© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Гх-ха, гх-ха, гх-ха!

На этот раз приступ кашля был особенно сильным. Казалось, мужчину, лежащего на широкой постели с балдахином, сейчас вывернет наизнанку или как минимум он начнет выплевывать свои легкие. Однако, несмотря на тяжелое состояние больного, мучительный кашель все же прекратился и ни одно из предположений так и не оправдалось. Мужчина с облегчением откинулся на подушки, подоткнутые таким образом, чтобы он мог сохранять хотя бы подобие сидячего положения. Рука с зажатым в ней платком безвольно упала на одеяло, и тут стало заметно, что совсем уж бесследно приступ кашля не прошел. На белой тряпице отчетливо виднелось розовое пятно, и не было никаких сомнений в его происхождении.

Сухонький старичок, все еще сохраняющий осанку и вполне крепкий, тут же приблизился к больному. С абсолютно непроницаемым лицом забрал из разжавшейся ладони страдальца испачканный платок, а вместо него положил свежий, выстиранный и выглаженный заботливыми руками. Вот так сразу и не поймешь, как старик относится к происходящему. Но это только поначалу: стоит повнимательнее присмотреться — и в глазах можно будет безошибочно прочесть боль и страдание, разъедающие его изнутри. Нет, не безразлична ему судьба больного, хотя по почтительному отношению точно ясно, что между ними пропасть.

Но возможно ли такое, если один из них — слуга, а другой — господин? Возможно, если ты присматриваешь за ребенком с младенчества и он растет на твоих глазах. Вот он мальчик, а вот уже юноша, который стремительно превращается в молодого человека, полного душевных и физических сил. И наконец настает момент, когда ты с затаенным страхом провожаешь его в первый поход. Он воодушевлен в предвкушении новых приключений и ощущений, а ты не можешь на это смотреть спокойно: там, куда отправляется воспитанник, много опасностей. Тебе давно уже не безразличен этот ветреный мальчишка, каковым он для тебя остался и по сей день.

Проходят годы. Ты превращаешься в старика, а тот, в кого ты вложил всю душу, превращается в статного сильного мужчину. Но он тебе все так же дорог, и ты не можешь взирать на него просто как на сюзерена. И вдруг случается такое, что ты со всем грузом своих лет остаешься на ногах, а мужчину в расцвете сил внезапно подкашивает болезнь. Ну и какими глазами взирать на то безобразие, которое устраивает капризная и своенравная судьба?

— Спасибо, Бернард, — тяжело дыша, поблагодарил больной. Бросив внимательный взгляд на старого слугу, ободряюще улыбнулся: — Выше нос, старина. Я еще жив.

С каждым словом речь больного становится все тверже. Хотя голос дрожит и заметна хрипотца, но уже окончательно ясно — приступ миновал. Теперь у мужчины есть передышка часа в два… До следующего приступа мучительного выворачивающего кашля. Но проводить время в ожидании больной не собирается. Большую часть жизни он провел в беспрестанных заботах, трудах и походах, безделье загнало бы его в гроб быстрее болезни.

— Бернард, позови лекаря.

— В этом нет необходимости, ваше величество, — раздался молодой и сильный голос из угла большой спальни.

Больной посмотрел в ту сторону, где находился лекарь, и его взгляд остановился на мужчине среднего сложения, лет тридцати на вид. Однако внешность обманчива. Этому мужчине сейчас гораздо больше лет, чем Бернарду, эдак раза в два, и до старости ему еще ой как далеко. Лекарь. Скорее уж колдун. Но колдун полезный, уже не одно поколение служит королевскому дому Несвижа. Впрочем, служит — слишком громко сказано. Эти колдуны — вообще своеобразный народ. Они живут сами по себе, выбирая спутников жизни по мотивам и критериям, понятным им одним. Вот и учитель этого колдуна когда-то выбрал прапрапрародителя ныне восседающего на престоле Георга Третьего, барона Авене, Вассенберга, Кастро, Комона, графа Гиннегау, Хемрода, короля Несвижа. Скажем так, он является другом и спутником королевского дома, который некогда выбрал себе его учитель, ныне покойный. Колдуны жили значительно дольше обычных людей, но вовсе не были бессмертными. Впрочем, убить кого-то из них — не столь уж простое занятие. Сами они предпочитали называть себя мастерами. Но их все по привычке называли лекарями.

Когда-то, несколько сотен лет назад, церковь начала забирать слишком много власти в свои руки. Церковники хотели объявить поход на лекарей-колдунов, но вынуждены были отступиться. Эта братия оказалась не так проста: понимая, что в одиночку им не выстоять, колдуны начали прибиваться к различным владетелям, которые могли бы их защитить, а вернее, совместно с которыми им удалось бы это сделать. Эти люди (или и не люди вовсе) оказались очень полезными. Используя с умом их способности, можно было достигнуть многого, что сумели оценить при всех дворах.

Точнее говоря, это понимание пришло постепенно. Поэтому властители, сумевшие разглядеть выгоду раньше остальных, получили рядом с собой лучшего лекаря. Правда, тут немало зависело и от личной симпатии приглашаемого ко двору. Наличие сильного государства никак не гарантировало наличие сильного лекаря при дворе. Например, самый признанный из светлых мастеров находился при дворе графства Бефсан, и никакая сила не могла его подвигнуть изменить своему выбору.

Были и темные мастера. Это те, кто предпочел остаться полностью независимым. Темными они прозывались вовсе не из-за того, что служили каким-то темным силам. Все гораздо проще. Они всегда находились в тени, в самом темном углу, не гнушались темными делишками, по причине чего имели весьма ограниченную клиентуру, а за услуги брали очень дорого, и не всегда их можно было покрыть золотом. Порой в оплату требовалось доставить нечто редкое, необходимое для работы мастера.

Мастера постоянно совершенствовались, постигая все новые знания. Обычно мастер брал себе одного ученика, крайне редко — двоих. На то существовало три причины. Во-первых, не так уж много среди людей тех, кто обладает даром, чтобы стать мастером. Во-вторых, беря себе ученика, мастер фактически усыновляет его: им предстоит прожить вместе долгие-долгие годы, а значит, нужна родственная душа. И наконец, в-третьих, избранный должен желать учиться, получать от этого удовольствие и быть готовым посвятить свою жизнь лишь этому ремеслу. Каждая из трех причин — уже серьезное препятствие само по себе, а в совокупности…

— Что же ты прячешься в углу, словно темный мастер, и спокойно взираешь на то, как я тут издыхаю? — горько улыбнулся страдающий от болезни король.

— Вам известно, ваше величество, что помочь я вам пока не могу. Мне по силам только облегчить ваши страдания. Но я уже объяснял, почему не следует этого делать.

— Я помню. Проклятие. Сколько мне еще осталось?

— Вам известен ответ на этот вопрос. Но коли уж вам хочется услышать еще раз, то…

— Три месяца, — устало вздохнул больной. — Всего лишь три месяца.

— Или много больше. Если удастся выйти на след того темного, что наслал на вас порчу.

— Поди еще найди его.

— Я уже говорил барону Гатине, что следует искать тех, кому это выгодно, а через них выходить на колдуна.

— На этот вопрос ответить проще простого. Выгоднее всего это моему брату, королю Памфии. Ему пришлось не по вкусу, как я сумел надрать ему задницу и отобрать графство Хемрод.

— Но, возможно, враг куда ближе. Среди влиятельных дворян Несвижа.

— Нет, тут точно торчат уши Джона. Другое дело, что это знание ничуть не поможет нам, ведь нужен именно тот, кто наслал порчу, а его-то мы и не знаем.

— Значит, нам нужен тот, кто при Джоне занимается тем же, что и Жерар при вас.

— Бедолага погиб. Несчастный случай на охоте.

— Вот как, — вскинул брови лекарь.

— Именно так. Джон не мальчик в интригах и заговорах. Даже если предположить невероятное — что его удастся пленить, — то под самыми ужасными пытками нам ничего не удастся выведать, кроме того, что он отдал этот приказ. Все знал только его верный пес, который уже лежит в сырой земле.

Лицо короля исказилось от приступа боли, на чуть порозовевшее лицо вновь наползла бледность. Господи, и зачем себя так мучить, когда можно отойти в мир иной, не подвергая себя таким страданиям! Но на то были причины. Еще не пропала надежда найти темного мастера, наславшего порчу, хотя она была призрачной. Главное же — еще не все дела завершены, чтобы передать престол в руки наследника. А вот тут возникли очень серьезные сложности. Просто катастрофические.

Тот метод, что мог принести облегчение, угробил бы больного в считаные дни, хотя король угас бы без мучений и пребывая в полном покое. Слабый духом, скорее всего, пошел бы на это, но Георг Третий отличался стальным характером и силой воли. Поэтому он предпочитал борьбу. Безнадежную, причиняющую страдания и непередаваемую боль, но борьбу. Он не будет знать покоя на том свете, если оставит после себя не мощное, способное выдержать любые беды и невзгоды государство, а готовое сверзиться в пропасть. Именно так все и будет, стоит только ему устраниться.

— Вот выпейте, ваше величество. Боль никуда не уйдет, но по крайней мере значительно притупится.

— Господи, ну почему твои настои такие отвратные на вкус! Уж и не знаю, что проще — пить их или страдать от боли.

— Сильная боль туманит разум, он же вам нужен чистым. Вижу, вам полегчало.

— Да, благодарю.

В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошел давешний слуга, который покинул спальню, как только в нем отпала необходимость. Выпрямившись, вскинул подбородок, словно ничего не происходит и он сейчас в кабинете короля, а тот восседает за рабочим столом, а не лежит смертельно больной в своей спальне, пропитавшейся запахами, далекими от источаемых луговыми цветами. Видно, что старику это дается с трудом, но он честно выполняет свой долг, а приказ короля был однозначен. Текущие дела находятся в ведении наследника, под присмотром секретаря, который каждый день является с кратким отчетом. Все важные вопросы — только через короля и никак иначе. Степень важности, разумеется, опять-таки определяет секретарь. Это очень не нравилось наследнику, но Георг Третий предложил ему заткнуться и дождаться смерти отца, а потом уж думать над тем, что ему нравится, а что нет.

— Барон Жерар Гатине, — произнес твердым голосом слуга.

— Пусть войдет, — тут же распорядился король.

— Пожалуй, пойду займусь своими делами, — тут же направился к двери мастер.

— Конечно, мастер Бенедикт, — легко согласился король.

Оба знали, что лекарь не уйдет далеко. Он будет находиться в соседних помещениях, отведенных ему на время болезни короля, и явится по первому зову. Но сейчас Георгу нужно заняться делами государственными, а разговор барона и короля не стоит слышать никому.

Едва удалились лекарь и слуга, в спальню вошел высокий, невероятно крепкого сложения мужчина. Он был облачен в доспехи, словно собрался в военный поход, а не на доклад к королю. Он всегда был в полном снаряжении, хотя уже успел позабыть, когда в последний раз несся в атаку, на боевом коне, в монолитном строю рыцарской конницы. Было время — и он имел славу отменного рубаки, не боялся ни черта, ни дьявола, но уже многие годы он вынужден сторониться поля брани, ведя борьбу в иной плоскости. Привычка же носить доспехи въелась ему в кровь, и без них он чувствовал себя голым. Кстати будет заметить, наличие брони пару раз спасало ему жизнь, когда он попадал в расставленные ловушки. Быть правой рукой короля, причем в весьма щепетильных делах, — не такое уж безопасное занятие.

— Жерар, дружище, не торчи у двери.

Барон правильно понял своего сюзерена. Оно и верно: чем тише разговор, тем надежнее. К тому же их беседы практически всегда отличались таинственностью. Что поделать — специфика рода занятий барона.

— Докладывай.

— Георг… Мне кое-что удалось выяснить.

Он запросто обращался к королю, перед которым робели, если не сказать больше, не только подданные, но и многие власть имущие за пределами королевства. Впрочем, всем известно, что эти двое дружны с младенчества, мало того — молочные братья, так что услышь кто случайно подобное обращение — не сильно удивился бы.

— Не тяни. Я не в том состоянии, чтобы играть в эти игры.

— Прости. Привычка.

— Ничего.

— Мы ошибались. Джон тут ни при чем. Хотя все обставили именно так. Это Загрос. Они слишком крепко увязли в Кармеле и все еще не привели к окончательной покорности тамошнее население. Ты оказался слишком талантливым полководцем в отличие от своего отца, слишком умным управленцем и слишком амбициозным. Ни для кого не секрет, что Памфия не выстоит и ее падение — лишь вопрос времени. Бефсан имеет все шансы войти в состав королевства без войны. К тому моменту, когда проблема с Кармелем будет решена окончательно, перед Загросом встанет вопрос, как быть дальше, потому что на их пути встанет довольно сильное королевство. Ты мешаешь их будущим замыслам. Первый удар был по твоему старшему сыну, который мог стать тебе достойной заменой. Тот вурдалак совсем не случайно оказался столь проворным и изворотливым.

Виктор. Точная копия своего отца что лицом, что статью, что умом, что талантом полководца. Глядя на него, не возникало никаких сомнений — он будет достойной заменой нынешнему королю. В последней войне он показал себя как отличный военачальник, командуя отдельным отрядом и сдерживая своими действиями возле Кастро значительные силы памфийцев, что во многом определило разгром армии Джона и оккупацию графства Хемрод.

Когда пришла пора обзавестись теми, кто составит его ближний круг, и научиться управлять, король отдал под руку сына графство Гиннегау, являвшееся собственностью короны. Молодой принц проявил себя с наилучшей стороны, значительно повысив благосостояние графства, дав понять всем, что кое-чего стоит не только на поле брани.

Все случилось совсем неожиданно. Во время инспекторской поездки к эскорту Виктора выбежала женщина и сообщила, что на их ферму напал вурдалак. Страшное животное. Именно животное, потому что вурдалак напоминает огромного медведя, наделенного неким разумом или скорее безумием. Он отличается свирепостью и ненасытностью, прямо-таки жаждой убийства. Для него нет разницы, кого убивать, главное — убивать. В тех местах, где появляется вурдалак, практически исчезает живность. Достается и людям. В отличие от того же волколака он убивает всех без разбора и не боится нападать даже на вооруженные отряды.

Виктор был настоящим сюзереном. Не имело значения, что речь шла всего лишь о крестьянской семье. Это были его подданные, а его долг, долг сюзерена, — защищать их и оберегать от любой опасности. Вместе с эскортом быстро удалось напасть на след безумного зверя, но тот сумел запутать следы и исхитрился напасть первым. Напасть именно на Виктора, который шел хотя и не в середине отряда, но и не в голове. Атака была совершенно неожиданной и стремительной настолько, что запоздавшие всего лишь на несколько секунд воины безнадежно опоздали. Доспехи принца выдержали безумный натиск, и если бы зверь не сломал своей жертве шею, то ничего страшного не случилось бы. Но случилось именно худшее.

До сих пор считалось, что имел место несчастный случай, от которого никто не застрахован. Однако барон Гатине полагает иначе, а он слов на ветер бросать не станет. У короля слишком мало времени, а потому в подробные обстоятельства этого дела он вдаваться не собирается. Так — значит, так.

— Продолжай, — справившись с нахлынувшими чувствами, приказал Георг.

— Второй удар — по тебе. Как именно и каким образом, выяснить не удалось.

— Шансы?

— Очень малы. Практически нет.

— Почему ты так уверен, что удар нанесли именно загросцы?

— Есть кое-какие обстоятельства.

— Только цели. Чего они хотят?

— Это многоходовая комбинация с множеством вероятностей. Если мы убедимся, что это работа памфийцев, то следует ожидать подобного удара по ним или же прямого вторжения. После последней войны и наша, и памфийская армия не в лучшем виде, но если мы все же ударим, то, несомненно, сокрушим противника. Однако в этом случае нам будет нечем противостоять Люцину, Мгалину и Лангтону. Несвиж разорвут на части. Там уже вовсю трудятся загросские посланцы, которые всячески умасливают королей и вдалбливают им в головы, будто Несвиж практически на последнем издыхании.

— Даже если Джон в своей самоуверенности решит атаковать Несвиж, понадеявшись на то, что на троне восседает такой бездарь, как Гийом, все одно остаются мои соратники, которые не дадут пропасть моим трудам и разобьют его. — Король выразительно посмотрел на барона, и тот, замявшись на пару секунд, все же утвердительно кивнул. — Наши соседи могут подумать все, что угодно, но вести войну от обороны и атаковать — это разные вещи, так что они тоже умоются. Но тогда силы Несвижа будут подорваны, и очень сильно. Гийом не сможет восстановить армию в былом виде, и, когда придет время, он не сумеет противостоять загросцам.

— Примерно к этим выводам пришел и я.

— Значит, нужно ударить по загросцам. Не силой меча, а направив туда кинжал и яд. А может, следует отплатить им той же монетой, использовав темного мастера.

— Я об этом уже думал, — произнес барон, ничуть не пытаясь скрывать тот факт, что подобный человек у него есть. — Но, полагаю, этим самым мы сыграем на руку загросцам. Там нет монархии, у власти стоит совет представителей всех домов. Они между собой не ладят и постоянно плетут друг против друга интриги. Уверен, что когда я сунусь в Загрос, то пойду по неверному следу. В результате наш удар попадет не в того, кого надо, и истинный виновник останется в выигрыше. Над этим планом поработал кто-то очень умный и изворотливый. Я буду продолжать работать в этом направлении и клянусь, что ты с небес сможешь наблюдать за отмщением.

— Месть — непростительная роскошь для короля. Эту партию я проиграл, и тут ничего не поделаешь, — тяжело вздохнул Георг, вновь скривившись от боли.

Он показал барону на кубок, из которого его потчевал лекарь. Варево на вкус было отвратным, обладало не менее неприятным запахом, но давало хоть какой-то эффект. Барон подал кубок и, когда Георг откинулся на подушки, вернув ополовиненную посуду, выразительно посмотрел на дверь.

— Нет, не надо лекаря, — возразил король. — Мы еще не закончили, а времени у меня слишком мало. Итак, эту партию мы проиграли, но мне кажется — все же почти. Есть возможность вывести ее на «ничью».

— Я такой возможности не вижу. К тому же Бефсан практически потерян, еще не будучи обретенным. Граф Гериманн не захочет, чтобы его единственная и любимая дочь стала супругой Гийома. И уж тем более он не пожелает, чтобы такое ничтожество стало его престолонаследником, как не захотят этого и его бароны. Пока нам удается скрывать, насколько все плохо, но рано или поздно правда вырвется наружу. Боюсь, это произойдет в самое ближайшее время. После смерти Виктора бефсанские шпионы сильно активизировались. Мы взяли уже троих. Нет-нет, они живы, просто изолированы в одном из замков, к ним даже пытки не применялись.

Бефсан… Отдельное графство, умудряющееся сохранять суверенитет. Последняя война с Памфией была затеяна в основном с целью захвата графства Хемрод и выхода к границе с Бефсаном. Сам Хемрод тоже очень даже не помешает, но Бефсан… Это графство увеличит протяженность границы с Лангтоном в три раза, что не очень хорошо, но зато обеспечит Несвижу выход к морю. Самое же главное — есть возможность бескровного присоединения. У графа Бефсана нет наследников по мужской линии. Конечно, графство не вольется полностью в королевство, а будет некоей автономией, но это не суть важно — даже если и автономия, то верный союзник.

Георг собирался добиться этого, женив своего наследника Виктора на Беатрисе, наследнице старого графа, которому также осталось немного. Эта девушка была его последней отрадой, остальных детей он потерял по самым различным причинам. Кстати заметить, Георг к этому не приложил руку, просто решил воспользоваться ситуацией.

Но одно дело — Виктор и совсем другое — Гийом. Мало того что бездарен, так еще и мужеложец, как недавно выяснилось. Отсутствие интереса к женщинам списывали на его застенчивость и еще бог весть на что, но никто не мог и предположить, что все настолько плохо. Он никогда не был в центре внимания, так как его никогда не рассматривали как претендента на корону. И лишь недавно стали известны все обстоятельства, что едва не загнало короля в могилу быстрее, чем насланная порча.

Тут дело даже не в старом графе или чувствах самой Беатрисы. Вся сложность в баронах, которые ни за что не согласятся на подобное и могут даже устроить заговор. Нет, Гийом — не та фигура, которую можно использовать в такой игре. Этот путь вел к явному проигрышу, и если партия будет проиграна окончательно, то успех последней войны составит едва ли треть того, что можно было бы получить изначально.

— Ты не видишь возможности выйти из этой ситуации, потому что ты не король, хотя мозгов у тебя хватает. Что касается Бефсана… Если здесь замешан Загрос, то будь уверен — и граф Гериманн, и бароны уже прекрасно осведомлены о том, что на самом деле представляет собой Гийом. Я не получил отказ лишь потому, что еще не обращался к графу с повторным предложением. Сейчас его атакуют другие соседи. Но всерьез он рассматривает только Лангтон — Памфия слишком слаба и не сможет усилить графство.

— Тогда все еще хуже. Бефсан мы сможем получить исключительно силой оружия, но в этом случае нам придется схватиться сразу с тремя противниками, ни Лангтон, ни уж тем более Памфия не останутся в стороне. Предложить кого-то из наших графов или их сыновей? Нет. На это старый лис и его бароны не согласятся.

— Я же говорю, что ты не король. У меня есть еще один сын.

— Георг, он женат, и, между прочим, с твоего позволения.

Да, у короля есть еще один сын. Младший, которому едва исполнилось девятнадцать. Берарда вообще никогда не рассматривали как возможного претендента на корону, а потому он жил в свое удовольствие. Год назад он испросил позволения жениться на виконтессе Кинол и легко получил согласие. Глядя на этих молодых людей, можно с уверенностью заявить, что они будут верны друг другу до гробовой доски. Король был рад этому союзу. Графство имеет большое значение для королевства, и еще одна веревочка, связывающая его с королевским домом, никак не была лишней. Союз с ним куда важнее, чем с каким-нибудь другим королевским родом.

— Если ты затребуешь развод, это настроит графа Кинола против трона. Вместо того чтобы получить Бефсан, мы можем остаться без него и заиметь все шансы потерять Кинол. Не говорю уже о ненависти, что поселится в сердце Берарда. Лучше забыть о подобном ходе.

— А если она погибнет?

— Георг…

— Мне жаль эту девочку. Я безмерно рад этому союзу, я с нетерпением жду первого внука, которым в скором времени должен одарить меня младший сын. Видит Бог, если это будет девочка, то счастье мое будет не меньшим. Но я в первую очередь должен думать о королевстве.

— Георг…

— Сердце — это самый последний советчик, к которому должен обращаться правитель.

— Я не смогу.

— Сможешь, — жестко припечатал король и тут же зашелся тяжелым выворачивающим кашлем.

Начался очередной приступ. Барон тут же подхватился, чтобы призвать лекаря, но его остановил властный жест короля, приказывающий опуститься на стул. Приступ был особенно силен — как видно, сказалось нервное напряжение последнего разговора, — но, превозмогая недуг, Георг Третий оставался непоколебим в своем решении. Барон Гатине был вынужден молча взирать на страдания своего сюзерена, не в состоянии чем-либо ему помочь.

Наконец приступ миновал, и король отнял от губ пропитанный кровью платок. Отдав его Жерару, он велел подать другой, приказав окровавленный спрятать у себя. Никто не должен знать, что в результате беседы у короля случился внеочередной приступ. Это явно укажет на тот факт, что Георг переволновался, а значит, разговор был серьезный. В свете предстоящих событий это станет лишним поводом для подозрений.

Король потребовал кубок и, допив остатки питья, с ненавистью отбросил его в сторону. И почему все эти настои и взвары такие противные! Почему польза бывает от таких отвратных вещей?! Потому что иначе не получается. Чтобы спасти человека, подчас приходится лишить его конечности, дабы не позволить заразе съесть его полностью.

— Сможешь, Жерар. И сделаешь, — наконец устало продолжил король. — Исполнишь все так, как не снилось никаким загросцам, хотя они в этом деле волколака съели. Не отвлекайся на поиски виновных в гибели Виктора и моей. Ты прав, здесь ты проиграешь во всем и только сработаешь на руку тому, кто это затеял. Главное — не дать им победить окончательно. Знаешь, ведь я могу прожить остаток дней без боли и страданий, но, чтобы этого добиться, мастеру Бенедикту придется задействовать мои последние жизненные силы. Загросцы совершили одну ошибку. Они поторопились. Им следовало сначала избавиться от меня, а уже потом убирать Виктора.

— Но тогда мы могли успеть заключить союз.

— Это в одночасье не решается. На все потребуется не меньше года, я бы не протянул столько. А сейчас я все еще жив, и я не привык проигрывать. Пусть они устранили меня и Виктора — Несвиж все еще может выиграть и оставить их с носом. Только поэтому я принимаю эти мучения.

Верный пес вновь устремил взгляд на короля, и на этот раз в его глазах было безмерное уважение и восхищение этим человеком. Да, он замыслил страшное, и именно ему, Жерару, барону Гатине, придется выполнить всю грязную работу. Мало того, он уверен, что и сам падет от руки убийцы, поскольку исполнителей такого не оставляют в живых. Но он готов к этому. Всю свою жизнь он служил Несвижу и готов был за него умереть, а на поле брани ли от честного удара мечом или в глухом переулке от подлого удара кинжалом — это уже не суть важно. Он всегда стоял на страже интересов своей родины. По сути, если он и был псом, то не королевским, а несвижским.

— И как все это произойдет?

— Все просто и вместе с тем сложно. Но ты должен знать: мои силы могут иссякнуть и раньше. Мы немедленно начнем переговоры с Джоном о женитьбе Гийома на его дочери.

— Он не согласится.

— Согласится, если ему предложить графство Камбре. Хемрод все еще не имеет своего графа, поэтому не думаю, что Даниэль будет возражать против переезда. К тому же Хемрод превосходит его прежнее владение. Для Джона это будет серьезная компенсация за проигранную войну.

— Хемрод пострадал во время войны, Камбре нет.

— Именно по этой причине замена будет равнозначной.

— Но бароны могут отказаться оставить свои дома.

— Знаю. Именно поэтому переговоры нужно всячески затягивать. Берард должен жениться на Беатрисе и поселиться в Бефсане. А потом… Потом Гийом должен будет погибнуть.

— Боже правый!

— Только когда Берард взойдет на трон Несвижа, игра будет закончена. Только тогда, принеся множество жертв, мы сможем выиграть, никак не раньше. Я хотел достигнуть гораздо большего и, видит Бог, добился бы своего, но сейчас все складывается таким образом, что мне нужно постараться удержать имеющееся. Остальное ляжет грузом на моих потомков, и им решать, как поступать.

— Но Берард… Его никогда не готовили управлять государством. Мальчик больше увлекался турнирами, балами и ухлестываниями за дамами, пока не повстречал юную Изабеллу.

— Да, он бледная тень Виктора, но он и не Гийом, который не стоит и пыли на сапогах старшего брата. Это меньшее из зол. Я не ожидаю, что он достигнет больших высот, но он точно не изгадит все окончательно.

— Я все сделаю.

— И еще. Запомни. Если к тебе приблизится убийца… Защищайся. Рви всех, как вурдалак. Берард — это не я. Лишь ты сможешь сохранить мой род, и я вручаю в твои руки судьбу моих потомков. Иди. И пришли лекаря, что-то мне совсем худо.

Поездка выдалась весьма тряской. Карету то и дело подбрасывало на неровностях, хотя двигалась она едва ли быстрее пешехода. И это королевский тракт! Говорят, путешествовать по загросским дорогам одно удовольствие: они ровные и прямые, к тому же вымощены камнем. Есть даже специальная служба, которая следит за состоянием дорог и производит своевременный ремонт. Здесь до такого еще очень далеко. Да что там! Пожалуй, даже ближайшие потомки не смогут увидеть подобное.

Если бы не подушки, которыми обильно обложили юную Изабеллу, было бы совсем худо. Не в ее состоянии предпринимать такие путешествия, все же она на четвертом месяце беременности. Ну да ничего. Это неважно. Ей никак нельзя было остаться дома.

Отец мужа смертельно болен, и долг Берарда — находиться в этот час подле него. Изабелла не могла оставить супруга в столь трудную минуту. Он искренне любил отца, и происходящее сильно ранило его.

Как так случилось, что даже собравшиеся все вместе лекари королевства не могли помочь своему сюзерену? Непонятно. Очевидно, не обошлось без заговора, а к таким вещам подходят очень серьезно. Настолько, что удар должен быть точным и выверенным, иначе не стоит и начинать.

Сейчас Изабелла ехала одна. Нет, в карете находилась ее служанка, а эскорт состоял из десяти воинов, так что полным это одиночество никак не назовешь. Но мужа рядом не было. Буквально вчера, когда они остановились на постоялом дворе при тракте, их разыскал гонец. Он принес худые вести. Состояние короля резко ухудшилось, и, если бы Берард продолжил путь вместе с супругой, он вполне мог не застать отца в живых.

Возможно, это и не так. Ей хотелось, чтобы это было не так, ведь она искренне любила свекра, который, не имея дочерей, относился к ней как к родной. А с каким нетерпением он ожидал рождения ее ребенка! Причем вне зависимости от того, кто родится, сын или дочь. Ну прямо как ее отец, который тоже не находил себе места. Она была старшей из детей графа, и у него тоже родится первый внук или внучка. Она очень хотела застать короля живым и желательно при твердой памяти, чтобы сказать ему последнее «прощай» и выразить благодарность за теплоту, которой он щедро одаривал ее.

Но раз уж так случилось, то Берарду следовало поторопиться. Она сама настояла на том, чтобы он ехал вперед. Одно дело, если она не успеет к смертному одру умирающего — и он сам, и Господь простят ее, так как причина ее опоздания весьма уважительна. Но для мужа ситуация иная.

Дело даже не в том, что кто-то посмотрит на него косо. Он сам никогда не простит себя. А она не хотела быть причиной душевных мук супруга. Они счастливы, их брак освещен светом, пусть так все и остается, чтобы даже неясная тень не пролегла между ними. Если Господу будет угодно, король продержится еще пару дней, что ей остались до столицы. Если нет, Берард все равно успеет, сумев преодолеть это расстояние всего лишь за день.

Сэр Валеран, рыцарь несвижской короны и вассал принца Берарда, не останавливаясь, привстал в стременах и устремил взгляд вперед. Открытая местность оставалась позади. Совсем ровной ее не назовешь, она изобилует пологими холмами, но все же окрестности просматриваются достаточно далеко и о внезапном нападении нечего и думать. Однако впереди дорога уходила под сень деревьев, а уж там-то устроить засаду куда проще.

Взгляд вправо. Они проехали очередной пологий склон, и за ним был виден только урез, словно земля обрывалась и снова появлялась уже гораздо дальше, покрытая густым лесом. Это не обман зрения. Там пролегает обрывистый берег Беллоны, крупной реки, которая берет начало в Железных горах, населенных дикими и непокорными племенами горцев, и протекает через два королевства, Несвиж и Памфию.

Река судоходная, одна из основных торговых артерий королевства, позволяющая выйти к морю. Правда, своих морских кораблей у Несвижа нет. Дело даже не в том, что морские корабли не могут войти в нее, это не так, просто другие государства не позволят большим кораблям Несвижа ходить по этим рекам. Уже было несколько попыток обзавестись подобным флотом, и все они потерпели неудачу, так как флотилии других королевств неизменно нападали на крупные суда Несвижа. Доходило и до войн, но ситуация не изменилась до сих пор. Все, что оставалось купцам, — это использовать небольшие речные суда.

Сейчас бы плыть на галере, и госпоже было бы куда комфортнее. Но к Беллоне они подошли только что, а до этого их путь лежал с запада, и совершить речное путешествие не представлялось возможным. А теперь и не имеет смысла. Им осталась всего одна ночевка на постоялом дворе, а к исходу следующего дня они уже будут в столице. Да и берег реки здесь обрывистый, ни одного удобного места, чтобы пересесть на судно. Поэтому миновать лес никак не получится.

Десяток вооруженных и закованных в кольчугу всадников — серьезная сила, справиться с которой весьма сложная задача. Однако сэр Валеран и не думал высокомерно игнорировать опасность. Неважно, что они находятся в самом сердце королевства. Не имеет значения и тот факт, что с вольницей баронов, постоянно норовивших выйти на большую дорогу, давно покончено, а те, кто не внял голосу разума, повисли на виселицах. Король жесткой рукой навел порядок в своих владениях при полной поддержке графов. Последним спокойная торговля куда выгоднее, чем бесчинства баронов.

Но банды разбойников никуда не делись. Можно бы и наплевать на эти ватаги, отличавшиеся не только плохой организацией, но и отвратным снаряжением. Их основное оружие — охотничий лук, который в большинстве случаев не мог пробить кольчугу даже с близкого расстояния. Десять латников им, пожалуй, не по зубам. Будь под командованием Валерана только этот десяток, рыцарь бы наверняка пренебрег осторожностью, но он отвечал за миледи.

— Гарт!

— Слушаю, сэр.

— Впереди лес, отправь двоих в дозор.

— Слушаюсь. Джон, Жак, в дозор. Осмотрите лес на перелет стрелы. Если все спокойно, подадите сигнал. Потом двигайтесь в голове, в пределах видимости. Жак — старший.

— Слушаюсь.

Солдаты еще молодые, от силы лет по двадцать, но уже имеют боевой опыт. Оба прошли через множество мелких схваток и успели поучаствовать в последней войне. В его десятке вообще нет желторотиков, все ветераны, даже те пятеро, что остались в замке. Сэр Валеран не без гордости обернулся, привстав в стременах, и осмотрел свое воинство. Орлы!

Кавалькада из кареты и десятка всадников продолжала свой путь, не останавливаясь ни на мгновение. Причин для промедления нет никаких. Двое всадников, пришпорив лошадей, с легкостью оторвались от медленной процессии и уже совсем скоро пропали под сенью деревьев. Однако надо заметить, что в лес они въехали уже шагом, внимательно вглядываясь в окружающий подлесок. Осторожность и внимательность успели въесться им в кровь.

Эскорт был уже в семидесяти шагах от кромки леса, когда на опушке появился дозор. Поднятая вверх рука и круговое движение возвестили о том, что путь свободен. Гарт также поднял руку и махнул, давая знак продолжать движение. Всадники все поняли верно и, развернув лошадей, шагом двинулись дальше. На этот раз они не затерялись среди листвы, а старались держаться в пределах видимости.

— Сэр, путь свободен.

— Я понял, Гарт, — согласно кивнул сэр Валеран.

Наконец над головой сомкнулись кроны деревьев, и моментально пришло облегчение. Через поднятое забрало лицо овевает легкий ветерок. Разумеется, рыцарь не первый год носил доспехи и без них чувствовал себя неуютно, они давно уже превратились в его вторую кожу. Но жара оказывала далеко не благостное влияние: он чувствовал, как взмокло от пота тело, окончательно промочив нижнюю рубаху. Это особенно стало ощущаться, когда его обволокла приятная прохлада.

Проклятье. Сейчас бы искупаться в реке, смыть с себя пот и грязь, а вместе с ними и усталость. За время похода тело успело пропитаться такими запахами, что пучки пахучих трав, уложенных под поддоспешником, уже никак не могли маскировать амбре, словно окутывающее его со всех сторон. Но о купании нечего и мечтать. Даже во время остановок на постоялом дворе они не могли себе позволить разоблачиться. Он один как командир имел такую привилегию, но пользоваться ею не хотел, стойко терпя лишения со своими подчиненными. И они это ценили. Единственное, что он мог себе позволить, — ненадолго скинуть кольчугу, наскоро ополоснуться колодезной водой, что никак не назовешь помывкой, и, разместив пахучие травы, снова облачиться в доспехи.

Солдаты смотрели на это как на блажь. Да, такое амбре никак не назовешь приятным, но даже благородные дамы относились к подобному с пониманием, не помышляя о том, чтобы как-либо демонстрировать свое неудовольствие. Уж такова доля воина. Когда речь шла о военном походе, то завшивевшие солдаты и даже бароны или графы не были чем-то из ряда вон. Обычное в общем-то дело. Это ведь не турнир, где вокруг рыцаря вьются как минимум двое оруженосцев. И там следует не просто победить, но еще и произвести должное впечатление. В походе все просто: если ты победил, то остался жив, проиграл — кто-то забрал твою жизнь. А как ты при этом выглядишь, окружающих интересует в последнюю очередь. Главное, чтобы оружие и доспехи содержались в порядке, конь был здоров и отсутствовали запущенные раны, которые могли воспалиться и свести в могилу. Остальное не имеет значения.

Эта поездка была сродни походу, потому как воинам предстояло сберечь от ненужных встреч и посягательств очень влиятельных лиц. Сэр Валеран был крайне недоволен тем, что принц, едва получив известие, спешно продолжил путешествие в сопровождении единственного оруженосца, шестнадцатилетнего мальчишки, сына одного из баронов, пока еще только мечтающего о рыцарской цепи и шпорах. Но тут уж ничего не поделаешь: принц отдал четкий приказ — охранять леди Изабеллу.

Рыцарь поднял глаза вверх, ловя взором проблески солнца в густой листве с редкими прорехами. Это было последнее, что он видел в своей жизни. Охотничья стрела попала ему в незащищенное лицо, впившись в правый глаз и добравшись до мозга. Смерть была мгновенной, а потому он уже не видел, что происходило вокруг. По сути, теперь ему не было никакого дела до этого бренного мира, потому как путь его лежал в голубые небеса, в мир вечного покоя и, если не врут священники, в землю обетованную, куда обязательно попадут все, кто живет по закону Божьему. Иначе и быть не может, ведь, несмотря на воинскую стезю, он всегда старался быть чистым перед Богом и регулярно посещал духовника, искренне каясь и получая отпущение грехов.

События понеслись, как взбесившаяся лошадь. Крики, звон скрестившихся клинков и стрел, ударяющих по доспехам, ржание лошадей, резкие отрывистые команды, брань сошедшихся в рукопашной, топот, хрипы. Истошный женский крик, донесшийся из кареты, выделялся своей инородностью там, где раздавались звуки, столь характерные для схватки. Кричала служанка. Рассмотрев заросшие рожи разбойников, ринувшихся в атаку, она сразу же лишилась чувств.

Обстрел принес свои плоды: среди обороняющихся недоставало уже двоих. Однако не сказать, что потеря командира в самом начале атаки как-то особенно повлияла на солдат. Вопреки ожиданиям они не растерялись. Действовали на одних рефлексах, вбитых долгой службой и прошлыми схватками. К тому же без руководства они и не остались: на месте схватки то и дело раздавался голос десятника, отдающего отрывистые команды.

Семеро всадников успели организовать периметр вокруг вставшей кареты. Первые разбойники, навалившиеся на них, сразу же получили отпор, нарвавшись на удары копьями. Однако сразу после этого солдаты отказались от этого оружия. Мечи в ближнем бою — куда более сподручное средство, да и выдергивать завязшие в телах копья было попросту некогда. Шайка оказалась многочисленной. Да и могло ли быть иначе? Малым числом можно грабить лишь одиночных путников, но не вооруженный до зубов воинский отряд.

— Не вырываться! Держать строй!

Конечно, можно ринуться в атаку, но Гарт решил сначала отбить первую волну. У всадника есть преимущество перед пешим, и даже наличие у безлошадного копья, если он не в строю, не могло изменить перевес. Только после того, как первый порыв будет сбит, можно будет говорить о контратаке.

— А-ахр-р!

Один из солдат начал заваливаться на бок, царапая застрявший в груди болт. Проклятье! Откуда у этих выкормышей шелудивой дворняги взялись арбалеты?! Сражаться и дальше конными становится слишком опасно. В шлем ударила стрела и, скользнув по металлу, унеслась в неизвестном направлении. Удар отдался легким звоном в голове, но это не могло повлиять на боевую активность десятника.

— Спешиться! Джон, Торк, Генри — вправо! Остальные — влево! Вперед!

Только атаковать, иначе они превратятся в подсадных уток. Арбалет — это не охотничий лук, от него в такой ситуации уже так просто не защитишься. Всего лишь мгновение — и оставшиеся шестеро соскочили на землю, а их клинки уже ищут следующих жертв. Воины, словно кабаны, вламываются в подлесок, опрокидывая нападающих и обращая их в бегство. Это вам не купцов щипать, которые надеются на указы короля и экономят на нормальной охране! Слишком через многое прошли ветераны, чтобы вы могли им противостоять.

Ага! Вот и арбалетчик! Он уже взвел тетиву, но болт еще не наложен. Твои проблемы, потому как щадить тебя никто не думает. Смерть — вот и все, что ты заслужил, засранец! Жаль только, быстрая, но времени и без того в обрез. Гарт уже сократил дистанцию и готов нанести смертельную рану, когда на него вдруг обрушивается удар сверху. Что это? Нет, он прекрасно помнит, что услышал приближение всадника, мало того — даже успел краем глаза увидеть, что это на помощь своим товарищам пришли двое солдат из передового дозора. Вот только кто объяснит, с чего это Джону и Жаку, вместо того чтобы помочь, возжелалось атаковать их?

Жизнь в Гарте все еще теплилась, и он сумел заметить, как Жак ударил Джефа. Джон, после того как свалил своего десятника, пронесся дальше. «Не иначе как нацелился на Эрика», — отчего-то мелькнула отстраненная мысль.

— Ну что ты упрямишься? Мясо наисвежайшее, еще и часу не прошло, как тот барашек на лужке пасся. Ну не могу я, болею. Понимаешь? Давай не упрямься и ешь. Вот же упрямец! Ну тогда сиди голодный.

Отчаявшись накормить своего питомца, мужчина героического сложения бросил кусок мяса в клетку, впрочем, открытую. Потом устало вздохнул и, переломившись в поясе, упер ладони в дрожащие колени. Вообще-то его можно назвать и стариком, потому как на вид ему лет шестьдесят, а то и больше. Однако, глядя на эту живую гору, все такую же крепкую, как в годы своего расцвета, меньше всего думаешь о старости. Сила легко угадывалась, несмотря на то что вид у него сейчас не самый бодрый.

Что-то он совсем расклеился. Уж и не помнит, когда в последний раз так болел. И с чего бы это? Неужели тот дождь, под который он попал на охоте, виновен в его хвори? А может, это старость решила все-таки заявить на него свои права? Жизнь он прожил бурную. В ней было все: от нестерпимо палящего солнца до ледяного холода и сырых подземелий. Причем в последнем месте ему доводилось бывать в различном качестве.

Он лично вел дознания и был знаком со многими пыточными во многих замках. Он же являлся и узником самой глухой темницы в королевской тюрьме, для особо опасных преступников. Там он провел ровно год. Даже его самые верные шпионы не рискнули ему помочь. А может, попросту обрадовались, что тот, кто держал их в ежовых рукавицах, сейчас неспособен им ничего сделать.

Прошел он и через пытки. Но он оказался тем самым пленником, которого так и не удавалось разговорить. У него такого не случалось: заговаривали даже самые упрямые и фанатичные подследственные. Несмотря на длительные допросы, длившиеся, казалось, целую вечность, он не выдал ни одного из своих соглядатаев, ни в Несвиже, ни в других королевствах. Он не сказал ничего.

Он был не просто особенным. Он стал легендой, но не только благодаря своему стальному характеру. За это отдельная благодарность Теду, палачу королевской тюрьмы, с которым их связывали многие часы, проведенные вместе в мрачном подземелье, когда они вместе дышали царящим там смрадом. Тед многому научился у барона Гатине, верного пса покойного короля Георга Третьего и, как утверждали, всего королевского рода. Сторожевой Несвижский Пес — это прозвище известно далеко за пределами королевства. Так вот, было дело — они с палачом вместе выпили по чарке вина все в том же подземелье за упокой короля, когда тот умер. За все время знакомства барон ни разу не удосужился подать руки палачу, еще чего не хватало! Но вот тогда, убитый горем, он отчего-то спустился в пыточную и, обнаружив там Теда, потребовал кружку. Налил вина, потом плеснул в другую, и, не чокаясь, каждый из них осушил посудину. Вот и все. Но старина Тед этого не забыл, и плевать, что тогда барон был в расстройстве чувств и слабо соображал, что делает. Это была великая честь, и это осталось с палачом на всю жизнь.

Нет, он не прикладывал к телу Жерара холодное железо, оно было раскалено как положено. И стальные шипы самым натуральным образом впивались в его плоть. Клинья, вбиваемые между досками «загросского сапога», исправно давили на них и самым настоящим образом дробили голени допрашиваемого. Тут Тед ничего не мог поделать, потому как очень легко мог занять место рядом с бароном. Но палач понимал, что единственное, чем барон сейчас может отомстить тем, кто над ним куражится, — это молчание. Поэтому когда Жерар уже приближался к грани, когда готов был заговорить, Тед слегка перегибал палку — и допрашиваемый лишался сознания.

Его приводили в чувство, ему давали время прийти в себя, и все начиналось сначала. Казалось, барон должен был возненавидеть человека, из-за которого все повторялось вновь и вновь, но он был ему признателен — только благодаря этому он оказался на свободе.

Барона обвинили в государственной измене. Но вот ведь странное дело — во время пыток допрашивавшие в основном интересовались его осведомителями и связями, открыто желая вскрыть всю его сеть, которой он, словно паук, оплел все королевство и территории за его пределами. Их интересовал его личный архив, который находился в тайнике. Его родовой замок и дом в столице прощупали и простучали до последнего камешка, но все тщетно.

Они прибегли даже к помощи темного мастера: его тайно провели в темницу, чтобы зачаровать барона и заставить все выложить. Но даже измученный нескончаемыми пытками, он только рассмеялся в ответ на эти потуги. Выяснилось, он из очень редкой породы людей (такие встречаются один на несколько десятков тысяч), которые попросту не поддаются чарам.

Если бы им удалось получить желаемое, в их руках оказалось бы мощное оружие. Настолько мощное, что они могли сами прийти к власти. Но Жерар выдержал. Через год король потребовал в конце концов представить ему доказательства вины барона, а главное — его признание. Обвинители попытались сфальсифицировать документы и даже прикончить узника, который никак не хотел издыхать. Но король оказался достаточно умен и прозорлив.

Когда Берард Первый в сопровождении гвардейцев посетил пленника, он приказал перевести его в апартаменты в королевском дворце. Ровно месяц Жерар находился между жизнью и смертью. Однако раны телесные — это не порча, которую нельзя снять, пока не найден тот темный, что ее наложил. С ними мастер Бенедикт умел справляться, хотя задача была нелегкой даже для него. Тут сыграли свою роль и стальной характер, и сильный организм, и воля к жизни, поддержанные искусством лекаря.

По прошествии месяца барон Гатине, который все это время находился под охраной гвардейцев короля, наконец перестал беспрестанно впадать в забытье и смог начать думать. Не вставая с койки, он сумел распутать весь клубок и вскрыть заговор. Он не смог вести следствие лично, а только раздавал указания. Но иного и не требовалось. Достаточно было довести дело до того, чтобы подозреваемые оказались в пыточной. Уж к этим-то господам Тед не питал никаких нежных чувств, так что сработал самым лучшим образом.

Из этой затянувшейся истории сэр Жерар, барон Гатине, вышел овеянный славой верного подданного короны, несгибаемого человека, над которым не властен ни палач, ни темный мастер. Да-да, прознали и о том, что на барона пытались навести порчу, но все старания темного оказались напрасными.

Вот уже многие годы Жерар продолжает заниматься тем, чем занимался всегда. Раны зажили окончательно, и он стал так же крепок, как в былое время. Осталась заноза, обида на короля, но он безжалостно ее давил. Он служил не конкретно Берарду Первому — он по-прежнему служил своему сюзерену. А также другу, взирающему на происходящее с небес, и Несвижу. В первую очередь — Несвижу.

— Барон, пора принимать лекарство.

Появившийся в кабинете молодой мужчина держал в руках небольшой серебряный поднос, на котором стоял кубок, накрытый салфеткой. Мужчина был одет самым обычным образом — облегающие крепкие ноги лосины, высокие сапоги. Из-под расстегнутой кожаной куртки выглядывала белая рубашка. Самый обычный молодой дворянин, волочащийся за женскими юбками. Таких хватает вокруг. В основном это младшие сыновья, у которых лишь две возможности обрести благосостояние и обеспечить себе старость — либо удачно жениться на деве или вдове с богатым приданым, либо поставить на доблесть и завоевать себе свое будущее. Впрочем, все они предпочитали использовать сразу оба способа, увеличивая шансы на удачу.

— Волан, убери от меня эту гадость. Неужели ты не можешь использовать какое-нибудь заклинание, поводить надо мной руками и немедленно излечить?

— К чему злоупотреблять жизненными силами? Ты и без того потерял лет десять, когда над тобой трудился мастер Бенедикт, вытаскивая с того света.

— Уж не ты ли пытался меня туда спровадить?

Все правильно, это был тот самый темный мастер, который за плату пытался зачаровать Жерара, а позже наслать на него порчу. Когда заговор раскрылся, ему без труда удалось замести следы. Темные вели скрытный образ жизни, даже наниматели толком не знали, с кем имеют дело. Однако ему не повезло (или, наоборот, повезло, это с какой стороны посмотреть) предстать в камере перед бароном с открытым лицом.

Ну откуда он мог знать, что чары не подействуют на Жерара? Он хотел умертвить страдальца, но ему не позволили: заговорщики все еще не теряли надежды разговорить упрямца. За остальных мастер не переживал. Он легко всех зачаровал, и никто не смог бы вспомнить его внешность. В их памяти он остался темным размытым пятном.

После раскрытия заговора Волан поспешил покинуть королевство, но судьбе было угодно столкнуть их с бароном нос к носу в одном неприметном провинциальном городке в королевстве Мгалин. Барон и не подумал мстить. Напротив, он предложил защиту и посильную помощь. Вот уже несколько лет он держал свое слово, а темный мастер оказывал услуги. Они даже стали несколько дружны.

— Ты все еще дуешься, — вскинул брови мастер. — Зря ты это, право слово. Я тогда просто отрабатывал заплаченное мне золото.

— А теперь?

— Ты же знаешь, меня с тобой связывают куда более прочные узы, чем золото.

— Ага, все пытаешься понять, что это за порода людей такая, на которых ни чары, ни порча не действуют, но зато целительское искусство — очень даже.

— Не все дурное столь уж плохо. Например, зачаровав человека, можно обезболить любую рану.

— Ты еще про пользу порчи расскажи.

— Тут пользы никакой, если только для соперника. Барон, я вижу, ты стараешься заговаривать мне зубы, пока питье не остынет. Ты же знаешь, что после этого оно станет негодным и мне придется все начинать сначала. Не люблю что-либо переделывать.

— Слушай, ты бы туда хоть меду добавлял.

— Не вредничай, как маленький ребенок. Давай пей, обещаю — на этот раз сразу полегчает.

— Опять обманешь, — махнул рукой Жерар.

— Обману, — легко согласился Волан. — Простуда, даже запущенная, — не тот случай, чтобы прибегать к жизненным силам. Эдак ты быстро разбросаешься.

— Ну тогда давай я просто отлежусь. — В голосе барона промелькнула надежда. А что тут поделаешь, питье и впрямь отвратное.

— Каждый день болезни отрицательно сказывается на моих трудах. Мне и без того за эти годы удалось вернуть тебе только пять лет из отобранных мастером Бенедиктом. Пей. Мне уже нужно бежать, молодка совсем заждалась, а я тут теряю время с упрямым стариком.

Глядя на эту картину, можно подумать, что беседуют два сверстника. Но на деле это, конечно, не так. Волан более чем в два раза старше Жерара. Вот так вот. С этими мастерами никогда нельзя быть ни в чем уверенным.

Питье все же было опрокинуто вовнутрь. Правда, после этого барон еще некоторое время боролся с позывами желудка исторгнуть из себя столь неудобоваримое пойло. Но после некоторой борьбы он все же вынужден был смириться, и барон наконец облегченно вздохнул.

— Послушай, а девок ты тоже зачаровываешь?

— Вот еще! — возмущенно фыркнул мастер. — Нет, в молодости я этим, разумеется, грешил, но потом понял, что это дурь и, если хочешь, самое настоящее изнасилование. Так что уже с очень давних пор я предпочитаю добиваться ласки. Лишь тогда она чего-то стоит. Ну и уважение к самому себе растет.

— Понятно. Ладно, иди к своей зазнобе, а то еще решит скользнуть к кому другому под бочок.

— Только еще один вопрос. Ты обещал изловить оборотня. У меня есть парочка идей, но для экспериментов нужен живой оборотень.

— А не на охоте ли за ним я простудился? Все зависит от тебя: чем быстрее поставишь меня на ноги, тем быстрее я тебе изловлю эту зверюгу.

— Оборотень не зверь, и ты это прекрасно знаешь. Ладно, уговорил.

Барон посмотрел на мастера, словно маленький ребенок, которому пообещали вожделенную игрушку. Что поделать, не любил он чувствовать себя слабым.

— Я подожду, — закончил мысль Волан.

— Да пошел ты.

— Куда?

— К молодке, волокита.

— Это я обязательно. Да, еще одно…

— Ну?

— Я насчет той женщины из Хемрода.

— Слушай, Волан, не перегибай палку. Эту женщину я тебе тронуть не дам. В мире еще столько непознанного, что хватит даже на твою долгую жизнь. Обойдешься без нее.

— Но ее способности…

— И думать забудь. Боже, если бы она появилась раньше! Георг все еще был бы жив. Если еще раз заговоришь на эту тему, то не то что ее не получишь, а вообще ничего для тебя добывать не стану.

Что тут скажешь. У барона Гатине насчет порчи имелся свой пунктик. Пожалуй, лучше и впрямь оставить эти попытки. Но какой уникальный случай! Уму непостижимо, что творила эта женщина! Любая порча распадалась и истаивала под напором ее дара, главное — не затягивать надолго. Правда, не сказать, что слишком многие уверовали в это, несмотря на подтвержденные случаи. Мастера утверждали, что подобное невозможно и, скорее всего, это обычное везение, которое приписывается какой-то сумасшедшей. Ну и кому верить? Слухам, даже если их разносят титулованные особы, или светилам лекарского искусства?

Ни одного мастера она к себе и близко не допускала, распознавая их сразу, в особенности темных. Эти в своем стремлении к знаниям не гнушались никакими средствами. При виде темных у нее попросту начиналась истерика. Лучше держаться от нее подальше, чтобы она не выдала ненароком темного мастера, который внешне ничем не выделяется среди других людей.

Эта сумасшедшая пользовалась огромной любовью окружающих. Если закатит истерику при виде человека, его могут попросту забить. Кстати, был уже случай, когда жертвой пал один из темных, слишком много возомнивший о себе и возжелавший получить ее для своих экспериментов. Мастер может взять под контроль четверых одновременно. Некоторые способны проделать это и с шестерыми. Но с разъяренной толпой, да еще и объединенной общей идеей, не под силу совладать никому.

Когда Волан наконец покинул кабинет, спеша на встречу с ветреной особой, поджидавшей его в укромном местечке, барон вновь подошел к клетке со своим питомцем:

— Нет, ну что ты будешь делать! Не ешь. Ладно, давай тогда так. Я выпущу тебя с балкона, а там уж как знаешь. Но не дай бог, крестьяне станут жаловаться, что ты их кур гоняешь, — отправлю в суп.

Жерар надел на руку большую кожаную перчатку и поднес ее к открытой дверце просторной клетки. В ответ на это движение раздался торжествующий клекот ястреба, и гордая ловчая птица с чувством собственного достоинства переместилась на рукавицу.

С птицей на руке барон вышел на балкон и, вдохнув полной грудью прохладный чистый воздух, с пониманием посмотрел на пернатого охотника. Понятное дело, ястреб заскучал в клетке по просторам, которые не заменить ничем. Он и сам, подобно этой птице, изнывал от вынужденного заточения. Птица была необычной, ведь воспитал ее лично барон. Так уж случилось, что очередную опалу он уже целый год пережидал в своем баронстве. Подобное бывало время от времени. Этот ястреб никогда не знал ни поводка, ни колпачка, его глаза всегда обозревали все вокруг. Говорили, таким образом воспитать ловчую птицу невозможно, вот и решил проверить барон, насколько это правда. Оказалось, трудно, но все же возможно.

— Ищи!

Скомандовав, Жерар слегка подбросил птицу вверх. Ястреб, взмахнув крыльями, устремился в хмурое, затянутое тучами небо.

Все же, наверное, старость неумолимо подбирается к барону. Неукоснительное выполнение требований мастера, возможно, и помогает продлить жизнь, но все же, взявшись за дело слишком поздно, трудно соперничать с костлявой. Мастера начинают заниматься вопросом долгожительства гораздо раньше, еще с детских лет. Именно в малолетнем возрасте они оказываются в учениках. Чем человек взрослее, тем труднее рассмотреть в нем дар, а сколько труда, причем без гарантии успеха, приходится затратить на его пробуждение! Детская непосредственность и вера в сказки способствуют этому как нельзя лучше.

Да, точно, это старость… Выходит, нужно подумать о преемнике, иначе труд всей его жизни может пойти прахом, как когда-то случилось с чаяниями его покойного друга, короля Георга Третьего, после которого попросту не нашлось достойной личности, способной продолжить его дело.

— Вернулся, разбойник. Хм… Кролик. Надеюсь, ты его нашел в чистом поле. Да не смотри на меня так, я сырое мясо как-то не жалую. Так что ешь, не стесняйся.

— Вот, значит, как обстоят дела.

Волан откинулся на спинку кресла и пригубил вино из серебряного бокала, который держал в руке. Но, как видно, вкуса напитка не почувствовал. Это было удивительно хотя бы по той простой причине, что это виренское, сделанное из особого сорта винограда, произрастающего только на одном горном плато Загроса. Оно хранилось в погребе замка лишь из-за его пристрастия к данному напитку.

Впрочем, ничего удивительного, если учесть, о чем именно сейчас он говорил с бароном. Так уж сложилась его судьба, что свою весьма продолжительную жизнь он связал с делом весьма интересным, будоражащим и в то же время опасным. Если светлые мастера жили открыто и могли ничего не бояться, то темные всегда ходили по острию. Но это… От этого пахло дымом костра, насыщенным запахами паленого мяса. Его, Волана, мяса. Если все вскроется, не миновать ему пыточной и очищающего пламени. Или, скорее всего, миновать, но тогда можно говорить только о легкой смерти. Позволить ему заговорить не дадут. А вот шансов остаться в живых у него и вовсе не было.

— Что с тобой, дружище? — ободряюще улыбнулся барон Гатине.

— Дружище, — задумчиво проговорил темный, уставившись в одну точку. — Ты вообще представляешь себе значение слова «друг»? — После небольшой паузы, все так же пребывая в прострации, поинтересовался Волан.

— Разумеется.

— Друзьям не делают таких предложений.

— С таким можно обратиться только к другу, — покачав головой, возразил барон. Он был очень серьезен.

— Или к расходному материалу, от которого можно избавиться. Понимаю. Тебе, вероятно, приходилось делать ужасные вещи во имя дружбы, но главное — во имя Несвижа, которому ты беззаветно предан. Но я-то не испытываю к этому королевству, как и к его подданным, никаких нежных чувств. Я верю в силу разума, я предан только искусству и готов рисковать только ради него. Ты же мне предлагаешь действовать именно во благо королевства, причем прекрасно понимая, что свидетелей тому остаться не должно. Да что там! Даже то, что я уже услышал, ставит меня на путь к могиле. И ты называешь меня другом?

— Да, нашу дружбу не назвать беззаветной, она скорее походит на ряд взаимовыгодных соглашений, но у дружбы много лиц, и одно из них то, что имеется между нами.

— Но на этот раз у меня нет выбора. Правильно?

— По сути, у тебя никогда не было выбора, — равнодушно пожал плечами барон. — Как и у меня. Мне было не обойтись без твоей помощи, ты старался извлечь из этого пользу для себя.

— И какую пользу я смогу получить сейчас?

— Мне не обойтись в будущем без тебя. К тому же ты для меня нечто большее, чем просто еще один инструмент, необходимый в моих делах.

Это была чистая правда, и Волан об этом знал. Будь ты хоть трижды не подвластен чарам темного, но ведь кроме дара тот имеет еще и разум, в первую очередь разум, который способен анализировать и делать выводы. Самое смешное — он и сам не мог относиться к барону просто как к человеку, припершему его к стене и использующему его дар. Но знал и о том, что по-настоящему барон предан только королевскому дому и самому королевству.

— А что случилось с моим предшественником? — неожиданно спросил Волан, внимательно глядя в глаза барона, выглядывающие из-под нависших бровей. — Не смотри на меня так. При твоей деятельности не обойтись без темного под рукой. Его убил лично ты или поручил это кому-то?

— Это сделал я. В этом самом кабинете.

— Я даже не буду тебя спрашивать, в связи с чем все это произошло. Те события, что развернулись в королевстве около двадцати лет назад… Ряд смертей, обрушившихся на королевский дом… Нет, не все, но часть, чтобы сгладить пагубные последствия для королевства. Не надо ничего говорить. Если барон Гатине при упоминании об этом перестает себя контролировать, то слова здесь излишни.

Барон всего-то позволил себе чуть пошевелить бровями и краткий блеск во взоре, но для внимательного взгляда Волана, весьма умного человека, прожившего уже не одно поколение, этого оказалось достаточно. Он ведь не королевский судья, и ему не требуется кому-то что-то доказывать. Ему достаточно было знать. И теперь он знал.

— Тот темный был мне безразличен, и я просто использовал его в своих делах, так же как и он пользовался моей помощью. Но я никогда не доверял ему готовить мне снадобья или обихаживать мои раны. Если бы он оказался на твоем месте, то уже был бы мертв, а я разобрался бы с этой проблемой более простым способом. Используя тот самый расходный материал.

— Грубо, но действенно.

— Именно.

— Но однажды ты уже проделал это грубым методом. Не стану отрицать, все было проделано виртуозно, но ведь это ты повинен в том, что случилось с Бланкой. Великолепная работа. А главное, никто и ухом не повел. Ты просто использовал ее слабость и слегка подправил события. Что случилось с исполнителем?

Вообще-то историю с взбалмошной любовницей короля барон считал своей неудачей. События начали развиваться именно так, как и предполагал Жерар. Вызванная Гийомом на откровенный разговор Бланка приняла доводы кронпринца и согласилась выйти за него замуж. Находившийся в это время в столице граф Кинол отказывался поверить в такое счастье. Все же возвести на престол хотя и признанного, но бастарда — та еще головная боль. А тут все разрешится само собой. Даже баронам Бефсана нечего будет возразить. Мастера, конечно, достигли больших высот в искусстве, но определить кровные узы между бабкой и внуком им пока не под силу. А в Гийоме, несомненно, текла кровь графов Бефсан. О беременности Бланки знало очень небольшое количество людей.

Однако все испортил именно король. Боже, ну как можно быть столь безответственным правителем и позволить чувствам возобладать над разумом, когда от тебя зависят судьбы твоих подданных! Страсть к молодой родственнице бывшей жены окончательно возобладала над его разумом. Он воспротивился браку своего сына и любовницы. Уперся, как упрямый осел. Мало того, стоило ему представить Гийома и Бланку одних в спальне, даже при склонностях сына, хорошо ему известных, как он впадал в бешенство.

Но и это еще не все. Дабы сжечь все мосты и, не дай господь, не дать себя уговорить, Берард Первый во всеуслышание заявил о беременности своей любовницы. Кто после этого назовет его здравомыслящим правителем? Но зато теперь граф Кинол мог позволить себе увезти дочь домой и обеспечить ей должную безопасность.

Гатине в это время как раз занимался доставкой в свой замок все же изловленного оборотня. Но, несмотря на это, он был готов бросить все и ринуться в столицу, дабы решить вопрос более радикальным способом. Добраться до Бланки в родовом гнезде будет стократ сложнее, если не сказать больше.

Но, по счастью, гонцы прибыли один за другим, с небольшим отрывом. Помогло то, что первый изрядно поплутал в поисках барона, второй же вышел на след очень быстро. На этот раз ослиное упрямство короля сыграло ему на руку и дало возможность подготовить тонкий ход. Тот опять воспротивился, на этот раз — удалению из дворца своей любовницы.

В Бефсане быстро поднялся ропот. Призывы королевы к умиротворению для баронов звучали все тише и тише. В самое ближайшее время можно было ожидать открытого противостояния. Посланцы Памфии, Лангтона и Загроса также не дремали и всячески подливали масла в огонь. Работа велась не только среди дворянства, но и среди черни, в этом особо усердствовали загросцы. Сработал стереотип мышления. Ведь в самом Загросе глас черни, настроенный должным образом, значил очень много. Не сказать, что загросцы были неправы. При всем пренебрежении к простолюдинам со стороны дворян первые могли изрядно попортить кровь вторым. А если найдется тот, кто их возглавит, хоть какой-нибудь захудалый рыцаришка… Все же черни нужен был лидер из благородных… Бунт мог стоить очень большой крови.

Все случилось на конной прогулке. Бланка, будучи великолепной наездницей и весьма взбалмошной особой, как всегда, пренебрегла призывами к благоразумию. Короля или барона Гатине рядом не случилось, а потому остановить ее было некому. Она взгромоздилась на свою любимицу, такую же молодую и горячую кобылицу. Так уж случилось, что та внезапно понесла и сбросила свою наездницу.

Было проведено самое тщательное расследование данного инцидента. Привлекли даже мастера Бенедикта, но лекарь, служивший королевскому дому не одно поколение, не смог найти никакого воздействия темного мастера ни на Бланку, ни на ее лошадь, ни на конюха, готовившего лошадь к прогулке. Мало того, был проведен допрос при помощи чар, но все тщетно. Допросить саму кобылицу и понять, отчего ей вдруг захотелось взбрыкнуть, нечего было и мечтать. Несчастный случай. Такое случается. Как и выкидыши при падении с лошади. Хорошо хоть сама не расшиблась насмерть.

Разумеется, никто и не подумал допросить поваренка, который время от времени посещал своего товарища и собутыльника, служившего на конюшне. Как никто не заметил под шерстью лошади едва заметной раны от колючки, которую этот паренек упрятал в попону из-под седла Бланки, а потом во время переполоха извлек и просто уронил на землю. Ловкий был малый, барону было искренне жаль терять такого перспективного соглядатая.

— Пьяная драка в трактире.

— Вот видишь.

— Давай оставим этот никчемный разговор. Ты верно заметил, уже одного того, что тебе известно, достаточно, чтобы я убил тебя. Но ты все еще жив, и в твоих руках по-прежнему кубок с любимым вином.

— И почему же это происходит?

— Потому что жить в полном одиночестве невозможно. Даже такой сволочи, как я, нужен близкий человек. Тебе привязываться к кому бы то ни было глупо. Стоять на могилах близких — тяжкий груз. Потому-то вы и не обзаводитесь семьями, ведь дар никогда не передается по наследству, даже если дитя зачнут двое мастеров. Но мне допускать в сердце других можно, и уж тем более тебя, потому как над твоей могилой мне точно не стоять.

— Завел бы семью, — отведя взор в сторону, буркнул Волан. Ни капли лжи в словах и голосе барона он не уловил, что заставило… Нет, в самом деле. Заставило почувствовать себя неуютно.

— И позволить врагам лицезреть мои слабые места?

— А была ли та, кто могла стать баронессой Гатине?

— Была, — вздохнул барон. — И есть. Она замужем, счастлива в окружении внуков. Не будем об этом.

— Надо же! А ведь ты говоришь правду! Вот провалиться мне на этом самом месте, самую что ни на есть.

— Хватит. И о нашем разговоре давай тоже забудем. Вот только…

— Что?

— Ты прав, обычными друзьями нам стать не суждено. Слишком долго мы прожили и видели слишком много грязи. Так что право на существование имеет лишь взаимная выгода. Придется опять приходить к соглашению.

— И что ты предлагаешь?

— Мне доподлинно известно, что вы можете давать клятву на крови, которую нельзя нарушить, ибо это приведет к неминуемой смерти.

— Ты забыл добавить — «к мучительной».

— Пусть так.

— Хочешь, чтобы я навсегда похоронил наш сегодняшний разговор в этих стенах?

— Если тебе от этого станет легче, то чтобы ты мог говорить об этом только со мной.

— Но ведь если нас будут держать на дыбе рядом, то я смогу все это рассказать, просто обращаясь к тебе. Если повторится та ситуация, что у тебя однажды уже была, тебе не отвертеться.

— Я достаточно пожил и готов рискнуть. Но главное, я больше не позволю упрятать себя в застенки. Если же такое случится, то я уже не смогу служить ни моему покойному другу, ни Несвижу, а тогда нет никакого смысла хранить тайну.

— Что ж, это вариант.

— Так ты согласен?

— Раз уж у нас такие взаимовыгодные отношения и дружба весьма своеобразна… Я согласен на это, но при одном условии. Ритуал проведем двойной. Я тоже хочу обезопаситься. Можно сделать так, что ты не сможешь пожелать мне зла.

— На меня не действуют ваши чары. Забыл?

— Если ты сам искренне захочешь этого, то все сработает даже с тобой. Ведь тут будет задействована твоя кровь и добрая воля.

— Я прожил не так много, как ты, но никогда не доверялся никому, кроме одного человека… — начал было барон, но оборвал сам себя. — Я согласен, — решительно выдохнул он, словно бросился с головой в омут.

— Давай обсудим детали. Отличное вино.

— Еще бы, это же твое любимое.

Все так, вот только вкус напитка Волан сумел распробовать только сейчас. До этого тот оставался совершенно безвкусным, даже с водой его сравнить было нельзя, потому как у каждого источника есть свой, неповторимый вкус.

Одноосная повозка, которые горцы предпочитали всем иным, медленно катила вперед. Большие колеса подпрыгивали на камнях. Здесь такой транспорт куда предпочтительнее, чем используемые на равнине. Повозка была не такая вместительная, но более разворотистая, да и большие камни, которые то и дело скатывались с горных склонов, легко пропускала под высоко сидящими осями. Специально тут дорогу никто не расчищал. Если случится камнепад, путник будет вынужден остановиться и сам себе расчистить дорогу. Не управится за день — продолжит на следующий. Если попадется встречный путник или попутчик, то непременно поможет, коли не окажется кровником. Если так, то какая уж тут помощь, резаться начнут так — только держись.

О кровной мести тут забывали только в двух случаях: либо когда воины рода уходили стеречь перевал, либо когда собиралось большое войско. В первом случае кровники не могли даже приблизиться к селению, чтобы взять долг крови, потому как врага защищал закон гор. Воины могли спокойно охранять свой народ от вторжения из Диких земель. Хотя дома оставалась лишь малая часть мужчин, но опасности это не несло, во всяком случае со стороны мстителей. Во втором случае бывало такое, что кровники оказывались бок о бок во время боя и прикрывали спины друг другу. Серьезно так прикрывали, без глупостей, рискуя собой так, словно рядом родич. Бывало, что и гибли, защищая врага. Если и происходили замирения между родами, то в основном в таких ситуациях. Но это было очень редким событием. Командовавшие походом все же старались держать враждующих поодаль друг от друга, чтобы не вводить в искушение. Военачальнику горцев приходилось многое держать в голове. «Просто командовать» никак не получалось, а потому это звание за одни лишь воинские умения заслужить было нереально.

Повозка в очередной раз подпрыгнула на камне. Что-то их слишком много. Наверняка камнепад прошел в этом месте. Дорогу расчистили, но ровно настолько, чтобы могла пройти повозка. Старший небольшого отряда тоже не стал заострять на этом внимания. Проехать можно, хоть и медленно, так что нечего отвлекаться. Если каждый камень с дороги сталкивать, до места весь остаток жизни добираться будешь.

Самой повозкой, запряженной парой быков, правил парнишка лет пятнадцати. Еще два-три года — и ему предстоит пройти обряд посвящения в воины. Но нет никаких сомнений — он с этим справится и, возможно, уже сейчас готов. Сзади него, обложенный мягкими теплыми шкурами, расположился старик с длинной седой бородой. Вид у него нездоровый, на лице бледность, какая бывает только у больных. Сразу понятно: возраст тут ни при чем. Тяготы пути он переносит стоически, правда, и устроить его попробовали со всеми удобствами. Ничего, вон уже заканчивается каменистый участок, дальше полегче будет.

Впереди едут двое всадников, сзади еще двое. Луки в руках, стрелы наложены, остается вскинуть оружие и натянуть тетиву. Воины это сделают очень быстро. Даже в горах они не могут быть уверенными в собственной безопасности. Значит, не все так безоблачно и у них имеются кровники. Впрочем, у кого их нет.

Жители равнин появились неожиданно. Вернее, то, что они здесь, легко угадывалось по характерным хлопкам арбалетов (сами горцы никогда не пользовались этим видом оружия), а вот самих их не было видно. Место их засады не вызывает никаких сомнений. Чтобы горец да не определил, откуда именно идет звук в ущелье! Конечно, есть такие места, где нельзя верить слуху, потому как горам тоже бывает скучно и они по-своему потешаются над букашками, зовущимися людьми. Но в этих краях известно лишь одно такое место — ущелье Семи Голосов.

— Вперед! Смотрите никого не убейте! — начал раздавать команды Олаф, едва мелкоячеистая сеть накрыла отряд горцев.

Наемники резво скатились по каменистому грунту и тут же начали орудовать дубинками. Звук осыпающихся камней, брань, топот и лошадиное ржание, натужное дыхание, приглушенные удары. Один из гордых воинов гор все же умудрился извлечь кривой меч и рассечь сеть, высвободив себя по пояс. Правда, лошадь все еще оставалась опутана рыболовной снастью. Сам он мог двигаться лишь ограниченно. Лук выпал из рук, и хотя до земли он так и не долетел, воспользоваться запутавшимся оружием не было никакой возможности. Оставался меч. Но нападавшие не дали ему такого шанса. Пока один нападал на горца спереди, второй приголубил по голове колом.

Несмотря на все уговоры Георга, Олаф так и не отказался от выполнения работы, на которую подрядился. Разумеется, он был раздосадован тем обстоятельством, что так поспешно ухватился за заманчивое предложение, даже не попытавшись узнать обо всех обстоятельствах. Он не подумал, а вот мальчишка озаботился.

Ну что тут скажешь. Прав парень. Ждать их будут. Наверняка расставят засадные отряды, а учитывая тот факт, что дикари прекрасно знают места, это становится не просто опасным, а смертельно опасным. Да что там — задача невыполнима! Это лишь кажется, что горы — огромная махина с множеством проходов и троп. Как бы не так. И проходов мало, и троп не особо много. Да и дорога здешняя — та же тропа, только пошире. Надежно перекрыть все пути — не такая уж трудная задача.

Нет, все же интересное приобретение сделал Георг, подобрав этого нищего калеку. Сэм оказался весьма способным мужичком и умудрялся содержать все их нехитрое имущество в полном порядке. Мало того, он и кашеварил прилично. Во время стоянки в лесу он настолько сумел расположить к себе наемников, что те теперь даже позволяли ему сидеть с ними за одним столом.

Отряд выдвинулся налегке, а Сэму пришлось остаться в Раглане, оберегая имущество отряда. Вроде глупо все оставлять на почти незнакомого человека, но выбора особого не было. К тому же этот точно не подастся в бега. Иметь деньги — это еще не все, ты поди пристройся в этой жизни. Уж лучше быть при наемничьем отряде, чем потерять все. А у калеки, не имеющего никаких покровителей, шанс пропасть весьма велик.

Разумеется, Сэм был в курсе задания отряда, вот только ему очень не хотелось, чтобы они все полегли. Отозвав Георга в сторону, он посоветовал ему разобраться с горцами максимально мирным путем. Вон Джим и его ученики перебили втроем десяток воинов в открытом бою (мало того — те сами и напали) — и как это оценили горцы? Объявили обоих наемников кровниками. Так что лучше обойтись без жертв. У горцев очень сильные узы родства, на это и следует надавить. Нужно захватить кого-нибудь из них в плен (желательно не одного, а нескольких) и обменять на купца. Так парни и задание выполнят, и смогут беспрепятственно вернуться.

Из Раглана наемники выступили в сторону гор, как и положено, но потом немного изменили направление, решив углубиться в горы с другой стороны. Какая-никакая карта имелась. Правда, там были обозначены лишь основные ущелья, по которым приходилось ходить графской дружине, или стояли отметки тех, кому удалось сбежать из плена. Схема очень уж приблизительная, но другой просто нет. Опять же имеются и кое-какие разъяснения Акима. Это все лучше, чем ничего.

Крюк получился изрядный. Идти пришлось почти без троп, взбираясь на отвесные скалы и с таких же спускаясь. Лошадей оставили в глухой деревушке, чин по чину заплатив за постой, даже с небольшой переплатой. Еще по дороге они закупили три раскидистые рыболовные сети. Это Георгу посоветовал Сэм, он же объяснил, как можно их использовать. Так что из той деревеньки выдвинулись не налегке — каждый нес оружие, кусок сети, моток веревки, крюк и совсем немного продовольствия.

Кормились тем, что удавалось подстрелить в горах. Если находили укромную пещерку или грот, то поджаривали мясо, если нет, то ели сырым. Не сказать, что настроения в отряде были безоблачными. Все почем зря ругали и Олафа, подрядившегося на такую работенку, и Георга, удумавшего столь извращенный путь к желанной награде. Однако это дело привычное. Подчиненные всегда ругают начальство, это непреложный закон, глупо обращать на это внимание. Пока бубнящие проклятия подчиненные продолжают выполнять приказы с положенной точностью, все нормально. Тут главное — не упустить момент, когда они подойдут к грани, тогда уж надо действовать быстро и решительно.

Сделав большую петлю и перемахнув с риском для жизни через гору, они смогли выйти к нужному ущелью. Во всяком случае, наемники очень сильно надеялись, что это именно оно, а обнаруженное селение — то самое, куда они направлялись. Непривычному к горам человеку ошибиться очень легко.

Георг справедливо рассудил, что ждать их будут, скорее всего, со стороны равнин и именно там сосредоточат основные усилия. Поэтому он предложил зайти со стороны гор. Разумеется, и здесь имелись посты, беспечность в этих краях чревата большой кровью, но зато здесь наверняка нет специально поджидающих их засад.

Подобрали достаточно узкое место на широкой тропе, которую вполне можно было назвать дорогой, и устроили собственную засаду. Определившись с местом, начали осуществлять задумку Сэма. Куски рыболовной сети увязали между собой, превратив в ячеистое полотно, один край прикрепили к болтам, на которых вместо наконечников были увесистые грузила, другой закрепили веревками. Опробовали. Вроде сработало как надо. Не сразу — пришлось и с длиной веревок поиграть, и потренироваться немного, постоянно следя, чтобы не появился ненужный зритель, — но все же управились. И вот теперь они пожинали плоды своего тяжкого труда.

— Живее, парни! Поторапливайтесь! Нужно как можно быстрее убираться отсюда, — деловито распоряжался Олаф.

Наемники и сами торопились, их подгонять не нужно. Сеть безжалостно взрезали, извлекая из нее пленников и сноровисто связывая их. Один из горцев пришел в себя в тот момент, когда его выпутали из сети, не успев спеленать. Однако разойтись ему не дали. Едва он ударом ноги опрокинул навзничь наемника, собиравшегося его связать, как тут же получил по голове сзади.

— Не прибил? — озабоченно поинтересовался Олаф, уж больно горец нехорошо упал, словно мешок.

— Нет, нормально все, — пощупав живчик на шее дикаря, самодовольно ухмыльнулся наемник.

Старик взирал на происходящее с бесстрастностью вечных гор. Казалось, ему нет никакого дела до творящегося вокруг. Хотя это явно не так. Невозможно спокойно взирать на то, как пленят твоих родичей, тем более если ты являешься старейшиной рода. А никем иным старец быть не мог. Однако все, что он мог противопоставить напавшим, — это свое каменное спокойствие. Втайне старик сожалел о прожитых годах и прошедшей молодости, когда он мог противостоять любым опасностям.

Еще совсем немного времени — и наемники ушли с дороги, уводя с собой пленников. Нужно было очень сильно постараться, чтобы рассмотреть на этих камнях следы схватки. Повозку спрятали за скалой, чтобы ее не было видно с дороги, после чего прирезали ставших ненужными быков, взяв с них нужное количество мяса. А зачем добру пропадать? Лошадей оставили, те пока обузой не были, скорее даже наоборот, являлись подспорьем. На них пристроили всех пленных. Немощному старику соорудили носилки и устроили их между двумя лошадками. Одним словом, ничего не изменилось: добыча едет сама, они все так же идут пешком. Даже стало немного легче, потому как они избавились от опостылевших сетей.

Что же, все законно, все по праву. Изрядно измученным людям все-таки улыбнулась удача. Захваченные оказались из рода Чезана. Это пока был единственный вопрос, на который они ответили, и даже с готовностью. Пусть знают эти ублюдки, как могут умирать представители славного рода, а также помнят, откуда к ним придет смерть. Но это хорошая новость. Была и плохая. Старик оказался сильно болен и в любой момент мог умереть.

Одно дело, если бы старик отдал Богу душу на руках у сородичей, и совсем другое — вот так, в плену. Тут точно без кровной мести не обойтись. А как только станет известно, что старейшину умыкнули, все близлежащие селения встанут на дыбы. Что тут тогда начнется… Но главное не это. Если наемники не уберегут старика, тут уж ни о каком обмене и думать не стоит. Да, жаль родичей, но никто не станет договариваться с теми, кто поднял руку на старца, заслужившего уважение долгой и славной жизнью. Ужасно, одним словом, что и говорить.

— Я Олаф, командир этого отряда, — представился он, устроившись напротив того, кого принял за начальника делегации, так как тот был старше всех остальных. Ну и еще потому, что знал: этот точно говорит на их языке. Наверняка со страшным акцентом, но для общения этого достаточно.

В ответ, смерив наемника высокомерным взглядом, горец плюнул под ноги пленившему его, что являлось выражением крайней степени презрения. Он мог завернуть еще круче, подкрепив свои действия жестами, но со связанными руками особо не пожестикулируешь.

— Зря ты так, парень, — покачал головой Олаф. — Ладно, дело твое. Послушай меня. Нас наняла жена купца, которого вы держите в плену. Ага, пришлось полазить, чтобы не угодить в ваши ловушки, — уловив взгляд горца, ухмыльнулся Олаф. — Мы напали на вас и взяли в плен, специально никого не убив, чтобы обменять на него. Всех — на него одного. По-моему, справедливо и даже с лихвой. Но тут есть одна проблема. Ваш старейшина совсем плох. Я пришел сюда за своим золотом, а не за вашими жизнями, но если старик умрет, то, кроме стали, мне здесь ничего найти не удастся. Этого мне не нужно, как не нужно и тебе. Ты ведь наверняка вез его к какому-то лекарю?.. Ну же, парень, мы ведь оба хотим, чтобы все твои родичи остались живы. Да, ты можешь не ценить свою жизнь, но как быть с их жизнями? Ведь они стоят того золота, что вы не получите за купца, как ты считаешь? Никак. Старик, а ты что скажешь?

— Я достаточно прожил, и смерть меня не пугает, — страдальчески ухмыльнулся старейшина.

— Ясно. А как же быть с жизнями твоих младших родичей?

— Они мужчины и, если нужно, примут смерть с гордо поднятой головой.

— Эй, старик, ты не понял! Мне этого не нужно. Не за вашими жизнями я пришел сюда, а за жизнью купца.

— Ну так пойди и забери ее.

— Если мы с вами не договоримся, то именно так и сделаю, можешь не сомневаться. Как можешь не сомневаться и в том, что вашими смертями дело тогда не обойдется. Что, старик, так хочется отправиться к вашим богам в большой компании родственников? Или ты за всю свою жизнь только и понял, что вся мудрость и сила — лишь на острие клинка? Странно, мне казалось, что чем мужчина старше, тем он мудрее. Как видно, к детям гор это не относится. Ты еще не уяснил, что они живы, пока жив ты? Если ты умрешь, то и их нет смысла оставлять в живых. Ну и как тебя встретят там сородичи, если ты за собой утащишь молодых? Так что, старик, даже если ты всю дорогу думал лишь о том, как бы умереть, то пора начинать думать о том, как бы продержаться до той поры, пока вы все не окажетесь на свободе.

— Сынок, поговори с ним, — осипшим голосом, сверля Олафа ненавидящим взглядом, обратился старик к старшему воину. Уловив непокорство в его глазах, жестко закончил: — Повинуйся.

— Слушаюсь, отец. — Ого, это во сколько же ты заделал сынка! Или это младшенький? Впрочем, какая разница. — Отец сильно заболел, у нас самих ничего не получалось, поэтому мы направились к отшельнику. Ему под силу справиться со многими хворями, он чудеса может творить.

— Ну и что будем делать? — отведя Георга в сторону, поинтересовался Олаф. Как-то так незаметно получилось, что командир стал с ним советоваться чуть ли не чаще, чем с кем-либо из ветеранов.

— Если старик умрет, они, скорее всего, просто зарежут купца.

— Я так думаю, они это сделают в любом случае, едва поймут, что он в плену.

— Нет, это вряд ли. Он — товар, который вполне годится на обмен. Вот если узнают, что старик мертв, тогда очень даже возможно. Полагаю, нужно его доставить к этому отшельнику.

— Думаешь хоть, что говоришь?! Он наверняка темный, так что без труда зачарует некоторых из нас и заставит драться.

— Он отшельник — значит, ему глубоко плевать на взаимоотношения между родами. Если есть плата, которая его заинтересует, он поможет любому, коли это в его силах.

— Ну вроде все так. Ладно, мы уже и без того слишком далеко забрались в эту задницу, чтобы идти на попятную. Интересно, что они везли в качестве платы?

— В повозке были только мешки с зерном и мукой, продукты, шкуры да вот этот мешок. Наверное, это и есть плата.

— А что там?

— То ли рога, то ли зубы какого-то диковинного животного.

— Если это темный, то плата как раз для него. Но продукты и шкуры тоже нужно забрать. Придется вернуться к повозке.

— А это еще зачем?

— А затем, что темный он или нет, но есть ему тоже что-то нужно. Продукты явно для него предназначены.

Старика устроили на носилках, которые по очереди взялись нести наемники. Четверо остались с пленниками. В качестве проводника выступил мальчишка, хорошо знавший тропы. Был короткий путь, но по нему не пройти с лошадьми. Пришлось опять двигаться на своих двоих, проклиная все на свете. Веселья добавляли мешки с продуктами. Уходящим только и оставалось, что с завистью смотреть на оставшихся.

Выяснилось и еще одно обстоятельство. Оказывается, старик изначально не хотел ехать к лекарю, но старший сын, наплевав на запрет родителя, просто взгромоздил его на повозку, снарядил племянников, своего сына и отправился в путь. Это был, пожалуй, единственный момент, когда молодым не возбранялось пренебречь волей старших. Никто не может запретить детям до последнего пытаться спасти жизнь своих родителей. Разумеется, если это не идет вразрез с понятиями о чести настоящего мужчины. Такой поступок заслуживает уважения.

К жилищу отшельника подошли, когда уже начинало темнеть. Ничего особенного. У высокой отвесной скалы притулилось каменное строение, вполне обычное жилище горцев, крытое камышом. Ни ограды, ни иных построек. Ничего. Хотя нет, вон в сторонке, почти незаметная из-за домика, выглядывает беседка из плетня. Не иначе как в погожие дни темный любит посидеть здесь. Вид отсюда открывается просто замечательный. А кроме этого — лишь каменная площадка, к которой вела единственная тропа.

Вроде никаких окон, ни одной щели, но едва они ступили на площадку, как дверь отворилась и в проеме возник старик с длинной седой бородой. Странно, как это он их заметил? И вообще отчего встречает гостей сам? Не озаботился учеником? Мастера хотя и любят уединение, но всегда стараются найти тех, кому смогут передать знания. А уж в таком-то возрасте… Посвятить всю свою жизнь познанию таинств и унести знания с собой в могилу… Нет, этого не мог себе позволить ни один мастер. Самоуважение не позволяло. Они ведь тоже люди, и им хочется, чтобы после них остался след. А след может остаться только в учениках, которым они передадут свои знания. Но бывало и такое, что они вовсе не находили учеников. Дар — слишком редкое явление, а если ты живешь отшельником в горах, то задача усложняется многократно.

— Здравствуй, Гарун. Вижу, все же тебе понадобилась моя помощь. Как вижу и то, что Вир ничуть не послушнее, чем ты в свое время. Знаете ли, молодые люди, когда-то Гарун тоже против воли своего отца привез его сюда. Ослушание у них по наследству передается.

Вот ведь удивительное дело. Мало того что вышел загодя встречать гостей, так еще и знает о том, что сынок против воли отца повез его к лекарю. Более того — он заговорил на несвижском наречии! Равнинные языки различались, но были родственными, так что хотя и с трудом, но люди понимали друг друга. Иное дело Загрос и Берлес, расположенные на островах. У горцев вообще несколько языков, используемых в разных частях Пограничных гор.

— Чему вы удивляетесь, молодые люди? Если хотите, чтобы вас принимали за горцев, то хотя бы переоделись.

— Гхм, — смущенно кашлянул Олаф.

— Проходите. Нечего стоять на пороге.

Внутри домик оказался неожиданно просторным. Вернее, он имел неожиданное продолжение. Оказывается, его поставили перед входом в большую пещеру. Вход расширялся и превращался в огромный зал уже через пару десятков шагов. Из зала начинались еще как минимум три хода, которые, по-видимому, вели в глубь горы. Обстановка была весьма пристойная. Такой мебели позавидовал бы любой состоятельный барон, а может, даже и граф. Столы, стулья, шкафы, секретер — все отличной работы, с тонкой резьбой, покрыто темным лаком.

У одной из стен сложен большой камин, с вертелом для целого барашка. Куда вел дымоход, оставалось тайной, он просто упирался в нависавший в этом месте потолок. Возможно, в том месте имелась расщелина, которую и использовал хозяин. Вряд ли камин применялся для отопления помещения. Георг очень сомневался, что тот способен хоть как-то отопить такую огромную площадь. Наверняка в помещении круглый год была одна и та же температура. Камин же использовался для приготовления жаркого или для отдыха. На это указывало громоздкое кресло, притулившееся неподалеку, и стоящий рядом столик, на котором сейчас лежали две книги героических размеров.

Ага. А вот и ученик. Из правого хода появился молодой парень лет двадцати. Хотя… Нет, этот — точно слуга, вон несет кувшин с вином и кружки. Почему слуга? Конечно, и ученик вполне может прислуживать учителю и гостям, но было в парне нечто такое, что безошибочно указывало на его род занятий.

— Берн, перенеси в кладовку все, что принесли молодые люди.

— Мои люди помогут, — вмешался Олаф.

— Если нетрудно, — не стал возражать темный.

Он устроился на одном из стульев и указал на крупный плоский валун, застеленный белой шкурой какого-то животного. Довольно большого животного, судя по размерам шкуры. Ну да, граница с Дикими землями поблизости, скорее всего, подношение горцев. Кстати, мебель, очевидно, тоже их заботами здесь появилась. Правильно истолковав жест мастера, Дэн и Георг положили на валун старика. Несмотря на то что его несли на руках, тот дышал так, словно сам преодолел весь путь.

— Итак, Гарун, ты здесь. Не скажу, что это меня не радует. Ты мне всегда нравился, и мне будет приятно помочь тебе. Но ты ведь знаешь, что все имеет свою цену.

— Вон в том мешке мой сын припас для тебя рога бурхга.

Рога бурхга! Да если они сейчас просто развернутся и уйдут с законным трофеем, взятым на меч, то заработают больше, чем должны получить от купчихи. Даже если спешно продадут их первому попавшемуся мастеру. Неизвестно, для чего темным нужны рога, но они охотно покупали этот очень редкий и дорогой товар.

— Твой сын высоко ценит твою жизнь, — кивнув, сделал вывод темный. — Но я соглашусь тебе помочь, если ты пообещаешь прислать мне вашу пленницу… Ее зовут Лия, если не ошибаюсь.

— Все наши пленницы рано или поздно входят в семью, и сейчас ты просишь у меня отдать тебе чью-то будущую жену, — пристально глядя на мастера, возразил старик.

— Но сейчас она только пленница, к тому же неумеха, у которой все валится из рук. Да и о замужестве ей еще рано говорить, больно молода.

— А тебе она зачем? Возьми рога, ты же сам говоришь, что их цена велика.

— Это так. Но мне нужна девочка по имени Лия.

— Зачем она тебе? — упрямо гнул свое старик, что совсем не нравилось Олафу.

Эдак упрется старый, и что тогда делать? Им-то нужно, чтобы старика подлечили, а если все пойдет, как сейчас, то может получиться, что они прогулялись впустую. Конечно, за рога можно получить больше, чем выкуп за купца, но это никак не скажется на авторитете отряда, а это для командира наемников было куда дороже. Однако попытку Олафа влезть в разговор темный отмел ленивым взмахом руки, мол, не лезь, сиди попивай вино, не твоего ума дело. Гхм… А ничего, что старик по факту — его пленник? Нет, похоже, мастера это вовсе не смущало и разговаривать он по-прежнему намеревался именно со старейшиной.

— Мы с тобой одинаково выглядим, старина Гарун, но правда в том, что сил во мне много больше и я еще переживу твоих сыновей и внуков. Дальше пока заглядывать не будем.

— Для этого вовсе не нужна именно Лия. После набега на равнину мы сможем предоставить тебе несколько женщин на выбор, и куда лучше ее.

— Мне не нужна другая. Я прожил настолько долго, что стал слишком разборчив. Мне недостаточно просто хорошенькой девушки. Считай это прихотью.

— Конечно, просто девушка тебе не нужна, — хитро улыбнулся Гарун. — Тебе нужен ученик, а у Лии есть дар. Я заметил, что, когда она ухаживает за мной и даже когда просто щебечет рядом, мне становится легче, вот только до этого времени не придавал этому значения.

— Ты меня поймал, старина, — добродушно улыбнулся в бороду мастер.

— Но ты увидел ее впервые еще год назад. Почему же не вспоминал про нее все это время?

— Чтобы ты выдвинул мне серьезные условия? Ты ведь хитрец и своего не упустишь. Ты готов умереть, но выторговать для рода как можно больше. Я бы долго расплачивался за ученицу, очень долго. Но вот стоило мне немного подождать — и теперь все по-другому. Ее жизнь против жизней пятерых сыновей рода Чезана — и это только тех, что сейчас держат в своих руках эти молодые люди. Если они не получат свое, то погибнут еще несколько твоих сородичей. Я вижу, они пойдут до конца хотя бы потому, что слишком далеко зашли и не станут отступать, когда цель близка. Ведь дело не только в золоте, не правда ли, Олаф?

Откуда… Ну да. Темный — он и есть темный. С такими людьми бесполезно играть в прятки. Но как такое возможно? Он словно всех их видит насквозь. Олафу только и оставалось, что крякнуть под ироничным взглядом мастера.

— Все в этой жизни имеет свою цену, и далеко не всегда она измеряется золотом, — удовлетворенно и даже как-то назидательно произнес мастер. — Ты готов умереть во благо своего рода, но так сложилось, что вместо этого ты, наоборот, должен выжить и побороть недуг. Но я не стану настаивать именно на этой цене, ведь мы соседи. Обещаю, что пока ты жив, а я смогу тебе отмерить еще лет десять, я буду бесплатно лечить каждый год четверых твоих сородичей. Большего тебе не выторговать.

— Тогда этим плата и ограничится. Ты не потребуешь рога бурхга.

— Странно. Это-то тебе зачем? Ведь они останутся у этих наемников как добыча.

— Уж лучше им.

— Как скажешь. Но купить-то их я могу?

— Это их добыча, — равнодушно пожал плечами старик.

— Двести пятьдесят золотых, Олаф. Торговаться я не буду. Да брось, это очень хорошая цена, тем более что тебе не нужно никого искать, ты уйдешь с золотом прямо отсюда.

— Но если цена достаточно велика, то зачем вам ее платить, уважаемый?

— Скажем так, у меня сегодня очень удачный день и от этого хорошее настроение. Так почему бы не поднять его и другим?

А ведь, по сути, так оно и есть. Если за все эти годы (а прожил темный уже достаточно долго, раз его полностью покрыла седина) он так и не смог найти ученика, то день у него сегодня поистине удачный. Впрочем, Олаф готов был уступить рога и за гораздо меньшую плату. Тут темный прав: товар слишком необычный и покупателя на него враз не сыщешь. Наемник спрашивал скорее из интереса, чем пытался протестовать. Обманул его темный или нет, он может узнать и позже, только вряд ли он станет жалеть о сделке.

Полночи им пришлось прождать на улице: едва отдав золото, темный тут же перестал быть гостеприимным хозяином и выставил их за дверь. Не сказать, что их это обидело или оскорбило, спорить с темным себе дороже. Но было беспокойство, что старики-разбойники могут учудить что-нибудь нехорошее. Олаф ни на минуту не забывал, что из зала выходит еще три тоннеля, и куда они ведут, известно только Господу да разве что самому мастеру.

Однако переживал наемник зря. Было далеко за полночь, когда дверь отворилась и на пороге показался старейшина Гарун. Что самое примечательное, шел он на своих двоих и был весьма резв. Нет, он не помолодел, но все же вполне мог передвигаться самостоятельно. Бодренько так передвигаться… Как бы не возжелал сбежать на радостях! А потому давай-ка сюда ручки. Ну раз уж так все ладно вышло. Увязав пленников вместе, наемники поспешили покинуть это место. Мало ли какие горцы припожалуют. Их добыча представляла интерес для рода Чезана, для других она могла оказаться не дороже камней под ногами.

Трактир полон народу. Пахнет едой, фруктами, взваром, компотом, человеческим телом — и никакого намека на кислый запах алкоголя. Сегодня не подавали даже пива. Впрочем, его никто и не заказывал. Еще чего не хватало — нарваться на недовольную отповедь. Странно то, что в зале находились не только мужчины, но и женщины с детьми. Были мамаши, которые пришли с младенцами на руках. Кругом знакомые лица.

Хм… А вот этого он не знает. Только что вошедший в зал мужчина никак не связан с его детством. Ничего удивительного, этой горе в человеческом обличье уже явно за шестьдесят. К тому же незнакомец не из их квартала. У них тут никогда не проживали дворяне, даже самые обедневшие. А этот, по всему видать, дворянин, и не из последних. Одежда с виду простая, но добротная, из отличной ткани, на груди — рыцарская цепь. Вот только герба не видно. Впрочем, он и не нужен. Не так много найдется людей столь героических пропорций не то что в Несвиже, а даже в известном мире.

Значит, вот ты каков, сэр Жерар, барон Гатине. Трудно не узнать его по известным описаниям, хотя раньше они и не встречались. Поздоровались, и тот присел напротив. Вроде и не гнал никого, но беседовавшие с Георгом парни тут же поспешили ретироваться. Им не место за одним столом с благородным, вот они, от греха подальше, и свалили… Георгу же было все равно, благородный или нет. Не он вломился за чужой стол, это к нему подсели. Но возмущаться по этому поводу тоже не стал, просто внимательно посмотрел на нового соседа.

— Барон Гатине, — представился гость.

— Георг.

— Хм… Славное имя. Знавал я одного Георга, он был моим другом. Вижу, ты не удивлен?

— Отчего же, очень даже. Но если вы имели в виду, что я догадался, кто решил разделить со мной трапезу, то да, я понял это сразу.

— При моей деятельности подобная внешность — недостаток, — покручинился барон. Хотя незаметно, что он сокрушается по этому поводу. Да и хватает у него на службе неприметных личностей. Но что ему понадобилось от Георга?

— Чем обязан, ваша милость?

— Просто зашел поесть. Что это у вас? Ага, мясо, сыр, хлеб… Вода?!

— Матушке не нравится запах выпивки.

— Чего изволите, ваша милость? — Адам не доверил никому другому обслуживать благородного.

— Все то же, что и у молодого человека.

— Э-э, если позволите…

— Я заметил, что он пьет воду, если ты про это. Но можешь записать на меня кувшин твоего лучшего вина, и это не шутка.

— Будет исполнено.

— Не следует представляться даме, дыша на нее перегаром, коли ей это неприятно, — пожав плечами, объяснил свои действия барон, когда трактирщик ушел.

— Зачем вам знакомиться с моей матерью? — вперив грозный взгляд в барона и сжав кулаки, сквозь зубы прошипел Георг.

Плевать, что перед ним самый могущественный человек королевства! Да-да, именно так и есть. Король — всего лишь король, подлинная сила — в руках вот этого дворянина, сидящего напротив него. Но стоит ему хотя бы помыслить против матушки — Георг порвет его похлеще любого вурдалака или оборотня, и никто не сможет его остановить. Если только смерть, но он пока жив, а раз так, то никому не подступиться к той, кто для него дороже всех на свете.

— Спокойно, молодой человек, — примирительно поднял руки барон. — Можете мне не верить, но никакого умысла в моих действиях нет. Просто мне стало интересно, что вы за человек такой: зная о том, что имеете дело со мной, не пожелали отказаться от намерения посетить свою матушку.

Ни капли лжи в его словах не улавливалось. Похоже, именно так и есть. Спрашивать, с чего барон решил, что Георг догадался о его причастности к новой работе, наемник не стал. Зачем? Лишнее это, когда разговаривают два умных человека, понимающих друг друга с полуслова.

Барону все больше нравился этот парень. Умен, прозорлив, что хорошо дополняет его остальные качества. Есть, правда, у него слабинка — вон как вскинулся, едва заподозрил опасность для матери. Но тут уж ничего не поделаешь, просто следует учитывать в будущем.

И еще. Отчего-то не отпускало ощущение, что они уже встречались, хотя Жерар знал точно — он никогда не видел этого молодого человека. Но навязчивая идея занозой сидела с того момента, как только он его увидел. Потом пришло осознание, что парень просто на кого-то похож. Но вот на кого?

— Ну и как, удовлетворили свой интерес?

— Вполне. Вы очень странный молодой человек.

— Любопытный вывод.

— Это не вывод, а только наблюдение. Начало наблюдений.

— Я больше не собираюсь иметь с вами дела. — Георг правильно истолковал слова барона. — В этот раз я согласился, только чтобы не вызвать ваше неудовольствие. Но на этом все.

— Девица, пока не выйдет замуж, тоже соблюдает невинность, но потом входит во вкус.

— Вы слишком опасный партнер.

— Согласен. Но зато и выгодный. После возвращения вашу сотню ждет долгосрочный договор с короной. Не надо на меня так смотреть. Выбора у вас нет. Конечно, таких щедрых вознаграждений за разовое поручение не обещаю, но плата будет повыше, чем в королевской армии. Плюс к этому — постоянный заработок.

— Мне больше нравится свобода.

— Свобода — это только иллюзия. Никто не свободен в этом мире, даже король. Меньше всего король. Ничего, вы еще поймете все выгоды от нашего сотрудничества.

— Значит, выбора я лишен. — Не вопрос, скорее горький вывод.

— Именно. И если вы этого не поняли, когда догадались, кто ваш истинный наниматель, то я в вас разочарован. Но вижу, вы это поняли сразу. Это радует. Ваше здоровье. — Барон с самым серьезным видом отсалютовал ему кружкой с холодной водой.

— Мне непонятно одно. Случись загросцам пленить моих людей и уж тем более меня, они тут же поймут, кто именно стоит за всем этим.

— Неправильно, — покачал головой Жерар. — Они и так знают, кто все эти годы снабжает кармельцев, не смирившихся со своей долей. Но поделать ничего не могут. Пока Кармель сотрясается от беспрерывных восстаний, Загрос не может позволить себе напасть на нас, и это на руку Несвижу. Правда, они не забывают натравливать на нас наших соседей, чтобы мы не могли усилиться. Вот такие игры происходят между нами, хотя из уст наших послов не пролилось ни одной гневной ноты. Незачем понапрасну сотрясать воздух. Признаться, ты меня позабавил, когда настоял на договоре с принцем. Ведь ты не обезопасишь этим ни себя, ни своих людей. Тебя прощает то, что ты просто пока не сталкивался с загросцами. Иноземные наемники там могут появиться лишь в качестве сопровождения торговых караванов. Их купцы имеют дело исключительно со своими соотечественниками. Все иные с оружием в руках приравниваются к бунтовщикам.

Напрасно барон Гатине считал, что Георг настолько уж несведущ. Но справедливости ради нужно заметить, что ему было и невдомек, насколько та возня была деятельной. Фактически между Несвижем и Загросом шла многолетняя война, просто она велась чужими руками. Тот факт, что первых пока не смяли, говорило о борьбе на равных. Но и свои действия с принцем он не считал неверными. Хотя до сих пор не было никаких протестов, но все когда-то случается впервые, и он не хотел, чтобы началось именно с него. А с договором на руках он не нарушает никаких законов Несвижа, королю которого наплевать на законы соседей. Если он не займет сторону наемников, то получит неприятности у себя дома. Никому этого не надо. Так что пусть барон потешается, Георг точно знал, что он делает.

А потом появилась Аглая. Едва взглянув на эту женщину, Жерар на миг замер. Да-а… Если раньше он хотел держать эту сотню наемников для своих поручений, потому что она показала себя с наилучшей стороны, как и ее командир, то теперь знал точно — он никуда не отпустит от себя этого молодого человека.

Вопреки своим же словам Жерар не стал знакомиться с матушкой Аглаей, сразу направившейся к столу, за которым сидел ее сын. Напротив, он поднялся и отошел в сторону, предоставив сыну и матери возможность свободно пообщаться. Сам он довольно быстро покинул трактир.

— Георг, сынок, посмотри, кого я привела! — Лицо матери светилось счастьем.

При виде улыбающегося во все тридцать два зуба парня его лет Георг поднялся и со столь же радушной улыбкой протянул для приветствия руку. Ну и что с того, что их дорожки разошлись, и уже давно? Детские годы не забываются, как и дружба. Да, между ними уже давно нет ничего общего, и говорить они могут только о своем прошлом, но кто сказал, что этого недостаточно?

— Рем, дружище!

— Здравствуй, Георг.

— Рем, едва узнал, что ты приехал, тут же привязался ко мне. Он сильно изменился, хотя и бродит все время с этими немытыми ребятами. Он следит за собой, больше не пачкает одежду, и дырок совсем нет. Мальчик сильно поумнел.

При этих словах Рем стушевался. Когда-то он был чуть ли не самым чумазым среди мальчишек. Позже и начинал с нищеты, но очень быстро сумел сделать карьеру в теневом мире благодаря своему уму, хладнокровию и жестокости. Об этом знали все вокруг, кроме разве что матушки Аглаи, живущей в своем собственном мире, где не было ни плохих, ни хороших, а все оставались ее детками. Он подошел к женщине, которая на его фоне выглядела очень уж маленькой, и, приобняв, поцеловал ее в темечко. При этом так зыркнул по сторонам, словно хотел выискать того, кто посмеет над ним насмехаться.

Да только зря это. Посторонних тут не было. Сегодня вечером начинался праздник святой мученицы Аглаи. В церквях пройдет всенощная служба, но никто из них туда не пойдет. Всю ночь и завтра весь день люди будут тянуться в этот трактир, заказывать еду, горячий взвар или холодный компот и ждать, когда к ним подойдет матушка Аглая. Она была их святой, их матушкой. Сегодня все они ее детки, и она не сомкнет глаз, пока не уйдет последний из них. А после, с сердцем, переполненным нежностью и счастьем, уснет и проспит до следующего утра. А потом… все опять вернется на круги своя и начнется ее привычная жизнь.

Очень скоро женщина позабыла о сыне и пошла по залу, подходя то к одному, то к другому столу. Она спрашивала одних, пеняла другим, брала на руки детей и младенцев, которых матери с готовностью ей протягивали. И от этого все светились радостью, охотно подставляя ей свои щеки и бороды, чтобы она могла их потрепать, как когда-то в детстве. Некоторым доставались и легкие подзатыльники, но они покорно опускали головы и были рады, что их не обделили вниманием.

Самое удивительное — в этот момент в глазах матушки Аглаи были любовь, счастье, ласка, нежность… и ни капли безумия. Она вся лучилась довольством, потому что ее детки пришли ее навестить.

— Как дела, Георг? — отпив из кружки и разочарованно скривившись — там было отнюдь не вино, — поинтересовался Рем.

— Налаживаются понемногу.

— Слышал, твой отряд опять в силе и почете.

— Есть немного.

— Ты того… Завязывал бы с этим. Ну что смотришь? Эдак и сложишь голову за клятое серебро.

— И это говоришь мне ты? Сам ведь по кромке ходишь.

— Я… Я другое дело. Если любого из нас настигнет смерть, матушка Аглая будет искренне нас оплакивать, как своих детей, но если убьют тебя, она просто умрет от горя.

— Значит, я постараюсь, чтобы этого не произошло.

— Оно того стоит?

— Стоит. Понимаешь, поначалу я хотел романтики, а теперь не могу без риска и бушующей в жилах крови. Скисну я со скуки.

— Да, в этом мы похожи.

— Матушка опять была в трущобах? — с нескрываемой тревогой спросил Георг у друга детства.

— Ты на этот счет не беспокойся, — тут же вскинулся тот. — Никто и не подумает ей навредить. Скажу по секрету: если кто хочет без опаски ходить по городу, то может пристроиться с ней и следовать неподалеку. Никто из лихих не посмеет напасть в ее присутствии.

— Твоя работа?

— Не только. Люди так постановили, и еще до меня. Мы лишь поддерживаем тот порядок.

— Ясно. Ну, за встречу.

— За встречу, — тяжко вздохнув и подняв кружку с компотом, произнес Рем.

Вскоре после ухода Жерара в трактир вошел неприметный и очень общительный паренек. Он легко нашел себе собеседников. Хотя он был неместным, но веселый нрав и благодушное настроение посетителей позволили легко наладить беседу. Не забыл он посплетничать и с трактирщиком, поведав несколько забавных историй и выслушав рассказы других. Барон Гатине срочно восполнял пробел в знаниях. Раньше он интересовался лишь новоявленным и многообещающим командиром наемников, пришла пора собрать куда более обширную информацию.

— Жерар, прекрати метаться по комнате, словно зверь в клетке. Сделай милость, присядь, а то мне вино не лезет в глотку, — недовольно скривился Волан.

Неудовольствие мастера легко объяснялось отсутствием его любимого напитка. Виренское благополучно осталось в погребах барона, а планы купить его в Хемроде не увенчались успехом. Весьма редкий товар — виноградники не особо крупны и обеспечить все растущую потребность в этом напитке не могут. Зато цена на него значительно подскочила. Еще бы, при таких-то запросах! Вот и приходилось довольствоваться тем, что было.

— Кто бы мог подумать… Кто бы мог подумать… — пожалуй, уже в сотый раз произнес барон. Он уперся в стену, развернулся и зашагал в другую сторону.

— Ты можешь объяснить, что тебя так сильно волнует? Ты просто сам на себя непохож. Даже когда лежал истерзанный в той камере — и то был куда спокойнее.

— Хм…

Носить в себе все, что так его угнетало, нет никаких сил. Ему необходимо с кем-то поделиться. Наверное, он все же стареет. Барон взял стул, приставил его вплотную к тому, на котором восседал темный, и, устроившись поудобнее, припал к уху Волана. Они были не в его столичном доме и не в замке, где имелись помещения, в которых он мог говорить без опаски. Эта гостиница никак не внушала доверия, а потому все сказанное могло оказаться достоянием чужих ушей. Мастер прекрасно это понимал, а потому безропотно остался сидеть, обдаваемый жарким дыханием своего собеседника. Но уже после первых слов он оставил все мысли о неприятных ощущениях, вызванных теснотой. Да бог с ним! Тут такое…

Нет, ну оно ему надо?! Он был далек от всех этих политических интриг. Его не волновала судьба Несвижа. Все, что его заботило, — только искусство. Конечно, полностью остаться в стороне не получалось. Чтобы иметь необходимый материал или средства, ему приходилось оказывать людям различные услуги. А к таким, как он, с болячками обычно не ходят. От них хотят получить весьма своеобразные услуги. Так что совсем в стороне остаться очень сложно.

Впрочем, сам нарвался. Ну что ему стоило молча слушать стенания барона? Не утерпел. А теперь получи дополнительную порцию. Мало тебе было того, что приходилось всякий раз следить за своими словами, когда речь заходила о королевском доме, так получи еще. Теперь уже и на минуту нельзя будет утратить бдительность.

Казалось бы, оттолкни барона, заяви, чтобы тот сам разгребал это дерьмо. Чего проще-то? Но вот не оттолкнул. А что тут поделаешь, он ведь тоже человек, хотя и с необычными способностями. А человек — очень любопытное создание. Хлебом не корми — дай какой-нибудь секрет выведать. Уши развесит и будет слушать со всем вниманием. И чем страшнее, загадочнее история, тем внимательнее слушатель.

Отправившись на обычную в общем-то встречу, барон и предположить не мог, что получит привет из прошлого. Как такое могло случиться? Ведь доподлинно было известно, что первая супруга Берарда погибла. Но оказалось, что это не так. Изабелла выжила! Именно ее опознал барон в матушке Аглае. Об этом пока никому не известно. Даже соглядатай, доставивший сведения из трактира, не мог увязать выведанное им в единую картину. Но Жерар уже знал все доподлинно.

Изабеллу не убил нож разбойника. Не взяла ее жизнь и высота, с которой ее сбросили, не покусилась на нее и река. Абсолютно нагую, ее прибило к берегу, много ниже по течению, где она была найдена отцом нынешнего трактирщика Адама в день святой Аглаи. Молодая женщина не помнила, кто она и откуда. Мало того, ее рассудок помутился. Казалось бы, пройдохе трактирщику незачем ее выхаживать. Но тот не мог поступить иначе, потому как было ему предсказание, а он, несмотря на свое занятие, слыл человеком мнительным. Страшась кары, он выходил раненую, буквально выдернув ее с того света. Потом пришла-таки беда, и он усомнился в словах мастера-предсказателя. Вся его семья должна была предстать перед Создателем, очень уж кто-то озлился на трактирщика. Но все случилось иначе. Его семью спасла вставшая на ноги Аглая, получившая новое имя в день своего второго рождения. А затем пришло понимание, что порча не действует в одночасье: когда он спасал эту женщину, над его семьей уже вились темные тучи.

Нет, барон не боялся за себя лично. Связать его имя с тем давним преступлением просто невозможно. Только Волан имел косвенное признание самого барона, но он теперь связан обетом и не может говорить на эту тему ни с кем другим, кроме самого барона. Так что среди живых о той истории знали лишь двое, и оба предпочли бы расстаться с языками, нежели заговорить. Но вся интрига была не в той истории, а в ее продолжении.

Их план в отношении Гийома полностью осуществился. Все прошло как по маслу. Более того, зачатие произошло сразу, в первую же ночь. Но, как всегда бывает, без неожиданностей не обошлось. Через девять месяцев принцесса разродилась крепенькой девочкой, так что вопрос с престолонаследником все еще оставался открытым. Они пытались провернуть это в очередной раз (разумеется, с позволения кронпринца), но на этот раз их постигла неудача.

За прошедшее время Гийом успел смириться с потерей любимого. Помня горечь утраты, он до сих пор боялся допускать кого-либо другого к своему сердцу. А потому, несмотря на чары, оказался неспособен зачать ребенка. Волан в бессилии разводил руками. Гатине скрипел зубами, но тоже ничего не мог поделать.

Сейчас вокруг малютки Инесс, которая сама не могла наследовать трон, так как там должен восседать мужчина, развернулись нешуточные страсти. Интриги сменяли одна другую. Не только графы, но и другие королевские роды старались всячески подвести дело к помолвке с девочкой своих отпрысков. Ведь в этом случае тот на законном основании взойдет на престол.

Оставалась лишь одна надежда. Барон ждал, что Берард переступит порог спальни своей невестки и наконец снимет вопрос с престолонаследием. Но и тут все не слава богу. Монарх вдруг превратился в монаха. Любовь к Бланке была его лебединой песней, он просто перестал интересоваться женщинами. Нет, его не потянуло в общество мужчин, он просто забыл об этой потребности.

Разумеется, зачаровать его не составило бы труда. Но едва Жерар намекнул на возможность зачатия ребенка невесткой от него, как король встал на дыбы. Никакие доводы о долге монарха перед королевством не возымели должного действия. Берард вполне удовлетворился тем, что у него есть внучка, которая и взойдет на престол вместе с мужем. Остается подобрать подходящую партию, но время для этого еще есть.

Мало того, барона отправили в очередную ссылку. Гатине был просто в отчаянии. Нет ему покоя даже на склоне лет! Нет стабильности в королевском доме, а именно это его первейшая обязанность перед покойным другом и Несвижем. Боже, и это сын Георга! Совсем позабыл о том, что смысл его жизни заключается в первую очередь в служении королевству!

И вот теперь появляется тот, у кого прав на престолонаследие даже больше, чем у нынешнего кронпринца. Господь сберег не только Изабеллу, но и ее нерожденного сына. Едва увидев Изабеллу, Жерар сразу понял, отчего лицо молодого Георга показалось ему знаком. Он вобрал в себя черты матери и деда, покойного короля, на которого сам Берард был мало похож, унаследовав черты матери. Если не знать историю рождения парня, то понять подобное мудрено, вот и Гатине поначалу ничего не понял.

Да, он был зачат и даже рожден еще до того, как Берард стал королем. Да, он родился в трактире средней руки и рос в относительной бедности. Да, он не имел должного образования. Но он является законным ребенком короля, рожденным в браке. Кроме того, Изабелла по сей день оставалась его супругой, поскольку не погибла, как было принято считать, и не состояла с мужем в разводе.

Казалось бы, вот оно решение — Георг (вот же, ума лишилась, но назвала сына в честь свекра, которого искренне любила). Судя по тому, что стало известно Жерару, он ни в чем не уступал Гийому. Конечно, ему недостает образования, но парень быстро учится и схватывает все на лету. К тому же достаточно окружить себя умными людьми, чтобы иметь достойных советников, а уж в этом Жерар сумеет оказать ему помощь.

Но истина заключалась в том, что Георг одним лишь своим существованием ставил все с ног на голову. Если о нем станет известно, то буквально все политические расклады вокруг Несвижа и внутри него полетят к дьяволу. Вот и выходит, что новость вроде радостная, но проблем и неприятностей от нее может выйти в разы больше. О том, что начнется, если Георг окажется слишком амбициозен, и вовсе не хотелось думать. В этом случае королевство ждет гражданская война и, как следствие, полный крах.

— И что ты думаешь делать со всем этим? — когда барон наконец закончил, так же тихо, дыша в ухо собеседнику, прошептал Волан.

— Если бы я знал!

— А почему тебе не решить проблему разом? Помнится, тебя не остановила королевская кровь, когда вопрос встал о прежнем принце Гийоме.

— Однажды Господь уже спас и ее, и ребенка.

— А как же грехи, которые тебе уже предначертали путь в геенну огненную?

— Не за себя боюсь. Господь определил наши пути в этом мире и ничего не делает просто так. Но по собственному опыту знаю, что он лишь дает намек на путь, помогая самую малость, не более. Человек вполне может не рассмотреть подсказку или пренебречь помощью. Просто так ничего не достается. Любая помощь Господа предполагает наш упорный труд, лишения и сложности, ибо только то, что обретено в тяжких трудах, имеет настоящую ценность.

— Уж не решил ли ты стать проповедником? — не выдержав, ухмыльнулся темный. Как-то больно не по-баронски звучали эти слова.

— При чем тут проповедь?

— Да так. Что-то такое от речей священников послышалось в твоих словах. Получается, что убирать ты никого не станешь?

— Нет. Была мысль изолировать Изабеллу, ведь это просто удивительно, что за столько лет ее не увидел никто из прежних знакомых. А как только это произойдет… Вот тогда и начнется веселье.

— Возможно. Но тогда убери парня.

— Откуда мне знать, к чему Господь сохранил ему жизнь? — возразил Жерар. — Может, ему суждено примерить на себя корону Несвижа.

— Или послужить инструментом, который с успехом завершит то, что пока не получается у его папаши, — равнодушно пожал плечами Волан. Ему плевать и на королевский дом, и на Несвиж, так что спокойствие, с которым он это излагал, легко объяснимо.

— Господь…

— Во-первых, кто сказал, что Господь отметил Несвиж своим выбором? — бесцеремонно прервал барона темный. — Помнится, во всех королевствах твердят о богоизбранности их народа. Во-вторых, дьявол ведь тоже не дремлет, и это может быть его умыслом.

— Возможно, ты и прав, — вздохнул Жерар. — Вот только решение принимать нам.

— Ну и что ты решишь?

— С Изабеллой я ничего поделать не могу. Нельзя ее забирать отсюда, это может ее убить. Значит, пусть идет как идет. А вот что касается Георга… Пусть сначала вернется из Кармеля. Время пока есть, еще подумаю.

— Ну времени у тебя не особо много. Если верить россказням про этого парня, то управится он очень скоро.

— Тут такие дела, что каждая лишняя минута на раздумья дорогого стоит. Да и Убийцу Граника со счетов снимать не следует. Тот еще противник. Не знаю насчет избранности его их богами, но то, что он ни разу не проиграл, — это факт.

Георг открыл глаза, едва рука коснулась его плеча. Глаза сами собой обратились к окну. Ночь уже начала уступать права свету, и непроглядная темень сменилась серыми оттенками. Однако это пока не рассвет, а его должны были разбудить с первыми лучами солнца.

— Что случилось, Дэн?

— Загросцы на подходе.

— Проклятье!

Ведь хотел же сразу уходить, но нет, решил дать людям отдых. И что теперь? Так, спокойно. Сначала нужно выяснить все обстоятельства и только потом начинать по-настоящему волноваться.

— Где и сколько?

— Передовой разъезд обнаружен примерно в трех милях. Местные говорят, это отряд Убийцы Граника.

Не сказать, что весть радостная. Сто двадцать солдат латной пехоты, столько же легкой и шесть десятков всадников. А если еще вспомнить о том, кто их ведет… Лихо. Ладно, не все так плохо. Они еще достаточно далеко, так что время убраться пока есть. Раздумывать некогда, да и не стоит. Все условия договора выполнены, оружие доставлено на одинокую ферму и передано командиру бунтовщиков, теперь остается уносить ноги. Это не их война. Им за это не платят. Свое золото они отработали сполна.

— Поднимай сотню, — вскочив и начав приводить себя в порядок, распорядился Георг.

— Уже.

Действительно, с улицы доносились звуки, характерные для спешного сворачивания лагеря. Много времени это не займет. Все же они в походе, а в этом случае существует непреложное правило — воины не разоблачаются. Лишь в особых случаях, по специальному распоряжению, а до той поры ни-ни. Вот и славно. Чем быстрее они уберутся отсюда, тем лучше. Нечего изображать из себя героев, да еще и задарма. Одно дело, если бы у них не было иного выхода и драка стала неизбежной, совсем другое — когда есть возможность избежать схватки.

Уже через пару минут он вышел на крыльцо. Наемники заканчивали сборы. Большинство находились в строю, на приплясывающих под седлом лошадях. Отлично!

— Дэн!

— Да, командир. — Старший десятник материализовался перед ним, словно мастер, искусно отводивший до этого взгляд.

— Все в наличии?

— Третий десяток в дозоре, наблюдает за загросцами.

— Надеюсь, ты приказал им не нарываться.

— Так и есть, только наблюдение с максимально дальних подступов. К тому же вскоре они вернутся.

— Ясно. Оставишь двоих, чтобы они их дождались. Сотня двинется на северо-запад, они будут арьергардом.

— Понял. Одон! — Подчиненный уже направлялся к одному из десятников, чтобы отдать необходимые распоряжения.

Георг осмотрел бойцов. От недавней хандры, связанной с многодневным переходом по непролазным дебрям, не осталось и следа. Все деловиты, собранны и, как ни удивительно, радостно возбуждены и готовы ринуться в схватку. Все же тому, кто решил избрать своим ремеслом войну, драка необходима, как глоток свежего воздуха, без этого они чувствуют себя не в своей тарелке. Но вот стоит появиться реальной опасности и возможности сойтись с кем-нибудь грудь в грудь — и куда все девается!

Вот и ладно. Но только не сегодня. Не за что им здесь драться. Мелькнула было мысль о том, что, сражаясь здесь, на землях, принадлежащих Загросу, он будет фактически сражаться за Несвиж, но он тут же отогнал ее, как назойливую муху. Он наемник и не должен ничего и никому, кроме своего нанимателя. Конечно, Несвиж — это его родина, как и большинства из его людей, но безопасность королевства — не его забота. Вот если враг придет на их землю… Да нет же, он сражается за золото, и нет ничего, что заставит его сражаться за идею.

Бойцы уже замерли в строю, но суета на подворье не прекращается. Бунтовщики количеством в полсотни человек торопливо навьючивают лошадей, бросая недовольные взгляды на наемников. Еще вчера они взирали на них почти как на героев, доставивших им столь необходимое оружие, а теперь они для них стоят едва ли не вровень с загросцами. Вот они, отлично оснащенные, обученные, на крепких лошадях. Да, их всего лишь сотня, но, если верить слухам, они способны потягаться даже с этими превосходящими силами врага. Однако они не собираются сражаться.

Особой ненавистью горят глаза фермера и членов его семьи, которые тоже спешно пакуют пожитки. За помощь бунтовщикам полагается смерть. Как правило, не щадили ни взрослых, ни детей, лишая жизни даже младенцев. Но зачем, спрашивается, изливать ненависть на наемников? Ведь знали же, на что шли, не они же уговаривали вас устроить на постой всю эту ораву, чтобы осуществить передачу оружия. Нет же, на своих смотрят с тревогой, но без ненависти, а вот на них…

А может… Опять! К дьяволу! Даже если допустить невозможное — что им удастся разбить этот отряд, — то ничего, кроме потерь, это не принесет. Они не смогут не то что взять добычу — не удастся даже уберечь свое. И павших, и все их снаряжение придется бросить здесь, потому как вырваться за пределы Кармеля реально лишь налегке. Так. Люди готовы. Пора выдвигаться.

Ну что тебе нужно, убогий?! К Георгу подошел командир повстанцев. Седой кряжистый мужик, как видно, из крестьян, руки которого куда лучше подходят для сохи или мотыги, но никак не для меча. Впрочем, меча-то у него и не было, из-за пояса торчит секира на длинной рукояти, едва не достающей до земли. Ну да это понятно, крестьянину куда сподручнее обращаться с топором, чем, по сути, и является секира. Кожаный нагрудник, причем явно плохонькой работы, без каких-либо усиливающих пластин, может сдержать стрелу только на излете, да и то без гарантии. Может, сумеет еще совладать со скользящим ударом, но никак не больше. Очень плохой доспех, у Георга не было такого никогда, даже в самом начале. Кожаный шлем ничуть не лучше. По мнению Георга, тот годится лишь для того, чтобы заменить собой шапку, и не более.

— Сотник, я вопрос имею.

— Имеешь — спрашивай, да побыстрее.

— Я так понимаю, вы собираетесь дать деру?

— Правильно понимаешь.

— Сотня обученных и отлично вооруженных бойцов. — Старик недвусмысленно оглядел его и бросил взгляд за спину, где в строю замерли наемники.

— И что с того?

— Нам нужно совсем немного времени. Нам бы только добраться до леса. Там есть один овраг, с узким переходом. Деревья уже подрублены, только толкнуть слегка — и все, никто не переправится. Три десятка даже моих вояк сумеют там сдержать всю эту ораву.

— Ну так действуй.

— Не успеем. Догонят нас.

— И о чем же ты думал раньше? Ладно мы — на отдых расположились после трудного перехода. К тому же мы куда подвижнее вас. Но ты-то о чем думал?

— Так лошадки устали! — Но, поймав ироничный взгляд, вздохнул и продолжил: — Крестьянин я, не воин.

— Тогда какого отправили тебя? Доверили бы это более опытному.

— Не осталось опытных. А тех, кто есть, бережем пуще глаза.

— Это не моя проблема. Я свое дело сделал.

— Слушай, ты… Вы там в Несвиже живете припеваючи, пока мы тут досаждаем загросцам, а как наступит у них тут благость, так и вам не поздоровится.

— Деревенщина, ты ничего не напутал? Мы не армия короля Несвижа, а наемники и наняты твоим принцем. Мы делаем ровно на столько, сколько нам заплатили. Наше дело — доставить сюда оружие, и все сделано точно в срок.

И чего он распинается? Зачем вообще что-либо объяснять этому мужику? Он для него никто, и звать его никак. Все обязательства выполнены. А вот поди ж ты, разговаривает, мало того — пытается вдолбить ему в голову, почему они поступают именно так, а не иначе. Да нет же, он ведь оправдывается! Точно! Именно так все и выглядит. Он, наемник, стоит перед крестьянином и оправдывается! Ну вот, приплыли.

Крестьянин окинул его прощальным взглядом и, махнув рукой, двинулся к своим. Вот он подошел к одному из тюков и, подхватив его, поднял вверх, а подбежавший паренек тут же начал помогать пристроить его на лошади. Никаких сомнений, брось они все — и им удастся уйти. До леса недалеко, а там налегке не составит труда оторваться от преследователей. Но никто, похоже, и мысли такой не допускает. Сжатые зубы, злобные взгляды исподлобья, но работу не бросают ни на мгновение.

Люди полны решимости бороться до конца за доставленный им груз, потому как он необходим для борьбы с захватчиками. И ведь за что сражаться-то? Крестьяне же. Их доля всегда тяжкая, что при своих баронах, что при загросских патрициях. И ведь наверняка, если им удастся победить, в страну хлынут те, которые сейчас спокойно находятся на чужбине, заявят свои права на земли и замки и, что самое смешное, получат все это.

Есть, конечно, и те, кто присоединится к принцу. Более двух сотен молодых рыцарей сейчас находятся на территории Несвижа и ждут начала восстания, чтобы влиться в ряды бунтовщиков. Правда, больше половины из них — младшие сыновья баронов и графов из других королевств. Эти горячие головы готовы рискнуть, чтобы обзавестись своим домом, хоть и на чужбине. Вот только умными их не назовешь. Георг не верил, что удастся разбить Загрос, как не верили в это и большинство думающих людей. Может, поначалу им и удастся потеснить врага, но потом будут набраны новые легионы, и военная машина островитян перемелет эту плохо обученную массу.

Но вот здесь были одни только крестьяне. За что им-то сражаться? За то, чтобы одних господ сменили другие? Или терпеть унижения и оскорбления от своих баронов куда лучше, чем от захватчиков? Так ведь на многих землях осядут такие же чужаки. Их приведет принц, и, если ему удастся выиграть хотя бы одно сражение, они хлынут потоком. Хотя… Итог один. Он в этом уверен. Георг мог трижды назвать этих крестьян дураками, но не мог не восхищаться ими. Увальни, неумехи — но храбрецы, готовые умереть не за золото, а за веру.

— Дэн, выдели людей помочь управиться с грузом, — удивляясь самому себе, вдруг приказал Георг.

— Командир! — Дэн с нескрываемым изумлением уставился на начальника.

— Все нормально. Время еще есть.

— Слушаюсь. С десятого по шестой десятки — спешиться! Шевелитесь, телячья немочь!

Показалось или Дэн и впрямь как-то воодушевился и непроизвольно расправил плечи? Да нет же, конечно, показалось. С чего бы ему радоваться подобному распоряжению, ведь это их лишний раз задерживает, счет идет на минуты. Вот-вот могут появиться всадники Граника, которые сумеют задержать остальных до подхода основного отряда. Загросцы славятся своими скорыми маршами, после которых способны без задержек вступать в бой.

Нужно очень постараться, чтобы не попасть в жернова пехоты, отличающейся прямо-таки мертвой хваткой. Впрочем, сотню Георга нельзя отнести к обычному отряду. Они были и конницей, и пехотой, и арбалетчиками, и стражниками. Могли биться как в открытом поле, так и при обороне или захвате укреплений, разбирались в лесной науке, во всяком случае в той части, что касалась выявления и устройства засад. Имелись и бывшие охотники, способные выслеживать противника по следам. Разумеется, при такой универсальности они не могли похвастать выдающимися талантами, будучи крепкими середняками, но именно эта разносторонность делала сотню опасным противником, способным преподносить сюрпризы.

После того как к бунтовщикам присоединились его люди, работа закипела с удвоенной силой, и совсем скоро лошади были навьючены. Дело тут вовсе не в увеличившемся количестве рабочих рук — за эти дни наемники настолько поднаторели в этом вопросе, что у них все выходило само собой. Крестьяне же слишком много суетились и бестолково тыкались, соображая на ходу, как и что сделать лучше. Сказывалось нервное напряжение, вызванное близостью противника. Бойцы же были куда более собранны и спокойны. Да, ими владело возбуждение, кровь упругими толчками бежала по телу, но это другое, совсем не походившее на страх или растерянность.

Краткая передышка закончилась. Вот Георг опять перед строем, и теперь опять нужно принимать решение. Тянуть никак нельзя. Повстанцы с грузом уже вытянулись за пределы фермы и, ведя лошадей в поводу, бегут в сторону известного им места. Георг молча осматривает своих людей и пару раз бросает взгляд в сторону удаляющегося каравана. Да что это творится-то?! Ну что замер?! Действовать! Нужно действовать! А-а-а, к дьяволу!

— Парни! Мы выполнили условия договора и доставили груз по назначению. Никто не сможет сказать, что мы нарушили договор. Никто, кроме нас самих. Им не уйти от загросцев, и оружие не дойдет по назначению. Если мы сумеем задержать Убийцу Граника хотя бы на пару часов, этого хватит, чтобы он не сумел нагнать караван. Сегодня я никому не буду приказывать, каждый примет решение сам. Тот, кто со мной, остается на месте, остальные — отъехать вправо.

— Это что же, командир, получается? Мы зря, что ли, корячились в этом клятом лесу?!

— Заткнись, Брук! — вперив злой взгляд в подчиненного, рыкнул десятник.

— Так командир же…

— Сказал, что тот, кто с ним, остается на месте, — сквозь зубы процедил десятник.

В ответ на эти слова наемник обиженно напыжился. Он выглядел при этом настолько потешно, что вызвал улыбки у окружающих. Брук поерзал в седле, словно устраиваясь поудобнее, привстал в стременах и резко опустился, как бы припечатав себя к месту. С наигранным возмущением он отвернулся. Мало кто смел вот так вот дерзить старому ветерану, но у этого парня энергия буквально перехлестывала через край. Несмотря на огребаемые наряды и зуботычины, он и не думал сдаваться, всякий раз выпячиваясь из общей массы.

Все бойцы остались в строю. Люди верят в него и готовы идти за ним в огонь и в воду, что не могло не радовать. Георга сейчас переполняла радость от осознания этого факта. Ведь парни готовы драться не за золото, плату они уже отработали, сотня шла за своим командиром. Проклятье! Он вывернется наизнанку, но постарается сделать так, чтобы никто из них не погиб. И плевать на все россказни о непобедимости загросского командира. А потом, победа — она бывает разной, им нет нужды уничтожать противника или обращать его в бегство, нужно лишь выиграть время.

— Дэн, отправь к кармельцам посыльного, пусть пришлют нам проводника. У них будет три часа, чтобы убраться.

— Слушаюсь!

— Брук!

— Я, господин сотник!

— За непотребное поведение в строю десять миль пробежки.

— Да, господин сотник!

— Десятник, проследишь по возвращении.

— Да, господин сотник!

Брук, как всегда, не смог удержаться и, закатив глаза, тяжко вздохнул, как человек, предчувствующий расправу и страшащийся этого, чем снова вызвал улыбки окружающих. Вообще-то наказание не из приятных: пробежка в десять миль при полном воинском облачении — это совсем даже не весело, но таков уж этот парень.

Приподнятое настроение бойцов перед схваткой — это хорошо, но пришла пора начинать действовать. Общий план действий сам собой возник в голове, оставалось его осуществить. Наемники быстро спешились и начали занимать позиции согласно получаемым распоряжениям. Люди спешно разбежались по помещениям, располагаясь у окон, наскоро прорубая бойницы в стенах построек, которые не отличались монолитностью в отличие от дома. Взбирались на крыши и проделывали отверстия в камышовой крыше. Прятались за любым мало-мальски пригодным прикрытием, чтобы не быть обнаруженными раньше времени.

Весь расчет был на внезапность. Если им удастся разобраться с отрядом всадников, то с предстоящей задачей они справятся, без всякого сомнения. Отряд, способный сочетать действия конницы и пехоты, вполне сумеет продолжать преследование, не снижая темпа. Если наемники вздумают ввязаться в бой с подобным подразделением, то их ждет неминуемый разгром. Конница свяжет их боем, подоспевшая пехота закончит начатое. Но если Граника лишить кавалерии, ему попросту нечего будет противопоставить нападающим.

Загросцу останется либо продолжать преследование, теряя людей (а так он может потерять и всех), либо продолжать движение в боевом построении, будучи готовым как к атаке всадников, так и к обстрелу с большой дистанции, недоступной их дротикам. Одним словом, патовая ситуация. Наемники смогут выиграть бой, если будут иметь достаточно большой запас болтов, но его у них нет. Граник сумеет их разбить, если умудрится навязать рукопашный бой, чего ему никто не собирается позволять.

Вскоре после того как утро полностью вступило в свои права и на небосклоне засверкало солнце, появился десяток, осуществлявший наблюдение за противником. Не позволив парням спешиться, Георг тут же переквалифицировал их в коноводов. Так же быстро, как появились, они умчались прочь, уводя лошадей. Им предстояло удалиться в расположенную в полумиле отсюда балку и ждать сигнала к возвращению.

Загросцы появились, едва только коноводы успели скрыться из поля зрения. Как и предполагал Георг, в планы командира отряда вовсе не входило действовать в большом отрыве от основных сил. Скорее всего, они уже в курсе, что груз сопровождает сотня всадников, и знают, что бойцы в ней весьма неплохо подготовлены. Никому не захочется сходиться в открытом поле с заведомо более сильным противником. Другое дело, когда это происходит вблизи пехоты, готовой прийти на помощь.

Не проверить одиноко стоящую большую ферму загросцы не могли. К тому же можно с относительным комфортом подождать прибытия основных сил, напоить лошадей, да и просто перевести дух. По всему выходило, что они были на марше всю ночь, и даже если люди полны решимости, то лошадям необходим хотя бы кратковременный отдых и уход.

Надежды Георга на то, что командир загросцев окажется слишком нетерпеливым и ворвется на ферму с ходу, не оправдались. Конечно, подобного можно было ожидать лишь от самоуверенного болвана, но наемник надеялся, что те будут считать себя в безопасности на своей территории. Ворота фермы распахнуты, на лужайке мирно пасется скотина. Обычная ферма. Людей, правда, не видно, ну так что с того. Но командир загросцев, похоже, не собирался расслабляться и вел себя так, как и положено в боевом походе.

Всадники остановились примерно в семидесяти шагах от ворот. Четверо начали объезжать ферму с севера, четверо направились с юга, еще одна четверка двинулась прямиком к воротам. Нечего и мечтать о том, чтобы тихо расправиться с ними, они в любом случае сумеют поднять тревогу. Даже если несвижцам это удастся, толку не будет: немалая часть двора просматривается с позиции, занятой загросцами, и они просто увидят, как убивают их товарищей.

Весь план трещал по швам. Необходимо перестраиваться прямо на ходу. Но как прикажете это делать, когда времени не остается вовсе! Георг может отдать распоряжение лишь двум десяткам — занявшему позиции на крыше жилого дома и тому, что внутри него. Чтобы внести коррективы, остальным придется кричать, а тогда и загросцы услышат его голос. Может, они и не разберут слова, но уж точно убедятся, что место не такое безопасное, каким кажется на первый взгляд.

— Внимание. Цель — всадники за воротами, — ровным голосом, словно ничего не случилось, приказал Георг, потом переместился к проему, ведущему в дом. — Как только свалят тех, что во дворе, выбегаете к воротам и бьете по всадникам на лугу.

Это все, что он мог сделать. Остается надеяться, что остальные поймут все верно и перенацелятся сами. Для въехавших в ворота с лихвой хватит и тех, которые укрылись во дворе. Конечно, для стрелков на крыше хозяйского дома расстояние несколько велико, все же более сотни шагов, а на всадниках пластинчатые доспехи. Пробивная сила болтов будет слабее, но иного выхода нет.

Вот всадники на территории двора. Останавливаются и осматриваются по сторонам. Позы напряжены. Наемники в доме ждут, когда их свалят, остальные пребывают в недоумении, так как, кроме этих четверых, во двор никто не въезжает. Укрывшимся во дворе не видно, что происходит за оградой. Она хлипкая, предназначена скорее для защиты от зверья, чем от людей, но обзора лишает исправно. Засевшие в постройках, похоже, уже уяснили, что им нужно бить по тем, что остались снаружи, но опять-таки с уверенностью этого сказать нельзя.

Двор не такой уж большой. Укрыться почти сотне человек, чтобы никого не заметили, просто невозможно. Так оно и произошло. Не прошло и пары десятков ударов сердца, как всадники вдруг вскинулись, заметив угрозу. Они даже попытались развернуть лошадей, но из этого ничего не вышло. Двор огласился арбалетными хлопками. Не менее двух десятков арбалетов разрядились практически одновременно, истыкав всадников болтами, как ежей.

Георгу оставалось только скрежетать зубами. Все не так! Не так должны действовать арбалетчики. Это бездарно растраченная возможность. Два десятка выстрелов там, где достаточно было четырех! Чтобы промахнуться с такого расстояния, нужно быть совсем криворуким. А ведь Сэм о чем-то таком говорил, просто Георг не придал этому особого значения — не было подходящего случая до настоящего момента, когда каждый выстрел на счету.

Георг вскинул арбалет, прицелившись в отверстие в кровле. Вокруг слышались хлопки, несущиеся вдогонку друг другу. Несколько всадников попадали с лошадей или приникли к их холкам. Он нажал на спуск, приклад упруго толкнул в плечо, и болт умчался к своей цели.

Один из всадников вдруг вскинул руки, опрокинулся на круп лошади, а затем упал на траву. Он уже развернулся, чтобы убраться прочь из зоны обстрела, и болт настиг его в спину. Не сделай он этого движения — и кто знает, возможно, доспех выдержал бы удар, на груди доспехи традиционно более прочные.

Наконец загросцы развернулись и начали нахлестывать лошадей, стремясь вырваться за пределы обстрела. В это время чуть больше дюжины наемников выбежали за ворота и начали выпускать в них болты без всякого порядка, кто во что горазд. Еще трое солдат покатились по земле, но около четырех десятков все еще оставались в седлах, и это была серьезная сила.

Первое впечатление не всегда оказывается верным, на поверку оно нередко оказывается обманчивым. Так обстояли дела и в их случае. Всего им удалось ссадить восемнадцать всадников. Казалось бы, результат неплох, ведь они были обряжены в крепкие доспехи. Но на самом деле это не так. Противник должен был понести куда большие потери и перестать им угрожать, даже с учетом того, что какая-то часть его уйдет. Но случилось то, что случилось.

Если отряд был укомплектован полностью, то сейчас подходы к ферме, расположенной на открытой местности, контролируют сорок три всадника. Для восьми десятков пехотинцев, лишенных пик и пехотных щитов, это грозная сила. Георг в своей самонадеянности приказал оставить копья притороченными к седлам. Длина у них, конечно, так себе, но это все лучше, чем вообще ничего. Разумеется, оставались арбалеты, но, как показал сегодняшний день, бестолковое использование этого оружия не может принести много пользы.

Нет, с этим безобразием нужно работать. Необходимо очень серьезно подумать над тем, как сделать использование арбалетов более эффективным. По сути, этим вопросом никто никогда не занимался. Арбалеты использовали так же, как и луки, применяя по большей части залповую стрельбу или в одиночном порядке, но это чаще при обороне крепостей либо когда начиналась свалка и совершать общее руководство отрядом было невозможно. Это неправильно. Арбалет значительно уступает луку в скорострельности и настолько же превосходит в точности и простоте. Их нельзя использовать одинаково. Ведь Сэм же об этом говорил.

Так, спокойно. Распекать себя за ошибки и думать на отвлеченные темы будем потом. Сейчас главное — убраться с этой фермы. Ага. Интересно, и как это сделать? До балки, куда угнали лошадей, около полумили. Заметив, что несвижцы стараются прорваться туда, загросцы могут поступить по-разному. Например, оставив их в покое, обгонят и проверят, куда это торопятся наемники. Десятку нипочем не отстоять свой табун. Так что будет лучше, если они решат атаковать их на марше.

Можно подать сигнал горном и вызвать их к себе. Но существует опасность того, что их раньше перехватят по пути. Возможностей множество, но необходимо на что-то решиться. Чего они точно не могли себе позволить, так это оставаться на месте. Пройдет не более часа, а скорее даже и меньше, как сюда подойдет основной отряд Граника, а тогда конец один. Необходимо действовать как можно быстрее, время работает против них.

— Дэн, потери?

— Потерь нет.

— Хорошо. — А чего хорошего-то? Потерь и не могло быть, они начнутся сейчас, дурья твоя голова. Спокойно, будем решать проблемы по мере их появления. — Пленные?

— Ни одного.

Плохо. Сейчас совсем не помешало бы выяснить, что именно известно Гранику. Сомнительно, конечно, что загросский командир станет делиться информацией перед строем, но это только кажется, что рядовые пребывают в полном неведении. Кто-то что-то слышал, кому-то сказал, вместе додумали. Разумеется, подобные сведения зачастую приходится делить надвое, но половина-то правда, тут просто нужно угадать или понять, какая именно. Ну да что уж теперь-то, разговаривать все равно не с кем.

— Сколько лошадей?

— Восемь, командир. Также взяли десять копий.

Это он молодец. Георг как-то упустил из виду, что у загросцев есть копья, они тоже не длиннее их собственных, но уже хоть что-то. Нет, вооружать ими пеших — дурная затея. Этому десятку не выставить «ежа» и уж тем более не остановить конную атаку. А вот тем, кого они посадят на коней, очень даже могут пригодиться. Никаких сомнений, задание для самоубийц. Вряд ли кто-то из них выживет. О том, чтобы победить, вообще речи нет. Но вот задержать загросцев ценой своей жизни — очень даже может быть.

— Подбери семерых всадников с лучшей выучкой, невзирая на десятки.

— Слушаюсь.

Дэн знал свое дело отменно, как и всех бойцов, так что не прошло и минуты, как перед Георгом замерли восемь человек во главе с Дэном. Сотник попытался было забрать коня у старшего десятника, но тот, упрямо глянув командиру в глаза, отвел руку с поводом в сторону, пресекая таким образом действия по захвату животины.

— Командир, всадниками смогу командовать и я, ты отвечаешь за всю сотню, — тихо произнес Дэн, без тени сомнения в своей правоте.

Глядя на подчиненного и друга, Георг вдруг понял, что тот не послушается ни при каком раскладе, хотя за неповиновение в боевой обстановке в сотне было только одно наказание и приговор приводился в исполнение немедленно всегда, даже на поле боя. Особенно на поле боя.

— Прости, старина, это моя ошибка.

— Даже Господь порой ошибается, иначе люди были бы другими, так чего говорить о тебе. Командуй, сотник.

А что тут еще скажешь? Остается лишь выкрутиться из сложной ситуации, в которую они сами себя и загнали. Вернее, попытаться исправить его ошибку, и цена может оказаться высокой. На войне всегда так — за ошибку одного подчас расплачиваться должны другие, причем платить приходится всегда кровью.

— Десятники, ко мне! Слушать внимательно. Выдвигаемся в пешем порядке. Загросцы наверняка постараются выждать, пока мы достаточно отдалимся от фермы, чтобы оказались в открытом поле. Вряд ли они сразу сообразят, что неподалеку находятся наши лошади, поэтому, скорее всего, не станут рваться к оврагу. Как только они начнут выдвижение, я подам сигнал нашим коноводам. Если противник попытается оставить нас без лошадей, наши всадники атакуют их. Дэн!

— Я все понял, командир.

— Постарайся по возможности сделать так, чтобы мы могли поддержать вас из арбалетов.

— Это уж как сложится. Условия здесь выставляют они.

— Дальше. Стрельбу вести только по команде и только десятками, сами десятники берегут выстрел. Вы бьете в последнюю очередь и по готовности. Если загросцы все же приблизятся — не теряться. Заранее разбейте людей на тройки или четверки, никаких двоек. Двое прикрывают, третий бьет из арбалета. Помните одно — если им удастся нас завернуть обратно на ферму или надолго задержать, это будет наш конец. Вопросы? Ну раз вопросов нет, выдвигаемся.

Все произошло именно так, как и предполагал Георг. Загросцы не стали сразу атаковать наемников, выдвинувшихся в походном построении. Они немного сместились, чтобы занять более удобную позицию для атаки. Некоторое время они наблюдали за противником, движущимся скорым шагом. Затем командир, по-видимому, пришел к какому-то выводу и начал движение.

Георг уже ждал этого, а потому сразу определил, что именно намерен предпринять загросский командир. К тому моменту они едва ли прошли четверть пути и все еще успевали укрыться на ферме. Но противник решил, что лучше уж вынудить людей укрыться на ферме и предоставить сомнительное удовольствие их уничтожения пехоте, чем дать шанс вырваться из западни.

Офицер сообразил, что если он немедленно не начнет действовать, то наемники вскоре будут на лошадях, и преимущество тут же перейдет на их сторону. Из относительного равновесия ситуация для него могла тут же измениться по самому худшему сценарию. Хотя и с опозданием, но шпионы все же сделали свое дело: Граник обладал исчерпывающей информацией о составе отряда наемников. А главное, ему известно, что однажды эта сотня имела дерзость тягаться силами с рыцарской конницей, закованной в сплошную броню.

Пора. Георг вскинул рог и затрубил сигнал сбора. Теперь все зависит от скорости. Чем быстрее они сумеют соединиться с коноводами, тем быстрее получат столь желанное преимущество. Взгляд на Дэна, взмах руки перед собой, четко указывающий направление, которого тому необходимо придерживаться. Ответный кивок, означающий понимание, и восемь всадников дают шпоры лошадям.

— Сотня, бегом!

Георг во главе строя, он задает темп. Джим. Старина Джим, большое тебе спасибо за то, что когда-то нещадно гонял своего ученика. Тот недолго думая просто воссоздал твои уроки, и теперь каждый из его подчиненных способен потягаться в скорости перехода с загросцами и даже превзойти их. Полмили и даже меньше бегом, а затем бой. Ерунда. Жаль только, что тягаться в скорости с лошадьми они все же не могут.

Странное дело. Вроде на ежедневных тренировках приходится пробегать гораздо большие расстояния, но сейчас отчего-то труднее. Кровь быстрее заструилась по жилам, словно адов огонь, грудь вздымается, как кузнечные мехи, наполняя легкие воздухом так, что их едва не разрывает, но его все равно не хватает. Перед глазами какая-то мутная пелена. Но сознание чистое, и он даже не помышляет о том, чтобы перейти на шаг. Он точно знает — для него пробежать это расстояние так же просто, как и напиться воды. Но отчего же так тяжело?.. Не время. Бегом. Только бегом.

Остальные чувствовали себя ничуть не лучше и также поражались происходящему. Но если бы они имели возможность взглянуть на себя со стороны, им сразу бы стало все понятно. Ни на одной тренировке они не бегали с такой скоростью, какую сумели развить сейчас. Люди бежали на пределе возможностей, едва ли медленнее, чем лошадь, идущая крупной рысью.

Табун появился внезапно, словно вырос из-под земли. Похоже, десятник наблюдал за происходящим на открытом поле, только этим можно было объяснить его действия. Коноводы не вели лошадей в поводу, вместо этого они выстроились полукругом и гнали их перед собой, все время наращивая бег. Когда животные достаточно разогнались и у десятника не оставалось сомнений, что те не остановятся, пока не достигнут отряда, он подал сигнал своим людям. Те без раздумий отвернули в сторону и, довольно быстро сбившись в подобие строя, двинулись на пересечку загросцам. Точно так же поступил и Дэн: нарушив распоряжение своего командира, он начал смещаться вправо.

Георгу оставалось лишь стиснуть зубы и бежать навстречу табуну. Лошади, больше не подгоняемые людьми, постепенно начали замедляться. Никто не учил их бежать на зов хозяина, да если бы и учили, поди крикни, когда легкие буквально разрываются от тяжелого дыхания.

Два небольших отряда наемников, словно клещи, сходились на превосходящем их вдвое отряде противника. Те в свою очередь стремились пересечь путь табуну и перенаправить его бег в другую сторону. Вот только осуществить это никак не получалось.

Конные наемники все же сумели перехватить их. Завязался неравный бой. Сначала в дело вступили арбалеты, от которых, впрочем, толку слишком мало. Попасть с коня, несущегося во весь опор, по подвижной цели — задача для искусных стрелков, каких встречаются единицы. Да и не применяли здесь ничего подобного, скорее всего, это был просто жест отчаяния, рассчитанный на удачу, но уж никак не на результат. Конечно, они уже применяли арбалеты из седла, но кони при этом были неподвижны. Затем всадники ударили в копья. Но опять-таки назвать это полноценным ударом сложно. Около двух десятков разрозненных бойцов против сплоченного строя — не очень хорошее соотношение.

Однако им удалось остановить загросцев и заставить вступить в бой. Будь расстояние больше — возможно, всех их иссекли бы, но помощь пришла достаточно быстро. Нечего было и думать о том, чтобы вскакивать в седла, на это попросту нет времени, к тому же отряду удалось приблизиться к сражающимся на дистанцию выстрела.

Упасть на колено. Упереть приклад в плечо. Унять дрожь. Не получается! Тело трясется как осиновый лист. Арбалет ходит ходуном. Прицелиться никакой возможности, к тому же расстояние все еще велико. Но и выхода другого нет. Хлопок! Георг четко осознает, что болт ушел в пустоту. Но он стреляет не один. Рядом раздаются другие хлопки, иногда вдогон, а порой и накладываясь друг на друга. Вот один загросец переломился и ткнулся в холку коня. Второй клонится в сторону и вываливается из седла на землю, под ноги беснующимся лошадям. Третий. Четвертый.

Арбалеты бьют не останавливаясь. Бойцы выпускают болты без всякого порядка, по готовности. Наконец загросский командир осознает, что шанс упущен и его люди попросту угодили в западню. Никто ее не планировал, но так уж сложилось. Кто бы мог предположить, что спешенные всадники способны столь быстро передвигаться! Попробовать атаковать пеших? Ведь там не видно копий. Нет, силы уже не те.

Всадники, подчиняясь сигналу горна, начинают отходить. Их никто не преследует, да, по большому счету, и некому. Лошади разбрелись по полю, радует хотя бы то, что они прекратили свой бег. В седлах остались лишь шестеро наемников, да и то трое из них зажимают раны. К бою они уже не годны, только и могут, что держаться верхом.

Давно сотня не несла подобных потерь. Из тех, что были выбиты из седла, ранеными оказались только двое, да и те в тяжелом состоянии. Не все пали на землю убитыми, некоторых затоптали в ходе боя. Даже когда сражается пехота, лучше из последних сил стараться удержаться на ногах, что уж говорить о ситуации, когда в ближнем бою сходятся конные. Никто не смотрит, куда ступает его конь, все внимание сосредоточено на противнике, так что определить, копыта чьих лошадей раздавили живую плоть, просто невозможно. Может, вражеские, а может, и твоего друга. Да, потери большие, но зато удалось избежать разгрома.

— Сбить щиты!

Отовсюду слышится перестук, лязг железа, отрывистые команды младших командиров, дублирующие команду капитана. А затем разносится дробный перестук болтов, ударяющихся в сплошную стену, возведенную на их пути в считаные мгновения. Но стонов и вскриков не слышно. Значит, на этот раз кружащиеся вокруг всадники не добились успеха.

Впрочем, удивляться тут нечему. Наученные горьким опытом и потерями среди товарищей, загросцы движутся значительно медленнее в плотном строю, успевая маневрировать и заблаговременно перестраиваться. Наемники кармельцев ведут обстрел с большой дистанции — так, чтобы избежать стрел лучников.

Умен все же этот Георг. Это же надо было додуматься вооружить всех своих воинов арбалетами! Хотя это вроде не он начал, а еще его предшественник. Но все равно умно. А как действует, нахал! Поневоле начнешь уважать такого противника и восхищаться его действиями. Всадники, появляясь в поле зрения, выстраивались в линию и начинали безнаказанно бить по загросцам, а стоило появиться опасности, как тут же отходили.

Не сказать, что от таких действий слишком много пользы, но разочек этот хитрец даже подловил Граника. Первый обстрел принес первые жертвы. Загросцы потеряли несколько человек убитыми и ранеными. Затем был второй налет, на этот раз солдаты надежно укрылись за щитами. Но, как выяснилось, этот гад оказался куда хитрее. Когда стена щитов распалась и строй двинулся дальше, ударила вторая волна болтов. И опять раненые.

Казалось бы, все. Не тут-то было. Как наемники умудрялись перезаряжаться прямо в седле, абсолютно непонятно. Арбалеты подобной мощности можно натянуть только с помощью блока, твердо стоя на земле. Но это произошло, и следующий обстрел снова принес жертвы. Они могли следовать параллельно загросцам и безнаказанно их обстреливать. Чтобы этого избежать, Граник повел солдат в плотном построении, что значительно замедлило передвижение.

Затем он все же нашел способ отгонять всадников, и скорость несколько увеличилась. Происходящее сейчас уже походило на некий ритуал. Наемники выдвигались на позиции и обстреливали, загросцы противодействовали им, не имея возможности приструнить нахалов. Ни одна из сторон не несла потерь. Одним словом, мышиная возня, если забыть о том, что впервые за свою военную карьеру Убийца Граник проигрывал. Вроде и не разбит, и потери вполне приемлемы, учитывая обстоятельства, и даже меньше ожидаемых, но он-то прекрасно осознавал: победа в этом противостоянии не в том, чтобы опрокинуть противника, а в выигранном времени.

— Капитан, позвольте мне атаковать.

— Остынь, Юлан, — скривившись, отмахнулся Убийца от командира всадников. — Сейчас все поправим и продолжим движение.

— Если я свяжу его боем…

— Ты что, не понимаешь, что этот гад для нас недосягаем? Он подпустит тебя, затем даст залп из арбалетов и в одно мгновение опрокинет тех, кто останется. Я ничего не успею предпринять и окончательно лишусь конницы. Лучше уж как-нибудь так.

Мимо них прорысили пять десятков солдат. Это и была задумка Граника по противодействию наемникам. Только так удастся их отогнать. Два десятка пехотинцев прикрывали своими щитами три десятка лучников, имевшихся в его распоряжении, что позволяло им приблизиться на расстояние выстрела. Ничего не поделаешь, их луки уступали в дальности арбалетам. Когда появлялась реальная опасность подвергнуться обстрелу, наемники отступали. Очевидно, Георг берег своих людей, атакуя то слева, то справа, то с тыла, то в лоб, умело используя любую складку местности. Явно не обошлось без проводника. Вот и приходилось своеобразному отряду противодействия, обливаясь потом, все время перемещаться с места на место. Интересно, сколько они еще выдержат в подобном темпе?

К сожалению, у Граника не было достаточного количества стрелков, а арбалеты вообще не предусматривались. Это оружие имелось лишь в арбалетных манипулах, которые в штат его отряда не входили. Довольно дорогое оружие. Кстати, удивительно, как наемникам удалось вооружиться им поголовно. На деньги, потраченные на арбалеты, они могли оснастить чуть ли не вдвое больше народу.

Лучники выдвинулись на позиции, но всадники уже отступили. Правильно. Что зря бросать болты, запас которых у вас не бесконечен. Замедлили продвижение — и ладно, цель достигнута. Теперь только уходить до следующего раза. О боги, как же они уже надоели. Куда проще драться с превосходящим противником, который стремится тебя раздавить, растоптать и стереть в порошок, чем вот с таким, забавляющимся комариными укусами.

— Убрать щиты! Продолжить движение!

— Прости, командир.

— Не кори себя, Юлан. Ты все сделал правильно. Другой бы вообще вломился на эту ферму, как хозяин, и погубил всех, не взяв взамен ни одной жизни. Просто сегодня боги так выкинули кости. Так ты говоришь, они очень быстро передвигались в пешем порядке?

— Даже быстрее наших солдат и при этом умудрялись держать строй.

— Так что же у тебя за отряд такой, Георг? Всадники, арбалетчики или пехотинцы?

— Не удивлюсь, если они еще и в лесу как у себя дома.

— Что? Еще и лесовики? Хотя… Сюда они дошли именно по лесам, так что, скорее всего, эту науку тоже знают. А если еще учесть тот факт, что они по роду деятельности зачастую занимались охраной торговых караванов, то наверняка так и есть. Впервые я проиграл, и покарай меня боги, если мне это нравится!

— Ты действительно думаешь, что он не станет большой проблемой? — потягивая вино, задумчиво поинтересовался Волан, когда дверь за наемником закрылась.

— Я хочу на это надеяться.

— Я мог бы его зачаровать. В нем и без того подсознательно сидит заноза долга перед королевством на уровне зова крови, мне не составило бы труда укрепить это чувство в его душе. И я могу гарантировать, что это останется с ним на всю оставшуюся жизнь.

— Ты всегда говорил, что тебе плевать на Несвиж.

— Не так много людей называли меня другом. Хм… Вообще-то ты первый, и очень жаль, что тебе осталось не так много, как мне бы хотелось. Я готов делать это для тебя, а не для Несвижа и уж тем более не для короны. Так как насчет чар?

— Ты говоришь о потомке королевского рода. Помнишь?

— Конечно, помню.

— Тогда помни и другое. Подобное возможно только по доброй воле членов королевской семьи. И вообще. Пусть ты не веришь во Всевышнего, я все же не советую тебе становиться на его пути, ибо этот парень жив только его волей. И промысел его мне неизвестен. Остается только гадать.

— А как же ты? Ты ведь сказал, хотя и не прямо, что убьешь его, если тот решит пошатнуть существующие устои.

— Тогда я буду убежден в своей правоте, и никакая воля меня не остановит. Сейчас я ни в чем не уверен.

— Берарду сообщишь?

— Пока нет. Пусть идет как идет. Я уже оставил страховку на случай моей гибели. Так что Берард узнает все либо после моей смерти, либо по воле случая и провидения, либо когда я посчитаю это необходимым.

— Боже! Несвижский Пес не уверен в себе.

— Представь, это так. Впервые в жизни я не знаю, как поступить, и не могу отличить белое от черного.

— Слушай, а этот парень не решит взять приступом замок и обезопасить себя любимого от твоей карающей руки? Так, на всякий случай. Мало ли как все обернется, вдруг его и впрямь сумеют вовлечь в какой заговор.

— Пусть идет как идет, — устало произнес Жерар.

— Ну хотя бы распорядись усилить посты, а то за последнее время он успел поднатореть в захвате замков.

— Если хочешь, можешь расположиться на ночь рядом с подземным ходом. Это обезопасит тебя в случае угрозы.

— Променять мягкую постель в уютной комнате на сырое подземелье? Ну уж нет.

— Тогда хватит об этом. Вино еще осталось?

— Нет. Георгу пришлось по вкусу виренское.

— Еще бы. Ладно, сейчас велю принести еще.

…Утро не предвещало ничего хорошего. В голове завелись какие-то трудяги-гномы, которые беспрестанно молотили своими молоточками по наковальне, отчего звон стоял такой, что голова была готова расколоться на части. Проклятый колдун! Ему сейчас хорошо, он вообще может контролировать процесс опьянения и из вдрызг пьяного в один момент стать совершенно трезвым, без каких-либо последствий. А вот барону ничто не поможет. Уж слишком много вчера было выпито. Имелось, правда, одно средство, но для этого придется выпить столько, чтобы опять опьянеть, а пропьянствовать целый день он себе позволить не мог.

Но вместе с тем, несмотря на прямо-таки аховое состояние, имелось и приятное обстоятельство. Его разбудил лучик солнца, проникший в окно. Это говорило о многом. Во-первых, уже позднее утро. Конечно, проспал лишних часа три, но это не беда. Во-вторых, он проснулся сам. Его не разбудили крики сражающихся или звон стали, не растолкал встревоженный вестовой, а значит, наихудшее из опасений оказалось напрасным. Георг оказался именно тем, кого в нем и рассмотрел Жерар.

Разумеется, может статься так, что он более рассудителен и принял решение не действовать сгоряча. В этом случае, если в будущем им предстоит оказаться по разные стороны, мальчик может нести опасность. В общем, пока совершенно непонятно, насколько радоваться тому, что замок не взят приступом, но это единственное утешение в столь неприятный момент.

Совершить утренний туалет и пройти в кабинет, куда обычно подавали завтрак, оказалось делом весьма затруднительным и заняло продолжительное время. Барон был раздражителен как никогда, а потому прислуживавшие ему старались быть самой предупредительностью и делать все по возможности молча, раскрывая рот лишь в том случае, если без этого никак нельзя было обойтись.

Еще больше ему подпортил настроение Волан. Темный мастер вошел в кабинет совершенно бодрый и жизнерадостный. А ведь этот гад вчера выпил куда больше, чем он. Охваченный недовольством, Гатине резко потянулся к единственному доступному ему лекарству — кувшину с вином. Зря он это. Голова тут же отозвалась такой болью, что он едва не застонал, хотя и обошелся скрежетом зубов.

— Волан, дружище, сделай мне одолжение, сотри с лица эту маску сострадания.

— Но я искренне тебе сочувствую, — пожал плечами темный.

— Тот, кто не испытал на себе подобного похмелья, искренне сострадать не может, — сделав изрядный глоток вина, возразил барон.

Вино разлилось внутри благостным теплом, обещая избавление от жуткого состояния. Но вместе с тем эффект был настолько мизерный, что имевший большой опыт в этих делах барон тут же констатировал: его первоначальное предположение полностью оправдывается. Ему придется напиться, чтобы побороть это состояние. Ну и какой в этом смысл? Если он будет и дальше терпеть, то весь день пропадет, а если напьется… Выходит, день безнадежно утрачен. Хм… А ведь не все так плохо.

— Волан, ты не мог бы оказать мне услугу?

— Ты сначала скажи, чего хочешь, а там поглядим.

— Сними с меня похмелье.

— Смеешься? Забыл, что на тебя не действуют чары? Или хочешь, чтобы я из-за такой безделицы задействовал твои жизненные силы?

— Не забыл. Только сдается мне, есть один мастер, который может взять надо мной власть.

— И как давно ты догадался? — отложив кость с солидным шматом мяса и внимательно глядя в глаза барону, поинтересовался мастер.

— Сразу же после ритуала. Ну что смотришь? Ничего больше не буду говорить, пока не уберешь это клятое похмелье.

Волан медленно отер руки салфеткой, затем поднялся и прошел за спину барону, все так же сидящему в кресле с высокой спинкой. Легонько встряхнув кистями, он расположил их напротив висков Жерара. Тот сразу же почувствовал тепло, которое волной ударило в голову, приятно обволакивая и расслабляя, а потом вдруг ударил такой холод, что барон непроизвольно вздрогнул и даже вскочил на ноги. Никто ему в этом не препятствовал, даже головная боль. Волан все так же спокойно прошел к своему месту. За стол они опустились одновременно.

Боже, какое облегчение! И не только голова заработала как надо. Желудок вдруг громко заурчал, требуя свою порцию. До этого он деликатно отмалчивался, а оказывается, есть хотелось просто зверски. Именно поэтому первое, что сделал Жерар, — впился зубами в шмат мяса и энергично заработал челюстями.

— Так ничего и не спросишь? — утолив первый голод, не выдержал Жерар.

— А зачем? Я и так все понял. Зная о том, что теперь можешь оказаться в моей власти, ты всегда был настороже. Поначалу мне было непонятно, почему ты не предпринял ничего, чтобы избавиться от меня. Ведь ты мастер своего дела и мог все обставить так, чтобы оказаться в стороне. Любое заклятие можно обойти, если хорошенько подумать. Но теперь мне понятно и это.

— Неужели?

— Будь уверен. Ты действительно видишь во мне друга. Очень редкое для тебя чувство, а потому ты им сильно дорожишь. Отвечу сразу, отчего я молчал все это время. Я боялся потерять эту дружбу. Как я уже тебе говорил, за все те долгие годы, что я прожил, ты первый, кого я могу называть другом.

— Значит, больше никаких недоговоренностей?

— Никаких.

— И ты…

— Я готов тебе помогать, но только помни — на Несвиж мне по-прежнему плевать. Признаться, я уж и забыл, где родился. Что ты так на меня смотришь? Ну помню. И что с того? Для меня это не имеет никакого значения. Кстати, мне не хотелось бы так быстро расставаться с другом.

— Я чем-то болен?

— Нет. Ах да, ты неправильно меня понял. Быстро — для меня. Так вот, помимо приготовления для тебя микстур, раз в месяц, в день полной луны, я буду проводить над тобой ритуал. Теперь, когда ты поддаешься чарам, это возможно. Много таким образом не выиграть, но лет до ста двадцати ты продержишься и будешь вполне бодр. Если ты не против, конечно.

— Это подвластно всем мастерам?

— Нет. Это мое открытие, — с нескрываемой гордостью довольно сказал Волан. — Другие тоже кое-что могут, но их результаты куда скромнее, а если еще и учесть твой возраст… Очень скромные результаты.

— А ты не хотел бы поделиться своим знанием?

— Разумеется. Но пока не с кем.

— Боже, сколько же тайн вы уносите с собой в могилу, когда костлявая все же приходит за вами!

— Такова наша суть. Мы все понимаем, но готовы делиться лишь с учениками.

— А таковых находит не всякий мастер.

— К сожалению, это так.

— А ты не хочешь это изменить?

— Отдать свои знания другому мастеру? Я еще не сошел с ума. Едва я это сделаю, как он станет сильнее меня и первое, что предпримет, — уничтожит соперника. Он даже не станет дожидаться того, когда я передам ему все свои знания, удовлетворившись малым.

— Потому как будет уверен, что ты можешь нанести удар в любой момент.

— Именно! Так что никто и не пытается этим заниматься. Единственный, в ком мы можем быть уверенными, — это ученик. Очень трудно найти того, кто будет полностью соответствовать всем требованиям. И даже в этом случае есть множество примеров, когда мастера погибали от рук своих учеников, даже не успев полностью поделиться знаниями. Не понимаешь? Мы очень долго живем. Очень. И пока мы живы, ученики никогда не станут мастерами. А ведь так хочется.

— Ты поэтому не обзаводишься учеником?

— Нет. Просто еще не нашел подходящего. В конце концов, все устают от жизни, даже мы.

— Ты тоже убил своего учителя?

— К тому моменту он уже передал мне все свои знания. Я рвался вперед, он начал отставать. Если хочешь — я сделал ему одолжение, а может, все же спас себя. Учителю явно не нравилось, что я его превзошел.

— А еще говорят, что плох тот учитель, которого не превзошел его ученик.

— И это верно. Я готов подписаться под каждым словом. Мастер был настоящим учителем, и я его по сей день уважаю. Но кто сказал, что, когда ученик превосходит учителя, тот не начинает его за это ненавидеть? А потом, он достиг того, к чему стремился, он потерял жажду познания, потерял интерес к жизни и начал уставать от нее. Ну так мне казалось… Так что насчет моего предложения?

— Не хотелось бы в один момент устать от жизни.

— Боюсь, тебе это не грозит. У тебя есть цель — Несвиж, как и у меня — жажда знаний. Так что до усталости нам пока далеко.

— Я подумаю.

— Нет. Ты согласишься.

— Уверен?

— Увидишь.

В этот момент раздался стук в дверь. Барон дал разрешение, и в кабинет вошел его секретарь. По своему обыкновению, немолодой уже мужчина, полностью покрытый сединой, вошел с толстой папкой, настолько набитой документами, что те даже выглядывали из кожаного переплета.

— Сэр, я прошу прощения, но скопилось слишком много почты. Вчера вы так и не соизволили ее разобрать.

Слуга? Секретарь? Возможно. Вот только тон такой, словно он укоряет господина в нерадивости. Неужели барон настолько распустил своих слуг? Нет, все иначе. Барон Гатине умел подбирать себе кадры. Для тех, кого он приближал к себе, на первом месте стояла служба, и пренебрежение долгом они воспринимали как недостаток. Ну и что с того, что нерадивость проявил сам барон? Это еще хуже. Жерар и не подумал возмущаться поведением секретаря, а даже испытал некую неловкость.

— Хм… Спасибо, Руп. Оставь, я потом разберу. Можешь идти.

— Слушаюсь, сэр.

Нет, ну что ты будешь делать! Даже эти слова прозвучали как укор. Понятно, что время завтрака давно миновало, но он-то еще не поел. Ох дождетесь!

— Что ты на меня так смотришь? — когда дверь за секретарем закрылась, встрепенулся барон.

— Да просто. А не много ли ты позволяешь своим слугам?

— Твоя правда. Что-то они совсем распоясались. Слушай, а нельзя ли сделать так, чтобы и этот пройдоха помучился со мной подольше?

— Ага! Уже согласился.

— Если этого брюзги не будет рядом, то я против. Ты не представляешь, сколько он тащит на своих плечах. Порой даже принимает решения за меня и пока ни разу не совершил ошибку.

— Я же тебе говорил, что не стремлюсь трубить на весь свет о своих возможностях. Ты уверен, что он тебе непременно нужен? Ну хорошо. В конце концов, его можно просто зачаровать, он ничего и не вспомнит. Еще и зелья делать в два раза больше. Ладно, все сделаю в лучшем виде.

С первым голодом было покончено, поэтому хозяин кабинета откинулся на спинку и, расположив папку перед собой, начал просматривать документы. Он не сомневался, что Руп разложил все в порядке значимости, но это была давняя привычка, выработавшаяся еще до того, как у него появился этот незаменимый старик.

А это что такое? Раньше за секретарем не наблюдалось подобных ляпов. Как этот документ мог оказаться в самом низу? Стоп. Все нормально. Ведь об этом знают только два человека, сам барон и Волан. Нет, теперь есть еще один. Интересно, что бы это значило?

— Что-то интересное, Жерар?

— Приказ, который я вчера вручил Георгу, — растерянно произнес барон.

— Ничего удивительного, если он решил остаться на службе.

— Ты говоришь это так, словно знаешь об этом.

— Конечно, знаю. И ты бы знал, если бы с утра не думал только о похмелье. Сотня на прежнем месте и уже изнывает на тренировочном поле. Как они только не прибили его за такое издевательство! А еще наемники.

— Что ты сказал?

— Выгляни в окно. Ах да, отсюда же ничего не видно. Я бы на твоем месте не торопился так, не то старина Руп задаст тебе трепку.

— Да пошли вы!

Барон с грохотом отодвинул стул и направился к выходу. Неужели получилось? Если все именно так, если Георг сам принял решение стать опорой своего младшего брата… Лучшего расклада ожидать просто невозможно. Это мечта любого игрока — две шестерки и ничуть не меньше. А от Рупа все же прилетит еще один недовольный взгляд. Ладно. Барон он, в конце концов, или просто погулять вышел?

То, что Жерар увидел на тренировочном поле, еще издали привлекло его внимание. Однако сколько он ни силился, понять суть происходящего не получалось. Всадники, вся сотня, носились по кругу, что казалось бессмыслицей. Нет, если бы наемники сейчас обучались верховой езде, то это легко объяснялось, но ведь они не только уверенно держались в седле, но еще и умели сражаться верхом. Вообще подготовка в этой сотне разносторонняя, что встречается нечасто, скорее даже редко.

Когда Жерар достаточно приблизился, ему стало понятно, чем именно занимаются наемники. Они не просто гоняли по кругу, выдерживая крупную рысь, но еще и стреляли из арбалетов, когда проносились мимо щита, расположенного примерно в семидесяти шагах. Проскакать мимо мишени, пустить болт и уйти на круг, до завершения которого надо успеть перезарядить арбалет на скаку и повторить все вновь. Ничего подобного барон раньше не наблюдал, а ведь в воинском деле он разбирался весьма неплохо, хоть сейчас в бой.

Георг тоже не стоял в стороне. Он находился в кругу, наравне со всеми пуская болты в цель. При этом не забывал крутить головой, наблюдая за окружающей обстановкой, — хорошее качество. Командир просто не имеет права увлекаться схваткой и стремиться лишь к тому, чтобы дотянуться до очередного врага. Он может уступать во владении оружием своим подчиненным, они ему это простят, если он обладает холодным рассудком, способствующим победе. Конечно, есть самородки, которым это вкладывается Создателем, но даже им необходимо вырабатывать и поддерживать это качество. Поэтому и на тренировках приходится вгонять себя в состояние, близкое к чувству реального боя, как, впрочем, и вести к этому подчиненных. Только тогда учеба получится полноценной.

Сотник вовремя заметил подъезжающего барона, которого сопровождал Волан, и взмахом руки дал им это понять. Также этот взмах означал, что прибывшим придется обождать до конца учения. Как видно, особым пиететом парень не страдал. Ну что ж, можно и обождать, тем более что наблюдать за происходящим интересно.

Хлопки арбалетов раздавались один за другим непрерывной чередой, порой накладываясь друг на друга, что весьма впечатляло. Но стоило взглянуть в сторону мишеней, как это чувство тут же сменялось разочарованием. Успехами стрелки откровенно не блистали.

Щит был довольно героических пропорций и выступал за участок, обозначенный известью как «строй» (об этом нетрудно догадаться), в обе стороны шагов на пять и вверх на еще один человеческий рост. И когда только успели-то? Впрочем, если Георг принял решение еще вчера, у него оставалось как минимум полдня. Очень солидная стена, набранная из бревен, набитых на столбы. Учитывая прижимистость сельского старосты, это влетело наемникам в копейку.

Так вот, несмотря на большие размеры мишени, попаданий в «строй» было совсем мало. И все указывало на то, что они скорее случайные, но никак не направлены твердой рукой. Много болтов ушло гораздо выше цели, Жерар даже видел, как пара стремительных росчерков вообще улетела значительно выше бревенчатой конструкции. И можно с уверенностью утверждать, что таковых выстрелов немало. Но основная масса болтов торчала из земли, белое оперение легко различить на выкошенном зеленом лугу.

Однако Жерара вовсе не разочаровало данное зрелище. Наоборот, он увидел в сотне большой потенциал. Вот только обучить подобной стрельбе людей будет весьма сложно, и уж точно сотник начал не с того. Глупо стараться сразу получить должный результат. Всегда и во всем нужно двигаться от простого к сложному.

— Гхм… Георг, я хотел бы знать, что означает возвращенный вами приказ? — когда со стрельбой было покончено, задал барон интересующий его вопрос.

Ему очень хотелось получить именно тот ответ, которого он ждал. Настолько, что его знаменитая выдержка ему изменила и голос предательски дрогнул. Проклятье, с этим мальчишкой он сам на себя непохож.

— По-моему, ответ очевиден. Мы остаемся на службе у короля. Правда, у меня имеются кое-какие условия.

— Готов выслушать.

— Вы никогда никому не станете рассказывать о том, кто я. Даже королю. Судя по вашему рассказу, он по-настоящему любил матушку, а значит, может пожелать ее видеть. Чем это обернется для нее, я не знаю, но уверен — ничего путного из этого не выйдет. Она живет так, как ей хочется, ни в чем не нуждается, любима и почитаема людьми. Она неспособна принять решение за себя, она может только любить всех вокруг и раздавать себя и свой дар, поэтому это решение за нее принимаю я.

— Но если кто-нибудь…

— Значит, такова судьба. Счастье не в замках, не в нарядах и уж точно не в возможности есть изысканные блюда с золотой или серебряной посуды. Моя матушка счастлива, и за это ее счастье я готов убить любого.

— Это условие принимается. Но тогда, может, как-нибудь ее обезопасить?

— Это не ваша забота. Повторяю — не приближайтесь к ней.

— Я все понял.

— Я хорошо подумал над вашими словами, господин барон. Моя сотня останется на службе короны, вот только ваше место я занять не стремлюсь. Я простой воин, и мой удел — сражаться, интриги и заговоры оставьте другим.

— Я тоже когда-то был простым воином, но долг потребовал от меня занять это место. И коль скоро вы приняли решение…

— Я не такой патриот Несвижа, как вы, — оборвал барона Георг. — Для меня ничего не значит семья, которой я никогда не знал. Король мне чужой, и никаких сыновних чувств я к нему не испытываю, брата и вовсе не знаю. Так что это пустые разговоры. Но я принимаю правоту ваших слов. О том, кто я есть, могут узнать другие, и тогда я смогу навредить многим, даже не желая того. Меня ведь можно будет просто зачаровать, чтобы добиться своего. Я понадоблюсь как простой символ, а для этого совсем не обязательно оставлять мне волю, скорее даже наоборот. Да, я считаю себя чужим для своей нашедшейся семьи, но и вредить им не хочу. А это возможно, только если я буду оставаться под вашим присмотром. Я хочу, чтобы вы знали, — это не осознанный шаг, а вынужденный. Я готов драться до последнего, я никогда не изменю, но большего от меня не требуйте, потому что не получите.

— Десять.

— Что «десять»? — непонимающе воззрился на барона Георг.

— Узнав, что ты остался, я решил, что мне выпало две шестерки, но это только десять.

— Ясно. Но ведь нельзя получить все и сразу.

— Все так. Еще какие-нибудь условия будут?

— Разумеется. Мастер Волан сегодня же зачарует меня так, чтобы никто не смог меня контролировать. Если его мастерства для этого достаточно. Не надо на меня так смотреть, догадаться было несложно.

— Допустим, — игриво улыбнулся мастер. — Но отчего же вы решили, что я такой неумеха? То, что я так молодо выгляжу, ни о чем не говорит. Мне по силам принять облик почтенного старца на весьма непродолжительное время, но старики не нравятся женщинам.

— Это серьезная причина. Прошу простить, если обидел.

— Принимается. А что касается чар…

— Не смотри на меня, — покачал головой барон. — Это решение принца крови.

— Тут проблема не только в этом. Поставить защиту возможно, но это очень опасно. Если вас кто-нибудь постарается зачаровать, то вас ждет немедленная смерть. Может, кто и умеет лучше, но точно не я.

— Пусть так. Только не надо делать из меня преданного пса Несвижа. — Георг вперил в мастера внимательный взгляд.

— Как скажете, — равнодушно пожал плечами Волан.

— И последнее. Я не принц крови. Я командир сотни наемников, так что обращайтесь ко мне соответственно. А вернее, как вам удобнее и без того почтения. Признаться, меня от него коробит.

— Как скажешь, мой мальчик, — глядя в глаза, произнес барон.

— Да. Так лучше.

— Ну что ж, раз мы покончили с этим, то, может, объяснишь, что тут происходит? Я об этой тренировке.

— С удовольствием. В Кармеле моим людям пришлось атаковать конный отряд загросцев. Их было вдвое больше против моих людей, и мой старший десятник от отчаяния принял решение обстрелять их из арбалетов на скаку. Никто не попал, но я увидел в этом потенциал. Потом подумал, как это лучше использовать в бою, и постепенно пришел к вот такому варианту, когда всадники несутся по кругу. Получается непрерывный обстрел, и отряд все время в движении. С одной стороны, в скачущего всадника труднее попасть, с другой — скорость уже набрана и проще совершить маневр. Но к маневрам мы приступим позже, пока научиться бы стрелять.

— Потенциал и впрямь велик. Но, по-моему, начинать лучше из седла идущей шагом лошади.

— Согласен. Именно с этого мы и начали, еще в Кармеле. Нам удалось добиться кое-каких результатов, которые мы потом закрепили тренировками, теперь приступили к следующему этапу.

— А как вы умудряетесь перезаряжать арбалеты на скаку?

— Было бы желание, а способ придумать всегда можно. Правда, раньше было сложнее, но теперь… Вот смотрите. На правом стремени имеется крюк, за который цепляется стремя арбалета. «Козья нога» висит на седле справа. Цепляется арбалет, взводится рычагом, весь вес тела при этом приходится на это стремя. При должной сноровке получается чуть дольше, чем на твердой земле, но это уже издержки. Думаю, при большой практике скорость перезарядки уравняется, этому очень способствует удачная конструкция арбалета. Когда проведете ритуал, мастер Волан? — закончил свои объяснения неожиданным вопросом Георг.

— Я его уже провел. А чего ты ожидал, Георг? Что я разложу тебя на столе, обложу чадящими свечами на сале чудных животных и буду читать над тобой заклинания? Не тот случай, молодой человек. Так что первый же мастер, который возжелает тебя зачаровать, будет неприятно удивлен.

— Мне казалось, это достаточно серьезные чары, которые требуют определенного ритуала, — заговорил барон, когда они уже направлялись к замку, предоставив Георгу возможность продолжить тренировку с его людьми.

— И ты прав, дружище.

— Значит…

— Не надо приписывать мне то, что я не в состоянии сделать.

— Тогда…

— Это только второй случай за всю мою жизнь, и даже единственный, потому как ты для меня уже исключение. И кто мне объяснит, почему именно он? Ты ведь не позволишь его потрошить.

— Ты хочешь сказать…

— Я не хочу, а говорю. Георг не поддается чарам. Мало того, он чувствует, когда на него пытаются воздействовать. Ты, к примеру, ничего не чувствуешь. Как я это узнал? Я попытался сделать простейшее — заставить дернуться его мизинец, эдак легонько. Ну раз уж получил разрешение. Так вот, у меня ничего не вышло, а он стрельнул в меня взглядом. Он и сам не понял, что произошло, как не понял и того, почему взглянул на меня и почувствовал смутное недовольство. Но это только из-за незначительности моих усилий.

— Так вот какой сюрприз ждет того мастера, который захочет его зачаровать.

— Ну да. Георг его просто разорвет. Несмотря на продолжительную жизнь, мы не уделяем внимания воинскому искусству, нам это просто неинтересно. Есть, конечно, исключения, но они очень редки. Это вовсе не значит, что мы беззащитны, имеется множество других способов защититься. У всех мастеров свои уловки, их множество. Но на все это нужно некоторое время, которого парень просто не даст.

— И какие это уловки?

— Ну, например, эта.

От неожиданности барон даже отшатнулся, резко натянув повод лошади. Было от чего! Ни с того ни с сего большой булыжник взмыл вверх и замер перед его лицом. Никаких сомнений, возжелай Волан — и камень размозжил бы Жерару голову.

— Только не надо об этом распространяться. Я показываю тебе это для того, чтобы ты понял: невозможность воздействовать на тебя чарами связана с особенностями твоего сознания. Но нет необходимости воздействовать на мозг, чтобы свалить тебя на землю или приложить о стену. Можно также заставить коня встать на дыбы или заставить напасть на тебя того, кто окажется поблизости.

— Вы и животных можете принуждать нападать на людей?

— Не стоит обобщать. Возможно, кто-то и может, я об этом пока не слышал. Что касается меня, то я активно работаю в этом направлении. Зря, что ли, просил тебя поймать волколака. Но пока я не могу понять, как этого добиться. Хорошо хоть он прижился в неволе, не то что оборотень.

— Не начинай.

— И не буду. Мне сейчас хватает забот с Торком. Но в будущем, когда с этим делом покончу, пожалуй, я не откажусь от повторной попытки. Заниматься сразу двумя делами не получается, а с таким беспокойным другом, как ты, который то и дело отвлекает, и подавно.

С оборотнем, к сожалению, в самом деле не заладилось. Находясь в клетке, зверюга никак не хотела нападать на людей и изменять свой облик. Понаблюдать за метаморфозами, происходящими при преображении, не удалось. Мало того, эта зараза отказалась принимать пищу и воду и в конце концов издохла. Волколак в плане изучения оказался гораздо перспективнее.

— Вот и ладно. Будет время — будет пища, — вычленив только то, что интересовало его, решил сойти со скользкой темы Жерар. Поимка материала для исследований темного — мероприятие весьма хлопотное и опасное.

— Кстати, попомни мои слова — вскоре в Несвиже появится еще один пес.

— Думаешь, Георг согласится пойти по моим стопам?

— Даже не надейся. Он пойдет своим путем, но в том же направлении. Просто у Несвижа всегда был сторожевой пес, а теперь появится бойцовский.

— Ты вроде говорил, что не умеешь читать мысли.

— Не умею. Но тут этого и не нужно. Я слишком долго живу и слишком много видел. Избравшему темную дорогу приходится колесить по свету, а не отсиживаться в родовом замке, наблюдая за сменой поколений. Так что я уяснил одну истину, которая никоим образом не касается нас, мастеров. Дар никогда не передается по наследству, поэтому мы уже давно пережили всех тех, кто был нам дорог. Новые поколения растут, уже не зная нас, а мы не стремимся узнать их, потому что и они уйдут, мы же останемся. Наша способность — это и наше проклятие, ведь мы обречены на одиночество. Вот я допустил тебя к себе и чувствую, что очень даже зря. Потому как ты уйдешь, а я останусь. Терять всегда тяжело. Век же человека краток, и сколько бы он ни говорил, что не желает иметь ничего общего со своей родней, это не так. Георг может говорить все, что угодно, мало того, он сам верит в свои слова, но он ничего не сможет поделать с зовом крови, с родственными узами, которые подспудно в нем всегда были, — любой сирота мечтает о родне. Он же получил сразу и много: отец, брат, дядя, племянники, одним словом — семью. Да, они не знают о нем, да, он всячески выказывает, что они ему безразличны, но внутренне он будет тянуться к ним. Славная жизнь и деяния деда не дадут ему покоя, и он сделает все, чтобы сберечь то, чего тот добился, и даже приумножить.

— Еще бы Берарду такое усердие — и Несвиж был бы куда сильнее.

— Нельзя требовать от человека, чтобы он прыгнул выше головы. Берард старается быть хорошим королем, но он всегда знал, что не будет им, а это наложило отпечаток на склад характера. К тому же он не обладает теми качествами, какие есть у его сыновей.

— Значит, говоришь, бойцовский пес?

— Самый настоящий.