Печатается по изданию:

Квитка А. В. Дневник забайкальского казачьего офицера: Русско-японская война 1904–1905 гг. СПб., 1908

В воскресенье, 11 апреля, я выехал экспрессом из Петербурга. Этим поездом ехал тоже на Дальний Восток флигель-адъютант полковник князь Трубецкой^[1], которого провожали наши общие товарищи, офицеры конной гвардии.

12 апреля. Москва. Моим спутником в действующую армию был друг детства и старый товарищ по Пажескому корпусу, генерал-лейтенант граф Келлер[2], вызванный в Ляоян телеграммой генерала Куропаткина[3].

Келлер выехал раньше меня из Петербурга; было условлено вместе завтракать у Тестова и обедать в «Эрмитаже»[4].

Чтобы распределить, какую часть багажа я мог поместить в своем купе и что должен был сдать в багажный вагон, я приехал на вокзал за два часа до отхода поезда, и времени оказалось у меня не слишком много. От Москвы до Иркутска перевозка багажа стоила пять рублей за пуд и, несмотря на то что в купе поместилось довольно много вещей, пришлось доплатить свыше ста рублей. Если бы я мог предвидеть, что большая часть этих вещей пропадет и я никогда их не увижу, то, конечно, не затратил бы на них столько денег на покупку и за провоз.

Грустно было видеть проводы и расставание матерей, жен и близких с отъезжавшими на войну. Я вновь переживал весь ужас вчерашнего прощания.

14 апреля. Ранним утром мы проезжали мимо Бугуруслана. У подножия зеленевших холмов отражался в гладкой поверхности большего озера или разлива реки красивый городок с ярко окрашенными строениями и куполами церквей, горевших золотом.

15 апреля. Урал. Мы выехали в горы, покрытые хвойным и лиственным лесом. Поезд поднимался все выше и выше вдоль быстро текущей речки. Ровно вырубленные площади и прямые просеки указывали, что здесь было ведено правильное лесное хозяйство.

Характер гор волнистый, с мягкими очертаниями. Не было видно следов вулканического происхождения. Не было признаков суровой борьбы зарождающегося миростроения. Все было покрыто тучным слоем плодородной земли, дающей рост богатой флоре; кое-где только протиснулись обнаженные скалы, красные, желтые, зеленые с темно-бурыми жилами. Вот где кроются богатства Урала.

Поезд останавливался у Златоустовских заводов. На станции продавались разные изделия из стали и чугуна, преимущественно клинки, раскупаемые офицерами, едущими на войну.

Поднимаемся еще выше и огибаем Златоуст; поверх леса видно озеро с красивым городком на берегу.

Мы сидим за завтраком в вагоне-ресторане и не можем оторваться от окон, где мелькают перед нами живописные виды Урала.

Мои спутники — большею частью гвардейские офицеры: кроме графа Келлера, товарищи по конной гвардии — флигель-адъютант князь Трубецкой и подъесаул Золотницкий; кавалергарды князь Долгорукий, Олив и князь Урусов; два командира полков, расположенных в Порт-Артуре, полковники Бем и Поспелов[5]. Бем участвовал в Китайской кампании[6]; его знакомство с краем, жителями, способами ведения войны нас живо интересовало. Ехал с нами чиновник Министерства земледелия для руководства по устройству огородов. Впоследствии, когда мы увидели, в каком совершенстве возделывались китайцами хлеба и овощи, мы недоумевали, зачем был командирован ученый садовод в этот край, где каждый крестьянин мог бы быть профессором по этой части. Племянник барона Штакельберга[7], командира 1-го Сибирского корпуса, назначенный к нему ординарцем, говорил, что здоровье его дяди в последнее время было совсем плохое. Он лежал больной, когда получил от генерала Куропаткина предложение принять сибирский корпус. Желание вернуться снова к боевой жизни дало ему силы стать на ноги и побороть недуг.

После завтрака каждый уходил к себе читать, писать, а может быть, поспать. Все высыпали на воздух на значительных остановках. Келлер ходил умеренным шагом, молодежь куда-то спешила, искала развлечений, но в них избытка не было. У многих были фотографические аппараты; к сожалению, самые интересные виды встречались только на ходу, мы пробовали их снимать, но не знали, удадутся ли снимки при быстром ходе поезда. На станциях же все, что хотелось бы снять, заслонено складами дров, водокачками, поездами на запасных путях, заборами и проч.

К обеду мы чистились, прихорашивались; недоставало только дам, чтобы наша столовая имела вид нарядного петербургского ресторана.

На остановках Трубецкой выходил первый из вагона и возвращался только к третьему звонку, быстрыми шагами он удалялся по полотну железной дороги, чтобы размять ноги. На одной станции поезд тронулся раньше времени, никто не заметил, вернулся ли Трубецкой или нет, но вот поезд остановился и подобрал его, ушедшего далеко вперед. Хорошо еще, что он не избрал целью прогулки обратное направление.

В Челябинск мы приехали днем. Остановка была продолжительная, и мы все отправились на извозчиках в город. По дороге встречались велосипедисты, местные обыватели щеголяли резвыми башкирскими иноходцами. Проехали мимо народного дома в греческом стиле, осматривали собор, в котором хранилась святыня, чуждая православному храму — деревянная раскрашенная статуя Св. Николая, вероятно, работы проживавшего здесь католика, назначавшаяся для костела и попавшая по недоразумению в православный собор. Широкие немощеные улицы с одноэтажными деревянными домами, крытыми железом. Много лавок и складов сельскохозяйственных орудий. Более всего привлекали наше внимание башкирские лошади с железными ногами и горбатыми спинами.

16 апреля. В необъятных степях стада крупного сытого рогатого скота и коренастых лошадей пощипывали высохшую прошлогоднюю траву. Вероятно, неподалеку имелось жилье с заготовленным запасом корма, иначе нельзя себе объяснить, как у животных могло сохраняться такое тело после долгих зимних месяцев.

Вечером приехали в Омск — холодно, неприветливо. На вокзале нас встретил начальник штаба округа генерал Гершельман[8], товарищ по Пажескому корпусу. Он был очень занят мобилизацией. Ему было обещано назначение в действующую армию, когда он окончит свою работу.

Совершенно искренно пожелали мы ему скорее прибыть в Маньчжурию — таких генералов желательно иметь побольше.

17 апреля. Целый день ехали по равнине без конца. Однообразна, скучна, неприветлива степь на севере; как непохожа она на степь в Малороссии, где нет этого безмолвия, отсутствия жизни.

Стелется дым от горевшей травы и мелких кустарников; это «палы», подожженные переселенцами для очищения и удобрения почвы под пастбища и покосы. Эти палы распространяются иногда на громадные пространства, уничтожая на своем пути вековые леса.

Когда настал вечер, равнина осветилась заревом сплошного огня. Это было удивительно красиво, но что-то зловещее было в этом стихийном пожарище — жутко делалось, а глаз от чудного зрелища нельзя оторвать.

18 апреля. Тайга. Каким очарованием звучит это слово для охотника! В этих дебрях бродят маралы и изюбры[9] со своими ценными весною пантами, не окостеневшими еще рогами, из которых китайцы выделывают любовное средство. Здесь медведи, рыси, куницы, черно-бурая лиса и бесчисленное множество мелкой пушнины.

Кедры, лиственница, ель, сосна растут между буками, берестами, ольхой, березой и другими лиственными породами. Деревья обросли мохом, ветви перепутались; пораженные молнией или застигнутые пределом возраста, лежат они с вывороченными корнями, как громадные трупы, в которых зарождается новая жизнь. Вдоль линии железной дороги крупные деревья срублены, остальные обгорели от сыпавшихся искр из паровозов.

19 апреля. Лес немного редел, на полянах вековые красавцы свободно расправили свои ветви. Снегу больше. На проталинах плавали стаи диких уток; лебеди и дикие гуси более пугливы — они поднимались и улетали при проходе поезда.

20 апреля. Мы шли с опозданием. По расписанию идут только до Челябинска, а оттуда уже движение поездов подчиняется военному начальству.

Экспресс должен был остановиться в Иркутске, выпустить там пассажиров, но заведующий поездом обещал доставить нас без пересадки до Байкала.

Последний вечер проводили мы в прекрасном международном поезде, жаль было с ним расставаться. Нам говорили, что в Забайкалье и Маньчжурии придется, может быть, ехать в вагонах 3 класса. После роскошных купе с уборными не могло быть привлекательным сидеть и в особенности лежать на голых досках.

Мы собрали между собою и передали заведующему поездом семьдесят пять рублей и повару, отлично кормившему нас, двадцать пять рублей.

21 апреля. В два часа ночи пришли в Иркутск; осмотреть город не пришлось, так как мы уходили в девять часов утра; видно было только за рекой красивый город с крупными постройками, несколько церквей и между ними большой пятиглавый собор; на набережной имелись двухэтажные дома с колоннами типа помещичьих усадеб с претензиями на итальянский ренессанс.

Поезд помчался вверх по течению быстрой прозрачной Ангары. Через три часа мы подошли к озеру Байкал.

У пристани уже разводил пары ледокол «Ангара». Накануне вышел первым рейсом ледокол «Байкал», пробивающий лед по направлению к Мысовой — он только завтра к вечеру окончит свою работу; сегодня «Ангара» остановится верстах в двенадцати от берега, поэтому нас сопровождали сани, чтобы доставить с парохода на Мысовую.

Мы отвалили в два часа дня и пошли по каналу, прорезанному Байкалом. Хотя лед уже был разломан и частью выброшен по сторонам, как поднятая исполинским плугом борозда, наше движение вперед не было совсем свободным: приходилось пробиваться, расталкивая громадные глыбы льда прозрачного зеленого цвета, как волны в картинах Айвазовского.

Тройки, сопровождавшие нас, обгоняли друг друга, ямщики ругались, махали неистово кнутами и гнали во весь дух лошадей. На ослепительно белом фоне снега все эти фигуры вырезывались черными силуэтами, как фантастические китайские тени.

Солнце уже грело, погода стояла чудная, жаль было спускаться в каюту к завтраку.

К пяти часам мы нагнали «Байкал». Чтобы спустить пассажиров, пароход должен был врезаться плотно в сплошной лед — это ему удалось не сразу. Он давал задний ход, отходил сажен на сто, потом полным ходом налетал на нетронутую ледяную массу, поднимался на нее, с треском опускался, разламывая и поднимая вдоль бортов целые пласты и груды обломков. Несколько раз приходилось проделывать этот маневр, пока «Ангара» не стала, стиснутая льдом со всех сторон.

Тройки подъехали. Все стали толпиться у трапа, графу Келлеру предложено высадиться первому, я за ним последовал. Мы сели в сани, покрытые ковром, и помчались по гладкой поверхности Байкала.

Впереди нас ехал железнодорожный подрядчик; когда мы стали его объезжать, он грозно крикнул на нашего ямщика: «Не смей меня обгонять». — Еще грознее прикрикнул на железнодорожника Келлер, и мы проехали мимо — он был укрощен, но глядел темнее тучи. Не в первый раз приходилось Келлеру осаживать таких нахалов: сегодня же одного служащего, ответившего дерзко офицеру в его присутствии, он приказал высадить на берег с парохода, еще стоявшего у пристани.

Приближаясь к станции, мы должны были пробираться между трещинами, из которых выступала вода; такие трещины в несколько сот сажен длиною образуются среди озера неожиданно, что делает очень опасным передвижение через Байкал ночью или в метель.

На Мысовой поезд уже ждал нас. Графу Келлеру было предоставлено большое купе с двумя отделениями и мне рядом такое же, только поменьше. Офицеры нашей компании, кроме Трубецкого, приглашенного Забелиным[10], поместились в нашем вагоне.

После поездки на открытом воздухе мы сильно проголодались и с удовольствием накинулись на роскошно убранный стол с разными закусками и водками. Среди зала на большом столе, накрытом для обеда, лежало соблазнительно составленное меню. Мы были преисполнены благодарностью к любезности и предупредительности железнодорожного начальства. Но вдруг стало вкрадываться сомнение: нам ли был приготовлен этот пир, не узурпаторы ли мы? Графу Келлеру, конечно, мог быть оказан почет, но у него еще не было ни свиты, ни штаба, а ожидалось, очевидно, много гостей. Спросили за буфетом, кого ожидали, и получили в ответ: «Генерала Забелина и лиц, его сопровождающих». С некоторым смущением удалились мы от стола, где были ни зваными, ни избранными, и скромно уселись в углу, куда с пренебрежением приносила прислуга заказанный по карточке ужин.

Не находя свободных мест, пассажиры сели за стол, не обращая внимания на протесты буфетчика, что здесь им не место, что стол этот накрыт по заказу высшего начальства.

22 апреля. Совсем тепло — окна в вагонах пооткрывались, и мы вдыхали с наслаждением чудный, живительный воздух Сибири.

Та часть Забайкалья, по которой идет железная дорога, почти вся гориста; дорога вьется по живописным долинам вдоль быстро текущих рек, обсаженных ольхой или вербами. Самые большие и красивые реки — Селенга и Хилок. Сплошные леса сменялись с перелесками, отдельными группами и одиночными деревьями. Трудно поверить, что едешь по дикому Забайкалью, а не среди парков культурной Европы.

Одна дама, жена служащего в Порт-Артуре чиновника, не могла найти места ни в первом, ни во втором классе; ее посадили в третий класс вместе с солдатами; на другой день ее перевели в купе, занятое уже тремя казачьими офицерами. Узнав, что в нашем вагоне имелись свободные места, она просила перейти к нам; мы, конечно, согласились, сожалея только, что раньше не знали о стеснениях, которые ей пришлось перенести. В то время, когда одинокая дама не могла найти пристанища в поезде, целый вагон первого класса был занят прислугою начальства.

Верхнеудинск напоминает подмосковные дачные местечки своими чистенькими деревянными особняками, с резными украшениями на фронтонах, вокруг окон и у крылец. С площадки на горе перед маленькой, но изящной церковью, среди рослых сосен, открывался красивый вид на долину реки Селенги.

Здесь были получены первые известия о Тюренченском бое[11], о поспешном отступлении 22-го Восточно-Сибирского стрелкового полка и о потере орудий. Невыразимо тяжело было слышать, что мы оставили неприятелю столько пленных и пушек, несмотря на то что войска дрались превосходно. Кто же виноват в этом поражении? Начальство не только не сумело угадать намерения противника, но выказало непредусмотрительность и незнакомство с местностью, на которой решено было принять бой. Дай Бог, чтобы этот урок послужил нам в будущем.

23 апреля. Стало заметно прохладнее, когда миновали туннель на Яблоневом хребте. Буфетные станции редки, а еще реже попадали мы на них в часы завтрака и обеда. Проголодавшиеся пассажиры соскакивали с поезда до остановки и бежали наперегонки, чтобы захватить место у стола.

Опоздавшие ждали очереди, толпились у буфета за водкой и закуской; некоторые забирались на кухню, сами хватали тарелки с кушаньями и уносили в столовую или ели тут же.

Князь Долгорукий и Олив остановились в Чите, куда было предписано являться всем офицерам, определенным в Забайкальское казачье войско[12]. Они хотели, кроме того, дождаться своих лошадей, чтобы поторопить их доставку в Ляоян. Мне тоже следовало явиться начальству в Чите, но я полагал, что в этом не было необходимости, и я предпочел продолжать путь безостановочно, чтобы не расставаться с Келлером.

По случаю своих именин, Трубецкой угощал нас утром в вагоне завтраком из горячих консервов, а мы, за ужином, потребовали шампанского и пили за его здоровье.

24 апреля. Сильный холодный ветер. Местность непривлекательная — тянутся ряды голых холмов без признаков растительности. На равнине сквозь прошлогоднюю траву проглядывали ярко окрашенные крокусы. Буряты скакали на резвых конях за выделенным из табуна «маштачком»[13] и ловким движением набрасывали на него аркан; это в Забайкалье называется уключанием.

На станции Оловянной буряты привели для продажи забайкальских и монгольских лошадей. Они очень малорослы, но с крепкими спинами, почками и ногами. Пользуясь спросом, продавцы запрашивали от семидесяти пяти до трехсот рублей за лошадь, тогда как в обыкновенное время красная цена была бы им от тридцати до ста рублей. Трубецкой купил две лошади по ста рублей для вьюков. Мне нужны были две верховые лошади, так как высланные из России прибудут в Ляоян только через три недели, но я не мог решиться на покупку под седло таких карликов, на которых будет стыдно выехать перед строй. Я привык ездить на ирландских скакунах, а этих коней даже донцы называли чушками, т. е. свиньями; а между тем говорят, что в Маньчжурии нельзя теперь найти порядочного коня ни за какую цену.

25 апреля. В два часа ночи прибыли на станцию Маньчжурия и стояли там до четырех часов дня. Страшный ветер, настоящий ураган, нес тучи песку.

Здесь опять меняли вагоны. От станции Маньчжурия начиналась Китайская восточная железная дорога[14], имевшая главное управление в Харбине. На эту дорогу и ее порядки многие жаловались. Мы нашли, что прекрасно был уложен путь, — поезд шел плавно, не раскачиваясь и не подпрыгивая; новые вагоны роскошны, станционные постройки в китайском стиле изящны и питание в буфетах сносное.

Мне опять дали большое купе, в котором я мог уложить часть вещей, полученных транзитом из Парижа. Я был в Риме, когда получил уведомление об определении во 2-й Нерчинский казачий полк Забайкальского казачьего войска и, возвращаясь в Россию через Париж, купил, рекомендованные полковником французской службы Сен-Жам (St. James), долго прослужившим в колониях, разные предметы походного снаряжения: палатку с двойным верхом, предохраняющим от лучей палящего солнца и тропических дождей; железную, складную кровать, немного тяжелую, но зато действительно прочную; походное кресло полковника Аршинара, удивительно удобное, чтобы отдохнуть, не раскисая, как бывает, развалившись на кровати после тяжелого похода или боя; полог из прочной сетчатки от москитов и других насекомых, был настоящим благодеянием в Маньчжурии, где мухи признавались одною из язв, не уступающих египетским, прославленным Ветхим Заветом; последней моей покупкой была офицерская походная кухня, или кантина, как ее называют французы, — в жестяном ведре вмещалось все, что было нужно для приготовления обеда, столовые приборы и складной фонарь. Мой итальянский повар Пепино угощал нас роскошными обедами, изготовленными на этой кухне, а в тех случаях, когда пообедать основательно не было времени, в ведре готовился суп на 8–10 человек офицеров, который вестовые казаки привозили на позицию, не раз — под выстрелами.

Ожидая телеграммы, я обратился в телеграфную контору, где мне сказали, что телеграмма на мое имя была получена, стали ее искать, я тоже рылся в целом ворохе телеграмм, сваленных в беспорядке, но безуспешно; ее нашли и принесли мне только через три часа.

Мы очень вкусно пообедали на станции Маньчжурия, но это было рано, а когда вечером опять есть захотелось, то оказалось, что до завтра буфетов больше не будет — печально. Пепино на одной станции достал хлеба и молока, умирать с голоду еще было рано.

Билетов никто не спрашивал, может быть, мы напрасно их покупали.

26 апреля. Прошли длинный туннель в горах Хингана, где строился новый обходный путь взамен пресловутых тупиков. Перевал здесь на четыре тысячи футов выше уровня моря. В горах сильная метель, которая прекратилась, как только мы спустились в долину, где совсем не было снегу.

На берегу реки горы обрывались отвесными скалами; пустив корни в расщелинах этих скал красно-бурого цвета, лепились деревья и кустарники, осыпанные белыми и лиловыми цветами — художник не мог бы придумать для них более удачного фона. Лес на горах уже принял розоватый оттенок распускавшихся почек, на низинах лозы и вербы начинали зеленеть.

На одной станции мы нагнали воинский поезд с эшелонами 9-го Сибирского казачьего полка. Казаки — русские, почти все светло-русые, вид у них угрюмый, на вопросы отвечали неохотно, но они, тем не менее, производили впечатление, что на них положиться можно, что они за себя и за родину сумеют постоять. Нравились мне буряты со своими плоскими добродушными лицами; они напоминали мне башкир, которыми я когда-то командовал. Если буряты — сородичи башкир и обладают теми же военными качествами, то лучшего материала для боевой конницы нечего желать. Лошади сибирских казаков маленькие, мохнатые, крепко сложенные. Говорят, что сибиряки в 40-градусный мороз обливают водой вспотевшую лошадь и ставят на стойку, подтянув голову кверху; от этого будто бы они крепнут. Свежо предание, но верится с трудом.

Вдоль полотна железной дороги пролегала дорога грунтовая, по которой тянулись обозы с сеном, дровами и хворостом; в запряжке шли понуро несчастные клячи, безногие, с вогнутыми спинами; за ними плелись или сидели на возах мужики, на вид тоже не сытые и такие же понурые — это недавно прибывшие из России переселенцы. Как не похожи они на сибиряков, уже осевших на месте: у них угнетенного вида не заметно, они, напротив, смотрят на вас самоуверенно, как на равного. Это народ самобытный, не привыкший к административной опеке и не нуждающийся в ней.

Где долины расширялись, предоставляя достаточную площадь под посевы, устраивались переселенческие деревушки и хутора с неуклюже сколоченными избами и сараями, огороженными жердями. Бабы с ребятишками стояли у околицы и грызли что-то: если бы не было видно между ними непроницаемых рож китайцев, можно было бы подумать, что это Россия.

Станционные здания и водокачки построены в китайском стиле: крыши из глазурованной черепицы украшены по гребню и по фронтонам фаянсовыми декоративными мотивами в виде драконов, змей и сидячих на заду собак; эти собаки имеют, вероятно, какое-нибудь символическое значение, — может быть, они хранители домашнего очага от злых духов.

Чины пограничной стражи были щеголевато одеты; они получали, сравнительно с прочими воинскими чинами, большие оклады жалования, жили в прекрасных, даже роскошных казармах. Нужно им отдать справедливость, что они вполне добросовестно исполняли свои обязанности и выказывали не раз храбрость и самоотвержение.

27 апреля. В три часа ночи прибыли в Харбин. Ветер и пыль невозможные; говорят, что это хроническое состояние Харбина.

Вокзал, как и много других зданий в новом городе, построен в стиле модерн. Одна из установившихся форм этого стиля, получившая право гражданства, которую недоброжелательные критики сравнивают с берцовою костью, встречается в Китае в архитектурных украшениях, в мебели, в домашней утвари, в ювелирной работе, в рисунках и узорах. Это дает повод думать, что форма эта не выдумана модернистами, а просто заимствована у Китая.

Всей компанией поехали завтракать на пристань, — так называется одна из трех строящихся частей Харбина в разных, довольно удаленных друг от друга местах. Может быть, эти три предместья сольются когда-нибудь в один большой город, но теперь эта разбросанность непонятна и крайне неудобна. Мы завтракали в отдельной зале ресторана «Колхида», куда не доносились звуки музыки и пение хористок.

Поезд отходил в одиннадцать часов вечера. Наша прислуга была посажена в вагоне 2 класса, что вызвало справедливое неудовольствие офицеров, ехавших в 3 классе; дело уладилось начальником станции, приказавшим прицепить другой вагон 2 класса.

28 апреля. Вот и Китай. Тот самый Китай, с которым мы познакомились еще в детстве по рисункам на ширмах, веерах, на фарфоровых вазах и чайных приборах. Очертания гор, растительность, кумирни[15], люди и животные — все казалось сказочным, причудливым, невероятным, и таким мы теперь видели наяву.

Широкая долина, обрамленная лиловыми горами, точно фестонами, обработана на всем пространстве.

Земледельцы, одетые в синие балахоны, в соломенных конусообразных колпаках на голове, пахали сохами или маленькими плужками, запряженными в одну лошадь. Недалеко друг от друга разбросаны поселки и хутора, окруженные глинобитными оградами с прорезанными бойницами и крытыми ходами. Дома-фанзы, также глинобитные, крыты черепицею или гаоляном. Гаолян и чумиза — злаки, наиболее распространенные в Китае, в особенности первый, неоценимый в обиходе манзы-китайца[16]: молодой гаолян дает прекрасный зеленый корм, когда он созреет, его зерно собирается и идет на корм людям и лошадям, а стебли сушатся и употребляются для кровли, для внутренних переборок и потолков, очень искусно сплетенных и оклеенных бумагою всем семейством манзы. Гаолян идет также на огорожу и, наконец, на топливо.

Станции окружены кирпичными или каменными стенами с бойницами и башнями на углах для защиты от хунхузов[17]. На пограничную стражу возложена обязанность охранять железную дорогу. Вехи, обмотанные соломою, установлены на возвышенных местах; при появлении неприятеля или по тревоге часовой зажигает веху, облив ее предварительно керосином. На более важных постах, как, например, у мостов через большие реки, стоят пушки.

С нашим поездом в вагоне 3-го класса, переполненным пассажирами-китайцами, пять вооруженных китайских солдат везли на казнь в Ляоян четырех хунхузов. Хунхузы выглядели мирными гражданами; кроме надетых кандалов, они ничем не отличались от других пассажиров, с которыми весело болтали.

Русского мужика более не видно ни в поле, ни на дорогах; дойдет ли когда-нибудь до этого края переселенческая волна?

Около живописных кумирен деревья были в полном цвету, овощи зеленели в огородах у каждой фанзы. Мужчины, женщины и дети были заняты полкою и окучиванием — с каким умением, с какою любовью они относились к своей работе!

Для пропуска встречных поездов остановки на станциях и разъездах становились все продолжительнее. На более значительных станциях, где были расположены войска, бараки для раненых и больных и питательные пункты, толпились китайцы-торгаши, рабочие и нищие. Землекопы таскали землю в плоских корзинах, подвешенных к коромыслам, к возводящейся насыпи.

29 апреля. Разворачивающаяся перед нами картина так и просится на экран: все непривычно европейскому глазу. В архитектуре, в головных уборах китайцев и даже в очертании гор, вырезывающихся на горизонте, преобладает колокольчатая форма, вероятно, почерпнутая из растительного царства, — как был лотос в Индии, акант в древней Греции и ель в готике. Лилия, растущая в изобилии в диком состоянии по всему Китаю, составляет предмет особого ухода в саду знатного мандарина и у бедняка-манзы; не она ли послужила созданию китайского стиля?

Нет ничего удивительного, что растительное и животное царство Китая отличаются от того, что мы видим в Европе; но любопытно, что обыкновенная ворона и галка здесь совершенно черные, как грачи, без признаков серого оперения. Около жилых мест и в лесах множество сорок, они ничем не отличаются от всем знакомых кумушек. На станциях между китайцами есть начальство — это полицейские, у которых нашит на спине цветной круг с иероглифическими изречениями, а в руке самый убедительный знак власти — большая трость. Один рослый китаец в желтой плюшевой куртке совсем важный чиновник — он помощник кассира.

Остановки, в особенности на разъездах, еще продолжительнее. Генерал Забелин заметил, что были беспорядки, что неумело и неправильно распоряжались железнодорожные служащие. В 8 часов вечера пришли в Мукден и через два часа отошли дальше.

30 апреля. В три часа ночи пришли в Ляоян. Нас разбудили и потребовали выходить всем из вагона, так как поезд через час должен был отойти дальше на Порт-Артур. Когда мы оделись и уложили свои вещи, пришли сказать, что сообщение с Порт-Артуром прервано и поэтому наш вагон останется в Ляояне. Мы опять разделись, но спать не удалось: установка вагона на запасный путь заняла много времени, поезда и отдельные локомотивы с грохотом проходили мимо нас, раздавались над ушами свистки и раздирающие звуки сирены. В шесть часов утра мы были уже на ногах.

На Парижской всемирной выставке 1900 г. мне приходилось испытать езду на «пус-пус» — китайских рикшах, но то было по гладким, как паркет, дорожкам выставки, медленно, с постоянными остановками; заставлять же человека везти экипаж с седоком продолжительное время и по всяким дорогам чуть ли не со скоростью лошади казалось бесчеловечным; оказывается, однако, что рикши так втянуты в эту работу, что могут пробежать три, четыре версты без устали, причем дыхание остается равномерным. Рикши — порядочные нахалы и всегда готовы содрать с вас три шкуры.

Граф Келлер и я завтракали у старого товарища генерала Ф. Ф. Трепова[18], назначенного начальником санитарного управления.

Мне сообщено, что командующему армией известно о моем прибытии в Ляоян и что я должен ему представиться сегодня же.

Прием представляющихся в 4 часа дня. Первым был принят граф Келлер; его продержали довольно долго, и когда он вернулся, то казался взволнованным и озабоченным. Он передал мне, что командующий армией предложил ему принять Восточный отряд от генерала Засулича[19]. Келлер ответил, что, не служивши давно в строю, он желал бы, по крайней мере на первое время, прокомандовать дивизией, а не большим отрядом, так как он не был уверен, что сумеет справиться с возлагаемой на него трудной задачей. Генерал Куропаткин настаивал, однако, чтобы Келлер сейчас же вступил в командование Восточным отрядом и его доводы были настолько убедительны, что Келлер согласился. В настоящее время Восточный отряд был менее корпуса, но имелось в виду пополнить его частями, ожидавшимися из России.

Представлялись затем генерал Забелин с инженерами, флигель-адъютант князь Трубецкой, полковники Бем и Поспелов, получавшие новые назначения вследствие того, что полки, которыми они должны были командовать, находились в Порт-Артуре, отрезанном от главной армии неприятелем. Когда настала моя очередь, командующий принял меня очень любезно и представил начальнику штаба армии генералу Сахарову[20]. Меня смутило замечание генерала Сахарова: не болен ли я.

Я поступил на службу только на время войны после двадцати лет отставки и, пожалуй, для чина войскового старшины, был не довольно молод, но я себя считал бодрым и способным нести строевую службу так же ретиво, как в молодости, и мне хотелось скорей доказать, что я здоров и могу служить не хуже молодого.

Алексей Николаевич Куропаткин сказал мне: «Пока вы будете в Ляояне, прошу вас быть моим гостем».

Обед был сервирован в семь часов в роскошном вагоне-столовой, ярко освещенном рядами электрических лампочек под потолком. После закуски в первом отделении, где обедала свита, мы перешли во второе. Келлер сел по правую руку генерала Куропаткина, Забелин — по левую. Разговор касался военных событий, не затрагивая наболевших вопросов, обсуждение которых не было желательно за столом в присутствии непосвященных гостей и прислуги. Обед из трех блюд был вкусный, сытный, но не изысканный и, конечно, не оправдывал рассказов мукденских доброжелателей о расточительности и блеске приемов генерала Куропаткина.

Когда встали из-за стола, Алексей Николаевич сказал присутствующим, указывая на меня: «Представляю вам моего старого боевого товарища, он заслужил Георгиевский крест за штурм Гривицкого редута[21], а не золотое оружие, которое получил за это дело».

Не дожидаясь Келлера, ушедшего на половину командующего на совещание, я отправился домой. Ночь была темная, я насилу отыскал свой вагон, натыкаясь на рельсы, канавы, на сложенный у железной дороги лес; ходить здесь ночью без фонаря было небезопасно, — того и гляди, расшибешь себе нос.

1 мая. Мой полк, 2-й Нерчинский казачий, входил в состав 2-й Забайкальской казачьей дивизии генерал-майора Ренненкампфа. В полевом штабе мне сообщили, что штаб-квартира отряда генерала Ренненкампфа находилась в г. Саймацзы, но где находится он сам со своим отрядом, никому не было известно. Он был один из самых подвижных генералов, и уследить за ним не было возможности.

В Саймацзы идет из Ляояна большая этапная дорога, но есть и другая, более кружная, через Ляншангуан, где были расположены передовые части Восточного отряда. Келлер предложил мне ехать с ним вместе до Ляншангуана, а оттуда до Саймацзы обещал дать конвой. Я был рад отсрочить на несколько дней разлуку с другом и товарищем детства, к которому был горячо привязан; меня, кроме того, интересовало видеть позиции будущих боев при наступлении японцев из Фынхуанчена на Ляоян.

Мы должны были выступить послезавтра; времени оставалось немного, а работы была масса.

Я узнал, что у генерала Ренненкампфа колесного обоза совсем не было, поэтому приходилось расстаться, по крайней мере, с половиной привезенного багажа. Отложив все запасы в сторону, оставалось еще много вещей, которых нельзя было уложить во вьючных чемоданах, а между тем, это все казалось необходимым. Куда девалась моя опытность прошедшей Турецкой кампании, где все мое имущество помещалось на одном муле, а когда я ехал в Ахал-Теке[22], то имел только одну лошадь, на которой сидел сам. Зная пристрастие Скобелева[23] к щегольству, я вез, тщательно свернутую в трубку, одну накрахмаленную рубаху только для первого представления и произвел желанный эффект: «Что вы, с собой возите прачку?» — сказал мне Скобелев и не хотел верить, что у меня не было отдельного вьюка.

Наконец удалось мне съездить в Ляоян; я в первый раз был в китайском городе, и все меня интересовало: пестрота и красочность вывесок, флагов, художественная золоченая и расписная резьба по дереву над входами в магазины. «Бабушки», или «мадамы», как китайцы называют по-русски своих женщин, густо нарумянены во всю щеку, нарумянены даже маленькие девочки. Главное у них щегольство в замысловатой прическе, заканчивающейся вверху металлической бабочкой или другим украшением. По понятиям европейца, они все уродливы, но я видел в горах Маньчжурии стройных девушек с чисто арийскими, красивыми чертами лица.

Лавки, выходящие на улицу, бедны. Дорогие меха, старинный фарфор и бронза, ювелирная работа, между которой особенно славятся подвесы и художественные безделушки из яшмы, оникса, аметиста, горного хрусталя, каких-то розовых и молочно-зеленых камней горной породы; одним словом, все, что может привлечь внимание любителя и знатока в искусстве, хранится у богатых «купезов» — купцов — в сундуках, ящиках и разных тайниках, откуда они вынимают их и показывают покупателю с некоторою осмотрительностью. Они, вероятно, прячут этот ценный товар из боязни быть ограбленными чиновными или профессиональными хунхузами. Найти такого «купеза» можно только с проводником. Они живут обыкновенно в глухих закоулках, в богатых фанзах внутри запертого двора.

Почти все корреспонденты сходятся в мнении, что нигде нельзя в мире найти такой грязи и вони, как на улицах и в жилых помещениях китайцев. Кто бывал в Италии и на Ближнем Востоке, должен сознаться, что даже в больших городах, как Константинополь, Неаполь и Венеция, имеются улицы, которые относительно грязи и вони могут оспаривать пальму первенства с любым городом Китая.

У генерала Куропаткина обедал полковник Липовац Попович, черногорский доброволец, «допущенный до командования» 22-м Восточно-Сибирским стрелковым полком, вместо полковника Громова, отрешенного от командования за Тюренченское дело.

Липовац прибыл в армию с целой ватагой черногорских головорезов; он говорил, что таких разведчиков нет в мире: расположившись на вершинах гор, они переговариваются, подражая крику разных птиц и зверей, передавая таким образом о всех действиях неприятеля. Слышал я потом о личных подвигах Липоваца, но о его команде не слыхал ничего. Едва ли в современных войнах, где стреляют с двух-, трехверстного расстояния бездымным порохом, возможно ожидать каких-то чудес от разведочных приемов Запорожья. Это, может быть, еще пригодно в борьбе между храбрыми, но невежественными четами в горах Балкан, но борцы двадцатого века, японцы, предпочтут этим примитивным приемам сигнализацию гелиографами, электрическими лампами и будут передавать получаемые сведения, не подражанием крику совы, филина или сыча, а по телефону, проведенному по всем направлениям как паутина.

За обедом командующий говорил, что он будет относиться одинаково строго к старшим, как и к младшим начальникам и, обращаясь к Келлеру, с улыбкой добавил: «Я буду отрешать от должности даже корпусных командиров». Мы знали, что почин в этом отношении уже сделан, и к нему отнеслись сочувственно во всей армии. На войне еще более, чем в мирное время, надо заменять бездарности теми, кто проявил выдающиеся способности.

2 мая. В управлении военных сообщений Келлер купил трех мулов по сто двадцать рублей каждого, одного он уступил мне. Лошадей обещал мне доставить князь Урусов, адъютант командующего армией, но до сих пор их нет; я искал лошадей на базаре, куда их приводили на продажу, но не нашел ни одной подходящей.

По поручению Келлера ездил в Ляоян покупать провизию и вино. Очень недурное французское красное вино местного разлива стоило один рубль за бутылку. Говорили, что в Порт-Артуре иностранные вина продавались удивительно дешево: настоящее шампанское можно было иметь по три рубля за бутылку.

В последний раз мы обедали у командующего. Он сказал мне при прощании: «Желаю вам счастливого пути и успеха, берегите себя, не рискуйте, вы мне нужны для командования. Мне было бы очень жаль, если бы вас ранили, такие офицеры, как вы, нам дороги».

3 мая. С утра шел проливной дождь. В восемь часов подвели к нашему вагону монгольскую лошадь чалой масти*, уступленную мне Треповым, сжалившимся над моим бедственным положением. Через полчаса привели другую лошадь от Урусова, вороную. Первую я купил за 150 рублей, вторую — за 140. Обе сослужили мне хорошую службу.

Всегда трудно укладываться и вьючить в первый день выступления, но в дождь это просто мучительно. Денщик Келлера, Федор, все путал, брал мои вещи вместо своих, — он был так бестолков, что только мешал, вместо того чтобы помогать.

Кроме трех купленных нами мулов под вьюки, начальник управления военных сообщений разрешил Келлеру взять три казенные двуколки для отвоза наших вещей до места расположения Восточного отряда. Часть багажа я отправил в Харбин на предъявителя квитанции. Квитанция эта затерялась, и я только в ноябре, и то случайно, разыскал свои вещи, отправленные в мае. За хранение приходилось уплатить сто сорок рублей, но управление Китайской восточной железной дороги сложило с меня этот платеж, принимая во внимание, что я находился на передовых позициях и не мог лично заняться розыском своих вещей.

Мы тронулись в одиннадцать часов утра вместо назначенных восьми, не дождавшись транспорта, который Федор никак не мог наладить. Дождь лил как из ведра, грязь была невылазная.

Келлер ехал впереди на красивой лошади генерала Куропаткина, уступленной ему временно, до прибытия его лошадей из России. Эта лошадь была подарена Куропаткину государем.

Чалая масть — рыжая, вороная или бурая с примесью белых волос.

Вместе с нами ехали военные агенты: германский — майор барон фон Тетау; шведский — Никвист; норвежский — Эдлунд; болгарский — Пападопов и итальянский морской агент капитан Камперио. Отойдя пять верст, мы остановились в ожидании обоза, который подошел только к двум часам. Дорога шла равниною, распаханною на всем пространстве. На двенадцатой версте вошли в горы; здесь тоже каждый клочок земли обработан, даже в таких местах, куда трудно было забраться.

Под старыми корявыми деревьями с разбросанными далеко в стороны ветвями ютились маленькие кумирни, сложенные из дикого камня; в них приносятся жертвы богам земледелия: щепотка рису или сожженные лоскутки бумаги с молитвами должны обеспечить успех урожая. Большие кумирни, с фанзами для бонз[24], расположены всегда в особенно живописных местах: на отдельном холме, над крутым утесом, окруженные пышно разросшимися деревьями.

Пришлось остановиться на ночлег в деревне Цаолинцзы, на полуэтапе, потому что наш обоз отстал на перевалах. Переход был всего в двадцать четыре версты, дорога хорошо накатана, перевалы невысокие и некрутые, а, между тем, наш легкий обоз, вышедший из Ляояна в одиннадцать часов утра, пришел на место поздно ночью и то благодаря распорядительности начальника транспорта; чего же можно было ожидать при движении в распутицу грузного войскового обоза?

На полуэтапе войска, парки, обозы расположились поневоле на распаханных полях, превратившихся после последних дождей в сплошные болота. Лазареты помещались в самой деревне, в обширных дворах.

Нам была отведена фанза, вмещавшая свободно до двадцати офицеров. Чуть не утопая в грязи, рискуя оставить в ней не только калоши, но и сапоги, мы пробрались в ресторан, где нас накормили роскошным обедом. Рядом с буфетом была открыта лавочка; в ней продавались консервы, прекрасные иностранные вина, жестяная и луженая посуда и самый необходимый предмет в походе — эмалированные кружки для чаю[25].

Возвращаться ночью по грязи было отвратительно. Кто не имел кровати, расположился на канах, широких нарах вдоль стен фанзы. Каны служат для отопления фанзы зимою: под ними проведены дымовые трубы из очагов с большими котлами, в которых манзы варят себе пищу. Когда холодно, спать на этих лежанках довольно приятно, если имеешь толстый войлок или бурку, чтобы подложить под себя; но случалось летом засыпать, после утомительного похода, не удостоверившись, что кана не топлена, и быть вдруг разбуженным от нестерпимого жара; когда все места заняты, а на полу грязно, не знаешь, куда деваться.

Келлер улегся на свою складную кровать, особенно рекомендованную фабрикантом, и посмеивался надо мною, что я оставил свою в обозе и должен был спать на голых досках. Продолжая болтать, я подсел к нему на кровать, вдруг что-то затрещало, и мы оба оказались на полу. Очередь смеяться настала для меня.

Тяжелой казалась мне эта первая ночь в походе: мне было так жестко, несмотря на подосланную бурку и все, что попалось под руку, что все члены болели, и я не мог спать. Я думал тогда, что мои старые кости никогда не привыкнут к этой пытке[26].

Десяток офицеров храпели во всю мочь, а когда стало светать, мухи, ужасные маньчжурские мухи, извели меня вконец.

4 мая. Обоз вышел в восемь часов, а мы — в десять. С непривычки узкое черкесское седло с короткими стременами, купленное в Конвое Его Величества, показалось мне очень неудобным, и я чувствовал себя совершенно разбитым после вчерашней езды. Другое седло, подаренное мне одним приятелем, хотя тоже черкесское, оказалось гораздо лучше первого, и впоследствии, при переходах переменными аллюрами, я его предпочитал седлу драгунского образца.

Погода прояснилась, приятно было сбросить с себя тяжелые дождевики, мало предохраняющие от проливных дождей. Самыми практичными и действительно не промокающими оказались плащи из простой палаточной парусины, изготовляемые у Кебке в Петербурге.

Нам встретились сестры милосердия, ехавшие на двуколках Красного Креста. Бедные сестры, на какой трудный самоотверженный подвиг они пошли; мне было невыразимо грустно думать, что скоро и моей жене придется нести эту тяжелую и опасную службу. Военные, служащие в строю, могут быть ранеными или убитыми только в бою или в перестрелках с неприятелем, чего не бывает беспрерывно, а сестры, ухаживая за больными, постоянно подвергаются опасности заразиться инфекционными болезнями и, кроме того, они не имеют отдыха никогда.

Несколько раз переправлялись через реку — неглубокую, но с довольно быстрым течением. Сидевшие на маленьких лошадях местной породы должны были подгибать ноги, чтобы не замочить их.

В полдень пришли в Ляндансян и остановились у расположения штаба Восточного отряда. Граф Келлер прошел к генералу Засуличу; пробыв у него некоторое время, он вышел с ним вместе и представил ему прибывших с нами военных агентов.

Палатки наши были разбиты около штаба отряда, на площадке, огороженной с двух сторон загрязненной солдатами стеной, с третьей — дорогою; выход был только один, через вонючую лужу. Говорили, что лучшего места нельзя было найти. Рядом с нами расположились в палатках: ординарец графа Келлера хорунжий Нарышкин, бывший лейб-гусар и Камперио, а по другую сторону — остальные военные агенты. Все они говорили более или менее правильно по-русски. Тетау пробыл несколько месяцев в Киевском округе. Его, говорят, очень ценил генерал Драгомиров[27]. Переведенные на русский язык статьи Тетау о наших войсках печатались в «Русском инвалиде».

У Камперио со времени Китайской войны 1900 г. служил китаец «бой»[28]. Хотя распоряжением по армии было воспрещено брать китайцев в качестве прислуги, во избежание шпионства, но для Камперио было сделано исключение ввиду ручательства его за благонадежность «боя».

Впрочем, это распоряжение полевого штаба, как и многие другие, не только не соблюдалось, но даже не было известно во многих частях.

«Бой» говорил немного по-итальянски и поэтому сошелся с моим поваром Пепино. Камперио тоже благоволил к Пепино, не только как к соотечественнику, но и как к собрату по кулинарному искусству, — он готовил недурно и взялся даже кормить коллег — военных агентов. Только что были разбиты палатки, Камперио вырыл в земле походной лопатой небольшую яму, обложил ее камнями, и получилась печь с отличной тягой. Пепино последовал его примеру, и скоро стал доноситься до нас аппетитный запах готовившегося ужина; это было тем более приятно, что мы очень скверно позавтракали у местного маркитанта[29].

У Пепино, никогда раньше не ездившего верхом, оказались неожиданно кавалерийские способности. Келлер сам признавал, что он подавал надежды сделаться со временем лихим наездником.

Генерал Кашталинский[30], командовавший войсками под Тюренченом, рассказывал Келлеру, что ему было приказано принять бой, но дальнейших распоряжений он не получал, что резервы, стоявшие в семнадцати верстах сзади, не были выдвинуты вперед, вследствие чего войска понесли громадные потери и вынуждены были бросить орудия.

Когда после целого дня жестокого Тюренченского боя отряд отходил назад через узкое ущелье, над ним, на сопках, вдруг появились японцы. Ожидалось, что прекратившийся бой возгорится опять, но тут произошло что-то совсем непонятное: вместо того чтобы открыть огонь по отступающим, японцы по команде своих офицеров прокричали три раза «ура». Что это значило: насмешка ли, торжествующий клик победителей или знак одобрения противнику, мужественно сражавшемуся против сил во много раз его превосходящих? Мы продолжали отступать в полном порядке, а японцы глядели на нас, вскрывали коробки с консервами и ели.

Вечером долго беседовал с Келлером симпатичный начальник штаба Восточного отряда полковник Орановский[31]. Он еще молод, хотя волосы уже поседели. Келлер имел о нем очень высокое мнение.

5 мая. После вчерашнего дождя температура понизилась, ночь была холодная, под утро было только четыре градуса тепла. Я в первый раз обновил полученные из Парижа палатку и кровать. Раздеваться было холодно, но внутри спального мешка совсем тепло. Под рукой висел провод большой электрической лампы. Я давно не пользовался таким комфортом и чувствовал себя совсем как дома. Утром внутри палатки я мог основательно помыться в большой резиновой ванне. Такая ванна крайне необходима в походе, в особенности зимой. Камперио купался на дворе в вырытой «боем» яме: он вложил в яму большое полотно из резиновой материи, налил в нее воду, вот и ванна готова. Видно, человек бывалый — он всегда и везде умел приспособиться.

Против нас была расположена биваком обозная команда; оттуда были вызваны солдаты, чтобы вычистить нашу площадку, выпустить воду из соседней лужи и разобрать стену для более удобного выхода.

Генерал Засулич уехал в коляске в сопровождении нескольких лиц штаба 2-го корпуса, которым он раньше командовал. Из приказа по армии стало известно, что он опять вступает в командование этим корпусом.

Графу Келлеру предложено, по телеграфу, представить кандидата на командование 22-м полком. Липовац должен был возвратиться в Ляоян.

Наши лошади голодали со вчерашнего дня, было жаль на них смотреть. Только сегодня утром было подвезено несколько возов старого полусгнившего гаоляна, на который они набросились с жадностью. Зерна совсем не было.

Нас удивляло, как это при штабе большого отряда не имелось фуража. Не оттого ли у нас неудачи, что не только нет распорядительности, но даже неизвестно, кому следовало бы распорядиться и на кого возложить ответственность? Не в одном только железнодорожном ведомстве за все расплачивается стрелочник, т. е. самое безответное лицо.

Утренний завтрак, какао и яйца всмятку, был подан в палатке Келлера; она очень просторна, в два отделения, в одном помещалась его кровать, в другом, у входа, был стол и два складных стула.

Нам подвели коней, и мы выехали в сопровождении чинов штаба отряда и военных агентов для осмотра позиции.

Главная позиция находилась верстах в двух позади расположения войск. В случае стремительного нападения неприятеля обозы, парки и лазареты могли бы оказаться в опасном положении.

Поперек долины протянулся хребет, представлявший естественную позицию, очень выгодную для обороны. Построены на ней редуты, батареи, окопы для стрелков, проведены дороги для подвоза и спуска орудий и снарядов. Одним словом, позиция была выбрана и укреплена на славу и могла бы оказать нападающему почти неприступную преграду. Вопрос только в том, пойдет ли он на нее. Эта позиция, как и все другие, могла бы быть обойдена, и тогда все труды на ее укрепление пропали бы даром. Из этого, конечно, не следует делать вывода, что надо пользоваться естественными преградами движению неприятеля, но укреплять их не стоит. Напротив: надо использовать все средства, чтобы отбросить нападающего или, по крайней мере, задержать его. Но это едва ли удастся, если мы ограничимся укреплением только одного облюбованного нами прохода, полагая, что неприятель пойдет именно туда, а не мимо.

Укрепленная позиция не крепость, где войска могут продержаться долго и будут отвлекать часть сил противника. Когда она обойдена, надо спешить ее бросить, потому что для обороны она более не годится.

Мы проехали на батарею по дороге, разработанной саперами и командами войск Ляндансянского отряда.

В нашем присутствии втянули туда одно орудие, на что потребовалось тридцать минут, спустили же его шесть солдат на лямках прямо с кручи в двенадцать минут. Этим доказывалось, что при отступлении орудия могут быть вывезены быстро.

По узкому гребню горы мы пешком пробрались на правофланговую позицию. Лошадей вели в поводу.

Здесь хребет раздваивался: вправо он сливался с цепью гор, граничащих с долиною, ведущей в Ляоян, влево хребет спускался к востоку, в сторону Фынхуанчена. На скрещении гребней было возведено три редута. Восточный, передовой отрог, предполагалось укрепить уступами в несколько ярусов, что давало бы большую интенсивность огня.

Недостаток такого расположения окопов состоял в том, что путь отступления из них поднимался в гору, по открытому со всех сторон склону, т. е. под выстрелами неприятеля.

Граф Келлер удивлялся, что левый фланг главной позиции упирался в долину, по которой пролегала дорога из Фынхуанчена в Ляоян — путь наступления японцев, а не было обращено внимания на высоты левее, по ту сторону долины, откуда наши укрепления могли бы быть обстреляны с тыла. Было решено завтра осмотреть эти высоты, узнать, доступны ли они для артиллерии, и определить, как привести их в оборонительное состояние. Сложные и дорогостоящие инженерные работы приказано прекратить и ограничиться устройством окопов для пехоты. Нам передавали, что генерал Засулич позиции не осматривал.

Мы вернулись на бивак в пять часов дня и отправились обедать в общую столовую штаба отряда, которой заведовал подъесаул граф Комаровский. Ужинали дома, т. е. в палатке Келлера. Нам предстояло скоро расстаться, и мы рассчитывали провести этот вечер одни, но не успели мы окончить ужина, как послышался голос Комаровского, просившего позволения зайти. Он приходил просить, чтобы его назначили комендантом отряда. После него пришел полковник Абациев, старый приятель, с которым мы были рады повидаться. Он недавно принял Уссурийский казачий полк и рассказывал нам о службе в отдельной бригаде полковника Карцева. Они были почти бессменно заняты разведочной службой, и поэтому лошади были приведены в ужасное состояние. Абациев в особенности жаловался на состав полков 2-й очереди: нижепредельные казаки не имели никакой боевой подготовки, кто не умел стрелять до поступления на службу, не научился ничему, так как их заставляли выпустить десять, двенадцать пуль, и этим обучение стрельбе ограничивалось. Не попавший в цель ни одной пули не будет стрелять успешнее в бою.

Келлер обещал осмотреть внимательно его полк завтра и о всем замеченном передать на усмотрение командующего армией.

6 мая. По случаю дня рождения государя императора назначен был церковный парад 7-му, 10-му, 11-му и 12-му Восточно-Сибирским стрелковым полкам. Войска были построены в каре среди широкой долины, окруженной горами. Как везде в Маньчжурии, приходилось становиться и маршировать на вспаханном поле, так как нельзя было найти в одном куске ста квадратных сажен необработанной земли.

У аналоя стояли два священника и хор певчих солдат с ружьями.

Несмотря на то, что эта часть Маньчжурии на одной параллели со средней Италией и был май на дворе, здесь было еще настолько свежо, что войска вышли в мундирах.

Офицеры — вне строя в сюртуках при шарфах.

Граф Келлер в форме стрелков Императорской фамилии подъехал галопом на царской лошади, поздоровался с войсками и поздравил их с праздником. Он сидел молодцом и, несмотря на его пехотный мундир, было видно, что он кавалерист не случайный, а настоящий.

Вспомнились мне года молодости: еще в Пажеском корпусе Келлеру как лучшему ездоку давали в манеже тряскую и довольно трудную в езде кобылу Викторию, затем в Кавалергардском полку он был в числе хороших ездоков.

Келлер слез с лошади и подошел к месту церковного служения. Напротив стояли знаменщики присутствующих на параде войск. Началась служба.

Во время богослужения при боевой обстановке присутствующими овладевает особое настроение — неодинаковое для всех: истинно верующих молитва укрепляет, дает им подъем духа, у них выражение лица торжественное, чуть ли не радостное; другие молились усердно, клали земные поклоны, но успокоения молитва им не давала, потому что они боялись смерти и молились о сохранении жизни, забыв слова молитвы Господней — «Да будет воля Твоя». Как часто приходится видеть людей, сокрушающихся, по-видимому, о чужом горе, тогда как в действительности им жалко только себя при мысли, что им тоже придется умирать или переносить личное горе. Тут были тоже настоящие воины, готовые на самопожертвование, они глядели смело вперед, не тревожимые мучительными опасениями. Но большинство безучастно — как будто равнодушные ко всему, они верят в предопределение и переносят безропотно самые тяжелые испытания, — для них существует поговорка: «Двум смертям не бывать, одной не миновать».

Было пропето многолетие. Граф Келлер и за ним все офицеры приложились к кресту. Духовенство, в сопровождении начальствующих обходило войска и окропляло их святой водой, а батальон за батальоном подхватывал целым хором: «Спаси, Господи». Это было торжественно и производило сильное впечатление.

После выпитой чарки за здоровье государя, государынь, наследника и командующего армией граф Келлер пропустил парад церемониальным маршем и затем направился смотреть Уссурийский полк. Одной сотне приказано расседлать коней: они имели действительно истощенный вид, а спины были сбиты почти у всех. На опросе казаков оказалось, что большинство не умело стрелять, ни владеть шашкой, они не знали ни конного, ни пешего строя. Офицеры были недостаточно подготовленными. А между тем Абациеву предстояло сегодня же выступить в поход и идти усиленными переходами на юг для выполнения особой задачи.

Келлер вызвал вперед офицеров и передал им, что он требует постоянного и самого внимательного наблюдения за всесторонней подготовкой казаков к боевой службе. Абациеву же он сказал, что в случае нерадения или неспособности сотенных командиров он ему вменяет в обязанность для пользы службы сменять их и назначать временно командующих, хотя бы и младших чином.

Переодевшись, мы поехали осматривать замеченные вчера высоты на левом фланге главной позиции. Дорога, по которой могла бы свободно следовать артиллерия, проходила параллельно главному этапному пути от Ляояна на Фынхуанчен, около двух верст к северу. Подъем на горы был не слишком крутой и также доступен для артиллерии.

Поднимаясь вдоль ручья вверх по ущелью, мы согнали медведя; молодые офицеры захватили винтовки у казаков и бросились за ним в погоню, но успеха не имели: в сплошном кустарнике можно было найти зверя только с собаками или выгнать его на чистое место облавою.

Мы выбрались на вершину гор и очутились позади нашей главной укрепленной позиции. Несколько орудий, поставленных в этом месте неприятелем, могли бы сбить наши батареи с тыла и обстреливать путь отступления.

Решено было расширить и улучшить существующую дорогу и провести новые для передвижения войск и артиллерии и занять вершину высот тремя горными орудиями (имелось их только пять, старого образца, из которых два было подбито); гребни высот должны были быть заняты стрелками, имевшими за собою на полугоре частные резервы; были намечены места для главных резервов, готовых во время боя двинуться, куда потребовались бы подкрепления, и на обходы неприятеля отвечать охватами его флангов, что Келлер называл активной обороной. Не имея численного превосходства, было необходимо встречать густые цепи японцев, какими они атаковали нас под Тюренченом, хотя бы слабыми цепями стрелков, но защищенных окопами, и выдвигать впереди наших флангов сильные части для предупреждения обходов. Противника надо было атаковать настойчиво свежими резервами, когда он будет истомлен упорством защиты, израсходует патроны, и покажутся признаки ослабления.

Мы спешились, спустились напрямик по крутому обрыву и вернулись на бивак. По дороге нам встретился начальник инженеров генерал Величко[32], прибывший из Ляояна для осмотра инженерных работ на позициях.

Вечером собрались у Келлера на совещание генералы Величко и Кашталинский и полковник Орановский.

В Ляндансяне водки не было, ее привезли из Ляояна к сегодняшнему празднику. Вечером в лагере горели костры, раздавалась музыка и пение. У офицеров, бывших юнкеров Николаевского кавалерийского училища, чествовался в местном ресторане храмовый праздник училища: там тоже песенники, играла полковая музыка, кричали «ура», туши чередовались маршами, — веселье продолжалось заполночь.

7 мая. Полковник Орановский сообщил мне, что между Ляншангуаном и Саймацзы не было связи, поэтому ехать этим путем с кладями было бы рискованно, следовало мне возвратиться к полуэтапу и оттуда свернуть на Аньпин, первый этап на главной дороге из Ляояна в Саймацзы.

Жаль было отказаться от поездки с Келлером до Ляншангуана, но я торопился в полк, а Келлер ожидал завтра командующего армией и не был уверен, что ему удастся в скором времени посетить свой передовой отряд. Я решил выехать завтра и предупредил о том Эдлунда, который тоже собирался в отряд генерала Ренненкампфа.

Был у меня подполковник 11-го стрелкового полка Шипов, талантливый рисовальщик, которого я знал в Париже, когда он состоял там при посольстве.

Мы с Келлером ужинали вдвоем; он снова повторил, что очень желал бы иметь меня в своем отряде, потому что он дорожил мною не только как другом, но также как начальником части, на которого мог вполне положиться. Долго продолжалась наша беседа, и мы были оба очень взволнованы при прощании.

8 мая. При последнем прощании с Келлером мы не могли выговорить ни одного слова, — нам, может быть, не суждено было более встретиться.

Мы выступили в 9 часов утра, а в Соялинцзы были в половине двенадцатого. Все войска, расположенные на полуэтапе, были в сборе и ожидали приезда командующего. Наконец появились гонцы, дозоры, взвод казаков и за ними командующий в коляске, довольно медленно подвигавшейся по испорченной последними дождями дороге.

Мы хотели обедать, но ресторатор просил нас обождать отъезда командующего, которому он подавал завтрак в отдельной фанзе. Командующий завтракал недолго, и когда он уехал, генерал барон Икскюль пригласил нас перейти обедать в эту фанзу и угостил нас превосходным рейнвейном, найденным у местного маркитанта; таким вином не побрезговали бы самые взыскательные знатоки.

От Соялинцзы дорога шла по долине Танхэ («хэ» по-китайски — река), горы здесь невысокие. Довольно часто встречались деревни, обсаженные плакучими ивами и раскидистыми акациевидными деревьями.

Под тенью мощно разросшихся деревьев у живописных крепостных ворот Аньпиня стояла пестрая толпа китайцев. Этапный комендант отвел нам квартиру у богатого купца Тифунтая. Тифунтай в Маньчжурии знаменитость — он нажил большое состояние во время Китайской кампании 1900 года поставками разного рода довольствия нашим войскам, исполняя вполне добросовестно принятые на себя обязательства. Нам не пришлось тогда терпеть тех злоупотреблений, которыми отличалась пресловутая компания Коган, Грегер и Горвиц во время Турецкой войны. Говорили, что генерал Куропаткин оказывал Тифунтаю особый почет, принимал во всякое время и вполне ему доверял. Тифунтай тоже не оставался в долгу и не раз оказывал ценные услуги войскам. Он имел склады товаров и магазины во всех городах и крупных торговых центрах Маньчжурии. Его фанзы и лавки в Аньпине окружены высокой каменной стеной с бойницами, как настоящая импань[33]. Внутри двора, устланного каменными плитами, стояли рядами цветы в кадках и горшках; оконные рамы во всю стену сделаны из тонкого деревянного переплета разных рисунков и оклеены бумагой, вместо стекол.

Пепино ознакомился в первый раз с устройством китайских кухонь; очаги он находил удобными, но относился с большим презрением к тому, что в них готовили китайцы.

Ночью я был разбужен дракой стада свиней под моим окном: топтанье, хрюканье, визг продолжались до рассвета. Все дело в привычке. Уличный шум Парижа ночью, где движение почти беспрерывное, меня нисколько не беспокоил, а лай собак, крик петухов, мычание, ржание, блеяние разных домашних животных не давали мне спать.

9 мая. Вещи Эдлунда и мои были переложены с казенных двуколок на китайскую арбу, запряженную четырьмя мулами, нанятую до Фанзяпуцзы; далее китайцы везти не соглашались, что было крайне неудобно, так как, говорят, там трудно достать перевозочные средства, и придется, может быть, оставить вещи до оказии, т. е. до прохождения какого-нибудь транспорта.

Мы выступили в пять часов утра, а к полудню подошли к деревне Гуцзяцзы. Настало время заморить червячка; я свернул в ворота с красными подвесами, вывесками постоялого двора, но один китаец мне загородил дорогу и не пускал во двор, где стояли у коновязи около десятка богато оседланных лошадей. Меня пустили только когда подъехали Эдлунд и вестовые. Что это могло означать: в просторной фанзе за длинным столом нарядно одетые китайцы пили чай, они поспешно встали, вышли во двор, сели на коней и уехали — не были ли это хунхузы? Как бы не встретили они нас на Юшулинском перевале, где не раз были нападения на проезжающих без конвоя. Не далее как вчера хунхузы зарезали трех казаков, заночевавших в одинокой фанзе неподалеку отсюда.

Закусивши, мы отправились дальше. На дороге встретили солдат, несших на носилках раненого; мы подумали, что это была новая жертва хунхузов, но сопровождавший раненого фельдшер сказал нам, что он сам перерезал себе горло, потому что потерял винтовку и думал, что за это его отдадут под суд. Я имел случай убедиться впоследствии, что у забайкальцев этого чувства ответственности за утрату казенного оружия почти что не существовало: очень часто на месте ночлега были забыты одна или две винтовки, и за это виновные не подвергались строгому наказанию, а исчезнувшую винтовку показывали потерянною в бою, во время переправы или нечаянно сгоревшею. Почти каждый раз, что мы выступали из деревни, где была ночевка, я останавливал казаков, возвращавшихся назад, и спрашивал, куда они едут, — по большей части, они отвечали, что забыли в фанзе винтовку.

На второй этап у деревни Лягаулин мы пришли довольно рано, без приключений на Юшулинском перевале.

Имелась только одна фанза, коменданта этапа, в которой помещалась уже большая компания; пришлось немного потесниться, чтобы дать нам место для ночлега. Все набросились на прибывшего маркитанта и разобрали, что особенно ценилось в Маньчжурии: чай, сахар, коньяк и вино; водка была редкостью, за бутылку Поповки или Смирнова платили пять и шесть рублей.

Сегодня праздновал свои именины командир батареи, стоявшей впереди на позиции. Целый день офицеры закусывали и пили водку. Один из них хорошо играл на гитаре, начальник транспорта пел прекрасным грудным голосом, несмотря на то что он пропустил изрядное количество водки. Вечером стал играть оркестр 23-го полка. Я лег спать, а Эдлунд, обладавший удивительным аппетитом, не ложился, пока было на столе что поесть или выпить.

Сквозь сон я слышал, что принялись играть в карты, метали банк, голоса делались все более и более хриплыми, то и дело выкликивали заспанных денщиков, чтобы принести еще водки или вина. Кутеж, попойка и карточная игра длились всю ночь, а музыка не умолкала. Под утро только стали укладываться спать. Мой сосед ругал и бил своего денщика за то, что постель была разложена не по вкусу, многих рвало. Я был рад, что светало, и поспешил встать и уйти подальше от этого безобразия.

Эдлунд присутствовал при всем, что происходило; он рассказывал мне, что один офицер запустил в другого стаканом, что молодой подпоручик проиграл 700 рублей и, конечно, не мог выплатить эти деньги из жалованья. Мне было невыразимо стыдно, что иностранец был свидетелем недостойного поведения наших офицеров. Еще печальнее то, что такие примеры начальствующих действуют развращающим образом на нижних чинов. Неуважение человеческого достоинства есть первый признак некультурности. Пьянство, сквернословие, мордобитие были в армии не единичным явлением, к сожалению, оно встречалось во многих частях.

10 мая. По дороге мы осматривали позицию батареи у Ляндегоу. Она была замаскирована в лесу за гребнем высокого хребта, выдвинувшегося поперек долины, и обстреливала все подступы к дороге на Ляоян.

Крутой спуск вел нас к реке, затем мы шли по долине между горами, поросшими лесами и цветущими кустарниками. В одном месте скалы были похожи на зубчатые стены феодальных крепостей, над ними поднимались правильной формы утесы, как башни рыцарских бургов[34] в прирейнской провинции. На вершинах соснового леса сотни аистов свили себе гнезда; они выделялись белыми пятнами на темно-зеленом покрове леса. По берегу реки мерно шагали журавли и обыкновенные цапли, были также и белые цапли, каких я не видал в Европе. Они подпускали нас на близкий ружейный выстрел и слетали, тяжело взмахивая крыльями, чтобы сесть снова немного далее; здесь, видно, никто их не тревожил; у нас это очень чуткая птица, и подойти к ней на выстрел в открытом месте невозможно.

В два часа мы подошли к третьему этапу у деревни Фанзяпуцзы. Здесь горная речка делала крутой изгиб вокруг скалистого утеса, обросшего вьющимися растениями и цветущими кустарниками, между которыми свешивались густые кисти лиловой и белой сирени и далеко несся запах садового жасмина. Это было очаровательное местечко, и мы с наслаждением провели день в обществе любезного коменданта поручика Маевского, скромного и деловитого. Он нам уступил, по требованию, фураж, мясо, кур и хлеба.

Нам сказали в Аньпине, что, хотя китайцы не берутся везти клади далее Фанзяпуцзы, но их можно было заставить идти куда угодно, лишь бы платить в день по пяти рублей. Я предлагал десять рублей, но они и на эту плату не соглашались. На наше счастье, отсюда шел в Саймацзы наполовину порожний транспорт, и начальник его любезно предложил взять наши вещи на свободные двуколки.

11 мая. Мы встали рано, отдохнувши отлично после двух недоспанных ночей. Было сыро, начинал накрапывать дождь, но потом прояснело. Мы выступили одновременно с транспортом, чтобы не подвергаться выстрелам хунхузов, которых здесь много; они нападали преимущественно на одиночных солдат и казаков, но не щадили также и своих, отнимая у них последние пожитки; доставалось же в особенности богатым поселянам и купцам.

Долина суживалась, поднимаясь к верховьям реки, заваленной крупными камнями, течение делалось все быстрее и образовало местами водопады. Деревни и отдельные фанзы были пусты, жители ушли в горы, унося свои запасы и угоняя скот. Проходящие войска были вынуждены посылать фуражиров на поиски за продовольствием и фуражом, причем было велено за все расплачиваться по соглашению, что, однако, редко исполнялось. Во избежание злоупотреблений было приказано посылать фуражиров всегда при офицерах, но это иногда было трудно исполнить за недостатком офицеров. Было бы желательным убедить жителей возвратиться в свои деревни, но фуражировки их озлобляли против нас, потому что они сопровождались насилием, неизбежным при розыске попрятанных жителями продуктов, кроме того, расчеты с ними даже офицерами делались произвольно, часто ниже стоимости взятого, а между тем справочные цены были так высоки, что было возможно удовлетворить самых алчных хозяев продавцов и оставалась бы большая экономия в частях.

В одиннадцать часов утра мы подошли к четвертому этапу у подножия Фыншуйлина; здесь предполагалось остановиться на продолжительный привал, чтобы выкормить лошадей транспорта перед трудным подъемом на перевал.

Успели уже закусить и отдохнуть, был третий час, пора бы идти вперед, но начальник транспорта тянул водку рюмку за рюмкой и не двигался с места. В это время подъехал к этапу казак и доложил, что с той стороны перевала поднималась батарея. Начальник транспорта хотел обождать здесь, пока батарея не перевалит через гору, я на это не согласился и потребовал, чтобы транспорт выступил немедленно, а сам проехал рысью навстречу батарее для выбора места, где мы могли бы разойтись с нею. Когда я въехал на вершину перевала, первое орудие уже было там.

На разложенных бурках лежали и сидели командир и офицеры 4-й Забайкальской казачьей батареи и несколько офицеров 23-го стрелкового полка, батальон которого занимал позицию на перевале. Я просил командира батареи не спускать орудий, пока не поднимется транспорт до вершины, где было достаточно места, чтобы свободно разойтись.

Останавливаясь у каждого поворота вьющейся крутой дороги, наш обоз двигался очень медленно; хотя лошади были крепкие и сытые, они едва вытягивали полу-порожние двуколки; можно себе представить, какого труда стоило поднимать орудия по восточному склону, еще более крутому и где дорога не была вполне разработана.

Батарея начала подниматься в одиннадцать часов утра. Шесть орудий, один запасный лафет и порожние зарядные ящики добрались до перевала только к шести часам пополудни, а снаряды, вынутые из зарядных ящиков, несли на лотках три роты стрелкового полка.

Артиллеристы нам рассказывали, что, будучи в отряде полковника Волкова, им было предложено подполковником Генерального штаба П…м зарыть свои орудия, чтобы они не достались неприятелю. Не видя японцев и не имея подтверждения, что они близко, командир батареи воздержался от исполнения этого приказания. На другой день выяснилось, что опасность миновала: присутствие неприятеля нигде не было обнаружено.

Перевал Фыншуйлин на 820 метров выше уровня моря, растительность имела альпийский характер: цвели крупные, розовые рододендроны с темно-бурыми крапинками и белые гелеборы. Перед вечером вершину окутало облако, было сыро — и сразу все скрылось от глаз. Не дожидаясь транспорта и наших лошадей, задержанных батареей, я спустился к фанзе у восточного подножия Фыншуйлина, где была расположена охотничья команда[35] 23-го полка. Начальник команды, гостеприимный, как все русские офицеры, предложил нам ночевать у себя, накормил нас и лошадей.

12 мая. Вчера был похоронен здесь казак, убитый хунхузами на Палилинском перевале, в пяти верстах от Фыншуйлина и в одной версте от казачьей заставы. Это произошло третьего дня: два казака летучей почты подъезжали к перевалу, когда из кустов на близком расстоянии они были встречены залпом; один из них вместе с лошадью свалился, другой ускакал назад. Когда он вернулся с разъездом от заставы, первый казак был найден мертвым, у него была одна пулевая рана в груди, глубокий порез на шее и отрублено ухо.

Поручик Л., начальник транспорта, объявил нам, что он не может доставить наши вещи до Саймацзы, так как ему было предписано сдать транспорт в неизвестной ему деревне по дороге из Гоньгауцзы в Сяосырь. Это было для нас неприятным сюрпризом. Гоньгауцзы нам были по пути, в двадцати пяти или тридцати верстах от Саймацзы, но дорога к Сяосырю сворачивала в сторону, и приходилось оставить свои вещи в Гоньгауцзах до оказии.

Из этого затруднительного положения нас выручило незнакомство поручика Л. с картою: вместо того, чтобы идти на север, к Палилинскому перевалу, он направил транспорт на юг, по долине Цаохэ. Я заметил ему, что мы шли не туда, но он был твердо уверен, что не ошибался. Этим путем мы могли попасть в Гоньгауцзы не иначе как через Саймацзы, сделав лишних тридцать или более верст.

Нас, однако, это не пугало: мы были обеспечены, что наши вещи будут доставлены прямо на место, а я не испытывал упреков совести, что не вывел его из заблуждения: трудно было допустить, чтобы транспорт требовалось сдать в деревне, где не имелось войск, а не в расположение отряда; очевидно, здесь было какое-то недоразумение.

Долина Цаохэ замечательно красива, здесь растительность еще богаче, чем на западном склоне Фыншуйлина; горы, покрытые лесом, чередовались со скалами. В реку впадали ручьи из падей, уходящих неизвестно куда, куда-то вглубь.

На карте они не существовали, но японцы умели ими пользоваться и по ним обходили незаметно наши фланги, тогда как мы не обращали никакого внимания на знакомство с местностью даже тогда, когда на это имели достаточно времени. Эта долина и вообще вся нагорная Маньчжурия напоминала мне швейцарский Оберланд, на который не насмотрятся туристы. Как весело идти походом по таким красивым местам, очарованные глаза все ищут новых впечатлений, и усталости не замечаешь. Даже бой при такой обстановке кажется менее жестоким. Напротив же, как скоро тяготишься движением по скучной, непривлекательной дороге.

Поля были везде обработаны; в одном только месте мы видели незапаханный навоз, а работников не видать нигде, деревни все пусты, вся жизнь как будто здесь замерла. На одном повороте реки, где ущелье суживалось, мы увидели за кустами ползущих китайцев; были ли это мирные жители, скрывавшиеся от нас, или хунхузы, выслеживающие врага, Бог их ведал; нас, однако, они не трогали.

В два часа мы стали на привал у реки под тенью больших ив, зажжен был костер, и Пепино приготовил нам обед. Когда лошади были выкормлены, мы двинулись дальше. Около одной деревни мы заметили необычайное оживление: на полях работали китайцы, на арбах подвозили мешки с зерном и мукою, у околицы стояли казаки среди манз, женщин и детей. Давно мы не видали такого оживленного и мирного уголка и такого приятельского отношения между русскими и китайцами. Я спросил у казаков, какого они полка, мне ответили — 2-го Нерчинского. Меня крайне обрадовало, что я наконец добрался до своих. Пока я разговаривал с казаками, к нам подъехал верхом командир 6-й сотни есаул князь Джандиери, узнавший о моем прибытии, и отрапортовал о состоянии сотни. От него мы узнали, что до Саймацзы еще далеко, он предложил нам переночевать у себя на заставе в деревне Сунцзяфа, на что мы согласились с удовольствием, так как было уже поздно и до Саймацзы мы не могли дойти ранее двух-трех часов ночи. До заставы было верст пять, на всем пути встречались китайцы, занятые полевыми работами. Князь Джандиери объяснил нам, что этого спокойствия в районе своего расположения он достиг тем, что расплачивался с китайцами по условленной цене, наблюдал, чтобы казаки их не обижали, и охранял жителей от нападений хунхузов; ни одного казака он не посылал на фуражировку: все, что требовалось, было ему доставлено на место китайцами. Мне было приятно, что такое умиротворение было достигнуто офицером нашего полка. Это доказывало, что край не пострадал бы от варварского опустошения, а войска наши не нуждались бы ни в чем, если бы исполнялось в точности то, что настойчиво требовалось приказами по армии, что подтверждалось постоянно начальниками отрядов и что все добросовестные ближайшие начальники находили необходимым. С тех пор, как мы выехали из Ляояна, нам в первый раз привелось видеть вполне нормальную жизнь местного населения, которое было достигнуто только добросовестностью начальника расквартированной части.

В деревне, где стояла застава, фанзы казаков были содержаны в чистоте и порядке, вид у казаков был бодрый, больных не было, лошади были в хорошем теле, но у многих были сбиты спины; это происходило отчасти от того, что забайкальцы невнимательны к лошадям: седлали и вьючили небрежно, а придя на место, они спешили заваривать чай, не заботясь о лошади. Сотенные командиры и вахмистра должны были сами следить, чтобы вьюки были сняты без промедления, чтобы лошади были расседланы и спины растерты соломою, гаоляном или сухой травой.

Джандиери представил мне офицера своей сотни хорунжего Иванова, бывшего оренбургского казака.

13 мая. Шел мелкий дождь. Князь Джандиери дал нам конвой из шести казаков и сам провожал нас до перекрестка, откуда шла прямая дорога на Саймацзы. Иванов поехал с нами, имея дело в штабе дивизии. Несмотря на утверждение урядника-проводника, хорошо знакомого с местностью, что мы шли правильно, Иванов находил, что мы сбились с пути; наконец, в одном месте он сказал: «Я здесь ни одной приметы не узнаю, мы не той дорогою идем, обождите немного, я погляжу с сопки». Он выехал на гору и оттуда послал казака к транспорту с приказанием вернуть его обратно до перекрестка и вывести на верную дорогу, а нам предложил подняться по едва намеченной тропинке к перевалу и спуститься на дорогу, где «приметы» были Иванову хорошо знакомы. Сразу было видно, что Иванов умел прекрасно ориентироваться; такие офицеры, если они притом решительны и храбры, неоценимые разведчики. Мне казалось, что Иванов совмещал все эти качества, и впоследствии я не раз имел случай убедиться, что я не ошибался.

Не стесняемые транспортом, мы шли широким шагом и в половине второго пришли в Саймацзы, где узнали, что генерал Ренненкампф ушел с отрядом в экспедицию несколько дней тому назад и вернется завтра.

По случаю ухода отряда штаб дивизии и остававшиеся в Саймацзах части перешли в предместье города, по ту сторону реки, где небольшому отряду было легче защищаться при внезапном нападении. Мы отправились в штаб дивизии, чтобы представиться старшему начальнику, командиру 1-го Аргунского полка полковнику Трухину[36], которого застали за обедом вместе с офицерами штаба; он любезно предложил нам сесть за стол. Полковник Трухин — двоюродный брат командующего нашим полком войскового старшины Евграфа Ивановича Трухина.

Наш транспорт должен был действительно прибыть в Саймацзы, и его ждали с нетерпением.

Эдлунд остался при штабе, а я разыскал штаб 2-го Нерчинского полка и поставил свою палатку в саду позади фанзы, где помещались наши офицеры: казначей хорунжий Мотыгин, заведывающий летучей почтой хорунжий Шейферт, передавший мне первую корреспонденцию, полученную с отъезда из России, хорунжие Мерчанский и Иванов, прибывший с нами, и сотник Бобровский, бывший офицер Хоперского казачьего полка Кубанского войска, в котором я служил до выхода в отставку.

Перед вечером были принесены в Красный Крест раненые из отряда генерала Ренненкампфа: сотник Улагай[37], только что прибывший в действующую армию также из Хоперского полка, и несколько казаков. Улагай был ранен навылет в левое легкое; врачи считали его рану опасною, но надеялись на благополучный исход, если не будет осложнений; один из раненых казаков умер дорогою.

14 мая. Утром хоронили умершего от ран казака 1-го Аргунского полка, церковного обряда не было, потому что не было в дивизии священника: говорили, что назначенный священник доехал уже до Фыншуйлина, но во время подъема на перевал повозка с церковною утварью опрокинулась, а сопровождающий батюшку офицер-магометанин не только не оказал ему содействия, но стал глумиться над ним. Батюшка, вероятно, подумал, что все офицеры отряда такие же басурмане и не будут относиться с должным уважением к его сану, поэтому он вернулся обратно.

Провожали покойника сотни 1-го Аргунского полка с хором музыкантов, все оставшиеся в Саймацзах офицеры и казаки, свободные от наряда. Китайский раскрашенный деревянный гроб с останками казака был опущен в могилу, офицеры бросили в нее по горсти земли, и она была засыпана. После некоторого раздумья крест был водружен в голове могилы, хотя многие утверждали, что он должен быть поставлен в ногах. Полковник Трухин, обращаясь к казакам, сказал краткое слово, которое закончил так: «Покойный в бою защищал своих товарищей, помолимся же мы за него». Мы вернулись домой под звуки веселого вальса.

Полковник Трухин предложил мне столоваться при штабе, но я благодарил его и отказался, так как Пепино уже готовил обед, на который я пригласил офицеров нашего полка.

От генерала Ренненкампфа получено сообщение, что он останется с отрядом в Айямыне еще два или три дня и просил прислать чаю, сахару и коньяку, если ожидавшийся транспорт прибыл. Сотник Бобровский выступал завтра утром с затребованными генералом продуктами, и я решил ехать с ним вместе, чтобы представиться начальству.

Я только что затушил электрическую лампу и собирался заснуть, когда услышал незнакомый голос у моей палатки: «Полковник, могу я к вам зайти, я Заботкин». — Войсковой старшина Заботкин был заведующим хозяйством нашего полка и только что вернулся из командировки. Я извинился, что не мог его принять: ночь была холодная, и не хотелось вылезать из теплого постельного мешка, чтобы расшнуровать вход в палатку; Заботкин сказал, что он едет с нами в отряд завтра.

15 мая. Я встал в четыре часа утра, Заботкин и Бобровский еще спали, они собрались в путь только к девяти часам. Мы шли переменными аллюрами, и вьюки, не поспевавшие за нами, остались далеко сзади. Был пройден перевал, и оставалось не более восьми верст до Айямыня, когда послышались впереди частые ружейные выстрелы, и вскоре показалась идущая нам навстречу казачья лава[38].

Вестовой Заботкина крикнул: «Ваше Всбродие, наши отступают в кальер». «Что испугался г…», — прикрикнул на него Заботкин. Бобровский приказать одному из наших казаков скакать назад и вернуть вьюки в Саймацзы. Я нашел странным, что офицер позволял себе отдавать приказания в присутствии старших, кроме того, я не понимал, почему надо отправлять обратно провизию, в которой могли бы нуждаться в отряде, поэтому приказание это я отменил.

Когда мы поравнялись с лавою, казаки сказали, что на рассвете японцы неожиданно напали на наш бивак, и пришлось отступить перед превосходными силами.

Вот показался отряд, впереди и по бокам шли дозоры, развевались значки начальников. В арьергарде перестрелка еще продолжалась.

Заботкин, приложивши руку к козырьку, подъехал к одному всаднику в черной, довольно потертой шведской куртке, с расстегнутым воротом рубашки; на нем не было ни погон, ни орденов. Полное лицо с голубыми глазами немного навыкате, с русыми, молодецки закрученными усами, дышало бесстрашием и железной волей. Вся его фигура напоминала мне викингов на фресках германского посольского дворца, палаццо Карафелли в Риме. Я догадался, что это был генерал Ренненкампф, хотя я не нашел сходства с популярными его портретами и прекрасным наброском Кравченки[39]. Он протянул мне руку:

«Вы, вероятно, войсковой старшина Квитка», — сказал он со своей обычной манерой говорить сжато, прямо к делу и не допуская лишних слов.

Наш полк шел позади Аргунского, я представился командующему полком войсковому старшине Трухину. Он природный забайкалец с типичными признаками бурятской крови в морщинистом плоском лице; щетинистые усы и брови придают ему, на первый взгляд, суровое выражение, в обращении он прост, любезен и казался добрым; я был уверен, что мы будем с ним ладить. Познакомился с офицерами полка и с командовавшим 2-м Аргунским полком войсковым старшиной Кобылкиным, отрешенным сегодня утром от командования генералом Ренненкампфом за то, что он отступил с главными силами без приказания. Кобылкин не скрывал, что он выслужился из писарей, и рассказывал много любопытного из своего прошлого. В отряде я встретил старого приятеля, полковника Карцева, командовавшего казачьей бригадой на Ялу. Все, что было на нем, носило следы продолжительного похода, — он потерял вьюки со всеми вещами и более двух недель не мог переодеться. Впрочем, щегольство в Маньчжурской армии можно было видеть только в Главной квартире, большинство строевых офицеров было одето в холодную пору в шведские куртки (называемые в армии теплушками), а летом — в блузы разного цвета и образца без погон. Разнообразие, или скорее отсутствие форменной одежды происходило отчасти от того, что не считалось возможным требовать соблюдения формы вследствие затруднительности доставки в действующую армию предметов обмундирования. С прибытием на театр военных действий экономических обществ в этом не встречалось более затруднений, но у нас почему-то принято считать, что щегольство недостойно серьезного человека, это признак легкомыслия и неспособности к дельной, плодотворной работе. Я помню, как в молодости меня глубоко презирали охотники, товарищи, одетые в какое-то тряпье, за то только, что у меня был нарядный и удобный охотничий костюм, несмотря на то, что на мое ружье доставалось не менее дичи, чем на их самопалы. Была и другая причина, отчего начальство не только не преследовало, но даже одобряло ношение неформенных одеяний: это была большая убыль в офицерском составе от того, что японцы следили за появлением начальников и направляли в них не только ружейный, но даже орудийный огонь.

Было, конечно, необходимо уменьшить потери между офицерами, в которых начинал чувствоваться недостаток, но разрешение одеваться как попало, было как бы поощрением неряшества, а это в военной среде не должно быть допустимо. Японцы дрались не хуже нас, но мы их редко видели, и еще реже удавалось нашим отборным стрелкам взять японского офицера на прицел, потому что они умели применяться к местности, а между тем все они, и нижние чины, и офицеры, были всегда одеты по форме, и даже с особою щеголеватостью.

Впереди отряда казаки несли на носилках раненых сегодня в бою, одного офицера-артиллериста, военного корреспондента Толузакова[40] и нескольких казаков. Из соседней деревни прибыли им на смену китайцы, нанятые ординарцем генерала. Китайцы шли немного быстрее казаков, но галдели во все горло, точно хотели перекричать друг друга, что раздражало раненых.

Отряд вернулся в Саймацзы в сумерки. В нашем дворе уже разместились офицеры 2-го Аргунского полка. Пепино и назначенные мне от третьей сотни вестовые укладывали вещи, не знали они только, что делать с обедом, заготовленным на несколько человек. Нужно нам было перебраться в город на прежние квартиры. Я поехал вперед, чтобы выбрать помещение; пришлось удовлетвориться довольно грязной фанзой, — лучшие были уже заняты. Пока казаки и китайцы прибирали и чистили ее, я отправился к командующему полком и просил его разрешения сдать в полковой вьючный обоз часть моих вещей до приобретения второго мула. Трухин ответил, что он ничем не может мне помочь, потому что нет колесного обоза, а вьюки все заняты. Меня поразила какая-то беспомощность в штабе полка: они голодали целый день, и, кроме чаю, ничего у них не имелось поесть, лошади должны были тоже довольствоваться одним гаоляном. Я поделился своим обедом с командующим полком и его штабом. Казначей Мотыгин нашел возможным взять в полковой обоз мои два мешка с консервами, когда я предложил за эту услугу дать половину консервов штабу.

Штабные лошади не расседлывались, потому что ночью ожидалось нападение неприятеля. Чтобы заседлать, не торопясь, требовалось от пяти до восьми минут, имея же, впереди сторожевое охранение, даже при внезапном нападении, часть располагала бы достаточным временем для седловки, навьючивания и выступления к сборному месту. Чем же оправдывалось приказание не расседлывать, т. е. не давать необходимого отдыха лошадям и содействовать сбитню спин?

Объявлено приказанием по отряду, что все части должны собираться у северо-западной околицы города, если будет зажжен сигнальный костер.

Мое положение было довольно затруднительное; я не имел возможности собственными средствами забрать все свои вещи, полк отказался прийти мне на помощь и я не мог доверить вещи кому-нибудь из жителей

Саймацзы, потому что они относились враждебно к казакам за разные притеснения и потравы полей и огородов. Этот жгучий вопрос я решил обсудить завтра, а теперь было поздно, и нужно было отдохнуть на случай, если бы японцы потревожили нас ночью.

16 мая. Вестовые узнали, что китайские арбы, доставившие продукты для штаба дивизии, возвращались сегодня в Ляоян. Без переводчика было трудно объясняться с китайцами, однако моим казакам удалось сговориться с одним из них, и он за двадцать пять рублей взялся доставить мои вещи в Ляоян. Опять пришлось делать перекладку и отложить в сторону все то, что не было необходимо сейчас; сюда я причислил пару вьючных чемоданов с мундирами и орденами, которых в отряде не носили. Сложил я эти вещи на арбу и, заплатив вперед за доставку, вручил китайцу записку князю Урусову, адъютанту генерала Куропаткина, в которой просил его оставить вещи у себя на время. Владелец арбы не опасался хунхузов, он боялся только, что наши солдаты могут отнять у него поклажу вместе с арбой и мулами. Я ему выдал пропуск, который он показывал на этапах, что дало мне возможность проследить, что вещи были действительно доставлены им в Ляоян, но тут след был затерян. Потом я опять напал на след: в одном из складов общины в Харбине смотритель припомнил, что между вещами частных лиц была золотая казачья шашка в сером замшевом чехле, по его описанию, совершенно схожая с моею, но она и, вероятно, вместе с нею и другие мои вещи кем-то были взяты и на этот раз бесследно исчезли.

Получено было приказание собраться на сборном месте и выступить в десять часов утра. День был теплый, перепадал мелкий дождь. Мы шли не спеша, часто останавливались, неприятель нас, очевидно, не теснил.

У нас «генерал» означало генерала Ренненкампфа; в дивизии было еще два генерала: командиры бригад уралец генерал-майор Любавин[41] и донец генерал-майор Греков Митрофан[42], оба отличившиеся в Турецкую кампанию. В нашем отряде была только бригада Любавина: 2-й Аргунский и 2-й Нерчинский полки и входившие временно в его состав: 1-й Аргунский полк, 4-я Забайкальская казачья батарея и 23-й [Восточно-Сибирский] стрелковый полк. 2-й Верхнеудинский [полк] входил в состав Восточного отряда, а 2-й Читинский находился при полевом штабе. Генерал Греков командовал отдельным отрядом, подчинявшимся генералу Ренненкампфу.

Мы подошли к Фыншуйлинскому перевалу, третьему по названию на двадцативерстной карте; некоторые названия деревень тоже повторяются.

Все слезли и повели лошадей в поводу; я предпочел бы остаться верхом, потому что с непривычки личные сапоги мне казались очень тяжелыми, но генерал смотрел зорко, и несдобровать тому, будь он простой казак, офицер или генерал, кто остался бы на лошади, когда весь отряд спешен.

Вершину перевала составляла плоская, довольно обширная седловина гор. С краю, среди зелени, красовалась большая кумирня с живущими рядом в фанзах монахами-бонзами. В кумирне хранились деревянные, ярко раскрашенные статуи богов со своими атрибутами. В середине сидел главный бог, его правая рука лежала на коленях, а пальцы приподнятой левой руки были сложены, как принято у христиан для знака благословения. С правой стороны сидел бог войны Лияо, с черным свирепым лицом и вооруженный с ног до головы. По левую — был бог кроткий с белым, женоподобным лицом и скромно сложенными руками.

Все это было грубой работы, но среди расписных стен с рисунками и пестрыми иероглифами оно не было лишено художественности.

Расположение этой кумирни было замечательно удачно выбрано: в обе стороны удалялись перспективы живописных долин, а над нею возвышались сопки, покрытые густым лесом и кустарниками.

Никто не подозревал тогда, что не далее как через два дня с вершины этих сопок посыплется град пуль на доверчиво расположившийся за биваком отряд, что эта мирная и живописная площадка обагрится кровью, и там, где теперь начальство закусывало и пило чай, будут корчиться тела в предсмертных судорогах.

Спуск с перевала был короче подъема, долина расширялась, как будто было больше воздуха с тех пор, как мы выбрались из теснины. Это впечатление происходило, вероятно, от того, что нас, родившихся на равнине, угнетали давящие громады гор. Лошади тоже шли заметно веселее.

К семи часам вечера мы подошли к деревне Нангушан, где была назначена ночевка. Сотни стали на биваке в поле за дорогою. Казаки разбежались по деревне и потащили к биваку зерно, кур, хворост для костров. Все офицеры уже разместились по фанзам; только Трухин и его штаб-адъютант Анисимов, казначей Мотыгин и врачи Архангельский и Терешкович не имели еще пристанища, стояли посреди улицы, смотрели безучастно на разгром деревни и, казалось, не заботились ни о пище, ни о ночлеге. В Главном управлении казачьих войск мне сказали, что я был зачислен помощником командира полка по строевой части, и я думал, что это налагало на меня обязанность быть постоянно с ним в общении для приведения в исполнение всех распоряжений, касающихся внутреннего порядка полка и строя, поэтому я оставался при штабе и готов был содействовать общему благоустройству. Я приказал Пепино и своим вестовым разыскать фанзу, добыть провизии и фуража и приготовить ужин. Фанза была найдена, но сотни успели раньше выбрать из нее все, что могло пригодиться. Только благодаря предусмотрительности Пепино, купившего несколько кур по дороге, можно было приготовить ужин для всей нашей компании.

Мы не успели еще устроиться, как явился штаб-трубач с заявлением, что у лошадей не было корма и им самим нечего было есть; вслед за ним то же самое доложил старший писарь, потом настала очередь фельдшеров. Тогда как у всех казаков в сотнях варился суп и чай в котелках, штабные должны были голодать за отсутствием распорядительности, а их кони стояли с понурыми головами и обгрызали плетни, к которым были привязаны.

Я решил, что так продолжать нельзя: в штабе уже свыклись с голодовкой, и это считалось даже каким-то молодечеством. Трухин говорил: «Я не нуждаюсь ни в чем и живу по-солдатски…» С этим я не мог согласиться: во-первых, солдат не должен голодать никогда, и начальство, допускающее это, поступало бы преступно, а во-вторых, старание устроиться возможно лучше и содержать себя и свое помещение в чистоте и порядке не может вредить службе, напротив, оно дает здоровье и нравственное удовлетворение, которое следовало бы поддерживать в войсках, а не заглушать.

17 мая. Сотне 2-го Аргунского полка графа Комаровского было приказано занять Фыншуйлинский перевал, который мы прошли вчера, другая сотня оставлена в деревне Нангушане. Мы выступили в половине восьмого утра. По долине расстилался густой туман, но он скоро рассеялся, и настал чудный ясный день.

В полдень пришли в Цзянчан. Это городок на берегу Тайцзыхэ, среди широкой долины. Начальник дивизии и штаб поместились внутри большой импани. Места много, наши три казачьи полка разместились просторно в городке и по соседним деревням. Я выбрал себе чистую фанзу у богатых купцов и первым делом принял горячую ванну. Несмотря на угрызения совести, я покинул многострадальный штаб полка и, по совету Заботкина, зачислил себя и своих вестовых на довольствие во вторую сотню, которая, благодаря заботливости сотенного командира есаула князя Меликова, никогда не нуждалась ни в чем.

Заботкин занял место в одной фанзе со мною, мы прекрасно поужинали и легли спать, приказав вестовым нас не будить, потому что генерал сказал, что мы будем здесь отдыхать два или три дня. Это было необходимо, чтобы дать оправиться людям и лошадям, пробывшим немало времени на пище святого Антония[43] в Саймацзах; здесь же было изобилие всего, оно казалось нам чуть ли не раем земным.

18 мая. Человек предполагает, но начальник отряда располагает: нас разбудили в четыре часа утра и передали приказание явиться в штаб дивизии в шесть часов.

Там было нам объявлено, что решено общее наступление на Саймацзы, в котором должны были принять участие: с юго-запада — части Восточного отряда под начальством графа Келлера, с запада, т. е. по большой этапной дороге из Ляояна, — полторы дивизии пехоты с артиллерией и 3-я и 6-я сотни нашего полка под начальством генерала Ренненкампфа, и с севера, по пройденному нами третьего дня пути, — бригада генерала Любавина.

Так как Саймацзы уже был занят японцами, то генералу приходилось проехать через Сяосырь на Гоньгауцзы, чтобы принять начальство над отрядом, атакующим Саймацзы завтра. Предстояло проехать девяносто с лишком верст, на это требовалось иметь заводных лошадей. Генерал назначил меня сопровождать его и вступить в командование наших двух сотен, находившихся в отряде полковника Карцева у Сынгоулинского перевала.

Я был в восторге: после интересного кавалерийского рейда, мы вступим в бой, которым, вероятно, не ограничимся, а, разбив противника, пойдем дальше на Фынхуанчен. Меня также радовало, что я увижусь с Келлером, и я был уверен, что с ним мы будем иметь успех.

Я брал с собою легкий струковский вьюк[44] на заводной лошади; остальные вьюки должны были идти с Пепино в отряде генерала Любавина. Мы предполагали, что у него дела не будет, потому что ему было приказано атаковать только тогда, когда он услышит наши орудийные выстрелы.

Мы выступили в четверть десятого. День был ясный, очень весело было идти переменными аллюрами, но это продолжалось недолго: вьючный обоз отстал, и пришлось остановиться, чтобы его обождать, а потом мерить свой шаг с вьюками, хотя и облегченными, но все же задерживающими движение колонны. Шли мы следующим порядком: впереди шесть казаков дозорных и с ними ротмистр Дроздовский, шагах в ста позади — генерал с заведывающим его хозяйством, отставным подъесаулом Терского казачьего войска Николаевым и адъютантами хорунжими Гейзелер и Козловским, за ними несколько лиц из штаба дивизии, потом конвойные с вьюками и заводными лошадьми и между ними человек двенадцать казаков, составлявших вместе с дозорами, наше прикрытие.

На летучем посту l-ro Аргунского полка, верстах в восьми от Цзянчана, встретился нам сотник 2-го Аргунского полка князь Леван Магалов; он доложил генералу, что выехал рано утром из Цзянчана с донесением к полковнику Карцеву в Гоньгауцзы и хотел пробраться по компасу прямо через сопки, но был остановлен в одном ущелье хунхузами, засевшими над дорогою, среди скал, и открывшими по нем огонь; имея с собою только шесть казаков, он не счел возможным продолжать движение в этом направлении и вернулся на большую дорогу.

Подъехал ко мне конвойный осетин генерала Шахтиев и спросил, не женат ли я на родственнице В. П. Шереметьева, он долго служил у него, знал всю семью и слыхал обо мне. У нас был еще один общий знакомый Кайтов, мой бывший нукер[45], с которым он служил в Турецкую кампанию. Теперь мы были кунаки, и он не терял случая оказать мне какую-нибудь услугу, справлял плеть, чинил оборвавшийся ремешок, а на стоянке угостил шашлыком из старой, жесткой, как камень, неощипанной курицы.

От половины третьего до половины пятого был первый привал. Я попробовал поспать после чаю и тщетных усилий отгрызть кусок курицы, зажаренной Шахтиевым. Было очень жарко, и мухи изводили ужасно. Мы входили теперь в район действий хунхузов; они здесь часто нападали на казаков летучей почты, преимущественно в тех местах, где долина суживалась; удивительно, что у нас сравнительно так мало потерь: хунхузы, засевшие на неприступных утесах, могли бы расстреливать на выбор проезжающих по дороге совершенно безопасно для себя.

Разливы Тайцзыхэ покрыли всю долину галькой, накаливающейся на солнце чуть не добела; лошадям было очень тяжело ступать по ней, и они шли, точно ощупью.

Мы пришли в Сяосырь в 8 часов вечера и остановились все вместе в просторной фанзе богатого купца. Как у всех торговцев, жилые фанзы находились в глубине двора, а лавки выходили на улицу. Двор был окружен высокой каменной стеной, крыльцо обложено плитами и огорожено каменной решеткой со столбами, на которых скалили зубы изображения чудовищ, не то львов, не то собак. У входа росли два кипариса, а вокруг террасы цвели розы.

Нам было подано по кружке чаю с кусочком сахару вприкуску. Сахар составлял такую редкость в отряде, что генерал привык совсем без него обходиться.

Выступление назначено в двенадцать часов ночи; мы легли спать в девять, а в одиннадцать нас разбудили к ужину; горячий суп отогнал сон и подкрепил нас.

Перед выступлением проводник, договорившийся указать нам дорогу, исчез. Генерал крикнул на хозяина нашей фанзы, что он даст ему сто плетей, если не будет сейчас же другой. Через пять минут проводник нашелся, но у него не было лошади. Новые угрозы злополучному хозяину получить сто, двести, триста плетей воздействовали, и лошадь тоже была добыта. Мы тронулись в путь.

Небо заволокло кругом тучами, перепадал мелкий дождь, а иногда и довольно крупный. Луна изредка проглядывала из-за туч, но весьма слабо освещала наш путь. Мы шли сперва довольно ровной дорогой; прошли через деревню по улице, напоминавшей матушку-Москву с ее необтесанными булыжниками вместо мостовой. В версте далее пришлось слезть и вести лошадей на поводу по скользким плитам, местами залитым рекою. Может быть, днем здесь не так скверно, как казалось, ночью же это было довольно неприятно. Мы переправлялись несчетное количество раз через бурную речку, опасаясь принять холодную ванну; лошади скользили и спотыкались, ступая на круглые слизистые глыбы, которыми было усеяно дно реки, вода подходила им по брюхо. Чувствовалось облегчение, когда выбрались на другой берег, но ненадолго — саженей сто или двести далее мы подверглись тем же испытаниям.

Генерал сказал мне, что, по показаниям местных жителей, в этом ущелье орудуют около ста пятидесяти хунхузов; ежеминутно можно было ожидать залпа, что задержало бы наше движение вперед. Я думал, что в случае нападения, нам следовало возможно скорее проскочить вперед, не отвечая на выстрелы. Мы ожидали серьезного боя с неприятелем, и была бы какою-то злою насмешкою задержка в пути хунхузами.

Зажигались со всех сторон светляки, а я слышал, что кто-то из офицеров утверждал, что это была сигнализация электрическими лампочками японских разъездов.

Встреченные китайцы говорили, что японцы заняли Сынгаулинский перевал и выслали патрули вперед и в стороны; в таком случае дорога на Саймацзы нам была отрезана, но это генерала нисколько не смущало.

Наша маленькая колонна шла узкою тропою, справа по одному, и растянулась на большое расстояние; вьюки и заводные лошади отстали далеко. Авангард шел кучкой, имея между двумя казаками привязанного проводника, ни одного дозора не высылалось ни вперед, ни в сторону. Это стремление казаков скучиваться в ожидании встречи с неприятелем было неразумным стадным инстинктом стать под защиту товарища.

Показания китайцев о близости японцев подтверждались всеми встречными. Делалось тревожно, казаки начали беспокоиться, и колонна сразу подтянулась.

Дождь усилился, дорога длилась без конца. Меня так клонило ко сну, что я позабыл о японцах и хунхузах и, казалось, отдал бы полжизни, чтобы склонить голову и уснуть хотя бы на полчаса. Я дремал и едва держался в седле; меня поддерживал немного коньяк, который я пил по капле от времени до времени. Уже давно рассвело, теперь все-таки легче, потому что видишь, куда ступать, и на дороге через лес не хлещут ветки по лицу. Всему настает конец, настал конец и нашему странствованию… К десяти часам утра мы пришли в Гоньгауцзы, разоренное село с несколькими оставшимися жителями. Николаев распоряжался обыском фанз, но, несмотря на крики, брань и угрозы, не нашлось ничего.

Генерал стрелял из маузеровского револьвера[46] по чушкам (так казаки называли свиней); вероятно, он попадал в цель, так как стрелял превосходно и не раз упражнялся успешно по японцам, но свиньи убегали умирать подальше от казачьих котлов.

Старший адъютант дивизии, капитан Генерального штаба Шнабель писал полковнику Карцеву под диктовку генерала: «Удивляюсь, почему вы отступаете, когда приказано наоборот».

Я расположился отдельно от штаба, вместе с Шнабелем и Эдлундом, которые были приглашены обедать у генерала. Казак вестовой мне зажарил шашлык из поросенка; Эдлунд, пообедавши у генерала, основательно принялся за поросенка, точно он ничего не ел с утра.

Явился Карцев и доложил, что он не только не отступал, но занял своим отрядом позицию впереди Сыгоулина.

Сотни нашего полка, которыми я должен был командовать, были отосланы Карцевым в Цзянчан с транспортом кружным путем — Фанцзяпуцзы — Сяосырь — Цзянчан. Эту колонну повел есаул князь Арсений Карагеоргиевич, вернувшийся из отдаленной разведки в тылу у неприятеля.

Нас очень огорчило полученное сейчас донесение о неожиданном нападении японцев на отряд генерала

Любавина на малом Фыншуйлинском перевале. Подробности дела следующие: генерал Любавин прибыл со своим отрядом на вершину перевала вчера в два часа дня и расположился там биваком, спросив предварительно у графа Комаровского, стоявшего там с сотней на аванпостах, близок ли неприятель; на это Комаровский ответил, что неприятеля вблизи нет, и что он ручается за безопасность отряда. Были разбиты коновязи, вьюки сняты, казаки стали варить у костров, а офицеры принялись за чай; они сидели у кумирни с кружками в руках, как вдруг раздались с высоты сопок залпы и затем пальба пачками[47]. Сейчас же были ранены подполковник Бабочкин в руку легко, доктор Архангельский сквозной раной в ногу, убито шесть казаков, ранено двадцать три, более тридцати лошадей было убито и пристрелено. Пальба продолжалась около получаса с трех мест на сопках. Паника была всеобщая. Казаки вскакивали на неоседланных лошадей и бросались наутек вниз под гору. Один генерал Любавин сел на коня совершенно спокойно и старался ввести какой-нибудь порядок. Доктор Архангельский, перевязав себе рану, принялся за перевязку других. Есаул Шульженко с саперной командой бросился вверх на сопку на ура, но когда они добрались до вершины, никого там не оказалось: неприятель успел скрыться.

1-я и 2-я сотни Нерчинского полка, подходившие к отряду во время этого нападения, продвинулись вперед, через перевал, но неприятеля тоже не видели. Весь отряд отошел назад, побросав много вьюков и офицерских вещей. Вернувшиеся саперы сказали, что по гребню сопок были проложены тропы, срублены сучья и устроены перила; видно, что засада была подготовлена заблаговременно; предполагали, что нападение было произведено небольшим разведочным отрядом, который имел в виду только нашу передовую сотню, прибытие же на бивак в это место целого отряда было неожиданно для японцев и послужило более внушительному погрому, после которого японцы по незнакомым нам горным тропам исчезли бесследно.

Когда казаки успокоились и убедились, что неприятель удалился, отряд вернулся на перевал. Брошенных там вещей не было найдено; предполагалось, что китайцы растаскали все и унесли в горы, но было подозрение, что казаки тоже немало подобрали из приглядевшихся им офицерских вещей. Из двух мешков с консервами, сданных мною в полковой обоз, один пропал; все же, что было на руках у Пепино, в целости. Он подобрал все, что было снято с вьюков, навьючил опять и вместе с оставшимся при вещах вестовым пустился в обратный путь, преследуемый пулями. Он говорил потом, что ему было очень страшно и он торопился уйти возможно скорее из-под выстрелов, но что китайцы испугались больше его, бежали без оглядки и визжали, как будто их резали. Любопытно, что когда я договаривал его ехать на войну, он опасался, как бы японцы не подстрелили его или не взяли в плен; на это я возразил, что, кроме кухонного огня, он другого не увидит; оказалось же, что он был в настоящем огне раньше меня и держал себя лучше многих военных денщиков и вестовых, побросавших вещи своих господ.

20 мая. Наступление началось в 4 часа утра. На Сыгоулинском перевале мы обогнали 23-й полк и семь горных орудий. Торопили войска, спешили сами, и что же — все оказалось напрасным: получено донесение, что Саймацзы оставлено японцами и было занято шестью батальонами при шестнадцати орудиях отряда графа Келлера. Мы двинулись вперед переменными аллюрами и прибыли в Саймацзы в половине девятого. Келлера уже там не было, он спешил назад в Ляншангуан по приказанию командующего армией. Я не знал, что генерал Ренненкампф поехал за Келлером и нагнал его; я бы непременно отпросился ехать тоже, очень жалел, что мы были так близко один от другого, и не удалось повидаться. Я узнал стороною, что Келлер просил генерала Ренненкампфа передать мне привет, но генерал не сказал мне ни слова.

Дождь, довольно сильный с утра, стал слабеть. Я занял прежнюю фанзу, хотя она была неприглядна, зато я в ней был один.

Я хотел купить казачье седло, полагая, что седла убитых казаков, как и все их имущество, будет продаваться с аукциона, как мы то практиковали в донских полках во время турецкой войны, но все седла с убитых лошадей были в Нерчинском полку сожжены.

На полугоре среди густого леса возвышалась большая кумирня с жильем для бонз. Туда по очереди посылались на пастьбу лошади сотен, так как корма не было нигде. И мы, и японцы окончательно опустошили Саймацзы и его окрестности. Несмотря на живописное расположение, на богатые фанзы в городке, на присутствие важного китайского чиновника и его вооруженной охраны, в Саймацзы можно умереть с голода, как в сыпучих песках Сахары.

Получил письмо из Петербурга от 24 апреля.

21 мая. Генерал Ренненкампф с двумя сотнями Аргунского полка, сотней 2-го Верхнеудинского полка есаула Арсеньева и охотничьей команды 23-го стрелкового полка отправился утром на рекогносцировку перевала к Айянямыню. Мне очень хотелось просить генерала, чтобы он взял меня с собой, но я воздержался, памятуя, что «от службы не надо отказываться и на службу не напрашиваться».

Я рисовал у кумирни и глядел на чудный вид, открывавшийся оттуда на долину Бадаохэ, на амфитеатр лесистых гор, окружающих ее, на живописно разбросанную по обоим берегам реки деревню Саймацзы. Невольно обратил я внимание на высокую крутую сопку, под которой ютился городок. Если бы на вершину этой сопки взобрался небольшой неприятельский отряд, то ему можно было бы оттуда перестрелять много народу и лошадей, расположенных по дворам города, прежде чем удалось бы нам их оттуда вытеснить, потому что забайкальцы лазить по сопкам не горазды. Такое же удобное место для засады имелось позади кумирни, но ни тут, ни там у нас не было наблюдательных или сторожевых постов, а четыре дня спустя я видел на этих сопках японских всадников со значками в руках.

В 2 часа 25 минут я получил от генерала Любавина письменное приказание идти немедленно усиленными аллюрами на подкрепление генерала Ренненкампфа с одной сотней Нерчинского и с одной Аргунского полков. Через десять минут я выехал, приказав командиру первой нашей сотни, есаулу Энгельгардту, догонять меня крупной рысью. Аргунцы, получившие приказание прямо от генерала Любавина, уже выступили под командой подъесаула Шунгеева, раненого в ногу под Айянямынем, но оставшегося в строю. Мы уже перебрались через малый перевал недалеко от Саймацзы, когда прискакал казак со словесным приказанием генерала остановиться. Через несколько минут из отряда подъехал военный корреспондент, штабс-ротмистр Краснов[48] и передал приказание скорее идти вперед выручать отряд генерала Ренненкампфа, попавшего в засаду.

Уже слышны выстрелы. Идем крупною рысью и наметом. Встретилась нам отступающая полусотня аргунцев, я спросил на ходу: «Что случилось?», ответили: «Расстреляли патроны, и генерал отослал нас домой». Немного далее отступали остальные части отряда с генералом впереди. Я поскакал карьером к генералу и доложил о прибытии с сотнями, но было уже поздно, нас пощелкали, и мы уходили, не сладко похлебавши; удивительно только, что генерал и его свита вернулись целыми и невредимыми. Рекогносцировочный отряд подошел к Айянямынскому перевалу, все слезли с коней, и, по своему обыкновению, генерал полез на гору в пятидесяти шагах позади дозорных, в сопровождении австрийского военного агента, графа Шептицкого и чинов штаба. Так они дошли благополучно до вершины перевала. На их счастье, японцев в эту минуту там не было, но найдены следы их недавнего пребывания в этом месте, 12 или 15 человек. Цель рекогносцировки была выполнена: выяснено было, что перевал был свободен, и отряд стал отходить назад, не заметив, что штабс-ротмистр Цедерберг с двумя казаками отделился в сторону и к отряду не вернулся.

На перевале оставлен был пост, а позади его в долине расположилась застава. Когда главные силы подходили к малому перевалу и оставалось до Саймацзы версты две, послышались сзади выстрелы, и прискакавший казак донес, что с сопок японцы открыли огонь по оставшимся посту и заставе, что Цедерберг был окружен и взят в плен. Генерал Ренненкампф вернулся на рысях и вступил в бой. Казаки были спешены, открылась перестрелка, но выбить неприятеля с позиций не оказалось возможным, и наши отступили, не выручив Цедерберга. Наши потери: один охотник и один казак убиты, один стрелок-охотник и шесть казаков ранены.

Начальник охотничьей команды говорил, что царил полный беспорядок, казаки, введенные в заблуждение отзвуком в горах, атаковали одну сопку, где японцев не было. Выпущено было громадное число патронов попусту.

Граф Шептицкий говорил мне, что было очень жутко идти с генералом на перевал пешком, не зная, занят ли он неприятелем или нет. Он находил, что генерал напрасно держался все время в цепи, упражняясь стрельбою из маузеровского штуцера-револьвера, что это мешало ему видеть, что происходило сзади, и руководить боем. Про генерала говорили, что он в бою ведет себя, как отчаянный корнет, а вовсе не как генерал.

Раненых несли казаки на носилках, составленных из палаток, с пропущенными по бокам сквозь рубцы палками. Казаков сменили китайцы.

Не доходя до города, мы узнали, что Цедербергу удалось спастись: он взобрался на вершину сопки и оттуда рассматривал расположение японцев в тылу перевала, как вдруг стали в него стрелять человек шесть хунхузов. Отстреливаясь, он бежал с двумя казаками по тропе вдоль гребня сопки и благополучно достиг до Саймацзы. Отлегло тяжелое чувство, что товарищ был покинут, все радовались видеть его живым и здоровым.

Вечером сотенные командиры были вызваны в штаб дивизии для составления списков, представленных к награждению Знаками отличия Военного ордена[49].

Все голодали; у меня, кроме консервов, был рис, мука для печения лепешек, заменяющих хлеб, и немного сахару. Я по очереди приглашал товарищей к себе обедать, но спиртных напитков не было ни у меня, ни у кого в отряде. Иногда с транспортом получался коньяк, но его хватало не более, как на одни сутки. Хранил я, как зеницу ока, маленькую фляжку коньяку 1810 г. и склянку с каким-то укрепляющим средством чудотворного действия. К сожалению, я не помню, ни кто его мне дал, ни как оно называлось, так как не было этикета. Фуражиры объехали верст тридцать кругом и нашли только кукурузу, не хватавшую на половину всех лошадей.

22 мая. Парад по случаю раздачи нижним чинам Знаков отличия Военного ордена. Был чудный солнечный день — редкое явление в это время года. После короткой, но дельной речи генерал прочел перед собравшимися впереди удостоенными наград кавалерами поименной список и лично прикалывал каждому крест на груди. На правом фланге стоял мой кунак Шахтиев. Когда окончилась раздача крестов, отряд взял «на караул» и вслед за генералом прокричал «ура» государю, государыням, генералу Куропаткину и новым георгиевским кавалерам.

После церемониального марша похоронили убитого вчера бурята рядом с могилами других убитых казаков.

Австрийский агент уехал; он торопился убраться из отряда, начальник которого водил его слишком часто под выстрелы.

Израсходовав все свои деньги, я просил командующего полком выдать мне следуемое жалованье. Он сказал, что жалованье он выдать не может, потому что полк был все время в походе, канцелярия с делопроизводителем и всеми делами была в обозе в Фанзяпуцзах, что ни офицерам, ни нижним чинам жалованье не уплачивалось за три месяца, и что в Китайскую кампанию жалованье не выдавалось за еще более продолжительное время. На это я ответил, что турки вовсе не уплачивают жалованье, предоставляя войскам добывать средства по своему усмотрению, но из этого не следует, чтобы мы с них брали пример. Выручил меня заведующий хозяйством Заботкин и приказал казначею мне выдать все, что следовало по расчету.

Заботкин и подъесаул Филиппов уехали в Ляоян за транспортом; первый, кроме того, хотел залечить рану, полученную 18 мая у Малого Фыншуйлина.

Познакомился с есаулом Аргунского казачьего полка князем Карагеоргиевичем; он маленький, коренастый, живой, бегло говорит по-русски, с легким экзотическим акцентом. Он рассказывал красно и забавно про свои похождения во время разведки. У него проницательный ум и та смелость, которою обладали кондотьеры бесконечных войн XVII и XVIII столетий — смелость и отвага наемных авантюристов, а не та, что мы видим у наших офицеров и солдат, идущих на смерть, может быть, неохотно, но с какою-то покорностью судьбе; те же умирать не хотели, напротив, они хотели жить и жить вовсю, а готовы были рискнуть ценою жизни только за славу и богатую добычу.

Получено известие о смерти бывшего конногвардейца хорунжего Зиновьева, загадочно убитого во время рекогносцировки. Это третий офицер конной гвардии, выбывший из строя: первый был Соловьев, умерший сумасшедшим, второй — фон Валь, раненый и взятый в плен.

23 мая. Узнав, что мы останемся в Саймацзы еще два или три дня, я просил генерала отпустить меня в Ляншангуан, чтобы получить две лошади, прибывшие из России вместе с лошадьми Келлера. Генерал согласился и сказал, что он поручает мне осветить местность между Саймацзы и Ляншангуаном.

С разъездом из пяти казаков 6-й сотни и моим вестовым Иваном Макаровым я выступил в 9 часов утра. Около 5 верст мы спускались на юг по долине Бадаохэ, затем свернули на запад и шли по сопкам по довольно сносной дороге, где сохранились еще следы прохода артиллерии отряда графа Келлера во время движения на Саймацзы 18 мая. Вблизи одной китайской деревни паслась в поле белая лошадь, казаки издали признали ее за казачью, и, с моего разрешения, один из дозорных поехал осмотреть ее. Оказалось, действительно, строевая лошадь, но более для службы не годная. Она была совсем без ног. Легко раненных после боя или выбившихся из сил на походе лошадей иногда бросали, и они доставались китайцам. В одном месте на горах паслось 9 коров, в деревнях кричали куры, через дорогу перебегали гуси, а на воде плавали утки. Это зрелище было так удивительно, так редко, что мы глядели на него с любопытством и вожделением. Теперь нам некогда было заниматься фуражировкой, но, вернувшись в Саймацзы, будем знать, куда ехать за продовольствием. Мои казаки говорили, что когда они стояли здесь по соседству, не видно было нигде ни птицы, ни скота. Очевидно, местность далеко кругом освободилась от русских, но нет ли поблизости японцев или хунхузов? «Ипэн мэю», — отвечали жители на наши вопросы — «японцев нет». Правда ли это?

У деревни Сунцзяфа, где мы гостили не так давно у командира 6-й сотни князя Джандиери, встретился нам разъезд конных охотников 11-го стрелкового полка. Я предупредил казаков, что если хунхузы открыли бы по нас огонь, мы отвечать не будем, а прибавим только ходу, чтобы проскочить вперед, не теряя времени. В половине третьего остановились на привал у деревни Айцзяпуцзя. На требование фуража получили ответ «мэю», пришлось разыскивать самим. Когда нашелся гаолян и чумиза, я заплатил хозяину запрошенные им два рубля трехрублевой бумажкой и получил сдачи русскую рублевую кредитку. Напившись чаю и закусивши, через час отправились дальше к перевалу Фыншуйлину, это самый южный, третий Фыншуйлин. Издали мы видели на вершине перевала трех человек, — наши ли это или хунхузы, мы могли узнать, только подойдя ближе. Думается, однако, что наши: хунхузы, вероятно, не стояли бы на виду. В половине пятого выбрались на перевал. Там был пост из трех стрелков 11-го полка, они составляли всю охрану этого прохода. К шести часам мы поднялись на вторую вершину того же Фыншуйлина, где совсем не было сторожевых постов. Мы спустились по хорошей и пологой дороге в узкую долину, в конце которой, верстах в пяти от перевала, был расположен биваком большой передовой отряд, батальонов пять или шесть с артиллерией. Отсюда долина сворачивала вправо. Нам передали солдаты, что до Ляншангуана, где расположены штаб Восточного отряда и главные силы, не более шести верст. На биваке царило большое оживление, у маркитанта толпились солдаты, около офицерских палаток играла музыка, песенники пели в разных местах. Везде был порядок: дороги разделаны прекрасно, со сточными канавами по бокам; устроены прочные мосты с перилами, вероятно, работы саперов; часовые и дневальные перекликались на линии.

Казаки сказали мне: «Как здесь весело», — и действительно было весело, не то что у нас в неприветливых фанзах, провонявших от скученного во дворах навоза, невылазной грязи улиц, никогда не просыхавших; не раз приходилось кавалеристам позавидовать чистоте бивачного расположения пехоты. Уже стемнело, мы проходили мимо других биваков, горели костры, везде были слышны песни. Вдруг послышался топот лошадей, и мимо нас проехала коляска, запряженная парою рослых лошадей; в ней сидели два артиллерийских офицера. Давно я ничего подобного не видал, мы как будто попали на другую планету, более культурную и счастливую. Но чему я более всего позавидовал, это было существование телеграфа, посредством которого можно было беспрепятственно переговариваться с внешним миром. Без четверти девять мы пришли в Ляншангуан, издали еще мы видели многочисленные огни большего расположения войск.

Внутри обширного двора за длинными столами, освещенными садовыми фонарями, сидели за ужином граф Келлер и человек двадцать его штаба, уполномоченных Красного Креста и гостей, прибывших с донесениями офицеров. Милый хозяин и все ужинавшие меня приняли радушно; я обошел стол кругом, пожимая всем руки, и уселся между Келлером и его симпатичным начальником штаба, полковником Орановским. Пока комендант отряда граф Комаровский меня кормил, а Келлер подливал вина, на меня сыпались вопросы о нашем житье-бытье, о действиях нашего отряда. Я отвечал сдержанно, не входя в подробности, и передавал о делах так, как они были сообщены официально в донесениях командующему армией. Меня подняли на смех; оказалось, что было известно до мельчайших подробностей все, что у нас происходило, но никто не настаивал, поняв, что я об этом говорить не желал. Проболтали мы очень весело и разошлись довольно рано, так как завтра в 7 часов утра Келлер уехал осматривать передовую позицию. Федор приготовил мне постель-мешок в палатке Келлера, он до сих пор не исправился: постель была так разложена, что в нее нельзя было влезть. У нас с Келлером была задушевная беседа. Не знал я тогда, что мы больше не увидимся; мы легли спать, но долго еще разговаривали; казалось, что никогда не хватит времени высказать все, что у нас было на душе.

24 мая. Келлер разбудил меня своим милым веселым смехом. По-прежнему пили вместе какао и ели яйца всмятку. Приведенные из России лошади мне очень понравились, в особенности кабардинец, купленный в конвое у подъесаула Федюшкина; недурен также Карабах, уступленный мне бароном Ф. Мейендорфом, но он немного тяжел, и у него был малый шаг, что очень утомительно в походе с казаками, идущими широким шагом верст по 6–7 в час. Когда я покупал этих лошадей, одну в Петербурге, другую в Москве, они мне показались чуть ли не росту пони в сравнении с моими гунтерами, на которых я охотился на лисиц в окрестностях

Рима, а здесь, привыкши уже к забайкальским и монгольским маштачкам, они казались рослыми. В память кабардинца, славно прослужившего мне в Турецкую кампанию, я назвал его Джигитом, а Карабаха назвал Али в честь моего парадера[50] в Конной гвардии.

Когда Келлер и я прощались в этот раз, мы были еще более взволнованы, чем при прощании в Ляндансяне; было ли это предчувствие, что мы на этом свете более не увидимся?

Келлер уехал, а я пошел в лавку купить запасы провизии, которые у меня истощились: сахару, рису, консервированного масла, коньяку и карамели. Не я один, почти все офицеры ощущали потребность сладкого: при появлении маркитанта у него в первый же день скупались конфеты, карамели и леденцы, вероятно, это было требованием организма.

Комендант отряда рассказал мне о похождениях отставного сотника Кубанского казачьего войска Дмитренко, приговоренного к смертной казни через повешение за ограбление мирных жителей и убийство двух китайцев, защищавших свое добро. Он был предан суду по настоянию графа Келлера, вызвавшего для расследования военного следователя.

Смертный приговор, однако, впоследствии был заменен ему 20-летней каторгой.

Я назначил выступление в 11 часов, но мои казаки все копались и никак не могли собраться. Вчера и сегодня их самих и лошадей накормили на славу, и им так здесь понравилось, что они уже обращались ко мне с просьбой продневать, будто это было крайне необходимо лошадям. Мне самому уходить не хотелось, но я не поддавался соблазну. Меня поддерживало сознание, что достаточно было бы одного моего слова, чтобы Келлер испросил у командующего армией моего перевода в Восточный отряд.

Но слова этого я не хотел сказать: я считал малодушием уходить из назначенного мне места служения только потому, что мне было бы приятнее быть под начальством дорогого товарища. Я решил воспользоваться дружеским предложением Келлера только в крайнем случае.

В Ляншангуане имелись интендантские склады; были заготовлены большие запасы муки, крупы, овса, сена, всего того, чего не имелось у нас ни в Саймацзах ни в других местах, нами посещаемых. Мы выступили в половине двенадцатого. По совету моего урядника, бывшего в этих краях, мы поднялись на другой перевал южнее того, через который мы проходили вчера; второго подъема здесь не было, но путь был кружнее. Мы пришли в Сунцзяфа, корда уже темнело, полил сильный дождь, и я решил здесь переночевать.

Генерал Ренненкампф предупредил меня, когда я выезжал из Саймацзы, что японцы, может быть, перейдут в наступление, когда узнают, что большая часть угрожавшего им отряда отошла назад. В таком случае Забайкальская дивизия отступит по направлению к Цзянчану, преграждавшему путь наступления на Мукден. Там имелось продовольствие и фураж, чего не было вовсе в Саймацзах.

Если бы ожидание генерала сбылось, и Саймацзы было бы теперь занято японцами, то путь на Цзянчан был бы мне прегражден; я об этом думал раньше: из Ляншангуана я мог бы пройти в Цзянчан другой дорогой, по Цаохэ, через большой (средний) Фыншуйлин, Гоньгауцзы и Сяосырь, но это был бы большой круг, и я решил попытаться пройти напрямик, а если путь был бы отрезан, то я надеялся найти где-нибудь обход и миновать встречу с японцами, которая была бы теперь очень нежелательна, так как я вел с собою ценных лошадей и потерять их ни за что не хотел бы.

По сведениям, полученным в Восточном отряде, небольшие разъезды японцев и хунхузы могли бы быть мною встречены на этой дороге; поэтому, заночевав в Сунцзяфа, я принял предосторожности против нечаянного нападения; едва ли только они оказались бы действительными, если бы неприятель попытался бы нас атаковать: поставленные мною у запертых ворот дневальные спали преспокойно всю ночь, и пришлось дневалить мне самому, пока я тоже не уснул.

25 мая. В 3 часа утра я разбудил казаков. Потягиваясь да позевывая, они стали выводить лошадей на водопой, потом подвесили торбы с зерном, и началось продолжительное чаевание, точно совершалось какое-то священнодействие. Я понукал, торопил казаков, ругался; ничто не помогало — они копались бесконечно с седловкой и навьючиванием, и мы выступили только в четверть шестого, т. е. через два с четвертью часа после того, что я разбудил свою команду. Я сел в первый раз на Джигита, у него был шаг верст по семь и даже больше в час; было очень весело идти таким аллюром с небольшим разъездом на добрых конях. В большом отряде такой аллюр был бы слишком утомительным для лошадей с малым шагом, вынужденных все время рысить. Там, где вчера мы видели 9 голов скота, теперь их паслось 20. Как было бы хорошо загнать их в полк; это было бы возможно только, если бы мы знали наверно, что отряд в Саймацзах; если же там были японцы, то пришлось бы бросить скотину, так как по сопкам и кружным путем вести ее было бы немыслимо.

По направлению к Саймацзам послышались выстрелы. Казаки говорили: «Ваше высокородие, там залпуют». Если там стреляли, значит, наши не ушли. Оставалось еще часа два ходу.

Когда мы выехали в долину Бадаохэ, по ту сторону реки показались девять пеших солдат, идущих врассыпную вверх по течению, в одном направлении с нами. Казаки сжались в кучу; «Японцы», — услышал я шепот урядника. Хотя они были не далее 400 шагов от нас, но я простым глазом не мог разобрать, действительно ли то были японцы или наши; попробовал разглядеть в бинокль, но это на ходу оказалось невозможным, потому что мой бинокль Цейсса, увеличивавший в 12 раз, имел малое поле зрения, и навести его можно было, только стоя неподвижно, останавливаться же я не хотел, чтобы не обращать на себя внимания соседей, пока не выяснилось, кто они такие. Они в нас не стреляли, значит, нам не о чем было беспокоиться; я приказал только увеличить шаг и выдвинуть дальше вперед дозоры. Мы шли так почти рядом версты две, но вот впереди нас показалась цепь, шедшая к нам навстречу; дозорные остановились, я подъехал к ним и слез с лошади, чтобы рассмотреть в бинокль, что это за люди; в это время из кустов вышли наши солдаты и замахали шапками. Это был пост от 23-го полка; они сказали, что цепь наступала от их полка против японцев, с которыми была уже перестрелка около 7 часов утра, тогда именно, когда мы слышали выстрелы. Вдруг наши спутники с противоположной стороны реки открыли огонь по цепи, и та им стала отвечать. Тут уже не было более сомнения: мы шли рядом с японцами, а они, вероятно, принимали нас за свой конный разъезд, имевший, как и мы, желтые околыши на фуражках. Мы попали в самую перепалку, нельзя было останавливаться, я только свернул влево, чтобы пройти сзади цепи и не быть между двух огней. Японцы только теперь догадались, что мы противники, и стали в нас стрелять; но мы уже отошли от них шагов на восемьсот, и попасть в нас было теперь не так легко, как прежде.

Во время переправы через рукав Бадаохэ мой Джигит сорвал об камень подкову с частью копыта и сразу захромал; я пересел на Карабаха, но и в поводу нельзя было вести бедное животное, не подковавши его. Ни у одного из казаков не оказалось запасной подковы. Я подъехал к начальнику цепи, чтобы узнать, здесь ли еще наш отряд; оказалось, что он ушел два дня тому назад в Цзянчан, а цепи были выдвинуты от 23-го полка и атаковали передовые части японцев, занявших кряж по ту сторону реки. Полк стоял в долине по дороге в Ляоян. Я решил ехать туда, чтобы подковать лошадь в обозной кузнице. Пули стали жестоко нас преследовать: вероятно, японцы приняли нас за группу начальства; не слышно было жужжания пуль, с которым свыкся слух в турецкой войне. Пули впивались в землю с коротким звуком «дзык», поднимая пыль кругом нас; я бы охотно увеличил шаг, глупо было бы быть убитым или раненым, не принимая никакого участия в деле, но нас задерживал бедный Джигит, отчаянно хромавший; наконец, мы добрались до стены предместья Саймацзы и скоро вошли в ущелье, где было совсем спокойно.

Я думал, что шла перестрелка между передовыми постами нашими и неприятельскими и что двинутые в атаку наши цепи отбросят японцев к Айянямыню, очистив дорогу на Цзянчан, куда я намеревался отправиться, как только подкую лошадь, но скоро пришлось убедиться, что эта перестрелка была началом серьезного боя. По дороге перегнал нас скачущий в карьер стрелок. «Что такое?», — спросил я, он ответил на ходу: «Требуют подкреплений».

Подошли мы к небольшому леску, где был расположен бивак отряда генерала Грекова. Там было большое оживление: пехота становилась в ружье, горная батарея в семь орудий брала в передки. Офицеры допивали остатки чая, предложили и мне, сахару и хлеба уже не было, они были съедены или уложены. Пока казаки разыскивали кузнеца, которому я приказал щедро заплатить, я переседлал и пересел на чалого, так как мне захотелось посмотреть на бой, и было бы жаль подвергать выстрелам незаменимых лошадей, приведенных издалека.

Стрелковые офицеры рассказали мне, что в 7 часов утра один из сторожевых постов на дороге в Цзянчан был обстрелян неприятелем, который был выбит охотничьей командой, и отступил по направлению к Айянямыню; тогда одна рота стрелков перешла в наступление и нанесла порядочный урон противнику, захватив десять винтовок. Я сам был свидетелем дальнейших действий наших передовых частей; очевидно, неприятель получил подкрепление, и мы шли поддерживать своих.

На носилках лежали здесь два солдата, замученных сегодня ночью китайцами у Саймацзы; предполагали, что они подбирались к китайским женщинам или производили какое-нибудь насилие, а может быть, они пострадали за грехи других, и китайцы отомстили им за поругания и насилия, наносимые некоторыми грабителями, которые попадаются во многих частях, но довольно редко — между казаками.

Две роты были отправлены вперед на подкрепление, остальные части с батареей направились к боевой позиции на гребне невысокого отрога, прикрывавшего вход в долину. Два орудия были подняты на гору, остальные установлены внизу, на нашем левом фланге против Саймацзы. Я поднялся на позицию, слез с лошади и привязал ее к дереву около запасного лафета и зарядных ящиков, в укрытом месте, куда неприятельские снаряды не должны были попадать. Я подошел к цепи, залегшей за кустами на самом гребне горы. Передо мною открывалась такая картина: внизу на песчаной низине с порослями ивняка двигались одна за другой уступами цепи стрелков; они переправлялись вброд через Бадаохэ, поднимались по пологому склону распаханной желтоватой котловины, отвечая редкими, одиночными выстрелами на учащенный огонь противника. При бездымном порохе ничто не выдавало присутствия неприятеля; он, должно быть, стрелял с опушки леса, покрывающего вершины невысоких гор верстах в двух от нашей позиции. Эта цепь гор смыкалась против нашего левого фланга высокой остроконечной сопкой над Саймацзами; это была та самая сопка, на которой не считалось нужным ставить сторожевого поста, когда мы там располагались, хотя опыт показал, что с незанятой сопки могут неожиданно раздаться неприятельские залпы. Теперь с вершины ее стреляли в нас японцы и взбирался на нее всадник с большим белым значком. В его складках красный круг представлялся в виде креста; этим объясняется, может быть, слух о выбрасывании флага красного креста японцами для того, чтобы ввести нас в заблуждение и заставить прекратить огонь. Вспомнилось мне теперь при виде въезжающего всадника мнение одного из наших сотенных командиров, что нельзя было выставлять сторожевого поста на этой сопке, потому что туда трудно забраться. Против нашего правого фланга, у самого берега Бадаохэ, выступала другая сопка с отвесной скалистой стороной к реке. По этой скале, как кошки, взбирались стрелки охотничьей команды.

Линия огня неприятеля имела более версты протяжения. Когда наши роты показались на пашне, отважно наступая против невидимого неприятеля, началась стрельба залпами вперемежку с пачками. Было безумно продолжать открытую атаку против очевидно превосходных сил, и наши цепи стали спокойно отходить назад, залегая, отстреливаясь и делая короткие перебежки. В это время нам было видно, как густая неприятельская колонна, не менее четырех рот, двинулась по лощине и через лес навстречу нашим охотникам, задумавшим охватить левый фланг противника. Так как скала, по которой лезли охотники, не была видна японцам, то надо полагать, что они были предупреждены об этом движении китайцами, стоявшими на вершине сопки позади нас и делавшими какие-то знаки руками, вероятно, условные сигналы. Было жутко ожидание встречи наших смельчаков с неприятелем, в 5–6 раз его превосходящим. Наконец раздалась в лесу ружейная трескотня, она продолжалась минуть десять, охотники появились опять на опушке леса и стали скатываться вниз со скалы, преследуемые выстрелами сверху.

Я стоял в цепи и разглядывал в бинокль разыгрывающиеся фазы боя; трудно было уследить одновременно за всем, что происходило на большом протяжении, солдаты обращали мое внимание то на ту, то на другую точку, я наводил туда бинокль и знакомил моих случайных товарищей с подробностями, незаметными простым глазом. Этот обмен замечаний и впечатлений сблизил меня с этой простой, но симпатичной средой; я, видно, им тоже понравился, мы весело болтали и шутили, пока не началась работа и для нас. Особый интерес проявился, когда японцы вышли из своих укрытий и стали сами перебегать по той поляне, по которой недавно наступали наши, молодцы-стрелки. Японцы перебегали поодиночке к заранее намеченной складке местности, и когда набиралась туда целая часть, совершенно укрытая от взоров, она открывала огонь залпами по команде своих начальников, которые одни только стояли, и когда цепи подверглись сильному обстрелу, то офицеров вовсе не было видно. Одновременно с наступлением цепей, вышедших из опушки леса, две колонны, силою около двух батальонов, стали спускаться из-за леса в глубокую лощину, по которой шла дорога на Саймацзы. Наша батарея открыла огонь по этим колоннам и по наступающим цепям. Обрадовались солдаты: «Ишь, ловко хватило их», — говорили они.

Действительно, стройное движение неприятеля приостановилось, стих тоже огонь с сопок, которым они нас обсыпали во время перебежек цепей по чистому месту. Но вот что-то прошипело над нашими головами, и далеко сзади лопнула граната. «Как обидно», — подумал я про себя, — «они стреляют бездымным порохом и их батарей не видно, а наши горнушки пускают к небу красивые белые кольца, как делают курильщики». Я поделился своими мыслями с солдатами, а они ответили:

«Никак нет, ваше высокоблагородие, они тоже черным порохом стреляют». «Да где же их батареи», спросил я. «А вон там, за сопкой, что синеет». И действительно, верстах в четырех от нас, позади и сбоку неприятельской позиции, показался дымок, другой, третий, четвертый, пятый, шестой, и пошли лопаться снаряды между нами и над батареей, что была внизу. Наша батарея попробовала отвечать, но ее снаряды не долетали на целую версту; она предпочла убраться совсем и более не появлялась, а могла бы она еще нанести порядочный урон неприятельской пехоте и, быть может, остановить ее наступление; нужно было только менять позиции и становиться за природным укрытием, а не стоять на виду, как это было с начала боя.

Только что спустили с нашей горы орудия и зарядные ящики, как шесть гранат разорвались одновременно над тем местом, где она стояла, и взбуравили всю землю вокруг. Вспомнил я о своем коне и обрадовался, что не выехал на одном из приведенных из России. Если бы моего коня не увели артиллеристы, то от него осталось бы, вероятно, не много.

Неприятельские цепи подошли к реке и стали переправляться; тогда рядом со мною раздалась команда и пошла пальба по всей линии. Я жалел, что крупный дождь, ливший все время боя, помешал мне снять фотографию солдат, лежавших в цепи возле меня. На их лицах можно было проследить все, что они чувствовали, что их беспокоило и волновало: вначале любопытство брало верх над тревожным состоянием, но по мере того, как неприятель приближался, смех и шутки прекратились, одни были сосредоточены, другие, видимо мучились ожиданием чего-то неведомого, страшного, наносящего смерть и увечья, совершенно беззаботных или кажущихся таковыми было немного; я опять взглянул на них, когда на наш огонь стали отвечать японцы, и пули целым роем пролетали около них, бороздя землю, срезая ветви кустарников и жалобно завывая при рикошете: совершенно изменилось выражение лиц, они жадно впивались глазами в наступающего противника и выпускали пулю за пулей с тем ожесточением, с каким бьют в драке кулаком. Беспокойства о том, что ожидало их, более не заметно, все работали дружно, забыв о личности. Один офицер, который перед боем говорил своей цепи: «Разомкнись больше, чего вылезаете из кустов, держи голову ниже», — мне казалось, немного нервничал; может быть, это было предчувствием, что этот день для него даром не пройдет; через час его пронесли на носилках, и я слышал потом, что его рана была опасная.

Я заметил, что японцы выслали на наши фланги обходящие части, около роты каждая, и передал об этом офицеру, командовавшему в цепи, посоветовав ему занять седловину сопки вправо и позади нас, так как, вероятно, там был перевал и туда будет направлен обход японцев. Рота, обходившая наш левый фланг, была встречена огнем стрелков, залегших внизу против входа в ущелье.

Получено приказание отступать, и я поспешил убраться. Простился я с ротою, при которой находился во время боя, так как она была оставлена на позиции для прикрытия отступавших. Солдаты смеялись, когда я им сказал, что сам перехожу в отступление. Пошел я искать лошадь. Седловина, где стояли наши пушки, была изрыта снарядами; мне казалось, что я признал куст, к которому привязал лошадь, но ее не было видно нигде; вероятно, артиллеристы увели ее при отвозе зарядных ящиков. Спустился я в лощину и спросил у одного солдата, не видал ли он чалой лошади на горе, где стояла батарея. «А вот она», — сказал он; я оглянулся и увидел лошадь светлой масти, похожую на мою, в том же месте, откуда я только что пришел. Опять пришлось лезть на гору, где бедный «голубок», как его прозвали мои вестовые, так запутался в кустах, что я с большим трудом его высвободил. Он был в мыле и дрожал всем телом; удивительно, что уздечка не оборвалась. Кусты кругом были срезаны снарядами, как подкошенные, а на чалом не было видно ни одной царапины. На гребне горы наша цепь стреляла теперь пачками; вероятно, неприятель уже лез на нее, и долго держаться там было невозможно. Я продолжал «отступление», внизу в долине последним оставался подполковник Толстой. Он нес неразорвавшуюся японскую шрапнель; немного далее медленно отходил начальник отряда генерал Греков и ротмистр Сафонов[51], художник и корреспондент. Генерал Греков сказал мне: «Вы видели, сколько их, по меньшей мере, бригада с двенадцатью орудиями, разве мог я удержать их с одним полком и горной батареей, которая не могла состязаться с неприятельской». Судя по протяжению линии огня, по силе цепей и части виденных резервов, должно было быть не менее 6 или 8 батальонов, а так как стреляло две батареи с разных позиций и давали залпы по шести гранат сразу, то можно было утверждать, что у японцев было не менее двенадцати орудий.

Подошли мы к прежнему биваку. Все торопились уходить, два батальона уже вытянулись по ущелью, обоз ушел раньше. Неизвестно, почему были оставлены в куче свернутые в трубку и перевязанные ремнем шинели для надевания через плечо; вероятно, это были шинели тех, которые дрались впереди, но отчего их не захватил обоз? Как это никто не догадался, что трудно будет людям, утомленным боем, навьючить на себя и потащить эту тяжелую ношу в знойный день?

Усердно работал Красный Крест: перевязано было много раненых и ожидалось немало с передовой линии. Не хватало носилок, было предложено снять с носилок и похоронить здесь же изувеченных в Саймацзах двух солдат. Копать могилу не было времени, их просто обложили камнями, утешая себя тем, что мы скоро вернемся назад и тогда их похороним, как следует. Солдаты спешили уйти, офицеров не было, врачей никто не слушал, и некому было нести перевязанных раненых. Толстой ругался, хватал солдат и чуть не силою заставлял их остановиться и взяться за носилки. Сколько раз приходилось видеть эту картину: наши солдаты дрались иногда превосходно, но когда начинали отступать, то им удержу не было, все торопились уйти поскорей и подальше. Это заметил также один корпусный командир не только по отношению солдат, но даже и начальников.

Перестрелка, остановившаяся на короткое время, вдруг опять возобновилась с большею силою, и выстрелы раздавались звучнее, пули стали долетать до нас; это уже стреляли японцы, выбившие арьергард с боевой позиции.

Все встрепенулось; еще поспешнее стали собирать свой скарб и уходить прибывавшие спереди солдаты. Казаки-аргунцы вскочили на лошадей и поскакали назад. Толстой крикнул на них: «Стой, что это за безобразие!» Кто не успел удрать, должен был придержать коня, скрепя сердце.

Подошли последние люди отступавшего арьергарда, и с ними отошли врачи и санитары Красного Креста, самоотверженно работавшие, невзирая на опасность.

По инициативе одного из ротных командиров арьергарда, для прикрытия отступления отряда две роты залегли в сухом русле речки, образовавшем естественный окоп.

Начальник охотничьей команды просил Толстого занять выдающийся в долину мысок, представляющий выгодную позицию для обороны, чтобы прикрыть отступление двух рот, оставшихся впереди; обращались все к нему, хотя он не был начальником арьергарда, потому что других штаб-офицеров отряда здесь не было.

Японцы преследовали нас довольно упорно до четырех часов пополудни.

У подножия Сыгоулина был сделан привал, чтобы пропустить обоз и двуколки с ранеными. Дорога была убийственная; у кого ноги были целы, те вылезали из двуколок и тащились, упираясь на срубленные сучья. Солдат, раненный в грудь и подбородок, издавал какой-то хриплый звук; стон, а изредка жалобный крик вырывался при сильном толчке о камни, усеявшие поток, протекавший посреди дороги.

После раненых переправился через Сыгоулин генерал Греков и остановился внизу около фанзы, пропуская мимо себя все части и благодаря за службу. В этом месте дорога раздваивалась: налево шла дорога на Фыншуйлин и Ляоян, направо — на Сяосырь и Цзянчан. Я просил разрешения генерала Грекова отправиться к месту своего служения; он мне поручил передать словесно генералу Ренненкампфу о ходе боя, так как я был очевидцем всего происходившего.

Отряд отступал на Фыншуйлинский перевал и снимал все посты летучей почты. Ввиду ожидавшегося наступления японцев сегодня ночью или завтра с утра, а также усилившейся деятельности хунхузов, генерал приказал мне снять посты летучей почты до Сяосыря, а командир аргунской сотни, содержавшей посты, уходя к Фыншуйлину, просил меня не останавливаться на ночлег, а идти прямо на Сяосырь, так как, по его сведениям, большая партия хунхузов собиралась напасть на слабые посты, разбросанные на расстоянии двенадцати-пятнадцати верст друг от друга, в глухих местах, окруженных лесистыми горами, где преимущество было бы на стороне хунхузов.

С поста у Манзяпуцзы к нам присоединилось девять казаков-аргунцев, и мы тронулись в путь в половине девятого.

Сразу так потемнело, что я не различал белой лошади казака, шедшего впереди меня в нескольких шагах. В темную ночь я себя чувствовал совершенно беспомощным и не мог понять, как другие могли видеть и двигаться свободно среди мрака. Я приказал вестовому взять мою лошадь за повод недоуздка и вести меня, как слепого. До второго поста мы переправлялись через бурливую речку 22 раза, опасаясь постоянно, что лошади поломают себе ноги, скользя и проваливаясь в промежутках между крупными камнями, закругленными течением воды, по которым приходилось ступать, с трудом удерживая равновесие. Между двумя переправами мы поднимались по узким и крутым тропинкам и потом спускались в бездну, где шумела река и мерцали звезды в быстро движущейся воде. Ветки хлестали по лицу и сбивали фуражку. Мы были в пути три часа и пришли на пост в 11 Vi часов вечера.

В грязной фанзе горела лучина, на кане валялся разный хлам. Хотя болезненно хотелось спать, все тело до того измаялось, что, казалось, потребуется несколько дней покоя, чтобы восстановить силы, все же чай был еще более желанным. Я выпил две кружки кипящего чая, не имея терпения ждать его охлаждения.

26 мая. В 3 часа утра я проснулся и разбудил казаков; опять они копались и чаевали бесконечно. Только в половине шестого удалось нам выбраться. Против этой неповоротливости и неспособности забайкальцев к расторопной работе ничего не поделаешь; их чаевание, когда время дорого, может извести самого хладнокровного человека. Забайкальские казаки, застигнутые врасплох неприятелем, должны все побросать, если бы желали убраться своевременно; так и было каждый раз, когда нападение оказывалось неожиданным. Я слыхал, что казаки первой очереди расторопнее и в храбрости не уступят никому.

Дорога от второго поста до Сяосыря гораздо лучше, чем та, по которой мы шли ночью, кроме одного места, где приходилось пробираться по узкому карнизу из каменных плит, заливаемых рекою при половодье. Не так давно я проезжал здесь во время нашего рейда с генералом Ренненкампфом, но тогда мы ехали в обратном направлении, по хорошей дороге ночью, а по дурной — днем. В Сяосырь мы пришли в 10 часов утра. Я предложил командиру 6-й сотни Аргунского полка, содержавшего летучую почту, взамен снятых постов между Сыгоулином и Сяосырем установить посты к Фанзяпуцзы для соединения с этапной линией Фыншуйлин — Ляоян. Дорога на Фанзяпуцзы не была известна командиру сотни, я сам о ней узнал только случайно от моего урядника, сопровождавшего транспорт. Любезный хозяин угостил меня чашкой кофе. Вчерашней усталости не осталось следа, но страшно хотелось поспать часок-другой; вспомнил я поговорку одного приятеля — «в гробу наспишься». Не скажу, что эта поговорка была бы утешительною, но надо было покориться необходимости, и мы двинулись далее к Цзянчану. Пройдя около 15 верст, я приказал уряднику выехать вперед к дозорным и выбрать место для привала, где окажется фураж. Прошли одну деревню, другую, везде жители говорили, что у них ничего нет; наконец, мы остановились в деревне, где нашлось немного гаоляну, но и тот был подгнившим. Я объявил казакам, что я им даю только один час привала; это показалось им так мало, что они не захотели заваривать чай. Мой вестовой принес мне кипятку только за пять минут до выступления; он сказал, что не мог вскипятить воды раньше, потому что ходил искать корм для лошадей, потом водил их поить. Так как не было времени, то я от чаю отказался. Сердитый, голодный, усталый, отправился я в путь. Вьюки и заводные лошади задерживали движение; я вызвал казака, у которого лошадь шла проездом до 9 верст в час и, сдав остальную команду и моих лошадей уряднику, отправился сам-друг переменными аллюрами вперед, чтобы поспеть непременно в Цзянчан довольно рано и доложить генералу о бое вчерашнего числа. Мы должны были проезжать по долине, где преимущественно нападали хунхузы на летучую почту; но я надеялся проскочить благополучно. За деревней Суйдун, где Тайцзыхэ, вдоль которой шла дорога, делала крутой поворот, я захотел скоротать путь, перевалив через невысокую сопку, поросшую густым лесом; меня манила туда тропинка, поднимавшаяся на гору, которая, вероятно, имела назначением сократить тяжелую дорогу по щебню реки. Мой спутник отстал, и я полез на гору один, спешившись, так как было довольно круто. Когда я выбрался на перевал и проходил лесом на другую сторону горы, я вдруг наткнулся на манза, поспешно скрывавшего что-то в кустах. Мне пришло в голову, что это был хунхуз и что он прятал свое оружие, думая, что нас много. Чтобы не оставлять его сзади себя, я ему передал повод лошади и приказал знаками и несколькими заученными китайскими словами идти вперед и указать мне спуск горы, так как тропинка поднималась выше, и я не знал, как мне спуститься с почти отвесной скалы. Манза говорил, что «тау-мэю», т. е. не было дороги, но я пригрозил ему револьвером, и он стал пробираться через кусты по едва заметной тропе, круто вьющейся в расщелинах скалы. Один я никогда не нашел бы ее, и пришлось бы вернуться назад. Когда мы благополучно спустились до низу, я дал китайцу немного денег, и мы расстались друзьями. Я ничего не выиграл, перебравшись через сопку, потому что должен был идти тихо; казак, сделавший по дороге большой круг, поспел одновременно со мною. В 8 часов вечера мы прибыли в Цзянчан, и я прямо направился к генералу. Он вышел на крыльцо, посадил меня рядом с собою на скамейке и внимательно слушал мой доклад. Он был недоволен тем, что я снял посты между Сыгоулином и Сяосырем, полагая, что они давали бы сведения о движении неприятеля. Я ответил, что поступил так по приказанию генерала Грекова, но я, со своей стороны, считал это необходимым и снял бы посты, даже если бы приказания не было, потому что рассчитывать на исполнение такого рода службы слабыми постами казаков, напуганных постоянными нападениями хунхузов, сделавшихся смелее при приближении японцев, было невозможно. Генерал приказал выслать на следующий день сильный офицерский разъезд[52] к Сыгоулину.

Я разыскал Пепино, занявшего ту фанзу, в которой мы останавливались в последний раз; он так обрадовался моему возвращению, что меня растрогал. Хозяева фанзы со всеми слугами устроили мне радушный прием: «шибко знакомый ходя»[53]. Я с жадностью накинулся на вкусно приготовленный ужин, завалился на кану и заснул как убитый.

27 мая. Горячая ванна и чистое белье после похода — это такое наслаждение, с которым, кажется, ничто не может быть сравнимо. С непривычки спина и мышцы еще побаливали; но это скоро пройдет, нужно только втянуться, о чем позаботится генерал Ренненкампф.

Чтобы ближе познакомиться с офицерами отряда, я завел завтраки и ужины, когда бывали дневки, и приглашал 3–4 офицеров по количеству имевшихся приборов и тарелок. Сегодня я пригласил к завтраку командира второй сотни, есаула князя Меликова и офицеров сотни — Бобровского и прапорщика запаса барона Корфа. Князь Меликов забавно и талантливо рассказывал о грузинских и армянских военачальниках Кавказа, цитируя речи, приказы и патриотические обращения к войскам и местным жителям.

С Бобровским я познакомился раньше. Понравился мне очень барон Корф, скромный, молчаливый, немного застенчивый, он, наверно, был исполнительный и храбрый.

Ужинали у меня бывший лейб-драгун полковник барон Деллингсгаузен и бывший кавалергард есаул Бодиско. Пепино в восторге, что имелась разнообразная свежая провизия, даже небольшая форель, которую по его настоянию китайцы наловили наметом в Тайцзыхэ. Он готовил очень вкусно, но жаловался, что в китайской печи не мог печь слоеного теста и приготовлять разные изящные блюда своего репертуара.

28 мая. Завтракают войсковой старшина Трухин, младший полковой врач Терешкович, еврей, акушер и специалист по женским болезням; таких специалистов в армии было много. Он аккуратно вел свой дневник, записывая все названия пройденных деревень, цифровые данные и статистические сведения; он был добрый малый и в дружбе со всеми в полку. Пригласил я тоже хорунжего Мерчанского, сына полковника, командовавшего полком в первом корпусе.

В 4 часа все собрались в штаб дивизии, где нам передали, что завтра мы пойдем через Синхайлинский перевал на Малюпау, а оттуда сделаем набег на Сипингай, где, по словам войскового старшины Аргунского полка Хрулева, стоял японский отряд в составе одной роты пехоты и двух эскадронов кавалерии.

Я рассказал собравшимся офицерам в присутствии Николаева о действиях Дмитренки и о том, что его ожидала виселица. При первой части моего рассказа Николаев вставил, что Дмитренко его кунак и что он лихой малый. Когда же я дошел до его предания суду и ожидавшей его участи, то он весь позеленел, зная за собою те же грехи, за которые должен был поплатиться Дмитренко.

29 мая. Погода солнечная, жарко. Мы выступили в 7 часов утра и втянулись в красивое ущелье с богатою растительностью. Около полудня начали подниматься на длинный и крутой перевал Сынкоулин, сперва по колесной дороге, потом по каменистому руслу горного потока с обломками скал, заграждавшими путь, и через которые лошади перебирались с трудом. Безоблачное небо вдруг покрылось тучами, и разразилась над нами гроза с проливным дождем и градом. Сначала это было приятно: намокшее платье освежило нас, но понемногу холодный ветер пронизывал насквозь, и зуб на зуб не попадал. Лошади скользили по камням, оступались постоянно и падали. Я шел или, скорее, карабкался, пешком, но скоро мои непромокаемые сапоги настолько наполнились водою, что я не был в состоянии лезть в них на гору; я сел на Карабаха, который привычной ногой пробирался между скал. Поднимались мы часа три по отчаянной тропе, где, казалось бы, невозможно пройти; спуск оказался еще труднее.

В полотняной блузе было очень холодно, и как обидно было зябнуть, когда у меня было в тороках непромокаемое парусинное пальто, которое я поленился надеть своевременно, думая, что гроза продлится недолго и опять настанет прежняя жара; теперь же надевать пальто поверх мокрого платья было бы еще хуже. Дождь стих, мы начали просыхать, как полил он опять сильнее прежнего. Ночевка в деревне Мялюпау была в грязных фанзах без оконных рам; офицеры и казаки согревались и сушились перед китайскими большими жаровнями с зажженными углями, служившими грелками зимой. Командир полка и я остановились у благодетеля Меликова, накормившего нас супом.

30 мая. Дождя не было. Мы выступили в 7 часов утра и сразу углубились в лесную дорогу. Масса душистых роскошных цветов: здесь были лилии красные и желтые, синие ирисы, земляные орхидеи, венерины башмачки, садовый жасмин. В одном месте по обеим сторонам дороги благоухали большие кусты сирени, покрытые снизу доверху лиловыми и белыми цветами. Несмотря на то что с минуты на минуту мы могли встретиться с неприятелем, казаки нарвали длинные ветки сирени и попривязывали к седлам.

Впереди остановились. Кто-то крикнул оттуда: «Назад!». Этот оклик повторился несколько раз, сотни повернулись, бросились в беспорядке назад и сомкнулись в узком проходе со второй сотней, не расслышавшей приказания. Князь Меликов остановил эту ораву в ожидании подтверждения приказания. Если бы место позволяло разойтись свободно, то не так было бы легко остановить охваченных вдруг паникой казаков.

Мне кажется, что необходимо в мирное время на ученьях и на маневрах приучать людей не только к отступлению шагом, но и бегом, а в кавалерии — иногда в карьер. Только тогда отступление будет производиться в бою с полным спокойствием, когда это войдет в уставный прием. Громкие фразы о том, что отступления не будет, никогда никого не останавливали, если не хватало духу идти вперед или удержаться на позиции. Не лучше ли предусматривать возможность поспешного движения назад, например при сильном обстреле противником занятого расположения или пути отступления? Остановить окажется возможным бегущих, когда они будут приучены собираться или останавливаться по приказанию. Точно так же обход неприятеля только тогда будет встречен спокойно и приняты совершенно хладнокровно против него меры, когда он войдет в устав и его постоянно будут применять на практике, а настоящая война доказала, какое это имело решающее значение во время боя. Теперь же многие генералы из лучших и храбрейших приходят в исступление, когда осмелится кто-нибудь передать, что неприятель нас обходит. Обход страшен только тогда, когда о нем не знаешь, потому что может оказаться, что уже поздно, чтобы принять против него меры. Лучше всего говорить правду и не бояться правды. К сожалению, это мнение мало разделяется в России. Ребенок чуть ли не с пеленок приучается лгать своей нянькой, прислугой, а иногда и родителями. В школе тоже без лжи не обойдешься. Лгать приходится в светской жизни и на службе, и это находят так естественным, что никого не удивляет и не встречает нигде противодействия.

Полковник Российский[54], начальник штаба дивизии, подъехал к нам и передал приказание отходить назад, потому что мы заблудились и пошли не той дорогой.

Отошли мы обратно около 8 верст, свернули влево, по указанию Хрулева, но скоро остановились. Подъехал к нам генерал и сказал, что мы возвращаемся обратно в Цзянчан, потому что обстоятельства изменились: японцы, узнав о нашем приближении, отступили. Слух разнесся по отряду, что не японцы отступили, а мы, не находя себя довольно сильными атаковать неприятеля, получившего в подкрепление две подошедшие роты.

Предполагая, что проводник-китаец злонамеренно повел нас вчера не на тот перевал, куда следовало, ему было всыпано сто ударов плетей. Этими экзекуциями заведовал Николаев, любивший похвастаться своими расправами. Он сам рассказывал, что распорядился отсечь головы четырем китайцам, виновникам засады 18 мая на Малом Фыншуйлине, которые дали знать японцам о расположении нашей передовой сотни, чтобы отомстить за похищение ценного божка из кумирни на перевале. Может быть, этого и не было, а он только хвастался.

Сегодня мы шли более кружным, но зато лучшим путем по гористой местности, где то и дело приходилось подниматься и спускаться; взбирались иногда на значительные высоты. Шли целый день и остановились под вечер в бедной разоренной деревне Сандау — фанза, где не нашли корма ни себе, ни лошадям. Пришлось пользоваться консервами для людей и ветвями ивняка и бурьяном для лошадей.

31 мая. Приказано было выступать в 5 часов. Генерал прибыл на сборное место без четверти 5 и разнес начальников отдельных частей за то, что не все еще были в сборе. Стоял густой туман, скрывавший все вокруг. Около 7 часов утра над облаком спустившегося тумана вдруг появились очертания вершин гор, отливавшихся золотом на лазури неба, и, постепенно расширяясь, открывали сочную зелень лесов и фиолетовые тени глубоких падей. Наконец туман стаял на солнце, и предстала пред нами великолепная картина горного ландшафта: мы шли вдоль весело журчавшего ручья по долине, нетронутой плугом, где полевые цветы пестрели в траве, сверкающей росой, как драгоценные камни. По обеим сторонам над лесом поднимались громады гор, то покрытые свежею растительностью, то обнаженные и также расцвеченные разными красками под лучами небесного волшебника-солнца.

В 9 часов утра пришли в Цзянчан. Было получено печальное известие о смерти адъютанта Ренненкампфа, Козловского, убитого во время разведки на том же Малом Фыншуйлине, где легло уже столько жертв. Я пригласил завтракать командира первой сотни нашего полка есаула Энгельгардта и младшего офицера подъесаула Черкесова. Они оба служили в уланах Его Величества, оба спортсмены и любили светскую жизнь. Энгельгардт кончил академию, но предпочел служить в строю. Это блестящий офицер во всех отношениях, и им должны дорожить в армии. Завтракал тоже князь Карагеоргиевич.

Я получил предписание выступить завтра в Сяосырь с 1-й и 2-й сотнями Нерчинского полка и там подчинить себе 5-ю сотню нашего полка и один батальон Сретенского пехотного полка со взводом артиллерии пограничной стражи, если командир батальона будет моложе меня чином. Вечером начальник штаба передал мне краткие инструкции. 2-я сотня Меликова должна была содержать летучую почту.

1 июня. Был тихий солнечный день. Мы выступили в 7 часов утра. В 8 верстах от Цзянчана мы сменили пост Аргунского полка. Пока собирались казаки, офицеры уселись на берегу Тайцзыхэ, и я снял на память фотографическую группу.

Чтобы не утомлять лошадей, мне было предоставлено идти до Сяосыря в два перехода. Было еще рано, когда мы остановились на полпути в деревне Чацзядань. Там все было съедено, вытравлено и разорено предшествующими отрядами; нашлись только несколько поросят, пришлось посылать на фуражировку.

2 июня. Мы выступили в 6 часов утра и пришли в Сяосырь в 9. Получено сведение, что генерал Ренненкампф прибудет в Сяосырь к полудню. Он ехал, чтобы принять начальство над отрядом генерала Грекова и вновь попытаться завладеть Саймацзами. Генерала сопровождало несколько офицеров, отъезжающих в Ляоян на новое назначение или в ожидании великих милостей.

Я познакомился с командиром батальона, подполковником Шестаковым; чтобы вызвать его на откровенность и узнать, кто из нас старше, я сказал, что в чине подполковника прослужил до отставки 7 лет, на это он мне ничего не ответил, а полковнику Российскому сказал, что у него 7 лет и 8 месяцев службы в последнем чине. Таким образом, начальником Сяосырского отряда был назначен Шестаков. Но, по распоряжению генерала, я и мои сотни ему не подчинялись.

Я подозревал, что у Шестакова оказалось 8 месяцев старшинства только потому, что он желал быть начальником отряда. Мне было решительно все равно, был я или другой начальником, раз не ожидалось действий против неприятеля. Взглянув впоследствии в мой формулярный список, я нашел, что в чине подполковника я прослужил 8 лет и 5 месяцев; если бы это знал Шестаков, ему пришлось бы накинуть еще годик службы.

Генерал и его свита уехали в 4 часа. В 7 часов вечера подан был нам обед, который Пепино обставил особенно торжественно по случаю дня моего рождения.

3 июня. Мы наслаждались полным отдыхом. Меликов и я держали совместно хозяйство и кухню. Пепино должен был чередоваться с Николаем, бывшим полицейским урядником на Кавказе, которого Меликов взял с собой в качестве нукера; он был зачислен в полк охотником, и хотя его обыкновенная обязанность была кормить своего «князя Никола», как он называл Меликова, заведовать его хозяйством и вести письмоводство, но он предпочитал всему этому ночные разведки, для которых имел особое призвание. Николай был хороший стрелок и любил опасность. Меликову он был предан, как собака. Нашим офицерам было объявлено, что завтрак будет подаваться в 12 часов, а обед — в 7 часов вечера. Просили не опаздывать. Сегодня к обеду был приглашен Шестаков.

Через руки князя Меликова, содержащего летучую почту, проходила вся корреспонденция в обе стороны: к Цзянчану и Ляояну. Так как конверты не приказано было заклеивать, чтобы каждый офицер мог бы ознакомиться с содержимым, то мы были осведомлены о всем, что происходило в наших двух отрядах — генералов Ренненкампфа и Любавина. Это нас интересовало в высшей степени, и мы все надеялись, что и нас потребуют для действий против неприятеля. Мы не могли верить, что генерал оставит сзади две лучшие сотни полка, если будут ожидаться серьезные дела. Ночью не было приятно помещаться в одной комнате с начальником летучей почты. Стучался в дверь казак с донесением, Меликов зажигал свечку, будил Корфа, читал бумагу и диктовал ему ответы. Не всегда получаемые сообщения стоили того, чтобы не спать ночью, но нельзя было не прислушиваться к тому, что читали, так как оно могло касаться лично нас.

В ночь с 3 на 4 июня пришло сообщение начальника Восточного отряда генералу Ренненкампфу: «У Штакельберга идет бой, я наступаю на Фынхуанчен, Греков — на Саймацзы, прошу Ваше Превосходительство нас поддержать». Другое — от генерала Ренненкампфа генералу Любавину в Цзянчан: «Идти немедленно с пятью сотнями на Саймацзы, оставив в Цзянчане три сотни под командой опытного штаб-офицера. В случае общего отступления Читинская сотня отходит на Синзинтин…» О нас забыли.

Под утро разразилась сильная гроза с проливным дождем.

4 июня. Пасмурно, моросил мелкий дождь. Прибыл есаул Шаншиев с 5-й сотней нашего полка. Младшим офицером у него был сотник Обухов. Я поставил сотню биваком за северные околицы местечка, рядом со взводом артиллерии пограничной стражи корнета…, бывшего пажа.

Пехотный патруль донес, что видел недалеко отсюда хунхузов. Прибывший из Цзянчана адъютант штаба дивизии по хозяйственной части есаул Поповицкий говорил, что в трех верстах по направлению к Цзянчану он сам видел на сопках около 2 рот пехоты и пол-эскадрона неприятельской кавалерии. Я приказал седлать 1-й и 5-й сотням и выехал с ними в указанном направлении. Подъесаул Черкесов с авангардом выдвинулся вперед на рысях, мы следовали за ним тоже рысью. Шли мы узким ущельем по извивавшейся дороге, верст пять мы не видели никого. Я остановил сотню и поднялся с трубачом на сопку, но оттуда тоже не видно было неприятеля. Наш спешенный авангард подвигался по гребню горы справа. Влево и впереди в лощине шли врассыпную 2 взвода, посланные Шестаковым, как только он получил донесение от своего патруля о близости хунхузов. Внизу в небольшой деревушке я заметил, что несколько солдат что-то таскали из фанз. Я спустился к ним и спросил, что они делали. Они ответили, что производили фуражировку по собственной инициативе, другими словами, просто занимались грабежом. Я их прогнал и проехал к нашему авангарду. Хотя с вершины кряжа, по которому шли казаки, видно вокруг на большое расстояние, они ничего не заметили подозрительного. Я приказал им спуститься к своим коноводам, а трубачу велел дать сигнал «все назад», чтобы сотни уходили домой, не дожидая нас, так как на спуск с сопки, ведя лошадей в поводу, потребовалось бы не менее 20 минут. Я жалел, что даром гонял две сотни, но я не мог не поверить показанию офицера. Вероятно, он видел пеших и конных хунхузов, удалившихся, как только они узнали о нашем движении. Китайцы говорили, что здесь по сопкам их было очень много, а казаки летучей почты в обе стороны чуть ли не каждый день имели с ними перестрелку.

Дни проходили за днями, а от генерала я не получал с таким нетерпением ожидаемого предписания явиться с сотнями в отряд. Было очень обидно. Погода стояла дождливая, временами, в особенности ночью, бывали зловещие южные грозы, с дождем, лившим буквально как из ведра.

8 июня. Небо очистилось. Нас порадовало появление солнца, но вместе с ним распространился страшный смрад от навозных куч, сваленных прямо на улице, и разных животных отбросов, гниющих за околицей, недалеко от нашей фанзы.

Начальник гарнизона постоянно придирался к нам и поставил в местечке караулы, не пропускавшие казаков из одного квартала в другой, во избежание грабежа и насилия над женщинами, тогда как в этом были виновны только разнузданные солдаты, призванные из запаса. Один из них украл у нас кастрюльку, которая была разыскана в роте. О том же, чтобы принять меры против заразы, распорядиться о вывозе китайцами навоза и разных отбросов на свои поля, о вырытии выгребных ям, он не заботился. Я сожалел, что уступил ему право старшинства за чечевичную похлебку.

Пользуясь хорошей погодой, я предложил нашим офицерам устроить пикник в трех верстах от Саосыря у живописной деревни Самяпу. Николай и Пепино выехали вперед с песенниками, забрав с собою барашка для шашлыка, чай и несколько бутылок вина и бисквиты, найденные в прибывшем сегодня обозе нашего полка под начальством подъесаула Зотова.

Китайцы наловили мелкой рыбы, которая сейчас же была изготовлена, пока Николай жарил шашлык. Мы расположились на скале, выступающей в реку. При заходе солнца здесь было очень красиво. Песенники пели, мы весело болтали, не подозревая, что через месяц у нас будет на этом самом месте жестокий бой. Вернулись с песнями домой при чудном лунном освещении.

9 июня. Ясная погода установилась; по-видимому, период дождей еще не настал. Жара начиналась с девяти часов утра, в шесть часов вечера уже делалось прохладно.

Урядник 2-й сотни Поляков с шестью казаками выехал на фуражировку с поста № 1 по направлению к Сыгоулину. Пока пять казаков разыскивали фураж в одной деревне, урядник с одним казаком направился к нескольким фанзам, стоящим отдельно неподалеку. Оттуда на близком расстоянии раздались выстрелы, никого не задев, и человек 20 пеших хунхузов бросились навстречу казакам. Поляков соскочил с коня и передал его товарищу, а сам стал стрелять по хунхузам, убил одного, ранил другого, к этому времени подоспели остальные казаки и также открыли огонь, ранив еще четырех хунхузов, и обратили в бегство остальных. Наши трофеи были два фальконета[55] и три ружья, из коих одно было скорострельное.

10 июня. Подполковник Шестаков получил приказание генерала Ренненкампфа разузнать через лазутчиков, не было ли у хунхузов сборного места, и нанести им решительный удар, чтобы прекратить постоянные нападения на летучую почту и транспорты в районе Цзянчан, Сяосырь, Фыншуйлин и Саймацзы. Шестаков намеревался поручить мне эту экспедицию, но это меня не соблазняло. Не для того я приехал на войну, чтобы гоняться за хунхузами. Кроме того, я ждал с минуты на минуту, что генерал вызовет меня с сотнями для более серьезной работы; однако отказаться прямо было неудобно, хотя я и не был ему подчинен. Я призвал на совет командиров двух рот, назначенных в экспедицию, командира полусотни Амурского полка, прибывшей в наш отряд, подъесаула Фолькенау и моих сотенных командиров, входящих тоже в состав экспедиционного отряда, и предложил им высказаться о том, как лучше выполнить эту задачу. Купец, хозяин нашей фанзы, он же был и нашим поставщиком, уже не раз давал нам верные сведения о хунхузах; я спросил у него, где находилась деревня, в которой, по словам лазутчика, собирались хунхузы. Хозяин начертил карандашом на бумаге очень верное кроки[56] долины от Сяосыря до Цзянчана и гористой части, прилегающей к ней с южной стороны, и указал место, где находилась эта деревня. Она была верстах в 25–30 от нас и не более 12–15 от Цзянчана, среди труднодоступных гор, куда вела тропа, годная только для движения пеших людей. Ходу было не менее 7–8 часов. На совещании пришли к следующему заключению, что нечаянного нападения нам сделать не удастся, потому что хунхузы будут непременно извещены о нашем движении через сопки китайцами, что переход по горным тропам для такого отряда, как был назначен Шестаковым, был бы очень затруднительным и потребовал бы много времени. В заключение считалось достаточным против 300 хунхузов, о которых говорил лазутчик, выслать никак не более одной роты пехоты с полусотней спешенных казаков. Со всеми бывшими у меня на совете офицерами я отправился к начальнику гарнизона и изложил обстоятельства дела и к какому выводу мы были вынуждены прийти. Он был очень недоволен нашими возражениями и сказал, что не может ни отменить экспедиции ни изменить ее состава, так как он уже донес об этом генералу Ренненкампфу. Я на это ответил, что его донесение еще не отправлено, и я могу его вернуть. Тогда он согласился уменьшить отряд до одной роты и полусотни амурцев, назначив начальником его подъесаула Фолькенау, а меня отпустил.

11 июня. В 11 часов вечера я получил от Российского предписание прибыть с 1-й и 5-й сотнями в Саймацзы 13 июня. Он извещал меня, что 9 июня в Айянямыне во время рекогносцировки в охотничьей команде Сретенского полка был убит один стрелок и два ранено. Какие были потери казаков, не сообщалось. Как я был рад, что отделался от экспедиции против хунхузов! Если бы я на нее согласился, досталось бы и мне, и в особенности Шестакову.

12 июня. Я выступил с 1-й и 5-й сотнями в полдень, когда люди успели пообедать. Третий раз проходил я по долине Сяосыря, Сыгоулинскому перевалу, но теперь была чудная погода. Шли мы днем, после продолжительного отдыха люди и лошади подбодрились. Ожидались впереди заманчивые дела. Поэтому мы смотрели на все окружающее другими глазами, чем прежде. Можно было сказать без преувеличения, что эта долина была одна из самых красивых, по которым мы до сих пор проходили. Она шла между двумя кряжами гор, поросшими богатою растительностью. В это время деревья и кустарники были в цвету. Одни были осыпаны, как снегом, белыми цветами, другие — розовыми и желтыми; у дороги росли китайские карликовые синие ирисы, у опушки леса цвел шиповник разных цветов, желтый ситиз (золотой дождь), боярышник, много незнакомых мне кустарников, красные, желтые, светло-розовые с бурыми пятнами лилии, а крупные красные махровые пионы около кумирен составляли самое роскошное украшение этого сада, разбитого и выращенного природою с таким вкусом и любовью, что едва ли могли бы с нею соперничать произведения самых искусных садоводов. Чудный тонкий аромат сложных незнакомых духов распространялся в воздухе и очаровывал нас; не только офицеры, простые казаки не могли налюбоваться окружающей нас природой.

Речка имела сильное течение даже в сухую погоду; в дождливую пору она обращалась в бурный поток, сносивший крупные скалы, округлявшиеся постоянным трением. Нога лошади не имела упора на этих камнях, покрытых слизистыми водорослями. Мне казалось непостижимым, как нам удалось переправиться столько раз через эту речку ночью во время дождя с генералом Ренненкампфом и потом, когда я возвращался в отряд после боя 25 мая.

Сделан был один привал в 20 минут, другой — в час; мы успели выпить по кружке чаю, но лошадей кормить не было времени. В половине девятого мы подошли к отряду генерала Любавина: 23-й стрелковый полк и аргунские казаки, расположившиеся на обширной поляне у подножия Сыгоулина. Мы стали на ночлег у опушки леса. После ужина Энгельгардт и Черкесов разложили бурки и собирались спать на открытом воздухе; я был рад укрыться под палаткой, разбитой Шаншиевым, так как ночь была холодная.

13 июня. Проснулись в 4 часов утра; было холодно, сыро, костер из щепок, обильно смоченных росой, не мог загореться; насилу заварили чай, который немного согрел нас.

Благодаря энергии Энгельгардта и Шаншиева, удалось выступить ровно в 5 часов. Сейчас за биваком начинался подъем на перевал. Большая часть дороги проходит по руслам рек, имеющим свои истоки на вершине Сыгоулина. Лошадей вели в поводу, а мы перескакивали с камня на камень или брели по воде, проникавшей в личные непромокаемые сапоги, как будто они были без подошв. Было около 9 часов вечера[57], когда мы подходили к деревне Сыфалацзы, в которой издали было заметно большое оживление; там стояли войска; мы думали, что то была пехота, составлявшая резерв отряда Ренненкампфа, и нас крайне удивило, когда при приближении мы узнали своих забайкальцев. Оказалось, что наш отряд отступил вчера вечером из Саймацзы, занятого после нашего ухода японцами.

Я явился к генералу и получил от него приказание поставить свои сотни на правом фланге бивака в лощине, ведущей через долину Цаохэ к Фыншуйлинскому перевалу. Этот путь был более кружный, чем этапная дорога, но было получено донесение, что с юга были двинуты значительные силы неприятеля по долине Цаохэ, и генерал уже послал туда сотню 1-го Аргунского полка Токмакова и 6-ю сотню князя Джандиери, чтобы следить за движениями японцев. Генерал думал, что мы простоим здесь до завтра, так как не ожидалось сегодня атаки неприятеля. Он рассказал мне, как с вершины сопки он наблюдал за осторожным наступлением японцев, занимавших Саймацзы; сперва подошли дозоры, они с высоты осмотрели все местечко и вошли в него только тогда, когда убедились, что русских в нем не было; за ними вошел авангард, и сейчас же выслали вперед дозоры. Не так ли следовало поступать и нам, вместо того, чтобы лезть вперед без оглядки и получать залпы «в морду», как говорили казаки?

От участников я узнал некоторые подробности рекогносцировки 9 июня к Айянямыню; мы там чуть не потеряли своей артиллерии: 4-я Забайкальская батарея выехала на перевал и сразу попала под сильный ружейный и шрапнельный огонь. После неудачных попыток увезти орудия, чтобы избежать бесполезных потерь, они были оставлены на месте; орудийная прислуга укрылась за близлежащими фанзами, а прикрытие, под руководством полковника Российского обстреливало японцев и не допускало их подойти к нашей батарее. С наступлением темноты орудия были благополучно увезены. Только благодаря распорядительности и храбрости Российского удалось спасти батарею со сравнительно небольшими потерями.

От императрицы были получены подарки для всего отряда: коньяк, бисквиты и прочее; но те, кто были в отсутствии, не получили ничего. Моим офицерам досталось еще по одной пачке превосходных бисквитов, но казначей объявил мне, что он уже все роздал и у него больше ничего не оставалось.

Я расположил 1-ю и 5-ю сотню на небольшой плоской возвышенности, убедившись, что кроме крутой тропинки, по которой мы взбирались на нее спереди, имелся в тылу другой путь на случай внезапного отступления.

Офицеры разложили бурки под деревьями. Пока вестовые рубили ветки, чтобы устроить нам шалаши, Пепино готовил обед. Вдруг впереди, совсем близко от нас, раздался выстрел, другой, третий, грянуло орудие. Это стреляли с нашей заставы и с батареи, стоявшей на позиции, недалеко от бивака, — значит, неприятель перешел в наступление. Я вскочил и сказал: «Надо седлать». Я не приказывал, но у меня этот возглас вырвался невольно при столь неожиданной пальбе. Казаки первой сотни, сидевшие неподалеку, бросились к коновязям. «Что это такое!» — крикнул на них Энгельгардт. — «Как смеете седлать без моего приказания?!» Он подозвал вахмистра, расспросил его, были ли напоены лошади, успели ли поесть зерно и, получив утвердительные ответы, приказал седлать не спеша. Я залюбовался Энгельгардтом. Он сразу остановил разыгравшиеся нервы и успокоил их. Признаюсь, это и для меня был хороший урок: я обещал себе быть более сдержанным в другой раз и сказал об этом Энгельгардту. Перестрелка все усиливалась и как будто приближалась.

Чтобы не быть в долгу у Энгельгардта, я крикнул Пепино, возившемуся у костра, недалеко от нас: «Скоро ли будет готов обед»? Он мне ответил: «Фра диечи минути» (через десять минут). Ровно через десять минут мы поели горячего супа с говядиной и тогда только стали собираться уходить, а Пепино пришлось еще прибрать посуду, и поэтому он с вьюками ехал в арьергарде, где при отступлении место только боевым частям. Казначей Мотыгин прислал мне пачку бисквитов; вероятно, при поспешном отступлении он не знал, куда их девать.

Мои сотни последовали за полком, ушедшим тотчас, как раздались первые залпы, а я поехал посмотреть, что делалось у батареи, где были генерал со штабом и ординарцами.

Японцы показались у входа в долину, по которой мы вели отступление и стали отвечать на наш огонь. Было отдано приказание батарее взять в передки[58] и отходить к Сыгоулину; нас не преследовали. Для того чтобы следить за неприятелем, в Сыфалацзы была оставлена 5-я сотня нашего полка.

Второй раз в течение дня пришлось мне переходить через этот перевал, но в большой колонне и с обозом это было гораздо труднее. Я уже спускался на ту сторону, когда Черкесов нагнал меня и сказал, что начальник штаба дивизии ждал меня на вершине перевала, чтобы передать предписание генерала идти в отдел[59] с двумя сотнями. Я поспешил к нему.

Мне было приказано с 1-й и 3-й сотнями Нерчинского полка спуститься в долину Цаохэ и, присоединив к себе сотни князя Джандиери и Токмакова, продвинуться вниз по течению реки до высоты Сыгоулина, высылая разъезды до встречи с противником. Моя задача была: задерживать неприятеля, насколько это было возможно, и доносить о всех его передвижениях генералу Ренненкампфу. Я отправился разыскивать сотни, прошедшие вперед. На том месте, где утром стоял бивак 23-го полка, были теперь расположены казаки. Я передал Трухину о полученном мною предписании. Первая сотня была здесь, и Энгельгардт просил дать ему полчаса, чтобы накормить людей и лошадей, но 3-я сотня, бывшая в арьергарде, еще не пришла. Я обратился к Трухину, чтобы он назначил другую сотню вместо 3-й; оказалась свободною только сотня Бодиско, но она была эту ночь в сторожевом охранении и поэтому, по словам своего командира, нуждалась в отдыхе. Вторая сотня содержала летучую почту, 5-я осталась в Сыфалацзы, 6-я — на Цаохэ; к этому времени подоспела третья сотня. Прошел целый час, пока собирался отряд. Мы двинулись вперед переменным аллюром, я взял с собой только одну заводную лошадь со струковским седлом.

Не доезжая деревни Гоньгауцзы, мы увидели в стороне, около фанзы, группу лошадей и конвой генерала. Не останавливая отряда, я поскакал туда, чтобы узнать, куда мне отправлять донесения, так как в предписании было сказано посылать их на Сыгоулин, оставшийся далеко сзади. Генерал был очень недоволен, что я так запоздал с исполнением его приказания. Я объяснил, что вина была не моя, так как одна из назначенных сотен оставалась в арьергарде и мне пришлось ее ожидать. Тогда генерал обрушился на начальника штаба и сказал ему, что не следовало стеснять меня назначением частей, а дать сотни какого бы то ни было полка, находившиеся под рукою, лишь бы я мог скорее отправиться к месту назначения. Генерал передал мне, что из отряда генерала Любавина будут высланы еще две сотни для усиления моего отряда; донесения посылать сюда. Я в карьер поскакал догонять сотни, затем крупной рысью повел их до места, где от этапной дороги отделялась тропа, ведущая по крутому спуску в долину Цаохэ, лежащую сажен на 40 ниже дороги на Палилин и Фыншуйлин.

На вершине кряжа, откуда с одной стороны была видна этапная дорога, а с другой — долина Цаохэ, я поставил наблюдательный пост из шести казаков. Им было приказано принимать донесение от посланных снизу казаков и доставлять их генералу, но главное их назначение было по уходе наших войск к Фыншуйлину предупредить нас своевременно о движении вслед неприятеля, чтобы не быть им отрезанным. Отсюда была видна к востоку деревня, у которой стояли конные части, вероятно, наши сотни, и действительно, верстах в пяти от перевала мы присоединились к сотням Джандиери, Токмакова и разъезду корнета Мерклинга. Они занимали выгодную позицию позади отрога горы, спускавшегося поперек долины до реки с крутыми берегами. Небольшой лесок скрывал отряд от взоров противника. Единственный недостаток позиции этой состоял в том, что долина впереди шла уклоном вправо, заслоняя обстрел в версте от нее. Наблюдательные посты были выставлены на сопках справа и слева.

Джандиери доложил мне, что неприятеля он встретил сегодня утром, когда из лощины у Сыфалацзы он переходил через сопку в долину Цаохэ; его обстреливали еще в четырех верстах отсюда, и он ожидал, что неприятель будет продолжать наступление сегодня же; потерь у него не было. Токмаков и Мерклинг тоже видели неприятеля недалеко от нашей позиции.

Я поднялся на правую ближайшую сопку; было очень жарко, а подъем крутой, я часто останавливался, чтобы отдышаться; казаки же, следовавшие за мной, казались очень утомленными: они все более и более отставали от меня. Как им состязаться с японцами, которые лазили по сопкам, как козы.

С вершины была видна долина со всеми своими извилинами верст на шесть; от нашей позиции она направлялась к юго-востоку и в двух верстах выходила на поперечную долину, где было видно несколько фанз. Река поворачивала налево и после короткого колена принимала опять юго-восточное направление.

Казаки говорили, что у фанз стояли люди и лошади, в бинокль видно было, что это манзы. С вершины сопки открывался обширный кругозор; понятно, какое это давало преимущество перед теми, кто шел понизу. Этим громадным преимуществом пользовались всегда японцы, следившие за нашими передвижениями на открытом месте, тогда как они сами скрывались за камнями или кустами; даже дозоры наши едут скученно по дороге, точь-в-точь как в Италии едут попарно карабинеры[60], напоминающие шаловливую оперетку.

Для того чтобы быстро получать сведения о передвижениях неприятеля, я установил так называемую цепочку: ряд казаков, стоявших друг от друга на таком расстоянии, чтобы голос одного был слышен следующим. Я им объяснил, что при появлении неприятеля, они должны были передавать голосом о составе части: «разъезд, рота, батальон…» Рукою указывалось первоначально, откуда шла часть, и затем — куда она направлялась.

Только что я спустился с левого наблюдательного поста, дали знать, что в двух верстах впереди был замечен японский разъезд из 12 всадников на рослых конях, направлявшийся в нашу сторону. Немедленно было выслано три казака из аргунской сотни для заманивания. Застава залегла на пути следования неприятельского разъезда, чтобы, пропустив его, отрезать путь к отступлению, а мы ожидали добычу в лесу, предвкушая захват хваленых австралийских коней[61]. Мы прождали более часу, но никто не показывался. Наконец один казак обратил наше внимание на три неприятельских пеших дозора, разглядывавших наше расположение с сопки. Эти дозоры видели, вероятно, все наши приготовления и предупредили свой конный разъезд об опасности, грозившей ему. Не так-то мы вели разведочную службу: или довольствовались сведениями более чем сомнительными, китайцев, или лезли вперед по дороге, пока от невидимого неприятеля не раздавался залп; к нашему счастью, японцы стреляли так скверно, что не попадали даже на расстоянии 200–300 шагов, но сколько, тем не менее, поплатилось офицеров и казаков совершенно даром. Отчего бы не приглядеться к приемам неприятеля, которые позволяли ему следить за всеми нашими движениями, не теряя ни одного человека. Я не раз слышал мнение, преимущественно от офицеров Генерального штаба, что не следует избегать потерь в людях, что это может отразиться на недостаточное использование всех средств для достижения задачи. Я с этим никак не мог согласиться. Конечно, на войне бывают минуты, когда не следует дорожить ни своей [жизнью], ни жизнью своих подчиненных, но на это надо решаться только тогда, когда оно действительно необходимо. К сожалению, все строевые участники войны знают, с каким легким сердцем так называемые гастролеры посылали части в бой для того только, чтобы получить отличие, при этом чем больше было потерь, тем значительнее должна была быть награда. Дело, в котором не было потерь или очень мало, считалось неудачным. Начальство не хотело даже верить, что можно было достигнуть положительных результатов без серьезных потерь. Немало было таких, которые не могли скрыть своего удовольствия, что в реляции значились убитые и раненые офицеры; этим гордились.

Беречь своих подчиненных, избегать потерь без необходимости — считалось трусостью. В Англии, в Риме, в По, в Биаррице, везде, где существует парфорсная[62] охота за лисицами, где часто встречаются трудные препятствия, принято за правило настоящими спортсменами, что не следует брать препятствия, если можно его объехать, не прыгать через ограду, когда имеются ворота, но зато во время «пт», т. е. когда лисица поднята и понеслась за нею стая гончих, то все скачут без оглядки и не останавливаются ни перед чем; тогда лошадь под вами свежа, не утомлена напрасными прыжками, она может, когда потребуется, дать высшую меру своей силы и ловкости. Не то же ли мы видим на войне: поставьте в обязанность начальников не расходовать напрасно силы и жизнь своих подчиненных, и у вас будет в минуту надобности свежая здоровая часть, не требующая пополнения и готовая принести свою жизнь в жертву отечеству.

Под охраною наблюдательных постов на сопках я разрешил часть лошадей расседлать, у остальных отпустить подпруги, казакам варить пищу и кормить лошадей. Генералу Ренненкампфу послал пространное донесение.

Еще в Сыфалацзы адъютант передал мне несколько писем; до сих пор я не имел времени их прочитать, а теперь о них вспомнил, сел на камень, облокотился к стволу дерева и принялся за чтение; но мне мешали все время: подошел Джандиери и сказал, что влево в ущелье были слышны выстрелы, затем пришли доложить, что там же замечена неприятельская колонна; это оказалось большое стадо скота, которое китайцы гнали в горы, вероятно, чтобы оно не досталось войскам, нашим или японским. Несколько минут спустя — опять тревога: с поста дали знать, что оставленная мною близ этапной дороги застава спускалась с горы, вероятно, под натиском неприятеля.

Прибывший урядник доложил, что он присоединился к отряду по приказанию генерала Ренненкампфа, спросившего, где я находился, и передавшего, что донесения я должен был посылать впредь на Фыншуйлин, откуда он пришлет мне приказания вечером.

Черкесов, производивший разведку вниз по течению Цаохэ, верст на пять, вернулся, не встретив неприятеля; значило ли это, что он отошел назад или притаился, чтобы не выдать себя, пока не втянется в ущелье большая колонна, доверившаяся показаниям разъезда?

Энгельгардт накормил меня ужином, а когда наступила ночь, я оставил на позиции дежурною частью сотню Токмакова, а с первою, третьего и шестою сотнями отошел назад на полторы версты к небольшой деревне. Князь Джандиери нашел, что здесь оставаться было опасно, так как мы могли быть обойдены с обеих сторон; он советовал отойти назад еще версты на две, где имелась, по его словам, хорошая позиция для обороны. Я согласился отправить его туда с третьего и шестою сотнями, а сам остался с первою сотнею на выбранном нами первоначально месте ночлега. Лошади были расседланы, и людям, за исключением дневальных, предоставлено отдыхать. Казаки устроили своим офицерам и мне мягкие логовища из ветвей и травы у стенки фанзы, обращенной вперед. Дневальным [было] приказано будить казаков перед рассветом, чтобы заседлать и завьючить коней к тому времени, когда японцы имели обыкновение на нас нападать. Ночь была лунная и теплая. Только что я расположился спать, явился ко мне казак с донесением; при свете электрического фонаря я вскрыл конверт, уверенный, что это было предписание генерала, но, к удивлению, узнал свой собственный почерк: это было мое донесение. Я спросил казака, отчего он привез его обратно; он объяснил, что генерал, которого он встретил неожиданно, стал расспрашивать его, где находился наш отряд. Отвечая на вопрос, он забыл передать конверт и только теперь о нем вспомнил. Что было делать, — послать донесение немедленно, объяснив, отчего оно опоздало, или отложить до утра? Я остановился на последнем решении, потому что у нас было все спокойно, неприятель нас не тревожил, и генералу об этом было лично известно через расспросы у моих казаков. Кроме того, было уже поздно, и в отряде, вероятно, все спали. Я отпустил казака, но на душе у меня было неспокойно: я сознавал, что поступил неправильно, и что следовало отправить донесение сейчас.

14 июня. Я проснулся около трех часов, а в четыре разбудил сотню и приказал седлать. Было свежее чудное утро, я пошел умываться к ручью. Было тихо кругом и так спокойно. Зачем война, зачем эта бойня? Как это казалось противоестественным, вглядываясь в красоты и спокойствие природы. Здесь же на дворе я приготовил себе какао на спиртовой лампочке; до вечера больше ничего есть не пришлось. Пришел к нам усталый запыленный прапорщик запаса Аргунского полка Еленьев, бывший студент-техник и обладатель чистокровного коня, взявшего второй приз на стоверстной скачке. Он был послан с разъездом из Сыфалацзы вчера в долину Цаохэ. Проходя узкой горной тропой, имея лошадей в поводу, он был встречен залпом из поросшей лесом сопки. Казаки попытались идти назад, но оттуда тоже раздались выстрелы, путь отступления был им отрезан. Тогда Еленьев приказал казакам разойтись в разные стороны, указав им сборное место, а сам, преследуемый пулями, стал пробираться через кусты по едва приметной тропинке. Пришлось ему бросить своего коня, к счастью, простого монгола, а не знаменитого скакуна. Под вечер он увидел бивак нашей дежурной части и направился к нему; вдруг его окликнул казак на посту. Это, пожалуй, было для него самой опасной встречей, потому что часовой мог его застрелить в упор без оклика. Я дал ему лошадь, проводника до Фыншуйлина и просил объяснить на словах генералу, что произошло с моим донесением вчера.

Ожидая сегодня боя, я приказал опять расседлать лошадей, хорошенько выкормить их и ждать моего распоряжения, а сам отправился в дежурную часть. Получив сведения, что ночь на аванпостах прошла спокойно, я въехал на левую сопку, где стоял наш наблюдательный пост. Отсюда была видна японская конная застава у деревни, они водили по очереди лошадей на водопой. До заставы было версты полторы по птичьему полету и версты две с половиною по извилинам долины.

Позади нас, со стороны Фыншуйлина, показалась конная колонна, около пяти сотен с артиллерией; это шел, очевидно, отряд от генерала Любавина, который я ожидал еще вчера. Я обрадовался, что теперь у меня собрались довольно значительные силы, и можно будет перейти в наступление, но моя радость была непродолжительною: впереди остановившейся и слезшей с коней колонны я увидел самого генерала Любавина и полковника Российского; значит, конец моим самостоятельным действиям и мечтам, но чего я еще менее ожидал, это того приема, который был мне сделан. Когда я подъехал к генералу Любавину, он сказал, что на меня очень сердится генерал Ренненкампф за то, что я не послал ему вчера донесения, он беспокоился об участи нашего отряда, думал, что мы были отрезаны неприятелем, поэтому и было решено послать более значительные силы с артиллерией под начальством командира бригады. Я не успел сказать двух слов в свое оправдание, как на меня напустился полковник Российский, и на этот раз — совершенно несправедливо: он винил меня в том, что две мои сотни отошли назад верст на пять, что я не высылал ни одного разъезда и не знал ничего о неприятеле. Он оправданий и объяснений моих не хотел слушать и сказал, что обо всем доложит генералу Ренненкампфу.

Я обратился к генералу Любавину и, показав ему возвращенное вчера донесение, объяснил, как это случилось, затем я доложил, что разъезд был выслан накануне вечером, что с обеих сторон на сопках стояли наблюдательные посты, откуда не ускользнет ни одно движение неприятеля, тогда как разъезды шли, как слепые; наконец я сказал, что неприятельская конная застава, силою в один взвод стояла недалеко отсюда, а пешие дозоры были видны впереди на сопках. На мои показания не было обращено никакого внимания, а может быть, мне не поверили.

Полковник Российский сказал войсковому старшине Кобылкину (он снова командовал 2-м Аргунским полком): «Вы будете командовать главными силами, а авангардом…», — он немного запнулся, — «кто же будет командовать авангардом…» Я покраснел, мне было крайне обидно, что начальником авангарда могли назначить не меня: я был начальником передовой позиции, успел ознакомиться с местностью, и, по справедливости, мне следовало получить это назначение. Наконец Российский повернулся ко мне и с улыбкой сказал: «Ну, так вы будете командовать авангардом». Я поблагодарил его. Мне было приказано идти немедленно с первою и шестою сотнями нашего полка, отряд же должен был следовать за мною через полчаса. Я сказал Российскому, что через четверть часа он услышит неприятельские залпы, посмотрел на часы; было ровно 9 часов 10 минут, и мы рысью двинулись вперед, имея в голове первую сотню, от которой отделился наметом в авангард подъесаул Черкесов со своим взводом.

Выехали мы из леска, переправились через речку и, не доезжая 200 саженей от поперечной долины, были встречены залпом. Не успел я отдать приказания, как Энгельгардт, приложив руку к козырьку, сказал: «Разрешаете, полковник?»[63] — и на мой знак согласия крикнул: «Сотня, за мной!», переправился опять через реку, остановился под левой сопкой, спешил казаков и полез по крутой, почти отвесной скале на сопку, покрытую густым кустарником. Я посмотрел на часы; прошло только 12 минут с того времени, как мы оставили позицию до первого залпа неприятеля. Российский мог теперь убедиться, что я говорил правду, когда я заявлял, что до неприятеля близко.

С плоской возвышенности сопки, куда взобралась первая сотня, послышался голос Энгельгардта: «Прицел на 1200 шагов, полусотня — пли!» Раздался наш дружный залп, которым не постыдилась бы пехота. В это время Черкесов, остановившийся на минуту у фанзы на той стороне поперечной долины, двинулся со своим взводом вверх по дороге до невысокого перевала, левее остроконечной сопки, командовавшей над ближайшими высотами. Взвод Черкесова тоже открыл учащенный огонь по цепи противника, занимавшего сопки влево над рекой. Когда подошла шестая сотня, я приказал ей спешиться и рассыпаться левее первой. Сам я слез с лошади и прошел вперед до колена, откуда было видно все расположение японцев, которое можно было определить только по звуку пальбы, но ни одного человека не было заметно, хотя они сами следили за каждым нашим движением и обстреливали даже одиночных людей. Чтобы наблюдать за противником, мне пришлось стать за деревом, так как пули сыпались вокруг меня довольно густо.

Показался полковник Российский с ординарцами. Предполагая, что с подходом главных сил мы перейдем в наступление, я приказал моему трубачу подвести мне лошадь. Я подъехал к полковнику Российскому и доложил ему о положении дела.

Мы продвинулись вперед, но нас обдали японцы таким градом пуль, что мы поспешили отойти назад врассыпную.

Подъехал генерал Любавин с Поповицким, за ним шла наша третья сотня Ловцова и 1-я сотня Аргунского полка подъесаула Шунгеева. Я предложил занять третьей сотней остроконечную сопку, что была правее седловины, где Черкесов удерживал наступление японцев на наш правый фланг. Необходимо было также осветить долину вправо до ее конца и оставить там заставу для предупреждения обхода нашей позиции. Мои предложения были приняты, и я приказал Ловцову выслать один взвод на заставу, а с тремя остальными въехать на сопку в конном строю, возможно, выше, и спешиться только тогда, когда подниматься верхом больше нельзя. Важно, чтобы спешенная часть не была слишком утомлена подъемом на гору, иначе ее огонь не был бы действительным. Я опасался, что эту сопку займут японцы, и тогда пришлось бы их выбивать или самим отступить правым флангом, потому что оттуда обстреливалась вся долина, ведущая к нашей позиции.

Вместо того чтобы в точности исполнить мое приказание, Ловцов спешил казаков слишком рано, у деревни, и стал подниматься под огнем неприятеля, не воспользовавшись лощиною, где они были бы в мертвом пространстве. Лезли казаки минут десять, а мы с нетерпением ждали, когда они взберутся наверх. Наконец, первые появившиеся на гребне открыли огонь, к ним присоединился Черкесов со своим взводом. Недолго держались наши на этой сопке: японцы стали обстреливать ее жестоким огнем, и казаки начали спускаться вниз, сперва поодиночке, потом последовали за ними остальные. Генерал Любавин и полковник Российский выходили из себя и не могли понять, отчего была покинута такая выгодная позиция. В этих случаях лучше всего выслать на поддержку свежую часть, возвратить же обратно спустившихся было бы бесцельно: изнуренные вторичным подъемом, они не были бы способны дать отпор неприятелю. Ловцов присоединился к сотне Шунгеева, занимавшей гребень холмов с нашей стороны, откуда был хороший обстрел теперь и в случае занятия неприятелем остроконечной сопки.

В это время на нашем левом фланге первая сотня перешла в наступление. Перебегая с одной позиции на другую, Энгельгардт был ранен в ногу и, не имея возможности оставаться в строю, он передал командование вахмистру до прихода Черкесова, за которым был послан казак. Человек 20 казаков сползали в разных местах с сопки, занятой первой сотней; я подошел туда и крикнул: «Чего вы спускаетесь?», они мне отвечали, что несут сотенного командира, тогда как несли его только пять человек; остальных я погнал назад. Мне было очень жаль этого славного офицера, которого я сердечно полюбил; хотелось бы сказать ему несколько слов утешения, но на это не было времени. Князь Джандиери взбирался все выше и выше, чтобы отбить движение японцев в обход нашего левого фланга к седловине, где стоял наблюдательный пост Аргунского полка. Я вернулся к толстому дереву впереди деревушки, где стоял генерал Любавин и полковник Российский; последний сказал мне, смеясь, что ему тоже досталось от генерала Ренненкампфа за то, что он не получал донесений, хотя они были уже посланы; увлекаясь боем, забываешь дать о нем сведения начальству.

Стрельба на нашем правом фланге шла довольно вяло; видно было, как один казак лежал неподвижно головой вниз, вероятно, убитый.

Полковник Российский находил, совершенно резонно, что нам необходимо было вернуть прежнюю позицию на остроконечной сопке; он хотел сам идти на правый фланг, чтобы передать это приказание сотням. Это была моя обязанность как начальника авангарда, и я полез на сопку. День был жаркий, подъем крутой, и я теперь понял, отчего казаки поднимались так тихо, хотя их подгоняли японские пули. Я проходил мимо «убитого» казака, он был жив и невредим. Я ему приказал постоять немного под пулями. Первыми за гребнем лежали аргунцы и стреляли вяло, уверяя меня, что командир сотни, находившийся под горой, им не приказал стрелять; я не сомневался, что они лгали, пользуясь тем, что начальник их не видел. Они молчали, чтобы не навлекать на себя огня противника, отвечавшего на наши выстрелы пальбою пачками. Я прошел дальше к Ловцову, у него перестрелка шла оживленная, я передал ему приказание начальника отряда, он сейчас же созвал сотню и стал с нею спускаться; я отправился с ними до леска, где находился Шунгеев с частью своей сотни, и спросил его, правда ли, что он не позволял стрелять. Он никогда такого приказания не давал.

Обе сотни направились к своим коноводам, а я вернулся к начальнику отряда. Попытка занять сопку, однако, не удалась, так как японцы открыли сильный огонь в то время, когда казаки переезжали через долину, [и] они вернулись на прежнюю позицию. В подкрепление нашего левого фланга была вызвана одна аргунская сотня, но она оставалась в резерве и участия в деле не принимала; зато нас порадовала горная батарея, пустившая несколько снарядов японцам; те сразу притихли. Я почти не спал ни прошлую ни позапрошлую ночи, меня страшно клонило ко сну. Так как огонь неприятеля затих, я с разрешения генерала Любавина отошел назад за фанзы, где было покойнее, прилег на траву и моментально заснул, но ненадолго. Через десять минут пальба опять участилась. К японцам подошли подкрепления. Они продвигались к остроконечной сопке; уже теперь было трудно укрываться за фанзами коноводам правофланговых сотен, лошадям генерала и его штаба, а по занятии неприятелем сопки положение их было бы критическим, потому что лошадей приходилось уводить по открытому месту на близком ружейном выстреле. Генерал разрешил отвести коноводов назад, но свою лошадь оставить. Хотя их отводили укрытой лощиной, за лесом, поодиночке, но японцы заметили это движение и стали стрелять залпами. Была отчетливо слышна протяжная певучая команда перед каждым залпом.

От нашего наблюдательного поста в тылу было получено донесение, что против левого фланга было замечено движение двух новых неприятельских колонн вверх по течению реки. Генерал был в недоумении, что это означало: показались ли колонны впереди нас или позади. Казак, прибывший с этим донесением, сведений дать не мог. В это время генерал получил предписание генерала Ренненкампфа отступать, так как он имел сведения о движении к Фыншуйлину неприятельских колонн по другой долине, в обход нашей позиции. Это приказание было получено кстати: долго держаться еще против превосходных сил неприятеля мы не могли бы, они были от нас в 800 шагах и угрожали нашему правому флангу. Было два часа, когда полковник Российский приказал отступать; значит, мы удерживали успешно эту позицию более AV2 часов.

Генерал Любавин и полковник Российский со штабом уехали, а я остался теперь начальником арьергарда. С правого фланга сотни уже отходили назад, я проехал к коноводам сотен, занимавших левофланговую позицию, и послал урядника первой сотни, молодецки бившейся впереди, передать, что мы отступаем. Если бы дать знать об отступлении только частям, бывшим сзади, они могли бы уйти, не подумав, в поспешности, предупредить товарищей.

Аргунцы уже спустились с сопки и сели на коней. Я приказал им отойти к главным силам, не дожидаясь остальных. Только что они переправились через реку и выехали на дорогу, их стали провожать японцы залпами; они пошли наметом и скрылись в лесу без потерь.

Неприятель уже занял остроконечную сопку и обстреливал всю долину на нашем пути отступления. Я ожидал с нетерпением возвращения наших спешенных сотен; через несколько минут неприятель настолько приблизился, что мы понесли бы большие потери. Наконец вернулся посланный урядник и донес, что сотни отошли назад сопками к месту нашей вчерашней позиции. Я приказал коноводам выезжать справа по одному, придерживаясь подножия сопок, где они были бы сравнительно менее подвержены выстрелам, но почему-то все бросились назад в карьер, стараясь обогнать друг друга, сталкиваясь, выпуская из рук лошадей. Вместо того чтобы идти по указанному мною пути, они бросились напрямик, думая, что таким образом скорее уйдут из опасного обстрела. Японцы открыли пальбу пачками по этой беспорядочной куче; я думал, что не менее половины ляжет на месте, но, к моему удивлению, упал только один казак шестой сотни, и его товарищи не подобрали. Только в леску мне удалось захватить отсталых, я приказал четверым спешиться, подобрать и принести раненого или убитого казака.

Сотня Токмакова стояла на вчерашней позиции. Весь отряд ушел с генералом и начальником штаба. Коноводы собрались у подножия горы, откуда спускалась шестая сотня, а левее ее и позади показалась первая. Я сказал князю Джандиери о недостойном поступке коноводов обеих сотен, он объяснил это отсутствием при коноводах хороших урядников.

Два казака вели под руки Черкесова; голова его была свешена на грудь, он волочил ногами. Я думал, что он был тяжело ранен; к счастью, оказалось, что это был только сильный упадок сил от лазания по сопкам и нескольких часов беспрерывного боя, а может быть, и солнечный удар в легкой степени. Я дал ему глоток моего живительного эликсира; это дало возможность посадить его на лошадь, один урядник и казак его поддерживали с обеих сторон. От вахмистра первой сотни я узнал подробности ранения Энгельгардта. Он был ранен в ногу с раздроблением кости в то время, когда перебегал вперед со своей сотней через поляну, чтобы занять новую позицию. Пришлось ему отползти назад в кустарники, где его подобрали и понесли казаки. Вся сотня жалела о нем. От души желал я поправиться этому милому, храброму и во всех отношениях первоклассному офицеру. Это была незаменимая потеря для нашего полка. Мне опять припомнилась его стройная легкая фигура, когда он под градом пуль совершенно спокойно спросил моего разрешения вступить в бой с врагом и понесся со своей сотней к быстро намеченной цели. Это была красивая картина.

Сотнику Токмакову я приказал занимать позицию для встречи противника и держаться на ней возможно дольше, чтобы дать время отнести раненых. Сзади раненых шла первая сотня, за нею в арьергарде шла шестая, которая должна была вступить в бой, если бы неприятель стал нас теснить.

В эту кампанию мне в первый раз приходилось самостоятельно руководить боем до прибытия начальства, и я хотел припомнить и проверить свои ощущения: состояние у меня было повышено, было ясное сознание, что нужно делать, и полное хладнокровие; я остался собою доволен. Я ехал позади колонны; отойдя три версты и убедившись, что японцы нас не преследовали, я обогнал отряд и подъехал к полковнику Российскому. Меня беспокоила возможность получить от генерала Ренненкампфа такой разнос, какой доставался командующим полками и даже начальнику штаба дивизии. Если я был виноват, лучше какую угодно кару, чем угрозы, к которым я не мог привыкнуть в молодые годы моей службы, а после 20 лет отставки и жизни преимущественно за границей, то и подавно. Полковник Российский меня понял и обещал исполнить просьбу.

Мы пришли на бивак отряда. Офицеры нашего полка расположились на берегу реки, горели костры, казаки что-то варили в котелках, но не было видно вьюков. Нас ожидало печальное известие: ввиду того, что неприятель наседал и мы могли быть вынуждены к внезапному отступлению, весь наш обоз, включая офицерские вьюки, был отправлен на Фыншуйлинский перевал. Никто не ел ничего с утра, поэтому распоряжение об отправке в тыл офицерских вьюков было найдено возмутительным.

На биваке послышались громкие ответы на приветствие и благодарность за службу генерала Ренненкампфа. Все офицеры были вызваны к генералу, я шел позади, надеясь не быть замеченным, но это мне не удалось: после благодарности за славное дело, генерал сказал, что во время упорного наступления неприятеля было непростительно не посылать донесений, как то сделали войсковой старшина Квитка и есаул Шаншиев (о полковнике Российском он умолчал). Я выдвинулся вперед и сказал, что начальнику штаба я докладывал, что донесение было мною послано своевременно, но не было доставлено по недоразумению. К моему удивлению, генерал мягко пожурил меня, очевидно, полковник Российский говорил обо мне; я подошел к нему и горячо поблагодарил его. Вернувшись к себе, я был обрадован прибытием моего вестового из обоза с ведром, полным горячего супа с курицей и рисом, присланным Пепино. Чтобы суп дорогою не остыл, ведро было завернуто в попону. Командующий полком и человек семь офицеров могли поесть досыта. Если бы Пепино был здесь, то ему была бы сделана торжественная овация.

Начинало моросить; не имея палатки, я хотел устроиться на ночь под тремя ивами; это были единственные деревья, под которыми можно было иметь какую-нибудь защиту от дождя; к сожалению, казаки успели это место загадить; за щедрый «на чай» вестовые вычистили все, нарубили ветвей, нарвали травы для подстилки и устроили для нас довольно сносное помещение. Дождь усилился. Невесело было проводить ночь в мокроте. Мы обрадовались, когда было получено приказание выступать немедленно и идти в Сяосырь через Фыншуйлинский перевал и Гоньгауцзы.

У подножия Фыншуйлина отряд был остановлен, чтобы пропустить артиллерию и некоторые вьюки, оставшиеся внизу. Не хотелось слезать с лошади, чтобы дождем не смочило седло. Простояв около часу, мы стали подниматься, перестроившись по одному. Поверх непромокаемого пальто я накинул бурку и, несмотря на то что в продолжение многих часов шел дождь, я был совершенно сух, тогда как те, которые имели резиновые плащи, промокли до костей.

Мы поднимались очень медленно, останавливаясь через каждые 3 шага. Пока не стемнело, было еще довольно сносно, но по мере того как окутывал нас мрак ночи, это медленное передвижение делалось все более и более утомительным.

Дорогою мы узнали, что неприятель уже занял Гоньгауцзы и шел по пятам за отступавшим оттуда нашим отрядом. В тылу была перестрелка, ранен был один офицер и несколько казаков. Поэтому нашей казачьей бригаде было приказано идти в Сяосырь через Фанзяпуцзы. Говорили, что по дороге на перевал пало два мула и они были сброшены вместе с вьюками в кручу, чтобы не заграждали пути. Не мог я отогнать назойливой мысли, что, может, один из этих вьюков — мой. Дождь все усиливался; в тесной углубленной дороге среди густого леса не видно было положительно ничего; можно было себе представить, что находишься в закрытом наглухо ящике, в котором беспрерывно лилась сверху вода ручьями. Шли мы бесконечно долго, наконец, подъем окончился, мы добрались до вершины. Здесь было как будто немного светлее. Впрочем, такая темнота исключала всякое понятие о свете, но мы начали, по крайней мере, на близком расстоянии кое-что различать; я, например, начал видеть круп лошади и фигуру всадника, за которым ехал на хвосту. На перевале было ветрено, холодно, и было сравнительно приятно, когда настала нам очередь спускаться. Однако спуск был тоже нелегок. По дороге валялись мулы и лошади, не выдержавшие сильного напряжения под тяжелыми вьюками. Только после третьего этапа стало немного легче, дорога была шире, часть задерживавших нас вьючных обозов остановилась на короткий привал, чтобы дать отдых истощенным животным.

У штаб-трубача Дементьева, который сопровождал меня в отделе, лошадь шла большим шагом; я приказал ему показывать дорогу, а сам ехал за ним небольшою рысью, что поддерживало бодрость и мешало заснуть в седле. Мы обгоняли сотню за сотней, все оказывались аргунцы, а нерчинцы были впереди. Вероятно, они успели уйти вперед в то время, как я поднимался на Фыншуйлин, стиснутый со всех сторон всадниками, которые подвигались черепашьим шагом.

Было 2 часа ночи, когда мы добрались до Фанзяпуцзы. Комендант, поручик Маевский, встречал нас и отводил фанзы офицерам; оба полка стали биваком. Я поместился в большой грязной фанзе с офицерами 23-го полка, аргунскими и нерчинскими. Несмотря на поздний час, вестовые вскипятили чаю, и мы были рады лечь спать после тяжелого дня.

15 июня. Дождь продолжался. Наше убогое помещение днем казалось еще более грязно и неприветливо, мухи носились тучами и не давали покоя. Кроме чая, есть было нечего. У меня было немного консервов, я их берег для крайних случаев, когда не было никакой надежды найти что-либо у жителей. Удивительно, с какой беспечностью относилось большинство офицеров к вопросу о продовольствии. В тех частях, где не было офицерских собраний, немногие готовили каждый день обед, остальные или гостили то у одного, то у другого, или закусывали чем Бог пошлет. Иметь каждый день горячий суп с мясом или курицей — вопрос здоровья, а не прихоти, без которой ни офицер, ни нижний чин не могут нести полезной службы. Конечно, могут быть случаи, когда приходится поголодать, но вводить это в систему просто преступно. Командующий армией, вникавший во все нужды офицеров, сделал распоряжение о выдаче им пайка, что вполне обеспечивало бы их от голодовок, но у нас настолько привыкли к случайному закусыванию у гостеприимного товарища, что вместо пайка предпочитали получать деньги. Получаемое во время войны содержание было более чем достаточно, чтобы обеспечить каждого продовольствием, но об этом мало кто думал, зато на спиртные напитки тратились изрядные суммы.

Я зашел навестить Энгельгардта в лазарете Красного Креста; у него все то же непринужденное изящество манер, как будто он находился среди дам в великосветской гостиной, а не лежал беспомощно в халате в убогой фанзе. Он жалел только, что ранение не позволяло ему принять участие в ближайших военных действиях, не надеясь вернуться обратно ранее 3 месяцев; я купил у него прекрасного мула, а для доставки в Ляоян его вещей дал ему на время моего вороного монгола, которого он мог отослать обратно с транспортом.

Энгельгардта эвакуировали в 12 часов дня, вся 1-я сотня вышла с ним проститься. Видно было, как казаки привязались к нему и с каким сожалением расставались с любимым командиром. Он никогда популярности не искал, а достиг этой привязанности своих подчиненных только одной справедливостью и хорошим обращением, никогда не прибегая к кулачной расправе и грубой брани. Все искренно пожелали ему скорого выздоровления и возвращения.

В 4 часа со стороны Фыншуйлина началась усиленная перестрелка, казаки бросились седлать. За неимением корма много лошадей, в том числе и мои, были выпущены на пастьбу в полуверсте от деревни; никто не ожидал, что неприятель будет нас так настойчиво преследовать, а между тем пальба усилилась, залпы участились; казалось, бой происходил сейчас за горой. Были высланы разъезды, выехал вперед сам генерал, а здесь никто не знал, где и что там происходило.

Полки построились на месте бивака в резервную колонну, напряженно ожидая немедленного выступления. В 8 часов вечера было получено приказание поставить лошадей в коновязи, не расседлывая, а людям ночевать, не снимая амуниции; офицеры завернулись в бурки и плащи и улеглись спать впереди своих частей; к счастью, ночью не было дождя.

16 июня. В 4 часа приказано было выступать. Говорили, что мы будем удерживать натиск неприятеля у деревни Сихэяна, где стояла пехота. Дождь полил опять. Переход был небольшой. Отряд должен был стать биваком в открытом поле, представлявшем сплошное болото. За последние 4 дня я спал очень мало, чувствовал сильный упадок сил и озноб от лихорадки. Я проехал вперед до деревни и занял фанзу. Хозяева фанзы охотно доставили нам кур, яиц и корм для лошадей. Пока Пепино готовил обед, я крепко уснул под пологом, чтобы избавиться от мух, и проснулся через 2 часа совершенно бодрым, а после горячей ванны и сытного обеда готов был на самые тяжелые испытания.

Меня беспокоило, что в деревне не было видно казаков, я послал трубача на разведку. Он скоро вернулся с известием, что наша бригада давно ушла на север через ближайшее ущелье, куда именно, не было известно. Лошади были мигом заседланы и завьючены, и мы отправились вдогонку отряда. Прошли через невысокий перевал, спустились в широкую долину к леску, в котором были видны казаки. Это была застава Аргунского полка; от нее мы узнали, что отряд прошел недавно и должен был остановиться на ночлег в деревне Люцзялацзы в 5 верстах отсюда.

Мы подошли к деревне, когда сотня размещалась по дворам. Вестовые отправились разыскивать мне отдельную фанзу, а я проехал к командующему полком и извинился за то, что отделился от полка в Сихэяне по случаю нездоровья и необходимости короткого отдыха. Трухин не видел в этом ничего предосудительного и сказал, что я напрасно так торопился нагонять полк. Это могла бы быть злая ирония, но он говорил с таким добродушием, что нельзя было сомневаться в его искренности.

17 июня. Мы выступили в 7 часов утра. Пришлось два раза переправляться вброд чрез Тайцзыхэ. Несмотря на продолжительные дожди, река была не слишком глубока, и мы вьюков не подмочили. По течению реки китайцы спускали на шаландах сено, вероятно, в Ляоян, а, быть может, и дальше, в Инкоу. В Мицзы пришли в 2 часа, где были прекрасные фанзы, сады; к сожалению, лучшие постройки были разорены хунхузами. Я занял отдельную фанзу в 100 саженях за деревней. У хозяев в огороде мы нашли зеленый горошек и фасоль. Такой роскоши мы давно не видали. Вечером офицеры были приглашены в штаб дивизии для вызова охотников произвести разведку в Фанзяпуцзы, занятой, по словам китайцев, неприятелем тотчас после нашего ухода.

От Аргунского полка вызвался хорунжий Рыжков, лихой офицер, всегда готовый идти на опасное предприятие, от Нерчинского полка вызвалось трое. Жребий пал на сотника Обухова; он должен был с пятью казаками доехать верхом до сопок, а там продолжать разведку пешком.

18 июня. Дневка. Дождь шел беспрерывно.

19 июня. Прояснело, было жарко. Мне приказано переправить через Тайцзыхэ 1-ю и 3-ю сотни Нерчинского полка и четырехорудийную батарею пограничной стражи ротмистра Созонтовича, эта батарея называлась 4-й конно-горной. Батареи пограничной стражи были куплены Китайской восточной железной дорогой по 140 000 рублей за каждую и находились в ведении Министерства финансов; каждое орудие весило 44 пуда и стреляло до трех с половиной верст.

В моем распоряжении было пять шаланд, захваченных вчера у китайцев. Для перевоза артиллерии три шаланды были связаны вместе, образуя довольно устойчивый плот, две другие шаланды служили для перевоза седел, амуниции и людей. Первою переправлялась батарея. Лошадей загоняли в реку табуном, имея одного или двух человек, плывущих впереди на лошадях, привычных плавать, преимущественно из станиц, расположенных на берегу больших рек; с другими была большая возня: их гнали, кричали, не пускали выбираться обратно на берег, но это мало помогало и большинство возвращалось к сотням, построенным на берегу. Самое трудное было вначале, когда нужно было заставлять коней переплывать через широкую реку с быстрым течением, не имея на той стороне ни одного коня для приманки; было естественно, что они стремились вернуться к тем, которые стояли на берегу; поэтому я приказал удалить части, ожидавшие очереди. Батарейные лошади переправились недурно, за ними кучкой поплыли около взвода третьей сотни, потом опять заминка. Мой Джигит проплыл лихо впереди табуна, следовавшего за ним, как за начальником. Вестовой Макаров поплыл на Али, но он не умел править лошадью в воде, и Али возвращался к берегу после каждой новой попытки; тогда молодец штаб-трубач Дементьев разделся и переправил легко и свободно сперва Али, а потом моих двух мулов. Казаки переправлялись на одиночных шаландах, но мало кто из них умел управлять лодкой, и вместо того чтобы держаться полуоборотом вверх по течению и к противоположному берегу, они шли прямо поперек, и их сносило вниз по течению. Для переправы батареи и двух сотен мы провозились с двух часов дня до семи, а если бы обучены были этому люди и лошади, потребовалось бы не более 2–3 часов. Конницу необходимо в мирное время обучать плаванию, постройке плотов и управлению ими, а также лодками. Я переправился последним, и мне пришлось взяться самому за весло, чтобы направить шаланду к противоположному берегу, так как казаки, бывшие со мной, не имели никакого представления о том, что им нужно было делать. Так как дорога к Сяосырю, куда мы должны были идти завтра, была залита водой в одном месте под ближайшим утесом на такую глубину, что нельзя было пройти вброд, то я хотел исследовать замеченную горную тропинку и надеялся добраться по ней до кумирни на берегу реки, где я думал расположиться на ночь с головной заставой. Уже темнело, когда были доставлены мои седла и вещи. Я полез на гору пешком, приказав казакам следовать за мною, когда они будут готовы.

Гора была крутая, трудно было подниматься до вершины; я убедился, что до кумирни дойти было нелегко: она отделялась от горы глубоким оврагом с почти отвесными краями, приходилось делать большой обход. Довольно долго я ждал прихода казаков, в наступившей темноте я увидел человека, поднимавшегося с тремя лошадьми; это был Пепино; я спросил его, где казаки; он ответил с сердцем, что они навьючили его самого, как осла, и послали вперед с вьюками, а сами остались сзади, так как еще не управились со своими лошадьми.

С тех пор как Пепино был у меня на службе, я в первый раз видел его таким сердитым, но он имел на это основательные причины: казаки дали ему нести на плечах все, что они не успели поместить во вьюках, передали двух лошадей и одного мула, говоря, что они его сейчас догонят и тогда облегчат ношу, сами же остались назади курить, побалакать, а может быть, и почаевать. Подниматься на сопку одному было довольно тяжело, но нагруженному тяжелой ношей таскать за собою трех упирающихся животных было крайне неприятно. Идти дальше было трудно, и я решился спуститься назад к фанзе, замеченной в глубине ущелья, когда еще было светло.

На обратном пути мул оступился, и с вьюка слетело ведро с кухонной посудой. Кастрюли, сковородки, кружки, тарелки — все полетело вниз, позвякивая при толчках о камни и сучки. Я звал казаков, но никто меня не слышал. Бедный Пепино не растерялся, он привязал лошадей и мула к кустам и спустился с горы в поисках за посудою. Наконец послышались голоса, подошел Андрей Ефимов, вдвоем им удалось все собрать, после долгих поисков в кустах и между камнями. Мы отправились разыскивать фанзу, что было нелегко, потому что не было видно огней. Тропинку мы потеряли давно, на каждом шагу цепкие кустарники преграждали нам путь. Мы добрались до ручья, по которому можно было ориентироваться, послышался лай собак, потом — говор казаков, и через несколько минут мы вошли в бедную, полуразрушенную фанзу, в которой уже разместился взвод третьей сотни. Хозяин бросился передо мною на колени и умолял, чтобы я защитил его от казаков, забравших у него последние остатки крупы. Я дал ему пять рублей, и он остался вполне доволен.

20 июня. В 4 часа утра я вышел на берег реки. Весь наш полк уже был на этой стороне, он переправлялся всю ночь. Вода спала, и под утро аргунцы перешли через реку вброд, за деревнею ниже по течению. Генерал переправился на лодке в 7 часов утра, и мы сейчас же двинулись вперед. По дороге было три не особенно высоких перевала; орудия спускались на руках казаками, что задерживало движение отряда. Спускаясь с последнего перевала по тропинке, приближавшейся местами к крутому оврагу, я сорвался с высоты четырех аршин и сильно расшибся: голова была в крови, болели шея и спина: это произошло оттого, что левый глаз у меня был оперирован. Деревня, где отряд останавливался на ночлег, была недалеко, и я мог доехать до нее верхом. Я уже успел обмыть раны, когда прибыл доктор Терешкович; он осмотрел меня, справился, что у меня болело, и затем спросил, не было ли у меня свинцовой воды или арники, так как в аптеке ни того ни другого не имелось. Пришлось ограничиться примочками холодной воды. Смоченный водою носовой платок не держался на голове, и я отказался от труднодоступного лечения, рассчитывая, что раны сами когда-нибудь затянутся. Кроме жгучей боли в голове, шее и спине, от сотрясения меня тошнило и сделалось расстройство желудка. Я пробовал спать, но подушка так накаливалась от соприкосновения горячей головы, что было невыносимо. Так я промучился целый день и заснул только поздно вечером.

21 июня. Выступление в Сяосырь было назначено в

6 часов утра. Хотя я чувствовал себя совершенно разбитым, пришлось садиться на лошадь, так как лазаретных двуколок у нас не было. Мы прождали до 7 часов, ожидая приказания тронуться, наконец, было получено распоряжение идти обратно к Мицзы. Предпочитая в моем настоящем состоянии беспрерывное движение постоянным остановкам, неизбежным при следовании значительного отряда, я проехал вперед к авангарду. Мы уже перебрались через первый перевал, когда нагнал нас казак и передал приказание вернуться назад, так как отряд пошел опять на Сяосырь.

Через Тайцзыхэ мы переехали на лодках, а лошадей под седлами провели глубоким бродом. Много вьюков и все артиллерийские снаряды были подмочены. Вероятно, их не перевезли на лодках для выигрыша времени, — оправдывалось ли это обстоятельствами? В Сяосыре мы простояли один час и продвинулись далее на семь верст к югу до деревни Псяуцзяпуцзы, где остановились на ночлег. Назавтра было назначено наступление к Сыгоулину; чтобы осветить дорогу, был послан барон Корф с разъездом; верстах в пяти от нашего расположения он нарвался на японский патруль; казаки спешились и открыли огонь, один японец был убит и трое ранено; это было подтверждено на следующий день китайцами, видевшими, что одного японца похоронили, а троих отвезли на китайской арбе. Опять дождь.

22 июня. Дождь прекратился, когда мы выступали в 7 часов утра по хорошо знакомой дороге. Наш полк шел впереди отряда, имея шестую сотню головною, от нее был выслан вперед взвод подъесаула Федосеева. Командующий полком несколько раз посылал сказать Федосееву, чтобы он увеличил шаг, потому что полк наседал на авангард; выйдя из терпения, он приказал ему отделиться рысью от полка, но тот ответил, что рысью он идти не может, так как тогда он не успеет рассмотреть неприятеля.

Мы уже отошли верст 25 от места ночлега, когда нас нагнал полковник Российский и проехал вперед к головному взводу вместе с командующим полком, командиром шестой сотни и мною для выбора места бивака. Пройдя одну деревню, я заметил, что мы сбились с пути, нам следовало свернуть вправо по улице и выехать в перекрещивающуюся долину. Мы переправились через речку и ехали суживавшейся долиною. Около версты впереди нас виднелась сквозь деревья другая деревня у подножия сопок, закрывающих как будто выход из долины; в действительности это указывало, что долина здесь сворачивала в сторону или раздваивалась. Указывая на деревню, полковник Российский сказал: «Вот здесь мы станем на бивак». В эту минуту с расстояния не более 300 шагов раздался залп и обсыпал нас пулями, не задев никого. Мы бросились врассыпную назад, заскочили в ближайшую падь и по распоряжению полковника Российского слезли с коней и заняли гребень невысокого в этом месте отрога горы, чтобы отвечать огню неприятеля. Российский сам взял винтовку у коновода и пошел в цепь.

Не прошло четверти часа, как послышались справа от нас, через долину, залпы подошедших казаков. По всем вероятностям, там был генерал. Позади нас сопкою прибыл к нам на подкрепление есаул Бодиско с частью четвертой сотни.

Я был того мнения, что следовало занять вершину сопки, на которой мы находились: во-первых, с высоты мы видели бы расположение и численный состав противника, во-вторых, было необходимо предупредить его, если бы он имел то же намерение. Так как на это потребовалось бы подкрепление, то я спросил войскового старшину Трухина, не найдет ли он возможным передать об этом генералу. Он согласился послать к генералу адъютанта Анисимова, я тоже решил пройти к нему, чтобы лично объяснить, в чем дело. Рассчитывая вернуться назад, я оставил лошадь с коноводами, подавшимися назад до следующей пади, потому что первую обстреливал неприятель. Только что я спустился с сопки, на меня наткнулся казак, ведущий в поводу двух лошадей. Он проговорил взволнованным голосом: «Ваше высокоблагородие, из-за вас меня японцы чуть не убили; я был дозорным и после залпа побежал назад с лошадью товарища, как вдруг, смотрю, с сопки спускается офицер, одетый точь-в-точь как вы (я носил тужурку и фуражку цвета хаки); я соскочил с лошади и подвел вам коня товарища, думая, что вы ранены, потому что прихрамывали, а офицер выпалил в меня из револьвера, да, слава Богу, промахнулся; тогда только я догадался, что это был японец». «Чего же ты не стрелял в него?» — спросил я. «С двумя лошадьми на руках мне было не способно — и они оба побежали в разные стороны». Пришлось переправиться через реку, где воды было выше колена и залило сапоги. Генерал со своим штабом находился на возвышенной открытой площадке; прислонившись к дереву, он стрелял из своего маузера по японцам, перебегавшим по долине к фанзам. Так как эту площадь неприятель усердно обстреливал, то генерал сказал шутя: «Отойдите в сторону, они в меня стреляют, а не в вас». Замечательная черта у генерала Ренненкампфа: он не только был спокоен во время боя, но находился в особенно веселом настроении, даже когда положение было довольно критическим. Три японца уже лежало подбитыми, генерал предложил по 50 рублей за доставленного японца, живого или мертвого. Несколько человек из конвоя вызвалось идти за добычей. В это время был подан сигнал наступления. 2-я сотня, занимавшая гребень сопки направо, продвинулась вперед, но скоро должна была остановиться, потому что сопка круто обрывалась вниз и спуститься в этом месте было невозможно. По команде князя Меликова, она вернулась и спустилась в долину по пологому скату и перешла в наступление вместе с шестою сотнею князя Джандиери. Огонь неприятеля участился, но казаки дошли до фанз, оказавшихся пустыми; атаковать же в лоб японцев, залегших на сопке в лесу, было бы бесцельно, и генерал приказал спешенным сотням отойти назад, а командиру батареи — открыть огонь, чтобы японцы знали, что у нас имелась артиллерия. Увы, это оказалось невозможным: ротмистр Созонтович ответил, что он не может дать ни одного выстрела, потому что снаряды были подмочены, и он боялся, как бы не было разрыва в дуле орудия. Спрашивалось, чего ради мы таскали с собою с таким трудом и хлопотами ни на что не годную батарею, раз не было снарядов.

Казаки принесли двух убитых японцев, третьего бросили, потому что неприятель сосредоточил огонь на место, где он лежал, чтобы мы не могли его унести. У нас убит был только один казак и трое ранено.

Убитых японцев похоронили на площадке под деревом, на котором прибили бумагу с надписью по-японски, составленной нашим студентом-переводчиком: «Здесь русские похоронили двух японцев, храбро сражавшихся за свое отечество».

Убитый казак был похоронен в долине, и над его могилой был поставлен крест.

Разбирая обстоятельства дела, можно было заключить, что мы были встречены огнем около двух рот, занимавших передовую позицию, верстах в пяти от Сыгоулина, где, по всем вероятностям, находились их главные силы. О силе и составе этого отряда определения могли быть только гадательными.

Наше появление было неожиданным для неприятеля, что доказывалось присутствием в долине офицера и нескольких нижних чинов, не успевших вернуться к себе на позицию. Кроме трех убитых, японцы понесли еще потери ранеными, подбитыми казаками второй и шестой сотни.

Для обеспечения нашего левого фланга от обхода, был выслан взвод под командой барона Корфа, который к вечеру был сменен четвертой сотней.

Когда перестрелка стихла, генерал приказал отряду отойти назад на три версты и занять деревни для ночлега.

По дороге на кусте казаки приметили бумажку, на которой под начерченной стрелой была надпись по-японски: «Пехотинец, 60 шагов». Переводчик думал, что это должно было указать место погребения японца, убитого вчера разъездом барона Корфа.

Деревня, в которой расположились офицеры, состояла из нескольких фанз; батарея и полки стали биваком.

Я поместился с Меликовым, Корфом и офицерами Аргунского полка: Фусом, графом Бенингсеном и Бенкендорфом. Пепино, прибывший с вьюками, облобызался со своим другом Николаем, которого не видал со времени нашей стоянки в Сяосыре, так как 2-я сотня оставалась там для занятия летучей почты и присоединилась к полку только теперь.

Я еще не оправился от моего падения, голова сильно болела.

23 июня. Ночью ожидали нападения неприятеля; на аванпостах раздавалась довольно оживленная перестрелка, но там, где ночевал генерал, отряд всегда пользовался полным отдыхом. Он не позволял себя тревожить без крайней необходимости и сам не тревожил других.

Дождь, который пошел с вечера, остановился; мы продолжали отступление и остановились в семи с половиною верстах от Сяосыря, где были хорошие помещения, но мало корма для лошадей. Один только Меликов, содержавший здесь пост летучей почты, знал, где можно было найти фураж, и поделился со штабами дивизии и полка.

Мы пригласили к обеду гостей, оценивших нашу кухню по достоинству; к сожалению, не было хлеба.

24 июня. Отряд пришел рано в Сяосырь, сделал короткий привал и направился к переправе на Тайцзыхэ, для следования дальше к Бэнсиху завтра или послезавтра. Наш полк должен был оставаться здесь один. Штаб полка с двумя сотнями стал в деревне в двух верстах позади Сяосыря, а первая и вторая сотни и батарея под моим начальством заняли Сяосырь.

Чтобы избавиться от батареи без снарядов, которая в случае внезапного нападения неприятеля бесполезно отнимала бы у нас сотню для прикрытия и причинила бы не мало хлопот при переправе через Тайцзыхэ, я попытался убедить батарейного командира, что ему лучше было бы уйти с отрядом к Бэнсиху, где имелись средства для починки поломавшихся и попорченных колес и лафетов; он с этим обратился к генералу и, получив его согласие, выступил без промедления под прикрытием второй сотни в деревню Санцзяцзай, где стоял штаб отряда. Эта батарея, говорили, действовала прекрасно; единственный был ее недостаток, что она не могла возить с собою более 180 снарядов и должна была бездействовать до возобновления своих запасов из Харбина, так как в артиллерийских парках снарядов к этим пушкам не было, а если бы они и были, то едва ли артиллерийское ведомство, принадлежащее к Министерству военному, согласилось бы дать снаряды для пушек Министерства финансов.

Около 6 часов вечера раздались выстрелы на заставе, в трех верстах впереди Сяосыря; по распоряжению командующего полком дежурная сотня, шестая, была выслана на поддержку заставы. Выстрелы участились, последовало несколько залпов. Через час князь Джандиери вернулся в Сяосырь и донес, что неприятельская пехота оттеснила его заставу и, двигаясь по сопкам, угрожала обоим нашим флангам. Это донесение я препроводил к генералу, добавив, что я послал разъезд под командой Черкесова для проверки этих сведений. Джандиери отправился обратно на позицию.

Черкесов донес, что в деревне против заставы было замечено шесть неприятельских пехотинцев, обход наших флангов не подтвердился.

От командующего полком я получил предписание посылать донесение на его имя, а не генералу непосредственно. Это было вызвано запросом из штаба отряда, отчего донесения получались от меня, а от полка не имелось никаких сведений. Генерал Ренненкампф часто обращался с приказаниями прямо к сотенным командирам, помимо полковых командиров, а те доносили ему непосредственно. Я думал, что в данном случае я должен был поступать так же во избежание промедления.

За выбытием Энгельгардта первую сотню принял ротмистр Дроздовский, прикомандированный к нашему полку. Меликов вернулся поздно. Мы поужинали и собирались ложиться спать, как вдруг явился Джандиери и объявил, что он отвел сторожевое охранение к Сяосырю ввиду обхода неприятеля с обоих флангов; он слышал свистки и видел на сопках сигналы электрическими лампочками, вероятно, японских патрулей и разъездов. Я спросил у сотенных командиров, что они думали о настоящем положении; они ответили, что, невзирая на то, есть ли обход или нет, мы не могли оставаться на одной высоте со сторожевыми постами, и следовало немедленно отвести сотни назад. Я с ними согласился и, послав командиру полка донесение князя Джандиери, приказал седлать и готовиться к выступлению.

В 11 часов вечера командующий полком подъехал к нам с остальными сотнями и приказал отступать к броду на Тайцзыхэ, обоз был отправлен назад раньше, как только завязалась перестрелка.

Трухин сказал мне, что он донес генералу о моем сообщении, что неприятель обходил нас с обоих флангов. Я был возмущен, так как ничего подобного я не писал: князь Джандиери, а не я доносил об этом, а я только передал его донесение, без проверки, потому что последним предписанием командующего полком мне было указано на то, что я не должен был распоряжаться самостоятельно, а ждать его распоряжения. Я просил Трухина исправить эту неточность и передать генералу, но он отказался исполнить мою просьбу.

Мы уже подошли к броду, когда было получено от генерала следующее предписание: «Удивляюсь, кем и каким образом были обнаружены обходы и охваты, когда не было ни одного выстрела. Нерчинский полк отвечает за спокойствие всего отряда».

Мне было очень обидно думать, что на основании донесения Трухина генерал может считать меня виновным в напрасном нарушении спокойствия отряда. Князь Джандиери обязан был лично проверить показания своих постов и разъездов и отступать только тогда, когда более держаться невозможно; это должен был требовать от него командующий полком, тогда и полк остался бы на месте, и отряд не был встревожен. Было приказано слезать и оставаться на дороге у брода до утра. Несмотря на довольно сильный дождь, мы улеглись на землю и заснули, проклиная беспокойных начальников сторожевого охранения, выгнавших нас в поле из уютных фанз.

25 июня. В 4 часа утра все были на ногах. Командующий полком не знал, что делать, — оставаться ли на месте или вернуться на прежние стоянки, если неприятель это позволит.

Я проехал в Сяосырь, чтобы умыться, как следует. Наши сторожевые посты благоразумно провели ночь позади деревни и стояли там до сих пор, а между тем о японцах ни слуху, ни духу. Все обходы и охваты были только плодами нервно настроенного воображения. Припомнились мне слова предписания генерала Ренненкампфа: «Удивляюсь, кем и каким образом были обнаружены обходы и охваты, когда не было ни одного выстрела».

Ординарец генерала, Гейзелер, привез нам приказание переправиться назад через Тайцзыхэ и расположиться в двух деревнях на берегу реки. Я стал с первым дивизионом против брода в деревне Сиясанцзяцзай, а командующий полком с 4-й, 5-й, 6-й сотнями занял деревню подальше. Генерал с отрядом ушел в Бэнсиху.

Я получил от командующего полком следующее предписание: «Предписываю, распорядитесь сейчас же уничтожить все перевозочные средства в деревне, в которой расположены 1-я и 2-я сотни. Это приказано сделать начальником дивизии. Войсковой старшина Трухин». А когда это приказание было исполнено, от Трухина я получил записку, что уничтожать перевозочные средства не следовало, и что он полагает, что я так понял его предписание. Я ответил, что приказание было ясно, и я уже его исполнил.

Вечером офицеры собрались у командующего полком для обсуждения мер охранения. Китайские лазутчики доносили, что на месте нашего ночлега с 23 на 24 июня стоял теперь большой неприятельский отряд пехоты, один эскадрон кавалерии и 16 орудий.

Целый день было пасмурно, прояснело только к вечеру.

26 июня. День солнечный. Я счел необходимым ознакомиться с местностью впереди и за нашим правым флангом; за левым должны были об этом позаботиться сотни, находившиеся при штабе полка. Я сделал рекогносцировку и нанес на кроки местность, прилегающую к берегам Тайцзыхэ вниз по течению, а также исследовал пути и тропы через горы, по которым отряд мог бы отойти назад, если бы путь отступления на Гаолинцзы был бы нам отрезан. Ознакомление с местностью — самая важная и неотложная задача военноначальника, как для предупреждения обходов неприятеля, так и для того, чтобы напасть на него с фланга или тыла, когда обнаружится его наступление, не ограничиваясь одной пассивной обороной.

По новым показаниям лазутчиков, 400 человек японской пехоты стояло в семи верстах позади Сяосыря, выставив заставу у деревни Самяпу.

27 июня. День солнечный, но не жаркий. По приказанию начальника дивизии, доставленному летучей почтой, наш полк выступил в половине четвертого утра и проследовал по направлению к Сыгоулину. У Самяпу отряд остановился, выслав вперед разъезды. Барон Корф, отправившийся вчера вечером на разведку, вернулся и доложил, что ночью он взобрался на высокую сопку у деревни Чичаю, чтобы высмотреть на рассвете расположение неприятеля и выяснить, имелась ли у него артиллерия, как то показывали китайцы. Неприятеля нигде не оказалось. Это подтвердилось также другими разъездами. Местные жители передали им, что японцы отошли, частью на Сыгоулин, частью направились горной дорогой к Бэнсиху. Мы вернулись домой.

28 июня. Погода чудная. Обухов донес, что Цзянчан занят японцами, от 1500 до 2000 человек при трех орудиях.

29 июня. После десяти часов утра делается жарко, но очень сносно. Взвод под командою подъесаула Филиппова был отправлен на разведку по направлению к Сыгоулину. Он доходил до места боя 22 июня. Крест над могилою убитого казака стоял кверху ногами, и на нем была сделана надпись по-китайски: «Здесь похоронена собака». Кто это сделал, японцы ли или китайцы, — нельзя было узнать.

Есаул Аргунского полка Фус донес из Цзянчана, что японцы отошли на юг.

Приехал из Мукдена подполковник Заботкин и привез полку подарки: самые ценные были сахар и коньяк, по полубутылке на офицера. По случаю именин генерала Ренненкампфа вечером играли трубачи, и мы пили за его здоровье.

30 июня. Хорошая погода продолжается; когда же наступят периодические дожди, которыми нас так пугали?

Неизвестно откуда разнесся слух, что отряд генерала Ренненкампфа понес жестокое поражение, что много убитых и раненых, и между последними сам генерал, которого видели на носилках. Конечно, такой слух мы хотели проверить, но это оказалось невозможным: кто его распространил, откуда он появился — осталось тайной.

1 июля. День ясный. В шесть часов утра Меликов ушел со своей сотней на разведку к югу.

В 11 часов утра я получил следующее предписание: «Войсковому старшине Квитке 1 июля 11 часов пополуночи № 228, от штаба полка. Князь Меликов донес, что передовая его застава в восьми верстах от Сяосыря встретила противника силою две роты пехоты и одного эскадрона кавалерии. Сейчас на поддержку отправляю пятую сотню, с которою предлагаю отправиться и Вам и принять в командование обе сотни. Причем, если окажется, что противник действительно будет наседать в превосходных силах, то задерживать его и отходить только под его напором, давая мне знать. Если же это только сильный разъезд — прогнать его и с 5-й сотней вернуться обратно, а 2-ю сотню оставить для исполнения данной ей задачи. Войсковой старшина Трухин».

Почти одновременно с получением этого предписания 5-я сотня в составе трех взводов, прибыла в деревню, где я стоял, и я отправился с нею по назначению.

Мы застали 2-ю сотню на позиции в лесу, за деревней Самяпу. Один взвод 5-й сотни стал левее 2-й сотни, другой оставлен при коноводах, а третьему взводу, под командою сотника Обухова, я приказал выехать для раскрытия неприятеля. В это время прискакал разъезд 2-й сотни из пяти казаков и донес, что за ним гнались двадцать восемь человек японской кавалерии. Чтобы подпустить японцев под выстрелы нашей цепи, замаскированной в лесу, я задержал отправкой Обухова и выставил пост из пяти казаков 5-й сотни на кряже, влево за рекой. Кряж этот выдвигался вперед и с южной стороны спускался крутым обрывом к реке и дороге, идущей из Сыгоулина.

Неприятель долго не показывался, наконец, завязалась перестрелка на нашем передовом посту. С нашей стороны стреляли приказный Жуков и казаки Машуков и Каргин, двое оставалось коноводами. После нескольких минут один из стрелявших казаков отошел к коноводам, сел на лошадь и направился к нам, очевидно, с донесением, другие два переместились немного ниже и продолжали стрелять. Казак доносил, что впереди неприятельской колонны шел пеший авангард, который подошел под самый утес, где притаились казаки; немного далее осторожно подвигался конный разъезд при офицере, который был убит при перестрелке. Казаки предполагали, что он был офицер, потому что у него был блестящий набор и сапоги, вероятно, лакированные, отсвечивающие на солнце; кроме него, было подбито три пехотинца и две лошади (впоследствии манзы подтвердили, что нами были убиты один «капитан» и один солдат, ранено два солдата и убито две лошади).

По получении этого донесения я приказал сотнику Обухову со взводом отправиться к месту, где лежали убитые, снять с них мундиры и вооружение, а с лошадей седла, для доставления в штаб дивизии, согласно приказания генерала Ренненкампфа, чтобы определить, к какой части они принадлежали. Когда Обухов скрылся за деревней Самяпу, я последовал за ним со вторым взводом 5-й сотни под начальством командира сотни есаула Шаншиева.

Впереди за горой раздалась оживленная перестрелка, и в скором времени Обухов вернулся назад. Его дозоры уже подходили к убитым японцам, когда позади их по взводу с обеих сторон сопок был открыт огонь пачками. Кряж, на котором залегли японцы, спускался в нашу сторону отвесной стеной; атаковать их с нашими силами было невозможно, и я отошел назад на позицию.

Барон Корф, бывший с заставой на сопке на нашем правом фланге, чтобы следить за движениями противника и предупредить его обход справа, видел встречу неприятелем дозоров и разъезда Обухова; в бинокль были заметны все подробности дела: японцы, по своему обыкновению, пропустили дозоры, чтобы нанести более серьезные потери крупной части, представлявшей, к тому же, большую цель, и открыли по ней огонь только тогда, когда взвод с ними поравнялся: они были построены в две шеренги, передняя стреляла с колена, задняя — стоя.

Японцы не переходили в наступление; но это еще не значило, что часть их отряда не была направлена в обход нашего левого фланга к Сяосырю, к которому они могли подойти незаметно для нас. Я не мог себе простить, что в бытность мою в Сяосыре в начале июня я не изучил местности в этой стороне, хотя не раз об этом говорил моим сотенным командирам, но они относились неодобрительно ко всякой работе лошадей, так как те были сильно изнурены предыдущими походами.

Посоветовавшись с сотенными командирами, я решил оставить для наблюдения за неприятелем взвод под командою барона Корфа, а с остальными частями отойти к полку.

Я принял это решение по следующим соображениям: мы могли выставить менее ста винтовок против двух рот пехоты, т. е. свыше пятисот ружей; задерживая неприятеля с фронта, мы не могли препятствовать его движению к Сяосырю обходным путем. Вопреки предписания командующего полком, написанного по шаблону, я оставил в сторожевом охранении один взвод вместо целой сотни, потому что, по моему мнению, в бою надо использовать все свои силы, не жалея даже и резервов; но для сторожевой службы расход не должен превышать действительной надобности, чтобы напрасно не изнурять людей и лошадей. Начальники, выставляющие несоразмерное охранение, заботятся только о своей личной безопасности.

На обратном пути казак привез предписание командующего полком: «Чтобы наверно удержать за собою Сяосырь и лес, занятый нашей заставой, прикажите князю Меликову остаться там. Так будет надежнее самое охранение. Войсковой старшина Трухин».

2 июля. День был серенький. Японцы со вчерашнего дня не показывались, но когда был выслан вперед разъезд, он был встречен выстрелами в том же месте, где вчера обстреляли Обухова. Китайцы говорили, что там осталось двести человек, а пятьсот отошли на три версты назад.

Перед вечером был отправлен в разведку ротмистр Дроздовский с 1-й сотней; он вернулся в девять часов вечера, не встретив неприятеля, отошедшего, по словам местных жителей, к Сыгоулину.

Корф опять отправился с Николаем на сопку, с которой надеялся под утро проследить, не двигались ли его части по горной дороге на Бэнсиху; эта дорога отделялась к западу в семи с половиною верстах от Сяосыря, имея разветвление на Гоньгаузцы. По словам Китайцев, японцы передвигались по этой дороге к западу небольшими отрядами в пятьдесят-шестьдесят человек.

В нашей бригаде убыло из строя девятнадцать офицеров убитыми, ранеными, пленными и заболевшими. Для несения тяжелой разведочной службы осталось в нашем полку только четыре младших офицера, которым чуть ли не ежедневно приходилось выходить под выстрелы неприятеля, так как иначе нельзя было его обнаружить: японцы так осторожно себя охраняли и вместе с тем укрывались так тщательно, что наши дозоры и разъезды проходили мимо их расположения, заметив присутствие врага только тогда, когда на них сыпался град пуль с близкого расстояния.

К счастью, они стреляли плохо и причиняли нам мало урона. Еще труднее были ночные разведки, когда приходилось лазить на незнакомые крутые сопки, обыкновенно без проводников, так как китайцы отказывались показывать дорогу из боязни мести японцев. Можно было ежеминутно ожидать, что наткнешься на притаившегося чуткого врага; треск сломавшейся под ногами ветки, покатившийся камень, падение оступившегося, малейший шорох мог выдать разведчиков, а если удалось бы добраться благополучно до вершины, то опасность еще не миновала: предстояло на рассвете вернуться незамеченным к своим. Несмотря на трудность и опасность этих разведок, офицеры свыклись с необходимостью быть обстрелянными для обнаружения неприятеля и охотно вызывались идти на самые рискованные предприятия. Но особенным любителем ночных разведок был барон Корф, которого товарищи спрашивали в шутку: «Как же, вы сегодня не ночуете на сопках»?

От полковника Российского было получено известие, что во время рекогносцировки Фанзяпуцзы 30 июня генерал Ренненкампф был ранен в ногу с повреждением кости; убит штабс-ротмистр Цедерберг, тяжело ранен в живот есаул Власов, командир 2-й сотни 2-го Аргунского полка (он скоро умер), легко ранен подъесаул Поповицкий; пятнадцать казаков ранено, а сколько было убито — не сказано. Итак, разнесшийся 30 июня слух оказался справедливым, но тем более странно, что мы об этом узнали с такой быстротой из таинственного источника.

3 июля. Я считал, что в военное время офицеры не могут отлучаться от своих частей иначе, как по служебным делам или для поправления здоровья, поэтому я не смел и думать о возможности повидаться с моей женой, прибывшей в Маньчжурию уже с месяц сестрою милосердия в санитарном поезде императрицы Александры Феодоровны. Письма терялись или неделями валялись на этапах и в канцеляриях, пока не попадали на глаза кого-нибудь, случайно знающего адресата, который сам уже доставлял или посылал их дальше по назначению. Телеграфа у нас не было, и телеграммы посылались в конверте с платою за отправку по летучей почте на имя знакомого на одной из станций железной дороги. Когда поезд, где была жена, приходил в Ляоян, вести от нее я мог бы получить в одни-двое суток, а между тем ее письма шли до меня около трех недель, и столько же, если не больше, требовалось на доставку моих. Я воспользовался отправляемыми Заботкиным вьюками в Ляоян за провизией, чтобы послать с ними Пепино для личной передачи жене сведений обо мне и доставки мне свежих вестей от нее.

Вернулся с разведки барон Корф; он неприятеля не видел; китайцы говорили, что он отошел к Сыгоулину. Это выходило вроде кадрили: мы делали фигуру, выступали вперед — они отходили; потом это проделывалось в обратном направлении; разница только в том, что с каждой стороны из кадрили выбывало несколько кавалеров.

Генерал Любавин со 2-м Аргунским полком прибыл к месту нашего расположения и приказал нашему полку в составе пяти сотен идти на юг и стать биваком в десяти верстах впереди Сяосыря. Он сам должен был следовать за нами с аргунцами и нашей 3-й сотней. Ожидалось одновременно наступление Восточного отряда на Ляншангуан, отряда генерала Гершельмана, в составе шести батальонов и четырех скорострельных батарей, из Сихеяна на Фанцзяпуцзы и отряда из Бэнсиху.

Мы выступили в шесть часов вечера. Предполагая, что до места, назначенного нам для бивака, мы дойдем безостановочно, я предложил ротмистру Дроздовскому послать разъезд с урядником Матвеевым по дороге, уходящей влево за Сяосырем, которая, по имеющимся сведениям, соединялась с главной дорогой на Сыгоулин, немного далее того места, где мы имели перестрелку 1 июля. Я считал важным ознакомиться с нею, потому что она могла быть нам полезною, как при наступательном движении, так и при отступлении, для предупреждения обхода нашего левого фланга.

Неожиданно для нас командующий полком остановил отряд и приказал стать биваком на высоте за лесом у деревни Самяпу.

Дроздовский беспокоился, что разъезд Матвеева, не встретив нас, пройдет дальше и может нарваться на неприятеля. Я слышал стороною суждения другого сотенного командира, строго критиковавшего отправку мною разъезда, называя ее преступною прихотью. Характерные взгляды двух наиболее способных сотенных командиров: один находил, что опасно посылать разъезд, который может встретиться неожиданно с неприятелем и быть им захвачен или уничтожен; другой называл преступною прихотью требования исследовать незнакомую дорогу для военных целей.

До нашего выступления я послал письмо генералу Ренненкампфу с выражениями пожелания офицеров полка о скорейшем его выздоровлении и возвращении в отряд.

4 июля. Погода ясная, не жарко. Мы выступили рано, прошли через две деревни, миновали дорогу, идущую на Бэнсиху, и остановились в десяти верстах от Сяосыря, как нам было приказано. Сотни стали биваком на поляне с редкими порослями деревьев около небольшого селения с полуразрушенными фанзами.

В трех верстах позади нас отделялись в обе стороны ущелья, по которым неприятель мог бы выйти нам в тыл; там имелась хорошая стрелковая позиция; там был фураж; остановились мы здесь, потому что было предписано отойти на десять верст от Сяосыря, а там было только семь. Незачем связывать действия начальника отдельного отряда излишними подробностями, но было бы вполне разумно не придерживаться слишком точно исполнения подобных требований, вызванных только заученными формами, как, например, «отступать под натиском противника»; эта формула вошла как шаблон во все штабы и канцелярии и употреблялась без всякого разбора, — нужно ли действительно отступать с боем или скорее присоединиться к своей части, не неся напрасных потерь. Выставлено сторожевое охранение и послан к Сыгоулину разъезд.

Мы расположились под деревьями на пахучей траве. Вестовые развесили мой сетчатый полог между ветвями с густой листвою, и я мог отдыхать в тени не обеспокоенный мухами.

5 июля. Ночь была теплая, но под утро стало прохладно. В передовом охранении в ночь с 4 на 5 июля находилась 1-я сотня. В десять часов утра было получено донесение о появлении по дороге из Сыгоулина конного неприятельского разъезда в двенадцать всадников; предупрежденный, вероятно, местными жителями, о присутствии казаков, он остановился, поджидая следовавших за ним пехотных частей. Через час разъезд опять двинулся вперед, но, встреченный залпом устроенной урядником Брагиным засады, поспешно отступил, потеряв одного человека раненым. В это время подошла 6-я сотня для смены первой; не успела она расставить сторожевые посты, как японцы снова перешли в наступление: две роты пехоты взобрались на сопки и стали подвигаться вперед, стреляя по казакам, которые были вынуждены отступать. Из ущелья показалась голова колонны силою около двух батальонов.

При первых выстрелах на передовых постах отряду было приказано седлать, а когда было получено донесение князя Джандиери о наступлении крупных неприятельских сил, командир полка отвел полк на позиции за деревней Самяпу.

В четыре часа пополудни командир 6-й сотни донес, что неприятель стал биваком и вперед не подвигается.

Я поехал в деревню Санцзядань доложить генералу Любавину о положении дела. От него я получил приказание оставаться до следующего дня на занятой позиции, и если неприятель не перейдет в наступление до того времени, то оставить у Самяпу одну сотню, а отряду вернуться в Сяосырь.

Я вернулся на бивак засветло. Офицеры расположились на горной площадке около леса. Были разложены бурки; Меликов угощал нас горячим ужином, приготовленным Николаем в укрытом месте, откуда наши огни не могли быть замечены неприятелем.

Тонкий серп молодого месяца светил на фоне золотисто-зеленого неба, переходящего к зениту в пурпурно-фиолетовый. Ночь была теплая, тихая и наводила на радостные мысли.

Случайные совпадения укрепили во мне предрассудок — что видеть в первый раз молодой месяц с правой стороны приносило счастье, и — наоборот. Сегодня вечером, лежа на бурке перед сном, я вдруг увидел справа приветливый облик лунного серпа, и меня это порадовало, как счастливое предзнаменование. Настоящее исчезло, чтобы дать место приятным грезам.

6 июля. В половине пятого я был разбужен ружейными залпами; стреляла наша передовая застава по наступавшему неприятелю. Войсковой старшина Трухин подошел ко мне и сказал, что пора вставать. Действительно, бой разгорался. Вестовой принес мне чаю. Солнце начинало пригревать; красиво выглядывал лесок на косогоре с окружавшими его зелеными сопками, но не было больше вчерашнего настроения; вестовые поспешно убирали разбросанное офицерское имущество; казаки уже заняли опушку леса, осмотрев внимательно винтовки и патронные сумки; коноводы отходили в котловину за лесом.

Для боя сотни расположились в следующем порядке: 6-я сотня была в охранении, 5-я сотня заняла левый фланг позиции. На утесе, откуда 1 июля так удачно стреляли Жуков, Каргин и Машуков, расположился барон Корф со взводом 2-й сотни, которая стала правее 5-й в лесу. В другом лесу, отделявшемся от первого открытой площадкой, разместилась 1-я сотня и при ней командующий полком.

Я передал ротмистру Дроздовскому, которому местность не была знакома, что было необходимо занять взводом при офицере вершину сопки справа для предупреждения обхода нашего правого фланга. Он это поручил подъесаулу Черкесову.

Тем временем 6-я сотня под натиском наступавшего противника отошла назад и заняла утес, где находился уже барон Корф. Там распоряжался подполковник Заботкин. В 6-й сотне уже были раненые, и один убитый казак был, к сожалению, оставлен неподобранным.

Густые цепи неприятеля появились на сопках против нашей позиции. 5-я, 2-я и 1-я сотни открыли огонь залпами по команде своих сотенных командиров. Японцы поднялись за кряж и продолжали движение вперед к нашему правому флангу. Я знал, что Черкесов с вершины сопки не допустит обхода; но меня беспокоил наш левый фланг, так как из донесения урядника Матвеева, посланного мною 3 июля для исследования пути влево от Сяосыря, было известно, что через сопки существует дорога, по которой неприятель мог свободно обойти наш левый фланг и выйти к Сяосырю незамеченным.

Не получив определенного назначения, я наблюдал за ходом боя, стоя за деревом на открытой площадке. Надо было что-нибудь предпринять, чтобы обеспечить наш левый фланг от обхода. Я направился в 1-ю сотню к командиру полка. В это время из-за леса подъехал ко мне верхом Заботкин. Пока я стоял один, на меня японцы обращали мало внимания; но подъехавший всадник их, видимо, заинтересовал: пули стали роиться кругом и бороздить землю около нас; мы укрылись в лесу.

Войсковой старшина Трухин сидел под деревом и любовался олимпийским спокойствием Дроздовского, после каждого залпа говорившего казакам: «Правильно!» Здесь же лежал Черкесов и спал сном безмятежным, в то время как я думал, что он с вершины сопки готовится дать отпор коварному врагу. «Кто же там, на сопке?» — спросил я Дроздовского. — «Еще никого нет; я пошлю туда Филиппова».

Я высказал командующему полком мои опасения относительно левого фланга и предложил просить генерала Любавина, чтобы он выслал влево от Сяосыря оставшуюся при нем 3-ю сотню.

Здесь были все так самоуверенны: сотня отчеканивала залпы не хуже пехоты; огонь противника как будто слабел, и вдруг сюда пришел непрошенный гость и надоедал всем своими опасениями обхода. Такие храбрецы, как Ренненкампф и Мищенко[64], не позволяли даже произносить этого слова.

А я знал, что тогда-то и надо было ожидать худшего, когда огонь неприятеля стихал: это всегда означало, что он перемещался на другую, более выгодную позицию, или заходил нам во фланг. Я не ошибался: Филиппов, быстро взобравшийся со своим взводом на сопку, как только получил приказание, уже открыл огонь, сперва залпами, потом пачками; значит, неприятель уже туда подоспел, и если бы мы немного запоздали, то вершина была бы уже занята японцами. Тогда нам оставалось бы или выбивать их оттуда, с большими потерями для нас, или поспешно отступать под расстрелом противника. Молодец Филиппов отлично работал и отбил наступление японцев; они отошли назад и более не пытались угрожать нашему правому флангу.

Но вот по распоряжению Заботкина прибыла с левого фланга 6-я сотня. Мне не было понятно, зачем было сделано это перемещение; потом оказалось, что она отошла оттого, что неприятель получил подкрепления. Барону Корфу было тоже приказано отойти, и там остался только один взвод 5-й сотни под командою вахмистра Каюкова. Японцы полезли на сопку, и Каюков был вынужден покинуть гребень утеса, который вскоре был занят японцами.

О том, что происходило на левом фланге, командиру полка не было известно; он продолжал оставаться при первой сотне, где все шло, как по писаному. Тогда только поняли, что нам угрожало, когда на гребне утеса показались японцы и стали оттуда громить наши 5-ю и 2-ю сотни, а также коноводов, почему-то собравшихся в одну кучу за нашим левым флангом; кто ими распоряжался, не было известно.

Неожиданностей в бою не должно быть, а для этого не надо бояться предвидеть даже неприятные сюрпризы.

Как только неприятель стал расстреливать коноводов, они бросились наутек, выпустив из рук много лошадей. Николай с несколькими казаками ловил их десятками.

Держаться было невозможно; 2-я и 5-я сотни стали уходить под выстрелами с близкой дистанции по совершенно открытой местности.

На правом фланге вследствие отдаленности от занятых неприятелем сопок было сравнительно безопасно, но и там держаться долго не было бы возможно. Отступила прежде 6-я сотня, за нею 1-я. Отступление происходило кучками и одиночными людьми пешком, так как коноводы ускакали версты на две назад.

Командующий полком был, кажется, удивлен, что дело приняло неожиданно такой неблагоприятный оборот; ему говорили, что все идет превосходно и что лучшего нельзя было желать, и вдруг картина изменилась: вместо торжества победы, пришлось бесславно удирать, подгоняемым пулями. Благодаря Филиппову, отбившему обход нашего правого фланга, нам удалось уйти со сравнительно небольшими потерями.

Мы все еще были под выстрелами, когда коноводы стали подводить коней.

Князь Меликов самостоятельно занял позицию на одной сопке на высоте Сяосыря для прикрытия отступления, но он там долго держаться не мог, потому что японцы, подвигаясь вперед, обстреливали спуск и путь отступления с этой позиции.

Чтобы обеспечить свободную переправу через Тайцзыхэ, князю Джандиери было приказано занять вершину высокой сопки у Тайцзыхэ.

Мы отступали рысью узкой тропинкой под горами, а с той стороны долины японцы перебегали с сопки на сопку и безостановочно стреляли нам вдогонку.

У небольшой деревушки, недалеко от брода, нас встретил генерал Любавин и полковник Российский со 2-м Аргунским полком. Начальник штаба дивизии находил, что мы слишком рано оставили свою позицию, и что 2-я сотня не должна была бросать занятой ею при отступлении сопки. Неопровержимым доказательством, что мы ушли не слишком рано, было то, что мы потеряли шестьдесят лошадей убитых у коноводов, т. е. в тылу; что же касается до 2-й сотни, то она не получала никакого распоряжения и действовала по инициативе своего командира теперь, как и во время боя. Вообще, общего руководства не было, и если не было более крупных ошибок, то это только потому, что сотенные командиры, в особенности Меликов и Дроздовский, знали свое дело и действовали в унисон. Были ошибки и недочеты в этом деле, но несомненно, что все исполнили свой долг вполне добросовестно; поэтому было странно слышать только одно порицание, когда мы заслужили похвалы.

Критика, несомненно, необходима, но она должна быть справедливой и выражаться спокойно, когда все обстоятельства дела известны и можно себе отдать ясный отчет о происшедших событиях. У многих офицеров Генерального штаба существует замашка относиться недоверчиво к показаниям строевых офицеров и решать, без особого основания, что они действовали недостаточно смело или добросовестно.

В настоящем деле, если было основание кого-нибудь винить, то скорее самого начальника штаба, слыхавшего ожесточенную пальбу в пяти верстах впереди и не посылавшего подкрепления. Весьма возможно, что высланная своевременно поддержка, обращенная на левый фланг, могла бы изменить ход боя, и мы удержали бы позицию, нанеся большой урон противнику. Казаки и офицеры нашей 3-й сотни и Аргунского полка прислушивались к тому, что у нас происходило, и волновались, почему их не посылают к нам на выручку; они говорили, что им было жутко слышать беспрерывный гром выстрелов, слившийся в один сплошной гул и длившийся более четырех с половиною часов. А в это время штаб ничего не предпринимал, ожидая наших донесений.

Генерал Любавин и полковник Российский остановились под деревом у деревушки, где мы с ними встретились и наблюдали за неприятелем, продолжавшим наступление по сопкам с левой стороны долины: он уже миновал Сяосырь и направлялся ко второму броду на Тайцзыхэ, против деревни Санцзядай, где стоял штаб нашего полка. Чтобы задержать неприятеля, была послана наметом 5-я Нерчинская сотня, а за нею следом — 2-й Аргунский полк и прибывшая вчера пешая сотня под командою подъесаула Суботина.

Японцы, наступавшие нестройной колонной силою до одного батальона, были остановлены несколькими залпами наших сотен с расстояния двух тысяч шагов и беспорядочно отошли к Сяосырю. Такая нерешительность с их стороны может быть объяснима тем, что местность, по которой им предстояло наступать, была совершенно открытая, тогда как казаки занимали лесок. При фронтальной атаке они понесли бы громадные потери, а излюбленный ими обход мог быть произведен только за укрытием.

Огонь стих. Мы переправились обратно за Тайцзыхэ и отошли до деревни в двух с половиною верстах от реки, где остановились на ночлег. В этот день неприятель нас более не тревожил.

7 июля. Мы продолжали отступать. На первом перевале, где стоял пост летучей почты, был виден японский разъезд. Наш полк остановился недалеко от деревни Гаолинцзы. Не успели мы пообедать, как было получено приказание немедленно выступать и отходить назад.

На скрещении дорог у деревни Гаолинцзы мы застали на конях генерала Любавина с отрядом и вьючным обозом. Мы шли на Бэнсиху. 6-я Нерчинская сотня выступила раньше для исследования пути и разведки неприятеля, который, говорят, переправился мелкими частями на правый берег Тайцзыхэ.

В голове нашей колонны шла в авангарде 1-я сотня, потом 4-я, вьючный обоз и за ним 2-я сотня. Командующий полком и я поехали впереди 2-й сотни, вместе с князем Меликовым и бароном Корфом. 5-я сотня была оставлена в Гаолинцзы для наблюдения за неприятелем, и если бы он ее потеснил, то она должна была отступать по дороге на Мукден.

Начинало смеркаться, когда после второго перевала, мы подошли к Тайцзыхэ, против деревни Мицзы. Здесь нам было объявлено, что неприятель близок, на том берегу. Так как предстояло фланговое движение вдоль реки, то мы должны были принять все меры предосторожности, чтобы не быть замеченными: запрещено говорить, курить, серые лошади были переведены на правую сторону колонны, чтобы их заслоняли лошади темных мастей. Пройдя по долине, как тени, версты три, мы свернули вправо в узкое ущелье и по одному стали подниматься горной тропой над шумящим ручьем.

Авангард шел осторожно, беспрестанно останавливаясь, и приходил снова в движение, когда высланные вперед дозоры доносили, что путь свободен и неприятель не был замечен. Эти предосторожности были вызваны донесением князя Джандиери, что перевал занят японцами.

Поднимались мы таким образом очень долго; было одиннадцать часов вечера, когда мы добрались до вершины перевала. Спуск вниз был крутой, местами лошади прямо сползали. Ночь была такая темная, что я решительно ничего не видел. Казалось, что мы спускались в темную бездну, которой не было конца. Круп серой лошади ехавшего впереди меня штаб-трубача Дементьева служил мне путеводной звездой, и когда она скрывалась, я гнал вниз свою лошадь, несмотря на крутизну, чтобы не отстать и не потерять ее.

Наконец мы вышли на ровное место; мне казалось, что здесь стало еще темнее. Я понял, что мы вошли в деревню, потому что по сторонам были темные облики, вероятно, огорожи и стены построек. Вдруг мимо меня проскочило обратно несколько всадников, за ними другие уже теснились и прижали меня к стене; ни одного голоса не раздавалось, был слышен только топот лошадей и шум от толчков и трения двигавшейся в теснине человеческой массы. Дементьев схватил повод моей лошади, повернул ее тоже назад и шепнул мне на ухо: «Японцы». Все это было так неожиданно, что я в первую минуту не мог понять, что происходило вокруг меня: были ли японцы те всадники, которые меня теснили, или казаки, бежавшие от них. Я спросил Дементьева: «Где же японцы?», но он не успел мне ответить, как послышался голос командующего полком: «Какая идет сотня?» Казаки немного успокоились и стали спрашивать, что случилось. Оказалось, что казаки 4-й сотни, ехавшие с летучей почты, крикнули почему-то: «Назад!», обозные вообразили, что на нас напали японцы, и пошла суматоха.

На голос командующего полком собрались Меликов, Корф и я; никто не знал, что делать. Николай вызвался идти на разведку. Переводчик Меликова, кореец Сергей, спросил у китайца, где русские, китаец показал назад на горы; «а где японцы» — тот показал в обратную сторону, т. е. за реку, так как мы вышли опять на берег Тайцзыхэ. Меликов понял, что отряд ушел назад через горы и хотел повернуть туда обоз. Я мог рассуждать только как слепой, и мне казалось, что если нельзя узнать, где действительно отряд, то лучше было бы остановиться у этой деревни и ждать рассвета.

Нас выручил сотник Деревицкий, прибывший с разъездом от 4-й сотни; он передал нам, что отряд находился в четырех верстах впереди, и предложил нам следовать за ним. Мы шли с теми же предосторожностями, как и раньше. Через реку были видны неприятельские огни и сигнализация фонарями, но нас не замечали или не хотели заметить.

Мы прошли мимо бивака двух рот Сретенского полка и вошли в деревню, занятую аргунцами и нашими сотнями, шедшими впереди обоза. Все фанзы были полны; нашлась только одна свободная (простая, как говорят казаки), но она так воняла от бродящих в больших чанах китайских заготовок, что мы не решались в ней остановиться; пришлось, однако, с этим помириться; мы раскрыли настежь все окна и двери и легли спать. Было три часа утра.

8 июля. В шесть часов утра вестовые нас разбудили, — отряд уже выступал. Было душно, стал моросить мелкий дождь.

Мы перевалили через высокий хребет, по крутой каменистой дороге и вошли в Бэнсиху. Это был первый город Китая, который казался мне чистым. Мы проходили мимо ряда каменных лавок, переправились через прочный каменный мост на реке, где уже купались прибывшие раньше нас казаки. Налево, в большой кумирне за оградой, остановился генерал Любавин со штабом; мы свернули направо и, пройдя еще раз речку вброд, расположились по фанзам. Командующий полком Бабочкин, офицеры 2-й сотни и штабные заняли богатую кумирню с целой вереницей богов выше роста человеческого. Я выбрал себе маленькую фанзу в саду, на самом берегу реки, и сейчас же отправился купаться; вода была чистая, прозрачная, но очень холодная. На террасе перед кумирней был накрыт стол; в соседней фанзе Николай и Пепино готовили обед; во дворе трубачи наигрывали американскую или английскую шансонетку «Дэзи Бэлль», вероятно, порт-артурские воспоминания. Командующий и офицеры полка давали прощальный обед Дроздовскому, вызванному генералом Куропаткиным в Ляоян для формирования разведочной сотни. Все сожалели о потере для полка такого блестящего офицера и пожелали ему счастливого пути и успеха.

Я вернулся к себе и собирался отдохнуть после непривычного пира, но отдыхать не пришлось: было получено предписание генерала Любавина идти немедленно с 5-й и 6-й сотнями в Анпинь для связи с отрядом генерала Гершельмана.

Когда я прибыл в штаб дивизии для получения инструкций, я застал там сотника Бобровского, только что вернувшегося из анпинского отряда; он передал, что генерал Гершельман намеревался завтра перейти в наступление и выбить японцев из занятого ими Сихеяна. У него была дивизия пехоты, три полка кавалерии и сорок орудий.

Вследствие изменившихся обстоятельств решено было отправить для связи только одну сотню, четвертую. Таким образом, моя командировка не состоялась, о чем я очень сожалел.

9 июля. Облачно и временами дождь. На рассвете был отправлен на рекогносцировку отряд в составе 2-й сотни Нерчинского полка, двух рот Сретенского пехотного полка и двух орудий под начальством полковника Российского; они вернулись после полудня, не встретив неприятеля.

Ожидался вечером в Бэнсиху 2-й Дагестанский конный полк, сформированный бывшим конногвардейцем Ханом Нахичеванским[65] и пополненный офицерами, служившими в Конной гвардии, и, частью, грузинами. Грузины и бывшие конногвардейцы нашей бригады выехали их встречать, и я в том числе.

В первой деревне за Бэнсиху, у поворота в улицу, мы наткнулись на двух дагестанцев-дозорных; они мигом выхватили шашки из ножен, но увидя, что ошиблись, приняв нас за неприятеля, сконфузились и вложили шашки обратно в ножны, стараясь не быть замеченными.

За авангардным взводом шла сотня, потом командир полка со старшими офицерами, князем Тумановым и Бюнтингом, позади их развевался значок Хана с золоченым полумесяцем на вершине древка. Полк с полными рядами во взводах вытянулся длинною колонною. Мы с завистью смотрели на чудных горских коней у офицеров и всадников.

Я проводил Хана до генерала Любавина и вернулся к себе около десяти часов вечера.

10 июля. Целый день дождь чередуется с солнцем.

Разнесся слух, что мы идем в Ляоян. Я несказанно обрадовался, потому что представлялась возможность повидаться с женой; но моя радость была непродолжительною: из штаба дивизии сообщено, что отряд пойдет обратно в Сяосырь, так как сотни, оставшиеся сзади, доносили, что все было спокойно и крупных неприятельских частей на правой стороне Тайцзыхэ не было видно.

11 июля. Хорошая погода опять установилась.

Я получил от Келлера письмо по-французски; выдержки из него записал в дневник, так как они касаются моей службы: «Бивак у деревни Нютхиой, 1 июля. Мой дорогой друг, будучи крайне недовольным командиром казачьего полка П., я отрешил его от должности и телеграфировал одновременно командующему армией, что на вакантную должность командира полка я прошу назначить тебя. Я был уверен в согласии Куропаткина, потому что он сам в моем присутствии обещал дать тебе командование в скором времени, а также потому, что он понимал необходимость ввести новый дух между командирами казачьих полков. Вчера вечером я получил приказ по армии с назначением на вакантную должность полковника Д. Это меня очень огорчило. Но что отложено, не потеряно. Я все-таки рассчитываю в самом скором времени иметь тебя в моем корпусе начальником отдельной части. Сейчас я пишу Гершельману, которому в настоящее время подчинен Ренненкампф, и прошу его либо послать тебя ко мне в штаб в качестве офицера для связи с его отрядом, если на то последует твое согласие, либо дать тебе отдельное командование отрядом. Эта последняя комбинация имела бы то преимущество, что на днях я собираюсь атаковать японцев, и для меня было бы очень важно, чтобы с вашей стороны тоже перешли бы в наступление. Ты понимаешь, что в письме невозможно изложить подробности моего плана атаки. Во всяком случае, знай, что ты можешь быть мне очень полезным, если Гершельман найдет возможным послать тебя с двумя-тремя сотнями или с охотничьей командой для поддержки моего наступательного движения… Нет надобности уверять тебя в моей дружбе, сердечной, искренней и постоянной. От всего сердца говорю тебе, до скорого свидания в моем корпусе. Крепко целую тебя. Ф. Келлер».

Ни одному из его пожеланий не суждено было сбыться.

Я не мог узнать, должен ли я был идти 8 июля с сотнями для связи с отрядом генерала Гершельмана вследствие личного его распоряжения, или то было случайное совпадение с желанием Келлера. Во всяком случае, жаль, что это распоряжение было отменено.

Хлебосол Меликов кормил всех офицеров; к завтраку был приглашен помощник командира Дагестанского полка князь Туманов; обедали подполковник Бюнтинг и принц Мюрат[66]; последний презабавно рассказывал, как на рекогносцировке, когда стемнело, на оклик японского часового он ответил по-французски, что генерал Камбронн отвечал англичанам, предлагавшим сдаться Императорской гвардии во время Ватерлооского сражения[67].

12 июля. Вечером я навестил старых товарищей Дагестанского конного полка. Они рассказывали о сегодняшней рекогносцировке, на которой был тяжело ранен в живот подпоручик Читинского пехотного полка Иванов, и ранен в плечо, под погоном, бывший конногвардеец Бискупский[68]. Ее затеял капитан Генерального штаба, прибывший из штаба наместника на гастроли. Он отправился по свежим следам принца Мюрата с ротою Читинского пехотного полка и сотнею дагестанцев. Эта рекогносцировка ничего нового не выяснила, подтвердив только показания принца Мюрата, но она стоила нам нескольких человек убитыми и ранеными, между последними — два офицера. Какой богатый материал для реляции!

13 июля. Дождь, но у меня на душе солнце ярко светит; я получил накануне вечером предписание командующего полком: «Немедленно выехать в г. Мукден для производства смотра полковому обозу, поверки отчетности и опроса претензий обозных нижних чинов, так как, по донесению начальника обоза подъесаула Зотова, на него заявлена людьми претензия, и комендантом г. Мукдена производится дознание».

Имелось в виду послать по этому делу в Мукден заведующего хозяйством подполковника Заботкина, поэтому меня крайне удивило, что получил эту командировку я. Эту добрую услугу мне оказал Меликов: он уговорил командующего полком послать меня, чтобы дать мне возможность видеться с женою при проходе ее санитарного поезда у Мукдена.

Все утро я провозился в полковой канцелярии, получая жалование и разное денежное довольствие. Я выступил в полдень с двумя вестовыми и одним вьюком. По пути нам встретился 11-й Псковский полк, за ним, на невысоком и пологом перевале застряла батарея и громоздкий двуконный колесный обоз; казалось, когда доберутся они до горных дорог и настоящих перевалов, то от этого обоза ничего не останется. Весело было смотреть на усиление нашего левого фланга; теперь, думается, японцам несдобровать. Мы с нашими малыми силами могли их сдерживать, а теперь с вновь прибывшими войсками наверно перейдем в наступление и сломим их упорство.

После второго, также небольшего, перевала мы вышли на равнину, имея впереди и вправо ряд холмов, представлявших сильные позиции для обороны; это были Янтайкопи.

К шести часам вечера мы подошли к управлению коменданта. Транспорт с ранеными, между которыми были Бискупский и Иванов, пришел недавно; доктор просил у коменданта шампанского, чтобы поддержать силы Иванова, исстрадавшегося во время длинного пути. Шампанского не оказалось, но если бы и нашлось, то было бы уже поздно, — Иванов скончался в страшных мучениях. Нелегок должен быть на груди затеявшего эту рекогносцировку Владимирский крест, к которому он был за нее представлен.

Любезный и гостеприимный комендант накормил меня и предоставил мне дрезину, чтобы доехать до станции Янтай. Лошадей и вьюк я отправил в Ляоян и покатил на дрезине, как в автомобиле. В трех верстах от станции мы были вынуждены остановиться, потому что путь был заставлен вагонами. Поезда в Ляоян не пришлось долго ждать, но вследствие остановки на промежуточном разъезде двадцать верст мы прошли в четыре часа.

Я справился на вокзале, не известно ли было что-нибудь о поезде императрицы Александры Федоровны; мне ответили, что он ушел из Ляояна в Харбин три дня тому назад и будет, вероятно, обратно дней через пять или шесть.

Я разыскал не без труда этапный пункт и завалился спать на нарах среди громкого храпа временных жильцов-офицеров.

14 июля. Жарко; большая разница между температурою на равнине и у нас в горах, мы ни разу не ощущали такой жары, как сегодня в Ляояне.

Благодаря любезному содействию коменданта станции, меня приняли в санитарный поезд для проезда в Мукден. Было очень тесно и душно.

15 июля. В четыре часа утра поезд остановился на станции Мукден. Одновременно со мною вышло два пассажира-иностранца. Они силились что-то объяснить станционному лакею, но тот их не понимал; я взялся быть переводчиком; мои спутники были иностранные корреспонденты, датчанин Иессен и англичанин Дуглас Стори. Они рекомендовали мне остановиться в китайской гостинице — «Маньчжурия». Она действительно оказалась очень чистою и содержалась, согласно английским вкусам, китайцем, бывшим долго в услужении у англичан и ознакомившимся с их требованиями, главные из которых — ванны и много воды для умывания.

Дело, которое я должен был разобрать, было довольно щекотливо: ни для кого не было тайной, что существовал антагонизм между Мукденом, резиденцией наместника[69], и Ляояном, где, при командующем действующею армиею[70] были сосредоточены все управления армии. Поэтому было крайне прискорбно, что наши частные дела попали на рассмотрение чужого начальства, так как обозные казаки подали жалобу на подъесаула Зотова мукденскому коменданту. Первым делом надо было объясниться с комендантом и изъять дознание из его ведения. По справкам оказалось, что я должен был обратиться к комиссару, полковнику Квецинскому. Расстояния в Мукдене огромные, идти пешком было невозможно, оставался выбор между рикшей и фудутункой, крытой двухколесной повозкой без рессор. Я выбрал последнюю, чтобы быть защищенным от солнца, которое здесь припекало изрядно; меня соблазняла также новизна этого экипажа, но я был жестоко наказан за мою любознательность; если бы фудутунки существовали в Испании во времена инквизиции, то они наверно употреблялись бы как орудия пытки: приходится сидеть в них, сгорбившись в три погибели, и на каждом ухабе толкаться о бока и верх низко прилаженной кровли.

Полковник Квецинский не сделал никакого затруднения для передачи мне дальнейшего ведения дела, и я отправился в расположение нашего обоза. Казаки были вызваны, и я сделал опрос претензий обычным порядком. Большинство жаловавшихся отказалось от своих претензий, у других они оказались малоосновательными. Я их записал для представления на усмотрение командующего полком. Подробный осмотр лошадей, обозного имущества и отчетности я назначил на завтра утром.

В восемь часов вечера Иессен, Стори и я сели за стол в гостинице «Маньчжурия»; обед был заказан с утра. После целого дня, проведенного в разъездах по делам, в страшную жару, я был рад отдохнуть в чистом прохладном помещении и утолить голод и жажду, в особенности последнюю. Так как в отряде генерала Ренненкампфа редко бывали спиртные напитки, то я совсем отвык от вина; с тем большим удовольствием я выпил несколько стаканов хорошего шампанского, к сожалению, не слишком холодного. Иессен рано пошел спать, а с Стори мы долго болтали о милом Келлере и Восточном отряде, где Стори пробыл некоторое время; он подарил мне снятую им фотографическую группу графа Келлера, полковника Орановского и бывшего кавалергарда Скоропадского[71]. Стори рассказывал мне также о бое под Дашичао[72], на котором он присутствовал. Он отзывался с большой похвалой о действиях нашей артиллерии в этот день и говорил, что это была блестящая русская победа; поэтому участникам боя казалось необъяснимым полученное в одиннадцать часов вечера приказание отступать. Японская артиллерия целый день нащупывала расположение наших батарей, но безуспешно, хотя была выпущена масса снарядов, изрывших всю долину позади сопок, где находился командир корпуса, барон Штакельберг, и его штаб. Во время самого ожесточенного артиллерийского огня Стори видел, как один ординарец проехал взад и вперед по этой долине, и ему было непонятным, как он остался невредимым; это был есаул Золотницкий, бывший конногвардеец.

От полковника Российского я получил телеграмму: «Узнайте, почему есаул Шаншиев ушел со своей сотней из Далинского перевала в Мукден, отправьте его немедленно обратно на перевал».

16 июля. Рано утром я отправился на бивак нашего обоза; было уже жарко. Вызванный мною Шаншиев явился и доложил, что он ушел из Далинского перевала потому, что неприятель перешел в наступление в значительных силах. Во время отступления он встретился с неприятельским разъездом и увидел впереди две роты японской пехоты, что заставило его свернуть на горную тропу и через сопки выбраться на дорогу в Мукден, куда он прибыл, не преследуемый неприятелем; о вышеизложенном он донес мукденскому комиссару. Вот когда можно было бы сказать: «Благодарю, не ожидал». Не говоря уже о том, что ничем не может быть оправдано отступление за восемьдесят верст, не будучи преследуемым неприятелем, это донесение давало повод думать, что японцы наступали совершенно беспрепятственно на Мукден, где в настоящую минуту почти не было войск. Я передал Шаншиеву требование начальника штаба дивизии о немедленном возвращении на Далинский перевал и приказал ему об этом донести комиссару.

Осмотр обозных лошадей я делал совместно с ветеринарным врачом; большинство лошадей оказалось совершенно не годными к службе, остальные были также немногим лучше; обозное хозяйство было в порядке; отчетные книги за прошедшее время я взял с собою для отвоза в полк.

Покончив со смотром, я отправился на вокзал. Несмотря на многочисленные телеграммы, посланные мною в разные места жене и коменданту поезда, полковнику Пешкову, я никакого ответа не получал. Начальник станции сказал мне, что поезд императрицы Александры Федоровны ожидается сегодня вечером. В надежде получить более точные сведения, я отправился на рикше в лазарет императрицы Александры Федоровны верстах в трех от вокзала, на что потребовалось не менее получаса. Там я не сразу мог получить ответ: дежурный доктор был занят, сестра, к которой я обратился, не знала ничего; наконец вышла ко мне старшая сестра и на мой вопрос ответила, что поезд императрицы Александры Федоровны на вокзале, что сейчас она переговаривалась по телефону со старшим доктором поезда. Я как угорелый вскочил на рикшу, но, несмотря на обещания озолотить его, если поспешит скорее, мне казалось, что мы плелись как черепахи. По дороге я встретил Стори и просил его выслать мне немедленно на вокзал мои вещи, оставленные в гостинице, и счет.

На вокзале белого императорского поезда не было, в управлении коменданта станции мне сказали, что поезд еще не приходил и что раньше вечера его не будет. Как можно было так ошибиться старшей сестре лазарета?

Я ничего не ел с утра и был не прочь пообедать. Получены были вещи из гостиницы, я не знал, как скоротать время. Несколько раз я заходил в управление коменданта, но сам комендант отсутствовал. Было около семи часов вечера, когда прибыл комендант; я спросил у него, — знает ли он наверно, когда придет поезд императрицы; он мне ответил, что поезд прибыл в Мукден в четверть пятого, оставался всего шестнадцать минут и направился в Ляоян. Я был поражен этим известием, как громом… Поезд, которого я ждал с таким нетерпением, прошел в тот промежуток времени, что я съездил в лазарет; правду говорила мне старшая сестра, а я был введен в заблуждение писарями в управлении коменданта. В восемь часов вечера отходил товарный поезд на Ляоян без классных вагонов, я получил разрешение ехать на площадке, где помещается тормоз. Поезда задерживались на каждой станции и разъезде иногда часами, а товарные стояли на каком-нибудь глухом разъезде более суток. Для ускорения движения я перебегал на каждой остановке к тому поезду, который был на очереди отправки. Мне удавалось дремать немного на пробегах между двумя станциями. Хотелось чаю, но у меня не было с собою ни чаю, ни кружки.

17 июля. Утром на одной из станций мне удалось проглотить стакан горячего чаю, и я чуть не обварил себе глотки. В Ляоян я, наконец, добрался в одиннадцать часов утра, а поезд императрицы ушел два часа тому назад в Хайчен. Опять дежурю на тормозах и перебегаю с поезда на поезд на станциях и разъездах. Мне казалось, что какой-то злой рок меня преследовал и что никогда я не нагоню поезда или что-нибудь помешает мне видеться с женою.

В четыре часа пополудни на одном разъезде я вдруг увидел белый поезд. У меня так забилось сердце, что я с трудом переводил ногами; мне не верилось, что я, наконец, достиг цели. Это был действительно поезд императрицы; он самый красивый и роскошный из санитарных поездов, работавших в Маньчжурии, но для меня эти изящные белые вагоны с вензелем императрицы были так дороги, как близкие живые существа. Доктора, санитары, сестры мне ласково улыбались, когда узнавали, что я муж сестры Квитка, и спешили указать мне ее купе.

Казалось, месяца не хватит, чтобы передать друг другу все, что мы видели со времени нашей разлуки.

Комендант поезда полковник Пешков предложил мне переночевать в вагоне, приспособленном для раненых и больных офицеров, которым заведовала моя жена. Оба санитара этого вагона, Рязанов и Лубенец, недавно поступившие сюда из строя и бывавшие в бою, гордились тем, что их сестра — жена полковника, служившего в действующей армии, и считали меня почти начальством; они ухаживали за мною, как за тяжело раненным.

Вечером поезд тронулся, ночью пришел в Хайчен и остановился среди большего моста.

18 июля. Бой, начавшийся с утра к югу от нашей стоянки на мосту, перешел постепенно к юго-востоку, востоку и далее к северу, охватывая громадную дугу, центром которой был Хайчен[73]. В разных местах над сопками появлялись и исчезали маленькие круглые облачка: то были неприятельские снаряды, лопавшиеся над нашими войсками. Орудийные выстрелы и дробь ружейной пальбы то стихали, то усиливались, в зависимости от направления ветра.

Полковник граф Бобринский передал моей жене приглашение генерал-адъютанта Куропаткина к обеду в половине восьмого, но она должна была от обеда отказаться, потому что прием раненых был назначен в шесть часов вечера, а поезд отходил на север в восемь часов.

Первые раненые стали прибывать из отряда генерала Мищенко; между ними был полковник Карцев, получивший сквозную пулевую рану в плечо. Это не помешало ему быть в прекрасном настроении духа и обедать в поезде с большим аппетитом.

Прибыли главноуполномоченный Красного Креста Александровский и наш сосед по имению у Туапсе, уполномоченный Л. В. Голубев, затем подошел шталмейстер Родзянко[74] и сказал мне, что сейчас было получено донесение о смерти графа Келлера, командира Восточного отряда, убитого разорвавшейся над ним шрапнельною гранатою. Болезненно сжалось сердце, но это известие меня не поразило, я точно ожидал его. Когда я подошел к жене и сообщил ей об этом, она принимала тяжелораненых. Она заплакала, но раненые все прибывали, и пришлось поневоле обратить все свое внимание на облегчение их участи.

Я не мог понять, отчего весть о смерти моего единственного друга так мало произвела на меня впечатления; мне казалось даже, что я должен был радоваться, а не горевать, потому что Келлер считал величайшим счастьем быть убитым на поле сражения. Эту мысль он высказал даже в одном из тостов прощального обеда, который давали ему стрелки Императорской фамилии, избрав темою слова сигнала «Поход» — «Всадники-други, в поход собирайтесь».

Мне было необходимо вернуться возможно скорее в свой полк, и я попросил разрешения полковника Пешкова доехать до Ляояна в поезде императрицы Александры Федоровны, так как в это время других поездов в Хайчене не было.

Свободного места не было нигде, нижние чины и офицеры лежали даже в промежутках между койками. Моя жена была в эту ночь дежурною по поезду, и я мог оставаться в ее купе во время короткого переезда до Ляояна. Я ее видел только мельком, когда она забегала за лекарством или к симпатичной сестре Софье Петровне Сухонен, заведовавшей цейхгаузом, чтобы взять у нее что-нибудь для раненых. С ними часто приходилось обращаться, как с детьми, стараясь угодить малейшим прихотям.

Большинство, кроме папирос, спрашивали чего-нибудь кисленького, другие капризничали, отказываясь с нетерпением от того, что им приносили, требуя другого.

Я сидел в купе и прислушивался к звуку шагов моей жены, чтобы обменяться с ней хоть одним словом. Однако усталость взяла свое, — я заснул и был вдруг разбужен голосом Пепино: «Колонелло, синьор колонелло» — он меня звал с перрона Ляоянского вокзала. Я выскочил из вагона и бегом пустился к санитарному вагону жены, так как поезд должен был сейчас трогаться дальше. Мы наскоро простились, и белый чудный поезд ушел, — увижу ли я его еще раз?

19 июля. Уже начался рассвет. Я прошел на этап, чтобы уложиться, собираясь отправиться в обратный путь в полдень. Однако пришлось отложить выступление до следующего дня, потому что мой Джигит заболел, а Голубок захромал. Ветеринар нашел, что у Джигита был солнечный удар. До излечения болезни я с разрешения начальника пограничной стражи поставил обе лошади в конюшни пограничников, где за ними был прекрасный уход. При лошадях остался мой вестовой Иван Макаров.

Итальянский морской агент Камперио пригласил меня обедать в вагон-ресторане на половине иностранцев, куда нашим офицерам не было разрешено входить без приглашения. Притом офицеров не впускали в вагон в часы завтрака и обеда иностранцев. Это распоряжение было вызвано тем, что бывали случаи безобразного поведения пьяных офицеров в присутствии иностранных военных агентов, чего, конечно, желательно было бы избегать. Если бы при первом таком случае были приняты против виновных беспощадные меры, то это наверно не повторилось бы, и не было бы надобности в таком оскорбительном для русских офицеров распоряжении.

20 июля. Мы выступили с этапа в шесть часов утра, было очень жарко. Хотя, по моему мнению, лучше в большую жару не останавливаться, потому что нельзя отдохнуть ни людям, ни лошадям; я вынужден был, однако, сделать два привала из боязни сбить им спины от сильной испарины.

Уже вечерело, когда мы подходили к деревне в четырех верстах от Бэнсиху; она была занята двумя ротами 11-го пехотного Псковского полка.

Из ущелья вправо, направлявшегося к Тайцзыхэ, доносились орудийные выстрелы. Отряд полковника Грулева, в составе двух батальонов Псковского полка, 2-го Дагестанского полка и шести орудий, производил усиленную рекогносцировку к Сихеяну.

Я остановился на ночлег в этой деревне.

21 июля. Уже здесь менее жарко, чем на равнине, по которой протянулась до Порт-Артура Китайская восточная железная дорога. Около полудня мы пришли в Бэнсиху, встретив по дороге уходящего в Мукден подполковника Шестакова со своим батальоном. Меня удивило это движение назад, когда все войска были устремлены вперед для встречи с неприятелем. Один из пехотных офицеров сказал мне, что Шестаков действовал по собственной инициативе, не считая себя в подчинении ближайшего начальника.

В Уйянньине мы сделали привал у командира Аргунской сотни, графа Комаровского.

Японский отряд находился на противоположном берегу. Простым глазом можно было видеть на холме около пятидесяти человек, высматривающих наше расположение.

Мы выступили в три часа и, минуя крутой перевал, по которому проходила ближайшая дорога на Сянцзяцзы, пошли по более кружной дороге, но с пологим подъемом.

В Сянцзяцзы мы остановились на ночлег, здесь стоял подъесаул Суботин со своей пешей сотней. Мы застали там возвращавшегося из Мукдена Николая с вьюками нашей второй сотни. Я был очень рад продолжать вместе с ним путь, так как встречи с японскими разъездами или с хунхузами были возможны, а у нас троих были шашки — у меня и моего вестового Андрея, а из огнестрельного оружия только один револьвер Браунинга[75] у меня, у Андрея же китайцы украли винтовку во время ночлега в деревне после боя 6-го июля.

На левом берегу Тайцзыхэ японцы обнаружили усиленную деятельность.

Весь вечер раздавалась пушечная пальба по направлению к Бэнсиху.

Суботин жил в палатке, а я расположился на ночь у ограды на охапке сена.

22 июля. Мы пришли рано в деревню Санчанцзай, на правом берегу Тайцзыхэ, против Сяосыря. Я поспел вовремя, так как на завтра был назначен поход к Цзянчану, занятому вновь японцами.

23 июля. День жаркий. Несмотря на то, что мы взяли с собой легкий вьюк, наша бригада и конно-горная батарея Созонтовича вытянулись в колонну версты на три. На левом берегу реки впереди нас вспыхивали на сопках дымки. Очевидно — сигналы, предупреждавшие неприятеля о нашем приближении. Переводчик Меликова, кореец Сергей, объяснил, что в Корее количество зажигаемых из кучек высохшей травы огней означало численность наступающего неприятеля; вероятно, японцы пользовались тем же приемом.

У деревни Суйдун, где река круто изгибалась в виде латинского «эс», я с разъездом пересек выступающий полуостров в том месте, откуда хунхузы обыкновенно обстреливали казаков летучей почты. Несколько человек, засевших за крутым утесом, могли бы безнаказанно вывести из строя немало людей и лошадей. На этот раз хунхузов мы не видали: они или притаились где-нибудь за нагроможденными скалами, или совсем удалились при приближении большего отряда.

Был очень труден спуск с этого утеса по высеченной в скале узкой тропинке. Внизу приходилось делать прыжок в реку в глубоком месте, где маленькая лошадь почти вся погружалась в воду.

Я оказался впереди колонны. Впереди нас, за рекою, скрывалась в зелени старинная китайская крепость Манзаченза, вмещавшая внутри довольно большую деревню.

Здесь мы остановились. Было объявлено, что мы выступим в двенадцать часов ночи и должны подойти к Цзянчану в четыре часа утра, чтобы напасть на неприятеля на рассвете. Особой диспозиции или приказания по отряду не было, мы слышали только стороною, что одновременно с нами Цзянчан будет атакован с севера подполковником Мадритовым, у которого также имелось несколько горных орудий.

После обеда, кто был свободен от службы, прилег отдохнуть, так как нам предстояла бессонная ночь. В одиннадцать часов начали седлать и готовиться к предстоящему бою.

24 июля. Мы выступили ровно в полночь. Луна всходила только в четверть второго. Мы шли в следующем порядке: впереди Аргунский полк, в авангарде сотня князя Магалова, нерчинцы составляли главные силы, имея в голове 3-ю сотню, за нею 2-я сотня, прикрывавшая батарею; второй дивизион шел за батареей. Я ехал перед 3-й сотней (1-я под командою П. Черкесова осталась в деревне Санцзяцзы).

Ежеминутно можно было ожидать встречи с неприятелем; особенное напряжение испытывалось, когда мы проходили по суживавшейся дороге между рекою и отвесной стеной горного хребта. Небольшой отряд, занявший этот хребет, мог бы нанести нам тяжелые потери, — удивительно, что японцы им не воспользовались.

Стало немного легче, когда луна поднялась из-за гор и осветила глубокую долину.

Синий холодный свет луны стал сменяться серою мглою осевшего тумана, и очертания гор стушевались; скоро можно было ожидать наступления зари. Мы переправились через реку и вытянулись по расширившейся долине. Вдруг впереди раздались выстрелы, и пули просвистали над нашими головами. 3-я сотня быстро разомкнулась вправо и построила лаву по команде подъесаула Филиппова. 2-я сотня также перестроилась в лаву позади первой. Мы остановились в ожидании приказаний. Начало светать; перестрелка то усиливалась, то слабела; пули залетали к нам, потому что мы стояли на линии огня, мы подались вправо к подножию цепи не очень высоких гор. Прежде всего нужно было обеспечить свои фланги: направо, на ближайшие сопки, был послан один взвод 3-й сотни и разъезд 10-го Оренбургского казачьего полка под командою хорунжего Шпицберга, прибывшего накануне в отряд для связи от подполковника Мадритова.

Для прикрытия левого фланга был послан есаул Шульженко с саперной командой; он переправился через реку и исчез в гаоляне. Князь Меликов находил, что следовало выслать на левый фланг еще сотню, потому что у Шульженки было всего только двадцать два человека; мне же казалось, что обход с этой стороны не был опасен, так как за рекой шли пологие и невысокие холмы, и, кроме того, оттуда мы ждали прибытия отряда Мадритова — я забыл про гаолян.

От Бенингсена, отправившегося на разведку 22-го, было получено вчера утром донесение, что он был встречен неприятельским залпом, причем потерял двух казаков ранеными и двух лошадей; с тех пор не было о нем никаких сведений и предполагалось, что он попал в плен или погиб.

В фанзу под горой был принесен убитый вестовой полковника Российского. Пока казаки рыли шанцевым инструментом могилу, другие обмыли его и надели чистую рубашку, завернули в палатку и опустили в могилу, прикрыв ее дверью от фанзы, ветвями, камнями и землей. Врач Красного Креста, санитары, несколько офицеров и казаков присутствовали при погребении. Говорили, что Российский спросил у командира Аргунского полка войскового старшины Кобылкина, кем была занята сопка впереди, он ответил — «нашими», а когда Российский туда подъехал, по нем был дан японцами залп в упор. Вестовой был смертельно ранен, но успел отскочить в гаолян вместе с полковником Российским, который, по счастливой случайности, не был задет ни одной пулей; недаром говорили про него казаки: «Его и пуля не берет». Сколько раз он нарывался на неприятельские засады, и до сих пор ему все сходило благополучно.

Туман рассеялся, солнце стало сильно припекать.

Наша 4-я сотня была потребована на подкрепление Аргунского полка, с нею отправился Заботкин. Впереди перестрелка не перемещалась, значит, нам не удалось продвинуться к Цзянчану. Но вот на нашем левом фланге раздался выстрел, другой, и пошла ружейная трескотня. Нам не было видно ничего, очевидно неприятель пробрался по гаоляновому полю и подошел незаметно к команде Шульженки. Прав был Меликов; теперь надо было спешить отправкою подкреплений. Войсковой старшина Трухин послал генералу Любавину донесение об обходе неприятелем нашего левого фланга. Между тем огонь за рекою все усиливался и приближался к нам; очевидно, японцы делали обход со значительными силами. Мы видели, как Шульженко с саперной командой отступал в нашу сторону, отстреливаясь.

Главные силы отряда и батареи, прижатые к подножью гор, оказались под выстрелами неприятеля. Подъесаул Филиппов, не дожидаясь приказаний, скомандовал: «Сотня, за мной!» и взбежал на гребень невысокого утеса, откуда ему было видно движение японцев; через минуту послышались выдержанные залпы третьей сотни, под прикрытием которой началось поспешное отступление всех частей. Меликов открыл дорогу для батареи среди коноводов Аргунского полка, спешивших навстречу отступавшим; он тоже дал несколько залпов, чтобы задержать противника.

Идя напрямик, нам пришлось переправиться по топкому месту и через канаву с вязким грунтом; три орудия проскочили удачно, а четвертое застряло; минута была довольно критическая, столпились около орудия артиллеристы и казаки, силясь вытащить, а в это время японцы уже подошли шагов на восемьсот и жарили в нас пачками. Наконец поднатужились, орудие было поднято из топи и увезено без больших потерь в людях и лошадях. Один убитый казак был перекинут через седло и отвезен назад. Отступление по щебню и через широкую и довольно глубокую реку под фланговым огнем неприятеля было особенно неприятно. К счастью, батарея успела отойти за скалы, где стояли наши вьюки, и оттуда открыла огонь; японцы сейчас же притихли, огонь стал гораздо реже, и мы благодаря этому, понесли мало потерь: два казака убитых и двенадцать раненых, офицеров ни одного.

Старший адъютант штаба, бывший артиллерист, капитан Шнабель, руководил огнем батареи с вершины сопки; он говорил, что с первых наших снарядов в двух наступавших батальонах оказались значительные потери, и они прекратили преследование. С самого начала перестрелки командир батареи просил, чтобы ему было разрешено отойти назад и выбрать позицию, откуда он мог бы успешно действовать, но ему было приказано продвинуться вперед и стать за фанзой под горой, где было место только для колонны в одно орудие, поэтому он и не мог открывать огня по обходным частям неприятеля и, чтобы развернуть батарею, должен был прежде отойти назад. Если бы мы послушались Меликова и послали бы довольно сильную часть вперед для обеспечения нашего левого фланга, она предупредила бы нас своевременно об обходе, и артиллерия могла бы быть использована с успехом.

Большая часть отряда с коноводами спешенных сотен, отступавших по сопкам под начальством полковника Российского, отошла назад через реку и стала за небольшим лесом.

Батарея продолжала стрелять по японской цепи, которая отвечала редким огнем. В это время молодой санитар, почти мальчик, проскакал во весь дух в сторону неприятеля; я ему крикнул: «Куда скачешь, там японцы!»… Он ответил, не останавливая лошадь: «Там остался доктор».

Он проскакал под выстрелами туда и обратно, не задетый ни одной пулей. Но доктора не нашел, он вернулся по сопкам. Нужно отдать справедливость японцам, что они стреляли отчаянно плохо.

Когда собрался весь отряд, мы отошли к Манзачензы; неприятель нас не преследовал.

Манзачензы, где мы остановились на ночлег, находилась в одиннадцати верстах от места боя. Неприятель не преследовал нас днем, но это не значило еще, что он не попытается напасть на нас ночью.

Ночью я вышел посмотреть, на местах ли дневальные; у ворот нашего двора дневальный храпел во всю мочь; прежде чем разбудить его, я поинтересовался узнать, как несут службу другие, заглянул в соседний двор — дневальный спал, в следующем — тоже, обошел я десятка два дворов — везде раздавался могучий храп, и ни одного человека не спавшего я не видел. Будить их не стоило, все равно они заснут опять, как только я удалюсь; я вернулся к себе и последовал их примеру в надежде, что нас охранял Св. Николай-угодник.

25 июля. Ночь прошла спокойно. Мы выступили в обратный путь в пять часов утра.

Обозам, остановившимся в деревне Санцзяцзай, при 1-й сотне Нерчинского полка, было приказано идти немедленно в деревню Чангоуцзы, на четыре версты далее к северу, куда мы шли тоже.

Был адмиральский час[76], когда я подъехал к своей фанзе в деревне Санцзяцзай, которую во время нашего отсутствия занимал Черкесов. В его распоряжении я оставил Пепино. Я не брал его в экспедицию, когда приказывалось оставлять дома обозы. Это означало набег, в успешности которого никто не мог быть уверенным. Обед был готов, мы живо поели, чтобы не задерживать обоза, и отправились на новую стоянку. К вечеру пошел дождь, первый за весь месяц. Когда же здесь начинается дождливая пора?

26 июля. Целый день идет дождь — вот это, вероятно, и есть начало тропических ливней. Писал письма.

27 июля. В семь часов мы были построены в резервной колонне. Пришел генерал Любавин с Аргунским полком, и мы направились к Бэнсиху. Отряд остановился в деревне Бейлинпуцзы на берегу Тайцзыхэ, не доходя второго перевала.

В Бейлинпуцзах собственно три деревни — две на берегу реки и одна саженях в трехстах позади, на полугоре.

Тут стал я с первым дивизионом нашего полка. Небо прояснело, было очень жарко и парило от пропитанной дождем почвы. К вечеру небо снова заволокло дождевыми тучами.

28 июля. Дождя не было, но Тайцзыхэ набухла настолько, что переправа через нее теперь невозможна. Наши стратеги предполагали, что, вероятно, этим обстоятельством воспользуются японцы, чтобы подойти к Ляояну, так как путь отступления нам был отрезан.

Период дождей еще не наступил, но наступил период более продолжительный и, пожалуй, не менее тоскливый: начались разговоры о наградах по поводу первого полученного в отряде списка награжденных. Я попробовал остановить это, предложив в шутку платить штраф каждому, кто заговорит о наградах, но мне ответили, что я в этом вопросе некомпетентен, так как я уже все имею еще за Турецкую кампанию и мне более нечего получать. Отношения между товарищами стали обостряться. Мне эти разговоры надоели, я полез на сопку, чтобы их не слыхать, а также чтобы проверить, правильно ли поставлены сторожевые посты и видна ли местность впереди.

29 июля. Против Мицзы брод был в два аршина глубины, переправа возможна для пехоты и кавалерии, но с трудом, артиллерию вовсе нельзя переправить.

Деревушка, где мы стояли, вся на косогоре. Вдоль улицы с одной стороны были дворы с фанзами и позади них красивый лесок, с другой стороны за стеною были огороды, а на самую улицу свешивались с деревянных подпорок тыквы разных видов: огромные круглые, продолговатые, бутылкообразные, красные, желтые и зеленые. Под тенью этой веранды стояли наши лошади, защищенные от солнца широкими листьями. Казаки растянули свои палатки тут же на улице с другой стороны; это было очень живописно и так и напрашивалось на полотно.

Китайцы говорили, и это подтверждалось нашими разъездами, что японцы пытались переправиться на наш берег, но это им не удавалось: брод, где они хотели пройти, был глубок и течение слишком сильное.

День был ясный и нежаркий, вечер чудный, не хотелось возвращаться в фанзу, где продолжались разговоры о наградах.

Я получил следующее предписание: «№ 262. Завтра вы с 1-й и 2-й сотнями назначаетесь для производства рекогносцировки левого берега Тайцзыхэ по направлению к Сяосырю. Сотням быть готовыми к выступлению в 6 часов утра у расположения 3-й и 4-й сотен. Войсковой старшина Трухин».

30 июля. День ясный. Я думал, что рекогносцировка поручена была мне, но в деревню на берегу реки, где стояли 3-я и 4-я сотни, прибыл полковник Российский, и я поступил под его начальство. Направились мы на восток к указанному китайцами броду, дозорные въехали в воду, но должны были вернуться, потому что лошади теряли почву под ногами; попытались переправиться в других местах, оказалось также безуспешно, пришлось вернуться назад. Я, признаюсь, был рад, что эта неудача произошла в присутствии начальника штаба дивизии: если бы рекогносцировку делал я или другой строевой офицер, то наверно подумали бы, что мы ограничились исследованием только двух-трех бродов и что при большей настойчивости и решимости можно было бы выполнить данную нам задачу.

По моему указанию китайцы и вестовые расчистили поляну в лесу, позади нашей фанзы. Все офицеры перекочевали туда, разложили бурки, китайские маты, и, в первый раз с тех пор, что мы были в Маньчжурии, можно было устроиться «инс грюн»[77] — какое наслаждение! Я думал, что на лоне природы страсти успокоятся, и жизнь опять потечет мирно, как было до извещения о наградах. Увы, я ошибался.

Как только устроишься поудобнее, сейчас приходится уходить; так было и теперь: получено было предписание выступить завтра в семь часов утра и идти на Санцзяцзы для производства рекогносцировки к Фанзяпуцзы. Все приготовления к походу были сделаны с вечера.

31 июля. В шесть часов утра я получил следующее предписание от генерала Любавина: «№ 1070. Вы должны оставаться в Бейлинпуцза и наблюдать за долиною Тайцзыхэ до Сяосыря и за перевалом, не доходя Бейлинпуцза. На перевале по дороге Гаолинцзы держите постоянно заставу для наблюдения за дорогою из Сяосыря на Далии. К Сяосырю ежедневно посылайте разъезд. Главная ваша задача — своевременно раскрыть, какие силы японцев переправятся на участке Бейлинпуцза — Сяосырь. Для связи с отрядом подполковника Мадритова на Далинском перевале высылайте через день к нему небольшой разъезд, описывая нашу обстановку и прося сообщить свои сведения.

О положении дел в своем отряде ежедневно, раз в сутки, утром, обязательно доносите, важные донесения посылайте немедленно. Посылайте лазутчиков, сведения от них проверяйте разведками. Мы отойдем сегодня к Уйянньину, оставив в Санцзяцзах одну сотню.

Генерал-майор Любавин».

Отряд генерала Любавина ушел. Начальник штаба дивизии передал на словах, что в случае натиска неприятеля, я должен был отступить со своим отрядом на Бэнсиху или на Мукден, если бы дорога на Бэнсиху была занята противником.

Так как дорога на Бэнсиху идет на значительном протяжении по берегу Тайцзыхэ, у подножия гор, то достаточно было бы небольшого неприятельского отряда на той стороне реки, чтобы задержать наше движение; поэтому я счел безотлагательным исследовать горные тропы в этом направлении, чтобы в случае надобности, обойти эту дорогу. Я отправился на разведку с несколькими казаками и нашел тропу через сопки, по которой могли пройти вьюки; она выходила в долину, идущую на север, в пяти верстах от Тайцзыхэ и поэтому могла служить беспрепятственному отступлению отряда по направлению к Бэнсиху.

В два часа дня против нашего расположения у деревни Мицзы появился японский разъезд в двадцать всадников.

Я послал хорунжего Мерчанского проверить донесение казачьего поста; когда он подъехал на берег реки, разъезд уже скрылся за сопками в южном направлении.

От подполковника Мадритова прибыл для связи хорунжий 10-го Оренбургского полка Шемитов; он рассказал, как полусотня их полка была внезапно застигнута ночью на биваке японцами; пять казаков было убито, двое пропало без вести, остальные, побросав седла и все имущество, вскочили на лошадей и пробились сквозь окружавшего их неприятеля.

1 августа. Перепадает мелкий дождик. Наши разъезды неприятеля не видели.

Ощущался недостаток в муке и сахаре. Пепино заменил нам хлеб густо заваренной чумизной кашей, нарезанной и высушенной.

2 августа. Заволокло кругом, пошел сплошной дождь, но в реке воды прибыло только на два вершка.

Барон Корф поехал в полк за получением авансов для командиров сотен. Николай отправился в Мукден за запасами.

Вступив в командование отдельным отрядом, я передал моим сотенным командирам для точного исполнения полученные мною предписания генерала Любавина и приказал, чтобы начальники разъездов являлись ко мне перед выступлением, в семь часов утра, для получения инструкций и пакетов в штаб дивизии и в отряд подполковника Мадритова; внутренний же наряд и охрану собственно нашего отряда я предоставлял вполне усмотрению сотенных командиров, требуя только, чтобы была всегда в готовности дежурная часть — один взвод.

Я не придавал особого значения нашим мерам охранения: мы были в сравнительной безопасности, пока стояла полая вода, препятствующая переправе впереди нашего расположения; но когда вода спадет, как можно считать отряд, стоящий на одной высоте со своими сторожевыми постами, обеспеченным от нечаянного нападения? Проходимую вброд реку нельзя считать за неодолимое препятствие; если неприятелю удастся застигнуть врасплох аванпосты, то и весь отряд подвергнется той же участи.

3 августа. Я проснулся, по обыкновению, чуть свет и принял решение переехать в следующую деревню, где помещалась дежурная часть. Было, конечно, удобнее в небольшом отряде оставаться всем офицерам вместе, но при постоянном сожительстве трудно избегнуть трений даже между самыми спокойными натурами, а быть при этом в роли начальника неудобно.

Я очень удобно поместился у китайского аптекаря, он же и врач, но я сомневался в его познаниях и предпочел бы не иметь нужды в его помощи.

Дошел до нас слух, что родился наследник престола; я запросил у начальника штаба дивизии, могу ли я объявить об этом радостном событии моему отряду; на это я получил ответ: «Относительно рождения наследника подождите объявлять до получения официального известия или известия из газет. Новостей нет никаких, писем и газет по-прежнему нет».

Опять дождь, воды прибавилось на семь четвертей — вот теперь можно спать спокойно.

К вечеру дождь прекратился, появился молодой месяц. Тихая, чудная ночь, я был рад своему одиночеству, я достал из сумки все мои драгоценности — дневники и письма; никто мне не мешал, и я углубился в чтение знакомых мне строк.

4 августа. Дождь полил опять. Командиры сотен просили моего разрешения перейти в деревню, где я стоял, так как у них люди и лошади утопали в грязи.

После обеда все офицеры явились ко мне по случаю прибытия на новое место расположения. Вновь прибывший из отряда подъесаул Аничков, как старший, принял от Черкесова 1-ю сотню. Я сообщил сотенным командирам только что полученное от полковника Российского предписание: «Постарайтесь выяснить во что бы то ни стало, что находится у Сяосыря; вышлите лазутчиков и пеший разъезд на лодках. Отошлите есаулу князю Джандиери пост летучей почты на усиление его сотни и отправляйте донесение от сотен до Санцзяцзы. У нас все спокойно. Газет и писем не получаем. Полковник Российский».

Меликов и Аничков предложили поручить уряднику 1-й сотни Матвееву разыскать лазутчиков и пойти с разъездом, чтобы проверить их показания. Матвеев прожил три года в Шанхае при нашем консульстве и говорил свободно по-китайски; его, однако, не всегда понимали, потому что он говорил южным наречием.

Вечером Матвеев привел мне двух китайцев-католиков из соседней деревни, согласившихся идти в Сяосырь, если окажется возможным переправиться. Чтобы показать мне, что они христиане, они крестились, уверяя, что я могу вполне им довериться. Я слышал, однако, что китайцы-христиане не пользуются хорошей славой, и им не следует доверяться более, чем язычникам.

5 августа. С утра дождя не было, река спала на четверть. В нашей деревне дворы и дорожки по песку подсохли после полудня; показалось солнце.

По случаю приезда в полк офицера старше в чине Филиппова ему пришлось сдать 3-ю сотню, а Филиппов был переведен в 1-ю сотню; он явился ко мне сегодня.

Черкесов уехал в полк, чтобы просить кратковременный отпуск в Мукден для поправления здоровья, — у него были сильно расшатаны нервы. Меликов тоже болен и, по мнению доктора Терешковича, довольно серьезно. Мерчанский переведен в другую сотню и уехал с Черкесовым.

Китайцы, ходившие в Сяосырь, вернулись и сообщили, что переправы через Тайцзыхэ нет уже четвертый день, что японцы на правый берег не переходили. У Сяосыря стоят 500 человек пехоты, 20 человек кавалерии, 5 орудий и 55 человек хунхузов, снаряженных японцами.

Вечером вернулся с разъездом Матвеев; он донес следующее: «Разъезд дошел до деревни Санцзяцзай», из расспросов китайцев он узнал, что японцы в количестве около 300 человек занимали деревню Тундявю на правом берегу реки в двух с половиною верстах от Санцзяцзая; в пяти верстах далее на запад, по той же стороне, в деревне Салинцзы, тоже были расположены японцы. Между этими деревнями японцы держали связь, посылая ежедневно разъезды через Далинский перевал (второй перевал от Сяосыря). В Сяосыре 700 человек с орудиями. По словам китайцев, японцы занимали все деревни по течению Тайцзыхэ, выше района нашего наблюдения.

Сообщения Матвеева мне показались подозрительными: он распространялся в подробностях — обычный прием лгунов, да притом от него сильно разило ханшином (китайская неочищенная водка).

Все эти сведения я послал генералу Любавину, добавив, что, не доверяя донесениям урядника Матвеева, я завтра высылаю для их проверки разъезд под командою барона Корфа.

Фельдшер, вернувшийся из Санцзяцзы, передал, что он видел у Мицзы три большие лодки, а китайцы нашей деревни говорили, что в сумерках три человека с лошадьми переправлялись на этих лодках, но, не приставши к берегу, вернулись обратно. Я приказал поставить туда на ночь пост для наблюдения.

6 августа. Дождя нет, но серо, сыро и холодно.

Прибыл к нам состоящий при штабе 3-й пехотной дивизии штабс-капитан Шевалин с разъездом от Нежинского драгунского полка для обследования дорог к Далинскому перевалу. Он передал нам последние новости:

Отряду генерала Янжула[78] в составе 19 батальонов, 8 эскадронов и артиллерии дана задача прикрывать левый фланг армии. Генерал Куропаткин был в отличном расположении духа и говорил, что в последние дни он спал спокойно. Куропаткин думал, что японцы не будут прорываться к Мукдену у Бэнсиху, но если бы они задумали это движение к Мукдену, то это будет через Сяосырь или Цзянчан. 5-й Сибирский корпус генерала Соболева[79] высаживался с 1-го августа, вслед за ним подойдет 1-й корпус, и тогда мы перейдем в наступление. Дай Бог.

Оказывается, что после дела у Хайчена японцы отошли по всей линии, и нельзя угадать, что они теперь замышляют. Генерал Стессель[80] донес, что в боях с 11 по 16 июля наши потери — 55 офицеров и 1500 нижних чинов, японцев же выбыло из строя около 10 тысяч; они отказались погребать своих убитых, и это сделали русские, они же перевязывали раненых японцев. Мы точно ожили, получив сообщение о том, что делалось извне, а то можно было совсем одичать.

Барон Корф вернулся с разведки. Японцев не оказалось на правом берегу Тайцзыхэ; Корф думал, что китайцы нарочно пугали нас японцами, чтобы мы не занимали их деревень и не травили зеленого корма, — это очень вероятно; таким образом, показания китайцев-католиков подтверждались.

7 августа. Дождя не было, но пасмурно. Разъезд, возвратившийся из отряда Мадритова, привез донесение командира батальона 1-го Читинского пехотного полка, что на Танхуалинском перевале по казачьим постам была открыта частая одиночная пальба с сопок. Когда он прибыл туда по тревоге, неприятель скрылся; по этому случаю он отозвал назад сотню оренбургцев, выдвинутую в Цинхечен для наблюдения за дорогою на Цзянчан.

Я поехал лично исследовать горную тропу к северу от Бейлинпуцзы, она оказалась очень трудною для передвижения вьючного обоза, в особенности ночью. Спустившись по ту сторону крутого перевала, я попал в мирный красивый уголок с живописной и на вид богатой деревушкой, утопающей в зелени; меня заинтересовали громадные орехи незнакомой мне разновидности. Густо заросшим ущельем я выбрался в долину, идущую от Тайцзыхэ на север по направлению к Мукдену. Я свернул к реке и поехал осмотреть пост, выставленный на перевале к Санцзяцзы. С вершины перевала чудный вид на разлившуюся Тайцзыхэ в обе стороны. Днем отсюда нельзя проглядеть ни одного движения неприятеля.

Китаец — лазутчик, посланный Корфом в Сяосырь, вернулся и сообщил, что в Сяосыре он был сам, что там японцев не было, а что отряд в 300 человек пехоты и 200 кавалеристов без орудий стоял в Чичаю и высылал разъезды к Сяосырю. 5-го августа туда заходили 25 человек пеших, варили пищу и потом вернулись обратно. Сомнительно, чтобы у японцев было сравнительно с пехотою так много конницы, — им тогда не зачем было бы посылать пешие патрули. Этот же китаец слышал, что в Юлуншуне, против Бэнсиху, стоял неприятельский отряд в тысячу человек и высылал разъезды к Сигоу в трех верстах от Тундевю.

Николай вернулся из Мукдена и привез несколько вьюков разных запасов для Меликова и обеих сотен, на мою долю Николай привез сахару. Здоровье Меликова немного поправилось.

Весь вечер я просидел на берегу реки; небо прояснилось, голубоватые и лиловые тона отдаленных гор отсвечивались на золото-красном фоне заката, заискрились звезды, луна придавала что-то сказочное нашему биваку, разбросанному под аллеями перистых ив вдоль ручья, переливающегося серебром на темном бархате песка.

9 августа. Дождя нет, в ручье, где я купался, вода нагревалась лучами солнца, как горячая ванна, вероятно, вследствие отсвечивания темной окраски песка.

От начальника Далинского отряда, подполковника Муфеля, я получил следующие донесения для препровождения генералу Любавину: «7 августа около 10 часов дня казаки с поста на Танхоулинском перевале спустились по ту сторону перевала к фанзам добыть себе фуража, и только что стали подниматься, как сзади начали по ним стрелять, а затем и с правой стороны, а также, казаки говорят, стреляли будто бы и впереди далеко от них. Казаки не могли двигаться дорогою, спустились в долину и вышли к подошве перевала с нашей стороны. Мне они донесли, что идут японцы, я с полутора ротами двинулся туда; головная полурота вышла на самую верхушку перевала, где стояли казачьи посты, но никого не заметила, а тут вскоре пришел Ваш разъезд, и по опросе моем казаки ответили, что тоже ничего не замечали. На перевале найдено много пустых гильз разных калибров. Стрельбу слышали и солдаты двух моих постов. Предполагается, что это хунхузы и, конечно, небольшая партия. Теперь там взвод пехоты. Подполковник Муфель. № 9. 9 августа 6 часов утра, войсковому старшине Квитке».

«Подъесаул Морев доносит: Не доходя кумирни около Цихечена, в 2 верстах его дозоры были обстреляны японцами. Построил лаву, показалась застава, по ней дан огонь из лавы, а когда показались обходы, лава отошла к роте Читинского полка, высланной для поддержки. 3-я сотня Оренбургская с ротою перешла в наступление и в версте от кумирни в 8 часов вечера приостановила движение. 8 августа.

Подполковник Муфель».

«3-я Оренбургская сотня вчера, 8 августа, вместе с 10-ю ротою были мною выдвинуты по дороге Далии — Цихечен. Обрисовывается движение японцев от Цзянчана на Далии и Мукден».

Я послал эти донесения генералу Любавину экстренно.

Заставы и посты наши предупреждены, что неприятель выказывает особую деятельность и что надо быть бдительными. Сомневаюсь, что мое распоряжение произведет какое-либо впечатление на казаков. Вечер чудный, забываешь о войне и о близости неприятеля.

10 августа. Солнечный жаркий день. С берега я следил за движением посланного мною на ту сторону Тайцзыхэ разъезда под командою подъесаула Филиппова. Он переправился вброд немного ниже нашего расположения и направился по горной дороге от Мицзы на юго-восток, в сторону Сяосыря, Когда они подходили к подошве первого перевала, на гребне его вдруг появились из-за горы несколько человек в соломенных шляпах, наблюдавших за нашим разъездом. Филиппов, видно, обратил на них внимание и послал дозорных на сопку в обход, а сам продолжал движение к перевалу — люди на горе скрылись. Филиппов вернулся к вечеру весь мокрый; на обратном пути во время переправы через реку его лошадь упала и была снесена течением; к счастью, она скоро стала на ноги, и Филиппов выбрался на берег благополучно. Он прошел с разъездом через два перевала, примерно около семи верст, не заметив неприятеля, кроме тех людей, которые скрылись в горах, когда наши дозорные стали их обходить. Это были, вероятно, японцы. Дорога была труднопроходима даже для спешенного небольшого разъезда; поэтому ожидать оттуда нападения значительного отряда не было причины.

11 августа. Сотенные командиры пришли ко мне переговорить о мерах, которые должны быть приняты в случае внезапного нападения неприятеля ночью. Меликов горячо отстаивал мысль, что необходимо назначить заранее путь отступления, и, по его мнению, у нас не было выбора — мы должны были отходить по дороге на север от нашего расположения. Я не разделял этого мнения, но спорить не стал, поставив только условием, чтобы отряд остановился до рассвета на первом перевале, пока не выяснятся намерения противника.

Разъезд, посланный к Мадритову, встретился с его разъездом на нашей заставе и обменялся донесениями. Вот что писал подполковник Муфель: «№ 20, 11 августа. Войсковому старшине Квитке. В дер. Бейлинпуцзы. По распоряжению подполковника Мадритова я выслал еще одну роту к деревне Цинхечену, и теперь там две роты и полторы сотни казаков. Приказано им разведать о количестве японцев, занявших Цинхечен и ханшиновый завод[81]. Сегодня, 10 августа, подъесаул Морев из кумирни у Цинхечена донес, что посланный им китаец в Цзянчан сказал, что в Цзянчане тысяча человек конницы с красными лампасами и более тысячи пеших с желтыми лампасами[82], при них 20 пушек, привьюченных на лошадях. Все они расположены в Цзянчане по дворам. Это он, китаец, видел сам, а слышал он, что у деревни Санзафанза на постах тысяча человек. Пришедший другой китаец из Сяосыря говорил, что японцы готовятся занять Тинкуалинский перевал и что около деревни Куалинчун 7 августа ночевали японские шпионы. Сейчас только получил донесение, что двинутые вперед две роты и сотня с Волжиным сегодня утром двинутся на Дапиндушан. Подполковник Муфель».

Из Ляояна прибыл мой вестовой, Иван Макаров, без лошади, но с актом за подписью ветеринара пограничной стражи, что мой любимец, красавец Джигит, пал от воспаления легких. Я так был огорчен этим известием и сердит на вестового, виновника болезни лошади по лени и недосмотру, что я его немедленно прогнал в свою 4-ю сотню.

12 августа. Ночью и утром рано были слышны пушечные выстрелы в отдалении, по направлению к Сяосырю.

Урядник 1-й сотни Иолгин, ходивший вчера к Сяосырю, донес, что по показаниям приказчика лавки, принадлежавшей хозяину нашей фанзы, 22 конных японца с офицером провели ночь в Сяосыре с 9 на 10 августа, хорошо расплатились за взятую провизию. Японские патрули ходят горными тропами по всем направлениям. 1 полк пехоты стоял, не доходя Сыгоулина, в деревне Тунцзя, высылая разъезды к Чичаю и Сяосырю. Об орудиях ничего не слышал.

По поручению командующего полком Филиппов передал мне частным образом, что генерал Куропаткин запрашивал штаб дивизии телеграммою, сколько лет я был на службе в чине подполковника. Предполагают, что запрос этот был сделан по поводу моего представления в полковники за дела, в которых я участвовал с мая по 6 июля.

Начальник штаба дивизии сообщил, что известие о рождении наследника престола подтверждено официально, и поэтому я могу объявить о том моему отряду. Привезена водка для раздачи нижним чинам после парада.

Получено донесение от командующего 10-м Оренбургским казачьим полком В. С. Волгина: он наступал на Дапиндушан и ханшиновый завод, предлагал подполковнику Муфелю зорко следить за неприятелем, который из Цзянчана и Сяосыря может подойти к Далину. Предупреждал его, что он может отступить, куда вынудят его обстоятельства, так как он хотя и прикрывает дорогу на Мукден, но Мукден охраняется 5-м Сибирским корпусом. Мадритов предполагал атаковать Цзянчан через десять дней и выбить японцев из этого гнезда.

Каждый вечер мы укладывали все свои пожитки и были готовы к выступлению в самый короткий срок.

13 августа. Нужно полагать, что теперь погода установилась, — уже несколько дней не было дождя и солнце припекало изрядно. С раннего утра начался бой на западе, по направлению к Сихеяну; к девяти часам утра орудийные залпы участились[83].

Парад в пешем строю по случаю рождения наследника престола был назначен в половине двенадцатого, по возвращении смены с заставы. Сотни построились на ровном и открытом месте на берегу ручья. Князь Меликов, старший из сотенных командиров, встретил меня с рапортом. Я обратился к отряду: «Ребята, в тяжелую годину Богу угодно было даровать царской семье и всему русскому народу великую радость: родился давно жданный наследник престола. Да здравствует на многие лета Его Императорское Высочество, наследник цесаревич Алексей Николаевич! Ура!» В это время в отдалении орудийные залпы следовали один за другим беспрерывно.

Взяв чарку водки, я сказал: «Под градом слышанных нами орудийных залпов, как военного салюта, пью за здоровье государя императора, за здоровье государынь императриц, за здоровье наследника цесаревича, генерал-адъютанта Куропаткина, генерала Ренненкампфа, командира полка войскового старшины Трухина и за ваше здоровье». После каждой здравицы раздавались вдали залпы, как бы в ответ на них. Меликов пил за мое здоровье, я ответил за здоровье сотенных командиров и господ офицеров. Аничков пил за здоровье сотен.

Затем сотни разбежались домой обедать, на ура.

Для офицеров стол был накрыт под деревьями, на берегу ручья. Пепино превзошел себя по случаю такого торжества; меню было: блинчатый пирог из курицы, суп, филе миньон и сабайон[84] из шоколада, к десерту были поданы леденцы и мелкие орешки; напитки были: полбутылки водки, три бутылки красного вина и полбутылки рому. Непохоже было это на те пиры, про которые говорили в штабе армии, предполагая, что в отряде генерала Ренненкампфа всегда разливное море.

От старшего адъютанта штаба дивизии я получил следующее сообщение. «№ 1119.13 августа. Из Уйянньин.

Вчера, 12 августа, генерал-майор Любавин с отрядом из двух рот 11-го Псковского полка, 7 сотен и 2 конно-горных орудий произвели рекогносцировку от Уйянньина по направлению на Фанцзяпуцзы. Отряд не дошел до деревни Таян 1–2 верст, где были встречены не менее как батальоном пехоты при небольшой конной части. Неприятель занимал сильно укрепленную позицию по высотам, составляющим тут узкое ущелье. Рекогносцировка выяснила, что проход к Фанцзяпуцзы сильно заперт, самое же ущелье свободно до указанной позиции; к нашему расположению высылаются лишь разъезды. Ранены — офицеров пять (Заботкин легко в ногу, Шульженко тоже не тяжело — в верхнюю часть ноги, есаул Вербицкий и два пехотных). Нижних чинов и казаков убито шесть, ранено 30, без вести пропало 2 пехотинца. В 6 часов вечера мы начали отходить. Капитан Шнабель». Для руководства и передачи в отряд Мадритова было от Шнабеля такое сообщение: «Задача нашего отряда — наблюдать за противником на участке Бэнсиху — Сяосырь. В случае его наступления на Мукден выяснить направление наступления и силы противника, задерживать наступление; в случае возможности поддерживать отряд в Бэнсиху».

Канонада, прекратившаяся в два часа, возобновилась в четыре, но с меньшею интенсивностью.

Казаки получили только по десяти бутылок водки на сотню, а к вечеру было пьяных очень много; очевидно, они нашли ханшинную водку у китайцев.

Полил сильный дождь.

14 августа. День пасмурный, перепадал небольшой дождь: воды прибавилось на два вершка.

Бой продолжался, как казалось, на одном и том же месте. Орудийные залпы и пачки следовали почти безостановочно целый день, бой стих только к семи часам вечера.

Мы все собрались на берегу Тайцзыхэ, прислушиваясь к бою. Пора было бы и нам принять в нем участие, так хотелось бы знать, что там происходило.

15 августа. Прояснело. От капитана Шнабеля получил сообщение: «№ 1134. 12 и 13 [августа] в 10-м корпусе и Восточном отряде шел горячий бой, японцы атаковали. По донесению хорунжего Деревицкого, полученному 14 [августа] вечером, 13-го — 10-й корпус получил приказание отступить, телеграмму Деревицкий отправил из Киньянтуня (на четырехверстной карте нет — есть Канцзятун). У Санцзяцзы неприятеля не видно. Против нашего расположения прибрежные деревни с утра 13-го заняты небольшими пехотными и конными частями противника, которые, однако, себя теперь мало обнаруживают: лишь изредка наши посты видят их посты или одиночных людей. Начальник штаба уехал на несколько дней в Ляоян. Генерал Ренненкампф не приехал, и ничего об нем не слышно. Более ничего сообщить не могу. Капитан Шнабель.

Р. S. 13-го 10-й корпус отступил за Танхэ — потери более тысячи человек и много офицеров».

Я беспокоился, что давно не имел никаких известий от жены. Говорят, в Ляояне опять укладываются и уходят, значит, почта будет бездействовать еще продолжительное время.

16 августа. Ясно. Ежедневно в восемь часов утра местные жители обоего пола, взрослые и малолетние, собирались у ручья на песчаной площадке, чтобы любоваться зрелищем убоя скота и разрезыванием частей мяса для передачи кашеварам в сотни. Собирались они задолго до этого желанного времени, жадно вглядывались на судороги умиравшего животного и льющуюся кровь; они провожали взглядом каждый кусок красного, сочащегося мяса. С таким же наслаждением, вероятно, они смотрели на истязание наших бедных мучеников 1900 года, бежавших от боксеров и попавшихся в руки хунхузов или мирных жителей, обращавшихся в зверей при виде крови.

Сообщение от Шнабеля: «№ 1138, 16 августа. В нашем районе тоже все спокойно. Вчера получена телеграмма от хорунжего Деревицкого из Сяотунцзы: вчера под натиском неприятеля отошли к Сяотунцзы, потери не выяснены, но, вероятно, незначительные; сегодня идет бой у Гершельмана между Сунцзяцзяй и Таксан. Штаб 10-го корпуса переезжает в Сяопу. Капитан Шнабель».

Получены награды всеми офицерами в нашем отряде: Меликов получил Станислава 2-й степени, Черкесов — Станислава 3-й. Корф и доктор Терешкевич — клюкву[85].

От командующего полком получено предписание: «№ 264. Прикажите 2-й сотне приготовиться завтра к часу дня к выступлению на стоянку штаба полка, так как завтра же к означенному времени прибудет ей на смену 3-я сотня. Командующий полком войсковой старшина Трухин».

По случаю ухода 2-й сотни, я пригласил всех офицеров завтра на обед в 12 часов.

17 августа. Утром получил от генерала Любавина следующее предписание: «№ 1143 из Уйянньина. По получении сего вы должны с обеими сотнями перейти в деревню Санцзяцзы, где 2-я сотня будет сменена другой от вашего полка, стоящей в деревне Санцзяцзы. Есаул князь Джандиери по приходе туда сотен отойдет к своему полку, который будет верстах в пяти к северу от Бэнсиху, по Мукденской дороге. Сотни, остающиеся в Санцзяцзах, должны держать связь с оставленной в Уйянньине 3-й Аргунской сотней, наблюдать и охранять реку и оберегать Мукденскую дорогу, отходящую от Санцзяцзы. Продолжайте держать связь с Мадритовым и разведку к Сяосырю. 1-я ваша сотня будет через несколько дней сменена. Почту до деревни Уйянньин направляйте своим распоряжением, там будет оставлен пост.

Мы переходим к Бэнсиху, что вызвано отозванием оттуда пехоты и артиллерии дальше к северу, к узлу дорог Янтай — Мукден, так как японцы перешли на правый берег Тайцзыхэ у села Сакан (2-верстная карта). В случае вынужденного отступления под напором противника отходите на Мукденскую дорогу, стараясь задерживать его, меня немедленно уведомите в Бэнсиху. Генерал Любавин».

Было облачно, изредка проглядывало солнце. С утра слышалась пальба на западе.

Мы позавтракали наскоро, Меликов торопился уходить, чтобы поспеть засветло до расположения полка у деревни Халинцзай, к северу от Бэнсиху по Мукденской дороге. Когда 2-я сотня построилась, я поблагодарил офицеров и казаков за трудную и ответственную службу в крайнем передовом отряде.

Я выступил с 1-ю сотнею в половине второго, нам было идти недалеко. В Санцзяцзах я занял фанзу мельника поближе к реке и вышел на берег осмотреть, что у нас было впереди, и прислушаться к урагану орудийной пальбы, сплошным гулом доносившемуся со стороны Ляояна.

За рекой на котловине паслись несколько десятков лошадей и мулов — редкое явление у китайцев. Вахмистр 1-й сотни уже приметил и доложил своему командиру, что представлялся прекрасный случай обменять изнуренных и подбитых лошадей свежими. Разрешение было получено, вахмистр с двадцатью казаками переправился вброд на тот берег и погнался за лошадьми. Китайцы со своей стороны тоже заметили движение казаков и догадались, к чему они добирались; несколько человек китайцев побежало к стаду и погнало их в ближайшее ущелье, но было уже поздно, — кони были настигнуты и приведены в расположение отряда вместе с их хозяевами. Начался обмен, китайские лошади были тоже неважны и стоили не дороже наших, но они были не подбиты, а это для нас было самое главное; в придачу уплачивалось не менее трех рублей. Я захотел купить одного мула, с меня запросили сто рублей; это было недорого, и я его взял.

18 августа. Ночь прошла спокойно.

С утра толкался в моей фанзе опрятно, даже щеголевато, одетый китаец; он держал себя нахально и бранил моего хозяина, я собирался его прогнать, когда он заговорил по-русски, заявляя, что он переводчик командира 3-й сотни. Меня удивило, что такой шикарный переводчик согласился служить у сотенного командира; они были в большом спросе в армии, и им платили по ста рублей в месяц и дороже, смотря по качеству. Этот же, по своему чистому выговору и представительной наружности, был бы взят охотно в корпусный штаб, где не приходится испытывать лишений, неизбежных в казачьих частях при постоянных передвижениях. Я подумал, что он, вероятно, согласился служить у командира сотни только для того, чтобы под охраной нашего отряда добраться до Ляояна или Мукдена.

Мой хозяин, мельник, имел также завод для выделки жмыховых кругов; он помещался в обширной фанзе в глубине моего двора. Приспособление для выделки кругов самые примитивные: три каменных жернова приводились в движение слепыми лошадьми и осликами (для работы требовались слепые лошади потому, что они охотнее шли по кругу), раструску двигал ногами голый китаец.

В 5 часов 10 минут на взмыленных лошадях подскакали к моей фанзе четыре казака, один из них подал мне донесение: «№ 1153. 18 августа, 8 часов 50 минут утра, место отправления — 8 верст к северу от Уйянньина. Сегодня ночью японцы напали внезапно на сотню Субботина в Уйянньине, который теперь занят ими. Разведывайте и отходите на Мукденскую дорогу, не теряя по возможности соприкосновения с противником. Сообщите Мадритову — разъезд может не возвращаться к вам, оставшись у него. Войсковой старшина Трухин». Я спросил казаков, отчего они так поздно доставили мне донесение, — от места отправления до Санцзяцзы было не более восьми верст, а они прибыли только через восемь часов двадцать минуть. Они ответили, что им пришлось сделать круг более шестидесяти верст, потому что все пути к северу от Уйянньина верст на двадцать были уже заняты японцами.

Нам нельзя было терять времени, — я призвал к себе сотенных командиров, передал им о положении дела и приказал выступить через час, стараясь избежать суеты;

было необходимо поддержать бодрый дух в нижних чинах, потому что я ожидал, что ночью при отступлении мы найдем путь отрезанным неприятелем, и нам придется пробиваться.

Я написал и отправил с разъездом сообщение Мадритову. Уже смеркалось, мы выступили. Только теперь я обратил внимание на странное поведение китайцев, не сообщивших нам о нападении японцев на нашу сотню, находившуюся в одном часе ходьбы от Санцзяцзы; я вспомнил о переводчике, не была ли его перебранка с моим хозяином в связи с этим событием. Я спросил у командира 3-й сотни подъесаула Вишнякова, когда он нанял этого переводчика, оказалось, только сегодня утром; мне тогда стало ясно, что это был шпион, посланный японцами, чтобы заставить жителей молчать, а нас ввести в заблуждение относительно действий неприятеля. Жаль, что я об этом не подумал раньше и не опросил мельника и других китайцев. Следовало сейчас же связать его, но я полагал, что и так казаки его не выпустят.

От Санцзяцзы мы направились вверх по течению Тайцзыхэ и в версте свернули на север по долине, которая была мне хорошо известна, так как я два раза проехал по ней, производя рекогносцировки. Я знал, что дорога шла все время по меридиану, и нам было легко ориентироваться по Полярной звезде; но вот голова колонны повернула налево, по направлению к узкому ущелью; я послал сказать проводнику, что нам нужно идти прямо, не сворачивая в сторону ни в каком случае. Впереди остановились: оказалось, что это переводчик Вишнякова настаивал на том, чтобы непременно свернуть влево в ущелье, так как, по его мнению, это был единственный путь на Мукден; я приказал его привести ко мне, но его более не нашли — он исчез вместе с казачьего лошадью, как только понял, что я догадался о его измене. Параллельно долине, по которой мы шли, тянулась другая долина, начинавшаяся у Уйянньина и занятая прошлою ночью японцами, — вот куда хотел нас завести шпион.

Небо заволокло тучами, молния ежеминутно ослепляла нас. Мы подошли к кумирне у деревни Чаухуанцзай, когда гроза разразилась проливным дождем. Я приказал слезать, казаки надели шинели, а кто прикрылся палаткой; офицеры зашли в фанзу, где жили бонзы, они приняли нас очень радушно и угощали крепким желтым чаем. Мы отошли от Санцзяцзы десять верст. Прождавши до одиннадцати часов, когда взошла луна, мы собирались уходить; в это время вошел в кумирню мой хозяин, мельник, и сказал, что он бежал от японцев, занявших Санцзяцзы, как только мы оттуда вышли; они были так озлоблены, что намеченная жертва скрылась, что сожгли дом и завод мельника, предполагая, что он передал нам о разгроме нашей сотни в Уйянньине.

Дождь прекратился, небо прояснилось, и снова засветила перед нами наша путеводная полярная звезда. Мы перевалили через Каутулинский хребет с крутым каменистым спуском, переправились через реку и в три часа утра пришли в деревню Пацзяцзы. Сейчас же я отправил обратно сильный разъезд до соприкосновения с неприятелем; на перевале установил сторожевые посты, поставил посты на сопках у деревни и, когда все расположились, лег отдохнуть немного.

19 августа. Деревня Пацзяцзы была еще не тронута ни нашими, ни неприятельскими войсками; здесь было изобилие скота, птицы, соломы чумизы. В семь часов утра я послал подъесаула Филиппова с разъездом для отвоза донесений генералу Любавину и для связи с его отрядом. Разъезд, посланный по направлению к Санцзяцзы, был встречен неприятельским огнем; когда спускался с перевала; он отступил, заметив движение одиночных людей по сопкам в обход перевала. На западе, в той стороне, куда направился Филиппов, была позднее замечена неприятельская колонна, примерно одна рота, идущая на север. На сопках с правой, западной стороны слышались одиночные ружейные выстрелы.

Хотя в предписании Трухина от 18 августа сказано, что я должен отходить на Мукден, «не теряя по возможности соприкосновения с неприятелем», но мне сдавалось, что эта фраза была вставлена как обычное добавление к слову «отступать» или «отходить»; не следовало ли мне, напротив, присоединиться возможно скорее к моему полку, чтобы принять участие в боях, которые идут под Ляояном? От китайцев мы узнали, что большой наш отряд стоял верстах в тридцати отсюда, по направлению к Мукдену; я решил направиться туда, передать начальнику этого отряда о движении неприятельских частей к северу, а самому направиться на Фындяпу, 2-й этап от Мукдена на Бэнсиху, где, по моему соображению, должен был находиться наш полк.

В пять часов пополудни я отправил в Иншоупуцзы 1-ю сотню с вьюками, а сам остался с 3-ю сотней в ожидании возвращения разъездов, заставы и сторожевых постов.

Позади нас в боковом ущелье, идущем на запад, раздался ружейный залп, я послал туда один взвод на поддержку, полагая, что стрелял наш разъезд, но взвод вернулся, пройдя в этом направлении несколько верст и не видев никого. Мы ушли, когда стемнело, оставив на месте заставу, и пришли поздно ночью в село Иншоупуцзы. Аничков занял для нас роскошную фанзу.

20 августа. Я направился со своими сотнями на северо-запад к тому отряду, о котором нам говорили китайцы вчера. Пройдя верст пять, мы вышли на равнину и вздохнули свободно — вероломные сопки, столько раз таившие засады, удалились от нас в обе стороны, понижаясь до степени безобидных холмов. Немного далее мы вошли в деревню, где нам сказали, что русские войска отошли по ту сторону Хуньхэ. Я решил дальше не идти и после привала направился прямо на Фындяпу. Остановив отряд, мы слезли с коней и подошли к чистенькой фанзе; она была заперта, а когда казаки стали стучаться в дверь, из окна показалась молодая китаянка с кочергою в руках, которою угрожала казакам. Пока мы с нею переговаривались, стараясь убедить ее, что мы ей зла не сделаем и за все заплатим, один казак проник в фанзу сзади и обезоружил ее, — она ругалась, бросалась на казака с кулаками, а тот добродушно смеялся и отстранял ее. Чтобы умиротворить китаянку, я ей дал три рубля, она сразу повеселела и пошла искать для нас кур и яиц.

Опять мы вошли в горы; слышанные впереди глухие, отдаленные орудийные выстрелы теперь доносились явственно и, казалось, верстах в двадцати по птичьему полету. Прошли через богатое село Ляговю и свернули на юго-запад по арбяной дороге. Часто слышались ружейные и фальконетные выстрелы, вероятно, хунхузов, нападавших на мирных жителей.

От Ляговю до Фындяпу было тридцать верст, мы остановились на ночлег на полпути в деревне Цынзяпуцзя.

21 августа. До Фындяпу было пятнадцать верст. Дорога шла по гребню невысоких гор, откуда был чудный вид на широкую долину, простиравшуюся до Мукдена и дальше. Мы не можем свыкнуться с радостью не находиться среди живописных, но теснивших нас сопок приторной Маньчжурии, с которых можно было постоянно ожидать залпа от невидимого неприятеля. Сравнивая настоящую войну с турецкой, бросается в глаза, как бездымный порох изменил психологию бойцов: белые дымки выдавали противника, и на каждый выстрел можно было отвечать тем же, что давало уверенность в нанесении потерь неприятелю и надежду его отбросить. Теперь же видишь неприятеля только издали при передвижениях, а вблизи — только при столкновении, во время атаки или обороны защищаемой позиции. Один раз наши казаки атаковали сопку, чтобы выбить японцев, стрелявших оттуда, но на сопке не было никого; японцы стреляли с противоположной стороны — обмануло эхо.

Вся поэзия прежних войн пропала, нет более того подъема духа, того радостного настроения, которое вас охватывало при удачном бое. Результаты боев неизвестны до той поры, пока неприятель отойдет и вам удастся продвинуться вперед или же самому приходится отступать. И японцам, и нам редко доставалось окружить противника и заставить его положить оружие; ни нам, ни им не удавалось наносить другому такого поражения, от которого нельзя было бы оправиться.

Нашу колонну нагнал китаец и бросился ко мне в ноги, жалуясь, что у него казаки отобрали корову. Я остановил отряд и объявил, что не тронусь с места, пока китайцу не будет возвращена корова или уплачены за нее деньги; я поручил подъесаулу Вишнякову сделать расследование. Оказалось, что корову продал и получил деньги по соглашению другой китаец. Случалось не раз, что один продаст, а потом является другой хозяин, требовавший вторичной уплаты. Я отправил обратно в деревню дельного урядника с несколькими казаками, чтобы произвести суд праведный и вручить деньги настоящему хозяину.

Мы пришли в Фындяпу в полдень. Я послал офицера к коменданту, чтобы спросить, не знает ли он, где отряд генерала Любавина. В скором времени вернулся офицер и с ним прибыл Филиппов, сообщивший, что наш отряд стоит здесь за рекой на биваке. Я очень был рад узнать, что Филиппов дошел до полка благополучно, минуя небольшие неприятельские отряды, выдвинувшиеся далеко на север, и рад был, что мы присоединились, наконец, к своим.

Генерал Любавин принял меня очень радушно, он беспокоился о судьбе нашего отряда, думая, что мы были отрезаны неприятелем, так как он нас ожидал ранее. Я объяснил ему, что мы могли бы прибыть в отряд 19-го, если бы не было в полученном от Трухина предписании отметки, что мы «не должны терять соприкосновения с неприятелем». Оказалось, что это предписание писал Шнабель, и он вставил шаблонную приписку, не подумав, что она не только связывала мои действия, но даже изменяла смысл предписания. Генерал поблагодарил меня за то, что я привел сотни в целости и в порядке.

Генерал со штабом жил в небольшой фанзе, отряд стоял на биваке. Командующий полком помещался в балагане из нарезанных ветвей. Я не знал, куда сложить свой вьюк, чтобы предохранить от дождя, но в это время было получено распоряжение — кавалерии отойти до реки у Фындяпу.

Филиппов уступил мне на время палатку Энгельгардта, я ее поставил между палатками командиров 1-й и 2-й сотни, а Пепино с вьюком занял фанзу на самом берегу реки, по той стороне.

Только что я лег спать, меня стали пожирать разнообразные насекомые; под седлом, служившем мне подушкой, послышался какой-то скребет, я посветил туда электрическим фонарем и спугнул крысу; через несколько минут я направил фонарь на другой подозрительный звук и увидел сидевшую на корточках громадную жабу, смотревшую выпученными глазами на свет фонаря. Наконец я уснул, но был внезапно разбужен, — что-то липкое, мягкое прыгнуло мне в руку, я швырнул его с отвращением и вскочил на ноги; это была жаба. После этих испытаний я вышел из палатки и сел на песок, обнаженный от травы. Хотелось спать, но я не решался из боязни всяких зверей и насекомых, которых здесь было множество; они искали теплого уголка, куда им можно было заползти.

В половине одиннадцатого вечера послышалось на передовой позиции продолжительное «ура», прошла минута, и раздалось в том же направлении пять-шесть одиночных выстрелов; затем все стихло. Чтобы могло это значить? Я недоумевал. При внезапном нападении в штыки ночью и защищающиеся, и нападающие после первой минуты столкновения открывают огонь, нельзя же покончить сразу в молчок со всеми.

Через час опять послышались одиночные выстрелы впереди, 2-я сотня оседлала коней. Понемногу огонь стихал и на биваке все успокоились, но ненадолго: вдруг началась пальба позади нас из-за деревни Фындяпу, — пули летели мимо нас. Неужели неприятель зашел нам в тыл? Все встрепенулись, — загрохотали обозы, стали поспешно вьючить лошадей, люди надевали амуницию. Прошло несколько минут, — выстрелы не повторялись. Были посланы разъезды, чтобы узнать, в чем дело. Не дожидаясь объяснения причин тревоги, я завернулся в бурку и заснул.

22 августа. Занятая мною фанза была всего в ста саженях от бивака, но так как она за рекою, то нужно было ехать туда верхом. По утрам я ездил в фанзу брать ванну. От коменданта я узнал, что ночью по нашему биваку стреляли «карапеты» — так прозывали солдаты дагестанцев и других горцев. Зачем они стреляли, комендант не мог выяснить; он предполагал, что они гнались за китайцами и пустили им вслед несколько выстрелов. О том, что происходило на передовой позиции, ему не было еще известно.

Так как в случае ночной тревоги придется вести части на передовую позицию, то я поехал туда днем, чтобы ознакомиться с нею, пока было светло. Это было узкое плато, тянущееся параллельно линии гор, занятых неприятелем, от которых он отделялся волнообразной долиной. Позади плато, в лощине, стояла наша скорострельная батарея, уже отличившаяся в предыдущих боях; от нее был выставлен на позиции один взвод под прикрытием заставы Оровайского резервного полка. Это в этом полку была тревога сегодня ночью: рота пошла на ура на своих, но все обошлось довольно благополучно, были только легкие поранения штыками, более серьезно были ранены ими же во время перестрелки два казака Аргунского полка.

Перед вечером раздалась перестрелка впереди нашего правого фланга, по направлению к Янтаю. Сначала слышались одиночные ружейные выстрелы, потом залпы и пачки; прошло полчаса, и заговорили пушки — громкие, звучные раскаты наших полевых скорострелок и резкие звуки японских горных орудий. Бой усиливался, стреляли, казалось, недалеко от нас. Когда стемнело, послышалась пальба на наших аванпостах: то стреляли по неприятельским разъездам из отряда, стоявшего впереди нас.

Добрейший барон Корф сжалился надо мной и уступил мне свою походную кровать, я заснул как убитый. В полночь, однако, я был разбужен пальбою у Янтая, достигшей апогея. Жутко было думать о том, что переживали там участники боя, а вместе с тем было что-то величественное в этой ужасной грозе, созданной человечеством, гордившимся своим прогрессом и цивилизацией. В этой смертельной буре была красота и поэзия.

Кончился бой, а на небе, как эхо, началась другая гроза, столь же величественная, как первая, но она благотворна и не требует человеческих жертв.

23 августа. Я выспался превосходно. Все было тихо кругом. Ночной бой казался сном, улетучившимся с наступлением дня.

От командующего полком я получил следующее предписание: «№ 324. Вследствие распоряжения штаба дивизии, предлагаю вам не позже 11 часов отправиться с двумя сотнями (2-й и 6-й) на рекогносцировку в направлении Копи-Янтай через деревню Иншутунь, где в боковом отряде стоит сотня аргунцев. Копи-Янтай и Санцзяцзы заняты противником; дивизия Самсонова[86] вчера была в Яопу (пять верст на северо-запад от копей). Вам с сотнями постараться определить положение ближайших частей противника и его силы. К вечеру обязательно прислать срочное донесение начальнику отряда. Рекогносцировка должна быть закончена не позднее завтрашнего дня, если не успеете сегодня. Войсковой старшина Трухин».

Я отправился в штаб дивизии за инструкциями. Генерал Любавин передал мне, что, в виду донесения командира 6-й Аргунской сотни есаула Полякова о движении на север неприятельского отряда в боевом порядке, он поручает мне взять четыре сотни Нерчинского полка и два орудия, проследить движение этого отряда и, если бы он действительно угрожал нашему тылу, вступить с ним в бой, отступая по направлению к нашему биваку и донося обо всем ему.

Узнав от казака, привезшего донесение Полякова, что одна речка настолько разлилась, что приходилось переправляться вплавь, я от артиллерии отказался, — без орудий мы могли быть гораздо подвижнее.

Чтобы не терять времени, я приказал хорунжему Жеребкову идти передовым разъездом, узнать от есаула Полякова о положении дела и произвести рекогносцировку в сторону неприятеля. Мы шли следом за ним.

6-я Аргунская сотня стояла в семи верстах на юго-восток от Фындяпу. Поляков передал мне, что сегодня утром на высотах, верстах в двух к югу, появились японцы кучками от десяти до двадцати человек, всего около сотни; они ходили взад и вперед, вверх и вниз, как будто делали измерения, а наверху работали. Поляков предполагал, что они рыли окопы для батареи и прикрытия.

Оглядев местность, я нашел, что движение значительного неприятельского отряда вправо от занимаемой позиции незамеченным быть не может, — движение же влево, по сплошному морю гаоляна, за деревнями и лесами, разбросанными по долине, могло быть произведено совершенно незаметно для самого бдительного и зоркого наблюдателя. Поэтому я отправил князя Меликова со 2-й и 6-й сотнями назад по дороге на Фындяпу для занятия круглой сопки, стоявшей одиноко среди равнины, откуда открывался обширный кругозор. Меликов должен был предупредить меня о движении неприятеля в эту сторону и, если оказалось бы нужным, прикрывать мое отступление. Хорунжего Жеребкова я послал осмотреть высоты, на которых утром показывались японцы; для этого ему [было] велено заехать в тыл позиции, чтобы не подвергаться напрасно выстрелам. Сам я поднялся на сопку, где стоял казачий пост. С вершины сопки была видна вся равнина от Ляояна до Мукдена. Ляоян был объят пламенем. Густой черный дым поднимался над деревнею прямо к западу, вероятно, горели склады. Движения войск не было заметно, но от времени до времени раздавались глухие орудийные выстрелы. Те высоты, где были видны японцы, много ниже сопки, на которой я находился; теперь там одни только манзы. Внизу подо мною китайцы спешно сгоняли стада скота.

Я спустился и приказал готовиться 4-й и 5-й сотням. Разъезды вернулись и доложили, что на противоположных высотах японцев не было; мы это знали раньше, потому что видели казаков, выезжавших на гребень высот. Я отправился сам туда с сотнями. Дозоры были высланы вперед и в стороны для освещения местности; меня в особенности интересовал лесок, сзади которого был виден дым, исчезнувший, как только мы появились на горе. Справа послышалось три ружейных выстрела; вернувшийся разъезд доложил, что выстрелы были слышны близко, но стреляли не по ним. Казакам было приказано не показываться, а я с офицерами поднялся на гребень горы, откуда открывался второй ряд высот, которые, судя по карте, находились впереди деревни Санцзяцзы, занятой японцами. Только что мы залегли за камнями и навели бинокли в сторону высот, из-за леса стали выходить японцы, одетые в хаки с белыми штиблетами[87]. Расстояние до них было не более полутора верст. Японцы становились примерно в пятидесяти шагах один от другого, заняли они протяжение около версты, — это было густое сторожевое охранение, но они, очевидно, не подозревали о близости русских, так как становились совершенно открыто и не высылали патрулей вперед.

Одну минуту я подумал спешить сотни, подвести сюда и дать по японцам залп, — какой переполох мы им учинили бы! Было очень заманчиво, да как посмотрело бы на это начальство? Моя задача была определить местонахождение и намерения неприятеля, а не обнаруживать себя без надобности и не вызывать его на проявление усиленной деятельности в этом районе, где пути к Мукдену не защищались никем. Моя задача была выполнена: мне было точно известно, что из Санцзяцзы неприятель вперед не продвигался и, вероятно, не намеревался в близком будущем переходить в наступление, так как этому предшествует обыкновенно посылка вперед разъездов и рекогносцировочных отрядов, что не было замечено. Я оставил один взвод для наблюдения за неприятелем до наступления темноты, остальные части повел в обратный путь. Небо заволокло грозовыми тучами, ночь настала быстро, молния беспрерывно прорезывала темноту и ослепляла настолько, что мешала ориентироваться. Пошел крупный дождь. Справа показалась профиль сопки, за которой должны были находиться арьергардные сотни. Послышался оклик: «Кто идет?» Мы подошли к заставе 6-й сотни у выхода в небольшую разоренную деревню, из которой жители бежали. Проводник из заставы повел нас на стоянку 2-й и 6-й сотен; побродили мы по гаоляну, через канавы и лужи грязи, добрались до площадки, где стояли сотни, но теперь их там не было; среди потоптанного поля виднелись только кучки золы от догоравших костров. Я послал разыскать 2-ю и 6-ю сотню; в ожидании их мы отошли к деревушке и вошли в фанзу, казавшуюся менее разоренною. Нам представилась картина полного разрушения — ящики и сундуки были взломаны, всякая рухлядь была разбросана по полу и на канах, грязь, пыль невообразимая. Мой трубач расчистил нам место на кане, развел огонь в очаге и собирался заварить чай, но воды не оказалось — казаки колодца не нашли, в речке вода от ливня была так взмучена, что не годилась для питья, а ту, которую нашли в чанах, я не позволил брать, потому что эти чаны китайцы никогда не чистили, и на дне накоплялся густой вонючий слой грязи.

Обшаривая нашу фанзу, казаки нашли немного яиц и стали варить их в чане. Кроме моего трубача, ни один из них не подумал предложить яйцо голодным офицерам — сердечность тоже требует некоторой культуры, а у забайкальцев она проявляется довольно слабо. У меня было с собой несколько коробок самосогревающихся немецких консервов, и я их предложил офицерам.

Прибыл к нам в фанзу корнет Павлоградского полка с разъездом от генерала Самсонова. Он рассказал нам о бегстве с Янтайских позиций 54-й резервной дивизии генерала Орлова[88], о том, что кавалерийские офицеры подошедшего 1-го Сибирского корпуса стали во главе разрозненных частей этой дивизии и повели их вперед. Генерал Куропаткин отошел от станции Янтай к Шахэ[89].

Гроза прекратилась. Мы выступили, имея в авангарде 4-ю сотню есаула Бодиско; 2-я и 6-я сотни шли вслед за нами. Скоро авангард остановился — мы заблудились и не знали, куда идти. Я вызвал вперед 2-ю сотню, командир которой князь Меликов хвалился, что он ночью видит хорошо, а его Николай зрячий как кошка, и для него все равно, что день, что ночь. Повел нас Николай, прошли полчаса и остановились — Николай тоже потерял дорогу. Князь Меликов сказал, что мы шли не туда, что нужно было взять вправо, — свернули мы вправо, пошли по гаоляновому полю, но на дорогу не вышли. Послышались сбоку голоса: «Вот дорога», идем по этому направлению, потом повернули назад, а дороги все нет.

Прошли мы уже более двух часов, когда показался впереди огонек, — вероятно, бивак, но наш ли это или неприятельский? В просвете между тучами я заметил группу звезд, схожую с тою, что мы видели перед собою, когда выходили из деревни; я полагал поэтому, что огни были наши, но князь Меликов был уверен, что в этом направлении неприятель, и мы повернули назад. Плутали мы долго и, наконец, подошли к реке, а за рекою вдали опять огонек и над ним знакомое мне созвездие, — очевидно, это тот самый огонь, который мы видели раньше. Сомнение теперь в том, что, идя на рекогносцировку, мы через реку не переходили, значит, это не может быть огнем на нашем биваке. Мы остановились, а Николай и урядник 2-й сотни Петров переправились через реку и отправились на разведку. Мы, собственно, не знали, кого нам следовало более остерегаться — японцев или оровайцев[90]: последние открывали огонь без разбору по всем, кто появлялся впереди их сторожевого охранения. Аргунцы уже поплатились за свою неосторожность.

За рекою послышались крики: «Сюда, сюда!», и мы все переправились и последовали за Петровым и Николаем, которые привели нас на бивак 1-го Читинского пехотного полка, только что прибывшего и расположившегося на правом берегу реки у Фындяпу против нашего бивака. Этим объяснялось появление бивачных огней за рекой.

Голодному и усталому плутать ночью, конечно, невесело, но на этот раз меня забавляло то, что осуждавшие строго мою слепоту в ночную пору не оказались особенно зрячими и заблудились так же постыдно, как заблудился бы я.

24 августа. Донесение генералу Любавину я отправил вчера вечером, сегодня я дополнил эти сведения и указал, на исправленной мною двухверстной карте, место нахождения неприятеля. Генерал остался доволен исполнением задачи.

Ординарец генерала Куропаткина, хорунжий Ладыженский, привез приказание нашей бригаде идти на Фаншен, в 25 верстах к востоку от Фындяпу, на перекрестке дорог в Фушун и Фалин, с обязательством охранять перевал Гоутулинь.

25 августа. С шести часов утра генерал Любавин производил смотр ста двадцати забайкальским казакам, присланным из Читы для укомплектования Нерчинского и Аргунского полков. Их привел из Харбина сотник Бобровский. Бригада выступила в семь часов утра. Пепино очень жалел, что мы удалились от пехоты, где каждый вечер играл хороший оркестр.

Пройдя верст 25, после небольшого привала мы спустились в широкую долину, пересекли ее и очутились в маленькой деревушке из трех фанз, которую проводник и жители называли Фаншеном, утверждая, что другого Фаншена нет. Отряда Иолшина здесь не было, бригаде разместиться было негде. Решено идти по долине к северу. Следов Иолшина не было нигде. Пройдя верст двенадцать, мы увидели в стороне довольно просторную деревню Чуцзячунгоу, где остановились на ночлег, выслав разъезды для розыска Иолшина.

Субалтерн-офицеры[91] были вызваны в штаб дивизии, чтобы тянуть жребий, кому идти в разъезд в сторону неприятеля.

Мне досталась маленькая, но чистая фанза, служившая школою; я пригласил поместиться со мною Жеребкова и Ладыженского.

Ночью в сторожевом охранении была перестрелка, вероятно, с хунхузами.

26 августа. Ночи делаются холодными, днем гроза с проливным дождем. Иолшина пока не разыскали; неизвестно, где вошедшие в состав нашего отряда дагестанцы и пехота с артиллерией.

27 августа. Иолшин, наконец, нашелся; он уверял, что есть другой Фаншен, где он расположил свои сотни, верстах в пятнадцати к северо-западу от нашей деревни.

Генерал потребовал меня для разъяснения, каким путем я следовал, когда отступал от Санцзяцзы 19 августа. Я указал на карте, что мой отряд шел с юга на север по долине, параллельной той, где мы находились теперь, верстах в трех к востоку. Завтра отряд должен был отойти назад к деревне Тиндяйю.

Я получил предписание: «№ 1304. Завтра с двумя сотнями вы должны выступить в семь часов утра для занятия Иншоупуцзы. Занимая эту деревню, наблюдайте и охраняйте пути на Далин и Каутулин: впереди вас, под перевалом Каутулина, стоит 4-я сотня 2-го Нерчинского полка. Установите связь посредством разъездов с отрядом генерала Петерова[92] у Далинского перевала.

Поддерживайте связь с 4-й сотней вашего полка, посылая туда через день разъезды; через день будет приходить от него разъезд к вам. Установите связь со мной в Тиндяйю. Срочные донесения один раз в сутки утром. Донесите, когда прибудете в деревню Иншоупуцзы. Около деревни Шанханачжа будет стоять войсковой старшина Хрулев с двумя сотнями 2-го Аргунского полка. Генерал-майор Любавин».

28 августа. Ясный день. В авангарде шла первая сотня, не выслав дозоров далеко вперед и боковых по сопкам; пришлось сотню остановить и принять охранные меры. В этом отношении 2-я сотня князя Меликова могла служить образцом: когда она бывала в авангарде, отряд мог быть совершенно спокоен, — по сопкам впереди и с боков на большом расстоянии, виднелись дозоры, от которых ничто не оставалось незамеченным. А вместе с тем в этой сотне было до 16 рядов во взводах и меньше сбитых спин, чем во всех остальных сотнях бригады. Это происходило оттого, что командир сотни был сам горец и знал, что можно было требовать от всадника и его коня.

В юго-восточном направлении послышалась редкая ружейная перестрелка, скоро прекратившаяся; мы подумали, что встретился один из наших разъездов с хунхузами.

Перевалив через сопку, мы вышли в широкую долину с протекавшей небольшой речкой; деревня Иншоупуцзы была верстах в двух к северу. Сотни расположились по фанзам на северной и западной окраинах деревни, пробив отверстия в глинобитных оградах для свободного выхода к сборному пункту позади нашего расположения. Я занял фанзу, в которой мы остановились, когда отступали от Санцзяцзы. Теперь она чистая и опрятная, даже бумага не порвана в окнах; с тех пор, что я в Маньчжурии, я ни разу еще не жил в таком роскошном помещении, а когда стояли здесь офицеры со своими вестовыми, то фанзу так загрязнили сразу, что я не заметил, как содержали ее хозяева-манзы.

Первым делом было принять горячую ванну. Пепино в восторге: имелась баранина, куры, яйца, мука, разнообразные овощи, — можно составлять самые причудливые меню.

Прибыл ко мне хорунжий граф Бенингсен с разъездом из Мацзюнданя; он говорил, что там был этапный пункт и стоял обоз при полутора рот пехоты от Мукденского отряда.

От командира 4-й сотни, есаула Бодиско, из деревни Пацзяцзы я получил донесение: «Хунхузы вчера с 4-х до 7-ми вечера беспокоили меня. Сегодня утром опять начали с ними перестрелку. Одной сотней сильно ослаблен постом в полутора версте на перевале, ничего не могу сделать. Может быть, вы можете послать сотню, чтобы общими силами отогнать их? Они очень близко от занимаемой мною деревни. Есаул Бодиско».

Я сейчас же отослал это донесение генералу Любавину, но едва ли он согласится послать вторую сотню, чтобы пугнуть хунхузов; с ними могли бы справиться меньшие силы, хотя, конечно, сильно утомляет постоянно напряженное состояние.

Из Далина прибыл с разъездом 10-го Оренбургского казачьего полка хорунжий Шпицберг. Он передал мне о распределении среднего авангарда Мукденского отряда под начальством генерала Петерова. На Далинском перевале — 1-я рота и шесть казаков; на Тунхаулинском перевале — полроты и шесть казаков; главные силы, под начальством генерала Петерова — три батальона Мокшанского полка, рота Читинского пехотного полка и сотня 20-го Оренбургского казачьего полка в деревне Санляйю, в 28 верстах от Иншоупуцзы. В их отряде опасались быть отрезанными неприятелем у Мацзюнданя.

29 августа. Было пасмурно. От Бодиско получено донесение: «Моя сотня сменена сегодня 6-й сотней князя Джандиери. Все спокойно, только хунхузы нахально беспокоят. Есаул Б[одиско]».

От командира 1-й сотни, есаула Аничкова, я получил рапорт о болезни. Доктор Терешкович говорит, что у него сильное нервное расстройство и что ему надо уехать в продолжительный отпуск. Очень жаль потерять хорошего офицера (он уехал в Россию и более в армию не возвращался). Филиппов вступил в командование 1-й сотней в три часа, а в пять было получено предписание Трухина отправить его немедленно в полк для принятия 4-й сотни от заболевшего есаула Бодиско. В 1-й сотне не было более офицеров, во 2-й два — отрешенный от командования сотней (за отступление в Мукден) есаул Шаншиев и прапорщик запаса барон Корф. Я назначил временно командовать сотнею Шаншиева и об этом донес командующему полком и начальнику отряда генералу Любавину. Мы во всякую минуту должны были быть готовы отразить нападение неприятеля, и оставлять сотню без командира, даже на одну ночь, не было возможности.

От генерала Петерова получено донесение генералу Любавину, что неприятель отступает по всей линии. Предлагает мне связь с Далином через Тунхаулинский перевал.

Из штаба отряда получено следующее сообщение: «№ 1309. Штаб отряда перешел к биваку пехоты в деревню Тиндяйю. Аргунцы и нерчинцы с 4-й конно-горной батареей в полторы версты дальше по дороге к Фушуну. Дагестанцы завтра пойдут к отряду генерала Петерова (согласно приказанию начальника полевого штаба). У есаула Бодиско изредка перестрелка с хунхузами, сегодня его сменит Джандиери. Разъезд Бобровского все еще не вернулся. Сообщаю секретные слова, общие для всего нашего отряда: августа 28-го — отзыв — Александрия; пропуск — Антапка. 29-го — отзыв — Бобруйск; пропуск — Бомба. 30-го — отзыв — Венев; пропуск — Винтовка. 21-го — отзыв — Георгиевск; пропуск — Гвоздь. Капитан Шнабель».

30 августа. Солнечный теплый день. Получил предписание из штаба отряда: «№ 1417. Начальник отряда приказал сообщить вам, что назначение сотенного командира вместо временно выбывшего есть чисто полковое дело. Во всяком случае, есаул Шаншиев как устраненный от командования сотнею дисциплинарным порядком сотни получить не может. Капитан Шнабель».

Оттого-то я и донес начальнику отряда о временном назначении мною есаула Шаншиева за неимением другого офицера.

Тотчас по получении мною этого предписания явился ко мне возвратившийся из полка Филиппов с следующим предписанием командующего полком: «№ 336. Предлагаю вам немедленно допустить во временное командование 1-й сотней подъесаула Филиппова, а есаулу Шаншиеву сегодня же явиться в штаб полка, так как он назначен временно исполняющим должность заведывающего хозяйством в полку. Командующий полком войсковой старшина Трухин».

Итак, я получил «реприманд»[93] за то, что, не имея другого офицера, я назначил временно командовать сотней отстраненного от должности офицера, а его в то же время назначают на высшую должность, занимаемую обыкновенно штаб-офицером, помощником командира полка.

Было часов одиннадцать утра, когда въехали ко мне во двор командир дагестанцев Хан Нахичеванский, подполковник Бюнтинг и князь Туманов; они остались у меня завтракать. Пепино был предупрежден вовремя и, кажется, не осрамился. Дагестанцы и их командир успели уже отличиться не раз. Их можно было скорее упрекнуть в том, что они были слишком храбры, подъезжали открыто к неприятелю на близкое расстояние и потому несли большие потери. Русским офицерам, не знавшим их языка, было трудно ими управлять.

31 августа.

Донесение князя Джандиери: «№ 147, Пацзяцзы. С 6 часов утра до 8 вечера 30 августа вел перестрелку с хунхузами, поэтому не имел возможности выслать разъезд для связи. 29 августа в пять часов пополудни, ко мне приехали два офицерских разъезда Сибирского казачьего полка, отряда генерала Самсонова, которые были окружены японцами выше деревни Чансичжай, в 1 версте на юго-запад от занимаемой мною позиции на перевале. Офицеры с частью казаков пробились и случайно вышли на меня. 18 казаков у них не хватает. Вчера китайцы привезли ко мне двух из 18 казаков, один из них ранен в пах, но легко; отправили обоих в отряд. У войскового старшины Хрулева в деревне Шанхайначжа китайцы показали, что две роты японской пехоты занимают перевал Уанфулин. Противник продвинулся к северу до деревни Суншуцзуйцзы».

Разъезд 10-го Оренбургского казачьего полка привез от генерала Петерова донесение генералу Любавину: «В штаб отряда, через Иншоупуцзы № 7. Бивак при Солунью. 31 августа.

Неприятель занимает передовыми частями Бейлинпуцзы, Цинхечен и дорогу южнее Мацзяцзы. В вышеозначенных местах стану в соприкосновение с противником. Ввиду чего ваш отряд стоит у меня в тылу уступом. Прошу выдвинуть охранительные части на высоту Далина и войти в связь с двумя сотнями дагестанцев, которые завтра, 1 сентября, станут вблизи Сыдаохецзы. Дагестанский полк прибыл в составе пяти сотен. Генерал-майор Петеров».

От генерала Любавина получил предписание: «№ 1335 Фаншин. Наш отряд завтра наступает на Баньюпузы. Сегодня получена бумага от начальника полевого штаба, в которой сообщается, что в штабе армии имеются сведения о назначавшемся передвижении японцев мелкими частями к востоку. Опасаясь этого и желая своевременно открыть это движение, командующий армией призывает конницу к самоотверженной и энергичной деятельности для раскрытия этого. На ваши сотни, как фланговые нашего отряда, возлагается освещение нашего крайнего левого фланга. Продвиньтесь верст на десять на юг или юго-восток. Изберите удобный пункт для наблюдения и высылайте оттуда разъезды для разведки. Более точных указаний, к сожалению, дать не могу, так как не имеется хороших карт; может быть, этими пунктами будет перевал Каутулин. Кроме того, немедленно вышлите офицеров (или хороший урядничий разъезд) на Санцзяцзы (на Тайцзыхэ) с целью определить, не продвинулись ли на эту дорогу к востоку японцы после разведки сотника Бобровского. Пусть разведает к Уйянньину и вернется той же дорогой, хорошенько расспросив китайцев о положении дела вниз и вверх по реке. Держите связь с нами через Фаншин. О результатах завтрашнего дня сообщим. Генерал-майор Любавин».

Мне было нелегко от того, что предложенная мне пилюля была позолочена: заниматься разведочной службой, когда другие идут в бой, было очень обидно! Я был зол и ответил отказом, когда подполковник Иолшин просил меня прислать сотню для содействия к поиску против каких-то хунхузов.

1 сентября. Был чудный солнечный день — нервы немного успокоились. Отправил генералу Любавину следующее донесение: «Сейчас выслал два разъезда в Санцзяцзы, один из них сделает разведку в сторону Уйянньина по правому берегу Тайцзыхэ, другой переправится на левый берег и постарается разведать местность от Мицзы и в тылу Уйянньина. Прапорщику запаса барону Корфу с разъездом поручено пройти на юго-восток до Сыдаохецзы, занятого двумя сотнями дагестанцев, исследовать пути, которые сходятся у Иншоупуцзы, и узнать, охраняются ли они кем-нибудь. Четвертый разъезд, направляясь также на юго-восток за хребтом, идущим влево от Каутулина, свернет на юго-запад, дойдет, если, можно, до Уйянньина и вернется другим путем, разведав пространство, совершенно нам незнакомое за неимением хорошей карты. До возвращения барона Корфа остаюсь в Иншоупуцзы, так как не могу избрать удобного пункта для наблюдения за передвижениями неприятеля, пока не получу сведения о путях перевалах через хребет. Войсковой старшина Квитка».

Генерал Петеров писал генералу Любавину: «Неприятель отступил от Цинхечена, дальнейшее его следование неизвестно».

От генерала Любавина получил предписание: «№ 1345. Фаншен. Сегодня или завтра ожидается в отряд генерал-лейтенант Ренненкампф; до его приезда и распоряжения оставайтесь в Иншоупуцзах. Пошлите возможно скорее к Каутулину приказание 6-й сотне присоединиться к отряду, 4-й оставаться у Каутулина и присылать к нам в Фаншен донесения, которых сего дня мы не имели. О противнике новых сведений нет. Движение наше вперед приостановлено до приезда генерал-лейтенанта Ренненкампфа. Генерал-майор Любавин».

2 сентября. Вернулись разъезды и сотни. Они разделились на три части у Санцзяцзы. Вахмистр Матвеев переправился через Тайцзыхэ у Мицзы — неприятеля не было ни в Мицзах, ни в Бейлинпуцзах. Урядник Мосеев переправился у Санцзяцзы, проехал около шести верст на юг по лощине, свернул вправо на гребень невысоких гор и пробрался по направлению к Уйянньину до вершины, откуда было видно, что там происходило: на берегу реки стоял пост из шести японцев, в разных местах деревни был виден дым от костров; по словам китайцев, в Уйянньине было 250 человек пехоты. Вольноопределяющийся Обезьянинов из Санцзяцзы направился к Уйянньину по крутому перевалу, что ближе к реке; спешившись, он поднялся на сопку, откуда видел у деревни заставу в двадцать пять человек, один пост на противоположной сопке, костры в девяти дворах деревни и движущихся пехотинцев. Он думал, что в Унянньине была одна рота. Знакомые вахмистру Матвееву китайцы говорили ему, что в сентябре в Уйянньине стояло 300 человек пехоты, в Бэнсиху — две тысячи пехоты, 240 кавалерии и 12 полевых орудий. Шесть дней тому назад по направлению к Цзянчану прошел правым берегом Тайцзыхэ японский отряд в 2 тысячи человек пехоты, 20 человек кавалерии и 50 лошадей с горным орудием и вьюками; 30 августа отряд в том же составе прошел, как предполагают, в деревню Пинлиншан, близ Цзянчана; при каждом отряде было по десяти китайских арб.

Получил предписание: «№ 1276. Фаншин. Постарайтесь скорее войти в связь с дагестанцами в Сыдаохецзы, выдвинувшись на линию Гоутулин — Сыдаохецзы. О пункте расположения донесите. Полковник Российский».

3 сентября. Донесение генералу Любавину от 3 сентября. «Разъезд для связи с дагестанцами в Сыдаохецзы был выслан мною 1 сентября, о чем я доносил Вашему Превосходительству. Разъезд этот, под командою прапорщика запаса барона Корфа, вернулся вчера вечером, 2 сентября. Выяснилось, что дорог между Каутулином и Сыдаохецзы нет. Тропа, по которой проследовал барон Корф, не пересекала ни одной значительной дороги, идущей от Тайцзыхэ в северном направлении. Поэтому на этом пространстве нет ни одного места, удобного для наблюдения за движением неприятеля, и затруднительно держать связь как с отрядом, так и с дагестанцами. Расстояние между Иншоупуцзы и Сыдаохецзы не менее 50 верст и должно быть столько же между Каутулином и Сыдаохецзами. Высылаю завтра разъезд, который пройдет от Каутулинского перевала по направлению к Сыдаохецзы, и если найдется дорога, по которой можно будет поддерживать связь с отрядом и дагестанцами, а также место, удобное для наблюдения за неприятелем, то я туда передвинусь или перейду туда, куда будет Вами мне точно указано. В[ойсковой] С[таршина] К[витка]».

Мы выступили из Иншоупуцзы и прибыли в одиннадцать часов утра в Пацзяцзы; здесь я ожидал возвращения разъездов, прежде чем решить, где я выберу место стоянки. Только что один из разъездов завернул за сопку, под которой находилась наша деревня, раздались там частые выстрелы. Один казак прискакал обратно, сказав, что по ним стреляли хунхузы и одна лошадь была убита. Через несколько минут вернулись остальные казаки; лошадь была легко ранена в висок и упала, но потом оправилась. Под командою барона Корфа было послано два взвода от 2-й сотни и один взвод от 1-й сотни; чтобы выбить хунхузов, занявших сопку, казаки взобрались на нее верхом и тотчас же началась пальба залпами, на которую хунхузы отвечали ружейным и фальконетным огнем; звук последних гораздо громче ружейного выстрела и гулко отдается в горах, но малодействительный. Подошедший взвод дагестанцев под командою хорунжего Даногуева поднялся тоже на сопку и принял участие в бою. Перестрелка длилась три четверти часа, хунхузы упорно отвечали нашим и не отступали ни на шаг[94]. Тогда взвод 1-й сотни и часть дагестанцев заскакали в обход, и это сейчас же заставило хунхузов бежать по сопкам, бросив два фальконета и одно ружье; на месте, где они защищались, были найдены бочонок с порохом, патроны и зарезанный баран — мы помешали им пообедать. Китайцы нам сказали потом, что в лесу они нашли трупы двух убитых нами хунхузов.

Я получил предписание: «№ 1356. Фаншин. Начальник дивизии приказал Вам продвинуться через перевал Каутулин далее к югу — юго-востоку и остановиться у деревни Хуанлин, ведя оттуда разведку на юг и юго-восток и войдя в связь с дагестанцами у Сыдаохецзы. Завтра, 4-го, наш отряд произведет усиленную рекогносцировку к Баньюпуза. Три нерчинские сотни пойдут по дороге, которая идет между путем наступления отряда и дорогою, на которой стоите Вы.

Путь трех нерчинских сотен пойдет через деревню Табачоу — Хуинлинза — Чудяпуза, имея задачей выйти во фланг противнику.

Сотню Бобровского сегодня же вышлите на соединение с полком в деревне Фаншин. Полковник Российский».

Мы сейчас же собрались и выступили. В сумерки я остановил отряд в трех верстах южнее Каутулинского перевала, на перекрестке дорог на Санцзяцзы, Мацзюньдань и к перевалу Уанфулин. Сотни стали биваком в довольно широкой долине под деревьями, на берегу ручья.

Я проехал в китайскую крепость (импань), которая виднелась в глубине узкого ущелья, ведущего к Уанфулинскому перевалу. Внутри обширного двора, огороженного стенами импани с бойницами и башнями по углам, были большие фанзы с трех сторон. Главная фанза находилась в середине, против входа. Она была богато отделана и содержалась в большом порядке и чистоте. Меня встретили на дворе очень любезно человек пятнадцать молодых китайцев, одетых одинаково и очень изящно, один из них был капитан, т. е. начальник. У коновязей стояло несколько хороших лошадей и мулов. Они уверяли, что «ипен и хунхуз мэю». Мне сейчас пришло в голову, что это были хунхузы. Я слыхал, что между ними была своего рода аристократия, поступившая в ряды хунхузов, чтобы бороться против существующего государственного строя. Они обмундированы и обучены, как строевые войска, и воюют против политических врагов, а не занимаются разбоем, как делают обыкновенные хунхузы. Пепино успел подружиться с одним китайцем и купил у него кур и яиц. В то время, как я писал донесение при свете свечей, мне пришли сказать, что китайцы все разбежались и увели лошадей и мулов. Однако скоро вернулся хозяин, я приказал его арестовать и объявил через переводчика, что если ночью будет на нас нападение, я прикажу ему отсечь голову, если же все будет спокойно, то он утром будет свободен. Его отвели на бивак, куда я тоже вернулся.

Бивак при лунном свете был очень живописен. После ужина все офицеры легли спать на бурках вокруг большего дерева.

4 сентября. День был ясный. Хорунжий Даногуев возвращался в свой полк через Мацзюньдань, я ему передал донесение для генерала Петерова.

На западе послышались орудийные выстрелы, начался бой отряда, наступавшего на Баньюпуза. Я проехал на перевал Уанфулин, куда была выставлена с утра застава от 1-й сотни. С вершины перевала открывалась местность, на которой происходил бой, верстах в восьми к западу.

От места расположения заставы дорога спускалась через ущелье в широкую долину, где передвигались наши части; неприятель, заметив их приближение, открыл орудийный огонь. Мы отвечали, и наши шрапнели ломались под высокою сопкою, там, где была, вероятно, позиция под Баньюпузами. Как заманчива картина боя, и как обидно видеть, что происходит вдали, не имея права двинуться с места.

Появление внизу разъезда, направлявшегося к перевалу, дало надежду, что это неприятельский разъезд и нам тоже может предстоять дело, но мы скоро были разочарованы — показались белые лошади, значит, наши, — у японцев белых лошадей не было, потому что они слишком заметны и представляют хорошую цель. Это был разъезд из корпуса генерала Засулича, с двумя офицерами Генерального штаба, искавшими позиции, чтобы удержать натиск неприятеля в случае его перехода в общее наступление.

Явились китайские лазутчики, посланные Меликовым из Иншоупуцзы; они показали, что в Бэнсиху собраны японцами большие склады, преимущественно рису. До девяти тысяч человек эшелонировано от Бэнсиху до Баньюпузы, у них было десять полевых и двенадцать горных орудий. Войска и продовольствие доставлялись с юга.

Палатку, уступленную мне Филипповым, мои вестовые разбили на краю бивака.

5 сентября. Погода испортилась, стал моросить мелкий дождь. Из Главной квартиры прибыл с разъездом сотник Даногуев, брат отбывшего вчера хорунжего. Даногуев имел специальную задачу — производить разведки в тылу у неприятеля.

Горцы из разъезда Даногуева, обшаривая импань, нашли в главной фанзе под каною бочонок в три пуда пороха. Мы его рассыпали и спалили. Хорошо, что Пепино не подумал заготовить очаг под тою каною, — я там сидел и наверно взлетел бы на воздух.

От командующего полком получил известие, что завтра, 6 сентября, прибудет 3-я сотня на смену 2-й; я сейчас предложил командиру 2-й сотни присоединиться к полку. В два часа она выступила, а я с 1-й сотнею переселился в импань, выслав предварительно разъезды в сторону Санцзяцзы и Мацзюньданя. Сторожевое охранение установлено на ближайших сопках, и поддерживалась постоянная связь с заставой у Уанфулина.

На возвращенном мне конверте от донесения, посланного мною в отряд на боевой позиции, Шнабель написал: «Рекогносцировка наша выяснила, что к северу от Баньюпузы, у деревни Худзялин, у японцев сильная позиция. Имели дело с передовыми частями. Раненых около десяти, больше пехоты, шрапнелью. Подступы к главной позиции трудны. Возвращаемся на бивак. Определили 12 орудий. К тем 3–4 тысячам, которые были у Баньюпузы, вчера подошли еще 5 тысяч (так говорят китайцы)».

Показанная на карте деревня Хуанлин, которую мне было приказано занять, состояла из ряда деревушек и хуторов по две и три фанзы, на протяжении 4–5 верст, начиная от места расположения нашего бивака к югу. Я стал биваком на этом месте, потому что оно находилось на перекрестке трех главных путей сообщения, из коих два вели в сторону неприятеля. Подвигаясь вперед, я оставлял у себя в тылу выходы этих путей на долину, ведущую к единственному сообщению с отрядом чрез Каоутулинский перевал; кроме того, размещение казаков по одиноким фанзам раздробило бы наши малые силы, что было бы, конечн, опасным.

6 сентября. Полил обложной дождь. В полдень прибыл подъесаул Вишняков с 3-й сотней. Не имея возможности расположить ее в импани за недостатком места, я приказал Вишнякову вести сотню вниз по долине и занять одну из деревень Хуанлин, где весь отряд мог бы разместиться. В крайнем случае мы стали бы на бивак, хотя в дождливую и холодную пору это могло бы вызвать заболевания, что затруднило бы подвижность летучего отряда; мы имели врача (Терешковича), но никаких средств для оказания помощи заболевшим и эвакуирования их в штаб полка.

В 4 часа пополудни я выступил с 1-й сотней и занял разоренную деревушку напротив расположения 3-й сотни. Было тесно и неудобно; обе деревушки были разбросаны у подножия противоположных цепей гор, куда неприятель мог бы пробраться незамеченным и напасть на нас врасплох, в особенности ночью, когда на бдительность казачьего охранения нельзя было положиться. С нами стал тоже разъезд Даногуева.

Я решил на следующий день передвинуться на юг в большую деревню Чаухуанцзай, где мог бы разместиться вместе весь наш отряд, а сейчас приняты были все доступные нам меры охранения, из которых я считал наиболее действительною отправку одного за другим разъездов. Все лошади, кроме дежурной части, были расседланы.

7 сентября. Я выслал подъесаула Федосеева с разъездом от 3-й сотни для связи с дагестанцами через Санцзяцзы и Бейлинпуцзы. Даногуев со своим разъездом отправился тоже с ним, а я с трубачом сопровождал их до деревни Чаухуанцзай, которую хотел лично осмотреть до перевода туда сотен. Места оказалось более, чем нужно, и я послал обратно трубача с приказанием отряду перейти сюда, а сам остался в кумирне, так как у меня сильно разболелась голова. На мои вопросы, были ли вблизи японцы или хунхузы, жители деревни отвечали «мэю», но я знал, конечно, что им доверяться не следовало. К кумирне стали подходить китайцы, и скоро их набралось более сотни. Я подумал, что, пожалуй, было неосторожно остаться одному в незнакомой деревне, где наверно были хунхузы, как во всем этом районе. Не прошло часа, как ушел отсюда на юг Федосеев и Даногуев, как раздались там выстрелы.

Один бонза прибежал и сказал: «Ипен много, много».

После залпов пошла одиночная стрельба. Прискакал казак с донесением: «Наш разъезд был встречен огнем неприятеля в 8 верстах от Вашего квартирования, убито две лошади. Подъесаул Федосеев».

Так как разъезд отступал, то мне оставалось только ждать его возвращения. Федосеев, вероятно, неверно определил расстояние, — они не успели пройти более пяти верст, и первый залп был слышен не далее; теперь перестрелка приближалась довольно быстро. Скоро подошли разъезды на рысях. Даногуев первый увидел идущую им навстречу по дороге неприятельскую колонну, примерно одну роту, которая скрылась в гаоляне, как только его заметила. Последовала команда и за нею залп по дозорам и разъездам. Убито было только две лошади у передних дозорных, хотя японцы стреляли не далее трехсот шагов. Один из казаков успел снять седельную подушку с убитой лошади и благополучно добежал до своих вместе с другим пострадавшим. Разъезды повернули назад и удалились на рысях; в версте от деревни Чаухуанцзая по ним стреляла с сопок перебежавшая пехотная цепь.

Я послал казака в Хуалин с приказанием сотням собираться и выходить на дорогу к Каутулину.

Когда мы стали отходить, японцы уже забегали вперед по сопкам. Так как позади нас в двухстах саженях долина суживалась, то мы это расстояние прошли рысью, чтобы опередить японцев и не дать им возможности выбить из строя несколько казаков или лошадей.

В Хуалине отряд уже был построен на дороге. Обсудив, что делать, мы решили отойти к Каутулинскому перевалу, потому что только там имелась хорошая оборонительная позиция, а, по-видимому, японцы вели наступление упорно — кроме роты, шедшей по дороге, по обеим сторонам сопок была рассыпана, по крайней мере, еще одна рота; можно было предполагать, что это был авангард отряда, примерно в два или три батальона. Едва ли это были только патрули, потому что японцы не имели обыкновения высылать на дальнее расстояние патрули такой силы, и притом они не идут так открыто и смело, а высылают вперед по сопкам дозоры, подвигающиеся очень медленно.

При отступлении к Каутулину нельзя было оставлять заставы на Уанфулинском перевале, — она, впрочем, и не была более нужна, так как неприятель, наступавший чрез Уанфулин, не мог миновать Каутулинского перевала, находившегося сзади. Послан разъезд для снятия этой заставы, которой я приказал идти к Каутулину замеченною мною во время посещения заставы обходной дорогой, с которой нам не мешало ознакомиться, потому что по ней мог также пробраться неприятель. Федосеева и Даногуева я отослал назад для занятия перевала до нашего прихода и последовал за ними с отрядом. Проходя мимо разоренной деревушки, мы заметили единственного жителя, старого китайца; я обещал ему десять рублей, если он сообщит нам верные сведения о силах и направлении движения японцев. По обеим сторонам сопок были оставлены пешие дозорные, которые должны были не терять из виду неприятеля и отходить только при его наступлении, донося в отряд обо всем, что было замечено, — они были снабжены биноклями и должны были отступать по гребням сопок, где всегда имеются пробитые жителями гор тропы.

На вершине перевала меня встретил войсковой старшина Иолшин и передал, что генерал Ренненкампф послал его, чтобы меня сменить, так как я уже давно в передовом отряде, мне пора дать отдых.

Признаюсь, некстати был мне дан отдых: начиналось интересное дело, которое, мне казалось, я наладил, как следует, и вдруг приходится передавать начальство другому, а самому удалиться. Конечно, генерал Ренненкампф не сделал бы этого распоряжения, если бы был знаком с изменившимися обстоятельствами.

От командующего полком я получил предписание: «№ 372. У Фаншина. На замену Вас командируется войсковой старшина Иолшин. Люди, командированные с войсковым старшиною Иолшиным, будут сопровождать Вас обратно, так как, хотя войсковой старшина Иолшин просил временно их оставить при себе, но я этого не разрешаю. С Вами же должны прибыть казаки, выбранные из 1-й и 3-й сотен в разведочную сотню. Войсковой старшина Трухин».

Я должен был остановиться в Пацзяцзях, пока собирались казаки разведочной сотни. Туда прибыл одновременно со мною сотник 2-го Дагестанского конного полка Колюбакин, бывший конногвардеец, присланный для связи со мною.

Его разъезд попал в засаду полуроты японской пехоты на перевале между Гаолинцзы и Бейлинпуцзы, где в августе я содержал заставу. Был убит один всадник и четыре ранены, две лошади убиты и три ранены. Это давало повод предполагать, что японцы повели наступление по всей линии, как о том предупреждали нас некоторые китайские лазутчики.

Когда собралась моя команда, мы двинулись в путь широким шагом. Не доходя деревни Чуцзячунгоу, где стоял прежде наш отряд, там раздалось несколько выстрелов; я остановился и посмотрел в бинокль, что там происходило: бежали наши солдаты взад и вперед, собирались в кучки, потом опять разбегались, — что это могло значить? Разгадку мы получили в деревне: солдаты охотились за свиньями, которые совсем одичали и не давались в руки; пришлось по ним стрелять.

Я миновал деревню, в которой разместился наш полк, оставив там мои вьюки, и проехал на рысях в штаб дивизии, четыре или пять верст дальше на юг.

Было совсем темно, когда я вошел в фанзу, занятую генералом Ренненкампфом. Он сидел за столом и диктовал донесение капитану Шнабелю. Выслушав меня, он стал диктовать новое донесение с моих слов. Окончив доклад, я вернулся в расположение полка, в занятую мне вестовыми отдельную фанзу. В полку на ночь лошадей не расседлывали, тогда как сам начальник отряда находился впереди.

Ночью было получено приказание из штаба отряда быть готовым к выступлению в 8 часов утра.

8 сентября. В девять часов утра три наши сотни, четыре аргунские и 4-я конно-горная батарея, под начальством генерала Ренненкампфа, выступили по направлению к северу. Начальник дивизии вызвал меня вперед и спросил, может ли артиллерия пройти через перевал у деревни Чуцзятунгоу; я ответил утвердительно и получил приказание вести отряд через Каутулинский перевал на Хуалине.

Пришлось сделать в обратном направлении весь путь, пройденный мною вчера. Я вспомнил, что генерал хотел мне дать продолжительный отдых, вызвавши в отряд; оставляя меня на месте, в Хуалине, пожалуй, предоставил бы более действительный отдых.

В Пацзяцзях мы застали войскового старшину Иолшина с сотнями; он собирался отступать, ввиду полученных от китайцев сведений, что неприятель перешел в наступление. Однако мы перевалили чрез Каутулин, миновали Хуалин и пришли на ночлег в деревню Чаухуанцзай, не встретив японцев, — они отошли назад, вероятно, предупрежденные о движении значительного отряда.

Было холодно и сыро.

Начальник штаба дивизии полковник Российский сказал мне, что он не подозревал, что стоянка моих сотен была так удалена от отряда.

9 сентября. Выступление назначено в 7 часов утра. Было ясное морозное утро, все кругом покрыто инеем. Я прозяб до костей. Наступление назначено по направлению к Каотайцзы. Войсковому старшине Хрулеву было поручено освещать местность к югу, в сторону Санцзяцзы. 5-я Аргунская сотня, разбитая на разъезды, должна была производить разведки путей к западу в районе от Уанфулина до Каотайцзы и прикрывать наш правый фланг.

Мы двинулись сперва на юг по долине, идущей в Санцзяцзы, верстах в трех мы свернули на запад по широкой дороге, среди узкой долины, но, проходя через деревню, от жителей узнали, что дорога дальше не идет, а ближайший путь в Каотайцзы идет через гору. Стали мы подниматься по углубленной тропе на сопку, не очень высокую. С помощью шанцевого инструмента, выданного артиллеристами (своего у казаков не было), казаки расширяли дорогу для орудий и помогали их втаскивать. Спуск был легче, но, тем не менее, потребовалось около двух часов, чтобы перебраться через горы. Дальнейший путь лежал вдоль ручья по совершенно ровной долине, все более и более расширявшейся.

Пройдя около двенадцати верст от перевала, мы подошли к широкой поперечной долине, идущей с юга на север; по ней пролегала дорога из Уйянньина на Баньюпузы. Барон Корф был послан со взводом к Уйянньину, он должен был разведать неприятеля. Мы же свернули на север, не останавливаясь в Каотайцзы.

В авангарде шли 1-я и 4-я Аргунские сотни. Когда мы подходили к деревне Хоэлин, хорунжий Гейзелер, адъютант генерала Ренненкампфа, передал Трухину приказание остановиться за деревнею, а два орудия вытребованы вперед.

Через несколько минут была потребована 1-я головная сотня вперед на позицию, остальные сотни остались за горой. В это время прибыл прапорщик запаса барон Корф, доложивший генералу, что, подходя к Уйянньину, он был обстрелян передовыми частями с сопок. Ему было приказано вернуться назад и удержать во что бы то ни стало поворот долины к востоку на пути нашего отступления. Я просил командующего полком дать Корфу еще один взвод ввиду важности возложенного на него поручения, но он не согласился, так как на это не было особого приказания начальства.

Наш авангард уже завязал перестрелку с неприятельской заставой. Сотник Рыжков стрелял из винтовки по двум японским офицерам на близком расстоянии, но промахнулся. Японцы были, очевидно, застигнуты врасплох — они никак не ожидали, что русские войска могли появиться в тылу и в самом центре их расположения. Встреченные нами неприятельские обозы поворотили назад и бросились наутек. Большое стадо рогатого скота, лошадей и мулов было собрано в одной лощине недалеко от нас; аргунцы пытались ими завладеть, но японцы сильно обстреливали эту лощину, и удалось только Рыжкову захватить доброго коня.

Вдали, на север, были видны палатки; по всем вероятностям, это было бивачное расположение большего неприятельского отряда. Наши горные орудия открыли по ним огонь. Моментально там все закопошилось, войска собирались бегом и шли нам навстречу, другие заходили в сторону, может быть, чтобы поддержать более слабые части или идти нам наперерез. Бой уже длился более часу, потери у японцев были, вероятно, чувствительные, у нас же был убит только один казак Аргунского полка. Оставаться дольше было невозможно. В четыре часа генерал дал приказание Трухину отступать с главными силами и артиллерией, сам же он прикрывал отступление с двумя Аргунскими сотнями и нашей 1-й сотней.

Генерал Ренненкампф замечательно верно определял минуту, когда нужно было уходить, — не слишком рано и не слишком поздно. В первом случае не были бы использованы все средства атаки или обороны и мог быть упущен благоприятный оборот боя, во втором — можно понести напрасные потери без ущерба противнику. Если отступление решено, то следовало его начать прежде, чем неприятель завладеет позицией, с которой он будет громить путь отступления совершенно безнаказанно.

Сегодняшний набег был очень смелый и выполнен блестящим образом: мы прошли вперед и должны были вернуться на протяжении почти двадцати верст вдоль фронта неприятеля. Японские отряды, расположенные по правому берегу Тайцзыхэ от Бэнсиху до Бейлинпуцзы, были соединены телефонною сетью и могли во всякую минуту выдвинуться вперед и заградить нам путь отступления. С другой стороны, от бивака, который мы обстреливали, могли двинуться войска через Уанфулинский перевал и зайти нам в тыл. Достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, в каком положении мог бы очутиться отряд, если бы японцы не потеряли головы. Конница могла бы, конечно, прорваться всюду, но с нами была батарея.

Самое опасное место было перевал, чрез который нам предстояло ночью перевезти орудия. Я сказал Трухину, что было необходимо послать вперед на рысях хоть полсотни, чтобы предупредить занятие перевала неприятелем. Он мне ответил, что без приказания генерала он этого сделать не может.

Генерал Ренненкампф остановился в Каотайцзы, чтобы пропустить назад отряд. Со стороны Уйянньина неприятель потеснил барона Корфа, и, конечно, он с одним взводом удержать его не мог. Филиппов с 1-й сотней был отправлен на его поддержку. Они должны были прикрывать отступление отряда на повороте долины к востоку, там шла довольно оживленная перестрелка. Неприятельские части уже заняли прежнюю нашу позицию и по сопкам двинулись на восток нам наперерез, но отряд успел отойти и был вне выстрелов. Тем не менее, японцы провожали нас залпами, перебегая с сопки на сопку, в течение полутора часов. Последние залпы были такие отдаленные, что мы думали, не вступили ли они в бой с частями соседнего 3-го корпуса.

Подъезжая к перевалу, я принял решение действовать самостоятельно, не дожидая распоряжения начальника. Если только перевал был занят неприятелем, я скомандую «марш — марш» и брошусь на него в атаку с головными сотнями. Его можно было сбить только внезапным натиском, легче также увлечь своих, не дав им опомниться.

Мы тихо поднимались на гору. С минуты на минуту я ждал сверху выстрела и, признаюсь, был разочарован, когда дозорные добрались до вершины, не встреченные огнем. Нет, японцы положительно не умели пользоваться нашими ошибками.

Когда мы спустились в долину, нас обогнал генерал. Приказано было остановиться на ночлег в деревне Чаухуанцзай.

Только что я устроился в отдельной фанзе и приказал снять вьюк, раздались выстрелы на сторожевых постах. Прибежал вестовой, довольно взволнованный: «Ваше высокоблагородие, там залпуют, в сотнях вьюки не снимали, так как прикажете?». Я его послал в штаб дивизии спросить, будут ли расседлывать на ночь. Через несколько минут он вернулся и сказал, что слышал, как генерал сказал своим казакам, чтобы расседлывали, и что мы останемся здесь до утра; это его совершенно успокоило, хотя перестрелка еще продолжалась.

Раз ночью будят генерала и говорят ему, что в передовом охранении тревога, что неприятель наступает. Он ответил: «Пошлите сказать неприятелю, чтобы меня не беспокоил, я хочу спать», — повернулся на другой бок и уснул, а неприятель действительно его не беспокоил до утра.

Я слышал, как казаки говорили: «Когда генерал Ренненкампф ведет отряд, так знаешь, что хоть убьют, то за дело».

Вот какое доверие он сумел внушить своим казакам, и это громадный козырь в руках начальника.

10 сентября. Ночь прошла спокойно. День был солнечный, не так холодно. Мы выступили в обратный путь.

На вершине Каутулина похоронили убитого вчера казака, в присутствии генерала и всех офицеров. Воинские почести отдавали по взводу от Аргунского и Нерчинского полков.

Я воспользовался хорошим расположением духа генерала Ренненкампфа по случаю удавшегося набега, чтобы отпроситься в отпуск на десять дней в Мукден. Мне хотелось повидаться с женой в день ее именин, 17 сентября. Отпуск был мне разрешен, но я не мог выехать, не получив своих вещей из обоза и жалования. Обоз же и канцелярия полка с казначеем ушли назад в пехотный лагерь у Тиндяюй, за ними были посланы казаки со словесным приказанием прибыть немедленно.

11 сентября. Целый день ждал казначея и обоза, прибывших только в пять часов вечера. Казначей Мотыгин не решился ехать по словесному приказанию из опасения попасть в руки неприятеля и прибыл после настойчивого требования командующего полком.

Хотя жалование я требовал за истекшее время, но на это смотрелось в нашем полку чуть ли не как на посягательство на чужую собственность.

12 сентября. Ночь была очень холодная, день был ясный и теплый. Я выступил с казаками и вьючными лошадьми 2-й сотни, идущими в Мукден за провизией. Днем мы сделали двухчасовой привал, а около пяти часов вечера подошли к биваку l-ro Восточно-Сибирского стрелкового Его Величества полка. Попавшийся нам навстречу командир полка, полковник Леш, пригласил меня выпить стакан чаю. Когда я отказался, поблагодарив его, он сказал, что от чаю отказываться нельзя, а он даст нам проводника, который укажет кратчайший путь в Мукден, куда мы прибудем засветло, так как было по прямому направлению не более пятнадцати верст.

Леш мне рассказывал про Ляоянский бой, где отличился его полк: японцы смело шли в атаку, но, встреченные нашей контратакой, бросались на колени, подавая ружья, или поворачивали и бежали назад без оглядки, сбрасывая не только оружие, но и одежду. К сожалению, пленных не брали, а всех прикалывали на месте штыками. Побросано было японцами такое количество оружия, что можно было бы заполнить им арсенал. Слава Богу, снята, наконец, завеса — японцы развенчаны.

Переезжая вброд через Хуньхэ, мы услышали два выстрела — это охотились офицеры за перелетною дичью. Мы к этому не привыкли — у нас охотились только за людьми.

В восемь часов вечера мы вступили в Мукден; казаки остались в городе разыскивать Николая, прибывшего для закупок двумя днями раньше, а я отправился прямо на вокзал.

От коменданта станции узнал, что поезд императрицы Александры Федоровны прибудет завтра утром.

После ужина в вагон-ресторане военных агентов я пошел ночевать, по приглашению Жеребкова и барона Будберга, в барак № 20, отведенный офицерам сборной сотни Дроздовского. Было грязно, пыльно, спать приходилось на полу, потому что не было ни кроватей, ни кан. Было, однако, приятно, что окна застекленные и в бараке тепло.

13 сентября. На вокзале я узнал, что поезд, в котором находилась моя жена, стоял на разъезде в 11 верстах от Мукдена. Я вскочил на тормоз отходившего на север поезда и через двадцать минут увидел дорогие моему сердцу белые вагоны.

14 сентября. Поезд еще стоял на разъезде.

По случаю праздника Крестовоздвиженской общины, к которой принадлежали сестры милосердия этого поезда, на открытом воздухе было отслужено молебствие при хоре сестер, фельдшеров и санитаров. Последние — прекрасные музыканты, по вечерам, в свободное время, они собирались играть на гитарах, мандолинах и балалайках; это были настоящие концерты.

Перед вечером поезд подошел к Мукдену.

Моя жена обедала у генерала Куропаткина. Он ей сказал, что скоро перейдет в наступление, и тогда на

Ренненкампфа будет возложена трудная, но интересная задача.

Вечер мы провели вместе у двух сестер, замужем за адъютантами командующего армией, княгини Урусовой и графини Стейнбок, прибывших из России в собственном вагоне, поставленном с разрешения командующего на запасном пути в его поезде.

15 сентября. Поезд императрицы Александры Федоровны уходил вечером. Получив разрешение коменданта поезда полковника Пешкова, моя жена осталась здесь до следующего рейса и поместилась в купе, любезно предоставленном ей в вагоне княгиней Урусовой и графиней Стейнбок; меня тоже поместили в вагоне. Давно я не испытывал такого удобства.

Вечером наш вагон был прицеплен к вагону командующего, и мы, контрабандой, были увезены смотреть осадные батареи и действие прожектора. Поезд остановился у ветки узкоколейной железной дороги мимо пехотного бивака к осадным батареям. Мы уселись на дрезинах и покатили довольно быстро по уклону, освещенному прожектором.

Батареи были расположены среди гаолянового поля в вырытых углублениях. Наши дамы легко открывали и закрывали замки этих громадных орудий. Я слышал, что на днях будет здесь стоять восемьдесят пять пушек. Они могут посылать снаряды на тринадцать верст, но редко стреляют далее девяти.

Прожектор, установленный на товарном вагоне, бросал две параллельные полосы света: неприятель, появившийся на первой полосе, вызывал внимание обороняющегося, а на второй его уже встречали выстрелами на измеренных вперед дистанциях. Внезапные нападения были невозможны.

О силе света прожектора можно было судить по тому, что производимые опыты были видны войсками в 25 верстах расстояния.

Жаль, что освещение прожектора требовало грузного приспособления и им нельзя было пользоваться в передовых, подвижных отрядах.

На обратном пути командующий зашел пить чай в вагон княгини Урусовой и графини Стейнбок — это был, кажется, первый случай, что он принял приглашение военных дам.

16 сентября. Мы ездили в Мукден на рикшах, чтобы посетить местных антикваров. В Париже можно найти гораздо больший и лучший выбор китайских и японских редкостей и за более сходную цену.

17 сентября. Командующий объявил, что если не будет ожидавшегося наступления японцев, то мы сами перейдем в наступление 21 или 22 сентября.

19 сентября. Был чудный солнечный теплый день.

Я возвращался в отряд через Фушун. Очень кстати в этот же день начальник 9-й пехотной дивизии генерал Кондратович[95] пригласил к себе на завтрак у Фулинской позиции наших милых хозяек с мужьями, княжну Урусову, жену и меня, полковника Плаутина и несколько офицеров штаба командующего. Фулин был в двух верстах в стороне от пути моего следования.

Княгиня Урусова и графиня Стейнбок ехали верхом, а моя жена с княжной Урусовой, тоже сестрой милосердия, на американке[96].

Поднявшись через красивый сосновый бор, мы очутились на открытом плато, где была расположена биваком 9-я пехотная дивизия 1-го Сибирского корпуса. Нас встретил хор музыкантов.

Завтрак был подан в палатке; под нею по бокам было вырыто два хода; таким образом, между ходами образовался стол, у которого можно было сесть, свесивши ноги в углубление; вот как устраивался генерал, а я видел в колесном обозе пехоты китайские столы, кресла и даже шкапы. Немудрено, что полковой обоз вытягивался версты на три, а иногда и более.

Завтрак прошел очень оживленно. Играл прекрасный оркестр. Потом все поехали смотреть императорские могилы; я сопровождал общество до батареи, скрытой в лесу над крутым обрывом, спускавшимся к Хунь-хэ. Впереди, на низине, засеки обращали в сторону неприятеля заостренные ветви срубленных дерев, проволочные заграждения и волчьи ямы делали эту позицию очень сильною; казалось, несдобровать тому, кто сюда сунется.

Я простился с милыми, гостеприимными хозяйками, благодаря которым довелось провести четыре счастливых дня; воспоминание о них даст мне мужество перенести дальнейшие лишения и тягости войны.

Грустная была разлука с женою, но ожидавшееся наступление давало такой подъем духа, что личные чувства было легко заглушить. Я не сомневался, что, наконец, наступит перелом в преследовавших нас невзгодах, и я был счастлив принять участие в боях, в которых будет сокрушен зазнавшийся враг.

Мои вьюки ожидали меня у моста через Хуньхэ, и мы тронулись в обратный путь.

20 сентября. Мы ночевали в деревне, покинутой жителями. В ней помещался пост какого-то резервного пехотного полка, солдаты имели вид невоинственный.

Над Хуньхэ летели многочисленные стаи диких гусей и уток.

В Фушуне мы сделали короткий привал. Это старинная китайская крепость, стены которой не могли бы выдержать ни одного удара современного снаряда.

Перед переправою через Хуньхэ по длинному мосту часовые заставили нас слезть с лошадей. Мы двинулись на юг.

Погода испортилась — стало сразу холодно, полил обложной осенний дождь. Трудно было поверить, что вчера еще было так тепло, как летом.

Под вечер мы подошли к деревушке, не тронутой еще войсками, где мы нашли чистую, даже изящную фанзу, кур и яйца.

21 сентября. Мы проехали через местечко Мацзюн-дань, окруженное лесистыми холмами, уже расцвеченными по-осеннему; были очень живописны при этой яркой окраске крепостные ворота, под которыми протекает горная речка.

Я остановился на минуту поболтать с Шнабелем в штабе дивизии, расположенном в деревне Убаньюпуза.

Наш полк стоял шесть верст дальше — на позиции отряда генерала Петерова у Санлунью. Командующий полком и все офицеры жили в одной фанзе; я нашел пустую фанзу с оборванной бумагой на окнах, которую караул охранял от разгрома; уволив солдат от этой обязанности и дав им на чаек, я приказал Пепино оклеить окна газетами и затопить канны — стало не так неприветливо.

В четыре часа пополудни было молебствие по случаю общего наступления[97].

22 сентября. Отряды генерала Петерова и Любавина выступили одновременно в семь часов утра, но мы пехоту обогнали. Ночью был шторм, а наутро порядочный мороз — все ручьи замерзли. Было скользко подниматься на перевал, который был мне знаком из донесений подполковника Муфеля генералу Любавину, проходивших через мои руки в половине августа. Здесь хунхузы постоянно нападали на посты оренбургских казаков.

Шторм сбил листву, роскошная осенняя окраска исчезла, все сопки приняли хмурый зимний облик.

Пришли мы в Гаолинцзы рано.

Вечером я вышел из своей фанзы в конце деревни и столкнулся за воротами с двумя фигурами, которых в темноте не мог разобрать, — один был очень высокого роста, другой маленький, оба в фуражках не русского образца, с длинными, выступающими козырьками. В первую минуту я подумал, не японские ли это шпионы; они спросили меня что-то на непонятном жаргоне, воображая, что говорили по-русски, и я догадался по выговору, что они англичане, вероятно корреспонденты. Высокий, был американский корреспондент Литль, что по-английски значит — маленький, другой был корреспондент «Нью-Йорк Гералда» — Мак-Куллах. Они очень обрадовались, что могли говорить со мною на своем родном языке.

23 сентября. Мы выступили в 6 часов утра и прибыли в Санцзяцзы в двенадцать. У генерала Ренненкампфа 14 батальонов, 18 сотен и 35 орудий. Его задача — охватить правый фланг неприятеля и занять Бэнсиху. Отряд генерала Любавина — две нерчинские, три аргунские сотни и четыре конно-горных орудия — должен зайти в тыл неприятеля на левом берегу Тайцзыхэ.

Мы узнали, что генерал Ренненкампф был теперь неожиданно подчинен командиру 3-го корпуса — это было очень жаль, потому что успешное выполнение его задачи требовало действий вполне независимых. Последствия этого подчинения уже сказались, — нам было приказано остановиться в Санцзяцзах на два дня, чтобы подравняться с другими войсками, значит, потерять выгоду внезапного нападения на неприятеля и дать ему время приготовиться и получить подкрепления.

24 сентября. По ночам бывают морозы, днем солнце еще греет порядочно. Я занимал крошечную фанзу, но я был в ней один. У меня обедали Литль и Мак-Куллах; они рассказывали, что были раньше в Японии, но оттуда ушли и перебрались к нам, что корреспондентам при японской армии позволялось посылать только те сведения, которые давал им японский полевой штаб. Не так ли следовало и нам поступать?

25 сентября. Китайцы сообщили, что Уйянньин занят неприятелем, сегодня мы должны были его оттуда выбить. Конный отряд генерала Любавина выступил в шесть часов утра и переправился на левый берег Тайцзыхэ, тогда как пехота пошла правым берегом через перевал. Решено атаковать японцев одновременно с двух сторон, для чего наше движение должно быть согласовано с движением отряда генерала Петерова.

Наши сотни шли в голове колонны, в авангарде — 6-я сотня князя Джандиери. У него скоро завязалась перестрелка с передовыми частями неприятеля, которые отступили.

Когда мы вышли на широкую равнину, против Уйянньина, пехота не дошла еще до него версты. Предполагая, что в Уйянньине японцев не было, так как все было там тихо, генерал Любавин приказал есаулу графу Келлеру выехать вперед на рысях с 4-й сотней и занять его, мы следовали за ним. Как только Келлер подъехал к броду, чтобы переправиться в местечко, расположенное на берегу Тайцзыхэ, оттуда и с ближайших сопок посыпались на него выстрелы. Весь конный отряд с артиллерией переправился через реку под сильным ружейным огнем, продвинулся вперед довольно широкой рытвиной, по которой можно было провезти орудия, и вышел позади местечка у крайней околицы; там батарея снялась с передков и открыла частый и очень удачный огонь по сопкам, занятым противником. В это время подошла пехота, Уйянньин был очищен от неприятеля, защищавшего еще довольно упорно ближайшие сопки. Наши пехотные цепи перешли в наступление.

Генерал Петеров, его начальник штаба полковник Беляев, генерал Любавин и мы, штаб-офицеры конного отряда, наблюдали за ходом боя с небольшой кумирни против улицы, ведущей на сопки, по которым двигались атакующие. Японцы участили огонь. Раненых проносили вереницею на перевязочный пункт. Это была решительная минута — чья возьмет. Но тут наша конно-горная батарея, стрелявшая из-за фанзы перекидным огнем, поддержала атаку пехоты, и японцы начали отступать.

Наши потери были исключительно в Мокшанском полку: убит один офицер и один ранен, нижних чинов выбыло из строя около сорока. У нас был убит только один казак 5-й сотни. Несмотря на то что моя лошадь вместе с другими находилась в сравнительно защищенном месте, она была легко задета пулею.

Прекрасно работали наши горнушки — к сожалению, из имевшихся 170 снарядов было израсходовано 96, осталось всего только 74.

Заботкин и я заняли разоренную фанзу, в которой был заготовлен японцами обед из риса и овощей, но они не успели его съесть, — наше появление было неожиданным и атака настолько стремительная, что они бросили на месте боя двух раненых.

Очень симпатичная личность в Мокшанском полку — командир батальона полковник Данильчук, определившийся на службу из отставки по объявлении войны. Он прежде командовал Либавским пехотным полком, выйдя в отставку, он был выбран губернским предводителем дворянства, получил чин действительного статского советника и генеральский орден, а теперь вернулся на службу прежним чином полковника и не командовал даже полком, хотя в первом же деле показал себя храбрым, дельным и распорядительным. Его любили все офицеры и нижние чины за прямоту, сердечность и безукоризненную честность.

26 сентября. Конный отряд выступил чуть свет, опять переправился на левый берег Тайцзыхэ и направился к Бэнсиху. Сегодня аргунцы были в авангарде — одна сотня освещала наш левый фланг по направлению Фанзапуцзы — Сихеян. У деревни Сяогусянцза мы перешли через приток Тайцзыхэ и поднялись на крутой кряж, откуда за рекою был виден верстах в трех Бэнсиху и против него — большой мост на понтонах. Конно-горная батарея снялась с передков и открыла огонь по мосту, который было приказано уничтожить. Две наши шрапнели попали по проходившей через мост пехотной части, но повредить мост не удалось. Впрочем, было получено новое приказание не стрелять более по мосту, вероятно, потому, что мы сами могли им воспользоваться, чтобы занять Бэнсиху.

Между нами и Бэнсиху поднимался второй кряж, под прямым углом к Тайцзыхэ, за которым залегли японцы. Судя по силе огня, их было немного. Выдвинутая вперед и вправо на небольшую возвышенность, охотничья команда начала их обстреливать.

Генерал Любавин все время торопил нас — он послал войскового старшину Хрулева с двумя сотнями аргунцев в обход позиции, занятой неприятелем, в то время как граф Келлер с 5-й Нерчинской сотней, построенной лавою, наступал с фронта.

Японцы бросили эту позицию и отошли на третий кряж против моста, но и там не удержались — они поспешно перешли через мост, преследуемые выстрелами сотни графа Комаровского, занявшей гребень высот в трехстах шагах от уреза реки. Три неприятельские трупа были оставлены неубранными на мосту.

Вдруг за городом поднялись два столба черного дыма, все более и более расширявшиеся, — горели склады риса и других продуктов, о которых нам говорили китайские лазутчики. Видно, японцы не рассчитывали удержать Бэнсиху и подожгли свои запасы.

Мы не сомневались, что будем там ночевать, и обдумывали, какие занять фанзы.

С последней позиции против моста открывалось редкое зрелище. Мы зашли неприятелю в тыл и могли наблюдать за каждым его движением — вся его позиция была у нас как на ладони. Самые удаленные точки его линии обороны были от нас на расстоянии не более двух верст, т. е. на близком пушечном выстреле и почти в районе ружейного выстрела.

Городок лежал в котловине, по обе стороны речки, впадающей в Тайцзыхэ. Сопки окружали его с трех сторон амфитеатром в несколько ярусов, отступавших один за другим и представлявших сильные позиции для обороны; но они теряли всякое значение, если бы серьезный противник занимал нашу позицию, тогда держаться там было бы невозможно.

Влево против занятой нами высоты за рекою поднимался скалистый кряж не далее шестисот шагов от нас. Вправо, вдоль Тайцзыхэ, протянулся целый ряд сопок различного строения, которые японцы упорно защищали шаг за шагом от пехотных частей генерала Экка[98], наступавших вдоль правого берега реки.

Несмотря на то что мы потеряли один день в Санцзяцзах, наше появление в тылу Бэнсиху было для японцев неожиданностью: у них там было не более двух батальонов и два горных орудия, поставленных на седловине перевала ведущего в Уйянньин.

Генерал Любавин со всем конным отрядом находился на последней позиции и приказал доставить туда взвод конно-горной батареи. За невозможностью переехать через второй кряж по узкой и крутой тропе, ей пришлось, вместе с прикрытием — 6-й Нерчинской сотней — обогнуть этот кряж у реки под ружейными выстрелами неприятеля на близкой дистанции, но потерь у нее не было.

Огонь был открыт по двум неприятельским орудиям на перевале — они стояли к нам тылом, так как стреляли по атаковавшим их с северо-востока нашим войскам. Немного ниже, позади, стояли запряженные мулами зарядные ящики. Хотя наша шрапнель рвалась, по-видимому, недалеко от цели, она не производила никакого впечатления на артиллерийскую прислугу.

Два раза только, при разрыве снарядов над зарядными ящиками, люди разбежались, но сейчас же сомкнулись опять. Наши снаряды ложились все ближе и ближе, мы напряженно следили за разрывами, ожидая с каждым выстрелом, что будет подбито у них орудие. Но вдруг стрельба у нас прекратилась — оказалось, что все снаряды были расстреляны, да их оставалось только шестнадцать после стрельбы по мосту и отступавшему неприятелю. Без снарядов это были не пушки, а ненужный хлам. Было даже обидно давать им прикрытие для отправления назад. На этот раз при обратном отвозе орудий, был убит пулей казак в 6-й сотне.

Мы оставались на позиции до наступления ночи, бесцельно перестреливаясь со скрытыми в окопах японцами.

Было приказано одной аргунской сотне оставаться в охранении на позиции, остальным отойти на ночлег к двум деревушкам у подножия второго кряжа. В темноте все сотни перепутались и долго бродили по полям, изрытым канавами, не находя пристанища.

Заботкин и я очутились в одной фанзе с офицерами Аргунского полка, потом подъехал к нам генерал Любавин. Иолшин, которому было приказано отвести сотни Нерчинского полка в деревню у берега Тайцзыхэ, тоже прибыл сюда, но для него места на канах более не было, и пришлось лечь на полу.

Разъезды, посланные для исследования путей на юг к Фанцзапуцзы и Сихеяну и для уничтожения телеграфного сообщения, вернулись, не встретив нигде неприятеля, и привезли около 50 саженей телеграфной и телефонной проволоки.

27 сентября. Все части отряда отправились на позицию, пока еще было темно, чтобы не подвергаться обстреливанию неприятеля с ближайших сопок. Генерал Любавин назначил меня на сегодня начальником передовой позиции.

Уже начинало светать, когда я направился к лежавшей в кустарниках над обрывом к Тайцзыхэ цепи. Неприятельские стрелки не зевали и открывали огонь, как только замечали пробиравшихся к цепи людей.

У меня были на правом фланге семнадцать человек охотничьей команды Сретенского пехотного полка с офицером, они были уже обстреляны, на них можно было положиться. Левее их на протяжении более ста пятидесяти сажен залегли аргунцы из сотни есаула Фуса с младшим офицером князем Магаловым.

Со вчерашнего дня картина неприятельского расположения изменилась: очевидно, за ночь к японцам подошли подкрепления, везде кипела лихорадочная деятельность — строились новые окопы; гребни сопок, где вчера виднелись только редкие кучки людей, теперь заняты целыми цепями; резервы, расположенные в котловинах, нам не были видны, но можно было определить почти безошибочно их местонахождения по тем подкреплениям, которые подходили из Бэнсиху и скрывались за какой-нибудь сопкой. Кроме вчерашних двух горных орудий у перевала, другая батарея стреляла на северо-восток левее с вершины сопки на выровненной площадке, которую мы вчера не заметили. Нам было видно четыре орудия, но их, может быть, больше, так как выступавший утес скрывал часть площади, где стояла батарея.

Сейчас за мостом среди снятого гаолянового поля, показалось четыре офицера, как будто они вышли из земли, — там был окоп, так хорошо замаскированный, что с шестисот шагов мы его не могли различить. Офицеры были в черных длинных плащах-дождевиках, так как накрапывал маленький дождик, околыши на фуражках были желтые, сабли пристегнуты снаружи. После короткого разговора один из них стал подниматься на гору, постоянно останавливаясь и направляя бинокль в нашу сторону, другие вернулись в окоп. Если бы у нас были отличные стрелки, мы могли бы сшибить одного или двух офицеров. С тремястами винтовок и с ограниченным количеством патронов, составлявших всю силу нашего отряда вместе с охотничьей командой Сретенского полка, мы не могли предпринять решительных действий против неприятеля. Что было важно, это чтобы мы сохранили занимаемую нами исключительно выгодную позицию до прихода пехоты и артиллерии, которые запоздали уже на целые сутки. Теперь еще нетрудно было бы выбить противника из его расположения, несмотря на подошедшие подкрепления и усиление его позиций новыми батареями и окопами, но надо было торопиться, иначе, быть может, мы потеряем безвозвратно удобную минуту.

Напротив нас, в полугоре, у кумирни развевался флаг Красного Креста, туда приносили раненых для перевязки, некоторые сходили сами, опираясь на ружье или палку, — их было немного, потому что наша артиллерия, стрелявшая из-за сопок перекидным огнем, не обстреливала площадей, а посылала почему-то свои снаряды все в одном направлении, где неприятельских войск не было. Неприятельские цепи стреляли с северо-восточных и восточных гребней гор, а также внизу у правого берега реки, против медленно наступавших частей генерала Петерова. Пальба наших отрядов звучала глухим рокотом из-за гор, и их пули долетали до нас.

Мы жадно вглядывались во все происходившее перед нашими глазами — нельзя было себе представить более редкого и увлекательного зрелища; жаль только, что с нашими слабыми силами мы не могли принять участия в ходе дела.

Я послал следующее донесение генералу Любавину: «Передовая позиция. Вероятно, к противнику подошли за ночь подкрепления. Заняты все сопки, начиная с правой, ближайшей к реке. Сильные резервы в котловинах. Строятся новые окопы. За мостом на пашне из скрытого окопа выходили офицеры, вероятно, штабные. Замечается беспрерывное движение небольших подкреплений ко всем сопкам. Наши снаряды разрываются много правее расположения неприятельских войск — потерь у них мало. В[ойсковой] Ст[аршина] Кв[итка]».

Прибыла к нам на подкрепление 6-я сотня Нерчинского полка; я приказал ей занять гребень высот влево от небольшой выемки против моста до лощины, где проходила дорога от Бэнсиху на Фанзапуцзы, и следить за лесом против нашего левого фланга, за которым мог скрытно пройти неприятель; один взвод аргунской сотни, занимавший эту позицию, был стянут вправо к своим.

Каждого, приходящего или уходящего с передовой позиции, японцы провожали огнем. По шестой сотне, пробежавшей обстреливаемое пространство в рассыпном строе, они стреляли залпами. Так как было приказано беречь патроны и стрелять только по частям, переходившим через мост и атакующим нас, я приказал цепи отползти на сажень назад, оставив впереди наблюдательные посты, чтобы нести меньше потерь.

Вскоре после того, как 6-я сотня заняла позицию, я получил от князя Джандиери донесение, что к мосту подходит из Бэнсиху эскадрон кавалерии, а с сопок спускается к нам пехота. Я отправился на левый фланг, чтобы проверить это донесение, — кавалерия действительно подходила, но потом вернулась назад; куда же делась пехота, спускавшаяся с сопок, неизвестно.

У нас настало небольшое затишье, потому что японцы устремили все свое внимание к отражению наступавшей нашей пехоты. Мы могли теперь свободно разглядывать все, что происходило перед нами, без опасения получить пулю в лоб за любознательность.

Большая часть сопок, занятых неприятелем, имела у вершины крутые, почти отвесные гряды, на которых лепились японцы, пользуясь самыми незначительными выступами скал. Там, где не было места, чтобы сидеть, они стояли, упершись спиною, поджидая минуту, когда атаковавшие подходили к вершине, чтобы сбросить их назад выстрелами, и скатывая на них камни.

Те войска, которые были ближе к нам, имели красные околыши на фуражках и красные канты на мундирах; те, кто были подальше, имели желтый прибор; у всех темно-синие шинели, штаны цвета хаки и белые штиблеты; у запряженных в зарядные ящики и у вьючных мулов со снарядами были видны красные украшения на сбруях и вьючных седлах.

Впереди перестрелка стихла — значит, наша атака была отбита. Вероятно, сейчас японцы примутся за нас, и действительно, не прошло четверти часа, как опять началось расстреливание нашей передовой позиции. Теперь стреляли справа анфиладным огнем с остроконечной сопки. Фусу, Магалову и мне пришлось отодвинуться немного в сторону, так как вокруг нас пули начали срезывать прутья на кустах.

Поглядываешь на солнце, смотришь на часы и удивляешься, как тихо идет время. Это всегда бывает так, когда грозит опасность, а мысли о ней не отвлекаются усиленной деятельностью.

От генерала пришел ко мне казак с приказанием не стрелять, пока неприятель не перейдет в наступление. Стреляли не мы, а японцы, но они были так близко, что трудно было различить, где шла пальба.

Около пяти часов залпы и пальба пачками участились. Мы ожидали атаки с минуты на минуту. Я приказал цепи продвинуться до края обрыва, но никто не шевелился. Меня это страшно рассердило, я вскочил на ноги и крикнул, что заставлю их стоя стрелять. Моя угроза подействовала — вся цепь выдвинулась вперед и по команде своих офицеров открыла тоже огонь залпами. Со стороны неприятеля огонь стал понемногу стихать, у нас тоже был дан отбой.

Перед вечером японцы вторично зачастили пальбу, но на этот раз мы им не отвечали. Когда стемнело, против нас все смолкло; перестрелка продолжалась еще по сопкам, где японцы защищали проходы.

Настала ночь; генерал Любавин прислал мне приказание отвести цепь назад, оставив заставу у кумирни, от которой выставлять наблюдательные посты к мосту и у дороги на Фанзяпуцзы. Мне было разрешено вернуться к отряду, так как моя служба была окончена.

У кумирни меня ожидал трубач Машуров с моей лошадью; он мне передал, что отряд отошел на ночь в деревню Сяогусянцза, за оврагом, и что Заботкин занял для нас хорошую фанзу.

Фанза оказалась действительно прекрасная — бумага на окнах не была продырявлена, каны чистые. Был подан ужин, приготовленный вестовыми, — мне казалось, что я никогда в жизни так вкусно не ел. Я лег спать, удовлетворенный чувством исполненного долга и тем повышенным душевным состоянием, которое меня не покидало в течение дня вследствие лежавшей на мне ответственности.

28 сентября. Пальба не смолкала всю ночь. Два раза после учащенных залпов было слышно отдаленное «ура».

Пепино с моими вьюками оставался в Уйянньине при обозе отряда; я послал за ним вестового, так как наши запасы уже истощились.

Стало светать, когда мы выехали на позицию, и японцы все время провожали нас выстрелами.

На гребне ближайшей сопки, левее моста, человек двадцать работало около вырытой за ночь насыпи, обращенной в нашу сторону, — очевидно, батареи; вот стали подвозить и устанавливать орудия; было доложено генералу Любавину, но он не хотел верить, что это батарея, и говорил, что там работают манзы. С трудом удалось выпросить его разрешения отвести назад коноводов, которые разложили десятка два костров для чаевания в ближайшей пади, шагах в тысяче от новой батареи. В тихое, безветренное утро дым от костров поднимался прямо кверху и указывал точное место нашего расположения. Я сделал кроки расположения неприятеля и его батарей для руководства нашей артиллерии, стрелявшей из-за гор, и передал генералу. Он послал кроки в штаб отряда, но я сомневаюсь, чтобы им воспользовались, зная недоверие штабных к сообщениям строевых офицеров. Несмотря на вчерашнее мое донесение о том, что наши снаряды ложились много правее места расположения резервов, наши батареи стреляли по-прежнему.

Заботкин, которому было поручено отвести коноводов, пропускал их небольшими частями по различным направлениям назад, к более защищенным балкам. Не успели они тронуться, как батарея открыла огонь, посылая бризантные снаряды в ту падь, где дымились еще костры, а затем и по другим падям, как бы нащупывая, где мы находились. Кони, подгоняемые шимозами[99], выказали удивительную резвость — обыкновенно они тянулись на поводу, а теперь их трудно было удержать.

Когда все стали отходить назад, я пошел по тропинке, которая вела через горы к месту, где должны были собраться коноводы. Рано утром было очень свежо, и я надел пальто поверх теплушки (шведской куртки), но теперь солнце стало греть по-летнему и мне было невыносимо жарко. Я остановился в одной лощине, снял с себя шашку и револьвер, сумку с картой, бинокль и начал раздеваться, чтобы надеть пальто поверх блузы; вдруг послышалось приближающееся шипение снаряда, граната ударилась в землю в пяти саженях от меня и разорвалась — поднялся в этом месте воронкообразный сноп черного удушливого дыма, но куда полетели осколки, я не заметил. Положение было довольно глупое — вероятно, за первой гранатой последуют другие, а я разбросал свои вещи на траве и должен был теперь одеваться и пристегивать амуницию, ожидая разрыва шимозы в близком соседстве, а может быть, и на том месте, где я находился. В это время подъехал верхом войсковой старшина Кобылкин и спросил меня, что я тут делал; я крикнул ему, чтобы он скорее уезжал, потому что здесь рвутся снаряды, — он поспешил удалиться.

Вестовой привел мою лошадь; пока я торочил снятую меховую куртку, еще две гранаты разорвались в этой лощине, но в другом конце ее.

Мимо меня проехал князь Магалов с сотней, ему было поручено обрекогносцировать Столовую гору со стороны дороги на Сихеян — Фанзапуцзы. Так как при пяти сотнях в отряде нас было четыре штаб-офицера, не включая командующих полками, то генерал Любавин завел нам очередь для несения службы на передовой позиции: вчера я вступил в первую очередь, сегодня был Иолшин, завтра Заботкин, потом Хрулев. Пользуясь свободой действий, я последовал за сотней Магалова, думая, что мы, может быть, встретимся с неприятельской кавалерией, которую ожидали с юга. Но сотня повернула назад прежде, чем я успел ее догнать, и направилась вдоль северного подножия Столовой горы, преследуемая неприятельскими гранатами с батареи, стрелявшей за рекой. Японцы стреляли метко — их снаряды ложились почти на хвосту нашей колонны, отступавшей крупной рысью все время, пока мы были у нее на виду. Я отстал от сотни Магалова. В одной деревне я примкнул к казакам 3-й Аргунской сотни. Они мне сказали, что потеряли командира сотни, а командующий полком войсковой старшина Кобылкин приказал им идти сюда, перевалить через сопки и присоединиться к отряду. Так как я тоже ехал в отряд, то последовал за ними.

По той стороне сопки нам встретилась сотня 4-го Сибирского казачьего полка, шедшая занимать этот перевал. У казаков смелые, уверенные лица, они большею частью русые; кони у них крепко сложенные, хорошо содержанные; пики короче, но толще, чем у донцов.

Спустившись с перевала, я проехал под кручей, вдоль речки, до деревни Сяогусянцза и оттуда поднялся пешком до той первой позиции, откуда 26 сентября наша конно-горная батарея стреляла по мосту. Теперь там стояла полевая скорострельная полубатарея 26-й артиллерийской бригады, прибывшая сегодня с генералом Самсоновым и его отрядом из девяти сотен сибирских казаков, к сожалению, слишком поздно, потому что нашей передовой позицией уже завладел противник. Батарея была замаскирована в гаоляновом поле и стреляла по мосту. Очевидно, мы потеряли надежду переправиться самим через этот мост, если было решено его уничтожить. Один наш снаряд разорвался над мостом в ту минуту, когда проходила через него рота пехоты — несколько человек упало в воду, вероятно, убитые.

Группа офицеров штаба генерала Самсонова лежала позади батареи в мелком кустарнике, сам генерал Самсонов, еще молодой и молодцеватый офицер Генерального штаба, стоял в стороне у дерева и следил за полетом наших снарядов. Чтобы не выдать неприятелю места расположения батареи, приказано около нее не показываться.

Уничтожить мост батарее не удалось. Она теперь обстреливала окоп под батареей на перевале к Уйянньину; один снаряд попал в середину окопа и там разорвался; сколько было перебито японцев, нам не было видно, видели мы только два трупа, выброшенных кверху взрывом, остальные люди из окопа разбежались.

Жаль, что эту батарею нельзя было установить на занятой нами вчера позиции, где 26-го стрелял конно-горный взвод, — оттуда обстреливался весь тыл неприятельского расположения, отсюда же был виден только его фланг.

Я пошел к бугру на нашем правом фланге, чтобы посмотреть поближе бой в отряде генерала Экка на левом берегу реки; меня в особенности интересовало действие пулемета[100], которого я еще не видал. Стрельба из пулемета напоминала звук работавшей швейной машины — только более шумной. Дорогою я увидел под деревом Фуса и Комаровского, они подозвали меня и предложили кусок сыру, сухарь и глоток мадеры. От такого редкого угощения отказываться нельзя.

На бугре стояли стрелки охотничьей команды, укрываясь за скалами и деревьями, так как пули здесь сыпались густо — не думали ли японцы, что за этой сопкой находились наши резервы?

Напротив, за рекой, стрелки перебегали поодиночке из колонны, стоявшей в резерве за цепью, расположенной на плоском скалистом утесе; эти стрелки собирались у подножия остроконечной сопки, занятой с противоположной стороны японцами.

Когда наших собралось человек шестьдесят, они полезли на сопку. Поднимались они медленно, постоянно останавливаясь, прячась за камнями от фланговых выстрелов с соседних сопок. Удивляло меня, что из общего резерва не было выслано подкрепления, чтобы удержать за собою позицию, когда завладеют ею охотники.

Японцы со своей стороны стали карабкаться к вершине, но они не стреляли, выжидая, пока противник подойдет ближе.

Страшно, жутко было видеть, как горсть смельчаков сбежала почти до вершины, но была остановлена поднявшимися из-за вала японцами, стрелявшими в них в упор. Передние попадали, остальные бросились вниз, увлекая за собою тех, кто не успел подняться. Позади по всему склону лежали неподвижные тела, некоторые упавшие сползали немного и затем застывали в неестественных позах.

Была бы ведена атака более дружно, имей вблизи уступами поддержки, — эта сопка была бы в наших руках, так как японцев, защищавших ее, было не более сотни. Их более и не могло разместиться на том склоне, так он был узок. Еще проще, казалось бы, было обойти ее со стороны реки — тогда защитники вынуждены были бы ее покинуть.

Мой вестовой принес мне вареную курицу и чаю в жестяном чайнике, только он не решался ко мне подойти, — «Уж больно жарко там», — говорил он. Я спустился к нему.

Вестовой рассказал, что приезжал Осип (так казаки звали Пепино) и собирался готовить ужин; выйдя на крыльцо, он ощипывал курицу, но в это время пули стали залетать во двор, впиваясь в стены фанзы, срезая гаоляновую огорожу, посвистывая, как птички. Пепино бросил курицу, сел на лошадь и уехал, говоря: «Моя итальянец, — моя пули не любит». — Казаки хохотали над ним, старались удержать его, но он остаться не захотел и вернулся в Уйянньин.

Пепино был не трус — он не раз выказал хладнокровие под выстрелами, но то, с чем мы уже свыклись, могло на свежего человека произвести ошеломляющее впечатление. Ведь с 26-го мы были все беспрерывно в бою. Когда не были обращены на нас прицельные выстрелы неприятеля и мы непосредственного участия в нем не принимали, то шел бой рядом, перестрелка не умолкала ни днем, ни ночью, стихая на короткое время, чтобы разразиться сейчас же с новою силою. Мы часто находились на продолжении линии огня, и не только неприятельские, но и наши пули к нам залетали, попадая, как это было теперь, в те деревни, в которых мы спокойно ночевали.

Мой вестовой слыхал от казаков 5-й сотни, что в кустах на вчерашней позиции был найден фотографический аппарат, — вероятно, мой, так как я его потерял вчера и очень о том сожалел, не имея возможности сфотографировать интереснейшие события, разыгрывавшиеся перед нами. Я успел только зарисовать в альбом панораму позиций у Бэнсиху и составить подробное кроки.

Вечером, когда я вернулся в фанзу, там шла такая стрельба, точно нас атаковал неприятель. Дело в том, что наша фанза была на краю деревни и как раз на продолжении линии от Бэнсиху к месту боя за обладание остроконечной сопкой. Несмотря на темноту, пальба не уменьшалась.

Было приказано перейти в общее наступление в двенадцать часов ночи, потом это приказание было отменено — назначено наступление в четыре часа утра. Тем не менее, уже с одиннадцати часов вечера шел бой по всей линии. Мало кто выспался в эту ночь.

29 сентября. Было еще темно, когда Заботкин и я отправились пешком на позицию, оставив лошадей под защитою крутого левого берега речки. Идти было недалеко, так как со вчерашнего утра мы были выбиты с первого кряжа и перешли на второй. Бой на сопках кипел с ожесточением — наши немного продвинулись вперед, но остроконечная сопка была все еще в руках японцев.

Наша полубатарея переместилась немного ниже и левее, на край чумизного поля, в вырытые, еще не вполне законченные укрытия.

Под утро подошли к нам на подкрепление четыре сотни 4-го Сибирского казачьего полка и стали правее нашей цепи, до конца кряжа, где было небольшое возвышение. Сюда пришел тоже полковник Плаутин, назначенный в распоряжение генерала Самсонова.

Полубатарея открыла огонь по неприятельским окопам и батареям, обстреливавшим с фланга занятые за ночь нашими пехотными частями передовые позиции. Но вот раздался выстрел с японской батареи на кряже левее моста, снаряд пролетел через наши головы и упал в лощине, между нами и нашей полубатареей, следующий дал перелет, потом они стали ложиться все ближе и ближе, наконец, после залпа шесть гранат разорвались над самой батареей, но, по-видимому, не причинили ей вреда. Она продолжала стрелять по окопам впереди и не отвечала на огонь батареи японцев — она и не могла ее видеть, так как два поперечных хребта скрывали их друг от друга. Если японцы стреляли так метко, то это можно было объяснить тем, что их стрельбою руководили с противоположных сопок, откуда была видна наша батарея — ее выдавала пыль, поднимавшаяся при откате орудий. Возможно также, что расположение нашей батареи было указано неприятелю манзами, приносившими нам воду в деревянных бадьях. Никому не приходило в голову их задержать до окончания боя или, по крайней мере, не позволять им уходить по направлению к противнику.

Ружейный огонь неприятеля с наших прежних позиций все усиливался. К нему подходили подкрепления из Бэнсиху и с юго-востока, т. е. со стороны Сихеяна. Оттуда же показались два эскадрона кавалерии на рослых лошадях темной масти и направились к высотам, тянувшимся от моста до Столовой горы; следом за ними шла пехота. С прибытием новых частей линия огня неприятеля удлинилась и подалась влево, т. е. против нашего левого фланга.

Наш правый фланг был обеспечен от обхода тем, что он был в сфере огня нашей пехоты, по ту сторону

Тайцзыхэ, но с левой стороны; наша позиция примыкала к высокому скалистому хребту, с занятием которого неприятелем мы были бы вынуждены отступать под его фланговым огнем и понесли бы при этом большой урон. Я предложил генералу Любавину стянуть все цепи влево и занять хребет на нашем левом фланге. Он согласился и вместе с тем назначил меня начальником передовой цепи забайкальцев и охотничьей команды, а Плаутина — начальником цепи сибирцев. Я в первый раз видел сибирских казаков в деле, каждый из них глядел смело и внимательно в сторону неприятеля и делал выстрел осмысленно и с уверенностью; к сожалению, забайкальцы 2-й очереди были далеко не так стойки под огнем — многие лежали, отступя от гребня, чтобы укрыться от пуль, и потому не могли видеть, что происходило впереди, и не стреляли прицельно. Я обратил на это внимание сотенных командиров.

В передовой цепи у меня были 5-я и 6-я сотни Нерчинского полка и охотничья команда. 6-ю сотню я послал занять левый хребет. За недостатком патронов приказано стрелять только по верной цели и когда неприятель двинется в атаку.

Японцы громили нашу батарею залпами — сразу разрывалось над нею по шести гранат, но она все держалась; каким-то чудом уцелели прислуга и орудия, были потери только у казаков в прикрытии. Это, однако, так продолжаться не могло, тем более что мы не отвечали на выстрелы противника, не зная точно его расположения. Я послал батарейному командиру кроки с указанием, где находилась неприятельская батарея, но оно могло быть полезно только в том случае, если бы были у нас верные и точные карты. Орудия были откатаны и увезены за деревню Сяогусянцза, откуда они продолжали содействовать наступлению отряда генерала Ренненкампфа.

Покончив с соперником, японская артиллерия накинулась теперь на нас — одна за другой стали рваться их гранаты на узком гребне, который мы занимали. Пачечный ружейный огонь японцев был тоже беспрерывный. Из-за высот, занятых неприятелем, показалась колонна, направлявшаяся к Столовой горе в обход нашего левого фланга. Я приказал графу Келлеру подняться с 5-й сотней на левый хребет и занять позицию левее 6-й сотни.

Генерал Любавин приказал отступать частями до следующих высот, где недавно стояла наша полубатарея.

Начальнику охотничьей команды я приказал выждать, пока японцы начнут спускаться с высот, перейдя в наступление, дать по ним два или три залпа и тогда только отступать, не ожидая моего распоряжения, потому что я сам поднимался на хребет, где мои две сотни будут прикрывать отступление нашего отряда и постараются отбить или задержать обходящую колонну.

В это время на правом берегу Тайцзыхэ бой дошел до страшного ожесточения, залпы обеих сторон сливались вместе и походили на отдаленные раскаты грома. Опять наши пехотные цепи лезли на остроконечную сопку, но сегодня собралось у подножия не менее двух батальонов, а на полугоре стояло три или четыре роты, чтобы поддержать атакующих.

По мере того как я поднимался выше, картина боя раскрывалась передо мною во всю ширь. Мне казалось, что наши как будто подвинулись вперед. Если бы удалось завладеть остроконечной сопкой и удержаться на ней, то резервы обошли бы снизу, со стороны реки, и ударили бы в тыл неприятеля, а затем помогли бы и нам справиться с теснившим нас врагом.

Карабкаясь по крутым скалам, я упал и напорол левую руку на сучок, кровь хлынула ручьем; я подумал, что была перерезана артерия, но подошедший санитар сказал, что рана неопасная; после перевязки я полез дальше и скоро добрался до вершины. Увы, картина боя изменилась не в нашу пользу: солдаты поодиночке сбегали вниз, потом заколебалась и хлынула назад вся цепь, не удержались и те роты, что были в резерве на полугоре. Атака была отбита, наши перешли в отступление, преследуемые жестоким перекрестным огнем японцев со всех ближайших сопок.

Одновременно и против позиции нашего конного отряда японцы перешли в решительное наступление, и она была покинута.

6-я сотня по команде есаула князя Джандиери стреляла залпами по неприятелю, наступавшему с фронта, а сотня есаула графа Келлера отвечала по ту сторону хребта на выстрелы со Столовой горы. Когда нашей позицией внизу завладел неприятель, мы начали отступать по узкому гребню хребта, огибая гряды скал то с одной, то с другой стороны, где только можно было пробраться по едва заметной тропинке не более четверти шириною над отвесными обрывами.

С обеих сторон хребта нас осыпали пулями.

От времени до времени мы останавливались, когда представлялось хорошее укрытие, и давали несколько залпов по двум направлениям. Там, где кончался хребет, и мы должны были спускаться в долину, где ожидали нас коноводы, я остановил сотни. Пользуясь выступающим кряжем, казаки вытянулись в цепь и дали последние три залпа.

Я хотел вести сотни на позицию впереди деревни Сяогусянцза, но она была уже очищена. Генерал Любавин, приказал мне отойти назад с сотнями к возвышенностям, покрытым лесом, где уже строились отступившие части.

Сегодня японцы при наступлении держались следующей тактики: они сгоняли нас с позиции шрапнельным и ружейным огнем, тогда кавалерия выезжала вперед на рысях, занимала покинутую нами позицию и, спешившись, провожала нас выстрелами до прихода своей пехоты. Они проделали успешно этот маневр несколько раз на ряде параллельных высот, в ружейном выстреле один от другого, на которых мы тщетно старались их задержать.

На новой позиции мы тоже не удержались. Японцы упорно преследовали нас артиллерийским и ружейным огнем.

На противоположной стороне Тайцзыхэ наши отряды отступали. На левом фланге дело было проиграно, а как близка была победа два, три дня тому назад!

Кто был виноват? Одни винили Ренненкампфа в том, что он не дал Самсонову 28 сентября просимого батальона, — это было мало похоже на нашего генерала. Другие говорили, что виною нашей неудачи у Бэнсиху было подчинение Ренненкампфа командиру 3-го корпуса генералу Иванову[101], отнявшему у него свободу действий. Штакельберг с 1-м Сибирским корпусом разбился о неприступные позиции, вместо того чтобы их обойти. Вследствие ошибок начальников и их штабов, здесь легли напрасно десятки тысяч.

Под вечер сменил меня подполковник Заботкин, а я с разрешения командующего полком поехал в обоз в Уйянньин, который был в четырех верстах от места привала полка.

У меня болела рука, начиналась лихорадка, и я чувствовал сильный упадок сил. Может быть, болезненное состояние усилилось от неудачи.

Когда мы подошли к Уйянньину, полковой обоз уже тронулся, отступая к Санцзяцзы. Я остановил свои вьюки и расположился в покинутом обозным шалаше из гаоляна. Рядом со мною укладывался маркитант, у меня страшно пересохло в горле, и я купил за шесть рублей бутылку красного церковного вина — других напитков у маркитанта не было; пить, однако, эту бурду не было никакой возможности, даже казаки от нее отказались.

В Уйянньине все фанзы были переполнены ранеными. Говорили, что в отряде генерала Ренненкампфа потери были до двух тысяч человек. Обозы и транспорты с ранеными шли безостановочно в Санцзяцзы по верхней дороге через перевал и по нижней вдоль Тайцзыхэ.

Бой на сопках впереди продолжался. Неприятельские гранаты рвались у деревни и в лощине позади ее, некоторые долетали до нас.

Приехавший из полка казак сказал, что конный отряд отступал на Санцзяцзы левым берегом реки.

Разразилась гроза с дождем.

30 сентября. Около часу ночи меня разбудил вестовой и сказал, что в Уйянньине никого нет, что сейчас прошел последний отряд пехоты и солдаты советовали нам уходить, так как неприятель наседал. Ружейная перестрелка смолкла, но неприятельские снаряды ложились уже возле нас и даже давали перелеты — значит японцы продвинулись вперед. Нечего было делать, мы собрались и пустились в путь вдоль реки.

Было очень темно. Дождь лил безостановочно. У деревни Лиандятуй меня остановил отрядный интендант Воинов и предложил переждать дождь в его фанзе, я с радостью согласился.

У Воинова был отобран для раненых весь его транспорт, и он остался здесь с 200 пудов сухарей без средств перевозки. Он решился уничтожить сухари, чтобы они не достались неприятелю. Воинов просил меня подписать акт об уничтожении сухарей — я отказался, предложив ему, со своей стороны, сложить мешки у дороги, чтобы их могли подобрать отступавшие части; это он находил невозможным, так как сухарями воспользуются не наши, а японцы, да еще, пожалуй, напишут благодарность начальству, как это случилось раза два, когда им достались продукты, заготовленные интендантством. В это время проходил через деревню 8-й Сибирский казачий полк, Воинов предложил сухари по справочной цене — полк отказался их принять за недостатком вьюков, но когда я сказал казакам, что они могут даром брать их, все было расхвачено мигом. Сделав доброе и полезное дело, мы пошли спать. Не успели мы затушить лучину, как в нашу фанзу вошел генерал, командир пехотной бригады; он увещевал нас скорее уходить, потому что японцы были близко. Сам он вернулся сейчас из Уйянньина, где думал найти генералов Экка и Петерова, но наших войск там уже не было, оставались только в фанзах человек двадцать раненых, которые умоляли его забрать их с собой. «Это произвело на меня удручающее впечатление», — говорил генерал, но он ничего для них не сделал и со спокойной совестью лег спать, приказав адъютанту разбудить его через три четверти часа.

Гроза не прекращалась, но нужно было торопиться уходить, потому что конный отряд отступил левым берегом к Бейлинпуцзам, а японцы могли занять брод против Санцзяцзы, тогда путь был бы нам отрезан. Проливной дождь шел вперемежку с градом, раскаты грома потрясали воздух, от времени до времени после ослепляющей молнии гром ударялся с треском поблизости — но это была детская игра в сравнении с ружейной и орудийной пальбой и с разрывом снарядов.

Река не успела еще набухнуть, воды на броду было по брюхо лошади. Мы пришли в Санцзяцзы в десять часов утра и остановились в фанзе, занятой перед наступлением штабом полка. Теперь она была совсем разорена, сняты и увезены пехотой все шкапы, ящики и циновки, окна, двери, и все, что могло гореть, пошло в дрова, потому что оно было сухо и горело лучше, чем сложенный на дворе хворост или нарубленный лес, которого было много по сопкам.

Генерал Петеров спустился с перевала, его обозы отходили назад, и сам он собирался отступать, но было получено приказание снова перейти в наступление, — один полк поднялся опять на перевал, а Мокшанский полк занял хребет над Санцзяцзы.

Перестрелка приближалась, на броду скоро после нашего прохода японским кавалерийским разъездом было убито два казака.

Подъехал Заботкин, мы с ним пообедали и поехали в полк, стоявший неподалеку, у поворота в долину, идущую к Фушуну; тут же находился 8-й Сибирский казачий полк. Нас передвинули потом до деревни Сяоцзяхецзы, где полки стали биваком. Я был слишком болен, чтобы ночевать на дворе, и получил разрешение остановиться в фанзе вместе с Заботкиным.

Вечером заехал к нам командир 8-го [Сибирского] казачьего полка, полковник Панков; он пил с нами чай, но ночевать переехал в другую деревню, потому что, по его мнению, сюда могут залетать снаряды, если японцы установят батарею на высотах левого берега Тайцзыхэ. Пока он гостил у нас, привозили к нему донесения; он отдавал приказания, делал распоряжения так покойно, так толково, что мы им залюбовались.

1 октября. Нас разбудили вестовые и передали, что наш полк ушел в Бейлинпуцзы поздно вечером, и что об этом они узнали только теперь от казаков, следовавших в обоз. Сибирцы отошли на север — в деревне мы были одни.

Мы живо собрались и направились к Тайцзыхэ, чтобы пройти береговой дорогой в Бейлинпуцзы, но путь в этом направлении был уже отрезан неприятелем. На сопках с той стороны реки жарили неприятельские пулеметы, чертовы перечницы, как их звали казаки, по

заставе 8-го Сибирского казачьего полка, которая отходила, отстреливаясь; мы пошли следом за нею.

Верстах в восьми к северу у деревни Хоусяцзяхецзы отряд генерала Самсонова был расположен на позиции за небольшим перевалом, который приводился в оборонительное состояние. Здесь мы узнали, что генерал Ренненкампф только что выехал отсюда на присоединение к отряду генерала Любавина. Приказав вьюкам следовать за нами возможно скорее, мы двинулись рысью и нагнали генерала, поднимавшегося на перевал со своим небольшим штабом и конвоем. Генерал принял нас любезно, расспрашивая о наших действиях в тылу Бэнсиху.

Дорога, или, скорее, тропа, по которой нас вел проводник-китаец, была мне совершенно незнакома. Когда я искал сообщения между Хуалином и расположением дагестанцев у Сыдаохецзы для поддержания связи, все местные жители уверяли меня, что, кроме дороги на Санцзяцзы — Бейлинпуцзы, другой нет, а между тем тропа, по которой мы шли теперь, укорачивала значительно путь и обходила берег Тайцзыхэ, обстреливаемый неприятелем.

Мы пришли в Гаолинцзы около часу дня. Генерал не рассчитывал иметь свой обоз раньше вечера и собирался до тех пор голодать. Так как наши вьюки подошли одновременно с нами, Заботкин и я пригласили обедать генерала и его штаб к двум часам. Пепино приготовил суп из курицы с манной крупой, цыплята, жаренные на вертеле, и компот из ананасов, у Заботкина нашлось немного мадеры, две бутылки красного вина и коньяк.

2 октября. Бейлинпуцзы заняты неприятелем. Генерал Любавин остался с Аргунским полком на перевале от Гаолинцзы к Бейлинпуцзам, а наш полк в составе трех сотен получил приказание отойти к Цинхечену.

Мое здоровье совершенно расстроилось — лихорадка меня не покидала, я сильно кашлял; зная, что в Цинхечене фанзы разорены и придется, вероятно, жить в гаоляновых шалашах, я просил командующего полком меня уволить на несколько дней, до выздоровления, в штаб дивизии, где я мог найти лучшее помещение и врачебную помощь, которая в полках прихрамывала. Было сыро, холодно, скверно, также скверно и на душе от понесенного поражения, тем более что вести с правого франга еще менее утешительные: говорили, что японцы у нас отобрали сорок восемь орудий и что потери громадны.

У Танхоулинского перевала я расстался с полком. Заботкин ехал тоже в штаб дивизии за подарками, присланными императрицей нашему отряду. Мы проехали через разоренную деревню Санлунью и остановились в довольно опрятной фанзе в Обаньюпуза, где уже расположился генерал Ренненкампф со своим штабом. Нас предупредили, что эта фанза отведена для какого-то генерала, которого ожидали вечером, но за неимением другой мы засели в ней крепко и уступили бы только силе (или воле начальства, что одно и то же — «тун-тун игаян», как говорят китайцы).

3 октября. Генерал и комиссия принимали и распределяли по полкам ремонтных лошадей, приведенных из Харбина войсковым старшиной бароном Будбергом. Большое оживление произвел прибывший тоже из Харбина маркитант Нерчинского полка: он привез сахару, сухарей, свечей, много консервов и разных вин, наливок и водок. Вечером в штабе дивизии было выпито несколько бутылок мума[102]; Заботкин был у них в гостях и вернулся поздно, казалось, в веселом расположении духа.

4 октября. Заботкин тоже заболел, у него сильная нервная лихорадка; доктор говорил, что ему надо уехать, и выдал ему медицинское свидетельство. С тех пор, что я находился в лучших условиях жизни, мне стало лучше, припадки лихорадки стали слабее, и я надеялся скоро оправиться и принять участие в ожидавшихся новых делах.

От генерала Куропаткина был получен приказ: внушить войскам, что нам нужно продолжать борьбу, чтобы облегчить участь гарнизона Порт-Артура.

Во время последних боев наши потери были: до 7000 офицеров и 25 тысяч нижних чинов[103]. В ночь с 3 на 4 октября занята сопка у Лютзантуна и отнято у японцев четырнадцать орудий. Говорили, что японский батальон, не атакованный нами, бросил ружья, амуницию и удалился, — это похоже на басню.

До 10 октября небо было все время ясное, по ночам очень холодно, солнце грело только около полудня.

Заботкин отказался ехать в отпуск, но у него нервы сильно расшатаны.

10 октября. Начальник дивизии уехал в Гаолинцзы, где находилась правая колонна его отряда под начальством генерала Любавина. Заботкин и я провожали генерала до Санлунью, он свернул на Танхоулинский перевал, а мы проехали прямо на Далин.

У Далина мы остановились на несколько минут у гостеприимного полковника Данильчука, у которого выпили по рюмке водки и закусили салом. Бедный полковник тоже нездоров, да и не мудрено, — проживши несколько дней холодной и сырой погоды в шалашах и землянках.

В Далинском перевале до деревни Сандиязы, где стояли главные силы нашего отряда, мы не встретили ни одного солдата, ни казака; к счастью, мы также не встретили хунхузов, которыми горы здесь кишат; редкий день они не нападали на одиночных людей и на небольшие патрули. В деревне Цинхечен, через которую мы проходили в четыре часа пополудни, они два раза нападали на наши сотни ночью.

На ханшиновом заводе нас соблазняли роскошные фанзы, но мы знали, что это было гнездо хунхузов, и было бы небезопасно останавливаться там, не имея конвоя, а винтовки были только у двух вестовых Заботкина. Хозяева смотрели неприветливо и внушали мало доверия. Впрочем, нам ехать было недалеко — до Сандиязы всего две версты.

Высланный вперед квартирьером мой вестовой Андрей вернулся и проводил нас к маленькой убогой фанзе под горой, где было довольно уютно, потому что бумага на окнах была цела, но что мы оценили — это обилие чумизной соломы, гаоляна и кур; как это не добрались до них солдаты! Мы встретили солдат, обвешанных баклагами, идущих по направлению к ханшинному заводу, вероятно, за ханшином.

11 октября. Наш полк занимал передовую позицию у деревни Фудиалузы, в трех верстах на юго-запад. По дороге мы заехали к командиру Бугульминского пехотного полка полковнику Зарако-Зараковскому; он же был начальником Цинхеченского отряда. Мы ему жаловались на поведение солдат, разорявших фанзы, и говорили о посещении ханшинного завода нижними чинами.

Командующий полком принял нас довольно приветливо и сказал, не без иронии: «Вот неожиданно».

Выбирая себе фанзу, я заехал во двор, где стоял опрятно одетый рослый китаец; на вопрос, имелась ли фанза для «капитана», он пожал плечами и с улыбкой показал на лучшую из трех, находящихся во дворе. Я зашел в нее и увидел трех казаков 6-й сотни, занимавшихся разгромом имущества, — шкапы и ящики были взломаны и все вещи разбросаны по полу. Я приказал казакам все уложить обратно на место и вычистить фанзу; потом я их отослал к своему сотенному командиру при записке, требуя примерного наказания. Равнодушие манзы-хозяина было замечательное: он относился с молчаливым и высокомерным презрением к разгрому казаков, но не выказал удовлетворения, когда я восстановил порядок. Китайцы бывают обыкновенно довольны, когда в их фанзах помещаются офицеры, потому что на это время, по крайней мере, они обеспечены от погромов и им платят за квартиру, а также за поставленный фураж и хозяйственные продукты.

Получено известие, что командир 8-го казачего Сибирского полка, полковник Панков, был убит пулею, когда он объезжал свои заставы на берегу Тайцзыхэ. Очень мне было жаль симпатичного и прекрасного во всех отношениях командира полка, с которым я только что познакомился.

Деревня Фудиалузы была занята хунхузами, когда подходили наши сотни и одна рота Бугульминского полка. Я подозревал, что мой хозяин и его четверо рабочих тоже хунхузы — все молодец к молодцу; они весело болтали с Пепино и моими казаками и как будто над ними подсмеивались, но Пепино пользовался несомненным успехом у «мадам» — он им пел итальянские романсы и угощал сладостями.

13 и 14 октября слышались орудийные выстрелы в западном направлении. 15 октября приехал в Фудиалузы генерал Ренненкампф. Спешно готовились наградные списки — было приказано представить всех офицеров, участвовавших в делах под Бэнсиху в отряде генерала Любавина, кроме меня, потому что в Турецкую кампанию я получил все награды, включая Владимира 4-й степени, Анны 2-й степени и золотое оружие; очередная награда была бы для меня Владимир 3-й степени с мечами, но в штабе дивизии сказали, что этот орден в чине подполковника получить нельзя. Я знал, что в военное время подполковники получали Владимира 3-й степени, но не мне было об этом напоминать начальству, да я не для наград определился вновь на службу, а только на время войны, чтобы тотчас выйти в отставку, когда будет заключен мир.

16 октября был парад по случаю раздачи Знаков отличия Военного ордена, а вечером — ужин в штабе полка в честь генерала Ренненкампфа. Командующего полком Заботкина и меня не пригласили — может быть, потому, что мы оба были больны. Доктор Терешкович давал нам в большом количестве хинин и салициловую кислоту.

17 октября. Заботкин, давно уже подавший рапорт о болезни, уехал в Харбин.

Японские сторожевые посты находились в постоянном соприкосновении с нашими. Сегодня стреляли по нашему разъезду в трех верстах от Фудиалузы. Около одиннадцати часов вечера началась перестрелка на противоположной сопке, где стоял пост от роты Бугульминского полка, но она скоро прекратилась.

18 октября. Про ночную перестрелку бугульминцы говорили, что к часовому подкрались пять японцев и ранили его штыком, но он успел дать выстрел; подоспевшая застава открыла огонь, и японцы скрылись после нескольких ответных выстрелов.

Весь день слышались выстрелы то тут, то там.

Хорунжий Иванов с разъездом был окружен японцами в пяти верстах от расположения сотен и спасся только тем, что бросил лошадей и полез на крутую сопку, по которой ему удалось пробраться до своих, не потеряв ни одного человека. Лошади тоже поскакали домой, но по ним после оклика стали стрелять казаки на постах, так как уже темнело, и они не приметили, что лошади были без седоков; две офицерские и одна казачья лошадь проскочили, а четыре вернулись назад, и более их не видали.

В этом разъезде принимал участие только что прибывший из Оренбургского казачьего училища произведенный в хорунжие Крылевский. Одновременно прибыл выпущенный из Пажеского корпуса хорунжий Давыдов.

19 октября. Во время моего обеда, в двенадцать часов, затрещала усиленная перестрелка на нашей передовой заставе на Тайцзыхэ. Весь отряд был заседлан и завьючен. Застава отступила, и деревня, в которой она стояла, была занята неприятелем.

Наши вьюки были отправлены назад в пехотный лагерь, а мы двинулись навстречу противника: рота бугульминцев направилась к сопке влево от деревни, занятой японцами. Сотня князя Джандиери последовала за нею лавою, тогда как сотник Бобровский со своей сотней наступал справа, со стороны скалистого утеса над рекою. После непродолжительной перестрелки японцы отступили, и мы снова поставили заставу, но более сильную.

20 октября. Мои вьюки вернулись только сегодня утром, хотя я посылал за ними вчера. Опять во время обеда началась пальба на сопке справа; какой беспокойный народ эти японцы — не дают даже поесть как следует. Однако я вьючить не позволил, пока не выяснятся обстоятельства. Пепино начинает нервничать, а меня это изводит; я ему не простил его трусости в деревне Сяогусянцза, когда он сказал, что «моя итальянец и пули не любит».

21 октября. И днем, и ночью раздаются одиночные выстрелы на сторожевых постах, но это нас более не смущает; ночью после выстрела прислушиваешься, что будет дальше, и если не следует за ним учащенного огня, то переворачиваешься на другой бок и засыпаешь снова.

22 октября. Генерал Ренненкампф приказал сделать разведки в сторону Цзянчана и Сяосыра и составить кроки местности. Я предложил исполнить последнюю работу. На разведку выступили один взвод 6-й сотни под командой хорунжего Иванова вниз по течению Тайцзыхэ и рота Бугульминского полка по сопкам влево, по направлению к Цзянчану. Я отправился в сопровождении десяти солдат и десяти казаков на высокую сопку у Тайцзыхэ, влево, откуда должен быть обширный кругозор. У подножия горы мы встретили спускавшихся казаков 3-й сотни с урядником; они сказали, что к часовому подползли японцы, он не успел разглядеть, сколько, и, не сделав ни одного выстрела, побежал вниз вместе со всем постом, бросившим на месте две винтовки. Я приказал уряднику немедленно вернуться на свое место, разыскать во что бы то ни стало винтовки, о его же поступке я доложу командующему полком.

Мы поднимались на гору глубокой лощиной, пехотных солдат я послал дозорами по правому и левому гребням; они удалились, но в ста саженях выше мы их увидели собравшихся всех вместе покурить на дне лощины; на таких дозорных нельзя было положиться, и я выслал на гребни спешенных казаков; впрочем, нам всем скоро пришлось спешиться, так как впереди дороги не было и нужно было карабкаться по очень крутому скату. Позади нас на близком расстоянии послышалось несколько выстрелов, потом все смолкло. Когда мы достигли вершины сопки, оттуда развернулся чудный вид. На западе видны были горы у Сяосыра, на юго-востоке — крутые извилины Тайцзыхэ, огибающие мыс за деревней Суйдун и далее у крепости Нантайцзы по направлению к Цзянчану. В это время наши разъезды уже встретились с передовыми частями неприятеля, который стал отступать, как только увидел наши цепи на сопках. Много раз я имел случай заметить, что достаточно было нам показаться на сопках, командующих их расположением, чтобы заставить их отойти назад. Я начертил кроки и панораму с указанием мест, где наши разъезды были встречены огнем неприятеля. С вершины были видны японские отряды у Суйдуна и верстах в восьми ниже по течению Тайцзыхэ. Был свежий, но солнечный день; утром я выехал совсем больной, а вернулся домой здоровым — горный воздух был такой живительный, что, несмотря на усталость от подъема, я сразу почувствовал себя лучше.

24 октября. Выпал первый снег. Во время разведки был легко ранен командир роты Бугульминского полка.

В 9 часов вечера командующий полком получил от начальника отряда извещение, что по дороге из Дапиндушана в двух верстах от бивака Бугульминского полка сторожевые посты увидели наступавшую неприятельскую пехоту и два орудия. Было решено немедленно уходить и присоединиться к отряду. Меня об этом известили только тогда, когда все сотни уже выступили. Оставаться одному в деревне было невозможно, потому что было приказано снять с сопок сторожевое охранение и заставу у Тайцзыхэ. Я приказал седлать и вьючить, но вся эта история мне казалась очень странною: от бивака, где находился начальник отряда, до нас было около трех верст, а неприятель был виден в двух верстах от бивака — значит, когда командующий полком получил извещение, столкновение с неприятелем уже состоялось, разве только что он повернул и ушел назад — как же объяснить, что не было слышно ни одного выстрела? Я с моими вьюками вышел из деревни одновременно с пехотными постами, спустившимися с сопок.

На биваке пехоты стояли сотни в ожидании дальнейших распоряжений. Наконец, узнали, что пехотные сторожевые посты приняли кучку манз, шедших по дороге из Дапиндушана, за неприятельский отряд, а арбы с «мадамами» — за артиллерию. Вот из-за чего были сняты все посты передового отряда и самый отряд отступил.

Было часа три утра, когда мы вернулись в свои фанзы; насилу разбудили хозяина, чтобы отворить нам ворота, — он смотрел на нас с усмешкой, и мы вполне заслужили, чтобы над нами смеялись.

25 октября. Опять ясно и тепло. Чтобы приохотить китайцев ловить рыбу, которой должно быть много в Тайцзыхэ и ее притоке у Фудиалузы, я назначил очень высокую цену за каждую пойманную рыбку. В первый день мне принесли пять мелких форелей, за которые деньги были уплачены по условию; на следующий день уже явилась конкуренция, форель была крупнее, и Пепино ее купил дешевле. С тех пор установилась сходная цена, и рыбу мне приносили каждый день.

По утрам я делал прогулки до нашей заставы на Тайцзыхэ и влево на седловине к Дапиндушану.

28 октября. С утра послышалась довольно оживленная перестрелка к северо-западу. Это происходило на дороге в Гаолинцзы, где разъезд подъесаула Гулевича встретился с хунхузами. Филиппов, приехавший сейчас из Гаолинцзы, видел много наших пустых гильз, но хунхузов не встречал. Он рассказывал, что, по сведениям из Главной квартиры, действиями нашего отряда под Бэнсиху мы заставили японцев стянуть туда до 35 тысяч и очистить позицию у Баньюпузы.

30 октября. Опять началась перестрелка: в семь часов утра — на сопках справа, а в девять — против заставы у Тайцзыхэ; на сопке показались двенадцать японцев, три смотрели в бинокли, остальные стреляли залпами по нашему посту, стоявшему на полугоре. Казаки отвечали на огонь японцев, и через некоторое время они удалились. Вероятно, офицеры производили рекогносцировку наших позиций.

Получено предложение генерала Ренненкампфа — офицерам нашего конного отряда сделать пробег в семьдесят пять верст от нашего расположения до Гаолинцзы и назад, а аргунцам — в обратном направлении. Я записал своего Карабаха Али и сейчас же начал его готовить. На первый раз я съездил рысью и наметом на наши заставы — после продолжительного отдыха нужно было втягивать коня с осмотрительностью.

Войсковой старшина Трухин был назначен начальником Фудиалузской передовой позиции; кроме наших сотен, у него было еще две роты Бугульминского полка, занимавшие три поста на сопках справа и один слева. Я предложил ему вместо конных разъездов высылать от застав пешие патрули для наблюдения с вершин сопок. Преимущество пеших патрулей то, что они могли взбираться на самые высокие сопки, откуда видны действия и движения неприятеля, не выдавая своего присутствия, тогда как конные разъезды, попавшие под выстрелы, уходят назад, не имев возможности выяснить, кто в них стрелял и сколько там было неприятеля. Было особенно важно наблюдать с вершины массива на юге в сторону Цзянчана, так как оттуда следовало ожидать наступления противника.

31 октября. Шел мокрый снег целый день. У меня опухли железы на шее, болело горло, было общее недомогание. Очень жалел, что не мог сам проездить Али.

1 ноября. Было ясно, морозно; несмотря на нездоровье, я сделал пробег к ханшинному заводу и обратно переменными аллюрами, но преимущественно наметом — лошадь была взмылена, но пахи работали равномерно; я сам себя чувствовал прекрасно; кроме благодетельного спорта, я был этому обязан также теми заграничными средствами, которыми меня снабдила жена. У наших военных врачей не было даже скипидару, касторового масла, недоставало иногда хинина и средств от простуды и болезней желудка, а военно-медицинское начальство не позволяло снабжаться у Красного Креста, к которому приходилось обращаться поневоле.

Приохоченные хорошей платой китайцы ловили рыбу в нашей речке наметом[104]; кроме форели, попадалась и другая рыба, довольно крупная и очень вкусная. Пепино изощрялся в приготовлении ее на разные лады.

4 ноября. Приехал генерал Ренненкампф и завтракал в штабе полка, я был тоже приглашен. Он обещал приехать на днях в Фудиалузы и взобраться со мною на ту сопку, откуда я чертил кроки, чтобы ознакомиться с расположением неприятеля.

Для проездки Али я сопровождал генерала до его стоянки у ханшинного завода — мы шли наметом и проскакали 6 верст в 22 минуты; я сделал этот пробег туда и обратно в 40 минут.

В ночь с 5 на 6 ноября я получил предписание: «В семь с половиною часов утра вести сотни на бивак Бугульминского полка и присоединиться к отряду войскового старшины Трухина в составе четырех сотен Нерчинского полка, охотничьей команды Бугульминского полка и четырех конно-горных орудий».

На биваке мы не задержались и направились по ущелью на юго-восток. Подходя к деревне Тиндяюй, в одиннадцати верстах от бивака, где была назначена ночевка, в авангарде началась перестрелка. К вечеру перестрелка усилилась, один артиллерист был ранен в деревне, где мы стояли.

Наши охотники увидели с сопки подъезжавший к деревне Тиндяюй японский конный разъезд; они пропустили его и сошли ближе к дороге, чтобы встретить на обратном пути с близкого расстояния. Японцы, обстрелянные с фронта, вернулись назад, и тут из засады охотники дали по ним залп. Два кавалериста упало, две лошади были подбиты, но за темнотой нельзя было видеть, оставлены ли упавшие японцы или унесены товарищами.

Из штаба отряда, в деревне Мациэнцзе, было получено приказание занять до рассвета Ченхалинский перевал.

Командующий полком поручил исполнение этой трудной задачи есаулу князю Меликову со 2-й Нерчинской сотней и охотничьей командой Бугульминского полка; выступление было назначено в 5 часов утра, остальным сотням с артиллерией в 6 часов.

7 ноября. В 5 часов, когда было еще совсем темно, князь Меликов разделил охотников на две партии и выслал их вперед по сопкам с обеих сторон долины; сам он выступил с сотней получасом позже.

Пока выводили лошадей и строились, во двор, где помещался перевязочный пункт, был принесен труп убитого вчера вечером японского кавалериста. На нем был черный мундир с красными гусарскими шнурами, красные штаны, на левой руке были два кожаных браслета, один с часами, другой с компасом; в сумке находилась карта восточной Маньчжурии, от Фынхуанчена до Синцзинтина, с названиями деревень по-японски и по-русски, три мешочка с рисом, подкрепительные лепешки, вероятно, «кола»; в кобурах седла — две пары запасных подков в особом кожаном футляре, инструмент для ковки и длинная пила, свернутая в спираль, для спиливания деревьев или телеграфных столбов, и смена белья. Надетое на нем белье, вязаные фуфайка и подштанники, были совершенно чистые. Чтобы похоронить его, было оставлено шесть казаков.

Начинало светать, когда мы выступили. По дороге видели в кустах двух раненых японских лошадей, — они были китайской породы. Мы думали их пристрелить, но потом решили предоставить манзам их вылечить, если можно, или — прирезать и полакомиться кониной.

В семь часов тридцать минут утра раздались первые выстрелы у Меликова, и сейчас же началась ожесточенная перестрелка. Наш отряд остановился и спешился в ожидании донесений. Я не вытерпел и пошел пешком вперед. Пули уже начинали посвистывать по узкому ущелью, ведущему к перевалу. Навстречу шел урядник, посланный Меликовым к командующему полком с донесением. Перевал был занят, но требовалось немедленно подкрепление. В это время подошел граф Келлер со спешенною 5-й сотнею и передал мне, что он прислан в мое распоряжение, что командующий полком приказал мне принять начальство над передовыми сотнями и держаться на перевале до прихода остальных частей отряда.

Мы пошли к подножию сопки, на которой шел бой. Келлер со своими казаками стал быстро подниматься по крутой коленчатой дороге, я последовал за ними, с трудом поспевая за молодежью.

Князь Меликов находился на перевале, в углубленной дороге на самой седловине горы. Влево от него залегла часть охотничьей команды под начальством зауряд-прапорщика. Казаки занимали лесистый гребень горы вправо. Все стреляли пачками по неприятелю, засевшему в восьмистах шагах на противоположной сопке. Левая партия охотников с начальником команды до сих пор не подошла, застряв на сопках, пересеченных глубокими падями.

Вскоре после того, как князь Меликов выступил из Тиндяюй, он нагнал охотников, шедших по сопкам справа; видя, как тихо они подвигались, он приказал им спуститься на дорогу, и таким образом они подошли к подъему на перевал одновременно с казаками. Здесь Меликов послал охотников и один взвод казаков занять сопки по обеим сторонам перевала и при их содействии сбил стоявшую на перевале японскую заставу в двадцать человек. Она поспешно отошла назад к другой сопке, где было от 250 до 300 человек неприятельской пехоты; несколько раз японцы пытались выбить наш маленький отряд из занятой им позиции, но были отражены.

Непонятно, отчего японцы, зная о нашем приближении, не держали более сильного отряда на перевале, составлявшем ключ позиции, так как он командовал над прочими высотами. Мы могли в этом убедиться теперь, защищая его от вдвое сильнейшего противника.

Казак из цепи в лесу доложил, что японцы перебегали на сопку за нашим правым флангом, — я туда направил Келлера с 5-й сотней.

В донесении начальнику отряда я просил послать полуроту пехоты правее занимаемой нами позиции для охвата левого фланга противника; это заставило бы его покинуть сопку, с которой он угрожал нашему флангу при движении на Уйцзыюйцзы.

В половине десятого подошел к нам войсковой старшина Трухин; конно-горная батарея осталась внизу при одном взводе прикрытия и коноводах.

В половине одиннадцатого стал подходить отряд генерала Экка. Вызвана на перевал конно-горная батарея. Она открыла огонь по неприятелю, продолжавшему нас обстреливать с гребня сопки, покрытого кустарниками.

Сотник Ланшаков, только что прибывший сюда с разъездом из Главной квартиры, был ранен пулей в плечо в то время, как он смотрел в бинокль на позицию неприятеля.

Японцам, вероятно, досталось от нашей артиллерии — они небольшими кучками сбегали вниз.

Сбить неприятеля с этой сильной позиции, с незначительными потерями нам удалось благодаря быстрому и смелому занятию перевала князем Меликовым.

Ночью, когда мы выступали, было очень холодно, теперь же на солнце совсем жарко — не знаешь, во что одеваться.

Приказано казакам перейти в наступление, но пехота и 8-я горная батарея на вьюках так запрудили подъем, что коноводы не могли их миновать. Начальник отряда, генерал Экк, нас торопил, его начальник штаба, полковник Скалой, сам хлопотал, чтобы дали дорогу коноводам, но прошло добрых полтора часа, прежде чем они выбрались наверх и мы спустились в долину; пехота шла за нами на расстоянии двух верст.

Не доходя Уйцзыюйцзы, авангард дал знать, что на крутую сопку у городка забралась сотня японцев. Батарея укрылась под самый утес, одна сотня в конном строю заехала на сопку справа по пологому подъему, а спешенная сотня графа Келлера полезла напрямик. На вершине японцев не оказалось, они нас не дождались.

Мы вошли в городок — в нем были прекрасные каменные импани и богатые фанзы. Только что мы стали устраиваться в просторной фанзе с чистыми циновками на канах, пришел от начальника отряда Трухин и передал графу Келлеру приказание идти с 5-й сотней за 8 верст по направлению к Цзянчану, а нам продвинуться вперед до деревни на 6 верст, в сторону Дапиндушана.

Все были недовольны уходить из такого прекрасного места, где был избыток фуража, кур, яиц; если бы хорошенько поискать, то, пожалуй, нашли бы и муки. Генерал был непреклонен; удалось только убедить его, чтобы он оставил у себя конно-горную батарею — с нею было бы слишком много возни, если бы пришлось ломать перевалы.

Ночь была лунная, морозная. Мы переправились через речку, вошли в узкое ущелье, где на каждом шагу могли бы попасть в засаду.

Деревушка, в которой мы остановились, состояла из пяти или шести дворов; наша фанза вместила всех офицеров, было только довольно грязно. Хлебосол Меликов нас накормил ужином.

8 ноября. Рано утром было послано донесение начальнику отряда. Урядник, отвозивший донесение, вернулся в 10 часов утра с предписанием отступать немедленно через Дапиндушан и присоединиться к отряду в Мациэнзах. Оказалось, что наш отряд должен был отступить к Ченхулинскому перевалу под натиском неприятеля и что путь на Уйцзыюйцзы уже был отрезан, — урядник проскакал по ущелью, все время преследуемый выстрелами. Нападение было произведено на рассвете, японцы обстреливали город с ближайших сопок — пришлось вьючить и выводить коней под градом пуль. Генерал Ренненкампф говорил потом, что он не успел даже напиться чаю, — это лучшее доказательство, что держаться там было невозможно.

Рота в передовом охранении вела отчаянный бой, но противник был много сильнее, и пришлось отступить, потеряв шесть убитыми и двадцать три ранеными.

Много помогла успешному отступлению 8-я горная батарея, занявшая с вечера позицию на той сопке у города, которую казаки штурмовали вчера. Она подпустила на близкое расстояние японскую колонну в два батальона, вышедшую на равнину, и открыла по ней огонь шрапнелью — японцы понесли большие потери и были остановлены в наступательном движении[105].

Первые восемь верст мы прошли крупной рысью, затем перешли в шаг, но так как впереди колонны ехал командующий полком на своем шагистом буром коне, то всей колонне пришлось почти все время идти рысцой, чтобы от него не отставать.

По сведениям китайцев, в Дапиндушане был отряд японцев, некоторые говорили — до двух тысяч. Не зная обходной дороги, мы шли вперед. Японцев, однако, не оказалось, они стояли неподалеку, по дороге на Малюпау, но часто приходили в Дапиндушан; вот отчего получались постоянно разноречивые сведения от лазутчиков: одни говорили, что Дапиндушан занят неприятелем, другие — что он свободен.

После десяти минут привала мы двинулись на перевал Ляоченгоу. По дороге в двух местах были японские окопы в несколько ярусов, обращенные на запад. Теперь мы зашли им в тыл, так как от Дапиндушана мы свернули к западу, тогда как до сих пор путь нашего наступления лежал на юг и юго-восток.

Скоро начался крутой подъем на перевал — вот когда можно было радоваться, что с нами не было батареи.

У подножия горы стоял крест около свеженасыпанной могилы — здесь был убит японцами офицер амурской сотни, попавший в засаду.

Уже ночью, миновав перевал, на котором стояла застава амурских казаков, мы подошли к расположению 2-й Амурской сотни. Командир и офицеры были крайне любезны, предложили закусить и переночевать в их маленькой фанзе.

Командующий полком хотел идти дальше, но его уговорили прождать здесь до утра, так как наступил жестокий мороз, и дорога, без того уже трудная, сделалась при гололедице опасною для движения, в особенности ночью.

9 ноября. Мы выступили в пять часов утра. Несмотря на полнолуние, в глубоком ущелье, по которому мы следовали, было совсем темно.

У амурцев сегодня утром термометр показывал -12°Р.[106]

Дорога шла вдоль замерзшей речки, которую часто пересекала; лошади, не кованые на шипах, скользили и падали, мы часто теряли дорогу, и приходилось ее искать, плутая по мерзлым вспаханным полосам земли, пробираясь через кустарники, хлеставшие в глаза обледенелыми прутьями. С радостью следили мы за приближением рассвета, хотя было также трудно подвигаться вперед, оступаясь на каждом шагу и опасаясь поломать ноги лошадям.

Показалось солнце, освещавшее вершины сопок, спускаясь ниже по скалистым грядам до более пологих скатов, поросших лесом, а мы еще долго оставались в тени мрачной теснины, и мороз для нас не унимался.

В одном месте дозоры головной 2-й сотни донесли, что в четырех верстах впереди показалась японская застава. Голова колонны свернула вправо в ущелье; опять стали взбираться на крутой перевал, весь обледенелый, и спустились по ту сторону в оттаявшую под лучами солнца долину. С перевала была слышна неподалеку орудийная пальба, внизу звук выстрелов стал слабее. Мы снова попали на прежнюю дорогу, сделав крюк в двенадцать или пятнадцать верст, чтобы избежать встречи с неприятелем. Может быть, это было нужно, но невольно ощущается чувство обиды, что мы не осмелились помериться с противником.

В Мациэнцзы мы пришли в 2 часа дня; отряда там уже не было, он отошел к ханшинным заводам.

Не поспевая шагом за сотнями, я много отстал и, чтобы нагнать их, пустил своего Карабаха Али в карьер. В одном месте замерзшая лужа протянулась поперек дороги, но я слишком поздно ее заметил, и мы с лошадью покатились на землю. Я встал на ноги и помог подняться Али; он себе ничего не повредил, но я сильно расшибся, с трудом сел в седло и не мог даже ехать рысью, так у меня болела спина. Отряд ушел далеко вперед, а я с вестовым отставал все более и более.

Подходя к ханшинному заводу, мы увидели, что полк направлялся на Фудиалузы; я был очень рад вернуться на прежнюю квартиру и послал вестового на завод, чтобы вернуть вьюки, если они там оставались, а сам потихоньку продолжал путь домой.

Хотя хозяевам моей фанзы я платил широко за помещение и все, что они мне доставляли, они не выказывали ни радости, ни недовольства при моем возвращении; во мне все более укоренялось убеждение, что они хунхузы.

Было приятно напиться чаю и вытянуться на канах, болела только очень спина.

10 ноября. Мы уже давно заметили привычку японцев отдавать нам визиты тотчас после каждого посещения; я думал, однако, что ранее двух-трех дней они не появятся. Поэтому я решил сегодня отдохнуть хорошенько и начал с горячей ванны; спина болела меньше, но по всему телу я чувствовал ломоту. Пепино купил форели и готовил вкусный обед. Было десять часов утра, как вдруг на передней заставе у Тайцзыхэ завязалась и все усиливалась перестрелка. Казак прискакал оттуда в полк сказать, что застава была сбита и неприятель занял деревню и ближайшую сопку к югу. Расстояние до деревни я не раз мерил шагами во время моих утренних прогулок — было ровно 2800 шагов, с сопки — немного дальше. Все же мы в Фудиалузах были от неприятеля на расстоянии ружейного выстрела, и держаться там конному отряду было невозможно. Все сотни, кроме пятой, были отправлены в пехотный лагерь.

От обеда пришлось отказаться — он еще не был готов, а, по-видимому, японцы перешли в решительное наступление и не позволят нам здесь задержаться.

Полурота заняла сопки налево, ее нам не видно, и поэтому мы не будем знать, когда она отступит и обнажит наш левый фланг. Я предложил командующему полком поставить там промежуточный пост, который предупредил бы нас о передвижении этой части. Околица нашей деревни занята другою полуротою.

Наша застава у Тайцзыхэ была от 2-й сотни; когда она была сбита неприятелем, то отступила влево к месту расположения второй заставы, против перевала на Дапиндушан, в небольшой деревушке. Недалеко впереди, на ровном месте, возвышалась небольшая круглая сопка, на которой раньше стоял наш наблюдательный пост. Урядник второй сотни (кажется, Нерадовский) заметил, что с неприятельской позиции отделилось три пехотинца; они пробирались к этой сопке, вероятно, чтобы рассмотреть наше расположение. Урядник подошел к ней с другой стороны и стал подниматься, держа винтовку наготове. Мы смотрели на это в бинокль и не понимали, отчего Нерадовский пошел один против трех. Дойдя до вершины, он быстро отскочил назад, стал на одно колено и приложился. С той стороны показался японец, но он не успел сделать шагу вперед, как пуля его сразила на месте. Затем Нерадовский взбежал на сопку и сделал еще два выстрела по ту сторону. Мы видели убегавшего назад только одного японца — значит, молодчина-урядник уложил сразу двоих; он принес потом их винтовки.

От Тайцзыхэ до ханшинного завода тянулась правее нас непрерывная цепь сопок, охраняемых в разных местах четырьмя пехотными постами. Самый важный пост был над рекою, на скалистом, почти отвесном, высоком утесе. Пока он держался, до тех пор доступ на эти сопки был очень затруднительный для неприятеля и не обошелся бы для него без больших потерь. До сих пор этот пост не принимал участия в деле, хотя он находился как раз над деревней, занятой японцами, и мог бы причинить им немало неприятности. Вдруг солдаты этого поста без выстрела бросили свое место и стали спускаться в долину. Келлеру, вышедшему им навстречу, они сказали, что слышали сигнал «отступление». Он их отправил назад и пригрозил отдачей под суд, если они уйдут с поста, не будучи атакованы неприятелем; но было уже поздно, японцы завладели постом и стали быстро подвигаться по правым сопкам, обстреливая Фудиалузы с двух сторон.

В то время как 5-я сотня выводила лошадей из дворов, мы стояли на улице и разглядывали японцев в бинокль; рядом с нами какой-то манза работал на компостной куче; вдруг казаки схватили его и вырвали из рук кусок зеркала, которым он делал сигналы неприятелю, запуская «зайчика», как делают дети. Командующий полком приказал его отвести в штаб отряда.

Одновременно с нами отступили бугульминцы, занимавшие околицу деревни и все посты на сопках.

Мы отошли и стали у позиции пехоты, ожидая приказаний. Перед вечером я проехал на ханшинный завод к генералу Ренненкампфу. Генерал считал нашу позицию очень сильною и находил возможным держаться на ней продолжительное время против неприятеля, превосходящего нас силами.

Филиппов, стоявший здесь с 1-й сотней, предложил мне ночевать у себя в фанзе; я отказался, не зная, какие будут распоряжения начальника отряда. Пока мы разговаривали, прибыл казак с предписанием от Трухина принять начальство над сотнями и отвести их на ночлег в деревню Садиазы.

Офицеры разместились в двух фанзах, в одной был хозяином Меликов, в другой — Келлер, в последней поместился командующий полком.

11 ноября. Ночь прошла спокойно. Получены сведения, что неприятель наступал по дороге от Дапиндушана и уже занял деревню Валюхе в пяти верстах от нашего расположения.

Наши разъезды отступали, отстреливаясь от наседавшего противника; застава тоже отошла назад.

Прикрывая конно-горную батарею, мы заняли артиллерийскую позицию внизу, у выхода дороги из Валюхе на поперечную долину, позади которой находилась Чинхеченская позиция Бугульминского полка. Командир батареи, ротмистр Созонтович, влез на сопку, откуда он руководил огнем. Неприятельские колонны уже показались. Наша стрельба была очень удачная, и японцы скрылись за сопками.

Наша главная оборонительная позиция была в седловине между двумя горными массивами, позади бивачного расположения Бугульминского полка. Подступы к ней были заграждены волчьими ямами и другими искусственными препятствиями. Противоположные сопки по сторонам долин, идущих на юг к Фудиалузам, и на юго-восток к Валюхе — Тиндяюй — Дапиндушан, были заняты передовыми отрядами пехоты.

После отражения неприятеля огнем конно-горной батареи наши сотни были переведены на левый фланг, по дороге на Мациэнцзы, кроме 5-й сотни, посланной на разведку к Фудиалузам. Начальником авангарда левой позиции был назначен подполковник Генерального штаба Деникин[107]; он ехал рядом с командующим полком в голове колонны; когда мы поравнялись с ущельем, уходящим вправо, оттуда был дан в нас залп. Вся колонна бросилась наметом в сторону, но скоро оправилась и вернулась на дорогу. Деникин остановился в момент залпа и сказал, глядя на скачущих: «Что это такое?» Я успел вынуть из футляра фотографический аппарат и сделал интересный снимок «удирайла» — как называют китайцы то, что на официальном языке именуется «поспешным отступлением».

Деникин произвел на всех прекрасное впечатление своим спокойствием, внимательным отношением ко всем сообщениям подчиненных и храбростью.

Наша левофланговая позиция выдвинулась уступом вперед; она была перекинута на нагорную площадь по ту сторону долины, идущей от Тайцзыхэ, у Фудиалузы, на северо-восток по направлению к Мациэнцзы.

Бугульминцы залегли за гребнем сопок и перестреливались с окопавшимся уже неприятелем. Ущелье, из которого японцы стреляли по нашим сотням, было очищено огнем пехоты.

Подполковник Деникин приказал Меликову со 2-й сотней занять вершину этого ущелья, угрожая флангу неприятеля. Сотня, построенная лавою, поднялась под выстрелами вверх по ущелью и заняла удобную позицию налево за бугром, где имелось некоторое укрытие для резерва. Левее стала застава 4-й сотни, а еще далее — аргунская сотня.

До ночи шла оживленная перестрелка с обеих сторон без изменения взаимного расположения и с незначительными потерями.

12 ноября. 4-я сотня сменила 2-ю на передовой позиции; 6-я стала позади и левее, на высоте пехотной линии обороны, 5-я сотня занимала высокую сопку еще левее по направлению к Мациэнцзы; она высылала разъезды по долине до Мациэнцзы. Главная ее задача — следить за передвижением неприятеля в обход нашего левого фланга.

2-я сотня составляла прикрытие конно-горной батареи, очень удачно стрелявшей по неприятельским окопам, — японцы выбегали из них поодиночке и целыми группами.

Цепи наши и японские лежали друг против друга в восьмистах шагах. По всей линии шла безостановочная стрельба, доходившая иногда со стороны неприятеля до пачечного огня. Тогда и мы усиливали огонь, ожидая атаки, но японцы не двигались с места и понемногу умеряли свой пыл.

Едва ли могли бы мы сами перейти в наступление, не говоря уже о том, что большая часть нижних чинов пехотной дивизии, входившей в состав нашего отряда, были резервисты почтенного возраста; мы численно были много слабее японцев. По сведениям китайских лазутчиков, у японцев было до одиннадцати батальонов, всегда укомплектованных, тогда как у нас в ротах было не более восьмидесяти, девяноста человек. И это в частях, не бывавших в бою.

Подполковник Деникин посетил нашу позицию. Он нашел возможным отозвать сюда 5-ю сотню, оставив на занимаемой ею вершине сопки наблюдательный пост в двадцать человек.

Если бы неприятель атаковал решительно наш левый фланг и пехотные части были бы вынуждены отступить к главной оборонительной позиции, то на наши сотни возлагалось прикрытие этого отступления, а затем мы сами отошли бы за ближайший гребень высот впереди ханшинного завода, откуда нам следовало бы задерживать натиск неприятеля возможно дольше.

Бобровскому было послано приказание отойти назад. Князю Джандиери с 6-й сотней приказано идти в Садиазы, чтобы предупредить обход правого фланга нашей позиции.

В распоряжении командующего полком оставалось всего полторы сотни. Он передал начальство над ними графу Келлеру и поехал со мною к тому кряжу, впереди ханшинного завода, который нам предстояло защищать, когда передовые позиции будут нами оставлены. При переезде через долину нас усиленно обстреливали японцы.

Мы остановились за выступавшим мысом кряжа. Командующий полком послал казака за 2-й сотней, так как не было более надобности прикрывать батарею, остававшуюся в тылу, но князь Меликов прислал только один взвод под командой хорунжего Крылевского, найдя невозможным оставить батарею без прикрытия.

Мы взлезли на гребень высоты, чтобы избрать позицию для стрелков; в это время падавший мокрый снег обратился в настоящую пургу, как называют метель в Сибири. Войсковой старшина Трухин и я спустились немного ниже, под защиту отвесной скалы, и присели, завернувшись в бурки. Мы вдруг услышали над головой шипение снаряда; он пролетел между нами на расстоянии аршина, ударился внизу около стоявшего с нашими лошадьми трубача и разорвался, не задев ни его, ни лошадей. Вторая граната пролетела немного выше, и еще две разорвались у ханшинного завода.

Мы недоумевали, отчего японцы, у которых не было обнаружено артиллерии против нашего левого фланга, вздумали теперь обстреливать этот кряж; не потому ли, что к ним сейчас были подвезены орудия, и они открыли огонь по месту, откуда утром стреляла наша батарея?

Наступал вечер, перестрелка понемногу ослабевала, а пурга усиливалась. Трухин сказал мне: «Поезжайте с Богом домой, отогреетесь, а я приеду потом, и вы тогда меня замените». Я был рад уехать, потому что у меня не было ничего теплого, кроме шведской куртки на прозрачном барашке, тогда как сибиряки и забайкальцы уже обзавелись теплыми тулупами.

Я проехал в деревню Чинхэчен, где находились мои вьюки, напился чаю, отогрелся и ждал приказания выехать на позицию, но оказалось, что всем сотням было приказано отойти назад к ханшинному заводу, куда раньше вернулся Трухин.

13 ноября. Наши сотни стали позади ханшинного завода, составляя подвижной резерв.

Я выехал вперед на середину долины, чтобы снять кроки главной и передовой позиций. Когда я слез с лошади и собирался ее привязать к дереву, кругом меня пули стали летать так густо, что [было] несомненно, — стреляли прицельно в меня. Оглянувши сопки впереди, я более не видел на них наших цепей и только тогда догадался, что неприятель завладел нашей позицией и оттуда посылал мне гостинцы. Мигом я вскочил на лошадь и задал «удирайла» под пачечным огнем японцев. Добравшись благополучно за мыс, который вчера обстреливался гранатами, я там застал роту Чембарского полка, а другая рота занимала гребень высот. Кроки пришлось продолжать со стороны, откуда не была видна главная позиция; но я его дополнил, пройдя пешком, без лошади, вдоль берега речки, не обратив на себя внимания японцев.

Возвращаясь в полк, я встретил генерала Ренненкампфа, шедшего пешком на гору, где стояла наша горная батарея. Он рассказал мне, что вчера он видел оттуда, как выезжала на позицию японская шестиорудийная батарея — лихо, в порядке, как на учении; она только не довольно скоро снималась с передков и наводила орудия, чем воспользовалась наша батарея и засыпала ее снарядами прежде, чем она успела дать выстрел, — японцы скрылись, оставив на месте двенадцать тел. Также удачно было отбито ночное нападение на наш правый фланг: японцы потеряли более трехсот человек; тела убитых до сих пор не были убраны.

От конного отряда высылались в разные стороны небольшие разъезды, остальные зябли на снегу и ждали с нетерпением ночи, чтобы вернуться в фанзы. Для развлечения ходили смотреть на перестрелку между нашими пехотными цепями и неприятелем. Все попытки последнего атаковать наши позиции по эту сторону долины окончились неудачею.

14 ноября. С утра сотни стали опять на прежнее место в подвижном резерве.

С передовой позиции было сообщено, что две роты японцев спустились с сопок в деревушку под горою, занятою третьего дня нашей передовой цепью. Конно-горной батарее было предложено сбить их оттуда. Она была поставлена на высоте нашего бивака, за ханшинным заводом, у подножия хребта, на который поднялся ротмистр Созонтович. Сверху он ясно видел японцев, хозяйничавших в деревне. Расстояние было определено менее двух верст. Батарея скоро пристрелялась, и снаряды стали падать между фанзами. Скоро они загорелись, а японцы побежали в беспорядке назад, к своим окопам. Там и по всей линии японцы проявляли особую деятельность, совсем им непривычную: части проходили на виду из одного окопа в другой; несмотря на беспрерывную стрельбу с наших позиций, в разных местах показывались люди во весь рост. Это, очевидно, делалось напоказ, но зачем?

От подполковника Деникина я получил предложение явиться к нему на передовую позицию немедленно. Там уже находились Трухин и командир Чембарского пехотного полка.

Деникин нашел разгадку усиленной деятельности неприятеля: он полагал, что японцы отошли, а что перед нами только редкие цепи, старавшиеся ввести нас в заблуждение. Это весьма вероятно.

Мы были приглашены, чтобы высказать свое мнение относительно предполагавшейся атаки передовых позиций, уступленных неприятелю в ночь с 12 на 13 ноября. Чтобы нести меньше потерь, было решено перейти в наступление, когда стемнеет, а именно в шесть часов вечера. Командиры полков молчали, тем выражая свое согласие, но я возразил, что для временного успеха предпочтительна длинная ночь, под покровом которой можно было бы исполнить задачу и вернуться, но другое дело, когда нужно занять и удержать отбитую у неприятеля позицию, тогда нужна ночь короткая: после нервного возбуждения ночного боя желательно, чтобы люди были приведены в порядок, занятая позиция обращена в оборонительное состояние на случай перехода в наступление неприятеля, нужно успокоение людей, а это возможно только при дневном свете. Каково будет настроение солдат, ожидающих возможного нападения в течение одиннадцати часов ночного времени, притом солдат резервного полка, не бывшего раньше в делах?

Со мною все согласились, и наступление было назначено в три с половиною часа утра. Пехота должна была атаковать позицию с фронта, одна сотня нашего полка должна была занять одновременно казачью сопку (так была названа сопка, которую мы занимали И и 12 ноября), остальные должны были прикрывать отступление в случае неудачи.

Вечером я узнал от Шнабеля, что наступление левым флангом было отложено.

15 ноября. Те позиции, которые мы собирались брать с боя сегодня ночью, были очищены неприятелем, может быть, еще с вечера — верно угадал Деникин. Они отступили по всей линии. Пехота заняла прежние позиции, а небольшие отряды казаков преследовали японцев по сопкам.

Итак, после пяти дней боя резервные полки отцы семейств, как мы их называли, отбили упорные атаки японцев, значительно превосходящих нас числом.

Японские и наши позиции были так близки одна от другой, что после отбитых атак раненые оставались под выстрелами обеих сторон, и нельзя было их подобрать. Генерал Ренненкампф предложил триста рублей тем, кто заберет одного раненого офицера, лежавшего среди поля; вызвалось много охотников, но японцы их осыпали градом пуль, и сам офицер отстреливался из револьвера. К вечеру он отполз и был подобран своими. Охотничья команда пыталась ночью увезти подбитые неприятельские орудия; это ей тоже не удалось, так как она была встречена огнем подошедших частей противника.

Молодецки действовали наши казаки. Все попытки японцев обойти наш левый фланг в близком и более отдаленном расстоянии были отражены казаками. Один урядник 1-й сотни (к сожалению, я забыл его фамилию) с двенадцатью казаками обратил в бегство полуроту японцев. Отдельных случаев лихости и отваги было много. Теперь я поверил, что забайкальцы, обученные и в хороших руках, не уступят другим казачьим войскам.

Из штаба дивизии меня известили, что была получена телеграмма от главнокомандующего, что я прикомандирован к 1-му Верхнеудинскому полку Забайкальского казачьего войска и должен быть немедленно отправлен к новому месту служения близ Главной квартиры. Это было для меня совершенно неожиданно, и мне вдруг пришло в голову, что, может быть, генерал Куропаткин вызывал меня потому, что жена заболела.

Эта мысль угнетала меня, и я торопился уехать, чтобы скорее узнать, в чем дело.

Я передал Шнабелю сделанные мною кроки боев под Бэнсиху, нужные ему для журнала военных действий нашего отряда. У меня обедал начальник штаба пехотной дивизии полковник Скалой, а потом я поехал проститься с командующим полком, с товарищами, о которых у меня сохранится теплое воспоминание, и с полковником Деникиным, дельным, доблестным офицером Генерального штаба — каких желательно было бы иметь в армии побольше.

Генерала Ренненкампфа я застал в его фанзе; он сказал мне при прощании: «Очень сожалею, что вы уезжаете, я уверен, что на новом месте службы вас будут любить и уважать, как любили и уважали здесь».

Было уже поздно — пришлось отложить выступление до завтра.

В одной фанзе со мною за перегородкой набралось много нижних чинов, преимущественно поляков и евреев, они разговаривали до поздней ночи на немецком жаргоне[108]. Пепино, ночевавший в одной комнате с ними, говорил мне потом, что хотя он не знал, на каком языке они говорили, но он понял, что они все время ругали русских и как будто готовили заговор.

16 ноября. Когда я готовился выступать, вошел ко мне Филиппов. Он проходил через деревню с первой сотней; узнав от моих вестовых, что я покидаю полк, и думая, что я пожелаю проститься с сотнею, он остановил ее перед моею фанзою. Я вышел к казакам, и мне припомнились славные дни, проведенные вместе. Многими воспоминаниями мне были дороги 1-я и 2-я сотни с их прекрасными командирами и офицерами. Простился я с сотнею, пожелав казакам успеха, и поцеловался с Филипповым; мне было грустно, — прощался я с людьми, с которыми делил и радость и печаль, я верил, что они сохранят обо мне добрую память, — а что ожидало меня впереди…

По дороге я заехал посмотреть на пленных японцев. Они на вид очень молоды, с улыбающимися, симпатичными рожами.

За эти дни нашими войсками было подобрано много ружей, брошенных во время бегства японцев; достались нам также ящики с медицинскими и хирургическими принадлежностями японского Красного Креста.

Недалеко от деревни Чинхэчен нам встретились 22-й и 24-й Сибирские стрелковые полки, шедшие на подкрепление отряда генерала Ренненкампфа. Это были молодец к молодцу, шли они походом сомкнутой колонной, в порядке, как на смотру, в тылу — ни одного человека отсталого. Пепино сказал, глядя на них: «С такими сам черт не мог бы воевать».

День был ясный, но солнце не грело, и мороз был очень сильный. Я боялся, как бы Пепино не отморозил себе ног, не имея теплой обуви. Мы шли проездом, от времени до времени приходилось, однако, слезать с лошади и идти пешком, чтобы отогреть немного ноги.

На Д алинском перевале два встретившиеся транспорта задержали нас на полтора часа. Было в особенности трудно и опасно объезжать транспорты там, где дорога проходила над обрывом.

В Солунью я заехал на летучую почту, к командиру 3-й сотни Ловцову. Он накормил меня обедом, мои вестовые тоже поели и покормили немного лошадей.

В Мацзюндане я узнал, что канцелярия нашего полка продвинулась на три версты назад.

Мы ночевали в фанзе, где помещалась канцелярия, казначей и делопроизводитель.

17 ноября. Мы выступили в семь часов утра, солнце показалось из-за гор к восьми часам. В одиннадцать пришли в Фушун. От коменданта узнал, что Главная квартира находилась в тридцати пяти верстах от Фушуна, на фушунской железнодорожной ветке.

Вьюки не поспевали за мною; в одной деревне, где была расположена рота, работавшая по проложению шоссе вдоль линии железной дороги, пришлось остановиться, потому что вьюки отстали далеко, и я боялся их потерять, вследствие того, что отсюда дорога сворачивала в сторону, на проселок.

Солнце уже садилось, а до ставки главнокомандующего оставалось еще восемнадцать верст, т. е. три часа ходу. Если бы не опаздывали вьюки, мы были бы там не слишком поздно, но теперь я опасался прийти на место, когда все уже будут спать, поэтому я принял предложение ротного командира переночевать у него.

18 ноября. В десять часов утра мы подошли к поезду главнокомандующего у деревни Чансямутунь. Его адъютант, князь Урусов, передал мне, что он недавно видел мою жену и что она здорова, — у меня гора с плеч свалилась.

Урусов и Кнорринг удерживали меня завтракать у главнокомандующего, но я отказался, не имея во что переодеться; в рваной теплушке с истрепанными и почерневшими погонами нельзя было показываться в нарядном обществе.

Отряд генерал-адъютанта Мищенко стоял в деревне Моцзятуне, в двух с половиною верстах от штаб-квартиры главнокомандующего.

Я остановился обедать в одной деревне по пути, не зная, какой меня ожидает прием на новом месте служения.

В Моцзятуне я застал сонное царство — все отдыхали после обеда.

Начальник штаба дивизии, подполковник Мандрыка, ничего обо мне не слыхал; он предложил мне представиться генералу Мищенко, только что вернувшемуся из заседания Георгиевской думы[109] у главнокомандующего.

Генерал принял меня приветливо и сказал, что ему было известно о моем прикомандировании к 1-му Верхнеудинскому полку.

Командующий Верхнеудинским полком, полковник Левенгоф, бывший конно-гренадер, помещался в одной фанзе с шестью офицерами полка, между которыми был симпатичный заведующий хозяйством, забайкалец, войсковой старшина Ловцов, брат нашего командира 3-й сотни; адъютант, донец, сотник Дмитров; казначей, забайкалец, подъесаул Лоншаков, войсковой старшина Куклин, тоже забайкалец, как и большинство офицеров бригады, в составе 1-го Верхнеудинского и 1-го Читинского полков.

Ловцов любезно предложил мне поместиться тоже здесь, но я рассчитывал найти отдельную фанзу и поэтому отказался; вестовые же, лошади мои и мулы были приняты на довольствие в штаб полка. Я пошел распорядиться, чтобы развьючили мулов; в это время вернулся Андрей и сказал, что он обошел всю деревню и нигде свободной фанзы не нашел. К моему счастью, я встретил полковника Плаутина, предложившего мне занять освободившееся в его фанзе место батюшки, уехавшего на время из Моцзятуня.

Фанза Плаутина была небольшая; кроме него и батюшки, которого я занимал место, был еще отрядный доктор Бекорецкий. Вечером Плаутин пригласил меня ужинать в собрание штаба конного отряда. Я сидел рядом с генералом Мищенко. Разговор коснулся военных действий последних дней на нашем крайнем левом фланге. Меня спросили, какого я был мнения о генерале Ренненкампфе, и я вполне искренно ответил, что считал его беззаветно храбрым и очень талантливым кавалерийским генералом.

19 ноября. Знакомлюсь с офицерами Верхнеудинского полка за обедом в полковом собрании. Приятно было сидеть за общим столом, с полным прибором у каждого. Кушанья готовил повар-китаец, вероятно, на китайский манер, подавая несколько разных блюд, преимущественно мясных, до супа — в виде закуски. Водка была общая, а вино требовалось по записям на каждого отдельно. Кроме заведующего собранием, освобожденного от дежурств и внутренней службы полка, никто не был озабочен о том, чем питаться. Хорош был заведенный порядок, и жаль, что он не существовал в полках второй очереди. Однако, припоминая прежнюю жизнь в Нерчинском полку, встали передо мною образы товарищей, с которыми я сроднился, и думалось мне, что я не оставил о себе дурной памяти. А здесь я себя чувствовал чужим, и, хотя все были вежливы, а некоторые даже приветливы, мне казалось, что я не нравился, и ко мне относились недружелюбно.

Вечером заехал ко мне Заботкин, по дороге из Мукдена обратно в полк. Я его представил командующему полком и офицерам в полковом собрании, где он с нами ужинал. Генерал Мищенко, знавший Заботкина еще в Китайскую кампанию, пригласил его к себе поговорить. Он ночевал у Плаутина, который был с ним одного выпуска.

20 ноября. Я проводил Заботкина до деревни Чансямутунь, куда он ездил за какой-то справкой перед возвращением в полк.

Получил предписание вести завтра в восемь часов утра квартирьеров для выбора нового расположения конного отряда в составе: двух забайкальских, двух уральских полков, 4-го и 5-го, Дагестанского и Терско-Кубанского полков, четырех конных батарей и парка. От каждой части высылалось по полусотне, от батарей — по двадцати человек. Квартирьеры должны были привести фанзы в порядок и заготовить фуража на месяц, а если можно, то и больше.

За ужином в собрании штаба дивизии генерал Мищенко дал мне дополнительные инструкции, настаивая в особенности на заготовлении фуража, за которым придется посылать на границу Монголии, так как, по имевшимся сведениям, в ближайших окрестностях все уже было собрано квартировавшими там войсками. Выбор деревень для расположения отряда я должен был сделать совместно с сопровождавшим меня старшим адъютантом штаба капитаном Хагондаковым.

21 ноября. В половине восьмого явились ко мне начальники квартирьеров; запаздывали одни забайкальцы, и мы выступили только в три четверти девятого вместо восьми.

Хагондаков выехал вперед, взяв с собою по два человека от каждой части.

Офицер, назначенный колонновожатым, так плохо ориентировался, что с самого начала хотел вести нас совсем в другую сторону, — от этого мы шли все время кружными путями.

Был порядочный мороз при сильном встречном ветре. Сделав два привала по четверти часа, мы пришли в деревню Сухудяпу, назначенную под штаб отряда обоих забайкальских полков и Забайкальской батареи флигель-адъютанта войскового старшины Гаврилова. Хагондаков сам распределил три другие деревни для расположения уральцев и отдельно дагестанцев и терцо-кубанцев, чтобы избегать ссор и препирательств. Я проехал с Хагондаковым осмотреть эти деревни.

Большая часть фанз была разорена, приходилось их чистить, оклеивать окна бумагою, поправлять каны, устанавливать железные печи. За это дело принялись ретиво младшие офицеры; в Мукден были посланы урядники за покупкою железных печей, бумаги обойной и для окон, разных принадлежностей и продуктов. Китайцы из местных жителей были наняты для чистки и уборки фанз, для перекладки печей под канами и для плетения перегородок и потолков из связанных тонкой бечевкой гаоляновых стеблей — эта последняя работа делалась скоро и замечательно искусно; по дворам сжигались кучи отбросов, выметенных из фанз. Со дня существования деревни тут никогда не было такой чистки.

Ценя выше всего независимость, я выбрал себе крошечную фанзу, где мог бы поместиться только один человек, и отделал ее на свой счет при помощи хозяевки-тайцев.

Начальники квартирьеров, получившие крупные денежные авансы от полков и батарей, деятельно занялись заготовкой фуража.

22 ноября. Со штабс-капитаном Хагондаковым, возвращавшимся в отряд, я послал генералу Мищенко следующее донесение: «№ 77. Генерал-адъютанту Мищенко. — Моцзятунь. Доношу вашему превосходительству, что штабс-капитан Хагондаков отвел деревню Сухудяпу под штаб отряда 1-му Верхнеудинскому, 1-му Читинскому полкам, 1-й и 2-й Забайкальским батареям и парку 31-й парковой бригады; деревню Уандяпу — под Уральскую казачью бригаду, 4-ю Забайкальскую и 20-ю конную батарею; деревню Татай — под Терско-Кубанский полк и деревню Хочантапу — под 2-й Дагестанский полк.

За покупкою предметов для ремонтирования построек посланы в Мукден команды под начальством урядников. Китайцы договорены для восстановления кан и ремонта. Офицеры отправились за фуражом в северном и северо-западном направлении верст за сорок, так как ближе фураж находится только в малом количестве. Скот же можно найти только на границе Монголии.

В деревне Сухудяпу была пристрелена сегодня лошадь манзы, заболевшая подозрительной болезнью. В этом же районе, в деревне Модяпу, издохли от сибирской язвы две лошади 10-го Оренбургского казачьего полка. Войсковой старшина Квитка».

В деревне и в окрестностях не находили ни кур, ни мяса, ни муки — приходилось пользоваться консервами до возвращения казаков из Мукдена.

Сухудяпу — большая деревня, окруженная со всех сторон глубоким и широким рвом с валами, представлявшими серьезную защиту в случае неожиданного нападения. Чтобы помешать разгрому фанз пехотными командами, ездившими по деревням с арбами и двуколками, я поставил караул у входов в деревню. Солдаты отбирали у жителей котлы, посуду, ведра, всю домашнюю утварь, вынимали и увозили двери и оконные рамы. При командах бывали иногда офицеры, которые угрожали жалобой своему начальству на то, что я приказывал отбирать и возвращать жителям все, что было награблено. Так как я на этот счет не имел инструкций, то я послал генералу Мищенко донесение: «№ 82. Доношу вашему превосходительству, что мною отдано приказание в районе расположения отряда задерживать и отбирать для возвращения владельцам арбы, нагруженные домашним имуществом, оконными рамами, дверьми и разным материалом из разгромленных фанз, вывозимые командами и одиночными людьми пехотных частей, в поисках за топливом. Если мои действия найдут одобрение вашего превосходительства, то я просил бы дать мне предписание об ограждении деревень нашего района от погромов и об отобрании награбленного имущества для возвращения владельцам. Войсковой старшина Квитка».

23 ноября. Получил предписание от генерала Мищенко из Моцзятуня: «№ 23. Командир Забайкальской казачьей батареи сообщил мне, что подъесаул Карабинов встретил затруднение в заготовке фуража, так как место покупок района уже захвачено разными частями. Прошу вас уладить покупку фуража так, чтобы не выходило недоразумений ни с посторонними, ни со своими частями. Будьте добры лично объездить район, где бы нам возможно ближе к Сухудяпу явилась возможность производить беспрепятственно заготовку без столкновений. Обратите внимание, чтобы наши команды не обижали жителей и чтобы не было жалоб. Генерал-адъютант Мищенко».

На это я ответил: «№ 84. Получив предписание вашего превосходительства за № 23 по поводу заявления командира Забайкальской казачьей батареи о встречаемых затруднениях в заготовке фуража, доношу, что я лично объезжал район расположения конного отряда, справлялся у жителей об имеющихся в окрестностях запасах и высылал команды за поиском фуража. В ближайшем районе все оказалось закупленным или захваченным прибывшими ранее частями. Соломы ближе 25–30 верст добыть нельзя. Гаоляновое зерно можно найти в ближайших окрестностях, и предложения были сделаны местными жителями в самом расположении частей по 50 копеек за пуд в значительном количестве. Имеется также чумизное зерно, но я не мог определить, в каком количестве. Полагаю, что при первой совершившейся покупке за наличные деньги зерна окажется больше, чем заявляют теперь жители.

Чтобы избегнуть недоразумений с посторонними частями, приходится мириться с совершившимся фактом и признавать фураж, у которого выставлен караул, принадлежащим этой части. Между своими частями недоразумений не будет. Обижать жителей я не допущу и избегну жалоб с их стороны, так как все основательные жалобы будут мною удовлетворены. Войсковой старшина Квитка».

День был ясный, подул южный ветер, и совсем потеплело. Во всех деревнях нашего расположения шла усиленная работа, и понемногу фанзы приводились в щегольской вид. Нас стесняла только сотня 10-го Оренбургского казачьего полка, занявшая пять фанз и два двора под помещение казаков и склады фуража свыше шести тысяч пудов.

Около трех часов пополудни началась сильная орудийная, а потом ружейная пальба к югу, казалось, не далее десяти верст. Вслед за тем запылали три деревни в этом же направлении. Перестрелка все усиливалась и, по-видимому, приближалась к нам, так как звук выстрелов делался все более и более отчетливым. Видны были разрывы шрапнелей, но трудно было определить, на каком расстоянии происходили разрывы. Думая, что японцы, может быть, перешли в наступление, и не зная, что имелось из наших войск впереди, я выслал разъезд, который донес по возвращении, что бой шел на позициях, но звук доносился до нас южным ветром так отчетливо, что все были введены в заблуждение. Горевшие деревни были подожжены солдатами Оровайского полка, разгромившими их совсем.

На мое донесение за № 82 я получил следующее предписание от генерала Мищенко: «№ 40. Вполне солидарен с вами относительно принятых мероприятий против нижних чинов, разоряющих фанзы и селения. Вместе с этим прошу вас отдать приказание задерживать бродящих и разоряющих деревни солдат и арестованными отправлять их в ближайший большой штаб. Вероятно, это будет [штаб] 5-го корпуса.

Необходимо собрать сведения о количестве и сорте фуража, который можно найти в направлениях, указанных стрелками на схеме. Для сего, полагаю, вам следовало бы обратиться за справками в штаб отрядов, расположенных впереди вас, т. е. в 4-ю Донскую дивизию, отряд генерала Грекова, отряд генерала Косаговского[110]. Сведения эти нужно собрать касательно районов, занятых нашими войсками и, что особенно важно, занятых японцами.

Прошу настоять, чтобы офицеры, высланные от полков и батарей, вели заготовку деятельнейшим образом, стремясь к сбору фуража в возможно большем количестве. Чрезвычайно важно заготовить не только зерно и бобовые жмыхи, но и солому чумизную. О роде и количестве фуража, ежедневно прибывающего в расположения полков, т. е. об успешности заготовки, прошу мне через день доносить. Генерал-адъютант Мищенко».

Задача была дана нам трудная, и разрешить ее нужно было собственными средствами, так как ни один штаб отряда не дал бы нам требуемых справок — вопрос о заготовлении фуража был вопросом злободневным, и все были одинаково им озабочены.

24 ноября. Опять стало холодно. Прибыла первая партия соломы, присланной хорунжим нашего полка Жеребцовым при следующем донесении из деревни Санхол. «Посылаю 17 арб с соломой, всего 2530 пудов. Арбы, я думаю, нужно будет задержать, так как здесь их достать очень трудно: китайцы при виде приближающихся казаков разгоняют всех лошадей и мулов. Я с 24 казаками еду дальше, думаю, что к 26-му вернусь. Соломы в деревнях достаточно, но только затруднения представляются при разыскивании арб. Хорунжий Жеребцов».

Офицеры, ездившие за фуражом, рассказывали, что китайцы прятали арбы под складами гаоляна, лошадей и мулов, которых не успели выгнать в поле, вводили в фанзы, чтобы скрыть от зорких глаз казаков. На нейтральной полосе, у границы Монголии, китайские офицеры и солдаты охотно брались за подряды по доставке всего, что нам было нужно.

25 ноября. По случаю магометанского национального праздника Байрам я отпустил половину квартирьеров 2-го Дагестанского и Терско-Кубанского полков, сообщив о том начальнику штаба дивизии.

В два часа собрались у меня все офицеры частей для обсуждения мер к успешному заготовлению фуража и выполнению инструкций генерала Мищенко.

Во время наших переговоров с летучей почты принесли пакет от генерала Мищенко. В нем было письмо князя Урусова, передававшего мне приглашение главнокомандующего к завтраку в Чансямутуне 25 ноября, в 11 часов утра, чтобы встретиться у него с моею женою, прибывшей в Суятунь на санитарном поезде императрицы Александры Федоровны. От генерала Мищенко было разрешение уехать из Сухудяпу, оставив заместителя.

Приглашение было на сегодня в одиннадцать часов утра, а теперь было три, и мы дела еще не окончили. У меня на сердце заскребли кошки, но я на время отложил думать об этом, и мы продолжали работу.

Когда офицеры разошлись, я написал и отправил генералу Мищенко следующее донесение: «№ 88. — Согласно предписания вашего превосходительства от 23 ноября за № 40, я предложил начальникам квартирьеров собрать возможно больший запас фуража как зерна, так и чумизной соломы.

Выяснилось, что выданные частями авансы недостаточны, а некоторым, как то Читинского полка поручику запаса Смольянинову, 5-го Уральского подъесаулу Исееву и 20-й конной батареи поручику Свечину, вовсе не дано аванса.

Считаю, что заготовление фуража налажено правильно в 1-м Верхнеудинском полку хорунжим Жеребцовым, выехавшим со взводом в западном направлении 21 ноября и ожидавшимся обратно — 26-го, им уже доставлено 2530 пудов чумизной соломы. Так же успешно идет дело у подъесаула 4-й Забайкальской батареи Стопчанского, 4-го Уральского казачьего полка у хорунжего Гошкова, Дагестанского у сотника Хаджимурата и Терско-Кубанского у сотника князя Андронникова.

Затруднения представляются в перевозочных средствах, так как китайцы угнали лошадей и мулов.

Требуется значительно увеличить авансы (примерно до 2500 рублей), и желательно было бы еще прибавить по полусотне от каждого полка и по 10 или 15 человек от батареи.

Для выяснения, имеются ли запасы фуража у японцев, я поручил всем частям, у которых имеются переводчики, послать лазутчиков по направлению к деревням Тадусямпу, Сандепу и Хегаутай, чтобы собрать сведения о том, имеется ли фураж, в каком количестве и где расположен.

Получив слишком поздно разрешение вашего превосходительства прибыть в Чансямутунь, я не мог им воспользоваться своевременно. Теперь же, исполнив данное вами предписание, я назначил своим заместителем подъесаула Исаева и выезжаю в Суятунь. Завтра вечером думаю вернуться в Сухудяпу. Войсковой старшина Квитка».

Пока я писал донесение, Пепино уложил мне в переметные сумы немного белья и туалетные принадлежности, а вестовые седлали коней. Ехал со мною Андрей, у которого резвый конь, сам я сел на Али, и мы с места пошли наметом по направлению к Суятуню.

Вдруг мне пришло на мысль, что санитарный поезд, прибывший вчера, наверно сегодня уйдет, и я его в Суятуне не застану. Обсуждать, что было делать, у меня не было времени, — нужно было решиться сразу, Я повернул влево и поскакал к Мукдену. Двадцать три версты мы проехали в полтора часа, но в Мукдене санитарного поезда не оказалось, он стоял еще в Суятуне, куда через четверть часа отходил поезд; я успел вскочить в вагон в то время, как поезд уже трогался, так трудно было его найти в потемках.

В половине девятого я уже был у жены, недавно вернувшейся из Чансямутуня, где меня ожидали и не могли понять, что могло меня задержать. Никому не пришло в голову, что для передачи пакета по летучей почте потребуется двадцать один час для пробега в тридцать пять верст.

Комендант поезда, полковник Пешков, разрешил мне занять свободное купе, где раньше помещалась жена бывшего священника Арсеньева, — он заменен монахом, отцом Иосифом.

26 ноября. Поезд оставался здесь до вечера.

По случаю Георгиевского праздника от имени императрицы Александры Федоровны средствами Ее поезда был предложен обед офицерам и нижним чинам 17-го корпуса, расположенным в Суятуне.

Телеграммою я просил генерала Мищенко разрешения вернуться в Сухудяпу только завтра. На это я получил от него ответ: «Главнокомандующий разрешил отпуск на четырнадцать дней, а потому возвращение к части совершенно от вас зависит. Генерал-адъютант Мищенко».

Я был очень доволен получить такой продолжительный отпуск, потому что Пешков, имея свободное купе, предложил мне оставаться в поезде, сколько мне было угодно.

Непонятно мне было только, отчего главнокомандующий вспомнил обо мне и дал отпуск, которого я никогда не просил.

27 ноября. Я ездил срочным поездом в Мукден, чтобы купить себе в экономическом обществе немного белья, шаровары и сапоги, которые совсем износились, нашел я там тоже прекрасный полушубок; не было только штаб-офицерских погон.

28 ноября. Поезд императрицы Александры Федоровны двинулся на север с ранеными и больными только в двенадцать часов дня. Между больными был генерал Павлов[111], командовавший 1-м Читинским полком Забайкальского казачьего войска. Он сказал мне, что я считался кандидатом на этот полк, но командующим был назначен войсковой старшина Свешников, тоже 2-го Нерчинского полка; он только не служил у нас в полку, а был прикомандирован к штабу.

Казачьими полками 2-й очереди командовали войсковые старшины, а так как я был старше всех годами службы в чине войскового старшины, то все лето и теперь еще меня прочили в командиры тех полков, где открывалась вакансия; это казалось тем более вероятным, что генерал Куропаткин обещал мне дать командование со дня моего прибытия в армию. Однако еще в июле, на представление начальника Восточного отряда графа Келлера к назначению меня командующим 2-м Верхнеудинским полком был получен отказ; немного позднее один из адъютантов генерала Куропаткина писал мне, что я получаю полк; но вакансии освобождались, и на них назначались преимущественно офицеры, служившие в штабах, а меня хвалили и предлагали потерпеть еще немного.

Может быть, назначению Свешникова я был обязан получением четырнадцатидневного отпуска. Оставив службу в молодых годах, когда будущность мне улыбалась, я доказал, что не гонялся за карьерой. Еще менее можно было бы меня упрекнуть в этом теперь, когда я поступил вновь на службу только на время войны, после двадцатилетней отставки.

Делалось холоднее, чем далее мы подвигались на север.

2 декабря. Мы прибыли в Харбин в девять часов утра.

Было тридцать градусов мороза.

Грустные известия узнал я, прибыв на санитарный поезд. Его отправляли послезавтра во Владивосток для ремонта водосточных труб, испортившихся от мороза.

Мой отпуск кончался 9 декабря, и я рассчитывал провести это время вместе с женою в ее поезде, который 7 или 8 декабря должен был вернуться в Мукден. Вместо того приходилось расстаться пятью днями раньше конца отпуска и вернуться к месту служения в пассажирском вагоне, битком набитом офицерами и чиновниками.

Так как купе, которое я занимал, было дано генералу Павлову, то мне пришлось переехать в Харбин. В гостиницах и подворьях я не нашел ни одного номера. Меня приютил племянник, г. Мартынов, уполномоченный Дворянского отряда[112].

Я отправился утром 5-го на запасный путь станции, где стоял белый поезд. Говорили, что он отойдет только в 12 часов дня.

Жена была занята со своими ранеными, и я только урывками мог обменяться с нею словом. Было 11 часов, поезд тронулся, я думал, что он маневрировал, но вот мы едем все шибче и шибче и оставили позади Харбин по дороге во Владивосток. Я испугался не на шутку; к счастью, в Старом Харбине была короткая остановка, и я успел соскочить с поезда.

Какой-то господин проезжал в американке, я спросил его, не едет ли он в Новый Харбин и не может ли меня подвести. Ответ был утвердительный, я подсел к нему и мы скоро подъехали к вокзалу.

Комендант станции рассадил по местам отъезжавших в половине третьего, но поезд тронулся только в половине седьмого. Меня и другого подполковника, пехотного, поместили в одном купе в конце вагона, до которого не доходило отопление; поверх труб, служивших для нагревания, откладывался лед, и понемногу образовалась ледяная кора под скамейками. На буфетных станциях, как всегда, приходилось брать блюда с бою. Если бы я не купил провизии в Харбине, нам пришлось бы голодать.

Несмотря на полушубки и валенки, мы зябли в нашем вагоне, а в другом его конце офицеры сидели без мундиров и страдали от нестерпимой жары, так как печь по соседству накалилась докрасна.

Мы прибыли в Мукден только 8 декабря в 8 часов утра.

Я телеграфировал Ловцову, чтобы он выслал мне лошадей, но их не было ни на вокзале, ни в разведочной сотне, где обыкновенно располагались мои вестовые по знакомству.

Договорил я китайца с фудутункой, чтобы довезти меня до Сухудяпу. Закупил провизии и разных запасов в экономическом обществе, позавтракал в вагоне-столовой иностранных военных агентов и двинулся в путь.

Фудутунка — двухколесная плоская тележка, лежавшая прямо на оси, с низким верхом, сидения нет, поэтому спустить ноги можно, только свесив их наружу. Во время движения по плохой дороге голова бьется о стенки и потолок. Можно себе представить, насколько было приятно пропутешествовать четыре часа в таком экипаже, да еще при двенадцатиградусном морозе. Я был рад, когда окончилась эта пытка.

Выбранная мною фанза была оставлена в моем распоряжении. Явился к командиру полка до истечения срока отпуска.

13 декабря. Войсковой старшина Куклин, казначей Лоншаков и я охотились с конными загонщиками из казаков, в зарослях вдоль берега Хуньхэ. Заячьи тропы переплетались во множестве на песчаных буграх с редкою растительностью; в некоторых загонах зайцы выбегали по нескольку штук сразу. Над нами пролетали стремительно стаи незнакомых мне птиц, которых казаки прозвали маньчжурскими рябчиками или куропатками, хотя ничего схожего с ними не было. Она меньше куропатки, с пестро-серым оперением, с хохолком на голове и рыжим пятном под зобом; попадались также перепела, но мало. Лоншаков убил двух маньчжурских куропаток и двух зайцев.

14 декабря. Мы опять выехали на охоту. Был ясный, тихий день с небольшим морозом. Переправились на правый берег Хуньхэ. На реке, в прорубях, Куклин установил плетеные из ивняка рыболовные снасти.

Зайцев было много, но мы стреляли неважно; один перевернулся после моего выстрела, его добил Лоншаков.

17 декабря. Плаутин, ходивший с двумя сотнями на рекогносцировку к югу, по долине Ляохэ, подошел только ночью к станции Синминтинской железной дороги, разбудил спавшего в конторе служащего и обратился к нему по-английски, требуя показать книги провоза кладей по железной дороге.

(Плаутину было поручено узнать, не доставляли ли китайцы по этой дороге продукты японской армии, что было бы признано нарушением нейтралитета со стороны Китая.)

Служащий был китаец, помощник англичанина — начальника станции, уехавшего в Инкоу, для празднования Рождества Христова с единоплеменниками. Китайский чиновник ни на минуту не сомневался, что перед ним был чистокровный англичанин, присланный из правления железной дороги для проверки книг. Да и неудивительно, так как Плаутин говорил по-английски превосходно, а бурка скрывала его форменную черкеску с погонами и газырями. Получив требуемые сведения, Плаутин удалился. Только утром служащие на железной дороге и китайские солдаты узнали, что у станции стояли казаки, и, вероятно, сейчас же были посланы телеграммы по всей линии и в Инкоу.

На обратном пути боковой разъезд имел стычку с хунхузами, причем были ранены два казака.

Китайцы говорили, что хунхузский отряд в 1500 человек накануне прошел на север по той дороге, по которой шли наши сотни; вероятно, они разошлись во время ночного движения к станции.

Выяснилось, что долина между Хуньхэ и Ляохэ, почти вплоть до Инкоу была свободна от японских войск. Фураж имелся в изобилии в китайских деревушках.

Вернулся тоже князь Туманов, посланный с двумя сотнями в район неприятельского расположения для рекогносцировки. Один взвод его отряда, под командою князя Елдарова, преследуя японцев, налетел на их окоп. Семнадцать японцев было зарублено, но при этом были убиты Елдаров, подскочивший к нему на выручку его вестовой и несколько всадников.

19 декабря. Сегодня за границею праздновался Новый год. Воспоминания о прошлом навеяли на меня грусть, и я был рад приглашению на ужин к командиру полка Левенгофу. Мои новые товарищи приняли меня радушно и разогнали мрачных чертиков.

20 декабря. У меня завтракали Плаутин и отрядный доктор Бекорецкий. Был сильный мороз с ветром.

21 декабря. Завтракал у меня Мак-Куллах, корреспондент «Нью-Йорк Гералда» в Париже.

Перед вечером раздались залпы наших батарей, стрелявших по передвигавшейся артиллерии противника. Моя фанза дрожала от выстрелов. Были видны разрывы неприятельских шрапнелей.

За недостатком места у себя я давал ужин командиру полка и его штабу в их фанзе. Пепино подал нам: макароны в томатах по-неаполитански, галантин[113] из курицы, бараньи котлеты с соусом субиз[114] и пломбир из ананасов. Все было очень вкусно и имело большой успех.

Время проходило однообразно: утром я ходил смотреть на занятия в сотнях или исполнял распоряжения командира полка о наблюдении за внутренним порядком сотен.

В полдень, когда не было слишком ветрено, я выходил за деревню, чтобы подкараулить пролетавшие стаи маньчжурских куропаток. Они пролетали каждый день в разных местах многочисленными стаями с быстротою брошенного камня. Ходил я на Хуньхэ, где в проталинах поили лошадей.

Носились слухи о предстоящем наступлении. Один день все офицеры и по взводу от каждой сотни были вызваны в расположение батареи войскового старшины Гаврилова, где артиллеристы показали нам, как следует вывозить орудия с позиций, если перебиты лошади в передках. Казаки, русские и буряты, очень скоро научились накидывать веревку на головную часть лафета и везти орудие, хоботом назад, двумя и даже одною лошадью.

Вечером офицеры и урядники были собраны в офицерском собрании, где подпоручик Уссурийского железнодорожного батальона Трусов демонстрировал, как следовало обращаться с пироксилиновыми шашками для порчи железнодорожных путей, сооружений и мостов.

Все это доказывало, что предвиделись действия конного отряда в тылу у неприятеля.

24 декабря. Мои вестовые сказали, что выступление назначено на 26 или 27 декабря, что мы пойдем будто бы для наказания хунхузов, вырезавших офицера и четырнадцать всадников Терско-Кубанского полка, ездивших на фуражировку. Только двое вернулись и рассказали о случившемся.

Пепино с вечера принялся готовить заказанный ему на завтра обед для офицеров полка — было решено посторонних не приглашать.

25 декабря. После обедни в церковном шатре, в присутствии начальников отдельных частей отряда, офицеров и по сотне от каждого полка, был церковный парад.

Генерал Мищенко поздравил казаков с праздником и пожелал здоровья и счастья их семьям. Он говорил громким голосом, слышным на большом расстоянии; в каждом его слове чувствовалась искренность и сердечность; недаром он так популярен в войсках. О храбрости же его и решимости известно во всей армии.

Начальники отдельных частей были собраны вокруг генерала Мищенко на совещание. Теперь уже было известно, что мы выступали завтра, но держалось в секрете, куда мы должны идти, хотя все знали, что мы идем на Инкоу.

Мак-Куллах жаловался мне, что генерал Мищенко и полковник Левенгоф сердились на него за то, что он просился в экспедицию, и ответили отказом. Они полагали, что это хранилось в глубокой тайне, тогда как Мак-Куллах узнал о выступлении от своего вестового. Я тоже слыхал о набеге в тыл неприятеля через своих казаков, но командир полка отвечал на мои вопросы, что ему ничего не известно.

Для приготовления обеда Пепино были назначены в помощники китаец и казаки, прислуживавшие на кухне, но последние были так пьяны с вечера, что пришлось обойтись без них, проработав всю ночь.

У читинцев празднество началось со вчерашнего вечера — музыка и пение раздавались до утра.

На обед было подано, после закуски, суп прентаниер[115], рыба орли[116], рагу из барашка, фазаны жареные на вертеле, салат из консервов зелени с майонезом и парфе[117] из ананасов. Шампанским угощал командир полка — сегодня был получен приказ об его утверждении в должности.

В поход было разрешено брать один вьюк на двух офицеров — я согласился с Ловцовым, мы распределили между собою запасы провизии: я поставлял еду, а Ловцов напитки — две бутылки водки. Благодаря прибытию маркитанта мне удалось запастись окороком ветчины, колбасой, сыром и другими закусками. Пепино зажарил две курицы на дорогу, и я захватил две бутылки рому.

Укладка вещей заняла много времени, потому что мы, может быть, сюда не вернемся, с собой же я брал только немного белья в струковском седле и одну заводскую лошадь. Пепино я оставил в Сухудяпу.

Писарь принес от Левенгофа записку; офицеры полка приглашались в собрание на бал; из отряда Красного Креста ожидали на бал пять сестер милосердия. Я не пошел. Музыка играла до трех часов утра.

26 декабря. Было еще темно, когда мы начали строиться за южной околицей деревни среди гаоляновых полей. Проходившие мимо войска поднимали страшную пыль.

Начальником оставшихся обозов был назначен войсковой старшина Куклин. Как я был счастлив, что эта неблагодарная обязанность не выпала на мою долю!

Мы выступили тремя колоннами. Левая, под начальством генерал-майора Телешова[118], состояла из 19-го, 24-го и 26-го Донских казачьих полков, Кавказской казачьей бригады полковника Хана Нахичеванского, четырех конно-охотничьих стрелковых команд, 2-й Забайкальской казачьей батареи и двух пулеметов. Среднюю колонну генерал-майора Абрамова[119] составляли

У рало-Забайкальская казачья дивизия, одна сотня пограничной стражи и 1-я Забайкальская казачья батарея. При нашей колонне ехал генерал Мищенко и штаб отряда. Правая колонна под начальством генерал-майора Самсонова состояла из драгунских полков Черниговского, Нежинского и Приморского, одной сотни пограничной стражи, 20-й конной батареи и четырех поршневых орудий. Всего — семьдесят сотен и эскадронов, четыре охотничьи команды, двадцать два орудия и два пулемета. При средней и правой колоннах следовали два отряда Красного Креста, а за колонною генерала Абрамова шло 1500 вьюков с фуражом, сопровождаемых пешими людьми; пешие люди несли тоже носилки. Было совершенно непонятно, для чего мы таскали за собой фураж, которого, по показаниям китайцев, проверенным Плаутиным, было много во всей долине Ляохэ. На другой день пеших людей умудрились посадить на коней, но от этого движение вьюков не ускорилось.

Походные кухни выехали вперед до первого ночлега, а затем возвращались обратно в Сухудяпу.

Верстах в тридцати пяти от Сухудяпу у деревни Сифонтай мы сделали часовой привал. Здесь стоял штаб отряда генерала Косаговского; генерал Мищенко и начальники отдельных частей собрались у него на совещание.

Мы прилегли под стогом сена и занялись чаеванием. У большинства офицеров сильный катцен-ямор[120] после вчерашнего празднования.

В пять часов пополудни мы прибыли на ночевку в деревню Синдиопа.

27 декабря. Мы выступили в восемь часов утра, — очевидно, спешить некуда.

Уральцы, шедшие в авангарде, захватили семнадцать арб с фуражом и продуктами, а в колонне Телешова кавказцы отбили три японских транспорта.

Нашей Забайкальской бригадой командовал временно генерал-майор Баумгартен[121], мой старый товарищ.

В два часа был привал, а в шесть пришли на ночевку в деревню Даван, сделав переход в сорок верст.

Мой вестовой Андрей научился у Пепино кулинарному искусству; на него возложена обязанность кормить нашу небольшую компанию: командира полка Ловцова, адъютанта, доктора и меня. Он нам сварил недурной суп с курицей и рисом.

28 декабря. Мы выступили в семь часов утра. В авангарде колонны был взвод пограничной стражи и конная охотничья команда 135-го полка. В головной части шли 2-я и 3-я сотни нашего полка и один взвод пограничной стражи. В разъезд был выслан подпоручик Ельчанинов со взводом Верхнеудинского полка.

В одиннадцать часов утра было получено донесение от Ельчанинова, что переправа через Хуньхэ у деревни Калише занята тремя сотнями хунхузов.

В поддержку головной части была выслана наша 1-я сотня — перестрелка уже завязалась.

Генерал Мищенко приказал нашему полку идти в атаку, стараться обойти и захватить хунхузов.

Полк двинулся вперед рысью, переправился через Хуньхэ у деревни Калише, из которой хунхузы были выбиты 1-й сотней и дагестанцами. Левее гналась за хунхузами 2-я сотня и взвод 3-й сотни. Казаки зарубили до тридцати человек, 5-я сотня под командой подъесаула Лоншакова лавою преследовала неприятеля верст на пять, тоже зарубила несколько человек и забрала в плен одного хунхуза и трех лошадей. С этой сотней поскакал войсковой старшина Ловцов, ради охоты; 6-я (знаменная) сотня шла на поддержку 5-й.

Хунхузы не дали себя охватить, они ускакали, оказав сопротивление только в деревне Калите.

Все сотни нашего полка стянулись на привал.

Подъехал к нам лейтенант французской службы Бюртэн, прикомандированный ко 2-му Верхнеудинскому полку. Он со 2-й сотней принимал участие в стычке с хунхузами и был в восторге, что наконец попал в дело. Он прибыл на службу в полк, когда конный отряд уже был отведен на отдых.

На левом фланге во время дела был убит корнет Чаплин и ранен ротмистр Глонти.

Мы снова двинулись вперед по совершенно ровной местности. Со всех сторон на расстоянии двух, трех верст, были разбросаны деревни в садах, окруженных по большей части широкими рвами впереди глинобитных оград.

По обеим сторонам были видны двигавшиеся колонны: левее нас шли кавказцы, правее — драгуны генерала Самсонова.

Ельчанинов донес, что деревня Уцзятуй, через которую мы должны были проходить, была занята ротою неприятельской пехоты и полуэскадроном кавалерии. В это время там уже завязалась перестрелка с нашими головными частями. Мы свернули вправо и направились на выстрелы.

Не доезжая деревни, навстречу нам прискакал оттуда командир 3-й сотни подъесаул Чеславский и просил командира полка скорее выслать вперед сотни, чтобы охватить убегавших японцев, которых было не более шестидесяти человек. Видно было, что у Чеславского разыгралась охотничья страсть, — он боялся, чтобы не ушла от нас верная добыча, и уверял, что японцы непременно сдадутся, если их окружат со всех сторон. Все заразились его примером. Конные охотники спешились и выбили японцев из деревни; они стали перебегать в небольшую деревушку среди сада, в версте к югу от деревни Уцзятуй — это был ханшинный завод Сандакан (три фанзы). 2-я и часть 3-й сотни взяли вправо. Командир полка с 6-й сотней стал у левой околицы деревни, выслав для охвата японцев с тыла 1-ю и 5-ю сотни. Они пошли на рысях и на высоте ханшинного завода построились лавою, фронтом к нему.

Японцы продолжали перебегать из одной деревни в другую, все время отстреливаясь, — пули залетали тоже к нам.

Если бы сотни не были высланы в обход, они могли бы успешно атаковать отсюда бегущих в чистом поле.

Действия этих сотен показались командиру полка нерешительными, и он приказал мне принять над ними начальство. Я поскакал к ним с трубачом.

Момент для атаки был пропущен, так как японцы успели уже сосредоточиться в деревне Сандакан. Я намеревался атаковать ее с востока и юга длинною цепью лавы и не тут, то там ворваться в деревню, но руководить лавою нелегко: нужно свыкнуться с нею, спеться так, чтобы каждый казак понимал по знаку, что от него требуется.

Лава донцов и кавказских казаков, которыми я командовал в прежние годы, была послушна и творила чудеса в руках опытного начальника: она угрожала неприятелю со всех сторон, дразнила его, не пропуская случая напасть на слабые его части, и сама была неуязвима. Лава, отступавшая перед противником, во много раз превосходящим ее силою, уворачивалась от прямого нападения, увлекала его, — куда ей было выгодно, заставляла подчиняться своей воле, задерживала его или наводила на наши батареи и укрепленные позиции.

Не то было здесь — я подавал сигналы, охрип от крику, но меня не слышали или не понимали. Может быть, забайкалец Ловцов сумел бы увлечь своих сородичей, но мне это не удалось.

Лавы нерешительно подвигались вперед и, встреченные огнем неприятеля, медленно отступали, тогда как нужен был бы порывистый, стихийный налет, который устрашил бы врага и заставил бы его положить оружие. Начальник может передать подчиненным такое душевное настроение, когда он находится с ними в близком соприкосновении, но какое может быть общение с цепью, растянутою на целую версту?

Боясь, чтобы японцы не ушли незаметно, я приказал командиру 1-й сотни есаулу Шестакову податься влево и атаковать их, если бы они пытались пробраться в следующую деревню. 5-я сотня пододвинулась тоже, чтобы не упустить неприятеля.

В это время слева пошла в атаку на деревню с гиком разведочная полусотня Шатилова. Чтобы поддержать ее, я приказал Лоншакову идти в атаку с фронта и поскакал к 1-й сотне, чтобы передать то же приказание.

Пока 1-я сотня замешкалась, 5-я уже отступала, потеряв несколько человек ранеными. Не удалась также лихая атака полусотни Шатилова, хотя она проникла в самую деревню.

Мне было дано знать, что лейтенант Бюртэн, атаковавший японцев со 2-й сотней левее разведчиков, был тяжело ранен и оставлен на месте, так как под сильным неприятельским огнем не оказалось возможности его вынести; у командира сотни подъесаула Коптева была подбита лошадь, и он едва выбрался из деревни, преследуемый ожесточенными выстрелами противника.

Чтобы вынести Бюртэна или его тело, если он был убит, я решил атаковать Сандакан в пешем строю, так как при атаке лавою выяснилось, что впереди деревни был широкий ров. Обеим сотням было приказано спешиться и перейти в наступление, останавливаясь, где местность давала какое-нибудь укрытие, чтобы обстрелять неприятеля. Одновременно я послал командиру полка донесение, что я спешил сотни и атакую деревню с юга и прошу его поддержать мою атаку.

Пока я писал это донесение, сзади нас, казалось недалеко, послышался грохот колес артиллерии на мерзлой земле. Я задержал наступление сотен и послал урядника к начальнику колонны просить подкрепления и два орудия, чтобы покончить с японцами, которых мы окружили.

Скоро вернулся урядник, и с ним вместе подошли четыре сотни Читинского полка под командою войскового старшины Перфильева. Он передал мне, что был прислан генералом Самсоновым в мое распоряжение и что сейчас прибудет взвод поршневой батареи. В это время раздалась орудийная пальба восточнее деревни Уцзятуй — снаряды стали рваться, перелетая Сандакан и только немногие над ним, не причинив никакого вреда постройкам. После пятнадцати или более выпущенных безрезультатно снарядов пальба прекратилась.

Мы не знали, кто там стрелял, — в этом направлении должна была проходить колонна Телешова. Если же огонь был открыт взводом, назначенным подготовить нашу атаку, то это была напрасная потеря времени и снарядов, потому что оттуда не были видны фанзы, которые следовало разрушать, чтобы выбить из них неприятеля, да притом расстояние до деревни было слишком велико, чтобы можно было следить за действием снарядов.

Хотел я послать еще раз к генералу Самсонову и просить его скорее выслать нам орудия, но в это время подъехал ординарец от генерала Мищенко, вольноопределяющийся барон Вольф, и передал мне устное приказание генерала бросить японцев и присоединиться к отряду; орудиям же, направленным ко мне, было приказано вернуться назад.

Я поручил барону Вольфу передать генералу, что я вынужден ослушаться его приказания, так как на ханшинном заводе, который мы собирались атаковать, был оставлен тяжелораненый или убитый офицер — лейтенант Бюртэн. Я добавил, что буду ждать здесь нового приказания или подтверждения прежнего.

Вскоре после отъезда Вольфа я получил предписание командира полка присоединиться к полку. Так как Левенгофу было известно из моего донесения о судьбе Бюртэна, то мне оставалось только подчиниться, так как он брал на свою ответственность дальнейшее ведение дела.

Я отпустил читинцев, от души сожалея, что нам не удалось покончить с японцами, пока еще было светло. Теперь уже начинало темнеть, и артиллерии пришлось бы действовать наугад.

У нас была только одна пара конных носилок; я приказал Лоншакову назначить казаков для несения раненых и установить цепочку с уходившими читинцами, так как у нас никто не знал, где находится отряд, не знали мы также, где был наш полк. Мы провозились здесь с японцами не менее трех часов, и все колонны нас давно обогнали, уходя на юг. Стояли мы около маленькой фанзы среди гаолянового поля, вблизи не было видно дорог. Здесь мы были защищены от выстрелов с ханшинного завода небольшой складкой местности, но вместе с тем мы были настолько близко от него, что могли следить за неприятелем, если бы он попытался выйти из укрытия.

Полусотня 1-й сотни тоже ушла в цепочку, и я двинулся за нею с другою полусотнею, с тяжелым чувством оставляя позади себя убитого, а может быть, еще живого офицера и безнаказанных японцев.

Только что мы тронулись с места, подъехал ко мне урядник барон Вольф и сказал, что генерал Мищенко приказал передать под команду полковника Левенгофа из колонны генерала Самсонова Нежинский драгунский полк и поршневую батарею, чтобы выбить японцев из ханшинного завода и вынести тело Бюртэна, во что бы то ни стало. Батарее было приказано обстреливать завод с возможно близкой дистанции, шагов на четыреста, и затем штурмовать его нашему полку, так как это было для нас дело чести.

В это время подошла колонна с генералом Самсоновым во главе; он позвал меня и сказал, что деревня, где было оставлено тело Бюртэна, была им обстреляна, и затем он прошел через нее насквозь всею колонною, не видя ни одного японца. Он предложил мне ехать туда с теми частями Верхнеудинского полка, которые были под моим начальством, и подобрать тело Бюртена.

Когда я собирался ехать туда с оставшейся у меня полусотней, прибыл сотник Шатилов и сказал, что он был сейчас у ханшинного завода с разведочной полусотней, что его обстреляли японцы, не покидавшие завода. Здесь было очевидно недоразумение: генерал Самсонов, вероятно, обстреливал и прошел потом через деревню Уцзятуй, предполагая, что Бюртэн был убит там. Некоторые офицеры говорили, что они видели раненого офицера Верхнеудинского полка, которого отвозили в Красный Крест на двуколке, — они думали, что это был Бюртэн. Если они не ошиблись, то незачем было жертвовать жизнью многих других за поисками его тела.

Полагая, что в распоряжении полковника Левенгофа был Верхнеудинский полк, в полном составе, генерал Самсонов решил дать ему только два эскадрона Нежинского драгунского полка и два орудия поршневой батареи. Генерал, кажется, не верил, что на ханшинном заводе остались японцы в том составе, в каком они были раньше, т. е. около двух рот и полуэскадрона, — но им некуда было уйти: они были окружены нами почти кольцом, а немного далее проходили наши колонны, имея дозорных, раскинутых в разные стороны.

Я отправился на поиски командира полка, — было уже совсем темно. Мы встретились верстах в двух к востоку от ханшинного завода; при нем была только одна сотня, что с моею полусотнею составляло всего около ста двадцати казаков, а в пешем строю — не более восьмидесяти винтовок.

Прибыли два эскадрона нежинских драгун под командою полковника Ванновского и взвод поршневой батареи.

Несмотря на приказание генерала Мищенко стрелять орудиям возможно ближе, чтобы совершенно разорить постройки и тем заставить неприятеля бежать, взвод стал на позицию на расстоянии свыше двух тысяч шагов от цели. К этому времени спустился густой туман, скрывший деревню и даже окружающие ее высокие деревья.

Командир взвода говорил нам, что поршневые орудия имели то преимущество перед полевыми, что они могли зажечь деревянные здания. Однако пальба началась, но ничто не загоралось, хотя во всех деревнях имелись большие склады гаоляна, воспламеняющегося очень легко. Куда попадали наши снаряды, сам Бог не ведал.

Если бы загорелись фанзы, мы могли бы исполнить свою задачу со значительно меньшими потерями. Но, видно, нам никакой помощи от артиллерии ожидать нельзя. Левенгоф решился перейти в наступление немедля, — было уже одиннадцать часов вечера.

Оставив один эскадрон драгун в прикрытие артиллерии и коноводов, Левенгоф приказал мне вести боевую линию в составе спешенных верхнеудинцев — около семидесяти человек, и столько же стрелков конноохотничьей команды. Он сам вел спешенный эскадрон драгун, составлявших наш резерв.

Было приказано подойти к деревне без выстрела, по возможности, скрытно. Казакам, не имевшим штыков, я приказал штурмовать в шашки.

Было очень трудно подвигаться в темную ночь среди непроницаемого тумана по мерзлому полю, где срезанные гаоляновые стебли торчали вверх и на них напарывались ноги. Я не мог заставить смолкнуть казаков, болтавших без умолку; охотники шли правее казаков совершенно бесшумно.

Тишина в рядах, наконец, восстановилась, — мы увидели перед собою облики деревьев, значит, тут и деревня. Все было тихо, неужели японцы ушли, — закрадывалось разочарование. Но в этой тишине было что-то зловещее, — оно долго не продолжалось: раздался оглушительный треск залпа в упор, и воздух был как будто пронизан свинцовым градом. Стоны раненых были заглушены криком «ура», бросившихся на штурм.

Левенгоф, все время подгонявший нас, шел за нами с резервом почти по пятам и бросился тоже на штурм вместо того, чтобы обождать, пока выяснятся обстоятельства, что было бы, пожалуй, благоразумнее, так как тогда только он мог бы отбить неприятеля, попытавшегося зайти нам в тыл.

Среди беспорядочной пальбы все скучились за стеною фанзы, кричали «ура», но далее не двигались. Но вот драгунский унтер-офицер крикнул: «Сюда иди, ребята!», и кучка побежала за ним. Кто-то зажег сложенный гаолян, и запылал огромный костер. Стало менее жутко, но зато мы оказались на виду, и неприятельский огонь сделался более метким. Все чаще слышались стоны и взывание о помощи.

Японцы, выбитые из первой фанзы, перебрались в другую; за ними бросился сотник Некрасов с казаками, но тут он был смертельно ранен несколькими пулями в грудь, плечо и руку и ударом по голове тесаком. Его вынесли, японцы же были перебиты.

Пожар разрастался; стрельба, стоны раненых, крик и плач мирных жителей разоряемой деревни, женщин и детей — все смешалось в один общий гул.

Впереди раздался голос: «Спасите, я горю!». — Это был вольноопределяющийся 1-й сотни Рудковский, раненый одновременно с Бюртэном; он пролежал здесь целый день, ожидая ежеминутно, что японцы его прикончат. Он мог бы быть убитым также во время нашей бомбардировки, но, на его счастье, ни один снаряд в деревню не попал — это подтвердил он лично.

Один драгунский офицер хватился за голову и зашатался, он был контужен пулей. Этот офицер был сын моего бывшего товарища по полку и племянник Баумгартена, корнет Крыжановский. У горевшей кучи гаоляна лежал убитый, а может быть, тяжелораненый, казак; я попробовал его оттуда вытащить, но японцы открыли такой ожесточенный огонь, что я поспешил убраться. Попытки казаков его оттянуть из огня были также неудачны: один был тут же ранен и упал около него, но потом отполз, и его унесли на носилках.

Кучка солдат стала отходить; говорили, что японская кавалерия обходила нас слева.

Чтобы привести свои части в порядок, Левенгоф отвел их немного назад, вне площади, освещенной пожарищем.

Мне он приказал подобрать оставшихся раненых и убитых. Тело Бюртэна было уже найдено и унесено назад вахмистром 2-й сотни Белометовым.

Исполнив приказание командира полка и подобрав казака, лежавшего у горевшего гаоляна, я тоже отошел назад к кустарникам за канавою, где Левенгоф, офицеры и нижние чины ждали возвращения тех неугомонных, которые продолжали перестрелку с остатками японской пехоты, державшейся еще в последней фанзе.

Подошел к нам Баумгартен и спросил, найден ли Бюртэн. Он хотел сам пройти в деревню, чтобы лично убедиться, что там не было оставлено раненых и убитых. Его, однако, отговорили: хотя бой почти прекратился, все же пули летали повсюду, и не было никакой надобности напрасно подставлять себя под выстрелы.

Наши еще продолжали стрелять, но японцы им не отвечали — большая часть была уничтожена, остальные бежали.

Атакуя фанзу, в которой упорно держались японцы, Неклюдов приказал казакам стрелять прямо в глинобитную стену; послышались стоны раненых, и японцы скоро покинули фанзу. Этот прием не мешало иметь в виду, действуя против неприятеля, защищенного легко проницаемой преградой.

Насилу удалось вывести казаков и солдат, продолжавших громить деревню. Они стреляли, галдели, добивали попавшихся им японцев и были так увлечены этим занятием, что не хотели уходить.

Мы стали отходить к коноводам. Это было довольно трудно: удаляясь от пожара, ночь казалась еще темнее, а туман скрыл все вокруг, — не было никакой возможности ориентироваться. Поплутав немного, мы добрались, однако, до своих.

Командир драгунского дивизиона, полковник Ванновский недосчитывался своих людей и отправился с эскадроном к пожарищу, чтобы их разыскать.

В ожидании возвращения драгун мы легли на землю и пробовали спать, но мороз проникал до самых костей и вспотевшие от усиленного напряжения члены совсем окоченели.

Доктор пришел сказать нам, что Михаил Михайлович Некрасов сейчас скончался, не теряя сознания до последней минуты. Его брат, Андрей Михайлович, был в неутешном горе. Привязанность братьев друг к другу была трогательная. И офицеры, и нижние чины любили и уважали этих славных и доблестных молодых людей — рослых красавцев, настоящих витязей русской старины.

В этом деле были ранены из офицеров нашего полка: Исаков и Комаровский — тяжело, сотник Шемера — легко и остался в строю. У Левенгофа был прострелен полушубок, у адъютанта Дмитрова — папаха, над самым теменем. Казаков убито три и ранено девятнадцать. Во время атаки деревни лавою убито и ранено тридцать семь лошадей.

Врачи Красного Креста и военные негодовали на то, что раненых не отправляли на бивак под конвоем, — они прямо замерзали.

По направлению к юго-востоку, там, где должны были быть японцы, показались огневые сигналы на большой высоте; что они означали, мы, конечно, не могли разгадать.

Мы прождали драгун более часу, наконец, тронулись в путь, направляясь на отдаленное зарево костров бивака, заметное, несмотря на туман, на расстоянии пяти верст. К биваку у деревни Лидиоза мы подошли в половине четвертого утра. Костры догорали, все фанзы были переполнены, пришлось ночевать на дворе при лютом морозе.

Меня встретил Андрей, у него был приготовлен в котле очень вкусный суп из курицы, которого хватило на несколько офицеров. Левенгоф с Дмитровым пристроились в фанзе с дивизионными писарями. Я завернулся в бурку и, несмотря на холод, заснул.

Из штаба отряда получено приказание: «Всячески избегать лобовых атак в конном строю противника, засевшего за валами или деревьями; в этом случае надлежит, держась внеприцельного выстрела, окружить деревню лавою, угрожая пути отступления противника; при упорстве его обстреливать деревню (вал) одним, двумя взводами артиллерии, снаряды беречь, — будут нужны. Атаковать противника на чистом месте, пехоту — обязательно лавою. Начальник штаба полковник князь Вадбольский».

Затем было прислано дополнительное приказание: «В виду главной цели нашего движения — станция Инкоу, которую приказано разрушить, желательно не задерживаться в пути, вследствие чего я решил обойти Нью-Чжуан и стать на ночлег между ним и станцией Инкоу. Только по получении точных сведений о слабости гарнизона в Нью-Чжуане займу его. Дабы не нести потери при наших незначительных перевозочных средствах, прошу такие укрепленные пункты, как вчерашний сулевой завод, обходить, атакуя лишь части неприятеля, кои отступают на пути нашего следования открыто. Место ночлега будет объявлено на большом привале близ Нью-Чжуана. Генерал-адъютант Мищенко».

29 декабря. Выступление было назначено в восемь часов утра, а похороны Бюртэна и казаков — в половине восьмого. Тело Некрасова брат вез с собой, чтобы похоронить в России.

Было решено везти раненых с собой, при средней колонне, в виду возможности нападения на транспорты японской кавалерии и хунхузов, если их отправили бы обратно, что вызвало бы необходимость назначения в прикрытие транспортов сильного отряда. Это распоряжение замедлило еще больше движение наших колонн и заставляло напрасно страдать десятки раненых, которых везли на конных носилках и двуколках несколько лишних дней по морозу и без должного ухода. Многие из раненых не выдержали этой пытки и умерли в дороге.

Транспорт раненых подвергался бы опасности нападения только на одном переходе до Сифонтая. Неужели же для его охранения нельзя было уделить один или даже два полка из тринадцати? При нашем черепашьем ходе кавалерийский полк успел бы проводить раненых до Сифонтая и нагнать конный отряд завтра вечером, если бы это было необходимо.

На похоронах, кроме генералов и всех офицеров, была командирована сотня от нашего полка. Почему-то генерал Абрамов не разрешил играть собравшимся музыкантам.

Священник отслужил панихиду, пели солдаты с ружьями и в походной амуниции. Похоронили Бюртэна, опустили казаков в братскую могилу, завернув каждого в палатку, и все разбрелись по частям, выступавшим в поход.

После похорон генерал Мищенко подошел к Левенгофу и мне и пожал нам руку, затем он подъехал к нашему полку и сказал: «Здравствуйте, храбрый, доблестный Верхнеудинский полк, благодарю вас за молодецкую службу, благодарю вас, господа офицеры». — Голос его звучал искренностью, сердечностью. Он произвел глубокое впечатление на казаков.

После Мищенко подъехал к нам генерал Абрамов, начальник нашей колонны, он снял папаху и сказал: «Низко кланяюсь вам, молодцы верхнеудинцы»[122].

Подъесаул Турбин, младший офицер 2-й сотни и соучастник дела, в котором был ранен Бюртэн, рассказывал, что, подъезжая к ханшинному заводу, Бюртэн выскочил вперед, не слушая предупреждения Коптева и вахмистра, и кричал: «Вторая сотня — за мной, ура!». Он был ранен и свалился, но его нога осталась в стремени, лошадь протащила его почти до стены, из-за которой стреляли японцы; поэтому все попытки казаков вынести его оказались тщетными. Очень было жаль симпатичного француза — он так радовался своему крещению огнем, не подозревая, что этот день будет для него роковым.

Наш полк шел в голове колонны главных сил. Ожидался бой под Старым Нью-Чжуаном, в восемнадцати верстах от нашего бивака.

У ворот одной кумирни сидел генерал Баумгартен со своими ординарцами. Мое внимание было привлечено фарфоровой статуэткой, которую держал в руках барон Вольф. Это была настоящая итальянская мадонна с младенцем на руках. Я спросил у Вольфа, где он ее достал; он ответил: «Здесь, в кумирне, там есть такая же, она стоит один рубль». Пошел я в кумирню, сразу приметил мадонну и взял ее, сунув рубль в руку молодому рослому бонзе. Почувствовав на себе его взгляд, я поднял голову и увидел свирепое выражение лица, — тогда только я понял, что он не продавал статуэтки, а смотрел на нас как на разбойников, его ограбивших; мне стало совестно, но статуэтку я не возвратил.

Около часу мы подошли к Нью-Чжуану. В авангарде раздались ружейные выстрелы. Головные части развернулись в боевой порядок. Передовые сотни построились лавою и поскакали вперед.

Две роты японцев, занимавших Нью-Чжуан, отступили к Инкоу. Казаки сожгли там интендантские склады. Наши разъезды зарубили несколько японцев. Андрей Михайлович Некрасов отводил свою душу — одного японца он хватил шашкой по голове, другому колотым ударом пробил грудь. В плен было взято нами четырнадцать японцев. Захвачено много транспортов с разным товаром: скверные японские папиросы, такого же качества и происхождения пиво и бумага для оклейки окон в фанзах. Транспорты эти было приказано уничтожать и сжигать. Кому приносился этим ущерб — японцам или китайцам? Более вероятно, что последним, так как транспорты принадлежали купцам, возившим свой товар для продажи.

В колонне генерала Самсонова были захвачены транспорты более ценные — с углем, керосином, рисом и другими продуктами.

Большое количество лошадей и мулов, выпряженных из уничтоженных китайских транспортов, было перехвачено нашим вьючным транспортом. В некоторых полках казаки променяли своих подбитых лошадей на свежих и тоже забрали несколько мулов.

За Нью-Чжуаном мы пошли по большой Мандаринской дороге и в шесть часов вечера прибыли в деревню Цзынцзятын.

Так как до станции Инкоу, которая была нашим объектом, оставалось только двадцать две версты, то мы, не посвященные в планы начальства, предполагали, что наше движение будет безостановочным и сегодня ночью мы нападем на Инкоу. Мы ошиблись, однако: приказано остановиться на ночлег в деревне Цзынцзятын, и выступление было назначено на следующий день в половине девятого.

30 декабря. Атаковать станцию Инкоу и уничтожить имевшиеся там склады было поручено особому сборному отряду, по сотне и эскадрону полка, под начальством полковника Хоранова. От нашего полка была назначена 3-я сотня Чеславского. Этот отряд должен был подойти к станции с северо-западной стороны и атаковать ее после продолжительной бомбардировки.