Событие первое

Менделеев, Ломоносов, Пушкин, Толстой. А есть ли люди, которых можно поставить в один ряд с перечисленными, но которые учились позже, уже после отмены в школах розг?

Иван Яковлевич Брехт шёл на это … пусть будет, мероприятие, с неохотой. Директор школы с чего-то решила собрать старых, вышедших на пенсию учителей, и устроить им чаепитие и тортоеденье. Даже намекала на какие-то подарки. Рог изобилия отдыхает. Чего, как в начале перестройки кг сахара, банку сгущёнки и перловки какой с манкой? Что-то ещё было? О, рыбные консервы! Смешно. Ну, и грустно, конечно. И не пошёл бы, старушки будут про внуков своих сказки рассказывать, и такой он, и разэтакий, прямо директор международного концерна «Хрен догонишь». И даже в Википедии про него есть.

И не пошёл бы, но принесла приглашение Света. Молодая учительница. Да, была молодая лет пять назад. А теперь вон морщинки на лбу, не борозды, а стрелочки и глаза грустные.

– Плохо всё? – спросил Иван Яковлевич у засланки.

– В сто раз хуже.

– Попадёт тебе, если не приду? – стояли на пороге, Светлана Валерьевна раздеваться и проходить отказалась, «окно» у неё, нужно ещё назад в школу, да в компьютере оценки выставить. Нет сейчас дневников бумажных, не вырвешь страничку и не исправишь кол на четвёрку.

– Наверное. Скажет: «Даже на такое просто дело ты Воробьёва не способна», – смущённо улыбнулась девушка.

Ну, да всё же девушка, да даже девочка, почти не изменилась, стервой не стала. Воробышек.

– Хорошо, передай грозной начальнице, что приду.

Упорхнула, облегчённо вздохнув. Чем-то цитрусовым пахнуло.

Брехт закрыл дверь, посмотрел на своё старое изрезанное морщинами лицо, в большом зеркале на внутренней стороне двери, взъерошил ёжик совсем белых волос и чуть скривился:

– А вы, уважаемый, чем хвастать будете?

Вернулся к компьютеру. Книжку задумал написать. Нет, не МЕМУАРЫ. Это у Жукова мемуары, да у Брежнева. Просто, начитавшись книг про попаданцев, решил свои умные, креативные мозги переместить в кого из кутузовских генералов. Барклай-де-Толли не вариант – старенький. Багратион грузин, ни каких предубеждений против грузин, но становиться грузином не хотелось. Кроме того Пётр Иванович – один из самых известных рогоносцев империи. Грузином бы ещё ладно, а вот рогоносцем становиться точно не хотелось. Много старичков, многие погибли. Наконец, остановился на Иване Фёдоровиче Паскевиче. Тридцать лет. И потом ещё много чего наделает в Империи. Вот и крапал сейчас потихоньку.

Напечатал пару слов и откинулся на спинку кресла, вспомнилось появление совсем молоденькой Светы у них в школе. Только МГУ закончила. Может, и не хватала звёзд с неба, не красный диплом, но ведь поступить на бюджет в эту альмуматеру тоже кое о чём говорит.

Начало сентября было, кончился урок и шёл «физик» по звонким школьным коридорам в учительскую, и вдруг из уголка, где фикусы нагромождены, всхлипы услышал. Думал, девочка какая, а это новая учительница математики Светлана Валерьевна Воробьёва. Воробушек.

– Обидели? Не слушаются? Шумят, кличку придумали? Дай угадаю! Воробьиха? Воробей? Воробушек?

– Воробушек! – Хнык – хнык.

– Говорил я Розе нашей, что надо тебя в младшие классы, ты им ровесница почти. Не может, там её племянница, не отправит ведь почти родную кровь на Голгофу. Одиннадцатый Б? Попьют ещё кровушки. Сам с ним на взводе всегда.

– Ну, да! У вас вон как тихо сидят! – Хнык – хнык.

– Только кричать не пробуй и родителями угрожать или директором, ещё хуже будет, – платок бедняжке не протянул, как-то не было привычки носить. Протянул карамельку сосательную. Вот они всегда были. Награждал шуточно учеников, какую умную мысль высказавших у него на уроках физики.

– А что делать…

– Ну, что вам Педагогику не преподавали? Макаренко какого в пример не ставили. Ладно, я один раз тебе помогу, Воробушек, только ты учти, что авторитет можно только заработать. Нельзя взять взаймы.

– Спасибо. Я знаю. А как поможете? – слёзки просохли.

Красивая блондинка, длинноногая, с правильными чертами лица, с губками пухленькими, но не силиконовыми. Есть ещё женщины в русских селеньях. Влюбился бы. Только вот на пятьдесят лет старше. Даже в дочки не годится. Во внучки. Ага. «Назначаешься внучкой».

– Поговорю с балбесами и балбесками.

– Таких разговорами не проймёшь…

– Поглядим. Главное ведь – уверенно говорить. Хоть пургу, но уверенно.

Почему одних учителей не воспринимают оболтусы великовозрастные и мелко подличают, шумят, пререкаются, да даже издеваются, а у вторых на уроках сидят и занимаются тихонечко, лишний раз пукнуть боятся? Кто бы знал. Да, нет, все знают и сотни книг по педагогике написано, но прочитать книгу, про управление коллективом, и управлять коллективом это разные разности.

Иван Яковлевич этот класс знал. Там… Да, нет это практически везде так. Ничем особым эти не отличались, ну, разве количество позолоченной молодёжи чуть побольше было. Именно позолоченной. Золотая в Швейцарии, Англии, в других странных странах, Ну, в смысле Норвегии или Швеции с их неадекватными законами, а здесь отпрыски не богатых родителей, а богатеньких.

Так вот, почти в любом классе есть четыре лидера. Назовём так. Первый – это высокий, красивый, наглый спортсмен из совсем не бедной семьи. По нему сохнут девки в школе, ну, а раз девки, то вокруг и прихлебатели вьются. И с ним почти ничего нельзя сделать, и он почти всегда автор вот такой травли учителя или одноклассника. На счастье «Физик» знал, как повлиять на орясину.

– Валера, задержись-ка, – поманил к себе акселерата. За метр восемьдесят парень.

– Мне надо …

– Не интересно мне, чего тебе надо. Ты послушай, что мне надо.

Встал, чуть скривив губки. Ну, сейчас, возбудим интерес.

– Валера. Давай мы с тобой тайную операцию проведём. С этой вот минуты ты прекращаешь травлю Светланы Валерьевны.

– Я …

– Помолчи. Я – я. А ты мелкий пакостник. Так вот. Я знаю про твоего отца одну вещь. И если ты не прекратишь пакостить и не начнёшь строить тех, кто тоже мешает работать Воробьёвой, то я об этом расскажу прямо на уроке и тогда отношение ребят, а особенно девочек к тебе резко изменится. Над тобой все издеваться будут. Ты им конечно морды всем начистишь, но это пропасть только расширит. Придётся переводиться в другую школу. Как? Договорились? – Иван Яковлевич сделал вид, что протягивает орясине руку. Но тут же отдёрнул и чуть наклонил голову. Выжидая.

– Я, да я…

– Ну, не забудь подготовиться к следующему уроку. Мало не покажется.

– Да, вы …

– Ты, Валера подумай. Вот досчитай сейчас до десяти.

– Понял я, – плечики опустил. Пакостники они трусы все.

– Видишь, консенсус это есть … Ну, понял, в общем. Свободен. Побей там кого из прихлебателей, выпусти пар.

– Да я …

– Иди уже.

Всегда в любом классе, кроме вот такого лидера, есть скрытый. В разных классах это разные люди. В одном это умник, с острым язычком, который тоже хочет самоутвердиться, в другом – хулиган драчливый. Суть одна, часть ребят, не вошедших в окружение первого лидера, стремится вот к этому скрытому лидеру. В одиннадцатом «Б» это Вадик Нестеров. Почти нет против него ничего у Брехта. Только взять на понт. Единственная маленькая совсем зацепочка – это знание того, что парень собирается поступать на бюджет в институт, так как денег на платный у родителей не хватит. Отец алкаш и вечно прыгает с работы на работу, содержит семью мать, бухгалтер в небольшой фирме по продаже чего-то туалетного.

Выловил персонажа Брехт после уроков, знал, что тот ходит домой через школьный двор, там и сидел на скамеечке. Тепло, хорошая осень. И красивая. Прямо, мать её, болдинская.

– Вадик! – поднялся навстречу. Тепло. В пиджачке одном хорошист.

– Да, Иван Яквлич.

– Вадик, как думаешь, могу я тебе бяку устроить и постараться, чтобы ты ЕГЭ завалил?

Побледнел, как рубашка почти белым стал.

– А чего я …

– Хорошо. Договорились. Не буду. Даже наоборот, я помогу тебя подготовиться по ЕГЭ по физике и даже, может, постараюсь, ну, если получится и подсказать, хоть там и камеры. Но мёртвая зона есть. Дак как? Порепетируем. Ты ведь и сам не дурак. – Тоже высокий, Брехт и сам под метр восемьдесят, пары сантиметров не хватает, а этот уже сверху вниз смотрит.

– А я…

– А ты оставляешь в покое Светлану Валерьевну и не даёшь портить ей жизнь друзьям и подражателям.

– Так они меня и послушались, – скривился тоже, чего кривиться-то, выхода нет, ведь.

– Ты сам не задирай, а если кто вякнет, то отбрей, типа, сам такой.

– А если …

– Ну, хочешь платить за учёбу и в армию загреметь – пожалуйста. Каждый сам хозяин своей судьбы.

– Я …

– Вот и замечательно. Завтра в два часа после уроков первое занятие. До свидание.

Что ж, переговоры с мужской половиной класса будем считать удачными. Брехт пошёл домой. Напряг извилины, а чем взять девочек. Девочек? Там …

Вот ведь ответ. Ударим знаниями по половому воспитанию.

Мамзель – черлидершу – первую леди одиннадцатого «Б» звали непрезентабельно совсем – Палкина Тамара. Наверное, и в лидеры выбилась, чтобы про «палку» не напоминали. Среднего роста брюнетка, но развитая и умная. Развитая – не в смысле интеллекта, а в смысле форм. Ну, и мышц. Занимается кун-фу. Видел как-то, проходя по первому этажу, как та в коридоре перед спортзалом демонстрировала какой-то гири в голову. Чуть не вертикальный шпагат. Красиво и убийственно, должно быть.

– Тамара, задержись после урока, потрещим.

Задержалась и зрительницы делают вид, что собирают усиленно ранцы. Засранцы…

– В твоих интересах их удалить, – кивнул на группу поддержки.

– Займите очередь в буфет, – не поворачиваясь. Раз, и ранцы собраны, и девах нет. Дисциплина, мать её.

– Тамара, ты знаешь, что сифилис до конца излечить невозможно? Можно только заглушить, и он ещё и по наследству может передаться? – совершенно нейтральным голосом, как вроде, «А сколько сейчас градусов ниже нуля?».

– Нет, а причём тут сифилис, я думала …

– Правда? Думала. Я вот думаю завтра этот вопрос тебе задать на уроке. И долго потом объяснять, что заразиться им можно не только половым путём, но и при контакте.

– Зачем? – о лобик узкий наморщила. Там мысли путаются.

– Как думаешь, что дальше будет.

– Дальше? У больных? – совсем наморщила, да и нос заодно.

– Ну, что дальше будет у больных, Есенин описал с Шолоховым. Да, ты, наверное, не читала. Плохо там всё. Конечно, тут вам не там, такие мощные средства понавыдумывали. А до конца излечить не могут. С тобой что будет?

Бам, лобик разгладился.

– Воробушек? – сейчас ведь в драку бросится.

– Светлана Валерьевна. Умная ты девушка, Тамара Палкина. Замуж выйдешь за богатого немца или француза. Доживи этот год спокойно.

– Не боитесь ответки? – хмыкнула.

– Нет. А ты?

– Добро. То-то я смотрю, пацаны тише травы стали.

– Ниже травы. Тише воды.

– Чего?

– Поговорка наоборот звучит.

– Ладно. Одно условие.

– Ух ты?! Условие? Даже интересно. Говори.

– Она меня по фамилии не называет.

Бедная девочка. Ведь в восемнадцать ровно выскочит замуж, только чтобы фамилию сменить. Всю жизнь ей родители сломали. Почему не дали фамилию матери. Ходит по свету тысячи таких Тамар с дурацкими фамилиями и гребут на себя детские комплексы, а потом жизнь наперекосяк. Чего хорошего может вырасти из человека с фамилией Чикатило? А ведь есть и не один. И Дураковы и куча ещё Бубликовых.

– Конечно, Тамара. Ни разу больше тебя Светлана Валерьевна по фамилии не назовёт. Мир?

– Мир. Вы ей скажите, пусть причёску сменит, правда на воробышка взлохмаченного похожа.

– А поможешь. Я её к тебе пошлю.

– Ну …

– Вот и чудненько. Спасибо. Ты, осторожнее, про сифилис, ведь, правда. А ещё СПИД и гепатит С. И все передаются по наследству.

– Нда. Спасибо, папочка.

– Пожалуйста, правнучка.

Осталась одна. В женской половине класса тоже есть противоположный центр силы. Обычно это главная зубрилка или тоже главная двоечница. В одиннадцатом «Б» зубрилка. Вредная и противная. Умная. Специально выучит параграф заранее и поправляет учителей. Скорее всего, и в Википедии чего по теме нарывает. Лишь бы выделиться. Не дал бог внешности и роста, берёт стервозностью. Достанется кому в жёны этот подарок.

Чем брать не ясно. Можно ли просто по-взрослому договориться с детьми? Нет. Это как коллективный Запад. Пойдёшь на уступки, чтобы не связываться, посчитают слабостью и будут давить ещё сильнее. Борзеть начнут. Давить, раз гнётся. Самоутверждаться, избивая беззащитных. Чем же эту малолетнюю стервочку взять? Пока думал, стервочка пришла сама. Уроки в этот день кончились и Иван Яковлевич сидел, проверял карточки блиц опроса. Как заставить детей готовиться к твоему предмету регулярно, к каждому уроку? Всё элементарно, Ватсон. Каждый день, когда есть твой урок, первые десять минут это контрольная небольшая. Выдал пронумерованную экзотическим фломастером половинку листка, открыл доску. Вот пример или формула, или закон какой. Вот пять минут времени. Потом вторую половину открыл и ещё пять минут. И ходи по рядам, не давай списывать, раздавая затрещины, когда и настоящие, любя, конечно.

Почему богатые родители увозят чад учиться в Швейцарии и Англии всякие. Там дисциплина. Понятно, что и язык. Но главное – казарменная дисциплина. Не забалуешь и на урок с айфоном не придёшь. Сдай на входе в класс. И указкой по рукам, если полез списывать. Да, ещё и сладкого лишат.

Развалили всё в Рашке Федерашке. Вот уйдут последние мастодонты, такие как Брехт и конец школе, и лучшему в мире образованию.

– Иван Яковлевич, а можно спросить? – вообще не ест что ли, через кожу на руках каждая артерия видна, нет подкожного жира.

– Смагина? Говори, чего уж.

– Вам Светлана Валерьевна родственница? – о как!

– С какой целью интересуешься?

– Непонятки вокруг творятся …

– Злая ты, Эвредика.

– Я не Эвредика, а Лика.

– Не повезло тебе. Да, родственница. Внучка почти.

– Почти? Это как? – сейчас схватит тетрадь и начнёт древо Брехтов рисовать, начиная с самого Бертольда. Нет, не родственник. Не сильно редкая в Германии фамилия.

– Она правнучка того Брехта, а я его племянник. Стой. А ты знаешь Бертольда Брехта? – Чего не соврать-то для блага народа. Если знает, то уже плюсик. Проведи среди молодёжи опрос на улице, так из тысячи пять ответят. Будут вспоминать среди певцов голубеньких.

– У меня мать в театре служит. Понятно, тогда с вами, Брехтами. Ладно, уговорили. Только скажите внучке, чтобы лучше готовилась к уроку. Мне в МГИМО поступать. Там математику сдавать не нужно, конечно, но лишних знаний не бывает.

И ведь отстали от «внучки», остальные-то классы шестые – седьмые ещё не такие борзые. По привычке ещё старших слушают. Тот год был последний в школе. Ушёл на заслуженный отдых. Дурак был. Тяжко на пенсию жить. Резко качество жизни упало. Даже пришлось золото продать, что от жены и дочери осталось.

Но это уже другая история.

Интермеццо первое

На совещании по среднеазиатским делам маленькая Мамлакат – школьница-хлопкороб 30-х годов – подошла к Сталину с приветствием. Он, улыбаясь, взял её на руки. Тотчас их усыпали цветами, и фотографы сделали десятки снимков. Один из них, названный «Сталин – лучший друг советских детей», обошёл всю страну. У этой истории есть изнанка. Держа девочку на руках и ласково улыбаясь, Сталин сказал Берии: «Момашоре ег тилиани!» Слова вождя, сказанные на незнакомом языке, Мамлакат трепетно хранила в памяти многие годы, а когда стала взрослой, узнала их значение: «Убери эту вшивую!»

Сидели за столом в небольшой трёхкомнатной квартире в Кремле. Сталин налил себе в бокал немного Мукузани из початой бутылки, которую из серванта с посудой сам достал, поднявшись со стула и придерживая толстый шарф из собачьей шерсти, что поверх рубахи был намотан чуть ниже живота. Простыл на трибуне нового гранитного Мавзолея 1 Мая. Ветерком свежим продуло. Мерзкая погода была, словно зима надумала вернуться. Надежда покачала головой.

– Сказал бы.

– Что я сэбе вина нэ могу налыть.

– Стрельнет опять…

– Эй, брось.

– Я тебе не Эй, – обиделась Надежда и ушла.

За столом кроме Сталина сидело ещё двое мужчин, оба в отличие от хозяина были в пиджаках и при галстуках.

– Сэйчас Галина щи принэсёт. Ты Максым скажи пока, что японцы …

– КВЖД? Не очень, товарищ Сталин. Маньчжоу-го просто марионетка. Японцы из себя якобы посредников изображают, – Плотный мужчина снял круглые очки похожие на пенсне и положил перед собой на стол, протёр глаза.

– Максым, ты нэ на митынге. По дэлу говори, – Сталин отпил пару глотков, поставил бокал на стол, прикрытый белой, накрахмаленной до твёрдого почти состояния, скатертью, – Пэйте. Хорошее выно. – Подождал, пока гости отхлебнут из своих бокалов, – Чувствуэте. Мягкий привкус дуба и ягод. Зэмляника. Сразу нэт. А потом всо сыльней. Мукузани. Четыре года в дубовых бочках выстаиваэтся. Только в одном мэсте в Грузии дэлают из винограда сорта Саперави в районе этого села Мукузани.

– Вкусное, товарищ Сталин, – Литвинов – нарком по иностранным делам СССР, отпил ещё глоток.

– На свэт посмотри. Не прозрачное почти.

– Да, товарищ Сталин, – Максим Максимович поднял бокал и повертел у носа, подставляя под лучи солнца, что заглянули случайно в окна небольшого зала квартиры Сталиных в Кремле.

– Скажи, Максым, сколько мы просым за КВЖД.

– Мы просим двести пятьдесят миллионов золотых рублей. Это примерно шестьсот двадцать пять миллионов иен, половину стоимости японскими товарами поставляемыми в течение двух лет, а половину деньгами и казначейскими обязательствами Японии.

– Хорошо.

– Не очень, товарищ Сталин. Японцы предлагают всего двадцать миллионов золотых рублей, около пятидесяти миллионов иен. Говорят, что КВЖД только наполовину принадлежит СССР, – нарком по иностранным делам поставил бокал и, сморщившись, не от вина, вино было и правда вкусное, а от невозможности стукнуть кулаком по небольшому круглому столу от злости на проклятых япошек.

– Нэт. Стойтэ на своём. Вячеслав Михайлович, что по договору по КВЖД.

Молотов чуть заикаясь в своей всегдашней манере медленно почти по слогам проговорил.

– Вы, знаете, товарищ С.с. сталин, что в январе этого года японцы нарушили принятую директиву о вз.з. заимном неис.с. спольз. зовании КВЖД в военных целях. Они ни с нами ни с китайцами не с.с. согласовав погрузили войс. ска на эшелоны и переправили их на с.с. север Маньчжурии, – Молотов не так давно, до поездки на Украину по хлебозаготовкам, докладывал об этом уже и не понимал, зачем Сталин завёл этот разговор за обедом.

– Да. Нужно постараться эту информацию подать в газэты в Европе и Америке. И наша прэсса должна об этом подробно написать и осудить, – вернулась Надежда вместе с кухаркой и стали расставлять большие тарелка со щами из квашенной капусты.

– Сделаем, товарищ С.с. сталин.

– Потом поговорим. Нужно мнэ самому поговорить с товарищами. Кто там сейчас главный.

– С. сейчас в Москве вице предс.с. седатель правления КВЖД С.с. степан Куз. з.знецов, – Молотов вслед за Сталиным взял большую мельхиоровую ложку.

– Завтра на дэсять вечера назначь совещание. Пусть и Блюхэр подойдёт. Он вэдь тоже сейчас в Москве.

– Да, товарищ С.с. сталин.

– Всэ, тэперь будэм обэдать.

Народный комиссар по иностранным делам СССР М.М. Литвинов

Событие второе

У меня знакомый сделал прививку от коронавируса, решил отметить, выпил денатурата и отбросил копыта. А если бы не делал прививки, то был бы жив.

Как вот в воду глядел. Хотя, разве могло быть по-другому. Сидели в актовом зале, за длинным накрытым столом. Иван Яковлевич один пришёл в наморднике. Все остальные пренебрегли, а нет, вон физрук ещё в шкодной повязке пришёл, на которой зубы нарисованы. Молодой, только чего-то окончил. Брехт его не знал, вместе не работали, уже к моменту появления спортсмена «Физик» на пенсию вышел. Встречались только первого сентября, пригласили Брехта тогда речугу двинуть перед пришедшими после тяжёлой летней разлуки со школой учениками. Пожелал здоровья и знаний.

Стол богатый, куча тортиков, вина, конфетов, шоколадов, шампанское рекой. Как там у классика: «Вина Кометы брызнул ток». И мужик с большущей фотокамерой. Не с телефоном или планшетом. Значит, корреспондент и мероприятие сие для галочки. Бабушки, а их осталось (или стало) шесть, чуть наклюкались и, кто бы сомневался, стали хвастать внуками. Иван Яковлевич уже в прошлом году слышал и отключился от этого кивания и цоканья: «Ах, как здорово». «Повезло вам, Зинаида Евгеньевна». А почему не хвастают внучками? Не туда пошли? По наклонной?

Рядом сидела совсем уж древняя Людмила Михайловна – «историчка» и покашливала. Ковид, блин, гуляет по планете и заразиться совсем не хотелось, тем более что, не привит. Только до шестидесяти пяти ставят прививки. Потому, покашливание соседки напрягало. Как мог, отодвигался. Соседка трясла совсем седой головой и придвигалась, наоборот. Вторая хвастушка «англичанка» Марина Петровна, сидела через человека от Брехта по другую сторону, а у Людмилы Михайловны явно уже слух серьёзно сел.

Еле высидел до конца и был неожиданно прямо удивлён подарками. Дали смартфоны всем семерым. Не яблочные какие, но даже и китайские, ведь, тысяч по двадцать. Кто же это так потратиться решил, и с чего вдруг? И без расписки кровью! Куда страна катится?

Распрощался и незаметно домой улизнул. А то ещё заставят кого из бывших соратниц домой провожать. Жил от школы Брехт недалеко. Школа № 1231 на Спасопесковском переулке, можно сказать, в центре Москвы, а у Ивана Яковлевича квартира на Композиторской улице. Всегда пешком добирался.

Квартира в Москве была куплена не так давно по историческим меркам, а так двадцать лет назад, и стоила очень много. Не денег, хотя денег тоже очень много. Стоила…

Можно ли человеческую жизнь оценить в рублях. Оценили. Было лето 2001 года. Хотя, чуть семейной истории. Жила семья Брехтов в Краснотурьинске. Была у Ивана Яковлевича жена красавица и дочь – умница и красавица. Окончила в Свердловске тогда ещё Уральский Политехнический институт имени Сергея Мироновича Кирова, а совсем даже не имени Борьки-алкоголика. Окончила и распределилась в один институт проектно-исследовательский. Там познакомилась с вьношем со взором горящим и через годик поженились, и тут вьюношу переводят в Новосибирск в Академию сибирских наук. Уехали. Там, как не удивительно, квартиру дали и внучка родилась тоже умница и красавица. В общем, все счастливы кроме бабушки, внучку не увидеть толком. Далеко от Краснотурьинска Новосибирск.

У вьюноши, мать еврейка. И родственников в Израиле полно. И зовут все в страну обетованную. И вот как-то решили съездить посмотреть зять с дочкой и внучку взяли, а когда позвонили, то жена Ивана Яковлевича дочери и говорит, а чего нас-то не приглашаете посмотреть. Как-то дёрнулось сердце у Брехта при этих словах.

Перезвонила дочка и говорит, на тебя мам тоже билет заказали, дуй срочно в Новосибирск ко мне. Оттуда летим по маршруту. Новосибирск – Сочи – Тель-Авив. А через неделю в обратном порядке. Было это в конце сентября. Жена-то не работала, на пенсии была. Только вышла. А Брехту ещё работать пять лет. Улетели…

Звонили даже один раз оттуда, мол, с ними всё нормально, арабы в плен не взяли, ходим на экскурсии, жара страшная. 4 октября вернёмся в Новосибирск.

Весть застала в школе. По телевизору, по радио везде. Украинцы сбили из комплекса С-200 самолёт авиакомпании «Сибирь» следующий рейсом из Тель-Авива. Не сразу Кучма признался, юлить пытались. Сначала просто сказали, что самолёт авиакомпании «Сибирь» выполнял плановый рейс SBI1812 по маршруту Тель-Авив – Новосибирск, но через 1 час и 45 минут после взлёта рухнул в Чёрное море. Погибли все находившиеся на его борту 78 человек – 66 пассажиров и 12 членов экипажа.

Хоронили в Новосибирске, специальный мемориал сделали. Как в тумане всё. Потом деньги дали, четыреста тысяч долларов за жену и дочь, а ещё столько же отдали матери мужа дочери, в общем, сватье израильской, за сына и внучку.

Тогда решил, после того, как в себя пришёл, Иван Яковлевич уехать из Краснотурьинска. Всё о дочери и жене тут напоминало. Денег куча, продал квартиру и уехал в Москву. Почему в Москву и сам не знал. Ну, думал в театры походить, да на футболы, хоккеи всякие. Так толком и не ходил никуда, был на нескольких спектаклях, но понял, что это не его. Скучно. Да, ещё люди кругом, дышат, сморкаются, кашляют, шушукаются. То же и с хоккеем, там слишком всё это громко и спиртным воняет, ну, в смысле, перегаром. Орут все. Нет. Только телевизор.

Квартиру купил в центре в районе старого Арбата в небольшом древнем домике. Высокие потолки, место хорошее, метро и школа в нескольких минутах неспешной ходьбы. Парк небольшой рядом. Потом, правда, пожалел. Достали риэлторы и белые, и чёрные. И угрозы были, и деньги огромные сулили. Залез с дуру в район, где всякие олигархи должны жить. Вроде бы все закончилось сейчас.

Ну, это Брехт так думал.

Событие четвёртое

Купил мужик корову. Через некоторое время приводит к ветеринару:

– Удой хороший, ест хорошо, здоровая, послушная. Ну всё, в общем, нормально, но вот когда быка подводишь – на задницу садится и ни в какую.

– А вы её не в Рязани ли купили?

– В Рязани. А как вы догадались?

– У меня жена оттуда!

Рейнгольд Штелле (дед Петра Германовича Штелле ГГ цикла романов «Колхозное строительство») кинул корове, кормилице, последнюю охапку сена. В принципе, можно считать, что перезимовали. Уже несколько дней гоняет пастух стадо на взгорок, где на неярком ещё весеннем солнышке начинает зеленеть первая травка. Коровам не хватает ещё и нужно докармливать вечером и утром, но хоть что-то. Вообще, зиму пережили чудом. Вот, может, только молоко и спасало. Весь хлеб осенью свезли в колхозный амбар и пообещали выдать только на семена весной. Ну, вот скоро уже, только что за радость, пахать, боронить, сеять, потом урожай собирать, молотить, а в результате придёт уполномоченный с председателем и активисты колхозные, и всё отберут. Всё, до последнего зёрнышка. Все крестьяне и домочадцы Чунаевки весной уже еле передвигались. Хорошо тем, кто на колхозном свинарнике работает, там можно хоть из одного корыта со свиньями поесть, домой детям не унесёшь – стоят на выходе и обшаривают, но хоть самому в дому есть не надо. Всё что добудешь, детям и жене.

Сейчас жена с утра до вечера, как и другие женщины и дети постарше, перепахивают колхозное картофельное поле. Там остались прошлогодние не до конца сгнившие картофелины. Если их растолочь мелко и потом добавить чуть толчёной лебеды и толику муки ржаной, то получится как бы тесто. Пожарил на навозе и можно эти вонючие и сладковатые лепёшки есть. По несколько штук дочери, сынку маленькому, достаётся. Ещё вот с позавчерашнего дня чуть полегчало. Лесов в окрестностях их деревни Чунаевки нет. Но разбросаны по полю колки берёзовые и дают тоже толику на прокорм совсем изголодавшимся людям. Сок берёзовый детям идёт, а ещё на каждой берёзе десяток вороньих гнёзд, и пацаны лет восьми – десяти залазят на них и яйца вороньи собирают. Не куриные, чего уж, но если пяток съесть, то какая-то обманная сытость в животе есть. Рейнгольд помнил, что в голодный 1922 год во время продразвёрстки тоже только этим и спасся. Вся семья его тогда умерла с голоду, и только он чудом остался жив, взял его в посыльные и выучил грамоте уполномоченный из города. Был он из Омска, списанный с завода по инвалидности. Вообще пьяница, конечно, но сильно много в те годы бражки и самогона и не достанешь, так что, редко председатель новый напивался. Он тогда в голод и ловлю сусликов организовал. Не те суслики и совсем обезлюдила бы деревня. Бригадами целыми ловили. У этих мелких воришек и расхитителей зерна в норках их подземных два, а то и больше выходов. Вот найдут выход один и прочёсывают местность. Нашли вторую. Тогда в первую выливали ведро воды, а у второй пацаны побойчее, как суслики начнут из норок своих выскакивать, так на них сетку и накидывали. Мало, понятно, мяса в той зверушке, но если бульон варить, то на день семье хватало. Всех почти выловили тогда, всё дальше и дальше от деревни заготовители отходили, пока не столкнулись с такими же из соседнего села. Оно побольше, там и школа есть, вот школьников осенью и весной на промысел отправляли.

Сейчас в 1932 тоже все плохо в Омске и окрестностях. Тогда была продразвёрстка, а сейчас коллективизация и поздний заморозок в июне, который почти все посевы сгубил. Только картошка и взошла по второму разу. Первые-то всходы тоже морозом побило. К этому времени жители Чунаевки забили практически весь скот, и не осталось за редким исключением ни мяса, ни молока. Выпустил председатель сельсовета Штанмайер постановление о массовом забое скота. (Из постановления Чунаевского исполкома от 3 мая 1932 года: «Фактически уничтожение скота началось уже. Издавна бедная скотом наша деревня рискует остаться совершенно без него. Все последствия хищнического и бессистемного уничтожения сейчас скота крайне трудно учесть. Но они приблизительно таковы: не будет скота у населения, не будет удобрения для полей, а это ведёт к новым неурожаям, к новым голодовкам. Затем за сокращением скота ухудшится питание населения ещё и потому, что не будет молока и мяса».) Рейнгольд по указанию председателя в десяти экземплярах переписал и ходил, расклеивал по деревне.

Что люди сами не понимают, но кормить скотину нечем, да и есть ведь хочется, дети ревут в голос от голода, умирают даже. Вон в селе-то соседнем, целая семья уже сгинула. Отец зарубил детей и жену, а сам повесился.

Нету выхода из всего этого ужаса. Не было …

Вчера принесли из Омска, что всего в пятнадцати километрах, газету свежую. И там объявление прочитал Штелле. Набирают людей на Дальний Восток, на строительство новой дороги от Владивостока к Хабаровску и дальше к Комсомольску, и ещё нужны рабочие на КВЖД, там вечно китайские хунхузы пакости устаивают, ломают дорогу, да и так за ней следить надо. Гниют шпалы, костыли разбивают, древесину. Есть работа у железнодорожных рабочих.

Обещают жильё для семейных и паёк продуктовый, кроме зарплаты. Может, там можно голод пережить? Вот только как до туда добраться? Удостоверений-то нет ни у кого в колхозе и во всей деревне. На вокзале милиция сразу захомутает и назад в деревню, а то и в кутузку мужиков.

Рейнгольд погладил кормилицу по пушистому лбу и пошёл в сельсовет, писарем ведь работает. И на подходе уже к бывшему дому основателя Чунаевки пришла ему в голову интересная мысль.

Сельсовет находился в доме бывшего основателя селения Чунаевки. Звали первого чунаевца Маттис Герхард Иванович. В далёком 1899 году он выкупил земли богатого киргизца-нойона, который продал землю немцам, приехавшим из Украины. Матпис выкупил у него 400 гектар земли, построил большой кирпичный дом в 1914 году и другие дворовые постройки. Усадьба была очень красивой и богатой, также на своей земле и за свои деньги он построил школу для деревенских детей. Вот только… В прошлом 1931 году его раскулачили, арестовали и сослали вместе с семьёй в Нарымский край, а усадьбу присвоили себе. Первые полгода сделали приют для беспризорников, а теперь вот, устроили сельсовет.

Мысль, что пришла писарю в голову, нужно как следует обдумать. Если ведь не получится, пойдёт что не так, тоже отправят на Дальний Восток дорогу строить, только вот заключённым. И семья тогда точно умрёт от голода.

Событие седьмое

Звонок в «Скорую помощь»:

– У моего мужа – 38,5.

– Ни хрена себе, какой длинный!

Иван Яковлевич долго сидел почти в позе эмбриона у своей бывшей двери. То ли заснул тяжёлым без мыслей и сновидений сном, то ли вообще сознание отключилось. Привела в чувство простая мысль, что он не в сказке и дверь сама заделаться не могла, кто-то это проделал. Его трёхкомнатная большая квартира граничила только с двумя другими квартирами в этом доме. Рассуждая логически, можно сделать вывод, что кто-то, пока он болел, захватил его квартиру и проделал из своей жилплощади проход в его. Ну, а этот ставший ненужным выход заложили, тем более что прихожая огромная, ещё, можно сказать, целая комната. А если снести стены ванной и туалета, и объединить их с прихожей, то целое зало получится.

Сделать это могли только двое? Соседи справа. Там жили азербайджане. Большая семья – муж, жена и трое детей. Шумные соседи. Пока родителей нет днём дома, молодёжь включает музыку на всю громкость и прыгает, и скачет там под неё. Дук, дук, дук. Стучит ударник и в такт ему топают пятки молодых меломанов. Фамилию не помнил Брехт. Но одну вещь знал точно, сосед и сам несколько раз предлагал продать квартиру и риэлторов всяких подсылал. Может, и молодёжь музыку врубала, чтобы выжить упёртого старикана.

Снизу тоже жила семья, которая предлагала Брехту квартиру продать. Солидные на вид люди, у мужика какой-то оружейный бизнес, нет, танками и самолётами не торгует. Торгует охотничьим оружие и всем сопутствующим – удочки, лодки, арбалеты, ножи всякие. Несколько магазинов у товарища в Москве и Подмосковье. Вполне, наверное, успешный бизнес, если на Hummer (Хаммере) ездит. Жена тоже не простая тётка – помощник какого-то депутата в Москве. Привозят домой на Линкольне. Эти особенно активно в прошлом году пытались купить квартиру у Брехта. Ну, правда, черту не переходили, ни угроз, ни попыток выжить. Просто совсем уж до неприличной цифры дошли. Можно пару квартир побольше в хорошем районе купить. Только зачем семидесятитрёхлетнему одинокому человеку две квартиры, одну-то убирать каждый раз мучение.

Иван Яковлевич попытался встать. Сразу и не получилось. Слабость навалилась, сейчас бы выпить стакан тёплого молока, лечь в постель и уснуть, но вот постель куда-то запропастилась. Пришлось сначала плюхнуться на колени, а уж потом подползти к перилам и придерживаясь за них руками встать. Постоял, отдышался. Прислушался и правых соседей с их обычной музыкой не было. Ну, да, значит, они, наверное, и прорубили секретный проход в его квартиру. Выжили, зачем теперь шуметь. Подошёл и позвонил в звонок. Долго не открывали, потом послышались шаги и кто-то закашлялся за дверью.

– Кто там? – и снова кашель.

– Это сосед ваш. Откройте пожалуйста.

Провернулся замок и на пороге нарисовалась совсем уж хреново выглядевшая рожа азербайджанца. Как же фамилия? Знал ведь. Какая-то страшилка. Бабаев! Точно. Бабайками детей пугают. Имя точно не вспомнить, а скорее всего и не знал никогда Брехт.

– Сосед, Здравствуй, не знаешь, что с моей квартирой?

– Ремонт, какой-то шёл, шумели сверлили, грохотали, – и снова закашлял.

– Ковид, – чуть отстранился Брехт.

– А я знаю, плохо, кашель вот.

– Коньяк есть?

– Какой коньяк, зачем? – говорил Бабаев без акцента, но фразы иногда строил неправильно.

– Понюхать.

– Понюхать? – и опять закашлялся.

Прошли в квартиру, достал сосед из серванта бутылку, явно не дешёвую, открыл и понюхал.

– Нет, не чувствую.

– Вызывай срочно скорую, а то помрёшь. Ковид у тебя. И запущенный. Сам вот еле вывернулся от тётки с косой.

– С косой? – и Бабаев стал оседать. Бам и его не маленькая тушка распростёрлась на полу.

Иван Яковлевич достал сотовый и стал набирать «скорую», получилось не сразу и ничего жизнеутверждающего кроме «Ждите» на том конце провода не сказали. Брехт усмехнулся. «Конце провода» – вот уже анахронизм.

Ждали часа два. За это время Иван Яковлевич осилил один из подвигов Геракла. Очистил Авгиевы конюшни. Надо полагать, что сосед остался один, когда заболел, семья куда-то подевалась, Ну, лето. На Ибице какой, хотя сейчас только Турция, поди, открыта. Брехт попробовал поднять Бабаева на кровать, но тот весил серьёзно за сотню и семидесятитрёхлетнему старику, только выкарабкавшемуся из лап смерти, это оказалось не под силу. Тогда он просто положил соседа на живот прямо на пушистом ковре.

Пошёл на кухню, хоть чай себе сделать после всех мучений и волнений. А там полный пипец, тарелки не мытые горой, в которых уже плесень проросла. Чего-то скисшее. Просто дышать нечем. Пришлось целый час мыть посуду. Была у Бабаева посудомойка, но как ей пользоваться Иван Яковлевич не знал. Потому просто включил воду и взял в руки тряпку. Вымотался, пока не закончил, проветрил кухню и другие комнаты, и снова позвонил в скорую. Там хотели отделаться этим волшебным словом «Ждите», но Брехт перебил женщину и сказал, что больной без сознания и при смерти.

Или испугались, или просто, наконец, они дождались, но через открытые окна заревели характерные сигналы.

Врач был в скафандре и подозрительно, наверное, глянул на Брехта, поставив Бабаеву укол жаропонижающий.

– Я сосед, только выписали после ковида из госпиталя. Я его коньячным тестом проверил, запах не почувствовал. А потом и свалился без сознания.

– Бубубу, – чего-то прохрипех пришедший в себя Бабаев.

– Так, забираем, – позвонил своим врач и через пару минут появился второй космонавт с разобранными носилками.

Бабаева даже эти два мужика с трудом водрузили на носилки, а интересно, если бы женщина была врачом, бросили бы умирать или пинками погнали.

– Сосед, – уже в подъезде пробулькал больной.

– Да, тут, извините не знаю как вас звать.

– Азим. – К этому времени процессия уже вышла на улицу. – Там, у телевизора, синий кристалл лежит, это талисман мой. Принеси, будь другом.

– Хорошо. Я быстро, – сказал Брехт врачам и ломанулся на второй этаж, перепрыгивая через три ступеньки. Хрена с два. Целых пару минут поднимался, то дверь с магнитным замком дорогу в подъезд перегородила, пока искал в карманах брелок с ключами, то пойди с таким здоровьем вспорхни по высоким дореволюционным ступеням. Дошёл, весь запыхавшись. Зашёл в комнату Дверь была в квартиру открыта. Брехт ещё подумал, что нужно спросить соседа, где ключи и закрыть. В комнате была большая плазменная панель и прилеплена она была прямо к стене. Никого кристалла под ним не валялось, ни синих ни зелёных.

Иван Яковлевич решил уже спуститься и сказать об этом Бабаеву, но тут вспомнил, что на кухне на холодильнике тоже есть небольшой телевизор. Пошёл туда. Кристалл нашёлся. Не сразу, на холодильнике не было, но Брехт вспомнил, что там тряпкой протирал, встал на колени и стал шарить в полутьме, кухня была жалюзями запечатана. Искать этот кристалл в темноте? Не было его. Тогда с трудом опять стал прямоходящим и покрутил ручку, раздвигая жалюзи. И свет заодно включил. Камень, понятно, под холодильник закатился, только когда шампуром там повозюкал, он выбрался пред светлые очи товарища Брехта.

Сантиметра два с половиной в длину и около двух в диаметре, ну, нет, там не диаметр. Трапеция, скорее, вот большая грань этой трапеции два сантиметра. Кристалл был не огранённым и структура камня была видна. Цвет у него неожиданный. Так почти чёрный – тёмно-фиолетовый, а если попадал на него свет, то часть камня становилась ярко-синей и не там, куда падал свет, а с противоположной стороны. Прошли фотоны через его черноту и выбрались уже красиво окрашенные.

Подобрав камень и опять с трудом приняв облик прямоходящего разумного, Иван Яковлевич бросился (ну, да пошкандыбал) к двери. Спустился, совсем уж обессилив, на первый этаж и вышел на улицу. Там ждала неожиданная неожиданность. «Скорой» не было. Не дождались эскулапы его молниеносного броска на второй этаж и ещё более быстрое скатывание с этажей во двор. Уехали.

Чтобы хоть чуть прийти в себя Брехт сел на скамейку у входа в подъезд и закрыл глаза.

Событие девятое

– Павлик, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Я хочу стать человеком, который мог бы покупать жене бриллианты и дорогие шубы, водить ее в самые дорогие рестораны, и купить ей Феррари последней модели.

– Молодец, Павлик, садись. А ты, Вова, кем хочешь стать?

– Раньше я хотел стать космонавтом, но теперь я хочу стать женой Павлика.

Нет, не сиделось. Холодно. Ну, ведь лето же. Какого чёрта. Холодный ветер чуть усилился и, успевший раздеться у Бабаева до свитера, Брехт сразу продрог. Нужно идти к соседу, забрать свои вещи и закрыть дверь.

Нда, стоп сам себе думаю, а сам дальше иду. Вот оденется, найдёт, скорее всего, ключики от тёплой квартиры, закроет её и … И что? Куда идти? Смежил глаза. Мыслей путних в голове не добавилось. Нужно, по любому, ждать появление этого охотника из первой квартиры. Если у Бабаева нет пролома в стене на кухне, а именно кухнями и граничили их квартиры… Хотя, есть ведь ещё смежная стена. У него это спальня, а у Бабаева… Нет, не шурупили мозги. Нужно подняться и осмотреть всю квартиру. Комнаты три, в одной он был. Осталось проверить две, и никто не сможет помешать, судя по бардаку на кухне, болеет Азим давно, и семья ему преодолеть нападение вирусов не помогает. Ещё камень нужно вернуть. Мысль промелькнула, что нужно, может, в ковидный госпиталь ему передать. Нет. Ну, даже узнает он, куда Бабаева увезли, во-первых, не с его здоровьем теперешним такие путешествия предпринимать, а во-вторых, никто в госпитале передавать тяжелобольному человеку непонятной ценности камень не будет. А вдруг это дорогущий бриллиант. И потеряется. А судя по размерам, даже если и сапфир, а не бриллиант, то сотни тысяч долларов. Нет. Надо положить на место.

Бриллиантовый сапфир при мысли о нём, о себе напомнил. Так и сжимал в руке, засунутой в карман свитера. Стал доставать, а тот чуть уколол, ну, да грани ведь неровные. Солнце в это время выбралось из-за очередного пушистого облачка и полосонуло фотонами по чёрно-фиолетовой столбчатой поверхности. А на ладони появилось синее сияние, прямо как ультрафиолетовую лампочку включили для обеззараживания. Красиво. Засмотрелся, так и пялился, пока гулящее московское солнышко не забежало за очередную тучку, наряд, наверное, сменить. И выйти снова во всё блеске.

Чего там с волшебными магическими кристаллами нужно делать дорвавшимся до них попаданцам. Установить связь!?

– Алё, Синий, слышишь меня? – сурьёзно проговорил Брехт, и закашлялся. Это у него теперь смех такой с половиной лёгких оставшихся.

Синий не слышал. Потёр пальцами. Тоже чуда не произошло. Постучал им себе по лбу, чем рассмешил собравшихся поглазеть на это любопытных воробьёв. Ржали они пару минут. Вот дал же бог голосу. Сам маленький, а меццо-сопрано большое. А если его до ста кило откормить, то эта гора воробьиная отсюда до Воробьёвых гор дочирикает.

Закашлялся снова и вспугнул зрителей.

Брехт честно попытался встать. Ещё простынет и умрёт не от ковида страшного, а от ОРВИ нестрашного. Удалось только со второго раза. Поднялся и чуть пошатываясь, как забулдыга какой доковылял до заветной двери. Там за ней – тепло. Зашёл и стал приставными шагами поднимать на второй этаж.

О, блин, блинский, он даже впопыхах не затворил за собой дверь в квартиру Бабаева. Ну, стоит надеяться, что днём у них в малонаселённом подъезде никто ни что чужое не покусился.

Иван Яковлевич прикрыл дверь до щелчка, нет, замок не сработал, это ручка защёлкнулась. Сейчас дураков с самозакрывающимися дверями уже нет, наверное. Первые обладатели железных дверей ставили, а потом всяких слесарей и пожарных вызывали, за газетками вышел в подъезд в трусах и тапочках, и вуаля. Так и будешь в трусах, пока помогальщика из соседей кого не найдёшь.

Вспомнилась одна знакомая, попавшая так в подъезд, который решила подмести в одной ночнушке и тапочках пёсиках плюшевых. Засмеялся-закашлялся.

Брехт прикинул, где комната, в которой могут пробить проход к нему в квартиру. Получалось, вот эта, левая. Закрыта на прессованную бумажную дверь, но не заперта, нажал на ручку и зашёл. Ага. Детская. Ну, понятно, почему отсюда музыкой его выживали. А вообще, получается, что впятером даже в такой не самой маленькой квартире жить так себе удовольствие. Три кровати и стол с компьютером. Почти и нет больше ничего. Потому как некуда шкафы ставить. Вот разве антресоль есть. Огляделся, ни явных, ни скрытых дверей нет. Значит, зря думал на азербайджанца. Выходит квартиру прихватизировал охотник снизу. Двухуровневую себе сделал.

Решил всё же для очистки совести Иван Яковлевич проверить и последнюю комнату. Спальня Азиза и его арвады (жены). О! кинжал какой классный на стене висел, большой, меч почти позолоченный или золотой, ну, в смысле, рукоятка и ножны такие же. Потрогал, блин, тяжесть.

А рядом тоже на гвоздике висела уменьшенная в несколько раз копия. Или это комплект? Вытащил кинжальчик из ножен. Красивый. Лезвие сантиметров десять всего и не муляж китайский – заострено так, что прикасаться страшно.

Тут на кухне взревел, включаясь, холодильник. Громко, старенький, поди. Напомнил Брехту перешедший в еле слышное урчание рёв, что он не ел с самого утра и самое главное – не пил. Хоть чаем угоститься. Не посадят же за эту мелкую кражу в тюрьму. Уже дойдя до кухни, Иван Яковлевич обнаружил, что кинжальчик на место не воткнул. Нет, возвращаться не стал. Сунул машинально в карман к сине-чёрному кристаллу и взялся за чайник.

Событие двенадцатое

Молодой адвокат выступал в суде по делу одного фермера, предъявившего иск железнодорожной компании за то, что принадлежащий ей поезд раздавил его двадцать четыре свиньи. Стараясь произвести впечатление на присяжных размером нанесённого ущерба, адвокат заявил:

– Двадцать четыре свиньи, господа! В два раза больше, чем вас!

Пробирались чуть в стороне от дороги. Вообще, далеко отойти боялись. Ночь безлунная и заблудиться – раз плюнуть. Собирались в спешке. Одели детей в зимние одёжки, потом легче снять и по узлам распихать, чем новую одежду купить. Всё и так латанное-перелатанное. Голод 1922-23 годов заставил от всего, что возможно избавиться на той же барахолке в Омске, хоть на сухари поменять хорошие и дорогие вещи. Но ведь это ещё можно считать, что Чунаевке повезло. Всё же большой город рядом, там можно и милостыню попросить, и какую пусть временную работу, хоть за еду найти, а дальше в степи просто обезлюдили деревеньки. Некоторые и по сей день стоят, пепелищами или пустыми зенками окон, провожая проезжающих.

Уходили по одному, стараясь не привлечь случайных припозднившихся прохожих на улице в деревне. Собак можно не бояться. Собака тварь прожорливая, а чем кормить, тут детей бы с голоду не уморить, так, что собак ещё осенью всех до единой извели. Кошки вот остались. Те мышей себе на пропитание всегда найдут. Ну, а не найдут, значит, не судьба.

Один Рейнгольд шёл прямо по дороге, а остальная группа беглецов – родственников пробиралась, чуть отстав и вправо взяв в пределах видимости. Ну, так запланировано было, но небо тучами затянуло, да новолуние, и видимость всего ничего, несколько метров, так, что шли всего в паре десятков шагов позади. Может и хватит, чтобы лечь и претвориться холмиками у дороги, если вдруг кто Штелле повстречается.

Если в учебниках школьных в задачках среднюю скорость человека принимают за пять километров в час, то пятнадцать километров до Омска должны пройти за три часа. Ну, это только на бумаге, да в задачнике. На самом деле тащились до самого утра. Полно совсем маленьких детей, которых, поди, уговори бежать с такой скоростью на своих слабеньких ножках за взрослыми в такую несусветную даль. И сами эти взрослые нагружены до такого состояния, что еле ноги передвигают. Хоть и старались лишнего не брать, а что лишнее, последняя жменя муки или сухари, что насушили за неделю. Или сальца кусочек, оставшийся у Отто. Так ведь и посуда ещё. Никто там, на Дальнем Востоке, ничего тебе из посуды не подарит, с чем приехал, то и твоё. А дольше наживай. А инструмент. Куда мужику без инструменту. Хоть одну бы телегу с задрипанной лошадёнкой. Но нет, еле стоят орды, качаются от кормёжки одной соломой. Ну, вот хоть сейчас крапива повылазила.

Добрались под утро. Прошли через сонный город вполне спокойно и так никем не остановленные оказались на железнодорожном вокзале. Там деньги отдали самому грамотному и бойкому – Рейнгольду, а сами табором расположились в небольшом скверике рядом, ясно, сразу милиционер подошёл, но проверив документы и увидев, как пропуск, статью в газете, что требуются рабочие на КВЖД, сержант хмыкнул и отошёл. А тут и Рейнгольд вернулся. Купил билеты на поезд Москва-Хабаровск до Новосибирска. Не так и дорого получилось. А ещё он в буфете купил всем пирожков с капустой. Все, что были у буфетчицы, скупил. Пихали их в себя сухомяткой, пока икать не начали. Давно ведь досыта не ели, можно сказать, с осени.

Поезд отправлялся через час, если не будет опоздания, но на вокзал не пошли. Там милиция, а тут сержант проверил документы и второй раз этого делать не будет. В скверике было ещё пару семей деревенских и одна подозрительная компания. Говорили мужики громко, перемежая щедро речь свою хохотом и матом. Ходили, тёрлись вокруг их стана, но близко не подходили. Деревенские сидели насуплено и даже головой по сторонам старались не водить. А ещё самый высокий и здоровый, игрался с небольшой кувалдочкой. Не оружие, конечно, но удара в лоб этот лоб не выдержит.

Самое неприятное, что эта блатная троица, явные урки, оказались при посадке в их же вагоне. Только у табора чунаевского билеты в центре вагона, а троица расположилась рядом с выходом.

Событие пятнадцатое

– Алло, полиция? Я тут на машине ехал и двух курочек сбил.

– Ну, положите их на обочину. А то другие машины их по дороге размажут.

– Ага, понял. Все сделаю. Да, а с их самокатами что делать?

Кто-то выл в ухо. Да, даже воем эти звуки тяжело назвать – мычание и рычание одновременно. Хррр-Мррр-Ныррр. Как-то так. Брехт удивился, их било, вращало, переворачивало, швыряло и бросало во всех плоскостях пару минут, а потом ещё и после чудовищного удара протащило на боку с сотню метров, и ещё живые есть. Он в первую же секунду свалился в узкий проход между сиденьями и на него сверху упал охранявший его мордоворот, но того потом выбросило при очередном кувырке немецкой коробки, а Ивана Яковлевича смяло всего и, раздавив почти грудную клетку, зажало погнувшимся креплением переднего сидения, или что там могло погнуться у проклятых немцев. И всё…

Вращало, кувыркало, переворачивало. И всё. Выжил что ли в этой мясорубке? Брехт попробовал пошевелиться, но ноги не слушались, и ещё было подозрительно мокро. Ногам мокро. Попробовал пошевелить руками. Нет, левая прижата к полу. Чёрт, что происходит? Становится совсем сыро, словно уже в воде лежит и холодно. Правая рука решила откликнуться. Брехт пошевелил её пальцами. Нормально, ни боли, ни помех каких. Кинжала только в ней красивого не было, наверное, забыл в глазу улыбчивого соседа снизу. Вытащить бы, нужно вернуть Бабаеву. А, а камень? Тоже нужно вернуть! Брехт пощупал одежду, свитер нашёлся, мокрый тоже. Засунул руку в карман. Вот и острые кромки сине-чёрного красавца.

– пропел про себя, чего вдруг в голову строчка влезла.

И всё холодней. Иван Яковлевич попытался оглядеться, но ничего не увидел, только общее ощущение, что свет есть, но много чего пробиться ему мешает. И ещё понял своё пространственное положение. Он лежит на спине и лежит в воде. И что получается? Мерседес докувыркался до какой лужи? Ещё холодней стало. Да, они тонут. Не лужа, а болотина или озеро.

Словно в подтверждение мыслей забулькало, и гелентваген резко просел, вода почти полностью скрыла лицо, только нос и рот, и остались. Иван Яковлевич попытался крикнуть, на помощь позвать, но снова булькнуло и они оказались полностью под водой.

«Не простой вышла кончина», – без всякого ужаса со смешком подумал Брехт и открыл рот.

Острая боль резанула левый бок, потом словно синяя вспышка и металлический привкус исчез изо рта, а металлическое звяканье послышалось. Что за чёрт?

Ещё был вонючий порывистый ветер и его куда-то тащили. Это что, достали из болота и машины? Оперативненько. Так и до столетнего юбилея дожить удастся в местах не столь отдалённых за двойное убийство. Хорошо, хоть смертную казнь отменили.

Брехт открыл глаза. Зажмурился ведь, когда вспышка синяя резанула. Больше всего картинка напоминала тамбур пассажирского поезда. И одна дверь открыта, возле которой он и лежит на полу, головой почти высунувшись на свежий воздух. Воняло жжёным углём, эдакий, детско-паровозный запашок, когда Брехт с родителями, куда на железнодорожном транспорте добирался, сейчас должно быть этих паровозов и не осталось или тепловозов, чем отличаются-то? Над Брехтом склонился и взялся руками за отвороты его пиджака. Пиджака? А где куртка и свитер? Что происходит.

– Сейчас полетаешь, соколик, – сообщила склонившаяся над ним рожа.

С поезда сбросят, зачем тогда доставали из болота. Хрень какая! Что творится? Летать не хотелось, можно ещё и шею свернуть, что-то часто экзотическими смертями в последнее время помирать приходится. Иван Яковлевич давно, пятьдесят лет почти назад занимался самбо. Великим чемпионом мира не стал, но … Стал не очень великим аж целым инструктором по самбо в 201 дивизии. Другая история. Не до воспоминаний сейчас. Иван Яковлевич хотел взяться за лацканы пиджака оппонента, но почувствовал, что в кулаке правой руки у него песок. Не, раздумывая запулил его склонившемуся мужику в глаза и, слава богу, хоть свои догадался прикрыть, все назад полетело, правда, ветром сразу сдуло. Тогда Брехт тоже схватил мужика за отвороты пиджака и подтянул к себе левую толчковую ногу. Потом одновременное отталкивание от себя склонённого и нацеленного выкинуть из двери тамбура подышать свежим воздухом его товарища и притягивание пиджачка к себе. Мужик ещё и помог, сам в это время пытался подвинуть Брехта. Импульс силы совпал. Фьють и гражданин со странным запахом пролетает над Брехтом и исчезает в проёме двери.

– А-а-а! – резануло по ушам.

Не улетел. Зацепился воротником пиджака за стопор, или рычаг, в общем, кочергу, такую, которая фиксирует открывание и закрывание люка или площадки, что перекрывают ступеньки в тамбуре. Зацепился и болтается, оглашая тишину вагона криками и бульканьем. Не долго, буквально несколько секунд, потом его видимо замотало на колесо или под колесо и товарища вдруг не стало, только пиджак один остался висеть на этом стопоре, развиваясь, как серый флаг броненосца «в потёмках».

Брехт, машинально снял его с этого крючка, поднялся с колен и, отойдя внутрь вагона, затворил дверь. И сполз. Что-то перебор. Хватит, господа-товарищи его убивать. Сам еле живой. Сидел под звуки чух-чух с закрытыми глазами и пустой головой, и ни одна мысль в мозгу не копошилась. Пусто там, словно дезинфекцию провели и всех тараканов повывели.

Событие семнадцатое

Это что ж, теперь после курения на балконах и ссать в лифтах могут запретить?!

– А-а-а! Помогите! Грабят! Н-насилуют!

– Да не ори, не до тебя сейчас! Тут мужик какой-то на балконе курит!

Странная странность, он уже минут десять в тамбуре, а может больше, и никто не покурить не выходит, не пробирается через вагоны в вагон-ресторан. Ну, грех не воспользоваться. Брехт, встал на колени и стал методично подбирать песчинки. Теперь знал, что это остатки того сине-чёрного кристалла, доставшегося от гражданина Бабаева. Талисман? Ну, можно и так назвать. Азиз, ну, который сосед, возможно и не догадывался, что этот его талисман делает. Брехт сейчас, лизнув синий песок, узнал. Он переносит душу или матрицу хозяина на девяносто лет в прошлое. Не до секунды, плюс – минус. Вот его в 1932 год забросило вместо 31. Велика радость. Забрасывает в умирающего родственника. То-то показалось фамилия и имя знакомое. Это получается двоюродный дедушка. То есть двоюродный брат его деда. Про него раньше Брехт и знал-то, что во время голода сумел спасти семью, уехал в Спасск Дальний и там работал на стройке железной дороги, пока не арестовали в 37 или 38 году. Но отпустили. Как раз Ежова расстреляли, и всех кто не оклеветал себя, выгнали из тюрем. Осудили Ежовщину. Вроде бы родственник потом в Краснотурьинск и переберётся к родне, но это уже после войны.

Ладно, это не главная информация, что от синего песка досталась. В вагоне, в тамбуре, на него напал и сунул нож в левый бок бандит, что следил за переселенцами немецкими ещё с Омска. И сейчас в десятке шагов отсюда сидят в вагоне два его подельника и они точно знают, что старший пошёл потрошить мужичка, который расплачивался за билеты железнодорожные огромной пачкой денег. То есть, деньги уже успели покинуть тушку Рейнгольда и перекочевать в карман неизвестного «доброжелателя». Сейчас подельники встревожатся долгим отсутствием главаря и примутся его искать. Чего тут искать, вышел в тамбур и вот он. Куда тут денешься с подводной лодки.

Срочно, нужно срочно собрать песочек, это оказывается ключ к памяти реципиента, и так со временем откроется, но вот куда денешься без знания немецкого языка. Вернее немецкий настоящий Брехт знал вполне сносно. Учил. И даже на стажировке был. А вот эта мова, что владели его дальние родственники – суржиком назовём. Ведь двести лет прошло, как уехали из Фатерлянда в Россию искать лучшей жизни и земли. За двести лет, да потом ещё девяносто, серьёзно разошлись языки, плюс у них ведь какой-то южный диалект. Откуда-то с границы со Швейцарией и Францией перебрались в Россию. Нужен язык. Именно этот суржик, а ещё куча знаний по земледелию, по семейному древу, ведь все четыре семьи, что едут на Дальний Восток родственники друг другу.

Вот под все эти невесёлые мысли Иван Яковлевич и ползал по тамбуру, стараясь не пропустить ни одну голубую песчинку. Песчинки лежали неравномерно, там, где Брехт их запулил в небритую харю бандитского бандита, их было прилично намусорено, а вот у противоположного выхода, так отдельные экземпляры голубели. С них и начал. Уже продвинулся почти до середины тамбура, когда послышалось открывание двери, но не со стороны их вагона, а с противоположной. Брехта ещё полосонуло памятью реципиента, у них ведь первый вагон. Кто оттуда может идти?

Быстро встал, сунул собранные крупинки вместе с мусором в рот, не до гигиены, потом кипяточком прополоскает. Опять накатило. Как волна приличная на море. Ударит в грудь и чуть потащит перед собой, а потом убежит вперёд и стоишь, равновесие ловишь. Из двери высунулась усатая физиономия в железнодорожной форме, оглядела Брехта подозрительно, но ничего не сказав, устроилась рядом, достала из шинели портсигар и вынула папироску. Закурила и вдруг напевать начала:

«Эти люди». Кто там сейчас? Даже и не вспомнить, ещё, наверное, не Ягода и точно не Ежов. А, ну, да – Менжинский. Вот ведь только что-то из воспоминаний Штелле проскочило. Вячеслав Рудольфович. Всё, больше ни какой информации. А сам чего Брехт помнил. Да, вообще крохи: из поляков, из дворян. Сильно болел в конце жизни, ну, вот сейчас уже, и рулил всеми этими делами Промпартии и Трудовой крестьянской партии, Шахтинским делом лёжа еле живым на диване. Побольше, ссука, хотел с собой на тот свет забрать. Скучно там одному.

Улыбающаяся певческая усатая физиономия докурила и допела песню про чекистов, правда, совсем под нос, Иван Яковлевич и не расслышал ничего. Затем мотнула физиономия головой, прощаясь с делающим вид, что сворачивает цигарку Брехтом. Потом вернулась и произвела аттракцион неслыханной щедрости, открыла портсигар и выдала Брехту папироску. Ого, «Герцеговина Флор». Сталин недоделанный.

– Благодарствуйте, товарищ… – чуть не склонился в поклоне Брехт. Остались видно двигательные функции реципиента. Да, вот, хрен, ещё он тут кланяться будет усатым харям.

Важно кивнув, харя скрылась в вагоне Брехта, в руке у хари оказались судки никелированные. За обедом пошёл в вагон ресторан? Кто же едет в нулевом вагоне? Хотя, какая разница, им нужно только до Новосибирска добраться.

Нужно собрать остатки «порошка знаний». И быстрее, пока новые посетители не набежали.

Событие девятнадцатое

– Как проверить подлинность гривен?

– Надо взять банкноту, положить под стекло и водить сверху слева направо куском сала. Если глазами портрет водит за салом – подлинная банкнота.

– А зачем под стекло-то класть?

– ШОБ НЕ СОЖРАЛ.

Брехт осмотрел дело рук своих и еле живой, от отхлынувшего адреналина, сполз по стенке, плюхнулся задницей прямо в кровавую лужу, что натекла из бедовой кучерявой головушки первого бандита. Даже не успел «товарищ» отомстить женщине, что прищемила ему клешню. И правильно. Вуайерист хренов. Нефиг за дамами в ватерклозетах подсматривать. Как там это называется – «Писсинг»? Вот и нефиг писсинговать. Поделом тебе кучерявый.

Надо бы посмотреть, чего с мужиком, что загримировался под автора «Каштанки». Но эта мысль мелькнула, к действию упадочный организм не призвав. Как сидел в луже крови, так и сидел дальше. А ещё разглядывал совсем прохудившиеся сапоги. Из Чунаевки вышли, вроде ещё нормальные были, а сейчас вон уже по шву совсем разошлись. Особенно правый. Лето скоро, можно и лапти будет сплести или купить, чуток денег, ведь, есть …

И тут взгляд Брехта остановился на ногах второго бандита. Новенькие хромовые сапоги щегольские на индивиде. Нет, мародёрка не наш метод. Трупы обирать. Фу. Фу. Фу. И это незаслуженный учитель РФ. Твою ж! Как низко вы пали, Иван Яковлевич. Нда. Только Ивану свет Яковлевичу пришлось за неполный час отправить на тот свет шесть человек. Ну, пусть не самых лучших представителей этого человечества, но ведь шесть. А ещё провалиться в тело дебила двадцатичетырёхлетнего на девяносто лет назад. По ходу, лишка он песка голубого сожрал, вон даже думать стал как реципиент.

Как там: «У каждого врача должно быть своё личное кладбище». А у каждого попаданца?

Взгляд, между тем от сапог в щегольскую гармошку перешёл на роскошные галифе. Прямо генеральские, только лампасов не хватает. Что там говорили в фильмах про это время, или не это, ну, без разницы, что-то про англицкую ткань. На англичан мысль натолкнула кепка, что свалилась с бритой налысо головы, ладно, недельку назад бритой. Сейчас уже поросшей рыжим ёжиком. Прямо из будущего вещь. Почти бейсболка с кожаным козырьком. Вот только на верху узор гусарский. Брехт не так давно ходил в «ночь музеев» бесплатно в один, вот там и углядел это произведение портняжного искусства. Умели ведь. И сейчас за писк моды сойдёт. Ха-ха, закашлялся. Сейчас. Кирдык, нет ни какого «сейчас». 1932 год. Май. Поезд.

Поезд? Мозги заскрипели. Билеты этот подпольщик чунаевский купил только до Новосибирска. Надо будет сходить там всем табором на вокзал в кассы и прикупать новые до Владивостока. Ага. В залитых кровью штанах. Вот гады эти бандиты, весь план такой хороший «прадедушкин» порушили. Сволочи! Вполне были шансы у двоюродного дедушки добраться до Владивостока и пересидеть там голод. Сумел же проделать это в той реальности. Ну, тут вам не там. Трупов гора и один из них мент, не купят за счёт государства билеты и не скажут: «Спасибо вам, товарищ, за истребление крупной железнодорожной банды. Мы тут давно за ними гоняемся, по трупам буквально ходют. Эдакие нехорошие нетрудовые элементы. Спасибо вам, дорогой товарищ, вот вам билеты на всю вашу семейную компанию и орден Боевого Красного Знамени с закруткой на спине».

Что ж, не мы такие… С этой мыслью Брехт ухватился за щёгольский сапог. Через пару минут, на нём красовались английские галифе из хорошей плотной ткани серо-песчаного цвета, сапоги хромовые в гармошку и не слабые такие часики серебряные из кармана жилетки выглядывали на якорной просто серебряной же цепи подвешенные. Ах, да жилетка кожаная и куртка из вельвета тоже перекочевала и шапка ангельская. Вот одевать бандюгана пришлось долго. Он оказался чуть плотнее и ширше Брехта-Штелле и намучился прямо модельер, обряжая его в свои эксклюзивные шмотки. Ещё неизвестный метатель ножей поделился с Иваном Яковлевичем серьёзной гайкой на палец указательный и более чем двумястами рублями в советских дензнаках образца 1923 года. А на последок просто раритетищу выдал. Монетка называлась «Сеятель» и была РСФСРовским ответом на царский золотой червонец. В 2021 году бывший нумизмат Брехт монетку на аукционах видел редко и цена превышала полмиллиона рублей. Осталось потерпеть девяносто лет.

Проделав эту операцию по «Модному приговору», Иван Яковлевич задумался. Видели ведь люди в вагоне, наверное, в чем бандюки одеты и теперь его за них примут. Потому снял куртку и шапку и сходил тихонько в вагон. Там это сунул в мешок, а взамен вытащил свой обрезанный плащ – брезентуху. И кепку. Так-то, лучше будет. По дороге взглянул на совсем разбитые ботинки Отто. Точно не дойдёт в них до Владивостока, забрал и заменил на приличные, хоть и растоптанные сапоги вуайериста-писсингиста. Фу, даже звучит противно.

Одежда у писсингиста была вся в крови тут ничего не позаимствуешь, ну кроме содержания карманов. Нашлось ещё около трёхсот рублей и замечательный складной ножик. Ага, вот и часики, даже круче, чем у бритого метателя колюще-режущего оружия. Поменьше и явно позолоченные. Хотя, умеют ли сейчас? То есть, скорее всего – золотые. Нда. Ага и у этого два сеятеля. Прямо прёт. Придётся снова нумизматом стать.

Брехт, вернул товарищей пострадавших от встречи с его кочергой «как и було» и оглядел побоище, что-то Чехов давно в отключке. Пора просыпаться товарищу, а то народ так и не узнает, зачем Герасим утопил Муму.

А нет, нужно добычу припрятать в шмотках, а то сейчас набежит милиция. Так Брехт и сделал, опять прокрался в вагон и заныкал гроши и часики с гайкой на дно сидора в детские вещицы. Туда же и первый нож сунул, которым Штелле закололи.

Интересно, там, в тамбуре, побоище кочерговое произошло, а тут как храпел весь вагон, так и храпит, только в том конце вагона виляет тощим задом проводница, махая веником.

Ну, всё пора будить Чехова. Чего откладывать. Чему суждено случиться …

Событие двадцать первое

Родители, ожидающие сына в отпуск, получают телеграмму:

«Опоздал на поезд, выезжаю завтра в это же время».

– Вот олух, – замечает отец, –

если он завтра выедет в это же время, он опоздает снова.

Они сидели в том кусочке штабного вагона, который можно назвать кабинетом. Сам вагон был стандартного размера, но вот перегородок всяких в нём поменьше нагородили. Как Брехт понял, помещений было четыре. Ванная с туалетом, там Брехт быстренько умылся. Потом была столовая с длинным столом на восемь человек. Затем почти без перегородок вот этот закуток, что можно назвать кабинетом, даже с телефоном на столе. Это интересно, куда отсюда можно позвонить? В Кремль, по сотовому? Наверное, это внутренняя связь в поезде, вот хоть Начальнику поезда можно позвонить и сообщить про пустой девятый вагон. Или там у Задорного, царство ему небесное, пешком проводница ходила? За спиной этого Начальника ещё одна дверь и она ведёт в спальню. Огромная двуспальная кровать с балдахином и не поперёк поезда, а вдоль расположена. Укачивает вип пассажира вдоль тушки, а не поперёк, как прочую серую массу. Серую? Бельё такое, не дотягивает до определения – «белое». А масса под ним на массу давит.

– Что вы, что вы, Андрей Евгеньевич. Прекратите немедленно. – Индивид чуть на колени не плюхнулся. Нда. Как вести-то себя теперь??!

– Бес попутал, – опять начал Начальник поезда.

– Андрей Евгеньевич, а, ну, смирно! – Бац и во фрунт вытянулся.

Глазами ест. Ничего не понятно, за кого он Брехта принял. За ОГПУшника. Нет, нам такой хоккей не нужен. Сейчас ведь настоящий придёт.

– Андрей Евгеньевич, я ведь простой человек, еду вот устраиваться на железную дорогу работать, – Брехт силой усадил Начальника поезда на фельдипопсовый резной стул (из дворца).

– Кхм, кхм. – Товарищ видно сообразил, что переборщил и сам не знал чего делать, скажет ведь чего с испугу менту и закроют Брехта, а там и расколют как миленького.

Нужно было выпутываться. Лучше ведь всего взять этого усача в подельники. Тогда всем будет лучше. Свидетелей нет. Хотя, есть ведь этот судконос. Но он бойни не видел. Ну, начнём заводить друзей. Прямо по Карнеги. Не написал ещё? Не беда. Поможем, отправим ему подсказку. Что главное в опусах главного взяткодателя мира? Правильно. Нужно уметь дарить подарки. И подарок это не обязательно марки почтовые.

– Андрей Евгеньевич, давайте мы подкорректируем версию мою.

– В смысле? – прямо грозный начальник стал.

– Ну, убил бандит милиционера, а тут я вышел в тамбур, и стал с бандитами биться, и одного-то зашиб по голове кочергой, а второй стал меня одолевать, и повалил на пол, и ножиком перед глазами чиркает, а тут вы шли проведать товарища Кузнецова и открываете дверь, а там бандит честного гражданина убивает, вы бесстрашно оттолкнули убивцу этого, а я изловчился и жахнул ему по голове, но не попал, только по плечу. Тут вы не растерялись, вам ведь удобнее, вы стоите, а я лежу. Вот вы у меня кочергу выхватили и по кумполу ему.

– Простите по чему? – ошалел Начальник.

– По «Кумполу», ну это жаргон из Интернационала. Купол собора. Кумпол туловища. По голове его брякнули.

– Понятно, – Андрей Евгеньевич наморщил сократовский лобище. Почти лысый ведь. Где там лоб заканчивается, а где темечко начинается.

– Вас наградят даже за помощь в поимке, кхм, устранении опасной банды международной, которая напала на ответственного советского работника.

– А Семён Семёнович, – не дурак, сразу слабое звено углядел.

– А чего, вы убедились, что бандиты обезврежены и бросились в поезд доктора искать, и телеграмму на станцию отдавать о происшествии.

– Хм, складно, а зачем вам это товарищ Брехт? – насупился, наморщился.

– Ну, я вам помогу, вы когда и мне поможете. Хорошие люди должны помогать друг другу.

– Хм! Того лысого, значит я обезвредил. Нож-то какой страшный у него, меч прямо.

– Точно. И спасли и меня, и товарища Кузнецова своим смелым поступком.

– Хм!! Так вам чего надо товарищ Брехт? – умный.

– Ну, долг платежом красен. (не сказал, понятно) Ну, у нас с родственниками билеты только до Новосибирска, а мы ведь на КВЖД собрались…

– Денег нет, – сделал свой вывод Андрей Евгеньевич.

– Ну …

– И не говорите ничего Йоган Яковлевич. Для меня не проблема. Я вам те места, на которых вы сейчас едете, до самой Читы забронирую. Есть такие полномочия и возможности. Сколько вас?

– Восемь мест, – вот так всё просто.

– Не проблема. Сейчас станция будет. Стоим три минуты. Я милиционера вызову. И телеграмму в Новосибирск отобью, – Начальник поезда воспрял. Снова стал боооольшим начальником. Вон судьбами людей и не малыми материальными ценностями распоряжаться может.

– Что за станция. Если не секрет? – Брехт в Омске и не был ни разу. Нужно хоть немного географию до встречи с милицией изучить.

– Кормиловка. Потом из крупных только Калачинская будет, вот туда отобью телеграмму, чтобы милицию оповестить, а в Кормиловке заберу дежурного милиционера. ЧП ведь серьёзное. – Начальник поезда оправил фирменный тёмно-синий китель с чёрными петлицами и малиновыми кантами вокруг петлиц, на которых сиротливо расположились два малиновых шестиугольничка.

Это что за звания? Младший лейтенант? Нет, у железнодорожников, наверное, свои. Где бы ещё выучить, едет он, блин-блинский, на железную дорогу устраиваться. А сам ни в зуб ногой.

Событие двадцать четвёртое

Спящего тигра не беспокой (корейская пословица)

Прежде чем прыгать тигр ложится (тамильская пословица)

Тому, кто едет на тигре, трудно спешиться (китайская пословица)

Кладбище было не маленькое. Прямо даже большое. Больше сотни могил. Мать вашу, Родину нашу! Больше сотни могил – меньше чем за тридцать лет! И, скорее всего, ни одного человека, умершего своей смерть. Так, сказать мирно почившего в Бозе. Сплошь убитые. А нет, рассказывал же Терлецкий Иосиф Викторович – начальник железнодорожной станции «Маньчжурская» и его непосредственный начальник, что тут лет десять назад была эпидемия чумы и тогда умерло человек двадцать. Может и больше, но часть больных сдуру эвакуировали в станицу Забайкальскую, и там тоже кучу народу позаражали. Ещё вроде Потёмкин карантины придумал, но большевики ведь всё разрушили до основания, в том числе и медицину. Сейчас вот на станции всего один медик, да и то скорее санитар, и к тому же из ума выживший. Лет пятьдесят старичку и совсем слаб головкой. Только порез в состоянии перебинтовать, да подорожник приложить. Увлёкся буддизмом. Вечно сидит, поёт. Кадры, блин, решают всё. Прав-то как Сталин.

Стоял, бурчал себе под нос Брехт, а родственники меж тем закончили рыть могилы и стали споро опускать туда дощатые гробы, даже кумачом не обтянутые. Вот и ещё на семь могилок русское кладбище на китайской земле увеличится. И самое ужасное, что четверо это семья Брехта. А ещё хуже, что из этих четверых трое это жена и двое его детей – двухлетний Кристиан и четырёхлетняя Фрида. Четвёртым сынок Безганса, что заскочил к Брехтам в домик, поиграть с братиком и сестрой двоюродной, ну и полакомиться блинчиками, что тётя Оля по утрам жарит.

Нда. Поиграл. Полакомился. Гранаты в дом забросили напавшие на станцию хунхузы. Они же убили и трёх рабочих, что занимались строительством сарая недалеко от домика, что унаследовал новый заместитель начальника железнодорожной станции Брехт Йоган Яковлевич.

Напала всё та же банда. По словам начальника станции Маньчжурская Терлецкого Иосифа Викторовича четвёртый раз за год. Она же и устроила вакансию для Брехта.

– Чего добиваются-то? – когда устраивался, спросил потомка польских шляхтичей Брехт.

– Известно. Хотят дестабилизировать обстановку и вынудить нас даром отдать железную дорогу правительству Маньчжоу-го. Верховный правитель Пу И спит и видит, что всё это богатство ему достанется.

– Хунхуз как-то переводится? – Брехт тогда завёл себе тетрадку и по совету Кузнецова стал потихоньку китайские слова учить.

– В буквальном переводе с китайского «хунхуз» означает «красная борода», «краснобородый». Ещё говорят, что у них красный и рыжий это одно слово, так что можно перевести и «рыжебородый».

– Постойте, Иосиф Викторович, разве бывает рыжебородые китайцы или это какая-то каста, красят борода?

– Нет, Иван Яковлевич, тут история целая, – маленький, толстенький начальник станции снял тогда фуражку, вытер пот со лба и, устремив взгляд в пространство, сообщил и, правда, историю, – По свидетельству китайского чиновника, с которым мне приходилось общаться в Харбине лет пять назад, «местные удальцы когда-то любили украшать свои ружья красными шнурами и кистями. Когда целились – зажимали шнур в зубах, чтобы не мешал. Издали казалось, что у стрелка красные усы и борода». Вот и прилепилось – «хунхуз» – рыжебородый.

Странная земля тут в Маньчжурии, хотя, это возможно только тут в окрестностях их станции, в других местах, возможно и другая. А тут прямо как пустыня, песок, сколько не копай. И на этом песке отлично сосны растут и берёзы русские, кусты всякие. А местные отличные урожаи собирают. Пейзаж совсем не пустынный, не тайга, сосны всё же не сплошняком и подлеска почти нет, но и не степь или там настоящая пустыня с барханами и скорпионами. На Прибалтику немного похоже. Там тоже сосны прямо на песке растут.

Брехт взял жменю этой песчаной земли и бросил на гроб жены, что уже опустили в могилу. Камешек попался и гулко стукнул по крышке гроба. Горько. Нарушил он планы Штелле, тот ведь увёз родственников в Спасск Дальний. Там тоже, вроде, то ли один ребёнок умер, то ли оба, но жена точно живой вернулась в Чунаевку и дети при этом с ней были. Может, уже тут на Дальнем Востоке родились? А теперь что, затащил он родичей сюда вот в Маньчжурию и погубит тут всех. Вот, уже минус четверо. Иван Яковлевич смахнул слезу и бросил ещё горсть песка на маленький совсем гробик дочки. Не его? Но за эти три недели и привязался даже. Может и не полюбил, но сроднился точно. Одежду вон из Харбина привёз. Накупил. Ссуки. Детей-то за что. Третий гробик и совсем крохотный. Два годику Кристиану, только ходить и лопотать начал на дикой смеси немецкого и русского.

Интересно, а если бы не эта поездка в Харбин, смог бы защитить. По-другому бы вышло? Однозначно, нет. Подползли хунхузы ночью и затаились, а утром выбрали время, когда все на работу уйдут, и забросали его дом гранатами. А уходя, обстреляли рабочих, что сарай строили неподалёку. Троих убили и одного ранили. Он и рассказал всё.

Главаря этой банды знали все и местные китайцы, и маньчжуры (ещё бы научиться их различать), и русские, и японцы. Японцев, кстати, на станции было не мало. Человек пятнадцать. Граница ведь с СССР всего в десяти километрах, там и первая железнодорожная станция на Советской земле – Забайкальская.

Хунхуза звали У Тин Лун. Но так его никто не называл, и китайцы с маньчжурами, а за ним и японцы, звали этого зверя и именем зверским. Голодный тигр, если перевести на русский, по китайски же – jīè de lǎohǔ Это, вроде как идиома, которая говорит о страшной грозящей опасности; об алчном, корыстном, жестоком человеке; о жадном чиновнике. Понятно, в общем.

Японцы не ловили. Зачем, если он им помогает выжить отсюда русских, а у русских с этим делом были проблемы. Чтобы покинуть территорию станции, нужно было получить у китайцев, читай японцев, специальное разрешение.

Был такой «Департамент Общественной Безопасности» – нужно за день прийти, чтобы получить их визу, после чего можно идти осматривать закреплённую за станцией железную дорогу или поехать на дрезине ручной, именуемой на сленге железнодорожном «велосипедом». Тут на станции чуть попроще, чем в Харбине, там с этим совсем строго, но и здесь смотрят, как на врага, каждое утро, а бывает, что офицерик их и отправит с бригадой своего унтера или солдатика. Бдеть.

– Скажешь чего, Рейнгольд? – толкнул локтём застывшего Брехта Отто.

– А? Да. Скажу. Привёз я вас на погибель…

– Ты, брось, брат. Ты-то при чём? – снова толкнул его локтём Отто.

– А кто?

– Кто, кто? Хунхузы! Китайцы.

– Ладно. Китайцы, так китайцы. В общем, простите меня. Завёз я вас сюда на смерть, – Брехт помолчал, – Хотел как лучше, а получилось, как всегда. Земля вам пухом. Я отомщу.

Интермеццо седьмое

Мюллер вызывает Штирлица и говорит: «Завтра коммунистический субботник, явка обязательна.» Штирлиц отвечает «Есть» и, поняв, что провалился, садится за стол и, не замечая удивлённого взгляда Мюллера, пишет: «Я, штандартенфюрер фон Штирлиц, на самом деле являюсь советским разведчиком.» Мюллер, прочитав этот рапорт, звонит Шелленбергу и говорит: «Вальтер, зайдите, посмотрите, что Ваши люди придумывают, чтобы на субботник не ходить.»

Михаил Васильевич Фрунзе высоко оценил действия дивизии Блюхера при взятии Перекопа. В приказе о награждении Василия Константиновича он лично написал: «51-я дивизия в последних боях против Врангеля покрыла себя неувядаемой славой. Невзирая на тяжёлые жертвы, в обстановке невероятных лишений, она до конца выполнила свой долг перед Республикой и, потеряв 75 % состава, штурмом овладела всеми линиями обороны противника, пробив своей грудью дорогу в Крым».

Блюхер устал от китайцев. Просто колотило всего иногда от их действий. Что за нация? Сегодня они друзья, улыбаются, кланяются, считают чуть не полубогом, а завтра берут винтовку, которую он и вложил им в руки, и бьют штыком тебе в спину, и стреляют ещё, для верности, после этого, чтобы уж наверняка.

Он кучу сил и здоровья положил, чтобы из крестьян китайских создать армию, и как только это сделал, эта армия и ударила по СССР, огромных трудов стоили вернуть мир в Маньчжурию и отрезвить китайцев. И вроде всё, можно вздохнуть спокойно, но тут японцы захватывают Маньчжурию и создают здесь марионеточное правительство во главе с бывшим последним императором Китая Пу И. И всё! Опять начинаются нападения на советских граждан на КВЖД, опять китайцы арестовывают руководителей КВЖД, опять подняли голову хунхузы. Даже дураку ясно, что не сами подняли. Всё это творится с ведома японцев. Как хорошо было в Крыму. Точно известно, где свои, где враги, есть железная дивизия, которая верила ему, которую он провёл через десятки побед в уральских лесах и степях.

Сейчас ему принесли донесение об очередном нападение китайских бандитов на сотрудников КВЖД. И опять железнодорожная станция Маньчжурия. И ведь всего два года назад именно разгром гарнизона соседнего городка Чжалайнор и бои под Маньчжурией – 20 ноября 1929 года, когда в плен попал весь штаб Чжалайнор-Маньчжурской группировки во главе с Лян Чжуцзяном, вынудили Маньчжурского правителя маршала Чжан Сюэляна обратиться к советским властям с предложением срочно начать переговоры об урегулировании советско-китайского конфликта на КВЖД.

22 декабря 1929 года в Хабаровске состоялось подписание советско-китайского протокола о восстановлении положения на КВЖД. Вот, и двух лет не прошло и снова начинается. Зря тогда согласились на переговоры, нужно было полностью выбить китайские войска из Маньчжурии и создать здесь ту самую Желтороссию, о которой ещё царь Николашка мечтал.

Теперь уже поздно. Японцы подсуетились.

– Трофим Семёнович, есть ответ из Москвы, – Блюхер лежал на диване у себя в кабинете.

– Так точно, – капитан подал конверт.

В последнее время Блюхер почувствовал себя плохо: снова обострились старые болезни. По настоянию своего доктора Малышева он отправил в Москву письмо с просьбой взять отпуск для лечения. Вот сейчас пришёл ответ. Прочитал. Хмыкнул. Его направляют в Москву на лечение в Кремлёвскую больницу. А после обследования, под псевдонимом Всеволод Васильевич Сибирцев, отправят в Германию для более глубокого медицинского обследования.

– Хорошо. Тьфу. Плохо. Не вовремя всё. Трофим Семёнович, ты отправь в Маньчжурию… Вот, ведь, уроды, даже название нормальное придумать не могут. Разбирай тут, где какая Маньчжурия! В общем, отправь на станцию «Маньчжурия» Ваську моего, пусть он там всё, как следует, разузнает. Может, нужно отправить туда десяток бойцов из Бурят-Монгольский кавалерийского дивизиона или Кубанской кавбригады под видом железнодорожных рабочих. Наведут втихоря порядок.

– А японцы…

– Ты, мне прописные-то истины не прописывай! – приподнялся, на локтях Блюхер, но тут же свалился назад на подушку. Ногу прямо ошпарило болью.

– Да, я …

– Чего это ты, Трофим Семёнович, за японцев тут горой встал. Не шпион японский. Сказал Ваську пошли. Разведка никогда не помешает. Мало ли, что там в донесениях. Нужно точно обстановку знать … Налей мне водочки полстакана. Мочи нет… Ломает всего.

Событие двадцать девятое

– Доча, надо серьёзно поговорить. Кругом в новостях говорят, что подростков побуждают к суициду. Ты хочешь себя убить?

– Нет.

– А че так?

Следуя поговорке «Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня», Виталий повесился за день до расстрела.

Терлецкий Иосиф Викторович – начальник железнодорожной станции «Маньчжурия» был ещё трезв. Маялся с похмелья и потому встретил появившегося в здании железнодорожной станции Брехта рычанием.

– Вы знаете, Йоган Яковлевич, который теперь час, – и вонючей своей рожей прямо в сантиметрах от лица Брехта туда-сюда водит, то в один глаз заглянет, то в другой. Хорошо хоть ростом ниже.

– Простите, проспал. Вчера уснуть долго не мог, а потом как вырубило.

– Не врите! – завизжал начальник и ещё ближе перегарный рот придвинул, – Я родственников ваших на поиски сразу отправил, не было вас дома?

Эх, давно хотелось. Бамс. Это заместитель начальника станции залепил знатную пощёчину начальнику станции. От удара вонючая рожа, наконец, отодвинулась, и можно было хоть вздохнуть полной грудью не переживая, что стошнит. Дальше Брехт решил поступить следующим образом…

Решил и поступил. Притянул к себе за расстёгнутый воротник кителя товарища Терлецкого и дождался ответной реакции. Ну, полтора десятка лет почти самбо занимался, мог вызвать у соперника определённые действия. Когда человека тянешь к себе, он интуитивно старается отстраниться, когда отталкиваешь, он упирается. Именно вот на этих двух защитных реакциях и выстроено практически всё спортивное самбо, то есть, нужно сместить центр тяжести и воспользоваться действиями самого противника. Сработало и в этот раз, не уникумом оказался Иосиф Викторович. Он отшатнулся, но так как был ограничен рукой Брехта, то только потерял равновесие. Иван Яковлевич зашагнул левой ногой начальнику за спину и проделал классическую заднюю подножку, но очень медленно, чтобы противник успел переступить. Понятно, раз равновесие потерял, то и переступил, и тогда Брехт развернулся и провёл бросок через бедро с максимальной амплитудой. Терлецкий летел, красиво дрыгая в воздухе галифе чёрными. Врубился в стул и, сломав его, выпал, наконец, в осадок, то есть, на пол.

Брехт отшвырнул ногой обломок стула и встал коленом на грудь, как рыба, глотающего воздух, начальника станции.

– Слушай сюда, алкоголик! Надоело мне это! Я, наверное, отправлю телеграмму сегодня моему другу Кузнецову, что ты пьёшь на работе. Чем закончится, знаешь, а ещё я попрошу прислать сюда человечка с ОГПУ, что-то мне подозрительно домик этого водочного магната наши шпалы напоминает. А ну встать! – и убрал колено.

Не встал, даже не попытался. Впал в истерику и, лёжа на остатках стула, стал ныть, как пятилетний ребёнок и сопли со слезами по толстой рожице размазывать. Ох уж эти коммунисты с дореволюционным стажем. Там на митинги бегали, чтобы не работать и тут честно трудиться не хотят. Как вот с ними коммунизм строить?

– Встать, сказал, – уже более спокойно приказал Брехт. По званиям они с начальником были равны у обоих в петлицах с малиновым кантом по четыре шестиугольничка малиновых. В специфике железных дорог Терлецкий тоже был не самым большим докой. Он в Сормово был железнодорожным рабочим, паровозы ремонтировал в депо. Ну, а потом стал большевиком и попёрло человеку, вон, до начальника крупной станции дослужился. Одно «но», дальше не продвинется. Начальство и сюда-то сослало с глаз подальше. Все знали, что конченый алкоголик и дурак к тому же.

Этот «товарищ», с позволения сказать, заворочался, кончил выть и стал пытаться перевернуться и встать на колени.

– Встать! – снова прикрикнул Иван Яковлевич.

Подействовало. Резвее дело пошло, Терлецкий перевернулся, встал на колени, а потом и принял позу хомо эректуса, – В общем, так, Иосиф Викторович, ещё раз увижу пьяным или запах почувствую, вызову милиционера, пусть он посмотрит на домик этого китайца самогонщика внимательно. Стоять сказал! – опять на карачки попытался хомо спуститься. Тяжело оно бремя – человеком быть, давит вон на плечи, вечно норовит слабые индивидуумы поставить в позу «зю», пресмыкаться. Может, часть народу, и правда от рептилий произошла? Рептилоиды, мать их!

– Я… – начал чего-то блеять.

– Вы получили разрешение покинуть станцию у китайцев?

– Да … Я …

– Людей отправили? – дёрнул опять за отворот кителя, не дал превратиться в рептилоида.

– Да … отправил …хнык, хнык.

– Сейчас идите домой, и приведите себя в порядок. И чтобы через час вон на том стуле … Ну, и табуретку из дома прихватите. И чтобы ни капли. Ясно?

А в ответ тишина. Развернулся, качаясь, Терлецкий и, пошатываясь, ушёл.

Перегнул палку. Товарищ пришёл домой и повесился. Хорошо его китайские слуги были дома и услышали шум и хрипы. Сняли. Бросились за Брехтом. Тот нашёл эскулапа русского – буддиста Егоркина и корейца нерусского Пака. Сказали, будет жить, но долго хрипеть будет, чего-то там, в горле повредил и вообще, его в больницу в Читу отправить надо. Так и сделали, положили на первый же паровоз, что тащил груз из Владивостока в Хабаровск. Чего-то американское, запчасти для очередного завода. Идут и идут поезда с этими американскими грузами, почти нескончаемым потоком. Сколько же Сталин у них заводов закупил?

Событие тридцать первое

Почему борьба с коррупцией в Китае идёт успешнее, чем в России?

Потому, что в России на борьбу с коррупцией выделяют деньги, а в Китае патроны.

Думали всё украдено до нас, а оказалось – ещё воровать и воровать!

Продолжение истории с повесившимся начальником станции получилось интересным. Позвонил из Харбина помощник начальника службы путей товарищ Айрапетянц Григорий Герасимович и сообщил, что подписан приказ о назначении товарища Брехта Йогана Яковлевича начальником станции Маньчжурия, а помощника ему скоро из Читы пришлют.

Так-то и ничего страшного, но пугала одна мыслишка. Где-то давно уже, искал в интернете Брехт следы родственников и наткнулся на информацию, что в 1937 – 38 годах всё руководство КВЖД было расстреляно, а с ними и десятки тысяч простых людей, что польстились на обещания руководства СССР и перебрались из Маньчжоу-го на Родину. Потом остатки переселят в 1945 – 47 годах и тоже расстреляют или в лагеря надолго законопатят. Такая она любовь и благодарность Родины.

И вот теперь он тоже руководство этой самой КВЖД, а значит через пять лет и его шлёпнут, как троцкиста и японского шпиона. И если простой рабочий Штелле вывернулся, попав под малюсенькую передышку в череде репрессий собственного народа, то большой начальник точно не вывернется.

Переехал Иван Яковлевич в большущий дом начальника станции. Просто домина. С тремя аж печами и шестью комнатами. Мебель казённая, так что собрал два тюка шмоток бывшего начальника и с попутным поездом отправил. Из своего и переносить нечего толком. Детские вещи раздал родственникам, вещи жены им же. Да, так тряпки. Сильно-то прибарахлиться не успели. Ещё только подъёмные и аванс получили, вот через неделю, первый раз настоящую зарплату дадут. Зато паёк продовольственный уже три раза получали. С этим тут строго и паёк, ну, очень не плохой, особенно для семейных. Мука, крупы разные, масло в бутылках. Если учесть, что во всей остальной стране, особенно по южным регионам, уже десятками тысяч от голода умирают, то, получается, очень неплохо устроились.

Дом начальника станции стоит аж на проспекте. Ни хухры-мухры. – ПРОСПЕКТ. Проспект Крутицкого. Ещё несколько каменных домов чуть поменьше рядом. И пару бараков. А в китайской части деревни глинобитные или саманные домики налепились без всякого порядка и улиц. Хрен выберешься, если заблудишься. Между этими двумя мирами стоит японская казарма, два японских же домика для офицеров и администрация китайская, которую теперь Брехту нужно каждый день посещать, чтобы получить разрешение на выход со станции для ремонта путей.

Зачем, блин, каждый день. Нельзя хоть на неделю давать. Нет. Сидишь, как дурак и ждёшь когда тебя этот микро мандарин примет. Важный. Толстый, вечно улыбающийся. И всё время что-то выпрашивающий. Брехт позвонил Кузнецову и завуалированно спросил, а чего делать. Этот гад всё время взятки вымогает. Вчера вон не пустил бригаду шпалы менять на одном участке. Ничего, конечно страшного не произошло. Ремонт плановый, ну, а вдруг, что экстренное, ухнет поезд под откос.

– Есть ведь небольшой фонд, от Терлецкого Иосифа Викторовича должен был остаться, – там помолчали, – Хорошо, Иван Яковлевич, вам передадим деньги с ближайшим пассажирским поездом. Пока с кассиром вашим поговорите, возьмите под расписку из кассы.

Кассир Иванов Сидор Петрович тонкие губки поджал и пять рублей новой метле и просто молокососу выдал, кхекая. Товарищ, как потом узнал Брехт, здесь кассирствует ещё с царских времён. Ценный кадр – считать умеет. Сначала не поверил. И напрасно, рассказали старые кадры, он этот индивид без счёт обходится, любые цифры в голове перемножает. Устроил ему Брехт экзамен. Твою ж мать. Как это люди делают. Ни разу и ни в одном действии кассир не ошибся, хоть дели, хоть складывай. Иван Яковлевич проникся и выдал уникуму премию, ну, как товарищ Карнеги учил. Марки? Ну, нет. Договорился с Паком и подогнал «сидорову кассиру» литровый горшочек мёда. Свеженького золотистого и ароматного. Следующие пятёрки и десятки на взятки мандаринчику старейший работник станции Маньчжурия выдавал уже без кхеканья, и даже совет один ценный дал. Деньги плохая взятка. Лучше мануфактурой или совсем хорошо продуктами.

– И где их взять? – сам вон в английских галифе всё ещё шастает, даже форму положенную не выдали. Только фуражку и разбитые сапоги б/у. А, ну, шинель ещё. Летом в такую жару самое необходимое.

– Вы, товарищ начальник станции обращайтесь к старым работникам, подскажем, – изобразил эдакую задравшую нос сфинксу, – тут на окраине китайского посёлка по понедельникам базар. Вот через три дня будет. Русские деньги берут охотно, а если золотишко есть, то хоть пулемёт продадут.

– Нет, ребята пулемёта я вам не дам…

– Что простите? – вывернул тонкую шею кассир Иванов.

– Навеяло. Не берите в голову Сидор Петрович. Спасибо за информацию. Если чего от меня понадобится, то прямо ногой дверь открывайте.

– Ногой? – ещё сильней шею вывернул. Отломится ещё.

– Опять навеяло. Чудю. До свидания. Пошёл взятку давать, ещё ведь тридцать шпал менять сегодня.

Событие тридцать четвёртое

Чукча умер и завещал двум сыновьям похоронить его в океане.

– Оба сына утонули, копая могилу.

– Большую часть времени люди проводят в могилах.

Васька ночью не спал. Уснёшь тут, если утром расстреляют. Глупо как всё получилось. Он и так переигрывал своё появление в Маньчжурии и эдак. Выходило, что просто дико не повезло. Скорее всего, просто японский патруль позарился на его деньги и куски шёлка в сидоре. Не большие, ведь, цветные, правда. Белый-то шёлк не очень дорог, а вот как у него, в красный и голубой цвет покрашенный, гораздо дороже. Жёнам, небось, решили солдаты японские подарки сделать. Так вот из-за чьей-то жадности и собственной неосторожности придётся теперь погибнуть.

Васька был с юга Китая, и родители были буддистами. Сам же Веймин Сюнь и не знал, верит ли он в богов: христианского, Будду или Конфуция. Нет, скорее. Его воспитатель Блюхер не верил, и всё время высмеивал окружающих, если те бога Христа упоминали. Васька впитал всё это и на людях тоже старался бравировать своим безбожием, но где-то в глубине его детской души теплилась вера в Будду и перерождение после смерти. Он был хорошим человеком, не причинял ни кому страданий и не отнял ни одной жизни, он усердно учился. Может, Будда смилостивится, и он возродится мальчиком в богатой семье, и снова будет ходить в школу.

– Выходим, – заскрипели несмазанные петли на решётке, которая заменяла дверь в их камеру.

Проститься с жизнью на рассвете этого солнечного дня предстояло не одному Веймин Сюню. В камере было одиннадцать человек и девятерых из них вывели во двор тюрьмы, вернее, часть двора комендатуры, отгороженной забором из нестроганых досок. Забор был низкий совсем и щелястый, и видно было, что на той половине двора строятся солдаты. Отделение? Десять человек и два офицера. Все одеты в новую форму, сшитую по образцу японской, да в Японии, наверное, и сшитую. Вооружены винтовками Арисака. У офицеров сабли длиннющие, с метр, не меньше, по земле за хозяином волочатся. И солдаты, и офицеры в фуражках со своей интересной звездой. Каждый лучик покрашен в свой цвет. Белый, синий, чёрный, красный и жёлтый. Это цвета флага новой страны – Маньчжоу-го. Сам флаг жёлтый, а сверху вставка из перевёрнутого российского триколора с добавлением чёрной полоски.

Офицеры покричали на солдат и те подравнялись, потом отцепили с пояса штыки в виде кортика и примкнули их к винтовкам. Главный офицер в очах ещё раз прошёлся перед строем и повёл солдат за собой через узкую калитку в щелястом заборе на их половину. Солдаты штыками согнали разбрёдшихся смертников в плотную группу и вывели на улицу через ворота, что распахнул второй офицер. На улице их ещё двое солдат ожидало с пулемётами ручными. По характерной особенности – магазину, торчащему сверху, Васька узнал пулемёт – ручной пулемёт Мадсена, датчане делают. Хороший пулемёт. Лёгкий и стрелять удобно. Блюхер сам умел и Ваську обучил.

Из пулемётов их, значит, расстреливать будут. Хотя, какая разница, от чего помирать. Жаль, пожить не пришлось. Глупо-то как!

Перед воротами стояла телега, но которую были набросаны мотыги и лопаты. Все новенькие, блестящие в лучах солнца, как впрочем, и штыки-кортики, что их время от времени принуждали быстрее выметаться со двора и строиться в колонну по три. Офицеры запрыгнули на телегу и процессия тронулась. Двинулись они на запад. Уже прилично поднявшееся солнце припекало затылок. Васька шёл в последней тройке. Рядом с ним еле перебирал ноги стрик с явно сломанной рукой. Солдаты подталкивали старика штыками, и он пытался идти в ногу со всеми, но порыва этого надолго не хватало, старик опять начинал запинаться и отставать. Солдаты ткнули его в очередной раз штыком и, завопив, бедняга свалился в пыль дороги, причём, упал на сломанную руку и завопил ещё громче.

Офицер приказал остановить повозку и попинал немного орущего. Потом глянул на часы и приказал солдатам забросить его на телегу. Спешил. Да уже почти и пришли. Остановились на небольшой полянке в центе крохотной рощицы из берёз и сосен. Опушка полянки заросла молодой порослью берёз и в её тени и остановилась телега с офицерами. Они переместились под эти молодые берёзки, а солдаты сбросили старика с телеги и оттащили подальше, остальным же выдали лопаты и мотыги и заставили копать яму. Один здоровый китаец попытался замахнуться мотыгой на солдата. Понял видно, что конец близок, но солдат оказался проворней. Он отбил штыком мотыгу и вторым движением воткнул кинжал штыка в ногу здоровяка. Потом набежали ещё солдаты и долго пинали упавшего нарушителя порядка. Достались удары прикладами винтовок и остальным.

Копали молча. Хватало стонов, что издавали старик и раненый здоровяк. Тяжело рыть собственную могилу. Особенно в этой песчаной почве. Стенки ямы всё время осыпались, и могила больше в ширину росла, чем в глубину. Видно, надоело всё это офицеру очкастому. Он приказал заканчивать. Солдаты отобрали у смертников мотыги с лопатами и отнесли их на телегу. Назад же за руки и за ноги принесли старика и раненого, да и забросили их на дно неглубокой ямы. А потом закололи штыками. Остальных семь человек построили на краю ямы и заставили раздеваться. А потом голых заставили и уже двоих убитых раздеть. Потом снова построили на краю могилы.

На Ваську такая апатия напала. Он как бы отключился от всего. Словно, не с ним это всё происходит, а с кем-то посторонним, а он вон сидит под молодой берёзкой и с интересом за всем этим наблюдает. Построили солдаты их и побежали к телеге, где выстроились напротив короткой цепочкой.

Очкастый офицер изволил приподняться с травы и прокричал, пристроившись сбоку шеренги.

– Направо! Целься! Приготовится! Пли!

Событие тридцать шестое

– Командир, ваше приказание выполнено!

– Но я ничего не приказывал.

– Так я ничего и не делал…

На лице спекалась кровь. Начинала стягивать кожу. Твою же мать китайскую! Ещё СПИД какой не хватало подцепить, в этом времени Пенициллина и то нет, не говоря о серьёзных антибиотиках. И изобрести его Иван Яковлевич не сможет. Разве что чуть подсказать микробиологам про плесень, кажется, на дыне. Хотя поздно уже. Флеминг лет пять назад уже эту хрень открыл и во всех журналах напечатал. А производство? Перед самой войной в Англии, кажется, получится. Сможет Брехт нашим помочь? Экстракт эфира и чего-то там с уксусом связанное. Нда, не на того учились вы Иван Яковлевич.

– Жив? Не ранен? – Бич ощупал Брехта.

– Надо спиртом умыться, кх, кх, а то заражусь СПИДом, этот гад на меня кашлял. Кх, кх.

– Спиртом? Спидом? Что это? – Пак снова дёрнул Брехта за руку помогая встать на ноги.

– СПИД? – ёкарный бабай, ещё не вывели америкосы эту гадость, ну, или не кувыркался ещё негр с обезьяной, – Ну, туберкулёз, сифилис, мало ли чем этот урод мог болеть, – попытался выкрутиться Иван Яковлевич.

– А спид что за болезнь? – прицепился кореец. Точно, он же травник, врач.

– Американцы в Африке нашли, ещё хуже туберкулёза, не лечится.

– Не слышал. А умыться можно. У офицера фляжку видел.

Они подошли к валяющемуся около телеги офицеру. Тот был жив. Тяжело дышал и из дырки в груди пузырились пузыри кровавые. Пак отцепил от пояса раненого сначала фляжку и протянул Брехту, а потом кортик или штык и сунул недобитку в глаз. От этого зрелища конфликт выпитого утром чая и желудка разгорелся вновь и желудок на этот раз оказался сильнее, он выплеснул из себя чай и другую разную желчь на травку.

– Чэнг-чанг! – ругнулся Бич и пошёл к могиле. Иван Яковлевич пару десятков слов по-корейски выучил. Это в том числе. Переводится, если на русские идиомы переводить, то «Чёрт побери». А интересно, есть Чёрт в Корее и как его малюют?

От этих мыслей полегчало. Во фляжке оказалась китайская водка. Пить не стоит, а вот умыться и во рту прополоскать вполне сгодится. Только начал умываться Брехт, как со стороны ямы-могилы послышались голоса. Попаданец плеснул ещё пригоршню байцзю на физиономию и поспешил к корейцу.

Из ямы вылезли два человека, оба с колотыми ранами. У одного распорота правая рука на предплечье, а второму досталось больше, у него пропорот живот и бедняга стягивал окровавленными ладонями эту рану. Ну, если это и есть русский разведчик, то они опоздали. Кто ему тут будет кишки зашивать?

– Кто русский? – спросил Пак на языке родных берёз.

Оба раненых что-то заговорили на китайском. Потом, тот, что был ранен в руку, показал здоровой рукой на яму.

– Shuí? – о, это Иван Яковлевич тоже успел выучить. «Кто?» По-китайски.

– Этот? – Дже? – Бич ткнул в молодого паренька лежащего сверху. Весь в крови.

– Бу яо! (Не надо!) – завопили оба, но поздно. Пак вытащил из-за пояса ТТ и выстрелил обоим в голову.

– Ты чего… – начал Брехт, но его снова вывернуло.

– Они нас видели и видели, что мы сделали. Думаешь, они нам ноги целовать будут. Нет. Они сразу бросятся к японцам за наградой и продадут нас за десять йен. Кончай ерундой заниматься, Иван! Давай, помоги мне достать этого русского, может, ещё жив.

Прополоскав в очередной раз вонючей байцзой рот, и почти примирившись с этой сивухой, Брехт последовал за Бичом в яму. При этом он, споткнувшись, наступил на голую ногу одного из лежащих на дне и тот застонал. Все эти зомби живы, что ли? Пак тут же эту недоработку китайцев исправил, всадив в голову раненого пулю из ТТ. Брехт дёрнулся, но желудок, тоже дёрнувшись, не стал ничего изрыгать. Самому, видно, надо. Пак ухватил паренька китайца под мышки, Иван Яковлевич взялся за ноги, но таким образом выбраться из могилы не получилось. Глубоко. Около метра выкопали. Положили на свежий песок и сами вылезли. Потом уже волоком перетащили через выброшенный из могилы холмик песка и бросили разведчика-шпиона на травку. Все приговорённые были абсолютно голые, и этот не отличался в лучшую сторону. Пак ощупал тело там, где была уже запёкшаяся кровь, и непонятно хмыкнул. «Хмык» – это хорошо или плохо?

Потом Бич паренька перевернул. Спина была в прилипшем песке, но крови на ней не было. Только на правом боку чуть, но Брехт видел, что раны там нет, чужая, очевидно.

– Вот что! Его по голове стукнули прикладом, но черепушка цела. Просто без сознания. Давай, его бери за ноги, на телегу отнесём.

Так и сделали. Лёгкий совсем – килограмм пятьдесят. Худой и маленький. Метра полтора. Ну, да все китайцы в основном такого роста. Со своими метр семьдесят пять Брехт был почти на голову выше местных.

– Слушай, Иван, – Пак прикрыл тельце какой-то валявшейся в телеге тряпкой, – нужно собрать оружие и сюда на телегу перенести. Твоя доля работы.

Сказал и пошёл к могиле. Брехт подождал, чтобы посмотреть, а какую долю себе кореец отмерил. Бич стал стаскивать в яму тех голых китайцев, что успели из неё повылазить. Да, собирать оружие чуть приятней. Мародёрство уже в привычку стало входить. Не, не мародёрство. Мародёрство – это когда посторонние трупы обираешь, а тут собственноручно изготовленные, то есть, сбор трофеев. Разные разности.

После пяти минут таскания получилась на телеге рядом с китайским русским целая гора оружия. Десять винтовок Арисака, два пулемёта, две сабли. Девять штыков-кортиков в ножнах, один ТТ и один маленький пистолетик, что был у очкастого офицера. Прочитал написку на нём. Dryese M1907. Нет, не слышал. Немецкий, должно быть. Весил кургузый пистолетик грамм шестьсот – семьсот и немного напоминал Макарова, только более компактный, что ли бы. Иван Яковлевич вынул обойму. Семь патронов, толщиной как калашниковские, но крохотулички совсем. Таким, чтобы убить, наверное, в упор и в глаз стрелять надо. Пукалка. Пистолетик был в кобуре, и в ней же один запасной магазин обнаружился.

Заметив, бросившего работать Брехта, подскочил весь в крови по локоть Пак. Глянул на пистолетик.

– Дрейзе – немецкий пистолет. Конструктор – Луис Шмайссер. Вооружали полицейских в Германии, – вот, интересно, а откуда это лекарь знает. И вообще, есть хоть что-то, чего товарищ Бич не знает? – Так, некогда глазеть! Раздевай солдат, а я их в яму буду перетаскивать.

– Кх. Кх.

– Надо.

Ну, да как там: «Надо, Федя, надо». Пришлось заняться. Начал с офицера, который пистолет одолжил. У этого пуля в груди и в голове. Точно, тогда ведь вместе по нему бахнули. С сапогами пришлось помучиться. Ни как не хотели сниматься. Фу. Он ноги вообще мыл. Чуть опять не вывернуло.

Пак подключился, и пошло быстрее. Минут за пятнадцать раздели всех до «в чем мать родила» и потом ещё минут пятнадцать переносили в могилу. До краёв полная получилась. Даже с горкой небольшой. Бич сбегал до телеги и принёс две лопаты. Еле живой от усталости Иван Яковлевич в очередной раз подивился корейцу. Блин, откуда столько силы и выносливости в тощем бородаче косматом.

Закидали, и Иван Яковлевич просто свалился рядом с холмиком.

– Зачем закапывали? – поинтересовался у чего-то опять носившего к телеге корейца.

– Будут расстрельную команду искать. Не сразу. Офицеры-то с ними. Но к вечеру хватятся. Придут сюда, а тут, как и положено, могила. Сразу разрывать не станут. Начнут дальше искать живых. Ещё время пройдёт. Думаю, раньше следующего обеда не додумаются могилу раскопать. А то и ещё день будут думу думать. Так, что у нас времени впереди полно будет. Замаскировать своё участие в этой операции.

– Разумно, – пришлось Брехту согласиться с Паком.

Полежали пару минут молча рядом. Видно, и корейского Сивку горки укатали.

– Иван, ты добраться до дому один сможешь? – спросил, как о чём-то само собой разумеющемся Пак.

Дорогу запомнил. Сейчас уже день, народу в огородах полно, да и на железке может патруль или японский или китайский встретиться.

– Попробую.

– Не надо пробовать, надо пробраться. Придёшь, выпей водки стакан и одежду облей и иди, получай разрешение на работы, как будто всю ночь пьянствовал. Твой предшественник часто напивался, подумают, что и ты такой. Будем надеяться, что подумают.

– А ты?

– А я поеду окольной дорогой в Чжалайнор. Туда двадцать километров, да ещё круг давать, так что к ночи выйду. Там пристрою лошадей и трофеи и поездом вернусь завтра к обеду. Не думай обо мне, о себе думай. Как придёшь, сразу всю одежду Куй отдай, пусть она тщательно застирает. Вдруг кровь, где будет. Хотя, почему вдруг, вон рукав кителя в крови. Осторожно иди. Всё иди уже! – и Пак резко поднялся с травы.

Событие тридцать восьмое

По улице идут два представителя ночного патруля. Вдруг мимо них пробегает мужик. Один из патрульных вскидывает автомат и короткой очередью снимает мужика. Второй говорит:

– Ты что! Ещё 5 минут до комендантского часа!

– Я его знаю, он далеко живёт – все равно бы за 5 минут не добежал.

Чего там, в стриженых черепушках солдат? Как заглянуть? Судя по радостным улыбам, мысли у них может быть только две. Первая пришла в гипоталамус и не задержалась там. Мысль – отвести пойманного явно без документов русского большого начальника к своему тоже большому пребольшому командиру и заслужить какое никакое поощрение. Чем может поощрить? Завтра не в морду заедет, за опоздание на построение, а только в ухо. Чем ещё, да, может ведь и в увольнительную в деревню завтра отпустить. Базар ведь. Там можно даже купить себе порцию жареной саранчи и похрустеть. Объедение. Вторая мысль первую явно вытеснила, так как рожицы круглые по мере приближения к ним товарища Брехта совсем уж расплылись. Прямо хоть карикатуру рисуй. Мысль читалась крупными буквами на всех трёх лбах. Причём у сержанта она прямо горела на лбу адскими светящимися письменами.

Так бы и отдал рублей десять-двадцать Брехт. Два «но». Обыщут сто процентов. А чего у нас в кармане лежит? В кармане лежит пистолетик немецкий. Вещь редкая и эти улыбчивые точно знают, что такой есть у одного из их офицеров. Даже если сегодня просто отберут, то ведь будет и завтра, и там всё вскроется. Офицер исчез, а пистолет у русского начальника, который тайком гулял за территорией деревни. Всё, котёнок спёкся. Шарик сдох. Второе «но» ничем не лучше. В кармане кителя всё ещё лежало колечко, которое хотел подарить Куй. С зелёным редким гранатом. В тот день как-то не срослось, а вот теперь оно точно станет ему билетом на тот свет. Мало ли, пойдёт русский потом к их начальству и скажет, что у него отобрал патруль кольцо стоимостью в несколько десятков тысяч рублей. Да за такие деньги эти солдатики могут купить себе каждый по несколько деревень. Нет. Однозначно пристрелят и прикопают. А то и просто прикопают.

Всё это Иван Яковлевич в головке своей бедовой, мгновенно освободившейся от водочных паров, скумекал. Значит, либо он их, либо они его. Расстояние сокращалось. Вот десять шагов, вот пять.

– Лубли! – рожица сержанта перестала улыбаться и сосредоточилась. Там в подкорке готовились формулы для подсчёты денежных знаков, – Докумета.

– Есть! Есть лубли, – закивал Брехт и полез в карман. Плохо всё. Пистолетик в кобуре, она хоть и не застёгнута, не предусмотрена в ней эта опция, просто клапаном сверху прикрыта. Но ведь нужно откинуть, вытащить, снять с предохранителя. Уйма времени. Да, ещё у детища сумрачного германского гения страшно тугой спуск.

Повезло немного. Сержант, услышав про рубли, которые «лубли», передал винтовку ближайшему к себе солдату, и тем самым одним движением обезоружил и себя, и солдата. Стрелять, имея в каждой руке по Арисаке, затруднительно. Какое там правило поединка с несколькими противниками? Читал ведь книги. Нужно постараться построить их в одну линию. Да, легче легкого, китайцы и сами почти выстроились. Сержант сделал шаг вперёд и закрыл собой одного из солдат. Брехту оставалось только шагнуть вправо и всё, вот они в одну шеренгу почти идеально стоят. Теперь с улыбкой достать пистолетик. Блин, кобура от слишком резкого движения сначала открылась, а потом снова закрылась. Умильное выражение китайского лица начинает меняться на непонимающее, а когда Ивану Яковлевичу всё же удаётся извлечь пистолет, то сменилась совсем уже улыбающаяся рожица на встревоженную. Понимания, что его сейчас убьют, нет ещё у сержанта. Такого просто не может быть, не будет русский начальник стрелять в патруль, да ещё один против троих.

Дрожащими пальцами Брехт опустил предохранитель и, обхватив Dryese двумя руками, обоими указательными пальцами нажал на спусковой крючок. Бах. Ох, блин, громко-то как. Бах. Вторая пуля летит, в так и не выпустившего обе винтовки, солдата. Тот начинает заваливаться назад. Хресь. Это третий успел вскинуть винтовку с примкнутым штыком – кинжалом и ударить этим штыком в грудь Брехта. Если бы выстрелил, то тут бы попаданцу и конец пришёл, но китаец видимо был учеником самого Суворова. Он точно знал, что «пуля дура, а штык молодец». Увидев движение, Брехт отстранился и штык, пропоров рукав, ничего, во что упереться можно, не нашёл, а потому провалился вперёд. При этом физиономия солдата оказалась на уровне колена Брехта. Инстинктивно это колено и впечаталось в переносицу. Солдат выпустил винтовку и схватился руками за нос, явно сломанный, вон как кровь хлестанула через пальцы. Брехт же упал на колени и протянул руку за выпавшим маленьким пистолетиком, но солдат стал заваливаться и накрыл собой игрушечку убийственную.

Иван Яковлевич попытался оттолкнуть солдата, но только чуть сдвинул его. Да, блин, что не везёт-то так. И тут ему под руку попалась винтовка сержанта. Она была без примкнутого штыка. Схватил, передёрнул затвор, при этом патрон вылетел, то есть, заряжена была, и можно было просто выстрелить. Бах. Пуля вошла китайцу в тело в районе ключицы, и он завалился на бок. Бах. Ну, теперь в грудь. Всё. Кончились враги.

Иван Яковлевич рухнул рядом с мёртвыми. Не простой сегодня денёк получился. И тут мысль прямо подбросила его. Блин блинский, твою ж налево, да он ведь всего в пятистах метрах от железнодорожной станции палил. Сейчас сюда народ набежит. Услышали ведь выстрелы. Что делать-то?

Событие сорок первое

Мама даёт за завтраком Вовочке серебряную ложечку:

– Вот, Вовочка, будешь её в чай опускать. Серебро микробов убивает.

– Так что ж, я чай теперь с дохлыми микробами должен пить?

В калитку ломился Иван Фёдорович Долгунов – пожилой, благообразный, худой как щепка интеллигент, с чеховской бородкой и пенсне. Кроме того что писателя, почившего изображал, ещё Иван Фёдорович служил на станции на узле связи. Работал телеграфистом. Вымирающая профессия, везде перешли уже на телефоны, но вот на этой железной дороге точно ещё осталось эта связь, и служила, скорее, не запасной для телефона, а основной для секретов. Существовал дебильный шифр и для телефонных разговоров с Харбином, но был скорее глупым, чем секретным. Как-то говорил по нему с Кузнецовым Иван Яковлевич, потом перечитал, что ему науказивил босс и понял, что любой грамотный человек этот бред вполне может превратить в информационный текст.

И совсем другое дело телеграф, Энигмы, конечно, нет, но и так зашифрованный текст без знания ключа и серьёзной работы целого отдела шифровальщиков не перевести на русский. А так как особых секретов у умирающей железной дороги не было, то и не стали бы китайцы с японцами заморачиваться расшифровкой. Да, ещё и меняется шифр каждую неделю.

– Иван Яковлевич, беда! Солдаты японские и китайские на станцию вломились! Ищут чего-то. Я китайский чуть знаю, из разговоров понял, что какие-то трупы ходячие появились.

– Трупы? – быстро же нашли.

– Цзянши. Это такие прыгающие мертвецы, которые питаются энергией жизни. Душу из человека вытягивают. Пойдёмте, товарищ Брехт, японский офицер вас требует.

Про цзянши Пак вскользь упомянул несколько дней назад, теперь, когда Брехт попытался в суеверие китайцев дополнительную легенду вложить, стало интересно поподробнее узнать.

– Иван Фёдорович, а что такое цзянши? – Почему-то представлял их себе, как графа Дракулу, Брехт. Стоп. А написал ли свою книгу уже Брэм Стокер? Тьфу. Конечно, написал. Она ещё до революции написана.

– Не к ночи будь помянуты. Я как-то брошюрку атеистическую читал. Сейчас уже дословно не помню, но связано это с обычаем хоронить у китайцев. Там такая история. По самой легенде так звучит. Бедно ведь простые люди в Китае живут. Вот, родичи умершего далеко от дома человека, по бедности, не могут позволить себе транспортное средство, чтобы перевезти покойника домой для похорон, поэтому они нанимали даосского священника, чтобы он провёл обряд по его оживлению и научил его, как «допрыгать» обратно домой. Священники перевозили покойников только ночью и звенели в колокольчики, чтобы уведомить всех в округе о своём присутствии, потому что увидеть цзянши для живого человека считалось плохим предзнаменованием. После смерти у китайцев тела умерших обязательно нужно отвезти в родной город, потому что считается, что если они будут похоронены в незнакомом месте, то их души будут тосковать по дому и стремиться туда.

На самом деле в брошюре написано, что переносили тела нанятые носильщики. Они ставили окоченевших покойников вертикально в одну цепь и связывали с длинными бамбуковыми шестами по сторонам. Потом шесты брали и клали себе на плечи два человека, один спереди, а другой сзади, и шли, неся на своих плечах концы шестов. Когда бамбуковые шесты изгибались вверх и вниз, издалека это выглядело так, словно тела подпрыгивают по дороге. На рисунках китайцы изображают цзянши с приклеенным ко лбу и свисающим перед лицом бумажным амулетом с опечатывающим заклятием. И руки с когтями вытянуты вперёд. Жуть, одним словом.

Под разговоры и дошли. Всё помещение железнодорожной станции внутри занято японскими солдатами, а китайцы, хоть и в меньшем количестве, не больше десятка, стоят с винтовками с примкнутыми штыками на улице. Брехта обыскал китайский офицер на входе и, схватив за локоть, повёл внутрь. Там в его кабинете находилось несколько японцев, и всё было вверх дном перевёрнуто. Чего искали? Оружие? Вампиров?

– Где быть? – пролаял капитан японский, судя по погонам. Три звезды с двумя просветами. Пришлось заучивать и китайские и японские знаки различия у военных. Пролаял капитан другое, но ещё и переводчик у него имелся, причём, тоже офицер, одна звезда на двух просветах. Второй лейтенант. По цвету шеврона – оранжевому, относится к инженерным войскам. Он и пролаял перевод.

– Сегодня девять дней, как семью похоронил. Помянул, ик, обычай такой, – хорошо, что не поел и запах вокруг по-прежнему источался. Выпил-то ерунду, да ещё и давненько, поел бы, так и запах пропал. Жаль, что успел вымыться, ну, хотя, кровь где могла остаться.

Офицер главный выслушал перевод офицерика не главного и придвинул физиономию. Ну, Брехт на него и дохнул демонстративно. За что чуть в рожу не получил. Уже замахнулся даже капитан, но в последнюю минуту дисциплина внутри напомнила, что перед ним высокопоставленный довольно чиновник и, как бы, не выше по званию.

– Где люди, рабочие? – по очереди пролаяли.

Объяснил им Иван Яковлевич, что занимаются рабочие ремонтом дороги в трёх километрах от станции в сторону Читы.

– А с другая сторон? (Sonoippou de)? – Так полиглотом можно стать.

– Нет «Sonoippou». Только в сторону Забайкальской.

– Орузьё ест? – Сразу и не понял. Чего надо.

– Оружие. Нет. А есть, дома винтовка Мосина! – и качнуться, и дохнуть.

– Неси. Нет. Мы неси. Где? – ещё и друг на друга нагавкали.

– Дом на проспекте Критицкого. Там слуги китайцы покажут, – капитан совсем громко проорал, высунулась в дверь фигура солдата. На него поорал.

– Может, чай поставить. Есть жасминовый с Тайваня, – решил Брехт японских милитаристов задобрить.

– Ocha ha kami ni kuru! – даже улыбнулся капитан. И без переводчика ясно, что Ша (чай) будут.

Разжёг Брехт примус на столе, его перевернуть не решились. Керосин всё же. Вода быстро закипела. Реактивная вещь. Сильнее подкачать, так и первая ступень космической ракеты получится. Дальше всё по уму Иван Яковлевич сделал. Ополоснул чайничек кипятком. Завалил туда листьев и полотенцем прикрыл. Через несколько минут, деревянной палочкой побултыхал. Ополоснул пиалку кипятком и налил туда ароматного напитка. Прямо шибало в нос жасмином.

Только допили капитал со вторым лейтенантом чай, как принесли мосинку. Капитан понюхал, потом покачал головой и ткнул пальцем в ржавое пятно на стволе. Смешно. Видно китаянка, что в доме порядок поддерживала, протирала от пыли влажной тряпкой висевшую на стене винтовку. Удачно получилось. Нужно будет ей премию выписать.

Капитан ещё раз винтовку понюхал и передал назад солдату. Порычал.

– Изымаем, – перевёл лейтёха.

Тут как раз шум на дворе поднялся. Все вышли. Оказалось, пригнали рабочих китайские солдаты. Капитан с ними разговаривать не стал. Спросил своего. Полаяли – погавкали друг на друга и стали собираться.

– Два дня из деревни не выходить! – обрадовал переводчик, и японцы с китайцами ушли.

– Терентий! – опомнился Брехт, – хоть разобрать путь не успели?

– Обижаете, Иван Яковлевич. Заменили даже шпалы. Уже домой собирались, – осуждающе покивал бригадир.

Вот что значит аккорд! А так бы целый день возились.

Событие сорок четвёртое

Раввин подзывает официанта:

– Подскажите, что это за блаженство такое я сейчас ел?

– Наш шеф-повар приготовил под гранатово-коньячным соусом и томил пять часов отборный кусочек свинины…

– Ой, а можно, я не спрашивал?

Разбудили китайского дракона. И японского заодно. А ещё Брехт убедился, что суеверие у китайцев – это что-то с чем-то. Деревня обезлюдила. Только все ходили, работали, торговали. И вдруг, как вымерло всё. Даже слуги у Ивана Яковлевича исчезли. Пришлось самому и завтрак готовить, и обед, и ужин. Как, оказывается, просто это всё в двадцать первом веке, открыл холодильник, взял колбаски, с помидорами и луком пожарил, а потом разбил в эту аппетитно пахнущую массу пару яиц. Десять минут и сытный, и вкусный завтрак готов.

Тут вам не там. С холодильниками вообще беда. Спустился в погреб во дворе. Только немного картошки, начинающей прорастать и такой же моркови в белых волосиках корней. Прихватил пару картофелин и две морковки. По дороге с грядки отщипнул немного укропа и лука зелёного. Пришёл в дом на кухню и тут всё обшарил. Лук репчатый есть, чеснок и какое-то растительное масло на донышке в большой зелёной бутылке. Ну и стоит мешочек сахара, что вчера купил. Хлеб кисло-липкий ещё целых полбулки. Ага, уже не липкий, уже гвозди можно забивать.

Ладно, приступил к готовке. Почистил картошку, морковь и чеснок с луком. Ведра для мусора не нашёл, полиэтиленового мусорного мешка тоже. Куда подевали? С собой унесли китаёзы?! Хотел просто пожарить картошки, но тут увидел стоящую в уголке на столе тёрку. Крупная. Хоть морковку корейскую делай. Взял её Иван Яковлевич, повертел в руках, и решил блюдо чуть усложнить. Натёр картофель и морковь на тёрке, ну, полоски не красивые получились, но для его кулинарного изыска пойдёт.

Включил газ, поставил гранитную сковороду на слабый огонь … Хрен. Он, блин, редьки не слаще. Хорошо, раньше дача имелась и там была обычная печь с кольцами заслонок. Вот, такая, в этом дому тоже присутствовала. Вообще дом был излишне утеплён, или как это ещё назвать. В центре дома имелась круглая голландка. Широченная. Чуть не два метра в диаметре. Сколько туда нужно дров или угля загружать. Паровоз, а не дом. Потом, на кухне была та самая кухонная плита, а в большой угловой комнате был ещё и камин. Ну, при царизме проклятом строили для немалых железнодорожных начальников. Вечно эти белогвардейцы чудили. Печь была пуста. Даже золы не было. И дров рядом. Пошёл на двор искать. Были и дрова, и уголь в отдельном каменном же сарайчике, что к дому прислонился. Принёс, разжёг, снял со стены сковороду. Большую чугунную. Чересчур большую, для того количества продуктов, что он для завтрака на одного человека приготовил. Размажется по донышку.

Оглядел Брехт огромный раритет без ручки и решил заодно и на обед порцайку сварганить. Потом разогреет просто. Снова сходил в погреб и принёс ещё пару картофелин и морковок. Как раз и дровишки разгорелись. Плеснул масло на нагревшуюся сковороду. Ого. Арахисовое. Какой изыск. Загрузил полоски картошки и моркошки, добавил мелко порезанного лучка и чесночка. Зашкворчало. Пять минут и получилась горка картофельных полосок на центре сковороды с прожилками моркови. А запах, чеснок разошёлся, смешался с ароматом арахисового масла. Лепота. Посыпал сверху мелко порезанным укропом и лучком зелёным. Ну, уважаемый товарищ Брехт, приступим. Слюни закапали. Сгрузил на тарелку из неокрашенной керамики. Взял, наплевав на этикет, вилку в правую руку и …

– Иван Яковлевич! – в дверь забарабанили.

Сволочи!

Событие сорок восьмое

«Ищу замужнюю и разочаровавшуюся женщину, которая хочет отомстить своему мужу и готова продать все его рыболовные снасти за полцены».

– Правда, что ты записываешь имена тех, кто тебе насолил, чтобы не забыть им отомстить?

– Глупости какие. А кто, говоришь, тебе это сказал?

«Месть – это блюдо, которое подают холодным». Мужик один в кино сказал. До этого сценарист написал. А до сценариста писатель. А до писателя? Украл ведь великий американско-итальянский писатель Марио Пьюзо у кого умного.

Интересно, а сколько должно времени пройти, чтобы «равиоли» эти остыли? Вот у Брехта месяц прошёл, а у Пака больше года. Васька двумя неделями отделался. Хотя, нет, Ваську считать не надо, ему хунхуз У Тин Лун сам лично ничего не сделал. Голодный тигр (jīè de lǎohǔ) и не знал ничего о существовании Веймин Сюня. Васька, кстати, тоже о Тигре не знал. Как раз и был послан, чтобы выведать всё о нём. Просто оказался не в том месте, не в то время, ну и соломинкой, что переломила хребет верблюда – жадность солдат в японском патруле: позарились на деньги и куски цветного шёлка.

Васька уже неделю тоже жил у Пака. Причём жил безвылазно. По Маньчжурии не ходил, стриженой своей китайской физиономией не светил. В Чжалайноре молодому китайчонку голову зажили. Есть ещё медики в отдельных китайских селениях. Чтобы зашить выбрили часть волос на затылке. Васька появился в Маньчжурии в шляпе конической, но когда Пак его осматривал, то недовольно стал головой вертеть.

– Нет, слишком это приметно. Нужно обрить его налысо и носить японскую солдатскую шапку. Сейчас многие в таких ходят, а в этих соломенных, здесь на севере, вообще нет ни кого.

Побрили и заперли в чуланчике, что примыкал к домику. Там у старых хозяев, у которых Пак пару лет назад купил домик, жили куры, но кореец заводить прожорливых тварей не стал, не те времена, с зерном совсем плохо, всё подорожало, да видно и не приспособлен был к сельскому хозяйству. Иван Яковлевич это заключил, глядя на руки Бича. Длинные тонкие пальцы, и практически нет заскорузлых крестьянских мозолей. Не занимается странный кореец физическим трудом. Ходит по лесочкам окрестным и по степию, и травки собирает. Разведчика корейского в нём Брехт видел, а не крестьянина, случайно на таком приличном расстоянии от Кореи оказавшегося. За эти две недели, что теперь уже на правах жениха дочери жил Брехт у Бича, он несколько интересных наблюдений сделал. На мысли наводили. Почти не покупали у Пака его снадобья. Нет, не совсем полное отсутствие покупателей, но очереди не стояло. Придут один два человека. Сунут маленькую серебряную монетку, а то и несколько медяков и весь навар. Бывает, позовут к какому лежачему. Вернётся от него травник, снимет с потолка в лекарственной комнате пучок другой и опять уйдёт. То есть, прокормиться этим собирательством и сушительством Пак не мог. Выходит, деньги на пропитание и довольно приличную одежду по местным меркам где-то в другом месте брал. Иван Яковлевич даже хотел было спросить у Куй несколько раз, но каждый раз воспитание побеждало. Интересоваться, откуда человек берёт деньги не комильфо. Захочет сам скажет. Сейчас вон они вчетвером живут на трофеи, мало ли, может, и до этого попадались корейцу не очень положительные персонажи, которых прямо нужно «обогреть и обобрать».

Готовились к выходу в поход неспешно. Кореец купил где-то упаковки английских галет, достал пару фляжек к четырём имеющимся. Сказал, что в одной вода будет, в другой водка китайская, но очищенная всякими хитрыми способами. Брехт поинтересовался. Нет, не химик Пак. Уголь и масло. Иван Яковлевич ему подсказал способ с куриным яйцом. Почистили и им. Теперь можно надеяться, что сивушных масел в этой гадости не осталось, да и вонь почти исчезла.

Ещё они с Бичом сползали по оврагу в лесок малюсенький, где прикопал Брехт оружие, и всё тщательно смазали, перебрали, протёрли. Решили брать с собой все три пулемёта, да тяжесть, но ведь и врагов более тридцати человек, по слухам, на их три хари.

Дождались субботы, здесь ещё не выходной, выходной один в воскресенье, но в субботу старались большие ремонты не начинать, так – гайки подкрутить. Почти все свои обязанности Иван Яковлевич спихнул на Дворжецкого, претворившись простывшим. Кашлял демонстративно, нос платочком мусолил, так что он и, правда, красным стал. Все поверили и отправили «любимого» начальника на пару дней лечиться. Чуть родственники всю малину не испортили, решили полечить его, поухаживать за болезным. Еле отделался, сославшись на травника корейского.

Вышли едва стемнело.

Итак: «Месть это блюдо…»

Дополнить надо чуть. Месть не должна быть скорой. Жахнули вас по правой щеке, а вы не собираетесь подставлять левую. Не торопитесь ударить в ответ. Это будет не месть, это будет банальная «сдача». Дальше поразмышляем. Месть не совместима с эмоциями. Если хотите, заставить человека страдать, то есть, испытывать ту же самую эмоцию, что испытали и вы, у вас ничего не получится, вы не отомстите. Нужно остановиться, успокоиться, подождать, пока эмоции улягутся, а вот потом вам захочется, чтобы человек «заплатил по счетам». Почувствуйте разницу: «страдал» и «заплатил». Месть не должна доставлять удовольствие. Нравится ли палачу рубить головы? Ну, только если он больной, однако, такую ответственную работу больному не доверят. Главное понять, что его работа не рубка голов, а осуществление возмездия. Осуществляя мщение, вы не удовлетворяете себя, не тешите своё эго, вы восстанавливаете справедливость.

И вот теперь тоже важное. Вы должны быть готовы заплатить за месть и не роптать, когда это придётся сделать. Откат неминуем. Заплатить Не тому, кому мстили. Судьбе. Это справедливый обмен. Вы взяли на себя функции возмездия, и вы заплатите за это. Будьте готовы, судьба не пройдёт мимо вас. Вы помечены.

Событие пятидесятое

– Девушка, если бы я был цыганом, украл бы тебя.

– Почему?

– Больно уж ты на лошадь похожа.

Если бы на дереве, что укоренилось перед Иваном Яковлевичем, висели часы с секундной стрелкой, то все зрители бы заметили, как медленно она поднимается вверх. Словно заряд батарейки почти исчерпан и, если на спуск стрелки вниз силёнок этого энерджайзера ещё хватает, то преодолеть силу земного притяжения и вскарабкаться вверх, стрелка уже почти не в состоянии. Прыгнет вверх на одну секундочку и замрёт, дожидаясь, когда в батарейке ещё несколько ионов отдадут свои жалкие электроны на пользу дела. Снова прыгнет и опять передышка.

Китайцы тоже разрядили свои батарейки. Медленно – медленно передвигают ногами. Сначала поднимут правую, и зависает она в воздухе, словно раздумывая, опускаться ли ей на грешную землю. Потом вторая нога идёт вверх и тоже раздумывает, стоит ли вес хозяина на себя принимать. Опустилась всё же. Наступает очередь третьей ноги …

Бах. И ведущий за «виёвочку» рыжую лошадку китаец в военной японской шапке начинает складываться ни куда не спеша, а потом, сложившись, повисает на виёвочке, она у него на руку намотана оказалась. Игреневая лошадка машет головой, освобождаясь от упавшего поводыря и ей это удаётся. Верёвка разматывается, и тельце падает под ноги коняжке.

Бах. Вторая лошадка, а, нет, конь, подскакивает и испуганно ржёт, на его красивую чубарую шёрстку плесканула красная кровь из головы второго поводыря.

И тут батарейка находит остатки электронов, и время спешит наверстать упущенное, стрелка секундная лихо преодолевает подъём и прямо скатывается вниз. Китайцы – не лохи, оставшиеся без лишних дырок в организме, падают на землю и начинают судорожно вытаскивать из кобуры пистолет. Это один только, потому пистолет в единственном числе. Остальные, перевернувшись на бок, стаскивают с плеча ремень винтовки. Таких четверо. А вот шестой индивид решил, что он самый умный и побежал назад. Брехт расположился на самом восточном краю небольшой рощицы, и потому вся картина чуть боком к нему. Из-за лошадей, устроивших соревнование, а кто громче заржёт и, а кто красивее встанет не дыбы, Пак достать стайера не может. Упускать нельзя. И Иван Яковлевич легонько жмёт на спусковой крючок, поймав в прицеле спину отступающего противника. Ту-ду-дух. Короткая очередь гремит, как десяток винтовок, спугивая даже далёких вороньих наблюдателей. Низко. Пули видно как выбивают фонтанчики под ногами китайца. Тогда нужно чуть приподнять ствол, притяжение в Китае у Земли явно сильнее, чем в других местах, потому китайцы и маленького роста. Ту-ду-дух. Блин. Опять чуть низко, но последняя пятая или шестая пуля догоняет беглеца и вгрызается ему в ногу в районе щиколотки.

– А-а-а! – кричит хунхуз и кувыркается в высохшую траву.

Бах, бах. Китайцы открывают ответный огонь, но точно не знают, куда стрелять, а потому даже свиста пуль не слышно.

Бах, и тот оптимист, что из пистолета небольшого пытается убить кого за сто метров, утыкается, неосторожно поднятой головой, в пыль.

Четверо оставшихся сдаваться не собираются, более того, они определи, видимо, где находится снайпер и все вместе палят, судорожно дёргая затворы, в западную часть рощицы, где и на самом деле выбрал себе позицию Бич.

Иван Яковлевич прикинул, если попытаться в кого выстрелить, то можно и лошадей зацепить, они, без сомнения, приучены не бояться выстрелов, и только ржанием выдают свои чувства. Переживают за исход перестрелки, болеют за своих. Бах. Пак выждал передышку секундную в огне хунхузов, высунулся из-за берёзы и послал ещё одну смерть во врага. Трое осталось.

Тут один не выдерживает, вскакивает и двумя прыжками прячется за круп лошади коричневой. Лошадь при этом приседает, и хунхуз прыгает ей на круп. Лошадь не осёдлана, и ухватиться там китайцу не за что почти, он хватается за кусок войлока, к которому с двух сторон привешены большие сумки. Игреневая небольшая лошадка разворачивается и начинает уходить от стрелков. Ну, нет, отпускать хунхуза нельзя. Он подлюга поскачет к своим и предупредит их, и тогда на операции по принуждению их к миру можно ставить жирный крест.

Брехт, сделав поправку на низколетящие пули, бьёт длинной очередью из пулемёта. Высоко. Всадник уже полностью вскарабкался на лошадь и, припав к шее, пытается повернуть скотинку прочь от рощицы. Ту-ду-дух. На этот раз попал. Лошадь летит кувырком через голову. Ешкин по голове, ёксель-моксель, урчум-бурчум, ни фига себе, да что за неубиваемая порода лошадей выведена китайцами. Игреневая вскакивает на ноги и пытается снова убежать. Ту-ду-дух. Слабый ветерок сносит в сторону пороховую гарь. Всё, щёлкает затвор в затворной раме. Кончились в рожке патроны. Попал. Лошадь заваливает, а бегущий за ней хунхуз получает пулю в затылок от Пака. Бах.

Оставшиеся двое не стреляют. Ага, да ведь Арисака это не Калашников, в ней всего пять патронов в магазине, и он неотъёмный. То есть, теперь им надо достать из подсумка, который неизвестно где, патроны и устроить перезарядку. И это под прицелом пулемёта и снайпера. Стоит на это посмотреть.

Встают с поднятыми руками. Ого. Наивные. Ребята надеются на Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными. Ровно год назад вступила в силу, если память Ивану Яковлевичу не изменяет. Стоп, а Китай был среди подписавших? Или они уповают на Гаагскую конвенцию о законах и обычаях войны на суше от 18 октября 1907 года.

Брехт уже перезарядил Мадсен и дал очередь поверх голов товарищей из братского Китая, предупреждая, что тут шутить не будут.

Хунхузы присели и ещё выше руки задрали.

– Во фан зи. Сдаёмси.

Событие пятьдесят третье

Поросята радуются, играют, веселятся. Вдруг в свинарник заходит волк.

Все замерли в тревожном ожидании. Волк:

– Ассаламалейкум!

Все облегчённо вздохнули:

– Слава богу, мусульманин…

Озеро стало слышно чуть ли не за километр. Именно слышно, а не видно. Сотни чаек обхохатывали друг друга. Вот дал же бог этим птицам такие противные голоса. Сто процентов, что именно так черти в своём аду гогочут над грешниками. Соберутся кружком, посцепляются хвостами, как герои фильма «Аватар» и гогочут над какими извращенцами, наблюдая, как те лижут раскалённые сковородки. Вздрагивает этот убийца, или педофил, или совсем конченый полковник с девятью миллиардами, от мерзкого чертячьего хохота, но тут же получает трезубцем укол в пятую точку и снова принимается изображать из себя посудомоечную машину. А черти снова гогочут, вот прямо как чайки над озером Далайнор. Далайнор – это монгольское название, указывающее на большие размеры озера: «далай» – очень много воды, «нор» – озеро. Без изысков, что вижу, о том и пою.

Брехт шёл, придерживаясь за ремень, что был переброшен через спину жеребца. С одной стороны висели пулемёты, с другой немного съестных припасов и вода. С водой оказалось всё плохо. Чубарый жеребец утром почти всю выпил. Только себе во фляжках оставили, да пару литров, вот, на вечер прожорливой скотинке. Ещё он опорожнил две торбы с овсом. Теперь и гадай, то ли его неделю не кормили, то ли он каждый день столько сжирает на ужин и на завтрак.

Держался потому, что даже стоя и перебирая лапками, засыпал Иван Яковлевич. Ночью почти не спал. Во-первых, товарищ Пак назначил всем дежурства. Брехту выпало стоять вторую стражу после Васьки. А ещё есть, во-вторых, пока Васька бодрствовал не сильно и Брехт на массу давил. Всему виной волки. Эти, с позволения сказать, хищники, оказались к тому же падальщиками и «каннибалами». Нашли сбросанных в кучу хунхузов и японцев, и собрали своим воем со всей окрестной степи десятки соратников. Поедят вкусной хунхузятины и воют на полную Луну. На пир товарищей зовут. Потом ещё какие-то степные хищники затявкали, много, видно, мяса, ещё ведь лошадь есть. Ан, нет, на всех не хватило, и затеяли грызню. Брехт лежал на Маузере щекой и вздрагивал от особо гнусной песни. А что, если десятки этих хищников не успокоятся поеданием китайско-японского ужина и пойдут посмотреть, а чем там, в рощице, так вкусно пахнет. Оп-па, да там же редкая закуска лежит, настоящий попаданец. Ребята, все сюда, тут вкусненькое.

Так и проворочался до своей смены. Сидя не спать ещё хуже. Вроде и не хочется, а потом, бац, и голова склонилась на грудь, и только очередная серенада не позволила отключиться полностью. Потому, стал дозором ходить. Деревьев не много, пару десятков, каждое по кругу змейкой обошёл дозорный и глянул на часы, в надежде, что скоро Бича будить. Нет, дудки, всего пять минут прошло.

Разбудило окончательно побоище, что устроили разные хищники там, в степи, и рычали, и выли, и тявкали, и чего только не говорили на своём языке. Кто-то победил, так как, поскуливая, часть голосов удалилась.

Иван Яковлевич ещё раз обошёл все деревья. Стрелка на часах послушно пробежала пять минут. Сел, голова стала склонять выю. Опять змейка, опять склонённая выя, так и промучился свои три час. Разбудил храпевшего как медведь гризли Бича и с радости положил голову на подушку из листьев. Хрен. Что-то зашуршало в листьях, и Брехт подскочил, представив себе прозрачненького такого скорпиона с полным жалом качественного свежего яда.

Эх, всё у этих китайцев не слава Богу. То ли дело на Урале, там, в лесу, не то, что скорпионов, вообще ничего нет. Ни ежей нет, ни змей, ни ужей. Жабы и ящерки малюсенькие безобидные, вот и весь животный мир. Ага, теперь понятно, почему китайцам Сибирь до Урала подавай. Устали от своих гадов, хотят в безопасные места переселиться.

Отпрыгнул Иван Яковлевич от кучи листьев, что вечером нагрёб, и пошёл спать под сосну, там берёзовых листьев не было почти. Последние сгрёб подальше, бросил японский мундир под голову и снова попытался заснуть. И ни как, всего ломает, а сон не идёт. Да, ещё корни торчат из земли. Сел Иван Яковлевич, облокотился спиной о шершавую ароматную сосновую кору, и, свесив голову, в очередной раз попытался закемарить. Долго мучился, и вдруг его трясти начали.

– Просыпайся, Иван, сейчас поедим и выходить пора, – Бич тряс. Бичи и бомжи они все неугомонные, ни свет, ни заря мусорки обшаривают. Боятся, что обыватели подтянутся и всё ценное с помоек утащат назад по балконам и гаражам.

Съели остатки корейских невкусных шашлыков, закусили галетами импортными, напоили и накормили Чубарого и пошли. И тут Брехта разобрало. Чуть не падает. Вот ухватился за верёвку и «плетётся рысью как-нибудь».

В обед устроили привал, Пак глянул на Ивана и сказал:

– Прошли километров десять. Время есть. Давайте, вы вдвоём поспите часик, а я подежурю. Потому как ночью ведь спать не придётся, караулить хунхузов будем.

Он ещё это говорил, а Иван Яковлевич уже свернулся эмбрионом на японском кителе и отрубился. Китель не просто так таскали. Для подстраховки. Второй тоже с собой прихватили. Решили перед лагерем надеть их. Один Пак наденет, второй Васька. Немецкий Брехт не сильно на японца походил.

Вот и дошли до озера. Ещё чуть продвинулись, и птиц не только слышно стало, но и видно, прямо стаями, то утки летят, то гуси, то лебеди белыми крыльями машут, словно вентилятор работает. Чайки стаями не летали, они по двое-трое устраивали драки и хохотали. Темнеть только начинало.

– Всё. Пришли. Коня уложите, а то его в степи издалека видно, а я схожу на разведку.

– Я разведчик, – высунул рязанскую курносо-веснушчатую физиономию Васька (А нет, это просто при слове Васька у Брехта такая ассоциация всплывала, ну такая рожица, как в мультике про Антошку). Физиономия обычная китайская, хоть и подстрижена очень коротко.

– В следующий раз, – не стал спорить с китайчонком Бич и, пригнувшись, двинулся к озеру, чуть забирая на восток.

Куда они вышли было не очень понятно. Ни на запад, ни на восток конца берега было не видно. Насколько промахнулись. Всё же ширина озера в этой части больше десяти километров.

Событие пятьдесят шестое

А по мне пусть хоть всех поубивают, лишь бы не было войны.

Тот самый Вальтер Шелленберг вызывает Штирлица и спрашивает:

– Штирлиц, как вы думаете, до майских праздников война протянется?

– До майских – наверняка, даже до Дня Победы.

Третий рожок кончился совсем быстро. Иван Яковлевич и не заметил, как отправил в гости к хунхузам сто двадцать смертей, под пульки свинцовые загримировавшиеся. Выбирал бегущих человечков и давил на спусковой крючок. И вдруг, лязг затвора и всё, хоть дави, хоть не дави. Перед ним сумка с россыпью красивых медных патрончиков и Маузер лежит на носовом платке, чтобы в песке не испачкать. Сначала нужно оглядеться.

В отличие от него, и Васька, и Пак продолжают поливать лагерь китайских бандитов свинцом, короткими очередями. Выпустят три четыре пули и выбирают очередную жертву, хватает ещё. С десяток китайцев пытается добежать до зарослей камыша в той стороне, где берег довольно круто заворачивает на юго-запад. Только там их встречает свинцом Бич, и часть фигурок падает, а оставшиеся припускают назад, но попадают под выстрелы китайского Васьки. С этими понятно, но вот есть человек пять, которые успели достать и даже зарядить винтовки, они сконцентрировались за большой хижиной и пытаются отстреливаться. Фьють. Вот, не просто пытаются, а даже знают, куда стрелять. Бдзынь. Пуля попала в камень, что снаружи бруствера уложил Брехт. Не зря ползал по округе, их собирал, может, этот ему сейчас жизнь спас, могла ведь пуля прошить тоненький бруствер.

Иван Яковлевич чуть отполз назад и стал снаряжать магазин. Тысячи ведь наполнял патронами, когда служил в 201 дивизии. Немного другая конструкция и рожок длиннее и более закруглённый, почти половина окружности, из-за чего дико смотрится. А ещё обшарпанный весь, там-то всегда чёрные с иголочки.

Помнится, был такой норматив № 16 на снаряжение магазина к автомату Калашникова и пистолету Макарова, на отлично нужно было тридцать патронов в рожок от АК запихать за тридцать три секунды, а восемь патронов в магазин ПМ за шестнадцать секунд. А на троечку про пистолет уже не помнил Брехт, а вот про «Калаш» осталась в попаданческой ушастой башке информация, там всего десять секунд добавлялось, то есть за сорок три секунды. Если в этих кривулях по сорок патронов и экстраполировать то акашное время, то должен за минуту-то зарядить. Ну, не до засекания по секундной стрелке нового рекорда СССР, сколько получилось, все его. И вовремя, замолчали и у Васьки, и у Пака пулемёты.

Брехт высунулся из-за бруствера, те стрелки, что ховались за хатой главбаньдюка в атаку не ринулись, но видимо воевали не первый год, и раз пулемёты замолчали, то хунхузы решили дать дёру. Удачно, пять человек цепочкой неслись вдоль самой воды.

Ту-ду-дух. Парочка покатилась по отлогому берегу. Ту-ду-дух. Ещё один. Остальные бежать бросили и попадали за последнюю, или крайнюю справа хижину, теперь их вообще не видно Брехту из-за острого угла наблюдения.

А вот Бичу должно быть их видно. Бах. О, в ход пошла Арисака со снайперским прицелом. Бах. Бах. Эх, не видно ничего со своей позиции Ивану Яковлевичу. Да и ладно, оставим богу богово, что тут с его стороны?

Вовремя. Один из мертвецов ползёт к крайней слева хижине, неспешно, может, и ранен, но отсюда не видно. Да и всё равно. Ту-ду-дух. Нет, пули взрывают земли чуть дальше. Ту-ду-дух. Хунхуз не выдерживает, подрывается (получается, не ранен) и пытается уйти под прикрытие хижины. Ну, вот, совсем другое дело. Ту-дух. Опять патроны кончились, но беглец, не добежав, валится на песок пляжа. Как там, в «Белом Солнце»? «Помойтесь ребята».

Справа бахнул ещё один выстрел из Арисаки, и наступила тишина, даже птицы, распуганные выстрелами, не кричали.

– Ей, все живы? – послышалось рычание корейца.

– Живы, – Брехт закашлялся. Во рту мерзкий вкус адреналина, ну, или крови.

– Жив, – отозвался и Васька.

– Я пойду, посмотрю, что там! Прикройте! – прокричал Пак и, прихватив Маузер и штык-кортик от винтовки, сильно пригибаясь, короткими перебежками, падая и перекатываясь, а потом вновь поднимаясь, побежал к лагерю хунхузов.

Скребануло по душе у Брехта. Прямо, как почуял беду. Схватил свой Маузер и припустил за Паком. Сильно отстал. Кореец уже метров сто пятьдесят из двухсот примерно преодолел. «Чего сорвался»? – сам себя спросил Иван Яковлевич, но продолжил бег. Даже добавил. Чувствовал – опаздывает.

Бах. Выстрел прозвучал глухо, почти не слышно, когда Бич подбежал к отхожему месту китайцев. Брехт видел, как он после этого сиганул вниз. Бр-рр. Там ведь оно.

Экскременто. Мать его. Не понятно, а стрелял-то кто. Быстрее надо.

Событие пятьдесят девятое

В тёмном переулке:

– Эй, мужик, деньги гони!

– Нету.

– А если найду?

– Да не найдёшь ты ничего – я все деньги на пистолет потратил.

– Вань… – вывел Брехта из транса голос Васьки.

Иван Яковлевич мотнул головой. Там переваривалось то, что последние минут десять наговорил ему Пак. А может и не Пак? Да, точно не Пак, кто же скрывается под своей фамилией. Не спросил, как хоронить, что на табличке написать. Стоп. А как Куй-то зовут? Фамилия – Ли, а имя? Хван? Нет, как-то мягче. Вот черт! Опять стоп. А девушка знает, кто она? А своё имя? Ерунда всякая в голову лезла. Гораздо важнее, а что теперь ему делать? Как, мать её, скрывать эту принцессу? И сколько скрывать? Жениться на ней? А потом что – претендовать на трон Кореи. Там в прошлом будущем лет десять назад была шутка по телевизору, что её сестра, наверное, или какая племянница в США объявила себя главой императорского дома Кореи или Чосон. А может это она сама? А, нет. Слишком старая должна быть к тому времени. Столько не живут. Опять ерунда всякая в голову лезет. С какого Куй года, что сказал Бич? С 1915? Точно с 1915, то есть, ей идёт восемнадцатый год.

– Вань! – его тронули за плечо.

Васька стоял и плакал радом на коленях. Брехт его и не заметил.

– Проверил, – нужно возвращаться из страны грёз. Тут почти пятьдесят хунхузов. Вдруг, какой раненый или претворяется вообще, схватит винтовку и пальнёт в спину.

– Патроны кончились. Пришёл, у тебя взять. А тут… Что делать будем? – и слёзы растирает кулаком, царапая лоб Маузером.

– Держи. Что сказал, то и делать, – Брехт сунул руку в карман и вытащил пару снаряжённых обойм от Маузера. Блин, немцы вроде делали, а до магазинов додуматься не смогли, – Есть языки?

– Кто? – Васька прекратил реветь и, высунув язык, вставлял в пистолет обойму с патронами.

– Пленные, которых можно допросить?

– Нет. Двое были еле живые, я их добил. Вань, а что с девушкой делать?

– С какой девушкой? – Иван Яковлевич подумал, что китайчонок о Куй спрашивает.

– Тут одна забившись в хижине сидит. Красивая.

Мать же ж, твою же ж! Ох уж эти дети!

– Пусть сидит, её потом и расспросим о захоронке. Лопату или заступ не видел? – похоронить ведь надо.

– Нет. Пойду, поищу…

– Иди, проверяй хунхузов, а то ведь и, правда, получим пулю в спину, – остановил его порыв Иван Яковлевич.

– Пошёл, – Васька вставил обойму и вприпрыжку бросился к западной оконечности озера. Буквально через минуты загрохотали выстрелы и вернувшиеся к мирной жизни птицы бросились врассыпную, недовольно крича, на десятке птичьих языках. И не один ведь не похож на соловьиный. Сплошное карканье или гогот, но всё перебивает хохот чаек.

Брехт поднялся, посмотрел, взведён ли пистолет, передвинул на одиночную стрельбу переводчик огня и пошёл в противоположную от Васьки сторону, на восток. Решил сначала пожалеть патроны и проверять, убит или ранен хунхуз, тыкая остриём штыка, но первый же тыкнутый дёрнулся и Брехт, чуть не всадил себе пулю в ногу, с испугу нажав на спусковой крючок. Нет, такой футбол нам не нужен. Добил этого голозадого китайца, а в остальных уже стрелял метров с пяти. Патроны быстро кончились, и Иван Яковлевич, порывшись в кармане галифе, достал последнюю обойму, снаряжённую. Сколько же они тут положили? У Васьки три обоймы с теми, что он дал и у него две. Человек пятьдесят. Ну, да не человек. Это другие существа, человеки не могут отрезать маленькому мальчику голову, а потом играть ею в футбол. Другой вид. Параллельно просто развивался, вот и похожи внешне на людей. Как неандертальцы.

Прошёл Брехт до камышей и на двоих валяющихся полуголых китайцев патронов не хватило. Пришлось всё же воспользоваться штыком-кортиком. Но обошлось, никто больше не подскакивал. Все двадцать два проверенных получили пулю в голову или укол в основание черепа. Человек семь дёрнулись, но раз есть одна из наложниц Голодного Тигра, то языки больше не нужны. Нужна зачистка территории.

Отомстил, вот, вроде, убийцам жены и детей и ни грамму легче не стало. Вообще, ощущения, что разгрузил целый вагон с цементом и в грязи, ну, пыли цементной весь, и устал, как собака. А тут приходит бригадир и говорит, что не тот вагон разгрузил, нужно было соседний, а за этот не заплатят.

Прошёл Иван Яковлевич чуть дальше, там деревце на берегу росло, ракита, вроде, в темноте не понятно было, и там они Чубарого оставили в зарослях камыша. Казалось, ведь рядом с лагерем, а всё нет, да нет. Ага, вон серая морда торчит из камышей.

Бах.

Событие шестьдесят первое

То, что кража невесты идёт как-то не по плану, стало понятно, когда по почте пришёл её палец.

Лопаты не нашли. Из всех инструментов после тщательного обыска всех хижин в лагере удалось обнаружить одну мотыгу с обломанной ручкой.

– Вот, шутой! – Прибежал Васька, который её и нашёл.

– Что? – не понял Брехт, глядя на хреновину ржавую в руках у китайчонка.

– Шутой! Мотыга.

– А лопаты не было? – Брехт взял огрызок инструмента у Васьки.

– Нет. Тут песок. Быстро выкопаем.

Так и оказалось. Двухметровой глубины могилу копать не стали. Песок осыпался, вырыли сантиметров семьдесят и положили туда тело Пака. Прикрыли циновкой, что служила матрасом Голодному Тигру и быстро засыпали могилу. Копали в том месте, где была пулемётная позиция Ивана Яковлевича.

Пока работали, китаянка, сама себя назначившая поваром в их небольшой роте, готовила завтрак. Ну, поубивали же два взвода, значит у них, бляха муха, круче подразделение, да плюс Кузнецов говорил, что если звание Брехта с его четырьмя шестиугольниками перевести на воинское, то получится командир роты или капитан. Назвать можно – неполная рота.

Похоронили Пака и на могильный холмик вдвоём быстро перенесли те камни, что Брехт выложил понаружи бруствера. Крест устанавливать не стали. Сто процентов, что не был ни католиком, ни православным или каким баптистом седьмого колена.

Пока хоронили товарища, Иван Яковлевич раздумывал. Что делать с огромным количеством золота? Ну, да, у них есть жеребец Чубарый, но это маленькая монгольская лошадка, а не першерон какой. Хотя, и тот две с половиной тонны золота не утянет даже на телеге, разве что под горку и на резиновом ходу. Однако телеги нет ни на каком ходу. Только в сумках, что можно перекинуть через круп. Максимум полторы сотни кило. Хотя, и это проблематично. Упадёт Чубарый. Штелле ведь знал, что максимум на лошадь можно треть её веса взвалить. Это не ишаки, которые больше своего веса могут грузы брать. Значит, всего сотню. Двадцать пять раз гонять до Маньчжурии. Это два месяца уйдёт. Оставлять тоже нельзя. Есть ведь связные у Голодного Тигра. Придут в любое время, может уже идут. Что делать? И кто виноват?

Решил даже с китайчонком посоветоваться.

– На себе понесём. Нас трое. – Охо-хо. Сколько человек даже на носилках упрёт – сто кило вдвоём и девочка двадцать. А, ещё конь, пусть, сто тридцать. Итого: двести пятьдесят кило. Десять ходок. Так это первые километры, а два дня тащить таку тяжесть – бросишь к чёртовой матери.

– Нужно закопать, а потом по частям вывозить, – подал вторую мысль Васька.

Иван Яковлевич до неё тоже додумался. А чего, Морганам и прочим Чёрным бородам можно, а им нет? Вопрос – «Где?».

Так, считать надо. Десять ходок. Если ходка час. То за один день перенесут. Значит, час. Делим на два, получаем тридцать минут. Хорошо. Сколько можно пройти за тридцать минут? Два километра.

Рассказал о своих вычислениях Ваське. Блин, как Пака не хватает.

Мальчишка сразу побежал считать два километра и мотыгу с собой схватил. Еле удержал его за шиворот.

– Пошли, поедим сначала. Потом нагрузим и проверим, сколько сами унесём, и сколько Чубарый вытянет.

В ресторане «Прибрежный» было только одно блюдо. Дежурное. Называлось оно – «Варёный рис». Правда, туда повариха Гон Чунг бросили сушёные красные ягодки. Брехт попробовал – барбарис. Ага, витаминная добавка. От цинги.

Поели. И нагрузили Чубарого сумками с золотом. Взяли всего десять слитков. Сто двадцать кило. Конь стоял и не гундел. Положили ещё по одному в каждую сумку. Стоит, не падает. Посмотрим, что будет через два километра. Овса было в закромах прилично, при полноценном питании должен десять медленных ходок выдержать. С носилками решили не заморачиваться, нашли пиджаки какие-то парчовые у У Тин Луня в кладовой, надели все втроём и стали в карманы слитки совать. Брехт сунул пять слитков. Очень тяжело, но может и пройдёт эти два километра. Девчонке досталось два, а Васька схватил сначала тоже пять, но потом один выложил. Пошли, каждый своим богам помолившись. Чубарый, понятно, обратился к святым Фролу и Лавру, покровителям лошадей. «Иго-го», – сказал, потом подумал и добавил, – «Иго-го». Потрусили. Все пришли в мыле. Прошли два километра или нет, но ровно через полчаса Брехт процессию остановил. Ничем степь здесь не отличалось от соседней. Хотя, вон приличный валун. Прошли ещё до него сотню метров. Разгрузились. Повариху срочно переименовали в землекопку, а сами после пятиминутного перерыва пошли назад. Брехт уже понимал, что хрен, они выдержат десять рейсов за сегодня. Сдохнут раньше.

Шёл и шаги считал. Учили на военной кафедре. Замерить свой шаг средний и идти шагать шаги по азимуту. Шаг свой знал, но он был выше Штелле, а потому пару сантиметров убрал. Пусть будет семьдесят два сантиметра. Получилось, до хижины три тысячи девятьсот шагов. Выходит – два километра восемьсот метров.

Нагрузили столько же, а потом ещё одну фитюльку Чубарому бросили в сумочку. Стерпел монгол и это. На третьей ходке повариху-землекопку вновь назначили носильщицей и она не подкачала. Потребовала себе три слитка. В сумме перенесли двадцать пять слитков. После четвёртого рейса поели. Та же каша. Пока Гон Чунг готовила, Васька с Брехтом сиднем не сидели. Продолжили таскать, только не золото, а винтовки и пулемёт в озеро. Относили подальше от берега и бросали. С собой не увезти, а потому – лучше уничтожить. Затворы кидали в другую сторону. Даже если последователи Голодного Тигра найдут подводный арсенал и спасут от ржавчины, то вот без затворов толку от того оружия будет пшик.

Маленькая китаянка так и продолжала по три слитка носить. Иван Яковлевич поражался. Достойная подруга будет у Васьки. Да, и сама по себе девочка красивая. Она же предложила, как ускорить перевозку груза. Подсказала из бамбуковых жердей изготовить волокушу. Материал взяли из кладовых У Тин Луня. Просто один из дорогих парчовых халатов связали мешком и между двумя жердями закрепили. Стал Чубарый по двадцать слитков возить. Сразу быстрее убывать стало. Управились до темноты. Всё сто пятьдесят слитков перекочевали под заветный камень. В сундуке из пещеры Алладина осталось приблизительно сто кило монет золотых, около двадцати килограмм серебряных и килограмм тридцать бижутерии.

Утром после завтрака решили выходить в обратную дорогу, пока гости незваные не пожаловали. Расскажи господу о своих планах – повесили его.

Событие шестьдесят четвёртое

Иван-дурак пришёл к царю и говорит:

– Я обещал принести голову дракона. Так вот она.

Царь отвечает:

– А я, Ванюша, обещал тебе руку принцессы. Так вот она…

Что это значит? Брехт на всякий пожарный Маузер с собой взял. Сейчас достал из кармана пиджака немца и снял с предохранителя, потом, прикрыв затвор рукой, взвёл пистолет. Почти и не слышно. Думал, думал и не решился идти. Темно, вдруг там засада из злобной китайской военщины. Постоял в нерешительности. Наверное, нужно идти к родственникам. Нет, туда точно нельзя. Там практически казарма и полно чужих глаз. Блин, что делать-то? Выбора особого нет. Остаётся в бывший свой домик наведаться. Дворжецкий Матвей Абрамович, остававшийся на станции за старшего, должен быть в курсе всех событий.

Улица пустынная, собаки не лают, луна хоть и не сильно яркий, но свет даёт. Прижимаясь к растущим по краю дороги бурьянам, Брехт так с Маузером в руке и добрался до несчастного домика, в котором теперь обитал товарищ Дворжецкий.

В той комнатке, что была, как бы залом, и где был стол письменный расположен, горела керосинка. Окна занавешены и не видно, что там происходит, придётся рискнуть. Иван Яковлевич пробрался в палисадник и легонько стукнул в стекло. Там сгрохотал уроненный стул. Человек в испуге вскочил. Потом шаги послышались в сенях, и с небольшим скрипом приоткрылась дверь.

– Кто тут? – сиплым голосом.

– Матвей Абрамович? Это Брехт. Пустите?

– Товарищ Брехт. Где же вы пропадали столько время. Беда за бедой, а начальника нет. Заходите, быстрее пока не увидел никто.

Иван Яковлевич сунул пистолет в карман, не ставя пока на предохранитель, мало ли. Ведь он этого Дворжецкого почти не знает. Может, тьфу-тьфу-тьфу, и засада в доме быть. Прошли через тёмный коридорчик в комнату. Зам сразу к лампе дёрнулся и чуть прикрутил свет, потом оглянулся и ещё прикрутил. Так, небольшое светлое пятнышко на столе осталось.

– Рассказывайте, Матвей Абрамович, что за беда, – Брехт опустился на лавку, что была приставлена к стене с голландкой.

– Даже не знаю, с какой начать, – Дворжецкий оценивающе глянул на гостя, – Чайку не желаете?

– Не плохо бы, – кивнул Брехт и махнул рукой, – Только сначала расскажите, что тут случилось.

Дворжецкий попереминался с ноги на ногу, потом сел, потом снова встал и отошёл от окна. Шифруется?

– Про дело об угоне паровозов вы слышали? – Зам дождался кивка. – Китайцы не успокоились. Вчера были арестованы все начальники станций по всей КВЖД. Искали и вас, но раз вы здесь, то не нашли. Но если появитесь, тут не надо быть пророком, то арестуют обязательно. Меня не тронули, ещё телеграфиста у нас арестовали, подозревают в нём шпиона. Якобы, он перехватывает японские радиограммы. Ничего не понятно, как японские сообщения могут идти по нашим линиям. Из Харбина пришёл приказ не поддаваться на провокации и продолжать работать. Поезда ходят. Хоть на станции всё время полно японских и китайских солдат.

– Что-то ещё, Матвей Абрамович, вы сказали беды? – Брехт расстегнул пиджак и облокотился о стену, устал за день с этим золотом неимоверно.

– Да. Ваши друзья корейцы тоже исчезли.

– А вы откуда знаете? – сразу подобрался Брехт.

– Так меня спрашивали, не видел ли я их. Японцы с китайцами приходили. Искали Пака, травника вашего, и его дочь.

– Нашли? – Иван Яковлевич совсем духом пал. Прогулялись, называется. Сходили за хлебушком.

– Насколько мне известно, нет. Вы потом прогуляйтесь до родни. Там, думаю, больше информации. Мужчин сначала, как вас не нашли, тоже арестовали, но через пару часов выпустили, – Дворжецкий подмигнул ему, или показалось.

– И как думаете, Матвей Абрамович, что мне делать? – украл вопрос у классика.

– Сложный вопрос, но идти к китайцам не советую. Лучше, если у вас такая возможность есть, переберитесь на нашу территорию и оттуда свяжитесь с кем-нибудь из руководства железной дорогой, хоть с вашим другом Степаном Матвеевичем Кузнецовым.

– На нашу? А меня там как дезертира не арестуют? – не вовремя всё. Однако, чего уж, действительно придётся уходить.

– Постарайтесь с Забайкальской сразу связаться с Кузнецовым.

– Это-то понятно. Значит, к китайцам не советуете идти?

– Тут у них кто-то перебил кучу солдат, они злые, – смотрит в переносицу.

– Так расстреляли же чуть не десяток китайцев…

– Расстрелять – расстреляли, но думаю, японцы с китайцами не дураки, и расстрел этот для начальства сверху, а сами они продолжают искать истинных виновников. А тут вы исчезли. Уходите на нашу сторону, как можно скорей. Китайцы мастера пытать, – Дворжецкий понизил голос до шёпота, – Ну и к родственникам загляните, на всякий случай. Чай-то ставить?

– Если не сложно, и вообще бы поел, – в животе согласно забурчало.

– Что ж, долг платежом красен. Напою и накормлю, – Дворжецкий взял со стола керосиновую лампу и пошёл, шаркая обрезанными валенками, на кухню. Скоро там засвистел примус. Иван Яковлевич вышел следом и глянул. Редкая вещь примус. Импортный? Достал дефицит. Нужно запомнить. Вдруг пригодятся эти способности зама.

Иван Яковлевич вернулся в комнату и вновь плюхнулся на лавку. Вытянуть ноги! Счастье!

Брехт сидел, прижавшись спиной к железу печи, и боролся со сном. Блин, не вовремя всё, и где искать Куй, она же корейская принцесса, она Ли Хван. Нет, как-то по-другому Пак называл.

Событие шестьдесят шестое

Тюрьма. Приходит надзиратель в камеру и говорит:

– Сегодня пасха и каждый получит по яйцу…

Зэки:

– Ура!

Надзиратель:

– Вот этой палкой!

Васька ехал впереди на Чубаром и лихо на всю степь орал. Далеко до Амура и Хабаровска. Брехт ехал следом и всё задачу решал, как уговорить этого комсомольца-добровольца не рассказывать Блюхеру, да и вообще ни кому, про золото. Хреново кончится. Вместо спасибо, сто процентов, загремишь потом в ОГПУ, и будут ребята, вдумчиво когда, а когда ретиво, ломая тебе челюсть и выбивая зубы, спрашивать, а какую часть от нашего народного золота, ты вражина немецкая утаил? Пусть даже не сразу. Но ведь Блюхера через пять лет арестуют и запытают до смерти, как и всех родственников. А вот про Ваську что-то не помнил Иван Яковлевич. Ага, понятно, это они с Паком его в этой реальности отбили, а в той сгинул без вести.

Как уговорить?

Зачем золото? Сколько оно в этом времени стоит? Хорошо, через год. Тройская унция – это тридцать там с чем-то грамм. И за неё дают тридцать пять долларов. Чуть не даром. Доллар за грамм. Сейчас, так вообще, двадцать долларов. Две с половиной тонны – это получается два с половиной миллиона долларов. Не знаком Брехт с ценами на заводы и станки в этом времени. Хотя, как-то читал, что домик с четырьмя спальнями в пригороде стоил дешевле двух тысяч долларов. А сейчас миллион. Получается, итить-колотить, нужно умножить на пятьсот. Ерунда получается. Стоп. А если просчитать от обратного, то есть, от золота? В 2021 году цена золота за унцию была, или будет, как посмотреть, одна тысяча восемьсот долларов США. В 1932 – двадцать долларов. Итого: имеем разницу в девяносто раз. Не сходится математика. Наверное, недвижимость – не показатель. Будем ориентироваться на цифру в 100 для круглости. Получается, что есть двести пятьдесят миллионов долларов в ценах 2021 года.

Солидно, но завод точно настоящий не купишь. Сколько же золота переправил в Штаты Иосиф Виссарионович, если разговор шёл о тысяче заводов. Жуть.

Вернёмся к Ваське. Решили они на всеобщем собрании, что переходить границу к нашим можно и через пять дней. Ничего за это время случиться не должно. А вот с золотом может случиться. Они так-то постарались следы от волокуш и коней скрыть, но грамотный следопыт легко эти детские игры в песочек разоблачит. Не хотелось бы слитков лишаться.

План такой придумали. Садятся Васька с Брехтом на коней и мчат, меняя их, эти двадцать два километра по прямой. Потом кормят лошадок, поят, нагружают каждую десятью слитками и ведут под уздцы сюда в рощу. Весь маршрут в сорок четыре километра должны проделать за семь – восемь часов. Потом отдых, еда и прочие общечеловеческие радости, а завтра всё по новой. На перевозку всего золота потребуется при трёх лошадях пять дней.

Потом переход через границу. Тут Ваське видней, он дорогу знает, хоть и попался. Ну, это уже другая история.

Вот, в первый рейс едут. Не доезжая до камня кладоуказующего метров пятьсот, остановились. Брехт с плеча скинул Арисаку с оптическим прицелом и вокруг себя прокрутился. Тишина и мёрт… Нет. Никого нет. Подмывало съездить посмотреть, а чего там с лагерем Голодного Тигра, но это туда шесть километров, да обратно. Нет. Не время любопытствовать. Выкопали тридцать жёлтеньких кирпичиков и, покормив, и напоив лошадей, тронулись в путь. Вскоре встали, гнедая кобылка, по имени Гнедая, тащить такой вес отказывалась. Пришлось забрать у неё четыре слитка, по два себе в карманы сунули. Сами не ехали, а шли пешочком, ведя лошадок за уздечку. Идти стало не в пример тяжелее, а ведь двадцать километров.

Ещё через пяток вёрст, заупрямился Саврасый. И у него отобрали два слитка. Нет, столько уже Васька не тянул, один отдали Гнедой. Когда через четыре с лишним часов добрались до заветной рощицы, то попадали все, и кони, и Васьки, и Брехты. Выгрузили, и получилась маленькая, да, даже, малюсенькая горка. Тяжёлый металл. Телегу бы добыть.

Второй и третий день ни чем от первого не отличались, только людям ещё тяжелей пришлось. Сразу на себя взвалили пять и шесть слитков. Даже не дошли до рощицы. Оставили пять штук на дороге, и потом Брехт уже в сумерках вернулся с отдохнувшим Чубарым и забрал чуть прикопанные слитки. Кому тут жёлтые кирпичи нужны. Вот, если бы тухлятинка лежала.

Девки китайско-корейские выловили трёх сусликов или хомячков, кто их в жареном виде отличит, и умудрились, отойдя на несколько километров от леска крохотного, пожарить мелких грызунов и сварить немного риса. Галеты были, но хотелось после такой тяжёлой работы чего существенней. Огорчили девки сразу, что больше веток нет. Все, что могли, сухие обломали и собрали, и отнесли к костру. Так, что хомяки были последним мясом. А рис есть, но только сухой. Хочешь, грызи. Его, наверное, замочить можно, всё мягче станет.

Разговор с Васькой состоялся после четвёртой ходки. Под камнем остались последние тридцать слитков. По плану, после того, как доберутся до лагеря и спрячут последние кирпичики золота, будь оно проклято, еда и бросок в сторону границы. Там девять километров, если кружным путём идти и нужно это сделать ночью, мало ли.

– Вась, как ты думаешь, что нам с золотом делать? – закинул удочку Брехт.

– Отдать Блюхеру, – даже не раздумывая.

– А что будет потом? – думай голова шапку куплю.

– Нас наградят и за ликвидацию банды, и за золото, может сам товарищ Сталин награды вручит, – грудь выпятил, хоть сейчас орден «Красного Знамени» прикручивай.

– Не так будет. Нас схватят и посадят в подвалы ОГПУ и будут пытать, чтобы узнать, когда нас Японцы завербовали в шпионы, и сколько из этого золота мы украли. И где спрятали?

– Василий Константинович их сам посадит и пытать будет.

– Нет. Менжинский главней. И самое плохое, что Блюхера тоже схватят и тоже обвинят, что он китайский или японский шпион.

Васька сник. Так быстро убедил его Брехт?

– Я слышал разные разговоры, когда мой приёмный отец чуть выпьет. Он тоже боится, что рано или поздно его посадят в подвалы ОГПУ. Менжинского боится. Мясником и палачом называет, – как-то сдулся сразу китайчонок, – А что ты, Ваня, предлагаешь? Ну, с золотом делать?

– Ты ведь подарил Гон Чунг кольцо и серёжки?

Совсем сник.

– Забрать?

– Зачем. Давай, мы не будем ни кому говорить про это золото, и нам спокойней, и отец твой Василий Константинович цел останется. И потихоньку, чтобы не вызывать подозрение реализовывать. Подарки дарить. Одежду красивую покупать, может артель какую открыть.

– Швейную, Гон, говорит, что она умеет шить на машинке, она из богатой семьи, у них машинка была и много земли, – расплылся в улыбке от гордости за подругу. Глаза совсем щелками стали.

– Швейную, так швейную. Будет твоя Гон платья шить по выкройкам из французских журналов и продавать в Москве. Так можно и золото потом легализовать. Только очень осторожно, – Брехт, прямо, расслабился весь, думал, придётся Ваську стращать и запугивать, а тут раз и в дамках.

– И Блюхеру не говорить?

– Ему в первую очередь. Ты ведь понимаешь, что ОГПУ выпытает у человека всё, что захочет.

– Понимаю… Жаль. Так похвастаться хотел.

– Ерунда какая, Нам есть чем хвастать. Мы ликвидировали огромную банду. Роту целую бандитов. Пулемёты трофейные привезём. Только про Гон тоже ничего не говори. Она просто подруга Куй из деревни Маньчжурия. Если скажем, что она из банды, то её тоже ОГПУ заберёт, будет всякие тайны из неё выбивать.

– Вань, почему всё так сложно? Где хорошие? Где плохие?

Дом, который в США можно было купить в виде конструктора за 1152 доллара в 1932 году.