6 лет

сентябрь 1987 года

Тишину разрушили крики из амбара. Солнце, словно испугавшись, скрылось, и на ферму туманом навалилась мутная серость. Даже вечно ненасытные куры бросились наутек.

Любовь поставила ведро с зерном на землю и следом за мамой и сестрой подошла к амбару.

Смирение обхватила себя руками. Зеленое платье и грязно-коричневые башмаки совсем ее не красили. Мама обняла Смирение одной рукой и притянула к себе. Любовь смотрела на них краем глаза и слушала громкий сердитый голос. Папа. Злится. Снова.

Мамино лицо исказила недовольная гримаса.

— Любовь, оставайся здесь.

Любовь не послушалась и шмыгнула в амбар.

Папины щеки покраснели, как помидоры. Дрожа от ярости, он тыкал пальцем в дядю.

— Ты неадекватный.

Дядюшка Спаситель снисходительно улыбнулся папе. Он был намного выше. И шире. Как бык, возвышающийся над теленком.

Как всегда, дядя говорил спокойно и вежливо.

— Если тебе тут не нравится, Дэвид, уходи. Тебя никто не держит. Кроме того, ты, наверное, прав. Ты гордый человек. Тебе претит жить за чужой счет. Я только прошу дать Милости решать самой. Позволь ей остаться, если она хочет.

Папа рассмеялся лающим смехом.

— Еще раз назовешь ее так, и я…

Дядюшка Спаситель развел руки и улыбнулся. Он сделал шаг к папе, сокращая расстояние между ними.

— И ты что? Ударишь меня? Что ж, хорошо. Если тебе это нужно, чтобы выплеснуть пагубную ярость, вперед. Ударь меня. Все, чего я хочу, чтобы все жили здесь в мире и гармонии, но, если насилие помогает тебе справляться с гневом, пожалуйста, сделай это.

Любовь смотрела во все глаза, ей не терпелось увидеть, что станет делать папа.

Он покачал головой и пнул солому. Развернулся, словно собираясь уйти, но потом бросился к Дядюшке Спасителю и впечатал кулак ему в лицо. Дядя качнулся назад и упал на спину. Мама с криком рванулась вперед, оттолкнув Любовь в сторону. Папа оседлал Дядюшку Спасителя, одной рукой взял его за шею и ударил еще. На этот раз из дядиного носа брызнула кровь. Он перекатился на бок, и алая жидкость закапала на земляной пол. Мама снова закричала, когда папа ткнул дядю лицом в кровь на полу. Он что-то прошептал на ухо дяде, потом встал, отряхнулся и зашагал к двери, но мама схватила его за рубашку.

Любовь смотрела на них, сердце ее учащенно билось.

Папа резко развернулся. По его щекам текли слезы. Он побледнел и запачкался, тело била дрожь. Он быстро обнял Смирение и маму, потом отстранился. Любовь смотрела на него умоляющими глазами, но он даже не взглянул в ее сторону.

Любовь моргнула. Раз, два.

— Если ты нас любишь, то останешься, — сказала мама.

Папа не отреагировал на ее слова и вышел из амбара.

Любовь забрела на пастбище и опустилась на колени во влажную от росы траву. Колени покрывали подсохшие корки. В трещинки забилась грязь, но Любовь не чувствовала боли. Прохладный воздух пробирал до костей, солнце наполовину скрылось за облаками, похожими на дохлых овец. Тело под хлопковым платьем покрылось мурашками, но она не чувствовала холода.

Дрожащими пальцами Любовь погладила лепестки мака. Цветок был красным, как кровь. Крови было много. Пол амбара пропитался ею, запах проник в нос, в горло и в живот, словно невидимая красная дымка.

Желудок заурчал. Отвернув крышку стеклянной банки, Любовь выгребла остатки темно-синего джема, слизнула его с пальцев и замерла, когда до ушей донеслось жужжание.

Любовь присмотрелась к маку. Вопросы в голове жужжали, как две пчелы, кружившие над мохнатой сердцевиной.

Жужжание становилось все громче, сильнее, настойчивее. Любовь подкралась ближе и наклонилась к цветку, разглядев два мохнатых тельца и торчащие сзади жала. Она не боялась пчел. Другие дети боялись. Мама и сестра боялись, а она нет. Жизнь пчел очень коротка. Они умирают, ужалив. Глупые.

Любовь нахмурилась и достала из носка спрятанную иголку, которую позаимствовала из маминого швейного набора.

Она нахмурилась сильнее и потерла ноющую грудину. Мама говорит, что папа с Дядюшкой Спасителем никогда не ладили, но после переезда на ферму стало еще хуже.

Они здесь уже три года, а в прошлом месяце приехала еще одна семья. Теперь на дядиной ферме живут три семьи.

Мама говорила, что Дядюшка Спаситель замечательный, что он спасает людей. Вот почему Любовь начала его так называть. Теперь все зовут его Дядюшка Спаситель. Любовь не помнила, как его звали раньше. На Рождество Дядюшка Спаситель решил, что все они достойны новых, лучших имен. Имен, которые значат что-то хорошее и чистое. Ей нравилось новое имя. До этого ее звали Зоуи, и это имя ничего не значило. Любовь — хорошее имя, потому что значит кое-что важное. Смирение раньше звали Клер, маму — Джойс, а папу — Дэвид. Папа не хотел, чтобы их звали по-новому, и ненавидел свое новое имя. В отличие от остальных, включая новую семью, он много жаловался и говорил гадости про Дядюшку Спасителя. Любовь не знала, что значит «неадекватный», но была уверена, что ничего хорошего.

Боль в груди прошла. Любовь кивнула сама себе.

Хорошо, что папа уехал. Он никогда не улыбался и говорил слишком быстро и неразборчиво. Дядюшка Спаситель всегда улыбается и разговаривает спокойно и четко. Папу никто не слушал, а Дядюшку Спасителя слушают все. Папа не давал им ничего. Дядюшка Спаситель дал им все, включая крышу над головой. Папа никогда не обнимал ее. Он обнимал маму и Смирение, но не ее. Дядюшка Спаситель обнимает ее все время. Он шепчет ей на ушко ласковые слова, когда никто не слышит. Папа никогда так не делал. Для него она была словно невидимкой. Однажды она услышала, как он говорил, что, если бы она не родилась, они были бы счастливы. Он назвал ее случайностью. Сказал, что завести второго ребенка было ошибкой. И когда он так сказал, мама не возразила.

Боль захотела вернуться, но Любовь отогнала ее.

Она подняла банку и поднесла ее к маку. Словно чувствуя что-то неладное, пчелы засуетились, их жужжание становилось все громче и громче, таким громким, что стало отдаваться у нее в голове, словно кто-то колотил кулаками.

Любовь посмотрела на иглу и подумала, что сказала бы мама. В следующую секунду она пожала плечами. На губах заиграла улыбка. Ее не интересует, что скажет мама, только что скажет Дядюшка Спаситель, а он говорит, что кровь — это жизнь. Кроме того, ей любопытно, а если она не захочет, то никто и не узнает.

Любовь подняла голову и сердито посмотрела на коров. Они пялились в ответ своими тупыми, невыразительными глазами. Их она тоже не боится. Она ничего не боится.

В сердце зашевелилось предвкушение, словно разрубленный пополам червяк.

Солнце вырвалось из-за темного облака, и острый луч света упал на кроваво-красные лепестки. Пчелы, кажется, немного успокоились, словно решив, что она ничего не сделает. Словно она просто маленькая девочка, которая слишком боится делать что-то плохое. Но ей почти семь лет, и она видела то, чего не видели другие девочки, и она не отвернулась, не заплакала, не закричала и не сделала ничего другого. Она была спокойна, совсем как Дядюшка Спаситель.

Она наклонила банку к пчеле поменьше. Та сидела на мохнатой серединке цветка, слишком занятая сбором пыльцы, чтобы заметить стеклянную ловушку за спиной.

Любовь положила иголку на бедро и взяла крышку. Держа банку около пчелы, другой рукой она поднесла крышку к самым кровавым лепесткам цветка. Держа банку в левой руке слева от цветка, а крышку в правой справа, она пристально смотрела на пчелу, почти желая, чтобы та заметила и улетела, чтобы не была такой глупой. Но пчела не заметила и не улетела. Скорее наоборот, она еще сильнее сосредоточилась на своем деле. Безмозглая рабочая пчела, работающая на свою умную, сильную королеву.

В голове стучало сильнее, сердце билось чаще. Любовь зажала язык между зубами, задержала дыхание и — хлоп! — прижала крышку к банке, поймав пчелу внутри. Ее товарка моментально пришла в неистовство, зажужжала и заметалась во всех направлениях, но Любовь смотрела только на свою добычу.

Пчела в банке сходила с ума, жужжала так громко, что Любовь едва терпела. Она снова и снова билась о стекло, словно пыталась убить себя. Любовь зачарованно смотрела, как пчела упала в каплю джема размером с ноготь, оставшуюся около горлышка банки, и прилипла. Тонкие лапки увязли в клейком джеме, как сапоги в грязи. Пчела жужжала все громче, как и ее подруга. Любовь наклонилась ближе, задевая стекло ресницами. Пчела стопроцентно влипла, но не сдавалась. Любови это понравилось.

Она отвернула крышку и положила на траву возле своих коленей, затем большим и указательным пальцем взяла иглу. Наклонив горлышко банки к своему лицу, она приподняла банку и поднесла иглу к попавшейся пчеле, которая изо всех сил боролась, но никак не могла освободиться из липкой ловушки. Но тем не менее ее жужжание продолжалось, все громче и громче, отчего голова Любови раскалывалась все сильнее. Пчелу заменило папино лицо, и Любовь расположила острие иглы в миллиметре от мохнатой пчелиной спинки. Ее переполняло любопытство, смешанное с непонятной потребностью. Сосредоточенно нахмурившись, Любовь всадила иглу в пчелу, удивившись тому, как легко и мягко она вошла. Игла пронзила пчелу насквозь, и та замерла, жужжание прекратилось. Одно счастливое мгновение Любовь наслаждалась ответом на свой вопрос. Она не ощущала восторга, просто радость от того, что выяснила, что же произойдет. Пчела умерла, и у нее текла кровь, но эта кровь была не красной, как человеческая. Она была цвета древесного сока.

Любовь почувствовала острую боль в руке и посмотрела на пчелу покрупнее, которая отвалилась от нее во влажную траву, мертвая.

Жало все еще торчало в руке. Вспыхнув от гнева, Любовь вытащила его. Через несколько секунд боль прошла, и гнев сменился любопытством.

Слегка улыбаясь, Любовь поднесла крошечный серебристый клинок к лицу и в изумлении уставилась на него.

Наши дни

Ханна Вудс услышала скрип на лестнице. Вцепившись в простыню, она уставилась на дверь спальни. Сердце всколыхнулось, словно щербет, но успокоилось, когда она сказала себе, что это всего лишь ее младший братишка опять ходит во сне. Других причин для таинственного скрипа нет. Нет причин бояться.

Фыркнув, она включила лампу, откинула простыню, натянула пижаму с сердечками и сунула ноги в еще потные тапочки в виде единорогов. Ей все равно не спится. Мысли метались, как трупная муха, которая никак не перестанет биться в окно.

За окном лунный свет окрасил все вокруг в цвет пожелтевших зубов, навевающий мысли о привидениях и ведьмах, хотя она больше не верила в подобное. В десять лет она слишком взрослая, чтобы верить в сказки.

Грега на лестнице не оказалось. Ханна заглянула в его спальню. Кровать была пуста, простыня свалилась на пол, как будто он торопился.

Ханна на цыпочках подкралась к родительской спальне, улыбаясь папиному храпу, и подумала, не разбудить ли их, чтобы они разобрались с Грегом. Но когда они не высыпаются, то ругаются еще больше, а ей не хотелось, чтобы они завтра ругались. Они всегда ругаются. Иногда она боится, что они разведутся, как родители Джека, и подобные мысли вызывают ощущения, как будто она тонет в супе.

Поглаживая живот, Ханна прокралась мимо родительской спальни к лестнице.

Внизу было темно. Страшно. Страх кольнул, но Ханна подумала про Грега и все, что он может устроить, если не вернуть его в кровать. Кто знает, какие безумные вещи творятся в головах людей, когда они ходят во сне. А Грег и так немного безумен. Ему всего семь лет, и он мал для своего возраста. Он может попробовать вскарабкаться на большой книжный стеллаж в гостиной и опрокинуть его на себя, как злая ведьма из «Волшебника страны Оз». Это было бы ужасно. Как бы он ни раздражал, все же она его очень любит.

Стиснув зубы, Ханна побежала вниз по ступенькам и чуть не поскользнулась.

Чтобы не упасть, она схватилась за перила, и застыла, услышав шарканье в кухне.

В темноте было видно, что дверь на кухню наполовину открыта. Внутри затаились тени, словно дементоры, готовые высосать из нее счастье. Сердце заколотилось, и Ханна заставила себя сосредоточиться на «более важных вопросах», как всегда говорит папа. Грег может пострадать. Нельзя позволить темноте победить. Она должна быть смелой, как Гермиона Грейнджер. Гермиона, с густыми волосами и суперумными идеями.

Набрав воздуха, Ханна пролетела оставшиеся ступеньки и заглянула в кухню. Ее младший брат в пижаме лягушки стоял на коленках на высоком стуле перед шкафчиком рядом с раковиной. Он даже надел свои кеды.

Он вздрогнул и оглянулся. За его спиной сквозь жалюзи пробивался лунный свет, придавая ему немного нездешний вид, так резко он выделялся на остальном фоне, словно бутафорские декорации в плохом фильме.

— Грег… что ты делаешь? — прошипела Ханна.

— Ты же не расскажешь?

— Ты опять ходишь во сне?

— Нет.

— Я тебе не верю. Иначе ты не встал бы.

— Мне все равно, — надулся он, смахивая челку с глаз.

Ханна заметила на столешнице открытый школьный рюкзак в виде божьей коровки.

— Это еще зачем? — В груди зашевелилась паника. — Ты убегаешь?

— Нет, глупая.

— Не называй меня глупой, Грег. Это грубо.

Он отвел глаза:

— Извини. Просто ты все портишь. Никто не должен был знать.

— Знать что.

— Наш секрет.

— Чей секрет?

— Я не могу тебе рассказать.

— Почему?

— Потому что она взяла с меня обещание.

— Кто взял с тебя обещание?

Грег открыл было рот, чтобы ответить, но потом покачал головой:

— Нет. Ты меня не проведешь.

Ханна сдержала раздражение и понизила голос:

— Ладно, если не хочешь говорить, хотя бы скажи, что за секрет.

Грег притворился, что обдумывает ее требование.

— Ладно! Обещай, что не расскажешь.

— Обещаю. Провалиться мне на этом месте.

Брат захихикал и прикрыл рот ладошкой.

— Сегодня я увижу фею!

Ханна закатила глаза:

— Фей не бывает.

— Бывает, — нахмурился Грег.

— Нет, не бывает. Давай возвращайся в кровать, и я ничего не скажу маме с папой.

Он застегнул рюкзак:

— Ни за что. Я обещал. Я должен идти.

— Куда?

— Это секрет.

— Но ты не можешь выйти на улицу ночью один.

— Почему?

— Ну как. Это опасно. Ты можешь споткнуться и сломать щиколотку, и никто не найдет тебя много недель, и ты умрешь от голода. — Ханна помедлила, потом добавила: — И насекомые заберутся через нос тебе в мозг и отложат яйца, потом яйца вылупятся и твой мозг взорвется.

Грег округлил глаза, но покачал головой:

— Я не споткнусь. Я буду очень аккуратным. И я совсем ненадолго. Тут недалеко.

Ханна пожевала волосы и попыталась придумать еще причину, чтобы он не уходил.

— Тебя может забрать чужой человек и запереть в подземелье. Такое случается в реальной жизни, знаешь.

— Нет, не случается. Ты просто пытаешься меня напугать, — сказал Грег, аккуратно опуская рюкзак на пол.

— Как знаешь, — пожала плечами Ханна. — Не верь мне, если не хочешь, но ты не можешь пойти. Если уйдешь, я побегу прямиком наверх и расскажу маме с папой, и они так разозлятся, что запретят тебе играть в приставку на целую неделю.

Грег разинул рот.

— Ты не станешь! Ты же не ябеда. И вообще, если нажалуешься, я расскажу, что ты целовалась с Джеком.

Она ахнула.

— Как ты узнал?

— Я вас видел, — усмехнулся Грег.

Сердце Ханны заколотилось. У нее определенно будут проблемы из-за поцелуя с Джеком. Мама с папой такого не одобряют. Не хотят, чтобы она выросла слишком быстро. Что бы это ни значило. К тому же маме не нравится мама Джека. Они недавно поругались, забирая детей из школы, и когда миссис Пикеринг уходила, мама показала ей средний палец.

— Хорошо. Но я иду с тобой, — сказала Ханна, скрестив руки на груди, чтобы показать, что она серьезно.

— Я не хочу.

— Обломись. Я иду.

— Нет.

— Да.

— Нет-нет-нет.

— Да-да-да.

Ханна схватила рюкзак, но Грег держал крепко, и они начали перетягивать его туда-сюда.

— Хватит, Ханна, перестань! Ты их разбудишь.

— Я перестану, — она вырвала рюкзак у него из рук и подняла над головой, — когда ты разрешишь мне пойти с тобой.

Грег поднял глаза на рюкзак и сердито зыркнул на нее, откинул челку. Ханна видела, как крутятся шестеренки в его маленьком мозгу. Через несколько секунд он кивнул.

— Хорошо, — сказала она, испытывая чувство вины, но и облегчения.

Грег протянул руку, и она отдала ему рюкзак.

— И что у тебя там?

Он постучал пальцем по своему носу.

Ее младший брат широко улыбнулся и закинул рюкзак на плечо. Радуясь, что он снова в хорошем настроении, Ханна улыбнулась, но у нее засосало под ложечкой. То, что они делают, плохо, но в это время ночи все спят, и, если они доберутся туда, где по представлениям Грега живет фея, и быстренько вернутся домой, мама с папой никогда не узнают, что они выходили из дома.

Грег поднялся на цыпочки и снял ключ с крючка возле входной двери. Ханна посмотрела на свои тапочки-единорожки. Они всего на несколько минут, и на улице сухо. Женщина из прогноза погоды сказала, что аномальная жара продлится несколько недель.

Она оглянулась на темную лестницу. Мама с папой так много ссорятся, что перестали интересоваться ею. Даже когда она показала маме похвалу от директора за рисунок отравленного яблока, мама выглядела равнодушной. За Грегом еще присматривают, потому что он ребенок, но она большую часть времени вынуждена заботиться о себе сама. Это нечестно. И папа всегда слишком занят утилизацией старой мебели, чтобы обращать на нее внимание.

Чувство вины сменилось приятной дрожью предвкушения. Они с Грегом поступают плохо, но мама с папой никогда не узнают.

Грег отпер входную дверь. Ханна бросила последний взгляд на лестницу и вышла следом за ним в теплую и влажную ночь.

Наши дни

Лили Вудс услышала хлопок входной двери и села в кровати. Сердце трепыхалось, словно птенец. Она положила ладонь на грудь и, взглянув на часы, с удивлением отметила, что еще только два часа ночи. Рядом похрапывал Джон, простыня сбилась у него в ногах. Он даже не дернулся, что не удивительно. Его и ядерным взрывом не разбудишь.

Она посмотрела на умиротворенное лицо мужа и нахмурилась. Вчера вечером они опять поругались, и начала она. Ее мучала совесть, но она все равно считала, что права. Он стал совсем непохож на себя. Уже некоторое время не был нормальным.

Лили прикусила обкусанную кутикулу на большом пальце. Тупая боль снова пришла, распространяясь в груди, словно болезнь. А ведь они были так счастливы. Поддразнивали друг друга, обнимались на диване, обсуждали прошедший день, но теперь, кажется, только и делают, что задевают друг друга по пустякам и ссорятся. И дети, должно быть, это чувствуют. Особенно Ханна. Лили только надеялась, что дети не слышали их вчера вечером. Они старались говорить тихо, но злость никуда не делась.

Покачав головой, она встала с кровати и накинула шелковый халат. Ночь была невыносимо жаркой. Душной. Лили решила, что хлопок двери ей показался. Джон всегда запирает ее на ночь, так что она никак не могла хлопнуть, если только к ним никто не залез.

Она остановилась в дверях спальни и оглянулась на мужа, раздумывая, стоит ли его будить. Если разбудит, он, пожалуй, начнет жаловаться и они снова поссорятся. Кроме того, она не из тех, кто перекладывает подобное на партнера. Может, она и напоминает телосложением эльфа, но отнюдь не слабачка.

Стиснув зубы, Лили сунула ноги в тапочки, достала из-под кровати теннисную ракетку и вышла из спальни.

К ее облегчению, в коридоре было прохладнее. Она прислушалась, но не услышала ничего, кроме напоминавшего Дарта Вейдера сопения Джона. Как всегда, муж и дети заснули мгновенно, тогда как она лежала без сна, одолеваемая мыслями и заботами, которые невозможно укротить.

Дверь в спальню Грега была распахнута. Закрыв ее, Лили медленно спустилась по лестнице, останавливаясь каждые пару шагов, чтобы прислушаться. В доме не раздавалось никаких подозрительных звуков, и она уверилась, что хлопок ей приснился. Спустившись на последнюю ступеньку, она включила свет и посмотрела направо. Дверь на кухню была широко открыта. Лили пересекла коридор и вошла в кухню. Быстрый осмотр показал отсутствие нарушителей и битого стекла — ничего необычного, за исключением того, что один из стульев был передвинут от барной стойки к столешнице. Странно. Она попыталась вспомнить, двигала ли Ханна, Грег или Джон стул перед сном, и не смогла. Она точно не двигала. В голову пришла ужасная мысль, и Лили зависла. Неужели Джон… нет, он не стал бы, особенно когда в доме дети, и в любом случае, ничего такого не происходило. Как всегда, она живо вообразила самое страшное.

Испытывая тошноту, Лили передвинула стул на его обычное место и вышла их кухни.

Она заглянула в столовую и не заметила ничего странного. Гостиная тоже казалась обычной; на кофейном столике в центре комнаты стояли пустые пивные банки и ее винный бокал. Сквозь потолок слышался храп Джона. Никого тут нет. Должно быть, звук захлопнувшейся двери ей показался.

Лили опустила теннисную ракетку и, размышляя, пошла по коридору. Она ушла спать раньше Джона, да. Он сказал, что хочет досмотреть фильм, который они начали вместе. Все еще сердитая из-за их ссоры, она умчалась спать, даже не поцеловав его на ночь. Она ждала, что он поднимется через некоторое время проверить, в порядке ли она, но он не поднялся. Усталость после напряженной учебной недели в сочетании с избытком красного вина означала, что она не смогла дождаться его, чтобы выяснить отношения — второй раз за вечер. Очевидно, она отрубилась и на кухне что-то произошло, что-то, потребовавшее передвинуть кухонный стул.

Озадаченная Лили остановилась у подножия лестницы и посмотрела на входную дверь. Закрыта. Ключ висит на крючке. Никто не вломился. Никто не хлопал дверью. Ей точно приснилось.

Вздохнув, она выключила свет и принялась подниматься.

Морщась при каждом скрипе, она на цыпочках прошла мимо детских спален, на несколько секунд согретая мыслями о своих маленьких мальчике и девочке, спящих в кроватках. Она так сильно их любит, что это даже пугает. В тот миг как родилась Ханна и Лили увидела ее прекрасное личико, она поняла, что больше никогда у нее не будет ни одного беззаботного дня.

Она скользнула в хозяйскую спальню, и по ее телу прошла странная дрожь. Лили мрачно посмотрела на Джона и забралась обратно под влажную простыню, зная, что вряд ли заснет снова.

7 лет

сентябрь 1988 года

Ветер щипал Любовь за щеки. Ледяные зубы покусывали уши, словно змеи горгоны Медузы. Смаргивая слезы, она юркнула в фургон, который делила с матерью и сестрой, и захлопнула дверь. Наслаждаясь теплом, она налила себе чашку мятного чая — если помыть чайник, то мама не узнает, что она им пользовалась, — потом села по-турецки на кровать и достала лист бумаги. Учительница Надежда часто просила Любовь прочесть остальному классу новость недели, потому что она лучшая ученица. Даже несмотря на то, что Смирение старше, Любовь лучше. Сейчас они читают «Паутину Шарлотты», глупую историю про поросенка по имени Уилбур и его подружку паучиху Шарлотту. Другим детям, кажется, нравится, но Любовь считает ее скучной и предсказуемой. Она предпочитает мифы о богах и богинях, которые пользовались своей особой силой, чтобы уничтожать или спасать людей, в зависимости от настроения.

Еще ей нравится читать ежемесячный вестник, в котором всегда описываются интересные события, происходящие в общине. И там всегда упоминается Дядюшка Спаситель, а она любит читать про него. Он такой сильный и умный. Иногда она думала, что он похож на настоящего Зевса. Улыбнувшись этой мысли, Любовь сделала глоток чая и начала читать.

Любовь положила вестник на колени и хлебнула чая. В голове теснились новые слова, которые она только что прочитала. Она пыталась осмыслить их, понять, что значат длинные слова вроде «акклиматизация» и «цинизм», но это было невозможно. Отчасти ей хотелось, чтобы мама была здесь и объяснила. Но в то же время она радовалась, что мама на морозе собирает ежевику со Смирением. Мама странная: всегда старается поощрять ее играть с другими детьми, хотя Любови хочется только таскаться за Дядюшкой Спасителем.

Она подумала было пойти в фургон к Надежде и спросить, что значат эти слова, но уже пригрелась и не хотела выходить на улицу. Кроме того, самое важное ясно и так: будет специальная церемония для новеньких и всем выдадут маски. У нее задрожали коленки. Любовь представила, как дядя проводит церемонию, и ее сердце переполнилось от восторга. Он такой необыкновенный, и ее заставляет чувствовать себя необыкновенной. Все им восхищаются, совсем как в старину люди восхищались Зевсом.

Улыбнувшись, она вернулась к вестнику.

Сердце Любови колотилось о ребра. Она перечитала слова, и ее руки задрожали. Снаружи ветер обрушивался на ферму так же, как гнев и замешательство обрушивались на ее разум.

Нахмурившись, она скомкала вестник и швырнула в стену фургона.

Все знали про глупое поведение Добродетели и что Дядюшка Спаситель спас ее, но поцелуй в коленку — это что-то новенькое. И неправильное. Он не должен дарить Добродетели особенные подарки вроде поцелуев. Добродетель идиотка — медленная, ленивая девчонка, которая ничем не заслуживает подобного. Да, это показывает, какой хороший человек Дядюшка Спаситель, но Любови это не нравится. Ни капельки не нравится.

Закрыв глаза, она представила себе историю, от которой ей полегчало. История начиналась тем, что на Добродетель напали змеи горгоны Медузы, и заканчивалась ее превращением в камень.

Наши дни

Ночь была ужасно темной, а воздух таким неподвижным и тихим, что находиться на улице казалось неправильным.

Все дома на Черри-Три-клоуз спали, закрыв глаза. Облака облепили луну, словно наклейки в книжке, так что Ханне с Грегом приходилось полагаться на уличные фонари, а с ними что-то было не так. Вместо ровных, ярких полос света они мигали, словно трепещущие веки. Так бывало с ее лучшей подругой Люси во время припадков. На губах выступала пена, и все ее тело тряслось, будто от удара током. Это было страшно. Почти так же страшно, как идти по улице среди ночи без взрослых.

У Ханны заболел живот. Она опустила взгляд на улыбающееся личико Грега, разрываясь между нежеланием испортить ему веселье, нежеланием, чтобы он рассказывал про ее поцелуй с Джеком Пикерингом, нежеланием, чтобы он посчитал ее не смелой, и отчаянным желанием вернуться домой, где они будут в безопасности.

— Сколько еще идти? — спросила она.

— Недалеко.

— Знаю, но сколько именно?

— Ух…

— Скажи, куда мы идем, Грег, и я посчитаю.

— Нет. Это мой квест.

Она фыркнула:

— Квест? О чем ты?

— Ты что, не знаешь, что такое квест?

— Конечно знаю. Но это не квест. Это просто глупая прогулка посреди ночи, чтобы увидеть то, чего не существует и все равно не будет там, когда мы дойдем.

— Вот поэтому я и не хотел, чтобы ты шла. Я знал, что ты будешь такой, — сказал Грег, сдувая мешающиеся волосы.

— Какой?

Он пожал плечами и отвел взгляд. В его глазах блестели слезы. Он шмыгнул носом и прибавил шагу, резко размахивая руками. Ханна пошла быстрее, чтобы угнаться за ним, в животе крутило.

В конце их улицы Грег повернул налево, и они начали подниматься на холм. На вершине живет его подружка, Аврора Уайт, и Ханна подумала, не туда ли направляется ее брат. Аврора довольно странная девочка. Однажды она пришла к ним в гости на ужин и подожгла обрывок газеты, а потом бросила в камин, где остался след. Мама узнала и очень вежливо сказала Авроре, что так делать небезопасно. Вместо того чтобы извиниться, Аврора расплакалась, уткнулась лицом в колени и отказывалась что-либо делать или говорить, пока ее не забрали. С тех пор она больше не приходит в гости, и Ханна этому рада. Аврора всегда пялилась на нее, и от ее взгляда все внутри Ханны холодело. Она не понимает, почему Аврора нравится Грегу, но он немного другой, так что, наверное, дело в этом. У него почти нет друзей в школе, и он не играет с другими мальчиками на переменах или в обеденный перерыв. Иногда некоторые мальчики говорят ему гадости, и ей приходится просить их оставить его в покое. Из-за этого она беспокоится, что будет в следующем году, когда она перейдет в старшую школу.

Они покинули Черри-Три-клоуз, обогнули новые постройки на Мэйпл-корт и вышли на Догвуд-стрит.

На Догвуд-стрит не было деревьев, цветов или аккуратно подстриженных лужаек. На ней были матрасы, шины и пустые пивные банки. На тротуаре валялись осколки стекла и окурки сигарет, и кто-то привязал к полиэтиленовому пакету два покрытых слизью воздушных шарика. Щербатая дорога напоминала окаменелые ископаемые, и было очень шумно. Лаяли собаки. Гремела музыка. Плакал ребенок. А в воздухе стоял странный, противный запах.

— Что это? — спросил Грег, сморщив нос.

— Не знаю. Мне тут не нравится. Думаю, нам лучше вернуться.

— Ни за что. Ты обещала. И мы почти пришли.

— Почти пришли?

Ханна схватила его за рюкзак и дернула к себе.

— Эй! Пусти!

— Пущу, когда скажешь, куда мы…

Она замолчала, заметив впереди двух мужчин.

Ханна уперлась горячей ладонью в грудь Грега. Он остановился и проследил за ее взглядом. Несколько секунд они с Грегом стояли на тротуаре под уличным фонарем, вытаращив глаза и разинув рты. Музыка заглушала слова мужчин, но было видно, что они злы друг на друга. Ханна никогда в жизни не видела настоящей драки, только по телевизору, так что на мгновение была слишком потрясена и могла только смотреть. Грег прикрыл рот ладошкой и сделал шаг назад. В груди поселилась холодная тяжесть, и Ханна тоже попятилась.

Мужчины начали толкать друг друга в грудь. Один занес руку и ударил второго, тот увернулся, покачнулся в сторону и расхохотался.

Ханна рывком схватила Грега за руку и затащила за голубую машину. Не заботясь о нежности, она заставила его сесть на корточки в нескольких дюймах от номерного знака, и сама встала на коленки рядом на гравийную дорогу. Грег поднял бровь, и она поднесла палец к губам, а затем показала на мужчин.

По улице разносились крики.

Ханна выглянула из-за машины и увидела, как более высокий мужчина ударил другого по лицу. Низкий отшатнулся назад, и из прохода между домами выбежал еще один мужчина. Низкий мужчина и прибежавший бросились на высокого, теперь их было двое на одного. Высокий начал кричать и отбиваться, но через пару секунд упал на землю, а противники насели на него и начали молотить кулаками по телу.

Ханна схватилась за горло и отвела взгляд. Челюсть сжалась. Накатила паника, но Ханна затолкала ее обратно: пока они с Грегом прячутся за машиной, им ничего не грозит. Мужчине на земле не повезло, но они с Грегом ничем не могут ему помочь. Они должны сидеть тихо и прятаться, пока мужчины не уйдут. Если они выполнят это, то все будет хорошо.

Вдруг Грег высунулся из-за машины посмотреть, что происходит. Он ахнул, и Ханна дернула его обратно.

Звуки драки прекратились.

Грохот сердца отдавался в ушах. Ханна медленно подняла голову за задним стеклом. Низкий мужчина показывал в их сторону. Он что-то сказал, и его товарищ повернулся. Один из них пнул лежавшего мужчину.

Ханна затаила дыхание. Может, все закончилось. Может, Грег их не выдал.

Мужчины еще поговорили, потом один из них достал что-то из кармана. Что-то блеснувшее в лунном свете. Они повернулись к голубой машине. Один вытер футболкой лицо от крови. Второй что-то сказал, и они засмеялись. Потом пошли к машине. К ним с Грегом.

В горле взорвалась боль. Ханна посмотрела на Грега.

— Они нас заметили.

Она схватила его за руку, подняла на ноги и дернула за собой, огибая машину с другой стороны.

Они побежали. Один из ее тапочек-единорогов соскользнул с ноги.

Позади по земле застучали шаги. Один из мужчин крикнул, чтобы они остановились. Второй засмеялся, визгливо и возбужденно, как гиена. Но оба побежали за ними очень-очень быстро.

Наши дни

Лили Вудс не могла заснуть. Как будто ее мозг — книга, которую листают миллион невидимых рук и отказываются остановиться. В голове мелькали мысль за мыслью, тревога за тревогой. Она пыталась считать в обратную сторону от ста, пересчитывала овец, представляла золотой пляж с ласковыми бирюзовыми волнами, вспоминала летний отпуск в Коста-Брава несколько лет назад. Ничего не помогало. В голове продолжался тоненький звон, и она беспокоилась, что вдруг у нее тиннит[2]. Когда в машине не было детей, она включала музыку очень громко — неужели она повредила свои уши навсегда? Она сильно прижалась ухом к подушке в надежде, что звон прекратится, но ничего не изменилось. Перевернувшись на другой бок, она попыталась игнорировать звук, но стало только хуже. Звон перекрывал все другие мысли, так что Лили стала представлять, каким будет их грядущий отпуск на Майорке, и нахмурилась не в силах остановить приступ тревоги. Будут ли они с Джоном ссориться каждый день, как последние несколько месяцев? Найдутся ли у них темы для разговоров? Будет ли Джон уходить и отказываться говорить с ней, как вчера вечером? Боль в груди усилилась.

Лили сосредоточилась на его Дартвейдеровском сопении и агрессивно перевернулась на другой бок, изо всех сил шурша простыней. Она понимала, что это по-детски, но ее раздражало, как легко он засыпает, когда она ночь за ночью сходит с ума от недостатка сна. Из-за этого она думала, что ему плевать на их частые ссоры, отчего злость только усиливалась. Лили стала думать про Джульетту Пикеринг и замечание Джона о том, как хорошо та выглядит для своего возраста, потом мысленно заново проиграла их недавнюю ссору возле школы. Джульетта спросила, все ли в порядке с Ханной. Мол, она заметила, что девочка стала меньше улыбаться, а Лили огрызнулась, чтобы она занималась своими делами и что Ханна в порядке. Джульетта сказала ей остыть, и Лили — которая никогда в жизни не ругалась — велела ей самой заткнуться. Тут их прервала милая молодая помощница учителя, мисс Миллс, с вопросом, могут ли они поговорить о Греге. Джульетта возмущенно зыркнула на нее и удалилась, ее фальшивые сиськи даже не колыхнулись, как пара сферических пресс-папье. Она споткнулась о бордюр в своих дурацких шпильках, и теперь это воспоминание вызвало у Лили улыбку в темноте спальни. Бесценно. И выражение на оранжевом от искусственного загара лице Джульетты — совершенство. Надо написать Джорджи и рассказать ей.

Вздохнув, Лили закатила глаза. Ей было стыдно, что она слишком остро отреагировала на замечание, и она пообещала себе быть вежливой при следующей встрече. Будем надеяться, что Джульетта поступит так же, и дальше они будут общаться, как положено двум цивилизованным взрослым.

Кусая щеку, Лили думала о том, что сказала мисс Миллс про Грега. Во время обеденного перерыва она обнаружила его в туалете. По словам мисс Миллс, сначала он не признавался, почему решил есть принесенный с собой обед в туалете, но в итоге она выяснила, что другие мальчики обижали его, а лучшая подружка Аврора не заступилась и они сильно поссорились, и поскольку ему больше не с кем было есть обед, он решил есть в одиночестве в туалете для мальчиков.

Лили еще не успела поговорить с ним об этом, потому что закрутилась: отвезти Ханну на балет и приготовить еду, забрать ее и так далее. Она пообещала себе поговорить с ним завтра. Бедный малыш немного чудной. Он не так легко сходится с людьми, как Ханна. Ханна больше экстраверт. Куда бы они ни ехали в отпуск, она заводила друзей у бассейна, а Грег обычно был сам по себе. В прошлом году он был очарован ящерицами. Каждый раз, когда видел одну, преследовал бедняжку и пытался поймать, но, слава богу, у него не получалось, хотя это не мешало ему пытаться снова. Ее малыш очень настойчивый. Упрямый, как ржавчина, весь в отца. Весь в нее, если подумать. Упрямую и слишком тревожную.

Ее антипсихотики. Черт. Она забыла забрать их. Опять. С последней таблетки прошло уже три дня. Наверное, поэтому у нее все время кружится голова. Завтра суббота, а значит она останется без таблеток еще на два дня, если только не отправится в больницу, чтобы отсидеть несколько часов в очереди, на что у нее совершенно нет времени.

К горлу подкатила тошнота.

Джон не знает. И не узнает. Она ему не скажет. Он читает ей нотации, когда она забывает заказать или забрать лекарства. Проблема в том, что их отсутствие очень плохо сказывается на ней. Однажды, примерно шесть лет назад, она забыла взять их с собой в отпуск, и результат оказался катастрофическим. Джон пытался связаться с ее терапевтом, чтобы тот отправил ее рецепт в аптеку на Родосе, но он отказался — по какой-то глупой протокольной причине, которую она не помнила, — и остаток отпуска превратился в ад. Головокружение, рвота, острая тревога, которую она была не в состоянии контролировать. Поразительно, как быстро включились побочные эффекты от абстиненции. У нее даже появлялись мысли о самоубийстве, чего не случалось с того года, когда родилась Ханна.

Джон ее поддерживал, но каждый раз, когда она забывала о таблетках, его терпение таяло. Теперь она скрывала от него, если вдруг забывала, что все еще происходило время от времени. Ей правда необходимо придумать систему, но с детьми, работой и постоянными ссорами с Джоном у нее просто нет на это времени.

В голове раздался голос Джона: «Отмазки, отмазки, отмазки. Просто сделай».

Лили понимала, что он прав. Завтра первым делом она установит напоминание на Алексу. Это же возможно, верно? Алекса — недавнее приобретение, и Лили все еще привыкала к ней. Джон намного лучше нее разбирается в технических новинках и социальных сетях. Вечерами он практически живет в своем телефоне, что стало еще одной причиной напряженности между ними. Еще одной причиной, которая заставляла ее гадать, не общается ли он с кем-то, с кем не следует. Ее подмывало заглянуть ему через плечо и проверить, но если он узнает, что она его подозревает, то, наверное, психанет.

Совсем как она.

Лили уставилась на его затылок. Раньше она потянулась бы и ласково погладила его шею, просто чтобы коснуться его кожи.

Раньше ей нравилось делить с ним постель, она с нетерпением ждала утренних и ночных объятий, которые на первых порах часто вели к сексу. Теперь она не испытывала желания прикасаться к нему, только ужасное стеснение в груди, в котором она узнавала своего старого врага — тревожность.

8 лет

ноябрь 1988 года

Когда мама закончила читать вестник, она выглядела странно. Осунувшейся и пожелтевшей, словно высохший лимон.

Смирение бросила взгляд на Любовь и спросила:

— Что такое, мама? Что там написано?

Мама не ответила. Ее рука поднялась к горлу и зависла там, трепыхаясь, словно умирающая рыбка. Мама зажмурилась и уронила подбородок на грудь.

Сестра потянулась к вестнику, но Любовь выхватила его, забежала в крошечную ванную и заперла дверь. Ей не нужно было в туалет. Она хотела прочитать в одиночестве.

Кровь? Кровь Добродетели?

Любовь прочла вестник еще раз. Если благодаря крови у Дядюшки Спасителя прошли головные боли, это хорошо. Ей ненавистна мысль о том, что он страдает от боли, но неприятно, что ему стало лучше от крови Добродетели. Она хотела сама помочь ему. Ей необходимо быть особенной, важной и достаточно могущественной, чтобы победить его мигрени.

Любовь перечитала текст, отчаянно желая узнать, есть ли способ это сделать, и верно — в первый раз она это упустила, но так и есть, написано черным по белому, — надежда есть: «Разве удивительно, что кровь наших детей содержит такую благодать?»

«Кровь наших детей». Не только Добродетели. Ее тоже.

От облегчения закружилась голова. Любовь смыла воду и отперла дверь. Снаружи стояла Смирение и пристально смотрела на нее. Не говоря ни слова, она вырвала вестник из руки Любви, развернулась на пятках и прильнула к маме на диване.

Любовь смотрела, как мама притянула Смирение ближе, смотрела, как мама рассеянно гладит русые волосы сестры, слушала, как они обсуждают, что кровь Добродетели избавила Дядюшку Спасителя от мигреней. Когда мама прошептала, что это невозможно, что это миф, опасная ложь, что она беспокоится о душевном состоянии Дядюшки Спасителя, Любовь нахмурилась.

Смирение согласно кивнула, и сердце Любви вскипело. Она не могла поверить в их поведение. Дядя самый добрый, самый великий человек в мире. Как смеет мама вести себя так, будто он неправ? И еще поддакивающая Смирение, слишком глупая, чтобы думать самостоятельно.

Дрожа, Любовь вышла из фургона в морозный день, чтобы найти Дядюшку Спасителя, полная решимости сказать ему, что она верит в историю с кровью и, если он хочет, то может взять и ее кровь.

Наши дни

Ханна не знала, куда бежит, знала только, что так надо. Если мужчины их догонят, то сделают что-нибудь нехорошее. Маме с папой не нравилось, когда она смотрела взрослые новости, потому что там рассказывают жуткие вещи, но она периодически улавливала отрывки и с тех пор истории не выходили у нее из головы и преследовали. Например, история о маленькой девочке, которая пропала где-то неподалеку и так и не нашлась.

Ханна оглянулась. Мужчины приближались. Впереди был мост, а за ним дорога кончалась. За тупиком чернел лес. Среди деревьев нет фонарей, а значит, плохие мужчины не смогут их увидеть. Но и они не смогут увидеть плохих мужчин.

Грег замедлился. Ханна дернула его руку и потащила за собой.

— Не останавливайся, Грег! Они нас поймают!

Он застонал и ускорился. Легкие горели, и Ханна представила, каково Грегу. Пот заливал глаза и струился по спине. Рюкзак Грега глухо стучал по его спине. Она подумала сказать ему бросить его, но тогда ему придется остановиться, а им нельзя сбавлять скорость.

— Я… больше… не могу!

— Можешь. Надо.

Они забежали под мост, и их окутала кромешная тьма. Плечи Ханны дрожали, а ноги превратились в желе. Она споткнулась и еле удержалась на ногах. Грег поддержал ее, и они побежали к чернеющему лесу.

— Надо спрятаться, — сказала Ханна.

Она слышала топот мужчин. Они не отставали и не сдавались.

Она дернула Грега дальше в лес. Фонари остались далеко позади, деревья сомкнулись над головой и закрыли луну, так что Ханна видела всего на несколько дюймов под ногами.

— Слишком темно, — прошептала она, притормаживая.

— Подожди, — сказал Грег.

Она услышала, как он расстегнул молнию и принялся рыться в рюкзаке.

В глаз попал узкий красный лучик.

— Уй.

— Извини.

Он отвел лазерную указку в сторону, и лучик упал покрытую мхом стену из беспорядочно наваленных камней и деревьев.

— Быстро. За нее!

Ханна выхватила у него фонарик и потащила брата по ухабистой земле.

Они сели на корточки позади замшелой стены и закрыли рты ладошками. Оба тяжело и громко дышали. Слишком громко для лесной тишины — которая внезапно взорвалась треском и шорохами. Мужчины здесь.

Ханна попыталась замедлить сердцебиение и успокоить грохот в ушах, но это было невозможно. Она надеялась, что мужчины не услышат ее.

Она выключила красный фонарик. Потная ладошка Грега нашла ее руку. Ханна крепко сжала ее.

— Мне страшно, — прошептал Грег.

Она хотела сказать ему сидеть тихо, но не посмела заговорить.

В лесу стало тихо. Ханна внимательно прислушалась. Под деревьями вновь воцарилась тишина. Видели их мужчины? Видели они красный огонек? Смотрят ли прямо на место, где прячутся они с Грегом?

Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Ханна еще крепче сжала ладонь Грега, он сжал ее в ответ и придвинулся ближе. Лучше бы он не шевелился: даже такое крошечное движение создало шум, который могли услышать мужчины.

Стало очень темно. Ханна посмотрела наверх. Ничего не увидела. Она не видела лица Грега, только его силуэт.

Невозможно понять, где мужчины. Она слышала, как они вошли в лес, а потом все затихло, отчего ей казалось, что они стоят здесь, недалеко, может быть прямо перед стеной. Стоит им с Грегом издать хотя бы звук, мужчины услышат, и что тогда? Эти мужчины плохие. Они покалечили другого. Объединились против него и избили, а теперь преследуют их с Грегом. Только очень плохие люди будут так делать. Если они поймают ее и ее младшего братишку, значит ли это, что покалечат их тоже?

Ханна покачала головой и застыла от ужаса, что они услышали шорох ее волос. У нее пышные кудрявые волосы. Она слышала, как они шуршали, а значит, мужчины тоже могли услышать.

Она сглотнула и тут же пожалела об этом. Даже глотание казалось громким на фоне остальной тишины.

Ханна гадала, плачет ли ее младший братик. Его ладошка дрожала в ее руке. Ей захотелось сказать, что все будет хорошо, но она не могла говорить и не знала, правда ли это. Мужчины могут стоять с другой стороны от их укромного места и ждать, пока она или Грег издадут какой-нибудь звук.

Грег заерзал на месте. Это тоже произвело шум. Короткий, тихий шорох. Ханна сильно стиснула его ладонь, давая понять, чтобы не шевелился, и он шмыгнул носом. Ее сердце заколотилось. Шмыганье было очень тихим, но мужчины и его могли услышать.

Вдруг она рассердилась на Грега. Это он во всем виноват. Если бы он не верил в дурацких фей, они не оказались бы здесь среди ночи, преследуемые двумя гадкими мужчинами. Они спокойно и уютно спали бы в своих кроватях. Еще она злилась на того, кто уговорил его уйти из дома ночью, чтобы увидеть фею. Это было глупо, нелепо и опасно, и ей не следовало идти с ним. Ханна нахмурилась, разозлившись на себя. Она старшая сестра Грега. Ее долг приглядывать за ним и оберегать, но она допустила это, потому что испугалась, что он расскажет про ее поцелуй с Джеком. Не будь она такой трусихой, позволила бы ему рассказать маме. Да, мама отчитала бы ее, но и только. Не такая уж беда, просто ей не хотелось сердить маму, та и так все время сердится на папу.

— Теперь можем идти? — прошептал Грег ей на ухо.

Прижав палец к его губам, Ханна покачала головой, надеясь, что он поймет, и изо всех сил надеясь, что мужчины не слышали его голос, который прозвучал ужасно громко.

Дрожа, Ханна держала братишку за руку и прижимала палец к его губам. Ее сердце колотилось, как лапка Топотуна в мультике «Бэмби». Дыхание Грега было слишком частым и громким, и она испугалась, что у него начнется приступ астмы. Их не было уже некоторое время, но когда они случались, мама с папой использовали большой насос, качая воздух в его легкие, чтобы он не умер. Если у Грега случится приступ, плохие мужчины ни за что это не пропустят, и она никак не сможет ему помочь. Она хотела спросить его, положил ли он в рюкзак ингалятор, но прикусила язык. Если приступ будет несильным, маленького ингалятора может оказаться достаточно, чтобы спасти Грега.

У нее разболелась голова, и хотелось домой. Она не могла поверить во все происходящее. Всего несколько минут назад она стояла на кухне и пыталась убедить Грега не выходить из дома. Почему, ну почему она сдалась?

Услышав тяжелое дыхание мужчин, Ханна вздрогнула. Сжала зубы и прислушалась. Атмосфера изменилась. В воздухе распространился странный табачно-травяной запах с Догвуд-стрит. Послышался шорох, шарканье ног, глухой удар.

— Мелкие говнюки сбежали.

— Они все равно нас не разглядели. Слишком темно.

— Нет. Надо искать дальше. Они нас видели. Они видели, что мы сделали. Света хватало…

— Не. Я ухожу.

— Пофиг. Иди. Думаешь, мне не насрать?

— Да ладно, Радж, нам надо убрать Рыжего. Мы сильно его избили. Может, стоит подкинуть его к больничке? Он ничего не скажет.

— Эй. Погоди. Мой телефон.

Ханна чуть не ахнула. Если мужчина воспользуется фонариком на телефоне, то может додуматься посмотреть за стеной. Может увидеть их.

— Не, чувак. Я сваливаю.

— Хорошо. Пошел на хрен.

Ханну отпустило. Она внимательно прислушивалась к тому, как мужские шаги шаркали по сухой земле и становились все тише и тише, пока совсем не смолкли. Они ушли, она уверена. Убрав руку ото рта, она отпустила липкую ладошку Грега.

— Ушли? — прошептал Грег.

— Да. Уф-ф. Чуть не попались.

Она включила лазерную указку и направила на землю. Рядом с ее тапочком-единорогом, на куче мха извивался склизкий червяк.

— Фу.

— Они говорили плохие слова, — сказал Грег.

— Они плохие люди, вот почему. Идем домой.

— Нет! Мы еще не видели фею.

— Ты издеваешься? Грег, нас чуть не поймали два злых дядьки, которые избили третьего. Здесь опасно. Нам надо домой.

— Но мы так близко! — заныл он.

Ханна схватила его запястье и вытащила из-за замшелой стены.

— Мне все равно. Мы идем домой.

— Нет.

— Да.

— Нет. Я хочу увидеть фею.

— Что, если они вернутся? Они могут привести друзей. Они могут принести ножи!

Грег споткнулся, и Ханна удержала его. Он шмыгнул носом.

— Мы так близко. Это прямо за лесом. Там тропинка. Видишь.

Он показал на землю. Ханна отыскала красным огоньком тропу и проследила путь узким лучом.

— Откуда тебе знать, что она ведет туда? Тут, наверное, полно тропинок.

— Она ведет к лесной школе. Мы ходили туда с классом.

Тропинка выглядела жутко, но слегка знакомо, и Ханна поняла, что и сама в прошлом году ходила по ней на экскурсию в лесную школу. Тропинка вела к небольшой группе домов чем-то похожих на их, довольно близко к дому Джека Пикеринга. Она вспомнила, что Джек рассказывал про тропинку. Говорил, что любит играть в войнушку в лесу с братьями. Ханна знала, где живет Джек, потому что летом была у него на дне рождения.

Она нахмурилась и попыталась вспомнить, сколько идти до конца леса.

Грег сидел на земле, скрестив руки и ноги. Он пытался сдуть челку с глаз, но волосы прилипли ко лбу.

— Я не пойду домой. Пока не увижу фею.

Ханна покусала щеку изнутри, гадая, сколько сейчас времени. Еще очень темно. Они отсутствуют не так уж долго. Если поторопиться, то можно добраться куда надо Грегу. Он очень быстро поймет, что никаких фей там нет, и тогда они смогут бегом вернуться домой и лечь в постели. Мама с папой никогда не узнают, что они уходили. Это будет их маленькая тайна. Ее и Грега. Навсегда.

— Ладно. Но только очень быстро. Если мама с папой проснутся и поймут, что нас нет дома, у нас будут большие проблемы.

— У вас уже большие проблемы, солнышко.

На ее красную точку легло ярко-желтое пятно.

Ханна ахнула. Голос. Мужской. Мужчина с фонариком на телефоне. Она резко развернулась и направила красный луч на его лицо. Он улыбался, но улыбка была ненастоящая. Она не затронула его глаза, только сухие, потрескавшиеся губы.

Ханна глянула ему за спину. Похоже, он один. Наверное, второй мужчина ушел.

Он посветил фонариком сначала на нее, потом на Грега.

— Попались.

Наши дни

Лили рылась в шкафчике с лекарствами, сбрасывая все ненужное в раковину. Наполовину использованный тюбик с детской зубной пастой — она хранила его на случай, если они с Джоном заведут третьего ребенка, но двух оказалось более чем достаточно. Несколько упаковок обезболивающих, презерватив — они уже много месяцев не занимались любовью. Древний тюбик вазелина, пластыри со Свинкой Пеппой, «Калпол».

Она нахмурилась, зевнула так широко, что заболела челюсть, и продолжила поиски в полной уверенности, что прошлым летом покупала снотворное и не закончила упаковку. Таблетки творили чудеса, но инструкция предупреждала не увлекаться, так что Лили перестала принимать их, как только нормально проспала несколько ночей.

В шкафчике было полно просроченных лекарств. Надо бы его разобрать, но завтра они с детьми записаны на стрижку, а днем их надо отвезти в бассейн. Джон целый день будет работать в гараже над созданием какого-нибудь поразительного предмета мебели. Он невероятно талантлив. Когда она не злится на него, то гордится его произведениями и упорным трудом, а иногда немножко завидует: работа учителем заставляет выкладываться на полную. Иногда по вечерам она настолько измотана, что чувствует себя зомби, тогда как Джон, даже работая допоздна, полон энергии и так сосредоточен на своей работе, что едва обращает внимание на нее или детей, когда они заглядывают поздороваться. Обычно ужинает он тоже в гараже, заявляя, что не может прерываться, иначе никогда не закончит начатое — какая чушь. Бред. Ерунда. Полнейшая фигня. Когда это началось? Она не могла вспомнить. Шесть или семь месяцев назад?

Он может заниматься чем угодно, пока она на работе…

Лили так сильно прикусила губу, что почувствовала, как та припухла. Она знала, что должна прекратить подобные мысли. Джон не изменяет. Джон никогда не изменит. Он хранил верность все пятнадцать лет, что они вместе. Даже когда был частью очень отмороженной компании, он оставался верен ей.

Они встретились в год, когда ей присвоили квалификацию учителя. В тот жаркий летний день она поехала кататься на велосипеде и решила остановиться в пабе, в котором никогда раньше не бывала. «Зеленый человечек» в маленькой деревушке под названием Торнхилл в пятнадцати минутах езды от ее дома. За барной стойкой, с проколотой бровью и выкрашенной в светлый цвет челкой, стоял Джон Вудс. На два года старше нее, сложенный как пловец, чертовски сексуальный. Восторг лишил ее дара речи, но она украдкой поглядывала на него, потягивая свою «Колу», и заметила, что он тоже рассматривал ее. Он дерзко улыбнулся и присоединился к ней к большому неудовольствию своего босса. Но это же Джон, он подмигнул своему работодателю и продолжил болтать с ней, не заботясь о реакции начальства. В то время ему было двадцать четыре года, и он совмещал работу бармена и плотника. В тот день она влюбилась в него, а ночь провела в его крохотной квартирке. Тогда он был очаровательным и разговорчивым. Теперь стал молчаливым и угрюмым. Она совсем этого не понимала.

На ум пришло загорелое лицо Джульетты Пикеринг. Нет. Эта женщина не во вкусе Джона. Джону нравятся миниатюрные, естественные женщины вроде нее самой, а не высокие, искусственные, как Джульетта. Ему даже не нравится, когда Лили красит ногти. Говорит, что они выглядят фальшивыми. И все же, было что-то в том, как он произнес то замечание, что Джульетта хорошо выглядит для своего возраста. Что-то в том, как он смотрел на нее.

Это случилось в ноябре, на встрече родителей класса Ханны. Лили отправилась туда в джинсах, джемпере и замшевых ботинках. Джульетта пришла в обтягивающем платье и на шпильках. Лили заметила, что довольно многие отцы поглядывали на женщину, и бросила взгляд на Джона, чтобы убедиться, что он не занят тем же — но он был занят. И именно когда она поймала его за разглядыванием, он пробормотал, что Джульетта хорошо выглядит для своего возраста. Именно тогда Лили начала зацикливаться на том, каким отстраненным он стал.

Весь оставшийся вечер она его игнорировала, и когда он наконец спросил ее, в чем дело, ей показалось слишком стыдным и глупым говорить об этом. Она винила в резкой смене настроения месячные, которые, вероятно, имели отношение к тому, что она думала и вела себя, как ревнивая корова.

Лили сильно нахмурилась, а потом улыбнулась — нашлось снотворное. С невероятным облегчением она выпила две таблетки вместо рекомендованной одной. Она понимала, что это безответственно, но ей нужен сон. Хороший ночной отдых все изменит. Может, она даже соберется с духом и поговорит с Джоном о том, что у нее на уме. Еще ей нужно поговорить с Грегом о случившемся в школе.

Мгновение Лили всматривалась в фиолетовые полукружья под глазами, потом оттянула кожу на висках назад, заставив мелкие морщинки исчезнуть. Вздохнув, она отпустила кожу и постаралась не думать о том, что они с Джоном уже очень давно не смеялись вместе. Она уже некоторое время не смеялась ни с кем. Хохотушка Джорджи укатила в творческий отпуск в Австралию и замечательно проводит время, а остальные подруги слишком заняты для встреч, да Лили и сама не прикладывала усилий и не предлагала встретиться. Мысль о попытках выкроить время для друзей всегда оставляла ее без сил, и она переживала, что они заметят, что ее что-то гложет, надавят и она проговорится насчет Джона. Она знала, что разговор с кем-нибудь о своих тревогах пойдет на пользу. Когда была жива мама, Лили всегда проговаривала подобные проблемы с ней, но мамы больше нет.

От желания услышать мамин голос защипало глаза. Она знала, что сказала бы мама. «Поговори с Джоном. Озвучь». Но не так-то это легко. И все же ради детей она заставит себя.

С тяжелым сердцем Лили выключила свет и вышла из ванной.

Задержавшись возле спальни Ханны, она положила ладонь на дверь и подумала войти, погладить свою дочурку по нежной щечке. Она мягко надавила на дверь, но та издала такой скрип, что Лили поморщилась. Боясь разбудить дочь, она оставила дверь в покое, развернулась и, мягко ступая, вернулась в спальню, где скользнула под простыню и с удивлением обнаружила, что сторона Джона пуста. Она вяло прикинула, где он может быть, и поняла, что уже некоторое время не слышала хрипов Вейдера. Может, спустился вниз за стаканом воды?

Она перекатилась на бок и устроилась поудобнее. За глазными яблоками сгустилась тяжесть, похожая на черный бархат, притупляя разум и путая мысли. Лили выдохнула. Плечи и грудь отпустило. Мышцы расслабились. Мозг размяк. Все напряжение растаяло, словно лед под солнцем. На губах появилась слабая улыбка. Она вздохнула.

Лили так и не узнала, вернулся ли Джон в спальню, потому что через несколько мгновений спала так крепко, что ее не разбудила бы и ревущая сирена.

Почти 9 лет

июль 1989 года

В амбаре стояло настоящее пекло. Он защищал от палящего солнца, но накапливал зной, поджаривая всех, словно курицу. Все были полуголые. Женщины в свободных блузах. Мужчины без рубашек и в джинсовых шортах. На детях были велосипедки и мало что еще. Даже солома нагрелась.

За открытыми дверями виднелась дрожащая дымка раскаленного воздуха над полями, да неподвижные коровы, полумертвые от солнечного удара. Внутри деревянных стен в топком воздухе жужжали мухи, привлеченные потными телами, стремясь сесть на участок кожи и попробовать его соленую сладость. Несмотря на их неослабевающие атаки, большинству было слишком жарко даже пошевелиться, чтобы отогнать.

Дядюшка Спаситель жестом пригласил всех сесть в круг. Для двадцати пяти общинников было тесновато, но взрослые взяли малышей на колени, чтобы поместились все. Надежда, одетая в полосатую блузку, едва закрывающую ее огромную грудь, раздавала поджаренные на огне кукурузные початки, истекающие маслом, и чашки с домашним медом. Все с удовольствием принялись за еду, а мухи зажужжали от восторга и набросились на кукурузу.

Любовь слизнула масло с пальцев и улыбнулась дяде. В отличие от остальных детей, на ней не было шорт, только окрашенная свеклой блуза, так что солома колола бедра, но ей было все равно. Общие собрания были ее любимым занятием. Их всегда проводили в воскресенье днем, радостно завершая хлопотливую неделю. Хотя ее заботил только дядя, собираться вместе каждую неделю казалось правильным.

На самом деле идея общих собраний принадлежала маме, и Любови это нравилось. Иногда от мамы столько же пользы, как от других матерей. Она никогда не станет такой же хорошей, как учительница Надежда, но Дядюшка Спаситель говорит, что у мамы получается.

Проблема в том, сказал он ей по секрету, что мама слаба.

Дядюшка Спаситель хлопнул в ладоши. Все затихли. Даже мухи сделали перерыв. Он широко улыбнулся каждому взрослому и ребенку и от души рассмеялся.

— Боже, ну и жара! Посмотрите на нас: все полуголые и пот ручьем. Загляденье!

Все засмеялись, даже Смирение, которая обычно ходит с таким видом, будто ее отхлестали по лицу форелью.

— Как бы то ни было, первым делом я хотел поприветствовать всех. Я много и напряженно думал о теме нынешнего общего собрания и наконец решил. Дети, есть догадки?

Любовь подняла руку:

— Добрые дела?

Дядюшка Спаситель улыбнулся ей:

— Близко, но нет. Кто-нибудь еще?

Любовь нахмурилась. Она ненавидела ошибаться. Она крепко задумалась, но руку подняла Добродетель.

— Смелость?

Он покачал головой.

Измазанный маслом палец Милосердия взмыл в воздух.

— Чистота?

Дядюшка Спаситель одарил ее одной из своих самых широких улыбок. У Любови заболел живот. Она попыталась поймать взгляд дяди, но он уже продолжал:

— Молодец, Милосердие, какая ты умная. Да, я посчитал хорошей идеей поделиться сегодня идеями о чистоте.

Дядюшка Спаситель встал и вышел в центр круга. Ему нравилось стоять во время речи. Любовь любила смотреть на него снизу и наблюдать, как двигается его челюсть, озвучивая такие умные, важные мысли.

Он хлопнул в ладоши и развернулся вокруг своей оси, улыбаясь каждому.

— Давайте приступим? Чистота. Вы знаете, что это слово обозначает отсутствие пороков и грязи? И разве это определение не характеризует нас и все, к чему мы стремимся? Я помню, как моя сестра впервые приехала сюда жить долгих пять лет назад. Милость, моя родная младшая сестренка, не узнала собственного брата!

Мама кивнула, ее и так розовые щеки потемнели от румянца.

— Что я могу сказать? Брат, которого я знала, был совсем другим человеком. И вот я встретилась с разумным фермером, который живет тем, что выращивает, и все уши мне прожужжал своими причудливыми новыми идеями.

Дядюшка Спаситель расхохотался. Любовь обожала его гулкий, низкий смех.

— К этому я и веду, — сказал он. — Я хотел рассказать вам всем, как оказался на ногах вместо ранней могилы.

При слове «могила» настроение в амбаре поменялось. Никому не нравится думать или говорить о смерти. Это темная, ужасная тема. Несколько недель назад дядя посадил ее и рассказал, что в конце концов все умирают. Люди не созданы для вечной жизни. Когда-нибудь все, кого она знает, умрут. И она тоже умрет. Сначала было трудно осознать эту мысль, а потом до нее дошло и ей показалось, что она не может дышать. Почему она должна умереть? И что случится, когда это произойдет? Дядюшка Спаситель сказал, что она просто перестанет существовать. Перестанет учиться. Перестанет есть. Перестанет думать. Перестанет… быть живой. Эта мысль была такой страшной, что Любовь расплакалась, но он вытер ее слезы и сказал, что знает, как предотвратить ее смерть, предотвратить смерть всех, и в его глазах она увидела правду. Дядюшка Спаситель особенный. Он знает, как спасти ее. Знает, как спасти их всех. Она не хочет умирать. Никто не хочет. Она сделает что угодно, чтобы жить вечно.

Взгляд Дядюшки Спасителя потемнел, и он перестал улыбаться. На этот раз он опустился на пол и сел среди остальных. Он рассказывал о своем ужасном детстве, о строгих родителях католиках и лицемерии, которое проповедовали они и их религия. Его голос стал хриплым, когда он описывал ленивого безработного отца, который не обращал на него внимания, и мать, которая слишком много пила и до хрипоты обзывала его всеми известными словами, частенько побивая для верности. Он говорил, что жаждал доброты и любви семьи, но не получал. В школе его травили, дома игнорировали или орали, в церкви постоянно заставляли чувствовать себя грешником, даже когда он не делал ничего плохого. Мама кивала. Она никогда не рассказывала о своем детстве, но Любовь видела, что с ней обращались так же. Любовь смотрела на маму, но не испытывала желания утешить ее, а вот Дядюшку Спасителя хотелось похлопать по плечу и вытереть блестящие в его глазах слезы.

Дядюшка Спаситель вытер щеки пальцами и сказал:

— Когда меня нашел фермер Бронсон, я был близок к смерти. Полубезумный от зависимости, я опустился до того, что воровал сумочки у старушек, чтобы оплачивать свое пристрастие. Однажды жарким июльским днем вроде сегодняшнего Бобби Бронсон поймал меня на воровстве и притащил сюда, на ферму, упирающегося ногами и руками, надо добавить.

Дядюшка Спаситель смешно изобразил капризничающего ребенка. Все расслабились. Все дети — кроме Смирения — захихикали. Мягким голосом он описывал бесконечное терпение и доброту Бобби Бронсона, который показал ему новый путь в жизни.

— Бобби говорил о чистоте, о жизни от земли, о том, что надо отдавать больше себя другим, быть добрым к окружающей среде и к незнакомцам. Он не говорил о поклонении одному богу или строгом следовании словам древней книжки, полной лицемерия. Вместо этого он говорил о том, что надо прививать любовь к общему делу и ценить своих собратьев. Бобби верил в отказ от земных сокровищ и необходимость делиться с другими и долго и пространно говорил об этических принципах, которые узнал в юности и которые я запомнил навсегда. Позже я много думал об этих идеалах. Мы уже применяем многие из них в своих повседневных добрых делах и своем стремлении быть как можно лучше и чище, но в последнее время я думаю, что нам надо делать больше. Выяснив, что чистота, которую мы взрастили в своих детях, может сделать нас сильнее, я никак не могу перестать думать, что еще одна цель может на самом деле оказаться досягаемой.

Рука Любови взметнулась вверх. Мама похлопала ее по коленке, словно говоря, что не время для вопросов, но Любовь не обратила на нее внимания.

— Как назывались идеалы Бобби?

Дядюшка Спаситель подарил ей одну из самых ярких улыбок. Он улыбнулся всем и сказал:

— Бобби называл это коммунализмом, но мы можем сами дать им имя. Сделать их своими. Пожалуйста, повернитесь друг к другу, обсудите, а потом поделимся мыслями.

Амбар наполнился восторженным щебетанием, но оно прервалось, когда Смирение выкрикнула:

— Что за цель, о которой вы не можете перестать думать?

Ее брови хмуро сдвинулись. Голос звучал грубо.

Все уставились на Смирение. Любовь прожигала ее сердитым взглядом.

Дядюшка Спаситель поднял брови:

— Ах, хороший вопрос. Есть предположения, дети?

— Просто скажите нам, — сказала Смирение, заработав строгий взгляд от мамы.

Дядюшка Спаситель встал и вновь вышел на середину. Он потер ладонями бедра, словно нервничая, шагнул между мамой и Смирением, встал на колени позади них и положил ладони им на спины. Любовь не отрывала от них взгляда, мечтая, чтобы он положил ладонь на нее.

Улыбаясь всем, он подождал, пока все внимание будет приковано к нему. Тогда он сверкнул глазами и серьезным голосом произнес:

— Идеалы Бобби, если следовать им от чистого сердца, используя все возможные методы для достижения абсолютной чистоты, могут, я уверен, дать последователю способность пережить любого, возможно даже жить вечно.

Он замолчал и обвел помещение взглядом. Любовь тоже. Все взгляды в амбаре были направлены на ее дядю. Она мысленно повторила его слова, и у нее перехватило дыхание. Мысль о вечной жизни была невероятной.

Дядюшка Спаситель мудро кивнул:

— Серьезно, мне нравится думать об этой финальной стадии — стадии, которую человек должен достичь, чтобы добиться своей цели, — как о полном просветлении. Чтобы достичь его, человек должен стать полностью чистым сердцем. Чистым и хорошим до мозга костей.

— Это невозможно, — буркнула Смирение достаточно громко, чтобы люди услышали.

Любовь представила, как пинает сестру по щиколотке, чтобы та заткнулась, но ей не пришлось.

Дядюшка Спаситель убрал ладонь со спины Смирения, встал и вернулся в центр круга. Он посмотрел вниз на Смирение и широко развел руки.

— Жизнь такая, какой ее делаешь ты, дорогая Смирение. Если ты выбираешь не открывать свое сердце и разум, как твой отец до тебя, это полностью твой выбор, но я выбираю надежду и вечное счастье. Я выбираю верить в жизнь, любовь и все хорошее. Все мы здесь прекрасно уживаемся, и я так благодарен за эту малость, эти узы, эту самоотдачу, которые создают сердечное братство, нашу собственную семью, которая выходит за границы генетических характеристик. Не знаю, как ты, дорогая Смирение, но мне это нужно. Откровенно говоря, я думаю, нам всем это нужно.

Смирение уставилась на свои колени, явно стыдясь своей глупости.

Любовь подняла руку и сказала:

— Я думаю, мы должны назвать это «Вечная жизнь».

Все глаза обратились на нее. Лицо Дядюшка Спасителя просветлело.

— А знаешь что, Любовь? Мне нравится это название. Очень, очень нравится.

Любовь раздулась от гордости.

Он повернулся к общине и широко улыбнулся:

— Что думаете?

Все разразились криками и бурными аплодисментами. Несколько детей вскочили на ноги и забегали по кругу, кукарекая по-петушиному. Смирение теребила свои сандалии. По щекам сестры текли слезы, но Любовь это не волновало, ее волновало только мнение Дядюшки Спасителя.

Она просияла, глядя на него снизу вверх, а он наклонился к ней и прошептал, что она необыкновенная. У нее екнуло сердце. Она улыбнулась так широко, что заболели щеки.

Он повернулся к остальной пастве и сказал:

— А теперь давайте наденем маски и будем танцевать вокруг костра!

10 лет

декабрь 1990 года

Белая крупа тонким слоем припорошила землю. Снег покрывал фургоны и конюшню, а также дом Дядюшки Спасителя и старый клуб, который вряд ли когда-либо использовался. Сахарные хлопья не торопясь спускались с черного неба и ложились на землю.

Ведомые свечами у себя в руках и светом, льющимся из дома, члены общины торопились к амбару. Тишину ночи нарушал резкий скрип, а также и шепот и смешки. Подарок оказался таким тяжелым, что его пришлось везти на двух связанных вместе тачках. Возбуждение окутывало группу, словно силовое поле. Не хватало только Дядюшки Спасителя.

В амбаре все принялись за работу. Возле стен через каждые несколько футов расставили кремовые свечи, чтобы обеспечить достаточно света и как можно больше тепла. Девочкам раздали красную и серебристую мишуру, чтобы украсить волосы, а мальчикам венки из плюща. Все были в белых церемониальных балахонах под кофтами из овечьей шерсти, которые скоро снимут. Пока взрослые укладывали алый ковер на застеленный соломой пол, дети вешали украшения на рождественскую елку. Любовь сделала шар из пустого куриного яйца, которое осторожно расписала десятью красными сердечками. Она обвязала раскрашенную скорлупу тонкой веревочкой, потом встала на цыпочки и привязала ее к самой высокой ветке, надеясь, что Дядюшка Спаситель заметит ее украшение первым, если она привяжет его на такое видное место. Довольная работой, она развернулась и посмотрела на маму. В отличие от других матерей Милость стояла поодаль, вжимаясь худым телом в тени амбара, растирая предплечья ладонями. Она словно хотела исчезнуть. Другие матери болтали с гордостью и восхищением. Подарок был идеей учительницы Надежды, и Любовь считала его великолепным. Дядюшка Спаситель так много сделал для каждого — он такой бескорыстный, такой чистый и добрый, — он заслужил это. И нуждался в этом.

Она повернулась спиной к маме и стала рассматривать группу детей. Они все выглядели такими же взволнованными, как Любовь, но Смирение хмурилась, совсем как мама. Любовь прищурилась. Смирение не хотела этого делать, но она избалованная, неблагодарная и эгоистичная. Когда Надежда впервые предложила идею женщинам и девочкам на встрече книжного клуба в прошлом месяце, Смирение отреагировала именно так, как Любовь и ожидала.

Она отрешилась от уродливого лица Смирения. Ее глупая сестра не испортит этот момент.

Дрожащими пальцами Любовь затянула свой хвостик алой мишурой и улыбнулась. В животе трепетало от восторга; она представила лицо Дядюшки Спасителя, когда он увидит сюрприз. Сначала он будет поражен, потом доволен — больше, чем доволен — на седьмом небе от счастья! Она улыбнулась, вспомнив, какой сюрприз он устроил ей на восьмой день рождения. Это был самый счастливый день в ее жизни. Когда она впервые увидела своего златогривого мальчика, ей показалось, что ее сердце лопнет от любви — не к жеребенку, а к Дядюшке Спасителю. Юпитер был идеальным, совсем как ее дядя, который точно знал, чего она хочет, и дал ей это, вот так просто. Он самый лучший взрослый в мире. Самый чистый и самый умный.

— А теперь, дети, пожалуйста, постройтесь ровно, — сказала Надежда своим учительским голосом.

Все построились. Любовь постаралась встать впереди. Она хотела увидеть реакцию Дядюшки Спасителя вблизи. Она осмотрелась. Смирение со своим вечным унылым видом держалась позади. Любовь нахмурилась на нее, потом переключилась на Благородство, который вкатывал изумительный подарок Дядюшке Спасителю. Любовь уставилась на его большие коричневые руки. Он был очень крупным мужчиной, даже крупнее Дядюшки Спасителя, хотя, конечно, не таким умным или хорошим. Никто не был таким гениальным или славным, как ее дядя.

Дети ахнули от изумления при виде деревянной скульптуры; это была превосходная копия настоящего Дядюшки Спасителя. У нее даже была его густая борода.

Благородство отошел и улыбнулся женщинам.

— Надеюсь, ему понравится.

— Он будет в восторге, — присвистнул кто-то.

— Он будет в еще большем восторге от того, что последует дальше, — мрачно сказала Смирение.

Все оглянулись на ее сестру. Любовь откинула волосы и сказала:

— Не обращайте на нее внимания. Она эгоистка.

Дети неловко замялись, но никто не возразил. Они уже знали, что не стоит стоять у нее на пути. Любовь улыбнулась про себя. Они все ее боятся, она чувствовала это глубоко в душе, как густую, липкую патоку, пропитывающую бисквит. Это знание согревало ее и приводило в восторг. Они знают, что она любимица Дядюшки Спасителя, поэтому не может сказать или сделать что-то плохое. Она усмехнулась Смирению, потом повернулась вперед, не в силах остановить дрожь в ногах — не от страха или необходимости пописать, а от чистого нетерпения.

В амбар входили остальные члены общины и вставали позади, за рядом детей. Мама пряталась за ними, сливающаяся со стеной бессмысленная тень. Учительница Надежда достала поросячьими пальчиками иголку из своего швейного набора. Любовь считала ее похожей на свинку со вздернутым носом и пухлыми розовыми щеками, но она хороший человек и замечательная учительница. Надежда взяла маленькую голубую чашку Петри и встала на колени в начале ряда около Любови.

Декорации готовы. Если бы не мороз, все было бы идеально.

Одетая лишь в белый балахон, Любовь не могла сдержать дрожь. Она потерла ладони и попыталась угомонить трясущиеся ноги, желая быть спокойной и хладнокровной, как Дядюшка Спаситель. К ее удивлению, Милосердие, младшая дочь Благородства, всего на год младше нее, расплакалась.

Благородство резко повернул свою большую голову и сердито глянул на дочь. Милосердие всхлипнула и попыталась успокоиться, но не смогла.

Любовь нахмурилась и прошипела:

— Перестань реветь. Ты все испортишь. Ты разве не хочешь, чтобы Дядюшка Спаситель был счастлив?

Милосердие оглянулась на других детей, но все смотрели себе под ноги. Она посмотрела на отца, который отвел глаза.

— Любовь права, — резко сказал Благородство, — не будь ребенком. Это всего лишь маленький укол. Боль пройдет меньше, чем через секунду.

Милосердие посмотрела на иголку в руке Надежды и вздрогнула. Она попыталась попятиться, но Благородство схватил ее запястье своей большой рукой.

— Предупреждаю, Милосердие. Не смей. Ты позоришь меня.

Девочка всхлипнула и проглотила слезы.

— Прости, отец. Я неблагодарная. Я уже успокоилась.

— Если бы только все дети были как ты, Любовь, — громко сказала Надежда.

Любовь улыбнулась комплименту. Она знает, что лучше других детей, но приятно услышать это от кого-то еще.

— Идет! — крикнул кто-то.

В амбаре воцарилась тишина. Все головы повернулись к двери. В следующее мгновение там показался Дядюшка Спаситель, одетый в шерстяную кофту и длинные кальсоны. При виде собравшихся его лицо просияло.

— Привет всем. Какой приятный сюрприз. — Его взгляд упал на шеренгу детей и переместился к деревянной скульптуре. — Ох… ого.

— Счастливого Рождества, Дядюшка Спаситель! — закричали все хором, отчего огоньки свечей затрепетали.

Дядюшка Спаситель подошел к своей статуе. Провел ладонями по гладкой, хорошо обработанной поверхности. Долго вглядывался в свое деревянное отражение, потом медленно повернулся. В его глазах блестели слезы. Сердце Любови быстро забилось. Она посмотрел на нее, потом на всех остальных.

— Спасибо вам за такой подарок. Он чудесный.

— Это Благородство вырезал, — сказала Надежда.

Дядюшка Спаситель широко улыбнулся Благородству.

— Я и не знал, что ты такой талантливый. Спасибо, Благородство. Мне очень нравится.

— У нас есть еще один сюрприз, — сказала Надежда.

— Правда?

Он посмотрел на иголку в руке Надежды, самодельную трубочку рядом с ней и голубую чашку Петри. На его лице заиграла широкая улыбка. Любовь подумала, что никогда не видела его таким счастливым.

Благородство шагнул вперед.

— Мы все хотим помочь тебе достичь полного просветления как можно быстрее.

Дядюшка Спаситель кивнул. Он широко развел руки и громко сказал:

— Спасибо вам всем за этот замечательный подарок. Мне ясно, что все мы выросли в своем понимании, что значит стать чистым. Мы преодолели свои мирские, человеческие страхи и открыли сердца друг другу. Вместе мы станем чище. Вместе мы завершим наше путешествие. Вместе мы достигнем полного просветления.

Амбар взорвался аплодисментами. Сердце Любви воспарило вместе со звуком, пульс колотился в унисон. Щеки болели от улыбки. Она протянула указательный палец Надежде, которая проткнула его иголкой. На кончике пальца выступила бусинка крови. Надежда подставила голубую чашку, и Любовь выдавила в нее три капли крови. Делая это, она улыбалась Дядюшке Спасителю, любуясь светом в его глазах и тяжело вздымающейся мощной грудной клеткой. Он был в таком же восторге, как она. Это новый шаг в верном направлении. Как он всегда говорит, кровь — это жизнь, а она хочет жить вечно. Хочет, чтобы Дядюшка Спаситель тоже жил вечно, потому что он поможет ей получить то, что она хочет.

— Спасибо тебе, дорогая Любовь, — сказал он, когда она убрала палец.

Надежда дала ей пластырь, который она налепила на крошечный порез.

Не веря в происходящее, она смотрела, как Дядюшка Спаситель принял из рук учительницы Надежды чашку и поднес ее кровь к своим губам.

Наши дни

Мужчина схватил Грега за рюкзак и оторвал его от земли. Грег закричал, повернул голову и впился зубами в руку мужчины. Тот выругался и выпустил Грега, который врезался в Ханну. При этом мужчина уронил телефон, и фонарик погас.

Понимая, что это их единственный шанс, Ханна схватила Грега за руку и потащила его по тропинке в глубь леса.

Деревья, казалось, становились выше и толще, а тени темнее, подбираясь ближе и нависая над ними словно мифические великаны с искривленными телами. В лесу было очень темно, ветви и корни жутко извивались. Деревьям как будто было плевать на проложенную между ними дорожку; ползущие поперек корни цеплялись за ноги, колючие кусты залезали на протоптанную тропинку и рвали одежду. Оставшийся тапочек-единорог слетел с ноги Ханны, схваченный появившейся из ниоткуда невидимой клешней.

Грег всхлипывал на бегу. Ханна так сильно сжимала его маленькую ладошку в своей, что боялась сделать больно, но не хотела отпускать. Если отпустит, он может отстать, и мужчина его поймает. Бедняжка Грег такой маленький. Он не знает, что делать. Наверняка проговорится, что они видели, как эти мужчины избивали другого. Но Ханна не глупая. Она понимает, что мужчина преследует их именно поэтому. Он знает, что они видели, как он бил человека. Ему надо не допустить, чтобы они пошли в полицию и рассказали об увиденном. Как в фильме «Клиент», который она смотрела однажды вечером через папино плечо, делая вид, что смотрит канал «Дисней» на айпаде. Ханна знала, что ей нельзя смотреть кино, но не могла оторваться. Она прекратила, только когда мама поймала ее и отчитала. Папа сказал маме расслабиться, и от взгляда, которым мама одарила папу, у нее по спине побежали мурашки. Но эти мурашки не сравнить с ужасными иголками страха, которые она ощущала сейчас.

Ханна сосредоточилась на красном огоньке, который на бегу метался из стороны в сторону. Дорожка казалась весьма извилистой, но не была бугристой, так что они могли двигаться быстро, несмотря на вредные корни и шипы, которые все время норовили добраться до них. Она знала, что, когда остановится, ее ноги будут грязными и исцарапанными. Но пока они не болят, и останавливаться нельзя. Нельзя даже замедлиться. За спиной раздавались тяжелые шаги мужчины. Время от времени он что-то кричал, иногда «стойте», иногда какое-нибудь ругательство. Ханна пыталась отключиться от его голоса и сосредоточиться на беге и освещении тропинки лазерной указкой. Тропинка казалась бесконечной; если они сумеют пересечь лес до того, как мужчина их поймает, то смогут закричать и постучаться в чью-нибудь дверь, их услышат и придут на помощь.

Грег сказал, что нужное ему место находится за лесом. Он сказал, что это недалеко. Так почему же так долго?

Словно читая ее мысли, ее брат сказал:

— Мы… почти… там!

Ханна потянула Грега вперед, не веря своим глазам, когда деревья расступились, словно занавес в кино, открыв деревянный забор с калиткой, а за ними уличные фонари, мощеную дорожку и… да — дома!

— Идем! — сказала Ханна, отпуская руку Грега.

Грег рванул вперед, рюкзак подпрыгивал у него на спине, и прошмыгнул в калитку. Ханна побежала за ним, но замешкалась у калитки, которая на обратном движении ударила ее по коленке. Она оглянулась и опешила, когда за ней метнулся темный силуэт. Мужчина взревел и протянул руку, но лишь мазнул кончиками пальцев по ее волосам. Ханна побежала за Грегом, схватила его за руку и дернула к небольшой группе домов.

Грег споткнулся и упал на колени. Он вскрикнул, и Ханна резко развернулась при звуке шагов по бетону.

— Не двигайся, — проговорил мужчина, тяжело дыша.

Он посветил фонариком в лицо Грегу, потом Ханне, достал из заднего кармана нож, вырвал у нее из рук лазерную указку и выбросил ее.

Ханна опустилась на колени и прижала лицо Грега к своей груди. Он плакал и дрожал всем телом.

Борясь со слезами, она вздернула подбородок. Она знала, что ей надо вытащить их отсюда. И хотя была в ужасе, но не верила, что взрослый на самом деле причинит ей вред. Такое случается в кино, а не в реальной жизни. Она попыталась придумать что-то умное.

— Пожалуйста, не бейте нас. Мы ничего не видели. Клянусь.

Мужчина поцокал языком и присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ними. Направив луч фонарика на землю между своих колен, он сказал:

— Хорошая попытка, солнышко, но вы бы не побежали, если бы ничего не видели. А теперь идите сюда.

Он взял Ханну и Грега за шеи и поднял их на ноги.

— Давай-ка найдем для беседы местечко поуютнее, а?

Грег плакал и шмыгал носом, глядя в землю. Ханна попыталась взять его за руку, но мужчина грубо дернул их в разные стороны и погнал обратно к калитке и лесу.

— Пожалуйста, сэр, — попыталась она еще раз. — Мы никому не скажем. Обещаю. Нам вообще не следовало уходить из дома. Если родители узнают, нас ждут крупные неприятности, так что мы ничего не скажем. Мы просто хотим домой.

— Слишком поздно. И хорош реветь, парень. Ты разве не знаешь, что мальчики не плачут?

Он подтолкнул их к калитке и затем повел к лесу. Тишину нарушило какое-то щелканье, и мужчина застыл. Ханна посмотрела в сторону звука, но не разглядела ничего в сумраке деревьев.

— Что за хрень? — сказал мужчина.

Он спрятал нож в карман, взял шею Ханны в захват своей мощной рукой и потащил Грега за шиворот вдоль деревянного забора. Грег всхлипнул, и мужчина встряхнул его. Братишка затих. Ханне хотелось его утешить, но мужчина держал ее голову лицом вниз, так что она видела только его большие кроссовки и пятно света от телефона, которое подскакивало на земле в нескольких футах впереди.

Щелканье прекратилось, и мужчина остановился. Кажется, он прислушивался, стараясь понять, откуда исходит звук. Ханна попыталась было что-то сказать, но он сильнее сдавил ее горло, и она проглотила слова и сморгнула слезы с глаз.

— Довольно этого дерьма, — пробормотал он, резко развернул их и потащил обратно к калитке.

Странный звук раздался снова. На этот раз ближе. Мужчина остановился и полез в карман за ножом, а у Ханны появилась идея. Может и не сработать, но она в отчаянии. Этот мужчина может оказаться самым злым в мире. Он действительно может вести их в лес, чтобы убить. Этой ночью они с Грегом могут умереть, а они слишком маленькие, чтобы умирать. Нет! Она не даст мужчине навредить Грегу. Не даст ему навредить ей. Не сегодня. Никогда.

С жутким воплем Ханна изо всех сил наступила мужчине на ногу. В это же время Грег извернулся и выбил у него из руки телефон. Мужчина выругался, но не выпустил их.

— Гребаные детишки. Если кто-нибудь из вас попробует это снова, я отрежу вам уши. Ты, на колени, ищи его!

Он толкнул Ханну на землю. Она зашарила по сухой земле в поисках телефона.

— Поторопись, — сказал мужчина, — или я его порежу.

Сердце Ханны бешено колотилось, она поползла вперед, водя руками по земле, но находя лишь высохшую грязь, веточки и острые камни. Она попой почувствовала подошву и шлепнулась на живот, когда мужчина подтолкнул ее вперед.

— Давай ищи. И быстро. Мне нужен этот телефон.

Цок-цок. Цок-цок. Цок-цок.

Опять этот странный звук.

— Я не могу его найти, — сказала она.

Теперь ее голос дрожал. Страх застрял в горле, перекрывая воздух, как леденец.

Грег снова хныкал, но на этот раз мужчина не отреагировал на него.

— Даю тебе еще три секунды.

Ханна ахнула и лихорадочно зашарила руками по темной земле. Слезы слепили бы ее, если бы она хоть что-то видела, но было слишком темно.

— Три.

Деревья словно проглотили луну и звезды. Ханна ощущала запах пота мужчины и странный дымный запах с Догвуд-стрит. Она представила его с волчьей головой, вонзающим зубы в маленькую белую шейку Грега.

— Два.

Она искала быстрее и усерднее — и ее рука наткнулась на что-то похожее.

— Нашла!

Она развернулась и протянула телефон. Мужчина нащупал ее руку и вырвал у нее устройство.

— Хорошая девочка.

Он развернул фонарик к ней и направил прямо в лицо.

— Мы возвращаемся в густой темный лес, детишки. Вперед.

Ханна хотела встать, но он покачал головой:

— Ты поползешь, солнышко. Вперед.

Она попыталась поймать взгляд Грега, но он прижимал ладони к лицу, словно слишком боялся смотреть. Ей снова вспомнился фильм, который она смотрела из-за папиной спины. Маленький мальчик потерял способность говорить после того, как увидел, как плохой человек запер его брата в машине и угрожал пистолетом. Если они выберутся живыми, Грег тоже потеряет голос? Эта мысль приводила в ужас. Но не так сильно, как мысль о смерти Грега.

Вздрогнув всем телом, Ханна поползла по тропинке вслед за фонариком, пытаясь придумать другой способ сбежать, но ничего не приходило в голову. Ее разум поглотила темнота, такая же черная и бездонная, как ночь вокруг.

Не способная ни к чему, кроме повиновения, Ханна старалась ползти как можно медленнее. Чем дальше они зайдут в лес, тем хуже для них. Она не знала, откуда такая уверенность — просто знала. Если они углубятся в лес действительно далеко, никто не услышит их криков.

— Вы нас убьете? — спросила она, повернув голову к мужчине.

Он пихнул ее ногой, заставив забарахтаться. Она не хотела плакать; она хотела оставаться сильной и быть смелой, умной сестрой. Сестрой, которая умна достаточно, чтобы придумать план и спасти младшего братишку, но она ощущала себя собакой, которую ведут на бойню. От нее ничего не зависит. Ее жизнь в руках этого злого мужчины. Жизнь Грега тоже в его руках. Она всего лишь десятилетняя девочка, и это реальная жизнь. Это не фильм, где все кончается хорошо. Глубоко в душе Ханна понимала, что в реальном мире все не так. Принцесс не спасают прекрасные принцы. Маленьких девочек убивают злые люди.

— Вот. Здесь достаточно далеко, — сказал мужчина.

Он толкнул Грега на колени. Грег подполз к ней, Ханна обняла его обеими руками и подняла глаза на скрытое тьмой лицо мужчины. Он направил фонарик на землю перед ними, склонил голову набок и надул щеки. На секунду ей подумалось, что он их отпустит. Он казался задумчивым, почти добрым. Пропуская нож между пальцев, словно игрушку, пальцами второй он барабанил по дереву.

Ханна спрятала лицо Грега у себя на груди, подумала про маму с папой и закрыла глаза.

Она посмотрела на нож, потом в глаза мужчине. У него были тяжелые веки, как у мультяшного пса, чье имя она не могла вспомнить, но пальцы очень быстро перекатывали нож. Хрустнув коленями, мужчина сел на корточки перед ними и поднял нож.

— Слушайте, я не знаю, какого хрена вы шляетесь по улице среди ночи. Не знаю, сбежали вы или что, и мне плевать. Меня волнует, чтобы вы держали свои рты на замке. Вы увидели кое-что неподходящее, и теперь вы помеха. Гребаная помеха.

Грег вздрогнул от грубого слова и заплакал.

— Дело в том, — мрачно продолжил мужчина, — что я должен быть уверен, что вы не проболтаетесь.

Он направил нож на Ханну и Грега.

— Мы не станем, — сказала она, — да, Грег? Обещаем.

— Да. Не станем.

Мужчина прищурился. Его губа ощерилась.

— Если станете болтать, я узнаю, где вы живете, приду ночью и убью ваших родителей.

У Ханны в животе образовался ком. Она попыталась отползти, но мужчина протянул руку, схватил ее за плечо и прижал нож к горлу.

— Не двигайся.

Он слегка провел металлическим лезвием по ее шее, вызвав щекотку. Широко улыбнулся, показав зубы. Он выглядел безумным. Совсем не похожим на человека. А больше на хэллоуинскую маску.

По деревьям прокатился громкий шорох.

Мужчина выключил телефон, погрузив их в темноту.

Наши дни

Джон тряс Лили за плечи, вырвав из самого крепкого сна за много лет.

— Что ты делаешь? — нахмурилась она.

Сердце колотилось о грудную клетку. Щеки были мокрыми от слез. Прищурившись от света люстры, она сердито смотрела на мужа.

— Дети пропали, — сказал он.

Она никогда не видела его таким бледным.

— Что ты имеешь в виду?

Она вскочила с кровати и потеряла равновесие, когда ноги коснулись ковра. Паника выпустила свои когти.

— Их нет в комнатах.

— Что?!

— Мне не спалось, так что я спустился поработать, а когда поднимался, пошел проверить их. Их нет.

Отпихнув его, Лили выбежала из спальни. Она вошла в комнату Ханны и уставилась на пустую кровать. Паника отсекла сонливость, как лезвие гильотины. Сердце заколотилось. Глаза обшаривали комнату. Она была пуста. Но пахла ею. Ханной. Перед мысленным взором зародился странный сон, ядовитый и издевательский. Лили прогнала его прочь, развернулась и выбежала из комнаты в спальню Грега. Его кровать тоже была пуста, простыня небрежной кучей валялась на полу. Что-то кольнуло в грудь.

Лили посмотрела на Джона:

— Ты обыскал дом?

— Да. Их нет.

— Сад?

— Да.

— Тогда где они?

— Я не знаю.

— Ты звонил в полицию?

— Нет, я…

Она стиснула зубы и сдержала все слова, которые хотелось проорать.

— Звони. Сейчас же.

Она метнулась мимо него и бегом спустилась по лестнице. Схватилась за ручку входной двери, ожидая, что та заперта, и вздрогнула от удивления, когда дверь открылась. Она бросила взгляд на крючок для ключей: ключи на месте. Конечно на месте. Она видела их раньше, когда спускалась проверить, а значит…

Живот скрутило.

На верху лестницы показался Джон.

— Они сейчас пришлют кого-нибудь. Тебе лучше одеться.

— Ты запирал дверь вчера вечером? — спросила Лили с нехорошим чувством в животе.

— Что? Да. Конечно запирал. Я всегда ее запираю.

— Но ты много выпил. Может, ты забыл?

Ее слова повисли в воздухе ядовитым газом, в них ясно слышалось обвинение. Она тут же пожалела: обвинения не помогут им узнать, где Ханна и Грег. Не помогут ей вернуть детей. Надо взять себя в руки. Сохранять спокойствие. Но что-то сдавливало легкие, не давая дышать.

Джон мгновение смотрел на нее, потом отвел глаза.

Лили сорвала с вешалки куртку, распахнула входную дверь и выбежала в бархатно-черное утро, выкрикивая имена своих детей, пока не почувствовала в горле вкус крови. У соседей начали загораться окна. Через несколько секунд мистер Саксон стоял у себя в дверях, из распахнутого темно-синего халата выглядывало бледное тело.

— Миссис Вудс, что за шум? — спросил он, шагая по своей дорожке.

— Дети. Они пропали. Вы что-нибудь видели или слышали? — сказала Лили, заглядывая ему за спину в открытую дверь.

Ей на ум пришла кошмарная мысль. Большинство детей похищают люди, которых они знают. Она вспомнила все ужасные истории похищений, которые когда-либо слышала в новостях, — похоже, в последнее время это случалось все чаще и чаще. Дети — в основном девочки — пропадали. Их забирали. Похищали. Запирали в чужих домах, прятали от людей, годами мучали, и никто не мог их найти, и только через много лет им как-то удавалось сбежать. А иногда не удавалось. Иногда их находили мертвыми или вообще не находили. Всего несколько лет назад недалеко отсюда пропала маленькая девочка. Лили помнила глаза ее матери — какими они были потерянными — и свои ужасные мысли: «Слава Богу, это не моя малышка». А следом еще хуже: «Как эта женщина до сих пор жива? Если бы со мной произошло такое, я бы умерла».

Она шагнула ближе к мистеру Саксону. Ее окатил рыбный запах тела. Почему только он вышел посмотреть, что за шум? Она пристально смотрела ему в глаза. Он смотрел на нее. Она пыталась прочесть его мысли. Не смогла.

Иногда злодеям нравится быть причастными, верно? Нравится участвовать в деле. Наблюдать за друзьями и семьями своих жертв. Смотреть, как они страдают.

Мистер Саксон странный мужчина. Одинокий шестидесятилетний, не слишком старый, чтобы… Нет, она не смогла закончить мысль. Но разве все эти мужчины не такие? Странные и тихие. Отшельники, живущие сами по себе. Мужчины, которых никогда не заподозришь, потому что они не выделяются из толпы.

Лили поняла, что сердито смотрит в его покрасневшие глаза, и не успела остановить сорвавшееся с губ шипение:

— Вы видели их? Видели моих детей?

— Что? Нет. Конечно не видел. Я всего лишь вышел узнать, почему вы устроили такой переполох!

Не слишком ли он отнекивается? Слишком защищается? Она уставилась на его левый глаз, заметив, как задергалась морщинистая кожа. Он сжал правую руку. Разжал. Снова сжал.

— Я возвращаюсь в кровать. Подозреваю, ваши дети устроили злой розыгрыш. А теперь, пожалуйста, прекратите шуметь, миссис Вудс. Мне теперь нужно гораздо больше сна, чем раньше, знаете ли.

Она сердито зыркнула на него, не в силах поверить, что ему все равно. Он отвел глаза, не в состоянии смотреть на нее. Он повернулся, но Лили схватила его за руку, с удивлением обнаружив, какая та худая.

— Подождите. Можно я просто…

— Отпустите меня, женщина! — сказал он, вырвав руку из ее хватки, и ушел дергаными шагами.

Лили смотрела, как он идет по своей подъездной дорожке, скрывается в доме и захлопывает дверь. Она слышала, как щелкнул ключ в замке, и почувствовала, как внутри что-то перевернулось. Ее колени подогнулись. На плечи легли сильные руки. Джон развернул ее к себе и, не говоря ни слова, отвел в дом. Она позволила ему отвести себя в гостиную и усадить на диван. В руках оказалась чашка с чаем. На спину легла теплая ладонь.

Ее затошнило от страха.

Этого не могло случиться с ними. Но случилось.

Наши дни

Слишком рано вырванная из сна, инспектор уголовной полиции Перлайн Оттолайн потянулась к телефону.

— Оттолайн.

— Это сержант Кросс. Я приехал на вызов. Проблема на Догвуд.

— Продолжайте.

— Жертва скончалась до приезда скорой помощи. По первому впечатлению его забили до смерти.

— Место огородили?

— Да.

— Компания Раджа?

— Вероятно. Тело прямо у его порога.

— Хорошо. Мне надо позвонить. Буду минут через двадцать.

«Господи». Коннор Радж — это плохо.

Она выдохнула сквозь навалившийся стресс и выброс адреналина. Кроссу лучше действовать как положено. Он показался ей умным во время их короткого знакомства на прошлогодней рождественской вечеринке, а ее сержант, Сэм Диббс, знает его еще по колледжу и говорит, что Кросс хорош. Лучше бы Диббс был прав. Оказаться первым полицейским на любом месте преступления огромная ответственность. Кросс будет играть ключевую роль в обеспечении неприкосновенности места преступления. Если Диббс говорит, что он хорош, скорее всего так оно и есть. Она верит своему сержанту, как брату, но это не мешает мурашкам бегать по плечам. Радж жестокий наркоторговец, которому место за решеткой. Если Кросс облажается, улики, которые могли бы раскатать Раджа, никогда не доберутся до суда, и вина, по существу, будет лежать на ней.

Она покачала головой. «Господь всемогущий». Пора бы уже научиться доверять способности другого профессионала делать свою работу. Но она такая, какая есть; ее папаша это обеспечил. Словно вызванное темной ведьмой, возникло детское воспоминание, и тени в комнате приняли облик ее отца, темный, угрожающий и вездесущий, готовый уничтожить все, чего она добилась.

Нахмурившись, Перлайн прогнала кошмар. Бесполезно вгонять кол в уже треснувшую стену. Ей надо быть в настоящем. Сосредоточься. Будь копом, которым, ты знаешь, ты можешь быть. Прошлое не может контролировать настоящее. Она справится. Помогать людям, которые не могут помочь себе сами, ее удел. У нее хорошо получается. Большую часть времени.

Она собиралась уже завершить звонок, но Кросс сказал:

— Оттолайн, я только что узнал, в деле замешаны дети.

Она резко села:

— Как?

— Жена Раджа, Кристал, говорит, что видела, как двое детей убегали в лес. Ей показалось, что мальчик и девочка. Говорит, они все видели. Радж с приятелем пошли за ними.

— Гримстоунский лес?

— Да.

— Когда?

— Примерно двадцать минут назад.

По рукам побежали мурашки.

Дело Харт преодолело ненадежную стену, которую она возвела в своем сознании, переплетаясь со словами Кросса, как колючая проволока.

«Двое пропавших детей. Господь милосердный».

Перлайн выбралась из кровати. От злости сводило скулы; страх лишал сил.

— Кросс, буду через десять минут, — сказала она сквозь зубы.

Она завершила разговор и быстро обзвонила криминалиста Филиппа Верна и детективов Диббса, Филдинг, Хилла и Каспа — свой убойный отдел. Под конец вызвала дополнительных полицейских из близлежащих районов. Чем больше ног на земле и глаз на улицах и среди деревьев, тем лучше.

Перлайн жила не далеко от Догвуд-стрит, поэтому натянула голубую блузку и серые брюки и завязала свои платиново-белые волосы в пучок. На макияж не было времени. На еду тоже.

Она ехала к месту преступления на высокой скорости, безуспешно пытаясь не думать об Изабель Харт. Если она снова провалится, на ее совести будет не один, а трое пропавших детей. Разрушенные жизни не одной, а двух семей.

11 лет

сентябрь 1992 года

С темнеющего неба хлынул дождь. Любовь убрала вестник в карман передника и подняла глаза к фиолетовым тучам. Краем глаза она уловила какое-то движение и вздрогнула от удивления. В дверь их фургона стучался Дядюшка Спаситель. Он редко приходил в гости. На плече у него висел дробовик. Должно быть, опять охотился. Дядюшка Спаситель блестящий охотник. Он великолепен во всем.

Любовь встала и поспешила к нему. Курицы бросились врассыпную с ее пути, спасаясь от внезапного потопа в курятнике.

К тому времени, как она проскользнула в тепло фургона, Любовь промокла до нитки и дрожала.

Торопясь выразить свой восторг по поводу нововведения в церемонии рождения, она открыла рот, чтобы высказать все свои положительные мысли, но внезапно остановилась. Дядюшка Спаситель навис над мамой. Он стоял очень близко к ней, положив руку на ствол дробовика. Мама хмуро смотрела на него снизу вверх, скрестив руки на груди. Спиной она прижималась к кухонной столешнице. Это навело Любовь на мысли о слабом, напуганном олене, на которого только что охотился дядя.

Не отводя взгляда от Дядюшки Спасителя, мама сказала:

— Любовь, пожалуйста, иди к себе в комнату. Нам с Дядюшкой Спасителем надо поговорить.

— Но я…

— Быстро.

Любовь сердито глянула на маму, после чего вышла из крохотной кухни и потопала в спальню, которую делила со Смирением. Она сразу же прижалась ухом к отклеившимся обоям. Стены в маленьком фургоне были тонкими, как бумага, так что она слышала каждое слово.

— Ты изменилась, Милость, — тихо сказал Дядюшка Спаситель. — Раньше ты была такой веселой и открытой, такой поддерживающей. Было время, когда ты была очень высокого мнения обо мне и моих мечтах для общины. Ты доверяла мне. Я доверял тебе. Я думал, что до сих пор могу, но теперь…

— Мне жаль, Спаситель, но это новое направление кажется, ну… ты знаешь, что я думаю.

— Но ты же сама видела улучшения. Я здоровее. Чище. Я никогда не чувствовал себя бодрее. Мне это нужно — нам всем нужно. Нужно, чтобы достичь полного просветления. И никто же не пострадает…

— Извини, но я не согласна. Я хочу верить. Правда. Каждый день я пытаюсь быть максимально открытой, но это… это неправильно.

Наступило долгое, каменное молчание. Дождь барабанил по фургону. Любовь думала над их словами, над их смыслом. В груди забился стыд; мама такая неблагодарная, такая недобрая, такая эгоистка. После всего, что Дядюшка Спаситель сделал для них, как она может идти против него — Любовь не понимала. Он совершенный, самый чистый человек на земле.

От гнева она впилась ногтями в ладони, борясь с желанием вылететь из комнаты и крикнуть маме, чтобы она просила прощения и изменила свое глупое мнение.

Стиснув зубы, Любовь прижалась головой к холодному стеклу и смотрела, как дождь льет с серого неба, превращая землю в жидкую грязь. На мгновение она пожелала, чтобы дождь превратил маму в грязь, преподал ей урок. Нет ничего гнуснее, чем предать доверие Дядюшки Спасителя. Ничего.

Наконец тихим, напряженным голосом дядя сказал:

— Тогда боюсь, каждый останется при своем мнении, сестра.

Дверь фургона скрипнула. И через секунду захлопнулась. Фургон тряхнуло.

Любовь поморщилась. Сквозь стену она прожигала мать взглядом, ей хотелось пойти за Дядюшкой Спасителем и утешить его, но сейчас не время. На новой церемонии рождения она выразит свои чувства радостной улыбкой и сосредоточенным вниманием. Она мало что может сделать с мамиными странными ответами, но может показать Дядюшке Спасителю, что она совсем не такая. Она сильная и преданная. Ей только одиннадцать лет, но понимает она на порядок больше мамы. Она никогда не предаст его, как сделала его сестра.

Наши дни

Ранним утром было еще темно, но уличные фонари и лампы для освещения места преступления превратили Догвуд-стрит в сверхъестественную смесь яркого света и кромешной тьмы. Полицейские общественной поддержки оцепили территорию перед домом Раджа и охраняли место преступления. Криминалист Харрисон фотографировал тело, а старший эксперт-криминалист Верн делал заметки. За стенами из бежевого кирпича не гремела музыка; внутри коллеги Перлайн записывали имена. Теперь каждый в этом доме подозреваемый или свидетель того, что очень похоже на убийство.

Перлайн внимательно осмотрела улицу. Четыре полицейских машины с синими мигалками припарковались дальше и выглядели блестящими новенькими игрушками по сравнению с раздолбанными машинами Догвуд-стрит. Из-за подрагивающих занавесок выглядывали соседи, одинокий уличный фонарь мигал, словно вот-вот погаснет. В воздухе висел густой, не такой уж невинный аромат марихуаны. Полицейские в форме стучались в двери и опрашивали жителей, интересуясь, не спали ли они и видели ли что-нибудь? Полиция наводнила район; восемь человек искали детей в лесу.

Перлайн нахмурилась. Ноги так и зудели. Ей не терпелось присоединиться к поискам, но ее первоочередная задача состоит в другом. Она еще раз осмотрела место преступления. На вид все в порядке, но ей надо сформулировать оперативные версии для расследования.

К ней подошел Диббс, эбеновый лоб пересекали тревожные морщины. От его присутствия в груди полегчало. Молнией мелькнуло и тут же пропало желание оказаться в его объятиях, электризующее, но неподобающее ни теперь, ни когда-либо.

— Ты в порядке? — нахмурился он. — Выглядишь не слишком хорошо.

— Все хорошо. Спасибо.

Перлайн мельком взглянула в сторону голубой «Киа Соул», припаркованной возле дома Раджа, но потом присмотрелась повнимательнее: на тротуаре, в ярде или около того от машины лежал маленький тапочек. Детский. Не отводя глаз, она приложила горячую ладонь к животу. Взглянула на Диббса. Его лицо побледнело. Он тоже увидел.

Верн нырнул под ленту и подскочил к ним. Вытер лоб ладонью и бросил взгляд на тапочек.

— О, вы увидели. Хорошо.

Он отвел взгляд от мягкого розового единорога и показал на тело на дороге.

«Боже». Мужчину забили до смерти. Его тело было искорежено, рот застыл в жестокой улыбке. Открытые глаза смотрели в пустоту; белки испещрила паутина лопнувших капилляров, кожа вокруг глазниц опухла, напоминая фаршированные цветки цуккини. Капли крови на футболке походили на красное конфетти.

Перлайн продолжала смотреть, стараясь выглядеть бесстрастной и отстраненной, но горло жгла желчь. В своей жизни она видела избитые тела, но так и не выработала невосприимчивость. Да и никто не выработает, если он не социопат. Единственный способ справиться — отправить ужас на мысленную свалку и стараться давить его, как только вылезает. Конечно, сказать легче, чем сделать. Иногда по ночам в голове крутилась кровавая карусель образов, и единственным способом ее остановить было включить ночник и гуглить фотографии щеночков.

— Я вызвал кое-кого из лаборатории приехать проанализировать брызги крови, — сказал Верн, странно глядя на нее.

— Есть при нем документы?

Верн передал ей водительские права в пакете. Имя гласило «Бретт Керби». Фотография соответствовала мертвому человеку на земле.

— Хорошо. Есть признаки использования оружия?

Верн покачал головой. Влажная прядь упала на его покрасневшие глаза.

— Нет. Видишь? Эти следы явно указывают на повреждения от ударов. Этого человека очень сильно избили. Неясно, что стало причиной смерти, перенесенные побои или удар головой при падении.

Под головой мужчины образовалась лужа крови, казавшаяся на бетоне черной. Перлайн почувствовала подступающую тошноту.

— Следы сопротивления?

— Множество. Он активно отбивался, но я думаю, был в меньшинстве против двоих или больше.

— Почему так?

Верн показал на маленький треугольный след на правом виске мертвого мужчины.

— Похоже на отпечаток кольца, указывает на одного преступника. Видишь тут? — Верн показал на ссадину на правой стороне рта мужчины. — Если нападавший не снял кольцо, чтобы нанести еще один удар, подозреваю, эту ссадину нанес второй человек.

— Это совпадает с показаниями Кристал Радж, — сказала Перлайн.

Диббс кивнул:

— Кросс сказал, что она видела, как Радж и еще один бежали за двумя детьми.

Перлайн вытерла лоб рукавом.

— Что-нибудь еще?

Верн мрачно улыбнулся:

— Боюсь, нет.

Диббс потер челюсть. Его глаза выдавали страх, тот самый, который испытывала сама Перлайн. Страх за совершенно невинных. За детей. Возможно, страх того, что она не годится для этого дела.

— Можешь понаблюдать здесь?

Диббс кивнул и насупился на нее.

— Ты уверена, что в порядке?

Она обсуждала с ним дело Харт. Он предложил терапию, и она сорвалась на него. И тем не менее ее сердце забилось быстрее от ласковой заботы в его взгляде. Его обеспокоенность против воли тронула ее и вселила страх, что он прав. Она сегодня комок нервов. Диббс видит трещины в ее фасаде. В этом-то и заключается проблема с ним: он слишком проницателен. Он слишком хорошо ее понимает.

Перлайн выпрямила спину, осмотрелась вокруг, надеясь, что остальным не так очевидны ее затруднения.

— Я в порядке, спасибо.

Он еще секунду удерживал ее взгляд, пристально и понимающе всматриваясь в ее глаза.

— Дай знать, если я тебе понадоблюсь.

Она кивнула, желая — всего на секунду — открыться, но сдержалась. Это не принесет ничего хорошего. Если она сейчас признается в своих страхах, то скорее всего сломается. А когда пропали двое детей и у ее ног лежит мертвый человек, это не вариант.

Диббс внимательно посмотрел на нее, потом присоединился к Верну.

С тяжелым сердцем Перлайн обратила внимание на криминалиста Харрисона, фотографа. Она взяла себе за правило получить как можно больше информации о роли каждого, кто принимает участие в осмотре места преступления. Общаясь с коллегами и прочитав все, что могла, она приобрела глубокое понимание фундаментальной роли каждого человека. Перлайн было необходимо чувствовать, что она контролирует расследование. Точное знание того, что должен делать каждый участник, когда и как он должен это делать, также значило, что она могла быстро заметить нестыковки, некомпетентность или ошибки. К сожалению, ошибки, вызванные человеческим фактором, встречались гораздо чаще, чем следовало бы. Иногда ей становилось больно от досады на чужие ошибки.

Она несколько минут наблюдала за Харрисоном. Он перешел от общих снимков к крупным планам отдельных вещдоков. Как и положено, он использовал штатив и профессиональный свет, чтобы добиться оптимальной детализации и четкости. Эти снимки, в частности, помогут криминалистической лаборатории анализировать улики. Если этот мужчина правильно выполнит свою работу, в фотоотчет войдут сведения о каждой фотографии, включая ее номер, описание и расположение предмета или места, время и дату, когда сделан снимок, и любые подробности, которые могут иметь значение. Полнота и точность фотоотчета принципиально важны: без него фотографии с места преступления потеряют свою пользу. Но бывает, случаются ошибки, подробности теряются. Во время расследования убийства Кеннеди фотографы ФБР не сделали описания своих снимков. В результате позже следователи не смогли отличить входные и выходные отверстия от пуль, а это критически важный фактор в определении местоположения стрелка. Человеческая ошибка, ни больше ни меньше. Перлайн такого не терпела, и все-таки понимала, что совершенство невозможно. Непогрешимых не бывает. Ошибаются все, включая ее. Даже побои в детстве не излечили ее от этого. Она часто прокручивала в голове дело Харт, гадая, не пропустила ли что-нибудь, не ошиблась ли где-то.

Сердце странно забилось, словно пойманная бабочка. Она прижала ладонь к груди. «Господи. Возьми себя в руки».

Стиснув зубы, Перлайн сказала себе, что это вовсе не одержимость все контролировать. Пристальное внимание к процессу полезно. Если она будет проверять работу людей и приучит себя и других к высоким стандартам, решающие улики с куда меньшей вероятностью утекут сквозь дыры и создадут огромную кровавую лужу.

Харрисон крупным планом снял правый глаз жертвы. Тот напоминал пережеванную сливу. Перлайн передернуло. Радж столь же свиреп, сколь аморален. Станет ли он вредить детям?

Положив ладонь на живот, она одобрительно кивнула Харрисону и подошла к художнику. Перлайн с удовлетворением отметила, что на рисунке указаны такие подробности, как расстояние от двери Раджа до тела. Женщина была талантливой и аккуратной, в точности как ей положено.

Вторая женщина писала заметки на планшете. Перлайн подошла к ней и представилась, поскольку не была знакома с этой миниатюрной блондинкой, которая выглядела так, будто только что окончила университет. Но это не значит, что молодая женщина неопытна. Перлайн давно научилась не судить книгу по обложке. Она знавала очаровашек, которые скрывали свои извращенные замыслы за обаятельными улыбками и прелестным невинным фасадом.

Женщина протянула руку:

— Следователь Скай Ларк. Приятно познакомиться, главный инспектор Оттолайн. Я только что закончила описание. Хотите взглянуть на мои заметки?

Перлайн кивнула:

— Определенно. Как можно короче, пожалуйста.

Ларк подняла бровь, но никак не прокомментировала, только поправила очки на носу, провела по экрану и передала планшет Перлайн.

Перлайн как могла быстро просмотрела заметки, с удовлетворением отметив, что у следователя превосходные навыки в искусстве научных наблюдений.

Перлайн прочитала достаточно. Заметки подробные. Насколько она видела, молодая следовательница ничего не упустила. И, как она и надеялась, Ларк отметила необычное присутствие детского тапочка.

Перлайн с облегчением отдала планшет обратно.

— Хорошая работа, Ларк. Оставлю вас.

Она подошла к Диббсу и кивнула, стремясь скрыть пронзавшую сердце панику.

— Куда могли отправиться эти дети?

Он посмотрел на Гримстоунский лес:

— Они могут прятаться там. Может, вышли с другой стороны. Что за этим лесом?

— С западной стороны в основном поля, слева дома. Можно пройти насквозь и выйти на Берч-клоуз.

— Может, они знают кого-то, кто там живет?

— Может. Но почему двое маленьких детей вообще оказались на улице в два часа ночи?

— Сбежали?

— Возможно. А еще я думаю, что в этом районе изрядная доля преступников. Может, совпадение. Может, кто-то похитил этих детей и они сбежали? Или их отпустили, потому что родители отказались платить?

— Может быть.

— Может, они заигрались допоздна и родители решили преподать им суровый урок и заперли дверь, они увидели, как Радж кого-то избивает и удрали?

— В таком случае есть шанс, что дети живут поблизости. Может, обход домов будет успешным.

— Можем только мечтать, — сказала она, стараясь звучать спокойно.

Диббс вздохнул и потер челюсть. Поднял руку, потом уронил.

Перлайн заставила лихорадочное биение в груди замедлиться и поспешила к дому Раджа.

У входной двери Раджа Перлайн встретил молодой полицейский.

— Все трое мужчин утверждают, что им не известно местонахождение Коннора Раджа или Майка Гибсона. Они сказали, что Радж и Гибсон ушли приблизительно в два часа. Мы пытались поговорить с миссис Радж, но она не очень откровенна. Однако она подтвердила показания остальных, сказав, что ни она, ни ее сын, ни трое присутствующих не выходили из дома. — Он замолчал, провел рукой по волосам. — Нам отпускать остальных?

— Записали их данные?

— Да.

— Хорошо. Да, отпускайте.

Он кивнул и проводил ее в гостиную, в которой обнаружилось большое количество пивных банок, но, что неудивительно, никаких следов марихуаны, бонгов или других наркотиков. На диване из искусственной кожи сидели трое мужчин, на вид под кайфом, от них несло коноплей. Перлайн их не знала. Миссис Радж сидела на круглом кресле, держа на коленях сына, и дрожащими пальцами гладила его по голове. Размазанная тушь, бледное лицо, сильно выпирающие ключицы под майкой, похожие на выкопанные кости. Ее правая нога судорожно дергалась, пальцы свободной руки барабанили по бедру. Перлайн встретилась с ней глазами и натянуто улыбнулась.

Полицейский обратился к троим мужчинам, которые похватали свои сумки и убрались чуть ли не бегом. У Перлайн чесались руки открыть и обыскать сумку каждого, но она здесь не из-за наркотиков. Она здесь, чтобы расследовать убийство и найти двух пропавших детей.

Перлайн примостилась на краешке дивана и достала из кармана блокнот и ручку. Она осмотрела тело женщины на предмет травм, но ничего не обнаружила. Вероятно, они под одеждой.

Бок прошила резкая боль, и перед мысленным взором с прискорбной четкостью воскресло прошлое. Как всегда, ее мысли разбило одно и то же воспоминание, и Перлайн отшатнулась от образа возвышающегося над ней отца с ремнем в руке. Она всегда ощущала себя такой маленькой и слабой. Беспомощной. Но больше она не беспомощная. Она не может позволить себе быть беспомощной, ведь на кону жизни детей. Тем не менее, что бы она ни делала, запуганный ребенок, которым она когда-то была, все еще жил в ней так же, как он все еще живет в Кристал Радж. Разница только в том, что ее мучитель гниет в могиле, а у Кристал нет.

Вздрогнув, Перлайн заставила себя отвлечься от прошлого и посмотрела на щуплую шею женщины. Ей захотелось обнять молодую женщину, убедить ее обратиться за помощью, привлечь к суду и уйти от жестокого мужа, но домашнее насилие — это сложный лабиринт, а она не имеет квалификации указать женщине верное направление и не знает, что надо говорить. И она точно не имеет права судить, когда сама так много лет молчала об отцовской жестокости.

Перлайн мысленно вздохнула. Ей известно о психологических манипуляциях и жуткой власти абьюзеров над своими жертвами. Уйти не так-то просто. Не просто преодолеть практические, материальные аспекты побега, а вырваться и сбежать из психологической тюрьмы еще сложнее. К тому же Кристал Радж противостоит не абы кому. Она имеет дело с наркоторговцем, у которого глаза и уши по всему юго-западу. Для Кристал побег будет намного сложнее, чем для большинства. Но, может быть, если Перлайн хорошо сделает свою работу и поймает Раджа, самая большая проблема Кристал — он — исчезнет навсегда, и они с сыном смогут начать с чистого листа, где-нибудь в безопасном месте, далеко от Раджа и этой безумной, нездоровой жизни.

Перлайн протянула руку, с облегчением заметив, что та не дрожит. Женщина помедлила, но потом приняла ее.

— Здравствуйте, миссис Радж. Я инспектор уголовной полиции Оттолайн.

— Зовите меня Кристал.

Перлайн кивнула:

— Мне сказали, что вы вызвали полицию.

Кристал Радж прикусила ноготь:

— Да. Можно я сначала уложу Тайлера?

— Да, конечно, но завтра Тайлеру надо будет побеседовать со специально обученным детективом, чтобы изложить свою версию событий.

— Ох. Хорошо. Конечно. Тайлер, милый, беги в кроватку, хороший мальчик.

Мальчик кивнул, избегая смотреть на Перлайн, и повернулся к матери. Выглядел он здоровым. Она не заметила признаков недоедания или травм, но глаза у него были не такими живыми, как у других детей. Такая жизнь уже разрушала его детство, соскребая невинность и счастье мальчика. Ребенок знал, чем его отец зарабатывает на жизнь. Вероятно, он даже пытался спрятаться от этого знания, но понимал, что его папа из плохих ребят. Коннор Радж не похож на других пап. Его папа занимается плохими делами.

«Совсем как мой».

Ее сердце сжалось, когда маленький мальчик обнял маму и выбежал из комнаты.

Перлайн подождала, пока его шаги затихнут, и спросила:

— Мой коллега сказал, что вы видели, как двое детей бежали в лес. Во сколько это было?

— Не знаю. Около часа, может двух.

— Мне очень важно знать время. Кристал, подумайте получше. Ближе к часу или двум?

Она покусала губу:

— Думаю, к двум. Сложно сказать, я была сильно пьяна.

«Все еще».

— Слушайте. Я только хочу быстренько сказать, что уверена, мой Кон не обидит деток. В смысле, у него есть Тайлер. Он любит детей. Но я волновалась, потому что есть же настоящие психи, ну знаете, сумасшедшие извращенцы, которые похищают маленьких детей, чтобы делать с ними Бог знает что, и…

— Кто именно их преследовал? Вы можете назвать их имена?

У Кристал был такой вид, будто ей дали пощечину.

— А, да, простите. Ладно, это был мой Кон и Майк Гибсон.

Перлайн уставилась на молодую женщину. Она чувствовала запах алкоголя от ее кожи. Видела сосуды в ее глазах.

— Сколько лет детям, приблизительно?

— Девочка побольше. Не знаю. Лет одиннадцать-двенадцать? Мальчик маленький. Пять или шесть? Не уверена. Может, старше. Ростом примерно как мой Тай. Да. Может, семь-восемь.

— Можете описать, как они выглядели? Цвет волос? Одежду?

— На мальчике был зеленый комбинезон. У девочки пышные волосы.

— Какого цвета волосы у девочки?

— Не знаю. Кажется, коричневые. Может, черные?

Перлайн скрипнула зубами.

— А у мальчика?

Кристал пожала плечами.

— Простите. Было темно.

— У них с собой было что-нибудь?

Кристал снова прикусила губу.

— Кажется, у мальчика был рюкзак. О да, был! В виде божьей коровки. Помню, что подумала, какой он милый.

Перлайн записала информацию в свой блокнот.

Она посмотрела на Кристал:

— У вас есть фото мужа и Майка Гибсона?

Кристал кивнула. Она достала из кармана розовый телефон, разблокировала, открыла галерею и отдала телефон Перлайн. Перлайн уставилась на фотографию двух сидящих на диване смеющихся мужчин с самокрутками. Кристал встала на цыпочки и показала поверх плеча Перлайн.

— Здоровяк — Майк Гибсон. А это…

— Ваш муж, — сказала Перлайн, глядя в темные, бездушные глаза мужчины.

Кристал выдохнула алкогольные пары.

— Да. Это он.

— Могу я пока позаимствовать ваш телефон?

— Да. Конечно.

В дверь сунулся Диббс и поманил ее. Перлайн поблагодарила Кристал Радж и вылетела из комнаты.

— Только что нашли еще одно тело, — запыхавшись, сказал Диббс.

— Чье? — прохрипела она. «Пожалуйста, только не дети».

— Не знаю.

Она прикусила губу:

— Где?

— В лесу.

12 лет

ноябрь 1992 года

Дядюшка Спаситель, обнаженный, стоял посреди амбара, его дыхание вырывалось облачками пара.

Любовь нахмурилась. Большое пространство было уставлено свечами, но они не справлялись с холодом. Интересно, его кожа так же покрыта мурашками, как и ее. Она понадеялась, что нет.

Дядюшка Спаситель чистый. Скоро, если будет хорошо себя вести, она тоже станет чистой.

Она улыбнулась. Разглядывая его. Впитывая каждую деталь.

Его кожа блестела, как расплавленный мраморный шоколад, где-то светлая, где-то темная, покрытая волосами и подсвеченная пламенем. Все жители общины были в масках, кроме него. Он был обнажен с головы до пят, открытый, дерзкий, более смелый, чем они. Он ведет, они следуют. Его грудь вздымалась и опадала, медленно и мощно. Он сильный. Они слабые, но его сила и чистота могут это исправить.

Любовь едва не пищала от восторга. Предвкушение перекатывалось вверх-вниз по позвоночнику, как йо-йо. Ей не терпелось увидеть новую часть церемонии рождения. Нововведение совершенно логичное, но Смирению не нравится. Мама тоже сомневается, и Любовь посчитала это предательством высшего порядка. Но Милость слаба, так сказал Дядюшка Спаситель.

Стыд горячей рукой сжал сердце, и Любовь поморщилась. Ей не понятно, почему Милость спорит с Дядюшкой Спасителем, когда все, что он говорит и делает, такое чистое. Ее злило поведение матери.

Но Смирение еще хуже мамы. Она открыто осуждает новую часть церемонии и говорит об этом любому, кто соглашается слушать.

Любовь зло глянула на сестру. Ей хотелось плеваться или разорвать что-нибудь. Не лист бумаги или что-то такое же простое. А что-то более живое. Что способно кричать.

Если ее глупая сестра не перестанет высказывать остальным свое недовольство новой церемоний, то все испортит. Община «Вечная жизнь» идеальна. Дядюшка Спаситель единственный во всем мире способен помочь им достичь полного просветления. Если Смирение этого не понимает, ее надо скорее заставить понять, прежде чем она испортит все для других.

Любовь моргнула. Сосредоточилась на Дядюшке Спасителе. Его голая грудь сияла в отблесках свечей. За его спиной стояли двое новеньких взрослых, оба в мирской одежде и без масок. Светловолосый мужчина держал на руках маленького мальчика. Ребенок спал. Он выглядел безмятежным. Изо рта у него свешивалась белая тряпица, которую он посасывал, а одет он был в комплект из голубых штанишек и кофточки.

Дядюшка Спаситель вышел на свое место, обозначенное красным крестом в центре двух кругов. Он поднял лицо к потолочным балкам и мгновение стоял, ничего не говоря. Белки его глаз сверкали, словно жемчуг. Мышцы рук и спины расправились и стали шире. Тень увеличилась. Подчеркнутый пламенем контур сиял.

Амбар погрузился в тишину, но Любовь слышала, как бьется ее сердце. Она облизала губы, задев языком внутреннюю сторону маски.

Ее дядя опустил голову и обвел взглядом каждого из взрослых, стоявших на коленях во внешнем круге, с масками на лицах. Все в амбаре смотрели на него, упиваясь его чистотой, пока он оглядывал детей во внутреннем круге и улыбался каждому, дольше всех задержавшись на Любови.

Он подал знак новой паре опуститься на колени. Они подчинились. Как и он, они были без масок. Они получат свои маски после завершения новой церемонии. Любовь посмотрела на мужчину: он улыбался. Женщина выглядела не такой довольной. Ее щеку пятнал сливового цвета синяк, и она не сводила глаз со спящего мальчика.

Дядюшка Спаситель поднял руки.

— Дорогие, мы приветствуем вас в общине «Вечная жизнь» и на нашей церемонии рождения, где поможем вам начать свое путешествие по пути к полному просветлению, подарив каждому из вас новые чистые имена.

Теперь Дядюшка Спаситель должен поцеловать каждого в лоб и прошептать на ухо новое имя. Затем они встанут и прокричат свои имена, и все им захлопают. После речи Дядюшки Спасителя — слишком долгой, по мнению Смирения, — состоится потрясающий пир в честь новых членов и их новых имен. Эта семья жила в доме Дядюшки Спасителя последние три месяца, чтобы привыкнуть к жизни и обычаям общины. До сих пор им не разрешалось участвовать в жизни общины, поэтому праздник после церемонии станет радостным событием, где все узнают новеньких и надлежаще примут их в общество.

Но Дядюшка Спаситель не поцеловал их. Вместо этого он дал знак одному из взрослых во внешнем круге. Тот поднялся, вышел вперед и передал ему косу на длинной рукояти. Дядюшка Спаситель поднял косу над головой и медленно повернулся, чтобы каждый взрослый и ребенок в амбаре увидел длинное, изогнутое лезвие.

Любовь нахмурилась. Некоторые взрослые и дети заерзали. Во время этой части они должны быть неподвижными, как камни. Это и есть новая часть, о которой Дядюшка Спаситель рассказывал общине последние несколько недель. Любовь сердито посмотрела на новенькую женщину, которая побелела и начала дрожать. Только слабые и ненадежные дрожат перед лицом путешествия к полному просветлению. Так всегда говорит Дядюшка Спаситель.

— Этим лезвием сегодня вечером я предлагаю нашим новичкам возможность родиться с более высоким уровнем чистоты, чем я мог предложить когда-либо раньше. В самом деле, теперь, когда я достиг стадии полного просветления, я могу передать часть своей силы через это лезвие двумя простыми надрезами и поцелуем. Даруя вам эти порезы, я освобождаю вас от любых оставшихся связей с внешним миром и любых связей с его злом. Даруя мне свою кровь, вы демонстрируете свою неиссякаемую приверженность нашему пути и таким образом отмечаете свой первый шаг по дороге к спасению души.

Он замолчал и обвел взглядом амбар, шагнул ближе к внутреннему кругу и произнес:

— Члены общины «Вечная жизнь», повторяйте за мной. Чтобы стать свободным, надо порезаться. Чтобы стать чистым, надо отдать кровь. Цель оправдывает средства.

После непродолжительного молчания все повторили слова Дядюшки Спасителя:

— Чтобы стать свободным, надо порезаться. Чтобы стать чистым, надо отдать кровь. Цель оправдывает средства.

Атмосфера в амбаре казалась напряженной и холодной. Любовь посмотрела на маму, которая опустила подбородок на грудь. Сердце Любови жгло, пальцы скрючились в когти. Милость как будто не хотела смотреть, что будет делать Дядюшка Спаситель. Любови захотелось пересечь круг и дернуть мамин подбородок, чтобы заставить ее вести себя хорошо, но надо было сидеть неподвижно. Она должна присутствовать и сосредоточиться на этом важном событии и его значении для их общины, как следовало бы и ее матери.

Если Дядюшка Спаситель и заметил мамино поведение, он этого не показал, но Любовь знала, что он никогда ничего не упускает. Она усмехнулась. Маму отругают за такое поведение. Она больше не повторит этой ошибки.

Дядюшка Спаситель шагнул к темноволосой женщине, которая смотрела на него снизу вверх и пыталась улыбаться. По ее бледным щекам катились слезы.

Он улыбнулся ей, похлопал по плечу и посмотрел в мокрые глаза. Своим громким чистым голосом он сказал:

— Чтобы стать свободным, надо порезаться. Чтобы стать чистым, надо отдать кровь.

Мама отвела взгляд. Смирение тоже.

Любовь широко улыбнулась за своей маской.

Наши дни

Темнота набросилась на них, словно волчья стая. Фонарики почти не разгоняли мрак. Они с Диббсом торопливо шли за полицейским по Гримстоунскому лесу ко второму телу.

Господи. Что их ждет? Мертвый мужчина или мертвый ребенок? Перлайн боялась даже думать. Два убийства и двое пропавших детей: день превращается в кошмар. Она только надеялась, что это второе тело не принадлежит одному из детей. Если так… нет. Она не станет думать об этом. Пока. Пока не увидит тело своими глазами.

Диббс шел впереди, убирая ветви с дороги. Перед Диббсом широко и быстро шагал их проводник.

Перлайн светила фонариком на землю, старательно избегая корней. Она не раз ходила по этому лесу днем. Пешие прогулки помогали. Один из немногих способов. Алкоголь вгонял ее в депрессию, еда утешала, но не уменьшала постоянной боли в плечах. Прогулки на природе — любование нетронутым миром, будучи отрезанной от шума и грязи техники, — единственное, что дарило ей хоть какой-то покой. Но сейчас лес не был мирным или красивым. Темнота все меняла, превращая красоту в опасность, тени — в призраков, деревья — в надгробия. Перлайн никогда не избегала ходить под лестницами. Она не стучала по дереву, избегала черных кошек и не тянула спину, поднимая случайные монетки[3], но пока она шла по дорожке, тело натянулось как струна. Не от физического напряжения, а от ужаса, потому что она была уверена: в этом лесу случилось что-то страшное. Жуткое происшествие. И от уверенности в этом по коже бежали мурашки.

Парализующий ужас мог быть следствием того, что Изабель Харт пропала недалеко отсюда. Во время поисков маленькой девочки прочесали лесные массивы на окраине Краксли. Леса распространенное место захоронения убитых. Любая местность с густыми деревьями или листвой идеальный выбор, чтобы спрятать тело, а леса за Краксли были обширными. Конечно, ничего не нашли.

Перлайн обдумывала очевидные различия. Радж преследовал этих детей, вероятно потому, что они видели, как он со своим другом убил Бретта Керби. Насколько она знала, этих двух детей не похищали. Их преследовали. Возможно, преследуют до сих пор.

Если бы она была верующей, то молилась бы. Отец пытался выбить из нее грехи, и она старалась делать все возможное, чтобы угодить ему, но малейшая ее вера во всемогущую сущность умерла в ту секунду, когда она сообщала миссис Харт, что дело переводится в категорию нераскрытых. Неверие. Да, неверие женщины было худшей частью. Неверие молодой матери, ее ярость, страх и полное опустошение отпечатались в памяти Перлайн. Когда она пыталась заснуть, лицо Фэй Харт царапало веки, как нож по фарфору. Такое сильное горе — видеть его на чьем-то лице, зная, что ничем не можешь его облегчить, — невозможно забыть. Та неудача разрыла кости потерянной маленькой девочки, которой она когда-то была, одинокого, избитого ребенка, которого она много лет пыталась похоронить.

Перлайн яростно помотала головой, чем заработала обеспокоенный взгляд Диббса, но сделала вид, что не заметила. От пота блузка липла к животу и спине. Брюки облепили ноги, как вторая кожа. Она вытерла верхнюю губу и прибавила шаг.

На ходу она медленно водила фонариком слева направо, всматриваясь в каждый видимый дюйм. Ее накрыло дежавю. Господь милостивый. Она была здесь, на этом самом месте, в этой самой позе, водила этим самым фонариком по этим самым деревьям.

Дежавю. «Уже виденное». Она изучала этот необычный феномен в курсе психологии, когда питала мечты стать криминальным профайлером. Согласно науке, дежавю — это неврологическая аномалия. Но слово «аномалия» всегда казалось ей странным. Она никогда не могла до конца поверить в идею, что дежавю что-то бессмысленное. Не может оно быть просто ментальным сбоем или электрическим разрядом, когда ощущается таким реальным. Но оно не реальное. Перлайн не верила в чушь про предвидение или пророчества. Больше нет.

Этот приступ длился долго. Слишком долго. Она уже проживала именно эти ощущения. Путешествовала по этой тропе. Должна была.

Она перестала водить фонариком, и снова — это уже было.

Вздрогнув, она зашагала дальше, но мокрые щупальца дежавю цеплялись за нее, холодя кожу. В этот момент полицейский остановился и отошел в сторону, и Перлайн увидела его. Тело.

Дежавю пропало, вернулась абсолютная ясность.

Тело. Перлайн уставилась на труп. Большой, не маленький. Не ребенок.

К ней вернулась способность дышать, но надолго ли?

Перлайн села на корточки рядом с мертвым мужчиной и подняла фотографию Раджа и Гибсона.

Рана мужчины внушала почти невыносимый ужас.

Рот Перлайн наполнился слюной. «Господи».

Чудовищная рана на черепе, гротескная до такой степени, что выглядела почти фальшивой; однако, несмотря на это, не оставалось сомнений, что тело принадлежит Коннору Раджу. Кровь залила глаза, но рот и нос Раджа, а на среднем пальце правой руки обнаружилась заляпанная кровью золотая печатка.

Ее одновременно охватили ликование и тошнота. Она отошла от тела, позвонила криминалистам и вызвала вторую группу следователей, пока Диббс организовывал ограждение.

Перлайн задумалась, пытаясь воссоздать картину того, что тут могло произойти. Радж мертв, его череп расколот, словно скорлупа. На него кто-то напал. Но что случилось с детьми? Где они сейчас?

Она села на корточки и осмотрела место. Листья, палки, мох. Сердце подскочило, когда глаз заметил что-то розовое. О Боже. Оно торчало из-под упавшего дерева. Она дала знак Диббсу и произнесла одними губами: «Что это?»

Он поспешил туда, куда она показывала, и направил фонарик на предмет. Потом повернулся к ней с мрачным взглядом и, сверкнув в темноте жемчужно-белыми зубами, сказал:

— Второй тапочек-единорог.

16 лет

июль 1997 года

Любовь издалека наблюдала за домом Дядюшки Спасителя. Большое здание купалось в мощном солнечном луче, который словно воплощал сияние и чистоту живущего там мужчины. По территории фермы бродили пятьдесят или около общинных куриц и две огромные индейки и с остервенением клевали редкую траву. Джилли и Габи, две бородатые козы, обеспечивающие общину молоком, стояли на деревянной скамейке, словно намереваясь доказать, что они тут главные. На лугу за домом паслись общинные коровы, а дальше лоскутным одеялом раскинулись поля, казавшиеся непередаваемо чистыми под голубым небом.

Хотя вид дома должен был вселять покой, Любови казалось, будто ей в грудь впрыснули кислоты.

С самой первой церемонии кровавого рождения пять лет назад каждое воскресное утро Дядюшка Спаситель приглашал ее в большой дом на чай с кексом. В ее шестнадцатый день рождения он начал делиться с ней своими планами насчет общины, и все они были впечатляющими и совершенно разумными.

Каждый день она сияла от гордости, что самый чистый мужчина на земле выбрал ее и только ее поверенной своих тайн. И правда, он приглашал только ее. Он никогда не приглашал маму или Смирение, или любого другого взрослого или ребенка из общины. Дядюшка Спаситель говорил ей, что она необыкновенная и если будет продолжать в том же духе, то достигнет стадии полного просветления даже быстрее, чем он. Это то, в чем она нуждалась, чего жаждала. От мыслей о смерти хотелось кричать и сдирать кожу с лица. Она сделает все ради вечной жизни. Что угодно.

Но на прошлой неделе он ее не пригласил. И на позапрошлой, и сегодня. Целых три недели он даже не взглянул на нее.

Любови казалось, что желудок сжимают демоны. Сердце горело. Она нахмурилась и провела языком по верхним зубам, гадая, что сделала или сказала не так в их последнюю встречу. Он поцеловал ее, и она удивленно отпрянула, но не от отвращения, а больше от потрясения. Ей не верилось, что ее самое глубокое, самое темное желание наконец-то исполнилось. Рядом с Дядюшкой Спасителем у нее в животе порхали бабочки. Иногда она мечтала о том, чтобы он ее поцеловал, и представляла, каково это будет.

Поцелуй, хоть и быстрый, был невероятным. Любови показалось, будто она целовала само вечное блаженство, что прикосновение губ Дядюшки Спасителя дало ей больше чистоты, больше силы, сделав на шаг ближе к вечной жизни. Но, может быть, ее реакция расстроила его? После поцелуя он повернулся к ней спиной и сказал, что устал, что ему надо подумать, так что она плелась домой в замешательстве, но воодушевленная.

Теперь она хочет все исправить, но не знает как.

Вздохнув, Любовь потащилась обратно к фургону, но, заслышав громкие голоса, остановилась снаружи. Предчувствуя неприятности, она встала под окном и навострила уши.

— Это слишком опасно. Я не могу.

Любовь моментально узнала тонкий голосок: Верность, темноволосая женщина, на лице и руках которой частенько бывали синяки. Она говорила, это потому, что у нее редкое заболевание кожи, из-за которого легко появляются синяки, но мама и Смирение думали, что Усердие ее бьет. Любовь знает, что мама как-то пыталась поделиться своими подозрениями с Дядюшкой Спасителем. Он сказал, что отношения Усердия и Верности их личное дело и что постороннее вмешательство внутри общины не дозволяется, что это признак нечистоты. Он также предупредил маму, чтобы она перестала лезть в чужие дела, и сказал, что, если поведение Усердия покажется Верности нечистым, она обратится к нему за наставлением.

Верность родилась на первой церемонии кровавого рождения вместе со своим мужем Усердием и сыном Старанием. Они носили на груди «крест рождения», как и каждый член, присоединившийся к «Вечной жизни» после того вечера. Любовь часто ревновала к тем, кому была дарована возможность предложить свою кровь Дядюшке Спасителю, но знала, что ее кровь не принесет пользы дяде, потому что они родственники. Она давала свою кровь, когда община подарила Дядюшке Спасителю его скульптуру, но это был единственный раз. Ему не нужна ее кровь, чтобы обрести силу, необходимую для поддержания его чистоты, и таким образом помочь им достичь стадии полного просветления; ему нужна кровь других. И по его намекам во время их личных встреч становилось все яснее, что ему требуется кровь достаточно маленьких, обладающих чистотой невинности. И ему нужно больше, чем просто кровавый поцелуй время от времени; он желает довольно приличных и постоянных поставок крови. Без этого его мигрени возвращаются и он слабеет, что угрожает шансам на вечную жизнь для него, а следовательно и для всех остальных. Жить вечно могут только полностью чистые.

Проблема в том, что община до сих пор слишком незрела в своих представлениях. Слишком боится перейти границы общепринятого и предпринять нетрадиционные меры для достижения своей конечной цели.

Дядюшка Спаситель знает, что они еще не готовы отдавать больше себя. Он боится, что они слишком узколобые и не понимают: чтобы достичь желаемого — долгой, если не вечной, жизни — надо чем-то жертвовать.

Сердце Любови колотилось. Как же бесит людская недалекость. Дядюшка Спаситель терпелив, он все еще надеется, что со временем люди примут правду, но она сомневается.

Любовь прислушалась к голосам в фургоне и напряглась от слов мамы.

— Ты можешь. Мы можем. Ты, я, Старание, Смирение и Любовь. Мы можем сделать это вместе. Сегодня ночью.

— Но что, если нас кто-нибудь увидит и расскажет? — спросила Верность.

— Никто не увидит. Мы сделаем это в полночь, когда все спят. Никто не пошевелится, особенно после праздника и всей выпивки.

— Но куда мы поедем?

— Все в порядке. У меня есть план, и я уже украла ключи от микроавтобуса.

Любовь проглотила возглас: мама что-то украла. Воровство — нечистое деяние. Зачем она украла ключи? О чем они говорят?

— Ты уверена, что он никому не понадобится днем? Никто не едет в город за чем-нибудь?

— Я проверила стенд. До пятницы никаких поездок не запланировано.

— Но что, если у Надежды начнутся схватки, что-то случится и ее надо будет везти в больницу?

— Не начнутся. Ее срок еще не пришел, и много родов начинаются позже, — сказала мама.

— Но…

— Послушай, Верность, ты хочешь, чтобы Старание рос здесь?

Верность не ответила.

— Хочешь, чтобы он стал абьюзером, который считает, что бить жену нормально?

— Нет.

— Верно. Тогда сейчас или никогда.

— Он придет за нами? — спросила Верность.

Последовало долгое молчание.

— Милость, он придет за нами?

— Возможно, но не переживай. Я знаю, как нам исчезнуть.

— Ты уверена?

— Да. Я хочу, чтобы Любовь и Смирение росли подальше отсюда, где смогут принимать собственные решения и выбирать, кого они хотят любить. «Вечная жизнь» не такая, как была раньше. Спаситель идет по опасной дорожке. Он сбился с пути. Дальше будет только хуже; я знаю. Сейчас я увереннее, чем когда-либо в своей жизни. Я приняла решение. Я никогда себе не прощу, если девочки останутся здесь. В любой день кто-нибудь из мужчин решит, что хочет Смирение или Любовь, и я ничем не смогу им помешать. Совсем ничем. Если Спаситель одобрит брак, он состоится, несмотря на мое мнение, несмотря на то, что они еще недавно были детьми.

Любовь чуть не фыркнула: мама говорит какие-то глупости.

Милость шмыгнула носом и со слезами в голосе произнесла:

— И ты, наверное, в курсе слухов? Про ребенка?

Верность не ответила. Сердце Любови загрохотало. О чем мама говорит? Конечно, Дядюшка Спаситель не…

— Слушай, — продолжила мама, — надо уезжать сейчас, пока не стало слишком поздно. Ты со мной?

— Пожалуйста, Верность, скажи да. Пожалуйста.

Это уже голос Смирения.

Любовь вздрогнула. Кожа покрылась мурашками. Ее осенило: мама со Смирением давно планировали это. Планировали вместе, тайно, за ее спиной.

На мгновение она почувствовала себя странно: как будто стоит вне своего тела и наблюдает со стороны. Солнце над чужой головой припекает чужие волосы и кожу. Твердая земля лежит под чужими ногами, запах навоза бьет в чужой нос. Соленые слезы касаются чужих губ. Чужие пальцы тянутся к чужому колотящемуся сердцу.

Впервые в жизни она не знала, что делать. Захлебнувшись всхлипом, Любовь бросилась прочь от фургона, словно одержимая.

Наши дни

Ранний рассвет посеребрил деревья, придав телу Коннора Раджа пепельный оттенок. Перлайн против воли представила маленькое тело Изабель Харт в таком же месте, брошенное на растерзание рыскающим по лесу хищникам, представила, как по ее глазам ползают муравьи. Если бы она знала, как выглядят пропавшие дети, то представляла бы и их, безжизненными и окровавленными, как труп перед ней.

Вторая группа криминалистов разворачивала лагерь. Вокруг тела установили лампы, собрали фотооборудование. Свет разгонял тени, люди приглушенно переговаривались. Художник начал рисовать; другие приступили к записи первичного осмотра.

Перлайн смотрела сквозь пелену страха, не в силах отвлечься от стеснения в груди. Как им искать детей? Они даже не знают, кто эти дети. Обнаружение детского тапочка казалось крошечной удачей, поскольку означало, что девочка была в этой точке леса, но это все равно не помогало идентифицировать пропавшую девочку или понять, куда она подевалась.

Господь всемогущий. Перлайн чувствовала, что ее шатает. Сердце колотилось беспорядочно и неистово. Грудь сдавливало. Перлайн отвернулась от тела и пошла прочь. Надеясь, что ее не видно, она тяжело села на землю позади дуба и опустила голову между коленей. Ей просто нужна минута. Одна минута. Это все, и потом она снова сможет сосредоточиться.

Шорох листьев заставил ее поднять голову. Рядом сел на корточки Диббс. Он помедлил, потом накрыл ее руку гладкой ладонью. Перлайн втянула воздух, сморгнула слезы и уставилась на свои туфли. Ее мучали неловкость и стыд.

— Я в порядке. Мне просто нужна минутка.

— Посмотри на меня, — сказал Диббс.

Она покачала головой.

— Пожалуйста.

Перлайн подняла глаза.

— Ты справишься, Перл. Ты лучше всех подходишь для этой работы. Ты быстрая, умная и раздражающе хороша. Не сомневайся в себе ни секунды. Ты меня слышишь?

Она сглотнула. Открыла было рот, чтобы возразить, но он сказал:

— Никаких «если» или «но». Ты чертова машина. Если бы у меня пропал ребенок, я не обратился бы ни к кому другому.

Она заставила себя посмотреть ему в глаза.

Диббс встал и протянул руку. Перлайн приняла ее, и он поднял ее и коротко обнял, прошептав на ухо:

— Мы справимся.

Она отстранилась и натянуто улыбнулась:

— Спасибо.

Диббс кивнул и вернулся на место преступления. Глядя ему в спину, Перлайн глубоко вдохнула и, выдохнув, пошла следом за ним к телу, мысленно повторяя его слова. Она надеялась, что Диббс прав. Если он в нее верит, она тоже должна. И все-таки под ложечкой сосало, а в голове аварийной сигнализацией мигала отцовская злоба.

«Соберись. Делай свою работу. Будь машиной, которой, ты знаешь, ты можешь быть».

Фотограф направил вспышку на деревья. Перлайн встретилась глазами с Диббсом, и, к ее облегчению, ее следовательский ум снова включился.

— Думаешь, Гибсон убил Раджа и сбежал с детьми?

— Не знаю. Это кажется…

— Слишком простым?

— Возможно. Никто не упоминал, чтобы у Раджа или Гибсона было оружие, способное на подобные повреждения. — Она показала на раскроенный лоб Раджа. — Это сделали не кулаками или ногами. С другой стороны, у одного из них мог быть припрятан нож. Но что за лезвие способно нанести такую рану? И зачем Гибсону убивать приятеля? Сделка пошла не так? Спор насчет детей? Может, Радж хотел их отпустить, а Гибсон нет?

Диббс почесал челюсть, будучи в таком же недоумении, как она.

Перлайн подошла к Лиз Хичкок, второму старшему криминалисту. Она пожала руку Лиз и кивнула на тело. Господи. Ну и месиво.

— Что могло сотворить такое с его черепом?

Лиз встала на колени и наклонилась поближе к голове Раджа. После долгого разглядывания раны она подняла глаза на Перлайн и пожала плечами.

— Сложно сказать на данном этапе. Слишком много крови. Но рискну предположить, что это какое-то острое лезвие. Точно ничего тупого. Вам придется подождать вскрытия.

Перлайн почесала шею. Ладонь намокла от пота. Она посмотрела на Диббса.

— Куда Гибсон забрал бы детей? Где спрятал бы тела? Что мы знаем о местах, где он бывает? Есть у него родственники в округе? Собственность, транспортные средства на его имя?

— Это легко выяснить, учитывая, что его уже арестовывали.

— Хорошо. Озадачь команду. Гибсон наша задача номер один.

Диббс кивнул и покинул место преступления. Длинные ноги быстро несли его, и вскоре он скрылся за деревьями. Полицейские продолжали искать, но пока ничего не нашли. Скоро лес полностью обыщут, и она наверняка узнает, что дети его покинули; сами или силой, мертвые или живые — это сказать невозможно. Пока что других следов крови не нашли, но темнота мешает поискам. С наступлением рассвета по крайней мере будет легче увидеть пятна или мазки крови. И следы, хотя на такой сухой земле отследить их будет сложнее.

У нее зазвонил телефон.

— Оттолайн.

— В полицию обратился Джон Вудс. Гримстоун, Черри-Три-клоуз, дом шесть. Говорит, пропали его дети, Ханна и Грегори.

На секунду Перлайн лишилась дара речи. Она быстро завершила звонок, потом позвонила детективу Филдинг и велела им с детективом Хиллом отправляться прямиком в дом шесть на Черри-Три-клоуз и опросить мистера Вудса. Когда могла, она уступала подобные допросы коллегам, которым доверяла больше всего, а Филдинг с Хиллом одни из лучших ее детективов. К тому же Филдинг и Хилл специалисты по работе с пострадавшими семьями, так что она не могла бы выбрать лучше.

Прежде чем завершить звонок, понимая, что ее слова могут прозвучать высокомерно по отношению к опытному сотруднику, но не в силах удержаться, Перлайн попросила Филдинг не упоминать, что дети убежали в лес. Не надо пока родителям знать такие подробности. Это только сильнее их напугает.

Наши дни

Это она во всем виновата. Ей следовало проверить входную дверь или хотя бы войти в спальни детей и проверить их. Что ее остановило? Всего три шага — и она была бы в спальне Ханны, могла бы положить ладонь на щеку своей маленькой девочки и коснуться нежной кожи. Еще пять шагов — и она была бы в спальне Грега, убедилась бы, что он целый и невредимый в своей кровати. Но она этого не сделала. Не потрудилась. Уговорила себя, что с ними все хорошо, лишь бы не прилагать мизерного усилия войти в их комнаты. Она ленивая, эгоистичная…

— Я за кофе? Тебе налить еще? — тихо спросил Джон, повернувшись к выходу из комнаты.

Что-то в его тоне заставило Лили вскинуть голову и уставиться в его удаляющуюся спину. Она начала гадать, что он думает. Что он знает? Что, возможно, скрывает?

Нет. Это глупо. Просто безумно.

Она поставила чашку на журнальный столик, не в состоянии поверить, какие темные глубины открылись в ее воображении. Может, Джон и вел себя странно, но он никогда ничего не сделает детям. Даже если он планировал сбежать с Джульеттой Пикеринг и забрать Ханну и Грега с собой, он не стал бы делать нечто настолько ужасное. Он не ненавидит ее. Он может разлюбить ее, но он не хочет ее уничтожить.

Все закружилось перед глазами. Лили попыталась подумать, кто действительно может ее ненавидеть. Мог ли кто-то затаить обиду или быть достаточно сумасшедшим, чтобы сотворить нечто подобное? Вроде их соседа, мистера Саксона. Они живут рядом шесть лет, но так и не подружились. Даже близко. Врагами их тоже не назовешь, но она знает, что как соседей он их терпеть не может. Он несколько раз жаловался на шум. Однажды оставил на их двери грубую записку с жалобами на количество посылок, доставляемых в их дом, и выражал свое возмущение. В другой раз Грег случайно закинул в его сад свой футбольный мяч. Вместо того чтобы отдать мяч, мужчина продырявил его и положил на крышку их мусорного контейнера.

Лили резко развернулась на диване и распахнула штору. Мистер Саксон наблюдал за их домом из окна своей спальни.

— Джон… подожди, — окликнула она.

Он стремительно вошел в комнату.

— Да?

— Смотри. Мистер Саксон. Он следит за домом. Я правда думаю, что он может иметь отношение к этому.

Джон выглянул в окно.

— Нет, не следит. Там никого нет.

И действительно, старика не было и в его спальне было темно.

Лили нахмурилась:

— Он был там. Следил за нами. Когда я с ним разговаривала, он вел себя странно. Думаешь, стоит сказать полиции?

— Не думаю, что это хорошая идея — указывать пальцем на своих соседей только потому, что считаешь их странными, — сказал Джон.

— Но у меня какое-то предчувствие насчет него.

— Лил, у тебя всегда от него мурашки, и он сварливый сосед, но, вероятно, не более того.

— Ну а вдруг? Что, если ты ошибаешься?

Джон вздохнул и потер затылок:

— Слушай, если ты чувствуешь необходимость сказать про мистера Саксона полиции — пожалуйста, но я очень сомневаюсь, что он сделал что-нибудь плохое. Ты знаешь, что у него рак легких? Я столкнулся с ним на днях, и он мне рассказал. Мне его жаль. Ему явно недолго осталось, и кажется, у него нет родных. Я сильно сомневаюсь, что он проник сюда среди ночи и сумел утащить Ханну и Грега из дома так, что мы не услышали и не проснулись. А ты?

Лили открыла было рот для ответа, зная, что его доводы логичнее, чем ее, но все равно желая поспорить, доказать свою точку зрения, но в дверь резко постучали. Джон вышел открыть.

Она повернулась и снова проверила окно. Свет у мистера Саксона не горел. Он ушел. Как всегда, Джон скорее всего прав.

16 лет

июль 1997 года

Любовь сидела посреди луга и невидяще смотрела на мамин фургон. Солнце над головой походило на желтый каштан в безупречном небе, но она не обращала внимания на окружающую красоту. Она была в своей голове: мысли, беспорядочные и суматошные, бешено жужжали, словно пчелы в банке. Однажды, будучи маленькой девочкой, она поймала пчелу и закрыла ее в одной из пустых стеклянных банок, которые мама и другие женщины использовали для домашнего ежевичного джема. Некоторое время она наблюдала, как пчела кружила по банке, раз за разом ударяясь о маленькую стеклянную тюрьму, пораженная ее душераздирающей целеустремленностью, ее самопожертвованием. Ей всегда казалось странным, что пчела убьет себя, чтобы защитить матку. Что перед лицом опасности она теряет все способности к самосохранению. Что жалит человека, потом умирает. Жить, потом умереть. Вот так просто. Поступок сам по себе чистый, но глупый.

Даже тогда Любовь знала, что никогда не сделает чего-то настолько глупого и нелогичного, и тогда она поступила так, как поступил бы любой умный ребенок, но большинство даже не мыслили об этом: она избавила пчелу от ее бессмысленного существования. Та все равно рано или поздно убила бы себя. То, что сделала Любовь, было милосердным. Она просто ускорила процесс.

Какой смысл жить только затем, чтобы умереть? Жизнь предназначена для жизни. Для вечности. В противном случае рождение не имеет смысла. Бесполезное, глупое, безумное событие, лишенное логики.

Любовь больше всего ценила логику. Логично делать все, что в твоих силах, чтобы жить вечно. Стать чистой, чтобы достичь вечной жизни, — правильно. Логично. В смерти смысла нет. Смерть для слабаков и трусов. Иногда, чтобы получить желаемое, жертвы необходимы, но для этого есть другие. Она никогда не будет рабочей пчелой. Она рождена быть маткой. Королевой.

Любовь представила мамино лицо. Положила ладонь себе на грудь и сосредоточилась на своем теле. Она чувствовала пульсацию, но не понимала, это бьется кровь в ладони или сердце. Знала только, что сердце ее бьется медленно. Очень медленно. Она была спокойна, потому что знала, что должна сделать.

Любовь поднялась на ноги и пошла через поле. Проводя пальцами по потным коровьим спинам, она лавировала между их массивными телами, гибкая и упругая, словно нимфа, ее шаги по сухой траве были легкими, как перышки. На губах, подобных розовому бутону, играла улыбка, а солнечный свет отражался в волосах цвета воронова крыла, превращая их в жидкий шелк. Она ощущала спокойствие, какого доселе не испытывала; безмятежность, которая освободила ее разум от земных забот, потому что теперь она без тени сомнения знала, что до полного просветления рукой подать. А ее руки подчиняются только ей.

Радостная, как новорожденный жеребенок, Любовь весело доскакала до дома Дядюшки Спасителя. Несколько секунд она стояла на крыльце, восхищаясь очертаниями имен, аккуратно вырезанных на скульптуре ее дяди в человеческий рост. Надежда, которая умела красиво писать, добавляла новые чистые имена каждый раз, когда к общине присоединялся новый человек. Сейчас скульптуру украшали тридцать три имени.

Любовь уставилась на свое имя, которое на скульптуре располагалось на голой груди Спасителя между именами мамы и Смирения. Она посмотрела на мамино имя, потом на имя сестры. В сердце ничего не дрогнуло, она ощущала только жгучую решимость поступить правильно. Она обвела свое имя указательным пальцем, представляя, как кровь, которой оно написано, проникает сквозь кожу в ее вены. Образ вызвал трепет внизу живота. Любовь открыла дверь и бодрым шагом зашла в дом.

Она знала, что ее не приглашали, но в этот конкретный момент ей было все равно. Чувствуя себя свободнее, чем когда-либо, вдохновленная блаженной уверенностью и преданностью, она взлетела по скрипучей деревянной лестнице к кабинету Дядюшки Спасителя, где он проводил много времени, когда не произносил речи или общался с людьми.

Услышав какой-то звук, Любовь остановилась перед спальней Спасителя. Дверь была слегка приоткрыта. Она слышала странный сосущий звук, идущий изнутри комнаты.

Не задумываясь, Любовь толкнула дверь, шагнула внутрь и, разинув рот, уставилась на сцену перед собой.

Наши дни

Лили примостилась на диване. Несмотря на невыносимую жару, она чувствовала себя насквозь замерзшей. Замерзшей и опустошенной. Джон ходил туда-сюда перед ней с суровым, как гранит, лицом. С той минуты, как Филдинг сообщила им об обнаруженных тапочках Ханны, они не сказали друг другу ни слова. Это положило конец ее подозрениям насчет мистера Саксона, но заставило трястись от страха. По словам Филдинг, Ханну и Грега видели на Догвуд-стрит, которая находится в неблагополучном районе города. По какой-то причине они убежали в Гримстоунский лес. Догвуд-стрит совсем недалеко, меньше десяти минут пешком. Лес начинается сразу за ней. В середине леса находится лесная школа. И Ханна, и Грег ходили туда со своими классами. Она помнит, как подписывала разрешения на экскурсии, и нетерпение Грега, который думал, что увидит древесную фею.

Лили схватила невидимый ключ и попыталась запереть дверь перед роем жутких сценариев. Слишком рано думать худшее, и все же она не сумела повернуть этот ключ. Картина за картиной проталкивались в щель и наводняли ее воображение. Вот Грег свернулся в позе эмбриона в то время, как приступ астмы лишает его легкие воздуха; Ханна безуспешно пытается вырваться из рук человека в капюшоне, плачет, умоляет отпустить ее.

«Если бы только мама была здесь. Она бы знала, что делать.

Мама умерла. Ты уже потеряла ее. И Ханну с Грегом тоже потеряешь».

Несколько секунд Лили не могла дышать. Если бы с ними все было в порядке, к этому времени они уже вернулись бы. Должно быть, случилось что-то ужасное.

Обыскав комнаты Ханны и Грега и весь дом сверху донизу, они выяснили, что пропал и школьный рюкзак Грега в виде божьей коровки. Добавьте к этому странное письмо, найденное Джоном под подушкой Грега, и незапертую дверь — ключ так и остался висеть на крючке — и можно прийти только к одному выводу: дети покинули дом добровольно. Их не похищали среди ночи, но — как минимум Грега — выманили соблазном, слишком удивительным, чтобы устоять. Возможно, это сделала его лучшая подруга Аврора. Больше Лили в голову не приходило никого, кто мог бы написать подобное письмо, что она и сказала детективу Филдинг. Та отправила домой к Авроре Уайт человека, но Ханны с Грегом там не оказалось.

Лили склонилась над письмом, которое Филдинг положила в прозрачный пакет. Кремовая бумага формата А5 с маленькими незабудками по краю. Слова выведены карандашом на удивление аккуратным почерком. Хотя бумага не разлинована, строчки ровные. Грег читает достаточно хорошо для своего возраста, но пишет вкривь и вкось. Эти же буквы одинаковые и приятно округлые. Хотя и не соединенные. Было бы удивительно, если бы семилетний ребенок мог соединять буквы так аккуратно. Ей ли не знать, ведь она больше десяти лет учит детей от четырех до одиннадцати. Чего она не знает, так это почерка Авроры, но девочка очень умненькая. Одаренная и талантливая. Гениальность не всегда сочетается с хорошей моторикой и аккуратностью, но довольно часто, особенно у девочек. Полиция уже опросила Аврору насчет письма, но что, если она соврала? Что, если Аврора знает больше, чем говорит?

Лили передернуло. Сердце колотилось все быстрее, пока она перечитывала письмо и представляла, как Грег выполняет все слово в слово.

Если именно поэтому ее дети ушли из дома в два часа ночи, она поражается Ханне. Она могла бы ожидать подобной глупости от Грега, который одержим феями с пяти лет и до сих пор верит в Санту, но Ханна? Ханна разумная девочка. По крайней мере Лили считала ее таковой. Почему ее маленькая девочка совершила такой безрассудный, опасный поступок — выше ее понимания.

От этих мыслей во рту появился кислый привкус, и Лили подумала, что совсем не знает свою дочь — что, бесспорно, ее собственная вина. Работа всегда была напряженной: тяжело преподавать полный день и уделять внимание двум детям. Временами Лили не понимала, как у людей так легко все получается на первый взгляд. Некоторые мамочки, кажется, успевают читать и даже поддерживать форму. Она не имела ни малейшего представления, откуда у них берутся силы. Она уже месяцев восемь не ходила на аэробику. В последнее время жизнь неслась в бешеном темпе, но множество людей находят стимул, а значит это ее недостаток. Еще даже до рождения Ханны она боялась, что будет плохой матерью, и тревожное расстройство запустило в нее свои мерзкие зубы. Физические упражнения хорошо справлялись с тревожностью, но она просто не могла найти мотивацию впихнуть их среди прочих дел. И переживания по поводу растущей трещины между нею и Джоном тоже отвлекли ее внимание от детей. Но это не оправдание. Должно быть, с Ханной что-то случилось, раз она поступила так глупо и опасно и ушла из дома среди ночи. Лили думала, что научила Ханну соблюдать осторожность. Не пугая до смерти, она пыталась разными способами донести информацию об опасностях, с которыми можно столкнуться. Ханна сделала это, чтобы обратить на себя внимание? Что-то случилось в школе, о чем Ханна ей не рассказала, потому что она была слишком занята, выставляя отметки или ссорясь с Джоном? А Грег с этим спрятанным под подушку письмом. Он скрывал от нее, потому что думал, что ей все равно?

Мозги болели. Каждая мышца в плечах завязалась в узел. Лили облизала губы. Казалось, что даже язык дрожит. Странное письмо вызывало ненависть. Лили хотелось разорвать его на клочки и сжечь, но теперь это улика. От него могут зависеть жизни Ханны и Грега.

— Ты все еще думаешь, что его написала Аврора? — спросил Джон.

Она подняла голову. Сфокусировалась на его бледном лице.

— Что?

— Письмо. Думаешь, это Аврора?

— Да. Должна быть она. Она живет через пару улиц от Догвуд. Грег уже ходил туда пешком. Он знает дорогу. Должно быть, они решили срезать через лес.

Джон покачал головой.

— Вопрос в том, если они шли к Авроре, то почему их там нет? Они давным-давно должны были дойти туда.

Живот пронзил страх.

Джон сел на другой диван и обхватил голову руками.

— Я не могу перестать думать худшее.

Лили не ответила. У нее нет сил утешать его. Ее мысли продолжало сносить по гибельному пути, где надежды нет и ей тоже остается только умереть. Жизнь без Ханны и Грега — совсем не жизнь.

Лили отвела глаза от мужа. Фотографии детей занимали все поверхности в гостиной. Новорожденные, малыши, на пляже в отпуске, улыбающиеся, смеющиеся, держащиеся за руки, бегающие и играющие вместе. Лили держала в руках последнюю из школьных фотографий Ханны, не понимая, как она там оказалась. Она не помнила, чтобы вставала или брала ее. Стекло запачкалось. С ее подбородка сорвалась слеза и упала на личико Ханы сердечком. Лили торопливо вытерла ее пальцем, но на стекле остался след. Она перевернула фотографию и вытерла ее насухо о джинсы, проверила. Теперь лучше. Она снова видела лицо Ханны. Видела ее улыбку, слегка смущенное выражение лица. Она припомнила их разговор. Ханне не нравилась фотография, и Грег дразнил ее по этому поводу, тогда она ткнула его между ребер, и они некоторое время возились на полу, пока Грег случайно не ткнул ее в глаз и она не заплакала. Лили прижала фото к груди, впечатала в ребра. Всплыли страшные мысли. Плачет ли сейчас Ханна? Она напугана? Страдает? Это невыносимо. Невозможно.

В комнату вошла Филдинг и покачала головой.

— Боюсь, Ханну и Грега никто не видел. Полицейские беседуют с одноклассниками Грега, пытаясь установить, мог ли кто-то из них написать это письмо. Я отправила группе фото и, как только закончу здесь, заберу его на анализ ДНК.

Джон схватил Лили за руку. Она позволила ему сжать ее потными пальцами. Мир будто накренился.

— Что теперь? — спросила она, приказав себе сосредоточиться. «Делай что-нибудь. Будь полезной».

— Мы продолжим поиски, увеличим район. Сейчас нам надо вернуться к письму, поскольку очевидно, что Аврора Уайт его не писала, — сказала Филдинг.

Джон шагнул вперед и склонился над листочком. Но Лили не торопилась. Интуиция подсказывала, что полиция ошибается. Больше никто не стал бы писать так Грегу.

— Это должна быть Аврора, — настаивала Лили. — Она очень умная. Они с Грегом постоянно играют в воображаемые игры про фей. У нее в спальне даже есть домик фей. И фигурки. Грег мне рассказывал.

Филдинг мгновение смотрела Лили в глаза, прежде чем мягко сказать:

— Мы уже поговорили с Авророй. Она утверждает, что не писала. Сейчас я бы просила вас подумать о том, кто еще мог написать Грегу это письмо.

Лили хотелось закричать, чтобы Филдинг с Хиллом сейчас же отправлялись домой к Авроре и поговорили с ней еще раз.

— У Грега нет других друзей, — сказала она, — это должна быть Аврора. Она достаточно умная, чтобы написать что-то подобное.

Джон сжал ее руку и взглядом сказал «успокойся». Она вырвала ладонь из его хватки и встала.

Филдинг шагнула к ней:

— Важно рассмотреть другие возможности. Пожалуйста, подумайте, с кем еще Грег контактировал в школе или вне ее, кто мог бы написать это письмо, включая взрослых. Всегда есть шанс, что его отправил кто-то старший. Почерк кажется мне весьма уверенным, хотя, конечно, я не эксперт.

Мысль о том, что письмо написал взрослый, казалась абсурдной. С какой стати взрослому просить ребенка уйти из дома в два часа ночи, чтобы увидеть фею? В этом нет ни малейшего смысла. Лили подавила порыв закатить глаза и скрестила руки на груди. Джон смотрел на нее, молча умоляя успокоиться, но она проигнорировала его и быстро заговорила:

— Как я сказала, у Грега на самом деле больше нет друзей. Во всяком случае таких, о которых он рассказывал бы.

Филдинг посмотрела на Джона, тот кивнул:

— Даже на плавании он не общается с другими детьми. Он немного… чудак.

— Каким образом? — спросила Филдинг.

— Не знаю, — пожал плечами Джон. — В смысле, полагаю, он просто слишком увлекается идеями. Как в случае с феями.

— Вот почему это должна быть Аврора, — сказала Лили, — она тоже ими увлекается.

Филдинг кивнула и занесла заметку в планшет, потом подняла глаза.

— Проблемы в школе?

Джон покачал головой, но Лили сказала:

— Только одна. Помощница учителя сказала, что он ел свой обед в туалете, потому что пара мальчиков из его класса вели себя грубо.

— Как ее зовут?

— Мисс Миллс.

— И когда это произошло?

— Кажется, она говорила про четверг.

— Вы случайно не знаете имен этих мальчиков?

Лили покачала головой. Джон смотрел на нее. Она поймала его взгляд. Он выглядел возмущенным, разъяренным тем, что она не рассказала ему о том, что помощница учителя сообщила про Грега.

Филдинг напряженно улыбнулась и подняла письмо. Она взглянула на Джона, потом легко коснулась плеча Лили.

— Пока достаточно вопросов. Мы возвращаемся в участок и свяжемся с вами сразу же, как только что-то узнаем. Держитесь и продолжайте думать. Если что-то придет в голову, сообщите нам. Вот мой прямой номер.

Она дала Лили визитку.

Лили кивнула, никогда в жизни она не чувствовала себя такой беспомощной.

Джон проводил полицейских к выходу и повернулся к ней.

Лили зарылась пальцами в волосы, провела ими по лицу, до боли оттянув вниз веки. Она задумалась: может, надо что-то сделать. Может…

— Почему ты не рассказала мне, что помощница учителя сказала про Грега?

Лили пожала плечами.

— Джон, разве это сейчас важно?

Он некоторое время смотрел на нее, потом повернулся и ушел в кухню, прочь от нее.

Лили села на диван и уткнулась лицом в ладони. Она так растеряна, так напугана. Что, если Аврора соврала полиции? Что, если полиция что-то упустила?

Ей хотелось кричать. Жизни ее детей зависят от действий незнакомых людей, и она абсолютно ничего не может с этим поделать. Или может?

Наши дни

Болезнь пропитывала воздух, проникая в ее кожу, как только Перлайн шагнула в фойе районной больницы Мидсомер Лэнгтон.

Она старалась сосредоточиться на настоящем моменте, не позволяя прошлому выползти наружу, как часто случалось в подобных местах. Больничные коридоры вызывали мысли про пути к смерти. Про чистилище, ад и упреки, которые кричал отец, когда она в очередной раз не оправдывала его ожиданий.

Перлайн поморщилась, когда воспоминание вырвалось из подсознания, словно удар отцовского ремня.

«Господи, тебе надо обратиться к кому-нибудь».

Она посчитала в уме, сосредоточилась.

Исчезновение детей расследует команда из тридцати детективов. Прямо сейчас ее сотрудники обходят дом за домом и беседуют с одноклассниками и учителями Грега. Филдинг привезла записку, адресованную Грегори Вудсу, с указанием выйти из дома в два часа ночи, что обеспечило им сильную версию, отрабатывать которую она поручила Диббсу. Она выдвигала стратегии как могла быстро, но этого все равно может оказаться недостаточно.

Чувствуя тошноту в горле, Перлайн поспешила в морг.

16 лет

июль 1997 года

В спальне Дядюшки Спасителя царил белый цвет: белые стены, белое ложе, белый ковер, белый стол, белый стул и белый шкаф. Чистый холст. В воздухе ощущался запах чего-то сладкого и химического. В окна лился яркий свет, нагревая комнату и освещая маленькую девочку на двуспальной кровати Дядюшки Спасителя.

Под маской глаза ребенка были закрыты, так что Любовь не видела их цвета, только бледные, дрожащие веки. Плоская грудь размеренно поднималась и опускалась. У Любви создалось впечатление, что девочка спит, и это было очень кстати. Девочка выглядела безмятежной, не испытывающей боли. Это важно. Причинять ей боль было бы неправильно. Она не выбирала отдавать свою кровь Дядюшке Спасителю. Это он выбрал ее, потому что она чистая.

— Ты это сделал, — сказала Любовь, стараясь сохранять ровный тон.

— Да. Прости, что не сказал тебе. Я не был уверен, что ты готова, — ответил он, отряхиваясь; бессмысленное действие, учитывая, что на нем были только боксерские трусы.

Любовь почувствовала горечь на языке. Она проглотила готовые вырваться слова. Против воли в животе запорхали бабочки. Она подняла глаза.

— Сколько ей?

— Семь. Невинность в самом расцвете, в миге от излома. Воплощение чистоты.

Любовь кивнула. Сердце колотилось. Она не контролировала свои чувства. Он не может знать, как сжимается ее живот или ярится ее внутренний голос.

— Давно она здесь?

— Почти три недели.

— Ты сам привел ее?

— Нет. Я попросил Благородство и Усердие.

— Они узнали раньше меня?

Ей не понравилось, что голос выдал ее боль.

Он грустно улыбнулся:

— Да. Мне была нужна их помощь. Я хотел рассказать тебе, но, как я сказал…

— Ты мне не доверяешь.

— Это не так, моя необыкновенная. Просто, ну, когда ты так отреагировала на наш поцелуй, я задумался, готова ли ты к следующей стадии.

— Я удивилась, только и всего. Я хотела объяснить, но ты не дал мне шанса.

Он пересек комнату, подошел к шкафу и надел джинсовые шорты и белую рубашку. Не заморачиваясь застегиванием пуговиц, он медленно подошел и остановился в ярде от нее. По губам размазалась кровь. Любовь опустила глаза на худую белую ногу девочки: на внутренней стороне бедра был порез длинною в дюйм. Тонкая струйка крови стекла на белое полотенце под маленьким телом.

— Отчего она спит? — спросила Любовь, облизнув губы.

— Снотворное. После пробуждения у нее будет болеть голова, но больше ничего.

Любовь внимательно вглядывалась в дядино лицо. Он выглядел поразительно. Моложе и живее. Кожа как будто сияла, словно пламя в камине, ярче, чем свет в окне за его спиной.

— Уже действует? — спросила она, делая шаг к нему. Воздух вокруг него вибрировал от энергии.

Губы Дядюшки Спасителя растянулись в улыбке. Глаза сверкали, словно тысяча дождевых капель на солнце.

— Да. Я чувствую, как ее кровь смешивается с моей. Чувствую, как становлюсь сильнее. Чище.

Нижняя губа Любови задрожала. Ребрам было больно от жажды.

— Еще нет. Но скоро. Обещаю.

— Но я…

Его взгляд заставил ее замолчать. Она знала, когда остановиться. Даже у Дядюшки Спасителя есть предел. Возможно, он до сих пор считает, что она не готова. Но она готова как никогда. Кажется, она родилась уже готовой. Это ее предназначение. Его и ее. Вместе они вознесутся. Вместе поведут других к спасению. Вместе поведут достойных к полному просветлению, воплощению рая на земле. В такой рай, где не умираешь. Райское государство, где живешь вечно в мире, гармонии и любви.

Любовь шагнула вперед и прикусила губу. Глядя ему в глаза, она протянула руку и кончиком пальца провела по его окровавленным губам. Они были горячими и полными. Она чувствовала, как под пальцем пульсирует их жизненная сила. За его спиной в окна лился солнечный свет, но он был ярче.

— Я готова, — сказала она, понизив голос и сокращая расстояние между их телами.

Он улыбнулся ей, но ничего не сказал. Она закрыла глаза и приоткрыла губы в ожидании поцелуя, но прошло несколько секунд, и ее пальцы ощутили лишь пустоту. Она услышала, как он отошел, и открыла глаза. Сердце бешено колотилось. Он вернулся к девочке на кровати. Аккуратно раздвинул порез на ее бедре и припал губами к крови.

Любовь задержалась в спальне, не зная, что делать. В комнате было душно и слегка пахло кровью. Почему-то она почувствовала себя грязной. Ей захотелось орать и браниться. Сказать ему, что она готова и все еще здесь, и жаждет угодить ему, но ей не хотелось вызвать его недовольство. Она должна показать Дядюшке Спасителю, что готова. Что ей можно доверять. А это значит демонстрировать самообладание и вести себя по-взрослому. Ей всего шестнадцать. Вот почему он сомневается в ней, но она покажет ему, что мудрее и умнее, чем полагается в ее возрасте.

Не прощаясь, Любовь отвернулась от звуков, которые издавал Дядюшка Спаситель, высасывая кровь безымянной девочки, и вышла из спальни. Пока бежала до лестницы, в ушах звенело, она так стиснула зубы, что практически слышала хруст. Сердце колотилось, но она знала, что должна сделать. Ничто ее не остановит. Не сейчас. Никогда.

По дороге Любовь поняла, что не удивлена своим решением или скоростью, с какой приняла его. Так же, как не удивлена способом, которым планировала его воплотить. Единственное, что ее удивило, это неконтролируемое волнение, щебетавшее в груди, словно стайка птичек, готовых вылететь из своей клетки — клетки, в которой они очень долго томились. На самом деле, мчась по ферме, Любовь чувствовала себя живее, чем когда-либо, — живее, чем трава, деревья, солнце, небо или кровь в ее жилах. Она была жизнью. Она была жизнью и собиралась доказать это Дядюшке Спасителю. Она собиралась жить вечно.

Наши дни

Лили прижалась носом к мягкому меху Боба. Плюшевого медведя подарила Ханне бабушка на третий день рождения. Это был золотистый медведь с карими глазами и носом сердечком. В то время Ханна обожала смотреть «Боба-строителя», отсюда и имя медведя. Она полюбила его с первого взгляда. С того дня она спала с медведем каждую ночь и даже брала с собой на ночевки к подружкам. Боб был ее любимой игрушкой. Опорой и молчаливым лучшим другом. Когда хотелось плакать после ссор с друзьями, у Боба всегда был на готове сочувствующий взгляд и успокаивающие объятия. На прошлое Рождество Ханна попросила туалетную воду «White Musk» от «The Body Shop» и теперь перед уходом в школу душилась у себя перед зеркалом, а потом поворачивалась к своей подушке, где занимал почетное место Боб, и обильно опрыскивала его тоже.

Плюшевый медведь пах Ханной. В каком-то смысле он и был Ханной. И мамой, которую Лили уже потеряла.

Она не может потерять еще и Ханну.

Лили уткнулась носом в растрепанный мех. Она никак не могла нанюхаться. Не могла отпустить игрушку. От мысли о том, что она больше никогда не понюхает волосы или кожу Ханны, наворачивались новые слезы. Она прижала к лицу одеяло Грега. Оно пахло ее маленьким мальчиком. Это одеяло, эта комната. Она представила дом без Ханны и Грега. Подумала, каково будет никогда не обнять и не поцеловать их снова.

Лили встала и скрепя сердце посадила Боба обратно на подушку Ханны. Жжение в груди как будто усилилось. Она сбежала вниз по лестнице, на кухню.

— Надо что-то делать.

— Что например?

Джон поднял голову от телефона. Он все еще был в пижаме. Сгорбившись, сидел над кухонной барной стойкой, сжимая в мозолистых ладонях чашку кофе.

— Например… я не знаю… идти искать их или еще что!

— Полиция уже делает это. Их машины повсюду. И вертолеты тоже.

— Им надо еще раз поговорить с Авророй, но они не будут.

— Лили, надо довериться им. Полиция знает, что делает, — сказал Джон, потирая шею сзади.

— Не каждый может понять, когда дети врут. Больше некому было написать Грегу такое письмо. Надо надавить на нее, чтобы добиться правды, но они побоятся. Она что-то знает, я уверена.

— Тогда почему бы тебе не позвонить Аврориной маме. Как там ее зовут?

— Фелисити.

— Да, позвони Фелисити и попроси поговорить с Авророй по телефону.

Лили провела ладонями по лицу.

— По телефону она просто соврет. Нет. Мне надо поехать туда. Спросить ее лично.

— Надо сохранять спокойствие, — сказал Джон.

Лили бросила на него убийственный взгляд.

— Спокойствие? Джон, наши дети пропали. Они неизвестно где, им страшно. Возможно, больно. Как ты можешь предлагать мне сохранять спокойствие?

Он развел руками, словно не зная, что еще можно сделать.

Лили повернулась к кухонному окну. Рассветное солнце ослепительно сияло. Безжалостный огненный шар на слишком идеальном небе.

— Поверить не могу, — сказала она.

Джон ничего не ответил. Она огляделась вокруг. Он снова обхватил голову руками.

— Джон?

— Да.

— Я должна что-то делать. Я не могу просто сидеть сложа руки.

Джон посмотрел на нее. Вздохнул.

— Знаю. Я тоже хочу что-нибудь делать, но сержант Филдинг сказала нам оставаться здесь, на случай если дети вернутся.

— Но они не вернутся, да?

Его нижняя губа задрожала. Глаза наполнились слезами.

— Прости меня. Прости меня, Лил.

— За что?

— Что был хреновым отцом и еще более хреновым мужем. Если бы я не был все время в дурном настроении, ты разбудила бы меня, когда услышала дверь, и…

— И что? Ты бы проверил дверь?

Она ждала, сердце лязгало о ребра.

— Нет. Ты не слушаешь. Я не об этом. Я пытаюсь…

— Не надо. Я не хочу это слышать, — огрызнулась она, быстрым шагом выходя из комнаты.

Взбежав по лестнице, Лили остановилась перед спальней Ханны. Сердце билось так быстро, что на секунду она испугалась, что ее тело не выдержит. Она наклонилась и опустила голову между коленей. Услышала шаги за спиной. Ощутила руки Джона на плечах.

— Дыши. Все будет хорошо.

Она позволила ему завести ее в комнату Ханны. Джон усадил ее на кровать и опустился на корточки перед ней, положив горячие ладони ей на колени.

— Лили? Лил, посмотри на меня. Я собираюсь спросить у тебя кое-что, и ты должна ответить мне правду, хорошо?

Она подняла глаза и сморгнула слезы.

Джон ласково смотрел на нее.

— Ты опять забыла свои таблетки?

Внутри полыхнул гнев, и она толкнула его в грудь, отчего он упал попой на пятки.

— Ты спрашиваешь меня об этом сейчас? Ты с ума сошел?

Она понимала, что психует, но раскалывающаяся голова и стресс, словно яд, подпитывали ее внутреннюю стерву.

— Прости, — сказал он, вставая, — но мне надо знать. Ты ведешь себя немного…

— Эмоционально? Обеспокоенно? Кто вел бы себя иначе в такой ситуации, Джон?

Она прошла мимо него, сбежала вниз по лестнице, надела кроссовки и рывком распахнула входную дверь. Не говоря ни слова, шагнула в резкий солнечный свет и захлопнула дверь. Если Джон не собирается ничего делать, остается только она. Он может оставаться дома и ждать Ханну и Грега — которые никогда не придут. Она отправится искать их и знает, с чего начнет.

Лили открыла свой красный «Мини Купер», села за руль и дрожащими пальцами отпустила ручник. Если она попадет в неприятности, так тому и быть. Ей плевать.

Сдавая назад по подъездной дорожке, Лили глянула в зеркало заднего вида. Мистер Саксон наблюдал за ней из своего палисадника, прикрыв ладонью глаза от солнца. Она резко развернула машину и посмотрела на дом. В дверях стоял Джон. Она видела только его силуэт и почувствовала укол вины, представив выражение его лица. Отмахнувшись, она вдавила педаль в пол и рванула по Черри-Три-клоуз, не заботясь о том, что разогналась до пятидесяти миль за тридцать секунд, не заботясь ни о чем, кроме Ханны и Грега.

Да, Джон прав насчет таблеток. Не принимать их опасно. Но они кончились. Она ничего не может с этим поделать. Она виновата. Снова забыла. Но она справится. Должна.

Если бы она была хорошей матерью, Грег рассказал бы ей про письмо. Он никогда не ушел бы из дома. И Ханна тоже. В последнее время она не уделяла своим деткам достаточно внимания; она позволила своим страхам в отношении Джона сместить ее приоритеты. Но больше такого не повторится. Она поможет полиции найти их. Она не сдастся; она будет сопротивляться этой тревожности, будет держать себя в руках.

На перекрестке Лили краем глаза заметила поворачивающую впереди полицейскую машину. Вид не убедил ее в том, что они делают все возможное достаточно быстро. Их тормозят политика, бумаги и этика. Ее ничто не затормозит. Даже отсутствие таблеток. Она не позволит.

16 лет

июль 1997 года

Любовь вошла в конюшню, чтобы расчесать длинную золотистую гриву Юпитера, в ожидании, когда можно будет вернуться домой. Большая часть общины собралась в древнем клубе, развешивая украшения и раскладывая подарки для праздника в честь будущего малыша Надежды, но Смирение с мамой все еще были в фургоне. Она подглядела через окно за их оживленным разговором: раскрасневшись от возбуждения, они обсуждали свой план. Интересно, когда они собираются рассказать ей? Судя по тому, что она подслушала, они хотят взять ее с собой, так что нет смысла хранить это в тайне.

Любовь пожала плечами. Им же будет хуже, не ей. Она это обеспечит.

Стоя посреди конюшни, она вдохнула забористый запах. Ей всегда нравилось ухаживать за лошадьми. Любовь находила утешение в привычном запахе. Лошадей в общине было две: белая с коричневым девочка по кличке Сатурн и Юпитер, ее любимый золотой мальчик. Юпитер был ее единственным другом за исключением Дядюшки Спасителя. Еще он был основательным, надежным и не огрызался.

Любовь никогда не ладила с другими детьми, даже с сестрой, но это вряд ли удивительно, учитывая характер Смирения. Если бы Любовь попросили описать Смирение пятью словами, она бы выбрала слабая, эгоистичная, алчная, ревнивая и глупая. Они совсем не похожи друг на друга. Смирение низкая, с короткими и толстыми руками и ногами и мышиными волосами, тогда как Любовь высокая, стройная и черноволосая, с прекрасными ореховыми глазами, гораздо более похожа на маму внешне, чем Смирение.

В школе Смирение не отличалась талантами ни в чем, кроме болтовни и умения отвлекать учительницу Надежду, которая вот-вот должна родить, поэтому занятия на время отменили. Любови, напротив, хорошо давалась учеба, что, вероятно, было еще одной причиной, по которой остальные дети ее недолюбливали, хотя и не показывали этого. Они держались подальше, потому что знали, что она жесткая. Она продемонстрировала им восемь лет назад, когда Смирение посреди урока запустила ей в волосы паука, вынудив завизжать и опозориться. Вскоре после этого Любовь дождалась, пока Смирение крепко заснет, и положила ей на подушку дохлую, кишащую опарышами мышь, которую нашла в амбаре. В наказание мама запретила ей общение с другими на целый месяц, но выражение лица Смирения и страх в глазах остальных детей стоили того.

Любовь улыбнулась. Ей не терпелось встретиться с новым ребеночком Надежды и узнать его чистое имя. Ей нравилось имя Забота для девочки и Сила для мальчика, и она надеялась, что будет мальчик, потому что у Надежды уже есть три девочки. Ребенку порежут грудь, и он отдаст немного своей крови Дядюшке Спасителю на следующей церемонии кровавого рождения, которая ознаменует начало его пути к полному просветлению.

Любовь почесала шею сзади, внезапно ей стало горячо от злости на маму и Смирение. Чтобы отвлечься, она потянулась за щеткой для лошадей, почесала Юпитеру морду, как он любит, и ласково, но твердо провела щеткой по гриве. Конь ткнулся в ее ладонь и пихнул плечом, как часто делал в знак привязанности. Любовь улыбнулась и достала из кармана яблоко. Это ее полуденный перекус, но она не голодна. Поднеся блестящее зеленое яблоко к губам Юпитера, она улыбнулась, когда он одним движением взял его с ладони и проглотил, закинув голову и радостно взмахнув хвостом. Рассмеявшись от его ребяческого поведения, Любовь уронила щетку на застеленный соломой пол и похлопала его по плечу.

В следующее мгновение она услышала девичий смех и мужской шепот, призывавший к тишине.

Любовь тут же пригнулась в стойле Юпитера и услышала, как двое людей впились друг другу в губы. Ее затошнило от противных сосущих звуков. Выглянув из-за двери стойла, она широко разинула рот, узнав целующихся: Благочестие, средняя дочь Надежды, которой всего четырнадцать лет, и Усердие, муж Верности, который старше даже Дядюшки Спасителя и вполовину не так хорош внешне. Он похож на мопса и к тому же лысый. Какая нелепость. Нет, хуже, это неправильно. Усердие женат на Верности. Подобное недопустимо. Это признак нечистоты. Они оба должны понимать. Особенно Благочестие. Только в прошлом месяце Надежда говорила о нечистоте измены. Но Благочестие слабая, как и многие из них. Слабая и эгоистичная. Слишком слабая, чтобы преданно служить общему делу, слишком эгоистичная, чтобы следовать немногим простым правилам и посвятить себя их великому путешествию.

Любовь с горечью покачала головой. Сначала мама и Смирение, а теперь вот. Потом ее губ коснулась улыбка: Верность заслужила это, ведь она тоже планирует уехать и собирается забрать с собой единственного ребенка Усердия. Что ж, хорошо. Так ей и надо. Если она собирается бросить общину и пойти против правил самого чистого человека на земле, то заслуживает страдать от неверности мужа.

Любовь наблюдала за целующимися Благочестием и Усердием. Она хмурилась и жевала прядь волос, испытывая одновременно отвращение и любопытство. Она представила, как целует Дядюшку Спасителя, и чувственный жар прокатился по телу и собрался в самом низу живота, отчего стало тепло и щекотно.

— Кажется, я не… в смысле, я не уверена, что готова, — задыхаясь, произнесла Благочестие и отстранилась. Ее щеки раскраснелись, словно вишни, но брови хмурились.

— Поцелуй меня. Ты же знаешь, что тебе это нравится, — сказал Усердие, притягивая ее лицо обратно к своему.

Они целовались еще несколько секунд, потом Благочестие дернула головой.

— Прости. Я просто… это неправильно. Я не могу.

— Можешь. Не думай ни о ком. Думай только о нас. — Усердие положил руки ей на талию и посмотрел в глаза. — Посмотри, что ты со мной делаешь. Я хочу тебя. Ты нужна мне.

Он посмотрел вниз. Благочестие проследила за его взглядом и вздрогнула, увидев, как топорщатся его брюки. Любовь тоже дернулась от удивления. Неужели? Благочестию всего четырнадцать лет.

Кровь Любови закипела от гнева. Она впилась ногтями в ладони и подавила порыв выбежать из стойла и надавать затрещин обоим идиотам.

Благочестие отошла на шаг.

— Нет. Прости, Усердие. Я не готова. Мне страшно.

«Хорошо», — подумала Любовь, немного расслабившись. Хорошо. Благочестие оказалась не такой глупой, как она думала.

Усердие сократил расстояние между ними.

— Не волнуйся, сладкая. Я тебе покажу. Я буду очень нежным. Видишь?

Он провел ладонью по ее талии и вверх к маленькой груди.

Благочестие ахнула и отпрянула. Каблук звякнул о металлическое ведро, и она упала на пыльный пол, расклешенная юбка платья задралась, оголив худенькие жеребячьи ножки, отчего она казалась еще младше, чем была.

Она неловко засмеялась и отбросила русые кудри с глаз.

— Я такая неуклюжая. Поможешь мне встать? — спросила она, протягивая руку.

Но Усердие не помог. Вместо этого он стиснул протянутое запястье, прижал его к полу возле ее головы и оседлал ее бедра.

Благочестие открыла рот, чтобы закричать, но Усердие зажал ее губы ладонью. Он улыбался, явно наслаждаясь ее страхом.

Нахмурившись, Любовь сунула в рот прядь волос и прикусила.

Наши дни

Добравшись до офиса, Перлайн сообщила команде заключение Дженет Уэзерби и подошла к столу Диббса.

В помещении было слишком жарко. Одинокий вентилятор на последнем издыхании вяло боролся с теплым воздухом, одновременно открытые окна способствовали поступлению бо́льшей влажности. Рубашки сотрудников промокли от пота; наморщив лбы, люди сосредоточили все усилия на спасении жизней двух невинных детей. К стене прикололи фото Ханны и Грегори, а также Майка Гибсона.

Рядом с ноутбуком Диббса валялись обертки от конфет, больше всего он любил мятный холодок. Одним плавным движением смахнув фантики в мусорную корзину, Диббс вручил ей копию письма, которое Вудсы обнаружили в комнате сына.

— Как ты и ожидала, родители в шоке. Оба убеждены, что его написала лучшая — и единственная — подруга Грегори, Аврора Уайт, но Фелисити Уайт, ее мать, говорит, что Аврора никогда не видела это письмо и даже не писала Грегори раньше. Очевидно, она могла соврать, но полиция обыскала дом, и там никого нет, кроме матери с дочерью.

Перлайн перечитала письмо и посмотрела в его обеспокоенные глаза:

— Что насчет остальных одноклассников?

— Навестили почти всех. Безуспешно.

— Ясно. Надо поговорить с его учительницей.

— Уже. Ее сейчас опрашивают.

Перлайн вытерла лоб.

— Ладно. Письмо может оказаться тупиком, учитывая, что Радж и Гибсон погнались за детьми в лес, но нам надо знать, кто его написал.

— Согласен.

Диббс коснулся ее руки:

— Эй, ты как, держишься? Ты что-нибудь ела?

— Я в порядке.

Не убирая руки, он открыл ящик стола, достал мятную конфетку и протянул ей.

— Вкусняшку?

Она покачала головой:

— Я не голодная.

Диббс одной рукой развернул конфетку, закинул в рот и внимательно взглянул на нее.

— Поговори со мной, если понадобится. Обещаешь?

Перлайн опустила глаза на его руку, почувствовав, как в груди немного отпустило.

— Поговорю. Спасибо.

Диббс улыбнулся, встал и быстро вышел.

Перлайн смотрела ему вслед, удивляясь внезапной тоске. Она сильно ему нравится, больше, чем она заслуживает. Если бы все было по-другому и она не была бы такой развалиной… нет. Это глупая идея. Они коллеги, ничего больше. Ханне и Грегори Вудсам нужна ее предельная сосредоточенность. Нельзя тратить время на мысли о собственном счастье, когда на кону две невинные жизни.

Стараясь игнорировать напряжение, сковавшее плечи, Перлайн перечитала письмо, которое Филдинг показала ей, вернувшись из дома Вудсов. Записка раскрывала причину, по которой дети ушли из дома в два часа ночи, но не место, куда они направлялись, что тоже, пожалуй, не имеет значения, учитывая, что произошло после того, как они покинули Черри-Три-клоуз. И тем не менее, письмо нельзя сбрасывать со счетов. Если Диббсу повезет, он сразу же отзвонится. Оригинал письма отправили в лабораторию на анализ, но результаты надо подождать.

16 лет

июль 1997 года

Любовь наблюдала за сопротивлением Благочестия. Усердие прижал ее руки над головой, а коленом раздвинул ноги. Его залысины блестели от пота.

Двор за конюшней был пуст. Курицы укрылись в курятнике, а козы спали под столом для пикника. Большинство членов общины готовили в клубе праздник в честь ребенка Надежды.

Полуденное солнце на чистом небе освещало Северный Девоншир, господствуя над землей и высушивая почву до трещин, делая ее похожей на пересохшие, бескровные губы. Ничего не шевелилось, и ничего не менялось. Пылинки, бессмысленные и бестолковые, кружились в лучах яркого белого света. Из клуба доносились радостные голоса — община готовилась отмечать долгожданное рождение четвертого ребенка Надежды.

Снаружи все было чистым, не тронутым человеческим злом. Внутри человеческая порочность сочилась, словно гниющая язва.

Любовь оторвала взгляд от фермы, на краткий миг пожелав стать одной из ничего не ведающих пылинок.

— Не дергайся, — прорычал Усердие, отвесив Благочестию сильную пощечину.

Глупая девчонка захлебывалась рыданиями. Любовь почесала ухо и подумала, почему она не зовет на помощь.

Она нахмурилась и зевнула так широко, что хрустнула челюсть. В конюшне было слишком жарко, и от этого клонило в сон. То, что творит Усердие, неправильно, но Любовь искала правильный план действий. И не находила очевидного ответа.

Усердие рывком задрал платье Благочестия. Она завизжала, но он заткнул ей рот кулаком, отпустив одну из ее рук, чем она воспользовалась и оцарапала ему щеку. Он влепил ей пощечину, и она замерла, отвернув голову. Ее тело обмякло, и она перестала бороться. На секунду Любовь подумала, что Благочестие потеряла сознание, но потом увидела, как она моргает и в ее широко распахнутых глазах блестят слезы.

Любовь почесала шею, гадая, что делать. Внезапно в голову пришла идея, и она улыбнулась. Это правда здорово. Она может использовать нечистоту Усердия с выгодой для себя.

Идея не сопровождалась чувством вины. Усердие напал на несовершеннолетнюю девочку. Он нечист и заслуживает наказания, а то, что она задумала, не слишком-то строгое наказание. Кроме того, если Дядюшка Спаситель прознал бы, что вытворяет один из самых доверенных его последователей, он пошел бы за своим дробовиком быстрее, чем она успела бы произнести «полное просветление». Любовь попыталась представить такое развитие событий. Вряд ли Дядюшка Спаситель на самом деле застрелил бы Усердие или воспользовался бы своей косой, но он наверняка наказал бы его в назидание другим: пристыдил бы, а после несомненно изгнал. Недавно дядя составил список причин для изгнания из общины. Он сказал, что это всегда будет крайней мерой, но он без колебаний прогонит человека, совершившего нечистый поступок первой степени. Одним из таких поступков является изнасилование, другим — предательство, хотя он еще не пояснил, что под этим понимать.

Тело Благочестия напряглось, платье собралось на талии, выставляя бледно-розовые трусы, как у куклы.

— Хорошая девочка. А теперь просто расслабься.

Усердие убрал руку с ее рта, приблизил свои губы к ее и скользнул пальцами вверх по ее оголившемуся бедру.

Любовь выждала один удар сердца, глядя, как пылинки парят в солнечном свете. В груди гулко билось предвкушение. Она тряхнула волосами и вышла из стойла.

— Усердие, прекрати.

Выражение его лица было бесценным. Челюсть отвисла, он уставился на нее, как вытащенная из воды рыба с малиновым лицом, подняв брови почти к редеющим волосам, широко открыв глаза и распахнув рот. Взгляд Благочестия скользнул вверх и остановился на Любови, в нем загорелась надежда, вызвав у нее раздражение. Сзади в шею ткнулся Юпитер, не подозревающий о драме, разворачивающейся в его жилище. Любовь рассеянно почесала его подбородок и передвинулась ближе к Усердию и Благочестию, забавляясь тем, как мужчина лихорадочно вскочил на ноги, пытаясь прикрыть свою эрекцию.

— Это не то, что ты подумала, — сказал он.

Благочестие перекатилась на четвереньки, оттолкнувшись, поднялась на ноги и метнулась через конюшню к своей спасительнице.

Любовь почувствовала, как Благочестие прижалась к ней всем телом, как сильно она дрожит. Она посмотрела на девочку и сказала:

— Все в порядке. Я с ним разберусь. Я никому не скажу, что случилось. Обещаю. Иди в клуб и веди себя как обычно. Я поговорю с тобой позже.

Благочестие благодарно кивнула и выбежала из конюшни, ничего не сказав и не взглянув на Усердие.

Глупая девчонка легко отделалась и знает это. Любовь оказала ей огромную услугу. Благочестие пока не понимает, но она в большом долгу, и позже Любовь потребует ответную услугу, возможно, когда девчонка будет меньше всего ожидать.

— Она хотела этого. Она…

— Заткнись, — сказала Любовь, делая шаг к нему, наслаждаясь восхитительным покалыванием в основании позвоночника при виде его страха. — Я все видела. Ты собирался ее изнасиловать. Ей всего четырнадцать. Добавь к этому тот факт, что ты женат, и я бы сказала, что ты полностью и безоговорочно облажался.

Ее слова не оставили ветра в его и без того сдувшихся парусах. Он уставился на нее и нахмурился, не в состоянии решить, как себя вести дальше.

Наслаждаясь собой, Любовь улыбнулась и сказала:

— Я тут вижу два варианта для тебя. Первый: признаться Дядюшке Спасителю и смириться с последствиями.

Она замолчала и позволила непроизнесенным словам творить свою магию.

Уродливое лицо Усердия побелело. Она видела, как в его голове крутятся шестеренки. Неконтролируемо вращаются.

Как поступит Дядюшка Спаситель с таким серьезным нарушением? Усердие близок к Спасителю. Ближе многих. Такое грубое наплевательство на правила и доверие Спасителя разозлит его. Очень разозлит. И Усердие это понимает. Любовь видела это по его глазам: страх изгнания, но еще больше — ужас от того, что Спаситель отнимет у него шанс на вечную жизнь.

Она дала ему еще несколько секунд, чтобы ужасающая правда дошла до него и проглотила целиком, словно кит Иону. Убедившись, что он готов обмочиться, Любовь продолжила:

— Второй: ты сделаешь, что я попрошу и когда я попрошу, и я забуду обо всем случившемся.

— А Благочестие? — нахмурился он.

— Она будет молчать. Ей не захочется, чтобы все узнали, что она путалась с грязным старым ублюдком вроде тебя, верно? И я хочу сказать, — Любовь рассмеялась, — она не так уж невинна, да?

— Да, чертовски верно.

— Так что, мы договорились?

Любовь протянула руку. Ей не хотелось дотрагиваться до него, но именно так скрепляются сделки. Плоть к плоти. Кровь к крови.

— Что именно ты хочешь, чтобы я сделал?

— Я дам тебе знать.

Его кадык дернулся, когда он сглотнул с видимым трудом. У него нет выбора, и он это знает. Теперь он принадлежит ей, и она использует его, как душе угодно. У нее уже появились идеи, некоторые из которых касались мамы и Смирения.

Сильно нахмурившись, Усердие сжал ее ладонь и удерживал слишком долго.

— Ты не станешь упоминать об этом Спасителю?

Любовь смотрела ему в глаза стальным взглядом.

— Нет, если ты выполнишь свою часть сделки, нет.

Он выдернул свою руку из ее хватки, словно обжегшись, и вытер ладонь о штанину, как будто пытаясь избавиться от ее прикосновения. Коротко кивнув, он развернулся и поспешил выйти из конюшни, а Любовь повернулась к Юпитеру, не в силах перестать улыбаться идеям проносящимся в голове, словно гончие за лисой.

Наши дни

«Будь жива мама, она пришла бы в ярость, если бы знала, что ты собираешься делать. Она велела бы тебе развернуться и ехать домой. Быть с Джоном. Делать то, что сказала полиция. Вести себя разумно. И она была бы права. То, что ты творишь, безумие. Джону нужна твоя поддержка. Возвращайся домой. Разворачивайся. Сейчас же».

Но Лили не могла послушаться этого голоса. Она чувствовала себя нервной и дерганной. Ее руки на руле вздрогнули, и она крепко сжала его, когда в памяти всплыло воспоминание о том, как они с трехлетним Грегом и шестилетней Ханной пекли печенье в виде фей. Грег дочиста вылизал миску, и Ханна его отругала. В отместку он измазал ее нос смесью для кекса, она схватила сахарную пудру, и вскоре вся кухня была в белом порошке. Покрытые им с головы до ног, они покатывались со смеху, когда вошел Джон. К ее — и детей — удивлению, он схватил пригоршню сахарной пудры и подбросил в воздух, а потом высунул язык, ловя падающую сладкую пыль. Ханна с Грегом попытались повторить за ним и нечаянно столкнулись языками. Она так смеялась, что заболели ребра.

Если они не вернутся, она больше никогда не засмеется. Не улыбнется. Не… Она не смогла закончить мысль.

Чувствуя ком в горле, Лили повернула на дорогу к дому Авроры. Она надеялась увидеть там полицейских, но никого не было. Джунипер-авеню была пуста, если не считать толстого белого кота, который смотрел на нее с кирпичной стены между домами 25 и 26.

Пробежав по дорожке, Лили постучала в дверь дома 25. За последние три года она много раз привозила Грега сюда. Они с Авророй подружились в первую неделю подготовительного класса. Они с мамой девочки, Фелисити, не стали подругами, но достаточно хорошо общались, если доводилось встретиться. Фелисити работала уборщицей и буфетчицей в начальной школе Гримстоуна. Всегда вежливая и приятная женщина, разве что чуточку замкнутая. Но, может быть, в этом есть и вина Лили: она могла бы приложить больше усилий, чтобы подружиться. Возможно, если бы она это сделала, ничего не случилось бы.

Дверь открыла Фелисити в своей традиционной одежде: леггинсах и мешковатой футболке.

— Лили… Я так сожалею о Ханне и Греге. Полиция была у нас и…

— Привет, Фелисити. Послушай, прости, что заявилась вот так, но мне нужно поговорить с Авророй.

— Ох. Но полиция…

Лили вошла в дом.

— Где она?

— В своей комнате, но…

Понимая, что ведет себя невоспитанно, но наплевав на это, Лили взбежала по лестнице и постучала в дверь спальни Авроры. Фелисити отстала от нее на три шага. Показалось узкое личико Авроры, и Лили, не спрашивая, зашла в комнату.

— Аврора, мне надо задать тебе несколько вопросов про Грега. Хорошо?

Она смотрела на девочку, одетую в пижаму с Черепашками-ниндзя. Одна половина комнаты была посвящена Черепашкам, вторая — феям.

— Хорошо, — пожала плечами Аврора.

— Лили? — спросила Фелисити более твердым тоном, чем обычно.

Лили оглянулась:

— Прости, Фелисити, но я должна это сделать. Ты сделала бы то же самое, если бы пропала Аврора. Мне надо задать ей пару вопросов, и я оставлю вас в покое. Обещаю.

Женщина смягчилась.

— Да, да. Извини. Конечно. Аврора, ответь на все вопросы миссис Вудс, хорошо? Точно как ты делала с полицейским.

Аврора кивнула, не отводя от Лили своих разноцветных глаз, зеленого и голубого. Лили села на девочкину кровать и похлопала по матрасу рядом с собой.

— Присядь со мной, Аврора. Нам надо поговорить.

Но большеглазая девочка сделала шаг назад.

— О чем вы хотите спросить?

Мгновение Лили собиралась с мыслями.

Она велела себе сохранять спокойствие. Аврора умная девочка, но ей всего семь лет. Лили не хотелось ее расстраивать, но ей нужна правда. Она прочистила горло.

— Аврора, Грег пропал. Ты знаешь, где он может быть?

Аврора нахмурилась и покачала головой:

— Нет, миссис Вудс. В последний раз я видела Грега вчера в школе.

— Он не приходил к тебе домой сегодня ночью?

— Нет. С чего бы?

— Потому что ты его позвала.

Аврора в замешательстве почесала голову. Или она очень хорошая актриса, или действительно не знает, о чем говорит Лили.

— Зачем мне звать его к себе домой ночью?

Лили пристально уставилась на нее, пытаясь понять, не притворяется ли она такой озадаченной.

Аврора прикусила губу:

— Мы больше даже не дружим.

— О чем ты? Вы же лучшие друзья. Вы дружите много лет.

— Мы поссорились. Грег нагрубил мне. И не стал обедать со мной. Он хотел обедать с другой, так что он больше мне не друг.

— В первый раз слышу, — сказала Лили.

— И она нравится ему больше, чем я. Он говорит, что она пишет ему специальные записки и что у нее дома живет фея.

«У нее дома живет фея». Лили подалась вперед:

— Кто она? Кто эта девочка?

Аврора пожала плечами и потерла свой голубой глаз:

— Не знаю. Он мне не говорил. Но я знаю, что она из нашего класса.

— Аврора, пожалуйста, можешь назвать мне имена всех девочек в вашем классе?

Девочка оживилась:

— Конечно. У меня эйдетическая память[4].

Лили не знала, что это значит, и ей было плевать. Она достала из кармана телефон и открыла заметки.

— Начни с девочек, с которыми он общается чаще всего.

— Он не общается ни с кем, кроме меня.

— Но… ох, неважно. Просто назови мне имена.

— В нашем классе семь девочек, включая меня. Нас намного меньше мальчиков. Мальчиков пятнадцать, если считать Тревора. Он больше жаба, чем мальчик. В общем, девочки. Саша Браун. У нее коричневая кожа, как ее фамилия. Пойз Гибсон. Можно подумать, что она хорошенькая, потому что ее имя означает цветок, но это не так. Джессика Смити, вот она действительно хорошенькая. Она нравится всем мальчикам. Ив Ремингтон. У нее дислексия, поэтому она нуждается в индивидуальной помощи мисс Миллс. Потом есть Клара Ричардс. Она немного полновата, и некоторые мальчики обзывают ее Мисс Пигги[5]. И последняя Фатима Чаттерджи. Она нормальная.

Лили не отпускала ее взгляд.

— Ты уверена, что не знаешь, где он? Честно?

Аврора кивнула и шмыгнула носом.

— Я хочу, чтобы Грег снова был моим другом. Пожалуйста, передайте ему, что я прощаю его за грубость.

Лили коротко обняла ее. За годы работы она расспрашивала достаточно детей, чтобы понимать, когда они говорят правду.

— Передам. Обещаю.

Лили поблагодарила Фелисити и поспешила выйти из дома. Надо вернуться к Джону, рассказать ему об особой подруге Грега и уговорить помочь ей связаться с родителями шестерых девочек. Вдвоем они справятся быстрее. И они с Джоном будут стараться выяснить правду сильнее, чем полиция. Письмо кажется очень важным. Им надо знать, кто манипулировал ее семилетним сыном и заставил его покинуть безопасный дом среди ночи. Но поддержит ли ее Джон? Пока он не сделал ничего, лишь провоцировал ее внутреннюю стерву, за что она испытывала чувство вины, но не могла контролировать. Конечно, он прав насчет таблеток. До понедельника она не сможет получить новые. Сегодня суббота, и давление в голове нарастает, тревога с каждой минутой все сильнее сдавливает грудь.

Пытаясь убедить себя в том, что Джон согласится помочь отследить шесть девочек, она вывернула с Джунипер-авеню и помчалась домой.

16 лет

июль 1997 года

Клуб был поистине прекрасен.

Сердце Любви расцвело от гула человеческих пчел, работающих в своем коллективном порыве превратить тусклость в великолепие. Она улыбнулась, ощущая, как по конечностям растекается чистое счастье. Это ее рой. Она одна из этих пчел. Пока не королева, но ее время придет.

Обычно старое здание выглядело таким же уродливым, как Усердие, с колченогими стульями, щербатым столом, потрескавшимися стенами и сосновым полом, исцарапанным до полусмерти; но сейчас оно словно гусеница, превратившаяся в бабочку. Пол покрывали четыре сотканных вручную одеяла из ярко-желтой шерсти, украшенные разноцветными цветами. Эта красота — результат пяти месяцев труда самых художественно одаренных женщин общины. Стол украшали самодельные птичьи гнезда и венки из плюща, сделанные дочерями Надежды. Все это освещалось свечами, в том числе потертые стены, которые оживили двумя цветастыми драпировками: простынями, которые покрасили дома и сшили вместе. На неприглядные стулья положили симпатичные подушки, созданные Любовью, Смирением и их матерью. Они покрасили наволочки свеклой и набили их овечьей шерстью. Стульев для всей общины не хватило, поэтому люди принесли недостающие из своих фургонов.

Любовь смотрела, как мама раздает девочкам венки из маргариток. Она не улыбалась, лоб прорезали морщины. Любовь тянуло подбежать к своей вероломной маме и сказать, что ей известно об их плане сбежать в полночь. Но она не станет. У нее есть идея гораздо лучше. И тем не менее она закусила щеку, не в состоянии поверить, что Смирение или мама до сих пор не рассказали ей. Ведь они, в конце концов, планируют забрать ее с собой, и это наводит на мысль, что единственная причина, по которой они не допустили ее к своей тайне, — они ей не доверяют. Любовь улыбнулась. В таком случае они правы. Им не следует доверять ей. Ни капельки. Но рано или поздно им придется ей рассказать.

Спаситель разговаривал с Благородством. Он посмотрел в ее сторону и подмигнул, поправил дробовик на плече. В правой руке он держал косу и вращал ее, заставляя Благородство вздрагивать каждый раз, когда изогнутое лезвие оказывалось слишком близко. Она улыбнулась в ответ и помахала, заработав вороватый взгляд от Смирения.

Усердие хандрил в углу, не собираясь помогать. Любовь поймала его взгляд и подняла бровь. Он быстро отвел глаза, покраснев.

Она позволила себе хохотнуть над этим и вздрогнула от неожиданного прикосновения к локтю. Смирение.

— Нам надо поговорить.

Она непонимающе уставилась на сестру:

— О чем?

— Не здесь. Дома.

Любовь удивило, что Смирение все еще считает их фургон домом, учитывая, что собирается бросить его.

Ничего не говоря, она следом за своей коренастой сестрой покинула клуб и прошла через двор фермы к фургону, в котором они жили всю свою жизнь. К своему заляпанному, пожелтевшему, прекрасному дому.

Внутри ее встретил знакомый с детства запах семьи, розмаринового мыла, маминого любимого. Смирение включила свет и прошла в маленькую гостиную зону. Любовь села на диванчик напротив сестры. Венок из маргариток у Смирения растрепался, лицо было бледнее обычного, поросячьи глазки-щелочки вдавились в одутловатую плоть. В окне за спиной сестры Любовь видела собственное отражение, и увиденное ей нравилось. Она выглядела спокойной, собранной и… нормальной.

— Что такое важное ты хотела сказать, что тебе пришлось привести меня сюда? — спросила она.

Смирение облизала губы. «Нервный жест», — подумала Любовь.

— Как бы ты отреагировала, если бы я сказала тебе, что мама несчастна?

— Я бы сказала, что не понимаю, о чем ты говоришь. По мне, она прекрасно себя чувствует.

Смирение заколебалась. Посмотрела на дверь, потом обратно на Любовь. Снова облизала губы.

— Так вот, она несчастна. И я тоже.

— О нет. Почему? — спросила Любовь. Важно делать вид, что ей не все равно.

Смирение длинно выдохнула. Ее дыхание было приторным, как будто она ела переспелую клубнику.

— Маме — ну, нам — больше не нравится здесь. Все меняется. Становится хуже. Просто… мы не чувствуем себя в безопасности и…

— Вы не чувствуете себя в безопасности?

Сестра теребила подол платья. Облизала губы.

— Эта одержимость Дядюшки Спасителя кровью. Она кажется неправильной. И ходят слухи про девочку. Чужую. Маме это не нравится. И мне тоже.

— Про какую девочку? Не знаю, о чем ты.

Смирение понизила голос и наклонилась ближе:

— Судя по всему, Спаситель кого-то привез. Она здесь не по своей воле. Ее забрали. Похитили.

Любовь подняла брови, стараясь выглядеть как можно более потрясенной и вдобавок немножко напуганной. Весьма иронично, что Смирение так ужасает похищение, когда они с мамой поступили так же, украв ключи от микроавтобуса.

— Кошмар. Воровать очень плохо. Поверить не могу, что Дядюшка Спаситель совершил нечто подобное. Ты уверена?

Смирение мрачно кивнула:

— Он становится хуже. Ты не замечала? Сначала кровавое рождение, потом добровольная сдача крови от членов общины, а теперь это. Лично я считаю, что это безумие. Мама думает так же. Она думает, власть ударила ему в голову. Это заставляет его терять связь с реальностью.

«Вас забыли спросить, ага».

— Что ты думаешь? — спросила Смирение.

По голосу было понятно, что она отчаянно хочет, чтобы Любовь согласилась. В этот момент Любовь почти пожалела ее. Свою бедную, глупую, наивную сестру. Смирение ждет смерть, так же, как и маму, но Любовь знает, как им помочь. Она точно знает, что и как делать.

— И что с этим делать? — спросила Любовь.

Лицо Смирения расслабилось. Она улыбнулась и наклонилась еще ближе. Взяла в руки обе ладони Любови, которые были ледяными, несмотря на жаркую сырость ночи.

— Мы уедем. Сегодня.

Она замолчала, пережидая, пока до Любви дойдет значительность ее слов.

Любовь округлила глаза и ахнула, идеально изобразив удивление.

— Правда? Как?

Смирение поведала ей план, так быстро тараторя слова, что Любовь едва удержалась от смеха. Смирение боится, но в восторге. Как трогательно.

— Здорово, — улыбнулась Любовь. — В полночь мы выскользнем отсюда, побежим к микроавтобусу, сядем в него и уедем. Так просто?

— Да. Только никому не говори. Верность и Старание едут с нами. Если Усердие узнает…

— Понимаю, — сказала Любовь. — Он ее бьет, да? Ужасно.

— Да. И Спаситель знает, что он бьет, но не делает ничего, чтобы прекратить это. — Она опустила глаза на колени, а когда снова посмотрела на Любовь, по ее щекам текли слезы. — Я знаю, мы не всегда сходимся во мнении и иногда ссоримся как кошка с собакой, но я правда люблю тебя, знаешь. Ты моя сестра, и я всегда буду тебя любить. Я так рада, что ты едешь с нами. Я волновалась, что ты слишком погрузилась в фантазии Спасителя, чтобы понимать, что происходит на самом деле. Что он превращает тебя в свою маленькую зверушку и все такое.

«А ты слишком погрузилась в собственное эго, чтобы понимать, что самый чистый человек на земле — единственный, кто может знать правду. Единственный, кто может нас спасти».

Смирение вскочила на ноги:

— Я с нетерпением жду нового начала. А ты?

Вместо того чтобы озвучить свои настоящие мысли, Любовь кивнула и улыбнулась. Она позволила сестре взять ее под руку и отвести обратно в клуб с широкой улыбкой на ее наивном лице.

Наши дни

Перлайн подавила порыв победно вскинуть кулак. Нашли Майка Гибсона. Его только что привезли.

Находка Гибсона — огромная удача. Даже грандиозная, но Перлайн сдержала воодушевление и напомнила себе: если Дженет Уэзерби права насчет роста убийцы, то Гибсон невиновен.

Она подозвала Филдинг.

— Поскольку Диббса нет, я хочу, чтобы со мной пошла ты. Гибсон в камере. Его обнаружили в доме друга, Даниэля Фоу, который сказал, что он скрывался там примерно с половины третьего ночи. Девушка мистера Фоу дала такие же показания. Говорит, он пришел один, без детей. Сосед слышал стук в дверь Фоу и видел Гибсона, одного. Сосед также называет время около половины третьего ночи.

Если два свидетеля видели Майка Гибсона в половине третьего и с тех пор он отсиживался там, остается слишком маленький временной промежуток, в который он мог бы похитить Ханну и Грегори. Вероятнее всего, Гибсон не тот, кто им нужен. Но это не значит, что он не видел или не слышал чего-нибудь, что может помочь расследованию.

Перлайн встала со стула, и они отправились в первую допросную.

Сев в маленькой душной комнатке, они ждали Гибсона.

Филдинг устроилась на краешке своего стула, выпрямив спину как балерина, с лишенным всяких эмоций лицом. Она смахнула воображаемую крошку со своей кипенно-белой рубашки и села еще ровнее.

В комнате было слишком жарко. Но это хорошо. Они хотят, чтобы Гибсон попотел.

Через пять минут Майк Гибсон тяжело опустился на стул и уставился в стену, избегая зрительного контакта. Сопровождавший его охранник кивнул Перлайн и вышел.

Филдинг положила локти на стол, подалась вперед и холодно уставилась в полуприкрытые глаза Гибсона.

Телосложением молодой человек походил на боксера полусреднего веса. На нем были милитари шорты выше колена и камуфляжный жилет. Правое предплечье покрывала татуировка. На ум приходило слово «буян». А вот «убийца детей» как-то не очень. Парень сам едва стал мужчиной и, несмотря на татуировки, выглядит так, будто вот-вот обмочится. Но, может быть, она оптимистично настроена, что больше свойственно Диббсу.

Гибсон мог переодеться после убийства Раджа, но, судя по запаху и виду его одежды, не сделал этого. От него несло потом и грязью, и Перлайн пожалела, что на ней нет маски.

— Я хочу дождаться своего адвоката, — сказал он.

Перлайн повторила ледяной взгляд Филдинг.

— Мистер Гибсон, пропали двое детей. Это срочное интервью под запись, потому что мне надо, чтобы вы ответили на безотлагательные вопросы, поскольку существует угроза жизни детей. Сейчас все, что мы хотим, это узнать, что вам известно про этих детей. Ответы нужны нам быстро. Вполне возможно, что это вопрос жизни и смерти для десятилетней Ханны и семилетнего Грегори, двух невинных детей, за которыми вы со своим другом погнались в Гримстоунский лес прошлой ночью.

Гибсон побледнел. Опустил глаза на свои запястья. Покачал головой. Что-то пробормотал.

— Погромче, мистер Гибсон. Мы вас не слышим.

Майк Гибсон поднял голову. Его глаза были мокрыми.

— Я ничего не делал с детьми. Как только они убежали в лес, я больше их не видел. Клянусь.

— То есть вы признаете, что вместе с Раджем преследовали детей в Гримстоунском лесу? — уточнила Перлайн.

— Да. Но я ничего с ними не делал.

— И во сколько это было?

Он пожал плечами:

— Во сколько? Не знаю. Поздно? После полуночи точно.

— Мистер Гибсон, у вас есть коса?

— Чего?

Перлайн пристально смотрела на него, пока он не заерзал на стуле. Филдинг тоже смотрела. Молодой человек опустил взгляд на свои сбитые костяшки. Он что-то скрывает. Он просто источает чувство вины так же обильно, как пот.

— Мистер Гибсон. Майк. Могу я звать вас Майк?

Он помедлил, потом кивнул.

— Майк. У тебя есть сестры? Две младшие сестры, Пойз и Петл. Верно?

— Да. Эй… с ними все в порядке?

— Да, с ними все хорошо. Ты знаешь, что Пойз учится в одном классе с Грегори?

Она замолчала, дав ему время осознать скрытый смысл ее слов: что он может иметь отношение к исчезновению мальчика.

Он вытер пот со лба.

— Слушайте. Я уже сказал. Я ничего не делал детишкам. У меня сестры, как вы сказали. Я не такой.

— Насколько я знаю, ты мог подождать, пока Радж окажется вне игры, а потом сделать с этими детьми что-нибудь ужасное.

Его глаза наполнились слезами.

— Я не делал, клянусь. Я преследовал их, да, но это все.

— Ты что-то недоговариваешь.

— Нет. Честно.

На его лице промелькнуло виноватое выражение.

— Ты ведь что-то видел, да, Майк?

— Нет. Я…

— Мистер Гибсон, не тратьте наше время, — сказала Филдинг. — Мы слишком давно занимаемся этим, чтобы нас обманул кто-то вроде вас.

Гибсон вздрогнул, словно ужаленный. Он поднял глаза к потолку и попытался сморгнуть слезы, но одна все равно сбежала.

Он метнул на Перлайн стыдливый взгляд.

— Простите. Я испугался. Простите.

— Простить за что? Что ты сделал, Майк? — мягко спросила Перлайн. — Помни, все, что меня заботит, это найти Ханну и Грегори, пока не стало слишком поздно.

Он шмыгнул носом.

— Дело не в том, что я сделал. Дело в том, чего я не сделал.

— Тогда скажи мне. Скажи мне, что произошло. Ничего не упускай. Расскажи мне все.

Он выдохнул. Концентрация токсических веществ в воздухе вышла за пределы шкалы Рихтера.

— Ладно. Хорошо. Значит, когда мы вошли в лес, Радж хотел продолжать искать их, а я нет, так что я сказал, что ухожу, но потом понял, что разосрусь с ним, поэтому вернулся и увидел, как он бежит за ними. Я побежал следом, но потом споткнулся и упал. Когда поднялся, подумал вернуться на вечеринку, но решил остаться посмотреть, смогу ли его найти. Чтобы убедиться, что он знает, что я не ушел, понимаете?

Перлайн кивнула. Она понимает. Коннор Радж был страшным человеком.

— Поэтому я слушал очень внимательно и услышал странный звук.

— Какой звук? — спросила Филдинг.

— Не знаю. Как будто что-то шмякнули об землю.

— Продолжай, — сказала Перлайн.

— Я пошел дальше и споткнулся о дерево, разбил коленки… смотрите.

Он наклонился, чтобы показать им, и Перлайн махнула рукой:

— В этом нет необходимости, Майк. Нам не надо видеть твои колени.

— Ох, — он выпрямился, глаза затуманились. — Я услышал вопль. Похожий на детский. Я испугался. Я не думал, что Радж их обидит. Я не хотел. Он собирался только напугать их. Я имею в виду, он немножко побивает Кристал, но это все. Он никогда пальцем не тронул своего сына. Его папаша бил его, поэтому он всегда клялся…

— Дети. Майк, расскажи нам про детей.

— Да. Точно. Вот там был этот крик, потом все стихло. Я был так напуган, что чуть не обоссался.

— А потом?

Он сглотнул, стер бисеринки пота с верхней губы.

— Я сел на корточки и выглянул из-за дерева. С большим трудом разглядел четырех человек.

— Четырех?

— Да. Два маленьких. Дети, я думаю. Один высокий. Держал какую-то палку с лезвием на конце.

«Это совпадает с описанием косы, сделанным Дженет Уэзерби».

Он шмыгнул носом.

— Другой тоже большой, но не настолько большой, как первый.

— Мужчина и женщина?

— Не могу сказать. Слишком темно было.

— Что произошло дальше? — спросила Перлайн.

— Я подобрался поближе. Разглядел что-то на земле. Это был Радж. Его голова… о Боже…

— Что делали двое взрослых и дети?

— Не уверен. Я запаниковал. Когда выглянул, того, что с палкой, не было. Тот, что пониже, схватил детей и ушел.

«Господь всемогущий». Ее пульс ускорился. Забился так сильно, что стало больно груди.

— Ты хочешь сказать, этот человек ушел из леса с детьми?

Гибсон сглотнул:

— Да.

— Что вы имели в виду под «схватил»? — спросила Филдинг.

— Да… дети пошли добровольно или сопротивлялись? — добавила Перлайн.

— Не знаю. Простите. Боже, простите. Я слишком запаниковал при виде Раджа.

— Подумай хорошенько… ты слышал какой-нибудь транспорт?

— Не припоминаю. Не думаю. Я слишком испугался. На земле лежал мой друг, не шевелился, и я не знал, вернется ли тот псих со своей большой палкой и прикончит меня, и…

— Что ты сделал? — спросила Перлайн.

Он облизал губы и опустил голову:

— Я подошел к Раджу, просто чтобы проверить, что он мертв, и, ух, его лицо было таким месивом, что я психанул, развернулся и, ух, наступил на что-то.

— Что? Ты наступил на что-то? Что это было?

Он сглотнул. Вытер губы тыльной стороной руки.

— Ох блин… простите. Я знаю, что не должен был, но я взял ее. Я плохо соображал и просто поднял ее. Я испугался, что на ней останутся мои отпечатки, поэтому забрал с собой. Я ничем не мог помочь Раджу, а детишки ушли с тем гребаным психом, поэтому я, — он покачал головой от стыда, — я забрал ее и отнес в дом Фоу.

— Взяли что? — рявкнула Филдинг.

— Что? Ох. Маску.

— Маску? — Перлайн глянула на Филдинг. — Где она сейчас?

Гибсон шмыгнул носом. Его щеки полыхнули от стыда.

— У Фоу, под раскладным диваном.

Наши дни

Лили ехала слишком быстро. Голова гудела. Она откопала в бардачке пачку обезболивающих и проглотила их. Она начала представлять Ханну и Грега, и целый сонм сценариев расколол ее мысли. Их удерживают ради выкупа, заперли в чьем-то подвале, приковали к стене, заставляют позировать голыми, пока какой-нибудь ублюдок извращенец фотографирует их и выкладывает снимки на каком-нибудь похабном сайте с детской порнографией, или… нет… Она не могла продолжать. Она рухнула в бездну отчаяния и никогда не выберется. А ей надо действовать в полную силу. Они должны выяснить, кто написал это письмо. Так подсказывает интуиция, обострившаяся, как никогда. Да, нелогично, но во всем происходящем нету логики. Вчера у ни с Джоном были проблемы, но мир был логичен. Сегодня кошмар воплотился в жизнь.

Лили дернула ручник и выкарабкалась из машины. Она не стала глушить двигатель. Она не задержится надолго. Как только Джон поймет, как ей помочь, они вместе поедут искать оставшихся девочек из класса Грега.

Вдохнув для успокоения, она поспешила в дом и замерла, сердце противно закувыркалось.

На ее кухне сидела женщина. Женщина с длинными черными волосами, в облегающей футболке и обтягивающих задницу шортах.

Джульетта Пикеринг.

Джульетта на ее кухне, сидит за ее кухонной барной стойкой напротив ее мужа, вытянув одну оранжевую руку, словно накрывая его ладонь.

— Какого черта здесь происходит? — вопросила Лили, кровожадно глядя на оранжевое лицо Джульетты Пикеринг.

Она видела машину перед домом. Шикарную, белую. Новую машину Джульетты, поняла она.

Джон выглядел огорченным.

— Мне следовало рассказать тебе. Джу…

— Я так и знала! — Лили расхохоталась высоким, маниакальным смехом. Рассмеялась еще раз и зааплодировала. — Молодец, Джон. Отлично полностью и окончательно разрушил наши жизни.

Джон нахмурился и поднялся. Джульетта тоже нахмурилась. Они оба уставились на Лили, как будто это она сделала что-то не так, как будто это она сумасшедшая — не они.

Борясь с диким желанием ударить одного из них, Лили вперила взгляд в Джульетту и ткнула пальцем в ее увеличенную грудь.

— Ты. Не хватило приличия подождать, пока я останусь совсем не у дел? А ты… — Она резко повернулась к Джону. — Как ты мог? Ханна и Грег пропали! Ты мне нужен, а ты путаешься с ней в ту же секунду, как я вышла из дома. Я знала, что что-то происходит. Я так и знала!

— Нет. Лили, все не так. Это не то, что ты думаешь, — сказал Джон, делая шаг к ней, успокаивающе подняв руки, как будто она зверь в клетке, готовый напасть.

Джульетта повернулась к Джону и кивнула. Они оба смотрели на Лили, вели себя так, будто она глупая.

Джульетта встала и протянула руку, распространяя по всей кухне слишком сладкий аромат.

— Лили. Дело совсем не в чем-то подобном. Я всего лишь навещала Джона. Он…

— Заткнись. Просто заткнись. Держись от меня подальше. Вы оба!

Лили развернулась и выбежала из дома. Она слышала, что они бегут за ней, крича ее имя, но не замедлилась и не обернулась.

Выехав задом на дорогу с бешеной скоростью, она вылетела из переулка, почти ничего не видя от слез. Сердце колотилось так быстро, что ей показалось, у нее случится инфаркт.

Сердито вытерев глаза, Лили остановилась у обочины, выключила двигатель, ударила кулаками по рулю и ругалась, пока не защипало в горле. Оставалось только принять гнев: ей нужна ярость, чтобы продолжать действовать и бороться с горем, угрожавшим поглотить ее целиком. Ханна и Грег пропали. В задницу Джона и его шлюху. В задницу их обоих. Сейчас главное сосредоточиться на детях. Нет времени на жалость к себе. Важна только скорость.

Трясущимися руками Лили схватила телефон и зашла в Фейсбук. Предполагалось, что Джон будет ей помогать, но она обойдется и без него. Сама справится. Она дружит с двумя мамочками из класса Грега. И знает, что одна из них практически живет в Фейсбуке. Мама мальчика по имени Артур Дарлинг, Ребекка, также состоит в родительском комитете и вообще большая сплетница. Бешено мелькая пальцами, Лили отправила сообщения обеим, коротко объяснив ситуацию и спросив, есть ли у них телефоны или адреса одноклассниц Грега. Пока она ждала, сердце гулко билось, но ждать пришлось недолго. Через минуту ответила Ребекка, написав, что у нее есть адрес миссис Чаттерджи. Это было длинное сообщение с расспросами, которые Лили проигнорировала.

С неровно бьющимся сердцем она поехала к дому Чаттерджи.

16 лет

июль 1997 года

— Быстрее, девочки, — торопила мама.

У каждой в руках была сумка, набитая под завязку.

— Прощайте, старый мистер Фур, — сказала Смирение. Так она называла их фургон, когда училась говорить.

Любовь притворно улыбнулась сестре и последовала за ними во двор фермы. Ночь освещал серебряный шар луны, в воздухе ощущался аромат жареной курицы с праздника в честь малыша Надежды. Это был волшебный вечер, полный веселья и смеха. Перед началом Дядюшка Спаситель произнес короткую, прочувствованную речь, а потом все распустили волосы, танцевали и пили, и здорово проводили время. Дядюшка Спаситель поднял ее в воздух посреди клуба, и она откинула голову и упоенно визжала, наплевав на возмущенный вид Смирения. Смирение может хоть весь вечер смотреть и переосмысливать их разговор. Это не имеет значения. Она же все равно будет следовать плану, верно?

Любовь захмелела, выпив полбутылки вина из бузины. На вкус было отвратительно, но для дальнейшего ей могло понадобиться немного дополнительной смелости.

— Поверить не могу, что мы наконец уезжаем, — пискнула Смирение.

«Наконец?» Любовь нахмурилась, глядя в затылок сестры. Представила, как втыкает в него иголку. Как давно они с мамой хотят сбежать из «Вечной жизни»? Судя по всему, гораздо дольше, чем она думала.

— Смирение, тихо, — прошептала мама.

Любовь искоса посмотрела на мать. Она не испытывала ничего, кроме разочарования и гнева. Никакой любви. Была ли когда-нибудь любовь между ними? Ее чувства к Спасителю — любовь, но она не думала, что когда-либо испытывала что-то подобное к матери. И точно не к Смирению. Это странно? Наверное, да, но она никогда раньше не задумывалась об этом. Хотя одно совершенно точно: ей не нравится мысль о том, что мама покинет «Вечную жизнь», а это что-нибудь да значит.

— Стойте! — замерла Смирение, подняв руку.

Мама застыла, Любовь повторила за ней. Впереди Благородство сидел в шезлонге воле своего фургона. Любовь слышала паническое дыхание мамы и сестры. Чуяла запах их страха. Она улыбнулась. Возможно, в итоге ей не потребуется рука помощи. Может, судьба на ее стороне.

— Все в порядке, — прошептала Смирение, — он спит. Сюда.

Она поспешила вперед, и они последовали.

— Верность и Старание встретятся с нами у микроавтобуса? — спросила Любовь.

Мама кивнула и взяла Любовь за руку, глядя на нее с самой широкой улыбкой за много лет. В ее глазах блестели слезы.

— Я люблю тебя, Любовь. Я знаю, что недостаточно показывала это, но я люблю. Очень люблю.

Любовь ощутила, как что-то внутри екнуло, всего на секунду, и пропало.

— Я тоже люблю тебя, мама, — на автомате отозвалась она.

Держась за руки, они торопливо шли между фургонами, а последние пятьдесят ярдов до микроавтобуса пробежали. Мама оглянулась на ферму, стиснула зубы и повернулась обратно к машине. Подняла руку и помахала девочкам ключами.

— Верность и Старание будут в любую секунду. Потом мы уедем и сможем сказать «сайонара» этому ужасному месту.

Ночь была жаркой и неподвижной, в воздухе ни звука. Смирение облегченно выдохнула, и мама улыбнулась ей. В следующую секунду позади микроавтобуса раздался скрип. Как будто кто-то провел ногтями по металлу.

Мама и Смирение отпрянули, как от удара. В воздухе запахло страхом. Они оглядывались по сторонам, лихорадочно пытаясь определить источник странного звука.

Из-за микроавтобуса вышел Усердие. Любовь улыбнулась: он играет свою роль. Теперь им не уехать, он мешает их побегу. Она бросила взгляд на сестру и проглотила желание захихикать от потрясенного выражения лица Смирения.

Беззаботно прислонившись к водительской двери, Усердие присвистнул, глядя на маму. Смирение ахнула и отскочила назад, наступив Любови на ногу. Любовь постаралась не поморщиться, когда сестра взяла ее за руку. Мама крепче сжала ее другую ладонь.

— Очень хорошо выглядишь сегодня, Милость, — сказал Усердие, обводя взглядом мамино тело, по больше части скрытое темнотой.

— Где Верность? Что ты с ней сделал? — спросила мама. Ее голос звучал ровно, но Любовь чувствовала, как дрожит ее рука.

— В постели, крепко спит, — он отошел от микроавтобуса, — как хорошая девочка, как я ей велел.

— С ней все хорошо?

Усердие поднял брови, изображая невинность:

— А почему нет?

— Потому что ты злобный козел, который любит бить женщин, вот почему, — сказала Смирение.

Он прижал руки к груди:

— Какие обидные слова. Какая ложь. Тебе надо вымыть ее рот с мылом, Милость.

— Она не врет, и ты это знаешь.

Усердие пожал плечами:

— Пофиг. А теперь будь хорошей девочкой, отдай мне ключи, и я сделаю вид, что ничего не было. Это будет наш маленький секрет.

Он протянул руку и сократил оставшиеся два фута между ними.

— Спаситель не знает? — спросила мама.

— Ему и не обязательно знать. Если ты сейчас отдашь мне ключи.

— Откуда нам знать, что ты ему не расскажешь? — спросила Любовь, играя свою роль.

Усердие посмотрел на нее. В его глазах промелькнуло удивление, которое он скрыл за ухмылкой.

— Услуга за услугу, так говорится?

Его глаза задержались на маминой груди, и Любовь почувствовала отвращение и гнев. Лучше ему притворяться. Ее мама не игрушка, чтобы использовать ее по собственному желанию.

— Уйди с дороги, Усердие. Мне все равно, если ты расскажешь Спасителю. Пусть гоняется за нами, сколько угодно, но мы сегодня же уедем, и ты нас не остановишь, — сказала мама.

Мамина отвага удивила Любовь. На секунду она почти восхитилась ею, но потом вспомнила ее предательство и как много Дядюшка Спаситель сделал для нее — для всех них.

Усердие не сдавался. Он протянул руку и поцокал языком.

— Кончай дурить, Милость. Вы не уедете. Ни сейчас, ни потом. Давай ключи. Быстро. Пока я не потерял терпение.

— Уйди с дороги, — сказала Смирение. — Нас трое, а ты один. Может, мы и женщины, но вместе мы сила.

Ничего банальнее Любовь в жизни не слышала. Она подавила смешок.

Усердие длинно выдохнул, словно самый уставший, обиженный человек в мире.

— Ты сама напросилась.

Он резко схватил маму за горло обеими руками. Смирение бросилась на него, колотя кулачками по спине. Он словно и не заметил ее и с легкостью сбросил с себя.

— Любовь! Сделай что-нибудь! — закричала Смирение, поднимаясь на ноги.

Любовь слабо пихнула его, а он взял мамину шею в захват. Несмотря на слабый свет, она видела, что мама задыхается. Смирение прыгнула на Усердие и обхватила его горло руками; он резко откинул голову назад, попав затылком ей по носу. Она ахнула и упала на землю, держась за лицо.

Усердие вырвал ключи из маминой руки и отпустил ее. Она попятилась, держась за горло. Любовь решила, что все закончилось, но мама с яростным воплем врезалась в него, отбросив назад. Он чуть не упал, но сумел выправиться. Со звуком скорее звериным, чем человеческим он метнулся вперед, схватил маму за руку и швырнул о бок микроавтобуса. От удара на металле осталась вмятина, и мама упала на землю. Усердие подошел к ней и схватил за волосы. Любовь бросилась вперед, вдруг испугавшись, что он ее убьет.

— Стой! Хватит.

Усердие оглянулся на нее.

— Не уверен, что твоя мама усвоила урок.

Смирение закричала, когда Усердие опустился на колени рядом с их полубессознательной мамой, перекатил ее на живот и положил ее голень себе на колени. Он посмотрел на Любовь и Смирение, улыбнулся им и положил одну руку ей на пятку, а вторую на подколенную ямку.

— Не надо, — взмолилась Смирение и расплакалась. Рыдания с хрипом вырывались из нее, она упала на колени и уткнулась лицом в ладони.

Любовь покачала головой. Она не хотела этого. Он слишком далеко зашел.

Но она не могла ничего сказать, чтобы остановить его, потому что мама и сестра не должны узнать о ее роли. Они должны доверять ей. Она хочет однажды возглавить их, спасти, а спасение зависит от их доверия, поэтому она ничего не сказала и опустилась на колени в сухую траву рядом с сестрой.

Губы Усердия растянулись в улыбке. Любовь поняла, что он решил преподать маме урок, который та никогда не забудет.

С легким вздохом, Усердие переломил мамину ногу пополам.

Крик разнесся на много миль вокруг.

Наши дни

Чаттерджи были готовы помочь чем угодно, но Фатима не знала ничего, что могло бы помочь Лили найти Ханну и Грега.

Лили села обратно в «Мини» и опустила голову на руль. В голове крутился разговор с Джоном и Джульеттой, оставляя след из шипов и яда. Она мало что помнила из сказанного, только кадры лживых лиц Джона и Джульетты, то, как близко друг к другу они стояли, ужас в их глазах, когда она застала их, и ужасную пульсацию в груди, когда ее давление резко взлетело и все ее страхи стали реальностью. Джон разрушил их отношения. Назад пути нет, только не для нее, никогда. Он не заслуживает ее прощения и никогда его не получит. Она подумала, что будет потом, что будет с их семьей, и перед ней разверзся зловещий тоннель, огромный и давящий.

Ее вырвало в бардачок, на губах повисла ниточка желчи. Дрожа от ярости и горя, Лили вытерла рот футболкой и велела себе запереть все эмоции, имеющие отношение к Джону. Она нужна Ханне и Грегу. Они для нее все. Джон ничто. Как по ней, пусть гниет в аду.

Лили знала, что врет себе. Сердце словно раскололи пополам, но она заставила себя не думать о мучительной боли. Рвано выдохнув, она дернула зеркало заднего вида и уставилась на свое лицо. Под глазами залегли глубокие тени. Белки испещрили сосуды. Веки опухли от слез. В груди пульсировала жалость к себе. Лили задавила ее: на это нет времени. Важны только Ханна и Грег. Она должна взять себя в руки и найти их. Ужас терзал ее нервы, когда она вышла из машины и побежала по гравийной подъездной дорожке к дому 9 по Дью-Дроп-лейн.

Дверь открыла девочка подросток, похожая на Киру Найтли, в коротенькой шелковой пижаме. Она не отрывала глаз от телефона.

— Да?

— Меня зовут миссис Вудс. Мой сын пропал. Он учится в одном классе с Джессикой. Могу я войти?

— Конечно, — девочка отошла в сторону и, не отлипая от телефона, крикнула: — Мам! Это к тебе!

И убежала вверх по лестнице, оставив Лили в прихожей.

На лестнице появилась маленькая девочка, миниатюрная копия сестры.

— Джессика? Привет. Я миссис Вудс. Я пришла поговорить с тобой о Грегори. Он мой сын. Я знаю, что вы учитесь в одном классе, и хотела узнать…

Вошла миссис Смити в грязном комбинезоне и садовых перчатках. В ее волосах застряла веточка. Она сняла перчатки и улыбнулась.

— Я Джо. Чем могу помочь?

Лили объяснила как можно быстрее. Женщина сказала, что полиция уже заходила к ним около часа назад, но Лили умоляла. Джо быстро сдалась и попросила дочь ответить на вопросы Лили. Джессика бегом спустилась по лестнице и уселась на нижней ступеньке.

— Грег написал мне любимую записку, да, но я ему не ответила.

— Любовную, — поправила ее мама.

— У меня есть бойфренд. Мне не нужен еще. Одного достаточно.

— Ты когда-нибудь видела, чтобы Грег обменивался записками с кем-то еще?

— Не-а. Даже с Авророй, а она его лучшая подруга.

Лили вздохнула и зарылась пальцами в волосы. От головокружения ее качнуло. Она ничего не ела со вчерашнего вечера, но дело не только в этом. Отсутствие таблеток сеяло хаос в ее мозгу.

Беспокойство Джо Смити трогало. Она помогла Лили пройти в гостиную и усадила на мягкий диван с подушками.

— Подождите секундочку. Я принесу вам воды.

— Что с вами? — спросила Джессика, погладив ее по руке.

— Просто я устала.

— Устала и переживает за сына, — сказала Джо, вернувшись с водой и пачкой печенья. — Сожалею, что мы ничем не можем помочь.

Лили попробовала печенье. На вкус оно было как мел. Она выпила стакан воды, рука дрожала.

— Кое-чем вы могли бы помочь.

— Чем?

— У вас есть телефоны или адреса этих девочек?

Она показала миссис Смити список в своем телефоне.

— Да! В прошлом году мы приглашали всех одноклассниц Джессики на ее день рождения. Отправляли приглашения по почте. Подождите минутку. Я возьму телефон.

18 лет

март 1999 года

Любовь выбрала март из-за нарциссов. Ее мало волновали шесть лепестков околоцветника и сборчатые коронки, ей нравился их символизм. На самом деле, в этот особенный день их яркость и непроходящая популярность помогут послать важное сообщение их со Спасителем пастве: желтый олицетворяет свет и надежду, просветление и целеустремленность. Этот яркий цвет вызывает свет жизни, чтобы побороть тьму смерти. В сознании многих людей эти эффектные цветочки жизнеутверждающие и позитивные. Использовать их в день свадьбы имеет смысл. Если у общины этот необыкновенный цвет будет ассоциироваться с ней, это ослабит их мнение о ней как о холодной рыбе и запечатлеет ее в их ограниченных мозгах как золотую. Конечно, может и нет, но взгляды людей уже меняются. Все чаще они смотрят на нее настороженно, что говорит об уважении. Они чувствуют ее власть над Спасителем, ее способность — несмотря на юный возраст — изменить его мнение, склонить к своему образу мыслей. Некоторые взрослые даже побаиваются ее, что хорошо.

Она улыбнулась и поправила венок. Ей очень нравилось, как нарциссы выделяются на темном плюще. Ей также нравился контраст между ее совершенно черными волосами и желтыми цветками. Свет против тьмы против света. Идеально.

Венок сплела мама. Смирение никак не участвовала в подготовке к свадьбе, кроме как угрюмым выражением лица.

Любовь подняла голову. Из отраженных в зеркале маминых глаз текли слезы, капая на ее белый балахон. Мама теперь хромала, но высоко держала голову — Любовь не могла не восхищаться этим. Было ясно, что мама боится Усердия, но она хорошо скрывала свой страх.

Любовь вернулась к своему отражению и принялась рассматривать свое платье. Белый, в знак чистоты, наряд был расшит крошечными желтыми сердечками — дань ее имени и хороший способ подкрепить посыл о надежде. Платье также могло похвастаться корсетом, который затягивал ее талию, и пышной куполообразной юбкой. Свадебное платье сшила учительница Надежда, и Любовь будет вечно благодарна за ее мастерское владение иглой и нитью.

Все остальные будут сегодня в церемониальных балахонах. Это еще один ключевой выбор, который она сделала. Чтобы быть королевой, надо выделяться. Лидер не вступает в ряды и не сливается. Пчелиная королева умнее и больше. Она заслуживает признания за свои усилия, поэтому ей нужно великолепное платье.

Любовь оглянулась на женщину за спиной. Мама все еще плакала. Любовь не знала, плачет мама от счастья или от горя, но, по правде говоря, ей все равно. Сегодня она выйдет замуж за Спасителя и сделает это с улыбкой на лице.

Любовь нанесла на губы темно-красную помаду и в зеркале встретилась взглядом с Милостью.

— Как я выгляжу?

Мать проигнорировала вопрос, пристально глядя ей в глаза.

— Ты уверена?

— Насчет чего?

— Насчет замужества.

— Насчет замужества с самым чистым человеком на земле? Хм-м, дай подумать… да. Я уверена. Я больше чем уверена. Я в восторге.

Мамины глаза погасли, и Любовь испытала некое странное удовольствие. Милость слабая, но она, Любовь, сильная. Она возглавит общину на пути к полному просветлению, и ее будут боготворить за это. Ее никчемная мать, напротив, уйдет в тень, где ей и место. Она сделает как велят, ни больше ни меньше. Некоторые люди созданы для великих дел. Ее мать не такая. Но, как сказал Спаситель, полезно держать сомневающихся рядом.

Она встала со стула и закружилась.

— Как я выгляжу? — спросила она резким голосом.

Подбородок Милости задрожал, но она улыбнулась.

— Ты выглядишь прекрасно.

Любовь это знала. Она выглядит потрясающе, лучше, чем когда-либо. Ей не терпелось увидеть реакцию остальных. У Спасителя отвалится челюсть; у других мужчин тоже — особенно, когда они увидят ее декольте, — а женщины будут смотреть с фальшивыми улыбками и сердцами, охваченными завистью.

Со счастливым вздохом Любовь вывела маму из комнаты, вниз по лестнице и на двор, где желтая шелковая лента создавала извилистую дорожку через ферму к амбару. Она выбрала для церемонии амбар, потому что с ним связаны самые дорогие воспоминания. Там она увидела первое кровавое рождение, под этими ветхими деревянными балками представляла свой первый глоток человеческого нектара.

Все ждали их в амбаре. Мама была ее единственным сопровождением на желтой шелковой дорожке.

По обе стороны от дорожки лежали букетики нарциссов, их желтые коронки открыты, словно кричащие рты. Над головой сияло золотом солнце в чистом васильковом небе. Прохладный ветерок овевал кожу, охлаждая пылающие щеки. Милость шла позади, следя за тем, чтобы шлейф платья ни за что не зацепился. Они не разговаривали. Время разговоров прошло. По правде говоря, оно никогда и не начиналось. Но по крайней мере мама стремилась угодить. После попытки покинуть ферму она стала более услужливой и покладистой. Как и следовало.

Чувствуя себя королевой, Любовь вошла в амбар. Она улыбнулась и на мгновение остановилась, позволяя всем впитать ее красоту и все, что она обещала. Их со Спасителем глаза встретились, и он восхищенно оглядел ее с головы до ног. Рядом со Спасителем стоял Усердие, держа птичье гнездо, на котором лежало ее обручальное кольцо.

Любовь плыла по центру своего стада, которое подняло головы, чтобы смотреть на нее. Они уже довольно долго простояли на коленях и, должно быть, замерзли в своих тонких балахонах, но она не заметила недовольства. Казалось, все счастливы за них. Но где Смирение?

Любовь обернулась к Милости и прошипела:

— Ее нет. Где она?

Смирение должна была стоять вместе со Спасителем и Усердием. Любовь решила, что сестра будет вручать ей обручальное кольцо. Хотела заставить Смирение наблюдать ее триумф вблизи и лично. Может быть, если она наконец признает, что Любовь лучше нее, то подчинится и станет полезным членом общины.

Но Смирения не было.

Тело затопила беспрецедентная ярость, ослепляя и лишая способности мыслить. Любовь представила, как в свадебном платье тащит Смирение за волосы к колодцу в лесу, хватает ее за шею, выдавливая жизнь из ее наглого тела, а потом толкает в темную зловонную пустоту.

— Здесь, — сказала мама, — она здесь.

Все взгляды обратились ко входу в амбар. Там стояла Смирение в своем белом балахоне, с глупой улыбкой на лице.

— Упс. Простите все, я опоздала!

Смирение была пьяна. Она пошатнулась, икнула, рыгнула и, шаркая, пошла по проходу мимо Любви, которой пришлось призвать каждую каплю самоконтроля, чтобы не придушить ее.

Люди в ужасе смотрели, как Смирение чмокнула Спасителя в щеку, потом развернулась и сделала Любви реверанс.

Хихикнул ребенок. Больше никто не шевельнулся. Спаситель наклонился к Смирению и прошептал что-то ей на ухо, что-то, что стерло пьяную улыбку с уродливого лица сестры.

Любовь снова смогла дышать. Обстановка разрядилась, и ласковый ветерок поднял ее волосы и защекотал шею. С широкой улыбкой она завершила свой проход и соединилась руками со Спасителем у алтаря.

Благородство прочистил горло, и церемония началась.

Любовь подумала спросить у Спасителя, что он сказал Смирению, но решила, что в конечном счете это не важно. Важно только, что ее сестра на своем незначительном месте, а она скоро станет королевой «Вечной жизни».

Наши дни

Похоже, удача на их стороне. Майк Гибсон не соврал. Они обнаружили маску под раскладным диваном в доме Фоу, как он и сказал. Теперь ее проверяют в лаборатории.

Прочистив горло, Перлайн подозвала Диббса и сержанта Каспа, придвинула два стула и подвинула фотографию маски на середину стола. Маска таращилась на них пустыми глазницами, а они, уставшие и обеспокоенные, таращились в ответ. Маска закрывала все лицо обладателя, имелись прорези для глаз и ноздрей. Узор шута делил маску на четыре ромба: алый ромб на правом глазу, черный — на левом, между ними — золотые. Жутко, мягко говоря.

— Итак, маска. Почему? — спросила Перлайн.

— Это венецианская маска, — сказал Касп. Новичок в их команде, двадцать восемь лет, с горящими глазами и желанием произвести впечатление.

— Я знаю, что это, — сказала Перлайн, — но не стоящие за ней причины.

Касп наклонился посмотреть поближе. Диббс тоже, окатив ее мужским запахом, который нравился Перлайн больше, чем она готова признать.

— Я была там. В Венеции. Когда мне было двадцать, — сказала она. — Они продают их повсюду.

— Какая у них история, символизм и тому подобное? — спросил Касп.

— Не знаю. Хочу, чтобы именно это ты и выяснил через минуту, но сначала представим, что человек, убивший Раджа, был в этой маске. Зачем он или она надел ее?

— Ради веселья. Костюмированная вечеринка. Услышал шум, вышел посмотреть, — предположил Диббс.

— Чтобы спрятаться, — сказал Касп. — Он знал, что собирается совершить преступление и ему нужна была маска, просто на случай если его увидят, или это может быть что-то ритуальное.

— Да, — согласилась Перлайн.

Эта идея приходила ей в голову, так что она обрадовалась, что та пришла и Каспу тоже. Она слышала о масках, надеваемых во время ритуалов. Определенные племена носят маски. Сатанисты тоже. Она окликнула Хилла.

— Касп, возьми снимок, — она отдала ему фотографию маски, — выясни все, что можно, о таких масках: происхождение, применение. Проверь, не практиковали ли в последнее время в округе какие-нибудь сатанисты в масках. Диббс, продолжай работать с письмом. Хилл, для начала, составь список всех подобных венецианских масок, купленных, арендованных или украденных за последний год, потом постарайся отследить каждую покупку.

Маска, как и письмо, давала приоритетную оперативную версию. Она могла быть всего лишь частью костюма, как предположил Диббс, но уровень совершенного насилия давал повод считать, что на повестке нечто более зловещее. Есть в масках, с дрожью подумала она, некое коварство. Каждый раз, думая о масках, она представляла убийцу из фильма «Крик» или каннибала из «Молчания ягнят». Ее аллюзии хоть и возникли из выдумки, но если выпарить всю воду, то маски чертовски жуткие и обычно означают плохие новости.

Перлайн сидела за своим столом. Теперь, когда все срочные задачи распределены, следующим шагом надо записать список версий того, что могло случиться, учитывая каждую вероятную возможность.

Она поерзала в кресле, почесала шею, сжала переносицу.

Закончив, перечитала все, что настрочила с маниакальным упорством. Обвела три слова, которые казались важными. МАСКА. КОСА. СООБЩНИКИ. В деле фигурируют двое «неизвестных», и они сообщники. Один из них — если рассказ Гибсона правдив, а она ему верит, — высокий и воспользовался косой, чтобы убить Коннора Раджа. Второй «неизвестный» присутствовал, но убийцей не является. По словам Гибсона, дети покинули Гримстоунский лес со вторым неизвестным около половины третьего ночи. Они вышли на Берч-клоуз и как сквозь землю провалились.

Куда они отправились после? Что делают сейчас? Все, конечно, зависит от намерений похитителя, но Перлайн записала возможные ответы.

Перлайн погрызла кончик ручки. Двое неизвестных вступили в контакт с детьми в лесу, и Гибсон видел, как Ханна и Грегори ушли с одним из них. То, что дети не вернулись, наводит на два вероятных вывода. Первый: их похитили. Второй: их убили.

Это также значит, что, вероятнее всего, Ханну и Грегори Вудсов забрал убийца. По словам Гибсона, неизвестные были вместе. Перлайн подумала было лично сообщить новости начальству, но решила просто отправить еще одно электронное письмо. Главный суперинтендант уголовной полиции Патрик Дент козел. Разговоры с ним только затормозят дело.

Перлайн вздохнула. Перечитала список. Прокрутила в голове дело. Пронумеровала список от наиболее вероятного сценария к наименее вероятному. Снова вздохнула, пытаясь ослабить давление в груди.

На стол упала тень, и Перлайн подняла глаза. Не говоря ни слова, Диббс взял ее за руку, один за другим разогнул пальцы и вложил в ладонь «Вагон Вил».

— Ешь.

— «Вагон Вил»? Серьезно?

Он всегда держит в столе запас чего-нибудь вредного. Перлайн знала, что он особенно любит мятный холодок. «Вагон Вил» — это что-то новенькое. Если бы она ела такое каждый день, то ее разнесло бы, но Диббс принадлежал к счастливым негодяям с метаболизмом скаковой лошади — и таким же рельефом мышц.

Он едва заметно улыбнулся.

— Сахар полезен для души. Ешь.

Перлайн подняла бровь, ожидая, что он уйдет, но он лишь притопнул ногой. Неохотно, она развернула обертку и откусила кусочек.

— Доволен?

— Целиком. Ты выглядишь бледной, как старая тряпка.

Она фыркнула, но откусила еще кусочек, с удивлением обнаружив, что давление в груди ослабло, сахар благотворно подействовал на ее кровь.

— Хорошо, — сказал Диббс и с легкой улыбкой вернулся к своему столу.

Перлайн закатила глаза от порхающих ощущений в животе, доела нелепую сладость и сообщила новости команде.

Пресса до сих пор знала очень мало, но уже стучалась в дверь, образно выражаясь. Скоро Перлайн придется сделать заявление о двух убийствах и пропавших детях, но она будет оттягивать это как можно дольше.

У стола вырос обеспокоенный сержант Касп. Перлайн подняла бровь.

— Как вы сказали, я расширил поле поиска и поискал за границами Дорсета схожие случаи за последние пять лет. На данный момент я нашел два рапорта, которые могут представлять интерес. Однако ни в одном не упоминаются маски.

— Отправь рапорты мне и копай дальше. Вернись еще на пять лет назад.

Касп кивнул и бегом вернулся за свой стол. Перлайн никогда не видела его таким энергичным и подумала, когда сама утратила такую юношескую энергию. Давным-давно. Давнее, чем готова признать. Точно до того, как подвела Изабель Харт.

Дав себе мысленный пинок, она позвонила на мобильный Лили Вудс. Филдинг сказала, что миссис Вудс предпочитает звонки личным встречам, и это хорошо, потому что экономит время.

Лили Вудс ответила до второго гудка.

— Алло.

— Миссис Вудс?

— Да. Кто это? Я занята.

— Это главный инспектор уголовной полиции Перлайн Оттолайн. Я возглавляю расследование исчезновения ваших детей. Простите, мы с вами еще не разговаривали. Вы дома?

— Нет. Я пытаюсь выяснить, кто написал письмо, которое заставило моих детей уйти из дома в два часа ночи.

— Было бы лучше, если бы вы остались дома с мужем, просто на случай…

— На какой случай? Что Ханна и Грег придут и попросят сэндвич с ветчиной?

— Я знаю, маловероятно, что они просто появятся, но…

— Вы видели письмо? — спросила женщина.

— Да. И мы им занимаемся.

— То есть вы еще не знаете, кто его написал?

— Нет, мы пытаемся определить, кто это сделал.

— Слушайте, мне кажется, я могу помочь. Мне это надо. Если я побеседую со всеми девочками из класса Грега, то смогу выяснить, кто его отправил.

— Хорошо, но хочу заверить вас, что мы делаем все возможное, чтобы найти Ханну и Грегори. И вы правда больше всего поможете, если останетесь дома. Мы серьезно отнеслись к письму и…

— Но Аврора его не писала. Я уже спросила ее. Это должна быть другая девочка из его класса. Не Фатима Чаттерджи или Джессика Смити — с ними я уже поговорила. Я сейчас еду к Кларе Ричардс.

— Миссис Вудс, пожалуйста, послушайте меня. Это полицейское расследование. Вы не можете расхаживать по домам людей и допрашивать их. Вам надо поехать домой. Дайте нам делать нашу работу. Я знаю, это ужасно стрессовая ситуация, но я обещаю, мы делаем все возможное, чтобы найти Ханну и Грегори.

Лили Вудс замолчала. Перлайн на мгновение подумала, что звонок сорвался, но потом женщина сказала:

— Простите, инспектор Оттолайн, но я не могу. Я должна что-то делать.

Она нажала отбой.

Господи. Перлайн неверяще уставилась на свой мобильный и подумала, здорова ли женщина. В любом случае, игры Лили Вудс в копа плохо кончатся.

Наши дни

Лили бросила телефон на пассажирское сиденье. Отчасти она понимала, что инспектор Оттолайн права: она должна быть дома с Джоном, ждать, на случай если Ханна и Грег вернутся. Но она не могла. Конечно, полиция хочет найти ее детей, но не так сильно, как она. Они не готовы нарушить закон, чтобы выяснить правду. Для полиции ее дети незнакомцы. Они не готовы — и не смогут — сделать все что угодно. А она сможет.

Мысли перескочили на Джона, и костяшки пальцев побелели на руле. В сотый раз она прогнала их. Заперла. Только Ханна и Грег имеют значение. Джон ничего не значит.

Лили остановила машину и проморгалась, прогоняя видение, как собственными руками убивает незнакомца в капюшоне.

Клара Ричардс жила на окраине Гримстоуна в красивом, крытом соломой коттедже в самом конце Уотерфол-лейн. Лили глазела на дом, настраиваясь на допрос еще одного ничего не подозревающего ребенка.

В душу закрались сомнения, но она затолкала их подальше и сказала себе, что инспектор ошибается. Нельзя останавливаться. Надо опросить всех одноклассниц Грега. Если ответы не найдутся, она обойдет каждый дом в Гримстоуне, начиная с Берч-клоуз, и постучится в каждую дверь. Если придется, проникнет в дома с заднего двора. Ни за что она не вернется домой сидеть без дела, пока ее дети неизвестно где. Плевать, если полиция привлечет ее к суду за вмешательство. Важны только Ханна и Грег. К черту Джона и Джульетту. К черту полицию.

Пиликнул телефон. Еще одно сообщение от Джона. «Ты где? Я волнуюсь. Пожалуйста, позвони». Он звонил дважды. Отправил пять сообщений. Она игнорировала звонки и не ответила ни на одно из его сообщений.

По плечам пробежала дрожь, и Лили прижала ладонь к груди. Сердце как будто пыталось пробиться наружу. Она представила себя: окровавленную и развороченную, с щупальцеобразными руками и жуткими кроваво-красными кулаками, колотящими, колотящими и колотящими по груди. Во рту пересохло, а на языке остался кислый привкус. Схватив полупустую бутылку «Эвиан», она залпом выпила застоявшуюся воду. Она вышла из машины и на неверных ногах поспешила в крытый соломой коттедж.

Дверь открыла Клара. Лили сразу ее узнала. Единственная полная девочка в классе Грега.

— Здравствуйте.

— Привет, я мама Грегори Вудса. Могу я войти?

Клара кивнула и отошла, пропуская Лили в коттедж. Лили подумала, где ее родители и как странно, что они позволяют семилетней дочери открывать дверь, когда она одна дома, но едва дойдя до коридора, услышала ритмичный стук в комнате наверху.

Девочка проследила за ее взглядом.

— Мама с папой возятся. Они всегда возятся по субботам. Они скоро спустятся. Они возятся недолго.

Чувствуя тошноту, Лили улыбнулась девочке и прошла следом за ней в маленькую темную гостиную. В воздухе стоял неприятный запах благотворительного магазина. Клара села на колени перед журнальным столиком и продолжила расставлять своих Маленьких Пони ровным рядом. Время от времени она тянулась к розовой миске с шоколадными драже.

— На самом деле мне надо поговорить с тобой, — сказала Лили.

Она до сих пор слышала Клариных родителей наверху. Услышав женский крик, она подумала, оргазм ли это. Скривилась.

Клара посмотрела на нее. У нее такие милые, невинные глаза. Невинные, как у Грега. И у Ханны. Нетронутые злом — до сегодняшнего дня.

— Ты писала Грегу письмо?

Клара съела еще шоколадных драже.

— Нет. Он не нравится никому в классе, кроме Авроры. И миссис Эдвардс, и мисс Миллс. Мальчики его задирают, а девочки считают странным.

Лили подождала, пока пройдет острая боль в груди, прежде чем сказать:

— Ты уверена? Никто не передавал ему записку? Даже гадкую?

— Нет.

По лестнице загремели шаги. В дверном проеме появилась взбудораженная женщина, разрумянившаяся после секса.

— Что вы делаете в моем доме? — задыхаясь, проговорила она и на следующем вдохе крикнула: — Райан!

Еще шаги на лестнице.

— Все хорошо, мамочка. Это мама Грега.

— Простите, — сказала Лили, когда появился огромный краснолицый мужчина. — Клара открыла дверь, а вы были заняты…

Мужчина прочистил горло и задрал подбородок.

— Чего вы хотите?

— Мои дети пропали. Я хотела узнать, может Клара их видела?

— Ты видела? — хором спросили родители, глядя на дочь.

Клара покачала головой и вернула внимание к последним шоколадным драже.

— Ну вот, узнали, — холодно сказала женщина. — Я вас провожу.

Она захлопнула дверь за спиной Лили. Лили полными слез глазами пялилась на свою машину, мысленно встряхнула себя и поспешила прочь от коттеджа. Почему-то ей казалось, что в таком симпатичном доме живут приятные люди. Какая глупость. Нельзя судить книгу по обложке и уж точно нельзя судить людей по их дому.

21 год

май 2002 года

Еженедельное собрание проходило в гостиной Дядюшки Спасителя и началось ровно в четыре часа дня. Любовь попыталась оживить монохромную комнату яркими покрывалами и подушечками, но еще было над чем поработать. Любови нравился белый цвет за чистоту и невинность, которые он олицетворяет, но цвет — это жизнь, мантра, которую она пыталась отразить в своей одежде. Сегодня она надела желтое хлопковое платье, травянисто-зеленый кардиган, который связала сама, и окрашенная свеклой лента для волос — редкий подарок от мамы.

Большой стол занимал левую половину пустого пространства, обеспечивая достаточно места для пятерых самых доверенных членов общины. В комнате пахло четырьмя свежеиспеченными яблочными маффинами, лежащими в центре стола. Свой Любовь уже съела.

— Она еще не привыкла. Ей надо больше времени, — сказала Милость.

Усердие фыркнул, а Благородство поднял глаза к потолку.

— Больше времени? Мама, она живет тут пять лет. Она перестала отдавать целый год назад. Сколько, по-твоему, времени ей нужно?

Любовь посмотрела на мать. За последние годы та сильно постарела. В волосах появилась седина, а лоб прорезали глубокие морщины.

— Согласен, — сказал Дядюшка Спаситель, положив ладонь на круглый живот Любви, — мы вложили достаточно времени и энергии. Пора ее отпустить.

— Я боюсь того, что с ней станет, — сказала Милость, обращаясь больше к Любви, чем к другим. — Она еще ребенок. Грустная, растерянная маленькая девочка. Если мы…

— Ей придется найти свой путь, — сказал Усердие.

Мама опустила взгляд в стол. Она никогда не смотрела ему в глаза. С той самой ночи. Они с Верностью больше не разговаривали, что очень радовало Любовь. Верность опасна. Она несчастна из-за своей ситуации с Усердием, и это несчастье передалось маме. В попытке утешить Верность Любовь пригрозила Усердию, что если она когда-нибудь увидит у Верности синяк, то расскажет Спасителю про его попытку изнасиловать Благочестие. Насколько ей известно, больше он и пальцем ее не тронул, но женщина все равно бродит по ферме, словно потерявшийся ягненок. Иногда Любови самой хотелось дать ей пощечину, но она сдерживалась. Она хочет помочь своему мужу создать гармоничную, счастливую общину, члены которой чувствуют себя в безопасности и любимыми. Любой разлад нарушит это равновесие и повлияет на общие шансы достичь полного просветления и получить вечную жизнь. Вот почему важно отпустить одиннадцатилетнюю дающую.

Спаситель покачал головой, впившись взглядом в маму.

— Милость, послушай меня внимательно. Вчера ночью она пыталась сбежать. И это не в первый раз. Она здесь несчастна, и она больше не чистая. Мы пытались научить ее нашим правилам и показать ей перспективы, но девочка просто не может адаптироваться. Она не позволяет себе принять нас, так что остается только один выбор. Освободить ее.

— Как? Куда?

Благородство поймал взгляд Спасителя.

— Это тебя не касается, — сказал Спаситель. — Просто знай, что мы оставим ее достаточно далеко отсюда, чтобы никто не связал ее с нами.

Любовь кивнула и накрыла ладонью руку матери. Она была ледяной.

— Да, мама. Не волнуйся. Это правда к лучшему. Она наконец успокоится.

Милость перевела взгляд со Спасителя на Благородство, потом на Усердие и остановилась на Любви. Ее глаза покраснели. Губы дрожали. Выдернув руку, она сказала:

— Что бы я ни сказала, это не изменит вашего решения, так что какой смысл? Я знаю, что вы мне врете. Вы не собираетесь ее отпускать. Вы собираетесь убить эту маленькую девочку и бросить ее тело далеко отсюда. Самое грустное, что вы убедили себя, будто оказываете ей услугу, но говорю вам: вы планируете самое нечистое, что только может быть. Убийство не освободит ее. Оно освободит вас от ответственности заботиться о ней, ни больше ни меньше.

Усердие стиснул кулаки. Его желваки заходили, как мясорубка.

Все взгляды обратились к Спасителю. Любовь чувствовала себя непривычно. Мама никогда не высказывалась так. Словно чувствуя ее сосредоточенность, ребенок в животе начал пинаться и пихаться, словно демон.

— Ты ошибаешься, — сказал Спаситель сквозь зубы. — Мы не собираемся ее убивать. Поверить не могу, что ты могла подумать, будто я допущу что-то подобное.

Милость хмыкнула.

— Говорите себе что хотите. Я знаю, что вы собираетесь сделать с этой невинной маленькой девочкой. С ребенком, который изначально не выбирал присоединиться к нам.

— Мама…

— А ты, — выплюнула мама, ткнув пальцем в лицо Любови, — ты позволишь этому случиться. Ты можешь это остановить, но не станешь, верно?

Любовь посмотрела на Спасителя. Казалось, он вот-вот расплачется. Она и сама была близка к слезам более, чем когда-либо. Она думала, что мама изменилась, что она полностью верна делу, но она ошибалась. Милость такая же плохая, как Смирение. Последние пять лет оказались ложью.

Спаситель вздохнул.

— Если ты выбрала не верить нам, это твое дело, Милость. Мне очень жаль, что ты так чувствуешь. Я… мы сделали все, что в наших силах, чтобы принять тебя в свой круг, и такое твое отношение вызывает у меня…

— Тошноту, — сказала Любовь и встала, опираясь на стол.

Мама сделала то же. Пристально глядя на Любовь, она сказала тихим, дрожащим голосом:

— Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь. Очень надеюсь.

Любовь открыла было рот, чтобы ответить, но мама развернулась и, хромая, вышла из комнаты.

Любовь бросилась за ней. На крыльце, она сжала ее руку.

— Что с тобой не так?

Милость рассмеялась:

— Со мной?

— Да, с тобой. Я думала, ты с нами. Что ты понимаешь…

Милость сжала ладони Любови и пытливо взглянула ей в глаза.

— Любовь, ты правда веришь, что найдешь способ жить вечно? Ты правда думаешь, что это возможно?

Любовь вырвала руки и уставилась на маму, лишившись дара речи, так сильно разозлившись, что ей казалось, череп сейчас лопнет.

Милость посмотрела ей за спину, в сторону гостиной, понизила голос и сказала:

— Это все миф. Жестокий, опасный миф, созданный, чтобы контролировать нас. Люди верят в это, потому что их приводит в ужас мысль о смерти. Вот почему ты веришь в это, почему я старалась поверить какое-то время — но кровь невинных не сохранит тебя живой. Ничто не сохранит. В конце концов все умирают. Это часть жизни. Необходимая часть. Если бы люди не умирали, нас стало бы слишком много в мире. Мы должны умирать, чтобы другие могли жить, как ты не видишь?

— Все что я вижу, это больного человека, слишком напуганного, чтобы открыть свой разум и принять необычный образ жизни, — огрызнулась Любовь.

Глаза Милости затуманились. На губе задрожала слеза.

— Мне жаль тебя, очень жаль. И это все моя вина. Если бы я не привезла нас сюда много лет назад…

— Если бы ты не привезла нас сюда, жизнь была бы бессмысленной. Благодаря Спасителю, жизнь обрела смысл. Почему ты не можешь этого понять? Разве ты не хочешь жить вечно?

Милость безучастно рассмеялась.

— И становиться все старше и старше и все более хрупкой до тех пор, пока не смогу и пальцем пошевелить?

Любовь нахмурилась.

— Нет. Это не так работает. Посмотри на Спасителя: он старый, но выглядит моложе своих лет. Намного моложе, и он полон жизни. Так действует чистая кровь.

— А что будет через пятьдесят лет? Шестьдесят? Семьдесят? Ты правда веришь, что кровь детей может предотвратить старение?

Любовь провела языком по деснам. Она редко думала об этом. Считала бесполезным занятием. Ее раздражало, что мама пытается пробить дыры в ее логике. Какое право она имеет нападать на ее убеждения?

— Думаю, тебе надо уйти, — сказала она.

К ее удивлению, мама кивнула. Она посмотрела ей в глаза и сказала:

— Да. Ты права. Думаю, надо.

Любовь смотрела, как она хромает прочь из дома. Ей не было грустно. Ее щеки раскраснелись от гнева, но облегчение ослабило давление в груди. Милость слабая. Всегда была слабой. Она никогда не понимала пользы чистой крови. И никогда не поймет.

Любовь подождала, пока успокоится сердце, потом вернулась в гостиную и села на свой стул.

— Не обращай на нее внимания, любимая, — сказал Спаситель, наклоняясь, чтобы погладить ее щеку. — Мы испробовали все возможное, чтобы показать ей смысл. Теперь мы только можем дать ей время подумать. Дать ей самой сделать выводы.

Любовь нахмурилась.

Усердие покачал головой. Его ноги беспокойно подергивались.

— Я знаю, она твоя родня, но она не с нами. Она должна уйти.

Спаситель сердито глянул на него:

— Нет. Кровь есть кровь. Не искушай судьбу.

— Иногда мне кажется, что он прав, — пробормотала Любовь.

— Может, вернемся к делу? — сказал Благородство.

Все кивнули. Любовь была благодарна ему, что сменил тему. Нельзя поддаваться эмоциям. Если она позволит себе пойти по этому пути, то не будет достаточно сильной, чтобы участвовать в этих собраниях, а тем более принимать непростые решения, которые ей надо принимать. А это собрание чрезвычайно важное. В определенной степени от решения, которое они примут, и от его последующего исполнения зависит жизнь или смерть общины. В ближайших городах и деревнях уже шепчутся о «Вечной жизни». В негативном ключе. Неведение порождает страх, а страх порождает слухи. Спаситель подал идею распространять слово, привечать больше людей, но Любовь считала, что это неудачный подход. Опасный. Люди должны приходить по собственному желанию, свободными от предрассудков. Мир состоит из лицемеров и циников, люди слишком боятся открыть глаза, сердца и умы альтернативному образу жизни. А подверженные страху опасны.

— Значит, договорились? Освободим девочку? — спросил Благородство.

— Да. Я с радостью этим займусь, — откликнулся Усердие. Он старался скрыть свое нетерпение, но оно ясно читалось в его диком взгляде.

— Тогда решено, — сказал Спаситель, хлопнув ладонью по столу. — Это должно быть быстро и безболезненно. Есть идеи?

Усердие склонил голову набок, словно глубоко задумавшись. Облизнул губы.

Любовь ощутила внезапный порыв не дать Усердию освободить девочку. Она ему не доверяла. Хотя она все еще угрожала ему разоблачением и чувствовала, что контролирует его до известной степени, но она не может контролировать того, что он делает, когда она не видит.

Она положила ладонь на живот. Рождение еще одного члена паствы упрочит ее положение в общине и сильно приблизит к обретению вечной жизни. Но чтобы эти позитивные эффекты произошли, ребенок должен выжить. Должен здравствовать. Ей часто снился кошмар, в котором Усердие прокрадывается в ее комнату и душит ребенка, пока она лежит, привязанная к кровати невидимыми путами, не в состоянии спасти кричащее дитя. Временами Усердие полезен, но он садист. Он будет наслаждаться процессом освобождения дающей, а это неправильно. Ему никогда не стать чистым; он слишком ущербный. Потемневший пенни не ототрешь.

Однако Любовь держала эти мысли при себе и никогда не говорила о нем плохо Спасителю. Она узнала, что ее муж человек сложный. С ним надо играть осторожно, внушать, что ее идеи родились у него в голове. Если ему казалось, что она указывает ему, что делать, он становился агрессивным и отстраненным. Большую часть времени он был любящим и уважительным — идеальным партнером, но ее выкидыши серьезно ударили по нему и иногда он искал утешения в объятиях других женщин общины. Это немного обижало, но он всегда возвращался к ней, и Любовь подозревала, что он не ходил на сторону с тех пор, как срок беременности превысил первый триместр. Изменять плохо, да, но ноша Спасителя слишком необъятна. И кроме того, она еще не стала королевой. Конечно, однажды она станет, и когда это день придет, она хочет, чтобы Спаситель был рядом.

Однажды она будет готова возглавлять, но не сейчас. Она еще слишком эмоциональна, слишком связана своими порывами. За последние несколько лет кровь дающей помогла ей обрести чистоту, но, чтобы достичь полного просветления, она должна стать намного чище. Конечно, когда она преодолеет последнюю стадию, она продолжит пить человеческий нектар, чтобы поддерживать свое превосходство. Спаситель сказал, что достижение полного просветления порождает уникальное чувство; чувство, будто ты светишься изнутри; сияющей чистотой, которую могут чувствовать и видеть все. Она пока такого не ощущала. Со временем, если все пойдет по плану, она ощутит. Должна.

— Я сделаю, — сказала Любовь.

— Но Спаситель сказал… — заикнулся Усердие, глядя на ее мужа.

— Женская рука облегчит процесс, — сказала она твердым, холодным голосом.

— Ты уверена? — спросил Спаситель.

Она кивнула. Благородство, казалось, испытал облегчение, Спаситель впечатлился.

— Здорово. Хорошо. Ты уже думала как?

— Да. И я сделаю это сегодня ночью.

— Что? — сказал Усердие. Его щеки горели от гнева. — Не надо ли нам обсудить это?

Ей хотелось рассмеяться ему в лицо.

Спаситель положил руку на плечо Усердия.

— Если Любовь выбрала способ, нет нужды обсуждать. Я полностью ей доверяю. А ты?

— Да, но что насчет тела?

Не обращая внимания на вопрос Усердия, Любовь сказала:

— Я пойду прилягу.

Она счастливо улыбнулась и похлопала себя по животу:

— Малыш что-то отплясывает.

Наши дни

Лили остановилась у ряда муниципальных домов на Фэр-роуд. После Саши Браун она поедет к Пойз Гибсон. Последним пунктом будет Ив Ремингтон.

Она поспешила по гравийной дорожке к дому 37, постучала в алую дверь и стала ждать. Никто не открыл. Окна не горели, а перед домом не было машины. Сердце ее упало.

Она еще раз постучала, и над садовой изгородью показалась пожилая женщина с зелеными волосами.

Голосом, за многие годы курения превратившимся в треск, она сказала:

— Их нет. Отправились в Корнуолл, кто бы мог подумать.

— Когда они уехали? — спросила Лили.

— Хм-м. Дайте подумать…

Лили ждала, борясь с желанием крикнуть старушке, чтобы поторопилась.

— Кажется, вчера вечером. О да! Да, вчера. Я помню, потому что мне пришлось убирать мерзкий подарочек, который одна из их кошек решила разместить у меня на пороге.

— Вы не знаете, когда они вернутся?

Женщина пожала плечами:

— Не-а.

— У вас случайно нет номера их мобильного?

— Не-а. Я с такими не вожусь. Хорошего дня.

Она взмахнула рукой и скрылась в своем доме.

Лили разозлилась на Браунов за то, что их не оказалось дома. Она понимала, что ведет себя неразумно, но не могла избавиться от жестоких мыслей. Дрожь под грудиной становилась хуже.

Все больше отчаиваясь, Лили поехала к Пойз Гибсон на Сикамор-драйв.

21 год

май 2002 года

Ладошка дающей в руке Любови казалась трогательно маленькой. Она посмотрела на светлые волосы девочки и ощутила странный ужас. Но самым логичным было освободить ребенка от ее же собственных исковерканных чувств, ведь выпустить ее в мир невозможно. Прожив за стенами общины семь лет, она будет подобна ручному животному, выпущенному в дикую природу самостоятельно добывать пропитание. Она неизбежно будет метаться, мучаться и умрет. Хотя девочка не понимала и не приняла их образ жизни, она нигде не будет счастлива. Ребенок находился в серой зоне; ни в «Вечной жизни», ни с нечистыми людьми, населяющими земли вне общины. В каком-то смысле девочка уже мертва.

Но лишение жизни было новым для Любови. Понимание того, что из-за нее дающая больше никогда не будет дышать снова… лишало равновесия. В шестнадцать лет, той ночью, когда она впервые попробовала кровь ребенка, ей приходило в голову убить девочку, чтобы быстрее достичь полного просветления, но тогда она была глупа и наивна. У поступков есть результаты, последствия, которые сложно предсказать. Она не хочет пожалеть об этом поступке. Она не может позволить ничему замутить ее рассудок, не когда дело касается этого.

Любовь вдохнула свежий ночной воздух. Температура была умеренная и приятная, земля пахла росой.

Девочка подняла голову и вопросительно посмотрела на нее.

Любовь сказала ей, что ее освободят, но и только. Ребенок не задавал вопросов. Девочка действительно почти не разговаривала. Ее слова иссякли давно, совсем как место, куда ее вела Любовь.

Роса поцеловала траву. Капельки воды блестели в свете ее фонарика. Луна напоминала скальпель, звезды светлячками мерцали в океанической глубине неба. Еще чуть-чуть, и они прибудут на место назначения, и тогда Любовь избавится от уродливого чувства, ворочавшегося в груди. Как будто кто-то внутри жонглирует ее сердцем, стоя на легких. Сдавливание и раскачивание. Ужасное ощущение.

Она попробовала определить его точнее и не смогла.

— Когда родится ваш ребеночек? — внезапно спросила девочка тихим, ровным голосом. Она остановилась и склонила голову набок. Призрачная кожа между бровей нахмурилась. На щеках горел румянец, белое платье было уже не таким белым, как раньше.

Любовь подумывала проигнорировать вопрос, но немногие интересовались ее беременностью. Мало кто из женщин ее любил. Они уважали ее, да, но не любили. Она не обладала природной теплотой и притягательной индивидуальностью Спасителя. В прошлом году она подслушала, как Добродетель говорила другим молодым девушкам, что она холодная рыбина и что она, Добродетель, не понимает, почему Спаситель выбрал Любовь в жены. Любовь совсем не расстроилась, замечание Добродетели подтвердило то, что она всегда знала: она на голову выше других. Умнее, чище и красивее. А когда ты лучше других, это неизбежно вызывает ревность. Брак со Спасителем усилил эту ревность, но также усилил и другое. Например, власть и чистоту.

Она выдохнула.

— Теперь уже в любой день. Срок восемь с половиной месяцев.

— Это мальчик или девочка?

— Не знаю.

Любовь потянула ее за руку, и они продолжили путь к деревьям. Уже недалеко. Она ощутила дрожь в середине груди и нахмурилась.

Через пару минут девочка спросила:

— Если будет девочка, как назовете?

Любовь ответила сразу же:

— Может быть, Звездочка. Или Безмятежность. Еще мне нравится имя Песня.

— Хорошие имена. Мне больше нравится Безмятежность.

Голос девочки слегка оживился.

Любовь остановилась и присела на корточки. Она развернула девочку лицом к себе и направила фонарик ей в грудь. Свет разделил лицо девочки, придавая ей вид полутрупа.

— Почему ты не присоединишься к нам? — спросила Любовь.

Девочка моргнула. По щеке скатилась слеза. Она уставилась в темноту за спиной Любови и сказала:

— Вы не поймете.

Любовь вздохнула.

— А ты попробуй.

— Я не могу остаться, зная…

— Зная что?

Слез стало больше.

— Зная, что мама с папой где-то там. Я скучаю по ним.

Любовь покачала головой:

— Но они живут неправильно. Если ты вернешься к ним, то никогда не станешь чистой. Ты умрешь, как и все остальные.

— Я только хочу снова быть с ними.

— Тебе здесь не нравится?

Взгляд девочки метнулся к Любови, потом прочь. В этом мимолетном взгляде Любовь увидела все, что ей нужно. Девочка ненавидит это место. Ненавидит их. Ее. Все, чем живет община. Она не одна из них. Что бы Любовь ни сказала, девочка никогда здесь не приживется. Она слишком ограниченная. Слишком испорчена прежней жизнью.

Давление в груди Любви ослабло.

— Пожалуйста, просто отпустите меня, — взмолилась девочка. По щекам струились слезы. — Я хочу домой.

У Любови затряслись руки. Она встала и дернула девочку к деревьям.

Наши дни

Перлайн потерла глаза, в которые словно песка насыпали от постоянного смотрения в экран.

За время ее работы — которое составляло два года в отделе особо тяжких преступлений — убийства людей в Дорсете, связанные с деятельностью сект, составляли ноль. Пять лет назад в Шерборне изувечили трех пони, как подозревалось, во время сатанинского ритуала, но дело так и не было раскрыто, и в нем не упоминались маски. Кроме этого, не нашлось ничего интересного.

Она откинулась на спинку своего многострадального кресла, не обращая внимания на его скрип.

Диббс может быть прав: маскарад у кого-то дома. Преступник надел маску просто как часть костюма, ничего зловещего. Если не маскарад, то, возможно, какое-то мероприятие фетишистов, участники которых надевают маски, чтобы обострить ощущения и обеспечить анонимность. Должно быть, кто-то шел домой с вечеринки. Или выскочил покурить или подышать свежим воздухом — не то чтобы воздух был свежим, учитывая жару, — услышал шум в лесу и пошел проверить. Это правдоподобно.

Судя по всему, убийца прекрасно управляется с косой, что открывало новую версию. Перлайн поручила двум детективам составить список кос, проданных или украденных за последний год, и отследить каждую покупку. Шансы небольшие, но тем не менее существует вероятность, что поиски принесут результаты.

Перлайн потерла лоб. Стал бы кто-нибудь, будучи на маскараде или даже на более девиантном мероприятии, носить с собой косу как часть костюма? Это представляется маловероятным. Но, возможно, человек взял ее в доме, где развлекался (или живет), услышав подозрительный шум и решив использовать для защиты в случае опасности.

Другой вопрос, зачем кому-то коса, кроме фермера, к тому же старомодного. Но, если следовать этой логике, ответы может дать опрос людей, живущих рядом с лесом, а конкретно вопрос, не устраивалась ли в ту ночь вечеринка в этом районе. На данный момент обход домов ничего не дал. Похоже, никто ничего не видел и не слышал.

К ее столу подошел Касп, раздраженный и мрачный.

— Мне жаль, но ничего существенного. Я отправил вам рапорт на электронную почту. Сократил до самого важного, но, в сущности, такой вид масок, который убийца мог носить, а мог не носить, называется вольто или лярва. Есть шесть видов венецианских масок. Подробности вы также найдете в рапорте. Вольто на итальянском значит «лицо». Лярва в переводе с латинского «привидение». Обычно их носят с треуголкой и накидкой. Насколько я сумел найти, нет никакой связи между этим — или любым другим — типом венецианских масок и ритуалами. В наше время люди надевают их на маскарады и костюмные вечеринки.

— Ясно. Дай мне краткую историю. И под краткой я имею в виду мини кактус на твоем кухонном подоконнике.

Касп коротко кивнул.

— Считается, что история Венецианского карнавала восходит к военной победе венецианцев в двенадцатом веке. В честь этой победы на площади Сан-Марко устроили народные гуляния. В эпоху Возрождения праздник стал официальным. Маски всегда были важным элементом карнавала. Один ученый утверждает, что скрывать лицо на публике было ответом на одну из самых строгих классовых иерархий в европейской истории. Во время карнавала венецианцы могли одеваться, как хотели, а не согласно правилам, установленным законом для их профессии и социального класса.

— И наверняка их можно купить где угодно?

— Да. Когда я вбил в поисковик «купить венецианскую маску вольто», он выдал сто семьдесят восемь тысяч результатов.

— Ясно. Спасибо. Это отнимет у Хилла чертовски много времени. Ладно, продолжай искать случаи, которые могут иметь к нам какое-то отношение. Расширь поиск, включив всю страну.

Наши дни

На грудь давил слон, мертвый разлагающийся слон. Лили втянула воздух и постаралась сохранять спокойствие. Ее одолевали мерзкие мысли, вызывая взрывы боли глубоко в теле. У Джона любовница, а Ханна и Грег пропали. И все это ее вина: если бы она уделяла больше внимания всем им, посвящала больше себя, меньше зацикливалась на своих потребностях, ничего этого не случилось бы.

Тоненький голосок говорил, что она нелогична. Отсутствие таблеток заставляет ее терять фокус.

Более громкий голос настаивал, что она эгоистичная стерва и заслужила все, что с ней произошло, что Ханна и Грег пропали и она ничего не может сделать, чтобы вернуть их.

Голоса препирались; к ним присоединился мамин, и он был любящим и добрым. Она говорила ей ехать домой. Уверяла, что полиция найдет ее деток. Что она все еще любит Джона, а он все еще любит ее. Только вместе они смогут пережить это. Он тоже страдает. Он хочет, чтобы они вернулись, так же сильно, как и она. Даже если он совершил ужасную ошибку, сейчас она нуждается в нем как никогда.

Некоторое время Лили сидела, не шевелясь. Голоса спорили, и в основании черепа зародилась головная боль, распространяясь в виски. Одна фраза рокотала громче и четче остальных. «Не останавливайся, пока не узнаешь».

Лили втянула в легкие горячий воздух.

Цепляясь за последнюю мысль, она открыла дверь машины и торопливо выбралась под палящее солнце.

Пойз Гибсон жила в доме из красного кирпича в одной из красивейших частей Гримстоуна. Крыльцо обрамляли горшки с цветами, а на стене висело подвесное кашпо в форме свинки, переполненное розовыми фуксиями сорта балерина.

Через несколько секунд дверь открыла женщина средних лет. По черным разводам туши вокруг глаз было видно, что она плакала.

— Здравствуйте.

Женщина была хорошо одета, в повседневные серые брюки и белую блузку. Она выглядела хрупкой.

— Миссис Гибсон?

— Да. А вы — ох — вы же мама Грегори, верно? Почему вы здесь?

— Мои дети пропали. Я пытаюсь помочь полиции найти их. Мне надо поговорить с Пойз.

— Ох. Ох. Конечно. Да. Полиция уже беседовала с ней, но пожалуйста, входите. Боже, надеюсь, мой сын не причастен к этому. Нет, конечно нет. Он не стал бы…

Лили шагнула в аккуратную, чистую прихожую. Слова женщины заставили ее замереть на месте.

— Что вы имеете в виду?

Миссис Гибсон схватилась за лицо. В глазах блестели слезы.

— Полицейские приходили поговорить с Пойз и искали Майка. Они нашли его пару часов назад. Он задержан. Мне не говорят, за что.

По бокам от нее появились две маленькие девочки, обняв ее ноги.

— Странно.

Лили всматривалась в женщину, пытаясь определить, скрывает ли она что-нибудь. Миссис Гибсон вытерла слезы и показала на девочку справа от себя.

— Это Пойз. Спрашивайте все, что нужно. Пойз, ответь на все вопросы миссис Вудс.

Пойз выглядела встревоженной. Миссис Гибсон посмотрела на младшую девочку и сказала:

— Петл, пожалуйста, иди к себе в комнату и поиграй немножко.

Младшая девочка развернулась и убежала наверх.

Дом был чистым и пах свежепостиранным бельем. Миссис Гибсон отвела всех на кухню, посадила за стол и взяла дочку на колени. Пойз была невзрачным ребенком с привычкой сосать волосы.

Лили села напротив пары, не в состоянии унять дрожащие руки.

— Ты знаешь Аврору?

— Да. Она учится в моем классе. Она лучшая подруга Грега.

— Здорово. Что ж, Аврора сказала, что у Грега есть тайная подруга, которая передает ему тайные письма. Эта подруга сказала Грегу, что у нее дома живет фея. Ты не знаешь, кем может быть эта тайная подруга? Хорошенько подумай, прежде чем ответить.

Пойз покачала головой:

— Я не знаю. У Грега нет других друзей. Мальчики его не любят. Я знаю, что он верит в фей, потому что он всегда пишет о них в своих сочинениях. Аврора тоже верит в фей. Я нет. Феи не настоящие. Только глупые люди верят в фей.

— Расскажи мне немного про Аврору. Какая она?

Пойз сморщила носик:

— Она странная. Она врет ради внимания.

— Про что она врет?

— Про фей. Она всем говорит, что они существуют, а их нет. И Деда Мороза нет.

— Она врет учителям?

Пойз нахмурилась и высунула язык. Через мгновение она охотно закивала.

— Да! В пятницу она соврала мисс Миллс, что у нее болит голова. Она сделала это, чтобы не читать.

— Мисс Миллс — помощница учителя?

— Да. Она очень хорошая, — сказала Пойз.

— Откуда ты знаешь, что Аврора соврала?

— Ей хотелось продолжать строить лодку «Титаник». Мы все строили ее вместе. Было очень весело.

— Грег тоже строил?

— Строил… а потом вышел.

— Ты знаешь, куда он ходил? — спросила Лили, подаваясь вперед.

— Я думаю, он ходил в туалет, но его долго не было. Я знаю, потому что, когда он вернулся, Хьюи пошутил, что он опорожнился.

— Пойз, не используй это слово, пожалуйста, — сказала миссис Гибсон.

— Прости, мамочка.

Лили сдержала себя.

— Пойз, ты не первая из детей говоришь мне, что Грега никто не любит. Можешь рассказать мне почему?

Пойз посмотрела на мать, словно спрашивая разрешения. Миссис Гибсон обеспокоенно взглянула на Лили, потом кивнула дочери.

— Потому что он гомик, — радостно выпалила девочка. — Так говорят Хьюи и другие мальчики. Мамочка, можно мне теперь идти играть?

Наши дни

Команда закончила обход домов на Берч-клоуз. Ни один человек не слышал, чтобы поблизости устраивали вечеринку — костюмированную или нет, и никто не видел убегавших в лес детей или любой подозрительной активности в районе; большинство жителей крепко спали. Не объявилось ни одного свидетеля. Никто ничего не видел и не слышал, за исключением Майка Гибсона.

Перлайн подняла глаза от стопки показаний на столе, вдохнула и промокнула лицо носовым платком. Несмотря на закрытые жалюзи, слишком жаркое солнце превращало офис в микроволновку, провоцируя вспыльчивость.

Перлайн раздраженно покачала головой. Ни записей с камер видеонаблюдения, ни свидетелей — ничего. Результаты по маскам еще не готовы. Версия с письмом тоже зашла в тупик. Побеседовали с каждым одноклассником Грегори Вудса, включая его учительницу. Школа хорошо собирала сведения о контактах ближайших родственников. Исключение было только одно — мисс Миллс, помощница учителя в классе Грегори. Ее пытались найти, но по указанному в документах адресу ее не оказалось, а соседка предположила, что она могла уехать на выходные. Звонки на мобильный сразу перенаправлялись на голосовую почту.

Сердце Перлайн глухо билось. Если они не найдут детей в ближайшее время, велика вероятность, что не найдут никогда. Прямо сейчас их могут увозить в другой конец страны. Несколько часов назад она разослала ориентировки, но может быть слишком поздно.

Перлайн подумала о том, что они имеют на настоящий момент. Убийца — который с большой долей вероятности связан с исчезновением детей — высокий и сильный, Раджа убили косой, и преступник по какой-то неизвестной причине был в венецианской маске. Гибсон видел, что дети вышли из леса на Берч-клоуз со вторым, более низким человеком.

Горячими пальцами она набрала криминалистов и снова спросила про маску. Безуспешно. Они все еще ждут результатов.

Подавив порыв сказать им работать быстрее, она положила трубку. «Господи».

Ее мысли застопорились на маске. Один отпечаток. Больше им и не нужно. Один малюсенький отпечаток. Конечно, он должен быть занесен в систему, иначе это бесполезно. Даже если убийца Раджа не имеет никакого отношения к исчезновению детей — что очень маловероятно, но все-таки возможно — есть вероятность, что он или она видел куда они пошли.

«Предположения, предположения, предположения».

Пронзительная головная боль взорвалась, лупя по вискам, как боксерские кулаки. Снова вспомнилось невинное личико Изабель Харт, и убитые горем глаза Фэй Харт тянулись сквозь ее мысли, как конвейерная линия в ад. Лили Вудс и ее муж сейчас живут в аду. Только она может облегчить их боль, но как, когда у нее нет ни одного места, где могут быть Ханна и Грегори?

Перлайн стиснула кулаки и уставилась на свои белые пальцы, которые побелели еще больше из-за натянувших кожу косточек. Она чувствовала, как ее охватывает старинный враг — пессимизм. Ей нужен Диббс, чтобы привести ее в равновесие, вытащить.

Телефон пискнул, заставив вздрогнуть, и она ответила на звонок Каспа.

— Я кое-что нашел, — сказал он. — Отправляю.

Она открыла письмо Каспа и прочитала статью. В ней рассказывалась ужасающая история про секту, обосновавшуюся в Северном Девоне, которую возглавлял мужчина по имени Энтони Финч, называвший себя Дядюшкой Спасителем.

Она быстро заговорила:

— Припоминаю это дело. Поверить не могу, что не вспомнила раньше. Когда это было? Восемь-девять лет назад? Ладно. Хорошо. Но где связь?

Касп прочистил горло и быстро заговорил:

— Я пытался связаться с инспектором Барнсом, но безуспешно. Он в отпуске в Перу. Кто-нибудь из работавших над этим делом перезвонит мне при первой же возможности. Мне удалось поговорить с журналистом, Тэмми Кларксон, которая сказала, что на месте были найдены маски. И угадайте что? Маски были венецианские.

Ее сердце пропустило удар. Боже милостивый.

— Ого. Хорошо, выясни больше. Найди мне все, что сможешь, по этому делу.

Она завершила звонок и перечитала присланную Каспом статью. Дядюшка Спаситель. Энтони Финч. Внутреннее чутье посылало дрожь по всему телу. Если эта секта использовала венецианские маски, то…

Раздался звонок. Сердце Перлайн подскочило. Линда Бид из криминалистов.

— Мы нашли на маске фрагмент отпечатка, совпавший с осужденным преступником по имени Энтони Финч.

У Перлайн отвисла челюсть. Энтони Финч. Она не могла поверить.

Мысленно возликовав, она вскинула кулак в воздух. Всего лишь фрагмент отпечатка, но и его могут принять в качестве доказательства в суде. Именно этой счастливой случайности ей так отчаянно не хватало. Теперь маска стала не дурным предзнаменованием, а подарком судьбы. Пугающим, да, но способным помочь им отыскать Ханну и Грегори.

Как-то даже слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Еще отпечатки?

— Не из тех, что есть в системе, кроме Майка Гибсона, конечно.

— Хорошо. Спасибо.

Она нажала отбой, подозвала Диббса, рассказала ему про отпечаток на маске и передала свой телефон.

Он просмотрел найденную Каспом статью и побледнел.

Она кивнула и подозвала всех поближе.

— Надо найти информацию о лидере секты Энтони Финче, известном последователям как Дядюшка Спаситель. Я хочу знать все, что только можно, про него, его секту и ее членов. На маске отпечаток этого человека. Всего фрагмент, но он есть и определенно принадлежит ему.

Сердце колотилось. Все складывается. Похоже, удача на их стороне.

Пока что.

Наши дни

Лили ехала домой к последней девочке, стараясь не думать, что ребенок назвал ее сына гомиком. Грега явно травили. Мисс Миллс рассказала Лили об этом, и вместо того, чтобы незамедлительно отреагировать на предупреждение женщины, она сказала себе, что это может подождать до выходных. Ей хотелось биться головой о руль, пока не потеряет сознание, но нельзя. Потом будет время наказать себя. Главное найти ее деток.

И все же порыв навредить себе не утихал, и она прикусила нижнюю губу до крови. Мгновенное облегчение сменилось тошнотворными смятением и чувством вины.

«Что ты делаешь? Соберись. Ты должна найти их».

Лили сосредоточилась на дороге и прибавила скорость.

Ив Ремингтон жила в крохотном желтом коттедже в десяти минутах езды в георгианской деревне Гроувхил, не относящейся к району начальной школы Гримстоуна. Лили отвлеченно поинтересовалась, как же девочка попала в школу. Гримстоунская школа обладает блестящим рейтингом Управления по стандартам в сфере образования и всегда сильно переполнена.

Зазвонил телефон, и она глянула вниз: снова Джон. Не обращая внимания, она остановилась у коттеджа и вышла из машины. Ив последняя в ее списке. Если она ничего не знает про письмо, Лили мало что может сделать.

«О Боже, о Боже. Она обязана что-то знать. Просто обязана».

От страха перехватило дыхание, и от накатившей дурноты Лили растянулась на тротуаре. Она помотала головой и сморгнула слезы. Солнце пекло спину. Голова кружилась. Ей хотелось остаться лежать здесь вечно, позволить темноте затянуть ее, забрать из этого ужасного мира, но нельзя.

Со стоном Лили поднялась на ноги и, пошатываясь, побрела к желтому коттеджу.

Глядя на окна, она боялась, что никого нет дома. Шторы на всех окнах задернуты, перед домом нет машины, а вокруг тишина. Странно.

По плечам пробежала дрожь, и Лили огляделась вокруг. Позади нее лежала узкая дорога. Дальше тянулись поля, обиталище коров, которые смотрели на нее необычайно человеческими глазами. Прекрасное место, хоть и удаленное. Как раз такое, где можно спрятать двух детей.

Лили уставилась обратно на дом. На левый верхний подоконник села галка и принялась рассматривать ее. Лили представила, как черная птица пикирует вниз и выклевывает ей глаз.

Передернувшись, она постучала в дверь, подождала три секунды, потом постучала еще раз, громче и быстрее. И снова внутри ни звука. Она постучала еще пять раз, сердце колотилось, ладони вспотели.

Наконец, скрип шагов известил о присутствии в коттедже.

После долгого шарканья дверь открыл пожилой мужчина в темно-синем кардигане.

— Здравствуйте, дорогуша. Вы насчет пропавших детей?

— Эм… да. Ив дома?

— Полиция уже заезжала. Вы от них? Похвально, дорогуша. Вы делаете хорошее дело.

Лили выдавила улыбку и торопливо вошла в коттедж.

— Вы отец Ив?

— О нет, дорогуша! Я слишком стар для этого! Я ее дедушка. Мама бедной крошки, моя дочь Гармоника, умерла три года назад. Упокой Господи ее душу.

— Мне очень жаль.

Он кивнула и позвал Ив, которая спустилась бегом, одетая в костюм феи. Лили уставилась на нее. В животе плескалась желчь. Может, это та самая девочка? Может, она написала Грегу письмо?

— Чай? Лимонный кекс? — спросил старик.

— Нет, спасибо.

— Хорошо. Пройдемте в гостиную, дорогуши. Ив, эта приятная леди хочет поговорить с тобой про пропавших детей. Ответь на все ее вопросы, лапушка, ладно?

— Да, дедушка.

Ив улыбнулась ей, и Лили сосредоточилась на больших карих глазах девочки, а не на платье феи.

— Ив, я хотела бы начать с вопроса про твою дружбу с Грегом. Вы с ним дружите в школе?

— Типа того. Он любит фей, и я тоже. И еще Аврора.

— Правда? Это хорошо. А ты разговариваешь с Грегом про фей?

— Нет. Может быть. Иногда. Аврора не любит, когда я с ним разговариваю. Она думает, что я пытаюсь его присвоить.

— Ты обедала с Грегом на прошлой неделе? — спросила Лили.

Старик на диване пошевелился. Лили взглянула на него. Он быстро отвел глаза и стряхнул с брюк воображаемую соринку.

Глаза Ив наполнились слезами.

— У меня неприятности?

— Нет, лапушка, конечно нет, — сказал ее дедушка, хмуро глядя на Лили.

— Нет, никаких неприятностей, Ив. Почему ты так решила?

Девочка пожала плечами и затеребила волшебную палочку с блестками:

— Потому что…

— Потому что что? — подалась вперед Лили.

— Потому что я подглядывала за ним, когда он пошел в уборную.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, Грег пошел в уборную, и его очень долго не было. Аврора сказала мне тоже отпроситься в уборную и проследить за ним. Она сказала, что у него есть тайная подруга, с которой он встречается во время урока, когда не положено.

— Кто это? Ты видела эту тайную подругу? — спросила Лили, стараясь не выдать нетерпения в голосе.

Ив вздохнула. Она взмахнула палочкой и сказала:

— Нет.

— Ох. — Сердце Лили упало. Она выпалила: — Ты писала Грегу письмо, чтобы он пришел посмотреть фею у тебя дома?

— Другой полицейский уже спрашивал об этом, дорогуша, — сказал старик, ерзая на своем месте.

Лили пристально посмотрела на Ив:

— Ив… письмо. Ты писала Грегу письмо?

Ив покачала головой:

— Нет. Я не видела тайную подругу Грега, но слышала, как она говорила ему что-то. Они были в библиотеке за дверью.

— Ты слышала ее? Что она говорила?

— Я не помню. Кажется, она произнесла слово «письмо». Я не уверена.

Лили захотелось сорвать крылышки со спины девочки и растоптать их.

— Что значит, ты не уверена? Ты либо слышала слово «письмо», либо нет. Так как?

Старик поморщился и приготовился встать.

Лили сморгнула слезы разочарования. Ив оказалась такой же бесполезной, как другие девочки. Она тоже ничего на знает.

— Думаю, дорогуша, я провожу вас, — строго сказал старик.

Лили сглотнула и кивнула. От отчаяния кружилась голова. Вставая на ноги, она потеряла равновесие и задела журнальный столик. Глаза старика расширились, но он ничего не сказал и повернулся, чтобы вывести ее из комнаты.

— Подождите, — сказала Ив, потянув Лили за футболку, — я думаю, что знаю, кто тайная подруга Грега, потому что узнала ее голос.

Лили повернулась, не смея надеяться, но все равно поддавшись.

— Правда? И на кого ты думаешь?

— Вообще-то, я знаю, что это она.

— Кто?

— Мисс Миллс, наша классная помощница. Я хорошо знаю ее голос, потому что она много помогает мне с письмом и цифрами. Я не сказала Авроре, потому что мне нравится мисс Миллс, и я не хотела, чтобы Аврора и с ней ужасно обращалась.

— Ив, ты рассказала об этом полиции?

— Нет.

Ее дедушка шагнул вперед:

— Почему же?

— Я забыла, — пожала плечами Ив.

21 год

июнь 2002 года

Несмотря на задернутые шторы, спальня напоминала печку, белые стены источали жар, словно открытый огонь. Любовь лежала на кровати на спине поверх красного полотенца, вжимаясь щекой в плечо от разрывающей боли. Болела каждая клеточка. Она никогда не испытывала такой боли.

— Твоя мать все еще дуется, — мрачно сказал Спаситель, вытирая потный лоб Любови.

— Она сказала, что придет. Где она?

Надежда забралась коленями на кровать, отчего матрас прогнулся примерно на фут. Она промокнула лицо Любови холодной губкой.

— Усердие пошел за ней. Не переживай, дорогая. Он ее найдет.

Очередная схватка прострелила спину и переместилась в бок. Любовь продышалась, потом взглянула на Надежду.

— Поверить не могу, что ты проходила через это пять раз.

Надежда понимающе улыбнулась:

— У тебя уже полное раскрытие. Осталось чуть-чуть. Мои роды не были такими быстрыми. Тебе повезло.

Повезло? Любовь стиснула зубы, больше от слов Надежды, чем от следующей схватки. Она не чувствует, что ей повезло. Мамы нет рядом, и ее разрывает на куски. Уже три часа. Столько длятся схватки. Три чертовых часа. И мама не пришла проведать ее, ни разу. Смирение не придет — они нынче почти не разговаривают, и Надежда старается изо всех сил, но ей нужна Милость. Она не могла объяснить почему, просто нужна. Ей нужна мама рядом. Нужно услышать от мамы, что она не умрет, потому что именно это вселяет в нее дикий ужас — всепоглощающая мысль, что она умрет, давая жизнь своему первому ребенку.

Она не может умереть. Не умрет. Если она умрет сейчас, все будет зря.

Отчаянно стремясь сосредоточиться на чем-нибудь другом, кроме боли, Любовь подумала о новой дающей. Еще одна маленькая девочка, на этот раз из Сомерсета. Она надеялась, что это дитя примет новую жизнь.

Тело содрогнулось от боли. Любовь ткнулась головой в плечо и застонала.

Спаситель встал.

— Это невыносимо. Пойду поищу Милость. Если придется тащить ее сюда за волосы, я это сделаю. Она будет здесь во время рождения своего первого внука, даже если это будет стоить мне жизни. И Смирение. Она тоже должна быть здесь.

Наши дни

Пока команда собирала информацию о секте Энтони Финча, Перлайн сосредоточилась на другой версии. К этому времени они опросили всех одноклассников Грега, его учительницу и директора школы, но не смогли найти помощницу учителя, мисс Сару Миллс.

В начальной школе Гримстоуна имелся адрес молодой женщины, но он оказался фальшивым. В доме 13 по Херинг-роуд жила пожилая женщина по имени миссис Эдит Хоторн. Должно быть, Сара Миллс украла ее квитанции за коммунальные платежи и представила в школу, когда устраивалась на работу. Очевидно, она сказала в отделе кадров, что снимает комнату у миссис Хоторн, но старушка никогда о ней не слышала. Указанный мисс Миллс контактный номер тоже вел в тупик, и она предоставила поддельные документы об отсутствии судимости.

Перлайн подавила рычание. Женщина не пожалела усилий, чтобы скрыть свой адрес и настоящее имя. Почему? Что она скрывала? Казалось маловероятным, чтобы молодая женщина была замешана в пропаже детей, но подделка адреса и предоставление фальшивых данных вызывали вопросы, требующие немедленных ответов.

В душной комнате перед Перлайн сидела миссис Эдвардс, учительница Грегори, прижимая к груди сумочку, словно спасательный жилет. Пышными черными кудряшками и выпуклыми глазами женщина напоминала птичку.

— Как давно вы работаете с мисс Миллс? — спросила Перлайн.

Миссис Эдвардс прямо посмотрела на нее. Она говорила быстро, с легким акцентом, который Перлайн определила как турецкий.

— Три года. Она прекрасная помощница. Умная, энергичная. Чрезвычайно отзывчивая. Задерживается, чтобы помочь мне подготовиться к следующему дню. Я действительно не понимаю, как вы можете думать, что она имеет отношение к исчезновению Грегори и Ханны.

Перлайн не ответила.

— У вас есть номер ее мобильного? Или любая другая контактная информация?

— Нет. Она замкнутая молодая леди. Вы спрашивали в отделе кадров?

«Господи Иисусе».

— Да. Адрес, который она дала, оказался фальшивым, как и номер телефона.

— Батюшки. Я в шоке. По некоторым никогда не скажешь, верно?

— Да. Не скажешь. Вы когда-нибудь замечали, чтобы мисс Миллс общалась с Грегом в необычное время?

— Не совсем.

— Что значит «не совсем»?

— Ну… я пару раз видела, как она обедает с ним. Я думала, это чтобы подбодрить его. Он не очень общительный. Иногда мне кажется, ему немного одиноко.

— Видели, как она давала ему что-нибудь?

— Например? Подарки?

— Да. Или записки. Помните что-нибудь подобное?

Женщина покачала головой.

— Мисс Миллс близка с кем-нибудь из сотрудников?

— Не думаю. Обычно в перерыв она остается в классе и ест свой обед там, занимаясь делами.

— Хорошо. Спасибо, что пришли. Если вспомните что-то еще, сразу же звоните мне.

Перлайн вручила женщине визитку и проводила ее до двери.

Миссис Эдвардс повернулась. Ее глаза блестели.

— Удачи. Я буду молиться за вас и бедняжку Грега и его сестру. Он славный мальчишечка.

Перлайн смотрела на удаляющуюся женщину. Когда та скрылась из вида, она позволила себе обмякнуть.

По коридору подбежал Касп.

— Лили Вудс оставила сообщение с просьбой перезвонить. Сказала, что это срочно.

— Перезвони ей. Узнай, что случилось. Дай мне знать, если потребуется мое вмешательство.

— Есть. Ой, и вас вызывает начальство.

— Сейчас?

— Да. Простите.

Перлайн вздохнула. Неудачное время. Она уже отправила электронное письмо с описанием ключевых событий. Личная встреча только отвлечет ее от расследования, но старший суперинтендант криминальной полиции Патрик Дент часто так делал. Подключаться в критически важный момент, когда у всех дел по горло, и давать феерически бесполезные и часто высокомерные советы его конек. Диббс любил называть его Патти, что подходило на уровне, который она не могла объяснить.

Кабинет Дента находился этажом выше. Там пахло несвежим одеколоном, которым он пользовался, чтобы скрыть неприятный запах изо рта — не помогало. По правде говоря, становилось только хуже. В углу стояла декоративная пальма, рядом на ковре — красная лейка. На среднем книжном стеллаже жужжал вентилятор, сдувая пряди оставшихся волос Дента на его лысину. Стены украшали мотивационные постеры. Самый худший — с радугой над горой. Над радугой была надпись: «Взбирайся выше, не ниже. Будь радугой, а не цветом». Не в первый раз Перлайн подумала, не сам ли он это нарисовал.

Стоя перед столом Дента, она посмотрела на часы, надеясь, что он поймет намек. Не понял.

Дент сложил пальцы домиком и попружинил ими.

— Я ответил на ваше письмо, но вы не ответили.

«Господь всемогущий».

— Ох. Я не поняла, — соврала она; в ее представлении, его письмо не требовало ответа, поэтому она не стала тратить время.

— Хм. Сейчас вы пытаетесь найти эту мисс Миллс и разузнать про лидера секты по имени Энтони Финч?

— Да. Как я вам говорила…

Он поднял руку, чтобы она замолчала. Перлайн скрипнула зубами и стала ждать, когда он начнет делится неизбежными крупицами мудрости.

Их прервал стук в дверь. Дент нахмурился, но рявкнул, чтобы входили. Это оказался Касп, красный и запыхавшийся.

— Это миссис Вудс. Она думает, что их забрала мисс Миллс, и она знает, где та живет. Она едет туда прямо сейчас. Я велел ей возвращаться домой, но она не слушает.

— Проклятье. Куда она едет?

— Берч-клоуз, одиннадцать.

Наши дни

Они подъехали к дому 10 по Берч-клоуз. Солнце освещало дома и лужайки, делая все слишком ярким, почти бутафорским. Джульетта прислала Джону сообщение с подсказкой: чтобы добраться до дома 11, надо пройти в проход между 10 и 12, пока не упрешься в стену из красного кирпича с встроенной дверью.

Лили заглушила мотор. Адреналин гудел в венах, подобно тысяче стрекоз. Джон вышел из машины, и Лили последовала за ним в проход. Жаркое солнце пекло голову. Они остановились перед высокой стеной с дверью и уставились на знак «Осторожно, собака». Они переглянулись, и Джон нагнулся и поднял камень. Слова были излишни. Собака или нет, они войдут. Если за стеной рыскает готовый напасть ротвейлер, Лили сомневалась, что камень их защитит, но это лучше, чем входить с пустыми руками.

Джон дернул дверь, но она была заперта. Он оценил высоту стены.

— Думаю, я смогу забраться на нее. Когда буду наверху, подниму тебя.

Лили кивнула, надеясь, что он прав. Стена не меньше семи футов. Джон сунул камень в карман и подпрыгнул. Его пальцы мазнули по верхнему ряду кирпичей. Он попробовал снова и сумел ухватиться за край, но соскользнул и с кряхтением свалился на землю.

— Быстрее, — поторопила Лили.

Джон попятился от стены, потом разбежался и попытался запрыгнуть на нее, но у него не получилось. Лили почувствовала, как паника тянет ее вниз.

— Времени нет. Подсади меня, — быстро сказала она. — Я знаю, что не смогу тебя втянуть, но может смогу открыть с той стороны.

Джон кивнул и сцепил руки, и она, опираясь на его плечи, влезла на импровизированную подножку. Джон удерживал ее ногу, пока она схватилась за край стены и с трудом сумела подтянуться.

Пригнувшись к стене, Лили посмотрела на розовый коттедж, стоявший не дальше пяти ярдов. Между неплотно задернутых штор просачивался свет, отчего маленький старый дом выглядел необычно и фантастически, словно из сказки.

Прыгать со стены было высоковато, поэтому Лили осторожно повисла на вытянутых руках и только после этого спрыгнула.

Резко развернувшись, в любой момент ожидая нападения собаки, она внимательно осмотрела лужайку, но та оставалась зловеще неподвижной.

— Быстрее! — сказал Джон.

Дернувшись, Лили повернулась к двери в кирпичной стене и попыталась ее отпереть, но ничего не вышло.

— Нужен ключ, — прошептала она.

— Проклятье.

— Придется мне войти одной, — сказала она, поглядывая на коттедж.

— Нет. Подожди! Тебе надо перелезть обратно. Ты ни за что не пойдешь в этот дом одна. Есть там скамья или что-то, на что можно встать?

Лили осмотрела двор. Ничего, кроме залитой солнцем травы и сорняков.

— Нет. Я должна идти. Попробуй дозвониться до полиции. Нельзя тратить время.

— Нет. Подожди.

— Я иду.

Она зашагала прочь от стены к розовому домику.

Ветхая табличка гласила «Пряничный домик». Лили замерла и прислушалась, но ничего не услышала. Страх сковал мышцы. Она совсем беззащитна: ни тени, чтобы укрыться, ни какого-либо оружия, но Лили не может дожидаться полицию. Ханна и Грегори могут быть внутри, бороться за свои жизни. Минутное промедление, и может оказаться слишком поздно.

Дрожа всем телом, Лили подняла руку. Осторожно повернула ручку, и, к ее удивлению, та поддалась.

Лили оглянулась. Она слышала голос Джона, его хриплый, торопливый шепот, просивший ее подождать, но ждать не входило в ее планы.

Сосредоточившись на двери, Лили толкнула ее.

Петли заскрипели, и Лили прокралась в дом, в темную прихожую, выкрашенную в оливковый цвет. Впереди ветхая лестница вела на второй этаж. Слева находилась закрытая дверь. Краска со стен облупилась, а на низком потолке темнело мокрое пятно. В воздухе висел странный, прелый запах.

Лили внимательно осмотрела прихожую в поисках чего-нибудь, что можно использовать как оружие, но ничего не увидела, даже крючка для одежды.

31 год

август 2012 года

Любовь сидела на крыльце дома и смотрела, как ее дочь кормит кур. Потянувшись мимо дробовика Спасителя к корзине с травами, она оторвала пять листочков мяты и бросила их в чашку с горячей водой. Подождав минуту, сделала глоток, но мята еще не настоялась.

Собиралась летняя гроза, окрашивая небо в грязный, помойный серый цвет. Между фургонами завывал ветер, трепля развешанную для просушки одежду и иногда сбрасывая ее на землю, словно листья. Несмотря на сгущающиеся тучи, Любовь была спокойна и довольна. Она неторопливо подняла чашку и сделала еще глоток. На этот раз концентрация напитка была идеальной.

Довольно вздохнув, она подумала о новом ребенке, который скоро присоединится к общине. Семилетний мальчик по имени Аарон из Уэстон-супер-Мар, которого Спаситель забирает сегодня. Аарон станет четвертым дающим, привезенным в «Вечную жизнь». Детская кровь остается чистой только до десяти лет, потом начинает портиться. Они всегда выбирали детей шести-семи лет, потому что их кровь сильнее, чем у малышей. У слишком маленьких крови не хватало времени очиститься. Также шестилетки достаточно взрослые, чтобы понять свое новое положение и уловить выгоды «Вечной жизни», но не слишком взрослые, чтобы оказать какое-либо серьезное сопротивление.

Любовь надеялась, что этот новый мальчик окажется таким же адаптивным, как двое последних детей, и что через три года согласится остаться преданным членом общины и получить свое чистое имя на церемонии кровавого рождения.

Как и предыдущие двое дающих, Аарон сирота. Любовь и Спаситель удочерили вторую дающую, и Любовь назвала ее Безмятежностью. Именно с ней они поняли, что если выбирать сироту и брать у него кровь шприцем вместо пореза и поцелуя, то ребенку легче принять свою новую жизнь. То же самое сработало и со вторым ребенком, получившим имя Доверие. Он пришел из неблагополучной приемной семьи и прижился в «Вечной жизни» даже быстрее Безмятежности. Надежда — ее любимая Надежда — не раздумывая приняла Доверие в свое вечно растущее гнездо.

Если этот новый дающий окажется не таким адаптивным, его быстро освободят, на этот раз не затягивая. Кровь чище, когда она бьет из добровольного источника. Сопротивление портит вкус.

Любовь помахала Безмятежности, которая подняла голову и просияла.

Она рада, что оставила Безмятежность. После «смерти в колыбели» Строгости в возрасте двух месяцев — трудное и несчастливое время — они со Спасителем пытались еще завести детей и пережили еще два выкидыша, прежде чем решить, что пора заканчивать. К тому времени дни Безмятежности в качестве дающей подошли к концу, и она всем сердцем приняла новую жизнь. Было логично оставить ее, сделать частью их семьи. Это также подавало хороший пример остальной общине и только укрепило репутацию Любови как самоотверженного лидера «Вечной жизни».

Любовь смотрела, как ветер бросает волосы Безмятежности на ее пленительное лицо. Девочка выросла настоящей красавицей; ожившая куколка, с густыми рыжими волосами и безупречной фарфоровой кожей. Она легко выходила из себя, но была умненькой, с хитринкой, которую Любовь обожала. Все мальчики и мужчины общины желали ее, но ей всего шестнадцать. Любовь не пустит ее замуж еще по крайней мере два года, а когда время придет, поможет с выбором.

Счастливо вздохнув, Любовь оглядела ферму, наблюдая, как ее рабочие пчелки занимаются своими обязанностями.

Все работало идеально. Надежда и женщина карлик по имени Услада были учительницами, а Безмятежность им помогала. Мужчины работали на полях и грядках, а женщины занимались выращиванием трав, готовкой, уборкой и уходом за малышами. Одежда и принадлежности по возможности делались вручную, что означало минимальные расходы и экологически чистый образ жизни. Визиты в город были сведены к минимуму, только за медикаментами и тому подобным. Эти предметы первой необходимости оплачивались деньгами, полученными от продажи товаров ручной работы на местном рынке. Имея ферму на самообеспечении и наследство Спасителя от Бобби Бронсона, община почти не нуждалась в деньгах. «Вечная жизнь» походила на пчелиный улей, с кровью вместо нектара. Превосходная маленькая экосистема, работающая как часы.

Любовь сделала еще глоток мятного чая и скривилась. Напиток перестоял и стал горьким. Она поставила чашку на землю и оттолкнувшись качнула кресло-качалку.

Несмотря на сильный ветер, ее охватила дремота. Сознание зависло на границе сна, и мысли обратились к последнему десятилетию. На губах появилась улыбка. За годы предубеждение против питья крови ослабло, как и надеялся Спаситель. Только старшие члены совета — она сама, Спаситель, Благородство, Надежда и Усердие — забирали кровь у дающих и напрямую контактировали с ними в их первые годы под крышей дома, а общине каждую неделю выдавалась обогащенная кровью вода. Некоторые члены чувствовали себя неуютно, когда речь заходила о дающем, так что большинство избегали разговоров и пили свою очищенную воду, будучи благодарными не только за ее особые свойства, но и за то, что могут изображать неведение относительно ее источника.

В силу этого «Вечная жизнь» была самым чистым, самым счастливым местом на земле. Ферма предоставляла дом, в котором могли найти приют все нуждающиеся, давала семью одиноким и воспитывала атмосферу любви. Семьи продолжали прибывать, весть об общине распространялась естественным путем. Любовь гордилась тем, что играет такую важнейшую роль в ее развитии и сохранении. Действительно, во многом благодаря ее стараниям царил такой порядок и праведность. Благодаря ее и Спасителя бесконечной преданности конечной цели «Вечной жизни», каждый член чувствовал себя любимым и ценимым. Каждый мужчина, женщина и ребенок знали, что их жизнь будет долгой, плодотворной и гармоничной, а что может быть лучше?

Единственной занозой оставалась сестра. Смирение была колючей, как ежик, демон, высасывающий жизнь и душу из каждого, на кого она посмотрит.

Спаситель прошел мимо Безмятежности, взъерошил ей волосы, запрыгнул на крыльцо, поднял дробовик и улыбнулся. Несколько секунд Любовь думала, как хорошо он выглядит для своего возраста. Несмотря на пятьдесят лет, его кожа оставалась почти полностью без морщин, волосы почти не тронуты сединой. Чистая кровь творила чудеса. Ее преимущества говорили сами за себя. Люди редко болели и, хотя работали долго и тяжело, каждое утро просыпались со свежими лицами, переполненные энергией для нового дня. Даже самые старые члены «Вечной жизни» могли сидеть на корточках, как африканские дикари, и работать двенадцать часов в день почти без перерыва. Жизнь здесь была поистине исключительной.

Спаситель поцеловал ее в висок. Было время, когда такое прикосновение поставило бы ее на колени, но она больше не испытывала к нему физического влечения, и он спал только с другими женщинами общины. Их отношения превратились больше в дружбу, чем ухаживание, что ее устраивало. У нее не было ни времени, ни тяги к плотским утехам.

Спаситель закинул дробовик на плечо.

— Усердие и Смирение вернутся с новым дающим с минуты на минуту.

— Замечательно… что? Смирение поехала?

— Я думал, ты знаешь.

— С чего ты взял? С чего ты взял, что я давала ей разрешение поехать?

— Усердие сказал мне, что ты разрешила.

— Усердие? Зачем ему врать?

Она быстро думала. Пару недель назад она видела болтающих Усердие и Смирение и подумала, что это странно, но тогда отмахнулась от этой мысли, решив, что Смирение, должно быть, просила купить товары личной гигиены во время его еженедельной поездки в город. Но, очевидно, это было чем-то бо́льшим. Любовь распахнула глаза. Они спят вместе. Должно быть это. Смирение пролезла в сердце — и штаны — Усердия, а затем перевернула его мнение. Убедила его верить ей. Мысль была отвратительной; Смирение оказалась более отчаянной и безумной, чем думала Любовь.

— Не знаю, — сказал Спаситель, почесывая бороду, — но я уверен, что все будет хорошо. Она не лезет на рожон, пытается загладить вину.

— Ты ошибаешься. Ей тут не нравится. Она ненавидит нас. Ненавидит все, чем мы живем. Она выливает свою очищенную воду в раковину. Я видела.

Спаситель натянуто рассмеялся:

— Ты преувеличиваешь, милая.

Он протянул руку, чтобы успокоить ее, но Любовь отшатнулась.

— Прекрати. Может статься, ты всех нас уничтожил!

Она ненавидела терять контроль вот так, но страх лишил ее самообладания.

— Я? Что я сделал?

— Надо убраться. Быстро. На всякий случай, — сказала она, бросаясь в дом.

Спаситель отстал на пару шагов. Любовь бегом поднялась по лестнице в спальню дающего. Открыв шкаф, она выхватила жестяную банку, в которой лежали шприцы, антисептик, вата и пластырь.

— Избавься от этого — сожги.

— Что?

— Быстро избавься от них!

— Ты серьезно?

— Похоже, что я шучу?

Любови казалось, что у нее тахикардия.

В дверях показалась Безмятежность.

— Что случилось?

Спаситель взял банку и выбежал из комнаты.

— Смирение. Она наконец сорвалась.

— Она сбежала?

Любовь мрачно кивнула. В отличие от приемного отца Безмятежность сразу же поняла серьезность ситуации.

— Беги изо всех сил в лес к колодцу, который я тебе показала.

— А вы с отцом?

— Мы следом. Жди нас там. О, и захвати косу, просто на всякий случай.

Безмятежность кивнула и вышла.

Любовь выдохнула через нос и постаралась успокоиться. Она обдумывала этот момент, но никогда не верила, что он настанет. В следующую секунду воздух разорвали сирены.

Она надела туфли, сбежала вниз по лестнице и заглянула в гостиную, с облегчением увидев, что содержимое жестяной банки охвачено пламенем; сверху валялись сгоревшие спички. Спасителя нигде не было. Но он знает план. Он встретит их у колодца, и вместе они отправятся в безопасное место.

Она выбежала из задней двери и выглянула из-за угла дома. У входа в общину стояли два полицейских, за ними полицейская машина. Один из полицейских за локоть поддерживал Смирение. Сестра подняла свободную руку и показала на дом.

Любовь содрогнулась всем телом; Спаситель подошел к забору, открыл ворота, впустил их. Заговорил с ними. Этого не было в плане. Он сошел с ума? Но Любовь знала своего мужа и ход его мыслей: он сжег шприцы, так что все будет хорошо. Но как бы не так. Ведь Смирение все растрепала, а улики еще горят. Иногда Спаситель слишком эгоистичный на свою на беду. Он обаятельный человек, но он не сможет убедить двух полицейских, что Смирение врет. Особенно если она уже рассказала им про дающего, которого должен сегодня забрать Усердие. А где он сам? Уже задержан? Станет он говорить? Она не удивилась бы: Усердие пойдет на все, чтобы спасти свою шкуру.

Во дворе фермы начали собираться люди, сбиваясь в кучу, словно овцы. Надежда схватила Доверие и оттащила его от толпы. Она наклонилась, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и быстро заговорила. Любовь представляла, что она говорит. Если Доверие заикнется о своей жизни до общины, им конец. Но он хороший мальчик, и он полностью адаптировался. Любовь уверена, что он будет держать рот на замке.

Спаситель поманил полицейских, и они последовали за ним в ворота фермы.

Любовь надеялась, что он будет говорить как можно меньше, быстро избавится от них, выставит Смирение неуравновешенной, обиженной жительницей «Вечной жизни», которая пытается отомстить за выдуманное преступление.

Спаситель помахал собравшимся зевакам. Его лицо осветила широкая улыбка. В этот момент он словно сиял, абсолютное совершенство. Любовь начала думать, что все будет хорошо.

И тут хаос спикировал на крыльях безумия.

Наши дни

Перлайн включила сирену, поправила зеркала и помчалась к Берч-клоуз. Рядом сидел Диббс, нервно притопывая ногами.

— Давай еще раз по порядку, — сказал он. — Миссис Вудс узнает, кто написал письмо, которое выманило Грегори из дома, и решает в одиночку ехать к дому его похитителя…

— Не в одиночку. С ней муж.

— Ну, да, но все-таки… бред же.

— Знаю. Безумно, но если бы у меня были дети и я узнала, где живет похититель, думаю, что поступила бы так же.

— Но ты профессионал. Она нет.

— Я знаю, что где-то в глубине души она это понимает, но сейчас она мыслит не рационально. Она напугана. Сходит с ума от беспокойства.

— Я знаю. Понимаю. Просто мне это не нравится. Что, если этот псих с косой там и решит напасть на нее?

Перлайн пожевала губу. Ей это тоже приходило в голову. В некотором смысле ей хотелось, чтобы Лили Вудс ошиблась. Чтобы они не нашли похитителей в Берч-клоуз, 11. Чтобы миссис Вудс приехала туда и обнаружила милую пожилую пару, а не пару непредсказуемых убийц и похитителей, а когда приедут они с Диббсом, все будет хорошо, и никто не пострадает и не умрет.

Она промчалась по Мэйпл-хилл, повернула направо, налево, потом еще раз направо и остановилась у дома 10 по Берч-клоуз. На тротуаре стояли мужчина и женщина и спорили. Мистер и миссис Вудс.

Перлайн решительно зашагала к явно встревоженной паре. Отчаяние в их глазах было ожидаемо, но все равно лишило ее способности дышать.

— Миссис Вудс. Мистер Вудс. Я инспектор уголовной полиции Оттолайн.

— Их нет… они скрылись, — сказала Лили Вудс. — Дверь была незаперта, так что я вошла. Там никого нет.

Она тараторила слова сквозь стучащие зубы. В лице ни кровинки, глаза опухли.

Перлайн подавила порыв отчитать женщину за опасность, которой она подвергла себя и потенциально своих детей, и сказала:

— Отправляйтесь домой. Нам надо как положено обыскать дом. Я отправлю к вам офицера сообщить новости. Пожалуйста, больше никакой самодеятельности. Уверяю вас обоих, мы делаем все возможное, чтобы найти Ханну и Грегори.

— То есть вы знаете, что это мисс Миллс дала Грегу письмо?

— Боюсь, я не вправе обсуждать это сейчас. Могу только сказать, что мы ее ищем. Пожалуйста, дайте нам делать свою работу. Езжайте домой.

— Но… — попыталась возразить Лили Вудс, но муж обнял ее за плечи одной рукой.

— Дай им делать свою работу, Лил. Мы могли что-нибудь упустить. В доме может быть зацепка, которая поможет полиции выследить их.

Лили Вудс открыла было рот, чтобы поспорить, но потом покорно кивнула и позволила отвести себя к красному «Мини Куперу», припаркованному в нескольких ярдах выше по дороге.

— Хорошо, — сказала Перлайн, глядя на Диббса. — Теперь вопрос: обыск или криминалисты?

— Обыск. Я знаю, это рискованно, но дети все еще могут быть там.

Она кивнула:

— Согласна. Нам надо немедленно обыскать дом.

Без колебаний она вызвала спецов по обыску. Специально обученная команда обыщет дом, облачившись в средства индивидуальной защиты, чтобы оставить как можно меньше следов, которые могут помешать дальнейшей работе криминалистов. После этого Перлайн позвонила криминалистам, чтобы приехали и сфотографировали территорию до того, как туда войдут с обыском. Криминалисты также сфотографируют каждый предмет, обнаруженный в ходе обыска, чтобы задокументировать, где и как именно он был найден. Это долгий процесс, но быстрее, чем полное криминалистическое исследование, которое может занять несколько недель.

«Боже». Проведение обыска до работы следователей-криминалистов повышает шансы уничтожения улик. Но там могут быть дети.

Перлайн надеялась, что приняла верное решение.

Наши дни

Лили открыла глаза. Во рту стоял кислый привкус. Десны и губы сухие, как наждачка, голова раскалывается. Она попыталась сориентироваться. Над ней потолок; грубые белые горбы. Рядом Джон, уставший и обеспокоенный.

— Ты вырубилась, как только мы вошли домой, — сказал он, помогая ей сесть.

— Сколько времени?

— Пять.

— Что? Я проспала целый час? Почему ты меня не разбудил?

— Ты завозилась, потом снова заснула. Я решил, что тебе нужно отдохнуть.

— Тебе следовало меня разбудить.

— Приезжал детектив Хилл. Уехал минут пятнадцать назад, но рассказал мне все. Почему бы тебе не освежиться? Принять душ? Я сделал сэндвичи. Ты, должно быть, умираешь от голода. Наверное, поэтому и упала в обморок.

Лили скрипнула зубами.

— Джон, тебе следовало меня разбудить.

Он поднял руки:

— Слушай. Извини. Я сделал то, что считал лучшим. Ты пойдешь в душ?

— Нет. — Она перекинула ноги через край кровати и встала. — Просто расскажи мне все, что сказал детектив Хилл.

— Ты уверена, что не хочешь сначала в…

— Нет. Я не хочу в гребаный душ! Я хочу знать, что делается, чтобы найти их.

— Хорошо. Извини. Просто попытайся успокоиться. Я принесу тебе чашку чая, и мы поговорим.

— Я не хочу долбаный чай, Джон! Просто скажи мне! — Лили казалось, что она сходит с ума. Почему он ей не говорит? — О Боже, что-то случилось? Их нашли? Они…

— Нет. Все не так. Просто… Ладно. Они еще не нашлись. Ты была права. Полиция считает, что их забрала помощница учителя. Они делают все возможное, чтобы выследить ее и…

— Что ты мне не договариваешь? — Лили пристально уставилась на него. Он не смотрел на нее. — Джон? Просто скажи. Что бы ни было, я справлюсь.

Джон сглотнул.

— В Гримстоуне произошло два убийства. Одно на Догвуд-стрит, свидетелями которого, по предположениям полиции, стали Ханна и Грег. Поэтому они побежали в лес. И там было обнаружено второе тело.

Лили не могла дышать. Убийства. Она села обратно на кровать. Попыталась думать, разобраться в происходящем. Головная боль не давала сосредоточиться. Она рванула из комнаты.

— Лили? Подожди, — сказал Джон, идя следом за ней.

Достав из медицинского шкафчика в ванной обезболивающее, она заглотила четыре таблетки и посмотрела на Джона. Она не могла думать об убийствах, о том, что это может значить.

— Что делают, чтобы их найти? Похоже, что они делают абсолютно все?

— Да. По словам детектива Хилла, команда из почти тридцати человек пытается выследить эту женщину. Инспектор Оттолайн поехала в Девон побеседовать с ее знакомым.

— В Девон? Куда именно в Девоне? — спросила Лили, направляясь к лестнице.

— Подожди… ты куда?

Джон бросился за ней.

На середине лестницы она обернулась.

— Куда именно в Девоне, Джон?

— А что? Ты же не собираешься ехать туда. Нам сказано оставаться здесь. Им может понадобиться связаться с нами.

— Я не могу оставаться здесь. Я должна что-то делать.

— Лили, только послушай себя. Ты не полицейский. Ты не можешь срываться с места, чтобы искать их самой. Не глупи. Идем на кухню. Поешь и попей. Ты ведешь себя нерационально.

— Я веду себя нерационально? — Она остановилась у подножия лестницы и сердито глянула на него. — Как ты можешь просто сидеть сложа руки, когда наш дети где-то там с убийцей?

— Я делаю то, что сказала полиция. Мы оба должны. Просто подумай секунду. Если человек, который забрал Ханну и Грега хочет денег, мы должны быть здесь, на случай если он позвонит.

— У меня с собой мобильный. Если это произойдет, я на связи. Ты тоже. Куда в Девоне поехала инспектор Оттолайн? Говори, Джон, или, помоги мне Бог, я…

Он сложил руки на груди и уселся на ступеньку.

— Ты что?

Ее неконтролируемо трясло. Горе разрывало пополам. Лили опустилась на колени и уткнулась лицом в ладони. Слезы полились из глаз, и она всхлипнула:

— Я должна что-то делать. Пожалуйста, Джон. Пожалуйста, помоги мне что-то делать.

Она услышала шаги, почувствовала его руки, обнимающие ее. Он гладил ее по волосам и крепко обнимал, пока она плакала.

Через некоторое время она выпуталась из его рук и взяла его лицо в ладони, поцеловала в мокрые от слез губы и вытерла его щеки.

— Прости меня за все. Но пожалуйста. Я должна поехать. Я должна сделать что-то, чтобы помочь своим деткам.

Ее голос сорвался. Она подняла на него глаза.

Он кивнул и сказал тихим, сломленным, почти неузнаваемым голосом:

— Эксетерская тюрьма.

31 год

август 2012 года

Гроза набрала силу; ветер завывал и свистел, хлеща волосами по глазам; темные тучи закрыли солнце, смазав лица и превратив землю почти в черную. Ливень, словно теплый пот, хлестал серебряными жалами, делая землю под ногами скользкой и ненадежной. Толпа зевак промокла в считанные секунды. Мокрые, они завороженно смотрели, как из их рядов с диким взглядом вырвалась Верность и начала кричать, показывая на Спасителя и на дом. Верность, жена Усердия, женщина, которая хотела сбежать из общины вместе с ее матерью и Смирением, когда Любви было шестнадцать лет. Верность, предательница, молчавшая все эти годы, ждавшая возможности напасть.

Некоторые слова ветер глотал, другие — с ревом подхватывал. Над фермой прозвенело «кровь» и «дети», и Любовь скривилась и впилась ногтями в ладони, мысленно приказывая женщине заткнуть свой нечестивый рот. Но Верность излучала ужас каждой клеточкой своего хлипкого тела, и полицейские повернулись к ней, слушая, запоминая, веря безумным бредням полоумной бабы. Может, Смирение и выдала полиции Усердие, собиравшегося забрать очередного ребенка, но сейчас именно Верность выкладывала полицейским все, что тут происходило, кричала, умоляла, причитала про похищенных детей, шприцы и кровь. Верность надо заткнуть, заставить замолчать, но что могла Любовь? Теперь дело за Спасителем. Их жизнь в его руках. Если он не остановит Верность, она уничтожит их всех, всех до единого. Ему надо заткнуть и Смирение тоже. Она пыталась присоединиться, поддержать Верность, с жаром кивала, словно болванчик, объединившись со своей товаркой по предательству и извергая ложь за ложью, извращая правду и изображая ее и Спасителя дьяволами.

Смотреть на это было невыносимо. А Спаситель просто стоял, ничего не делая, позволяя двум женщинам забивать головы полицейских чушью.

Когда полицейские повернулись в сторону дома, Любовь спряталась за угол. Выждала десять секунд и украдкой выглянула. Полицейские шли в ее сторону, следом за Смирением и Верностью. Спаситель шел за ними. Внутри черепа вспыхнула паника: шприцы еще не догорели.

Вдруг Спаситель выбежал вперед маленькой группы и поднял руку. Любовь услышала его слова:

— Разве для обыска не нужен ордер?

Верность не послушала его и попыталась пройти, но Спаситель выбросил руку и взял шею Верности в захват.

Сердце Любови сделало кульбит. Все менялось, шло не так. Все происходило слишком быстро. И тем не менее этому надо случиться. Женщина — обе женщины — должны замолчать.

Полицейские одним слитным движением выдернули из-за ремней дубинки и бросились на ее мужа, который оглянулся через плечо — на дом — на нее. Их взгляды встретились, и она прочла его намерение. Любовь подавила примитивный порыв крикнуть ему, чтобы остановился, понимая, что он прав: это единственный выход, если они с Безмятежностью хотят бежать. Он поступал правильно, совершал единственное — она это поняла — что оставалось.

Паника улеглась, и по венам растеклось любопытство. На языке собиралась слюна, сердце стремительно билось, а Любовь смотрела, как ее муж превзошел все пределы и засиял сильнее, чем она считала возможным. Теперь он был самой чистотой; его тень затмевала солнце и звезды, и все на этой смертной планете; его чистота освобождала от грехов их всех. Его кровь очистилась и исцелилась нектаром невинных: он был готов принести жертву. Готов спасти ее.

В уголках губ собралась слюна, и Любовь позволила себе улыбнуться.

Держа в захвате шею Верности, Спаситель повернулся к зрителям, как всегда, купаясь в их неотступном внимании, и взревел:

— За мою семью! За «Вечную жизнь»! Это моя жертва ради вас! Эти предательницы должны замолчать прежде, чем уничтожат нас всех! Никогда не забывайте: цель оправдывает средства!

Он был чище, чем когда-либо. Не человек, а элемент такой же совершенный, как золото. Оружие, созданное для добра.

Возглас его паствы разнесся над ветром, Спаситель выхватил из кармана нож, выкинул лезвие и поднял серебристый осколок над головой, чтобы все видели. Он сверкал, поцелованный лучом белого света, пробившегося с неба, слишком забитого и темного, чтобы создать подобное свечение.

Все снова ахнули, но на этот раз звук поглотило злобное завывание ветра, который заставил далекие деревья согнуться, как последователей Спасителя, траву прижаться к земле, а полицейских заморгать и промедлить лишнее мгновение.

Любовь выдохнула, когда ее муж поднес нож к горлу Верности и всадил короткое лезвие в ее шею. Кровь хлынула вперед, залив платье Верности и скапливаясь у нее под ногами. Ее руки исступленно цеплялись за раненое горло, а колени подогнулись. И все же, она захлебывалась и цеплялась, тянулась к Спасителю, словно не замечая того факта, что он только что убил ее.

Любовь подумала, больно ли это настолько же сильно, как роды. Наверное, да. Но это гораздо быстрее, что существенно милосерднее.

Верность рухнула на землю. Любовь высматривала в толпе ее сына. Старание смотрел на тело матери, но молчал. К счастью, он чист, в отличие от своей мертвой матери. Надежда обняла его рукой за плечи и притянула к себе.

Любовь перевела внимание на Смирение. Теперь Спаситель разберется с ее предательницей сестрой. Он заткнет ее и передаст себя полицейским. Возьмет вину на себя, чтобы защитить паству, и Любовь будет вечно благодарна за его жертву и рада, что это он совершил ее, а не она.

Мгновение никто ничего не делал. Полицейские как будто застыли от потрясения и слишком боялись подойти к Спасителю, который продолжал держать нож, на плече у него висел дробовик. Они неуверенно переглянулись, и тут Смирение внезапно пришла в себя и, рванувшись вперед, сорвала дробовик с плеча Спасителя. От неожиданности Спаситель не успел отреагировать, и когда полицейские подались вперед, Смирение подняла ружье. Спаситель попятился и, споткнувшись, упал на землю рядом с телом Верности. Он загородил лицо скрещенными ладонями и попытался что-то сказать, но Смирение выстрелила ему в лоб, и его череп лопнул. Содержимое разбрызгало по каменному двору. Кровь смешалась со старой кукурузой, пылью, грязью, пучками соломы и куриными экскрементами. Спаситель не шевелился. Его глаза остекленели, жертва стала абсолютной.

Смирение не колебалась. Она рухнула на колени, развернула дробовик дулом к себе, посмотрела безжизненным взглядом в сторону Любови и спустила курок. Ее лицо взорвалось.

Завеса тишины рухнула. Толпа завизжала, молчаливый ветерок разносил запах крови.

Похоже, Смирение позаботилась обо всем для нее. Неожиданный, но удачный поворот событий.

Любовь облизнула губы. Как много крови. Хоть купайся. Ей хотелось зачерпнуть кровь и смотреть, как она капает между пальцев, но также хотелось закричать.

Начался дождь, и ветер возобновил свой плач. Паства задрожала. Полицейские уставились на три тела. Два предателя, один спаситель.

Спаситель не будет жить вечно, но она еще может. И Безмятежность.

Ветер и дождь гоняли кровь по ферме. Любовь вдохнула полные легкие воздуха с привкусом крови и посмотрела мимо трупа Спасителя на свое любимое стадо. Потом надела маску Спасителя и побежала к колодцу, где ее ждала дочь.

Наши дни

Эксетерская тюрьма располагалась в викторианском здании из красного кирпича с четырьмя жилыми крыльями — внушительное сооружение, построенное, чтобы выдержать испытание временем. Внутренние стены были выкрашены в невзрачный желтый цвет, если не принимать во внимание серый цементный пол, пахло чем-то средним между школой и больницей. Несмотря на дневную жару, воздух оставался прохладным и сырым.

Перлайн почувствовала себя грязной, как только вошла в тюрьму. Начальник тюрьмы встретил их с Диббсом на вахте и передал дело.

Начальник Джонс был тучным и жирным, как свиной пирог, но в его глазах светился ум.

— Он хитер. Будьте готовы к играм разума. Я ему не доверяю.

Перлайн поблагодарила его за дело и читала, пока они шли. Диббс заглядывал ей через плечо. Холодок пробирался под кожу всю дорогу, пока они шли за охранником по пахнувшему хлоркой коридору и наконец вошли в помещение без окон.

Перлайн с Диббсом сели и стали ждать. На ферме так и не нашли никаких доказательств преступных деяний, но этого мужчину арестовали за попытку похитить ребенка. Будучи в заключении, он убил сокамерника. Если подобный человек занимал высокий пост в так называемой «общине» Энтони Финча, Перлайн боялась даже думать, что могло происходить там за многие годы, что осталось неизвестным по сей день.

Диббс нервно улыбнулся ей, и она кивнула в ответ. То, что они получат от этого парня, может сделать или развалить расследование. Стресс бурлил в животе, и она положила туда ладонь, чтобы расслабить мышцы, но не помогло. «Держи себя в руках».

Прошло мгновение, и она почувствовала легкое давление на плечо. Диббс, его теплая и ласковая ладонь.

— Мы справимся.

Перлайн ничего не ответила, но дотронулась до его руки. Их пальцы соприкоснулись. Контакт был словно заряженный. Им надо поговорить, но сейчас не время. Перлайн подумала, найдется ли у нее когда-нибудь время или она вечно будет сопротивляться его притяжению. Тем не менее, краткий контакт облегчил давление у нее в груди, и она длинно выдохнула. Нога Диббса перестала дергаться.

В коридоре послышались шаги, и двое охранников ввели лысого мужчину с лицом похожим на мопса. Его склоненную голову было бы легко принять за стыд или поражение, но игравшая на губах усмешка говорила об обратном. «Начинается».

— Добрый день, мистер Андерсон. Я старший инспектор уголовной полиции Оттолайн, а это сержант Диббс. Спасибо, что согласились побеседовать с нами.

— Зовите меня Усердие, — хрипло сказал он, проведя взглядом по ее груди. В уголках его рта собралась слюна, а лысый череп блестел, как вареное яйцо.

Она села ровнее и почувствовала, как напрягся Диббс.

— Как вы, возможно, уже знаете, мы здесь по поводу пропажи двух детей. У нас есть причины полагать, что их местоположение может быть известно молодой женщине по имени Безмятежность Финч. Мы знаем, что вы состояли в группе, называвшейся «Вечная жизнь», которую возглавлял Энтони Финч. Что вам известно о Безмятежности Финч?

Мужчина медленно моргнул, облизал потрескавшиеся губы.

— Я с ней знаком. Она жила в общине. Когда меня арестовали, она была подростком.

Он улыбнулся, наклонился вперед.

«Боже. Он этим наслаждается».

— Она родственница Энтони Финча? — спросил Диббс.

Мужчина ответил не сразу. Медленно и широко зевнул, явив расщепленный небный язычок, который напомнил ей вилы дьявола, и усмехнулся.

— Да, но не кровная.

— Если не кровная, то какая?

Губы Усердия дернулись.

— Спаситель и Любовь удочерили ее. Не знаю где.

На слове «удочерили» он изобразил кавычки.

Перлайн с Диббсом переглянулись. Сектанты действительно удочерили или по факту просто похитили Безмятежность? Похоже, Усердие намекает на последнее. В день убийств на ферме его арестовали за попытку похищения ребенка по заявлению члена секты по имени Смирение. Позже эта женщина привела двух полицейских на ферму и убила Энтони Финча, после чего покончила с собой. Если этот мужчина виновен в попытке похищения ребенка, то несложно представить, что до этого случая секта уже успешно похищала детей. Господь милостивый.

Но они здесь не для того, чтобы выяснять прошлое Безмятежности; они расследуют исчезновение Ханны и Грегори. Это сейчас имеет первостепенное значение. Если этот человек может рассказать им что-то, что может привести к текущему местоположению Безмятежности Финч, он полезен. Если нет, они уйдут и будут двигаться дальше.

Она кивнула Диббсу.

— Под Спасителем вы имеете в виду мистера Финча? — небрежно спросил он.

Усердие кивнул.

— А Любовь?

— Я никогда не знал ее первоначального имени. Я присоединился после них. Жуткая сука, помнится.

— Что такое свидетельство о кровавом рождении? — спросила Перлайн.

Усердие почесал нос. И снова не торопился с ответом.

— Как свидетельство о рождении, но более важное. Когда человек присоединялся к общине, Спаситель давал ему новое чистое имя на своего рода церемонии крещения.

— Безмятежности было шесть, когда ее… удочерили?

Он ухмыльнулся, но кивнул.

— Как ее звали до этого?

— Не знаю.

— После вашего ареста девять лет назад не связывалась ли с вами она или кто-то, кто может ее знать? — спросила Перлайн.

— Нет. Я пытался связаться, но после происшествия община распалась. Никто ни разу мне не написал. Даже сын. Я здесь с тех пор. И, как вы наверняка знаете, в тот день Спаситель убил мою жену. Не то чтобы меня это заботило. Верность была вероломной сукой. Такой же, как Смирение.

Перлайн проглотила вспышку омерзения и прочистила горло.

— Ваш сын? У вас есть его адрес?

— Не-а. Как я сказал, он не хочет иметь ничего общего со мной.

— Как его зовут и сколько ему лет?

— Какая разница? Разве вы ищите не Безмятежность?

— Да, но ваш сын может нам помочь.

Он вздохнул и почесал шею.

— Старание Андерсон.

— Старание — это его сектантское имя? — спросил Диббс.

Усердие нахмурился.

— Это не была секта. Это была община. Хорошее место, где собирались хорошие люди и жили в гармонии.

— До поры до времени, — тихо сказала Перлайн.

Он злобно зыркнул на нее. Она выдерживала его взгляд, пока он не отвел глаза. После напряженного молчания, он вздохнул.

— Его первоначальное имя Эндрю.

— Эндрю Андерсон? — спросил Диббс.

— Да.

— И просто для ясности: вы совершенно не представляете, где он живет?

— Я уже сказал, что нет.

— Есть у вас какие-нибудь соображения по поводу того, куда могла отправиться Безмятежность Финч или с кем?

— О да. Она ушла бы с Любовью.

Перлайн почувствовала, как напрягся Диббс.

— И вы абсолютно уверены, что не можете вспомнить настоящего имени Любови? — спросила она.

— Как я сказал, я никогда его не знал. Она стала членом задолго до меня.

— Вы уверены?

— Я же сказал, нет!

Перлайн решила, что он говорит правду. Она подождала несколько секунд, потом спросила:

— Как вы думаете, куда Любовь могла ее забрать?

— Понятия не имею. Я знаю, что у них со Спасителем было подготовлено место на случай, если что-то произойдет, но они держали его в тайне.

Перлайн проглотила вздох.

— Вы уверены, что Любовь никогда не упоминала что-либо? — спросил Диббс.

— Уверен.

— Любовь со Спасителем никогда не уезжали отдохнуть? Никуда не путешествовали время от времени?

Усердие рассмеялся:

— «Вечная жизнь» не так работала. Раз ты присоединился, ты не уезжаешь. Никто не уезжал. Не было причин.

— Как выглядела Безмятежность? — спросила Перлайн.

Он облизал губы и провел ладонью по лысой голове.

— Ладная. Рыжая. Длинноногая. С огромными сиськами. Валить и трахать.

Он подмигнул Диббсу, сжавшему кулаки на коленях.

Перлайн внутренне передернуло, но это не отразилось на ее лице. Несмотря на откровенное описание, его слова совпадали с фотографией мисс Миллс, предоставленной школой. Мисс Миллс, она же Безмятежность Финч, была высокой, привлекательной, рыжей. Для полной уверенности Перлайн подвинула к нему фото «мисс Миллс».

— Это она?

Он опустил глаза и провел по фотографии пальцем. Когда он поднял голову, то улыбался.

— О да. Выросла, но точно она.

Его взгляд метнулся к груди Перлайн. Диббс ударил ладонью по столу и смерил его взглядом.

— Еще раз так посмотришь на нее, и я…

— Вы что? — ухмыльнулся Усердие. — Арестуете меня?

Перлайн подавила порыв съездить кулаком ему в челюсть и встала.

— Итак. Спасибо, что уделили нам время. Думаю, вы рассказали все, что знали.

Диббс помедлили и попытался поймать ее взгляд, но она поспешила к двери.

— Подождите минуту, — сказал Усердие.

Она развернулась:

— Что такое, мистер Андерсон?

— Вы не хотите узнать, где Любовь спрятала тело? Копы его так и не нашли. Даже не подозревали, что оно там.

Он откинулся на спинку стула, его глаза блестели.

— Какое тело?

Наши дни

Воспоминания обрушились на нее, словно кулаки.

Рождение Ханны. Невероятное счастье и последовавшие месяцы ужасной тревожности. Рождение Грега. Чудесные два года, наполненные совместными прогулками, встречами мамочек и тревожностью, но вполне терпимой, с которой справлялись таблетки. Смерть мамы — к счастью, во сне после перенесенной пневмонии. Похороны. Горе, смешанное с необходимостью возвращаться на работу. Трудности, связанные с попытками все успеть. Дни рождения и Рождество. Чудесные времена и тяжелые времена. Занятия любовью с Джоном в «Хилтоне», в Лондоне, в одни из редких выходных, когда Джорджи присматривала за детьми. Трогательная до слез постановка «Отверженных» в театре Пикадилли. Восторженные крики Ханны, когда на каникулах они ездили в аквапарк. Солнечный удар Грега, после которого ему было так плохо, что она перепугалась до смерти. Радости и горести. Взлеты и падения. Их с Джеком воспоминания о жизни до детей, о первых свиданиях, о первом поцелуе.

Жизнь была беспокойной и напряженной, но полной. Ханна, Грег и Джон делали ее такой, и она хочет все это обратно.

А потом Джон отдалился, тревожность подняла голову, и таблетки больше не казались такими уж эффективными. Переживания по поводу их отношений размыли последние шесть или семь месяцев. Она потеряла фокус. Отвлеклась от детей. Позволила себе утонуть в страхе измены. Снова тревожность исказила восприятие, и Лили упустила то, что действительно важно. Ханну, Грега и Джона. Говорить с ними, быть с ними, любить их.

Рвано вздохнув, Лили проехала по тюремной парковке и встала на пустое место. Не глуша двигатель из-за кондиционера, Лили отвела волосы со щеки. Она высматривала полицейскую машину, но не увидела ни одной. Сердце упало; должно быть, она пропустила инспектора Оттолайн. Она планировала ехать следом за инспектором и… На этом ее план заканчивался. Ее грызла паника. По правде говоря, она не знала, что делает, только что должна делать хоть что-нибудь. Джон, наверное, прав: поехать в Эксетерскую тюрьму нерационально, но полиция может пропустить что-нибудь существенное, что она может случайно заметить. Что, если, например, полиция допросит кого-то и уедет, а похититель выйдет после отъезда полиции, но Лили окажется на месте и засечет его — проследит и увидит, куда он пошел? Она может проследить за этим человеком до места, где он держит Ханну и Грега. Полиция не может уследить за всем и всеми. Чем больше людей помогает искать ее деток, тем лучше. Она делала лучшее, что могла, — предлагала полиции лишнюю пару глаз и ушей, даже против их желания.

«Ты ошибаешься. Ты сумасшедшая. Тебе нужны таблетки. Езжай домой и будь с Джоном. Перестань быть такой иррациональной. Это безумие. Это ты виновата, что Ханна с Грегом ушли из дома. Они никогда не ушли бы, если бы ты была хорошей матерью. Если бы ты не была одержима мыслями об измене Джона, то уделяла бы больше внимания детям и Грег знал бы, что может рассказать тебе про письмо, и никогда бы не ушел из дома. Это ты виновата, что они ушли. Ты виновата. Ты ужасная мать. Ты всегда была ужасной матерью. И ты эгоистичная стерва, раз отправилась в эту нелепую погоню за призраками вместо того, чтобы остаться дома с Джоном, когда нужна ему. Не ты одна страдаешь. Джон тоже. Разворачивайся. Езжай домой. Перестань быть такой…»

Лили снова и снова лупила руками по рулю и орала. Когда боль в ладонях стала слишком сильной, она остановилась и прислонилась головой к окну. Казалось, что петли, удерживающие мозг в черепе, разболтались и он вот-вот вывалится. Пространство за глазами гудело и вибрировало. Лили зажмурила глаза и принялась разминать шею, считая в обратном порядке от двадцати. Когда она открыла глаза, в груди стало спокойнее, голова казалась меньше похожей на погремушку. Она подняла глаза: большая голубая дверь тюрьмы открылась и из нее вышла инспектор Оттолайн, а следом за ней сержант Диббс, высокий симпатичный детектив, с которым они с Джоном познакомились возле дома мисс Миллс.

Сердце пропустило удар. Возблагодарив судьбу за счастливую случайность, она пригнулась за руль и следила, как двое полицейских идут через парковку. Они шли быстро, но недостаточно. Лили хотелось крикнуть, чтобы они бежали к своей машине, что дорога каждая секунда. Но она молчала и пряталась, глядя, как они открывают двери очень чистой черной «Ауди А3». Она подождала, пока они выедут со стоянки, затем развернула «Мини» и поехала за ними, сохраняя безопасную дистанцию, чтобы они не заметили слежки.

Наши дни

За стенами фургона лежал словно вымерший лес.

Внутри Любовь гладила детей по головам. Прикосновение пальцев к их мягким волосикам успокаивало, но начиналась очередная мигрень и мрачные мысли гудели в голове, словно сбесившиеся пчелы. Если бы не Смирение, ничего этого не случилось бы. Спаситель не умер бы; они с Безнадежностью не были бы вынуждены покинуть общину и бежать в тот противный маленький коттедж, прятаться, словно отшельники, жить недожизнью, когда она проводила с дочерью лишь краткие визиты, а более длинные периоды в заботах о неблагодарном дарителе в этом фургоне, заманивая дарителей к себе вместо того, чтобы выезжать за ними; она не страдала бы от этих жутких мигреней и ужасной усталости, ставших следствием горя, которое она заставляла себя подавлять изо дня в день. Если бы Смирение не была уже мертва, она вздернула бы ее на том самом дереве, на котором повесилась их мать. Пуля в горло слишком быстрая и легкая смерть для нее. Смирение должна была страдать, как Любовь все эти девять лет.

— Что будем делать? — настороженно спросила Безмятежность.

Любовь посмотрела на дочь, свою красивую, умную дочь. Единственного оставшегося из «Вечной жизни» человека, кроме нее. Девять долгих, трудных лет они боролись за выживание. Деньги, которые она забрала из заначки в доме, позволили им сводить концы с концами. На черном рынке они купили фальшивые документы, поддельные дипломы и справку об отсутствии судимости для Безмятежности, чтобы она могла работать помощницей учителя и зарабатывать деньги. К счастью, они со Спасителем позаботились о том, чтобы подготовить укромное место на случай какой-нибудь беды, так что они с Безмятежностью бежали в розовый коттедж, но чтобы обеспечить безопасность, они украли фургон, и Любовь в основном жила в нем, а ее дочь одна жила в коттедже. Жизнь была весьма удручающей, но они работали вместе и продолжали свой путь к полному просветлению, зная, что однажды найдут способ и построят новую общину, которая будет даже чище, чем «Вечная жизнь».

И действительно, как бы она ни вымоталась и как бы сильно ни болела голова, Любовь не была готова признать поражение перед скверной; она никогда не будет к этому готова. И все же жизнь была далека от идеальной, и план пошел наперекосяк.

Если бы Безмятежность не убила того мужчину в лесу, им не пришлось бы возвращаться на ферму. Берч-клоуз наводнили полицейские, и из-за этого им пришлось бежать. Они не могли оставаться в коттедже, пока допрашивали каждого жителя. Рано или поздно полиция пришла бы и к ним, требуя ответов. Но Любовь не злилась на Безмятежность. Дочь поступила так, как считала лучшим. Все ошибаются. Даже она. Она совершила ошибку, когда потеряла бдительность со Смирением. Больше подобной ошибки она не повторит.

Возвращение на ферму было горько-сладким, но это идеальное место, чтобы избавиться от ненужного добра. Девять лет назад, когда разразилась катастрофа, полиция обыскивала ферму, но не смогла найти тело первой дающей. Колодец был оберегом, которым она намеревалась воспользоваться вновь. И чем больше Любовь думала об этом, тем больше ей нравилась идея вернуться на ферму, заново пережить юные годы в месте, где она впервые попробовала чистую кровь, отдала свою невинность Спасителю и на краткий миг увидела первый проблеск вечной жизни.

— Мама? — окликнула Безмятежность.

— Дай мне подумать.

Безмятежность покусывала нижнюю губу. Она волновалась, и небезосновательно.

Любовь согласилась, что использовать фею в качестве приманки, чтобы убедить мальчика прийти к ним по доброй воле, было хорошей идеей. Безмятежность ошибалась раньше, но Любовь дала ей второй шанс, и она выбрала хорошо. Ее дочь усердно работала, чтобы узнать Грегори Вудса. Усерднее, чем раньше. Она была убеждена, что он именно то, что им нужно, и выдвинула убедительный аргумент: он чудак, помешанный на феях, его травят, и дома он тоже несчастен, потому что его родители часто ссорятся. Безмятежность оказалась права насчет этого мальчика. Любовь знала это. Жаль только, что вместе с ним пришла его старшая сестра, Ханна.

Голову пронзила боль, и Любовь поморщилась. Сделав глоток очищенной воды, она нахмурилась на Безмятежность.

— Никто из нас не мог предвидеть, что за ним увяжется сестра или те мужчины погонят их в лес. Я понимаю, почему ты сочла хорошей идеей заткнуть свидетеля, но мне какое-то время нельзя появляться в коттедже. Тебе же скоро придется вернуться, чтобы не вызывать подозрений. Полиция все равно захочет тебя допросить.

— Прости, мама.

— Не извиняйся. Сосредоточься на том, как исправить свои ошибки.

Безмятежность кивнула.

— Что мне говорить, когда придет полиция?

— Скажи, что ходила в поход. У тебя не будет алиби, но и причин подозревать тебя нет. Думаю, нам не о чем беспокоиться. Полиция же никак не может узнать, что это ты сказала Грегори прийти на Берч-клоуз, да?

Безмятежность задумалась.

— Думаю, да.

— Хорошо.

Дочь грызла ноготь, вцепившись в косу, словно в спасательный круг. После смерти Спасителя коса стала для Безмятежности чем-то вроде любимой игрушки. Его гибель сильно повлияла на нее.

Любовь показала на Ханну. Девочке дали снотворное. Головы обоих детей лежали у нее на коленях.

— Нам придется освободить ее.

— Согласна. У нас нет выбора. Она слишком большая и упрямая, чтобы адаптироваться, — как-то слишком быстро ответила Безмятежность.

Любовь нахмурилась. Что-то в энтузиазме дочери напомнило Усердие, и это ей не понравилось. Освобождение ребенка не удовольствие. Это необходимость, ничего более. Но у нее нет сил на освобождение, так что этим придется заняться Безмятежности.

— Согласна. Сделай это сейчас, как можно быстрее. Потом сможешь вернуться в Гримстоун и вести себя так, будто ничего не случилось. Я останусь здесь, чтобы не попадаться никому на глаза. Ты сможешь приехать через пару недель, когда все успокоится.

Безмятежность кивнула, глаза ее были серьезны.

— Да, мама. Конечно.

Любовь приготовилась к реакции дочери.

— Я хочу, чтобы ты освободила и другую.

Безмятежность вздрогнула всем телом и посмотрела на косу, от ее красивого лица отхлынула вся кровь. Любовь предупреждала ее, но Безмятежность позволила себе привязаться к дающей. В результате она не желала освобождать ребенка, но эта дающая никогда не привыкнет к их образу жизни, что бы они ни делали и не говорили.

Безмятежность посмотрела ей в глаза.

— Но ты говорила…

Любовь подпустила язвительности в голос. На это потребовались силы, которых у нее не было.

— У нас нет выбора. Прими это. Живи дальше.

Безмятежность открыла было рот, чтобы возразить. Любовь подняла ладонь и многозначительно посмотрела на нее.

— Не надо. Отвези обоих к колодцу. Сделай это быстро и чисто, как я тебя учила. Не хочу, чтобы они страдали больше необходимого. Понятно?

Она посмотрела на Безмятежность и подняла брови. Дочь кивнула и быстро заморгала.

Любовь улыбнулась. С груди словно камень упал.

— Умница.

Она легла обратно в кровать.

С наслаждением расслабив ноющие мышцы, она закрыла глаза. Удовлетворение грело сердце. Она вырастила замечательного ребенка и хорошо ее обучила. Безмятежность хорошая рабочая пчела, готовая на все для своей королевы. Дочь выполнит работу быстро и аккуратно, совсем как она с первой дающей много лет назад.

Более мягким голосом Любовь сказала:

— Сообщи мне, как будет сделано.

Она подняла стакан. Безмятежность помедлила, потом чокнулась с матерью своим стаканом. Вместе, объединяя свою чистоту, они допили остатки крови, что взяли у Грегори Вудса. Облизнув губы, Любовь послала дочери воздушный поцелуй, потом закрыла глаза и притворилась, что уснула.

Услышав, как закрылась дверь, она тут же схватила рюкзак мальчика и улизнула из фургона. Она знала короткий путь через лес, который приведет ее прямиком к дому на ферме.

Скользя между деревьев, она гладила пальцем маленький ключ, прижимала его к губам, радуясь, что сохранила его. Давно уже она не испытывала такого подъема. От мыслей, как пройдется по высоким комнатам, вспоминая старые дни, когда в «Вечной жизни» кипела жизнь, кожу начинало покалывать.

С редкой в последнее время энергичностью Любовь возвращалась домой.

Наши дни

— Прости, что сорвался там, — сказал Диббс.

Перлайн кивнула, втайне довольная тем, что он заступился за нее.

— Все хорошо. Однако в следующий раз не забудь взять с собой меч, ладно?

Диббс вел машину, а она связалась с командой, но новостей не было. Она поручила двум детективам выследить Эндрю/Старание Андерсона, сообщила новости начальству, потом отключилась. Они ехали на ферму проверить рассказ Усердия Андерсона про тело. Ни она, ни Диббс особенно не надеялись, что он сказал правду, но Диббс настаивал, что осмотр места, где росла Безмятежность Финч, поможет им лучше понять личность, с которой они имеют дело. Он также отметил, что другие бывшие сектанты, возможно, все еще живут в регионе или неподалеку, и если они задержатся в Девоне, то им будет удобнее навестить их, если команда кого-то найдет.

— Их должны быстро отследить, — сказал Диббс, закидывая в рот одну мятную конфетку, а другую предлагая ей.

— Надеюсь. Но если там творилось что-то плохое, они изменили имена как можно скорее после случившегося. Ребята уже некоторое время занимаются этим и пока никого не нашли.

Она взяла конфетку. Потом еще одну. Сахар помог почти моментально.

— Может быть. Но ведь доказательств похищения детей или убийства не нашли. Все показали, что женщина, убившая Энтони Финча, а потом себя, была неадекватна. Все до одного члены «Вечной жизни» заявили, что ничего не знают о заборе крови у детей или о планах Андерсона похитить того мальчика. Они все сказали, что он делал это сам по себе, что опозорил общину, и они не хотят иметь с ним никаких дел.

— Да. Я как раз листаю дело, чтобы посмотреть, что говорили члены об убийстве Спасителем той женщины, — сказала Перлайн.

Диббс увеличил скорость до семидесяти и поправил свое зеркало, чтобы не слепило заходящее солнце.

— Во что верили члены «Вечной жизни»?

— Тут не говорится, однако судя по названию секты, думаю, можем предположить. Но вот в чем дело: никто ни слова не сказал о том, какие ритуалы они проводили или как функционировала община, за исключением того, что они «работали вместе как единая, гармоничная семья, обеспечивая натуральным хозяйством себя и своих детей».

— Звучит идеально, — сухо сказал Диббс.

— Слишком идеально.

— И никаких улик, — заметил Диббс, сворачивая на грунтовку.

— Никаких. Даже ни капли крови.

— Так Усердие Андерсон врет про это тело, чтобы мы зря потратили время? Или на этой ферме происходили чудовищные вещи, которые так и не всплыли?

По ее рукам прошла дрожь.

— Стоит проверить. Места влияют на людей.

Диббс выгнул бровь.

— Мудрая мысль.

Каким-то образом она сумела улыбнуться.

— А то.

Он усмехнулся.

— Что? — спросила она.

— Ты красивая, когда улыбаешься.

— Мне показалось, ты говорил, что я выгляжу, как старая тряпка?

Отвернувшись, она посмотрела в окно, быстро моргая, чтобы прогнать слезы, внезапно защипавшие глаза. Когда она улыбалась, щеки заболели, и она знала почему: ее лицо обычно не улыбалось. Мышцы не привыкли.

Иногда из-за чувства вины ей казалось, что все внутри кровоточит.

«Господи. Тебе нужна помощь».

Перлайн промокнула лоб носовым платком, потом тайком вытерла глаза. Понимание того, что от улыбки у нее болит лицо, породило пронзительную грусть. После смерти отца она сумела построить новую жизнь. Несколько лет она была счастлива, с радостью смотрела в будущее, но теперь это чувство ушло. Теперь она снова жалкая неудачница, которую в нее вбил отец.

Она не может подвести еще одного ребенка. Еще одного родителя. И не подведет.

«Что, если они уже мертвы?»

— Приехали, — сказал Диббс, заставив ее вздрогнуть.

Наши дни

Лили повернула «Мини» на проселочную дорогу и снизила скорость. Впереди полицейская машина без опознавательных знаков мигнула левым поворотником и скрылась. Лили потихоньку ползла по дороге, морщась от хруста гравия под колесами. Они довольно далеко от ближайшей деревни, в окружении полей. Высокая трава и сорняки закрывали обзор, пока она не подъехала к повороту. Остановив «Мини» в паре футов от съезда, куда повернула инспектор, Лили вышла из машины и тихо закрыла дверь.

Она убрала ключи в карман и крадучись обошла капот. Пригнувшись, она выглянула из-за машины. Полицейская машина стояла на широкой, посыпанной гравием площадке, которая, видимо, служила на ферме парковкой. За серебристыми воротами стояли здания: большой белый дом справа, амбар, конюшня и еще пара ветхих строений, судя по виду, использовавшихся для хранения. Слева и позади фермы раскинулись поля. Справа от дома, на некотором расстоянии, начинался лес. Участок выглядел пустым, одичалым, как будто давно был предоставлен сам себе. Лили не видела ни живности, ни людей, кроме инспектора Оттолайн и сержанта Диббса, которые перелезали через ворота — Диббс с легкостью, главный инспектор менее спортивно и охнув, когда приземлилась по другую сторону.

Лили подумала, что они вообще делают на заброшенной ферме? Выяснили, где похититель держит Ханну и Грега? Ее детки здесь?

Сердце часто бухало в груди. Она должна быть там с ними, помочь, если надо. Чем больше рук, тем лучше, особенно если детективов всего двое. Но нельзя, чтобы ее увидели. Еще рано.

Она подождала, пока полицейские скроются в конюшне, рванула к воротам и вскарабкалась наверх. Джинсы зацепились за что-то острое, Лили дернула ногой и неуклюже плюхнулась на землю. Лодыжку прострелила резкая боль, но она пошевелила стопой и пришла к выводу, что просто подвернула ее. Боясь, что полицейские в любую секунду выйдут из конюшни, она побежала по неровной земле к амбару, обогнув конюшню сзади.

Скрывшись за амбаром, она скрючилась в спутанной траве, хватая ртом воздух. Сердце колотилось, тело взмокло от пота. Прижав ладонь к груди, Лили выглянула из-за амбара и стала ждать, когда полицейские выйдут из конюшни, что они и сделали и быстро пошли в ее сторону. Отпрянув, Лили прислушалась к их шагам, слышала, как они подергали дверь, загремев цепью.

— Заперто, — сказала Оттолайн.

— Проклятье.

— Погоди… цепь слабая. Думаю, мы можем… да.

Пригнувшись, Лили выглянула из-за угла как раз в тот момент, когда сержант Диббс следом за своей напарницей вошел в амбар. Через несколько мгновений они вышли, и Лили снова спряталась.

— Давай проверим колодец, потом вернемся осмотреть дом и другие постройки, — сказала Перлайн. — Мне начинает казаться, что это пустая трата времени. Тут нет тела. Андерсон нас надул.

— Жуть какая, да? — спросил сержант Диббс, когда они шли по двору.

Инспектор согласно пробормотала, и они вышли за пределы ее слышимости к лесу, раскинувшемуся позади фермы.

В гудящей голове Лили снова и снова крутилось слово «колодец», как и слово «тело». Что имела в виду инспектор Оттолайн: какое тело они тут ищут? Лили чуть не закричала, чтобы они остановились и подождали ее, но прикусила язык. Если они узнают, что она здесь, то отправят ее обратно и придется ехать домой и ничего не делать, не принести никакой пользы. Если это случится, она сойдет с ума. Еще сильнее, чем сейчас.

Дрожащими пальцами она набрала сообщение Джону, что с ней все в порядке, но оно не отправилось. Нахмурившись, она убрала телефон в карман и подождала, пока полицейские скроются за домом, потом побежала через двор к первой из двух развалюх. Висячий замок крепко держал дверь. Отсутствие окон не давало заглянуть или проникнуть внутрь. Лили прижалась ухом к облупленным доскам и прислушалась. Никаких звуков. Снаружи воздух был горячим и неподвижным, сильно пахло старым навозом. Солнце начало садиться, небо бледнело.

Она заглянула за угол. Полицейские скрылись в лесу. Вздохнув с облегчением, Лили направилась к главному дому, надеясь, что каким-то чудом он окажется незапертым и она найдет внутри какой-нибудь намек на местонахождение Ханны и Грега.

Наши дни

Перлайн достала неразборчивую карту, что нарисовал им Усердие Андерсон. Предполагаемый колодец он отметил крестом. Согласно рисунку, колодец находится в центре поляны ярдах в тридцати от кромки леса.

Диббс шел рядом, заглядывая в карту, и, чтобы успевать за его размашистыми шагами, ей приходилось идти быстрее.

Перлайн вспомнила слова заключенного и вздрогнула, когда в памяти мелькнули его глаза. Ее тошнило от его манеры облизывать губы. Ему нельзя доверять, но было что-то в его речи, что вызывало у нее ощущение, что он может говорить правду. Диббс был настроен более скептически.

— Если в том колодце есть тело, я съем свою шляпу, — сказал он.

— Она у тебя хоть есть? Ты не производишь впечатление любителя носить шляпы.

Он широко улыбнулся.

— Если ты наконец поймешь намек и согласишься поужинать со мной, ради тебя я надену дедушкину кепку.

Она закатила глаза, но сердце сделало кульбит. В следующий миг радость исчезла и на грудь навалилась черная туча. Она не заслуживает такого, как Диббс.

— Эй… ты в порядке? — спросил он, касаясь ее локтя.

Она выдавила улыбку:

— Да.

Он чуть сильнее сжал ее руку, Перлайн остановилась и подняла на него глаза, щурясь от заходящего солнца.

— Я серьезно, — сказал он, — ты и я. У нас может получиться.

Она прочистила горло. Несмотря ни на что, в животе затрепетало.

— Я подумаю.

Он улыбнулся:

— Уж будь добра.

Они пошли дальше, солнце еще припекало спины, но понемногу опускалось, и сумерки захватывали окрестности.

Ферма плавно перешла в лес. Диббс шел впереди, приготовив фонарик, чтобы осматривать колодец. Они шли по полузаросшей тропинке, руководствуясь картой Усердия. Высокие деревья дарили тень и желанную прохладу. Впереди стволы расступались и, прямо как и нарисовал заключенный, в центре маленькой полянки стоял сложенный из камней колодец, которому на вид была не одна сотня лет.

Диббс остановился и поднял руку. Перлайн застыла. Он пригнулся и попятился назад. Она последовала за ним по собственным следам прочь от колодца.

Он обернулся через плечо, глядя на нее широко распахнутыми глазами.

— Кто-то идет.

Они поспешно отступили и залегли на землю примерно в ярде от края поляны, скрывшись — она надеялась — за стволом дуба и папоротниками. Тело Диббса пульсировало жаром. Их руки соприкоснулись, и волоски на ее руках встали дыбом. Тишину нарушил скрип ржавых колес. Страх выпустил когти и медленно обжег болью плечи Перлайн, она выгнула шею, пытаясь разглядеть поляну. Ее глаза расширились, когда из-за деревьев вышла высокая фигура в белом, толкая тачку к колодцу.

У Диббса рядом перехватило дыхание.

Наши дни

Несмотря на чехлы и пыль, мало что изменилось. Поднимаясь по лестнице, Любовь вела рукой по перилам, предвкушение билось в сумасшедшем ритме, наполняя ее тело энергией. Она чувствовала, как по венам бежит кровь нового дающего, очищая ее, делая сильнее, лучше. И это не эффект плацебо. Это по-настоящему, так по-настоящему и потрясающе, как и в первый раз, когда она попробовала чистую кровь. Ничто не сравнится с пользой человеческого нектара из невинного источника.

Половицы скрипели под ногами, пока она шла к хозяйской спальне. В углах под потолком серебрилась паутина. Пауки устроили себе дом там, где она не могла.

Любовь тоскливо вздохнула. Сильное желание вернуться на ферму и восстановить общину подняло голову с горящими глазами. Долгие годы она лишь мечтала о подобном, но теперь, вернувшись туда, где все началось, представляла, что сможет это устроить. У нее нет средств, но она найдет способ. В нынешнее время сплошных страданий люди жаждут надежды, а «Вечная жизнь» как раз предлагала надежду. Надежду, любовь и чистоту. Долгую, полноценную жизнь среди единомышленников, которые возделывают землю, как всегда и было заложено природой.

Любовь положила ладонь на дверь спальни. Дерево как будто пульсировало. Ослепленная воспоминаниями, она вошла в комнату, сняла с кровати простынь и забралась на матрас. Она вновь была шестнадцатилетней девушкой, с обнаженной грудью, оседлавшей любовника, который излучал чистоту, словно восхитительный солнечный жар. Она вновь была юной, энергичной, сияющей. И Спаситель был здесь, улыбался, глядя на нее снизу, восхищаясь ее прекрасным обнаженным телом. Они были одним целым, объединясь во плоти, в вере и любви. Вместе они будут жить вечно.

Но он мертв.

В один миг видение разрушилось. Любовь откинулась на кровать и уставилась в потолок. Она не плакала. Она не думала, что когда-либо плакала по-настоящему. Чтобы произвести впечатление, да. По-настоящему, нет.

Неожиданно она почувствовала себя сдувшейся. Пустой. Выпотрошенной, как курица.

Она скучала и по Надежде. По огромной, заботливой учительнице Надежде. Наверное, самой близкой к настоящей матери из всех, кого она знала. Любовь часто гадала, что с ней стало, но никогда не пыталась выяснить. С распада общины прошло девять лет. Она боялась, что большая часть паствы сбилась с пути и вернулась к скучному существованию нечистых масс. Даже Надежда, несмотря на всю ее преданность «Вечной жизни», вероятно, вернулась к традиционному укладу. Больше всего эта женщина дорожила своими отпрысками; она пошла бы на все, чтобы они остались с ней, даже если это означало отвергнуть путь к полному просветлению. Поскольку Усердие оказался в тюрьме, а Верность умерла, Любовь не удивилась бы, если бы Надежда приютила и Старание.

Без руководства Любви и Спасителя Надежда, как и все остальные, потеряет смысл, растеряется и умрет. Так и есть, Благородство лишил себя жизни, она видела в местных новостях. Судя по всему, передоз. Ничтожество. Слабак, совсем как ее мать. Она не знала, что стало с другими членами, да и ей все равно. Смерть придет за ними, они сами виноваты.

Лицо Смирения то появлялось перед глазами, то пропадало, словно мигающая лампочка. Черное, белое, черное, белое. Мертва-мертва-мертва.

Любовь улыбнулась, ощутив вкус крови. Она прикусила язык. Она посмотрела на алую жидкость на пальцах. Часть этой крови чиста, часть испорчена. Ей надо больше чистой крови. Сейчас же.

Мигрень становилась сильнее, словно в мозг забивали гвозди.

Любовь села. Во рту собралась слюна, так сильно ей нужен нектар.

Горя нетерпением вернуться в фургон, она встала с кровати и направилась к двери, но застыла, услышав скрип лестницы.

Наши дни

Лили показалось, что она что-то услышала, как будто скрипнули пружины матраса. Остановившись на лестничной площадке, она прислушалась. Из-за стен дома донесся далекий птичий крик. Пронзительный, звенящий, как у чаек. Когда он замолк, пустые стены заполонила тишина, казавшаяся тяжелее из-за толстого слоя пыли, скопившейся за много лет.

Лили подумала, как давно дом в таком состоянии и почему тут никто не живет. Здание красивое. Надо бы освежить краску на стенах, да хорошенько почистить ковры, и можно жить. Она попыталась представить, кто тут жил, и не смогла. Место казалось стерильным и слишком белым. Не хватало человеческого тепла.

По шее побежали мурашки, и она оглянулась через плечо. Никого. Лили нахмурилась, понимая, что теряет время и что полицейские в любой момент могут вернуться обыскивать дом. Она обрадовалась, что входная дверь оказалась незаперта. И удивилась, не заметив следов присутствия подростков или бездомных.

Лили открывала каждую дверь, быстро заглядывала внутрь, проверяла под кроватями. Никого не было. Сердце сбилось с ритма, когда ее словно ножом пронзила ужасная мысль: «Я могу никогда больше не увидеть своих детей».

Воображение нарисовало их незрячие глаза, струящуюся изо ртов кровь, скрюченные от боли руки, и стало невозможно дышать. Лили прислонилась к стене. Горе накатывало волнами, билось в животе.

«Нет. Они живы. Должны быть. Я все еще чувствую их. Они где-то там. Продолжай. Не сдавайся. Не сейчас. Никогда».

Она вытерла слезы, которые не ощущала. Сейчас не время. Ей надо держаться.

Через некоторое время тошнота отступила. Лили судорожно выдохнула и толкнула последнюю дверь. Явно самая большая спальня в доме. Белая-пребелая.

Лили внимательно осмотрела каждый дюйм комнаты. Взгляд остановился на кровати. Простыни не было. Она кучей валялась на полу, совсем как у Грега.

Плечи закололо, и Лили резко развернулась, прижав руку к горлу. За дверью стояла высокая женщина с длинными черными волосами. Пустые глаза смотрели прямо на Лили. На женщине было просторное белое платье.

— Боже… вы меня напугали! — сказала Лили.

Женщина улыбнулась. В уголках глаз появились морщинки.

— Простите. Не ожидала, что здесь кто-то будет. Испугалась, что вы взломщик. Что вы здесь делаете?

— Я… это ваш дом?

Женщина пристально осмотрела ее с головы до ног.

— Моего покойного мужа.

— Ох. Простите. Я знаю, что не должна быть здесь. Просто у меня пропали дети, и я, ну, я подумала, что они могут быть здесь, — неубедительно закончила Лили, надеясь, что женщина не станет давить.

— Нет нужды извиняться. Я поступила бы так же, если бы пропали мои дети. Как их зовут?

— Ханна и Грегори. Послушайте, простите. Я лучше пойду.

— Нет, подождите. Разрешите помочь. Я знаю дом как свои пять пальцев. Могу проводить вас, показать все укромные уголки. Как знать, вдруг найдете что-то полезное.

Лили благодарно кивнула.

— Спасибо вам. Это было бы хорошо.

Женщина отошла от двери и обвела комнату рукой.

— Как видите, тут ничего нет. Я просто заскочила проверить, найду ли свое старое ожерелье. Где вы уже успели посмотреть?

— Я пошла сразу наверх. Думала… не знаю, что я думала. Простите, я несу чушь. Так вот, я проверила все комнаты на этом этаже, но ничего не нашла. Потом зашла сюда.

— Тогда почему бы нам не посмотреть на чердаке? Идите за мной.

Лили поспешила вслед за женщиной покинуть спальню и выйти в коридор. Присутствие женщины казалось ей странным и настораживало, но у Лили не было другого выбора. Эта незнакомка может помочь ей найти Ханну и Грега.

— Как вас зовут?

Женщина остановилась в конце коридора, встала на цыпочки и потянула люк. Она взглянула на Лили.

— Любовь. А вас?

— Лили, — ответила она, обнимая себя за плечи, несмотря на тепло.

Любовь опустила металлическую лестницу и жестом пригласила ее подниматься. Лили охотно полезла по серебристым перекладинам в темноту.

— Слева от вас шнур, — крикнула Любовь.

Лили дернула шнур, и зажглась слабая лампочка. Она гудела, наполняя большое затхлое пространство пчелиным жужжанием. Плечо сжала чья-то рука, и Лили вздрогнула. Любовь подтолкнула ее вперед и встала рядом, осматривая пространство. Лили отошла, чувствуя себя неуютно рядом с этой женщиной, и оглядела чердак, разочарованная, но в то же время испытывая облегчение, что на деревянных досках ничего не было, кроме единственной вещи, которую подняла Любовь.

— Тут ничего нет, — сказала Лили, разворачиваясь к выходу.

Женщина не шевельнулась. Она поднесла бирюзовое одеяльце к носу. Должно быть, в ткань забилась пыль, но женщина простояла так какое-то время. Момент показался Лили слишком личным, поэтому она выждала еще секунду, потом развернулась и спустилась по лестнице. Вскоре и Любовь бросила одеяльце на пол, спустилась, сложила лестницу обратно и закрыла люк.

Лили на мгновение задержалась с ней рядом, думая попросить показать ей комнаты внизу, но чувствуя ее рассеянность.

Внезапно Любовь подняла голову. Она странно посмотрела на Лили, потом сказала:

— Подождите там минутку. Мне просто надо кое-что взять, потом я покажу вам остальной дом.

Лили не терпелось продолжить поиски, она повернулась к перилам и осмотрела пространство внизу. Дом выглядит пустым. Ханны и Грега здесь нет. И никогда не было. Она зря теряет время.

Она поспешила вслед за женщиной, чтобы сказать ей, что уходит. Любовь вышла из хозяйской спальни и поправила рюкзак на плече. Лили остановилась. Сердце гулко стучало. Она смотрела на рюкзак. Красный с черными точками, в форме божьей коровки.

— Где вы это взяли?

Любовь замешкалась. Осмотрелась вокруг.

— Это? О, нашла.

— Где? Где он был? — спросила Лили.

Женщина снова помедлила.

— А что?

— Он похож на рюкзак моего сына. У него точно такой же. Где вы его нашли?

— Внизу. На кухне.

— Можно мне посмотреть? — Лили протянула руку.

— Да, конечно. Вот.

Лили схватила рюкзак и расстегнула молнию. Внутри лежала пачка чипсов, банан, ингалятор и одна из пластмассовых феечек Грега.

— Это моего сына, — сказала она, подняв глаза. Сердце колотилось о ребра. — Пожалуйста, можете показать мне точное место, где вы его нашли?

— Да, конечно. Идите за мной.

Лили поспешила за женщиной, которая, по ее мнению, шла до ужаса медленно.

— Пожалуйста, быстрее.

Любовь чуть ускорилась. Лили спустилась вслед за ней по лестнице, сверля взглядом ее затылок и мысленно подгоняя.

У подножия лестницы женщина повернула налево и привела ее на кухню. Она дошла до середины просторной белой комнаты, потом остановилась и показала в угол.

— Он был там, лежал на полу. Он показался мне симпатичным, и я его взяла. Подумала, что он может понравиться моей дочери.

Лили побежала в угол и села на корточки, лихорадочно высматривая на полу что-нибудь еще. В голове крутились слова женщины. Что-то в ее голосе было не так. Он звучал… пусто. Она развернулась.

Любовь наблюдала за ней со странным выражением на лице. Она подняла руку и убрала с щеки черную прядь. На рукаве белого платья мелькнуло красное пятно. Наверное, помада. Лили уловила какой-то металлический запах.

Атмосфера изменилась. Лили прочистила горло.

— Как вы сказали вас зовут?

— Можно мне его обратно?

— Что?

— Рюкзак.

— Нет. Это рюкзак моего сына. Надо показать его полиции. Вообще-то, мне надо позвонить им прямо сейчас.

Лили достала из кармана телефон, но он выскользнул из руки и, вращаясь, залетел под кухонный шкафчик.

Женщина вытащила из деревянной подставки нож.

В голове у Лили зашумело, как внутри ракушки. Она уставилась на нож, потом на женщину.

— Что вы делаете?

Ответа не последовало.

Кожа Лили покрылась мурашками.

— Полицейские здесь, на ферме. Я приехала следом за ними.

Щека Любови дернулась, но голос остался ровным.

— Я не хочу делать вам больно. И Грегори тоже. Мы оба не хотим.

— Где он? Пожалуйста. Скажите мне, где он, и можете идти. Я не стану звонить в полицию. Я просто пойду и заберу его.

— Мне надо, чтобы вы сейчас же пошли наверх. Я пойду следом.

Ее тон был жестким, а взгляд ледяным.

Лили уставилась на нож, потом посмотрела в глаза Любови.

— Прошу вас. Ханна с ним? Я просто хочу вернуть своих детей. Пожалуйста.

— Идите наверх. Быстро, — холодно сказала Любовь, показывая на дверь кухни ножом.

— Нет.

Лили сглотнула и постаралась не смотреть на нож.

— Идите или пожалеете.

— Зачем вы забрали моего сына? Ханну тоже вы забрали?

Любовь шагнула вперед и поднесла нож к горлу Лили.

— Идите наверх, медленно. Я пойду следом. Я не буду повторять.

Лили переводила взгляд с ножа на Любовь. Если попытаться сбежать, ее, вероятно, ударят ножом. Если ее ударят ножом, она никогда не сможет найти Ханну и Грега.

Послушная, словно ягненок, она вышла из кухни и подошла к лестнице. Любовь шла следом, направляя Лили наверх, держа нож у ее поясницы.

Лили оглянулась:

— Что вы делаете?

Любовь молчала. Ее молчание сказало Лили все, что ей надо было знать: эта женщина не станет ей ничего говорить. Она ее убьет.

Но Лили не собиралась позволять этого, когда ее дети в опасности.

Едва ее нога оказалась на верхней ступеньке, Лили рванула вперед по коридору. Шаги женщины гремели за спиной. Лили дернула дверь хозяйской спальни, заскочила внутрь, налегла всем весом на дверь и поискала замок. Нащупав маленький металлический шпингалет, она толкнула его на место.

С другой стороны Любовь пинала и лупила дверь. Лили продолжала всем телом давить на единственное препятствие, защищающее ее от нападения. Запор тут простой и маленький, он может не выдержать, если кто-то всерьез решит попасть внутрь, а женщина, похоже, не собиралась сдаваться. Она била дверь кулаками, пинала ногами и пыталась проткнуть ножом; к счастью, дверь держалась, и дыхание Любови становилось все более хриплым и быстрым, неожиданно она успокоилась и затихла.

Лили приложила ухо к дверному косяку. С другой стороны не раздавалось ни звука. Как будто Любовь испарилась в воздухе.

Наши дни

Перлайн с Диббсом лежали бок о бок и смотрели, как на поляну вышла женщина, известная им как помощница учителя в классе Грегори Вудса в Гримстоунской начальной школе, мисс Сара Миллс — Безмятежность Финч, бывший член общины «Вечная жизнь». Словно издеваясь над их затруднительным положением, солнце заливало поляну жидким золотом, придавая лицу молодой женщины свечение. Безмятежность Финч была высокой, крепкой и подтянутой, с темно-рыжими волосами и глазами лани. Ее внешность говорила «воспитатель» или «друг», но внутри она прогнила насквозь, способна похитить невинных детей. И факты говорили сами за себя: она толкала тачку, на которой лежали тела Ханны и Грегори Вудсов.

Лицо Грега закрывал капюшон его лягушачьего комбинезона. Лицо Ханны было хорошо видно над ее пижамной футболкой. Оба ребенка выглядели безжизненными, но по цвету лица Ханны и легкому движению ее грудной клетки Перлайн поняла, что та жива. А вот жив ли Грегори?

«Господи». Сердце колотилось, подмышки стали скользкими от пота.

Безмятежность Финч одна, но вооружена: из ее рюкзака торчит коса. Та самая, которая раскроила череп Коннора Раджа. Перлайн встревоженно присмотрелась к оружию, но не удивилась, разглядев на лезвии засохшую кровь. Эта женщина убила Раджа, а значит, она очень сильная. И правда, мышцы рук натягивали рукава ее белой футболки.

Перлайн задержала взгляд на косе. Зачем она взяла ее с собой? Собирается использовать на детях?

Дрожащими пальцами она отправила сообщение с просьбой о подкреплении.

Диббс похлопал ее по руке. Их глаза встретились. «По моей команде», — произнесла Перлайн одними губами.

Он кивнул, достал дубинку и приготовился оттолкнуться от земли. Она сделала то же самое, не сводя глаз с Безмятежности, которая остановилась в трех футах от колодца и, подняв каждого ребенка, выгрузила их из тачки на землю.

Положив детей рядышком, молодая женщина отошла оценить свою работу. Она склонила голову набок и вздохнула.

Ханна и Грегори лежали лицами вниз на твердой земле, как манекены. Они не двигались. Перлайн смотрела, мысленно приказывая телам подниматься и опускаться; тело Ханны слушалось; Грегори нет. Неужели он мертв? Перлайн посмотрела на косу, с облегчением отмечая, что Безмятежность не спешит ее доставать, но понимая, что она может сделать это в любой момент.

Диббс дышал часто и поверхностно, совсем как она. Перлайн показала ему три пальца и одними губами произнесла: «Три».

Женщина по-прежнему не доставала косу из-за спины. Время имело критическое значение. Ошибиться нельзя.

Безмятежность вытянула руки над головой, как будто разгоняя боль. Она вздохнула и подняла лицо к темнеющему небу, закрыла глаза, повела плечами и встряхнула руки.

Перлайн загнула палец. «Два».

Безмятежность опустила взгляд на детей и запела:

Она повторила песенку, на этот раз быстрее. На слове «утопил» она склонилась над Грегори и перевернула его на спину. Капюшон упал с его личика. Сердце Перлайн сделало кульбит.

Это не Грегори Вудс.

Наши дни

В доме стояла тяжелая тишина. В белой комнате не было часов, невозможно было понять, сколько прошло времени. Наверняка не слишком много. Слишком много значило бы, что Любовь покинула ферму и удрала туда, где держит Ханну и Грега. Теперь, когда она знает, что полиция ее ищет, если дети еще не мертвы, она может их убить.

От этой мысли сердце Лили окатило горячей волной ужаса.

Она еще раз прижалась ухом к двери. Ничего. Она ждет уже долго. Любовь ушла. Уже безопасно. Даже если нет, она больше не может тратить время на прятки.

Отодвинув шпингалет, она повернула ручку и приоткрыла дверь. Петли скрипнули, вызвав холодок по позвоночнику, но Лили открыла дверь шире, чтобы выскользнуть из комнаты и шагнула на лестничную площадку. Горизонт чист. Женщина ушла. Сбежала к Ханне и Грегу.

Лили торопливо пересекла площадку. Под кроссовками скрипел пол, но стены зияли пустотой и дом оставался тихим.

Первым делом телефон. Надо найти его и позвонить в полицию. Он остался в кухне. Когда Лили его уронила, то видела, как он закатился под кухонный шкафчик слева от раковины.

Замерев на лестнице, она прислушалась к малейшим шорохам, но дом был пуст, безлюден. Мертв. Женщина ушла.

Вздрогнув, Лили бегом спустилась по лестнице, повернула налево и поспешила в кухню. Тоже никого, белые поверхности и стены душили своей пустотой.

Встав на четвереньки, Лили сунула руку под шкафчик. Пальцы нащупали пыль, паутину и крошки, но не телефон. По шее побежали мурашки. С плохими предчувствиями она уперлась плечом в деревянную дверцу и потянулась дальше, растопырив пальцы по грязному полу, лихорадочно ощупывая. По-прежнему нет. Ничего, кроме пыли и грязи: остатки покинутого дома, брошенного гнить.

Воздух разорвал громкий хруст стекла и чего-то еще.

Лили резко повернула голову.

В нескольких футах от нее стояла Любовь, волосы упали на глаза. Она склонила голову набок и еще раз впечатала пятку в телефон Лили.

Лили попыталась встать, но Любовь сбила ее на пол и села на спину, придавив собственным весом. Она низко наклонилась, вдавив колени в почки Лили, прижала ее лицо к полу и сказала:

— Рассматривайте это как милосердие. Так вы никогда не узнаете, как они умерли.

Лили сопротивлялась, но Любовь была сильнее и тяжелее. Лили попыталась извернуться, и женщина впилась ногтями ей в голову и навалилась сильнее, вминая ее лицо в пол. Ее скула хрустнула. В лице взорвалась боль. Лили перестала бороться. Обмякла. Голова соображала вяло, медленно — но… может быть… если она обратится к материнскому сердцу женщины, то… может быть, просто может быть…

Любовь приподнялась и занесла нож. Лили перекатилась на спину, ее глаза распахнулись, когда лезвие, сверкнув, метнулось к ее животу. Подняв ноги в попытке защититься, она заорала.

Наши дни

Любовь вытерла нож и убрала его обратно в подставку, мельком глянув на женщину, с удовольствием отметив, что она никуда не денется. Нога Лили сильно кровила. Она была без сознания, вырубилась пару минут назад.

Любовь подумала, стоит ли беспокоиться на этот счет, потом поняла, что бояться нечего. Хоть она и не попала в живот, раны на бедре будет достаточно. Учитывая жалкий вид Лили, скоро она истечет кровью и умрет. Ее не найдут еще несколько недель, возможно, месяцев. А если повезет, то и лет.

Любовь кивнула сама себе. Неважно, что тело женщины будет брошено гнить. Ее мечта основать новую общину на ферме была глупой. Это неподходящее место: слишком много воспоминаний. Слишком много связи с прошлым. Они с Безмятежностью найдут другое место, лучше, безопаснее. Как только шумиха, поднятая СМИ вокруг пропажи детей, уляжется, они найдут место для новой паствы. Время пришло. Она готова, как и Безмятежность. Они накопили наличные и ждали достаточно долго.

Массируя висок, Любовь вернулась в спальню, закинув рюкзак мальчика на плечо. На подоконнике стояла голубая чашка Петри, которую она хотела забрать в фургон. Сувенир из прошлого. Из этой чашки Спаситель впервые публично испил чистую кровь. Там была и ее кровь, и она с радостью отдала ее. Для Любови чашка символизировала ее вступление на путь к полному просветлению. Она хотела забрать ценную вещь с собой и использовать ее вновь в новой общине.

Кончики пальцев покалывало, пока она убирала чашку в рюкзак, расправляла простыню на кровати и в последний раз обводила комнату тяжелым взглядом, прежде чем вернуться в коридор, спуститься по лестнице и выйти из дома. Заперев дверь, она убрала ключ в карман и вернулась по своим следам через двор в лес.

Когда Любовь уже вошла под деревья, странный звенящий крик заставил ее взглянуть налево. Он был наполовину человеческим, наполовину звериным. Она колебалась, стоит ли идти к колодцу, чтобы убедиться, что все в порядке. Она была уверена в последнем. Лили сказала, что здесь двое полицейских, но это вранье. Дети под успокоительным; Безмятежность сбросит их в колодец с минимальными затратами времени. Возможно, дочь уже вернулась в фургон. Кроме того, Любовь устала. Пырнуть женщину ножом отняло слишком много сил, и ей требовалось больше крови дарителя.

Теперь она шла медленнее, мигрень усилилась. В какой-то момент стало так плохо, что пришлось остановиться, и ее вырвало. Любовь поморщилась от запаха и вида окрашенного розовым содержимого своего желудка, смешанного с землей. Сказав себе, что скоро сможет прилечь в фургоне, она потащилась вперед, обхватив голову руками и сморщив лоб от боли.

Белизна фургона чуть не раздавила ее. Внутри есть болеутоляющее, и она может выпить еще крови. Может, она даже не станет смешивать ее с водой; чем меньше разбавляешь, тем кровь чище, а ей сейчас эта чистота нужна больше, чем когда-либо.

Еще немного, всего несколько шагов. Любовь схватилась за дверную ручку, нажала и открыла дверь. Не потрудившись закрыть ее за собой, она поспешила в свой временный дом, через маленькое пространство в крошечную ванную. Внутри Любовь завозилась с дверцами шкафчика, достала пачку болеутоляющего и проглотила две таблетки, запив водой из крана. Она взяла шприц, вышла из ванной и поспешила во вторую спальню, где лежал до сих пор спящий дающий.

Любовь присела на край кровати, вытащила руку дающего из-под простыни, нашла вену и приставила иглу к нужному месту. Руки дрожали из-за скрежета в голове. К горлу подступила тошнота. Она сделала пару успокаивающих вдохов и застыла, услышав сирены. Они нашли Безмятежность и вызвали подмогу? Сейчас тут будет толпа полицейских?

Ее кровь застыла. Если Безмятежность еще не вернулась, должно быть, что-то пошло не так. Возможно, ее обнаружили полицейские. Приведет ли Безмятежность их сюда, к фургону? Вопрос не имел ответа.

Она думала быстро. Принятие решения не заняло много времени. Так было всегда. Когда речь шла о жизни или смерти.

Времени ждать дочь нет. Ей придется пожертвовать своей рабочей пчелой и надеяться, что та выберется самостоятельно. Безмятежность важна и полезна, но самое главное — избежать поимки. В тюрьме невозможно достать чистую кровь, невозможно продолжать свой путь к вечной жизни. Если ее посадят, ее судьба будет предрешена и она умрет жалкой смертью, а все ее существование окажется напрасным. Она фактически подпишет себе смертный приговор, а этого нельзя допустить. Жизнь дана для жизни, и у нее есть стремления, мечты о новой общине под ее полным руководством. Группа чистых созданий, не запятнанных ограниченными людьми.

Она посмотрела на спящего ребенка, и у нее заболело сердце. Эти вены качают такой сладкий нектар по маленькому тельцу; один укол шприца, один глоток — и этот нектар окажется в ее теле, даруя так необходимую ей чистоту, но… полиция едет. Если они найдут здесь дающего, она может попрощаться со свободой и поздороваться со смертью.

Любовь раздраженно почесала грудь. Она может уйти сейчас, быстро уехать с дающим, дав ему еще одну дозу успокоительного, чтобы он наверняка молчал. Дающий был идеальный, невинность в самом расцвете, но… если сюда едет армия полицейских, дороги заблокированы, ее остановят, осмотрят фургон. В этом крошечном пространстве спрятать дающего просто негде. Полиция узнает, что она сделала.

А этого нельзя допустить.

Сердце упало. Пальцы прекратили чесать.

Вся работа насмарку. Как бы ей ни хотелось, она не может взять дающего с собой.

Любовь прикусила щеку, чтобы не закричать, потом резко кивнула. Нельзя, чтобы полиция обнаружила в фургоне дающего. У нее нет выбора. Придется оставить его здесь, в лесу. И ни за что нельзя дать ему заговорить. Оставшись в живых, он станет изрыгать тонны лжи; та малость, чему он стал свидетелем, польется из его уст, как нечистая кровь, обрушивая на людские уши чудовищную версию событий из-за своего неведения. Грегори Вудс расскажет всем про Безмятежность и обещание феи, и письмо, и это в конечном счете приведет их к ней.

В кухне есть нож. Грегори спит. Он ничего не почувствует. Она может перерезать ему горло в лесу, оставить там и уехать. Да. Это сработает. Тогда, если полиция ее остановит, они не найдут его в фургоне. А когда они обнаружат труп в лесу, он будет мертв и таким образом не сможет ничего рассказать.

Единственный положительный момент в смерти. Мертвые не разговаривают.

Стремительным шагом Любовь вышла из спальни и поспешила в кухню за ножом.

Наши дни

Перлайн пыталась понять, что видит. Ребенок в лягушачьем комбинезоне не Грегори. Даже не мальчик. Девочка с рыжими волосами. Девочка с худым, бледным личиком и носом кнопкой. Девочка, чье лицо вытатуировано в ее мозгу. Маленькая девочка, которую она не чаяла больше увидеть.

Изабель.

Пропавшая дочурка Фэй Харт.

Подросшая, похудевшая. Изабель. Несомненно.

Зрение Перлайн затуманилось. Лицо Фэй то всплывало, то исчезало, пятно страданий и скорби, проблеск ослепительной надежды.

На языке разлилась кислота. Разум рыдал от облегчения, а сердце колотилось от страха. Она словно покинула собственное тело; парила, свободная, просто сгусток эмоций, водоворот света и тени. Должно быть, ей показалось — но глаза не врали, и в глазах Диббса была та же правда. В блестящей влаге и напряжении, вибрирующем между их телами.

Изабель. Все это время она была жива. Ее не разрубили на куски и не прикопали в лесу, не завернули в полиэтилен и не утопили в море. Ее не изувечили и не разорвали. Ее тело целое, безукоризненное. На ней ни царапинки, по крайней мере на видных местах.

Она ее нашла. Они ее нашли. Вместе. После четырех ужасных, мучительных лет. Но жива ли Изабель? Ее маленькое тельце лежит без движения. Без признаков жизни. Призрачно-белая кожа, бескровные губы. И нет времени проверять.

Пульс Перлайн зашкалил: если здесь Ханна и Изабель, то где Грегори? Уже мертв? Она нашла Изабель, но он до сих пор пропавший. Сына Лили Вудс здесь нет. Другая мать остается без ребенка.

Может, еще не поздно спасти и его тоже.

Перлайн посмотрела на Диббса, уронила руку, вскочила на ноги и выбежала на поляну. Диббс не отставал. Они выскочили, как один, подняв дубинки.

Безмятежность Финч уставилась на них широко распахнутыми глазами, держа Изабель в руках. Ханна лежала у ее ног. Коса появилась у нее из-за спины, как дьявольские вилы. Между ними лежал колодец, черный и зияющий.

— Положите Изабель и отойдите от детей, — громко и твердо велела Перлайн. — Лягте на живот и сложите руки за спиной.

Безмятежность посмотрела на Перлайн.

— Прошу вас, — тихо взмолилась она, чуть не плача. — Она меня заставила. Я не хотела связываться со всем этим. Они забрали меня, когда мне было шесть лет.

— Дети ранены? — спросила Перлайн, делая шаг к ней.

— Нет, просто под успокоительным, — сказала Безмятежность, — и я не собиралась им вредить. Я освобождала их.

— Снимите рюкзак и бросьте его сюда, потом лягте на живот и сложите руки за спиной, — крикнул Диббс.

Женщина сделала, как он сказал. Она слушается. Идет на сотрудничество. Хороший признак.

— Не сюда, — сказала Перлайн, делая еще шаг к Ханне и Изабель, — туда, подальше от детей.

Безмятежность отползла на коленях назад, потом легла на живот и сложила руки на пояснице.

— Прошу вас, я спасала их. Она велела их убить. Я сказала, что убью, но это была ложь. Я просто притворялась, чтобы помочь им сбежать.

— Мы уже вызвали подкрепление. Они едут, — сказала Перлайн, и ее слова подчеркнул вой сирен.

Диббс убрал дубинку на пояс и поспешил к Ханне Вудс. Глаза Безмятежности метнулись к нему.

— Почему, — сказала Перлайн, убирая дубинку на пояс и доставая наручники, — вы вытащили их из тачки здесь, если — как вы утверждаете — спасали их?

В прекрасных глазах Безмятежности Финч заблестели слезы. Она вывернула голову вверх и всхлипнула:

— Я собиралась оставить их здесь. Она сказала мне бросить их в колодец, но я не собиралась этого делать. Я хотела оставить их здесь, потом вернуться и сказать ей, что все исполнила, чтобы она уехала. При первой же возможности я собиралась позвонить вам, в полицию, и рассказать, где их найти. Клянусь. Я говорю правду. Я работаю с детьми. Я люблю их. Я ни за что не смогла бы…

— Хватит, — перебил ее Диббс. — Скажите, где Грегори Вудс, и, может быть, мы вам поверим.

Перлайн подошла к ней.

— Нам известно, что вы написали Грегори письмо с указаниями прийти к вам домой. Нам известно, что вашим приемным отцом был Энтони Финч и что он возглавлял секту, членами которой были вы и ваша приемная мать, Любовь. Нам известно все. Не стану врать, выглядит плохо, даже очень, но скажите нам, где Грегори, и это поможет вам.

Безмятежность, вся в слезах, уткнулась лицом в землю. Диббс наклонился и взял на руки Ханну, а Перлайн встала на колени, чтобы надеть наручники на женщину. В этот миг Безмятежность перекатилась в сторону.

Перлайн дернулась за ней, но молодая женщина оказалась слишком быстрой: она вскочила на ноги, подхватила Изабель и бросилась в лес.

Раздумывать было некогда. Перлайн побежала.

Женщина была быстрой. «Боже мой. Слишком быстрой».

Давно Перлайн так не бегала, все тело кричало от усилий. Игнорируя боль, она прибавила. Вспомнила, как убегала от отца, и побежала быстрее. Сейчас она бежала не от него, а за ним; он и эта женщина два сапога пара, злые и опасные, и ей надо спасти невинную маленькую девочку от жизни в ужасе и одиночестве. Пусть она никогда не освободит себя, но она может — и освободит — Изабель. Вот и все. Если она потеряет ее сейчас, то никогда не простит себе.

Деревья стали препятствиями, ветви жалили руки. Корни поднимались с земли, словно змеи, солнце скрылось, и тени обступили ее, преследуя и удушая. Перлайн сморгнула пот, подавила приступ леденящего кровь ужаса и побежала так быстро, что горло обожгла кислота.

Под деревьями пронесся крик, и Перлайн увидела, как Безмятежность упала. Она же несла Изабель!

Нет-нет-нет. Страх нанес резкий удар, в воображении Перлайн возник образ Изабель, проткнутой веткой. Она побежала, прорываясь сквозь деревья.

Безмятежность пыталась поднять Изабель. Вокруг была кровь — много крови — и было сложно сказать, чья она. Кровь забрызгала листья на земле.

Перлайн отпихнула женщину с дороги и резко пнула ее в живот. Безмятежность зарычала и свернулась клубочком. Перлайн встала на колени и перевернула Изабель на спину.

Маленькая девочка не дышала. Кровь текла из ее крошечного носика на губы, вниз по подбородку и на лягушачий комбинезон, превращая зеленую ткань в коричневую. Из-за крови волосы прилипли к щекам. Грудь не шевелилась, кожа была белой. Слишком белой. Пепельной. Тени окружили веки. Слишком поздно. Должно быть, она ударилась головой, когда Безмятежность упала.

Перлайн поспешила перевернуть ее на живот и осмотреть затылок, ощупала голову в поисках раны, но не нашла следов травмы. Перевернув ребенка обратно, она прижалась к маленькой груди ухом. Ничего. Ни движения. Ни стука сердца. Никаких признаков жизни.

Слишком поздно. Ты опоздала. Она мертва. Ушла. Все кончено.

Перлайн не могла думать. Не могла ничего, кроме как глазеть на бледное, неподвижное личико Изабель.

Безмятежность попыталась встать. Перлайн резко развернулась и прижала ее к земле.

— Она мертва, — сказала Перлайн, отчаянно желая, чтобы это было неправдой.

Сердце ее билось сильно и медленно. Сознание поглотила черная пелена. Мышцы свело от отвратительной ярости.

Округлившиеся от ужаса глаза Безмятежности метнулись к Изабель.

— Нет. Не может быть. Я не специально — я никогда этого не хотела. Я пыталась ее спасти. За эти годы мы сблизились. Я люблю ее. Вы должны мне верить.

Перлайн завела запястья женщины за спину и защелкнула наручники. Ее мысли стали черными, такими мрачными, что она испугалась, что не сможет отвечать за свои действия, если женщина произнесет еще хотя бы слово. Не в состоянии посмотреть на тело Изабель, Перлайн вздернула женщину на ноги и достала телефон. В голове странно подвывало, словно собака, умоляющая прекратить ее страдания. Она думала о том, как ей придется докладывать о сегодняшних событиях и объявить о смерти Изабель, слово за словом, и разум заволокло черным, удушающим отчаянием.

Безмятежность что-то говорила. Перлайн посмотрела на нее, сфокусировалась на ее лице, на ее голосе. Молодая женщина смотрела на тело Изабель и показывала пальцем.

— Смотрите.

Перлайн опустила взгляд на девочку. Сердце пропустило удар.

Глаза Изабель были широко открыты и неподвижны, но не пусты.

«Господи боже. Она жива».

По щекам Изабель текли слезы. Она посмотрела на Перлайн и прошептала:

— Я хочу домой.

Перлайн не могла говорить.

Тело действовало само. Не отпуская руки Безмятежности Финч, она помогла Изабель встать.

Сквозь деревья к ним продрался Диббс, крепко прижимающий к груди Ханну.

— Ты в порядке? Я не мог вас найти. Я…

Он остановился. Присмотрелся.

Облегчение на его лице было неизмеримо. Перлайн захотелось броситься в его объятия, и она чувствовала, что он хочет того же. Их глаза встретились, и они улыбнулись друг другу. Они оба живы. Как Изабель и Ханна. Но что с Грегори?

Наши дни

Лили подождала, пока закроется дверь дома, и только потом открыла глаза. Бедро разрывало от боли, скула пульсировала. Она попыталась встать. Перед глазами замелькали звезды, Лили почувствовала позывы к рвоте и ее чуть не вывернуло. Кухня качалась. Лили закрыла глаза, зная, что должна двигаться. Ее дети у злобной суки. Ханна и Грег где-то поблизости. Если она будет быстрой, то сможет проследить за Любовью до того места, где та держит детей, и спасти их. Надо только найти способ побороть боль, отрешиться от нее.

Лили медленно выдохнула. Представила Грега и Ханну избитыми и связанными. Использовала ужасный образ, чтобы заглушить мучения.

Дыша так же, как много лет назад во время схваток, она подняла руку, схватилась за столешницу и подтянулась на ноги. Движение вызвало ощущения, как будто в нее снова всадили нож. Боль пронзила тело, вынудив закричать. Все тело дрожало, как будто от удара током, но она вцепилась в столешницу и заставила себя подняться на ноги.

Она выпрямилась на трясущихся ногах. Кое-как проковыляла с кухни в коридор, оставляя за собой кровавый след. Поскуливая, дернула входную дверь, на случай если та окажется незаперта, — безуспешно. Глаза наткнулись на ряд прибитых к стене крючков. На самом дальнем висел одинокий ключ. Лили схватила его и сунула в дверь, замок щелкнул. Вперед. Она открыла дверь и похромала наружу.

Солнце горячим шаром все еще висело в розовеющем небе, воздух был густым и неподвижным. Лили повернула и захромала по двору, внимательно выглядывая любые следы женщины, которая ударила ее ножом, но место казалось заброшенным. Никаких признаков инспектора Оттолайн или сержанта Диббса. Лили подумала было позвать на помощь, но ей не хотелось, чтобы Любовь услышала. Ее охватила паника, что она не сможет найти женщину, и она едва не заорала, когда боль прострелила вверх по ноге и в спину. «Продолжай идти». Жадно глотая воздух, Лили на пару секунд прислонилась к стене, после чего, хромая, обогнула угол дома.

Лили остановилась: между деревьями впереди мелькнуло что-то белое. На несколько мгновений тошнота лишила ее способности дышать, потом прошла, когда бедро окатила новая волна огня. «Шевелись».

Застонав, Лили заковыляла как можно быстрее. К горлу подступила желчь, но Лили проглотила ее. Кровь оставляла след за ней, пропитывая джинсы и утяжеляя их. Не в состоянии больше напрягать мочевой пузырь, Лили расслабилась. По ноге заструилась горячая жидкость и попала в кроссовок, смешавшись с кровью и окрасив язычок в алый цвет. Кровь пропитала носок. Боль охватила все тело, и Лили застонала, но упрямо шла в сторону леса.

Ее окружили деревья, высокие и густые, создав плетеный полог из света и тьмы. Что-то мелкое шмыгнуло вверх по стволу дуба, заставив ее резко повернуть шею.

«Иди. Не останавливайся».

Лили услышала звуки рвоты и увидела впереди белую фигуру — дернулась вперед и споткнулась о корень. Ослепнув от паники и боли, попыталась подняться, но ноги не слушались. Лили представила, как Любовь вонзает нож в Грега и Ханну, как сделала это с ней, и впилась ногтями в землю. Прижимаясь животом к жесткой земле, Лили ползла следом за женщиной, которая исчезла среди деревьев, словно призрак.

Из горла вырвался беззвучный вопль. «Шевелись».

Ветки, корни и крупный песок рвали футболку и царапали живот, но она ползла вперед, зарываясь ногтями в землю и используя силу верхней половины тела, чтобы тащить себя за Любовью, чьи шаги сильно замедлились.

Скрипя зубами, Лили решила еще раз попробовать встать. Она ухватилась за поваленное дерево и подтянулась на ноги. Ноги держали ее, и она переползла через ствол и поковыляла к чему-то большому и белому, небрежно скрытому ветвями.

Через несколько секунд она увидела фургон, прицепленный к зеленой «Воксхолл Астра». Обогнув машину, Лили похромала к двери. Вдалеке завыли сирены, и она помедлила, повернувшись на звук, который становился все громче, однако недостаточно громким, чтобы означать, что помощь близка или точно направляется в их сторону.

Внутри фургона что-то глухо стукнуло. Тяжело дыша, Лили приблизилась к двери.

Наши дни

Диббс отнес Изабель и Ханну в машину, взвалив по одной на каждое плечо, и остался с ними. Подкрепление на ферму еще не прибыло, но Перлайн не могла ждать ни секунды, ведь Грегори Вудс по-прежнему неизвестно где.

Крепко держа локоть Безмятежности, она всмотрелась в пустые глаза молодой женщины. Совершенно безэмоциональное выражение лица бросало в холод.

— Где он? — спросила Перлайн, вздергивая ее на ноги.

Безмятежность посмотрела на деревья и пожала плечами.

Перлайн резко развернула ее.

— С кем он? Он с Любовью? Он жив?

При имени матери щека женщины дернулась, но она ничего не сказала и снова пожала плечами.

В груди Перлайн заплескался гнев, и она стиснула кулаки от острого желания ударить женщину.

— Он пострадал? Где он?

Безмятежность посмотрела в землю и закрыла глаза.

— Послушайте, если вы скажете мне, где он, я замолвлю за вас словечко.

Безмятежность подняла голову:

— Что вы скажете?

— Скажу, что вы помогли расследованию. Если мы найдем Грегори, благодаря вашей информации, я сделаю все возможное, чтобы вам сократили срок. Я поручусь за вас в суде. Расскажу, что вы пошли на сотрудничество. Что вас принудили.

Безмятежность смотрела ей в глаза. Ее взгляд был холодным и расчетливым.

Перлайн внутренне вздрогнула: эту женщину не принудили. Безмятежность Финч играет свою игру, и у нее хорошо получается.

Ее опять тряхнуло от желания наброситься на Безмятежность и выбить из нее правду. Стиснув зубы, она подавила порыв. Она не склонна к насилию. Она не ее отец. Опять-таки, причинить боль кому-то, чтобы спасти невинного ребенка, не в ее стиле. Это совершенно другое.

Пульс Перлайн участился. Тело напряглось.

Женщина вздохнула, будто от скуки.

— Нет.

С груди словно камень свалился, когда по венам пробежало понимание, что она должна делать.

— Вы уверены?

Женщина холодно уставилась на нее.

— Да.

— Тогда пойдете со мной, — сказала Перлайн, потянув ее к колодцу.

На лице Безмятежности промелькнула тревога.

— Что вы делаете?

— Вот что.

Она сделала подсечку, надавила на затылок женщины и наклонила ту над колодцем, удерживая за наручники от падения.

— Скажите мне, где он, — сказала Перлайн женщине на ухо.

Безмятежность затрясло.

— Если не скажете, я вас столкну.

Женщина уставилась в темную пустоту колодца.

Перлайн тоже посмотрела вниз. Из сумрака поднимался запах застарелой влаги. Мох и вьюны оплетали камни, словно кишки.

— Когда приедет подкрепление, я скажу, что вы сопротивлялись, а я защищалась.

— Вы не станете. — Голос Безмятежности дрогнул.

Перлайн дернула ее вверх и посмотрела прямо в глаза. Она улыбнулась и попыталась воссоздать безумное выражение, которое появлялось на отцовском лице каждый раз, когда он ее бил.

— Стану. Ради спасения невинного ребенка я пойду на все.

Лицо Безмятежности Финч помрачнело. Она сглотнула, облизнула нижнюю губу.

— Вы серьезно насчет замолвить за меня словечко?

Перлайн кивнула. Она ждала, надеясь, что женщина ей поверила.

С помертвевшими глазами Безмятежность сказала:

— Он в лесу, с моей матерью.

Перлайн вздернула ее на ноги.

— Показывайте.

Безмятежность повела ее прочь с поляны под деревья.

Тучи скрыли последний проблеск солнца, и небо стало серым. С исчезновением света просветы между ветвями превратились в длинные черные щели. Кроны набросили тени на лесную землю, и тихий ветерок шевелили листья, словно дыхание.

По спине словно прошлись ногтями. Перлайн вздрогнула и велела Безмятежности поторопиться. Женщина послушалась. Перлайн крепче сжала ее локоть, опасаясь, что ее молчание и мнимое послушание значат, что она что-то задумала. Чувствовалось в ней что-то нечеловеческое, отсутствие раскаяния, ужасающий недостаток эмпатии. С этой женщиной нельзя расслабляться. Ни на секунду.

Ей пришло в голову, что Безмятежность ведет ее вглубь леса, подальше от Грегори, но она все равно шла дальше. У нее нет других зацепок, а женщина шла так, будто знает куда, что вселяло в Перлайн надежду.

И тут она услышала крик.

Наши дни

Любовь стояла в дверях фургона, бледная как молоко, сжимая в правой руке нож, а в левой — ключи. Ее глаза потрясенно округлились. Лили почти улыбнулась. «Не ожидала увидеть меня здесь, да?»

Любовь заколебалась, потом бросила взгляд на «Астру».

Сердце Лили сделало кульбит. Она собирается уехать туда, где держит моих детей.

Их взгляды встретились.

Лили вздернула подбородок:

— Где они?

Любовь улыбнулась. Она выглядела спокойной, почти доброй.

Лили облизнула губы:

— Где мои дети?

Любовь окинула взглядом тело Лили и уставилась на ее кровоточащую ногу.

— Где Ханна и Грег? — спросила Лили, ковыляя ближе.

Улыбка Любови растаяла. Она подняла подбородок и покачала головой:

— Никогда не понимала таких людей. Недалеких и слабых. Мы лишь хотим предложить лучший образ жизни, но вы все слишком боитесь исследовать то, что грозит выйти за границы ваших драгоценных традиций.

Лили не знала, что сказать. Слова приходили и уходили. Язык как будто прилип к небу. Она посмотрела на нож в руке женщины.

Любовь прищурилась:

— Вы ужасная мать. Грегори пришел к нам из-за вас. Он в ужасе, и это понятно. Вы привели его в этот мир только для того, чтобы умереть. Вы не можете предложить своим детям ничего, кроме короткой, жалкой жизни, а я могу предложить им шанс жить вечно. Вы выбираете умирать, дать умереть вашим детям. Я выбираю жизнь. Вы думаете, что я безумна, но что безумнее? Приводить детей в мир, обещающий смерть, или приводить их в мир, обещающий вечную жизнь?

Эта женщина сумасшедшая. Это видно по ее глазам: убежденность в своей правоте, в том, что Лили и любой, кто не разделяет ее убеждений, безумен. Безумен, никчемен и стоит у нее на пути. Никакие слова не заставят Любовь передумать. Ущерб нанесен очень давно. Кем или чем, Лили не знает, и ей все равно. Все, что ее заботит, это разговорить чокнутую суку.

Лили похромала вперед.

— Нет ничего важнее, чем жить вечно, — сказала Любовь, — как всегда говорил мой муж, цель оправдывает средства.

Лили уставилась на нее. Она не отправляла Грега в руки этой сумасшедшей, эта чужачка обманом проникла в их жизнь и забрала его, потому что свихнулась. Это не комплекс бога, это что-то другое. Что-то глубокое и темное, чего ей никогда не понять.

Она смотрела в безумные глаза женщины.

— Может, я и не лучшая мать в мире, но я люблю своих детей.

Любовь моргнула и склонила голову набок. Волосы упали на лицо, но не смогли скрыть промелькнувшее замешательство.

— К чему это вы? — спросила она, крепче сжав нож.

Лили замялась. В общем-то, ни к чему. Она просто тянет время. Если она сумеет заговорить Любовь, то может быть полиция успеет помочь.

Умоляя взглядом, она ковыляла ближе к фургону, подняв руки. Бедра опоясывала боль. Невидимая игла расковыривала мышцы по кусочку.

Любовь прищурилась. На виске билась венка.

— Уходите, и я позволю вам жить.

— Вы бы ушли, если бы кто-то удерживал вашу дочь?

— Да, если бы это значило, что я выживу. Конечно ушла бы. Любой ушел бы. Надо быть сумасшедшим, чтобы не уйти.

Лили моргнула от иронии. Бедро жгли раскаленные угли. Тело потряхивало.

— Вы ошибаетесь. Настоящие родители никогда не оставят своего ребенка в беде. Большинство умрет, чтобы защитить своих детей, и я в том числе. Для меня в мире нет ничего важнее Ханны и Грегори. Так что я не уйду, потому что не могу. Я не могу позволить такому чудовищу, как вы, навредить моим детям. И не дам. Я лучше умру, чем увижу, как они страдают.

Любовь обвела языком десны. Она так крепко сжимала нож, что побелели костяшки пальцев. С ее губ сорвался лающий смех, и она перевела взгляд на деревья.

— Слишком поздно. Безмятежность уже сделала это.

— Сделала что? — прохрипела Лили.

Любовь наблюдала за ее лицом.

— Освободила их.

— Что вы имеете в виду? Она отпустила их? Куда? Где они?

— Не в этом смысле, — сказала Любовь. — Она закончила их страдания.

Лили нахмурилась, силясь понять, что значит «закончила их страдания»? Так говорят люди про домашних животных, когда усыпляют их…

И тут ее ударило понимание. В голове зашумело. Фургон будто накренился.

— Нет. Я вам не верю.

Но даже произнося эти слова, Лили видела правду в глазах Любови. Ее мир рухнул, и она упала на колени. В легких не осталось воздуха, как не осталось его в лесу и вообще в целом мире. Сознание погасло. Перед ней разверзлась абсолютно черная бездна, бесконечная и ужасающая.

Любовь наблюдала за ней пустыми глазами, склонив голову.

— Мне жаль, но это к лучшему. Они все равно рано или поздно умерли бы из-за той жизни, что вы выбрали для них.

Зрение Лили затуманилось.

— Убейте меня.

— Что?

— Сделайте это. Просто убейте меня.

Любовь заколебалась. Она посмотрела на нож в руке и улыбнулась.

— Не волнуйтесь, если вы вскоре не доберетесь до больницы, то умрете. Я и так уже потеряла слишком много времени.

Она развернулась, а Лили подняла голову: ей вдруг показалось, что внутри фургона раздался какой-то звук.

Любовь так и застыла вполоборота, ее спина напряглась.

— Мамочка?

Лили вздрогнула. Ее голова повернулась на тихий голос.

— Мамочка?

«Мой малыш жив».

— Мамочка!

Любовь поморщилась. Лили бросилась вперед, впечатав женщину спиной в фургон. Любовь сопротивлялась, шипела и рычала, колотя кулаками по голове Лили. С губ Лили сорвался животный крик. В горле стояла кровь. Она ослепла от слез. Края сознания затягивала чернота, но она цеплялась за реальность.

«Не… останавливайся».

Хотя каждая клеточка тела молила о пощаде, она заставляла руки подниматься и опускаться, тело двигаться и сражаться, разум работать.

Через несколько секунд Любовь осела. Она застонала и перестала сопротивляться.

Лили покачнулась.

— Грег? Детка?

— Мамочка!

Дрожа всем телом, она на четвереньках заползла в фургон, подняла руку и тронула дверь. Та открылась.

Внутри, на кровати сидел Грег. Связанный.

«Живой».

Он протянул к ней ручки. Он что-то говорил, но она не могла сосредоточиться, не могла понять. Его слова звучали приглушенно, как будто кто-то забил ее уши ватой.

Лили потянулась к нему и закричала, когда спину прошило болью, словно раскаленной кочергой. Она обернулась. Любовь выдернула нож из ее плеча, перелезла через нее на матрас и занесла нож над головой Грега.

В просвете между рукой и головой Любови Лили видела расширенные глаза Грега, который понял, что сейчас случится. Она попыталась двинуться, но поврежденное плечо сделало это невозможным.

Грег привязан к кровати. Ему не сбежать. С криком он отползал, пока не уперся спиной в стену. Любовь подобралась ближе к нему, волосы струились по лицу, словно нефть.

Мозг велел Лили подняться, оттащить Любовь, но тело не слушалось. Из глаз лились слезы, и она беспомощно смотрела, как Любовь поднесла лезвие к горлу Грега.

— Мамочка? — позвал Грег, в панике распахнув глаза.

Не в состоянии пошевелиться, Лили смотрела, как Любовь прижала острие ножа к нежной коже ее сына. Показалась капелька крови. Любовь вздохнула. Она крепче сжала нож, так что костяшки пальцев пожелтели, и прижала лезвие к шее Грега. Лили попыталась заговорить, сказать Грегу, что спасет его, но губы не слушались. Грег заплакал. Протянул ручки к ней.

— Мам-мочка. Мам-мочка, по-помоги, по…

В комнату ворвалась какая-то тень и бросилась к Любви. Вцепилась в плечи женщины, оторвала ее от Грега и сбросила с матраса.

Любовь откатилась на коврик рядом с кроватью. Она хрипло вскрикнула, прижала руки к груди и перекатилась на спину. В груди торчал нож. С губ срывались хрипы, она вытаращилась на инспектора Оттолайн и рвано вдохнула, с пустыми от ужаса глазами.

Инспектор смотрела, но ничего не предпринимала.

Ладони Любови судорожно сжались на рукоятке ножа — раз, другой — потом соскользнули и упали на пол. Изо рта потекла кровь. На ресницах повисли слезы, словно роса, а вокруг лезвия распустилось кровавое пятно, словно лепестки мака. Темно-красная влага расползалась все больше, пропитывая платье, окрашивая хлопок в алый цвет, подбиралась наверх к горлу, чтобы слиться с окровавленным лицом, и вниз к чреву, пятная красным нижнюю половину тела.

Когда кровь пропитала пах, грудь Любови замерла.

Мертва. Злая ведьма мертва.

Инспектор Оттолайн начала развязывать Грега.

Несмотря на боль, Лили сопротивлялась желанию поддаться забытью, не отрывая глаз от сына вплоть до того момента, когда инспектор Оттолайн подняла его с кровати, посмотрела на нее и сказала:

— Грег в порядке. Ханна в порядке. Теперь они оба в безопасности.

Шаги в коридоре. Она идет.

Перлайн смотрела на Изабель, сидевшую на больничной койке, белую как простыня, с пустыми глазами. С того момента, как они вышли из леса, она не произнесла ни слова. Как будто пережитое лишило ее голоса. Как будто речь требовала слишком больших усилий.

Была в этой маленькой девочке какая-то жесткость, разрывающая сердце Перлайн. Она так много испытала. Любовь с Безмятежностью украли у Изабель четыре года невинности, четыре года, которые она должна была прожить в любви и безопасности, дома со своей настоящей семьей, где чувствовала бы себя защищенной, а не в чужом жилье с двумя неуравновешенными незнакомками. Любовь и Безмятежность необратимо навредили ей. Травма, которую они нанесли Хартам, навсегда изменила жизнь семьи. Восстановление будет долгим и трудным для всех участников. Хотя Изабель нашли живой, это не назовешь счастливым концом.

При взгляде на маленькое личико Изабель, желудок Перлайн сжался. Она положила конец неволе девочки, но не ее страданиям. Со временем, после многих лет терапии, эти страдания побледнеют в памяти, но ничто не возместит эти потерянные годы и ничто не вернет ту прежнюю Изабель. Та личность исчезла, умерла, как сама Любовь.

Перлайн повернулась на звук открывшейся дери, и в палату вошел медбрат. Он улыбнулся Изабель, которая не поднимала глаз от своих рук. Следом за медбратом вошел еще один человек. Перлайн напряглась и выдавила улыбку, но Фэй Харт смотрела только на ребенка на кровати.

Миссис Харт остановилась чуть поодаль, глаза ее рыскали по дочери, впитывая каждую деталь. Кажется, прошла вечность, прежде чем она прижала ладони к груди.

— Изабель? Изи? Малышка?

Изабель подняла голову и уставилась на Фэй Харт. Время остановилось в ожидании, но девочка продолжала молча смотреть. Ни намека на узнавание, ни малейшего проблеска радости или облегчения, ничего. Маленькие детские ладошки вяло и безжизненно лежали на коленях, грудь была так неподвижна, что девочка могла сойти за мертвую.

Фэй взглянула на Перлайн широко открытыми глазами. Лицо молодой женщины лишилось всех красок, а губы задрожали.

В сознание Перлайн закралось ужасающее сомнение. Она тряхнула головой, но мысль не отступала: они ошиблись. Она ошиблась. Девочка на кровати — не Изабель Харт. Она нашла другого ребенка. Результаты ДНК еще не пришли. Что, если…

Фэй Харт застонала и упала на колени. Ее голова резко дергалась вверх-вниз, но она молчала; женщина, онемевшая от горя, которое вернулось в полной мере с осознанием, что этот кошмар не закончился. Она не заберет сегодня свою маленькую девочку домой. Ее маленькой девочки нет.

Этот ребенок не Изабель Харт.

Перлайн заколотило. Оглушающее чувство бессмысленности собственной жизни обрушилось с такой озлобленностью, что она ослепла. Отец был прав с самого начала. Она недостаточно хороша. Сколько бы она ни пыталась, ее усилия бесполезны.

— Мама?

Фэй замерла.

Перлайн моргнула в полной уверенности, что ей послышалось. Она уставилась на ребенка, чьи глаза покраснели, но сверкали.

— Мама? — прошептала девочка.

Фэй подняла голову.

— Детка?

Изабель спрыгнула с кровати и бросилась обнимать мамочку. Обе разразились слезами, слившись в объятии. Мать и дитя, снова вместе, наконец-то, как и должно быть.

Лили оторвала голову от подушки и обняла Джона за плечи. Уткнулась носом в его шею и вдохнула его запах, и он обнял ее в ответ. Несколько минут они не отпускали друг друга. Маленький шаг в верном направлении.

Джон отстранился и посмотрел ей в глаза.

— Мне так жаль, что я не рассказал тебе. Я…

— Прекрати извиняться. Я знаю, почему ты не сказал. Ты зря стеснялся рассказывать мне, но я понимаю. Теперь все обретает смысл. — Лили помолчала и закатила глаза. — Поверить не могу, что действительно думала, что ты изменяешь мне с Джульеттой Пикеринг.

Он улыбнулся:

— Наверняка одна из моих футболок измазалась бы в этом искусственном загаре.

Лили засмеялась:

— Когда встану с кровати, придется ехать к ней с бутылкой — или тремя — вина и падать в ноги.

— Не переживай. Она понимает.

— Все равно. Я это сделаю. Надо поблагодарить ее за все, что она сделала для тебя. Для нас.

Лили чувствовала, что снова может дышать.

Дверь открылась, в палату вбежали Ханна с Грегом и запрыгнули на нее.

— Осторожней, вы двое, — сказал Джон, ероша волосы Грега. — Ваша безбашенная мама еще не восстановилась.

— Джон, — сказала она, — следи за языком.

— Безбашенная! Безбашенная! Мамочка безбашенная! — запел Грег.

Ханна легла рядом с ней и погладила по волосам.

— Я только что получила сообщение от Изабель: мама купит ей щенка. Кокер-пуделя. Она в восторге. Собирается назвать его Жужа.

— Отличная новость, — сказала Лили, стараясь не слишком задумываться о том, сколько страданий выпало на долю Изабель Харт и ее семьи и что эти страдания еще не закончились. Невозможно представить разлуку длиной в четыре года. Хотя Изабель вернулась домой, но она уже никогда не будет прежней. Никакая терапия не может перемотать годы и вернуть им потерянное время. И ничто не заставит их забыть.

Ее собственные дети не избежали последствий. Грег начал писаться в постель, а у Ханны появились проблемы со сном. Джон сказал, что обнаружил ее читающей в кровати в три часа ночи. Когда он спросил ее об этом, она разрыдалась и сказала, что никак не может избавиться от тревоги. Лили надеялась, что психотерапия поможет ее деткам, но знала, что случившееся навсегда изменило их.

— Люблю тебя, мамочка, — прошептала Ханна.

— И я тебя люблю, солнышко. Очень сильно.

Она погладила Ханну по голове и притянула к себе Грега. Они так вкусно пахнут. При мысли о том, что она могла лишиться возможности делать это, глаза защипало. Она сморгнула слезы и почувствовала взгляд Джона. Он прикусил губу и качал головой. В глазах стояли слезы. Она поняла, что он подумал о том же. Нет ничего важнее, чем вернуть семью. Это, в конечном счете, самое главное.

Перлайн стояла на вершине Гластонбери-Тора и вдыхала сельский воздух. Небо было бледно-серым, но яркое солнце вот-вот вырвется из-за облаков. Впервые за слишком долгое время в груди было легко, плечи расслабились. Она распустила тугой пучок и тряхнула волосами. Зарылась пальцами в мягкую тяжесть, наслаждаясь ощущениями, простым удовольствием.

Несколько человек сидели по-турецки на траве, подняв лица к небу, их спины были прямыми, а грудь медленно поднималась и опускалась. На холме стояла женщина с неухоженными светлыми волосами, в свободных штанах и белом жилете, беззвучно шевеля губами. Перлайн стало интересно, что она говорит и к кому обращается. Интересно, какие радости и печали пережил каждый на этом холме.

Перед глазами появилось скорбное лицо Фэй Харт. Перлайн выдохнула и прогнала воспоминание. Она вдохнула и заставила себя вспомнить воссоединение Фэй и Изабель. Волшебство. Вот что это было.

Она заново прокрутила в памяти момент, когда сообщила родителям Шарлотты Ферт, что в колодце обнаружили ее тело. Их горе было ужасным, но облегчение… именно на нем сосредоточилась Перлайн. В последние двадцать четыре года мистер и миссис Ферт находились в состоянии чудовищной неопределенности. Благодаря тому, что ее команда выследила учительницу Надежду и несколько других бывших членов общины, она смогла избавить родителей Шарлотты от некоторых ужасных предположений. Да, маленькая девочка страдала, но в общине ее обеспечивали едой, теплой одеждой и человеческим общением в виде уроков раз в неделю. Да, это было ужасно, но не самое худшее из того, что они представляли. Перлайн также смогла сообщить им, что смерть Шарлотты была быстрой и безболезненной; мгновенной от удара головой о дно высохшего колодца — крошечное милосердие, но необходимое им. И, конечно, женщина, отнявшая жизнь их дочери, тоже мертва.

К глазам подступили слезы, и Перлайн позволила им пролиться.

Диббс обнял ее за плечи, отодвинул волосы и поцеловал ее шею.

Кожа покрылась мурашками, и когда Перлайн улыбнулась, щеки не болели.

Безмятежность сидела в комнате для свиданий тюрьмы Иствуд-Парк и выковыривала грязь из-под ногтей. Под столом ее ноги нервно подрагивали.

В комнату заходили посетители: толстые, худые, молодые и старые. У стен стояли охранники, наблюдая и отслеживая слишком долгие объятия, внезапную ловкость рук или перебор с кашлем.

Заключенные тихо беседовали со своими близкими, тоскуя по уединению, которого никогда не получат, а посетители следовали их примеру, стараясь не глазеть по сторонам и не поддаваться нездоровому любопытству.

Безмятежность смотрела, как обнимаются мать и дочь. В сердце билась смесь утраты, стыда и разочарования. Мама боролась и умерла. Она оказалась слишком слабой, чтобы противостоять превратностям судьбы. Она не справилась.

Безмятежность вздохнула. Вероятно, свою роль сыграли проклятые мигрени, но мама всегда была слабее, чем делала вид.

Но Безмятежность не страдает мигренями и не слабая. Ей дали всего шесть лет. Если все пойдет хорошо, она выйдет через три. А у нее отлично получается обеспечивать хорошее развитие событий. Уж что-что, а приспосабливаться она умеет.

Она улыбнулась и встала, помахав рукой женщине среднего возраста, которая только что зашла в помещение. Женщина помахала в ответ, счастливая улыбка осветила ее морщинистое лицо.

Безмятежность репетировала, что скажет своей старой приемной матери. Она выучила слова наизусть. Если правильно все сказать, то после освобождения из этого отвратительного места у нее будет прекрасный дом.

— Миссис Харпер, вы не представляете, как много значит для меня ваша поддержка, — сказала Безмятежность.

Женщина улыбнулась. Вокруг ее головы жужжал комар. Она отмахнулась от него.

— Пожалуйста, зови меня Марта. Может быть, однажды ты снова назовешь меня мамой, как называла до того, как… ох, прости.

— Не переживайте. Я уже могу об этом говорить. Я просто рада, что вы здесь. И с большим нетерпением жду встречи с маленькой Поппи. Сколько, вы сказали, ей лет?

— Только что исполнилось три. Чудесная малышка. Я думала, что не могу иметь детей — вот почему мы брали деток на воспитание — но, полагаю, всякое бывает в жизни, да?

Безмятежность прихлопнула комара и радостно улыбнулась.

— Да, всякое.

— Поппи тоже не терпится познакомиться с тобой, — сказала миссис Харпер. — Я показывала ей твои фотографии, и она считает, что ты похожа на принцессу русалочку!

— Как мило. Ей нравятся феи?

— О да. Она их обожает. Больше того, на днях я купила ей костюм Динь-Динь, и она из него просто не вылезает.

Безмятежность улыбнулась:

— Здорово. Должна признаться, мне всегда нравились феи. Жалко, что придется так долго ждать встречи с Поппи. Ой, я вот что подумала! Можно я буду ей писать?

— Да, конечно! Ей понравится.

— Замечательно. Таким образом, когда мы встретимся, я не буду для нее незнакомкой.

— Да. Именно. Знаешь что, дорогая? Я немного нервничала перед нашей встречей, но теперь очень рада, что пришла. Поппи будет в восторге от тебя. Ты будешь ее новой старшей сестрой. Не удивлюсь, если ты скоро устанешь от того, что она ходит за тобой хвостиком, как потерянный ягненок.

Безмятежность рассмеялась:

— Ни за что. Поверьте, я буду это поощрять. Я люблю детей. Они так восхитительно невинны.