираюсь брать ответственность за раскрытие твоей тайны на себя, – четко выговаривает каждое слово Рон, после немного помолчав. – Надеюсь, тебе это понятно.

– Конечно, – я киваю головой, в ожидании того, что Аарон еще скажет.

У него мрачный вид, а Агнес, стоя в сторонке, кажется, боится внезапного срыва Галлахера. А пример прошлых дней показал нам, что сейчас Аарон, как никогда, нервный.

Постучав пальцами по столу, парень требует:

– Ты должна все рассказать ему завтра, после того, как вернемся, – я уже собиралась встать из-за стола, но его слова меня остановили.

– Откуда вернетесь? – интересуется Агнес, подхватывая ход моих мыслей.

Рон машет рукой, словно не придает особого значения предстоящему событию.

– Мы едем в Мелборн, чтобы поболеть за «наших» в товарищеском матче. Команда нашего города порвет этих малышей, а если нет, – Рон выдерживает красноречивую паузу, – тогда горечь правды ударит его сильнее.

Агнес решает высказать свое мнение, но выбирает для этого не лучший день.

– Может, не стоит говорить Джереми про Даниэль завтра?

У Аарона глаза, как будто, – настоящий шторм, и они концентрируются на жене.

– Это неразумно. – Выдвинув стул, Рон встает. – Если бы это была наша история, я бы тебя не простил, – говорит он негромко, зашагав по лестнице.

Маленькая Дани спит в гостевой комнате, и я бы очень хотела сейчас к ней присоединиться, потому что устала после торжественного и очень ответственного дня, но я не могу оставить Агнес. И все эти плохие представления о скором будущем, отравляют все мои надежды на лучший исход.

Я и не заметила, что смотрела на сестру очень долго. Она вскидывает ладони в защитном жесте.

– Я тоже не хочу нести твою ношу, – комментирует она мой взгляд, – я не собираюсь информировать Джереми.

Встряхнув головой, я опускаю ее, рассматривая черный лак на ногтях.

– Я и не собиралась просить тебя об этом.

Она вздохнула, и в воздухе запахло чувством вины и сожаления. В окне мигают фары паркующейся соседской машины. Оттуда выходит мужчина, а маленький мальчик, отворивший входную дверь, бросается ему на шею. У ребенка куртка в два раза больше по размеру, чем он сам – видимо, он напялил верхнюю одежду старшего брата… или отца. В дверном проеме оказывается женщин средних лет с плохо уложенной прической, но ее радостная улыбка затмевает все. Я никогда не думала, что захочу себе такую жизнь, полную стабильности и семейного уюта.

– Это сложно, Сэм, но ты справишься, – давая советы, Агнес не делает ситуацию для меня проще.

Все еще тяжело и больно. Я боюсь предположить реакцию Джереми. Его глаза все это время отражали любовь ко мне, даже спустя годы. А как он будет смотреть на меня, узнав про то, какой я человек? С ненавистью? С отвращением?

Агнес проходит к части стола, где сижу я. Она встает сзади, положив руки мне на плечи. Ее тепло вселяет в меня хоть немного уверенности, что эта ситуация может закончиться не так плохо, как нам всем думается.

– Не переживай ни о чем, – обняв меня за шею, тихо произносит сестра у моего уха, – просто расскажи, как есть.

Самый правильный способ именно этот. Сомнений просто не остается.

Саманта

Капля за каплей гравированный стакан заполняется ромом; Аарон наблюдает за этим, пока алкоголь не грозит вылиться за края. Только тогда он убирает бутылку в шкаф, прежде закрутив крышку на горлышке. Мой палец размеренно стучит по поверхности стола, а Агнес приходится наблюдать за своим мужем и сестрой – один напивается, другая просто валяет дурака, соображая, что делать. Но в этот раз моей вины нет – это сестренка ляпнула Джереми, что Даниэль – дочь Бута.

Агнес разводит руки, лежащие на столешнице.

– Я не намеренно сделала это, – оправдывается она, глядя то на меня, то на Рона.

Агнес сказала, что он уже вдоволь накричался, перед тем, как буквально полчаса назад к ним заглянула я, чтобы забрать Дани.

А сейчас он просто пьет, и говорить что-либо в его планы, кажется, не входит.

– Это вышло случайно, – она прикладывает ладонь к сердцу, наклоняясь чуть вперед. – Я же все это время говорила тебе и другим, что это ребенок Бута, – обращается она к Аарону, и он посылает ей свирепый взгляд, – поэтому и сама привыкла к этой байке. Когда Джер спросил, я…

– Довольно! – прерывает жену Галлахер.

Он нервно дернул рукой, и немного жидкости из стакана пролилось на пол.

– Даже боюсь представить, что он мне скажет, когда будет в курсе, чья дочь Даниэль на самом деле! – рычит Аарон. – Что он скажет нам всем? Что он будет о нас думать?! – Парень уже достаточно пьян, поэтому он не контролирует то, что говорит, но тем лучше – к чему лицемерие? – Это все с тебя началось, – придерживая сосуд остальными пальцами левой ладони, указательным пальцем он кивает в мою сторону, – даже не думай отнекиваться. Нужно было сразу все рассказать!

Поднявшись со своего места, я думаю о том, что лучше бы мне скорее забрать спящую Даниэль и убраться отсюда домой. Но Рон загораживает мне путь. Грустная ухмылка на его лице исчезает, освобождая место нахмуренности.

– Я с тобой разговариваю, – безжизненно бормочет Аарон.

Уперев руки в бок, я вздергиваю подбородком.

– Да, я была не права, но у меня были причины ничего никому не рассказывать! – я тычу его пальцем в грудь, заставляя услышать себя. – Не устал еще от обвинений? Может, возьмешь хотя бы передышку.

Рон ловит меня за локоть, когда я обхожу место, где он стоит, собираясь пройти в гостиную.

– Это ни хрена не смешно, – звучит его убитый голос.

Пожав плечами, я отступаю на шаг назад.

– Так ведь и я не смеюсь.

Галлахер машет рукой на входную дверь.

– Иди… – пьяная пауза длится несколько секунд, – … Давай, иди и расскажи ему все.

Вырвав руку, я не боюсь взглянуть ему в глаза. Потому что я смелее, чем Рон думает, и ему не стоит мне приказывать.

– Перестань думать за меня, – просто отвечаю ему, намереваясь уйти, но муж сестры твердо решил задержать меня.

У него глаза красные, черт возьми. Такое ощущение, что он накурился, а не выпил. Агнес за моей спиной тяжело дышит, испугавшись, что Рон может причинить мне боль, но мне не страшно – я знаю, это мой друг, и как бы пьян он ни был, никогда не тронет ни меня, ни свою любимую, ни кого другого. Аарон относится не к тому виду мужчин, обожающих рукоприкладство, но Агнес считает, что слишком много держу, и один раз мне за это достанется.

Если такое произойдет, то Рон будет стоять в моем ряду, дерясь за меня и ради меня.

– Ты сказал, Джереми уехал напиваться, – вздохнув, говорю ему я. – Успокаивать его в такие периоды – не моя работа, а твоя.

Стрельнув глазами на дверь, я возвращаюсь взглядом к Аарону.

– Так что, вперед. А я иду забирать свою дочь. Мы едем домой.

Рон пыхтит. Я слышу, как он снова шагает на кухню и наливает себе еще выпить. Это его проблемы. Если он хочет нажраться, как скотина, в этом ему никто не сможет помешать.

***

У Даниэль волосы забавно вьются, когда мокрые. Я играюсь с ее мелкими-мелкими темными кудряшками, когда она бьет ладошками по воде в ванной. Я наполнила ее для дочери, а сама села рядом на кафельный пол, сложив ноги в позе лотоса.

– Тебя что-то расстроено сегодня? – спрашивает мое маленькое счастье, и, как всегда, разговаривает так, как будто у нее каша во рту.

Но ежедневно мы занимаемся вместе, да и в саду всем детям помогают улучшить речь, поэтому изменения, конечно, заметны. Я смеюсь над тем, что Дани порой неправильно строит предложения. Подсев ближе, я говорю ей:

– Верно говорить: «Тебя что-то расстроило?». Ну-ка, повтори.

Засмеявшись вслед за мной, девочка снова ударяет ладошками по воде, но повторяет все же за мной:

– Тебя что-то расстроило сегодня? – Недолго подумав, она добавляет: – Мамочка.

Погладив дочь по щеке, я грустно улыбаюсь.

– Ну, знаешь, взрослых людей всегда что-то расстраивает, но ты, – я наставляю палец на нее, – не должна об этом думать, хорошо?

Наклонив голову набок, Даниэль делает вид, что размышляет над моими словами. Она кривит губы, прежде надув их, и глаза у нее бегает от одного угла ванной комнаты к другому.

– Хорошо, – выносит дочка вердикт, наклонившись ко мне и коснувшись пальчиком моего носа, – но это только потому, что я люблю тебя.

Последнее слово она, будто, проглотила, да и пальчик был в пене, поэтому, соответственно и по губам моим сейчас течет пена с водой, которую я тщательно вытираю. Но, клянусь всем святым, это самое лучшее, что я когда-либо слышала. Нет места более прекрасного, чем рядом со своим ребенком. Если не ребенок делает счастливым родителя, тогда кто? Кто еще способен на это с такой силой?

– Я тоже люблю тебя, – признаюсь я, целуя ее плечико.

От внимания не уходит то, что родинка стала заметнее.

***

В дверь назойливо звонят, поэтому я обматываюсь в спешке полотенцем и поскальзываюсь в ванной. Черт бы побрал того, кто решил в полночь заявиться в гости! Надеюсь, это не мой новый сосед (по совместительству полный придурок) Флойд. На той неделе он побеспокоил меня в два часа ночи, чтобы спросить работает ли у меня телевизор, потому что у него вдруг «перестали показывать каналы». Идиот! Я сплю в такое время, а не смотрю дурацкие ТВ-шоу.

Рождение ребенка приучило меня к одной очень важной вещи: смотреть в глазок, прежде чем открыть дверь. То есть, раньше я была слишком смелой и бесстрашной, чтобы дать любому в морду, кто захочет на меня покусится. Но сейчас я отвечаю не только за свою жизнь, но и за жизнь Дани. И когда я, придерживая рукой полотенце, становлюсь на цыпочки, чтобы взглянуть, кто там, по ту сторону двери, у меня сбивается дыхание.

Что здесь делает Джереми?

Я пытаюсь мыслить рационально. Стоит ли мне ему открывать? Что ему, вообще, нужно в такое время? Как он узнал, где я живу? Хотя, скорее всего, спросил у Аарона или Агнес. Та спокойно может выдать любую информацию. Конечно, кроме той, в которой есть фраза «Джереми, у тебя есть дочь, и ее зовут Даниэль». Заламывая пальцы, в конце концов, я сдаюсь, потому что Джер снова начинает трезвонить, и он может разбудить Дани. Распахнув дверь, я упираюсь одной ладонью в проем. В принципе, как и он сам. Да, он неплохо выпил. Его опьяневший взгляд сначала изучает мои ноги, потом полотенце, скрывающее все остальное, и только после переходит к лицу. Хам.

– Чего тебе, Джереми?

Он не говорит, что я не вежлива или груба, как сказал бы раньше. Вместо этого он кружит указательным пальцем свободной руки у своего рта.

– У тебя во рту что-то металлическое. Я это понял, когда целовал тебя, но забыл прокомментировать.

– Что?! – сощурившись, прыскаю со смеху. – Ты приехал сюда, чтобы порассуждать о «штанге» в моем языке?

Джер смеется, бесцеремонно вваливаясь в квартиру.

– О, это так называется?

Я закрываю дверь, но дальше прихожей не пускаю его. Сначала мне казалось, что он еле стоит на ногах, но сейчас заметно, что парень уже приходит в себя. Наверное, пил он достаточно давно. Надеюсь, он приехал сюда на такси, а не катался по городу на машине в нетрезвом состоянии.

– Джереми, поезжай домой. К своей невесте.

Тот беспечно пожимает плечами, спрятав кисти рук в карманах спортивных синих штанов. Белая футболка снизу чуть перепачкана. От него пахнет потом и тем же самым одеколоном, от которого я сходила с ума раньше. Черт…

– Я не люблю ее.

– Ну, я не собираюсь тебя жалеть за это.

Он ничего на это не отвечает. Его шаги очень плавные, когда он проходит из прихожей на кухню, а потом – в маленькую гостиную.

– Ты не должен здесь быть, – твержу ему я.

Но от моих слов он даже не отмахивается. Просто игнорирует.

– Ты не можешь пропускать мимо ушей то, что я говорю тебе.

Джер резко поворачивается ко мне, сканирую меня серо-голубыми глазами.

– Но ты же так делала. Много лет. Очень много лет.

Одним предложением ему удается перекрыть воздух мне в легкие. Почти с минуту я не дышу, представляя, как ему было больно. Хотя всегда это знала, но осознанно шла на то, чтобы предоставить ему еще больше страданий.

Мой голос монотонен, когда я, наконец-таки, начинаю дышать.

– Я отпустила тебя, Джереми.

Он изъясняется коротко и ясно. Его скулы принимают более острые очертания, когда он говорит.

– Но я тебя не отпускал.

Я складываю руки на груди, приложившись бедром к дверному проему, ведущему в свою спальню.

– Когда, ты говоришь, у тебя свадьба?

– Хочешь выступить в качестве цветочного дизайнера? – парирует Джереми.

– Да, создам твоей Кайе шедевр из черных мальв, – не остаюсь я в долгу. – Немногим незамужним девушкам, наверное, захочется его ловить, когда твоя любимая станет бросать букет.

Уолш расплывается в хитрой улыбке. Он становится вплотную ко мне; насытиться его великолепным запахом – практически нереальная задача.

– Ты меня ревнуешь, – утверждает вдруг Джер, отчего я нервно усмехаюсь.

С вызовом глядя на него, делаю вид, что колени у меня не подкашиваются. Ну, нисколечко.

– Ты серьезно?

– Абсолютно, – опустив уголки губ вниз, отвечает он. – Давай, – шепотом ласкательно произносит парень, – начинай спорить, что это не так. Что я не прав.

Наигранно равнодушно, пожав плечами, отпускаю:

– Ты не прав.

Тогда он, словно, перевоплощается. Взгляд превращается в волчий. Уолш наклоняется и безмятежно касается губами моей все еще мокрой после душа ключицы. На мгновение умение принимать в себя воздух забывается. Но потом дыхание слышится таким тяжелым, что я и сама стыжусь этого.

Джереми изгибает дерзко бровь.

– Да?

Он замечает слабость в моих глазах. Уязвимость. То, что он всегда ждал. Я была непочтительной и неуважительной до рождения дочери. Мне было все нипочем, я не боялась смерти. Мне ничего не стоило нахамить, нагрубить или сжечь чью-нибудь машину. Я была оторвой. Я была плохой девочкой. Даниэль изменила меня. Его дочь поменяла во мне это: абсолютное неподчинение, отсутствие всякого страха. А он этого всегда хотел. Потому что тогда я отрицала свою любовь к нему. А теперь не могу.

Джереми заталкивает меня в спальню, на ходу срывая полотенце, даже не поинтересовавшись, спит ли уже Дани. Но я знаю, что она мирно сопит в своей кроватке. И я знаю, чего я сейчас хочу – вот этого мужчину. Его ладони грубо ложатся на мою грудь, сминая ее, сжимая ее, а мы еще даже не дошли до кровати. Стоя твердо на ногах, он подхватывает меня, позволяя мне своим бедрами обвить его. Эрекция, которая упирается мне в живот, заставляет нас обоих застонать в унисон.

– Ты мне нужна, – шепчет Джереми, зарываясь в моих влажных волосах. – Всегда была нужна.

Отклонившись назад, я срываю с него футболку, и Джереми помогает мне в этом. Он опускает меня медленно на кровать, нависая сверху. Убирает руки из-под меня, упирая их по бокам от моей груди, на которую то и дело поглядывает.

– Нужно все же проверить Даниэль, – поборов возбуждение, говорю ему я.

Понимающе Уолш кивает головой, поднимаясь. Мне думается, он пропускает меня, но, оказалось, не совсем так.

– Можно я сам? – робко спрашивает он, как будто это не тот парень, что только что был со мною отнюдь не нежен. – Я хочу сам. Хочу взглянуть на нее спящую.

Сердце катиться вниз от его голоса, полного боли и восторженности одновременно. Я помню, что сказала мне Агнес. Он признался ей, что должен был с самого начала знать про Даниэль, и неважно, что она не от него. Потому что это мой ребенок, и он будет любить его в любом случае.

– Конечно, – киваю ему, присаживаясь на кровати.

Я смотрю, как он скрывается за углом, стараясь сдержать слезы. Мне нужно рассказать ему сейчас все. Абсолютно все. Правда оттолкнет его от меня, но, если и дальше Джереми придется жить в моей лжи, он возненавидит меня.

А это еще страшнее.

Джереми

У нее волосы на вид, словно шелк. Я бы очень хотел подойти поближе, но в данный момент я не позволю себе сделать этого. Ни за что. Я буду и дальше стоять возле двери и наблюдать, как тихо она дышит, гадать, что за сны ей снятся. Над пестрым покрывалом лежат ее руки, можно увидеть край голубой пижамы с изображенными на ней белыми пингвинами. Глаза плотно закрыты, ресницы подрагивают, и так хочется поцеловать ее в щеку. Смотреть, как она засыпает, пожелать ей спокойной ночи, прежде прочитав ее любимую сказку. Этот ребенок – божество, только потому, что это малышка Сэми. Как ни странно, я вспомнил ее имя, которое называла Агнес сегодня днем, когда выпивал в баре. У нее прекрасное имя.

Налюбовавшись на Даниэль вдоволь, я возвращаюсь в спальню к Саманте. Она лежит под одеялом, приложив пальцы ко рту. О чем-то задумалась. Присев рядом с ней, я тыльной стороной ладони касаюсь ее красивого лица. Она вздрагивает и, будто бы, вспыхивает под моим раздевающим ее взглядом. Я наклоняюсь чуть ближе, положив ладони на кровать по обеим сторонам от ее бедер. Я смотрю на нее, не отрываясь, и говорю первое, что приходит на ум:

– Eres la mujer más bella de la Tierra, – шепотом произношу, наблюдая за ее бесценной реакцией.

Саманта приоткрывает рот, но она даже не пытается понять меня, ведь, могу поспорить, она не знает испанского.

– Что ты только что сказал? – девушка весело посмеивается. – Надеюсь, ты не колдовской заговор прочитал?

Я смеюсь в ответ, и мои губы поднимаются вслед за ее – у нее прекрасные очертания, великолепная линия рта.

– Возможно, – в шутку соглашаюсь. – Я заколдовал тебя, – и чуть сблизившись, обдаю своим дыханием ее лицо. – Теперь ты будешь только меня любить.

Она напрягается, прижав под одеялом ноги к животу. У меня закипает кровь от представления, что там, под ненужным слоем ткани, моя женщина голая.

– Это не честно, – ее улыбка не кажется мне не чуткой, но осторожной. – Так что ты там говорил на испанском, а, мачо?

Когда Сэм легонько тычет пальцем мне в плечо, другой рукой я перехватываю ее запястье и прикладываю к губам внутренней стороной. Запах геля для душа сохранился на ее коже. Пахнет апельсинами и клубникой.

– Я сказал: «Ты самая красивая женщина на всей Земле».

Она мигом вскидывает каре-шоколадные глаза на меня и останавливает взгляд, словно, замерла. В это мгновение земной шар, вероятно, перестал вращаться, потому что я чувствую, что замер вместе с нею. Я не могу насытиться ее ореховым взглядом, в котором столько нежности и страсти, безумия и желания любить. Да ведь Сэм не любит Бриса! Не любит! Нет же?

Все магическое настроение растворяется в моем тупом вопросе:

– Ты его любишь?

Я схватил ее за запястье, и сам знаю, что делаю ей больно. Нужно прекратить.

– Что? – замешкавшись, выдает Саманта, стараясь высвободиться.

С полуоборота я превращаюсь в пещерного человека.

– Ты любишь Бриса? – говорю я, глядя ей прямо в глаза, в то время как она настойчиво их прячет под ресницами.

Ее старания обретают силу, и теперь Сэм морщится, когда мой захват приносит ей больше боли. Я останавливаю себя, разомкнув пальцы, но не убираю руку, и она не спешит отвести свою.

– Ты любишь Бриса Макензи? – вновь спрашиваю я у нее.

Ожидание меня убивает. Я впадаю в депрессию только от мысли о том, что он ей небезразличен. Пусть это будет лишь моей паранойей.

– Джереми, – говорит она тихо, в этот раз не опуская век, – ты скоро женишься…

Покачав один раз головой, я понимаю, что этого недостаточно. И тогда я делаю так снова и снова – качаю ею из стороны в сторону. Так, чтобы ей стало ясно – я не женюсь на Кайе.

– Ты у меня тут, – я стучу пальцем себе по виску, а секундой позже прикладываю ладонь к сердцу, – и тут. Ни на ком я не женюсь, кроме тебя. Я понял это еще в самолете, когда летел сюда.

Ее лицо выражает недоверчивость. Она водит скулами, вздыхает. И, будто бы, борется с собой.

– Я не люблю ее, Сэми. Я люблю тебя, я всегда любил только тебя. Но твоя холодность заставила меня раствориться в тепле, которое она предлагала мне, – облизнув губы, как бы сложно ни было, продолжаю: – Я повелся. Я думал, что забыл тебя. Но ни хрена подобного! Как можно забыть эти глаза, которые заглядывают мне прямо в душу? Клянусь, если ты приставишь нож к моему горлу, я буду рад умереть от твоей руки.

Это граничило с одержимостью. Моя любовь к ней была ядовитой, пропитанной сумасшествием, героизмом и самым сильным наркотиком для меня – ее незабываемым запахом. Этот аромат клубники преследовал годы в другой стране, и это не прекратится. Это никогда не прекратится. Я одержим ею. Я в нее влюблен.

Не выдержав больше долгой паузы, повисшей между нами после моих последних слов, адресованных ей, я своими губами прижимаюсь к ее. Этот поцелуй, как мне поначалу показалось, не предвещал того, что Сэми раскроет губы, разрешая мне ласкать ее рот своим языком. Но я ошибся. Она сама обвивает мою шею руками, вследствие чего одеяло спадает, оголяя ее совершенное тело. Даже после родов она прекрасна. Стройная, загорелая, грудь стала больше. Я по-мужски стискиваю ее в ладонях, лаская ее, отчего Сэм довольно урчит, как дикий котенок, которого мне, наконец, удалось приручить.

Она придвигается ближе, длинные мокрые волосы, на концах горящие огнем, падают вперед, давая возможность уткнуться в них носом. Девушка дергает за резинку моих спортивных штанов, одной рукой она проводит мне по груди, целует шею, полностью отдаваясь мне. Ее тихие всхлипы сводят меня с ума. Я встаю только, чтобы раздеться. Избавившись от боксеров, носков и кроссовок, я отбрасываю это от кровати, а потом и убираю прочь одеяло, ложась на мою девочку. На лучшую в мире женщину. Она раздвигает ноги для меня, позволяя лечь так, чтобы мой член утыкался в ее лоно. Такая горячая. Пальцами я касаюсь ее клитора, прежде чем войти на чуть-чуть. Она недовольно вскрикивает, когда я так же резво выхожу. Засовываю пальцы в нее, принимаясь быстро двигать средним и указательным внутри нее. Она привстает на локтях, чтобы было удобно смотреть на работу моей руки. Какая влажная…

– Ты такая мокрая, – хвалю, наклоняясь; тяну ее нижнюю губу зубами, прикусываю, доставляя Саманте сладкую боль.

Она за спину притягивает меня, ступнями трогая мои бедра, молча просит меня войти в нее скорее. Пальцы больше не в действии. Я не целую ее. Лишь нависаю над ней, вспоминая то время, когда лишил ее девственности.

– Джер, пожалуйста, – умоляет она, силясь не закричать. – Пожалуйста…

Сэми пододвигает меня к себе, приложив все усилия, но я остаюсь стоять на коленях на постели, оглядываю ее сверху. Эти большие налитые груди… Долго же я мечтал о них! Упираясь ладонями о матрас, я опускаю голову, чтобы прихватить ртом один из сосков, кусать его, облизывать языком, доводя ее до исступления. Я играюсь с ее вторым соском, не забывая и о пальцах, потому что только я знаю, как Сэми сносит башку от того, как я дрочу ей.

– Так хорошо? – шепчу ей в губы, пальцами прижимая бугорок на ее клиторе.

Она кричит.

– Боже, Джер, я сейчас кончу!

– Ш-ш-ш, – говорю ей на ухо. – Нужно постараться не разбудить Даниэль.

Хорошо, что я додумался закрыть дверь в спальню.

Ее грудь быстро поднимается и она закрывает рот рукой, когда кончает от моих ласк. Я чувствую, что под моей ладонью она становится еще более влажной. Тогда, на секунду отстранившись, я развожу ей ноги шире и вхожу на всю длину. Саманта изгибается в спине, следом за ней от наслаждения я закидываю голову назад, испускаю вздох. Как же, бл*ть, хорошо! Это офигенно хорошо! Я подхватываю Сэм за бедра, тогда как девушка поглаживает мой торс, покрытый небольшим количеством темных волос. Она смотрит прямо мне в глаза в момент, что я трахаю ее медленно, и ведет пальчиком вниз по дорожке, заканчивающейся у паха. Этот ее взгляд заставляет дрожать, будоражит сознание. И хоть этого не планировал, резко опускаюсь на нее и грубо целую ее. Так, что она задыхается. Кусаю ее губы до крови, ласкаю своим языком ее язык, проникая в самую глотку. Наклоняюсь так, чтобы поцелуй был самым глубоким из всех возможных. Она моя. Она всегда была моей. Я начинаю двигаться. Быстро, беспощадно, невзирая на ее просьбы остановиться. Быть помедленнее. Потому что она вот-вот кончит, а ей хочется продлить миг удовольствия.

Ее стоны – просто музыка для моих ушей. Нет ничего приятнее, чем слышать, как любимая издает звуки наслаждения, пока я двигаюсь в ней. Резкими движениями выхожу из нее и вхожу снова. Заполняя ее полностью. Я поднимаю ее ноги, закинув себе на плечи, от чего проникновение становится просто фантастическим. Я весь в ней, Сэм стонет громче, царапая мои руки, пригвожденные к кровати, своими ногтями. Время от времени, я нагибаюсь, чтобы захватить ее рот в плен, целую горячо, без каких-либо тормозов и правил. Нет ничего запретного сейчас.

Сэм выбрасывает руку назад, чтобы схватиться за простынь. Она тянет ее на себя, сжимая в ладони, когда ее охватывает оргазм. Я глушу ее стоны очередным поцелуем, но сам готов излиться в нее. Ее поцелуй очень сладкий, она обмякает в моих объятиях, и на минуту я становлюсь нежным. Но когда вновь хочу превратиться в зверя, которого она во мне любит, Сэми останавливает меня, отталкивая. Девушка переворачивает меня на спину, залезает сверху, спускается пониже… и берет в руки мой пенис. Вот же черт! Она дрочит мне.

– Детка, – шепчу я, потому что в ее тесно сжатой ладони движения решительны и молниеносны.

Долго мне уж точно не продержаться. И это стало понятно, в особенности после того, как Сэм склонилась над моим членом, чтобы взять его в рот. Она знает, что когда поднимает на меня взгляд своих глаз во время минета, я взрываюсь. Она знает, что ее глаза действуют на меня похлеще, чем язык… Вот дьявол! Твою ж мать! Я вбираю в себя воздух, но стон все же непроизвольно вырывается из моего рта, пока своим Сэми мучает меня. Она, святые небеса, целиком его заглатывает! По самые яйца! Я держусь из последних сил. Мне нравится наблюдать, как она дразнит меня, игриво хлопая ресницами, водя рукой по основанию члена и облизывая головку.

Откинув голову назад, я рычу.

– Черт возьми… черт возьми… – Оргазм накатывает мгновенно, волной смывая мысли, абсолютно ненужные, неважные.

Остаются лишь ее губы, ее руки, ее язык и большая грудь. Меж этих сисек я бы хотел расположить свой член.

– Боже мой! – сглотнув, я хватаюсь за ее длинные волосы, продолжая кончать. – Хорошо, как хорошо, Сэми!

Она глотает мою сперму. Она всегда так делала. Я лишь очень надеюсь, что только мое семя она пробовала.

– Иди сюда, – позднее притягиваю к себе ее за руку, и девушка ложится рядом.

Кладет голову мне на грудь. Я все еще отхожу от фееричного финала, и она может чувствовать, как дрожит мое тело.

– Я давно не кончал вот так, – признаюсь ей, пальцем приподнимая красивейшее в мире лицо за подбородок. – El sexo contigo es de agradecer, – шепчу абсолютную правду, не отрываясь от глаз цвета шоколада.

Саманта усмехается, убирая свои волосы назад. Она пятерней зарывается в мою «канадку», убирает челку с лица.

– Что-то ты про секс сказал, да? – догадывается девушка.

Улыбаясь, я слегка заметно киваю. Ласкаю одной рукой ее тело – от бедер до груди.

– Секс с тобой восхитителен, – перевожу ей, и спустя меньше минуты даю следующий повод для размышлений над красивым испанским языком: – Quiero acariciar tus labios.

Саманта хмурится от того, что ей непонятны эти высказывания. И лишь после моего перевода, ее морщинки между бровей разглаживаются.

– Я хочу ласкать твои губы, – говорю ей с чувством, после сразу же растворяя свой язык у нее во рту.

Я провожу им по уздечке, затем задеваю небо; наши языки сплетаются. Я прижимаю Сэм к себе ближе. Она может ощутить, как моя постепенно поднимающаяся эрекция дает о себе знать. Ее ласки принимают настойчивый характер. Она привстает, поманив меня за собой. В этот раз она сама выбирает позу. Я сажусь на постели, а Сэм своей спиной прилегает к моей груди. Я приподнимаю ее за бедра, медленно насаживая на ствол. Она цепляется руками за мои запястья, издав стон. Когда я вхожу в нее до конца, девушка откидывает голову мне на плечо, а я ладонями сжимаю ее живо вздымающуюся грудь. Перекатываю в пальцах соски, что сбивает дыхание Сэми. Я могу слышать, как она приглушенно стонет, лаская мочку моего уха. Ее стон вдруг выходит слишком громким, когда я, закружив над ее клитором, нажимаю подушкой большого пальца на центр. Она отчаянно мотает головой, делая меня просто яростным. Я увеличиваю темп движений. Наши тела сливаются воедино, я весь в ней, она вся моя.

– Ты расстанешься с ним? – учащенно дыша, выпытываю у нее, когда мы оба практически дошли до кульминации.

Мои слова создают больше напряжения, но отдаляют нас от желанного оргазма. Ее кожа на спине солоноватая от пота, и я касаюсь ее губами, облизывая, пробуя на вкус. Но толчки в ее киске такие же стремительные и энергичные. Проигнорировав удачно мой вопрос, Саманта охает, начиная хныкать от того, что пик наслаждения близок. Но я убираю палец с ее клитора, заставляя ее всхлипнуть от досады. Перевернув голову в мою сторону, она встречается со мной глазами.

– Ты расстанешься с Брисом? – повторяю с нажимом.

Она запрокидывает голову, довольствуясь моими безжалостными толчками.

– Я не люблю ее, Сэм, – говорю ей, но последние буквы выходят со свистом – ощущение в паху слишком сладостное. – Я тебя люблю, – говорить не так уж и легко, – слышишь?

Девушка кивает головой, и мне заметно, как она закусывает губу. Еще чуть-чуть. Еще немного.

– Я не женюсь на Кайе, – в след за именем блондинки из горла вырывается рык.

Мои руки окольцовывают талию Саманты плотнее.

– Я уже все решил, – твержу, убеждая женщину своей жизни.

Она протяжно стонет, и я тоже не могу удержаться от этого. Мы двигаемся быстрее, теперь целуясь так, словно это в последний раз. Мы кончаем в унисон, оставаясь одним целым. Сэми дрожит, хватаясь за заднее основание моей шеи. Этот оргазм, – как цунами. По-другому назвать я не могу то, что только что мы прочувствовали. Я аккуратно укладываю Сэми на кровать, еще с минуту оставаясь в том же положении, потому что могу видеть ее обнаженное тело отсюда. Красивое тело, принадлежащее мне.

Когда я ложусь рядом с ней, прошу о том же, что и раньше:

– Порви с Макензи, Сэм. Будь со мной. Будь моей. Ведь я всегда был твоим.

Она прикладывает ладонь к моему рту, которую я незамедлительно целую. Проводит ею мне по щеке.

– Молчи, – просит Саманта. – Просто молчи. Сейчас не время для разговоров.

Да, я не согласен с ней, но, как и в другой раз, я подчиняюсь ей, замолкая, перед этим лишь выдав самую, что ни на есть, правду:

– Мне с тобой было очень хорошо. Мне с тобой было хорошо, как в раю.

Она засыпает на моей груди, я ласкаю рукой ее спину, пропуская пальцы через пряди ее густых длинных волос. На концах ее локонов горит пожар, и он повторяется в моем сердце, возрастая во сто крат только от одного взгляда на плотно закрытые глаза Саманты. Только от того, что я просто слышу ее размеренное дыхание. Для меня это – высшая награда. Я не хочу, чтобы огонь в груди потухал. Мне нужен мой фитиль. Мне нужна Сэми.

– В твоей ладони – мое сердце. Не сжимай, – шепчу я ей, но она уже не слышит.

Саманта

Старая песня Чарли Пута звучит по радио, когда я ставлю тарелку со свежо сваренной кашей перед Даниэль, которая засовывает свои ручонки в карманы голубой пижамы, глядя на меня глазами, говорящими мне, что ей не по душе такой завтрак. Но я знаю, что делать в таких случаях: просто не обращать внимания на этот ее взгляд. Я пританцовываю, делая вид, что мне нет дела до того, что она не хочет есть овсяную кашу с фруктами. Между прочим, очень вкусную овсяную кашу! Через пару секунд все-таки ложка стучит о край тарелки, а потом об зубки Даниэль, когда она начинает кушать, запивая кашу банановым нектаром. Я тоже наливаю его себе в стакан, поглядывая на ее серьезное лицо, как будто моя дочь после завтрака собралась читать важную лекцию, или собирается участвовать в выборах.

Замечаю краем глаза движение в стороне гостиной. Джереми прошел в ванную. Далее Даниэль вскидывает голову наверх, потому что в дверь неожиданно звонят.

– Это снова тот странный сосед, мама? – спрашивает дочь с набитым ртом.

Я смотрю на нее, но ничего не отвечаю, прибывая в своих мыслях. Отворив дверь, я вбираю побольше воздуха в грудь, потому что кого-кого, а вот Аарона Галлахера я не ожидала увидеть на пороге своей квартиры.

– Привет, – говорит он, махнув каким-то белым пакетом. – Слышал, ночь была бурная…

Все это он произносит с кислой миной, но сдержанные смешки в его голосе не остаются незамеченными.

– Дядя Рон! – кричит Даниэль, самостоятельно слезая со стула и подбегая к Аарону.

Он проходит в прихожую, роняет пакет на пол, подхватывает Даниэль на руки, принимаясь кружить, потом целует крепко ее щечки, ручки и лоб. Они о чем-то разговаривают, Аарон смеется, когда Дани неправильно произносит слова. Ей и его-то полное имя пока что не выговорить. А я смотрю на пакет, гадая, зачем Галлахер приехал сюда.

– Ты пришел в гости ко мне? – наивно спрашивает Дани, указывая пальчиком на себя, и буквально светится от счастья.

Ее кудряшки растрепаны, пижама помялась, а щечки раскраснелись. И не видела я еще более прекрасного ребенка.

– Конечно, – мастерски врет Галлахер, защекотав свою племянницу.

Она смеется, показывая мне свои красивые маленькие зубки, а потом зовет с собой, активно махая рукой в сторону кухни, когда Аарон, схватив пакет одной рукой, несет ее туда. Я иду за ними, сложив руки на груди. Рон приехал к Джереми. Привез одежду? Наверное. Пока Джер спал, его спортивные штаны и футболку я кинула в стирку.

Рон сажает Дани на ее деревянный стульчик, а сам садится рядом с ней. Я наливаю ему нектара и еще горячий кофе из кофеварки. Но, видимо, для него не такой уж нагретый, раз он выпивает половину чашки практически залпом. После Аарон, долго оглядывая меня, склоняет голову то в один бок, то в другой, сощурив глаза. Да расскажу я все Джереми! Расскажу! Он, не отрывая от меня взора, пальцем цепляется за пластиковые ручки пакета, поднимает и вручает его мне.

– Отдай, пожалуйста, это Джеру, – говорит Аарон, затем опустив глаза на чашку с недопитым напитком.

У меня в голове крутится миллион мыслей. Они вместе со мною направляются в спальню, и вместе со мной же дожидаются Джереми из ванной. Он не заставляет себя долго ждать. Спустя пару минут заходит в комнату, его бедра обернуты в мое банное серо-белое полотенце. Признаюсь, ему оно подходит куда больше. Джер при виде меня почему-то сглатывает. Я облизываю губы, потому что жутко нервничаю, мать вашу! Никогда еще не было у меня такой неловкости после ночи, проведенной с мужчиной. Переспали – и переспали. Дальше что? Ничего. Разбежались в разные стороны. Кто-то варит капучино в кафе, кто-то катается на курорты «по работе». И как не было никакой ночи, секса, стонов и обещаний вечной любви. Меня это устраивало. А сейчас… я просто не знаю, что сказать. Я сама в себе разобраться не могу. Что я чувствую? Хорошо. Вот, что я чувствую в данную минуту? Ревность? Ну, да, возможно… Ведь я не хочу, чтобы несколько часов спустя он вновь встретился со своей разрисованной без грудой блондинкой! Я ревную его. Ревную его даже в мыслях, просто представляя, что такой вариант вполне вероятен.

Тишину в спальне первым нарушает Джереми. Его босые шаги оглушают меня, я вскидываю на него глаза, поднимаюсь с края все еще разобранной постели, но даже в стоячем положении мне не тягаться с Уолшем в росте. Как и ощущала себя маленькой, сидя, так и ощущаю сейчас, переминаясь с ноги на ногу.

– Спасибо тебе, – произносит вожделенно Джер, касаясь пальцами моих скул.

Он заставляет меня посмотреть на него и утонуть в пучине его нереально красивых глаз. Впервые в жизни я заикаюсь.

– З-за что? – Прочистив горло, стараюсь повторить нормально: – За ч-что?

Ни черта не получается!

Джереми усмехается. Наверное, думает, что я дура какая-то, что совсем позиции сдала, стала обычной, безвольной и бесхарактерной. Даже взять в руки себя не могу!

– За эту ночь, – сладостно протягивает парень. – За то, что дала возможность всю ночь быть с тобой, в тебе, – говорит он чувственно, и я загораюсь, как спичка.– Разрешила до утра обнимать тебя. – В его взгляде появляются хитрые нотки: – Хотя в этот раз я бы все равно взял то, что хотел. Я бы все равно взял тебя.

Уолш заявляет это так, уверенно, словно я какой-то товар. Я сбрасываю его руку с себя, вбиваю хлопчатобумажный пакет в его голую грудь и спешу уйти, но Джер ловит меня за локоть, не позволяя. Становясь на пути. Снова. Это чем-то напоминает мне ночь в его квартире, проведенную за день до девичника Агнес. Много лет назад. Это все уместились в моей памяти. Запечатано в сердце. Там и храню.

– Не пойми меня превратно, – шевелит он своими спелыми, точно вишня, губами, – гонки окончены, Саманта. Я больше не пытаюсь тебя догнать. Я это уже сделал. И сел за руль.

Я морщусь, поскольку звучит это не лучшим образом.

– Я – не твоя машина, – парирую, вырывая руку.

Джереми тянется. У него очень длинные конечности, сильные, при том. Ему удается толкнуть пальцем дверь, и она закрывается прямо у меня перед носом.

– Нет, – слышу я его сладкий голос. – Это лишь сравнение. Не придавай ему большого значения. Ты ведь знаешь, что самое главное, малышка? – Его слова подкупают, опьяняют.

Качнув головой, я уставилась на запертую дверь перед собой. Тогда Джереми заслоняет ее своим телом, и мне приходится поднять на него глаза, чтобы не пялиться на голый торс. Красивый, подкаченный, загорелый и соблазнительный.

– Не знаю, – говорю ему, а выходит что-то вроде хрипа.

Я откашливаюсь, положив ладонь на горло.

– Главным является то, что я – твой бензин, – продолжает Уолш пламенно, выделяя каждое слово. – Без меня ты, – парень пальцем касается ложбинки между грудями, – не заведешься. И мы оба это знаем. Теперь я в этом уверен.

Наклонившись, Джереми губами касается моего лба, придерживая рукой за талию. Далее, отстранившись, подбирает пакет, брошенный на полу им, и, подойдя к кровати, сбрасывает полотенце с себя, принимаясь доставать из пакета свежую одежду. Я, смутившись, закрываю глаза рукой. Джер хохочет, как ребенок.

– Да ладно тебе! – кричит он, когда я выхожу из комнаты, улыбаясь, словно дура. – Чего ты там не видела, а?!

***

Аарон уходит быстро. Дани разочарована его прощанием, она еще долго глядела ему вслед, и на ее ресничках появились слезы. Она шмыгала носом, и я не могла ее успокоить ровно до того момента, как на кухню вошел Джереми. Его волосы торчат в разные стороны. В простых темных джинсах и серой футболке с изображением американского флага он выглядит великолепно. Шлепая босыми ногами по паркету, он бредет к столу, присаживается за него, пока Даниэль, раскрыв рот, наблюдает за ним. Она перестала плакать, но оставшиеся на щеках слезинки скатываются вниз. Я вытираю их салфеткой.

– Привет, – просто говорит он ей, пожав одним плечом.

Я приготовила для Джереми яичницу с беконом и овощами, и он принимается за еду, как голодное… хмм… животное. Но только в самом прелестном его проявлении.

– Привет, – Даниэль улыбается Джеру в ответ.

Когда она счастлива, то дрыгает ножками. Вот и сейчас девочка стала делать это! Не скрывая своего интереса, дочь глядит на гостя во все глаза. По всей вероятности, она еще не решается задать ему интересующие ее вопросы. – Я тебя видела у тети Агнес в доме.

Он кивает головой, но я замечаю, как уголки его влажных от еды губ приподнимаются, только он слышит ее смешно выговариваемые слова.

– Ага, – дожевав, Уолш выпивает немного своего нектара, устремив взгляд на меня. Я устремляю глаза на свою тарелку тот час же. – Я помню тебя. Я тогда еще подумал: «Что за принцесса?»!

Даниэль дрыгает ногами активнее, впуская в ход руки: переплетает пальцы, двигает локтями, – всегда так делает, если переживает и волнуется, и пытается кому-то понравиться.

– А что ты делал у тети Агнес в доме? – спрашивает она, чуть сощурившись.

А Джер смеется над ее выражением лица, – таким не доверительным.

– Ну-у, – протягивает он добродушно, – мы ведь друзья с Агнес и Аароном.

А я спешу подсказать, и да, совсем не вовремя:

– Дани, детка, правильнее говорить «у тети Агнес дома».

Они оба глазеют на меня. Даниэль кивает головой, соглашаясь, а Джереми жует, и взгляд у него обнажающий. Отворачиваюсь, вставая со стула, чтобы приготовить себе новую порцию кофе.

– А ты моей маме тоже друг? – наивно вопрошает Даниэль, и я могу точно сказать, что сейчас она хлопает ресничками, обвораживая своим нескончаемым обаянием. – Вчера ты вот не знал, кто моя мама, – ее голос приобретает хитрые нотки, что кажется очень забавным.

Но Джереми быстро находится с ответом.

– Понимаешь, – громким шепотом начинает он, и по звукам я понимаю, что парень наклонился к ней, – твоя мама хотела устроить мне сюрприз, и до последнего не говорила, что ты у нее родилась.

Я сглатываю. Хоть Дани и хихикает, задаваясь восторгом, мне не до смеха. Я чувствую в голосе Джереми боль, как бы он ни пытался ее скрыть. Наливаю себе кофе и вновь присаживаюсь за стол, еле заметно улыбаясь. Дани восхищенно выдает:

– Мама – сюрпризница!

Мы с Джером смеемся, переглядываясь, над ее новым выдуманным словом.

– Что? – говорим с ним хором, обращаясь к ней.

Даниэль разводит руки и смотрит на нас с таким лицом, словно, мы спросили что-то очень глупое.

– Ну как же! – как взрослая, но заметно шепелявя, восклицает дочка. – Кто рассказывает сказки – сказочница! А кто делает сюрпризы – сюрпризница!

Она довольно машет головой, хлопая в ладоши. Это заставляет нас Джереми переглядываться, и каждый раз усмешка на наших губах становится шире, вскоре превращаясь в полноценную улыбку. Кадык Уолша движется вверх-вниз, когда он смеется, глядя на меня. Мне кажется сексуальным то, как он выдержан, но в то же время просто испепеляет меня взглядом.

Вдруг Дани возглашает:

– А дядя Брис никогда с нами не завтракал!

Кофе колом встает в горле. Я с трудом его проглатываю. И уж точно не собираюсь сейчас смотреть на Джера, в то время как он прожигает меня своими глазами.

– Это-о, – тянет Уолш, хихикнув, – значит, дядя Брис не заслужил этого.

Ребячливо Даниэль изрекает:

– А ты заслужил?

Джереми хмыкает, утвердительно кивнув.

– Я очень старался.

– Это означает, что дядя Брис больше не придет?

Джереми, будто, задумывается, гладя себя по подбородку.

– Знаешь, вчера вечером я очень просил твою маму прекратить с ним общаться.

Ну, уж нет! Только потому, что Джер настаивал на том, чтобы я оставила Бриса, я не собираюсь вычеркивать Макензи из своей жизни. Мы с ним сблизились за год, и я не хочу оставлять его. Не уверена, что теперь наша сексуальная жизнь станет существовать и дальше, но Брис – больше, чем мой любовник. Он – мой друг.

– Ты хочешь, чтобы их ночной дружбе пришел конец? – по-взрослому рассуждает моя дочь.

Но выражение «ночная дружба» вызывает у меня хохот. У Джереми, кстати, тоже. Обнажив белоснежные зубы, Уолш наклоняется над столом.

– Именно, – парень указывает пальцем на Даниэль. – Мне нравится твое определение маминых с дядей Брисом отношений.

Даниэль лучезарно улыбается ему в ответ. Ее лицо излучается радостью. Ей определенно импонирует Джереми. Раньше она спрашивала, почему Аарон – не ее папа, ведь он такой замечательный, добрый, по ее словам. И любит ее. А теперь не начнет ли говорить, что разочарована тем, что Джереми – не ее отец? Он, как человек, похоже, очень сильно ее привлекает. Дани слушает его, открыв рот.

Я не успеваю ничего возразить этой парочке чудаков. Мой телефон звонит, и я встаю, чтобы пройти в спальню. На дисплее высвечивается имя сестры. Аарон уже рассказал ей, что Джереми ночевал у меня сегодня?

– Если собираешься упрекать меня, не трать ни мое, ни свое время, – начинаю я разговор.

Агнес на том конце провода молчит, возможно, прибывая в замешательстве.

– Что? – говорит она, и я буквально вижу, как сестра прищуривает глаза. Она ничего не знает. Ладно. – Неважно, – тут же отзывается. – У меня к тебе дело. Это очень важно, Сэми, выслушай меня до конца, хорошо?

Я ничего не отвечаю, принимаясь слушать, что скажет Агнес, и она продолжает:

– Нас с Роном пригласили на ужин, – пауза. – В честь возвращения Джереми из Испании. – Снова пауза. – Но я не хочу туда идти, по крайней мере, одна – без тебя, потому что принимающая сторона – это Эйрин. – Третья пауза; винтики в моей голове складывают два и два.

Я горячо отказываю ей, на корню срывая ее будущую просьбу, уже свисающую у сестры с языка.

– Нет, нет и нет! Даже не проси меня! Я не войду в ее дом! Ты же знаешь, как я ее ненавижу…

Агнес прерывает меня, и в ее голосе столько же отчаяния, сколько и в моем.

– Я умоляю тебя. Мне обязательно нужно быть, но одна я этот вечер не переживу, ты же знаешь!

Она говорит громко, и чуть ли не всхлипывает от раздражения.

– Мне необходима ты там, – отчеканивает Агнес. – Пожалуйста. Просто пожалуйста.

Я вздыхаю, замолчав, но сестра принимает отсутствие дальнейших протестов от меня за согласие. Она радостно кричит:

– Ты самая лучшая в мире сестра! С меня – бутылка лучшего белого вина! Я даже не буду сердиться, если ты закуришь! – Мне слышно, как она подпрыгивает на месте, но не позволяет мне и звука вставить. – Люблю тебя, Сэми!

Агнес бросает трубку. Вероятно, очень довольная собой. А я думаю о том, что я попала. Как же я попала.

Возвращаясь на кухню, я спускаю со стульчика Даниэль. Она уже все съела и теперь ее задача – убрать все игрушки, которые она успела разбросать по детской с самого утра. Убрав волосы назад, я обхватываю их пятерней на затылке. Краем глаза я замечаю, что Джереми встает из-за стола, шагая в мою сторону. Когда он неожиданно поворачивает меня к себе за талию, я стараюсь приглушить невольное вскрикивание. Уолш отодвигает одной рукой посуду с той стороны стола, где он сидел, и сажает меня туда, раздвинув мои ноги, становясь между ними. Я оборачиваюсь назад, молясь, чтобы Даниэль не вышла из комнаты в такой ненужный момент. Потом, снова обратив взгляд на Джереми, толкаю его изо всех сил, но он же скала, даже с места не сдвинулся.

– Что ты делаешь? – громко шепчу, и в моем голосе проскальзывает истерика.

Джер без слов поднимает подол моей шелковой ночной рубашки. От его наглости я охаю и пытаюсь убрать его руки с себя, но он успевает перехватывает мои. Бесцеремонен и циничен.

– Я во тьме видел лишь очертания, – замираю, когда Уолш начинает обводить по контуру мою татуировку. – Это в твоем стиле, Сэм. – Он вскидывает глаза на меня, после впивается мне в губы безумным поцелуем, но его ладонь продолжает лежать на рисунке. – Цветок, – шепчет у моих губ Джереми, – лепестки цветов, окружающие футбольный мяч. Это в твоем стиле, любимая.

Он поднимает мое лицо за подбородок, чтобы я не прятала глаза, а смотрела на него.

– Никто не виноват в смерти Майкла. Ни ты, ни я, ни Аарон. Он хотел выйти в тот день на поле, он хотел играть. И он умер счастливым.

Джер стирает слезы, что только появляются на моих веках. Они не успевают скатиться по щекам, по одной он их смахивает.

– Существует так много «если», Джер, – хриплю я. – Ты даже не представляешь, сколько я об этом думаю. О безответственных родителях Майкла, которым, кажется, просто плевать на его смерть.

Уолш прижимается теплыми губами к моему лбу.

– Он жив в наших воспоминаниях, – его пальцы снова оживают над пестрым цветным рисунком на моем бедре. – Он жив в этой татуировке. В твоей голове и в твоем сердце.

Я раздумываю над его словами, раскрыв рот. Наверное, похожа на маленького уязвимого ребенка. А Джереми рассматривает меня с обожанием. Это так подкупает. Ну, кто так на меня еще будет смотреть? Кто?

– Знаешь, что? – заправив прядь волос мне за ухо, произносит Джереми, наблюдая за своим медленным движением, от которого меня бросает в дрожь.

Я мотаю несильно головой, готовая услышать, что он хочет сказать мне.

– У тебя прекрасная дочь, – говорит Джер, касаясь губами моей щеки. – Она так на тебя похожа. Я уже успел ее полюбить.

Несмотря на сковывающие меня грусть, чувство стыда и вины, я смеюсь, чуть оттолкнув его, заглядывая ему в глаза.

– Да ладно, тебя просто привлекло, что ты ей нравишься больше Бриса.

Джереми делает вид, что задумывается. Он чуть сгибается, кулаками упираясь в края стола по обе стороны от меня, но его взгляд становится серьезным минутой позже, и он, как будто мысленно вовсе потерял нить разговора и поменял тему у себя в голове. Когда Джереми заговаривает, его голос шелестит, словно листья деревьев осенним утром:

– Я всегда смотрел в твои глаза, чтобы утонуть, – пауза, наступающая после его слов, заставляет меня опустить взгляд на его губы. – Мне нравится захлебываться в волнах твоего моря. – Я дышу стремительнее; почему-то грудную клетку сдавливает. – Но каждый раз я утопал. Ты меня никогда не спасала.

Дальше он молчит, я не смею открыть рот и вымолвить хоть слово. Мы оба знаем о его непроизнесенной просьбе – он хочет, чтобы в этот раз я подала ему руку. Чтобы не позволила захлебнуться. Это я стерва. А Джереми – тот человек, который должен жить. И жить счастливо.

Вздохнув поглубже, я кладу руки ему на грудь, решаясь. Это просто, Сэм, это просто. Нужно всего лишь рассказать ему правду.

– Послушай, Джер, – начинаю я, но парень прерывает меня глубоким и чувственным поцелуем.

После он хватает свой телефон, куртку, которую ему принес Аарон и бежит к двери.

– Мне два раза звонил мой помощник Энджи, он сейчас в Аликанте, и ему нужна моя помощь с бумагами, а копии – у меня в квартире, – поясняет Уолш, отворив дверь. На пороге он задерживается, бросая на меня влюбленный взгляд. – Я позвоню тебе, и вечером мы сходим куда-нибудь, любимая. Ты, я и твоя дочь.

Я не успеваю сказать Джереми, что вечером мы и так встретимся, – только в доме его родителей. Он посылает мне воздушный поцелуй и, захлопнув дверь, уходит. Я могу слышать, как он спускается по лестнице, вместо того чтобы воспользоваться лифтом. Ну, что ж, вскоре Эйрин просветит его насчет сегодняшнего ужина. Надеюсь, если не я, то хотя бы он будет рад. Это все-таки семейные посиделки в честь его воссоединения с этим городом, с людьми, которым он дорог.

– Мамочка! – зовет Даниэль, отвлекая меня от своих мыслей.

Я оборачиваюсь, и дочь уже оказывается на кухне, прискакав сюда на одной ножке.

– А я уже все убрала! – радостно объявляет она, хлопнув ладошками по бедрам. – Теперь пошли гулять, да?

***

Мы слушаем с Агнес в ее машине песню Birdy «Wild Horses». Дорога к дому Эйрин оказывается морально тяжелой. Я готовлю себя к неприятной встрече с ней, но все мои старания напрасны. Волнение никуда не уходит, не растворяется, как бы мне того ни хотелось.

– Не переживай ты так, – вероятно, заметив, что я заламываю пальцы и дышу, будто бы, бегу трусцой, говорит мне сестра. – Даниэль в надежных руках.

Я знаю это, ведь оставила дочь с Вивьен, что гостит сейчас у Агнес. И я не переживаю об этом, поскольку Дани и Вив нашли общий язык. И у лучшей подруги Агнес волосы нормального цвета, лицо не проколото, татуировок нет, по крайней мере, на заметных местах. Именно что-то необычное всегда привлекает внимание Даниэль. К моим волосам она уже привыкла, а вот о прическе Эмили мечтает изо дня в день.

– Нет, я не… о том думаю, – признаюсь ей, принимаясь грызть ноготь большого пальца.

За что получаю разом по всей ладони. Агнес это моя привычка ужасно бесит. Да и меня тоже, все отделаться не могу.

– Мы побудем там всего час, а потом уедем. Я поэтому и попросила Аарона приехать раньше меня, он сказал Эйрин, что у нас с тобой дела, и прибудем мы позже.

Я фыркаю, подогнув ноги и сложив непослушные руки на коленях.

– Уверена, мать Джереми не в восторге от перспективы сидеть со мной за одним столом.

– Но ты ведь тоже об этом не мечтаешь, – парирует Агнес. – Просто постарайся не обращать на нее внимания, кивай на ее замечания и улыбайся. Ты ее взбесишь!

Агнес зловеще хихикает, и я смотрю на нее искоса, удивляясь тому, что моя сестра может быть такой злоречивой и враждебно настроенной. Хотя, с другой стороны – это же мама Джереми. Кто, вообще, ее любит? Даже собственный муж изменяет, я знала об этом еще во времена, когда училась в школе, а в Палм-Бей приезжала на каникулы. Если же сама Эйрин не замечает очевидное, тогда я очень удивлюсь.

– Я должна попросить у тебя прощения, – перебивает вдруг мои размышления Агнес; она изредка смотрит на меня – в основном, следит за вечерней дорогой.

В непонимании качаю головой.

– За что?

– Мне не стоило рассказывать Аарону про Джереми и Дани, – отзывается виновато сестра. – Ты должна была сама ему рассказать, когда будешь готова. Не знаю, зачем я влезла, но когда узнала, что Джереми прилетает во Флориду, мне стало не по себе. Больше не было сил скрывать от Аарона правду.

Ее голос скатывается до шепота. Агнес не плачет, не шмыгает носом. Она серьезна, как никогда. Но я вижу, что ей больно. Обе ладони девушка держит на руле. Протянув свою, я прикасаюсь к костяшкам пальцев ее левой руки.

– Не стоит сейчас вспоминать то, что было, – говорю ей я вполне искренне. – Конечно, поначалу, хоть и не подавала виду, но я была зла на тебя. Ты поссорилась с мужем, я не стала выплескивать свой гнев на тебя. Это была наша общая тайна, Агнес. Ты тоже пострадала.

Наступает длительная пауза, которую спасают рев двигателя и голос Джеймса Артура. Она знает, что я права. Нам пора забыть все. Кто знает, что бы сделала я, будь на ее месте.

Сестра, бросив на меня благодарный взгляд, останавливает машину перед воротами, ограничивающими въезд в «Закрытый квартал», и выходит из нее. Я помню то время, когда заветная карточка жителя этого квартала всегда была у меня в кармане. Это было давно, мне дал ее Джереми, и я увозила ее с собой даже в Джексонвилл. По возвращении обратно, у меня всегда был доступ к району, где жили мои друзья. Агнес прикладывает пластиковую карту к домофону, и спустя пару секунд ворота начинают открываться. Сестра садиться обратно в машину; дальнейший путь к богатому дому родителей Джереми мы проводом молча.

Агнес паркует автомобиль чуть вдалеке. Мы в унисон расстегиваем ремни и выходим наружу. На улице прохладно. Возле дома мистера и миссис Уолш скопилось куча народу – в большинстве своем, это мужчины. Одни – пьют спиртное из стаканов, ценою в целое состояние, другие же – курят, стоя на газоне, кубинские сигары или какие-нибудь не менее дорогостоящие сигареты. В толпе мужчин и нескольких женщин я замечаю Джереми. На его плече повисла Кайя в строгом зеленом платье. Мы с Агнес медленно проходим мимо собравшейся компании, в один из моментов взгляд Джереми встречается с моим. Мгновение назад Уолш улыбался, обсуждая что-то увлекательное, а теперь его улыбка сползла с лица, и он удрученно меня оглядывает, пока его невеста, с которой он, как бы, собирался расстаться, проводит пальцем ему по скуле. Наверное, мне не стоит чувствовать лютую ненависть к этой женщине, а так же – глупо ненавидеть Джереми – я сама та еще стерва, натворила дел, и во всем этом моя вина. Но я так его сейчас ненавижу! Чтобы было понятнее, Джереми – это не тот парень, который бросает слова на ветер. Он всегда обязуется выполнять то, что сказал. Я не просила его расставаться с Кайей, он сам сказал это. Но, выходит, что в этот раз Джер соврал, в этот раз он подвел свои принципы. И просто мною воспользовался. Получается так? Или я чего-то не понимаю?

В любом случае, я отвожу глаза. Легкие наполняются нешуточным гневом. Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Да, как бы эгоистично это ни звучало, Я всегда пользовалась им, Я всегда оставляла его. А в этот раз он так быстро попрощался, убежал из моей квартиры. Что значила прошлая ночь? Ему захотелось поквитаться?

***

Через час половина гостей разъезжается, и, как оказалось, не было еще никакого ужина. Мы успели подъехать к предвечерней прелюдии, где мужчины разговаривают о самых удачных голах прошлого сезона, а женщины обсуждают новые туфли от Dolce & Gabbana. Мама Джереми делает вид, что приветливо относится к Агнес, ведь последняя уже вошла в их круг, но со мной она так ни разу и не поздоровалась. Сколько раз проходила мимо, все делает вид, что меня здесь нет. Интересно, какова была бы реакция Эйрин, если бы она узнала, что я родила ей внучку? Возможно, прежде чем рассказать это, мне нужно будет предложить ей выпить мышьяк, потому что вряд ли этой женщине захочется жить с таким грузом.

Кто-то хватает меня за локоть, когда мистер Уолш просит пройти к столу всех оставшихся в их доме гостей. А это не так уж и много человек. Я не знаю почти никого из них – это все родственники Джереми и его семьи. Джер затаскивает меня за угол, а я и вскрикнуть не успеваю. Он прикрывает ладонью мне рот, поверх выставив указательный палец. Он безмолвно приказывает мне быть тихой. Звуки шагов тех, кто спешит вкусить еду Эйрин, заглушают стук моих каблуков по паркету. Джер затаскивает меня в ванную комнату и закрывает за нами дверь на замок. Осторожно прижав меня к ней, Джереми смотрит на меня в течение нескольких минут. И ни я не решаюсь сказать что-то, ни он. Когда ему удается произнести первое предложение за вечер, адресованное мне, парень запинается, заикается. Проводит рукой по лицу, силясь прийти в норму, вдыхает побольше воздуха в грудь, выдыхая через пару секунд.

– Слушай, – наконец, выговаривает он спокойно и понятно, – все не так, как ты думаешь.

Конечно, я не буду делать вид, что мне больно. И, естественно, я пришла в его дом в этом черном кружевном платье и красных туфлях не потому, что хотела произвести на него впечатление. Разве я могла знать, что у него все еще в планах жениться на этой … блондинке?

Я аккуратно спускаю его ладонь с дверной ручки и оборачиваюсь в полукольце его рук, чтобы выйти.

– Джер, мне все равно, – говорю, намереваясь уйти, но парень оборачивает меня обратно к себе, в этот держа за предплечья.

– Только не надо мне врать, что для тебя все так же, как было тогда, – закатив глаза, грубо бросает он, после сконцентрировавшись полностью на моих глазах. – Я не верю тебе. Я знаю, между нами что-то есть.

Я усмехаюсь ему, скидывая его ладони с себя.

– Да, Джереми, между нами твоя девушка, а, если быть точной, – твоя невеста.

Он меняется в лице, тяжело сглатывает и качает головой.

– Неправда, я уже все решил, Сэми. Мне просто нужно время, чтобы сказать ей, что я больше не с ней, что мы расстаемся.

Я отталкиваю его от себя несильно, и он все же отступает на шаг.

– Как раз у алтаря и расскажешь. По моему опыту, чаще всего, именно момент бракосочетания – лучший повод признаться об угасших чувствах.

Джереми сердится. Он ударяет кулаком о дверь впереди. Тяжело дышит, буравя меня взглядом.

– Нет никаких чувств, – шипит он. – Я всегда любил только тебя. И именно по твоей вине я оказался с Кайей! Твоя ревность исходит из твоего упрямства!

Он повышает голос, отчего мне становится не по себе, но, скрестив руки на груди, я не даю ему возможности подумать, что мне хоть чуть-чуть страшно. Его ослепляющая ярость заразительна.

– Что это за манеры? – говорю громко ему в ответ. – Обвиняешь в своих грехах другого человека?

– Потому что ты виновата. Признай уже, наконец! Ты меня все время отшивала! – Кажется, он вывихнет себе указательный палец, если не перестанет стучать им по двери возле моей головы. – Я был отчаявшимся, и, конечно же, когда Кайя появилась в моей жизни, я ухватился за нее, как за спасательный круг.

На этот раз я молчу, переваривая сказанное им. Я всегда делала ему больно. Я никогда не оставляла ему времени на зализывание ран, добавляя новых – более глубоких. Я нехороший человек. Никогда такой не была. Но мне бы хотелось.

– Это был спасательный круг другого корабля, Джереми, – тихо произношу я, закрывая веки.

Его голос подрагивает, отчего мне хочется зареветь.

– Но есть ли у меня еще шанс вернуться на борт? Я потерялся. Я хочу к тебе, Сэми. Забери меня к себе.

Сдержав скупую слезу, едва заметно выдыхаю, спрятав глаза за волосами, спавшими вниз, когда я наклонила голову. Джер тянется, чтобы заправить прядь волос мне за ухо и нечаянно я поднимаю взгляд на него. Это самая настоящая пытка – смотреть на него, зная, что я лгу каждую лишнюю минуту, находясь с ним.

– Твоя мать скоро заметит, что нас нет, – констатирую я и поворачиваю ручку двери.

Джереми выходит вслед за мной. Но держится на расстоянии.

***

Джереми

Хлопая длинными ресничками, девочка невинно сморит на меня, и этим в некоторые моменты напоминает мне свою мать. Она всем ее напоминает, хотя если приглядеться, можно заметить, что разрез глаз у Даниэль мой. Почему только сейчас я обращаю внимание на это? Почему только после того, как узнал про родимое пятно? Хорошо, ладно… мне нужно выкинуть эту злость из груди. Она наступает, словно армия солдат. Но мне нужно ее остановить и подумать. Дани не дочь Бута, она – моя дочь. Что, если Сэм просто неизвестно об этом? Может быть, я просто успокаиваю себя, но, возможно же, что Сэми после моего переезда… была близка с Бутом. Теперь она думает, что это его ребенок. Да конечно, Джер, давай, обманывай себя! Доверяй ей! Ты всегда так делаешь! Это твоя фишка – полностью в ней растворяться. А Агнес и Аарон? Они все знают? Моя мать? Родители Саманты и Агнес? Наши общие знакомые? Во что верят они? Что Дани – ребенок Бута…?

Я тянусь к девочке, чтобы прикоснуться к ее милому личику, но она опережает меня, и сначала одной ладонью касается моей груди, а потом сразу двумя. Мы с ней хихикаем над этим ее жестом, когда она кладет свои руки туда, где стучит мое сердце. Ради такого я присаживаюсь на корточки, равняясь с нею в росте. Ее карие глаза изучают меня какое-то время, после чего, раскрыв мою левую ладонь, Даниэль принимается водить по ней пальчиком, по линиям, якобы, определяющим судьбe, хотя я в это никогда не верил. Она так прекрасна. Какой чудный ребенок; пахнет молоком и нежностью. Я рассматриваю ее темно-русые кудряшки, что волнами рассыпались по плечам. Когда же ее глаза молочно-шоколадного цвета поднимаются, дабы взглянуть на меня, впервые я чувствую к ней больше, чем просто умиление. Больше, чем просто симпатию. Даже больше, чем любовь. Потому что это сильнее любви. Нужно понять, осознать, что вот, передо мной стоит моя дочка, мой ребенок. Наклонившись чуть, невольно я поворачиваю ее ладошку тыльной стороной вниз, и целую. Под моими губами ее ручка даже не вздрагивает. Через пару мгновений, при встрече наших взглядов, я вижу, как она улыбается – счастливо, широко. Она понимает? Она это ощущает?

– Ты мне нравишься намного больше, чем Брис, – признается робко Даниэль, падая в мои объятия.

Она прижимается ко мне, повернув голову; ее дыхание обдает мое плечо. Она изучает его своими пальцами, я, словно, воспаряю. Клянусь, я могу представить сейчас, что у меня есть крылья, что я ангел, и точно взлечу! Это самое лучшее чувство в моей жизни. Если бы я обнял ее раньше, смог бы услышать внутренний голос, который со дня нашей первой встречи с ней, тихо твердил в моей голове, что я с этой девочкой связан? Почему сразу не смог догадаться? Почему только в этот вечер? А все остальные… Если им известна правда, они мне лгали? С одной стороны я хочу встать и уйти, чтобы скорее поехать к Аарону, требуя от него объяснений, но с другой – я совсем не хочу уходить. Потому что находиться рядом с этим ребенком – самое лучшее чувство в мире. Так тепло и спокойно. У нее ведь такие маленькие ладошки, но касается она ими с любовью всей своей огромной души.

– Что это вы здесь делаете? – над ухом звучит голос Саманты, и мы вскидываем головы.

Я вижу страх в глазах Сэм, нерешительность, пугливость. Она переводит взгляд с меня на свою дочь. Нашу дочь. Та не спешит отходить от меня. Она прижата ко мне своим тельцем, и ее пижама приятно щекочет мою кожу.

– Мамочка, – начинает ласковым голосом Даниэль, – пускай он будет твоим ночным другом! – она восклицает так искренне, что сразу понимаешь: девочка, на самом деле, верит в простоту вещей.

Возможно, все так и есть, а мы все усложняем.

– Дани, – облизнув губы, Сэм заметно нервничает. Она скрещивает руки на груди, посмотрев на дочку. – Возвращайся в кровать, милая.

– Ну, мама-а, – капризничает девочка, – я хочу остаться с ним!

Мое сердце выполняет двойное сальто, заставляя задержать дыхание. Я чувствую себя счастливым. Она всего лишь захотела остаться со мной, со своим отцом, хотя даже не догадывается, кто я ей.

Сэми непреклонна. Наклонившись, девушка забирает ребенка из моих объятий, берет ее на руки, но прежде чем уйти, она говорит дочери:

– Пингвиненок, называй моего друга «дядя Джереми», хорошо?

Я встреваю, не успев подумать.

– Можешь называть меня… – я не произнес то, что собирался. Останавливаю себя, потому что в моей голове зарождается план, и потому, что я не могу сейчас просить ее называть меня отцом. Это было лишь минутной слабостью. – … Просто Джереми.

Мне точно не показалось – Сэми вздохнула с облегчением. Я вижу, как она закрыла глаза, руками обвив тело нашей дочери. Сэм беспокоится, что я все узнаю. Она понятия не имеет, что Даниэль уже рассказала, сама того не осознавая, то, что скрывала ее мать. Но я не собираюсь затевать скандал, хотя я безумно этого хочу. В этой квартире проживают двое. Моя любимая женщина, скрывающая от меня ребенка. И этот ребенок не заслужил видеть слез, слышать крики, бой посуды и мебели. Это было моим детством, но не будет детством моего малыша. Мне нужно выпустить пар: подраться, выпить, снова подраться.

Поднявшись, я улыбаюсь Дани, щелкаю ее по носу, а потом тянусь за своей рубашкой. Надев ее, я прохожу в гостиную, застегивая пуговицу за пуговицей. Удаляющиеся шаги Сэм ведут ее в комнату ребенка. Пока она укладывает Дани спать, я думаю по-быстрому уйти, оставив эту женщину наедине со своими мыслями. Пусть думает, о чем хочет. Пусть боится, чего хочет сама. Я ее всю жизнь любил. Я ради нее был готов умереть, сердце из груди вырвать, а она мне даже в этом солгала. В самом святом. Набрасываю сверху пиджак, во внутренний карман которого прячу свой мобильный, и, подойдя к двери, берусь за ручку, но ее голос меня останавливает. Я ненавижу то, что ее голос такой сладкий и горький для меня. Люблю и ненавижу.

– Уже уходишь?

Когда я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нее, то вижу, что она уже успела переодеться – теперь на Сэм серые джинсы и простая черная футболка с изображением группы Asking Alexandria. Она засунула ладони в передние карманы и выпрямила локти, тем самым приподняв плечи. Кажется, девушка смущена и слегка растеряна. Может, ей хочется, чтобы я уверил ее в предстоящем разговоре, что все хорошо. Хочет спать беззаботно?

Повернувшись обратно, я бросаю ей:

– Да.

Но выйти за дверь мне не удается. Я вздыхаю устало, потому что Сэми, быстро подбежав ко мне, кладет свою руку поверх моей.

– Что? – говорю ей в напускном безразличии, хотя внутри у меня бушует самый настоящий огонь.

– Что с тобой, Джер? Все нормально?

Я, сощурившись, концентрирую внимание на ее лице. Выражение такое тревожное и вовсе небезмятежное. Она переживает, волнуется. Сомнений не остается.

– А почему ты спрашиваешь? – говорю ей, ухмыльнувшись. – Хочешь что-то рассказать?

Ее каре-медовые глаза широко распахиваются. Она глядит на меня оробело и пугливо больше минуты, после же – прячет под ресницами свой нерешительный взгляд. Качает отрицательно головой.

– Нет.

Я усмехаюсь шире.

– Ну, и отлично, – комментирую я, все еще смотря лишь на нее, – нам обоим нечего друг другу сказать. Зачем же мне оставаться?

Медленно Сэми опускает свою ладонь с моей. Палец спадает за пальцем, ее дыхание становится совсем безропотным, когда она отходит чуть назад, а я выхожу за дверь. Словно ошпаренный нажимаю на кнопку лифта, но он долго не приезжает, поэтому я сбегаю по лестнице, все еще полностью не осмыслив реальность. Мне нужно подумать. И подраться.

***

Рон опускает полы джемпера вниз, когда выходит на улицу, где стою я, облокотившись о капот своей машины. Видимо, он стал надевать на себя одежду, на ходу, спускаясь вниз. Галлахер, сощурившись, подходит ближе. Сон еще сидит в нем, но я могу это исправить.

– Зачем ты прислал мне это? – он достает свой телефон и поворачивает экраном ко мне, показывая сообщение, присланное мною полчаса назад. – В два часа ночи.

Я еще трезв, адреналин во мне бурлит. Он захватил мое сердце и мой разум, я даже не намерен отступать. Замахнувшись, я сильно бью лучшего друга (зачеркнуть), предателя в челюсть. Он буквально отлетает назад и его мобильный, который он выпускает из рук, падает на асфальт, покатившись под мою машину. Аарон, схватившись за свое лицо, вскидывает на меня взгляд, полный удивления и гнева.

– Совсем с ума сошел?

В моих глазах тоже полно жестокости, которую я хочу применить к нему. Наставив на него палец, я выдавливаю:

– Я тебе доверял. Какой же ты друг?

Он все так же стремительно дышит, но вскоре его лицо проясняется. Краснота проходит, он вздыхает, уперев руки в бедра. Смотрит в ночное звездное небо, переведя позже взгляд на меня. Но снова вздыхает, качнув головой. Я могу наблюдать, как слезы льются по его щекам, но сам свои сдерживаю. Не знаю, почему, ведь сейчас мне так хочется зареветь, завыть, подобно волку.

– Ты все знаешь, – произносит негромко Аарон.

Вместо ответа я опускаю с силой ладони на капот своей тачки. Как же я ненавижу все это! Всю эту ложь. Смерть Майкла. Любовь, которую мне никогда не давала Саманта. Ненавижу эту часть своей жизни, где мне приходилось быть не в главной роли. Я устал играть какого-то неудачника. Она же меня таким считает, не правда ли? А она ведь является центром моего существования. Я люблю ее слишком сильно. И ненавижу. Ненавижу…

– Джереми…

Я выбрасываю руку, другая, припечатанная к капоту, держит меня сгорбившимся. Заставлю Галлахера замолчать.

– Все, что бы ты мне ни сказал в эту минуту – все бесполезно, Рон, – беспомощно хриплю я.

Потом в голову приходит вопрос, который беспокоит меня уже несколько часов, что я прокатался бесцельно по Палм-Бей.

– Давно тебе известно про Даниэль?

Рон долго не отвечает, я поднимаю на него голову и вижу, как он сложил руки на груди. Прячет глаза от меня. Тогда я выпрямляюсь, подхожу к нему вплотную, готовый снова ударить его.

– Как долго? – шиплю я.

Сглотнув, Аарон облизывает губы. Он оставляет рот открытым. Слезы, падающие на его губы, заливаются внутрь. Галлахер снова сглатывает.

– Два с лишним года.

Я отшатываюсь, словно от нехилой пощечины. Клянусь, здесь не хватает какого-нибудь очень грустного саундтрека, чтобы всем, твою мать, стало понятно, насколько же мне больно. Насколько изнутри я сгорел. Сердце превратилось в пепел, душа разлетелась на куски.

Я качаю головой, не веруя. Не могу представить, что столько времени Аарон молчал. Я просто не могу в это поверить!

– Почему? – задаю я вопрос. – Но почему?

Теперь сдерживать слезы бесполезно – они сами скатываются из глаз, я им больше не хозяин. Аарон не может сказать мне что-либо, он плачет вместе со мной. Внутри меня бушуют эмоции, и я немного жалею, что Саманта не рядом, потому что… я бы, наверное, ударил ее… Но, спустя минуту, я все же рад, что она не здесь.

– Я пришел не бить, – говорю я Аарону, глядя на него. – Я пришел драться. Так ударь меня.

Он, замешкавшись, оглядывает мое лицо, удостоверяясь, что я адекватен. Да не пьян я, не пьян. Но толкаю его сильно. Он чуть было не падает, но через секунду так же ровно стоит на ногах.

– Бей! – приказываю я, не боясь разбудить соседей.

– Бей! – говорю громче, наступая.

Рон не решается поднять на меня свой кулак. Но после моих слов, что мне это необходимо, он заряжает мне прямо в подбородок, от чего я падаю на локти.

Не в первой.

***

– Посмотри на это с другой стороны, – советует мне друг, когда мы пьем в ночном баре на Хипсток Роуд. – Она любила тебя. Тогда, когда она решила скрыть от тебя дочь, она любила тебя.

Он смеется, весь побитый, с синяком под глазом и на щеке, с опухшими губами. Этот придурок смеется, и я, совершенно пьяный, вслед за ним. Потому что большей глупости я в жизни не слышал.

– Чего? – все еще хохоча, выдаю я.

Бармен ставит перед нами новую порцию двойной водки со льдом.

– Да ты сам подумай, – заплетающимся языком говорит Аарон, придвигаясь ближе на высоком стуле.

Но он же дебил, поэтому падает с него, поднимается и снова падает.

– … Ты сам подумай, – начинает он опять, я уже хочу отвернуться, однако Рон продолжает: – Она видела твои фотографии с Кайей, когда ты был далеко от нее. Она говорила мне, говорила Агнес, что ты, наверное, счастлив, у тебя все сложилось, и ей не хочется разрушать это.

Моргая, Галлахер наблюдает за моей реакцией. Но мое молчание вынуждает его опрокинуть очередной шот. Он просит бармена налить ему снова, и тот выполняет, что велено, косясь на моего друга, словно думая о том, что Аарону уже хватит. И я, если честно, согласен с… как его там зовут… Питом?

– Так Сэми, что, интересовалась моей жизнью, пока я работал в Мадриде? – чтобы уточнить, спрашиваю я у Рона.

Галлахер неприятно морщится после выпитого, приложив тыльную сторону ладони к уголку рта. Он неоднократно кивает, прикрыв глаза, на мой вопрос.

– Конечно, старик, – выдохнув, Аарон глядит на меня и разводит руки. – Не это ли самое главное? Я виноват перед тобой, и Агнес, и Саманта. Мы втроем до конца жизни виноваты перед тобой, Джер! Но просто вдумайся, – Рон, положив руку мне на плечо, говорит тише, чтобы я вслушивался в его слова, – она, возможно, впервые думала о ком-то, кроме себя. Разумеется, до рождения Даниэль. Ты же знаешь Сэм, – откинувшись, он взмахивает рукой беспечно. – Она настоящая стерва, брат. Я никогда не слышал, чтобы ей до кого-то было дело. Конечно, она любит своих родных, друзей, но не выдает этого, ты сам прекрасно осведомлен в этом. Но, – Аарон перед моим лицом выставляет указательный палец, – при виде твоих «счастливых фотографий», – парень изображает кавычки в воздухе, – она боялась испортить твое, – его палец упирается в меня, – будущее. Твое, Джер. Она никогда не показывала, как относится к тебе. Она всегда от тебя отказывалась, бросала, разрешая тебе мучиться и выпивать. Быть может, Сэм просто боялась твоей любви? Потому что никто никогда не любил ее так, как ты.

Глупо спорить с тем, что его доводы мне нравятся. Это действительно разумно, логично и в это хочется верить. Я знаю, что ей небезразличен. Я думал, что всего лишь понравился ей по возвращению из Европы. Знаю, это так безрассудно любить ее даже после того, как она солгала мне насчет Даниэль. С этим я разберусь позже. Сейчас слова Аарона оказывают на меня мощную силу – сердце восстанавливается, я чувствую, как оно начинает стучать по-прежнему, но ритм ускоряется. Я люблю ее, я ее очень люблю, но я не могу позволить ей даже не поплатиться за свою ложь. Все будет безобидно, но хоть немного она должна понервничать.

Теперь я кладу руку на плечо друга, и он смотрит на меня внимательнее. Я киваю на входную дверь.

– Пойдем, говнюк. Я не могу ударить твою жену; ты будешь расплачиваться за нее.

Аарон невесело смеется. Держась за ребра, он хрипит и поднимается все же на ноги, следуя за мной, к выходу.

Саманта

Даниэль говорит без умолку о Джереми, который ее сразил наповал, не меньше. Я передвигаюсь по кухне в доме Агнес, доставая из нижнего выдвижного шкафа большую кастрюлю. Когда я принимаюсь нарезать морковь, Дани просит одну для себя, и ее любимая тетя с заботой протягивает девочке овощ. Я не могу ошибаться: Агнес не в духе с самого утра. Почти не разговаривает со мной, об улыбке и речи быть не может. Она выдавливает что-то вроде, если Дани обращается к ней, или же если дочь смеется. Не понимаю, что происходит, но в голову лезут плохие мысли. После вчерашнего резкого ухода Джереми меня не покидает чувство смятения и переполоха. Что-то не так, я не могу услышать себя, но ощущения нехорошие.

Мы с Агнес становимся рядом друг с другом. Она, наверное, даже не заметила, как передвинула доску на кухонном деревянном островке ближе ко мне. Сестра нарезает кольцами лук для супа, я все еще мучаюсь с морковью. Я долго мечтала о том, что буду с сестрой жить в одном городе, и мы будем часто гостить друг у друга, но сейчас я даже жалею, что сегодня у меня выходной, потому что эта напряженность сводит с ума.

– Может, скажешь что-нибудь? – предлагаю я, пожав плечами, будто беззаботно и бросаю в рот кусок моркови.

Агнес ведет плечами, следуя моему примеру. Но сильно стукнув нож о доску, я привлекаю к себе ее внимание. А так же внимание Даниэль, которая развлекается сама с собой на детском стуле. Улыбнувшись, я машу рукой, чтобы не отвлекалась на нас.

– Все нормально, детка. Мама случайно так сделала.

Я поворачиваю голову обратно к слегка ошарашенной Агнес и задаю ей вопрос напрямую:

– Что случилось? Ты знаешь же, что не отстану. Не стоит оттягивать момент, где я выпытываю у тебя все до единой мелочи.

У Агнес дрожит нижняя губа, она опускает глаза. Я думала, что она заплачет, но нет, не заплакала. Ее ясные карие глаза исследуют то ли с интересом, то ли с волнением мое лицо. Девушка сдается быстро, но очень хорошо понятно, что она не хотела говорить этого:

– Ночью Джереми и Аарон подрались.

Я неосознанно подвожу ладонь к раскрытому рту.

– Как ты…?

– Аарон пришел домой с разбитой губой, пьяным, с синяками на лице. Он сказал, что подрался с Джереми.

Не знаю, услышала ли Агнес мой вздох, но виду не подала. Быть может, мы обе думаем об одном и том же. Она вытирает слезы, вызванные нарезкой лука, открывает воду и моет нож под нею. Пока я остолбенело наблюдаю за ее действиями, сестра занимается привычным приготовление еды. Но ей так же тяжело, как и мне.

– Думаешь… – с трудом нарушая повисшую тишину, начинаю я, не сумев продолжить. Мы то отвлекаемся на бормотания Даниэль, то глазами обводим обширную кухню. – Думаешь, Джер все знает?

Агнес поднимает на меня взгляд. Ей не нужно отвечать ничего, чтобы я поняла, что у нее на уме. Действительно, наши мысли очень схожи: ее подозрения идентичны моим.

– И что теперь делать? – с паникой в голосе спрашиваю, обходя островок и присаживаясь на высокий барный стул.

Дани протягивает ко мне свои красивые ручонки.

– Мамочка, что случилось? – так мило, по-детски вопрошает она, хлопая длинными ресничками.

Однажды она покорит сердце не одного парня своим великолепным взглядом. Только пусть ее история любви сложится иначе – не так, как у меня.

– Ничего, милая, – произношу тихо, касаясь своими пальцами нежной кожи ее ладошек. Дочка отгрызает еще немного от моркови, но не спускает с меня глаз, как будто подозревает, что чувствую я себя не хорошо. И хоть ее подозрения оправданы, я не должна этого выдавать. Наклонившись над стойкой, я целую тыльную сторону ее руки. Мое самое прекрасное создание, самое нежное и любимое. Она не должна страдать из-за моих ошибок.

– А что, если еще не знает? – вставая со стула, я подхожу к сестре, которая стоит у дальней стены, скрестив руки.

Мы говорим шепотом, прибавив звук на телевизоре в стене. Диснеевский, только что начавшийся, мультик должен полностью завлечь мою принцессу.

– Почему тогда они подрались? – вытянув ладони, Агнес вскидывает слегка плечи.

Ее брови сходятся у переносицы, а немного безумный взгляд блуждает по моему лицу.

– Мы с Аароном помирились, – тихо рассказывает сестра – в ее интонации слышны нотки радости и некого страха. – Он спал всю ночь, как убитый, а утром уехал с Джереми в отель, которым управляет. – Она с удивлением спешит продолжить: – Он даже оставил записку, прежде чем уйти. Все это более чем странно, понимаешь? Если они подрались, у Рона должно быть плохое настроение. А так же зачем им вместе куда-то ехать, ведь они в ссоре?

– Или нет, – предполагаю я.

Но Агнес глядит на меня, как на умалишенную.

– А кулаками они ради забавы махали?! – Сестра хлопает несильно рукой по бедру и быстрым шагом направляется к кастрюле, чтобы закинуть к жарящемуся луку порезанную кубиками морковь и разрезанный на дольки перец.

Я становлюсь рядом с ней, поглядывая на Даниэль, но та, и правда, отправилась в мир приключений «Русалочки». Агнес, закончив с разделыванием мяса, мочит руки в воде, после вытирая насухо кухонным полотенцем. Она принимается выдирать нитки из рукавов своего темно-синего свитера, подаренного ее мужем на прошлый День Благодарения.

– Тебе нужно обо всем поговорить с Джером, – не в шутку настаивает моя близняшка, когда я останавливаю ее от мастер-класса по порче вязаной одежды.

Я перевожу взгляд к окну, чтобы не смотреть ей в глаза, потому что те сосредоточены на мне и очень серьезны. А я так не люблю, когда кто-то принимает решения за меня, даже если этот кто-то беспрекословно прав. Мы не вдаемся в перебранку, потому что, в отличие от Даниэль, перенесшейся в мультипликационную планету Диснея, отвлекаемся на внезапно распахнувшуюся дверь. В окне я не видела машины Джереми или Аарона, когда смотрела туда, чтобы отклониться от основательного взгляда сестры, но эти двое на пороге. И краем глаза я все же снова изучаю двор дома Галлахеров. Да, «Порш» зятя великолепно сочетается с разбросанными повсюду пожухлыми листьями.

– Привет, девчонки, – здороваются парни почти в унисон.

Аарон подходит к Агнес, становясь позади нее, и обнимает своими длинными руками. Отсюда мне слышно, как Рон признается моей сестре в любви. Джереми лишь испепеляет меня своими серо-голубыми, воистину, волчьими глазами. Что у него, что у Рона на лице красуются ссадины, под левым глазом каждого – здоровый синяк, но, как ни странно, свое обаяние Уолш нисколько не потерял. Он вгоняет меня в краску, глядя на меня так пристально. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом; изучаю его теплый, на вид, свитер светло-коричневого цвета и темно-синие джинсы, в карманах которых он спрятал сильные ладони с модельными пальцами. Плечом прислонился к стене и скрестил ноги, не переставая вызывать во мне непрерывным взором волну бешенства. Я же, скрещивая руки, топчусь на месте, не в силах убраться отсюда. Внутреннее чутье подсказывает, что Джереми затеял какую-то игру, что он знает, кем ему приходится Даниэль. Я не знаю, какая у него цель, но чувствую, в этом замешан и Аарон. Слава Богу, эта бесполезная и утомительная игра в «гляделки» прерывается. Благодаря Даниэль – она заметила, наконец, что двое ее любимых мужчин вошли в дом. Сначала она окликает Аарона, а потом Джереми, и просится на руки именно к нему. Когда Рон пытается ее поднять со стульчика, Дани противится. Неужели, она ощущает связь с Джереми? Это настолько трогательно! И так меня мучает.

– Этой малышке нужен я, – уверенно и самодовольно заявляет Уолш, хватая Даниэль под мышками, поднимая выше и потом прижимая к сердцу.

Я выдыхаю, похоже, весь воздух из легких при виде того, как моя маленькая дочка с забавными «хвостиками» на голове прильнула всем телом к отцу. Она думает, что ее папа мертв. Почему раньше я никогда не задумывалась так глубоко, что означает для моего ребенка отец? Почему раньше я не думала с серьезностью о том, что не врут о таких вещах? Да о чем угодно, но не о таком, нет. А теперь, спустя годы, все переросло в обыкновенный человеческий инстинкт – тупой страх. Теперь раскрывать истину страшно. Что, я представляла себе, когда Даниэль только родилась, буду говорить ей в этом возрасте? В возрасте непрекращающихся вопросов и бесконечных разочарований. Будет ли способна она мне это простить? Когда-нибудь.

Джереми с Дани воркуют, так же, как и Аарон с Агнес. Я осталась за бортом. Осталась наблюдать за их идиллией. Но сейчас мне так паршиво, что даже без Дани я направляюсь к лестнице. Хочу побыть немного в гостевой комнате, поразмыслить. Я знаю, что оставляю дочь в надежных руках. Пока мне необходимо самой стать этими надежными руками и надежными разумом, в которых Даниэль нуждается.

***

Саманта

Из радиоприемника не очень громко доносится бодрый голос ведущего, после чего начинается песня, которую он объявил с особым энтузиазмом. Я не очень люблю поп-рок, но Maroon 5 действительно достойная группа, и их песня «Я никогда не покину эту постель» сейчас очень уместна. Пошевелившись, могу почувствовать руку Джереми на своей талии под одеялом. Мы так и не задернули шторы, когда вчера ночью влетели в гостевую комнату дома Галлахеров. Я начинаю краснеть, вспоминая то, как бестактно мы повели себя. Прикрываю ладонью лицо от стыда. Боже, как громко мы стонали? Я не хочу спускаться вниз. Видеть насмехающиеся взгляды Агнес и Аарона? Господи, помилуй. Я не хочу. Вчера я думала, что все делаю правильно… За одним лишь исключением – пора бы признаться Джереми о том, чего он не знает. Я уже запуталась. Сначала мне кажется, что ему все известно, потому что этот его взгляд… Потом он целует меня, заставляя забыть, вообще, обо всем. Но он ведь не стал бы заниматься со мной сексом и шептать, что любит, если бы знал, что Дани – его дочь, а я обо всем смолчала? Не стал бы, так же?

Прежде чем основательно свыкнуться с наступлением нового дня, я с удовольствием вспоминаю то, как Джереми расстегивал ширинку на моих джинсах, глядя мне в глаза. То, как это было безумно сексуально, снова будоражит кровь. И то, как он мял мои груди, входя в меня глубже. То, как он наматывал на кулак мои волосы, трахая безудержно сзади. То, как Джер… О, Боже… Когда я думаю о его ночном куни для меня, мое лицо вспыхивает, словно я какая-то школьница. Но это было так прекрасно… Он облизывал свои пальцы после того, как они побывали внутри меня. Он нагибался, и я могла видеть, как перекатываются мышцы на его спине, но в следующую минуту просто отказывали легкие, потому что его язык продвигался очень глубоко. Язык порхал над клитором; от напряжения я хныкала, силясь не заплакать. Уолш прекращал, наблюдая за тем, как я извиваюсь, умоляя о продолжении. Его серые глаза горели, наслаждаясь моментом. Мне оставалось лишь отдаваться ему без остатка. Я полюбила эту ночь. Нашу ночь. Не знаю, что будет дальше, но Джереми сказал, что он порвал с Кайей, а мне нужно разойтись с Брисом. Нужно все ему объяснить…

Снизу слышится лай Чедвика и Чака, а затем – звонкий смех Даниэль. Черт! Сегодня же понедельник! Мне нужно вести ее в сад! Который час? Я присаживаюсь на кровати. Электронные часы на прикроватной тумбе показывают половину девятого. Вскочив на ноги, я надеваю прямо на голое тело коричневый свитер Джереми. Полагаю, он не будет против. Открыв дверь, я направляюсь к лестнице, спустившись на пару ступенек, замечаю у входа уже одетых Аарона и Агнес, которые держат за руки мою дочь. На ней милое цветастое платьице, в котором она приехала сюда вчера.

– Мамочка! – радостно восклицает моя маленькая красавица и машет мне рукой, подпрыгивая на месте.

– Доброе утро, пингвиненок! – Я посылаю ей воздушный поцелуй.

Она – совершенство, маленький ангел с двумя заплетенными косичками на голове. Бантики ей очень идут.

Аарон, поправив светло-голубой галстук, усмехается мне, взмахнув пальцами.

– Ночь была жаркой, не правда ли?

Я краснею, как помидор, а Агнес толкает мужа локтем. Улыбаясь краешком губ, я опускаю голову вниз. Конечно, мне стыдно, я смущена, ведь теперь точно знаю, что не сдерживала себя в стонах.

– Все нормально, Сэм, – говорит сестра, выталкивая Рона за дверь. – Мы уезжаем на работу, отвезем Даниэль в сад, адрес я помню. – Она мне по-дружески, тепло подмигивает. – Возвращайся в постель.

Я обнажаю зубы, и даже после того, как дверь за ними закрывается, не могу прекратить счастливо скалиться. Вот дура! Но это так приятно. И я остаюсь в нереально хорошем настроении, пока не припоминаю о своей лжи. Странное чувство. Оно поселено в душе, но, как будто, давит тебе на плечи. Как будто, это реальный груз. Проходя снова в гостевую спальню, я прокручиваю в голове варианты своего признания. Что, мне сейчас, когда он проснется, выдать ему все, как есть? Нет-нет, это плохая идея. Хотя, если он будет достаточно сонным, то я смогу убежать быстрее, чем он меня догонит, чтобы придушить. И правильно сделает! Наверное…

Не хочется портить впечатления от волшебного секса паршивым утром. Но сколько еще тянуть? Сколько еще молчать? И, если честно, меня съедает изнутри то, что Джереми подрался с Аароном. Синяк под его глазом уже проходит, на теле все еще остались ссадины, конечно, но вся проблема в том, что вчера мы с Агнес были уверены, что Рон рассказал Джереми правду. А сегодня я уже не знаю, что и думать. Перехожу через порог с твердым намерением поступить так, как нужно было еще очень давно, невзирая на отношения Уолша с его без грудой блондинкой. Я дождусь, когда он проснется и… лай Чедвика и Чака, бегающих на заднем дворе, напоминает мне о том, что их нужно покормить и за ними нужно убрать. Вряд ли сестра с мужем успели сделать это в утренней суматохе. Хорошо, ладно. Момент истины придется отложить на полчаса, не больше. Поухаживаю за псами и вернусь. Обещаю!

***

Саманта

Я не вижу, как Агнес закатывает глаза, но я знаю, что она это делает, отвечая на мои непрерывные вопросы. А, учитывая то, что мы обе за рулем, сестра меня ненавидит в два раза больше. Конечно, я утрирую, и все же я серьезно надоела ей своими расспросами о дочери, которую впервые в жизни утром сопровождала в сад не я, а кто-то другой.

– Ты точно надела куртку? – хмурясь, говорю я и останавливаю машину у светофора. – Ту, что я с собой привезла вчера, так ведь?

– Да, – устало вздыхает Агнес.

– А ты разговаривала с миссис Гейбл? Она занимается их группой.

– Да, – повторяет сестра, – все дети здоровы. И справку о состоянии Дани я отдала этой милой женщине, которая, в отличие от тебя, говорит очень мало.

Нажимая на газ, я расстраиваюсь ответом Агнес. Совсем чуть-чуть.

– Ты просто еще не знаешь, что такое быть матерью, – улыбаясь про себя, выдаю я. – Когда родишь ребенка – поймешь меня.

Агнес фыркает.

– Почему все мамаши говорят одно и то же? Вас этому учат во время беременности, что ли?

Я нажимаю на клаксон, и водитель автомобиля впереди уступает мне, наконец, дорогу. Агнес младше меня всего на несколько минут, но в ее голове поселились ветер и всякие глупости. Настоящая жизнь наступает с рождением малыша. Настоящие проблемы тоже. Не делая акцент на пререканиях с сестрой, я продолжаю говорить о Дани.

– Она спрашивала обо мне что-то? Может, плакала? – предполагаю. – Просила что-то передать мне?

– Кто? Миссис Гейбл?

Заливаясь смехом, я проезжаю мимо самой популярной набережной маленького города.

– Нет, дуреха. Я говорю про свою дочь.

Агнес кричит кому-то, что руки у того растут с неправильного места. Я слышу крики, и то, как она переговаривается с другими ее соседями по городским дорогам. И позже, устав от моих нескончаемых вопросов, срывается на мне:

– Сэм, все нормально, ясно? – громко поясняет она. – Нор-маль-но! – по слогам выговаривает сестра. – Не заставляй меня повторять, о`кей? Я не в самом лучшем настроении сейчас. Водить машину, блин – не круто!

Агнес гневается, бьет по клаксону снова и снова, но нервы таким способом не успокоить. Зачем-то я задаю вопрос, который меня беспокоит, однако прежде чем выйти из дома я договорилась сама с собой, что буду молчать об этом.

– У вас с Аароном все хорошо? – Любопытство, как всегда, берет верх.

На ее губах появляется улыбка – я не могу ошибаться, клянусь! Сейчас она перекидывает свои длинные шикарные волосы на одну сторону, поправляет воротник серого пальто, смотрится в зеркало заднего вида, проверяя, не стерлась ли помада, не потекла ли, случаем, тушь. Я же знаю сестру, как свои пять пальцев. Я знаю ее очень хорошо, поэтому с уверенностью могу сказать, что она делает и в какой очередности.

– Да, – с радостью объявляет красавица Галлахер. – Все отлично, и это даже удивительно. Рон сказал мне вчера ночью, что он ценит меня и любит меня, и прощает за все. – Чуть позднее в ее голосе всплывают извиняющиеся нотки. – Сэми, родная, я забыла спросить о причине их драки с Джереми! Прости, пожалуйста!

Агнес хнычет, что забыла о моей просьбе, но мне сейчас она не так уж и важна.

– Все нормально, – успокаиваю ее я, и тоже улыбаюсь.

Если я правильно просчитала время, через десять минут она приедет в агентство, в котором работает. Уезжая по делам начальства в Армада-Бич, сестра успела все сделать раньше назначенного срока, и теперь, в половину второго дня, снова сядет за свое рабочее место.

– Скоро я буду в агентстве, – будто, прочитав мои мысли, информирует жена Аарона, – так что поторопись.

Но тут я свожу брови вместе, удивляясь.

– Поторопиться с чем?

Агнес цокает языком.

– Прекрати! Рассказывай лучше скорее, что происходит между тобой и Джереми?

Я стараюсь сдержать ухмылку, рвущуюся наружу; честное слово, только неблагополучные районы, через которые я проезжаю, помогают мне в этом.

– Не знаю, что и рассказывать, – потирая пальцем висок, признаюсь я.

– Да ладно, – хмыкает многозначительно сестра; она включает «поворотник», – этой ночью, могу поспорить, ты готова была петь своему любимому серенады. Боюсь представить, что такого делал Джереми, что ты буквально таяла в его руках. – Она посмеивается. – Причем, таяла ты довольно громко.

Хорошо, теперь и я не могу сдержаться от смеха. Мы хихикаем, как две умалишенные, а, если подумать, мы просто две женщины, обсуждающие мужчин. А все девчонки выглядят именно так, не очень адекватно, когда речь заходит об их парнях.

– Первое, что я хочу сделать, – это извиниться перед тобой и Роном за… столь не тихое распространение эмоций в вашем доме.

Мы снова начинаем смеяться, а Агнес разбавляет ситуацию иронией:

– Могу поклясться, это воистину была пропаганда секса!

– Да, – хохочу я, – именно так! Мы с Джером немного перестарались.

Агнес заливается краской, потому что молчит дольше обычного, прекратив хихикать.

– Ну-у… нам с Роном даже понравилось…

Я ахаю в притворном изумлении.

– Боже, только не говори, что…

Агнес мычит, и, наверное, закрывает лицо рукой, оставляя глаза открытыми, дабы следить за дорогой перед собой.

– Это все ваша пропаганда, – тихо откликается она.

Но новый приступ смеха у меня наступает только с помощью сестры – это ее вина. Она делает музыку в своей супер-продвинутой аудио системе громче; оттуда доносится веселая песня группы Little Mix. Я подпеваю, хотя являюсь поклонницей совсем других исполнителей.

– Я приехала, – говорит разочарованно Агнес.

Я понимаю, что она припарковалась, когда до меня доносится щелчок расстегнувшегося ремня.

– Ну, что же, – пытаясь быть оптимистично настроенной за двоих, отвечаю ей я, – до вечера, сестренка?

Вместо того чтобы попрощаться, Агнес, не унимаясь, спрашивает:

– И все же, что между тобой и Уолшем, Сэм? Вы вместе? Ты рассталась с Брисом?

Я вспоминаю про наш с Джереми разговор. И утренний тоже, после того, как он накормил меня сытным завтраком, который приготовил в одних джинсах, под которые не надел нижнего белья. Я пообещала ему, что порву с Брисом, так же, как он порвал с Кайей. Мы решили дать шанс этим отношениям.

– Как бы это сказать, – смущаясь, и все еще пугаясь своих чувств, лепечу. – Возможно, у нас что-то получится. Я снова не смогла сказать ему про Дани, потому что он смотрел на меня, как на самое лучшее существо на планете… Но я сделаю это после дня рождения Бриса.

Агнес в замешательстве.

– Ты расстанешься с Макензи до его дня рождения, что состоится уже завтра?

Я, как раз, еду к нему за этим, потому что Брис захотел встретиться, а это отличный предлог, чтобы расставить все точки над «i». Я ведь никогда не любила его. А значит, я отнимаю его у других, у тех, кто сможет полюбить Бриса, и у тех, кого еще полюбит он. Я не имею права поступать так. Сказать ему «прощай» после дня рождения… смогу ли? Лучше сейчас, когда я уже все решила.

– Я должна, – отчеканиваю сестре, но на душе лежит тяжелейший камень.

– Ты едешь сейчас, чтобы встретиться с Брисом, не так ли? – догадывается Агнес, захлопывая дверь машины.

Я киваю головой, но понимаю позже, что она не увидит этого, говорю ей:

– Именно.

Она поддерживает меня так, как может. Так, как должна.

– Я на твоей стороне, Сэм, – произносит с уверенностью сестра, и все, что мне нужно, чтобы воспарить.

– Спасибо, – с любовью отвечаю я ей. – Я бы без тебя никогда не справилась, Агнес.

***

Джереми

Я чувствовал себя каким-то идиотом, когда зацепив пальцем край жалюзи, смотрел в окно. Смотрел, как Сэм поднимается на крыльцо, и после того, как мы оба слышим стук в дверь, я полу обернулся к Брису, кивнув на порог его дома. Мне только, ей богу, оружия в руке не хватает, которым я бы указывал Макензи шагать скорее, иначе пристрелю. Чувствовал себя гангстером, о котором уже известно неожиданной гостье. Я понятия не имею, как сейчас буду выкручиваться.

– Привет, – тихим голосом приветствует Саманту Брис, пока мое сердце стучит с бешеной скоростью.

Мне кажется, несмотря на то, что я нахожусь в другой комнате, этот сумасшедший ритм невозможно не услышать.

– Почему машина Джереми припаркована в твоем дворе? – напрямую спрашивает Саманта.

Через щель в двери я могу видеть, как она дотрагивается до ссадины на его щеке, которую я оставил ему на прощание в прошлый раз, у дома своих родителей. Меня это до ужаса бесит! Какого хрена она его трогает?! Ну, какого черта, блин?!

– Вы снова подрались? – с неуверенностью вопрошает девушка.

Я вновь опускаю взгляд на ее огненные кончики, прокручивая в памяти то, как пирсинг на ее языке касается моей кожи. Это незабываемо. Я просто не выдержу, если она будет дарить поцелуи не только мне, но и Брису или кому-нибудь другому.

– Нет, – парень отстраняется от ее ладони, после чего я опять облегченно выдыхаю.

Отсюда прекрасно видно, как хмурится лицо Сэм, как она сводит брови у переносицы, засовывает руки в передние карманы своих синих рваных джинсов и проходит на кухню, задев случайно плечом Макензи. Прислонившись к подоконнику, я жду. Просто жду, когда она увидит меня. Несознательно скрещиваю руки на груди, потупив взгляд. Сэм встречает меня все равно удивленно, хоть она, я знаю, понимала, что я нахожусь в одной из комнат. Ее затянувшееся молчание убивает, и то, как она долго меня разглядывает.

– Ну, привет, – наконец, говорит Хоггарт.

Я вскидываю подбородок, поджав губы, стараясь никоим образом не выдать себя и причину своего присутствия здесь. Надеюсь, Брису тоже не придет в голову швырнуть конверт с деньгами мне, когда Сэм сможет все слышать и внимать.

– Еще раз, – киваю головой я, и девушка сужает глаза, перекидывая свои шикарные волосы назад.

Каблуки ее осенних сапожек медленно ступают по деревянному полу, сначала приближаясь ко мне, а потом отдаляясь. Сэми не решается подойти, чего-то боится, в чем-то сомневается. Как всегда, если говорить серьезно.

Брис, мать его, спасает положение. Он входит на кухню с несгибаемым решением прервать нашу обоюдную неловкость. Макензи обращается к Сэм с подстроенным энтузиазмом, хотя я знаю, что на его душе скребут кошки.

– Джереми приехал, потому что я позвал его, – сообщает Брис, и даже меня он вгоняет в какое-то подвешенное состояние. Я не знаю, что и думать, и как реагировать, чтобы Сэми не раскусила ни меня, ни этого придурка. – Я хотел поговорить и… я хотел… перестать быть врагами, ведь мы с Аароном вроде друзья, да?

Это что, реально прозвучало, как чертов вопрос? Как можно не знать, дружишь ты с человеком или нет? Это точно не по моей теме.

– Ну, да, – так же странно нерешительно в ответ шелестит Саманта.

Я перевожу взгляд с него на нее, дожидаясь кульминации скучной, ни к чему не приводящей, беседы. Сэм вздыхает, но Брис ринулся перебить ее еще не начавшийся монолог:

– Я люблю тебя, – произносит он довольно искренно, и я даже на минуту верю ему, мысленно хмыкнув и склонив голову набок.

Но этот чувак касается рукой конверта в своих штанах, то ли проверяя его наличие на месте, то ли пытаясь понять, что для него важнее: деньги или Сэм. Он свешивает ладонь, и если бы я не был напряжен все это время, я бы еще больше напрягся. Если бы я мог.

– Нам нужно поговорить, – на выдохе объявляет Сэми, дергая за «собачку» на своей темно-коричневой короткой куртке из однозначно искусственной кожи.

Брис в отчаянии закрывает глаза и на всякий случай опускает полы своего джемпера ниже, дабы деньги нельзя было высмотреть. Парень поглядывает на меня, и через мгновение взгляд Сэм тоже концентрируется на мне.

– Боже, – выдает Макензи, – я думал, такое только в фильмах бывает.

Когда Сэм растерянно хлопает глазами, он поясняет:

– Когда девчонка бросает своего парня и уходит к другому, а тот наблюдает за этой ситуацией.

Сэм вздыхает глубже. Она, наверное, не ожидала, что Брис все знает, или, может, просто догадывается. По крайней мере, он принял деньги, а значит, ему не так больно, как он пытается всем показать.

Я вскидываю ладони в оборонительном жесте и делаю вид, что мне все равно, хотя это ни хрена не так.

– Могу подождать в машине, – предлагаю я.

Но вместо того, чтобы согласиться или отказаться, Саманта ругается под нос, что мне особенно в ней заводит и в той же мере очень сильно в ней не нравится. Не люблю, когда сыплет матом, как уличный парнишка. Но она такая, и я люблю ее. Я люблю ее, поэтому однажды я отучу эту девушку полностью от сигарет и ругательных слов.

– Так вот значит, зачем ты сюда приехал! – обвинительно бросает мне Сэми.

Я недовольно облизываю губы, надеясь на поддержку Бриса. Но тот даже и не думает, произносить что-либо, замерев на месте. Похоже, сейчас мы оба боимся эту взбешенную женщину. Я иду в наступление, только потому, что могу защищаться лишь таким образом.

– Ты обещала, что порвешь с ним! – говорю ей строго, указывая пальцем на Макензи.

– Да! – кричит Сэм. – Я собиралась сделать это без твоей помощи! Я ведь не лезла в твои отношения, когда ты расставался со своей фанаткой зеленого цвета.

Я бы, наверное, засмеялся над замечанием Хоггарт, будь я в менее глупой ситуации. Но сейчас мне однозначно не до смеха, просто хочется, чтобы поскорее все стало на свои места.

– Я сама разберусь в своей жизни! – отчетливо, буквально по слогам, выговаривает Саманта, скрипя зубами.

Момент становится по-настоящему идиотским, когда я киваю рукой на Макензи.

– Хватит морочить парню голову, у него все впереди! Дай ему шанс быть счастливым, Сэм!

Клянусь, если бы он не взял денег, давно вцепился бы мне в горло. И это все неправильно. Сэми не должна была застать меня в его доме. Ей, вероятно, было бы более удобным порвать все связи без меня.

– Я очень хотела бы решить, что все это какой-то страшный и дурацкий сон, – тихо говорит Сэм, качая головой.

Все дело в том, что теперь она не сможет не расстаться с Брисом, потому что он официально поставлен в известность, что Сэм ничего к нему не чувствует. Давайте предположим, что я не предлагал ему бабки и сам по доброте душевной не выдал ему все меньше получаса назад. Конечно же, проблема тоже есть: теперь Саманта будет долго ненавидеть меня, не подпускать к себе. Это сродни смерти.

Я выпрямляюсь, следуя в ее сторону.

– Подожду тебя в машине, – говорю ей я так, словно совсем не переживаю, что Сэм может не разорвать отношения с Макензи.

Я прохожу к выходу уверенной походкой, но, наверное, ни Саманта, ни Брис не догадываются, как мне тяжело. Я просто держу себя в руках, только и всего. Как только я открываю дверь, вместе со мной на крыльце вылетает Сэм, захлопывая дверь за нами, тем самым, оставляя Бриса наедине с самим собой.

– Прежде чем ты «подождешь меня в машине», – с раздражением начинает любимая, – я бы, если не возражаешь, хотела бы поговорить с тобой.

Она сглатывает, в ее глазаХ горит огонь. То ли она готова придушить меня, то ли… застрелить. Одно другого не лучше.

– Конечно, – вновь прячу ладони в карманах джинсов. – Я тебя слушаю.

Я удивленно вздыхаю, когда Сэм, придвинувшись, хватает меня за воротник моего свитера и припечатывает в деревянной двери. Откуда, черт возьми, сила у такой хрупкой девушки?! И хоть сейчас она на высоких каблуках, все равно уступает мне в росте.

– Перестань строить из себя идиота, – сморщив нос, процеживает Саманта. – Мне надоела эта глупая театральная постановка!

Я отцепляю ее руки от себя, признавая, что это получилось нелегко.

– Не я один ношу маску, дорогая, – говорю я ей в тон. – Так что, тебе стоит начать с себя.

Она оглядывает меня с презрением, но потом ее взгляд теплеет. Я тоже понимаю, что наговорил глупостей. Зачем я с ней груб так же, как и она со мной? Ведь она женщина, ей свойственно следовать абсурдным мыслям.

– Посмотри на меня, – прошу я, обхватив ладонями ее красивое лицо. Она вскидывает глаза цвета шоколада с молоком на меня. – Я люблю тебя. А ты меня любишь?

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но нет в ее будущих словах ничего, что я хотел бы услышать, знаю. Поэтому, поступая, как настоящий эгоист, прерываю ее еще не сказанные слова и настойчиво повторяю:

– Любишь меня?

– Джереми… – звучит ее разбитый о жизнь и проблемы голос.

Не то, что я ждал. Нет.

– Да или нет, Сэми?

Не стану скрывать, что в надежде на ее положительный ответ, я перестал ощущать стук собственного сердца. Я задержал дыхание, смотря, как бегают ее глаза. Как они смотрят то на меня, то опускаются вниз, прячутся под длинными пушистыми ресницами. Но когда она ими взмахивает, случается то, что и обычно – я умираю, воскресаю, ощущая пульс, бьющийся в моем теле, чувствую, как кровь течет в моих жилах. Это она делает со мной.

– Любишь или нет? – говорю я уже тише, боясь, что кто-то услышит отчаяние в моем голосе.

Я так боюсь. Я так сильно боюсь!

– Люблю, – произносит Саманта. Не выдавливая это из себя, не проговаривая с трудом. Она сказала это.

Сказала и заплакала. На крыльце дома Макензи я смахиваю большими пальцами слезы с ее скул.

– Я люблю тебя, – улыбаясь, говорит вновь Сэм, и не перестает всхлипывать. – Я действительно поняла, что люблю тебя, – она прикрывает рот рукой и прислоняется ко мне своей грудью, а я обнимаю ее руками, обещая никогда не выпускать из своих объятий.

Оберегать всю жизнь, дарить счастье. Дарить свою любовь. Никогда не забывать, какой ценой мне достались эти слова, и что они для меня значат. Она любит меня. Чтобы поцеловать меня в губы, Саманта становится на носочки. Ее поцелуй сдержанный – не горячий, и хоть я немного разочарован, он романтичный и ласковый. Девушка выпрямляется, освобождаясь от кольца моих рук, и просит пройти меня к моему автомобилю.

– Все-таки выждать наш разговор с Брисом в машине – это хорошая идея, – усмехаясь, комментирует она мое предложение.

Я киваю ей и спускаюсь с крыльца, но потом взбегаю обратно, и, положив свою ладонь на ее руку, накрывшую дверную ручку, дарю Сэм настоящий поцелуй, способный вскружить ей голову и создать внутри нее бабочек, которые мечтает ощутить каждый. Когда я подмигиваю ей, оторвавшись от ее сладких бархатных губ, она во все глаза глядит на меня, прибывая в экстазе, по-другому и не скажешь. Чему я, собственно говоря, несказанно рад.

***

Джереми

Футбольный мяч Аарона бьется об уличную стену. Мы с Роном покинули поле, где играли с местными ребятами, и, о, Боже, как давно я не делал этого! Встретился с некоторыми одноклассниками, мы поболтали после игры. Кто-то из них хвастался рождением ребенка, я уже и не запомнил, кто это был, но я не мог сделать этого. Не мог сказать: «Парни, а у меня ведь есть дочь! Поздравьте меня!». Напротив, мне приходилось молчаливо улыбаться. Аарон, конечно же, понимал, почему я выходил из спортивного комплекса таким поникшим.

Через полквартала футбольный мяч превращается в баскетбольный. Мы с Роном пытаемся отобрать его друг о друга, и Галлахер, последний владеющий спортивным инвентарем, бросает его в импровизированное кольцо из воздуха.

– 1:0, – объявляется Аарон, пальцем кивая в мою сторону.

Я поднимаю большой палец, давая понять, что все отлично, и мне все равно. Галлахер не дал мне договорить, когда мы обсуждали последнюю встречу Саманты и Бриса, которая состоялась сегодня днем. Он на меня рассержен, и я определенно могу его понять, ведь я сказал ему то, что он не хотел слышать.

– Поверить не могу! – в сотый раз повторяет Аарон, поправляя свою красную облегающую футболку для игры с его именем сзади и цифрой 8. – Просто в голове не укладывается, что ты согласился!

Вздохнув, я собираю волосы на затылке и ладонями пригвождаю их к голове, вскинув ее к небу. Я закрываю плотно глаза, слушая свое сердце, но ничего, кроме запланированных размеренных ударов услышать не удается. А как же то легендарное второе «Я», о котором все твердят? Потому что с советами друзей уже не справляюсь.

– Я уже понял, что, по-твоему, я поступил дико, но я не мог отказать ей, – говорю я лучшему другу, когда мы останавливаемся возле очередной развилки.

Он несильно толкает меня в грудь, зажимая между локтем мяч с логотипом FIFA.

– Вот именно поэтому она столько времени не была твоей! – отвечает он громко и эмоционально. – Женщинам нельзя позволять все, что они пожелают. Ты должен быть время от времени тем дикарем, на которого она станет жаловаться подружкам. Должен быть тем плохишом, который скажет «нет». Ты должен щелкать пальцами перед ее лицом, напоминая, что она не в сказке, черт возьми, но она с тобой, и, если нужно, ты подаришь ей целый, мать его, Диснейленд с тобою в главной роли! И все тут! Других вариантов нет.

Аарон свободной рукой жестикулирует, что действует на прохожих положительно: школьницы показывают на него пальцем, хихикая. Одна из них строит ему глазки. Я увожу его вперед по тротуару, вдоль небольших магазинов и лавок с безделушками. Я закидываю руку ему на плечо, осознавая, что мой друг прав. С его правдой нельзя спорить, его истина бьет абсолютно всякие доводы. Я уже давно прекратил заниматься тем, что пытаюсь доказать его неправоту.

– Она – моя, – когда Рон успокаивается, я просвещаю его. – Слышишь? Саманта моя. Завтра она будет с ним, и выступит в качестве его девушки, естественно, без объятий и поцелуев. Но это его день рождения, старик. Будет справедливо, если она всего-то меньше суток, для друзей и родных Бриса, побудет его девушкой. Но, – я выставляю указательный палец, задерживая паузу и расставляя акцент, – она – моя.

Аарон фыркает, сбрасываю мою руку с его плеча, и принимаюсь вновь колотить свой мяч об асфальт. Мы приближаемся к «Закрытому кварталу», куда и придем завтра. Зимний сад будет полон гостей и угощений в честь именинника – единственного сына бывшего главы Палм-Бей.

– К тому же, – вспоминаю вдруг я, – моя мать тоже приглашена. И будет лучше, если я постараюсь держать ее подальше от Сэм, не то она сможет ей наговорить много всего, чего никто не хочет.

Аарон хмурится, поднимая глаза на меня.

– А как же Кайя?

Опустив голову, я усмехаюсь.

– Она не хотела идти с самого начала. Но вчера поставила перед фактом, что некоторое время назад познакомилась в книжном с одной миловидной девушкой, так что завтра они собираются встретиться в центре, чтобы выпить кофе, обсудить общих любимых писателей… ну, и меня, наверное…

Рон брызжет со смеху, и я вслед за ним. Мне с ним очень уютно, но мыслями я не совсем здесь. Я с Сэм, которой наврал, что уже расстался с Кайей. Нужно было сказать правду. Но тогда мы бы не были вместе сейчас. Я долго еще буду просыпаться ночью, дабы проверить, рядом ли со мной она, или вновь убежала.

– Как насчет того, чтобы прислушаться ко мне и поехать за билетом в Бисмарк для твоей, все еще, невесты? – предлагает Аарон, будто читая мои мысли.

Наверное, он представляет, о чем я думаю, когда вмиг мое выражение лица из веселого прекращается в грустное. Его слова не становятся для меня чем-то из ряда вон выходящим. Они не шокирующие и не неожиданные. Я знал, что Аарон не станет терпеть до Дня Благодарения, но надеялся, что друг хотя бы до Хэллоуина ничего не скажет, однако он превзошел все мои ожидания.

– Мы же недавно говорили об этом. Нужно подождать, – излагаю я свою точку зрения.

Мы сворачиваем за угол, встречаясь с парочкой влюбленных. Но Рон со мной категорически не согласен. Он бьет меня по плечу, заставляя взглянуть на него.

– Не надо ничего ждать, Джереми. Ты потеряешь Сэм, – заявляет он с особой твердостью. – Ты сам знаешь это.

Аарон внезапно останавливается и рукой останавливает меня.

– Что такое? – спрашиваю я, глядя на него, такого сосредоточенного.

Но его серьезное лицо сменяется улыбающейся рожей, когда он переводит взгляд с тротуара на меня.

– Давай наперегонки?! – полу вопрошая, полу восклицая, кричит Рон и пускается в бег.

Он бежит так быстро, что мне его уже не догнать.

***

Кайя выходит из душа, обернувшись в свое розовое махровое полотенце. Я прокручивал тысячу раз в голове слова, которые вдолбил мне Аарон. Он сказал, что расстаться нужно сейчас, не дожидаясь никаких торжеств. Просто уничтожить эти ни к чему не приводящие отношения. Ведь я знаю, что у нас ничего не будет, а она – нет. И это несправедливо по отношению к Кайе. Она все еще немного обижается на меня, заявляя, что я стал к ней холоден (что, конечно же, правда, но я пытаюсь отрицать) и невнимателен. Однако я не помню такого дня, когда бы особо ухаживал за ней или что-нибудь в таком роде.

– Я еду к своей новой подруге, информирует меня Кайя, скрываясь в гардеробе.

Я вскидываю голову из любопытства.

– О, – все, что удается произнести мне. – А.. как же ее зовут? Твою новую подружку из книжного.

Несколько долгих секунд Кей молчит. Когда она начинает говорить, ее голос звучит жутко неуверенно:

– Аа…Ээ-м… Синтия..? – почему-то ее ответ звучал, как вопрос.

Но я лишь усмехаюсь, качнув головой, и не придав этому большого значения. Я сижу в комнате за письменным столом, за которым обычно работал дома или выполнял университетские задания.

– Хорошее имя, – с энтузиазмом откликаюсь я, на что она ничего больше не отвечает.

Но ее каблуки стучат по полу, когда Кей выходит из гардероба со все еще влажными волосами, однако в шикарном черно-коричневом платье. Она проносится мимо меня, вдевая в уши сережки с зелеными камнями и лепестками. Своей фишке она ни разу не изменила. Я смотрю ей вслед, замечая, что походка у нее стала убежденной и победоносной, в этом спору нет. Вставая из-за стола, я стараюсь не отставать от Кайи: девушка вновь направляется в ванную комнату. Прислонившись к дверному косяку и скрестив на груди руки, я могу наблюдать, как она достает из шкафчика фен. Он громок, сейчас я не могу ничего сказать ей или что-то спросить у нее. Но я вижу, как светятся ее глаза. Я начинаю сомневаться, что Кайя встречается этим вечером с подругой. Синтией… или как ее там. И не могу понять, что я чувствую: радость, как полный дурак, что она завела любовника? Обиду, что она солгала мне? Стоп, стоп, стоп. О таких чувствах, как обида, предательство – речи быть не может. Я сам не ангел, я поступил с ней плохо, и теперь, если сейчас она изменяет мне, скрывая это, я не могу ничего ей сказать, упрекнуть, накричать.

Я никогда не видел подобную прическу на голове этой блондинки: она уложила волосы, сделав это так красиво, словно это и не та Кайя, которую я знал. Я столько времени был с ней, не подозревая, какой красивой она может быть. Возможно, она просто влюбилась? Ведь это возможно, да? Тогда бы я смог объяснить ее внешний вид, ее грацию и блеск в глазах.

– Когда ты вернешься? – чуть улыбаясь, говорю я, плетясь за ней в прихожую.

Кайя хватает свой черный клатч и оборачивается ко мне. Наконец-то за целый вечер она смотрит на меня в упор. Она, как будто, не слышала моего вопроса. Но это не так, потому что я вижу, как она слегка пожимает плечами, раздумывая.

– Может быть, я останусь ночевать у…

– … у Синтии, – подсказываю я, не выдавая своего хорошего настроения.

Она поднимает вновь на меня глаза.

– Да-да, – спеша, Кей берется за ручку входной двери, – у Синтии. Доброй ночи, Джереми.

И когда она уходит, я четко понимаю, что только любовь и внимание мужчины могут сделать женщину красивой, очаровательной и милой.

***

Это вовсе не хорошо, но я вдохновлен изменой девушки, которая все еще носит обручальное кольцо на своем пальце. Подаренное мною. Я хотел порвать с ней, точнее, даже запланировал, примерно, когда собираюсь сделать это, но она упростила мне задачу, и теперь я чуть более спокоен, представляя, что она счастлива. Кей – хорошая девушка. Да, надоедлива, много разговаривает, все время ревнует, но она хорошая. Добрая и ласковая. Она была мне замечательным другом, пока мы не стали встречаться. Так что, она очень даже заслуживает будущего с мужчиной, который будет ее любить. А я хочу будущего с матерью моего ребенка, что лежит передо мной, раздвинув свои шикарные длинные ноги. Я сижу между них, подогнув колени, и считаю родинки на ее шелковой коже.

– Смотри, – тихо окликаю ее я, чтобы не разбудить спящую в соседней комнате Даниэль, – еще одна, – указываю пальцем на место под ребрами. – Красивая, – комментируя я, обводя ее, а потом спускаюсь, чтобы поцеловать, как и поступал с другими.

Касаюсь кончиками пальцев края ее лифчика, который держит ее грудь приподнятой и такой аппетитной, а мне нравится видеть, как она выпирает из нижнего белья. Поэтому я касаюсь губами лишь ее верхней части, мучая себя, пока не позволяя оттянуть край ее бюстгальтера, чтобы прильнуть губами к соску. Розовому, нежному. Ооох…Я наклоняюсь, чтобы впиться губами в губы Саманты, она обвивает мою шею руками, теснее сжимая меня своими бедрами. Она великолепна и так хорошо пахнет!

– Я тебя люблю, – снова повторяю ей я, чтобы она не смела об этом забывать.

– Я знаю, – шепчет Сэми в ответ.

Но мне этого недостаточно. Я спускаюсь к ее шее, дразня кожу моей любимой языком.

– И-и..? – подталкиваю ее.

– И-и… – протягивает Сэм за мной, пока я медленно наматываю ее волосы на кулак.

Девушка выгибается в спине, подставляя свою восхитительную грудь для поцелуев. Я усмехаюсь, пряча лицо в изгиб ее тонкой изящной шеи.

– Я люблю тебя, – склонив голову, говорит мне в ухо Саманта. – Очень тебя люблю.

Если бы я мог плакать, я бы заплакал от прилива чувств. «{Очень тебя люблю}», – разве это не то, о чем я мечтал всю жизнь? Теперь потерять такое я совершенно не могу. Никак. Она моя, и точка. Слова Аарона в голове, слово паразиты. Они полностью засели у меня в мыслях, и это просто ужасно достает.

Вытянувшись вдоль красивого тела Саманты, я одну ладонь кладу на ее щеку, и она переводит взгляд лучших в мире карих глаз на меня. Ее губы расплываются в улыбке, и она прикусывает нижнюю зубами.

– Завтра, – начинаю я волнительно, – ты не будешь целоваться с Брисом.

Она намеренно меня дразнит:

– Я подумаю, – ее голос такой манящий и ласковый. – Если он не будет приставать, то, конечно…

Я не даю ей договорить: моя ладонь на ее тонкой талии сжимается. Сэми вздрагивает, сначала опускает ресницы, а потом снова вскидывает их, а уже всем понятно, каким я бешенным становлюсь, когда она взмахивает ими. Ей не нужно специально заводить меня, она делает это невольно. Поэтому я набрасываюсь на нее, словно изголодавшийся на войне солдат. Я грубо раздвигаю ей ноги, срываю трусики, и, не потрудившись снять лифчик, вхожу в нее на полную, просто приспустив боксеры. Сэми вскрикивает, цепляясь своими пальцами за мои плечи, царапая меня, пока я целую ее, рыча ей в рот. Я целую ее, как умалишенный, поддавшийся ревности, поддавшийся сумасшедшей страсти. Я вдалбливаюсь в нее со стремительной скоростью, отчего мне чувствуется, как ноги Саманты сводит судорогами. Мы не прекращаем целоваться, сплетая языки. Я ласкаю своим ее рот, так же глубоко пробираясь, как и глубоко вхожу в ее киску своим членом. Она стонет и извивается в моих руках. Даже не думаю менять позу. Привстаю чуть-чуть, так мне лучше видно, как соединяются наши тела. Скрещиваю наши пальцы, пригвождая ее руки к кровати, не давая ей пошевелиться, не давая оседлать меня, как она это любит. Не сегодня и не сейчас. В этот момент я – босс, и мы будем трахаться так, как я хочу. Прижимаясь своим лбом ко лбу Сэм, я ловлю ее разгоряченный взгляд, глаза потемнели, губы приоткрыты, готовы для очередного поцелуя. И, потянув сильно за нижнюю, я возвращаюсь в обратное положение, чтобы наблюдать, как ее глаза закатываются от наслаждения. Мои толчки так сильны, что Сэм всхлипывает. От боли и от удовольствия.

– Ты не будешь его целовать, – шепчу я грозно, вбиваясь в ее лоно по-зверски. – Не будешь!

Ответом являются лишь стоны и всхлипы. Мои движения яростные и необузданные. Хочу этот хренов черный бюстгальтер выкинуть к черту, снять его с нее, но я не могу отцепить руки, потому что так я контролирую все происходящее.

– Слышишь меня? – настаиваю более жестко.

Я опускаюсь, касаясь своим животом ее живота. Глядя ей в глаза, наклоняю голову, чтобы через секунду засосать ее чувствительную кожу в области ключицы. Сэм вскрикивает, но обнимает меня ногами хлеще и крепче. И я не сдаюсь в темпе. Довожу нас обоих до одновременного невероятно мощного оргазма, и стоны с моих губ не перестают слетать, пока я кончаю в нее, изливаясь без остатка. Чистое блаженство!

Мы дышим быстро и часто, растворяясь друг в друге. Я это осознаю. Ее любовь. Ее безграничное счастье.

– Мне только одного не хватает, – посмеиваясь, произносит вдруг Сэми, когда я поваливаюсь на спину.

Она приподнимается на локте, улыбаясь, кладет другую руку мне на грудь, изучая редкие волосы на моей груди. Трется об мою щетину своим личиком.

– Чего же? – хрипло спрашиваю я, заинтересовавшись.

Сэм смеется чуть громче.

– Бокала белого сухого вина, – выдает она, и я вспоминаю, что еще до моего переезда в Испанию, она часто баловала себя этим напитком.

Я не разрешаю ей встать и передвигаться на ватных ногах на кухню. Я сам встаю, натягивая боксеры, который в порыве страсти бросил в другой конец комнаты и буквально лечу, чтобы принести ей то, что она хочет. Я действительно чокнулся, но точно от счастья.

Джереми

– Утром я виделся с Даниэль, – делюсь я радостью с лучшим другом. – Мы так мило общались, и я, между прочим, – вытащив руку из кармана брюк, жестикулирую ею, – узнал, что в садике ей нравится один мальчик. Сэм говорила, что она долго не могла забыть приятеля из Джексонвилла, но сейчас все в порядке.

Аарон хихикает.

– Дани растет. Я уже соскучился по тем временам, когда она часто гостевала у нас с Агнес.

Мы останавливаемся у узкой аллеи, около которой растут высокие деревья, листва которых почти целиком спала.

– Я думаю, вам пора заводить свою маленькую Дани, – предлагаю я Галлахеру, на что он ухмыляется, сощуриваясь, и прикрывая глаза рукой от полуденного ярко святящего солнца.

Нам нужно пройти до конца аллеи и подняться по извилистой лестнице, чтобы войти в здание Зимнего сада – здесь, бывает, проходят небольшие концерты и выступления. В Палм-Бей это случается не часто, но еще реже кто-нибудь празднует в Зимнем Саду свой день рождения. Конечно, нет никаких запретов, когда твой отец работает в администрации города. Аарон, подобно мне, приводит в порядок воротник своей белой рубашки, проверяет запонки на рукавах темного пиджака. Мы выглядим почти одинаково, только мой пиджак в темно-коричневую едва заметную клетку, а его – полностью черный. Направляясь вперед, я предвещаю вопросы друга.

– Вчера ночью, предполагаю, ты доказал Саманте, что быть с тобой – это ее лучший выбор, – сначала на его лице нет и тени улыбки, но потом он усмехается, как чертов поганец.

Я толкаю его плечом, заставляя друга, тем самым, расхохотаться громче. Он оборачивается ко мне, оглядывая оценивающе мой внешний вид.

– Ты изменился, и я думаю, она заметила это, – немного побыв серьезным, Рон начинает гоготать, словно придурок. – Хотя, честное слово, ты и раньше был очень милым.

Галлахер сгибается пополам. Я сдерживаю себя, чтобы не зарядить ему в живот. Конечно же, не со всей силы и, конечно же, в шутку. Но все-таки я рад, что у него такое хорошее настроение, невзирая на то, что мы с Брисом делим одну девушку, между прочим, подругу Аарона и сестру его жены. Брис стал ему… кем? Они всерьез сдружились? Я не знаю, как назвать это. Но я, безусловно, не хочу портить их отношения, как бы они ни назывались.

– Знаешь, – заговаривает Рон, когда мы практически прошли всю аллею, – я не знаю, хороша ли была твоя идея с деньгами.

Оставив одну ладонь в кармане брюк, другой я зачесываю волосы назад и провожу ею по щетине. Меня настораживает замечание Галлахера.

– Влюбленный мужчина способен на отчаянные поступки. Просто запомни, – говорит он, хлопая меня по плечу, и наступает на первую ступень каменной лестницы.

Я беру друга за локоть, надеясь, что с моей стороны это было не слишком грубо, и поворачиваю его к себе. Я отпускаю его руку, пока он никак не среагировал.

– Что ты имеешь в виду? – обеспокоенно отзываюсь я.

Аарон вздыхает, и изо рта у него идет пар – на улице довольно холодно для осенней Флориды.

– Я не уверен в Брисе, – произносит парень, и я отмечаю, что интонации у нас схожи – мы звучим встревоженно.

– Я в нем тоже не уверен, – нервный смешок дает о себе знать.

– Ты не понимаешь, – Рон вновь спускается, равняясь в росте со мной.

Я закрываю лицо руками, протирая его, но когда убираю ладони, мой голос слышится тверже и жестче.

– Тогда объясни мне.

– Будь с ним осторожен, – быстро отвечает мне Рон, подаваясь чуть вперед. Он говорит прямо у моего уха: – Не думаю, что все так чисто, не думаю, что он так быстро согласился отпустить Сэм. Возможно, у него есть план.

Тогда Аарон выпрямляется, и мысли, которые атаковали меня со вчерашнего дня, проносятся вихрем у меня в мозгу. Что, впрочем, не к добру. Я не знаю, что готовит для меня этот праздник, но я безумно надеюсь, что никто больше не разлучит меня с Сэми. Больше никто не посмеет.

Вместе мы заходим в теплое помещение. Здесь просто огромное количество цветов и растений, играет ритмичная песня Олли Марса, под которую пара цыпочек пританцовывает. В углу я вижу экс-мера; он общается со своими коллегами, они поднимают бокалы, чокаясь. Официанты разносят напитки и угощения. Один из них подносит нам шампанское, и Аарон берет два бокала, чтобы один передать мне.

– Рад тебя видеть, Джер, – знакомый голос звучит очень близко, и я поворачиваю голову.

К нам приближается мистер Джон Галлахер. Он протягивает мне ладонь, а потом и своему сыну, и мы с огромным уважением пожимаем ему руку. Разговор завязывается сам собой.

– Мистер…

– Просто Джон, – перебивает меня отец Аарона, неободрительно цокнув языком. – Так и не научил тебя за все эти годы, как обращаться ко мне.

Он смеется вместе с Роном, а я могу лишь скромно улыбнуться. И все еще чувствую себя неловко. Я, конечно, виделся с ним по приезду из Испании – и с Джоном и с его женой, однако у меня такое чувство, что сегодняшний вечер пойдет наперекосяк. Галлахер старший говорит что-то еще, чему я продолжаю сдержанно улыбаться и кивать головой в такт его словам, но потом он озирается в поисках кого-то.

– А моей невестки все нет, – отмечает Джон, на что Аарон спешит ответить:

– Они с Самантой переодеваются внизу, в подвальной комнате. Ты же знаешь, пап, женщины приходят в сапогах и пальто сюда, а поднимаются наверх в летних платьях и босоножках, – отшучивается друг, но это действительно правда.

Галлахер старший поджимает губы, соглашаясь. Он отдает рядом стоящему официанту пустой бокал, забирает с соседнего подноса полный, и, приподняв его вверх, желает нам хорошего вечера, после чего скрывается в толпе разодетых и хорошо пахнущих людей. Не знаю, в какой момент эта толпа расходится, или, может, я только сейчас замечаю в дальнем конце Сада Бриса в светло-голубом официальном костюме. Макензи держит на своих руках мою дочь. Она, такая маленькая и беззащитная, и он, подонок, прижимает ее к сердцу. Потом отодвигается и улыбается, глядя на нее, дергая за одну из двух длинных ее косичек. Аарон замечает, куда я смотрю. Друг кладет свою руку мне на грудь, удерживая от необдуманных поступков. Я знаю, что мои глаза горят, я же могу видеть, как он общается беззаботно с гостями, обнимая моего ребенка. Моего ребенка! Какого черта?! Он и так получил Сэми на свой день рождения! Отбросив руку Аарона, я все же продвигаюсь вперед широкими шагами. Во мне бурлит ярость и гнев, но я прячу все это глубоко внутри себя, потому что Брис не один. Свой самый наивный взгляд устремляет на меня Даниэль. Она хлопает радостно в ладоши, улыбается, показывая свои редкие зубки, и дрыгает ножками, чем привлекает внимание Бриса к гостю, который недавно появился в Саду, но который играет в его жизни немаловажную роль.

– Джереми! – девочка ахает и радушно приветствует меня, пытаясь выбраться из объятий Бриса, чтобы скорее попасть в мои.

Хорошее настроение Макензи рассыпается на куски. Естественно, я забираю у него ребенка, и он даже не пытается протестовать. Я поворачиваюсь сразу к его гостям: это – молодые девушки и парни, что с любопытством меня рассматривают. Наверное, они думают, какого хрена я забираю у Бриса дочь его девушки…? Да мне, в общем-то, плевать, о чем они размышляют.

– С днем рождения, – поздравляю я невесело Макензи.

Он так же, слегка приподняв губы, кивает. На самом деле, ему безразличны мои торжественные речи. Поэтому, я спешу откланяться и уйти прочь. Мы с Дани пробираемся через десятки людей к кэнди-бару. Она очень крепко обвивает мою шею своими худенькими ручками. Я кружу ее по залу, не смея отвести взгляд от ее прекрасного лица. Я ищу в нем еще какие-нибудь схожести с моим.

– Это очень вкусный кекс! – оценивает Дани с забитым ртом сладкое, которое я дал ей минуту назад и от которого осталась только обертка.

Я забираю ее у девочки и выбрасываю в специально подготовленную для отходов урну.

– Смотри, – я указываю на стол, – мы можем попробовать шоколадные конфеты, бисквит и маффины. Как ты на это смотришь?

Хитро мне улыбнувшись, Дани загибает руки. Интересно, как она отреагирует, узнав, что я – ее папа?

– Мама мне не разрешает есть много сладкого, – признается мне шепотом, приложив ладошку к моему уху.

Я искренне гортанно смеюсь, проходя с нею к следующему столу, заваленному всякими вкусностями. Хватаю пирожное и предлагаю его ей.

– Не переживай. Сегодня за все, что ты съешь, отвечаю я.

Ее глаза светятся восторгом, после чего она забирает у меня желанную сладость, принимаясь пачкать руки и рот, кушая ее. Я не могу не смотреть на нее, это ведь настолько восхитительный ребенок! Я думаю о годах, проведенных в Испании, и о том, что Саманта лишила меня возможности слышать ее первое слово, видеть ее первые шаги, слышать, как Дани еще в младенчестве заразительно смеется над самыми простыми вещами. Но я теперь так хочу все это наверстать, хочу ходить с ней в сад, знакомиться с ее друзьями, узнавать о ее успехах. И никто меня в этом не остановит.

– Какая милая девочка! – Мама появляется неожиданно; она приглаживает спереди пышную серую юбку платья Даниэль и улыбается самой своей фальшивою улыбкой.

– Привет, мама, – сухо салютую я.

– Здравствуй, сынок! – ее речь наполнена нотками наигранного веселья. – Ну, что, репетируешь роль отца?

Я и есть отец. Внутри меня поднимается буря, и я не знаю, как ее утихомирить. Мне ужасно не нравится, что родители тоже приглашены, но мне нужно это вытерпеть. Я просто-напросто решаю ей ничего не отвечать. Но мать не умеет оставлять людей в покое.

– Тебе очень идет, дорогой! Я надеюсь, вы с Кайей уже скоро подарите нам с твоим папой внука.

Я вытираю рот и ручки Даниэль влажной салфеткой, мило предложенной официанткой, затем девочка машет этой бестактной женщине.

– Привет, – здоровается она. – Меня зовут Даниэль.

Свое имя она произносит практически четко.

– Мне очень приятно познакомиться с тобой, – мама немного удивлена тем, что такой маленький ребенок так вежливо с ней общается. – Я – мама Джереми.

Рот Даниэль округляется, как только она слышит это. Она смотрит сначала на меня, потом – на мою мать. Еще сильнее прижимается ко мне.

– Я очень люблю Джереми, – ставит она перед фактом новую собеседницу.

У мамы бегают глаза, она тихо хихикает, но заметно, что чувствует себя весьма неловко. Она вдруг наклоняется к Даниэль и говорит тихо:

– У меня есть для своего сына сюрприз. Если ты погуляешь недолго среди всех этих красивых цветов, я буду тебе очень благодарна.

Дани послушно кивает.

– Конечно! Джереми, – обращается она ко мне, – опусти меня на пол. Я буду кружиться в своем платье! – В ее словах только умиление и энтузиазм.

Мне приходится поставить ее на ножки, и она вновь машет мне, после чего шагает вперед, подпрыгивая, а все гости самозабвенно за ней наблюдают. Повернувшись к матери, я играю желваками.

– Что ты хотела мне сказать?

– Не будь таким грубым, милый, – одергивает меня она. – Вместо того чтобы уделять время чужим детям, обрати внимание, кто сегодня решил составить тебе компанию, – она вскидывает рукой и кивает ею в сторону.

Я автоматически поворачиваю голову, и, о, нет… Только не это! Кайя уже почти подошла к нам, она мило улыбается, проведя ладонью по очертаниям своей талии. Черная ткань атласного платья смотрится на ней довольно хорошо, но зеленые туфли отнюдь не дополняют образ. Я просто… На самом деле, я просто… Я не знаю, что делать. Оглядываясь, я не нахожу взглядом Саманту.

– Какого черта, мама?! – цежу я сквозь зубы, что, конечно, поражает ее. Вздохнув, я пытаюсь быть более терпеливым. – Что она здесь делает?

Кайя, тем временем, уже цепляется за мой локоть, и я выпрямляюсь, но не свожу с мамы разъяренных глаз.

– Привет, любимый, – Кей Ривера целует меня в щеку. – Не скучал без меня? А мою подругу срочно вызвали на работу, и твоя мама предложила стать твоей спутницей этим вечером.

Мама смеется, скрещивая пальцы рук вместе.

– Правда, чудесная мысль? – провозглашает женщина. – Тем более что Кайя и так твоя спутница по жизни, – настойчиво выделяет она последнее предложение.

Я готов провалиться сквозь землю, стать насекомым или крысой, чтобы удрать отсюда. Только бы не быть здесь, с этими… дамами. Посмотрев на Кайю, я тоже расползаюсь в фальшивой усмешке.

– Твоя подруга, да? – говорю я, и Кей-Кей нервничает.

– Д-да, – запинаясь, отвечает блондинка, поглядывая на мою маму. – Сиера, любимый.

Я облизываю губы, смотря себе под ноги, и забираю свою руку от нее, пряча ее в кармане. Настроение улучшается, но только на пару мгновений, пока я не вспоминаю, что Сэм вот-вот должна подняться. Кайя вновь прильнула ко мне; я вскидываю голову, чтобы попросить ее не делать так, но краем глаза замечаю, что Брис уже мчится вперед, сбивая на пути других. Я смотрю ему вслед, когда народ расходится. В центре зала он встречает Саманту. На ней голубое облегающее платье, доходящее ей до середины бедра. Половину татуировки, которую я целовал прошлой ночью, теперь могут лицезреть все остальные. Я не могу отвести глаз от ее стройных ног в черных высоких босоножках на шпильке. Ее волосы волнами спадают на плечи, и я не могу представить, что когда-то встречал женщину красивее. А главное, что я люблю ее. Безумно люблю. Ее одну. Кей специально целует меня снова, обнимая за шею. Я уверен, она знает, что я гляжу влюбленно на Сэми, поэтому сделала это.

Рядом с Сэм стоит Агнес в красном шикарном платье, порядком длиннее, чем у своей сестры. Но Аарон уже кружит ее по залу, крепко целуя. К Сэм подбегает Даниэль с криком: «Мама!», и девушка хватает ребенка на ручки. Ее ошарашенный взгляд, направленный на нас с Кей-Кей, становится теплым и материнским. Она смеется вместе с дочкой, и некоторые гости обращают на них свое внимание. Любуются ими. Как и я. Я не в силах прекратить. Теперь она подумала, что я врал ей. Хотя, себе-то я врать не буду. Я врал ей. Я сказал, что расстался с Кайей, когда не сделал этого на самом деле.

– Потанцуем? – предлагает Кайя, пытаясь поймать мой взгляд.

Я смотрю лишь на свою дочь и ее маму, которым сейчас не до меня. Брис их развлекает.

– Кей-Кей, – сглотнув, с трудом говорю я, – выпей пока чего-нибудь.

Ее ладонь все еще держится за рукав моего пиджака, когда я отхожу от нее. Она убирает руку, но позже, осознав, что ей меня не удержать. Брис, завидев меня на горизонте, спешит подойти ближе раньше, чем я достигну Сэм, забрасывая ее извинениями и оправданиями.

– У нас договор, – обеспокоенно выдает он, останавливая меня. – Сегодня Сэми все еще моя девушка, а ты развлекайся с невестой, которую ты бросил, – ехидно произносит парень.

Я сосредотачиваю на нем свой взгляд, приоткрыв чуть рот. Она рассказала ему. Не то чтобы Брис сам не догадался, что я сделал именно так, раз хочу быть с Сэми, но… это она ему рассказала. Она была во мне уверена. Какой же я мудак!

– Так ведь ты сказал ей, да? – В глазах Бриса появляется кое-что новое – то, чего я не видел уже несколько дней. Надежда. Он думает, что получит ее. У него теперь есть шанс.

Поэтому его следующий шаг вполне ожидаем: парень достает пачку денег из внутреннего кармана пиджака и бросает ее мне. Деньги разлетаются по залу.

Джереми

Брис отдаляется от меня, идет назад, но смотрит на меня, а потом оборачивается, но люди перешептываются, охают, разговаривают о том, что видят. Кто-то, а так же и я, следят за действиями Макензи. Он поднимается на сцену, и я закрываю глаза в отчаянии. Музыка прекращает играть по его просьбе, и парень рукой держится за микрофон, стучит по нему. Через секунду слышится его бодрый голос.

– Спасибо, что вы все пришли сегодня, – благодарит Брис собравшихся, вскинув одну руку вверх. – Это очень приятно, что вы приняли приглашения и решили провести этот день вместе со мной.

Парень отпускает руку и сует в карман белых брюк. Он откашливается в сторону, принимаясь снова говорить. Я ловлю взгляд Саманты, стоящей от меня неподалеку. Если это не слезы в ее глазах, то что? Подожди, любимая, ты еще не знаешь ничего о деньгах, которыми я подкупил твоего экс-бойфренда.

– Знаете, мне кажется на моей коже выведено клеймо «предатель». Это, словно, печать или какой-то штамп, от которого я не могу избавиться еще со школьных времен, потому что я, что уж обманывать, и правда, предавал своих друзей. – Неободрительные голоса волной перекидываются в толпе. – И когда несколько лет назад по просьбе Саманты Хоггарт поцеловал ее сестру, чтобы разлучить с ее нынешним мужем, я лишь подтвердил то, кем являлся в глазах большинства людей, – Брис странно хихикает. – Только я никого тогда не предавал, предателем был не я.

Сволочь с копной светлых волос на голове намекает на Сэм, и я готов взойти на сцену, чтобы ударить его, да посильнее, но крепкие руки Аарона останавливают меня, держа за плечи.

– Тихо, Джер, – просит Рон, а внутри меня возрастает настоящая скала из ненависти и жестокости.

– Я хочу убить его, – угрожающе шепчу я.

– Знаю, – отвечает Аарон.

Макензи слушают все. Поголовно все. Даже моя мать.

– Это не самое главное в этой ситуации. Важно то, что сегодня я удивлю вас. Может, не всех, но нескольких человек точно. И это, наверное, очень весело, не так ли? – Ожидая реакцию народа, он получает лишь оглушающую тишину. – Я – не предатель, – теперь основательно объявляет Макензи. – Предатель – это тот человек, который предлагает деньги другому, чтобы тот оставил девушку, к которой оба неравнодушны, в покое. Это тот человек, который отдает тебе целый конверт зеленых бумажек взамен на то, что ты больше не будешь встречаться с девушкой, покорившей твое сердце. Но он будет, и поэтому ты просишь эту девушку всего лишь об одном дне. Всего один праздничный день ты умоляешь провести с тобой. А потом, ты знаешь, что отпустишь ее в объятия другого.

Он замолкает, и я понимаю, что все это время смотрел на Сэм, которая сконцентрировала взгляд на Брисе.

И она, наконец, понимая, о чем говорит парень, закрывает ладонями рот. Слезы стекают по ее лицу, катятся по тыльной стороне ладоней, капают на ее платье. Это худшее, что я в жизни видел. Мое сердце готово разорваться. Сэм не оборачивается ко мне. Ни на секунду. Она не может.

– Я отказался от денег только что, вы видели, – совсем невесело говорит Брис Макензи. – Да, они нужны мне, но я бросил их в лицо Джереми Уолшу, несчастно влюбленному парнишке.

Черт, он, по-моему, сегодня готов выдать все секреты.

– Он тебя не любит, Кайя, – обращается парень к Кей-Кей, и в тот момент, когда я поворачиваюсь к ней, она тоже поднимает на меня свои печальные глаза, однако тень улыбки пробегает на ее лице.

Долго ждать ее ухода не приходится. Кей мне не машет рукой на прощание, не приближается, чтобы вылить на меня бокал шампанского, хотя я этого точно заслуживаю. Она просто шагает прочь, чтобы, скорее всего, выйти через черный вход. Я долго еще гляжу на то, куда она направляется, но Брис снова вырывает меня из своих мыслей.

– Но любит Саманту Хоггарт, которую все знают, как мою девушку. Джереми почему-то думает, что он имеет на нее право, даже если возвращается из другой страны через несколько лет. Даже если возвращается не один, – дополняет он свою речь. – И это меня порядком раздражало, пока он сам не признался мне, что есть одна важная деталь, заставляющая его не слушать доводы разума.

Нет, нет, нет.

– О, Боже, – выдыхает Аарон.

Не говори этого. Не говори.

– Недавно я узнал от него самого, что… – Брис специально выдерживает паузу и держит всех в напряжении, – … у него есть дочь. Я не против уйти в сторону, потому что Джереми отец ребенка Саманты.

Хаос набирает обороты. На Сэм направлены все любопытные взгляды. И на Агнес, потому что она держит на руках крошку Даниэль. Та, похоже, в растерянности. Понимает ли она, что говорит мужчина, которого она считала другом семьи?

– Правда, Сэм утверждала, что папочка милой Даниэль – это какой-то Бут, который улетел греться в Мексике. Навсегда, – добавляет он.

После того, как Брис назвал имя моей дочери, Аарону меня больше не удержать. Я отбрасываю его руки от себя и, взбежав на сцену, выбрасываю стойку микрофона вниз, к ногам людей, окруживших сцену.

– Что ты тут устроил? – злобно вопрошаю я, хватая Макензи за лацканы светлого пиджака. – Какой же ты подонок, – шепчу я, приближая его лицо к своему. – Я тебя в порошок сотру!

– А что еще? – Брис вырывается и отходит на шаг. – Что еще ты сделаешь? Мм?

Он вынудил меня. Я замахиваюсь. Через долю секунды мой кулак врезается в его челюсть. Брис падает на пол сцены, вызывая еще больше потрясенных вздохов. Он быстро поднимается на ноги, и, хватая меня за воротник рубашки, бьет в живот коленом. Я сгибаюсь пополам, окружающие звуки перестают существовать, и быть, вообще, значимыми. Я ощущаю его руки на своих плечах, парень поднимает меня, вновь берется за воротник, чтобы вместе со мной упасть со сцены. Наши тела, в которых бурлит желание драться, оказываются внизу. Гости во все глаза смотрят на то, как мы машем кулаками, размазывая кровь на лицах друг друга.

– Черт! – стонет от боли Брис, когда в очередной раз, я заряжаю ему по скуле, но попадаю не туда. – Ты мне нос сломал, урод!

Я рычу, пребывая в бешенстве.

– Я тебе все сломаю, сволочь! – Аарон оттаскивает меня, как и наши общие приятели оттаскивают Макензи.

Только избавившись от синяков, я снова приобрел их. Рон кричит мне успокоиться. Отец Бриса прибегает на помощь сыну, но тот и его посылает, и всех остальных. Все же, никто не собирается его отпускать, зная, что он при первой же возможности вновь нападет на меня. Как и я на него.

– Я же тебе помог, – не по-доброму смеется Брис, желая освободиться. – Где твоя благодарность, Уолш?

Попытки вырваться из хватки Аарона становятся сильнее. Я сейчас прикончу Макензи, клянусь. Он отталкивает одного парня, который загораживает Бриса от меня, и тот падает на спину, разбивая горшок с небольшим кустиком. Народ расходится дальше, ахая громче в унисон, в страхе получить ни за что.

– Ты хотел, чтобы Саманта тебе обо всем рассказала, – говорит Брис. Когда он перестанет открывать свой поганый рот?! – Почему? Почему, Джереми?! – ревет он. – Почему? Это что-то бы изменило?

Это было бы доказательством ее любви. Я ждал этого от нее. Все не должно было произойти вот так, на всеуслышание.

– Знаю, ты ненавидишь меня, – хрипит Брис; его посадили на колени, его лицо окровавлено. – Я тебя тоже ненавижу. Потому что она любит тебя! – кричит он. – Она тебя любит, козел! Где ты был? Ты наслаждался любимой работой в Испании, да? А я ее трахал, понял?

Как животное, в котором вдруг появляются сверхъестественные силы, я толкаю Аарона в сторону, и у меня, наконец, получается. Я налетаю на Бриса с такой неукротимостью, что все те, кто столпились вокруг, защищая меня от его кулаков, отбегают. Поваливаю его на спину и начинаю бить. А он, словно, мечтая о добавке, говорит одно и то же:

– Я ее трахал! Я трахал ее!

– Заткнись! – ору я, тряся его тушу над полом. – Заткнись, я сказал!

Кое-кому удается оттащить меня, но Брис непоколебим. С остервенением он бросается в мою сторону, чтобы подарить очередной свой фирменный удар в живот ногой. Только в этот раз он заряжает мне прямо ботинком, после еще попадает по челюсти. Глаза закрываются сами собой.

То ли я отключусь сейчас, то ли, вообще, умру.

***

Саманта

Конечно, о чувстве умиротворения, которое однажды, может быть, поселится у меня в душе, пока речи идти не может. И это смутное предположение добивает Джереми – пьяный, я уверена, и после драки он звонит мне. Праздник был ужасным, нужно это признать. Последствия просто непоправимы. И мне, наверное, придется многое объяснять своим знакомым и приятелям, что обязательно будут спрашивать, почему я всем врала? Я к этому еще не готова. Прошло слишком мало времени, но этот город кажется мне настолько ничтожно маленьким, что я даже не представляю, как выйду на улицу когда-нибудь.

Я отсылаю Джеру смс-ку, что мне нужно время. Он должен понять меня, он должен оставить меня в покое. Хотя бы ненадолго. Ну, серьезно, чувак подкупил моего, тогда еще, парня, чтобы тот от меня отвалил, и эти оба уже знали, чья Даниэль дочь. Мой, все еще, бойфренд, объявил это на своем торжестве всем гостям (а их там было не меньше сотни). Я, прибывая во всем этом позоре, ловя презренные и жалостливые взгляды окружающих, забыла обо всем напрочь. Мы с Агнес схватили Дани и спустились вниз. Я надела на себя лишь пальто, так и выбежав из Зимнего Сада в босоножках. Половина моих вещей осталась там, но тогда у меня в голове было лишь то, как скорее переодеть Даниэль, и как сделать так, чтобы она замолчала. Чтобы не плакала. Я просто убита. Такого исхода, наверное, не ожидал никто.

Джереми больше не звонит. Возможно, мне стоило, вообще, отключить телефон. Он бы подумал, что я сплю, потому что на часах два ночи. По крайней мере, если он в больнице, то рядом с ним Аарон. А его жена со мной. Она спит в моей спальне, но я пока не думаю присоединиться к ней, продолжая переваривать события сегодняшнего вечера.

Дани сказала, что любит меня. Она простила меня, я поняла это из ее слов. Я благодарна ей за такой жест, и теперь я не имею права больше лгать ей. Я не могу лишать ее отца, они будут общаться, чтобы ни было между мной и Джереми. Даниэль полюбила его, она, словно, чувствовала, что он ее отец. Я не виню Аарона, если это он рассказал Джереми правду, больше некому. Агнес поклялась, что она не выдавала меня Джеру. Пускай даже это сделал Рон. Он поступил правильно. Поэтому в то утро они оба были побитыми – они подрались. Из-за того, что один друг обманывал другого друга, помогая своей подруге. Все слишком запутано и глупо. Если честно, будь я умнее, всего этого не было бы. Слава Богу, сейчас мне хватает смелости признать это. Хотя бы перед самой собой буду честной.

Закончив курить сигарету, я хочу вытащить из пачки еще одну, но останавливаю себя, мысленно настраивая не поддаваться соблазну. Мне действительно очень хочется, чтобы расслабиться больше. Я не думаю, что выпить еще один бокал – это хорошая идея. Не то это я буду названивать Джереми, а не он мне.

– Нельзя, – говорю я себе, забрасывая пачку далеко в выдвижной ящик кухонной тумбы. – Нельзя, Сэм.

Но он ударил его ради меня. Из-за меня. Из-за Дани. Он, и правда, любит меня. Безумно и самозабвенно. Я знаю, что так больше никто и никогда не будет любить меня. Я это всегда знала, и поэтому отталкивала его. Не хотела ответственности перед такими отношениями. Я боялась их. Я боялась его. Боялась такой горячей и сумасшедшей любви. Мне было страшно, что он сможет умереть за меня, и я думала, а смогу ли я сделать ради него то же самое? Что, если бы с Джером тогда что-то случилось, когда я общалась вплотную не с самой лучшей компанией, а он пытался быть частью нас? Я все время жила в страхе, что, если он попадет в тюрьму из-за меня, или разобьется на байке, как случалось с другими ребятами, то ни его родители, ни Майкл, ни Аарон мне не простят этого. Никто не простит. Даже я сама себя не смогу. Это был жуткий страх, поэтому, когда другие девчонки пускали на него слюни, я посылала его. Делала ему больно, чтобы он держался от меня подальше. Но Джереми был рядом, несмотря ни на что. Несмотря на ту боль, которую я причиняла ему. Все вокруг называли меня дурой, а я впервые просто попробовала быть не эгоисткой. Я попробовала не принимать любовь и не давать ее, храня глубоко в душе, чтобы Джереми не пострадал. Да, я, скорее всего, дура.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я уже готовлюсь к тому, что это приехал пьяный в хлам Джереми, пока медленно подхожу к входной двери. Но в глазке я вижу не его. И что меня больше всего удивляет, это даже не Аарон, не Брис, или тупой сосед. Это… Эйрин. Что она делает здесь? Чего хочет?

Отворив ей, я заслоняю собой дверной проем. Разумеется, я не собираюсь здороваться.

– Не пригласишь войти? – холодно осведомляется мать Джера.

Я изгибаю театрально бровь.

– Извините, миссис Уолш, в такое время я не принимаю гостей.

Она же нахально проходит внутрь, отодвинув мою руку. Я не ожидала от нее такой телесной грубости. Обычно, Эйрин «очаровывала» словесной жестокостью.

– Я думаю, с моим сыном ты заводила ребенка не при свете дня.

Ха! Я, конечно, не стану этого озвучивать, но мы трахались с ним в любое время суток.

– Так что вам нужно? – спрашиваю я, закрывая за ней дверь. – И прошу говорить потише, моя дочь и моя сестра спят.

Проинформировав ее, я возвращаюсь на кухню. Эйрин следует за мной, снимая свой плащ. Его она перебрасывает через спинку стула, куда и кладет свою маленькую черную сумку.

– Я пришла поговорить.

Только из вежливости, которой учила меня долгие годы мама, предлагаю:

– Чаю или кофе?

Включаю электрический чайник и поворачиваюсь к женщине, вновь сложив руки на груди.

– Жаль, что ты не осталась до конца, – злоречиво начинает Эйрин, не отвечая на мою вежливость. – Шоу было очень занятным.

Я шокировано открываю рот.

– Я была в курсе, что вы негодная мать, – шепчу ненавистно. – Но я не представляю, как можно быть такой язвительной, чтобы с безразличием смотреть, как молотят вашего сына, и считать это увлекательным!

Я сама повышаю голос, забыв о родных в других комнатах. Мне нужно быть осторожнее с тембром, но рядом с этой женщиной невероятно сложно контролировать себя. Она складывает руки на столе и по недоброму улыбается мне, словно ничего такого и не случилось.

– Ну, Джереми тоже не остался в проигрыше. Насколько я знаю, он сломал твоему бывшему ухажеру нос. – Она некоторое время молча жует губу, после чего выдает: – Я говорю «бывшему», потому что думаю, что ты вряд ли вернешься к Брису. Не после того, что он сделал, – машет Эйрин рукой в воздухе. – Да, это как-то даже не по-мужски. Тем более, в нашем городе его знают все, и теперь уж люди будут показывать на него пальцем. – Немного помолчав, она добавляет: – На тебя тоже.

Не думала, что я могу так сильно презирать кого-то. Но да, это возможно. Почему только это мать человека, которого я люблю?

Эйрин откидывает волосы цвета пепла назад и наклоняется над столом ниже.

– Не знаю, Саманта, может быть, вы с Брисом запланировали этот ужасный спектакль, который закончился совсем не наигранно, но вот, что я тебе скажу…

– Вы уже достаточно сказали! – прерываю ее, выпрямляясь, когда чайник закипает.

Миссис Уолш выставляет ладонь, требуя внимания. Она так прямолинейна, так смиренна, что это просто не может раздражать.

– …Вот, что я тебе скажу, – непоколебимо продолжает Эйрин. – Мне нужен тест.

Я тот час же хмурю брови.

– Какой еще тест?

– ДНК, – вздыхает женщина.

Наставив на нее палец, я говорю, в надежде, что не буду выглядеть жалкой в ее глазах:

– Именно из-за этого, именно из-за таких слов от вас я и не говорила ничего Джереми! Я была уверена, что вы станете унижать такими заявлениями меня и мою дочь!

Эйрин смеется.

– Ну, ничего себе! – беспечально охает она. – Теперь я во всем виновата! Что же, мне на слово верить, что ты родила ребенка от моего сына? Я видела девочку, она очень красива, да, и все же на Джереми ничем не похожа.

Промолчав, я сглатываю, облокотившись о кухонный гарнитур. Мы смотрит друг на друга несколько непрерывных минут. Напряжение комком скапливается в груди. Я признаюсь ей в том, о чем знает ограниченное количество человек.

– У нее есть родинка.

Эйрин сосредотачивает свое внимание на мне.

– Что за… родинка? – догадываясь, о чем я, негромко спрашивает женщина, приподнимаясь с места.

Я вдруг понимаю, что она могла бы с легкостью поверить в мое вранье. Она уверяла бы себя, что Даниэль – дочь Бута, или кого-то другого, но не ее единственного сына. Держась за стол, Эйрин с трудом стоит на ногах.

– Родимое пятно. Как у Джереми, – медленно проговариваю я. – Оно есть у Даниэль.

– Я могу убедиться в правдивости твоих слов? – дрожащим голосом интересуется она.

Скрестив руки, я возражаю:

– Миссис Уолш, уже поздно, моя дочь спит.

Но та непреклонна.

– Могу убедиться или нет?

Тогда разгневанно вздохнув, я отталкиваюсь от шкафчика, направляясь в спальню. За спиной слышны ее шаги. Дверь в спальню Даниэль приоткрыта. Эйрин передвигается очень легко. Она становится на колени перед кроватью моей дочери – своей внучки. Перед тем, как ее пальцы касаются ее бархатной пижамы, я вижу, как Эйрин волнуется, дрожит. Она еще не отдает себе отчет в том, что ей дорога Даниэль, но я вижу со стороны, как она смотрит на нее. Она отодвигает край пижамы у шеи, и в тот момент закрывает рот ладонью. Я слышала, как она охнула. Важнее другое – я уяснила для себя, что Эйрин может ненавидеть меня, но Даниэль она ненавидеть не сможет.

***

Джереми

Я меняю музыку в автомобиле. Вместо испанцев включаю калифорнийцев. Любимых калифорнийцев. Lifehouse с песней «Come Back Down» создают атмосферу в салоне, которая на сегодняшний день мне ближе. Она пишет короткие смс-сообщения, что занята на работе, что устала, и что «поговорим позже», но я не знаю, то ли она не может простить меня за подкуп Бриса, то ли просто боится столкнуться с неминуемой действительностью. Я думаю подловить ее на улице, но каким-то непостижимым мне образом, у меня не получается, потому что я приезжаю не вовремя: Сэм или давно уехала, или уже дома, а трезвонить в дверь ее квартиры я могу только подвыпившим. Не зная, как себя повести, я решил встретить Даниэль из сада. Саманта тоже здесь будет. Вот так и увидимся. Я теперь знаю, что она меня любит. Она была честна, когда опьянела и призналась Брису в любви ко мне. Не знаю, как он жил с этим… как пытался сделать ее своей… Но она любит меня! Она меня любит. И никуда от меня уже не денется.

Как ни прискорбно, но за Дани приезжает знакомая машина, и это не «Киа» Саманты. Это автомобиль Агнес. Работник садика выводит Дани за ворота, которая спешит обнять свою тетю, но, выйдя из машины, я решаю нарушить их идиллию. Засунув руки в карманы черного длинного пальто, я стою на ветру, ожидая, когда на меня обратят внимание. Агнес берет за ручку Даниэль и поворачивается. Она счастливо улыбается, но, заметив меня, вздрагивает, словно, от несильного толчка. У Даниэль же на лице отображается щенячий восторг. Она подпрыгивает на месте, хлопая в ладоши, на которых надеты перчатки в красно-белую линию.

– Папочка! – упоенно выкрикивает она, подбегая ко мне.

Я, смеясь, хватаю ее на руку и кружу посреди улицы. От любопытных взглядов никуда не деться, но мне плевать.

– Папочка! – целуя меня в щеку, Дани ручками держится за мою шею. – Я знала, что ты придешь!

Да, если бы твоя мама была менее упрямой, мы бы встретились раньше. Намного раньше. Агнес спешным шагом преодолевает расстояние между нами. Ее улыбка почти вымучена. Ей тоже стыдно передо мной, но я не держу на нее ни зла, ни обид. Она все еще мой друг. Если я смог простить Сэм, я смогу простить всех. Даже Бриса. Ради новой жизни, что Сэми выносила внутри себя, я способен на прощение. Даниэль – мое продолжение, и это все ради нее, для нее и благодаря ей.

– Она тебя молниеносно признала, – усмехнувшись, озвучивает факт Агнес, теребя длинный ремень сумки. – Даже поразительно.

Я усмехаюсь ей в ответ. Так приятно чувствовать на коже безмятежное дыхание дочери. Он обвила меня своими руками, прислонив голову к плечу. Я глажу ее по спине, проводя рукой по теплой ткани детского пальто.

– Я ей с самого начала понравился, – отшучиваюсь я.

Но Агнес права – Даниэль даже не стала сомневаться в моем отцовстве. С каких пор она сердцем понимала, что папа ее – не какой-то там Бут, радушно развлекающийся с мексиканками, и что он не мертв? Что ее отец не мертв. Она, будто, всегда знала, что я есть. И что я приду к ней.

– Это тоже правда, – коротко заявляет жена моего лучшего друга, потупив взгляд.

Спустя минуту она большим пальцем указывает назад.

– Я так понимаю, мои услуги водителя не понадобятся?

Я качаю головой, умиротворенно улыбаясь. Глазами цепляюсь за вывеску у дороги – это афиша какого-то клуба, в котором, судя по всему, пройдет весьма забавный Хэллоуин. Агнес, проследив за моим взглядом, тоже принимается читать рекламное объявление.

– Я и забыла про скорый праздник, зато Аарон закупился тыквами.

Посмеиваясь над другом, я охотно киваю.

– Да, он всегда такой предусмотрительный. Еще с детства.

Агнес, как мне показалось, слегка удивлена, что я с нею не груб, а я и не собираюсь таковым быть, но все равно неловкость между нами сохраняется. Мы прощаемся довольно быстро. Я сажаю Дани на заднее сиденье, и пока я не очень быстро передвигаюсь по дорогам на своей машине, она засыпает. Как же она красива, когда спит! Всегда красива! Господи, у меня есть дочь… Если призадуматься, если поразмыслить об этом, то можно свихнуться от такой новости. Но точно только от радости, никак иначе.

Я убираю челку с глаз, провожу пятерней по волосам. Пряди проскальзывают через пальцы. Я очень нервничаю, поглядываю в зеркало заднего вида, в боковое зеркало. Привожу в порядок себя. Все время кажется, что выгляжу ужасно. Боже, эти синяки… Они просто кошмарны. Серая рубашка под пальто хотя бы скрывает еще один на ключице. Да и к чему это? Мы все равно поссоримся с Сэм. По-другому просто не может быть. Мы столько прошли, и каждый из нас был по-вселенски не прав. Невозможно не хотеть убить друг друга.

У меня на руках спящая дочь, и номер квартиры нажимать не приходится. В дом вместе со мной заходит еще один житель. И вместе с ним, взрослым корейцем, мы едем в одном лифте. Я с Дани выхожу на пятом этаже, а сосед Саманты едет дальше. После однократного звонка в дверь, та открывается в считанные секунды. Сэм на пороге неоднозначно реагирует: она долго всматривается мне в лицо, протягивает руки, чтобы забрать Дани, но убирает их обратно, наблюдая ее беззаботный сон. Сэм озадачена, но она пропускает меня в квартиру. И я тихо ступаю по паркету, направляясь по памяти в комнату Даниэль. Саманта спешит за мной. Девушка отдергивает одеяло, и я кладу ее на постель, а мама Дани присаживается рядом, снимая с дочери аккуратно пальто. Дани ворочается, и мы на секунду замираем, но девочка спит очень крепко. К счастью, хоть в этом мы можем позволить себе расслабиться. Сэм раздевает Даниэль до майки и трусиков в одинаковый рисунок, и только после я накрываю ее одеялом. Нагибаясь, я целую чудо, стоящее всего золота на планете, в лоб и в носик, который она морщит.

Сэми уже вышла в гостиную. Я иду следом за ней, изучая ее простые джинсовые шорты и белую майку с изображением Bon Jovi. Ее волосы рассыпаны по спине, а я, дурак, мечтаю зарыться в них носом и нюхать, нюхать исходящий от них волшебный аромат. Девушка подходит к окну, выглядывая в него из-за светлых длинных штор. Или ей совсем нечего мне сказать, или она не знает, с чего начать. Присев в кресло рядом, я упираю локти в колени, подушки пальцев обеих рук прикасаются к друг другу. Я то поднимаю на нее голову, то смотрю себе под ноги, волнуясь и нервничая. А, собственно, почему я должен что-то говорить? В первую очередь, виновата она, пусть и просит прощения. Господи, ну почему я так люблю эту женщину, что даже не могу разбить все здесь на хрен? Если бы даже в соседней комнате не было Даниэль, я бы не смог. Все равно не смог. Вместо того чтобы хотеть накричать на нее, я любуюсь ее станом, ее длинными красивыми ногами в этих коротеньких шортиках.

Точно дурак.

– Мы с тобой почти неделю не виделись, – практически шепчу, заботливо думая о спящей малышке. Моей малышке. – Нам стоит обсудить много чего.

Полу обернувшись, Сэм пристально меня разглядывает, после чего бросает с обидой:

– Да, давай обсудим твой подкуп Бриса, и то, как ты умело изображал неведение.

Я злюсь, и хоть обещал держать себя в руках, ни черта не получается из-за ее реакции.

– Да, и еще поговорим о твоей лжи, о том, как ты меня водила за нос столько лет.

– Эти годы ты провел в Испании! – кричит Сэм, тыкая в меня пальцем. Она быстрым шагом доходит до комнаты Дани, и закрывает дверь с внешней стороны, чтобы не разбудить нашу дочь. Повернувшись ко мне, Сэми продолжает: – И ты был счастлив, как я думала, понятно? – тише говорит она. – Я не хотела разрушать то, что у тебя было. Я подумала, что ты больше не заглушаешь боль в выпивке, занялся любимым делом и, наконец, влюбился. Влюбился в кого-то другого, а не меня! – Сэм контролирует высоту своего голоса, но от переполняющих ее эмоций, она чуть было его не срывает. – Я думала о тебе, о том, что твоя мать, наверняка, очень счастлива, ведь теперь ее сын нашел себе подходящую партию.

Она глубоко дышит, когда заканчивает. Я вспоминаю о словах Аарона в ту ночь, когда после драки, мы пили в баре. Он сказал, что Сэм тогда перестала быть эгоисткой, когда подумала обо мне в первую очередь, отложив свои интересы в дальний угол. Но это ведь ребенок. Наш ребенок… Нельзя было жертвовать интересами Даниэль. Прекрати искать оправдания Саманте, Джереми!

Я закрываю лицо руками, протирая глаза. Встаю с кресла и меряю шагами комнату, чувствуя на себе взгляд Сэм. Она ждет. Мы оба в подвешенном состоянии. Не понятно, что будет дальше, что мы решим. Многое зависит от нее. И многое зависит от меня. Мы сейчас ровно посередине круговорота всего того, что нам выпало пережить. Этот экватор я хочу преодолеть с ней вместе. Я хочу его перешагнуть и идти дальше. Остановившись, я поднимаю на нее глаза. Она растеряна, она зла. После всего, что произошло у Бриса на дне рождения, это даже не удивительно.

– Твоя мама ко мне приходила, – вдруг выкладывает девушка.

Я приглаживаю волосы, постепенно вскипая. Что она делала у Сэм? Зачем приходила? Саманта спешит прояснить ситуацию:

– Она и раньше встречалась со мной. Когда ты прилетел из Испании… в то утро, – сглотнув, Сэми вздыхает и проводит пальцами по своим длинным локонам. – В то утро она увидела меня в кофейне Чейза. Она предупредила меня, чтобы я держалась от тебя подальше. Я и так была напугана и не была уверена, что знакомить тебя с Дани является хорошей идеей, – Саманта склоняет взгляд к моим сжимающимся кулакам. – Но она ясно дала мне понять, что я не нужна тебе, и что ты доволен жизнью. Я побоялась все испортить, – кротко произносит мать моей дочери, опустив голову и сложив на груди руки.

– Мама же не знала про Даниэль, – констатирую я, пройдя в другой конец комнаты.

У стены я останавливаюсь, упираю в нее голову и кулаком несильно бью по ней. Мы потеряли годы.

– Нет, но она приехала ко мне ночью, спустя несколько часов, когда праздник в Зимнем Саду можно было считать оконченным, – я слышу, как девушка безрадостно смеется. – Если это можно назвать праздником.

– И что хотела в этот раз моя мать? – плотно закрыв глаза, спрашиваю, но мой голос звучит зыбко.

Саманта отвечает не сразу. По ее шагам я могу представить, что она надвигается в мою сторону.

– Сначала требовала тест на отцовство, – размеренным тоном, сообщает мне. – Но потом… я сказала ей про родинку. Я не говорила тебе, Джер, но… у Даниэль такое же родимое пятно, как и у тебя, под левой ключицей.

Все еще, не открывая глаз, я блаженно улыбаюсь, слыша то, как она говорит и что она говорит. Ей еще неизвестно, как я узнал о том, кто такая для меня Дани. Интересно, как она думает, я пришел к этой правде? Если бы она разговаривала об этом с Аароном, то уже была бы в курсе, что он был предан ей до самого конца. Но они не общались. Пока еще. Все слишком свежо. Пока еще.

Повернувшись лицом к ней, я могу наблюдать легкое изумление, потому что еле заметная улыбка появляется на моих губах.

– Родимое пятно, значит… – барабаню пальцами по стене. – Как отреагировала мама?

Саманта опускает голову. Поначалу кажется, что она опечалена, но потом я вижу, что она смахивает слезы. Она чуть-чуть обнажает зубы, давая мне повод улыбнуться еще шире.

– Странно, что миссис Уолш ничего не сказала тебе, – медленно выговаривает девушка, пытаясь держаться, чтобы не заплакать сильнее. Но в настоящий момент, из ее красивейших в мире глаз брызжут хорошие эмоции, добрые. – Она признала внучку.

Для меня мнение родителей всегда было на последнем месте. Я не придавал ему особого значения, потому что им тоже почти всегда было на меня плевать. Но я так сильно рад словам Сэми! Я так сильно рад! Что, поддавшись воодушевленности, хватаю ее за талию, принимаясь кружить по комнате. Она хохочет вместе со мной, и мы на мгновение забываем, что наш ребенок спит неподалеку.

– Eres vil, pero yo te amo mucho, – страстно говорю я, после чего ставлю ее на ноги, и своим языком пылко врываюсь в ее рот.

Сэм не капризничает, не отодвигается, не пытается уйти, как всегда. Моя любимая обнимает мою шею руками, становясь на цыпочки. Она целует меня с не меньшей чувственностью, руками поглаживая мне грудь, пробираясь пальцами под серую рубашку. Я бы и сам снял и ее, и свои джинсы, но хочу продлить этот момент самого сладостного поцелуя в моей жизни.

– Что ты… – облизнув мои губы, шепчет Сэми. – Что ты сказал?

– Ты стерва, но я тебя очень люблю, – перевожу ей, и стремительно повернув нас, прижимаю девушку к стене.

Я поднимаю ей одну ногу, захватив рукою у бедра, поглаживая его, толкаясь в нее, ощущая преграду в виде этих маленьких шорт, что меня до крайности заводят.

– Значит, я стерва, да? – усмехаясь, бормочет Саманта, когда я тяну ее за кончики волос.

– Угу, – прикусив ее нижнюю губу, языком касаюсь верхней. – La verdadera vil. (пер. с исп. – Самая настоящая стерва)

Кулачком ради забавы она бьет меня по груди, а я, в свою очередь, чтобы не остаться в проигрыше, сжимаю ее грудь, прикрытую чашей лифчика и тканью майки. Мы целуемся фантастически. Я думаю, от таких горячих поцелуев испытывают оргазмы. Но я все время напряжен, и не хочу, чтобы Даниэль проснулась, вышла в гостиную, увидев маму с отцом, занимающихся тем, до чего ей еще долго расти. Боже, я буду строгим отцом! Я не представляю, что кто-то будет вытворять с ней то, что и я… Нужно выкинуть эти мысли из головы, не то я свихнусь.

– О чем ты задумался? – я только сейчас понял, что отстранился от Сэми.

Она гладит меня по щеке, заглядывая в глаза, и она обеспокоена.

– Ни о чем. – Не стану же я говорить, что проигрываю в своей голове то, что случится через много лет, и прихожу в бешенство от этого.

Я беру девушку на руки. Ее волосы свисают почти до пола, голова покоится на изгибе моего одного локтя, а в изгибе другого я ощущаю дрожь в коленях Саманты.

– Vuelves si tú eres mi esposa? – глядя на нее сверху вниз, несу ее в спальню, а она довольно улыбается.

– Ты меня своими испанскими словечками завоевать, что ли, хочешь? – хихикает любимая, забираясь пальцами за пояс моих джинсов.

Пройдя в спальню, кладу Сэм на кровать и нависаю над ней, изучая, словно, заново, ее прекрасное лицо. Этот милый вздернутый нос, глаза цвета кофе с молоком, или, скорее, какао… Пухлые губы, длинная нежная шея, вздымающаяся грудь.

Я качаю самоуверенно головой.

– Я тебя уже завоевал. А теперь…, – присев рядом, я смотрю, как с любопытством она поднимается на локтях. Матрас под нами прогибается, когда я наклоняюсь к ней ниже. Еще ниже. – Теперь, так как, я еще не купил кольцо, будучи разгромленным произошедшими событиями…, – я указываю на синяки и кровоподтеки на своем лице

Саманта ловко меня перебивает:

– Это тебе за то, что солгал, что уже расстался с Кайей! – звонко звучит ее рассерженный голос. Она тянется за подушкой и бьет меня ею, но я перехватываю «оружие», бросив его на пол.

– Клянусь, между нами уже ничего было. Я немного приврал, потому что ты бы не подпустила к себе, если бы я сказал, что между нами уже все кончено, но я не могу порвать с нею прямо сейчас, – оправдываюсь, словно школьник. Вздохнув, я жестикулирую активно рукой. – Я хотел сделать это после Дня Благодарения. Мне было ее жаль. Но потом я понял, что она, как бы, тоже мне изменяет.

Саманта в шутку дерется.

– Какой ты благородный! Тебе повезло, что твоя мама мне сообщила, что вы расстались. Точнее, что Кайя от тебя ушла, – улыбается по-хитрому Сэм.

Я, пользуясь случаем, развожу руки в стороны.

– От меня все уходят, ты видишь?!

Но это смешно, потому что я не могу перестать улыбаться. Вновь наклонившись пониже, стараюсь говорить более серьезно.

– Итак, – откашлявшись в кулак, смотрю прямо на женщину, от которой я без ума. – Я совершил много ошибок, как и ты. Я во многом был не прав, как и ты. Я извиняюсь. Иногда я вел себя, как мудак. Но однажды, когда ты спала, я признался тебе в том, что ты, – протянув ее руку к себе, я опускаю на нее взгляд, – в своей ладони держишь мое сердце. Я в ту ночь попросил тебя не сжимать то, чем ты владеешь.

Когда я поднимаю глаза на Сэм, замечаю, как слезы катятся по ее щекам.

– Я люблю тебя, – самым искренним образом произношу. – Я люблю тебя очень долго, и я буду всегда тебя любить. И я знаю, что ты меня тоже любишь. Сегодня у меня нет кольца, – тяжело сглотнув, я присаживаюсь поудобней, – но, надеюсь, даже без него ты согласишься стать моей женой.

Я вытираю ее мокрое лицо, целую сначала одну щеку, потом другую. Жду ответа с нетерпением. Постоянно облизываю губы и сглатываю слюну, потому что, кажется, что мне нужно выпить, чтобы успокоиться. И тут Сэм начинает кивать головой, она счастливо смеется и кивает, что означает «да», так ведь?

– Да? – вопрошаю я, готовый сойти с ума от невообразимого везения. – Да, Сэми?

Кивнув еще раз, она прижимается к моим губам своими.

– Да, – говорит она, – я люблю тебя.

– Значит, ты выйдешь за меня замуж?

Она задумывается, и у меня почти останавливается сердце. Соглашайся, любимая, пожалуйста!

– Как будет «Ты на испытательном сроке» по-испански? – вытерев лицо насухо, виляя ногой, ухмыляется Саманта.

Вот же чертовка!

Запрокинув голову, я мычу:

– Estás en el plazo de prueba…

Сэм повторяет за мной, но это больше похоже на то, как разговаривает Даниэль. Раскинувшись на постели, я хохочу.

– Что такое?! – обиженно восклицает любимая.

Я пожимаю плечами, успокоившись. Мы поменялись местами: Сэм смотрит на меня сверху.

– Нужно поработать над акцентом, – говорю ей я, сощуриваясь. – Так что, твой ответ не засчитывается!

Я набрасываюсь на нее внезапно, и она кричит от неожиданности, заливисто засмеявшись. Притянув ее руки к себе, сплетаю наши пальцы вместе, и со всей нежностью целую ее. Со всей любовью. Со всей страстью и романтичностью своей души. Пускай продолжает ломаться, если ей того хочется. Отныне никуда не сбежит, и кольцо наденет, и любить меня будет. Всегда.

***

Одиннадцать лет тому назад…

Кудряшки Джереми всегда привлекали Марию, поэтому и сейчас, когда они, прячась от летнего дождя, с друзьями сидят в кафе, заказав по чашке индийского чая, она кокетливо пристает к нему, играется с его завитушками в волосах, что доходят семнадцатилетнему парню до основания шеи. Они не очень пышные, но все девушки в маленьком городе сходят с ума по Джереми Уолшу, который, кстати, слишком увлечен футболом, чтобы в кого-то влюбляться. Следующий год выпускной, и он много занимается, однако ни его отец, ни его мать не выделяют это среди его достоинств. Они, вообще, не видят его достоинств.

– Эй, Мария! – кричит Чейз, гогоча на другом конце стола вместе с Аароном, лучшим другом Джереми. – Может, и мне массаж сделаешь?

Аарон Галлахер бьется в истерике.

– Я заплачу тебе. Хочешь выпить мой чай, детка? – говорит он весьма вызывающе.

Джереми лишь усмехается, считая их придурками, однако за Аарона и за Майкла он готов отдать жизнь. Дверь вновь открывается, над нею звенит музыка ветра. Уже столько человек прибыли в это маленькое кафе, что официантам здесь работы хватает. Но в этот раз заходит Майкл, он встряхивает влажными волосами и снимает мокрую коричневую куртку с себя, повесив на свободный стул. Обернувшись, друг Джереми пропускает вперед девушку невысокого роста с длинной русой косой, закинутой на плечо. У нее янтарные глаза, Уолш это сразу замечает, потому что, взмахнув ресницами, он концентрирует свой взгляд на нем. Почему-то, черт возьми, она смотрит именно на него. И хоть ее глаза подведены карандашом, а черная кожаная куртка украшена металлическими заклепками и пуговицами, она все равно кажется ему не дерзкой, какой хочет выглядеть, вероятнее всего, а милой. И красивой. Эта девушка очень красива. Но точно подросток. Откуда Майкл ее нашел?

– Кто это? – интересуется Джереми у рядом сидящего Вэйда, так как еще никогда не видел ее в крохотном городе Палм-Бей.

Он странно закусывает губу, похотливо разглядывая девчонку.

– Это – Саманта, – оглянувшись на Уолша, отвечает Вэйд. – Увы, – вскидывает он брови, пожав разочарованно плечами, – ей всего четырнадцать.

– Малолетка, – хмыкает Мария, и Джереми невольно отстраняется от нее.

– Это же та самая, которую Майкл позавчера задел своей тачкой? – вмешивается в разговор приятель Гай.

Парни перешептываются. Единственная девушка в компании, Мария, комментирует все, отзываясь о Саманте совсем не лестно.

– Он ее сбил, что ли? – удивляется громко кто-то, и Саманта, за которой Джереми наблюдает, почти не моргая, обращает внимание на последнего, кто говорил о ней.

– Да не-е-ет, – протянув, отмахивается Гай. – Задел просто. Вроде ногу вывихнула. Все в порядке, короче. В полицию заявлять не стала.

Вэйд тихо шепчет, нагибаясь над столом:

– Зато досталось нашему Джеру от отца…

– Я думала, ему нет до него дела, – отзывается Мария удивленно.

Но Джереми их больше не слушает. Слегка прихрамывающую Саманту Майкл сажает напротив Уолша, возле Чейза и Аарона. Они пожимают ей руки, представляясь, и прикалываются над ней бесшумно, пока она не видит. А ей это и не интересно. Ее привлек парень, что сидит противоположно ей. К его шее забавно прильнули завитушки волос, в которых хотелось зарыться пальцами, а глаза у него необычные – кажется, серо-голубые. Хищные. Невероятные.

Только бы не влюбиться...

КОНЕЦ