Этот день ничем не отличался от всех других на Монмартре. Пространство утопало в живописных полотнах, и становилось не совсем понятно, что в чем отражается: улица в картинах или картины в улице? Эти два измерения, жизнь и искусство, перетекали друг в друга, и можно было с тротуара шагнуть в картину или из картины выйти наружу. Здесь смешивались краски, люди, персонажи, силуэты, линии и тени. Солнце разбрасывало обильные мазки света, в которых, выгорая, все исчезало и творилось заново. Жизнь города горела, как гераклитовский огонь, и в ее непрерывной пульсации все время возникал и тут же поглощался СМЫСЛ.

Монмартр предлагал вход в иной мир, быстрый, как мазок кисти, и десятки художников были готовы выполнить роль проводника из трехмерного измерения в плоскость. Любопытные взгляды прохожих питались красками и испытывали тайное сожаление, что ни на одном холсте нет их персоны… Все вокруг, казалось, начиная с угла дома и заканчивая каблуком прохожего, хотели туда, в потусторонний мир, и только у них – магов, мастеров кисти, были ключи от входа. Но… Кто смелый? Кто решится обменять свое тело на контур, а жизнь – на акварель?

Художники лениво, даже с долей некоего пренебрежения скользили взглядом по любопытным прохожим, несмотря на то, что каждый втайне желал продать свои «шедевры» или получить заказ. Один из них по имени Жак был совсем не заинтересован в этом «бизнесе», а именно так (т. е. «бизнесом») и являлось, по его мнению, все современное искусство: «Нужны те, кого покупают, а покупают тех, кто лучше всех продается». Жак понимал, что он не сильно преуспел в бизнесе, но, как ему казалось, немного преуспел в искусстве. Он не всегда и не все мог продать: если картина ему нравилась, Жак либо оставлял ее себе, либо дарил. Продавал он только то, что его не цепляло, и никогда не торговался: сразу же отдавал за предложенную цену.

Последнее время он находился в состоянии какого-то ноющего сплина и приходил на Монмартр только по старой привычке: ради обмена двумя-тремя фразами о здоровье, погоде и наблюдением за интересными лицами, которые попадались, к его большому сожалению, все реже и реже. Он всегда брал с собой этюдник в надежде на то, что в его день ворвется что-то необыкновенное и пробудит в нем, если не вдохновение, то хотя бы мимолетный интерес, достаточный для того, чтобы взяться за кисть. Жак уже начал терять веру в чудо, когда это случилось…

…Небо сковало железное кольцо туч, и вот, уже через несколько мгновений, после глухого удара, Зевс бросил на грешную землю свои острые стрелы и холодные капли. Жак собирался уходить: «Погода ни к черту и настроения нет», – подумал он, оглядываясь в поисках укрытия, где можно было бы спрятаться от дождя. Он сел за столик под навес маленького кафе с аккуратной вывеской “Логос” и, рисуя пальцем по столу невидимые круги в ожидании официанта, о чем-то задумался. Он, наверное, еще бы долго оставался в своем мире, если бы не голос девушки, который заставил его вновь вернуться на землю. Она стояла перед ним: хрупкая как фарфор, мокрая, как собака, крылатая, как птица. В ее зеленых глазах утопал мир, в волосах путались страсти, в складках мокрого платья жалась печаль. При звуке ее голоса все замолкло, капля не смела упасть, ветер не смел предаться порыву. Это – Она.

– Простите, вы художник? – обратилась Она на английском к онемевшему Жаку, который не сразу сообразил, что этот прохладный голос был адресован ему. Он поднялся и, подвинув стул, жестом пригласил ее сесть.

Она сняла с плеча ремень сумки и, закинув его на спинку стула, легким движением руки откинула с глаз мокрую челку. Эта блестящая в каплях дождя русалка была веселой и энергичной, ее влажные глаза сияли какой-то идеей, в них читалось желание и восторг. Она улыбнулась и протянула руку:

– Ой, блин – сказала она на русском, и тут же добавила на английском, – Я – Кей, а вы – художник?

Жак кивнул:

– Я – Жак… Да, я – художник. А вы – русская?

– Как вы догадались? Мой акцент?

– Вас выдало слово «блин». У меня была русская бабушка, и это слово осталось одним из немногих, которые до сих пор сохранились в моем лексиконе.

– Неужели! – Кей даже немного подпрыгнула на стуле, – я здесь уже почти месяц и не встретила за это время ни одного, хотя бы как вы «частично русского». Вы меня простите за нетактичность и, возможно, странность моей просьбы, но у меня мало времени и очень большое желание превратиться в портрет. Вы могли бы меня написать?

Жак не сразу ответил, все происходящее казалось ему сказкой: неужели Бог услышал его ежедневные стоны по прекрасному и ниспослал ему это создание? Тонкие черты Кей чем-то напоминали его жену: рельеф ее носа, линия скул, глаза с зеленой сумасшедшинкой, поворот головы и вольнодумные волосы с медным отливом, – во всем этом было для него что-то родное. В этой девушке чувствовалась борьба, смелость и постоянное движение, в нее, как в реку, нельзя было войти дважды. Все это Жак схватил с первого взгляда. Что могло быть еще чудеснее, чем ее писать?

Он, широко улыбнулся и ответил:

– По-моему, это одна из самых замечательных просьб, которые я сегодня слышал. Я готов. Когда вы хотите начать?

– Когда? Прямо сейчас. У меня есть два-три часа… Это возможно? Хотя бы набросок…

Жак был несколько раздосадован, реальность вновь дала о себе знать, отодвинув чудесное. Он готов был писать ее долго, он видел там так много непрочитанных страниц, так много замков и тайн, так много жизни и подлинности. Ее красота – это настоящее. И вот, на всю эту бесконечность ему было отведено два часа.

– Что ж, тогда в целях экономии времени садитесь здесь, вы, наверное, замерзли, возьмем кофе, я буду вас писать за завтраком. К тому же, утро вам к лицу.

Он открыл этюдник.

– Надеюсь, вы не растворитесь, пока я вас пишу? – с улыбкой произнес Жак.

Его острый глаз отсекал все лишнее, пытаясь добраться до источника красоты. Сквозь движение кисти начала проступать реальность, и чем дальше двигалась стрелка на часах, тем сильнее холст превращался в лицо, а лицо – в портрет. Рука Жака уже давно не неслась с такой скоростью: мазки смешивались с запахом кофе, сыростью утра и бледностью кожи, и, ложась на полотно, создавали из ничего абсолютное бытие. Время бежало вперед, потом назад, оно то останавливалось, то ускоряло темп, и никто из них, ни Жак, ни его чудесная натурщица, не чувствовал его существования. Были только кисть и взгляд, кисть и взгляд…

Он писал взахлеб, в полном молчании и полном восторге. И только голос Кей вывел его из другого мира, того высшего уровня бытия, в который художник, как маг, переводил повседневность, создавая из грубой материи – эфир, из смертного тела – бессмертную линию, из времени – вечность.

– Вы не приняли меня за сумасшедшую. Это так важно. Спасибо.

Жак сделал еще несколько движений кистью и, освободив руки, откинулся на спинку стула. Его проницательные глаза, спрятанные за стекла круглых чеховских очков, были слегка прищурены, казалось, он что-то додумывал или осмысливал. Он ответил не сразу:

– Я давно уже принял за сумасшедшего себя… Вы ошиблись – и вас тоже, – он выдохнул и добавил, – готово!

Девушка стряхнула с глаз высохшую сосульками челку, и, покусывая нижнюю губу погрузилась в созерцание ожившего холста. Жак встал со стула и отойдя в сторону, украдкой посматривал на проглядывающие сквозь прилипшую блузку рёбра натуры. Он чиркнул спичкой и закурил. Жак обожал в женском теле все косточки, поэтому всегда выбирал себе худощавых моделей, и с огромным упоением писал их щиколотки, ключицы и запястья.

Кей долго смотрела на портрет: на ее лице читались вопрос, замешательство и удивление. Ей всегда казалось, что её лицо было промежуточным звеном между её внешним и внутренним миром, но ни в коем случае не зеркалом души. Этот художник, казалось, снял с нее все личины, и она испугалась собственной наготы и незащищенности перед его взглядом. Ей было стыдно, страшно, неловко и, одновременно, она испытывала какой-то священный восторг. Неужели это ее подлинное лицо?! «Бог мой, – подумала она, – как это опасно».

Ее смятение было настолько велико, что она смогла только сказать:

– Что я должна?

Жак покачал головой и с грустью добавил:

– Ничего, вы мне дали столько, что теперь уже я невольно стал вашим должником. – У него был вид, будто он взобрался на высокую вершину и стоял уставший и растерянный. Он будто поймал то, к чему так долго стремился, но что ему теперь оставалось? Что дальше? Вместо радости он, к удивлению, испытывал грусть и чувство пустоты. Он полностью переписал ее в иной мир. Он открыл ее подлинность, Жак это знал, и он видел, что она вошла в него.

Кей попыталась изобразить на лице что-то, напоминающее улыбку, и, взяв портрет, тихо произнесла:

– Спасибо, мне пора.

Она вошла в портрет и, как и предвидел Жак – испарилась так же внезапно, как появилась; от нее как от призрака не осталось и следа, только что-то изменилось в воздухе – в нем будто бы появился смысл. Образ Кей оставил незабываемое послевкусие в его мыслях, которые до сих пор пытались проникнуть в исчезнувшую натуру. Несмотря на хорошее телосложение и приятное лицо, эта девушка совсем не была красавицей: в ней было что-то неровное, в ней была Тень. Но пока Жак смотрел на нее, он бессознательно чувствовал, что это лицо можно писать бесконечно, потому что оно очень разное и этим прекрасно. Наверное, красота – это результат какого-то совпадения тебя и объекта, на который направлен твой взгляд, будь то стакан воды, женщина или луч света. Когда происходит такое совпадение, рождается красота. Он рассуждал бы и дальше, но вдруг его взгляд заметил висящую на спинке стула черную сумочку. Он не сразу сообразил, что ее оставила Кей; когда же, наконец, Жак это понял, он вдруг обрадовался. У него появилась надежда и повод еще раз ее увидеть, а это, он сейчас чувствовал, было ему необходимо.

Он открыл застежку и обнаружил в ней три вещи: губную помаду, электронный ключ отеля Hilton с номером 1214 и потасканную открытку с надписью на русском языке: «Моя жизнь обрела смысл с тех пор, как Ты появилась в моей скучной Судьбе. С любовью, М.»

Жак закрыл этюдник и, закинув его на плечо, направился в Hilton Paris Opera.

– Ты меня не увидишь… ты меня не увидишь… – Кей закрывала ладонями глаза лежавшему на кровати мужчине и весело хохотала. Он пытался скинуть ее с себя, но она сопротивлялась…

– Кей, – ласковым и все еще полусонным голосом говорил он, – хватит, дай на тебя посмотреть и спокойно полежать, – он, наконец, скинул ее и, схватив за талию, поцеловал в затылок.

– Ты самый скучный человек во вселенной! Угораздило же в тебя влюбиться, лучше бы нашла себе музыканта или какого-нибудь байкера. Нет, лучше художника. А… – и она залилась смехом… – Я тебе сейчас кое-что покажу, ну пусти.

И, ласково чмокнув его запястье, Кей спрыгнула с кровати и выбежала из комнаты. Уже через секунду она вновь оказалась на прежнем месте, но теперь ее руки прятались за спиной, а губы рисовали загадочную улыбку.

– Угадай, что у меня?

Взгляд мужчины находился в каком-то нежном опьянении, он смотрел на свою «любимую девочку» (Кей была намного моложе) и бесконечно радовался ее шутливому расположению духа и таинственным гримасам. Он, казалось, немного забылся в своем любовании и продолжал улыбаться, не отвечая на вопрос.

– Ну, что ты не отгадываешь, Марк, так не честно… – она сделала насупленный вид, и тут же захохотала, – Ах, я опять забыла, что ты – зануда…

Она не успела осознать, как он дернул ее за локоть, и она оказалась в его объятьях… Ее тайна открылась… Портрет уже был в его руках. Он хохотал, а она обиженно щебетала…

– Марк, так нечестно, ты… ты…

Он поднес к ее губам палец и, произнеся “тссс”, начал внимательно рассматривать портрет. Марк молчал, казалось, его что-то озадачило, улыбка исчезла с его губ, и теперь на них лежала какая-то сжатая проблема.

Кей сидела по-турецки на кровати и, теребя свою длинную сережку в ухе, наблюдала за его странной реакцией. Наконец, это молчание начинало ее тревожить, и она, пытаясь придать голосу шутливую ноту, произнесла:

– Этот портрет, случайно, не превратил тебя в рыбу? Ты что молчишь?

Марк не отрывал взгляд от картины. Совсем не в тон Кей, он спросил сухим жестким голосом:

– Откуда это?

Кей удивилась такому повороту событий, ей вдруг стало страшно. Она подумала: а вдруг его что-то оскорбило, или, возможно, он просто приревновал? Кей мягко и одновременно виновато ответила:

– Пока ты спал, я решила прогуляться по Парижу, и вот… Попросила написать свой портрет первого попавшегося мне художника…

– Что это был за художник? – все так же сухо проговорил Марк, не глядя на Кей.

– Откуда я знаю? Да что за ерунда? Марк, ты меня пугаешь, что такого ты там увидел, к чему эти странные вопросы?

– Мне странно, что какой-то «первый попавшийся художник», которого ты видишь впервые, смог увидеть тебя так, как вижу тебя я, но спустя почти три года… – он запнулся, – если даже не лучше… Кей, ты здесь голая, ты понимаешь? Я тебе так скажу, у меня двоякое чувство… Я одновременно восхищаюсь этим портретом и ненавижу человека, который может знать и видеть то, что принадлежит мне. Этот портрет, будто похитил часть тебя. Одна только мысль, что кто-то дотронулся до сокровенного, рождает во мне какую-то непонятную тревогу. Не знаю… Скажи, ты правда видела его только раз? – и он пристально посмотрел в ее напряженные глаза. Марк знал, что она не обманет, он знал движение каждого мускула ее лица, он выучил наизусть все фальшивые ноты голоса.

– Что ты, милый, – и Кей бросилась к нему на шею, – дурачок, как ты мог подумать!

Марк верил, но почему-то этот утренний инцидент оставил в его мыслях странный привкус, от которого он не мог избавиться весь последующий день.

Он знал, что Кей говорит правду, но на его настроение уже упала грустная тень. Марк не мог смириться с мыслью, что кто-то пролез внутрь его самого дорогого существа на свете, а тем самым проник в него: Кей была его воздухом и кровью. Марк не представлял своей жизни без неё, он знал, что случись что-нибудь с Кей, он перестанет быть, все станет для него бесцветным и пасмурным, как сегодняшнее парижское небо.

Был август, солнце, казалось, решило не покидать небосклон и упрямо пялилось на землю. Калифорния, привыкшая к пеклу, начинала сдавать, выйти на улицу было почти невозможным, и все сидели как в клетках в своих офисах, домах, машинах, боясь сгореть от страсти Аполлона. Марк ненавидел этот задыхающийся день и ждал заката. Сегодня его все раздражало, он был зол на себя за своё серое настроение, которое уже успело испортить день его близким. Для тех, кто его любит, он готов на многое, но сегодня Марк задумался, а любит ли он? У него была замечательная жена, которую он уважал, но не любил, была любовница, которой он был бесконечно признателен и всегда думал, что, наверное, любил, но сейчас он вдруг засомневался… Почему? Он подумал о том, что ему СКУЧНО жить, и никто не может разбудить эту скуку, даже она, его прекрасная N. Его сердце будто скрылось за какой-то скорлупой, у него было все, но не было чего-то самого главного. Что это главное, – думал он, – почему мне так скучно? Он перебирал в уме всех своих знакомых, пытаясь мысленно примерить на себя их жизнь. В результате, Марк неожиданно для себя осознал, что никому не было так скучно как ему. Все чего-то хотели, к чему-то стремились: к покупке новой машины, к свадьбе дочери, к отпуску, ко встрече с любовницей. Каждый не переставал желать, и ждал от жизни, как от волшебной палочки, исполнения своих надежд.

Он вглядывался в свой мир, и чем глубже опускалась его мысль, тем ярче проступала убогость его существования, которое вот уже много лет сводилось к накоплению и жажде новых вещей, удовольствий и развлечений. Марк понимал, что удовольствие стало единственной и самой существенной основой его жизни. Оно как-то незаметно опутало его своей мягкой паутиной, и теперь он оказался связан по рукам и ногам. Он превратился в раба собственной плоти, и теперь чувствовал, как смялась его душа, как съежились его свобода и смелость.

Он всегда хотел, чтобы его жизнь была не напрасной, и, как это ни парадоксально, оглядываясь назад, он не увидел ничего такого, что могло бы оправдать его существование. Что сделал он важного? – эта мысль не покидала его. Вся его жизнь – череда накоплений и трат. Ему казалось, что он создан для чего-то великого, но это великое так и не открывалось ему. Поэтому очень часто его веселый взгляд вдруг сменялся грустью, ещё недавнее воодушевление – какой-то тревогой и сомнением. Он смотрел на свои сорок восемь лет и не мог понять, как так получилось, что он потерял собственную жизнь?

Марк задумался о том, сколько лет он хотел бы оставить из своей жизни, и с ужасом осознал, что он с удовольствием выбросил бы всю свою успешную жизнь и оставил бы всего-навсего несколько лет из студенчества и раннего детства.

В этот унылый день он решил не идти на надоевшую ему работу (он был владельцем рекламной фирмы) и сделать что-нибудь абсолютно бессмысленное и бесполезное. Он свернул на светофоре в противоположную от офиса сторону, и, нажав на педаль, дал волю своему Мерседесу. Автомобиль проворно перестраивался и обгонял машины, он был быстрый, юркий и наглый, как настроение, вдруг им овладевшее. Движение уводило его мысли назад, и перед ним вперемешку с домами и пальмами мелькали фрагменты из прошлого. Ему хотелось что-то осмыслить.

Марк жил в Америке уже более двадцати лет, но так и не стал американцем, каждый раз он чувствовал, что он другой, и не только радовался этому, но иногда даже специально подчеркивал собственную инаковость. Американцы смотрели на него с восхищением и непониманием, для них он был «русский», и слово «русский» объясняло им все странности. Он часто говорил, что думал, улыбался, когда считал нужным, не жалел для людей ни денег, ни времени, всегда был терпелив и все контролировал. Марк любил людей, он быстро обзаводился друзьями, знакомыми, но в последнее время он все больше избегал общения: люди стали навевать на него скуку и вызывали болезненную душевную аллергию.

Он ехал по фривею, задумчиво всматриваясь в удивленное рыжеватое небо, по радио заиграл «Отель Калифорния». Марк прибавил звук и начал мысленно подпевать. Наконец, показалась заправка с вывеской SHELL, он свернул и остановился. Ему всегда нравилось брать кофе на заправке, в нем заключалась какая-то романтика, от заправок веяло уютом и путешествием. Он стоял в очереди за романтическим напитком, когда его внимание вдруг зацепила рыжеволосая девушка, в узких джинсах и синей клетчатой рубашке, завязанной в узел на талии. Девушка долго что-то искала в сумочке, и, когда, наконец, достала из нее десятидолларовую купюру, у нее выпали ключи. Она извинительно улыбнулась и тихо сказала: «Ой, ну вот».

Марк поднял ключи. Девушка засуетилась, ей приходилось одновременно держать снеки, бутылку Бон-Аквы и сдачу. Он понял ее замешательство и, забирая у нее воду, улыбаясь, произнес по-русски: «Я вам помогу».

Они сидели в дорожной кафешке, Марк пил свой кофе, а она маленькими глотками опустошала бутылку. Девушка была очень весела, в ее голосе таилась какая-то удивительная мелодия, которая очень быстро опутала его настроение, и скоро от скуки у него не осталось и следа.

– Меня зовут Кристина, но все называют Кей, как ключ по-английски.

– Может поэтому, ты теряешь ключи? – шутливо спросил он.

– Да, – весело рассмеялась девушка, – жизнь вообще сплошные потери, дурак тот, кто хочет в жизни что-то приобрести или сохранить. Я теряю каждый день: дни, молодость, вечер, разговор. Единственное, за чем я устраиваю ежедневную слежку, и чего боюсь – потерять себя… А это ведь так легко, почти так же, как ключи… – Кей оборвала фразу и живо спросила: – Ты куришь?

Марк молча кивнул; он хотел, чтобы она не переставала говорить, с каждым словом в его душе будто что-то оттаивало и наполнялось смыслом. У него было чувство, что он очень сильно по чему-то соскучился, и голос Кей возвращал ему радость. Может это тоска по Родине, по русской речи? Ее разговор был не такой как у русских, которые живут здесь, у него был русский запах, от него веяло снежным лесом, в нем возрождалась история его собственной жизни. Ему вдруг захотелось в Москву, и это желание так овладело им, что он решил обязательно отправиться туда до конца года.

– Странно, а я всю жизнь пытался приобретать, – Марк улыбнулся широкой открытой улыбкой.

– И что же ты приобрел? – спросила Кей, и тут же смущенно добавила, – ничего, если я буду к вам обращаться на «ты»… – она не успела закончить, как Марк добавил:

– Конечно… Я сам первый сказал «ты»… Думал, что приобрел имя, репутацию, семью, любовь, интересы… Но все чаще мне стало казаться, что это какой-то обман. Почему, по правде говоря, не знаю. А ты как думаешь, можно все это приобрести?

Кей теребила длинную сережку в правом ухе (у нее была такая привычка, когда она задумывалась) и чертила пальцем на столе невидимые знаки.

Марк смотрел на эту странную девушку, совсем ни на кого не похожую и непривычную для его окружения. Все в ней ему казалось необычным: её тонкая улыбка, волны ниспадающих волос, эластичные жесты, звук речи и даже клетка на её рубахе. Ему казалось будто она не из России, а с другой планеты, потому что кроме человеческого облика все остальное было в ней далеко от того «человеческого», с которым Марк сталкивался каждый день. Ему казалось, что вся его жизнь до этого мгновения была сном, и только сейчас этот сон стал таять, как недавно проснувшийся от зимы арктический айсберг.

Девушка много улыбалась и болтала. При всей её странности она во многом казалась ему понятной, он впервые за много лет почувствовал что-то родное и близкое. Марку не хотелось её отпускать, он даже не думал о том, что она может исчезнуть, ему чудилось, что теперь она будет с ним всегда, и мелодия её речи уже никогда не рассеется.

– Ты, наверное, здесь недавно? – спросил он.

– Да, я приехала сюда на конференцию по философии, но она уже закончилась. Я остановилась в отеле, в Пасадене, и теперь просто знакомлюсь с Америкой. Здешняя жизнь мне не совсем по карману, я рассчитала, что моих средств хватит мне ещё на две недели. Так что, пока катаюсь по земному раю, а потом меня ждёт моя «немытая Россия». Хотя, если честно, я уже начала здесь скучать. А ты здесь живёшь?

– Да, почти двадцать лет, – лицо Марка вдруг приняло озабоченный вид, он расстроился, что она уедет, это вдруг показалось ему невозможным. – Слушай, у меня к тебе предложение: ты мне понравилась, я не хочу, чтобы ты скучала в «раю», поэтому, пока ты здесь, могу быть твоим экскурсоводом. Не знаю, мне очень хочется что-то для тебя сделать хорошее.

– Правда?! – лицо Кей засияло, ей тоже не хотелось с ним расставаться, и его предложение оказалось для неё настоящей сказкой. – Я с удовольствием, хотя мне несколько неудобно… но это, наверное, странно: и твоё предложение, и моё согласие…

– Считай, что это сказка.

– Знаешь, здесь на самом деле мне все кажется каким-то ненастоящим, сказочным. Никак не могу избавиться от этого ощущения. У тебя было такое, когда ты сюда впервые приехал?

– Нет, у меня не было времени думать, я сразу начал работать и учить английский, нужно было есть мне и моей семье. Мне все казалось очень настоящим, а сон и отдых были для меня сказкой. Америка очень коварная, у неё много лиц, туристам она показывает свою голливудскую улыбку. Не могу сказать, что не люблю Америку, я её полюбил, знаешь… Мне нравятся её масштабы, её мощь, широта, мобильность, открытость новому. Но последнее время, что-то стало происходить, и в моей любви ко всему пошли трещины.

– Была какая-то причина?

– Нет, ничего такого. Сам не знаю, но мне все вдруг стало скучно и неинтересно. Я все чаще стал думать о России, что-то перебирать в своей памяти, о чем-то размышлять. Знаешь, встретив тебя, я понял, что причина есть, но пока ещё не до конца ее осознал… Ладно, – Марк посмотрел на часы и рассмеялся, – я думаю, ты голодна, хотя ты выпила почти бутылку воды. Я хочу пригласить тебя на ланч? Согласна?

– Конечно. Да, я, правда, голодна.

– Где ты взяла свой Форд, прокат отсюда далеко?

– Нет, минут двадцать езды.

– Тогда мы сначала сдадим его.

Кей удивленно посмотрела на своего спутника. Ей показалось, что она либо ослышалась, либо чего-то не поняла. Марк заметил её замешательство и спокойно произнёс:

– Я хочу, чтобы ты была здесь моим гостем, конечно, если ты не возражаешь. Быть моим гостем означает, что организацию твоего досуга и все твои расходы я беру на себя. Согласна? Иначе, это будет мало походить на рай. Это будет для меня большой радостью…

Кей всё ещё смотрела на него большими глазами и собиралась с мыслями, её язык онемел, она не знала, что ответить, но чувствовала, что поддаётся его странному влиянию и не может не согласиться. С этого момента её воля будто растаяла и полностью подчинилась его. Это было непонятное и, по правде говоря, приятное ощущение, она ещё никогда не чувствовала себя так уютно. Ей казалось, что она попала в волшебную сказку и встретила Джинна. Кей кивнула головой.

– Сегодня мы будем ездить на моей машине, а завтра я пригоню тебе свой БМВ, тебе будет удобней в нем.

Кей раскрыла рот, она была смущена, но тут же вновь повиновалась, выразив свое согласие движением головы. В этом отпускании своей воли, в непроизвольном смирении, было что-то бесконечно приятное. Появлялась непонятная легкость и фантастичность, что-то подобное влюбленности.

– Не подумай, что ты мне чем-то обязана, или, что это как-то меня стесняет. Я никогда ничего не делаю, предварительно не обдумав. Ты мне понравилась, ты хорошая девушка, хотя, возможно, сама это не до конца знаешь, или не совсем в этом уверена. Таких, как ты – единицы. Поверь мне, за свои почти пятьдесят лет я научился видеть людей. Будь ты другая, я бы ничего этого тебе не предложил.

– Спасибо… Конечно, думаю, что ты преувеличиваешь, не хотелось бы тебя разочаровать. Это может быть только первое впечатление, ведь ты меня совсем не знаешь… Но, как хочешь – она расхохоталась, – если что – сам виноват, я тебя предупредила. У тебя ещё есть шанс взять свое предложение обратно, и, поверь, я не обижусь.

Марк весело засмеялся, и, дотронувшись до ее плеча, серьёзно сказал:

– У моих решений нет заднего хода.

– Значит, не буду оглядываться.

Кей смотрела на Марка, он был на чем-то сосредоточен и уже более минуты молчал, глотая дым от сигареты. Они сидели на террасе отеля, Кей допивала остывший кофе и украдкой поглядывала на «смысл своей жизни». Утреннее происшествие с портретом испортило день. Зная Марка, она не могла списать его состояние на ревность, здесь было что-то другое, и это «другое» было очень важное, о чем он не мог сказать, и что его вдруг так глубоко отбросило в беспокойство. Она знала, что расспрашивать сейчас не имеет смысла, что придёт время, и он сам расскажет, но Кей не могла долго терпеть его плохое настроение, не потому что ей это наскучивало, а потому что любая тень в его глазах тут же вызывала у неё боль. Ей было страшно. И зачем, – думала она, – ей сдался этот портрет? Она решила, что как только вернётся в номер, тут же избавится от него.

– Милый, мы ещё долго будем безмолвствовать? Ты на меня рассержен, я знаю, хотя, по правде говоря, не совсем понимаю, что случилось. Я – дура, наверное. Прости меня, миленький, мне очень плохо, когда я вижу тебя таким, – Кей дотронулась до его руки, он крепко сжал ее. Этот жест намного больше, чем слова, говорил, что он не злится на неё. Марк мягко посмотрел на свою спутницу, и добавил:

– Кей, ты для меня – все… Я боюсь потерять тебя, это для меня равносильно потере смысла жизни… Ты знаешь… В этом портрете я увидел какую-то угрозу. Прости, но я сейчас не могу тебе этого сказать. Я скажу потом. Мне нужно подумать, – он мягко улыбнулся, и еще сильнее сжал ее холодную ладонь.

– Ты знаешь, что пока ты будешь думать, я буду сходить с ума. Не боишься найти меня сумасшедшей где-нибудь на Елисейских полях, в царстве вечной весны?

– Кей, милая, потерпи, – он отпустил ее руку, и потянулся к пачке «Pall Mall». Его взгляд зацепился за эмблему сигарет, на которой поместилась известная фраза Сенеки: «Per aspera ad astra». Это выражение будто натолкнуло его на мысль, которую он никак не мог схватить, и Марк напрасно пытался сосредоточиться, чтобы поймать ее хвост.

Кей мучилась его задумчивостью, она чувствовала бессилие, и слезы хрустальной крошкой застряли в ее горле. Она заставила себя встать из-за стола и, выдавив улыбку, дрожащим голосом произнесла:

– Я пойду наверх. Буду ждать тебя там.

Марк грустно кивнул и, чиркнув спичкой о ребро сломанного коробка, поджег край сигареты.

Чувствительность Кей всегда мешала ей спокойно дышать, Марк называл её «девочкой без кожи» и всегда удивлялся ее интуиции. У нее, казалось, никогда не было состояния покоя, в ее горячей душе всегда что-то происходило, она ежедневно трудилась над превращением меди повседневности в золото бытия. Кей как ртуть моментально реагировала на происходящее: любое происшествие, от пасмурного неба до отсутствия улыбки на лице Марка, сразу же отпечатывалось на её настроении. Иногда ей казалось, что в ней сидит какая-то странная память, которая ей не принадлежит, эта память безличная, чужая, она нанизывает хрупкие чувства в образы, которые, ворвавшись в сознание, беспокоят его и выбрасывают Кей из равновесия. Ей часто мнилось, что она всего лишь вместилище некой безумной речи предшествующих поколений, речи еле связной, полупьяной и туманной, но эта речь постоянно что-то нашептывает ей, постоянно вмешивается в её жизнь и смывает своей волной очередной песочный замок. Есть ли ее Я на самом деле, или это только иллюзия, только марево, только затянувшийся сон?

Кей приложила электронный ключ и открыла дверь номера. Она скинула туфли, налила стакан воды и неожиданно для себя встретилась взглядом с портретом. Да, он на самом деле был на неё похож, мазки кисти отражали её характер, и, что еще страшнее, – ее сущность. У нее было чувство, будто это не она смотрит на портрет, а он – на нее. Кто из них оригинал? Да, она же собиралась его выбросить, она так и сделает. Кей взяла в руки холст, в этот момент в дверь постучали. Она обрадовалась, думая, что это Марк, но ей пришлось тут же разочароваться: плотно сложенная темнокожая девушка с собранными в пучок черными как тушь волосами произнесла с приклеенными улыбкой: – «Housekeeping».

Кей растерялась, но мгновение спустя вручила горничной картину, и на ломаном английском объяснила, что убирать не нужно.

Та удивлённо посмотрела на отданный ей предмет, но, не имея привычки расспрашивать, произнесла короткое «Buy» и двинулась дальше.

Кей бросилась на кровать и зарыдала. Зачем? Зачем это все? Почему он молчит? Почему не приходит? Ее мысли неслись в какую-то бездну, в которой все закручивалось и рассеивалось в немой вопрос. В её голове вдруг замелькали кадры из её прошлого, и она почувствовала себя ещё хуже.

У детей из неполных семей особые глаза, в них больше напряжения, больше слез, больше злости и больше чуткости. Чтобы чувствовать другого нужно его либо любить, либо бояться. Страх рождает чуткость и умение скрывать себя, страх создаёт актеров. Они всегда прячутся, они боятся, они не доверяют.

Кристина мало что помнила о своем детстве до семи лет. В то время она была оставлена на попечение своей бабушки, а маму видела редко. Ее мать жила в другом городе, а отец ей был неизвестен. Все детские воспоминания Кей были связаны с матерью, которую она всегда ждала, и встречи с которой были так мимолетны. Мама была для нее чем-то фантастическим, она была лучше всех, красивее и добрее всех, но, она очень редко приезжала, и так часто вместо ее долгожданного приезда Кей получала от нее посылку с красивым платьем или куклой. Чувства от такой посылки были для нее сложны: она одновременно радовалась подарку и печалилась отсутствию родного человека. Кристина часто не могла понять, почему мама не заберет ее с собой? И ей приводили множество доводов, которые, она уже тогда понимала, все были ложны.

Когда она пошла в первый класс – оказалось, что мама вышла замуж. Она приехала с каким-то дядей и сказала, что он будет жить вместе с ними. Кристина не поняла, она ужасно испугалась, и с ней случилась страшная истерика, с тех пор она перестала ждать маму, и, как ей казалось, перестала ее любить. Она продолжала жить с бабушкой, и все последующие приезды матери, как и подарки, будили в ней только чувство обиды и разочарования. Все это на протяжении многих лет накапливалась в ее детской душе, и когда Кристина стала подростком, началось выливаться в самые жуткие формы. Между ней и отчимом была взаимная антипатия, доходящая до ненависти, она его боялась. Кей часто убегала из дому, бродила по городу, ночевала у своих подруг или на улице. Она не понимала, что происходит, почему мир так страшен, и единственное, что она инстинктивно чувствовала – что ей нужно защищаться, нужно выживать. Поэтому она никому не доверяла, появление другого рождало в ней тревогу и скрытое напряжение, она была готова к обиде и уже выстраивала в уме защиту или атаку. Финалом такого детства часто бывают самоубийство, тюрьма, проституция или наркомания. Но Кей, казалось, кто-то все время оберегал, она выходила сухой из воды, и никакая грязь не оставляла пятен на ее коже. Возникшее однажды внутреннее стремление к красоте было своеобразным фильтром, пройдя сквозь который все невзгоды и ужасы жизни отсеивались, и оставалась только вода. Вечная, текучая, постоянная, неизменная вода.

У Кей не было того, что называется плиссированным словом «воспитание», не было и примеров для подражания, единственными образцами, тени которых наглухо вплелись в ее жизнь, были персонажи Достоевского и безудержная фантазия. В его героях она находила себя, она знала, что он тоже спускался туда, где слишком темно, и поднимался на вершины, где можно сгореть от света. Он пересказывал те страшные Слова, которыми все было сотворено и которыми все может быть разрушено. И каждая его фраза царапала повседневность и заставляла смотреть сквозь дыры на вечность.

Кристина остро чувствовала фальшь, грязь, подлость и лицемерие, она старалась никогда не допускать их в свои мысли. Ее жизнь казалась хаосом снаружи, но этот кажущийся беспорядок держался на внутренней аскезе. Кей всегда куда-то бежала, чего-то хотела, что-то искала. Покой был для нее загадкой, ее сердце всегда хотело вырваться из груди навстречу новому событию. Она не любила лгать, она была далека от корысти, и, что самое главное, она обладала замечательной способностью – все прощать и ничего не помнить.

Кристина, и правда, очень быстро все забывала, особенно, что касается плохого. При всем надрыве и дерганности ее жизни, она сохраняла веселый нрав и удивительную энергию, заставляющую ее все время идти вперед, невзирая ни на что. Она была одиночкой, жизнь выбросила ее за борт, она осознавала этот факт и не сдавалась. Ей хотелось доказать всем и каждому, что это мир – ошибка, а не она. Кей каждый день искала смысл, который бы оправдывал ее брошенное существование.

Когда Кристина с отличием окончила школу, она оставила мать, с которой у нее были надорванные отношения, и перебралась в Петербург, где вскоре поступила в университет.

Наконец она одна, и никто не может ее наказать, никто не может ее выгнать или унизить. Это время, несмотря на сложности в отношениях со сверстниками, было для нее, по сравнению с ее прошлым, настоящим золотым веком. Перед ней открылась дверь культуры, и она жадно впитывала все, что могло ей дать образование на философском факультете. Ее выбор специальности не приветствовался матерью, так как был непрактичен и немоден. В то время как мир штамповал менеджеров, рекламщиков и журналистов философия казалась всем каким-то увядающим бесполезным пережитком прошлого. Для современного человека философия была синонимом пустой болтовни и тунеядства. Кей и сама это прекрасно осознавала, но в то же время, она всегда интуитивно чувствовала, что сможет прожить без хлеба, но вряд ли ей удастся прожить хоть день без смысла. Она не боялась жизни, но боялась людей, и, возможно, этот страх рождал в ней силу к поиску смысла, только так она могла всех победить. И она искала. Ее жизнь превратилась в ажурное сплетение вопросительных знаков и многоточий, и она до сих пор не нашла ни одного ответа. Каждый день она просыпалась с «почему?», и каждый день искала решение. Она бросалась в религию, в философию, литературу, но все не находила. Ей всегда казалось, что смысл обитает где-то вблизи этих наук, и он бесконечно далек от маркетинга или экономики.

Кей с детства не доверяла людям, она ни с кем не дружила, на факультете на нее смотрели с особым интересом и осторожностью. Ее ум и способности вызывали восхищение, а замкнутость и одиночество рождали тайну и уважение.

Было ли ей скучно? Нет. Но ей всегда было одиноко и страшно. Она чувствовала, что никому не нужна, что никем не любима, и единственный ее шанс на спасение – поиск смысла во всем этом, в противном случае вся жизнь превращается в глупую бутафорию. Кристина не хотела быть вместе с «ряжеными», жизнь которых сводилась к пустым разговорам, развлечениям и фотографированию своей глупой жизни.

Горничная уже закончила уборку, сегодня у нее был короткий день и теперь ее ждал длинный вечер с возлюбленным. Она быстро переоделась в яркое оранжевое платье с глубоким вырезом, «пшикнула» на себя дешевым дезодорантом и уже направилась к выходу, как вспомнила об отданном ей предмете. Картину, подумала она, можно продать, ее бойфренд быстро провернет это дело, поэтому она завернула холст в газеты и сунула в целлофановый пакет. Все что касалось искусства, она считала бесполезным и дорогим, и, следуя своему пониманию, она почему-то решила, что картина дорогая, и какой-нибудь дурак, а «дураками» для нее были все, кто покупал бесполезные вещи, даст за нее деньги. Вообще в мире Таонги, а так ее звали, все было очень четко и понятно. Люди и вещи были полезные и бесполезные.

Полезное – все то, что касается еды, одежды, работы, развлечений, закона и политики. Бесполезное – это всякие предметы искусства, книги, музыка, под которую нельзя потанцевать на дискотеке, и прочее. Люди также есть полезные и бесполезные. Полезные – те, кто зарабатывают деньги, различные торговцы, юристы, представители власти, бесполезные – те, кто читает книги и беседует на всякие абстрактные темы не имеющие ничего общего с реальной жизнью. Практически все гости отеля, в котором она работала, были для нее людьми второго разряда, они все богатые, читают книги, слушают этого зануду пианиста в лобби баре и подолгу задерживаются у глупых картин, украшающих холл.

Таонга взглянула в зеркало, поправила рукой свои жесткие черные волосы и вышла из отеля. Ее парень носил кличку Молибден, он работал в австосервисе. Как большинство автомобилистов у него были большие руки, и от него вместо одеколона всегда пахло бензином и железом. Таонга уже привыкла к этому запаху, она была без ума от своего героя, который целыми днями возился с машинами, а в конце рабочего дня они вместе шли в кинотеатр на какую-нибудь комедию или крутой блокбастер. Молибден обожал фильмы с гонками, потасовками и крутыми парнями, на которых сам старался быть похож. Он все делал очень круто: его раскачивающаяся походка, широкие плечи, неторопливость и некоторая лень движений придавали ему какое-то величие. Он был очень амбициозен, заносчив, уважал свою персону и заставлял уважать ее других. Хотя, многим было непонятно, на чем основывалось это ревностное уважение. У него не было никаких особых способностей, он был из бедной семьи, без образования, и единственное, что он умел делать – это разбирать и собирать машины, причем делал это даже не очень хорошо, а всего лишь неплохо. Но если бы кто-то посмел усомниться в его профессионализме, Молибден бы раз и навсегда разорвал с этим человеком, ввергнув его в бездну своего презрения. Он обладал всеми чертами тирана, был безумно самолюбив, резок и всегда прав. Люди в его жизни были также двух сортов – одних он уважал или терпел, других – презирал. Он считал, что все знает, мир для него был всего лишь небольшим дополнением к его натуре. Он редко шутил или улыбался, так как считал, что все это недостойно настоящего мужчины, который должен быть серьезен. Но его серьезность была не настоящая серьезность к жизни, а маска, или скорее метод существования. Серьезность всегда вызывала почитание, уважение и страх, как раз те реакции, которые он хотел видеть в людях при соприкосновении с его персоной. Мир Молибдена был так же однообразен, бесцветен и сух, как и его серьезная философия, он почти весь вмещался в пространство автосервиса, недорогих кафешек, кинотеатра и нескольких улиц Парижа. За все свое время в столице у него ни разу не возникло желание посмотреть этот удивительный город. С тех пор (а прошло уже более трех лет), как он поселился на улице F, он практически ни разу не изменил свой обычный маршрут. Молибден не любил изменения, сюрпризы и все, что нарушало его привычный ритм серьезной жизни.

Когда он познакомился с Таонгой, которая всегда пыталась куда-то его вытащить, ему пришлось серьезно потрудиться над ее взглядами, и она очень быстро сдалась. Прошло не более полугода, как она переняла железную систему своего возлюбленного.

Таонга уже зашла в кофейню, в которой она обычно встречалась со своим кумиром. Он любила здесь бывать, Молибден брал ей латте и она, присосавшись трубочкой к стакану, внимательно слушала его рассказы. Зачастую это были жалобы на французов, на систему, государство, на владельца автосервиса, это могли быть и рассуждения о будущем, рассказ о новом фильме, или поучения Таонге, такие же фундаментальные и обширные как Владимира Мономаха. Молибден редко говорил ей комплименты, но не скупился на замечания, больше всего она любила слушать про фильмы или про плохого хозяина. Таонга всегда кивала, улыбалась и во всем соглашалась. Она настолько была уверена в уме и силе своего парня, что любое его высказывание принимала как абсолютную истину, которую не смог бы поколебать даже священник из ее церкви.

Таонга развернула сверток и, рассказав вкратце историю, показала картину. Молибден вначале не проявил интереса, но когда увидел портрет, на его лице появилась нота какой-то мысли. Он заметил любопытство Таонги и, закрыв полотно газетой, проговорил:

– Я отдам ее Караваджо, он знает, что с этим делать.

Кей никогда не оглядывалась назад… Ее жизнь представляла собой бесконечный бег вперед, стремительный и быстрый. Она всегда жила настоящим и в этой преданности настоящему было что-то завораживающее.

Она быстро забывала вчерашний день и мало заботилась о призрачном завтра, она была всецело сейчас, всецело теперь. Все остальное, что выходило за рамки настоящего, не имело для нее действительной силы. Жизнь Кей была фантастической, в ней были крутые повороты, вершины и падения, но самое главное – в ней всегда присутствовала какая-то открытость случаю и чуду. Поэтому между сегодня и завтра зачастую могло не быть никакой причинно-следственной связи, и жизнь была подобна странному коллажу, составленному из вырезок разорванного бытия.

Благодаря одной такой чудесной ситуации она оказалась в Америке, в мире, побывать в котором она не только никогда не мечтала, но даже не думала. Так получилось, что ее научный руководитель внезапно заболела накануне поездки на конференцию в Калифорнийский университет. Анна Германовна, а так ее звали, была приглашена, как один из немногих специалистов в области философии ранней Стои. Она очень радовалась такой уникальной возможности, но ее смущал длительный перелет, который в ее возрасте, а ей было 68, мог стать для нее серьезной проблемой. У нее еще до этого случая были мысли отказаться от приглашения и предложить взамен свою аспирантку. По сути дела болезнь решила все сама, Анна Германовна написала в Калифорнию и предложила кандидатуру Кей, как человека, хорошо разбирающегося в тех аспектах стоицизма, которые собирались обсуждать. Университет не стал возражать.

Всю свою жизнь Анна Германовна посвятила античной философии и, как это часто бывает, ее состоятельность в науке сказалась на несостоятельности в личной жизни. В свое время у нее просто не хватило на нее времени, а когда она опомнилась, увы, было уже поздно. Как человек стоической философии, они восприняла свое поражение на личном фронте очень достойно: не впала в депрессию, не испугалась такого страшного явления, как «общественное мнение», не стала молодиться и впопыхах искать себе какого-нибудь мужа, она просто приняла свою неудачу и продолжила заниматься тем, чему посвятила всю свою жизнь. Такие люди как Анна Германовна – очень редкое явление, это осколки былой аристократии, к этим людям можно отнести такое же почти вымершее явление как «достоинство» и «честь». Не то дешевое эгоистичное псевдодостоинство, которое воспитывается сегодня в форматах свободы мысли, слова и всего прочего, а подлинное, где нет ни самомнения, ни пустой гордыни, ни позерства. Такие люди не будут разменивать себя на «людское счастье», они давно выросли из этой сказки, им не нужны успех, деньги, и прочие блага, для них существенен только поиск истины и смысла, а все остальное, как выражались стоики, «адиафора», безразлично.

К Кей Анна Германовна испытывала самые теплые чувства, в некоторой степени она видела в ней человека, который бы продолжил начатое ей дело. Предложив Кей свой «счастливый билет» в Америку, она нисколько не сожалела, но по-настоящему радовалась, тем более, что Кей это нужнее.

Вот таким чудом Кристина получила на руки приглашение в земной рай. Для нее самой это было слишком неожиданно, она одновременно и радовалась, и сожалела о болезни Анны Германовны, и тревожилась из-за недостатка времени для подготовки и за свой английский. Ехать нужно было совсем скоро, в ее распоряжении было чуть больше трех недель. Ей снились сны, где она выступала в огромной аудитории, и ее пугала тишина, она говорила, говорила, но ее голос становился все тише, она думала, а слушают ли ее, и вдруг оказывалось, что зал пустой, что она рассказывает стульям. Как так могло получиться, что люди оказались стульями, как она могла не заметить что это – стулья! Стулья начинали громко хохотать и стучать ножками, ее пробирал страх, и она с ужасом выбегала из аудитории.

Но, наконец, время шло, и череда снов и реальностей приблизила ее к 23 августа. Она уже поднималась не по знакомым ступеням университета, а по эскалатору в Шереметьево, где через несколько минут ее ожидал вылет в Лос-Анджелес.

Лос-Анджелес! Название этого города – фантастично, мысль о нем рождала в сознании Кей удивительные образы, похожие на вырезки из голливудских фильмов. Америка была для нее одной из тех стран, о которой легко складывалось мнение, но никак не складывалась целостная картина. Об Америке говорят на каждом шагу, наверное, нет такой страны, о которой так много говорили бы в России, как о ней. Кей никогда этого не понимала, она мало интересовалась политикой, и всячески отдалялась от любого обсуждения новостей, которые доходили до нее от чужих телевизоров, чужих радио и чужих уст. Она считала Америку опасной страной, опасной тем, что там есть все для человека, а это, по ее мнению, очень страшно. Ей казалось, что человеку противопоказан комфорт, так как он рождает в нем духовно-телесную лень и, как результат, огромную пустоту. Он успокаивает человека, отдаляя от него вечные вопросы бытия, и опутывает его сетью бытовых проблем. Люди комфорта не могут без вещей, и вещи, как киты, проглатывают их…

Кей чувствовала себя Золушкой, она стояла на пороге нового бала жизни. Почти через 12 часов она должна была увидеть мир, в котором сбываются мечты, тот Эдем, о котором грезит большая часть человечества, где есть законы, социальные гарантии, равноправие и еще много того, в чем Кей не испытывала ни малейшей потребности. Она знала только один закон, который был введен в ее сущность, она считала, что люди не равны, и ей всегда казалось, что социальные гарантии делают из человека паразита. Америка для нее была страной, где было реализовано все, что казалось ей ненужным, и она с замиранием сердца ждала, чтобы увидеть ее настоящую.

Самолет Кей походил на летающий Ноев ковчег: он был огромен, и казалось, что здесь по паре собраны представители всех стран и народов, она впервые оказалась в таком пестром обществе, и исподтишка разглядывала негров, китайцев, индусов, мексиканцев. Их необычные голоса, позы, жесты, одежды, смех, все было для нее ново и надолго заняло ее внимание. Но, в конце концов, она так утомилась, что на несколько часов ее растревоженное сознание опутал густой сон. Ей снился огромный цветной шарф, в котором она запуталась, и долго искала его конец. Этот шарф, вдруг ожил и оказался уже питоном, Кей не могла понять, почему он теплый и не скользкий, как все змеи. Он ей казался совсем не страшным, и она внимательно рассматривала узоры на его коже, напоминающие египетские иероглифы. Может, в них зашифрована ее судьба, думала Кей, или какое-нибудь послание миру..? Питон сжимал кольца вокруг ее тела, становилось тяжело дышать, Кей почувствовала боль в ребрах и… проснулась.

Она открыла глаза и первым, что прорезало ее сон, была улыбка молодого человека, который сидел справа от нее. Кей улыбнулась в ответ, как улыбаются тому, с кем не можешь вступить в разговор, она думала, что он иностранец. Почему ей пришла в голову эта мысль? Он был слишком хорошо одет и слишком много радости выражали его глаза, что редко бывает у русских. Молодой человек спросил ее:

– Do you speak English?

Кей коротко ответила «No», а потом мгновение спустя, думая, что это не совсем красиво сказать «нет» и отвернуться, добавила «I am from Russia».

Лицо молодого человека вдруг преобразилось, и он ответил на чистом русском:

– О! Как приятно. Извините, я думал вы иностранка.

Кей призналась, что то же самое она думала о нем. Молодой человек ей показался интересным:

– Можно на ты?

– Меня зовут Лев. А тебя?

– Кристина. Можешь называть меня Кей.

Оказалось, что Лев родился в Москве, но около 20 лет назад, когда ему было 18, его родители эмигрировали в Штаты. В Москве остались его родственники, которых он время от времени навещал. В нем было что-то аристократичное, неспешное, тонкое, и между ними завязался длинный разговор. Редко бывает, чтобы Кей чувствовала себя уютно с другими людьми, но сейчас был именно такой случай. Она расспрашивала его о Лос-Анджелесе и с наслаждением слушала его приправленный американским акцентом русский, от чего он делался более мягким и интересным.

– Там все другое, – рассказывал он, – все, здесь даже сложно сравнивать, просто другой мир, – он на мгновение замолчал, и сделал глоток воды. – Меня тянет сюда, – сам не знаю почему. В Лос-Анджелесе у меня все: дом, работа, родители, но я всегда думаю о России. По правде говоря, меня все чаще посещает идея вернуться обратно. Сейчас я летал, чтобы как можно полнее представить себе здешнюю обстановку. Семьи у меня пока нет, поэтому есть время и возможность все изменить. Двигаться одному намного легче, и… безопаснее.

– А чего тебе не хватает? – пыталась понять Кей.

– Знаешь, скорее мне всего «слишком хватает», – он улыбнулся, и, откинув назад голову, задумчиво продолжил:

– Сперва я стремился к успеху, старался быть первым, все успеть, все иметь. А теперь – я почти первый, у меня все есть, что я хотел иметь к этому возрасту. И я себя часто спрашиваю: «А что дальше?». Мне становится скучно и все кажется бессмысленным и плоским… без объема. Думаю, что если я чего-то не поменяю, я сам превращусь в эту безрадостную плоскость… Я не чувствую своих сил, потому что не борюсь, я не чувствую своей уникальности, потому что живу как все, я, по сути говоря, не чувствую жизни, потому что, наверное, «жить», это значит нечто большее, чем «иметь все», быть умным, обеспеченным, уважаемым и прочее… Я себя не чувствую. А хочу быть собой, а не быть кем-то…

Кей удивлялась его мыслям, он не был похож на человека с проблемой. Чем больше он говорил, тем больше она проникалась к нему глубокой симпатией.

Лев прервал свой рассказ и, широко улыбнувшись, попросил прощение за те дозы уныния, которые нечаянно ворвались в его повествование. В его глазах было что-то бархатное и теплое, он попросил Кей рассказать о себе.

– Я лечу на конференцию по стоицизму (это такая философская школа в античности), там предполагается двухнедельная программа, а потом я еще неделю погуляю и – обратно.

– Стоицизм? – переспросил Лев, – Что-то знакомое, а о чем это? Это что-то, связанное с героизмом и противостоянием жизни?

Кей рассмеялась и ответила:

– Можно и так сказать, если говорить об их этике. Да, они считали, что всем управляет Судьба, и задача человека – достойно переносить все, что выпадает на их долю; «Послушных судьба ведет, а непослушных тащит» – есть такое выражение. – Она сделала паузу.

– Но я занимаюсь другим, их логикой. Стоики впервые обозначили такое понятие как «смысл». Вот, смыслом я и занимаюсь. Ищу смысл.

– Смысл чего? Жизни? – удивился Лев.

– Не совсем, смысл вообще. Стоики называли его «лектон».

Он долго посмотрел на Кей и смущенно опустил глаза. В этот момент капитан корабля сообщил о снижении и попросил пристегнуть ремни. Все зашевелились, защелкали и глубоко вздохнули. У Кей ныло тело от длительного перелета, ей хотелось быстрей выйти на воздух и увидеть прекрасный мир, единственное, что омрачало ее радость, было скорое прощание со Львом. Он молчал…

Перед паспортным контролем образовалась огромная очередь. Кей и Лев остановились, чтобы попрощаться, здесь их пути расходились.

Он достал из кармана джинсовой куртки визитку:

– Буду рад, если смогу тебя еще увидеть. Звони, когда хочешь, по любому поводу и в любое время.

Кей взяла карточку, и, отыскав в своей сумке карандаш и ежедневник, вырвала из него листок, на котором тут же появились неровные цифры.

– Это тебе, если вдруг ты вернешься в Россию, на случай, если нам не удастся здесь увидеться. – Она вытянула ручку чемодана, улыбнулась и, бросив короткое «пока» направилась к пункту контроля.

Жак направился в отель Hilton. Девушка с портрета не выходила у него из головы, и он понимал, что хочет увидеть ее не только для того, чтобы отдать вещи, ему нужно было что-то еще, но что именно – он сам не до конца осознавал. Возможно, она напомнила его жену, которая погибла вместе с дочерью в аварии. Или, может, дочь? Он сам не понимал, в ней было что-то близкое, но как только ему казалось, что вот-вот, что он почти понял, в чем дело, как то, что он понял, вдруг исчезало, и мысль таяла у него на глазах. Жак был человек необыкновенный, его необыкновенность начиналась не с мыслей о том, может ли он переступить через кровь, а с внешности: черная с проседью борода и усы, небольшие глубокие глаза, всегда смотрящие как будто сквозь предмет, и круглые профессорские очки, делали его похожим на сошедшего со страниц учебника истории призрака какого-то ученого или литератора. Несмотря на свои шестьдесят лет, он всегда обращал на себя внимание людей, его часто приглашали в качестве интересного собеседника и в некоторой степени философа на творческие встречи и презентации. Жак не любил ни то, ни другое, он вообще считал, что там, где есть больше двух человек, творчество невозможно, а любое скопление народа прямо пропорционально отсутствию таланта. Он считал, что этот мир уже миновал стадию творчества и единственное, что осталось от него – это пошлая копия, под названием «креатив». Жак старался избегать всего, что было связано с этим многоголовым драконом в овечьей шкуре, и зачастую сторонился модных тусовок и «творческих» встреч. Он не любил «развлекаться», так как ему никогда не было скучно… И, вообще, он понял для себя странную вещь, что развлечение всегда там, где пустота, а он был слишком полон… Тем не менее, время от времени он «выходил в свет», в большинстве своем, чтобы пожать руку старому знакомому, улыбнуться, сфотографироваться и со стаканом бренди удалиться в темный угол, посидеть в тишине или послушать рассказ какого-нибудь спутника. Но в массе своей, все это навевало на него грусть…

Жака знали как талантливого художника, тонкого критика и человека странных взглядов. Он не умел лгать, и поэтому его любили немногие, но даже те, кто не испытывал к нему симпатии, уважали в нем профессионала и боялись его суждений.

С тех пор, как он лишился семьи, вся его жизнь резко поменяла курс. Его уже не интересовали мелочи, его лодка далеко отчалила от быта, и всю свою энергию он направил на поиск смысла и творчество. Жак встал на религиозный путь, и вот уже более десяти лет пытался познать Бога и нести свой крест. Нет, он был не из тех, про которых говорят «он увлекся религией». Слово «увлекся» вообще неприменимо к Жаку, как и к любому глубокому человеку, «увлечься» могут только люди с пустотами, а он больше не оставил в себе дыр. Жак не находился в иллюзии, его вера была настоящей, как краска на рукаве его пиджака… И… сложной… Он всегда стоял на узкой кромке, и знал, что его тонкий критический ум и страстная натура очень мешают движению к Богу… Но в то же время он чувствовал, что без веры и смысла он не сможет прожить ни секунды. И он верил, зная, что это безумие – единственная здравая вещь во всем мире. В последнее время ему часто приходила мысль о монастыре, и он, на удивление себе, стал думать о Соловецких островах. Эта мысль была безрассудна, но именно все безумное теперь имело для него смысл. Он считал, что в желание нужно верить, а чтобы в него верить, оно должно быть сложно достижимым.

На следующий день после встречи с Кей, он собирался в турфирму по поводу поездки на Соловки, но его планы были расстроены. Увидеть девушку еще раз было для него важно. Он достал из кармана телефон и сделал звонок, предупредив менеджера туристической компании о переносе встречи.

Швейцар открыл дверь в Hilton, и Жак направился к стойке ресепшн. Белокурая девушка в рубашке с золотистым бейджем наклеила на себя приветливую улыбку. Губы Жака ответили тем же. Он достал из кармана электронный ключ и спросил, можно ли позвонить в номер, указанный на нем.

Девушка внимательно посмотрела карточку и, пожав плечами, сняла телефонную трубку. Она перешла с французского на английский, и спросила у Жака:

– How can I introduce you?

– Скажите, что я художник, с которым она виделась утром, – ответил Жак намеренно по-французски.

Девушка положила трубку, и, вновь перейдя на французский, проговорила:

– К вам сейчас спустятся.

Жак кивнул в знак благодарности и присел на скучающий в холле белый диван. Через несколько минут перед ним появилась Кей. Она плохо выглядела, ее глаза припухли от слез, макияж стерся, волосы были небрежно заколоты на затылке и унылыми локонами свисали на лицо. Мятая рубаха и джинсы завершали этот невеселый образ. Жак был немного растерян, всего несколько часов назад – она была совсем другая, она была метафорой, а сейчас перед ним стояло нечто совсем реальное, с мокрыми каменными глазами, бесцветное и тяжело уставшее.

Он почувствовал, что случилось что-то страшное, и, совсем позабыв о хороших манерах, движимый давящим состраданием, спросил:

– Простите, у вас все хорошо? – он запнулся, думая, что совершил ошибку, но было поздно…

Девушка подняла на него свой мутный взгляд и глухо произнесла:

– Нет, у меня все плохо…

– Извините? – Жак все еще пребывал в растерянности, он понимал, что выбрал неудачное время для встречи, но пути назад уже не было, он сжал кулаки и спросил:

– Могу я вам чем-либо помочь?

Кей поднесла к кончику носа салфетку и, закусив губу, помотала головой:

– Нет… Спасибо. Я виновата…

Она вдруг спохватилась, будто что-то вспомнив, и, потяну за рукав Жака, прошептала:

– Пойдемте. У вас есть время?

Он не сопротивлялся и рассеянно проговорил:

– Ах, вот, пока не забыл… Я, собственно, хотел вам вернуть вашу вещь, вы забыли…

Кей посмотрела на клатч что-то соображая:

– Ах, да! Портрет. Этот злосчастный портрет!

Жак был удивлен такому эпитету:

– Портрет? С ним что-то не так? Вам не понравился?

Кей резко двинулась к выходу, на ходу бросая слова:

– Давайте выйдем отсюда, я хочу воздуха… Воздуха… Не хочу возвращаться в номер, я не знаю, как мне туда вернуться.

Перед отелем располагалась зеленая площадка со стрельчатыми кипарисами и одиноко скучающими столиками. Кей направилась к одному из них, села в кресло и закурила (что делала очень редко), теребя в руке зажигалку.

– Ему не понравился портрет, и я его отдала… – она на минуту замолчала… – Простите, я говорю невнятно, я сейчас все объясню. Не знаю почему, но мне хочется вам все рассказать. Может потому, что больше просто некому, или вы просто первый, кто встретился мне…

Жак видел ее волнение, и очень хотел успокоить:

– Не переживайте. Рассказывайте. Может, кофе, чай или что-нибудь крепкое?

– Да чай, горячий… И плед.

Жак на минуту отлучился и вернулся с рыжим пледом, в который Кей нырнула, показав из него только свою голову. Ее трясло.

Еще минуту спустя появился официант с чаем, круассанами и шоколадом.

– С чего начать? Надо ведь с чего-то начать… Все началось пять лет назад. Я встретила Марка в Лос-Анджелесе, когда ездила на конференцию. Там все закружилось… Он был крупный бизнесмен, у него в распоряжении находилось несколько бензоколонок, рекламное агентство, еще какие-то производства, о которых я не знала. Семья, четверо уже взрослых детей, хорошее положение в обществе. Но это все было ничем. Жену он давно уже не любил, и питал к ней только дружеские чувства и уважение. У него была любовница, которая ко времени нашей встречи уже не могла заполнить его пустоту. Он был в страшной черной дыре существования, в вакууме, когда вдруг перед ним встал ясно вопрос о смысле его собственной жизни, но ответа он не находил. Марк ужасно испугался, что нажил много всего, но забыл про самое главное… Ему казалось, что он зря растратил себя на это внешнее благополучие. Но, ладно… Это долго…

Я сама живу в Петербурге. С тех пор, как мы познакомились, между нами появилось сильное чувство, настолько сильное, что Марк поставил на карту все свое нажитое богатство, семью, друзей, бизнес. Мы виделись практически каждые два-три месяца. Он прилетал в Питер, или мы встречались на нейтральной территории: в Венеции, Берлине, или вот, как сейчас, в Париже. Каждый раз он выбирал новое место…

Иногда мне казалось, что у нас одна душа на двоих, самое удивительное, что наше огромное различие удивительным образом рождало сильнейшее сходство, доходящее до какого-то двойничества. Мы были во всем различны и во всем одинаковы… Не знаю, как это объяснить… Ну, да ладно… Всего не расскажешь… Дело в том, что постепенно наша связь становилась все более сложной. У него возникли серьезные проблемы в семье, жена начала пить. Дети стали догадываться и, руководствуясь горем матери, стали винить его в происходящем и отдаляться. Его любовница, которая была прежде всего его близким другом, заметив изменения в его отношении, впала в глубокую депрессию. Бизнес, к которому Марк уже давно утратил интерес, держался на ниточке. Ему стоило огромных усилий его тянуть, и он тянул все… Он бы никогда не простил себе слабость: он не мог отречься от роскошной жизни, хороших машин, ресторанов. Но все это, с учетом его частых полетов ко мне, становилось уже ему не по карману. Он осознавал, что к нему подбирается то, что называют крахом… Марк боялся этого, но всегда считал, что что-то придумает, что-то изменит сам, или что-то изменится само собой… Но, это долго… И, еще… ко всему в добавок – я… Я была измучена расстоянием, его и своими проблемами, постоянными мотаниями по городам и отелям… Я не говорила ему, но он все знал. Мы были в каком-то клубке, из которого не видели выхода. Быть отдельно мы не могли, а быть вместе не умели.

Моя любовь к нему доходила до сумасшествия, любой его взгляд, неосторожный жест, задумчивость поднимали внутри меня огромную тревогу… Я жила в постоянном напряжении: я хотела, чтобы он улыбался, чтобы он радовался… Но в его взгляде я все чаще читала грусть и боль. Я часто плакала, закатывала истерики, ругалась с ним. И потом мы вновь смеялись, обожали друг друга и просили прощения. Но, я чувствовала, что должно что-то случиться, не знаю… У меня так часто бывает. И это предчувствие сбылось… Я пришла с вашим портретом, который почему-то взволновал его… Потом мы поссорились, я отдала портрет горничной, и все ждала его… Ждала. Ждала. Он исчез. Испарился. Я не знаю, что делать, я в отчаянии. Он был здесь, за этим столиком, когда мы с ним расстались. Я ушла в номер. Его нет уже более суток. Официант сказал, что вчера около шести вечера он сел в черный БМВ. Его телефон выключен. Что мне делать?

Здесь я одна, через два дня у меня заканчивается оплата за номер. У меня есть билет обратно… Но, как мне быть? Если он здесь… Что случилось? Я не знаю. И, самое ужасное, что последний раз, когда я его видела, мы были в ссоре. И… я не хочу возвращаться в отель.

Кей жалась в пледе, она сидела с опущенной головой, и ее взгляд рисовал однообразный треугольник от подлокотника кресла к зажигалке и глазам Жака. Она не знала, зачем все это говорит незнакомому человеку, но ей было все равно, что о ней думают. Он может в любой момент встать и уйти, но… он не уходил. Жак наблюдал за ней, и чем больше он слушал ее глубоководный голос, тем больше ему не хотелось из него выныривать. Он любил красивые женские голоса, которые за свою жизнь встречал не так много. Голос Кей был одним из них, в нем было что-то бархатное, мягкое, он будто бурлил на какой-то глубине, и затягивал, затягивал… И хотя он не любил английский, на котором Кей приходилось с ним изъясняться, за его угловатость, русский акцент будто округлял эти углы, убирая остроту и агрессию.

Жак дотронулся до ее руки, и полушепотом произнес:

– У меня есть пустующая квартира, она в вашем распоряжении, если хотите. Я, право, не знаю, чем могу помочь, но у меня есть знакомый детектив, мы можем к нему обратиться, думаю, он нам поможет. Его зовут Алекс. – Жак вопрошающе смотрел на Кей, которая на минуту будто очнулась от своего горя.

– Простите, вы… Я даже не знаю… Я не ожидала такого поворота… – ее речь была растрепанной, как пряди ее волос, – но, почему? Я ведь принесу вам много хлопот и никакой пользы?

Жак широко улыбнулся.

– Я уже давно не живу в мире, где гоняются за пользой… Мне нужно больше. Поэтому я вам помогаю. Даже не подумайте о том, что вы у меня в долгу. Может через вас Бог скинет с моего счета несколько грехов.

Веселый тон Жака несколько приободрил Кей, которая только сейчас поняла, что перед ней сидит не простой человек. Она вздернула плечами в знак того, что отдается его воле.

– Если хотите, можем поехать прямо сейчас, а за вашими вещами я пошлю позже.

Она кивнула.

Кей проснулась в квартире Жака. Она чувствовала себя сломанной куклой, которую будто разобрали на части. Все вокруг совершалось столь стремительно и столь необычно, что она вдруг перестала осознавать себя, как центр, но теперь, ей все больше мнилось, что она только чей-то локоть на неизвестной картине. Ей ничего не хотелось. Кей поднялась с кровати. Справа на письменном столике лежал журнал с американскими горками на обложке. Она вдруг вспомнила, что на второй день после знакомства с Марком он пригласил ее в парк аттракционов. Этот день вдруг ожил в ее памяти… Его густой голос будто ворвался в комнату, она вспомнила его длинный монолог в парке. Они сидели за столиком и убивали жажду ледяным коктейлем, их мысли кружились от каруселей и близости друг к другу:

– Знаешь Кей, мне показалось, что ты предпочтёшь больше аттракцион, чем ресторан… Я не люблю делать так, как принято, – он закурил сигарету и продолжил, вдыхая дым:

– С детства нам прививают одинаковые модели поведения, и мы к двадцати годам становимся похожими на роботов с одного завода. Когда я повзрослел, то понял, что это глупо, что надо действовать согласно своему внутреннему представлению, а не отштампованной логике большинства…

Нам пытались внушить, что мнение общества является главным, но на самом деле, только отступники, только те, кто нарушал это мнение, создавали собственно «человеческое». Средний человек – это недочеловек, он убийца красоты. Народ всегда ненавидит и изгоняет великих, стая не любит чужаков… Парадоксально, но эти чужаки впоследствии становятся теми, на которых потом равняются, кому потом эта же стая шлет свои посмертные оды… Абсурд..?

Марка уносила волна размышлений, а Кей, вникая в каждое его слово, с каждой новой фразой проникалась к нему все большей симпатией, она понимала, что он – необыкновенный…

– Со времен пещерной живописи мы продвинулись до Интернета и полетов на другие планеты, но странно только то, что мы, кажется, совсем не сдвинулись с места в духовном аспекте. Зло все то же самое… Я спрашивал себя, а почему? Может, причина именно в тех неправильных моделях, которые передаются из поколения в поколение? Семья и общественные институты в первую очередь учат благополучию, а уже потом всему остальному… За редким исключением можно услышать где-нибудь шепотом произнесенные слова о сохранении души, сострадательности, любви, честности, благородстве. Те, кто слышал этот шепот с детства, потом сталкиваются с огромной машиной, называемой обществом, которая начинает последовательно уничтожать эти «непрактичные» идеи. Вот так по истечении веков мы становимся свидетелями высокого прогресса и низкого духа…

Меня научили быть кем-то, но мне никто не говорил, что можно быть собой… Не состоятельным, умным, добрым, а – собой. Не смотреть на других и изнывать от постоянного сравнения, а искать себя и плевать на все представления других.

Меня, как и многих не научили думать объемно, наши мысли одномерны, они начинаются кефиром утром и заканчиваются банкой пива вечером. Благополучие, сохранение рода и надежда на призрачное счастье не может быть целью человека. Поэтому судьбы большинства великих людей несчастны и растрепанны. Не потому что они не умели жить, как другие, а потому что они не хотели менять смысл на благополучие. Может быть, они были аморальны, может быть, они были «пощечиной общественному вкусу», может быть они были алкоголиками и наркоманами, но ежедневно они распинали свои души не за хлеб, а за красоту и любовь. Современный человек – мещанин… Его мысли и поступки лишены аристократизма, он скуп в своих желаниях, действиях, любви, заботе, веселье. Его единственная забота – он сам.

Марк долго посмотрел на Кей и, потушив сигарету, несколько грустно продолжил:

– Он не способен любить, для любви нужно как минимум две вещи – смелость и готовность к изменению самого себя. Но трусость «самый страшный порок». Кто променяет стабильность на риск? Никто не хочет ломать себя, свои привычки, свой мир, чтобы войти в мир Другого. Кто-то сказал: «Взгляд Другого рождает ужас». Почему «ужас»? Потому что он показывает мне, что Я не совершенен, что мне нужно меняться, что Я только кусок мрамора, а статуя – результат внутренней работы и боли. Но мы не хотим больше страдать, не хотим ваять себя, мы лучше замкнемся в собственной скорлупе, мы хотим «хлеба и зрелищ», мы хотим развлекаться и «брать от жизни все». И пусть любят нас такими, какие мы есть… Но вот проблема… То, что мы считаем самими собой, не мы… Только кусок мрамора. Мы сами себя еще не увидели даже. Потому что, чтобы стать собой, нужен резец и Другой, тот, кто увидит, что нужно отсечь… Нужно найти своего Микеланджело… Мы разучились друг в друга смотреться… Мы мумии – мы не хотим оживать и вставать из своих саванов и погибаем, задушенные одиночеством. Почему? Может быть, мы однажды что-то неправильно поняли..? И я в том числе… Я сам стал почти такой же мумией…

Кей вспоминала его лицо, его блестящие глаза… Он так хотел свободы, но, увы, уже сам был со всех сторон сжат… Кей готова была идти за ним, как жены декабристов за своими мужьями… Неважно куда, и неважно зачем… Ее воспоминания оборвались…

Она перевернула журнал и задумчиво остановила свой взгляд на второй стороне обложки, где рекламировался развлекательный комплекс и отель «Аладдин». Ей вдруг показалось, будто она что-то вспомнила, но, как часто такое бывает, она не могла никак поймать мысль, которая как назойливая оса жужжала совсем близко, не давая себя схватить. Она еще раз взглянула на сказочную картинку комплекса и, отбросив журнал, направилась в душ.

«Что делать?» – думала она, стоя под сонмом играющих капель. В ее голове стучали все те же вопросы, которые когда-то волновали Чернышевского и Герцена: «Что делать?» и «Кто виноват?». Она подумала о Жаке, который вдруг вызвался ей помочь.

Да, это странно, – летела ее нестройная мысль, – почему она так ему доверилась и почему совсем не боялась? Ей казалось, будто она встретила своего отца, которого у нее никогда не было: забота сквозила во всем его облике.

Жак знал, как дешево стоит мир и как дорого стоит человек, поэтому бытовые проблемы его почти не занимали. С тех пор, как его жизнь превратилась в кисть и мысль, он писал людей, вглядывался в их черты и сквозь полотно пытался проникнуть в тайну их существования. Но, как бы пристально он ни вглядывался, очень редко Жак встречал человека, лицо которого таило в себе смысл и ответ и выражало нечто большее, чем радость, тщеславие или телесную красоту. Такое лицо было у Кей, и поэтому, он не мог ее оставить, он чувствовал, что в ней сокрыт ответ, и что она нужна ему не меньше, чем он ей.

В то время, как Кей боролась с вопросами, Жак искал ответы. Благодаря своему знакомому детективу, он вышел на человека, который что-то знал об исчезновении Марка. Жак набрал телефонный номер:

– Здравствуйте, мне рекомендовали вас. Я звоню по поводу исчезнувшего человека… – Жак не успел договорить, как его перебил голос с сильным акцентом:

– Да, я знаю. Сегодня в полночь в кафе «Acropole L». При входе скажите, что вас ждет Аладдин. Вас проведут.

Жак едва успел бросить в телефон «Да», как услышал длинное «пииии».

Этот короткий разговор оставил у него неприятный осадок. Голос человека ему показался странным. Сначала Жак решил, что, скорее всего, это из-за акцента которым был приправлена речь собеседника, он часто встречается у арабских эмигрантов. Но, рассуждая дальше, он понял, что дело не в акценте, в нем было что-то вселяющее тревогу. Имя “Аладдин” ему ни о чем не говорило, среди его знакомых был один человек с таким именем, но это точно не он. Жак еще долго размышлял бы над своими впечатлениями, если бы в дверь не постучали. Это была Кей. Квартира, которую ей предложил Жак, была этажом выше его собственной, и она, находясь в окружении всего чужого, решила спуститься. Ее джинсы, светло-голубая рубаха, кроссовки и рюкзак создавали впечатление, будто она собралась в путешествие. Ее лицо казалось бледным, а мелькающие из-под челки глаза выражали решительность.

– Жак, простите. Я проснулась и почти сразу же направилась к вам. Я, право, не знаю, что мне делать в чужой, то есть вашей квартире.

Жак улыбнулся и радостно проговорил:

– Конечно Кей, проходите. Вы правильно сделали, я и сам хотел к вам заглянуть, но боялся, что мое общество может быть сегодня для вас в тягость. Пойдемте в столовую, я сварю кофе. Да, кстати… Нам сегодня нужно будет встретиться с одним человеком, правда, в полночь. – И Жак рассказал ей о своем звонке неизвестному.

– Это время мне показалось не совсем разумным, но у меня не было возможности его изменить, Аладдин повесил трубку.

– Его зовут Аладдин? Странно, – проговорила задумчиво Кей.

– Да? Почему?

– Нет, так, ничего. Просто сегодня я уже встретила такое имя, правда в рекламе курортного комплекса… Ну, да ладно.

– Кей, вы меня простите? Вы, насколько я помню, отдали ваш портрет, который я написал?

– Да, я отдала его горничной…

– А вы не будете возражать, если я попробую его найти и оставлю себе? Не подумайте ничего дурного, но когда я вас писал, я не хотел вам отдавать работу. У меня было сильное желание оставить портрет, потому что это была одна из немногих работ, которая мне нравилась. Если честно, то – вторая.

– Вторая? То есть ваши работы вам не нравятся?! – Кей была сильно удивлена.

– Нет. Не то, чтобы не нравятся, скорее, не являются для меня значимыми, ценными… Не знаю, как объяснить. Я равнодушен к ним.

– А какая же первая работа? Она у вас есть?

Жак встал, было видно, что он о чем-то задумался…

– Да, сейчас.

На картине, которая вдруг предстала перед Кей, был изображен пейзаж: только-только зарождающееся утро обронило лоскут света на природу… Здесь не было человека, но только его брошенная на траву длинная тень. Кому принадлежит эта тень? Кто этот человек? Грустно ли ему или он радуется солнцу? Почему он не спит в такую рань? Кей смотрела на картину и молчала… Она представила, что на этой траве стоит она, и трава роняет капли росы на ее босые ноги…

– Хорошо, – сказала Кей, – не знаю, правда, как найти горничную, – она не договорила. – Ведь этим человеком может быть любой, да? Это я про картину, – спросила она.

Жак не ожидал вопроса, ему показалось, что картина не произвела на Кей впечатления.

– Да… Когда я ее писал, у меня была мысль о возвращении… Я тогда думал, что каждый из нас сюда возвращается, понимаешь… Не как привидение, а как смысл… Я думал, что я бы вернулся в эту тень и смог бы смотреть на мир уже с обратной стороны, в другой перспективе. Не знаю, но мне всегда казалось, что в тот момент, когда ты смотришь на картину, картина смотрит на тебя. Там есть другой мир, он с обратной стороны, но эта сторона для тебя закрыта холстом и краской. А что под краской? Там жизнь, сознание, печаль, радость, суета, стремление к Богу, борьба… Знаешь в чем прелесть портрета? Лица на портретах двулики, в них сосуществуют сразу два человека – автор и натура. В портрете происходит акт перехода художника в натуру, а натуры в художника… – Жак запнулся, – О, Бог мой, прости, это сейчас ни к чему, я опять заговорился…

Кей внимательно слушала, странно, но слова Жака ей показались знакомыми, будто бы она это уже знала. Замешательство Жака вызвало в ней нежное чувство…

– Жак, вы знаете, я рада, что познакомилась с вами… Для меня это честь.

Жак поднял брови, но не стал комментировать это признание, и решил перевести тему:

– Пора пить кофе, у меня есть пара, правда, вчерашних круассанов. Если ты голодна, могу приготовить яичницу.

Кей покачала головой и взяла чашку с горячим кофе…

– Сегодня, если не возражаешь, я свяжусь с Алексом, он поможет нам в деле с Марком и картиной, а потом в полночь мы отправимся в кафе.

Прошло уже почти три года, как Лео, а теперь уже Лев, переехал в Россию. Сначала он думал о Москве, но потом решил поселиться в Петербурге. Его квартира была на Казанской, и сам Собор каждый день стыдливо заглядывал в его окна. Лев принадлежал к тому числу верующих, которые редко посещают храм и не живут церковной жизнью. Существование Бога было для него аксиомой, но он никогда не пытался разобраться в Его тайнах, и все познания в этой области у него носили поверхностный характер. Когда-то его бабушка была глубоко верующей, часть жизни она отдала детям и внукам, часть – борьбе с коммунистами и чтению книг. Она была умна, красива, пряма и принципиальна. Лев был ее любимым внуком, он часто проводил с ней время за чтением библейских рассказов и русской литературы. Она всегда повторяла, что Бог не в наличии, а в отсутствии… И эта фраза казалось ему какой-то тайной… Она умирала, читая на память «Реквием» Ахматовой и собрав вокруг себя весь больничный персонал…

Америка стерла многое из того, что когда-то было для Льва важным, и теперь он это с горестью осознавал. Вернувшись в Россию, он вдруг почувствовал себя «недалеким», ему показалось, что кроме бизнеса он ни в чем не преуспел. Бабушка все чаще приходила ему на ум, и как человек, привыкший быть во всем лучшим, он решил ликвидировать в себе духовный и интеллектуальный пробел. К тому же многие события в жизни и даже сам Петербург будто принуждали его к этому. Он видел и понимал жизнь большого города, он знал, как в нем жить, но последнее время ему хотелось уехать в глушь и начать там что-то новое. Это желание было иррациональным, но, чем дальше, тем сильнее его тянуло в это мифическое глухое место. В городе ему становилось тяжело дышать: у него давно уже не было тех потребностей, которые испытывало большинство горожан. Материальная сторона мира перестала его занимать, и теперь, заглянув за кулисы своего жизненного спектакля, он заметил, что его духовная часть находится в грустном запустении. Вопросы: «кто я?», «зачем я?», «почему я?» вдруг стали ежедневно атаковать его сознание, и, наверное, не случайно, в его памяти часто всплывал образ любимой бабушки. Свои бизнес-дела он поручил надежному человеку, и теперь полностью занялся вопросами, которые любой другой счел бы «бесполезными». Более того, у него появилось еще и «бесполезное» занятие: он начал записывать эти вопросы и мысли, которые рождались в поиске ответов на них. Лев постепенно формировал круг людей, которые бы помогли ему на этом новом, непривычном для него пути. У него уже появилось несколько знакомых священников, он приобрел хорошие связи с преподавателями христианской гуманитарной академии, и теперь думал над получением богословского образования.

Люди со стороны назвали бы его чудаком, но он был не только очень скрытен и осторожен, но также обладал замечательным качеством – для него никогда не имело значения мнение других. После встречи в самолете с Кей прошло уже много времени, а он так и не смог ее забыть. Он ждал ее звонка, когда был в Америке, а перебравшись в Россию, несколько раз пытался ей дозвониться по номеру, оставленному на клочке бумаги в аэропорту. Но, абонент был постоянно недоступен.

Кей не выходила у него из головы, и он прекрасно понимал, что дело здесь не в красоте, уме или ее обаянии, в ней было нечто большее. Он чувствовал, что только она, или подобная ей, сможет понять его язык. Но, пока он никого не нашел. При всем уважении к женщинам, все они были для него слишком внятны, слишком просты. Длинноногие красавицы его никогда не привлекали, так как, зачастую, отличались коротким умом, а тело без сознания он, увы, не умел воспринимать. В «свободных» девушках хиппи было не больше свободы, чем в тюрьме, они придумывали себе таланты, занятия, и, по сути, придумывали жизнь, поэтому, оказывались, в большинстве своем, пустыми фантомами и мороком. Их неординарность и неформальность отсвечивали дешевой пошлостью. Девушки из научной среды отталкивали его своими очками, пиджаками и повернутостью на науке, а верующие – однобокостью взглядов и консерватизмом. От актрис и певиц он, в принципе, всегда держался вдалеке, так как никогда не любил спектаклей и наигранных поз. Поэтому он ждал…

Он уже не хотел романов, мимолетные связи его никогда особо не привлекали. Все это казалось ему скучным…

Кто она? Та, которая мне нужна? Самое главное в женщине – это какая-то внутренняя тонкость, отклик на любое движение твоей души: твое чувство должно переходить в нее, твое настроение должно отражаться на ее лице, твои слезы должны течь по ее щекам. Если это есть – все остальное не важно… Если она умеет смотреть в твои глаза и видеть твой мир, если она умеет с тобой смеяться… Если она все прощает… Если она тебе улыбается даже тогда, когда смертельная боль и страдание ломают ее душу… Если она остается рядом, даже когда ушла… Если она любит до конца… Если она гибнет до конца… Если на твою пощечину она отвечает молчанием… Если она все оставляет, чтобы быть с тобой… Если она со всем соглашается… Если она ничего не боится… Если она уйдет, когда ты скажешь ей «уходи»… Если она вернется, когда ты ее позовешь…

Париж кутался в мягкий плащ ночи, откуда-то доносился голос Патрисии Каас и, казалось, все погрузилось в сладкий полудрем. По улицам и бульварам беззвучно стелились золотистые шлейфы фонарей. Было что-то фантастическое в этой ночи: все будто затихло в ожидании чуда. Витрины магазинов, пустые скамейки, шорохи и тени – все таило загадку…

Жак поставил свой белый “Пежо” на стоянку и вместе с Кей направился в указанное кафе. Их шаги нарушали мелодию ночи и вносили тревогу. Кей было холодно, она жалась в черный плащ и воспаленными глазами осматривалась по сторонам. Ее настораживала эта встреча, но у нее не было выбора. Жак шел своей беспечной походкой, и, глядя на его уверенный шаг, Кей чувствовала себя не так тревожно.

«И зачем этот замечательный человек идет в полночь в какое-то странное место?» – думала она. Его широкие плечи, казалось, взяли часть ее груза.

Наконец, пара подошла к заведению, Жак отворил дверь, и они очутились в другом мире: большие хрустальные люстры сеяли свет в пространство, здесь слепило глаза и хотелось спрятаться. Около Жака появился официант, который услышав имя Аладдин, тут же кивнул и жестом поманил их за собой.

– Жак, – спросила Кей, дотронувшись до его локтя, – не знаю почему, но мне вдруг сейчас хочется тебя спросить… Тебе на самом деле все это нужно?

Жак на мгновение остановился, посмотрел на девушку и с мягкой улыбкой добавил:

– Я все больше убеждаюсь, что только делая что-то для другого, я делаю что-то для себя.

Официант открыл дверь, гости спустились по винтовой лестнице вниз и оказались в длинном темном коридоре. Тусклый свет из последних сил бросал свои светлые мазки на потертый паркет. Здесь было как-то неестественно тихо, и их шаги будто оскверняли этот застывший покой. Наконец, они дошли до конца коридора, где их ждала еще одна дверь. Официант аккуратно дотронулся до ручки, приоткрыл дверь и сделал жест рукой, указывая на одиноко тонувший в темно-бордовом свете столик, где сидел человек, увидев которого Жак шепнул Кей на ухо:

– Может тот, похожий на Тамерлана?

Кей пожала плечами. Человек-Тамерлан резанул взглядом приближающихся персон и расплылся в какой-то совершенно не подходящей его жесткому лицу пресладкой улыбке.

Он встал, взял руку Кей и, долго сжимая ее, как в капкане, в своих ладонях и заглядывая в ее глаза, несколько раз с акцентом произнес:

– Аладдин, Аладдин…

Наконец он отпустил ее, та же приклеенная улыбка обратилась к Жаку, после чего он жестом пригласил всех за стол.

При всем внешнем радушии хозяина, в нем было слишком много искусственного и отталкивающего. Его угольные глаза неприлично разглядывали Кей, он как-то неприятно закусывал нижнюю губу и щурил глаза.

– Мне сказали, что вы обладаете информацией об исчезновении одного человека… – начал Жак, но не успел закончить, так как его тут же перебили.

– Да… Обладаю… обладаю… Но это потом. Сейчас прошу вас выпить. Аладдин поднял бутылку с вином и наполнил скучающие на столе бокалы…

Потом последовал банальный тост «за знакомство». Жаку и Кей все это не нравилось, они переглядывались, и каждый из них пытался понять, к чему вся эта странная прелюдия. Аладдин не снимал со своего лица маску радушия, он начал говорить о своей родине – Турции, о том, что он занимается туристическим бизнесом, у него сеть отелей «Аладдин», что он приглашает их к себе, что можно завтра же отправиться в Аланию. Все это казалось какой-то глупой комедией, абсурдом… Жак несколько раз пытался перевести тему на Марка, но постоянно терпел неудачу. Аладдин отводил беседу в сторону… Жак начинал злиться, он думал, что нужно уходить, но неожиданно для себя понял, что не может встать с места. Его тело вдруг стало непослушным, и только сейчас он сообразил, что это ловушка… Он испугался за Кей, и последнее, что он помнил, был щелчок пальцами, которым Аладдин подозвал официанта.

Кей уже давно перестала следить за разговором, настроение этого странного вечера уносило ее куда-то прочь… Она старалась не смотреть на Аладдина, который, жестикулируя, о чем-то рассказывал на хромом французском… Периодически он останавливался, его черты расплывались в загадочной улыбке, и он вдруг переходил на английский, повторяя одну и ту же странную фразу: «I am a magic man».

Сегодня Лев проснулся рано, ему нужно было оформить сделку на покупку земли. Его мысли шли далеко вперед, он планировал создать собственное фермерское хозяйство в небольшом поселке, в котором, возможно, он остался бы жить. Кроме того сегодня его ожидал обед с его другом.

Он не собирался завтракать, но, зная, что этим расстроит свою домработницу, решил перекусить. Она всегда переживала за него, и Лев не мог видеть наводнение грусти в ее влажных глазах. Его мать умерла два года назад, с отцом отношения всегда были холодные, и на сегодняшний день эта пожилая женщина стала его второй матерью.

– Ой, Левушка, а я испугалась, что уйдешь не покушав. Я какао тебе сварила, как ты любишь.

Она поставила чашку и села рядом. Ее светлое нежное лицо, с маленькими мягкими морщинками дарило всем какую-то тишину и спокойствие. Есть такие редкие люди, глядя на которых не можешь подумать, что есть кто-нибудь в мире, кто может их не любить. Они терпеливые, кроткие, заботливые, не склонны к осуждению и дурным мыслям. Глядя на них, кажется, что они о себе совсем не помнят и все делают для других.

Каждое утро мягкосердная Ольга Викторовна, проходя мимо иконы Казанской Божией Матери, оставляла ей глубокий поклон и молитву об охранении Льва «от всякой скверны и супостата». Лик Богородицы всегда ее обнадеживал и давал уверенность в добре, поэтому она забывала на время свои вопросы, всецело доверяясь Великой Защитнице.

– На обед придешь?

– Нет. Сегодня я вернусь часам к пяти.

Лев ласково улыбнулся и, дотронувшись до ее плеча, ободряюще добавил:

– Ужин с вами я ни на кого не променяю.

Он встал, накинул на себя синий пиджак и, подмигнув Ольге Викторовне, вышел.

Сегодня он чувствовал в себе какое-то смятение, мысли переплетались в капризный неровный узор и мешали ему сосредоточиться. Правда, последнее время такое состояние стало для него практически обычным. Когда он был в Америке, все казалось очень ясным, было белое и черное, мысли аккуратно расчерчены в голове, как тетрадка в клетку. Он просыпался и знал, куда идти, что делать, что говорить. С тех пор, как Лев оказался здесь, черное и белое вдруг смешалось, вместо прозрачности и ясности все вдруг искривилось и помутнело. Он понимал, что с такими мыслями сложно заниматься бизнесом, поэтому, думал он, люди, которые начинают думать о тех вещах, которые его стали занимать, редко становятся бизнесменами. По сравнению с теми вопросами, которые тревожили его разум, бизнес казался мелкой и предсказуемой игрушкой. Там было все просто: за А следовало Б… Здесь же все по-другому, здесь другая связь, другие законы. За А может не следовать Б, меньшее может быть большим, ум может оказаться глупостью, красота – уродством, жизнь – смертью. Зачем? Почему? Куда? Откуда?

Он сидел в своем белом Мерседесе и задумчиво смотрел на мелькающих по Невскому проспекту людей. Здесь все так быстро менялось и исчезало: вот эта девушка в зеленом плаще с огненными волосами, сейчас она перейдет пешеходный переход и исчезнет в потоке, а за ней появится другой пешеход, и… он тоже исчезнет в пасти Невского проспекта. Если у города есть душа, то у Петербурга – это душа дракона: каменная, скользкая, блестящая, холодная… Он дышит пламенем страстей, он заставляет бежать, чтобы жить, но когда ты вдруг останавливаешься и озираешься назад, весь твой путь кажется фантомом, игрой и ты поскальзываешься на собственной страсти. В этом он чем-то похож на Лас-Вегас, своей странной «ненастоящностью», он будто бы создан, чтобы вводить в заблуждение, чтобы играть с чувствами и все путать. За его мрачностью, так же, как и за веселостью Вегаса, стоит то же самое – бесконечный хохот и пустота.

Мысли Льва прервал зеленый сигнал светофора, он нажал на газ и свернул на Садовую, где в маленьком французском кафе «Суаре» его уже ждали. За столиком с книгой в руках сидел его друг – Александр Светозаров. Это был один из тех людей, фамилии которых отражают их сущность. Лев познакомился с ним в первый год после своего прибытия в Петербург на научном семинаре «Православие и ислам», на котором оказался случайно. Он уже собирался покинуть это странное собрание растрепанных религиоведов, евреев и некрасивых дев, как услышал голос вещающего с кафедры оратора. В этом голосе было так много жизни, что Лев решил остаться, чтобы познакомиться с этим человеком. В его голосе сливались мудрость, тишина, мягкость, чистосердечность и какая-то удивительная сила, сила, абсолютно незнакомая ему – сила света. Их разговор начался как-то сам собой в холле института и продолжался до трех часов ночи в маленьком кафе недалеко от Фонтанки. Они говорили о Боге, смысле, политике, женщинах… И время, казалось, куда-то вдруг исчезло. С этих пор их встречи стали довольно частыми, Льва тянуло к этому светлому и могучему человеку, внешне похожему на Александра Невского, он так и записал его в первый день в своей телефонной книжке: Александр Невский. Такое сочетание мужественности, ума, чистоты, духовной тонкости и тихой радости было просто уникальным, Лев удивлялся этому человеку как Чуду Света, и называл своего друга земным ангелом.

– О, Лев, – лицо Александра озарилось радостной улыбкой, – ты представляешь, здесь замечательные книги. Вот это, – он поднял книгу со стола, чтобы показать почерневшую от времени темно-зеленую обложку книги с еле выступающими на ней золотистыми буквами, – фрагменты стоиков.

– Стоиков? – Лев все еще держал в руке протянутую ему руку друга, – я, по правде говоря, имею смутное представление о них… Я слышал о них однажды от одной девушки в самолете. Они занимались смыслом..? Марк Аврелий из их числа?

Александр рассмеялся:

– Можно и так сказать. Да, Аврелий из них, но он принадлежал к поздней Стое, а это, – он указал глазами на книгу, – ранние стоики. От их произведений остались только фрагменты, это 2-й том, фрагменты по логике.

У столика бесшумно появилась худенькая официантка в наглухо застегнутой белой рубашке и обтягивающем футляре черной юбки. Она быстро чиркала, записывая заказ гостей, и уже через несколько минут вновь возникла как призрак с двумя чашками американо. Стоики смешались с солнцем августовского утра, ароматом кофе и нежной мелодией французской песни.

Лев любил слушать рассказы своего друга-религиоведа, и теперь, расслабившись, молчал. На длинные золотистые волосы Александра падали лучи солнца и, казалось, будто вокруг его головы образовался перламутровый нимб. Его тихий, глубокий голос уносил Льва далеко за нашу эру, в Афины, где под жарким солнцем вещал Зенон Китийский…

– Стоики уделяли большое внимание Судьбе… – он остановился.

– Судьбе? – Лев посмотрел на своего друга, мысль которого вдруг за что-то зацепилась и не могла двинуться дальше, – мне часто кажется, что все мои действия только отчасти мои. Что мое Я не совсем мое… Правда, есть что-то помимо моей воли и желания. – Лев сжал в руке салфетку. Знаешь, пока я сюда не вернулся, мне казалось, что все в моих руках, что я все могу… Но однажды все изменилось. По правде говоря, причиной этой перемены отчасти стала одна девушка…

Александр удивленно посмотрел на своего собеседника, он почему-то не мог представить, что женщина могла стать причиной каких-либо изменений в жизни его друга, который казался ему слишком сильным и неподатливым женским чарам… Он с интересом слушал.

– Я летел в самолете из Москвы в Лос-Анджелес, рядом со мной оказалась девушка, за разговором с которой я провел весь полет. Она меня так заинтересовала… Я оставил ей свой номер телефона, и был на сто процентов уверен, что спустя несколько дней она позвонит. Я знаю себе цену и знаю, какое впечатление произвожу на женщин. Странно то, что я никогда не ошибался в своих ожидания… Я ждал ее звонка, по правде говоря, до сих пор жду… Глупо? Знаю. Тогда я впервые вдруг осознал, что я не все могу, что я мал, бесконечно мал, и что если так, то я большую часть жизни потратил не на то, что нужно. Конечно, этому предшествовали и другие факторы… Но, не случись этой мимолетной встречи на борту самолета, правда, не знаю, пили бы мы сейчас с тобой этот кофе?

Саша длинно смотрел на Льва, будто что-то соображая, его длинные пальцы аккуратно поглаживали страницу книги.

– Я удивлен, – он загадочно улыбнулся и дотронулся в знак дружеского участия до его руки.

Тина… Много тины… Шаги утопают в каком-то глухом теплом ворсе… Он мягкий и немного влажный. Вокруг аквариумы, так много аквариумов… Все они настолько высокие… Кажется, они под водой. Но как можно дышать под водой? В аквариумах нет рыб, там только люди, все они прижимают свои лбы к стеклу, и, кажется, о чем-то хотят попросить… Но Кей не слышит их голосов, они немые… Они хотят говорить, но у них отняли голос… Кей подошла к аквариуму, в котором на коленях сидела изможденная голая женщина, у нее была сине-зеленая кожа и необычные ярко-желтые глаза… Таких глаз Кей никогда не встречала, она не слышала голоса, но глаза ей все рассказали… Она разлучила себя со своим ребенком, она хочет вернуть ребенка… Она его так любит. На Кей нахлынула огромная волна жалости, она хотела что-то сказать одинокой матери, но поняла, что тоже не может говорить, она немая… Неужели так страдают те, кто сделал аборт, – неслось в голове Кей. Несчастная, несчастная… Поэтому у нее такие глаза? Кей приложила руку к стеклу, ей хотелось ее утешить, она чувствовала ее горе, ей хотелось разбить разделяющую их прозрачную стену и обнять это исстрадавшееся существо… Но вдруг рядом с ней появилась огромная черная рыба, она стала тереться об ее руку и куда-то вести… Кей повиновалась, она схватила ее за плавник и они поплыли… Тысячи глаз смотрели на Кей, тысячи рук царапали стекла, и этот немой стон кружил ее расстроенное сознание…

Аквариумное царство вдруг изменилось, все куда-то исчезло, вода будто испарилась, и теперь Кей оказалась в сверкающем помещении с хрустальным полом и зеркальными стенами. Вокруг множилось ее собственное отражение, она будто рассеялась на тысячи Я, которые окружили ее со всех сторон. В это момент Кей вдруг начала сомневаться в своей тождественности самой себе, она трогала себя, щипала, чтобы ощутить тело, но все было тщетно, она ничего не чувствовала, как во сне, тело ей не повиновалось. Ее Я висело на волоске от не-Я, который держался только на смутной интуиции и мог вот-вот оборваться. Это состояние все усугублялось, и в какой-то момент, она уже не могла отличить, где ее отражение, или это она – чье-то отражение. Она смотрит на отражение или это отражение смотрит на отражение? Наступил момент, когда она начала терять связь с самой собой, тогда откуда-то вдруг донесся звук:

– Кей.

Сначала это было только сочетание букв, потом оно стало громче. Кей – «ключ». Ключ. Кей… имя… Кей – имя. Теперь она вдруг поняла что, Кей – ее имя. Она поняла, что она – Кей.

– Кей, – опять послышался голос.

У нее будто бы появились слабые ощущения, ей показалось, что внизу живота стало тепло. Она даже попробовала дотронуться до него, но ничего не почувствовала. Отражения исчезли, пространство стало каким-то ватным и облачным, повсюду плавали маленькие крошечные облака.

– Кей, ты пришла.

Теперь она явно слышала, что ее звал голос, знакомый голос, он проникал в ее живот, и от этого ей было тепло. Это – Он. Теперь она поняла, что это – Он.

– Марк, – произнесла она, но не услышала звука. У нее будто похитили голос, и даже губы не шевелились.

– Я здесь, не бойся, – звучало где-то у нее внутри, там же где живот. Казалось, его голос шел из нее и говорил в ней.

– Неужели я нашла тебя, Марк?

Она чувствовала его близость, она была будто наполовину наполнена им, наверное, так себя чувствовали андрогины, о которых писал Платон. Еще никогда она не была так близка с ним, как сейчас, и никогда, как сейчас, ей не хотелось с ним расставаться.

– Кей, все хорошо. Уходи.

– Уходи? Уходи? Уходи? – но почему, почему в тот момент, когда он так близок, он говорит «уходи»? Кей хотела сопротивляться, но тут она вдруг почувствовала сильную боль внизу живота. Казалось, ее режут, режут вот так заживо…

– Кей, – она вновь услышала имя, но это был другой голос. – Кей – боль становилась еще сильнее.

Картина, которую написал Жак, лежала замотанная в бумагу в багажнике старой «Тойоты» Молибдена. Он лениво жевал жвачку и, щурясь, с видом превосходства погладывал на заправляющийся белый «Мерседес». Если бы он заглянул немного глубже желудка, он бы понял, что причина его «крутого» вида – всего лишь мелкое чувство зависти. Но он никогда бы с этим не согласился, его стабильный мир начинался с предложения «Если у меня что-то не получается или чего-то нет, то вина – в несправедливой действительности и злой судьбе». Поэтому он всегда был прав, всегда слушал самого себя и срубал на корню любые поползновения жизни на его теорию. Сейчас он ждал свою подругу, но видя, что она опаздывает, начинал раздражаться. Их ждал продавец картин, и он не хотел задерживаться. Наконец вдали показалась фигура Таонги, она спешила, зная, что ее опоздание грозит ей недовольством и нотациями.

Молибден не стал дожидаться, пока она поравняется с машиной, а вместо этого демонстративно сел за руль и хлопнул дверью. Когда она появилась на соседнем сиденье, он, не глядя в ее сторону, повернул ключ зажигания и рывком тронулся с места, отчего хозяин «Мерседеса», удивленно посмотрел на них.

Таонга сделала виноватый вид, она сжала плечи и украдкой поглядывала на возлюбленного, ей всегда казалось, что она его любит больше, и очень болезненно переживала любые вспышки его плохого настроения.

– Ну, прости, я не специально, мне пришлось задержаться на работе…

Молибден, казалось, не слышал слов. По правде говоря, он уже остыл, но он так любил быть правым, что из любви к этому искусству продолжал играть роль несправедливо обиженного. К тому же, это давало ему возможность поучать, и он уже обдумывал свою назидательную речь для виновницы:

– Ты же знаешь, что у нас важное дело. Ну, скажи, как я могу на тебя положиться, если ты меня подводишь в таком пустяковом деле, как пунктуальность?

Таонга сидела, как маленькая мышка и пожимала плечами, она знала, что у нее нет оправдания, и что она ни скажи, все будет использовано против нее, более того, увеличит в несколько раз поучительную речь. Она слушала Молибдена и, если вначале ей казалось, что она не виновата, то чем дольше он говорил, тем больше в ней росло чувство вины.

– Это называется безответственность и легкомыслие. Ты должна понять, если в будущем мы хотим ездить на «Мерседесах», жить в лучшем квартале города и одеваться в лучших бутиках, мы должны работать не покладая рук и все делать серьезно и хорошо. Я не собираюсь всю жизнь впахивать на заправке, эти богатеи все имеют просто так, а нам, эмигрантам, нужно заработать все это своим трудом и своим умом. Ты со своим легкомыслием и дурными манерами так и останешься горничной. Пожалуйста, если хочешь, это твоя жизнь, делай, как знаешь, но тогда нам не по пути.

Таонга уже слизывала слезы. Она очень боялась, когда Молибден говорил, что им «не по пути»; в такие моменты она хотела броситься ему на шею, рыдать и обещать, что она исправится и что все сделает, как надо. Молибден услышал всхлипы, и где-то внутри у него зашевелилась садистская радость, более того, ему захотелось секса. Слезы его почему-то возбуждали. Он снисходительно сказал:

– Ладно, Таонга, не плачь… можешь меня умилостивить, пока я еду. Спой мне мою любимую…

Таонга обрадовалась, и с усердием занялась исполнением «No women, no cry» обожаемого ею Боба Марли. Она чувствовала, как Молли становился добрее, и была почти счастлива.

Наконец, они подъехали к салону, куда их пригласил знакомый. Настроение Молибдена намного улучшилось, он даже подмигнул Таонге, и, игриво обняв ее за талию, добавил:

– Сегодня ночью серьезно тобой займусь.

Таонга кокетливо вильнула бедрами и пошла за своим суровым Учителем.

Их встретил маленький лысый мужичок с длинным носом по кличке Караваджо, он постоянно мял свои сухие ладони и, время от времени, помимо картины поглядывал на пышный бюст мулатки.

– А она ничего, – шепнул он Молибдену о Таонге и добавил, – я сейчас на несколько минут отлучусь, покажу твою картину оценщику и тогда поговорим о деньгах.

Молибден молча кивнул и сурово взглянул на осматривавшую галерею Таонгу. Он одновременно был рад, что его девушку хорошо оценили, но, в то же время, был зол на Таонгу за то, что кто-то еще мог думать о ней. Несмотря на свои постоянные угрозы о расставании, Молибден никогда не мог представить, что Тоанга могла бы принадлежать еще кому-нибудь кроме него, это был для него нонсенс, невозможное. Эта мысль его серьезно оскорбила, и причиной оскорбления была Таонга, которая, ничего не подозревая, рассматривала живописные полотна, не понимая, как люди могут тратить на них деньги. Она остановилась у копии «Подсолнухов» Ван Гога и подумала, что когда у нее будет собственный дом она, возможно, купит такую картинку для своей кухни. Она вспомнила о еще одной картине с цветами, рядом с которой можно было бы повесить и эту.

В тот момент, когда Молибден уже обдумывал маленькую месть Таонге, в галерее появился еще один человек. В его статной фигуре было что-то жестокое и стремительное. Таонга украдкой бросила на него взгляд и сделала вывод, что он, наверное, юрист. По правде говоря, большинство мужчин в пиджаках ей всегда представлялись юристами или адвокатами, к тому же серые внимательные глаза гостя, казалось, что-то искали. Наверное, думала Таонга, у него здесь какое-то важное дело. Она не успела досоздать портрет, как «юрист в пиджаке» вдруг подошел к Молибдену и, слегка улыбаясь, спросил:

– Не подскажите, кто здесь хозяин?

Молибден, как всегда, лениво измерил его взглядом, но, видимо, незнакомцу удалось расположить его к себе, и он снизошел до ответа:

– Нет, сам здесь впервые. Сейчас подойдет человек, он здесь работает, у него можно будет узнать… – Он не успел договорить, как появился Караваджо с картиной. Он кивнул новому гостю, но не обратил на него особого внимания и сразу перешел к делу.

– Это хорошая работа, мы берем ее за 1000 евро. Ну как?

Молибден взглянул на Таонгу, которая хотела что-то сказать, но ее перебил новый человек, который все это время рассматривал картину через плечо.

– Простите, что вмешиваюсь, а чья эта замечательная работа?

Караваджо поднял брови и недовольно бросил:

– А вы, собственно говоря, кто?

– Извините, что не представился. Алекс. Я интересуюсь портретами, и работами одного художника Жака М… Вы, случайно, не знаете такого, или возможно, у вас есть его картины? Но простите, я подожду, пока вы решите ваши вопросы.

Алекс отошел в сторону, делая вид, что занят изучением галереи, хотя на самом деле все время наблюдал за действиями этого странного треугольника.

Видимо, сделка состоялась, так как в руках Молибдена оказались деньги, а картина осталась в сухих ладонях Караваджо. Парочка двинулась к выходу, и когда уже почти оказалась у двери, Таонга обернулась и махнула ладонью своему истекающему слюной новоиспеченному поклоннику. Она еще не знала, что ее игривый жест обернется ей хорошей взбучкой.

Алекс проводил их несколько озадаченным взглядом и, когда пара скрылась из виду, обратился к лысому господину, который с довольным видом держал у себя в руках картину.

Кей открыла глаза, и тут же увидела безоблачное пространство белого потолка. Над ней стояло существо в зеленой маске и шапочке:

– Кей, – произнесло какое-то другое существо, которое она не рассмотрела.

Что это? Сон? Опять сон? Когда же я выкарабкаюсь из этого сна? Она вновь закрыла веки и через мгновение открыла. Все то же самое, не исчезает.

– Кей, – тут она почувствовала прикосновение к своей руке, она повернула голову. Бородатый человек смотрел на нее с глубокой нежностью. Она его знает. Жак, это ведь Жак!

– Жак, – произнесла она, ей хотелось что-то добавить, но она вдруг съежилась и глухо завыла от боли.

– Боль сейчас пройдет, – сказало существо в маске успокаивающим тоном и, как только канули его слова, вена Кей заныла от прикосновения стали.

– Это обезболивающее и успокоительное, вам нужно еще поспать.

Только сейчас Кей поняла, что здесь настоящее, что она живая, что ее тело принадлежит ей. Ей хотелось что-то им всем сказать, но боль и рассеянность мыслей оставили ее, задушили голос и она только устало кивнула.

Был уже день, когда Кей проснулась. Она хотела пошевелить рукой, но вдруг осознала, что лежит под капельницей. Что же случилось? – пыталась она понять. Ее память начала хаотично восстанавливать фрагменты той злополучной ночи. Конечно же, в вино, которое они пили с Аладдином, было что-то добавлено, наверное, какой-то наркотик. Вот негодяй, – думала Кей, он ей сразу не понравился, и ей все время хотелось уйти. Но как так получилось, что они дали себя провести… И Жак… Да, Жак… Как он? Она не успела развить свои мысли: дверь отворилась, и появился Жак. Правда, сейчас он был не один, а в сопровождении двух персон.

Он ободряюще улыбался, хотя по его красным воспаленным глазам можно было догадаться, что он очень устал.

– Кей, как я рад, ты проснулась!

Он дотронулся до ее руки, и присел рядом.

– Это мои друзья, Алекс и Сюзи.

Кей не совсем понимала, что происходит, кто эти люди, но она приветливо кивнула, полностью полагаясь на Жака. Если он их привел, значит так нужно, и она ему полностью доверяет.

– Я понимаю, что сейчас, наверное, не самое удачное время для знакомства, но нам нужно как можно быстрее разобраться с несколькими деталями. Алекс – мой друг-детектив, а Сюзи его помощница. Я все ему рассказал, и он согласился помочь разобраться в том, что произошло прошлой ночью и попытаться восстановить события, связанные с Марком. Помимо этого, Алекс уже занялся поисками портрета, который ты отдала горничной, и ему нужно было тебя увидеть.

– Ах, да, конечно. Очень рада, – произнесла Кей.

Высокий, худощавый Алекс приветливо кивнул Кей, в его смотрящих из-под стекол очков серых глазах читались проницательность и наблюдательность сыщика.

– Рад познакомиться. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы не против?

– Нет, конечно, – произнесла Кей. Его серьезный тон проник в ее настроение, от него веяло каким-то фундаментальным спокойствием. Вместе с ним в ее день вошла вера, которая после всех событий уже готова была сорваться.

Во что был одет Марк? – начал Алекс, заглядывая в ее воспаленные глаза, – Где его паспорт? Было бы хорошо иметь фото… Встречали ли вы когда-нибудь человека, который назвался Аладдином? Может до этого где-нибудь его видели, или слышали это имя?

Кей пожала плечами:

– Марк был в синей рубашке и джинсах в тот день… – она запнулась, – паспорт… Он у меня, в квартире Жака.

Кей длинно посмотрела на детектива, который, как ей показалось, что-то соображал.

– Про Аладдина… Был один эпизод… Но не думаю, что это имеет отношение к делу. Как-то однажды я увидела в ежедневнике Марка имя “Аладдин” и номер телефона. Мне показалось это имя необычным, поэтому я запомнила его. Он имел на тот момент какой-то проект с Турцией, но… Сколько Аладдинов среди турок, как, наверное, у нас Иванов… Тот ли это…?

Алекс дотронулся до виска и задумчиво произнес:

– Да… Много… Хорошо… А ежедневник где сейчас находится?

– Не знаю, может, в вещах Марка, которые остались в гостинице? Я их не забирала в квартиру.

– В таком случае, Кей, я с вами прощаюсь. Мы с Сюзи все проверим.

Алекс кивнул Кей и сделал знак своей напарнице, худенькой бледной женщине в очках, спрятанной как в кокон в серый костюм. Все это время она что-то записывала в блокнот. Сюзи была похожа на солдата в юбке, ее движения отличались резкостью и необыкновенной точностью. Казалось, каждый ее жест, взгляд, поворот были тщательно продуманы и заранее спланированы. Ее глаза смотрели строго и прямо, и только когда ее взгляд падал на Алекса, в них происходило еле заметное изменение. Они будто оживали и теплели.

Сюзи относилась к той категории людей, у которых смысл жизни заключался в поминутном распорядке дня и тщательно выполненной работе, причём не зависимо от ее характера, будь то игра на фортепиано или складывание скрепок.

Из таких людей получаются великолепные исполнители, это – люди-тени, они всегда находятся где-то на втором плане. Сюзи так же дотошно выбирала мужчину, с которым бы она могла связать свою жизнь, но, увы, из этого ничего не вышло, кроме хронологических записей в ее дневниках, аккуратно сложённых на полке.

Правда, один эпизод все-таки застрял в её калькулятивной памяти. Одно время Сюзи довольно долго встречалась с одним некрупным бизнесменом, которому очень импонировала её организованность. Причиной, расторгнувшей их «романтическую» любовь, если так её можно назвать, была его манера не ставить туфли на место, которое было им отведено. Тогда Сюзи окончательно поняла для себя, что этого она не сможет выносить, хотя во всем остальном он ей нравился.

Сюзи была превосходной помощницей, с ней было очень хорошо «иметь дело». У нее всегда было ровное настроение, четкий распорядок дня не давал ей повода расстраиваться, и эмоциональные сбои в её жизни случались очень редко. Люди свободной профессии – художники, музыканты, литераторы – всегда ее раздражали, она была уверена, что они летают в облаках и никак не могут с них спуститься, хотя еле-еле сводят концы с концами.

В свободные вечера Сюзи предпочитала оставаться дома, она включала канал «Огородники», который считала самым полезным, и, узнав, как сажать редьку и ухаживать за ней, с чистой совестью предавалась однообразным сновидениям.

Алекс слыл очень хорошим детективом, он был перфекционистом, любил последовательность и порядок в делах. Такие люди часто становятся большими занудами, но Алексу удалось избежать этой участи, он старался сдерживать свой педантизм, и периодически позволял себе «вольности» и небольшой хаос.

Он закончил в Оксфорде юридический факультет, его обаяние, хорошие манеры и шарм помогли ему создать хорошую репутацию даже среди снобов. Вернувшись в Париж, он открыл своё частное агентство, которое очень быстро приобрело популярность. Алекс по-настоящему был влюблен в свое дело, поэтому, несмотря на отсутствие необходимости, он часто сам брался за расследование. Больше всего его занимали дела, связанные с искусством или антиквариатом. С Жаком он познакомился в галерее, когда купил картину, оказавшуюся его творением. Алекс с детства занимался живописью, и даже сейчас в его кабинете стоял мольберт. Периодически он устраивал себе выходные, тогда он брал несколько бутылок вина, натягивал холст, включал любимую музыку и писал, пока не напивался. Его картины часто оказывались незаконченными, он в шутку называл их «алкоголическим сюрреализмом», а дни запоя – «красным периодом», потому что утром он просыпался с красными глазами, винными пятнами на рубахе и в губной помаде одной из своих пассий. Алексу нравились женщины, но он был настолько занят собственной персоной, что той порции любви, которая у него оставалась, хватало только на то, чтобы немного влюбиться, увлечься, но не полюбить, поэтому в свои 39 лет он оставался холостяком. Помимо этого, он не хотел брать на себя обязательства, так как слишком серьезно к ним относился. К тому же, ему всегда казалось, что нет такой женщины, с которой бы он хотел прожить всю жизнь, более того, нет даже такой, с которой он был бы не прочь провести целую неделю. Поэтому он предпочитал разнообразие, хороший секс и отсутствие звонков по телефону. Женские нежности он не очень любил, так как чувствовал себя в такие моменты маленьким мальчиком, что было ему не совсем приятно. Он любил властвовать и быть главным.

Интерес к живописи сблизил Алекса с Жаком, он любил красоту во всех ее проявлениях, и на сегодняшний день обладал замечательной коллекцией картин современных художников. Он мечтал о создании собственной галереи и последнее время, как ему казалось, был уже близок к осуществлению своей грезы.

У Жака он в свое время брал уроки по акварели, за которые последний отказался взять деньги. Алекс не любил быть в долгу и ждал случая его отблагодарить. Поэтому, когда художник обратился к нему за помощью, он с огромной радостью и усердием принялся за дело. Ему хотелось сделать все возможное для этого удивительного человека.

Сразу же после беседы с Кей, он попросил Сюзи отправиться в отель, чтобы узнать судьбу вещей Марка, оставшихся в номере, и найти горничную, которой Кей отдала портрет. Сюзи молча выслушала задание, кивнула, и, закрыв записную книжку, произнесла:

– Да, Алекс, я все сделаю и сегодня после шести сообщу о результатах.

Что-то вроде короткой улыбки мелькнуло на его лице, он знал, что Сюзи сделает все, как нужно, и что ровно в 18.00 раздастся ее звонок. Сюзи была предсказуема, иногда она напоминала ему не человека, а инструкцию к человеку. Разговор с Сюзи никогда не мог выйти за рамки работы, все остальное всегда оказывалось за скобками ее интересов. Тем не менее, она очень нравилась Алексу как помощница, и он испытывал неподдельный интерес к ее личности: может ли этот живой компьютер когда-нибудь дать сбой?

Когда Сюзи скрылась за стеклянной дверью клиники, он еще некоторое время стоял в задумчивости. Сегодня его что-то задело, но он не совсем мог понять это чувство. Он вспомнил Жака и Кей. Эта девушка ему понравилась, хотя он не хотел себе до конца в этом признаться, но он поймал чувство радости, когда представил, что увидит ее снова. К тому же Кей заинтересовала его еще и тем, что была русской, а он всегда испытывал интерес к этой стране и в свое время перечитал всю историю Российского государства. У Алекса никогда не было русских знакомых, только несколько полотен современных художников, одно из которых было его любимым. От этой картины веяло покоем, на ней был изображен зимний лес: заснеженные лохматые деревья, худые серо-коричневые стволы, сотни оттенков белого, сотни граней тишины и легкий намек на чудо. Почему он ее любил? Алекс пытался объяснить себе это (он всегда любил логически обосновывать свои чувства, у него всегда были а, б, в…), но так и не смог. Все его доводы и догадки оказывались какими-то надуманными и не отражающими сути. Поэтому для себя он отметил, что иногда лучше не пытаться раскладывать чувства, а просто воспринимать и не думать. Правда, последнее у него плохо получалось, мысль Алекса всегда пребывала в нескольких плоскостях размышлений, он одновременно мог думать о разнородных вещах. Иногда ему казалось, что его рассуждения похожи на этажи, которые «мыслятся» одновременно. Последнее время, это стало для него проблемой, он плохо засыпал, не мог переключаться с разума на ощущения, отчего последние у него находились в зажатом состоянии. Алекс был скуп на проявление чувств, которые, не успев появиться, тут же остывали под контролем разума.

На людей он производил несколько холодное, хотя и приятное впечатление. В его ленивой медленной походке, змеиной эластичности жестов, строгой улыбке было что-то завораживающее. Люди, оказавшись рядом с Алексом, всегда вдруг входили в состояние интеллектуального транса и подчиненности. В нем было нечто гипнотическое, его сильная воля обволакивала любого и медленно, приятно душила. С Алексом все соглашались, его слушали, ему верили. Никто бы не мог подумать, что этот человек может лгать, или что он может не выполнить обещанного. Алекс любил доводить все дела до конца и больше всего ненавидел состояние неопределенности, которое его выматывало и раздражало. Он привык все предусматривать, все просчитывать, и любая нестабильность расшатывала его веру в самого себя, которую он так старательно взращивал в себе на протяжении всей жизни. Несмотря на кажущийся реализм и практичность, в нем удивительным образом уживался очень тонкий романтик, его всегда тянуло к творческой среде, ему нравились люди, в жизни которых было место для полета, которые не жались к земле и умели быть свободными. Правда, это был романтизм «выходного дня», а все остальное время он оказывался за решеткой непрекращающегося анализа и синтеза.

Жак сидел на скамейке в парке и рассеянно смотрел на мурлыкающих голубей. Он серьезно переживал по поводу случившегося и во всем винил себя и собственную неосмотрительность. Из-за его беспечности Кей, да и он сам, могли серьезно пострадать. Им подсыпали хорошую дозу наркотика, и они чудом уцелели. Жак помнил тот вечер обрывками, их с Кей вывезли за город и оставили недалеко от дороги. Если бы не случайный прохожий, который побежал за своей собакой, неизвестно, каков был бы исход этого вечера. Жака и Кей срочно госпитализировали, он очень быстро оклемался и уже на следующий день подписал отказ от лечения и занялся заботой о Кей, которая еще несколько дней оставалась в слабом состоянии.

Сегодня, наконец, она вернется обратно, но, негодуя на себя за свою оплошность, Жак понял, что он не годится для ее защиты. Он не знал, чем занимался Марк, но случай с Аладдином заставил его испытать страх. Он не понимал, зачем кому-то понадобилось так жестоко с ними обойтись. Поэтому сейчас Жак обдумывал план безопасного пребывания Кей в Париже и не придумал ничего лучшего, как попросить Алекса, чтобы она какое-то время пожила у него. Ему казалось, что это самый верный и безопасный вариант.

С минуты на минуту должен был прийти Алекс, и он не заставил себя ждать. Его высокая фигура уже поравнялась с ним.

– О, Алекс, как я рад, – Жак приподнялся со скамейки и пожал ему руку.

– Может, пройдемся? – предложил Алекс, – по правде говоря, я устал от сидения в машине, я больше часа добирался сюда, так как попал в пробку. Да и по воздуху соскучился…

Жак одобрительно кивнул:

– О, я только за!

Они свернули на каштановую аллею и Жак заговорил:

– Алекс, я очень переживаю за Кей, можно она побудет некоторое время у тебя, под твоей опекой? – Жак сделал паузу и посмотрел на профиль своего собеседника, по которому сложно было догадаться о чем-либо, – это, конечно, не совсем корректно…

Но он не успел договорить, так как Алекс перебил его:

– Жак, по правде говоря, это несколько неожиданная для меня просьба…

Алекс и правда был застигнут врасплох таким поворотом разговора, он не любил сюрпризы, так как они выводили его из равновесия, особенно те, которые требовали быстрого ответа и не давали время на рассуждения. Предложение Жака совсем не вписывалось в его ближайшие планы и первое, что он хотел сделать, это отказать. Но вдруг, неожиданно для самого себя, он произнес:

– Но, думаю, ее можно будет у меня устроить.

Лицо Жака засияло от услышанного, в то время как на лице Алекса появилось что-то наподобие испуга. Он не понял, как мог такое сказать, и теперь находился в том самом состоянии неопределенности, которое так сильно ненавидел. Он подумал о том, что каждый человек вносит в твою жизнь нечто новое, и что каждая встреча с Жаком всегда была связана с какими-то непривычными для него вещами.

Под ноги то и дело попадались рыжие каштаны, Алекс нагнулся и, подняв один, стал его крутить в руке и внимательно рассматривать:

– Наверное, этот каштан совсем не думал о том, что он окажется в руках человека. Как мала вероятность этого события… Но вот, он у меня в руке, и я даже говорю о нем. Мог ли он представить себе, что ему будет оказана такая честь? – Он посмотрел на Жака и продолжил, – это я к тому, что я сам себя чувствую приблизительно так же, как этот каштан.

Жак длинно посмотрел на него и дотронулся в знак глубокой благодарности до его плеча.

Они решили, что Жак сегодня отправит к нему Кей.

Кей чувствовала себя изнуренной, уставшей от событий, от Парижа, от себя… Она перестала понимать связь вещей, она потеряла свое место в мире и уже не знала, где и с кем окажется в следующую минуту. Когда Жак сказал ей, что для безопасности она побудет у Алекса, это ее расстроило. Она чувствовала себя обузой, и теперь уже не только для Жака, но еще и для Алекса, человека, с которым она только познакомилась и которому до нее, по сути, не должно быть никакого дела.

Ее нервы сдавали, Кей подумала, что самое разумное, что можно сделать, это взять билет и завтра же вернуться в Петербург. Но… Марк. Мысль о том, что все останется вот так… Нерешенным, непонятным… Эта мысль ее сдерживала, и в этот раз она решила не мешать течению событий, а положиться на волю Судьбы, которой так доверяли стоики.

– Что делать? – думала Кей, глядя в окно автомобиля на пробегающие улицы Парижа, – и вдруг, вторя ее размышлениям, по радио зазвучала песня «What can i do». Через несколько минут такси доставит ее в дом Алекса, и что она ему скажет? Как посмотрит? Как смотреть на человека, к которому ты приходишь пожить?

Наконец они подъехали к симпатичному двухэтажному дому со стриженным газоном и волнистой лентой розовых цветов.

Еще мгновение и у ворот появился Алекс, он приветливо улыбался и жестом пригласил Кей войти. Она обрадовалась его радушному приему, и вот они уже в просторной гостиной. Алекс весело произнес:

– Кей, будь как дома. Я, по правде говоря, всегда жил один, надеюсь, что не буду тебе докучать.

По лицу Кей проплыла благодарная улыбка:

– Что ты, Алекс… Мне, право, неудобно… Но, мне кажется, я сейчас плохо отдаю себе отчет в происходящем…

– Ты любишь живопись? – Кей смотрела на зимний пейзаж.

– Да, очень… Даже сам немного балуюсь…

– Красивая картина… Так и хочется встать с дивана и оказаться в этом лесу… Там, наверное, так тихо…

– Да? Неужели?! Кей, представляешь, глядя на это полотно, я всегда испытываю именно то чувство, которое ты сейчас озвучила. Вот так бы взять и шагнуть в картину… Кстати, это моя любимая…

Кей встала с дивана и подошла ближе, она о чем-то, казалось, задумалась…

– Мне всегда хотелось, чтобы моя жизнь была искусством… чтобы в каждом мгновении, как в мазке кисти был смысл… Чтобы не было пустоты.

Алекс внимательно слушал, ему становилось с ней интересно:

– Но, наверное, для этого нужно вычеркнуть из жизни всю бытовую часть?

Кей покачала головой:

– Нет, если понимать быт, как средство, а не цель… Тогда мытье посуды превращается в шедевр… Но, я говорю, наверное, совсем не то, что нужно… Ох, Алекс…

– Кей, продолжай… Мне интересно тебя слушать. Расскажи, что ты планируешь делать?

– Если бы я знала… Я хочу вернуться в Петербург, но не могу этого сделать, пока не найден ответ. Да, по правде говоря, я даже не знаю, хочу ли я вернуться… На данный момент, я, наверное, ничего не хочу… У меня апатия, и единственное, что занимает мои мысли – поиск Марка. Мы ведь его найдем, да? – глаза Кей наполнились надеждой.

Алекс дотронулся до своего виска и с некоторой задержкой продолжил:

– Я очень на это надеюсь. Думаю, уже завтра у нас будут какие-то первые сведения. Но, прошу тебя, не унывай.

Еще около часа они сидели в гостиной, занятые беседой. У Алекса было запланировано на этот день много работы, но он неожиданно для себя понял, что не хочет оставлять Кей и готов отложить на сегодня все дела. Но Кей выразила желание немного поспать, она была еще слаба и не совсем отошла от снотворного, которое ей давали в клинике. Поэтому Алекс оставил свою гостью и решил осуществить запланированное. Он набрал Сюзи и сообщил ей, что скоро будет в офисе.

Сегодня у Таонги был выходной, она проснулась позже обычного и еще долго лежала в кровати, наслаждаясь бездействием. Наконец, она поборола свою лень и отважилась заварить кофе. Молибдена не было дома, сегодня можно было никуда не спешить, поэтому длительность каждого дела, начиная с рассматривания стершегося лака на своих ногтях и заканчивая размешиванием сахара в чашке, намного увеличивалась.

Этот день Таонга решила посвятить походу по магазинам, к тому же Молибден, благодаря свершившейся сделке с картиной, оставил ей на расходы больше обычного.

Она решила купить себе платье и прогуляться по Парижу. Прогулки с Молибденом заканчивались всегда невесело, он все критиковал и постоянно был недоволен. От совместных выходных она уставала больше, чем от работы. Тем не менее, несмотря на все это, она бы никогда не променяла его ни на кого другого. У него был сложный характер, и ей было даже его жаль. Она понимала, что, наверное, она единственный человек, который может постоянно находиться с ним рядом, и, по правде говоря, где-то в глубине души она этим гордилась.

Таонга зашла в какой-то небольшой магазинчик с сувенирами и всякой всячиной. Зачем? Она даже не отдавал себе отчета, ей хотелось просто поглазеть. Она осматривалась вокруг, и вдруг ее взгляд упал на картину с подсолнухами, она была точно такая же, как в той галерее, может только несколько более блеклая.

Не до конца отдавая себе отчет, она обратилась к продавцу, указывая пальцем на картину:

– Сколько это стоит?

Маленькая курносая женщина в очках сухо произнесла:

– 25 евро.

Всего лишь, – подумала Таонга, – в той галерее цена была намного больше. И почему? – думала она, – Те же самые подсолнухи.

Она не раздумывая полезла за кошельком, и вот уже через несколько минут Таонга стала обладательницей произведения искусства.

Уже вечером этот двадцатипятидолларовый шедевр висел у нее на кухне. Она сидела за столом и долго любовалась своей покупкой. Как она здесь кстати, с ней даже как-то веселей, что ли, – неслись в ее голове мысли. Интересно, Молибдену понравится? Ей не пришлось долго ждать ответа на свой вопрос, так как буквально через несколько минут раздался звук щелкающего замка и появился Ден.

Он как всегда был не в духе, и как обычно отвечал на улыбку Таонги снисходительным движением уголков губ. Молибден прошел на кухню и растянулся в кресле.

– Дай что-нибудь выпить. У нас не осталось пива в холодильнике?

Таонга сразу же исполнила его просьбу, и теперь он медленно тянул пиво и лениво блуждал взглядом по комнате. Но вот, его взгляд упал на подсолнухи и остановился. В глазах Молибдена появилось удивление, он перевел взгляд на Таонгу и молчал в ожидании комментариев.

Она вдруг вся оживилась и радостно спросила:

– Нравится? Правда, хорошо?

Но, реакция Дена была не совсем для нее приятной:

– Что это? Где ты взяла ее? Неужели ты потратила деньги на эту фигню?

Таонга расстроилась, у нее задрожал подбородок:

– Купила… Она всего 25 евро стоила… – она хотела что-то добавить, но вдруг разрыдалась.

– Тебе ничего не нравится, никогда! А мне нравится! Она красивая… – она плохо отдавала отчет в своих словах, она никогда прежде так с ним не говорила, ей казалось, будто в ней поселилась новая смелая Таонга.

– И мне все равно, что ты скажешь…

Молибден был удивлен такому повороту событий, он не узнавал свою Таонгу, и сейчас находился в состоянии растерянности… Еще несколько секунд назад он готовил для нее очередную нотацию, но теперь вдруг замолчал и неожиданно для себя произнес:

– Ну, ладно, Тао, ты что так раскричалась. Нравится, пусть себе висит…

Таонге показалось, что сейчас это сказал не Молибден, а кто-то другой, и она даже приоткрыла рот от удивления…

Через несколько минут они оба сидели за столом, Молибден убивал бутылку пива, а Таонга любовалась подсолнухами и пила кофе.

Она была рада, что купила эту работу. «Все-таки, – думала она, – что-то есть в этих картинах, наверное, не зря их люди покупают за такие бешеные деньги. Повезло мне, я всего 25 евро отдала».

Этот вечер был по-необыкновенному тихим и светлым, Молибден не ругался и даже больше не злился. Таонга вдруг подумала, что, наверное, сегодня она счастлива.

Если бы Ван Гог смог видеть сейчас лицо Таонги, он бы улыбнулся. Его подсолнухи вливают свет в души, они горят любовью, они совершают чудеса… Они выпрыгивают из холста и становятся жизнью.

Сегодня Сюзи должна была встретиться с Жаком. Персонал кафе, в котором, по его словам, произошла встреча с Аладдином, все отрицал. Сегодня они решили пойти вместе. Жак обязался показать путь, по которому их провел официант.

Сюзи уже ждала его на перекрестке и нервно посматривала на часы. Она не любила, когда опаздывают, и хотя у Жака было еще две минуты, она начинала раздражаться. «Ну, конечно, он же художник, – думала Сюзи, – что для него время, они все существуют в вечности». Ей не суждено было додумать до конца, так как на противоположной стороне уже показалась колоритная фигура Жака, замотанного в легкий бордовый шарф. «И почему они всегда так странно и небрежно одеваются? – подумала Сюзи, – у них, наверное, всегда такой бардак в доме».

– Здравствуй, Сюзи, я, кажется, вовремя, – он дотронулся в знак расположения до ее плеча, отчего у нее по телу прошло нечто подобное электрическому току. Сюзи не привыкла, чтобы до нее дотрагивались, это казалось нарушением ее личных границ, и она всегда вздрагивала от подобной дерзости. Но сейчас, она почему-то не разозлилась на Жака, ей даже было это приятно… Может потому что он был настолько мил и добр по отношению к ней, что она совсем не чувствовала с его стороны никакой опасности. Ее жесткое сознание отметило для себя, что в компании с Жаком ей даже уютно, одновременно рядом с ним она перестает следовать строго намеченному плану, что, правдо, ей несколько тревожило. Вот и сейчас она предложила пройти по F улице, но он выбрал другой путь, более длинный, ссылаясь на то, что там красивее и интересно падает свет.

Аргументы, на взгляд Сюзи, абсурдные, но она только пожала плечами и последовала за ним.

– Смотри, Сюзи, как красиво отражается в зеркалах того отеля улица… Правда?

Сюзи посмотрела в сторону и произнесла:

– Простите, Жак, но я не обладаю таким даром наблюдательности, как вы. Для меня это всего лишь зеркало и всего лишь отражение. Я не вижу тут ничего примечательного.

– Нет, Сюзи, этот дар у всех одинаковый, просто ты не хочешь открыть глаза. Сюзи, прости мне мою дерзость, но я как художник обязан тебе это сказать. Ты – красивая девушка, у тебя прекрасное телосложение, приятный цвет кожи, изысканные черты лица… Но, ты спрятала себя в страшном сером футляре, вся в нем съежилась и выглядываешь оттуда, как мышь из норки… – он остановился, – прости, я должен был это тебе сказать.

Все это было так неожиданно… Сюзи шла, затаив дыхание, в ней вдруг сдвинулось что-то тяжелое, казалось, она сейчас может упасть… Ей впервые в жизни сказали, что она красивая. Она – Сюзи… В ее теле начиналась лихорадка, из глаз брызнули слезы.

Жак заметил изменения, остановился и крепко ее обнял:

– Сюзи, ну что ты… Ну, прости дурака. Но, ведь, правда, ты прекрасная.

Они уже подошли к месту назначения, возле кафе раскинулась деревянная терраса со скучающими столиками и креслами. Рыдания Сюзи стали еще сильней, и Жак решил присесть с ней здесь. Они усадил ее в кресло и сел рядом.

Ее голова лежала у него на плече, он гладил ее волосы, и она впервые в жизни чувствовала себя живой. Как так случилось, что она забыла себя? Она вспомнила, что может плакать, что она женщина, что она одинока и никому не нужна. Что каждый ее день – копия предыдущего, что в ее жизни совсем нет красок, что она блеклая, как карандашный набросок, и что кроме сегодняшнего происшествия, в ее мире нет мгновения, которое было бы достойно остаться в памяти.

Она начала успокаиваться, Жак гладил ее руку и ласково смотрел на девушку. Ему вдруг стало безумно жаль ее, он почувствовал бездну одиночества этой женщины.

– Сюзи, у меня когда-то была жена… Не могу понять в чем дело, но ты мне ее напоминаешь…

Сюзи подняла свои мокрые от слез серые глаза и обняла Жака. Он дотронулся до кончика ее носа, улыбнулся и произнес:

– Ну, хватит грустить. Если вдруг еще захочешь поплакать – позови меня.

Она утвердительно закивала и начала суетливо вытирать слезы взятой со стола бумажной салфеткой. Сюзи понимала, что эта сцена чувств была сейчас совершенно некстати, нужно было идти в кафе, но сегодня в ней проснулось что-то совершенно новое. Она посмотрела на Жака, в ее влажном взгляде проснулась нежность… Она встала с кресла, поправила пиджак и виновато произнесла:

– Пойдемте, Жак. Я в порядке. Покажите, куда вас провел официант.

Жак не спеша поднялся, было видно, что ему не хотелось вновь повторять путь той ночи, но он собрался и повел за собой Сюзи.

Они вошли в то же кафе, только сейчас здесь все было несколько другим, дневной свет, совершенно по-другому представлял пространство. Жак начал осматриваться по сторонам в поисках двери, в которую их пригласил официант, но, к своему удивлению, не мог ее найти.

– Сюзи, очень странно, не могу вспомнить.

Он продолжал ходить по кругу, осматривая стены и пытаясь сообразить, где же была та дверь. Персонал заметил странное поведение гостя, и через короткое время рядом с Жаком появился официант.

– Вам помочь? Вы что-то потеряли?

Жак долго посмотрел на улыбающееся лицо молодого человека и ответил:

– Здесь, кажется, была дверь?

Парень широко раскрыл глаза:

– Что вы. Вы ошиблись. Пожалуйста, прошу вас присесть. Вам или вашей даме принести что-нибудь выпить?

Пока Жак беседовал с официантом, Сюзи внимательно изучала место, здесь ей что-то не нравилось, у нее возникло подозрение, что они могли трансформировать стены. Это ведь не сложно. Они могли закрыть дверь искусственным фрагментом стены, поэтому Жак ничего и не нашел. Она видела его расстройство и решила как можно быстрее его ободрить:

– Жак, не переживайте, скорее всего они трансформируют днем стены. Вам не показалось, что помещение выглядело несколько иначе той ночью?

– Да! – чуть не воскликнул Жак, именно. Это было первое, что мне пришло в голову, но мне показалось, что это из-за дневного света. Что же мы будем делать?

В это время появился все тот же светящейся любезностью официант с двумя чашками американо.

– Думаю, ничего. Главное – мы поняли, в чем причина того, что вы не могли найти дверь. Остальное не важно. Мы проверим владельца этого кафе… – Сюзи не договорила. И на её лице появилась редкая улыбка.

Сегодня Кей не выходила из дома Алекса. Почти до 12-ти она лежала в кровати, а потом долго рассматривала картины, которыми было наводнено пространство дома. «Какой все-таки он интересный человек, – думала она, – а с виду производит впечатление зануды. Такая страсть к живописи… Сколько же нужно труда и выдержки, чтобы все это собрать…»

Но ее мысли постоянно переходили на Марка. Она не знала что делать, куда идти, и единственно возможным в этой ситуации делом для нее было ожидание.

Кей услышала звук подъезжающей машины, и через некоторое время появился Алекс. Он, казалось, был удручен. Его лицо было серьезно и выражало тревогу. Он поздоровался с Кей, и, казалось, должен был что-то ей сказать, но не решался. Кей внимательно следила за ним, он предложил сварить кофе и они вместе направились в столовую.

– Я очень люблю старинные сервизы. Хочешь, налью тебе кофе в чашку девятнадцатого века? – Кей оживленно кивнула. Наконец, они сели за стол, перечеркнутый яркой линией солнечного луча.

– Кей, – начал Алекс, – мне очень не хочется тебя расстраивать или лишать надежды, но у меня плохие новости.

Взляд Кей напрягся и пристально впивался в Алекса:

– Аладдин – это кличка крупного бизнесмена. Он совместно с еще двумя партнерами, одним из которых являлся Марк, владеет сетью отелей и развлекательных комплексов. Его первый партнер пропал при странных обстоятельствах примерно год назад, что касается Марка, есть предположения, что он погиб в автокатастрофе, причины которой сейчас до конца не установлены. Возможно, там есть связь с Аладдином. Вот, – Алекс положил на стол часы марки «Улисс Нардин», – тебе они знакомы?

Кей замерла, она смотрела на предмет и боялась шевельнуться. Конечно, это его часы, его любимые… Но, нет, думала она… Не может же быть все вот так просто… Раз и все… И без надежды. И что? И будто бы и ничего не было? Как?

Кей душила невыносимая боль… В одно мгновение ее мир раскололся на мелкие частицы, все вдруг показалось таким ненастоящим, таким зыбким. Как? Где же тогда смысл, если все может вот так просто оборваться как нить, так легко, так просто… Она схватила часы и крепко сжала их.

– Боже мой, – вырвалось у нее вместе с плачем.

Алекс не знал, что делать, вид Кей рождал в нем огромное сострадание. Он аккуратно дотронулся до ее руки. Он был готов ее обнять, но в данной ситуации это было бы, наверное, не совсем корректно. Но спустя минуту он все-таки решился и мягко обнял ее за плечи.

Кей молчала и временами всхлипывала. Перед ее глазами летела вся жизнь с Марком, их знакомство, их встречи, ссоры, ласки, обиды… Она вспоминала его нежный взгляд, его проникновенный голос, его смех… И вот… вдруг… все это стихло. Стихло навсегда… Зачем же? За что же ей ухватиться в этой мимолетности? Что же тогда есть на самом деле?

«Господи, – думала она, и в ее душе рождался гнев, – ты даешь и отнимаешь, не спросив. Что ж… забирай тогда и меня… Я не хочу дышать, я не хочу смотреть, не хочу ходить. Если все так быстро исчезает, лучше и я исчезну из этой фантазии… Что этот мир без его улыбки, что этот кофе без надежды? Что эта жизнь без возможности любить?»

В ее голове мерцали обрывки мыслей, она устала… Алекс достал успокоительное и попросил ее выпить.

– Спасибо… Алекс, мне осталось только спать… Больше я ни на что не способна…

Иногда бывают дни, когда вдруг все, что казалось твердым и постоянным в один миг вдруг ощетинивается. В такие редкие мгновения ты чувствуешь, как все зыбко, как все неустойчиво, и, кажется, будто и жизнь вся понарошку, и ты – понарошку. Твоя серьезность тает, и вместо принципов, взглядов, мнений голова вдруг наполняется обрывками, лоскутами, фантиками из твоей жизни. И кажется, что и тебя-то никогда и не было, а были только на время собранные в какой-то причудливый узор эти бесчисленные фрагменты, а теперь, после неожиданной встряски, этот калейдоскоп все переиграл, и теперь ты – совсем уже другой узор. И… не за что ухватиться. Ищешь почвы, а ее нет, все только кажимость и обман, кажимость и обман. И твоя задача – каждый раз уверовать в очередную кажимость, каждый раз вспоминать серьезность. Нет, не может же быть все так настолько несправедливо и глупо. Должно быть что-то такое, на что можно опереться, чтобы не запутаться в этой причудливой игре. Неужели свет в наши души попадает только через витражи? Как хотелось бы сидеть рядом с фараоном и задавать жрецам вопросы о вечности, а они бы отвечали, и их ответ был бы истиной. Но, ответ только на дне каждого, и нет никого, кто мог бы сказать: вот – Ты. Но только указать путь.

Время в Париже, казалось, остановилось: каждый день Кей просыпалась с мыслью, что сегодня она, наконец, сможет принять какое-нибудь решение, но ее воля смялась. Каждый день ее запасы расходовались на мучительное собирание себя.

Кей лежала в кровати, уткнувшись головой в подушку. Вставать не хотелось… Да и нужно ли? Для кого? Для чего? Наверное, думала она, человек возможен только в ситуации, когда он осознает в себе потребность другого. Если нет того, кому нужна твоя рука, того, кто ищет твоего взгляда, то нет и тебя… Ты – пустота… Единственное, что ты можешь – найти дело, в которое бы целиком ушла одинокая душа. Но даже здесь нет спасения, твое дело должно быть кому-то нужно, кто-то должеен кивнуть или улыбнуться тебе в ответ.

Если бы не Жак и Алекс, она бы, наверное, уже покинула Париж. Алекс, он такой необычный… У него такой режущий взгляд, от него испытываешь странное чувство, будто тебя видят изнутри… От этого становится одновременно и трепетно и как-то даже приятно. Мы с ним чем-то похожи, – думала Кей, – он, наверное, как и я, чего-то ждет. Рядом с ним становится теплее. Но, я более не могу пользоваться его гостеприимством… Ее мысль не успела завершиться. В дверь постучали, и она услышала знакомый голос:

– Кей, ты уже проснулась?

Она натянула на себя одеяло и бросила в ответ:

– Алекс, заходи!

Он вошел и вместе с ним в ее настроение прокрался свет. Он был в яркой оранжевой футболке POLO и белых джинсах. В его глазах читались решительность и желание действовать.

– Кей, поехали со мной в одно очень красивое место, – он сделал паузу и солнечно улыбаясь, добавил, – согласна?

Ответ “нет” был невозможен, без него ей становилось страшно, и она всегда неосознанно ждала с ним встречи.

– Да, с радостью… У меня есть полчаса, чтобы собраться? Я, как видишь, до сих пор еще не рассталась с кроватью.

– У тебя есть целая вечность, но если ты соберешься через полчаса, я буду безумно этому рад. Я пока сварю нам кофе и сделаю омлет… Будешь?

Кей кивнула в ответ, она вдруг почувствовала прилив сил, и когда Алекс скрылся за дверью, ей, наконец, пришлось порвать свои теплые отношения с постелью.

Алекс отличался удивительной продуманностью, казалось, он не делает лишних действий, он просчитывает все на несколько ходов вперед. От наблюдения за ним испытываешь эстетическое удовольствие: его плавные движения, жесты, мягкая манера говорить и смеяться…

Он закинул в багажник рюкзак, сел за руль и, откинувшись на спинку сиденья, длинно посмотрел на свою спутницу.

Весь его вид говорил, что сейчас ему хорошо:

– Пристегнись. Не боишься быстрой езды?

Кей покачала головой и защелкнула ремень.

– Нет.

Он нажал на газ: дорога, солнце, рыжеватое небо и «Ролинг Стоунс». Они молчали, мысли послушно следовали за мелодией и рассеивались в убегающем ландшафте.

Воздух был наполнен нотами легкости, умирающий август, казалось, хотел напоследок показать всю прелесть уходящего лета. Он радовался жизни и золотил чувства поталью красоты. Краски ложились в настроение яркими размашистыми мазками…

Сегодня Кей впервые почувствовала, как горе начинает отступать, жизнь по-новому захватывает свои позиции. Ветер врывался через открытое окно и заигрывал с ее волосами, лицо Кей покрылось легким румянцем, взгляд цеплялся за строки бегущих деревьев. Ее пальцы поддавались искушению музыки и легким касанием отбивали знакомый ритм.

Ей хотелось смотреть на своего спутника, но она не решалась повернуть голову, опасаясь, что ее взгляд может сказать что-то неуместное. Кей удивлялась себе: разве может мне быть хорошо, когда я меньше месяца назад потеряла самого дорогого человека. Она корила себя за то, что ее боль начала заглушаться внезапно проснувшимся желанием жить.

Они молчали. И вдруг рука Алекса взяла ее ладонь и крепко сжала. Он снизил ход, остановился на обочине, и, не отпуская ее руки, длинно посмотрел в ее тревожные влажные глаза. Молчание сохранялось, по векам Кей бежало напряжение, оно сдавливало сердце и парализовывало мысль. Какое-то новое чувство пробивалось сквозь иссохшую почву ее души.

Что это? – думала она, но мысль, раскачиваясь, падала на дно чувства. Что дальше? Как сложно осознавать себя, когда вруг рассыпались все ориентиры, когда не знаешь более, к чему стремиться, когад не знаешь, с кем быть, как быть, зачем быть…

Как хочется дотронуться до него… Но, это так опасно… Кей хотела что-то сказать, но Алекс нажал на газ.

– Алекс, знаешь, еще сегодня утром я не знала, что буду делать, но сейчас, в эту минуту, я решила, – она сделал паузу, – я возвращаюсь. Жить я могу где угодно, а мое нахождение здесь уже будет неправильным. Нужно возвращаться туда, откуда пришла. Выход там, где вход.

Автомобиль затормозил… Через несколько минут они уже шли по берегу моря, оставляя цепочку следов на рыжем песке. Алекс не хотел вновь возвращаться в одиночество, решение Кей больно укололо его настроение. Но, что он мог ей сказать? Она ускользает. Мог ли он ее остановить? Мог ли он вмешиваться в ее решение?

– Я очень благодарна тебе за все. Если бы не ты и Жак, не знаю, что бы со мной сейчас было. Тому, что я могу еще говорить, мыслить, у меня осталась какая-то воля я обязана тебе и, конечно, Жаку.

Я очень надеюсь на встречу вновь, я не хочу, чтобы эта связь разорвалась.

Она замолчала, ее глаза блестели. Кей хотела еще что-то добавить, но не успела, он прижал ее голову к своей груди.

– Я буду тебя ждать, – полушепотом произнес он.

– Я вернусь.

Из тысячи дней жизни всегда бывает несколько, которые навсегда застревают в ущельях памяти. Они вдруг приходят ниоткуда, их никогда не ждешь. Эти дни будто открывают завесу между мирами, и тебе разрешается сделать глоток иного мира и иной судьбы. После таких дней все меняется, и даже в блике на асфальте ты начинаешь видеть нечто божественное… Так начинается красота… Так начинается искусство…

Петербург достойно выносил осеннее солнце, его каменное сердце билось все в том же равнодушно-горделивом ритме. Он велик и непобедим… Ни вода, ни солнце не смогут его сломить. Сквозь стекла библиотечных окон ломился луч, он ложился на страницу книги и мешал Анне Германовне читать. Сегодня ей нужно было успеть разобраться с несколькими фрагментами древнегреческого текста, а вечером на Невском, в ее любимой кондитерской «Север» у нее была запланирована встреча с Кей.

Она очень ждала возвращения своей ученицы, ей хотелось поделиться с ней новыми событиями и новыми мыслями о логике стоиков. Смысла нет – это пустота, это то, что приписывается вещам, но только благодаря смыслу мир входит в человека и очеловечивается. Смысл – момент перехода вещи в язык, природы в пейзаж… Это “схватывание” реальности. Смысл – это кожа человеческого мира, его поверхность… Только в разрезах смысла появляется истина.

Что есть жизнь? Что должен делать человек? Зачем он послан в этот мир?

Он не знает откуда он пришел, ему неведомо, куда он уходит. Каждый день он смотри на себя в зеркало, но так и не может с собой познакомиться. Что же ему остается? Только придумывать жизнь, себя, мир. Но придумывать красиво… Только красивая греза уходит в вечность. Только красивая мысль застревает в трещинах бытия. Только красивую улыбку хочет запечатлеть художник.

Лев, сегодня нас с тобой ждет замечательная встреча… Я познакомлю тебя с одной женщиной, доктором философских наук, она как раз занимается стоиками, – Александр слегка дотронулся до плеча друга.

– Это будет очень кстати. По правде говоря, фрагменты ранних стоиков мне даются очень сложно. Иногда их рассуждения мне кажутся очень тонкими, а иногда, да простят меня стоики, просто бредом. В учении о лектон я совсем запутался…

– Не расстраивайся, важные тексты не сразу открываются, и с первого взгляда могут даже показаться глупостью. Что до меня, то я понял, что иногда гениальные тексты могут тебя вначале отталкивать, но они всегда западаю в память своей странностью и после очень часто к ним мысленно возвращаешься. Плохой же текст, может вначале привлечь тебя своей оригинальностью, или простотой и яркостью мысли, но потом, ты понимаешь, что он неглубок, в него нельзя окунуться, там нет пространства для мысли, он узкий. “Блаженны нищие духом”, – что за глупость, думаешь… Ой, извини, опять меня занесло.

Они уже зашли за Казанский собор, где за сетью стволов и крон деревьев скрывался университетский корпус, в котором обитал Светозаров. Он пригласил Льва к себе в кабинет, так как потом его ожидало еще несколько встреч.

Лев всегда с радостью откликался на приглашения Александра, который за эти несколько лет, проведенных в Петербурге, стал ему почти как брат. Ему он мог рассказывать все свои мысли, тревоги, опасения… Саша был один из тех редких людей, появление которых рождает у окружающих состояние мира и согласия. Рядом с ним, каждый чувствовал себя хорошим, добрым. Он умел правильно смотреть на людей, он научился любви, и это искусство делало его удивительным в глазах других. Студенты прозвали его Святым Алексом.

– Мне нравится тебя слушать, – улыбаясь, ответил Лев.

Они еще не успели зайти в холл здания, как Лев радостно воскликнул:

– Анна Германовна!

Невысокая пожилая женщина с пучком седых волос повернула голову и, встретившись взглядом с Александром, приветливо улыбнулась:

– Ой, Сашенька, как хорошо-то. Рада, очень рада вас видеть, – она смотрела своими лучистыми глазами на друзей.

– Это Лев, я вам говорил про него… Еще один поклонник стоицизма.

Лев протянул руку, которую Анна Германовна с радостью пожала.

– Неужели, как прекрасно! Сейчас это редкость… Да, наверное, и всегда так было…

– Анна Германовна, Лев застрял на учении о лектон.

– Ой, на этом учении вся наука застряла. Так что вы не расстраивайтесь. Нужно вас с моей аспиранткой познакомить, Кей недавно вернулась из Парижа… – Анна Сергеевна сделала паузу.

– Вы сказали Кей? – с каким-то волнением произнес Лев.

– Да, ее Кристина зовут. Но мы зовем ее Кей.

– А она, случайно, не была на конференции в Лос-Анджелесе года три назад?

Анна Германовна немного прищурилась, будто что-то соображая.

– Да, конечно… Была…

Александр внимательно посмотрел на Льва, спокойное состояние которого вдруг нарушилось.

– Это удивительное совпадение, но я, видимо, ее знаю, мы познакомились с ней в самолете. Буду очень рад встрече…

– Она примерно три недели назад вернулась из Франции, мы с ней встречаемся сегодня вечером, я сама… – она не успела договорить, раздался звонок мобильного, и Анна Германовна суетливо полезла в сумку.

– Да, Кей… Конечно, все в силе. Представляешь, я сейчас встретила человека, который с тобой когда-то летел в самолете в Лос-Анджелес… Да, Лев. Я пообещела вас познакомить, вот как интересно получилось… Можем сегодня вместе и собраться, – Анна Германовна вопрошающе посмотрела на Льва, – Подожди, Кей… Вы можете сегодня? – обратилась она к нему. Лев кивнул, хотя сам не отдавал себе до конца отчета в действиях, – Ну и замечательно, тогда в семь.

Анна Германовна выглядела очень счастливой, все это стечение событий казалось ей необычным, Лев ей сразу понравился, а его интерес к стоицизму и знакомство с Кей окончательно завершили всю эту авангардную историю.

Александра, казалось, все происходящее немного сбило, он на мгновение показался озадаченным, но вскоре вновь обрел свое стоическое спокойствие.

– У меня в кабинете есть замечательный чай и сладости из самой Индии.

– Ой, Саша, замечательно… – как-то по-детски обрадовалась Анна Германовна.

Она была из тех людей, которые умеют радоваться мелочам.

Они вошли в просторный светлый кабинет: вазы, книги, картины, фотографии… Гости присели за небольшой столик, и уже через минуту на нем возникли фарфоровые чашечки, сахарница и экзотические сладости.

– Ты был в Индии? – спросил Лев, отламывая кусок какого-то необычного лакомства оранжевого цвета.

– Да, но давно… Гостинцы мне привез друг, который вернулся несколько дней назад.

– А мне всегда хотелось посмотреть Индию… – мечтая, проронила Анна Германовна.

– Да, удивительная страна… Там, как в древности, нет какой-то болезненной разорванности между мыслью, словом и делом. Все будто находится в едином естественном потоке: вещи, люди, звери, природа… Хотя, это всего лишь мой впечатления.

– Какой интересный камень, – проронил Лев, указывая жестом на лежавший на полке зеленоватый предмет округлой формы.

– А, этот! Мне сказали, что это метеорит… Не знаю, насколько это верно… Я его нашел на Соловках, очень он мне понравился.

– Соловки… Мне бы очень хотелось там побывать, – задумчиво произнес Лев.

– Так в чем же проблема? Можем поехать вместе, я собираюсь туда через неделю.

– Правда? Тогда, я с тобой, – воодушевленно, чуть было не выкрикнул Лев.

– Соловки… – мягко улыбаясь, выронила Анна Германовна. Ее взгляд вдруг устремился в какое-то другое пространство, казалось, она что-то вспомнила, и прошлое стало уносить ее сознание в стертые времена.

– Так необычно, – говорила Кей, вглядываясь в глаза Льва, – Анна Германовна только что ушла и они остались наедине, – ты второй раз появляешься, когда я нахожусь на пути к чему-то важному.

– Что-то случилось? Ты совсем не так весела, как несколько лет назад, когда я встретил тебя в самолете. Меня поразили твоя легкость и интерес к жизни… Сейчас, прости, я этого не чувствую. Будто передо мной другой человек.

Кей грустно улыбнулась.

– Знаешь, наверное, у меня сейчас время собирания плодов… всей жизни, всех отношений… Наверное, я делала что-то не то и не так. Около двух месяцев назад в Париже погиб человек, которого я любила. Вся моя жизнь была сконцентрирована на нем, и вдруг… у меня Меня забрали. Но… еще непонятней то, что не прошло и месяца, как эта боль затерлась, появилась какая-то новая Кей, которая вдруг начала вновь жить, и не просто жить, она вновь влюбилась. Так вот, я спрашиваю себя? Кто эта женщина? Я смотрю на себя, и мне становится страшно… Если так быстро я могу забыть того, ради кого, не задумываясь, отдала бы свою жизнь? В чем ценность моей любви? Любовь ли это? Или какой-то поток закручивающихся чувств, которые оборвавшись, тут же закручиваются в новый..?

Мне страшно… Тот человек, которым я сейчас являюсь, мне незнаком, я его боюсь… Я не знаю, что он задумал на этот раз. Сейчас мне кажется, я полюбила одного человека в Париже… – она сделала глоток остывшего чая и продолжила – его зовут Алекс, но… Вдруг это только фантом, очередная яркая греза, которая потом сменится другой и третей… Я не хочу этого, – ее голос дрожал. Я хочу одного и навсегда… Не хочу больше разменивать свое сердце на «смешные любови». Люди – не вещи, их нельзя полюбить и забыть, поиграть и выбросить из сердца и памяти…

Сейчас, пройдя какой-то отрезок жизни, я поняла, что самое главное в этом мире – научиться любить, все остальное – не имеет значения. Все силы должны быть брошены на это. Ведь, если я не смогу научиться любить, то – я исчезну, я проживу зря… Никакие мои дела, никакие таланты, ничто… Понимаешь НИЧТО не важно, и не имеет ценности, кроме любви. Но… Остались ли в моей раздетой душе еще силы и способности для нее? Не знаю. Страшно не то, когда тебя не любят, самое страшно другое – когда ты вдруг обнаруживаешь, что не умеешь любить сама, когда каждый шаг к другому навстречу рождает в тебе борьбу и муку. Я хочу только этого. Я хочу научиться ЛЮБИТЬ другого человека. Если я не смогу полюбить меня ждет ВЕЧНАЯ беспробудная СМЕРТЬ. Она ждет каждого, кто этого не сделает. Если бы я любила Марка по-настоящему, я бы сейчас всего этого не говорила… Но, видимо, это было что-то иное… Только начало.

Кей потянулась за салфеткой, ее щеки блестели от слез.

Лев смотрел на женщину, которая так сильно его когда-то задела, и понимал, что она уже совершенно другая. Та Кей, которую он представлял, была воздухом: свободным, легким, беззаботным, увлеченным… Теперь этот воздух обрел плоть. Кей более не свободна… Да, она ему нравилась, и даже больше… И у них, наверное, могла бы что-то получиться, НО…

Лев дотронулся до ее руки. Что-то защемило в его сердце, он был сильно напряжен…

– Кей, знаешь, недавно, я у кого-то прочитал, что мы всего лишь можем сменить одно “неумение жить” на другое, что жить правильно мы никогда не научимся, но у нас есть право на смену наших “неумений жить”. И… не следует себя корить за это. Ни у тебя, ни у меня нет путеводителей по жизни… Мы все идем наощупь… И, как это ни печально, но почему-то самому главному нас никто не научил… Я знаю концепции современного естествознания, но я, как и ты, и как большинство людей, не знаю, как правильно любить. Как и ты, я считаю, что нет ничего важнее этого… – он отпил небольшой глоток и продолжил, после короткой паузы:

– Знаешь, мне последнее время все чаще приходит мысль, что полюбить можно кого угодно… Замечательно, конечно, если тебе встречается тот, кто близок тебе по своему душевному складу… Душа каждого человека прекрасна, но не каждый может ее разглядеть… Чем выше человек, тем больше людей он видит красивыми, тем больше людей он может полюбить. Знаешь, когда я читал “Преступление и наказание” я никак не мог понять, зачем Соня пошла за Раскольниковым, который был с нею груб и постоянно ее отталкивал. А теперь я понимаю, она смогла увидеть его душу, ей не нужно было, чтобы он ее любил, ей нужно было просто быть рядом с душой, которую она вдруг разглядела и полюбила, быть рядом с душой, которая так похожа на ее собственную.

Мы ведь очень часто создаем вокруг своей души частокол, иногда в целях ее защиты, а иногда неосознанно. И, порой, бывает так, что за витками этих колючек и души-то уже не видать… Только очень тонкие и чуткие люди с большим и, чаще всего, много переболевшим сердцем могут ее увидеть. У Сони было именно такое сердце. Она увидела его трепещущую нежную душу, которую чуть не погубила гордыня. Ее любовь спасла его от духовной смерти. Есть две ужасные мысли, которые убивают образ божий, и который сегодня так внушаются культурой человеку: ПОЛЮБИ СЕБЯ и БЕРИ от жизни все. И… Результат – одиночество и мысли о самоубийстве… Почему? Да просто, наверное, потому, что мы идем против своей природы, мы созданы не для себя самих, а ДРУГ ДЛЯ ДРУГА… А нам внушили обратное. Кто внушил? Наш ум. Мы стали доверять нашим мыслям больше, чем сердцу, а себе, больше чем другому. Мы потеряли веру в Бога и вдруг обнаружили веру в себя. В СЕБЯ… А кто я? «Мыслящий тростник»… Тростник! Какое хрупкое создание… Меня может не быть уже завтра… И если вера в Бога это абсурд, то вера в себя – еще больший абсурд.

И, ведь мы не виноваты, нам так сказали… Мне так сказали. Тебе так сказали.

Главное – сделать выбор… и любить того, кого решил. И чем сложнее твой выбор, тем более ценна твоя любовь… Легко любить человека доброго, умного, красивого, а попробуй полюбить убийцу, грубого, агрессивного… Того, кто тебя, возможно, не любит… Как Соня…

Человек очень много стал уделять времени своей персоне, ему стало важно не состояние любви, а предмет любви… Он захотел, чтобы рядом с ним был красивый партнер, от этого у него поднимается самооценка, да еще и комфортный для него, чтобы не причинял страданий… Это такая глупость… Вместо того, чтобы любить другого, мы любим себя… Вместо того, чтобы отдавать, мы берем… Но, нам заповедали не быть любимыми, а ЛЮБИТЬ… Нам забыли сказать, что любовь – это труд, а не удовольствие. Но и результат этого труда – СМЫСЛ и вечность, а результат удовольствия – пресыщенность и духовная пустота. Любовь приходит только через боль, боюсь, что другого пути у нее нет. Иначе бы не распинали Христа.

И… я вот думаю, чем больше мы страдаем и очищаем свое сердце, тем больше нам дается любви. Я знаю многих людей, которые никого не любят, это страшно… Они задыхаются от себя и внутреннего одиночества. Есть те, которым удалось полюбить хотя бы своих детей и родителей. Следующий уровень, это когда удалось полюбить того, кто не связан с тобой родственными узами: жену, мужа, друзей… Но, высший пилотаж – это любовь к тому, кто тебя распинает, это любовь Христа.

Нам так много внушали неверных идей. Я долгое время думал, что любовь – это чувство… Но, это не чувство, это напряжение всей твоей сущности, твоего сознания. Чувство – это скорее, ее внешнее проявление, эффект. Но, она может и не проявляться во вне, она может гореть внутри, тихо и долго.

Кто много страдал, тот сможет много полюбить… Чем беззаботней и комфортней наша жизнь, чем больше мы заняты собой, или каким-либо важным (как нам кажется) делом, тем меньше в нас любви. Кей, ты уже на пути к любви, твоя боль – это твоя любовь.

Лев пристально посмотрел в ее мутно-зеленые глаза. Она опустила взгляд и взяла салфетку, которую до конца встречи теребила в руке. Повисла длинная пауза.

– Я скоро еду на Соловки. Ты там была? – проронил Лев.

– Соловки? – встрепенулась мысль Кей, – у меня появился один прекрасный знакомый в Париже, его зовут Жак, он мечтал о Соловках. Вчера он мне звонил, сказал, что уже оформил документы, и через несколько дней будет в Петербурге…

Кей сделала паузу, – Так странно, и ты тоже – Туда… – Нет, я Там не была, но, может буду… когда-нибудь.

По губам Льва пробежала еле заметная теплая улыбка, – И правда, Кей, очень интересное совпадение, ведь мы с другом примерно через неделю и собираемся. Вполне возможно, что эту поездку мы сможем осуществить вместе, если на то будет воля всех, и, конечно же – Бога.

Лев посмотрел на часы, они остались в кафе почти одни, официанты начинали уборку. Он знаком попросил счет:

– Что ты будешь делать?

Кей пожала плечами, и, застегнув пуговицу пиджака, добавила:

– Любить. Я хочу увидеть Алекса. Поеду к нему в Париж, а дальше… Пока не знаю…

Соловки устремлялись в небо… Можно было подумать, что этот остров – видение, ненастоящее. Тишина, медленное движение паломников, женщины в платках, монахи, звон колокола, дети… Мягкий солнечный свет. Здесь жизнь течет по другим законам, здесь по-другому улыбаются, по-другому здороваются, по-другому ходят. Все здесь, кажется, приобретает какой-то дополнительный смысл. Здесь будто бы чуточку больше Бога, чуточку больше мира, чуточку больше себя.

Каждый день Лев просыпался с первыми лучами солнца и вместе с Александром отправлялся изучать жизнь этого удивительного архипелага. Саша рассказывал ему об истории острова, его людях, природе, погоде… Льву казалось, что здесь стерта граница между землей и небом, между живыми и мертвыми, между сном и явью… Он испытывал поток непривычных чувств, его сознание и тело работали в каком-то интенсивном режиме: хотелось как можно больше дышать, как можно больше думать, как можно больше слушать…

Жак, наконец, осуществил свою мечту, он стоял с этюдником здесь, на святой земле… За несколько дней его кисть уже успела запечатлеть на холсте окрестности острова. Но сегодня Жак решил перейти от пейзажа к портрету, напротив него на траве, замотанная в платок, сидела Сюзи. Ее было не узнать: ее глаза ожили, ее жесты обрели вдруг какую-то плавность, она смотрела вдаль и щурилась от солнца. На ее лице играла тихая улыбка, которая с помощью Жака перекочевала на портрет. Эта улыбка жизни, она уже никогда не исчезнет.

– Сюзи! – она повернула голову. В нескольких шагах от нее стоял Лев, он приветливо улыбался и, жестом указывая в сторону портрета, произнес:

– You are beautiful!

Мечты сбываются… Грезы осуществляются. А что есть жизнь, как не одна большая греза? И каждый грезит по-своему, кто-то пластично и гибко, а кто-то плоско и неповоротливо… И все это сбывается здесь…

Прошло несколько месяцев после расставания с Кей, и Алекс осуществил свою мечту: он, наконец, занялся созданием галереи. Сейчас он стоял с картиной в руках, и, задумчиво осматривая стены, думал, куда ее повесить.

Это был портрет Кей, он нашел и выкупил его. Несмотря на то, что Жак хотел оставить этюд себе, Алекс убедил его отдать картину в галерею. За то время, которое он провел с этой девушкой, в нем что-то изменилось. По крайней мере, в отношении к женщинам: он понял, что смог бы находиться с ней не только неделю, а бесконечно долго. Почему? Пока это было для него загадкой, но он часто представлял ее образ. Мысли о ней не покидали его. Алекс серьезно думал о том, чтобы пригласить ее в Париж к себе в гости и, наконец, принял решение до конца месяца ей позвонить.

Он повесил образ Кей в угол… Алекс провел пальцем по холсту и нежно улыбнулся. Она должна быть здесь, подумал он. Эта галерея для нее… Она для всех, кто не боится превратить свою жизнь в искусство, а искусство в жизнь. Жизнь – это воплощенное представление, если ты живешь, так как представляешь сам – ты Есть, а если так, как представляют другие, тебя нет, ты – Тень, ты исчезающее. Только та жизнь становится искусством, в которой образ и действие совпадают. Но сколько тех, кто отважился жить по-своему, кто поверил в свой мир? Кто поверил в реальность своих нереальных фантазий?

Эта галерея для тех, кто не ломается, кто не боится, кто идет на риск и готов бороться до конца за собственную грезу.

За время после расставания с Кей Алекс сильно изменился, с появлением галереи в его характере все больше стали просвечивать чувства. Он неожиданно для себя заметил, что почти перестал доверять здравому смыслу, и почти готов был поверить в чудо. Роль детектива, так вдохновлявшая его долгое время, ему вдруг разонравилась, он охладел к работе и теперь со всей страстью занялся оформлением картинного пространства. Ему нравилось подбирать цвет стен, развешивать полотна, продумывать интерьер. Что это? Помутнение сознания? Многие его знакомые именно так отнеслись к этой непрактичной затее. Они пожимали плечами и снисходительно улыбались, понимая, что между искусством и финансовым благополучием существует большая прореха. Всем это казалось блажью…

Алекс прекрасно все понимал, но однажды проснувшись, он понял, что самое важное в жизни – не растерять в себе божество. А чтобы быть Богом, нужно мыслить и действовать как он. Бог не беспокоится о завтрашнем дне, Бог меряет жизнь не вещами, а смыслом, Бог, как ребенок, всегда играет. Он всегда в центре жизни… И… нужно доверить себя Богу и Другому… Алекс понимал, что этим Другим для него могла быть Кей. Но, это же фантастично, это немыслимо. Она совсем другая, она – ветер и хаос, она раскачивает стабильность, она вторгается на чужую территорию, она распахивает окна там, где всегда были задернуты шторы, она танцует там, где запрещено двигаться. Но именно потому, что это фантастично и немыслимо, он решил в это поверить. Желать возможного – удел человека, но только Бог может пожелать невозможного. Ему захотелось обрести в себе Бога.

Однажды можно проснуться и понять, что все – сон… И не важно, сколько бы ты не просыпался, ты все равно находишься во сне, даже наяву… Поэтому, если уж спать, если уж грезить, то делать это так, как боги… Желать невозможного, искать несуществующего… Победа за той грезой, в которую больше верят… А все остальное – «суета сует и томление духа». Ведь нет ничего, а если ничего нет, то можно все придумать. Но фантазировать нужно красиво, как Бог… И в этом ответственность человека перед собой и бытием. Грех – это неумение красиво воображать… Грех – это горделивая серьезность, вместо детской игривости… Грех – это трусость, это отказ от фантазии… Грех – это боязнь верить…

Встреча в зеркале с самим собой всегда опасна… Кто тот человек? Он есть или я его придумал? Я вижу себя или я вижу того, кого хочу увидеть? Мы скрыты даже от самих себя… Зачем? Может затем, чтобы мы могли и себя вообразить?

Он представлял, как однажды она заходит в галерею и останавливается напротив своего портрета. И тогда…

Алекс решил пустить в свою жизнь то, что его всегда так сильно настораживало и, одновременно, влекло: легкость, неожиданность, непредсказуемость.

И… дверь распахнулась… Вошла Она. Она остановилась напротив портрета. Они смотрели друг на друга: женщина настоящая и женщина – творение искусства. Что было между ними? О чем молчали их глаза?

Кей потянулась рукой к своему портрету. Она понимала, что он – изнанка ее жизни, что на нее смотрит подлинная Кей… Она все может рассказать, она все знает, она живет тысячелетия от сотворения мира… Кей понимала, что время есть только у нее, там, за холстом, нет ничего, кроме красоты и вечности.

Наконец, она отвела глаза от созерцания портрета и тогда они встретились с взглядом Алекса. Он стоял, несколько ошарашенный этом событием… Он даже на мгновение усомнился в своей трезвости. Вот, он только сейчас думал о ней и Она – здесь… У портрета. Он дал ей уйти полгода назад, но сейчас он знал, что больше ее не отпустит. Никогда.

Он молчал. Она молчала. Портрет молчал.

Глаза начинали видеть то, что сокрыто за слоем краски. Он взял ее руку.

Сон и явь сплетаются в бесконечной паутине времени. События исчезают, остаются только смыслы…

Кей выпрыгнула из своего тела, все было не таким как всегда… Тишина и легкость, от которой хотелось летать. У тела будто исчезла тяжесть, оно стало очень гибким, эластичным и пружинистым. Наверное, так себя чувствуют боги, – не унималась мысль Кей. Так может чувствовать себя тот, кто уже ничего не боится и ни о чем не мечтает, тот, кто знает, что есть одно единственное верное состояние человека – состояние принятия и самоотречения. Ничто не имеет значения, кроме умения идти за голосом, который зовет.

– Кей, я пришел попрощаться. Не на совсем. Я буду ждать тебя там. Не бойся, ничего не бойся. Я был для тебя только началом пути, не думай, что я его конец. Мне хорошо. Мне все простили. Я буду навещать тебя во сне. Знай, я всегда рядом. И если ветер бьется в стекло, не бойся… Это Я…

Было тепло и тихо… Тишина вдруг разлилась по всему телу. Кей не до конца понимала происходящее. Сон ли это, или явь. Состояние удивительной легкости и какой-то светлой радости входило в ее душу. Исчезал страх, по телу пробегала приятная дрожь.

Улыбка Марка успокаивала ее разодранное сердце. Он был так добр и спокоен, казалось, он никуда не исчез, а так, только отошел. И вот он вновь стоит, смотрит на нее, но и ОН и ОНА уже совсем другие, оба они по-другому чувствуют и по-другому мыслят.

Картина изменилась, теперь уже не ты смотришь на тень, а тень сморит на тебя.

Это – ОБРАТНАЯ ПЕРСПЕКТИВА…

В этом романе больше правды, чем вымысла, больше реальности, чем романтики. Я писала его очень быстро, легко и стремительно. Мой отец – Карен Вартанян придумывал некоторые сюжетные ходы, плодом его фантазии являются также персонажи Марка, Сюзи и немного Алекса.

У всех героев, кроме Таонги, Молибдена и Сюзи, есть реальные прототипы.

Благодаря моему замечательному мужу – Федору Логинову, я смогла завершить работу над текстом.

С помощью девушки с «розовой планеты» – Екатерины Космос, мне удалось его отредактировать.

Тихие стихи Ольги Злобной вдохнули в произведение нужную тональность.

Спасибо всем, кто имел прямое или косвенное отношение к созданию этого романа: Василию Матонину, Анне Сергеевне Степановой, Екатерине Тевризовой, Владимиру Трещеву, Александре Бондаревой, Ирине Савун, Юлии Рудаковой, Федору Гиреноку.

Отдельное спасибо издательству «ЭКСМО».

Благодарю за все Господа Бога.

Ваша – Анна Кафа

Логинова Анна Кареновна – филолог, культуролог, кандидат философских наук. Пишу рассказы, романы, научные работы. Центральные темы – смысл, поиск себя, Бог.