© В. В. Егоров, перевод, 2013

© ООО «Издательство „Этерна“», оформление, 2013

В десять часов утра 2 мая 1766 года к домику привратника Пале-Рояля подошла, покачивая задом, как это было принято делать в свете, молодая танцовщица театра «Гранд-опера» Розали Дютэ. Ей было пятнадцать лет от роду, у нее были лукавые глаза, белокурые волосы, очаровательная улыбка и энергично устремленная в будущее грудь.

— Господин герцог Орлеанский ждет меня, — сказала она.

Ее провели во дворец, и она была немедленно принята герцогом. Усадив посетительницу, он в течение нескольких минут с нескрываемым удовольствием разглядывал ее.

— Так вот, мадемуазель, — промолвил он наконец, — разрешите объяснить вам, почему я взял на себя смелость пригласить вас сюда. Друзья очень расхваливали мне ваши чары и определенные способности, которые, как мне кажется, позволяют вам быть идеальной партнершей в некоторого рода играх.

Розали была явно польщена.

— Монсеньор, я была бы очень счастлива, если бы вы смогли получить какое-нибудь удовольствие от моей ничтожной персоны…

Герцог улыбнулся:

— Речь в данном случае не обо мне, — сказал он, — а о моем сыне, герцоге Шартрском, который сильно меня беспокоит. В свои восемнадцать лет он все еще невинен и, кажется, ничуть от этого не страдает. Он апатичен, ко всему безразличен и так мало интересуется женщинами, что мы все со страхом думаем, уж не получает ли он удовольствия от запрещенных развлечений…

Такая возможность действительно очень беспокоила герцога. Он боялся, что сын его пойдет по той кривой дорожке, по которой в свое время пошел его прапрадед, брат Людовика XIV. Поскольку этот предок до сих пор был позором всего семейства.

Розали Дютэ начала понимать, что от нее требовалось. Она стала слушать более внимательно.

Герцог между тем продолжал:

— Зная о вашем исключительном таланте, я подумал, что вы сможете оказать нам большую услугу и навсегда приобщить моего сына к прелестям вашего пола…

Молодая танцовщица, как, впрочем, и все артистки нашего великого лирического театра, была весьма искушенной по части любовных игр[2]. Она согласилась взяться за это дело и пообещала сделать все, что от нее зависит.

— И когда же мне надо будет начать?

— Сейчас же.

И герцог Орлеанский велел позвать сына.

— Я оставлю его с вами наедине. Он ничего не знает о моих намерениях, поэтому его поведение будет вполне естественным. Заставьте же дрожать каждую клеточку его тела, и я докажу вам, что никогда не был неблагодарным человеком.

В тот же момент в комнату вошел герцог Шартрский.

Это был высокий застенчивый молодой человек с очень свежим цветом лица. Он вежливо поприветствовал Розали и сел, стыдливо сжав колени. Отец его не стал понапрасну терять время.

— Мадемуазель Розали Дютэ, одна из самых очаровательных танцовщиц «Гранд-опера», — сказал он. — Она хочет что-то сказать вам с глазу на глаз… Надеюсь, вы сможете поддержать разговор и найти достойные ответы… А пока я вас покидаю…

Он поднялся и вышел, оставив молодых людей наедине.

Розали, у которой до этого уже было несколько подобных учеников, знала, что в преподавании науки любви малейшее стеснение, возникающее в отношениях между преподавателем и учеником, грозит стать помехой и нарушить весь нормальный ход обучения. Поэтому, не говоря ни слова, она подошла к герцогу Шартрскому, уселась к нему на колени и поцеловала в губы, «активно работая при этом опытным языком» для того, чтобы наилучшим и самым доходчивым способом доказать ему, что лучший в мире язык можно найти только в Париже…

Это будущему Филиппу Эгалите показалось несколько бесцеремонным, и он в испуге отстранился. Чтобы его успокоить, Розали прошептала ему на ухо:

— Простите меня, монсеньор, но вы мне очень нравитесь. Вы так прекрасны!

Эта грубая лесть немного успокоила герцога Шартрского, и он перестал отстраняться.

Розали, сразу же пустив в ход хорошо зарекомендовавшие себя приемы, решила подготовить его к усвоению ее первого урока.

К несчастью, бедный юноша, охваченный глубокой апатией, казалось, не проявлял к занятиям никакого интереса. «Его естество, которое ни одному таланту не удалось еще приучить к подобным проказам, — писал некий автор, — упорно оставалось глухим к ее призывам». Тонко чувствуя ситуацию, юная танцовщица поняла: для того чтобы герцог пошел за ней, надо сделать так, чтобы он, как говорят, «насторожился»…

Немного настойчивости и глубокие педагогические навыки позволили грациозной учительнице хорошо подготовить ученика к усвоению материала и привести его в состояние, позволявшее начать с азов…

Когда же он пришел в такое состояние, что стал проявлять интерес к дальнейшему обучению, Розали увлекла его на софу.

И там Филипп, которого способная Розали вывела наконец из скованного состояния, продемонстрировал такие способности, что герцог Орлеанский, наблюдавший за уроком через замочную скважину, пришел к выводу, что сын его «был достоин своего положения и мог с честью приумножить славу их рода…»

Он собрался уже было войти в комнату и поздравить сына с этим успехом, но вовремя увидел, что герцог Шартрский, которому первое практическое занятие показалось наглядным, но слишком простым, попросил Розали повторить его с чуть большей фантазией…

Счастливый и гордый, отец снова приник к замочной скважине и стал очевидцем второго, полного неистовой страсти урока. Филипп был, несомненно, способным учеником. Отдав дань всем прелестям Розали, он трижды доказал, что в основном освоил эту приятную науку…

Когда занятия закончились, герцог Орлеанский вошел в салон. Филипп лежал на софе и тяжело дышал. Увидев отца, он почтительно поднялся. «Однако, — отмечает господин де Буйе, — в его поведении было теперь что-то мужское, что отец отметил с большим удовлетворением. Легким движением руки Розали превратила своего скромного ученика в мужчину, познания которого по части женщин уже сделали его высокомерным и уверенным в себе»[3].

— Итак, какого вы мнения о вашем ученике? — спросил герцог Орлеанский у танцовщицы.

«Вместо ответа, — добавляет господин де Буйе, — Розали Дютэ бросилась на шею своего юного любовника и покрыла его лицо поцелуями. Тогда герцог со слезами на глазах привлек к себе обоих молодых людей и расцеловал их».

Согласитесь, это была трогательная семейная сцена…

Чрезвычайно довольный своей находчивостью, герцог пригласил затем грациозную Розали в свой кабинет и вручил ей пакет с крупной суммой денег.

— Ваш метод обучения просто восхитителен, мадемуазель, — сказал он ей. — Я с удовольствием порекомендую вас тем из моих друзей, у кого есть сыновья, не лишенные еще невинности.

Растроганная этими словами, мадемуазель Дютэ поблагодарила его и сказала, что будет счастлива иметь учеников из добропорядочных семей.

По свидетельству некоторых историков, взволнованный герцог вроде бы спросил у нее, не дает ли она также уроков повышения квалификации. Получив утвердительный ответ, он якобы попросил ее немедленно начать занятия…

В знак благодарности за это он, судя по всему, выполнил свое обещание и подыскал для нее множество клиентов.

То, что Розали Дютэ лишила невинности герцога Шартрского, очень прославило ее. Все любители женского пола возжелали вкусить ее прелестей и усовершенствовать свои навыки и познания в любви под руководством столь известной учительницы. Ее засыпали приглашениями и просьбами, и в самом скором времени она, если можно так выразиться, стала нарасхват.

А пока она таким образом делала себе имя и создавала положение в полусвете, Филипп, войдя во вкус, ударился в самый настоящий разгул. Он стал посещать салон сводниц и быстро приобрел в тех кругах удивительно высокую репутацию.

Вот что писал в своем рапорте полицейский Марэ, которому было поручено следить за герцогом Шартрским:

«Герцог Шартрский наконец впервые появился у госпожи Бриссод. Когда он пришел к ней, она угостила его самым изысканным кусочком, который у нее был. Чести увести к себе Его Светлость удостоилась мадемуазель Лавинь по прозвищу Дюранси. Расстались они только после третьего сеанса. Принц был явно восхищен партнершей и дал оной пятнадцать луидоров. Потом велел передать госпоже Бриссод, что с удовольствием повторил бы этот визит, но девица Дюранси этого не захотела, поскольку нашла, что принц очень груб в своих ласках, лишен всякой нежности, да к тому же ругается словно извозчик. Некоторые девицы тоже придерживаются такого же мнения, и все говорит о том, что он проявляет склонность к самому низкому распутству.

Для того чтобы исправить подобный недостаток, было бы желательно, чтобы он по-настоящему влюбился в честную порядочную женщину, которая смогла бы оказать на него достаточное влияние, с тем чтобы он стал более обходительным и не произносил слов, от которых краснеют самые презренные создания. Никогда принц не сравнится с Его Светлостью отцом своим. Тот тоже очень рано пристрастился к подобным развлечениям, но относился к ним совсем иначе… и все красивые женщины мечтали, чтобы он их завоевал…»[4]

Этому пристрастию к распутству суждено было предопределить судьбу будущего Филиппа Эгалите, а вместе с ней и судьбу французского королевства…

Грубость юного герцога стала вскоре столь невыносимой, что большинство проституток, шокированных его манерами, наотрез отказывались иметь с ним дело как с клиентом.

Отвергнутому проститутками несчастному повесе оставался лишь один выход: обратить свой пыл на артисток и светских дам.

Он стал устраивать на улице Сен-Лазар ужины совместно со своими друзьями — шевалье де Куаньи, герцогом де Фронсек, графом де Безенваль и графом д’Осмон, — где можно было позволить себе любые экстравагантные поступки.

Как-то вечером во время одного из таких «ужинов с сюрпризами» Филипп распорядился подать к столу огромнейших размеров слоеный пирог с начинкой.

— Повар запек в этом пироге некий деликатес, который приведет в восторг самых требовательных гурманов, — объявил он. — Вы любите перепелок? Так вот, повар заверил меня в том, что мы обнаружим в этом чуде кулинарного искусства самую аппетитную перепелочку, которую когда-либо запекали в пироге[5].

Он хлопнул в ладоши. Верхняя часть слоеного пирога внезапно отлетела в сторону, и из него, словно чертик из табакерки, выскочила восхитительная блондинка лет пятнадцати от роду, совершенно голая. «Она, — как написал Пьер Ноден, — сидела в маленьком домике из запеченного теста»[6].

Спрыгнув на ковер, она пробежала по комнате, «вихляя задом и тряся грудью». Увидев, что все гости смотрели на нее с вожделением, герцог объявил, что каждый из присутствующих имеет право вкусить ее прелестей, но «для того, чтобы быть уверенным в том, что гостям подается хорошее блюдо, он намерен снять пробу».

По залу прокатился недовольный ропот.

— Не стоит возмущаться, — сказал герцог с улыбкой. — Я отношусь к вам так же, как в Версале относятся к королю.

Филипп намекал на «испытание» — меру предосторожности, существовавшую на протяжении многих столетий при дворе французских королей. Монархи так опасались того, что их могут отравить, что требовали, чтобы кушанья подавались к королевскому столу таким образом, «чтобы исключить всякую возможность подмешивания в них яда». Кроме того, перед тем, как кушанья подавались к столу монарха, их пробовал дежуривший на кухне офицер. Если по прошествии некоторого времени он оставался в живых, «продукт» подавался королю. Если же, напротив, офицер умирал, и, как правило, в страшных мучениях, блюдо выбрасывали. Эта простая мера предосторожности позволяла подавать на стол монарху только проверенную пищу…

«Испытание», которое предлагал провести на себе Филипп, было несколько иного рода. И поэтому граф де Безенваль позволил себе заявить со свойственной ему прямотой:

— Нижайше осмелюсь заметить, что офицер, снимающий пробу на королевской кухне, никогда не «добавляет специи» в те блюда, которые должен отведать.

Это всех очень рассмешило, поскольку до всех дошел слух о том, что не так давно герцог Шартрский, шляясь по самым сомнительным притонам, подхватил «дурную болезнь». Он был поэтому, как тогда было принято говорить, «начинен специями»…

Филипп нисколько не обиделся. Скорее наоборот. Он ответил на это набором самых крайних непристойностей, что говорило о его хорошем настроении.

Потом, усадив девицу к себе на колени, он попросил ее оказать ему небольшие услуги…

Гости, в предвкушении зрелища, беспокойно заерзали на стульях.

— Не надо быть столь нетерпеливыми, стадо свиней, — шутя сказал им герцог. — Начинки этого слоеного пирога хватит на всех.

Он хлопнул в ладоши. Двери распахнулись, и в комнату впорхнуло полдюжины совершенно голых девиц из труппы театра «Опера» в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. Они хотя и не были столь же свежи на вид, как девица из пирога, но были порочны ничуть не менее своей юной подруги…

И пошла потеха…

Некоторое время спустя склонный к причудам Филипп организовал для своего друга Фитц-Джейм-са, собравшегося жениться, любопытный «вдовий ужин», на который были приглашены все любовницы будущего семейного человека. Ужин проходил в обтянутой черным крепом комнате, где все девицы прикрывали свою наготу лишь черными кружевами…

На подобных ужинах любви каждый гость должен был исполнить песню. Приведем несколько куплетов, распевавшихся на этих «скромных ужинах» и наглядно иллюстрирующих атмосферу той приятной эпохи французской истории:

Пусть у любого другого Мебели дома много. Что толку мне от обстановки той? Не вижу проку я в кровати золотой. Мое убежище украшено одной Непритязательной Софой. Она в сатине белом хороша И как-то по-весеннему свежа. Ее я просто ужас как люблю. И люстры свет неплох, Он ярок, как в тот день, когда я лег Впервые на Софу мою. Ее прелестны очертанья, Округлы и полны очарованья, Она приносит радость мне. Как я люблю в нее вжиматься И в день ненастный согреваться На милой мне Софе. Ни днем, ни ночью я проблем не знаю, На ней я с наслажденьем отдыхаю. Она принадлежит лишь мне. Она — сама восторг и совершенство! Огромное я нахожу блаженство В моей излюбленной Софе. Она любого очарует знатока. Но, к счастью, я один пока Моею пользуюсь Софой. С нее схожу я с крайним сожаленьем, Но часто снова на нее влезаю с рвеньем. На ней хочу весь век прожить я свой.

Сам же Филипп имел в своем репертуаре песни без этих двусмысленностей, поскольку терпеть не мог всех этих тонкостей и намеков. Он любил похабные куплеты и с нескрываемым удовольствием распевал их при всяком, как ему казалось, удобном случае, чем приводил даже своих видавших виды приятелей в крайнее смущение…

Эта разгульная жизнь сына стала в конце концов сильно беспокоить герцога Орлеанского. И тот в конце 1767 года решил женить сына для того, чтобы герцог Шартрский хотя бы немного остепенился.

После долгих раздумий герцог Орлеанский остановил свой выбор на очаровательной белокурой принцессе Луизе-Марии-Аделаиде, дочери графа де Бурбон-Пантьевр, ведущего свой род от графа Тулузского, сына Людовика XIV и госпожи де Монтеспан. Эта пятнадцатилетняя принцесса была, как и ее брат, принц де Ламбаль[7], наследницей огромного состояния[8]. Женившись на ней, Филипп мог сделать Орлеанский дом самым богатым семейством Франции. Даже более богатым, чем правящая ветвь Бурбонов…

Свадьба состоялась 5 апреля 1769 года.

После шикарного ужина молодожены стали готовиться к церемонии «первой брачной ночи», которую Орлеанское семейство превратило в необычное публичное представление. В тщательно закрытом будуаре очень взволнованная предстоящим Мария-Аделаида одевала на себя ночную сорочку, в другой комнате, двери которой закрыты были не столь тщательно, Филипп в присутствии короля снимал с себя шляпу и шпагу. Первую часть ритуала можно было начинать…

Когда молодожены были готовы, они одновременно вошли в спальню, где стояло их супружеское ложе. Тут же распахнулись двери спальни и в комнату ввалилась толпа гостей, которые выстроились в ногах кровати, стараясь не пропустить ни малейшей детали волнующего зрелища. Пришел Великий Приор и осенил крестом ложе, на котором дрожавшая от волнения новобрачная должна была стать женщиной. Совершив таинство, он удалился, делая вид, что вовсе не замечает игривых взглядов присутствующих.

Под жадными взглядами тридцати человек Мария-Аделаида с помощью двух своих компаньонок юркнула под простыню.

А тем временем Филипп отправился разоблачаться в соседнюю комнату. Вскоре он вернулся в носках и ночной рубашке, надетой на голое тело.

Публика, знавшая, что должно было произойти, все свое внимание перенесла на него. Герцог сбросил одежду, и каждый из присутствовавших мог убедиться в том, что, согласно обычаю, зародившемуся во времена Генриха III, он был полностью лишен волосяного покрова…

Андре Кастело, поведавший обо всем этом, отмечает к тому же, что «принцы полагали, что, сбривая в день свадьбы все волосы с тела, они тем самым отдавали дань уважения своим супругам…»

Получив ночную сорочку из рук Людовика XVI, Филипп надел ее и лег в кровать, держа в руке ночной колпак. Тут же граф Парижский и маркиза де Полиньяк задернули занавески с обеих сторон кровати. Со стороны ног кровать оставалась некоторое время открытой, и это позволило всем желающим зайти в спальню и поглазеть на молодых, натянувших на себя простыню до самого носа. Когда поток любопытных иссяк, штору задернули и с третьей стороны кровати.

И молодожены, оставшись наконец вдвоем, смогли отдаться чистой и светлой радости обладания друг другом…

Спустя четыре дня после свадьбы Филипп поехал с Марией-Аделаидой в театр «Опера». Когда они разместились в зарезервированной им ложе, молодая герцогиня в восторге захлопала в ладоши, словно малое дитя. Потом вдруг прошептала:

— Почему здесь столько дам в черных одеяниях? Разве прилично ходить на спектакль во время траура?

Бедняжка не могла знать, что все эти красотки, надевшие вдовьи одежды и бросавшие жалостливые взгляды на ложу герцогской четы, были прежними любовницами ее муженька…

Эта сомнительного свойства манифестация была совершенно излишней, и парижские дамы легкого поведения вскоре смогли в этом убедиться. Поскольку Филипп в скором времени вернулся к своим распутным занятиям и снова стал организовывать — на сей раз на улице Бланш — те ужины без одежд, на которых основное блюдо далеко не всегда готовилось на кухне…[9]

Теряя голову при виде любой юбки, герцог Шартрский набрасывался на всех молодых женщин, которые встречались ему на пути, и сразу же старался запустить руку за корсаж… Большинство из них расценивали это как простой знак внимания к их особам и бывали этим явно польщены. Встречались, правда, некоторые, кому это не очень нравилось. Так, например, Филиппу пришлось однажды потерпеть сокрушительное поражение от Розы Бертен, юной швеи, которой суждено было стать впоследствии знаменитой модисткой Марии Антуанетты.

Двадцатидвухлетней Розе было поручено заняться гардеробом Марии-Аделаиды, которая наивно приняла портниху под свое покровительство. Филиппа, разумеется, мадемуазель сразу же заинтересовала…

Про этот мало кому известный случай, который едва не закончился похищением, рассказал нам Эмиль Ланглад.

«Случилось так, — пишет он, — что герцог Шартрский обратил на нее свое внимание в тот же день, когда она впервые явилась в Пале-Рояль, чтобы показать герцогине свои модели. И вот, приметив портниху, он с ней заговорил и стал ее домогаться, обещая подарить драгоценности, лошадей, кареты и даже дом, обставленный по последнему крику моды, если она согласится стать его любовницей. Но герцог Шартрский совершенно напрасно тратил свое красноречие и сыпал перед ней мадригалы: он ничего не добился. Но чем решительнее ему отказывали, тем упорнее он хотел получить желаемое. Он уже не только желал красивую модистку, но и был уязвлен ее сопротивлением. Честь его была задета до такой степени, что он даже разработал план ее похищения. А для успешного его выполнения держал наготове домик в Нейли, куда обычно увозил свои новые приобретения. Роза, поставленная в известность об этом плане слугой герцога, таиться от которого Филипп посчитал совершенно излишним, тряслась от страха всякий раз, когда ей приходилось относить свои поделки в Пале-Рояль. Она больше не осмеливалась выходить из дома с наступлением темноты и жила в постоянном страхе, опасаясь попасть в какую-нибудь западню.

Она слишком хорошо познала нравы крупных вельмож своего времени, бравших пример с короля Людовика XV, чтобы не понимать того, что ей следовало быть ежесекундно начеку, не терять бдительности ни днем, ни ночью, что в Париже случались уже похищения куда более знатных женщин, нежели простой модистки, вынужденной к тому же постоянно бегать по городу[10].

И вот однажды Роза Бертен понесла важный заказ на дом к графине д’Юссон. В тот самый момент, когда она демонстрировала своей клиентке образцы тканей, слуга объявил о прибытии герцога Шартрского. Оставив Розу, графиня устремилась навстречу высокому гостю и усадила его в кресло.

Модистка, о существовании которой хозяйка, конечно, забыла, приблизилась и с совершенно естественным видом уселась в кресло, стоявшее рядом с креслом герцога. Госпожа д’Юссон, пораженная подобным нахальством, промолвила надменно:

— Мадемуазель Роза, не забывайте, что вы находитесь в присутствии Его Светлости!

— Что вы, мадам, я, разумеется, помню об этом.

— И как же это вы смеете вести себя подобным образом?!

— Госпожа графиня, вероятно, не знает о том, что я могла бы стать сегодня же, если бы захотела, герцогиней Шартрской.

Смущенный этими словами, герцог опустил голову, а графиня д’Юссон была опечалена тем, что оказалась таким образом замешанной в альковные дела в присутствии главного заинтересованного лица.

— Да, мадам, — снова заговорила Роза. — Мне было предложено все, что может соблазнить бедную девушку. А в ответ на мой отказ мне стали даже угрожать похищением. Ни больше ни меньше. А посему, милые дамы, если вы не получите к нужному сроку ваших красивых чепцов, если не досчитаетесь поясков или если вам скажут, что бедная Роза куда-то исчезла, спросите об этом у монсеньора. Он будет знать, где я нахожусь.

Графиня решила, что лучше всего свести все это к шутке, и рассмеялась.

— Ну и что вы на это скажете, монсеньор? — спросила она.

— А то, — ответил принц, — что я считаю, что для того, чтобы укротить непокорную, это — единственно подходящее средство. И что нельзя ставить мне в вину то, что я хочу добиться любыми путями расположения столь очаровательной особы.

Роза усмехнулась:

— О, как вы правы, монсеньор, предпочитая модистку вашей августейшей супруге. Принцессе, в которой воплощены и красота, и бесчисленные достоинства. Но согласитесь, госпожа графиня, что та, которую хотят сделать — вопреки нормам приличия — своей подружкой, вполне может вести себя с вами фамильярно. Так пусть же монсеньор не забывает о своем высоком положении, а я всегда буду помнить о той огромной дистанции, которая разделяет его и меня…

После этого Роза поднялась с кресла и низко поклонилась герцогу, который вполголоса произнес:

— Вы — маленькая змея!

Однако же Филипп урок этот усвоил и с этого дня прекратил досаждать молодой модистке. Она стала приходить в Пале-Рояль, не опасаясь, что за любым поворотом коридора она может попасть в объятия принца, который с видом знатока станет взвешивать на ладони своей ее молодую грудь».

Продолжая свои похождения, герцог Шартрский, которого избрали великим магистром французских «вольных каменщиков» (франкмасонов), стал оказывать поддержку парламенту в его борьбе против королевской власти.

Мы знаем, что в те времена судейские чиновники, сила которых росла из года в год, стали влиятельной и опасной силой. Настоящим государством в государстве. «Парламенты[11],— писал Жак Бенвиль, — права которых с годами непомерно возросли, стали помехой королевскому правлению. Оппозиция верховных судов, судов провинций, поддерживавших парижских парламентариев, грозила привести страну к политической катастрофе. Суды дошли до того, что объявили свою целостность и неделимость. Они стали действовать заодно, отвергать королевские эдикты под руководством парижского парламента. Судейские даже стали затевать рукопашные схватки с королевскими офицерами…» «Эта поразительная анархия, — отмечал Вольтер, — не могла долго продолжаться. Надо было, чтобы или корона снова взяла в свои руки власть, или же чтобы победили парламенты». Сложилось такое положение, когда одна власть столкнулась с другой, и одна из них должна была пасть[12].

И было очень странно видеть, как герцог Шартрский, кузен короля, поддерживал эту нараставшую оппозицию королевской власти.

В 1771 году выведенный из себя Людовик XV отправил в ссылку семьсот членов парламента и велел канцлеру Мопу набрать новый состав парламентариев. Эта реформа, «акт смелой политики», естественно, подверглась яростной критике со стороны оппозиции. Возмущенные продажностью судов простолюдины, которые уже обрадовались было отмене непомерных судебных сборов, а также тому, что правосудие стало бесплатным, послушно стали повторять во весь голос то, что им говорили.

Герцог Орлеанский, встав на сторону сына, отказался принять участие в работе парламента нового состава, что для принцев крови было делом неслыханным.

Из-за этого отказа оба герцога, которым король запретил появляться при дворе и которые были лишены части своих доходов, быстро превратились в глазах народных масс в жертв борьбы за народное дело. Их популярность сильно возросла. На улицах прохожие аплодировали им, а кое-кто стал уже вполголоса поговаривать о том, что эти Орлеанские принцы неплохо бы гляделись на королевском троне…

На самом же деле поведение этих двух мужчин было продиктовано — как, впрочем, и всегда — женщиной. Толстый герцог Орлеанский безумно влюбился в очаровательную маркизу де Монтессон, сестру госпожи де Бурж, связанную родственными узами через мужа своего с Ламуаньоном де Мальзербом, известным членом парламента, руководителем бунта «крючкотворов-судейских».

«Таким образом, — писал Андре Кастело, — через посредство госпожи де Бурж и госпожи де Монтессон лидеры парламентской Фронды могли направлять в своих интересах поступки и мысли послушного толстяка»[13].

Для того чтобы окончательно утвердить свою власть над герцогом Орлеанским, маркиза решила вскоре женить его на себе. Герцог Орлеанский, которого она фамильярно называла «толстым папашкой», естественно, не возражал. Он был, как пишет в своих мемуарах некий историк, «счастлив тем, что мог до конца своих дней обладать столь прекрасным телом, несмотря на свой огромный живот»[14].

Но Филипп, придя в ярость от того, что отец даже в мыслях мог допустить возможность подобного мезальянса, прямо заявил о своем несогласии с этим браком. Тогда госпожа де Монтессон, осведомленная о похотливости герцога Шартрского, решила убрать препятствие своему браку, введя в Пале-Рояль свою юную племянницу…

Эту бойкую двадцатилетнюю особу звали Стефани-Фелиситэ де Сент-Обен. Не так давно она стала женой одного королевского офицера, графа де Жанлиса…

В Пале-Рояль она была принята на службу в качестве фрейлины герцогини Шартрской.

Филипп был покорен ее грациозностью, очарованием и красотой. А также культурой и образованностью будущей писательницы. Он любил слушать, как она играла на арфе, посещал с ней библиотеку, согласился (несмотря на леность ума) изучать вместе с ней химию, физику, заниматься живописью, ботаникой и, в конце концов, покорив ее, без труда затащил в постель[15].

И тогда он увидел, что имеет дело с опытной женщиной, которая смогла найти прекрасный ответ на его чувства.

Будучи на два года старше Филиппа, Фелиситэ успела научиться тому, что некий автор красиво называет «искусством мелочей, которые доставляют большое удовольствие…».

Обладая богатой фантазией и изобретательным умом (именно ей однажды придет в голову идея преподавать физику с помощью «волшебного фонаря»), она, по словам современников, «превратила кровать в гимнастический помост». По правде говоря, позы, которые она принимала со своим любовником, были больше знакомы авторам «Камасутры», нежели инструкторам из Жуанвиля…

Проведя блестящую серию «приемов» и продемонстрировав несколько новых для Филиппа способов любви, в результате которых партнеры оказывались то под кроватью, то в ванной, то между креслами, госпожа де Жанлис перевела, наконец, любовника на паркет в позицию, которая известна лишь немногим знатокам и специалистам под названием «вьющаяся повилика». Филипп и не подозревал о существовании таких тонкостей в искусстве любви. Он запросил пощады, очень довольный тем, что нашел наконец женщину, которая ему вполне подходила.

С этого дня лидеры оппозиции могли вертеть обоими герцогами Орлеанского дома, как им только заблагорассудится…

В начале лета 1772 года Мария-Аделаида впала в черную меланхолию. Несмотря на усилия Филиппа, каждую ночь навещавшего ее и, как тогда говорили, «топтавшего любовное гнездышко голубки», ей никак не удавалось забеременеть.

Понимая, что и самые проверенные и надежные средства не лишены недостатков, она решила не рассчитывать только на мужа и стала готовиться к поездке на воды в Форж, славившиеся тем, что излечивали женщин от бесплодия.

Ежегодно тысячи жен европейской знати приезжали, чтобы окунуться в воды под насмешливыми взглядами скептиков. И некоторые из них действительно возвращались домой, имея в чреве наследников.

Но всем известно, что оплодотворение возможно только лишь при наличии мужа. Это обязательное условие, ставившееся врачами, было, понятно, предметом шуток, о содержании которых нетрудно догадаться. Тем более что источники, как правило, были окружены густыми зарослями, о которых говорили, что они, возможно, имели кое-какое отношение к таинству зачатия.

Когда лечение заканчивалось удачно, то есть когда женщина возвращалась домой в ожидании счастливого события, муж закатывал друзьям вечеринку и, как писал Фернан Ангеран, давал в газетах следующее объявление: «Жена господина президента из Гренобля получила в Форжлез-О удовлетворение стремлению стать матерью вопреки заключениям врачей».

Он, правда, не добавлял «без малейшего участия в том мужа». Но и так всем все было ясно…

Герцогиня Шартрская уехала в Форж 1 июля, захватив с собой на всякий случай одну интересную книгу, которая совсем недавно была издана, под многообещающим названием «Искусство производить мальчиков, или Новая картина семейной жизни». Автором ее был Д. Тиссо, доктор медицины, член Лондонского королевского общества, член Римского экономического общества и член Роттердамского общества экспериментальной физики.

Книга эта Марии-Аделаиде вряд ли могла быть полезной, поскольку в ней излагались несколько своеобразные мысли. Об их характере можно судить по отрывку из главы, посвященной «способу зачинать по желанию мальчиков или же девочек». Вот он:

«Нет, полагаю, на свете ни одного мужчины, который не знал бы того, что одно яичко у него больше другого.

У каждого мужского яичка есть свой канал, называемый семенным протоком, по которым семя проходит в одноименные семенные мешочки.

Семенные мешочки с одной стороны тела более вздуты, чем с другой.

Именно эти различия в одинаковых по виду органах навели меня на мысль о том, что предположения мои были правильными и что одно мужское яичко служит для производства детей мужского пола, а другое — детей женского пола. Подобным же образом дело обстоит и с женскими яичниками.

В свете этой гипотезы становится очевидным то, что можно легко производить на свет по выбору мальчиков или же девочек. Надо только удалить яичко или же яичник, „ответственный“ за тот пол ребенка, который родителям нежелателен.

Я допускаю, что найдутся люди, которым будет тяжело добровольно пойти на это. Но для тех, кто не пожелает этим воспользоваться, можно будет найти другие средства, которые, правда не являясь столь же эффективными, будут менее болезненными. Я имею в виду одно такое средство, зависящее исключительно от женщины.

Для того чтобы оно сработало, следует помнить, что мужчина не может по своему желанию извергать семя, например, сначала из правых семенных мешочков или сначала из левых. Женщина же, напротив, может направить мужское семя к нужному ей яичнику. Для этого ей надо всего лишь принять определенный наклон тела в тот момент, когда она будет трудиться над тем, чтобы стать матерью. Мужское семя под действием собственного веса потечет в ту трубу, которая ведет к нужному яичнику.

Естественно, после прочтения этого возникает вопрос: в какую же сторону должна делать наклон женщина, которая хочет зачать девочку? Какой именно яичник, какое яичко служит для ее зачатия? Но дело все в том, что я и сам этого не знаю».

И этот милый доктор все же добавляет:

«Я провел уже несколько опытов со своей второй женой, поскольку одна у меня уже была. Так вот, с первой женой мы думали лишь о том, как бы нам заиметь ребенка вообще. Но всякий раз, трудясь над выполнением пожеланий второй жены, мечтавшей иметь мальчиков, я наклонял ее на левый бок. Поэтому ли или же по чистой случайности, но у меня родились три ребенка именно того пола, который она заказывала…»

И вот с этой любопытной книгой, которую она, очевидно, выучила наизусть, Мария-Аделаида в сопровождении госпожи де Жанлис 2 июля прибыла в Форж. Филиппа с ними, естественно, не было, и бедная Стефани, терзаемая своим неуемным темпераментом, провела на курорте несколько очень неприятных ночей. По утрам она вставала с горящими глазами и осунувшимся от бессонницы лицом и несколько часов ходила кругами по комнате, «поскольку в промежности у нее горел такой огонь желания, что сидеть на одном месте она не могла»[16].

Но вот 6 июля в Форж прибыл герцог Шартрский. Не теряя времени, он направился к госпоже де Жанлис. Любовники тут же улеглись в постель, доставив друг другу очень большое удовлетворение.

Филипп оставался со Стефани тринадцать дней, и некоторые историки утверждают, что эти две недели сыграли решающую роль в жизни герцога Шартрского и в истории Франции.

Очевидно, именно в этот период будущая писательница вбила в лежавшую на ее подушке голову Филиппа, как ему следовало вести себя в политике, и растолковала ему, кто был его врагом. Вот что писал об этом Жюльен Дарбуа:

«Госпожа де Жанлис, которой до всего было дело, даже до политики, пожелала и в делах руководить своим любовником так же, как делала это в постели. Находясь под влиянием своей тетки, госпожи де Монтессон, и питая симпатии к тем философам, которые подготавливали свержение режима, она бросила в хорошо подготовленную почву семена, из которых позднее взошли чертополохи неповиновения и колючки бунтарства. Госпожа де Жанлис, сознательно или же нет, была рупором тех членов парламента, которых Людовик XV отправил в ссылку и которые жаждали мести. С ее помощью эти господа смогли настроить герцога Шартрского против короля и поставить его во главе антимонархического движения. Проявив большую ловкость, она смогла за время их совместного пребывания в Форже внушить этому плохо воспитанному толстяку ее собственные мысли, идеи взбалмошной женщины. Как и большинство аристократов того времени, госпожа де Жанлис мечтала о революции. Она говорила: „Я полагаю, что это — самая занятная на свете штука…“ Находясь под сильным влиянием этой сестры-масонки, последовательницы Руссо и энциклопедистов, герцог Шартрский пришел в конечном счете к мысли о том, что судьбой ему было предначертано изменить режим, разрушить трон, установить во Франции масонскую демократию и стать конституционным монархом, повязав живот маленьким фартучком… Именно на госпоже де Жанлис лежит вся ответственность за то, что Пале-Рояль и позднее замок Монсо стали центром оппозиции, за то, что Филипп, так презиравший народ, умножил свои демагогические поступки, за то, что он вел ожесточенную борьбу против Марии Антуанетты, за то, что он создал инцидент 19 ноября 1787 года, ускоривший созыв Генеральных штатов, и, наконец, за то, что он проголосовал за казнь Людовика XVI…»[17]

Таким образом, усвоив в перерывах между сеансами любви мысли, которым суждено было изменить его судьбу, Филипп 18 июля покинул Форж и отправился в Шантильи. Чуть не сойдя с ума от горя, Стефани уже на другой день написала ему:

«Вчера у меня было больше сил, нежели сегодня, поскольку вчера я видела Вас и мы были вместе. А теперь Вас нет со мной! И я больше не могу быть с Вами рядом, в Ваших объятиях… О, дитя мое, сердце мое, для того, чтобы любить друг друга с такой страстью, чтобы целиком отдаваться ей, надо быть уверенным в том, что мы никогда не расстанемся более чем на два дня… Прощайте же, любовь моя! Кстати, который сейчас час? Вы это знаете? Какие мгновения Вам это напоминает?..»[18]

И тогда Филипп, так же сильно опечаленный, как и его любовница, сделал то, чего никак нельзя было ожидать от принца крови: татуировку.

Узнав, что ее имя под маленьким сердечком было выколото на руке герцога Шартрского, молодая женщина разразилась рыданиями. Тронутая таким знаком любви, она сразу же пожелала сделать то же самое, что и ее любовник. Взяв остро отточенный нож, она выбежала в сад, засучила рукава и, поскольку хотя и была темпераментна, но достаточно разумна, вырезала ножом имя Филиппа… на стволе дерева…

После чего написала своему любовнику:

«Ах, любовь моя! Я не могу любить по-настоящему, как любите Вы! Вы — единственный предмет всех моих чувств и всех моих помыслов… Я испытываю к Вам больше доверия, чем когда-либо могла внушить дружба… Повторяю Вам: у меня есть только одна мысль, одно единственное желание — это Вы, всегда Вы…»

А в этот самый момент Филипп рыдал, читая книгу, которую прислала ему его подружка.

«Ничто не доставляет мне большего наслаждения, чем это, — писал он. — Перечитав ее еще раз, я снова плакал. О, любовь моя! Мое дорогое дитя! Нет никого нежнее и милее Вас…»

В то время как госпожа де Жанлис надежно удерживала герцога Шартрского в своих цепких объятиях, госпожа де Монтессон продолжала прилагать усилия к тому, чтобы выйти замуж за герцога Орлеанского, и в апреле 1773 года добилась своего… Хотя свадьба эта по указу короля держалась в тайне, члены старого парламента были очень рады этому: им удалось окончательно привлечь на свою сторону Орлеанскую семью…

Летом следующего года этим господам пришлось, правда, пережить несколько тревожных моментов. Дело в том, что герцог Шартрский отказался жить в Пале-Рояле, где Мария-Аделаида, оплодотворенная водами Форжа, в ожидании рождения ребенка капризничала самым невыносимым образом по любому поводу. Доведенный до отчаяния поведением жены, герцог переселился в деревушку Муссо — или Монсо, — располагавшуюся неподалеку от селения Терн. Там, вдохновленный видом недавно разбитых садов дворца Тиволи, Филипп заказал архитектору Кармонтелю сооружение огромного парка с горными утесами, озерцами, коринфскими колоннами и даже с искусственной рекой.

В этом месте, которое впоследствии стало называться парком Монсо, молодой герцог вновь вернулся к своей разгульной жизни и стал принимать прекрасных подружек, которые вначале купались обнаженными, а затем отправлялись «поиграть в домино» в китайский грот…

Но члены старого парламента вскоре узнали, что Филипп, несмотря на эти проказы, тем не менее каждую ночь возвращался к своей дорогой Стефани, темперамент которой всегда доставлял ему столько наслаждения…

И тогда они вздохнули с явным облегчением.

6 октября 1773 года Мария-Аделаида произвела на свет толстого мальчугана, которого нарекли Луи-Филиппом и которому спустя пятьдесят семь лет суждено было стать королем Франции, популяризатором зонтиков и любимым героем карикатуристов.

Для того чтобы выразить свою радость, герцогиня нашла очень любопытный способ: она пригласила к себе Розу Бертен и заказала у нее «чувственный пуфик»[19], украшенный персонажами, которым место было скорее в витрине какого-нибудь коллекционера, чем на головном уборе. Рассказывают, что там были изображены кормилица, бесстыдно кормящая грудью улыбавшегося младенца, негритенка, очень похожего на любимого слугу герцогини, и попугай, сидевший на вишневой ветке. Все эти изображения модистка поместила в середине пучка волос, принадлежавших членам Орлеанского дома…

А через несколько недель после рождения маленького Луи-Филиппа восхищенные прохожие на улицах Парижа могли лицезреть Марию-Аделаиду в этом великолепном головном уборе[20].

10 мая 1774 года Филипп по наущению госпожи де Жанлис отказался присутствовать на похоронах Людовика XV. Этот поступок способствовал росту его популярности среди мелкого люда, ненавидевшего умершего короля. Но одновременно из-за этого перед Филиппом захлопнулись двери Версальского дворца, поскольку в наказание за этот демарш Людовик XVI запретил членам Орлеанской семьи появляться при дворе.

Понимая, что это решение подтвердило его положение как противника режима, герцог Шартрский превратил Пале-Рояль в центр неповиновения королевской власти.

Каждую ночь он тщательно обсуждал с госпожой де Жанлис все новости за прошедший день, отыскивая любую возможность использовать в своих целях всеобщее недовольство властью.

Однажды из Версаля они получили необычную информацию: король, очень огорченный тем, что, наказав своего кузена, вызвал недовольство парижан, отправил в отставку Мопу, президента нового парламента. Этим шагом король надеялся понравиться сторонникам Филиппа и восстановить утерянную популярность.

Эта отставка, предвестница созыва старого парламента, воодушевила любовников. Ламуаньон де Мальзерб мог снова прийти к власти, и Орлеанский дом получал таким образом через посредство госпожи де Монтессон значительную поддержку.

— Вам следует стать обладателем какого-нибудь почетного титула, который бы нравился народу, — сказала госпожа де Жанлис. — Для того чтобы вернуть людям свободу, надо уметь пользоваться их симпатиями. Станьте великим полководцем.

Филипп терпеть не мог военные игры: та наивная радость, которую проявляли военные при мысли о том, что им предстояло убивать и гибнуть самим, казалась ему крайне неприличной.

Он поморщился.

— Ну, тогда станьте великим флотоводцем, — с присущей ей простотой заявила госпожа де Жанлис.

Это предложение понравилось герцогу Шартрскому гораздо больше. Зная, как выполнял свои обязанности командующего королевским флотом его тесть, он подумал, что заботы, которые были неизбежно связаны с выполнением обязанностей в этой должности, не должны были никоим образом изменить его образ жизни и что он сможет продолжать резвиться в Монсо со своими милыми подружками.

Следует сказать, что герцог де Пантьевр действительно выполнял свои обязанности великого адмирала весьма любопытным образом.

Сев случайно в лодку на переправе Сакле, он так напугался, что поклялся никогда больше не пускаться ни в какое плавание. И поэтому командовал королевским флотом, не выходя из своего кабинета. Все шутя говорили, что единственным островом, который видел в жизни этот горе-моряк, был Иль-де-Франс[21].

Этот необычный способ стоять у руля всего флота имел, однако, и некоторые неудобства. В разговоре великий адмирал не мог рассказать о морском бое, не допустив грубейших промашек: он, например, путал левый борт с правым, отплытие с абордажем, а большой фок — с полярным животным[22].

И вот, для того чтобы не казаться смешным, герцог де Пантьевр нашел довольно оригинальный выход. Он велел построить целую флотилию судов в миниатюре, которые были спущены на воду в канале его замка Рамбуйе. Сидя в кресле на берегу канала, он наблюдал за маневрами судов и вскоре благодаря этому выучил выражения, применявшиеся на флоте Его Величества. Через несколько недель он уже мог командовать судами самостоятельно и отличать корвет от фрегата.

— Приготовиться к повороту! Курс на «Бель Пуль»! — кричал он.

И тут же вооруженный шестом моряк перемещал кораблики…

За несколько часов таких занятий герцог смог приобщиться к секретам хождения под парусом. Иногда он требовал повторить для него какое-нибудь сражение, проведенное за несколько дней до этого королевским флотом. И тогда он командовал им с достойным восхищения хладнокровием, отдавая приказы открыть огонь корабельной артиллерии, идти на абордаж. Когда боевые действия заканчивались, он поздравлял с одержанной победой офицеров своего штаба и поднимался со своего кресла очень довольный.

— Опыт ничем нельзя заменить, — говорил он[23].

Последовав совету госпожи де Жанлис, Филипп решил поближе познакомиться с жизнью моряков и отправился на стажировку в Рошфор. Увы! Там он в 1778 году принял участие в битве против англичан на траверзе Уэссан и совершил такой промах, который сделал его объектом насмешек всего двора. Полностью разочарованный, он покинул флот и вернулся в Пале-Рояль, где Стефани посоветовала ему оставаться некоторое время в тени.

Тогда герцог Шартрский решил совершить путешествие по Европе с женой и любовницей. Это турне сопровождалось непрекращавшимися ежедневными скандалами.

Дело в том, что на каждой остановке на ночлег Филипп сначала ложился в постель с Марией-Аделаидой и доказывал ей, что двенадцать лет их супружества нисколько не охладили его чувств к ней. Затем он бегом устремлялся в постель к госпоже де Жанлис, где проявлял себя «самым обходительным и самым пылким партнером, о каком только могла мечтать женщина».

Случались ночи, когда Стефани, обуреваемая неуемным желанием, заставляла своего любовника совершать неслыханные постельные подвиги. «Будущий цареубийца, — писал Жильен Дарбуа в свойственном ему красочном стиле, — имел, к счастью, редкий темперамент. Удовлетворив любовницу, он оставался к бездействии в течение лишь короткого отрезка времени. Только лишь для того, чтобы перевести дух. Ласкового жеста партнерши ему вполне хватало для того, чтобы он вновь весь наполнялся желанием…»

Эти ежедневные подвиги ничуть не мешали герцогу искать дополнительные удовольствия в разных подозрительных местах. «Довольно часто, — говорит Жильен Дарбуа, — карета была готова к отъезду, чемоданы уложены, лошади в нетерпении били копытами о землю, а Филипп находился еще в постели какой-нибудь девицы, избавляясь от избытка мужской силы перед дорогой»[24].

Если верить Монгайару, память, которую он оставил о себе среди этих, как их тогда называли, «паломниц любви», не всегда была доброй.

«Его мерзкие выходки в Берне, — писал этот дипломат, — возмущали всех, даже принимавших участие в оргиях проституток; он иногда на пять дней запирался с ними в банном заведении под названием „Ла Матта“ и предавался там тем излишествам и извращениям, которые только могло придумать это самое продажное сердце и самый развращенный на свете ум»[25].

По возвращении в Париж Филипп увенчал свое распутство тем, что превратил Пале-Рояль в огромный публичный дом…

1 января 1781 года герцог Орлеанский, пригласив Филиппа в свой кабинет, в котором находилась и госпожа де Монтессон, объявил:

— Сын мой, настал день, когда по старому обычаю каждый должен делать подарки тем, кого он любит. В этом году я решил в качестве новогоднего подарка преподнести вам Пале-Рояль.

Герцог Шартрский был человеком высокого происхождения, прирожденным принцем. То, что вместо коробки шоколада он получил в подарок дворец, его нисколько не удивило. Вежливо поблагодарив, он, тем не менее, не посчитал нужным обнять и поцеловать своего папочку.

— Я делаю вам этот подарок по настоянию госпожи де Монтессон, — добавил герцог Орлеанский.

Филипп ненавидел свою мачеху. Он скорчил гримасу, которая должна была бы означать любезность, но не смогла скрыть его явного желания «укусить» жену отца. Это не ускользнуло от внимания герцога Орлеанского и несколько омрачило его радостное настроение.

— Полагаю, подарок этот вам нравится, — сказал он однако. — И что же вы намерены с ним сделать?

Филипп уже давно мечтал о том времени, когда Пале-Рояль будет принадлежать ему, и часто думал, что он сделает с дворцом. А посему ответил отцу не задумываясь:

— Я размещу в нем лавочников…

Герцог Орлеанский побледнел:

— Надеюсь, вы шутите!

— Нисколько. Я хочу построить по периметру сада галереи и по очень высокой цене продать торговцам право торговать в них своим товаром. Это позволит мне расплатиться с долгами и купить лошадей…

Герцог Орлеанский был вельможей слишком высокого происхождения, чтобы забирать назад то, что только что подарил. Поэтому он ограничился тем, что сунул себе в рот ладонь и сильно ее прикусил.

Что же касается госпожи де Монтессон, которая была виновницей назревавшего скандала, то она разразилась рыданиями, решив, что это была единственно возможная в этой сложной ситуации форма выразить свое осуждение.

Оставив отца с посиневшей ладонью и мачеху с залитым слезами лицом, Филипп, новый владелец построенного некогда Ришелье дворца, отправился сообщить эту радостную весть своим женщинам: Марии-Аделаиде и госпоже де Жанлис.

Слух о том, что герцог Шартрский намерен разместить торговцев внутри Пале-Рояля, вызвал возмущение простых парижан. В его адрес стали высказывать оскорбления, а Людовик XVI, довольный этой переменой симпатий народа и пожелавший этим воспользоваться, пригласил Филиппа в Версаль. При встрече король пошутил:

— Итак, кузен, — сказал он, — теперь, поскольку вы открываете лавочку, мы будем видеть вас только по воскресеньям…

Шутка эта мало задела привыкшего к насмешкам герцога Шартрского. Он продолжал строительство и на все критические замечания отвечал с юмором. В конце концов это привело к тому, что все насмешники приняли его сторону.

Как-то раз ему сказали:

— Вам ни за что не удастся закончить столь дорогое строительство…

— Не беспокойтесь насчет этого, — ответил он. — У меня достаточно строительного материала, поскольку каждый норовит бросить камень в мой огород…

И вот в июне 1782 года галереи Пале-Рояля были открыты для посетителей. Народ толпами хлынул взглянуть на них.

Под сводами галерей Филипп организовал всевозможные развлечения, и место это очень скоро стало «средоточием всех пороков». Туда пришли и расположились для «работы» сотни парижских проституток. Никто тогда не мог предположить, что придет время, и эти юные особы, столь вызывающе покачивавшие бедрами, прогуливаясь по аллеям сада, будут способствовать свержению монархии.

Таким образом, у Филиппа оказались под рукой очаровательные девицы, с которыми он мог проводить безумные ночи, едва только жена его и госпожа де Жанлис любезно отправлялись спать…

Рано утром он возвращался к Стефани, продолжавшей владеть его помыслами. Он дошел до того, что назначил ее «воспитателем» своих детей. Когда об этом стало известно, весь Париж покатывался со смеху, а злые языки распустили слух о том, что огромный герцог де Люин — почему бы и нет, теперь все возможно — будет скоро назначен кормилицей дофина…

По городу стали ходить язвительные стихи, повсюду распевали:

Сегодня недотрога вежливая, Безумка или врачеватель, Жанлис, учительница нежная, Названье получила «воспитатель». Да, женщина во всей красе Собой распоряжается отменно: Быть педантичной может, как и все, И потаскухою одновременно…

Это было, мягко говоря, очень невежливо.

Госпожа де Жанлис к этим оскорблениям отнеслась с презрением и продолжала заниматься формированием мировоззрения Филиппа согласно «философским учениям». Она мечтала сделать из него народного героя и считала, что для достижения этой цели все средства хороши. В 1784 году, спустя восемь месяцев после первого полета — монгольфьера, она заставила своего любовника забраться в корзину воздушного шара братьев[26].

— Я рассчитываю долететь на нем до Орлеана, — просто сказал герцог многочисленной толпе, собравшейся в парке Сен-Клу для того, чтобы присутствовать при отлете воздушного шара.

Увы! С самого начала все пошло из рук вон плохо. При взлете Филипп сбросил весь балласт, в результате чего шар совершил гигантский прыжок на высоту 3000 метров. Филипп был вынужден проткнуть оболочку «Каролины» для того, чтобы опуститься вниз. Спуск был не менее головокружительным, приземление — резким и жестким, а испуг очевидцев всего этого — просто неописуемым.

Приземление состоялось вовсе не в Орлеане, а всего-навсего в Медонском парке, что очень позабавило обитателей Версальского дворца. На сей раз, рассердившись не на шутку, Филипп поклялся доказать двору, что с ним следует считаться…

Случай для этого представился весьма скоро.

Пока парламент продолжал подспудно вести борьбу против королевской власти, 19 ноября 1787 года Людовик XVI собрал парламентариев в большом зале Дворца правосудия для того, чтобы утвердить эдикт, позволявший ему объявить заем на 420 миллионов.

Герцог Орлеанский[27], приняв изрядную дозу вина для того, чтобы «этот напиток зажег ему кровь и породил в душе смелость и отвагу, которых природа не дала ему при рождении», находился во время заседания рядом с королем. Кто-то из друзей Филиппа спросил, будет ли королевский эдикт поставлен на голосование. На что Ламуаньон ответил:

— Если бы королю пришлось согласовывать свою волю с волей большинства, это означало бы, что закон этот утвержден именно большинством парламента, а не монархом, что противоречило бы основному закону нашего государства, которое является монархией, а не аристократией[28].

Сторонники Филиппа запротестовали и потребовали проведения голосования. Но в ответ на это король, поднявшись со своего кресла, сказал:

— Я повелеваю записать эдикт в Регистр решений моего парламента для того, чтобы его выполняли и по форме, и по сути.

Едва он сел, как поднялся герцог Орлеанский. В зале сразу же воцарилась тишина.

Филипп, голова которого была напичкана мыслями госпожи де Жанлис и затуманена винными парами, нахально посмотрел на Людовика XVI и воскликнул:

— Подобная регистрация противоречит закону!

Никогда до этого подобного рода высказывания не звучали в адрес короля Франции. Монарх был ошеломлен такой откровенной наглостью. Он пробормотал:

— Это законно, поскольку я так хочу!

Произнесенная властным тоном, эта фраза могла бы быть достойной короля, но Людовик XVI едва промямлил ее, а посему она была жалка.

Расстроенный, Людовик XVI прервал заседание и отбыл в Версаль. А Филипп в это время принимал овации парламентариев.

Это его выступление открыло дорогу Революции.

Госпожа де Жанлис ликовала…

На следующий день Филиппу передали приказ короля немедля отправляться в ссылку.

Прочитав рескрипт, предписывающий ему убыть в Вилле-Котрэ, он ужасно разозлился и высказал в адрес королевы, которую ненавидел, много непристойностей. Потом стал пинать ногами буфет, громко распевая похабную песню, сочиненную про Марию Антуанетту неким поэтом, находившимся на его содержании. Вот три ее куплета (на мотив песни про Мальбрука)[29]:

Мария Антуанетта, Потаскуха, шлюха эта, Мария Антуанетта, В день привыкла, так сказать, В королевскую кровать Трех кавалеров приглашать. Чтоб в загадки поиграть, Потаскуха, шлюха, б… Чтоб в загадки поиграть, К Полиньяку отправляется, А когда тот отлучается, Она с кошкой развлекается[30]. Этой курице австрийской[31], Потаскухе, шлюхе низкой, Этой курице австрийской Лучше б дома оказаться, Чем мешком в петле болтаться И бесстыжих глаз лишаться…

Отведя таким образом душу, Филипп велел уложить чемоданы, уселся в карету и вместе с Марией-Аделаидой отправился к своему новому месту жительства.

Путешествие было ужасным. Трясясь на ухабах, дрожа от холодного ноябрьского ветра, задувавшего в карету, ссыльный герцог с грустью думал об оставленных им в Париже двух женщинах.

С тех пор как госпожа де Жанлис, занятая воспитанием вверенных ей детей герцога, могла лишь урывками удовлетворять его желание, Филипп Орлеанский завел двух ее заместительниц.

Поскольку только две женщины могли равноценно заменить в постели пылкую графиню, новыми избранницами герцога стали госпожа де Бюффон и англичанка госпожа Эллиотт.

Первая из них, урожденная Франсуаза-Маргарита Бувье де Серуа, называвшаяся Агнессой, вышла замуж за графа Луи де Бюффона, сына великого естествоиспытателя. Муженек ее был настолько глуп, что Ривероль назвал его «самой плохой главой из истории естествознания, написанной его отцом». Агнесса очень быстро покинула этого дурачка и стала доставлять удовольствия всем мужчинам, которые ее об этом вежливо просили.

Филипп Орлеанский приобрел для нее небольшой домик на улице Бле, куда стал ежедневно наведываться после обеда для того, чтобы отвлечься от политики.

Второй избраннице, Грейс-Долраймпл Эллиотт, было, как и Агнессе, двадцать лет. Белокурая, элегантная, остроумная, она обладала, помимо всего прочего, пламенным темпераментом, который очень подходил герцогу. Бывая в Монсо, она по нескольку раз в день скреблась в дверь комнаты герцога и просила его погасить пламя, полыхавшее у нее в потаенных частях тела. Филипп в ответ немедленно приглашал ее на канапе, радуясь случаю доказать этой прекрасной островитянке, что он отнюдь не был неприступен, как скала…

Но предпочтение он отдавал все же госпоже де Бюффон. Словно влюбленный школяр, герцог посылал ей любовные записки и осыпал ее подарками.

«Вы нежны и хрупки, как роза, — писал он ей. — В одном из ящиков стола, за которым я работаю, лежит прядь Ваших белокурых волос. Ваше очарование ни с чем не сравнимо…»

Очарование этой молодой женщины и в самом деле было столь велико, что оно захватило даже Марию-Аделаиду. Гордясь тем, что ее распутный муженек будет лежать в постели с такой изящной особой, герцогиня на коленях благодарила за это небо. Однажды она написала Филиппу такое вот любопытное письмо:

«Признаюсь Вам, что, узнав о Вашей связи с ней, я впала было в отчаяние. Зная Вашу неуемную фантазию, я испугалась и глубоко опечалилась, увидев, что Вы вступили в связь, которая может лишить меня Вашего доброго расположения. Поведение госпожи де Бюффон с того момента, когда Вы с ней сошлись, заставило меня, однако, усомниться в том, что мне о ней рассказывали. Я увидела, что она питает к Вам такую искреннюю привязанность и абсолютно не преследует никаких материальных интересов; кроме того, она так хорошо относится ко мне. И поэтому я не могу не интересоваться ею. Невозможно, чтобы тот, кто Вас по-настоящему любит, не имел прав на мое расположение. А посему она это право действительно имеет…»

Какая восхитительная жена!

В Вилле-Котре Филипп настолько скучал по госпоже де Бюффон, что вскоре направил к ней барона де Безенвиля.

— Скажите ей, чтобы она каким угодно путем прибыла сюда!

Спустя несколько дней, несмотря на категорический запрет короля поддерживать какие-либо сношения со ссыльным, Агнесса выехала из Парижа и, укрываясь от снегопада, отправилась в Нантей, где Филипп назначил ей свидание. Любовники были так рады тому, что снова видят друг друга, что, не стесняясь присутствия сопровождавших их лиц, «стали ласкать друг друга жадными руками». После чего они устремились в одну из комнат и бросились на большую кровать. Полученное ими при этом удовольствие было, видно, очень большим. Настолько большим, что, как рассказывал позднее один из слуг, «до самой ночи в доме раздавались сладострастные стоны»…

В течение пяти последовавших за тем месяцев госпожа де Бюффон раз в неделю приезжала к ссыльному герцогу, привозя ему в подарок свое гибкое молодое тело.

Утолив жажду любви, влюбленные усаживались у огня и обсуждали происшедшие за неделю события. Госпожа де Бюффон, желавшая, чтобы ее возлюбленный начал играть большую роль в политической жизни страны, подталкивала Филиппа к активным действиям. Более честолюбивая, нежели госпожа де Жанлис, она хотела, чтобы он прогнал Людовика XVI с трона Франции и сам занял его. По наивности своей она, словно тщеславная простушка, уже видела себя в Версале… Как-то она сказала Филиппу:

— Марию Антуанетту ненавидят, король — непопулярен. Франции нужна сильная личность. Вы должны занять то место, которое вам уготовлено Судьбой. Подайте только знак, и за вас поднимется весь Париж. Вспомните, как вас приветствовали 19 ноября, когда вы выступили против короля! Царствовать должны вы, а не он…

В ответ Филипп покачал головой:

— Может быть, вы и правы. Но увы! Вы ведь видите, в каком я нахожусь положении. Королеву ненавидят, король — непопулярен, но они продолжают удерживать власть в своих руках. Стоило мне произнести лишь слово, как я тут же попал в немилость и был отправлен в ссылку…

Пессимизм Филиппа напугал госпожу де Бюффон.

— Надо бороться, — сказала она. — Для того чтобы прогнать с трона Бурбонов, надо поднять народ, всем сердцем поддерживающий Орлеанский дом. Начните финансировать манифестации толпы, и двор сойдет с ума от страха. Сейчас ходят разговоры о том, что в скором времени будут созваны Генеральные штаты. Воспользуйтесь же этим и покажите вашу силу[32].

Филипп пообещал, поскольку и сам мечтал о коронации в соборе Парижской Богоматери и возможности унизить Марию Антуанетту…

Из этого разговора, который донесли до нас многие историки и один автор мемуаров, ясно видно, какую роль играла Агнесса в жизни Филиппа Орлеанского. Некоторым хотелось бы представить белокурую графиню ничего не значившей женщиной, не склонной к интригам, лишенной всяческих амбиций. Но этот разговор позволяет разрешить все споры. Помимо всего прочего, и сам герцог довольно однозначно высказался по этому поводу в одном из писем, написанных в начале Революции:

«Я прошу Вас, — писал он своему корреспонденту, — ни в коем случае не показывать это письмо Агнессе, поскольку она исцарапает мне в кровь лицо, если узнает об этих моих сетованиях. Женщина эта — настоящая чертовка, она меня без конца подстегивает, и послушать ее, так я давно бы уже должен стать королем. Когда эти слабые создания вобьют себе в голову великие мысли, они становятся в сотню раз амбициозней, нежели мужчины. Их неспокойный характер не сдерживается зрелыми размышлениями, их пылкое воображение преодолевает все препятствия. Все падает перед ними ниц, а их тщеславие охватывает все королевство, как если бы это была какая-то игрушка. Им нравится только видеть, как исполняются их желания; для них желать значит действовать, действовать — добиваться. Действующие лица, место, время, пространство — все это для них ничто. Вот, поистине счастлив был прусский король, умевший обходиться без них»[33].

В апреле 1788 года, после пяти месяцев ссылки, Филипп Орлеанский получил разрешение вернуться в Париж. Едва вернувшись в Пале-Рояль, он окружил себя надежными людьми и нанял в качестве «секретаря по особым поручениям» одного из самых дьявольских персонажей того времени — Пьера Шодерло де Лакло, такого же, как и сам герцог, масона и автора той самой книги «Опасные связи», которая за шесть лет до того вызвала большой скандал.

При поддержке этого полного амбиций человека Филипп стал подумывать о том, как бы ему сдержать обещание, данное прекрасной госпоже де Бюффон…

В начале августа 1788 года в государственной казне оставалось всего лишь 400 000 франков[34].

Поскольку нотабли не смогли договориться о системе нового налогообложения французов, которая не делала бы различия между представителями различных сословий, назрела необходимость созыва Генеральных штатов[35] для того, чтобы разрешить эту финансовую проблему. Ибо только это собрание представителей народа, не созывавшееся с 1614 года, могло утвердить новые территориальные субсидии и принять решение по поводу налоговой реформы, которая могла бы быстро пополнить опустевшую казну. 8 августа Бриен объявил дату созыва Генеральных штатов:

1 мая 1789 года.

Волнение, всегда царившее во Франции, сразу же значительно усилилось. Все стали лихорадочно готовиться к выборам депутатов, которые должны были начать заседания в Версале. Филипп Орлеанский понял, что наступил самый благоприятный момент для проведения широкомасштабного наступления на Людовика XVI. Он попросил Лакло подготовить ему текст, который мог бы послужить образцом для «тетради жалоб», куда, согласно заведенному обычаю, избиратели должны были записать свои требования и пожелания.

Лакло с заданием справился превосходно и некоторое время спустя вручил ему «настоящую бомбу, которой суждено было разрушить многовековую монархию».

Филипп был этим очень доволен. Он разослал этот текст по всей Франции. В тексте была, в частности, статья, в которой говорилось, что, «поскольку все беды нации приходят от единовластия короля, необходимо учредить Конституцию, которая определила бы права короля и права народа». Шестнадцать других статей касались реформы системы налогообложения, уничтожения привилегий, вопросов религии и т. д.

Все эти статьи, излагавшие тактику Революции и которым суждено было однажды быть названными «принципами 1789 года», были вписаны в большинство «тетрадей жалоб»[36].

Обрадованный первым успехом, Филипп, по-прежнему подстрекаемый госпожой де Бюффон, мечтавшей более чем когда-либо о том, чтобы переселиться в Версаль, добился избрания депутатом от дворянства в маленьком округе Крепи-ан-Валуа. Этот демагогический жест еще более увеличил его популярность. Затем в голову ему пришла мысль нанять армию провокаторов, «способную поднять в Париже такую смуту и посеять такую панику, что парижане будут вынуждены, во имя их же собственной безопасности, начать восстание»[37].

Эта банда громил первое свое боевое крещение получила в Сент-Антуанском предместье 27 апреля 1789 года, когда они распространили среди рабочих мануфактуры по изготовлению цветной бумаги, принадлежавшей некоему Ревельону, лживый слух об их хозяине, якобы заявившем, что человек вполне может прожить на пятнадцать су в день. В то время положение людей было настолько отчаянным, что подобные высказывания были встречены «взрывом негодования».

Не удосужившись даже проверить истинность переданных им слов, рабочие, испытывавшие невероятные трудности с продовольствием в те голодные времена[38], стали требовать расправы над хозяином.

— Убить его! Забить как собаку! Сжечь его дом!

Тогда наемники Филиппа направили гнев рабочих на разрушение фабрики. Квартира Ревельона была разграблена, мебель сожжена. На восстановление порядка был брошен полк королевских войск, галопом примчавшийся к месту происшествия. Его встретили камнями, топорами, пистолетными выстрелами, и стычка вылилась в настоящую битву. Вечером начальнику полиции Парижа доложили о том, что на улицах было обнаружено 130 убитых и 350 раненых…

Этот первый бунт возбудил умы и впервые дал парижанам возможность «почувствовать вкус крови». Утром следующего дня в Сент-Антуанском предместье рабочие, всегда жившие мирно, стали носить на носилках тела своих погибших товарищей и говорить:

— Эти люди хотели защитить родину, надо отомстить за них!

И, как писал Жуанар, «у людей сжимались кулаки…». В Пале-Рояле Филипп, Лакло и госпожа де Бюффон могли радоваться.

Революция началась…

5 мая в бывшем зале «Малых забав» Версальского дворца состоялась церемония открытия

Генеральных штатов. Присутствовавший на заседании Филипп сидел вовсе не там, где ему было положено как принцу крови, то есть рядом с королем. Он демонстративно сел среди дворян, придерживавшихся передовых взглядов.

На следующий день он с удовлетворением увидел, что Генеральным штатам суждено было окончательно расколоть королевство. Когда стали проверять полномочия депутатов, между «третьим сословием» и дворянством разгорелся конфликт по вопросу, будет ли голосование проходить персонально или сословиями. Это был ключевой вопрос, поскольку при голосовании сословиями дворянство и духовенство оказывались в большинстве; если же голосование проводить персонально, большинство было бы гарантировано депутатам «третьего сословия», которых было больше, чем депутатов от первых двух сословий, вместе взятых (соответственно 584 против 561).

В течение шести недель шли дебаты, не приведшие ни к какому соглашению. 17 июня по предложению аббата Сиейеса раздраженное «третье сословие», полагая, что именно оно представляло интересы девяноста шести процентов нации, провозгласило себя Национальным собранием.

21 июня после принятия присяги в «Зале для игры в мяч» большая часть духовенства присоединилась к «третьему сословию».

Для того чтобы восстановить статус-кво трех сословий, Людовик XVI был вынужден приказать дворянским депутатам присоединиться к Национальному собранию, которое, немедленно провозгласив себя Учредительным собранием, решило приступить к разработке Конституции…

Филипп и госпожа де Бюффон отпраздновали начало этой смуты.

— Теперь, — сказала очаровательная молодая женщина, — надо, чтобы восстал весь народ и заставил короля отречься от престола.

Герцог Орлеанский немедленно принял надлежащие меры. Вот что писал Монжуа:

«Для того чтобы то, что происходило в столице, в тот же день повторялось по всей Франции, он рассылал во все концы страны надежных людей, которые информировали заговорщиков в провинции о том, какие события должны были произойти в Париже, а также о времени их проведения.

А для Парижа он придумал один необычный и довольно хитроумный способ подавать сигнал к выступлениям. Он велел построить фонтаны на некотором удалении друг от друга вокруг этого унылого здания, которое мы и поныне можем видеть посреди сада, носящего одинаковое название с дворцом. Заводилы, которым он дал поручение поднимать народ и которые получали приказы от него лично, должны были внимательно следить за этими фонтанами. Если начинал бить один из фонтанов, он указывал, какой из кварталов Парижа следовало поднимать. Если вода начинала бить из всех фонтанов одной стороны, это означало, что начинать действовать должна была вся северная или южная часть Парижа. Если же вода била из всех фонтанов одновременно, это был сигнал ко всеобщему выступлению. С помощью этого средства Филипп мог передавать свои приказы в мгновение ока; и они выполнялись в течение часа. Он был, помимо всего прочего, избавлен от необходимости лично встречаться со своими помощниками и избегал всех опасностей, связанных с перепиской»[39].

В то же самое время Филипп продолжал всячески поносить Марию Антуанетту. Каждый день получавшие от него деньги газетчики публиковали песенки, памфлеты и грязные пасквили на несчастную королеву. Эта перехватывающая через край «литература» приносила свои плоды, и каждый с удовольствием добавлял к этим «произведениям» что-нибудь от себя. Это подтверждается следующей историей, которую донес до нас Себастьян Мерсье: «В то время на фасадах многих городских зданий можно было прочесть четыре буквы М. А. С. L., что означало „дом застрахован от пожара“. Но некий хитроумный обыватель умудрился расшифровать эти буквы так: „Мария Антуанетта изменяет Людовику“»[40].

Эта смешная надпись, добавляет Себастьян Мерсье, нанесла наибольший ущерб престижу короля, от которого судьба отвернулась настолько, что даже в толковании нескольких букв находилось средство для нападок на него.

На стенах домов очень часто можно было встретить двустишье, написанное в виде пародии в стиле Вольтера:

«Рога — это совсем не то, что все простолюдины представляют:

Всех наших распрекрасных королей рога, а не короны, украшают»[41].

Приведенный в возбуждение кучкой нанятых Филиппом Орлеанским провокаторов, простой парижский люд пребывал с начала июля в том состоянии нервозности, которое не предвещало для власти ничего хорошего. 12 июля были сожжены бумаги, где оговаривались новые границы округов для откупщиков; 13 июля толпа отправилась громить склады с целью завладеть старинным оружием. И наконец, 14 июля кучка горлопанов захватила Бастилию.

Филипп в это время обедал в своем имении в Монсо в компании госпожи Эллиотт, господ Байи и Лафайета, когда прибыл гонец с сообщением о том, что старинная королевская тюрьма, которую Людовик XVI давно собирался снести, была штурмом взята народом[42]. Гости немедленно покинули Филиппа, чтобы отправиться за новостями. Оставшись один, он послал за госпожой де Бюффон.

А для того чтобы отметить эту новую победу, они поднялись в покои Филиппа, спешно разделись, легли в постель и стали сладострастно поздравлять друг друга аж до самого рассвета.

И, как заметил некий историк, «первый салют в честь 14 июля был произведен на территории госпожи де Бюффон…»

«Патриотическая» пропаганда Филиппа Орлеанского и его друзей не замедлила принести свои плоды.

В сентябре Париж, где испытывался острый недостаток хлеба, сотрясали ежедневные бунты и волнения. Нехватка хлеба объяснялась тем, что в 1788 году необычайной силы ураган с градом уничтожил часть посевов зерновых от берегов реки Шарант до берегов реки Эско. Поэтому-то мука и стала редким продуктом питания.

И при этой нехватке Людовик XVI совершил серьезную ошибку, закатив 1 октября ужин в честь офицеров Фландрского полка. На ужине появилась и Мария Антуанетта с дофином на руках. Когда все пили шампанское, оркестр играл: «О, Ричард, о, король мой, мир отвернулся от тебя…»

Удивительно пророческая песня…

Банкет этот вызвал взрыв негодования мелкого люда, а друзья герцога Орлеанского не замедлили воспользоваться этим промахом короля, чтобы вызвать всеобщее возмущение и настроить народ против двора.

Подкупая продажных, объединяя недовольных, они тщательно подготавливали «внезапную реакцию народа». Для этого им хватило четырех дней. И вот 5 октября возбужденная толпа под руководством отставного сержанта Майара вышла из Парижа и направилась в Версаль.

Долгое время считалось, что это были бедные парижанки, детям которых нечего было есть, что люди эти отправились к королю требовать хлеба. На самом же деле сегодня нам уже известно, что из восьми тысяч женщин, которых возглавлял Майар, было много ряженых. Это были провокаторы, нанятые герцогом Орлеанским. Их можно было «легко опознать по грубым мужским голосам, по плохо выбритым лицам и неумело напудренным щекам, по плохо сидевшим платьям, из-под которых у некоторых из них виднелась волосатая грудь»[43].

К этим лжедомохозяйкам усилиями друзей Филиппа Эгалите[44] присоединились более трех тысяч проституток из парижских предместий и проституток, населявших галереи Пале-Рояля.

В орлеанской партии были сообразительные люди. Они не без основания решили, что наличие проституток, как элемента боевого порядка толпы, сможет внести беспорядок в ряды французских и иностранных воинских частей, охранявших королевский дворец.

Разгневанное шествие двигалось по дороге на Версаль, выкрикивая ругательства и оскорбления в адрес короля. Над толпой стоял непрерывный гул голосов. Можно было услышать отдельные возгласы:

— Дайте хлеба или потроха королевы!

— Свернем шею этой потаскухе! Смерть ей!

В каждой деревне вакханки, бросив выкрашенные в красный цвет пушки, разбивали витрины, грабили винные погреба и опустошали бутылки…

Обыватели, спрятавшись за закрытыми ставнями домов, с беспокойством спрашивали друг друга:

— Что это за пьяные бабы? Откуда у них пушки? Кто же это руководит ими?

Одни думали, что за всем этим стоят некоторые депутаты парламента. Другие утверждали, что это торговцы мукой, создав беспорядки, хотят таким образом нажиться. Но никому и в голову не могло прийти, что эта ревущая толпа могла быть подкуплена принцем крови и что она была предвестницей Революции.

Когда толпа приблизилась к дворцу и Майар затянул знаменитую песню «Да здравствует Генрих IV», стало заметно, что многие из поющих были сильно пьяны…

Девицы из Пале-Рояля, не теряя времени, занялись тем делом, ради которого их и наняли. Приставая к солдатам Фландрского полка, они стали отдаваться им под сенью деревьев среди пустых бутылок и пропитанных салом обрывков бумаги. Аллеи, которые вели к дворцу, стали похожи на ярмарку. Там пили, горланили песни, без всякого стыда занимались любовью…

Вечером Людовик XVI принял в зале Совета делегацию из пяти женщин. Луизон Шабри, совсем юная работница, которая должна была говорить, настолько смутилась при виде короля, что невнятно прошептала:

— Хлеба…

И упала в обморок.

Когда она пришла в себя, Людовик XVI вежливо сказал:

— Бедные мои женщины, у меня в карманах хлеба нет. Но вы можете пойти в кладовую, и там вы найдете что-нибудь из съестного. Запасы там не столь велики, как было раньше, но возьмите все то, что найдете…

Затем сообщил им, что уже дал указание привезти в Париж зерно из Санлиса, и поцеловал Луизон.

Пятеро женщин, очень довольные результатом переговоров, покинули дворец.

— Да здравствует наш добрый король, — воскликнули они. — Завтра у нас будет хлеб.

Мегеры и потаскухи, придя в ярость от того, какой оборот грозили принять события, обвинили Луизон и ее спутниц в том, что они продались королю. Избивая и осыпая оскорблениями, их поволокли к фонарям, чтобы вздернуть за предательство интересов народа. Стоявшему на посту возле решетки офицеру с трудом удалось вырвать их из рук толпы, когда им уже надели на шею подвязки для чулок.

А пока мегеры продолжали вопить у дворца, Майар собрал самых симпатичных проституток, чтобы повести их в Учредительное собрание. Таких набралось с сотню, и к ним, по несчастью, присоединились несколько торговок.

Прибытие этого женского отряда в зал, где проходило заседание, привело депутатов в неописуемое смятение.

— Постойте, ребятки, — обратились к ним девицы, — сейчас мы займемся с вами любовью!

Председатель заседания, увидев, как эти, в большинстве своем пьяные, проститутки устроились на скамьях, стали блевать, дразнить представителей народа, немедленно ретировался из зала.

И тут же некая женщина по имени Ландель уселась на его место и, тряся колокольчиком, закричала:

— Подходите, подходите сюда, избранники народа! Я дам вам слово!

Несколько возмущенных депутатов покинули зал. Другие же, уйти которым не давали усевшиеся им на колени, обнимавшие их и дарившие им тысячи «непристойных ласк» девицы, были вынуждены остаться в зале.

Буквально на каждой скамье развернулись эротично-бурлескные сцены. Проститутки, задирая юбки, стали показывать всем и каждому источник своих доходов и существования. Этим они, естественно, вызвали большое оживление и смущение депутатов…

Вскоре те, в чьих жилах текла горячая кровь, дали себя соблазнить… За ними капитулировали все остальные… И за два часа зал заседаний Учредительного собрания был превращен в большой «крольчатник».

После этой оргии каждый представитель народа возвращался к месту своего проживания в сопровождении одной или нескольких потаскух; рассказывали, что самая разнузданная вакханалия имела место в некоем банном заведении…

В конечном счете все депутаты остались довольны этой любовной интермедией. Все, кроме одного, который боялся женщин и в свои тридцать один год был столь же невинен, как и при рождении. Звали его Максимилиан Робеспьер.

Бедняга этот был поначалу в крайне затруднительном положении, особенно когда одна из девиц нахально уселась к нему на колени. Опасаясь того, что он не сможет сделать все, что от него требовалось, он ограничился тем, что стал вести с ней разговор о политике и комментировать события прошедшего дня. Вечером он все-таки немного развеселился и впустил ее в свою комнату, где и потерял — как и кое-что другое — свою застенчивость.

На следующее утро старухи, торговки и проститутки снова собрались перед дворцом. Вооружившись пиками, палками и дубинками, они выкрикивали:

— Смерть им! Отрубить голову королеве, отбить ей печенку!

Некоторые предлагали сделать кокарды из кишок «этой чертовой шлюхи».

В десять часов утра на балконе появился король. Он объявил, что дает согласие на то, чтобы переехать в Париж, где отныне и будет его постоянная резиденция…

Толпа громкими криками выразила радость по поводу своей победы, а Людовик XVI понуро вернулся в свои апартаменты. Империя, существовавшая в течение тринадцати веков, рушилась…

Спустя два часа монархи в окружении растрепанных горлопанок направились в столицу.

Это двигалась на Париж Революция…

Перед королевской каретой женщины несли на остриях пик головы двух стражников, зарезанных утром. А позади шествия ехала карета, в которой сидел, вжавшись в стенку, человек, с ненавистью смотревший на эту бесновавшуюся чернь, оскорблявшую самое любимое им существо на свете. Это был Ферсан.

Сжимая в руке эфес шпаги, он готов был броситься в толпу и отдать жизнь за Марию Антуанетту…

При въезде в Париж толпы народа приветствовали «булочника, булочницу и подмастерье булочника». Но друзья Филиппа Орлеанского в нескольких местах по пути следования королевской кареты организовали достойные сожаления инциденты. В Отейле какие-то бродяги оплевали карету, в Шайо рабочий-булочник стал бросать в лошадей гнилые фрукты, а на улице Сент-Оноре одна проститутка, задрав юбки, продемонстрировала шокированной королевской чете свой зад…

Вечером того же дня некоторые члены Учредительного собрания с восторгом обсуждали эти события…

Они, конечно, несколько поумерили бы свою радость, если бы знали, что почти все депутаты были заражены «дурной болезнью», которой щедро наградили их девицы сержанта Майара…

Пока Учредительное собрание продолжало свою работу, а аристократия, последовав примеру графа д’Артуа, начала перебираться за границу, гнев народный, ловко используемый и умело направляемый, вырос до устрашающих размеров. Стали слышаться требования казнить королевскую семью, перевешать на фонарях всех дворян и снести головы церковникам…

Франция была охвачена неуемной жаждой убийства. Кто-то из депутатов даже воскликнул однажды:

— Я считаю настоящими патриотами только тех, кто, как и я, в состоянии выпить стакан крови врага!

Это был поистине неожиданный критерий оценки патриотических чувств…

Следует сказать, что среди простых негодующих людей в толпе постоянно сновали крайне подозрительные лица, прибывавшие из провинции или из-за границы в надежде поживиться награбленным[46]. Среди них особенно много было крайне опущенных женщин.

Именно женщины были главными виновницами всех тех жестокостей, которые были совершены во времена Французской революции. Без их участия тот переворот, встряхнувший всю страну, не был бы столь кровавым. Без их участия не было бы Террора. Без них, возможно, не был бы отправлен на гильотину Людовик XVI…

Вот, кстати, какого мнения об их роли в Революции был один из членов Конвента Филипп Дрюль:

«Когда меч правосудия отсекает голову приговоренного к смерти, радоваться этому может только аморальное и злое существо.

К чести моего пола, следует сказать, что если такое кровожадное чувство в ком-то и было отмечено, то только в женщинах; в большинстве своем они более мужчин жаждут этих кровавых зрелищ; без содроганий они наблюдают за действием этого современного орудия смерти, одно только описание которого вызвало у депутатов Учредительного собрания крик ужаса и Собрание даже не пожелало дослушать это до конца. Но это было собрание мужчин, а женщины в сотни раз более жестоки».

И далее он добавляет:

«Было замечено, что во всех народных волнениях именно женщины выделяются самыми страшными требованиями либо потому что мщение, эта характерная черта слабых душ, более мила их сердцам, либо потому, что они считают, что могут безнаказанно чинить зло, и поэтому с радостью пользуются случаем покончить с этой слабостью и наконец-то почувствовать, что от них зависит чья-либо судьба. Кроме того, следует понимать, что это ни в коей мере не относится к тем женщинам, в которых, благодаря воспитанию и природной мудрости, сохранился кроткий нрав, являющийся их самым прекрасным достоянием. Я говорю лишь о тех женщинах, которые никогда не знали добродетели, присущей их полу, и которых можно найти лишь в больших городах, являющихся зловонной ямой всех пороков»[47].

Филипп Дрюль был прав. Женщины, которые визжали, требуя расправы, украшали чепцы и колпаки кокардами, стегали кнутами верующих, волокли за собой пушки или же горланили непристойные песни, конечно же, не были дамами из приличного общества.

Большинство из них, как мы уже знаем, были проститутками из Пале-Рояля.

Эти гарпии, которым суждено было однажды стать теми известными «вязальщицами»[48], были лишены работы известным королевским указом о проституции. А посему они искали средства к существованию в политике, поскольку профессия прокормить их больше не могла.

Некоторым из них было поручено раздавать деньги французским гвардейцам для того, чтобы те присоединялись к народу. Другие, более привлекательные на вид, платили натурой… По всему Парижу бывшие проститутки с пистолетами за поясом бесплатно отдавались солдатам за народное дело.

Июньским вечером близ селения Руль группа таких пламенных патриоток повстречалась с отрядом кавалерии.

— Остановитесь! — воскликнула самая горластая из женщин. — Кричите: «Смерть королю!»

Всадники, не принадлежавшие к сторонникам Революции, попытались продолжить движение. Тогда женщины окружили их и, задрав юбки, «выставили напоказ самые потаенные свои достоинства».

Всадники попридержали коней.

— Граждане, все это вы получите бесплатно, если прокричите с нами «Смерть королю!»

На сей раз кавалеристы остановились и принялись внимательно разглядывать то, что им демонстрировали.

Некая семнадцатилетняя блондинка, видя их нерешительность, исполнила на обочине такой бесстыдный танец, который мог зажечь не только всадников, но даже их жеребцов…

«Она обнажила свои груди, — писал один автор мемуаров, — и держала их на ладонях, одновременно виляя задом из стороны в сторону, словно утка гузкой. И тогда несколько потаскух приблизились к ней и задрали ей юбки, открыв взору кавалеристов, у которых уже закипала кровь, самое прекрасное в мире тело»[49].

— Если вы желаете отведать это, — сказали женщины, — кричите: «Смерть королю!»

Мужчины в военной форме перевели взгляд на своего командира, который с вылезшими из орбит глазами ломал голову над вопросом, были ли у него лично серьезные основания оставаться роялистом. Зрелище, открывшееся его взору, конечно, мешало ему найти достаточные для этого основания. Но ради приличия он решил немного повременить. Тогда юная потаскуха «сделала рукой непотребные жесты»… Действие они произвели мгновенное: лицо командира отряда кавалерии стало фиолетовым. Пересохшим от огромного желания голосом он сдавленно выкрикнул:

— Смерть королю!

Затем, соскочив с коня, он устремился к этой белокурой гражданке, которая и выдала ему в соседней канаве обещанную награду. Остальные военные тут же выстроились в очередь у канавы. Каждый из них поочередно кричал «Смерть королю!» перед тем, как отдать горячие воинские почести этой молодой особе с обнаженной грудью.

Когда все полакомились прелестями блондинки и решили продолжить путь, «распутницы», возбужденные увиденным зрелищем, стали удерживать их.

— Если вы не хотите, чтобы мы ославили вас, как непатриотов, вы, голубчики, должны доказать каждой из нас свою преданность делу Революции…

И кавалеристам пришлось удовлетворить их всех. А сделать это было, конечно, не так просто. Большинство мужчин, которых естество подвело уже после четвертого чествования, вынуждены были подождать под кустами нового прилива сил.

— Вот так патриоты ср…е! — кричали очаровательные дамы.

В конце концов каждая все-таки получила причитавшуюся ей порцию удовольствий, а с честью выдержавшие испытание военные назначили им свидания…

Так целый отряд королевских войск примкнул к Революции.

Все эти сторонницы Республики, естественно, мечтали не только об одних ранах да синяках. Вот, кстати, отрывок из «Молитвы к Беллоне», которую женщины произносили хором:

«…И мы умеем биться и побеждать. Мы умеем обращаться не только с иголкой и веретеном, но и с другим оружием. О, Беллона, подруга Марса! Не следует ли всем женщинам по твоему примеру идти в ногу с мужчинами? Богиня силы, дай же нам мужество. Тебе никогда не придется краснеть за француженок…»

Эти «красные амазонки» заставляли трепетать всех, даже депутатов. Вот что отмечал граф де Воблан:

«Я ни разу не мог попасть в Собрание, не пройдя мимо одной женщины, лицо которой, перекошенное припадком патриотизма, просто пугало меня. Сия фурия всякий раз называла меня по имени и заявляла мне, что скоро она отведает моей крови»[50].

Какое восхитительное и нежное создание!..

Среди этого стада вопящих «бредовых» патриоток встречались и женщины, которым суждено было выделиться чем-то и оставить для истории свои имена.

Самая известная из таких женщин, Теруань де Мерикур, была не просто патриоткой, она была вдобавок к этому истеричкой…

И именно это качество прославило ее…

Эту пылкую особу, родившуюся в маленькой деревушке в Люксембурге, на самом деле звали Анной-Жозефой из Тервани[51].

До того как она начала играть определенную роль в политической жизни Франции, будущая амазонка вела полное любовных приключений и довольно неплохо устроенное существование женщины, находившейся на содержании.

Все началось для нее в тот день, когда она стирала белье в реке Мез, напевая при этом какую-то песенку. Молодой англичанин, лорд Спинстер, проезжавший по находившемуся неподалеку мосту, увидев, что корсаж юной щебетуньи был призывно распахнут, приблизился к ней и произнес несколько любезностей с явным намеком.

Девушка отнюдь не была дикаркой. Узнав, с кем имеет дело, она тут же забросила белье и уехала с англичанином. Сначала в Спа, потом в Лондон, где стала брать уроки пения и музыки.

В Англии она с любовником часто принимала участие в самых разнузданных оргиях. Это навсегда лишило ее душевного равновесия. Представление о том, что это были за праздники сладострастия, можно получить, ознакомившись с этим, не самым красочным отрывком из книги «Серали Лондона, или Ночные развлечения». Неизвестный автор ее рассказывает об одном таком сборище, организованном у Шарлотты Эйе, содержательницы гостеприимного дома, куда Теруань довольно часто наведывалась.

«На этом празднике разврата присутствовали двадцать особ, представлявших высшую знать, баронеты, а также пятеро членов палаты общин.

Праздник начался, когда на часах еще не было семи. Госпожа Эйе наняла на вечер двенадцать наиболее атлетически сложенных молодых людей, которых ей удалось отыскать в городе. Некоторые из них работали натурщиками в Королевской Академии художеств. Да и все остальные имели все необходимые для этого вечера достоинства. На полу был разостлан большой красивый ковер, сцена была обставлена предметами меблировки, необходимыми для того, чтобы актерам и актрисам, поклонявшимся Венере, можно было принимать на них позиции согласно системе Аретена.

После того как мужчины показали партнершам свою мужскую силу на ровном полу, они приступили к исполнению своих ролей и с большим удовольствием выполнили все фазы указанного ритуала, ко всеобщему удовольствию похотливо наблюдавших эти сцены зрителей. Воображение некоторых из них настолько разыгралось, что они, не дожидаясь окончания спектакля, поспешили исполнить свой тур в части этого „кипрского“ праздника, который длился более двух часов и заслужил горячие аплодисменты всех, кто на нем присутствовал.

Госпожа Эйе так хорошо руководила своей труппой, что все до одного маневры были выполнены чрезвычайно точно и с большим умением.

По окончании спектакля были поданы прекрасные напитки и проведен по подписке сбор средств в пользу актеров и актрис, которые так превосходно сыграли свои роли.

Затем актеры удалились, а актрисы остались. Некоторые из них повторили с добровольцами из зрителей те партии, которые они столь умело исполняли.

Перед расставанием гостям подали шампанского. Подарки, которые зрители стали делать актрисам, и веселость последних сделали атмосферу праздника еще более непринужденной»[52].

И такие приятные развлечения повторялись каждую ночь…

Однажды Теруань со своим любовником стали свидетелями довольно любопытной сцены. Надо сказать, что двери гостеприимного дома госпожи Эйе всегда были открыты. И вот однажды какой-то подвыпивший прохожий проник, никем не замеченный, в комнату, где некий мистер О’Тандер и красотка леди Ловитт на софе страстно предавались любовным забавам.

Увидев, как в комнату вошел неизвестный, любовники необычайно удивились и с негодованием уставились на него, понуждая убраться. А пьяный гуляка с улыбкой на лице уселся на стул, подпер ладонью подбородок и с интересом стал разглядывать эту влюбленную парочку.

— Продолжайте, продолжайте, — заплетающимся языком пробормотал он.

«Мистер О’Тандер, — писал автор „Сералей Лондона“, — поначалу так смутился, что не знал, что и сказать». Но потом, приподнявшись на локтях, воскликнул:

— Очень нагло с вашей стороны прерывать подобным образом занятия уединившихся людей!

Затем, оставив обнаженную леди на софе, схватил пьянчужку за шиворот и «начал кулаком вправлять ему мозги».

Истошные вопли перепуганного пьянчужки переполошили все находившиеся в доме парочки. Решив, что начался пожар, эти парочки стали выскакивать из комнат и сбегать по лестнице, совершенно не подумав о том, что неплохо было бы и одеться…

Некоторое время спустя Теруань пожелала побывать во Франции. Спинстер привез ее в Париж, где любовники стали вступать, если можно так выразиться, в многочисленные контакты с «миром разврата и разгула…» Однажды ночью на одной из оргий молодая женщина встретила шевалье Дубле, маркиза де Персан, и стала его любовницей.

С тех пор, находясь на содержании двух мужчин одновременно, Теруань сняла дом, наняла прислугу, купила экипаж, меха и стала называть себя госпожой Кампинадос. В 1785 году она завела себе третьего любовника. Им стал тенор Джакомо Давид. Однажды она чуть было не поехала с ним на гастроли в Италию, но певец, едва не потерявший голос после необычайно бурной ночи, тут же стремительно укатил из Франции в гордом одиночестве, вырвавшись из страстных объятий молодой люксембуржки.

Разочарованная Теруань вернулась со Спинстером в Англию, где снова с головой окунулась в ночные развлечения. Как-то раз за одну ночь ей удалось «измочалить десять мужчин, отобранных среди самых сильных в половом отношении жителей английской столицы, а потом прибегнуть к услугам некоей дамы, у которой, как утверждали, был хорошо подвешенный язык».

Этот неуемный темперамент украшал лондонские вечеринки на протяжении двух лет.

В 1786 году Теруань, очень любившая музыку, стала любовницей тенора Тендуччи, по которому в то время сходили с ума все женщины Европы.

Этот певец имел голос гораздо более сильный, чем у Джакомо Давида. Однако же, опасаясь за свое горло, после каждого «любовного дуэта» он тут же покидал постель и исполнял несколько рулад для тренировки горла. Убедившись в том, что с голосовыми связками все в порядке, он снова ложился в постель, где его ожидала Теруань с горящими глазами и страстным ртом.

После нескольких изнурительных ночей любовники уехали в Италию, где Анна-Жозефа вскоре стала любовницей одного банкира.

Тендуччи, который к тому времени напоминал свою тень, был безумно рад тому, что нашелся подходящий повод бросить эту «огненную самку». Скрывшись в Генуе, он без труда набрал свой первоначальный вес.

Предоставленная самой себе, Теруань, как говорится, «пошла по рукам». Кончилось тем, что как-то ночью, устав от постоянных поисков удовольствий, она попала в объятия некоего незнакомца, который «подпортил ей кровь»…

В 1789 году, когда было объявлено о созыве Генеральных штатов во Франции, она находилась в Неаполе. В надежде, что ей удастся испытать сильные чувства, «способные погасить пожиравшее ее пламя», она продала свои драгоценности и отправилась в Париж.

11 мая Теруань остановилась в гостинице «Тулуза», находившейся на улице Старых Августинцев. Для себя она решила, что «будет любить новую родину так же горячо, как любила мужчин».

Немного отдохнув после дороги, она посетила Пале-Рояль, являвшийся центром антимонархической агитации. Затем, надев зеленый костюм амазонки, отправилась в Версаль, где смешалась с толпой народа. Первое соприкосновение с народом принесло ей разочарование: прожив шесть лет в комфортабельных домах, в роскошной обстановке, с прислугой, в аромате духов, куртизанка обнаружила, что народ, из которого она, кстати, и сама вышла, очень дурно пахнет.

Для того чтобы продолжать посещать митинги и собрания бунтарей, которых она находила «страстными», Теруань заказала себе стек, полый набалдашник которого был наполнен ароматическими солями, позволявшими ей, как она выражалась, «нейтрализовать аромат третьего сословия».

После октябрьских событий она начала посещать политические клубы, а 10 января 1790 года создала свой клуб под названием «Друзья закона». Там она могла выступать по любому вопросу, входить в экстаз и, как выразился один историк, «познавать удовольствия любви, возбуждаясь от несчастий народа».

Для Теруань де Мерикур Революция обещала стать источником сладострастия…[53]

Ранним февральским утром 1790 года Теруань, облачившись в красную амазонку, плотно облегавшую ее тело, заявилась в «Клуб кордельеров» и потребовала, чтобы ее провели в зал заседаний. Стража узнала ее, и двери клуба мгновенно открылись перед ней.

Ее появление в зале было встречено аплодисментами, а Камилл Демулен, верный своей манере выражаться оригинально, воскликнул:

— Царица Савская[54] пришла на встречу с Соломоном 54-го округа!

Теруань улыбнулась и, пройдя мимо плотоядно глядевших на нее членов клуба, поднялась на трибуну. В выспренном стиле она начала говорить пламенным голосом:

— Да, меня к вам привела ваша всем известная мудрость. Докажите же, что вы — Соломон, что именно вам надлежит построить храм и поспешите возвести здание Национального собрания. Таково мое предложение.

Члены «Клуба кордельеров», не сводя глаз с ее хорошо очерченной груди, встали и начали аплодировать ей.

— Разве могут, — продолжала она, — истинные патриоты далее мириться с тем, что исполнительная власть размещается в самом красивом дворце мира, а в то же самое время власть законодательная прозябает в палатках, проводя свои заседания то в «Зале малых забав», то в «Зале для игры в мяч», то в «Манеже», подобно голубке Ноя, которая не смела сесть на землю…

Этот несколько любопытный образ вызвал овацию слушателей. Члены клуба, прекрасно знавшие, куда следовало сунуть руку, аплодировали «красной амазонке».

Раздувая ноздри, Теруань продолжала:

— Последний камень застенков Бастилии был принесен в Сенат, и господин Камю, поместив его в архив, каждый день с восхищением глядит на него; то место, где стояла Бастилия, свободно. У пяти тысяч рабочих нет работы. Чего же мы ждем, знаменитые кордельеры, лучшие люди округов, патриоты-республиканцы, римляне, слушающие сейчас меня?! Скорее откройте подписку по сбору средств на строительство дворца Национального собрания на том месте, где стояла Бастилия!

Франция немедленно последует за вами, она ждет только сигнала. Пригласите самых лучших рабочих, самых знаменитых художников, объявите конкурс среди архитекторов, рубите ливанские кедры, сосны с горы Ида!..

— Рубить, рубить! — вскричали кордельеры, пожиравшие глазами прелести Теруань и готовые разорвать на куски одежду, которая скрывала от их взоров столь очевидные прелести выступавшей перед ними дамы.

Теруань, не догадываясь о том, что своим видом вносит смятение в умы слушателей, продолжала:

— Ах, если бы камни могли двигаться сами, но не для того, чтобы были возведены стены Тебессы[55], а для того, чтобы создать храм Свободы! А чтобы украсить это здание, мы должны пожертвовать на это все наше золото и все драгоценные камни. И я первая подаю пример этому!

— Если будет нужно, мы пойдем за вами даже голыми! — воскликнул один кордельер.

— Браво! — поддержал его весь клуб.

— И гражданка — тоже! — добавил один из членов клуба с налитым кровью лицом.

Теруань не подозревала, к чему могла привести ее речь. Полная достоинства, она сказала:

— Вам было сказано: французы похожи на евреев тем, что они склонны к идолопоклонству. Пошлость ощущается чувствами: ей нужны внешние признаки, к которым привязывается ее культ. Отведите же взгляды ваши от павильона Флоры, от колоннады Лувра и взгляните на прекрасную церковь Святого Петра в Риме и Святого Павла в Лондоне. Истинный храм Вечности, единственно достойный ее, — это храм, где была провозглашена Декларация прав человека!

Утверждение по меньшей мере любопытное! Но кордельеры этого даже и не заметили, ибо все до единого были заняты тем, что мысленно раздевали бывшую куртизанку, про любовные похождения которой им было прекрасно известно.

Дрожащим от напряжения голосом, брызжа слюной, Теруань закончила свою речь такими словами:

— Французы в Национальном собрании провозгласили права человека и гражданина; это, несомненно, было зрелищем, на которое Высшее Существо смотрело с пониманием.

Вот те почести и восхваления, слушать которые ему намного приятнее, чем верхние и нижние октавы хоров, исполняющих псалмы Kyrie Eleison или же Salvum fac reginem…

Это неожиданное заключение было встречено бурными аплодисментами. Придя в необычайное возбуждение, члены «Клуба кордельеров» все до одного пожелали обнять прекрасного оратора. Теруань целовали, гладили и ласкали «как стая псов во время гона». Затем было принято решение, в котором Клуб заявил о своей поддержке внесенного гражданкой предложения. Дантон и Камилл Демулен, побившись об заклад, стали писать обращение к округам Парижа и департаментам.

Теруань вернулась домой счастливая…

Однако удовлетворение ее было недолгим. Утром следующего дня пресса взялась открыть кордельерам глаза на истинное положение дел. «Этот проект просто смешон, — писали газеты. — В то время как королевство пребывает в крайней нищете, о возведении какого бы то ни было храма не может быть и речи. Эти деньги лучше использовать на то, чтобы помочь обездоленным. Мадемуазель Теруань — всего лишь тщеславная куртизанка, желающая прославиться, а патриоты, проголосовавшие за ее предложение, стали жертвами ее обаяния».

Члены «Клуба кордельеров» повесили носы. Поддавшись очарованию сексуальной внешности прекрасной люксембуржки, они все оказались в очень незавидном положении.

Собравшись на срочное заседание, они приняли один довольно запутанный документ, который призван был удовлетворить всех. И в том числе их самих. Вот он:

«Собрание, заслушав председателя, предложившего выразить благодарность этой прекрасной гражданке за ее предложение, отмечает, что канон Совета в Маконе однозначно признал, что у женщин, так же как и у мужчин, есть душа и разум, и нельзя запрещать им так хорошо их использовать, как это делает мадемуазель Теруань, и что все, кто принадлежит к ее полу, всегда вольны предлагать то, что им кажется полезным для родины. Что же касается государственных дел, то, поскольку мадемуазель Теруань была допущена в окружное собрание только с правом совещательного голоса, Собрание было некомпетентно для того, чтобы принимать решение; и посему голосование считается недействительным».

Кому-то покажется забавным или даже смешным то, что патриоты ссылались на религиозный документ для того, чтобы доказать, что женщины имели право делать Революцию. Но время тогда было такое, что это являлось отнюдь не единственным противоречием…

Обозленная этой неудачей, Теруань решила доказать этим насмешливым патриотам, а заодно и всем роялистам, нападавшим на нее в своих газетенках, что с ней необходимо считаться.

И она стала любовницей Дантона, Камилла Демулена, Варнава, Популюса, Мирабо, а также значительного числа других депутатов Законодательного собрания.

Именно таким, свойственным только ей способом она захотела доказать всем, что была настоящей санкюлоткой…

В начале Революции в Париже проживал один автор-актер, которого мотовство довело до нищеты. Звали его Филипп-Франсуа Назер-Фабр, но он взял псевдоним Фабр д’Эглантин[56]. Много лет он колесил по дорогам Европы с труппой актеров, играя пьесы, которые были написаны им самим, распевая хвалебные оды попадавшимся навстречу принцам для того, чтобы заработать на этом несколько экю, сочиняя на ходу песенки и, что в его жизни было самым главным, периодически затаскивая актрис в свою постель.

В Страсбурге он женился на Николь Годен; в Тионвиле был арестован за неуплату долгов; в Льеже получил пять экю за «хвалебное слово Гретри»; в Женеве стал любовником одной пылкой горожанки, которая организовывала у себя разгульные вечеринки; в Маастрихте, наконец, он сочинил прекрасный романс, первые строки которого и поныне знают все французы, поскольку этот романс начинался так: «Струится дождь, пастушка…»

В конце 1781 года он поселился на улице Театр-Франсе неподалеку от здания «Клуба кордельеров». Любовницей его в то время была очаровательная актриса Мария-Елизавета Жоли, из-за которой он за год до того бросил жену.

Эта связь ничуть не мешала ему, однако, поддерживать более чем дружеские отношения с некоторыми актрисами и служанками, на которых он и изводил те скромные суммы, которые соизволял выделять ему маркиз Ксименес за переписывание документов…

Но поэту хотелось менять любовниц ежедневно, и, «вероятно, из чисто гуманных побуждений, — как отмечал один историк, — предоставить право всем французским женщинам испытать благотворное действие его неистощимой и постоянно действующей мужской силы»…

«Фабр д’Эглантин, — метко отмечал господин де Френилли, — не мог пропустить ни одной женщины, не подумав при этом, что будущее еще прекрасней»[57].

Как-то вечером он решил заставить молить о пощаде сразу нескольких актрис «Комеди-Франсез», для которых он был «переменным любовником». Подвиг этот имел забавные последствия.

Давайте послушаем, как об этом рассказывает Ле-Бриссе:

«После ужина в кафе „Прокоп“ в компании нескольких друзей из театра Фабр отправился с пятью юными актрисами к некоему Дюбару, проживавшему в то время в доме 26 по улице Ансьен-Комеди. Там все прилично выпили, и у артисток случилось то, что довольно характерно для женщин. Пары спиртного, вместо того чтобы ударить в голову, ударили им в промежность и сильно возбудили.

Все они обнажились и начали похотливо вертеться перед мужчинами.

— Для того чтобы удовлетворить меня, — ложась на канапе, сказала одна из них, — мне нужен целый полк.

Возможно, это было сказано для красного словца, но Фабр воспринял это всерьез.

— Я берусь заставить вас капитулировать, — сказал он. — И один постою за честь всех солдат и офицеров, о которых вы и ваши подружки так мечтаете…

— Договорились! — сказала актрисочка, блестя глазами.

Фабр вскочил на канапе и, проведя стремительный штурм, овладел маленькой цитаделью молодой женщины.

Очень скоро она испустила громкий стон, означавший капитуляцию. Но будущий член Конвента не принял условий перемирия и, не испытывая жалости к противнику, продолжал натиск. После второго приступа задыхающаяся актриса запросила пощады. Но Фабр, солдафон по натуре, решил продемонстрировать всю мощь своей артиллерии и последними залпами в упор расстрелял белокурое дитя, которое осталось без движения лежать на поле боя…»

Совершив этот блестящий подвиг, Фабр поднялся с широкой улыбкой на лице. Он имел все основания быть довольным собой. «Измотать таким образом женщину, — говорит нам Ле-Бриссе, — уже само по себе дело из ряда вон выходящее. Но суметь полностью погасить пламя желания актрисы из „Комеди-Франсез“ это уже подвиг, достойный героев античного мира»…

И тут же четыре другие актрисы попросили Фабра провести с ними тот же самый курс лечения. Драматург смело устремился в бой. И четырежды одержал блистательнейшие победы. «Когда все пять актрис, полностью удовлетворенные и лишенные сил, были уложены на ковер, Фабр д’Эглантин еще раз захотел доказать, что силы его неисчерпаемы, и спросил у хозяина, пригожа ли на лицо его служанка. Тот ответил, что служанке всего шестнадцать лет и что он сам несколько раз уже вкусил от ее прелестей.

— Позовите ее сюда, — сказал Фабр. — У меня остались еще боеприпасы…

Служанка явилась на зов хозяина. Увидев лежащих на полу обнаженных артисток, она подумала, что Фабр их задушил и, обезумев от страха, с воплями выскочила на улицу. Находившиеся в „Прокопе“ полицейские, а с ними и несколько посетителей, услышав ее крики, вломились в салон Дюбара. Поднятый ими шум привел актрис в чувство. Они с некоторым смущением обнаружили, что какие-то незнакомые мужчины созерцают их прелести.

Вскочив на ноги, актрисы устремились к окнам, чтобы прикрыть свою наготу шторами. Полицейские же, извинившись за вторжение, ушли, и вскоре весь квартал знал, каким ужином угостил актрис „Комеди-Франсез“ Фабр д’Эглантин…

Увы! Ему суждено было стать жертвой своей повышенной половой потенции, поскольку актрисы, придя в ярость от того, что какие-то незнакомые люди видели их голыми, быстро оделись и ушли, хлопнув дверью, а служанка, потрясенная этим происшествием, закрылась в своей комнате. И бедняге Фабру, сумевшему полностью удовлетворить сразу пятерых девиц, пришлось, для того чтобы самому испытать хотя бы немного удовольствия, отстрелять последние свои заряды с девкой из Пале-Рояля…»[58]

Естественно, Мария Жоли узнала о том, что произошло на улице Ансьен-Комеди, и это ее крайне возмутило. Она отправила Фабру письмо, в котором сообщила, что полностью порывает с ним. Вот оно:

«Когда я была ослеплена Вами, Ваши манеры и Ваши поступки заставляли меня подозревать, что Вы — человек нечестный. Но я не могла, да и не хотела, заставить себя поверить в это. Следует признать, что Ваше коварство и Ваше злодейство зашли столь далеко, что это даже трудно себе представить. Я более не могу ничего ожидать от такого сердца, как Ваше; я слишком хорошо Вас знаю, чтобы предположить, что в сердце Вашем проснется что-то наподобие чести, что там могут обнаружиться деликатность, честность, эти столь ценные и замечательные качества, обладание которыми Вы с таким успехом умеете изображать, но которых у Вас никогда в жизни не было…»

Получив это письмо, которое навеки ославило его, представив в истинном свете, Фабр д’Эглантин, чтобы забыть про свою подружку, отправился в публичный дом, содержательница которого была одновременно «облегчительницей мошонок и опустошительницей кошельков». И там довел до полного изнеможения трех самых выносливых обитательниц этого пансиона…

Для того чтобы удовлетворять прихоти подобного темперамента, надо было владеть приличным состоянием. А этого-то у актера-автора и не было. И поэтому он использовал любые средства для того, чтобы раздобыть деньги. Революция, о которой столь громогласно говорил его сосед Дантон, показалась ему неожиданной и удачной находкой. Он понял, что, проявив немного ловкости, коварства и нечестности (а небо — свидетель, этого ему было не занимать), он сможет претворить в жизнь свои самые смелые планы. Поскольку терять ему было нечего, он надеялся воспользоваться надвигавшимся смутным временем для того, чтобы обогатиться, поставить в театрах свои пьесы, стать знаменитым и завести таким образом то количество любовниц, которое требовалось его любвеобильной натуре…

В конце 1789 года он вступил в «Клуб кордельеров», членами которого были уже Марат, Шометт, Эбер, будущий «Пер Дюшен», немец Анакарсис Клоотц. В начале 1790 года он был уже секретарем у Дантона. Так началась его политическая карьера.

Он сразу же начал плести интриги, связался с подозрительными личностями и стал использовать в своих целях все связи будущего трибуна. «Его судьба несчастного актеришки, — писал Руссель д’Эпиналь, — сделала из него человека, который хотел все попробовать, все посметь. Для него мир был огромным театром, и он пытался сорвать аплодисменты. Он хотел, не испытывая при этом ни малейшего угрызения совести, стать именно таким типом бессовестного политического деятеля во всей его неприглядности»[59].

И как все политические деятели подобного рода, Фабр д’Эглантин сумеет использовать престижность своего положения у кормила власти для того, чтобы уложить в свою постель многих девиц и поставить Францию в затруднительное положение.

В начале 1790 года, когда некоторые депутаты Учредительного собрания объединились в политические клубы, а доверчивый народ, став жертвой наемных агитаторов, с легкостью вешал любого, кто отказывался кричать «Да здравствует народ!», жизнь монархов в Тюильри была грустной и тягостной. После возвращения из Версаля они были взяты под стражу и оказались пленниками в собственной столице, а Ферсен пожалел о том, что монархи не скрылись в Меце, как им было в свое время предложено.

Оскорбления, которыми обезумевший народ осыпал Марию Антуанетту, были для него ежедневной пыткой. «Влюбляясь все сильнее, — писал Леон Фине, — он всей плотью своей страдал, видя, как обливали грязью существо, бывшее для него всем смыслом жизни».

Весной он почти ежедневно писал своей сестре Софи трогательные письма о королеве. Вот несколько отрывков из них. Они ясно дают понять состояние, в котором находился несчастный Ферсен:

Немного позже он написал:

Ненависть, которую питал народ по отношению к «австриячке», в конце концов привела шведа в ужас. Всю весну 1790 года он умолял Марию Антуанетту тайно покинуть Париж.

Королева, помятуя об оскорблениях, которые ей пришлось перенести по дороге из Версаля, и чувствуя, что вокруг Тюильри обстановка с каждым днем накалялась все больше и больше, с предложением Ферсена согласилась довольно легко.

Но вот Людовик XVI покидать столицу отказывался.

— Король Франции не должен пускаться в бегство, — говорил он.

Изменить свое решение его заставил один серьезный инцидент.

В пасхальный понедельник толпа, узнав о том, что он накануне отказался присутствовать на мессе, которую служил некий конституционный священник[61], напала на королевский экипаж в тот момент, когда король с семьей отправлялся в Сен-Клу[62].

В течение двух часов королевская семья подвергалась оскорблениям со стороны этих распоясавшихся молодцов. К крайнему своему удивлению, король услышал даже такие слова, с которыми к нему ранее никто никогда не обращался:

— Эй, ты, жирный боров!

Из чего он заключил, что некоторых его подданных при виде короля охватывало достойное сожаления возбуждение…

Подоспевший на место происшествия Лафайет спросил у монарха, не стоит ли отдать приказ гвардейцам разогнать толпу[63].

— Нет, — ответил Людовик XVI. — Я не хочу, чтобы из-за меня пролилась кровь.

Наконец, когда угрозы стали вовсе устрашающими, король открыл дверцу, вылез из кареты и сказал, увы, достойным господина Прюдома голосом:

— Так, значит, вы не желаете, чтобы я уезжал… Что ж, в таком случае я остаюсь.

И он вернулся в Тюильри.

Вечером того же дня королева пригласила Ферсена в свой будуар:

— Дорогой Аксель, теперь король уже готов уехать. И он предоставляет вам полную свободу действий…

Побег являл собою предприятие довольно трудное и опасное: надо было достать деньги, фальшивые паспорта, карету, лошадей, кучеров, охрану, провизию; надо было организовать подставы, вывезти королевскую семью из Тюильри и добраться до границы.

Счастливый от мысли, что сможет спасти от опасности любимую женщину, Аксель принялся за работу… вместе со своей любовницей, Элеонорой Сюлливан.

Дело в том, что молодой швед, темперамент которого не мог ограничиться платонической любовью к королеве Франции, уже в течение целого года прилежно ложился в постель этой мадемуазель с бурным прошлым.

Вот как красочно описывает нам ее Эмиль Боманн:

Именно в это время Аксель Ферсен становится любовником Элеоноры. Благодаря богатому любовному опыту, приобретенному ею за всю свою бурную жизнь, она сделала так, что молодой швед в первую их проведенную вместе ночь почти позабыл про королеву…

Элеонора добыла для Акселя часть денег, которые были необходимы для организации побега монархов.

Но Элеонора добыла не только деньги. Под именем русской дамы, госпожи де Корф, она заказала у каретника Жана-Луи огромных размеров карету, в которой могла бы разместиться вся королевская семья со слугами.

Ремесленник тотчас принялся за работу, а любовница Ферсена, продолжая представляться баронессой Корф, запросила в посольстве России паспорта для Людовика XVI и Марии Антуанетты.

На подготовку ушло несколько месяцев…

Пока Жан-Луи работал в своей мастерской над изготовлением кареты, предназначавшейся для спасения королевской семьи, легкомысленные журналисты с непостижимой страстью всячески старались ввергнуть страну в испытание огнем и кровью. Среди них одним из самых яростных был Камилл Демулен[67], редактор газеты «Революции Франции и Брабанта». Однако же сей страстный памфлетист вел такой образ жизни, который, несомненно, очень бы удивил читателей его газеты.

По утрам, едва поднявшись с постели, он писал свои резкие, полные ненависти, высокопарные статьи. После обеда он слонялся по кафе, возбужденно что-то обсуждая, требовал смертной казни роялистам, ареста его личных врагов, поносил Лафайета, призывал запалить замки и называл себя «прокурором фонаря». Но когда наступала ночь, он возвращался к себе, ложился в постель и плакал, словно влюбленный подросток…

Каждую ночь этот кровожадный журналист, статьи которого бросали в дрожь всю Францию (и Брабант в придачу), этот памфлетист, писавший: «Хватит с нас притворной чувствительности! Будем же Брутами и, если понадобится, Неронами!», этот человек, поливая слезами простыни, стонал: «Люсиль! Люсиль, жизнь моя, сердце мое! Я люблю тебя!..» — и обнимал подушку…

Вот уже в течение двух лет Камилл, рыдая по ночам, ждал, когда господин Дюплесси согласится отдать ему руку своей дочери…

Два года он делал все для того, чтобы завоевать известность и доказать отцу Люсиль, что он чего-то стоит. Два года именно с этой целью он влезал на столы, призывая людей к убийству, писал достойные каторжанина статьи…

В августе усилия его были наконец вознаграждены. Господин Дюплесси разрешил Камиллу, о котором уже говорил весь народ, переговорить о свадьбе с Люсиль.

Вне себя от радости, журналист помчался в Бурж-ла-Рен, где у семейства Дюплесси был загородный дом.

Увы! Начитавшись любовных романов, девушка, встретив его, притворилась, что не испытывает к нему никаких чувств. Скрывая свою любовь, она держалась с ним очень сухо, чтобы насладиться страданиями…

Камилл Демулен вернулся к себе в крайне подавленном настроении. Швырнув на пол оттиски статьи, в которой он обосновывал необходимость отдать весь жар сердец делу служения родине и умереть, как спартанцы, он сел за стол и написал Люсиль полное отчаяния письмо:

К концу письма тон его становится все более грустным. Он размышляет:

Люсиль на это письмо не ответила и продолжала сладостно страдать и со слезами на глазах жалеть самое себя. После обеда она отправлялась, как это описывалось во многих прочитанных ею романах, обнимать дерево, на стволе которого было вырезано имя любимого, а вечерами записывала в свой дневник все то, что ей хотелось бы сказать этому обожаемому ею великому человеку.

Госпожа Дюплесси, естественно, узнала о тайнах Люсиль. Слякотной декабрьской ночью она ненавязчиво рассказала обо всем мужу, и тот, прослезившись, дал наконец-таки свое согласие на свадьбу дочери.

Утром следующего дня Камилл узнал эту благую весть от своей бывшей любовницы[68]. Он тут же помчался в дом к Дюплесси, которые на зиму переехали жить в свою городскую квартиру на улице Турнон.

Тогда-то Люсиль, с «наслаждением» мучившая себя и любимого целых четыре месяца, не в силах более сдерживать владевших ею чувств, бросилась в объятия Камилла.

И на некоторое время журналист полностью позабыл о существовании врагов Революции…

Вечером, отложив в сторону работу, он написал своему отцу:

«Сегодня, 11 декабря, исполнились наконец все мои желания. Судьбе было угодно, чтобы я был вынужден долго ждать этого счастья, но оно в конечном счете пришло, и я так счастлив, как только может быть счастлив человек на этой земле. Очаровательная Люсиль, про которую я Вам уже рассказывал, та, которую я любил на протяжении восьми лет, та, которую родители согласились наконец-то отдать мне в жены, — она не отказывает мне…»

А чтобы доказать господину Демулену-отцу, что счастье не приходит одно, Камилл сообщил о том, что господин Дюплесси дал в качестве приданого дочери сто тысяч франков наличными и серебряную посуду, которую оценивали в десять тысяч франков…

Эти деньги, эта любовь, надежда на то, что у него будет счастливая семья и уютная жизнь, постепенно начали превращать нашего пламенного революционера в мелкого буржуа, недоверчивого и трусливого. И он написал в письме одну фразу, которая очень удивила бы читателей «Революций Франции и Брабанта»:

«Не вызывайте ненависти завистников Ваших и не рассказывайте им об этом!..»

Свадьба состоялась 29 декабря 1790 года в Сен-Сюльписе. Свидетелями на свадьбе со стороны Люсиль были Робеспьер и Себастьян Мерсье, а со стороны Камилла — депутат Жером Петьон и Алексис Брюляр.

После окончания мессы кюре попросил новобрачного в своих статьях с уважением относиться к религии.

Камилл с легким сердцем пообещал делать это в присутствии шестидесяти приглашенных. Хотя сам про себя решил, что будет лишь иметь это в виду.

— Я пришел туда вовсе не для того, чтобы сказать «нет», — воскликнет он позднее…

Священник долго расхваливал новобрачную. Та, в розовом платье, счастливо улыбалась. Затем он обратился к Камиллу:

— …Вы прославились на всю страну своими республиканскими статьями, и имя ваше навсегда останется в летописях Революции…

Присутствовавшие на бракосочетании вдруг увидели, как журналист смертельно побледнел и прикусил губу. Рассказывают, что Робеспьер, стоявший с ним рядом, ткнул его локтем в бок и прошептал:

— Заплачь же, если сможешь, лицемер…

И тогда Камилл разрыдался. Следом за ним прослезились и все гости. Все, кроме Неподкупного[69], разумеется. Его не трогало никакое волнение…

Свадебный стол был накрыт в квартире, снятой молодыми супругами по улице Театр-Франсе в доме 1 (сегодня это дом 38 по улице Одеон), на втором этаже над полуподвалом.

За столом гости много смеялись, пели песни, а на десерт веселый Робеспьер полез под стол для того, чтобы, согласно обычаю, развязать подвязку новобрачной[70].

И кто бы мог тогда предположить, что спустя два года все шестьдесят гостей веселой свадьбы покинут этот мир, а самый галантный из них, не дрогнув, отправит молодоженов на гильотину?

Если верить словам одного близкого приятеля журналиста, первая брачная ночь Камилла и Люсиль была очень бурной.

«После того, как последний гость покинул дом, — писал Антуан Перро, — молодые, не в силах более сдерживать свою натуру, устремились в спальню настолько поспешно, что сорвали со стены картину и сломали кресло.

Люсиль сбросила с себя одежду. Возбуждение ее было столь велико, что она разбила стоявшую на полке камина вазу. А в это время Камилл, волнение которого было ничуть не меньшим, чем волнение жены, неловким судорожным движением ноги порвал свои панталоны»[71].

Эти мелкие происшествия никак не сказались на действиях молодоженов, ничуть не охладили их пыл. Они бросились на кровать и начали проявлять интерес друг к другу с помощью всем известных жестов.

И вскоре естество заговорило в них в полный голос!

Правда, Камиллу пришлось столкнуться с некоторыми трудностями, поскольку кровать была очень узкой и он вынужден был правой рукой «опираться о пол для успешного завершения своего предприятия».

Охваченные огнем желания, они проявили столько чувства, столько ловкости и настойчивости, что кровать их с треском рухнула, и они очутились на полу.

И только когда в комнате была переломана вся мебель, а за окном начало светать, Камилл и Люсиль Демулены, уставшие и счастливые, заснули крепким сном…

Декабрьским днем 1790 года некий господин лет сорока, с отталкивающим жабьим лицом, выпученными желтыми злобными глазами, приплюснутым носом и твердым ртом, вошел, озираясь по сторонам, в дом 243 по улице Сент-Оноре. Поднявшись на третий этаж, он постучал в дверь квартиры и постарался изобразить на лице подобие вежливой улыбки.

В проеме открывшейся двери показалась довольно красивая двадцатишестилетняя брюнетка, серые глаза которой при виде этого стоявшего на лестничной площадке монстра приняли нежное выражение.

— Входите скорее, — сказала она.

Мужчина вошел в маленькую квартирку, сразу же наполнив ее своим ужасным запахом.

Так Марат, директор газеты «Друг Народа», познакомился с молодой гражданкой Симоной Эврар…

Эта привлекательная особа родилась в 1764 году в городе Турню, где отец ее работал плотником на судостроительной верфи. В 1776 году она переехала в Париж, где устроилась работать на фабрику по изготовлению стрелок для часов.

Находясь в окружении смелых людей, веривших в дело Революции, она прониклась восхищением ко всем, кто хотел бороться с врагами Революции.

А в это время Жан-Поль Марат в своей газете с настойчивостью маньяка требовал начать массовые убийства.

В июне 1790 года он писал:

Спустя несколько месяцев он яростно призывал, не прекращая чесаться (поскольку страдал от шедшей по всему телу экземы, заставлявшей его для облегчения страданий жить в наполненной водой ванне):

Эти провокационные призывы к убийствам, быть может, и восхищали юную душу Симоны Эврар, но в конце концов надоели Национальному собранию, которое особенно возмутилось, когда Марат в своей газете написал:

Мирабо, а особенно Лафайет, были вне себя от ярости. Генерал немедленно направил триста солдат в типографию «Друга Народа».

Обыскав все шкафы и перерыв все ящики, они конфисковали несколько номеров газеты, но не смогли найти Марата, который в это время скрывался в расположенном неподалеку винном погребке.

В этом мало пригодном для творчества месте любезный журналист продолжал писать свои кровавые манифесты. Узнав об обыске, произведенном в его типографии, он пришел в неистовство, стал призывать толпу к истреблению Национальной гвардии и попросил женщин называть Лафайета Абеляром[75].

На сей раз генерала чуть не хватил удар. На розыски Марата он бросил всю полицию.

Находясь в розыске, Марат в течение недели вел полную опасностей беспокойную жизнь, скрываясь и продолжая писать то на чердаке, то в подвале, а то и в пещерах монастыря «Кордельеров».

И так продолжалось до того дня, когда один из рабочих-печатников типографии газеты «Друг Народа» сообщил Марату, что нашел для него надежное убежище:

— Моя свояченица, Симона Эврар, восхищена вами, — сказал он. — Она готова спрятать вас у себя. Ну кому придет в голову искать вас у какой-то работницы с фабрики по производству стрелок для часов?

Марату эти доводы показались убедительными. На другой день он уже стоял у дверей квартирки Симоны Эврар, которая тут же влюбилась в него.

Эти уста, требовавшие крови, эти глаза, блестевшие при свете фонаря, этот лоб, за которым рождались планы массовых убийств, эти руки, без конца сжимавшиеся, будто бы на горле у антипатриотов, — все это необычайно возбуждало девушку.

В тот же вечер она стала любовницей публициста… Целых два месяца Марат скрывался в этой квартирке на улице Сент-Оноре, окруженный нежностью и заботой Симоны, питавшей к нему чувство, больше похожее на обожание. Пока он сочинял призывы к убийству, которым суждено было возбудить парижский люд, девушка, зная о его вкусах гурмана, готовила для него вкусное рагу…

Эта приятная жизнь беглеца в домашних туфлях очень нравилась Марату. В один из мартовских дней, стоя у открытого окна, он взял за руку свою любовницу и, как пишет Верньо, «объявил ей, что берет ее в жены в просторном храме природы».

Растроганная этим, Симона разрыдалась.

Увы! Как-то вечером один из его друзей сказал ему, что про его убежище стало известно и что Лафайет собирался направить туда полицейских. Насмерть перепуганный Марат помчался прятаться… к одному знакомому кюре в Версале, который милостиво принял его.

В своем новом убежище он пробыл недолго. То, что он находился под защитой Церкви, видно, не давало ему покоя и вызывало дополнительный зуд… Покинув кюре, он поселился в доме одного своего знакомого гравера по фамилии Маке.

Но там он повел себя плохо.

Хозяин дома сожительствовал с некоей мадемуазель Фуэс, которой было тридцать пять лет и которая была очень недурна собой. Марат с завистью поглядывал на нее, напуская на себя тот суровый вид, который так нравился женщинам[76]. На мадемуазель Фуэс это тоже подействовало, и, когда гравер спустя несколько дней уехал куда-то по делам на три недели, она без колебаний отдалась Другу Народа…

Вернувшись домой, Маке, естественно, узнал от услужливых соседей обо всем, что произошло в его отсутствие. Придя в ярость, он вышвырнул Марата за дверь.

Тогда журналист направился в Лондон. Но, решив, что его преследуют, он внезапно покинул дилижанс в Амьене, скрылся в лесу, а затем вернулся в Париж…

В столице он подвергался сразу двум опасностям: с одной стороны, его разыскивала полиция Лафайета, а с другой — гравер Маке, поклявшийся разделаться с ним[77].

И тогда Марат снова пришел к Симоне Эврар…

Это убежище — вопреки сообщению друга — не было известно ищейкам Национального собрания.

Марат скрывался там еще несколько месяцев в окружении ласки и забот своей любовницы.

11 января 1791 года издатели газет передавали друг другу новость, которая заставила завистливо вздыхать многих женщин.

Накануне ночью воры, пробравшись в замок Лувесьен близ Марли, похитили шкатулку с драгоценностями, одно только перечисление которых напоминало сказку.

Из дома в дом добрые люди передавали друг другу эту новость:

— Вероятно, — говорили обыватели, — среди украденных вещей были и роза, сделанная из пятидесяти восьми бриллиантов… колье из двухсот мелких жемчужин с бриллиантом размером с куриное яйцо…

Комментарии были весьма и весьма тенденциозными:

— Воры правильно сделали! — говорили мужчины. — Обладать такими сокровищами в наше время равносильно преступлению против родины.

Женщины в своих высказываниях были еще более категоричны:

— Это — оскорбление народа! Только шлюха может иметь такие украшения!

Люди распалялись, и каждый в конечном счете требовал отправить на гильотину… не грабителей, а жертву этого необычайного ограбления.

А жертвой была госпожа Дюбарри…

О бывшей фаворитке Людовика XV почти не вспоминали начиная с 10 мая 1774 года. Именно в этот день, спустя всего десять часов после смерти «Желанного» короля, она по приказу Людовика XVI была отправлена в ссылку. Преодолев, не прекращая рыдать, двадцать лье, она скрылась в аббатстве Понт-о-Дам, где набожные монашки в первые дни ее пребывания не смели взглянуть ей в лицо, предпочитая разглядывать ее с помощью зеркала…

Убедившись в том, что в лице ее не было видно черт дьявола, чего они так опасались, эти добрые женщины начали восторгаться ее красотой.

Со временем, окончательно побежденные очарованием и нежностью графини, они осмелели до того, что начали с ней разговаривать. После чего стали делать все от них зависящее для того, чтобы облегчить ее жизнь в ссылке.

Заключение ее длилось вплоть до июня 1775 года, когда госпожа Дюбарри, уже свыкшаяся с монастырской жизнью, получила от короля разрешение покинуть Понт-о-Дам и поселиться в Лувесьене.

Там она стала любовницей Луи-Эркюля-Тимолеона де Бриссака, герцога де Косее, подполковника Швейцарской гвардии и губернатора Парижа. Это был голубоглазый дворянин, мужская сила которого как нельзя лучше подходила пылкому темпераменту прекрасной графини. Затем госпожа Дюбарри познакомилась с владельцем замка в окрестностях Лувесьена, Анри Сеймуром, отпрыском славного семейства Сомерсетов. Она влюбилась в него при первой же встрече.

Однажды она послала ему записку, которая была предвестницей наслаждения:

А уже в следующую субботу Анри Сеймуру довелось на бархатном стеганом одеяле отведать сказочных чар этой, столь любезно подаренной ему души…

И с той поры, принадлежа одновременно двум мужчинам, которых одинаково любила, госпожа Дюбарри зажила довольно насыщенной чувствами жизнью. С большой ловкостью она умудрялась жить одновременно и с герцогом, и с графом. А те, вполне понятно, с исключительной любезностью ненавидели друг друга. Утром она писала Сеймуру:

Что, однако же, не помешало ей принять на другой день в постель герцога де Бриссака. Но, едва тот ушел, она очень «честно» написала Сеймуру:

Кончилось все это тем, что Анри Сеймур стал что-то подозревать, а вскоре вежливо, но твердо порвал с ней. И тогда госпожа Дюбарри, с сожалением понимая, что от нее уходит половина ее удовольствий, написала ему вот такое милое письмо:

После чего она отправилась с герцогом де Бриссаком в небольшое путешествие по Нормандии. Герцог был очень счастлив тем, что мог показать своим друзьям, что «он получает удовольствия в том месте, которое было облагорожено пребыванием короля Франции…»

В 1789 году госпожа Дюбарри, которая на протяжении девяти лет пользовалась всеми привилегиями монархии, с чисто женской непоследовательностью проявила себя чуть ли не сторонницей новых идей. Одно время она принадлежала к партии Неккера, защищала философов, экономистов, ей нравилось предаваться мечтам об идеальной демократии, читая Руссо, почитателем которого был и герцог де Бриссак.

Увы! Для того чтобы обрести счастье, народ стремительно пошел по пути, которого никак не мог предвидеть по простоте своей автор «Общественного договора». Поскольку вокруг людям с легкостью перерезали горло во имя справедливости и свободы, графиня пришла к выводу о том, что философская система была далека от совершенства и время ее еще не пришло. А потом случилось происшествие, после которого она окончательно отошла от революционеров.

Случилось так, что после падения Бастилии де Бриссак был арестован в Дюртеле близ Флеш. И арестовавшие его «патриоты» стали размышлять над тем, не должны ли они были отрубить ему голову.

— В чем вы меня обвиняете? — спросил их герцог. — В чем состоит моя вина?

— Аристократ всегда в чем-нибудь виновен, — ответил ему какой-то пьяный.

К счастью, кому-то из них пришло в голову направить гонца в Париж для того, чтобы спросить у властей, каким способом следовало убить господина де Бриссака. На другой день патриотам было доставлено письмо с приказом немедленно отпустить на свободу губернатора Парижа…

Это происшествие потрясло графиню, и с той поры она стала ярой противницей Революции.

Дрожа от страха и переживая за своего любовника, она стала требовать, чтобы тот ежедневно навещал ее или присылал письма для того, чтобы ее успокоить. Бриссак, занимавший в то время должность Главного раздатчика хлеба, жил в Тюильри. Однако же он подчинялся этой нежной тирании и каждый день ездил из Парижа в Лувесьен.

В 1790 году госпожа Дю Барри, поддерживавшая переписку со всеми своими эмигрировавшими из Франции друзьями, предоставила свое состояние, дом и три квартиры в Париже в распоряжение заговорщиков-роялистов. Этот поступок приятно удивил двор и графа д’Артуа. Господин д’Эспеншал, находившийся с этим принцем в Венеции, как-то вечером записал в своем дневнике:

«Не могу обойти молчанием то, что господин Пьюро сообщил нам о графине Дю Барри. Эта дама, укрывшись в Лувесьене, с первых дней Революции проявляла самые роялистские настроения. Доподлинно известно, что она, продав некоторые из своих драгоценностей на сумму 50 000 ливров, отдала эти средства на то, чтобы они могли сослужить службу Королю и Королеве, когда им это понадобится. Думаю, поступок этот должен послужить тому, что люди лучше узнают и станут судить не столь строго женщину, которая не так давно была жертвой ужасной клеветы».

Вскоре госпожа Дюбарри пожелала принять более активное участие в деле защиты монархии, которая дала ей все. Эмигрировать не имело смысла, поскольку для того, чтобы принести какую-то пользу делу монархии, надо было не только суметь выехать из Франции, но и вернуться туда, не вызвав подозрений у революционеров. Что же можно было придумать для того, чтобы иметь возможность беспрепятственно пересекать границу? Она долго и безрезультатно ломала над этим голову до тех пор, пока на помощь ей не пришел английский агент Паркер Форт, предложивший разыграть комедию с «кражей» драгоценностей, о которой парижане с возмущением говорили тем утром 11 января 1791 года.

Став жертвой ограбления, госпожа Дюбарри превратилась в потерпевшую, которой правосудие должно было оказать помощь. Кроме того, она могла отправиться туда, где были бы арестованы ее грабители.

Тут же по просьбе графини ювелир Руен опубликовал брошюру, в которой было обещано большое вознаграждение тому, кто вернет или же поможет отыскать драгоценности, внушительный список которых прилагался…

Эта брошюра была распространена бесплатно и в большом количестве, и вот, спустя месяц, 15 февраля, госпоже Дюбарри сообщили, что ограбившие ее люди задержаны… в Лондоне!

На следующий же день, получив официальный паспорт, она уехала в Кале, где встретилась с Фортом. Затем они вдвоем сели на корабль в Булони…

Так революционеры были обмануты…

В Лондоне госпожа Дюбарри остановилась неподалеку от Пикадилли в гостинице на Джермин-стрит, хозяином которой был Гренье, бывший повар герцога Орлеанского.

Зная, что за ней следили одновременно английская полиция и французские шпионы, графиня поначалу занялась только своими «грабителями». Она отправилась к лорду-мэру для того, чтобы под присягой показать, что найденные бриллианты принадлежали ей. Потом встретилась с представителями английского правосудия по вопросу судебного процесса, который она собиралась начать.

После этого она была принята в лондонском высшем свете. Высшее общество в то время было занято обсуждением одной необычной истории.

Попытаемся вкратце изложить эту историю, донесенную до нас оставшимся неизвестным автором книги «Серали Лондона».

В графстве Йоркшир был один замок, который принадлежал лорду Вильяму Дж…ру. Этот замок, выстроенный в XII веке, имел одну, очень пугавшую дам особенность: в нем обитал призрак. Призрак этот бродил по коридорам, испуская ужасные жалобные стоны, а затем направлялся в сторону апартаментов леди Дж…р и исчезал в толще стены. Рассказывали, что это был призрак некоего рыцаря, который в XVI веке был влюблен в прапрапрабабку лорда Вильяма и который однажды ночью проник в замок с намерением взять ее силой, но был убит одним из стражников в тот момент, когда шел по коридору. И небо обрекло его вечно возвращаться в жилище, где он хотел совершить это гнусное преступление.

И с XVI века этот призрак каждую ночь бродил по замку В., а затем исчезал в стене. В толще ее призрак этого несчастного, надо полагать, ужасно страдал, поскольку некоторые смелые стражники, которые однажды проследили за призраком, слышали своими ушами, как он тяжело дышал, вздыхал и стонал.

Всякий раз, когда кто-нибудь из рода Дж…ров женился, он обязательно предупреждал свою невесту о том, что в его замке обитало привидение, а также о том, что ей не следовало пугаться, когда она услышит, как к ее комнате будут приближаться ужасные крики. Вначале молодые женщины, естественно, дрожали от страха. Но, как свидетельствовали летописи, затем жены очень быстро привыкали к призраку и якобы не обращали на него совсем никакого внимания.

И вот, в результате одного происшествия, случившегося в январе 1791 года, все узнали о любопытном открытии, сделанном уважаемым сэром Вильямом Дж…ром.

Однажды вечером, когда он засиделся дольше обычного в своем рабочем кабинете, где был занят составлением истории своего славного семейства, барон услышал, как по коридору мимо двери его кабинета со стенаниями проследовал их семейный призрак.

В первое мгновение барону стало как-то не по себе, и некоторое время он оставался сидеть, не двигаясь, в кресле. Но потом, устыдившись собственной слабости, он подошел к двери и открыл ее. Призрак, как бы скользя по каменным плитам пола, достиг уже второй галереи. Лорд Дж…р крадучись последовал за ним. За поворотом коридора он заметил белую неясную фигуру, которая на его глазах вошла в стену. Стоны затихли.

Барон, у которого от страха стучали зубы и подкашивались ноги, приблизился к тому месту, где исчезло привидение и прислушался в надежде уловить те стоны и тяжелые вздохи, о которых говорили летописи.

Но услышал он нечто другое:

— Любимая моя, — произнес мужской голос. — Я обожаю тебя. Как приятно ласкать твое тело…

Женский голос в ответ произнес:

— Я тоже люблю тебя!

Голос этот очень походил на голос его жены, и у лорда Дж…ра появились подозрения.

Он открыл дверь, и представшая перед его глазами картина окончательно убедила барона в постигшем его несчастье.

Его жена лежала, обнаженная, на кровати, обнимая садовника замка, который, скинув саван, был в одежде новорожденного младенца.

Охваченный яростью, лорд Дж…р схватил подсвечник и собрался уже было покарать виновных в прелюбодеянии, но тут супруга его упала перед ним на колени:

— Пощадите!

Барон оттолкнул ее ногой.

— Нет! — сказал он. — Ибо вы не только разрушили мое счастье: вы оба совершили самое наглое святотатство. Как! Вы не побоялись принять облик этого несчастного призрака, который живет в нашем замке вот уже около двух веков, для того, чтобы предаваться разврату?! Это преступление заслуживает смерти…

Молодая женщина сложила руки в мольбе:

— Послушайте, Вильям, — вскричала она. — Этого призрака никогда не существовало!

Барон поставил подсвечник на стол:

— Что?

И тогда молодая женщина поведала ему эту довольно странную историю…

В далеком 1538 году леди Дж…р, прапрапра-бабка лорда Вильяма Дж…ра, влюбилась в своего садовника. Для того чтобы тот мог приходить к ней в комнату, она и выдумала эту историю с призраком. Накинув на себя простыню и зная, что в таком виде он наводит на всех страх, молодой человек беспрепятственно проходил в покои жены владельца замка и занимался с ней приятными делами в постели. Для того чтобы входить в замок и выходить из него, он пользовался потайным ходом, которым замок сообщался с винными погребами. После смерти той леди Дж…р пылкий садовник продолжил свои ночные визиты в замок для того, чтобы не вызывать подозрений барона.

Перед смертью он поведал о своей тайне сыну, который в свою очередь тоже стал изображать привидение, а вскоре сумел стать любовником новой хозяйки замка.

И так эта традиция передавалась от отца к сыну, от свекрови к невестке…

Узнав о том, что все его предки по женской линии в течение вот уже полутора веков спали с садовниками, лорд Дж…р пришел в бешенство и, снова схватив подсвечник, ударил им жену.

Пока барон колотил эту несчастную, садовнику удалось выскочить из комнаты и поднять на ноги весь замок.

А утром в поместье прибыли полицейские, которые арестовали барона и лжепривидение…

Согласитесь, что подобная история должна была глубоко взволновать англичан, поскольку многие владельцы замков начали сомневаться в подлинности их собственных семейных привидений…

Госпожу Дюбарри эта история, несомненно, очень повеселила. Но она прибыла в Лондон вовсе не для того, чтобы заниматься английскими привидениями. Очень ловко используя приемы, организованные в ее честь, она стала устраивать встречи с эмигрантами и передавать им необходимые инструкции.

1 марта она покинула Лондон и вернулась в Лувесьен, где сразу же встретилась со своими друзьями-роялистами. Нам уже никогда не узнать, какой план они разработали, но известно, что 4 апреля госпожа Дюбарри снова уехала в Лондон, увозя с собой письмо банкиров-контрреволюцио-неров Ванданивер к крупным лондонским финансистам. Это письмо должно было позволить ей найти в Англии те средства, которые могли понадобиться, причем в любом количестве. И ей не надо было вывозить из Франции ни единого экю. Вот то письмо:

«Джентльмены,

Данное письмо будет передано Вам госпожой графиней Дюбарри, которая направляется в Ваш город и общественное положение которой Вам, безусловно, известно. Мы очень просим Вас, джентльмены, оказать ей все те услуги, которые в Ваших силах; мы будем рассматривать эти услуги как услуги, оказанные нам лично, и будем Вам очень за это признательны.

Мы просим Вас также вручить госпоже графине ту сумму, которую она у Вас попросит, записав ее на наш счет. Деньги мы Вам переведем позднее.

Имеем честь с глубочайшим нашим уважением быть Вашими нижайшими слугами.

Братья Ванданивер и Кº».

Благодаря этим деньгам госпожа Дюбарри смогла оказать помощь находившимся в Лондоне французским эмигрантам и оплатить услуги нескольких английских агентов…

Во второй свой приезд она остановилась на Маргарет-стрит и организовала несколько веселых празднеств, на которых французы смогли вновь ненадолго окунуться в ту фривольную атмосферу, которая царила в Версале до 1789 года…

Через три недели после своего пребывания в английской столице она внезапно совершила путешествие, причины которого остались неясными, покинув друзей, она помчалась в Лувесьен, снова возобновила свои контакты, снова раздала инструкции и через пять дней вернулась в Лондон…

Так что же она делала все эти четыре месяца? Какую задачу она выполняла? Этого, наверное, мы уже никогда не узнаем. Однако же несомненной является политическая направленность ее деятельности, поскольку во время судебного процесса над ней агенты Республики, которым было поручено следить за ней в Англии, обвинили ее в том, что она принимала участие в заговоре против Конвента.

30 марта 1791 года парижане с удивлением узнали, что Мирабо тяжело болен. Сотни женщин немедленно устремились к дверям его дома на улице Шоссе-д’Антен[78] для того, чтобы узнать о состоянии его здоровья. В этой взволнованно внимающей молчаливой толпе было много женщин, на которых трибун жаркими безумными ночами так щедро и так неосторожно тратил свое здоровье и силы… С покрасневшими от слез глазами они, как сообщает нам автор «Тайной летописи», с глубокой тоской думали о том, что «пропадет такой мощный орган…»

В воскресенье, 2 апреля, в восемь часов утра появился слуга и сообщил собравшимся, что Мирабо скончался…

И сразу же по столице поползли слухи об отравлении. В этом обвиняли королевский двор,

Марата, Петиона, якобинцев… Потом стала известна правда, и люди добрые были просто ошарашены ею: оказалось, что Мирабо умер от того, что хотел показать себя достойным партнером в постели с двумя девицами…

Давайте послушаем, что говорит по этому поводу генерал Тьебо:

«Вскоре все узнали, что этот атлет, такой же сильный в работе, как и в оргиях, отужинал накануне перед последним сеансом, в котором, очевидно, проявил безудержную прыть; что, встав из-за этого рокового стола, он лег в еще более роковое для него ложе. Однако он смог дотащиться на следующий день до Собрания, перепугав коллег своих странным выражением лица, слабостью, а также мощью своего гения, который в нем превосходил все его другие достоинства и способности»[79].

Госпожа Ролан более щедра на подробности. В своих «Мемуарах» она пишет: «В субботу (26 марта) Мирабо организовал пикантный ужин для мадемуазель Кулон, которая хотела его покорить. Он привел ее к себе домой и, как говорят, очень хорошо с нею повеселился. На другой день он поехал за город, где госпожа Лежэ[80] устроила ему выволочку. Ему пришлось приложить все силы для того, чтобы полностью умиротворить ее»[81].

Мадемуазель Кулон была танцовщицей театра «Опера» и славилась своим горячим темпераментом. В «Альманахе адресов парижских девиц» ее представляли так: «Кулон, шелковистая кожа, крутые красивые бедра и пара очень недурственных яблочек; ужин и все остальное — 5 луидоров».

По мнению Бриссо, именно эта очаровательная особа и вымотала все силы трибуна на пару с другой танцовщицей того же театра, мадемуазель

Элисбер, во время оргии, которая имела место быть в замке Маре, близ Аржантея[82]. «Вот кто убил его, — писал он, — и не надо искать других виновников…»[83].

Это уже походило на спортивные соревнования. Конечно же, Мирабо уже приходилось бывать в постели с несколькими женщинами одновременно, но никогда еще он не занимался любовью сразу с двумя танцовщицами из театра «Опера».

Бедняга явно переоценил свои возможности. Чтобы удовлетворить запросы этих девиц, ему приходилось постоянно пить настоенные на шпанской мухе возбуждающие напитки.

И это возбуждающее средство ускорило его кончину.

А ведь именно в марте 1791 года Мирабо приобрел необычайно большое влияние на Собрание, сблизился с королевским двором и начал вести тайные переговоры с королем в надежде прийти к примирению…

Поэтому мы вправе предположить, что эти две вакханки, сократив на несколько лет жизнь Мирабо, способствовали победе Революции…

Узнав всю подноготную этой истории, люди впали в отчаяние. Если уж такой сильный и здоровый (это знали все) мужчина, как Мирабо, мог умереть от изнурения за время одной любовной ночи, как было не опасаться за здоровье тех революционеров, физические данные которых не были столь впечатляющими?

Взоры всех немедленно обратились на Камилла Демулена, поскольку было известно, что супруга его, эта нежная Люсиль, была очень требовательной натурой.

И некоторые патриотически настроенные газеты начали уже упрекать журналиста в том, что он «отдавал предпочтение ласкам на супружеском ложе делу Республики».

Слегка удрученный этим, Камилл честно подверг себя самокритике, написав небольшую поэму, в которой высказывал сожаление по поводу мягкости своих последних статей:

Так что же, Робеспьера друг Камилл? Как брат родной он Шартрскому был мил… Так что, себя желает обесчестить он? Чтоб якобинцы флаги побросали И, как известный монархист Клермон, Посеяв семена, каменья собирали? Нет, гименей с амуром, лишь они Его так изменить, друзья, смогли.

А последнее четверостишье он посвятил Люсиль:

Ах, сжальтесь же, мадам, и нам верните Сей прав гражданских молодой оплот. Вы ночью делайте с ним что хотите, Но днем Республике пусть силы отдает!

Более коварными были нападки газет умеренного толка. Одна из них, «Противоядие, или Предохранительное средство против коварных лозунгов, козней, заблуждений, лжи, клеветы и ложных устоев, распространяемых в газетах за неделю», заявила, что эта женитьба сделала Камилла совсем глупым.

В номере этой газеты от 12 марта 1791 года можно было прочесть:

«Ах! Давайте же будем смеяться в лицо бедняге Демулену, который с тех пор, как умудрился жениться, находится в таком отчаянии, что совсем потерял голову, и теперь ни в разговоре, ни в статьях своих сам не понимает, что несет…»

На другой день та же самая газета утверждала, что у Люсиль был столь бурный темперамент, что Камилл не мог дать ей того спокойствия и удовлетворения, какого она желала.

15 марта газета «Противоядие» пошла еще дальше и позволила себе весьма фривольные шутки.

Редактор этой газеты сочинил письмо, якобы полученное от Люсиль, и опубликовал его вместе с ответом редакции:

«Господа, меня сильно шокировал уверенный тон, с которым вы посмели напечатать в номере 19 „Противоядия“ на странице 298 следующее: „С тех пору как Камиллу пришла в голову мысль жениться, он находится в отчаянии от того, что не смог еще ни разу побыть мне настоящим мужем“. Я требую, чтобы вы любезно согласились взять назад это заявление и прошу вас прекратить клеветать на темперамент моего мужа».

Ответ редакции:

«Мадам,

Когда мы включали в номер „Противоядия“ тот абзацу который Вас обидел, мы думали лишь о проблемах Вашего мужа. Проблемах, которые, между нами говоря, очень способствуют росту рогов. Мы руководствовались при этом только внешними признаками, но Ваше очарование сотворило такое поразительное чудо, что мы все оказались обманутыми; поскольку Вы настаиваете, мы берем назад то, что сказали в указанном абзаце, и просим наших читателей расценивать его появление как недоразумение, а равно как и все то, что могло не понравиться Вам из напечатанного в номере 19 газеты. Ибо мы не привыкли ссориться с дамами и тем более раздражать их. А посему, не желая тревожить Ваш покой клеветническими измышлениями, мы заявляем о нашей полной готовности сделать все, что Вы от нас потребуете, можем даже говорить про Вашего мужа одно только хорошее. Поверьте, мадам, что все это мы говорим совершенно искренне.

Будь нам дозволено за вами днем следить,

Любой из нас вас пожелал бы усладить».

Следует признать, что это была несколько двусмысленная галантность…

В апреле несколько пасквилянтов подвергли резким нападкам излишества, допущенные Мирабо, а также очень шикарную, по их мнению, супружескую жизнь Камилла Демулена. Один из них написал эти поразительные строки:

«Берегись, гражданин Демулен, не катись по опасному откосу сладострастия. Посмотри, куда завели эти преходящие удовольствия нашего великого Патриота Мирабо. Береги свое здоровье. Пресеки требовательность гражданки Демулен. Попроси свою жену, чтобы она не тратила для получения собственного удовольствия те силы, которые ты должен отдавать лишь спасению Народа. И пусть отныне все истинные патриоты сделают то же самое. Постель, в которой находится влюбленная парочка, так же опасна для Отчизны, как многие из тех аристократов, которых мы арестовали или вздернули. Для того чтобы тело было здоровым, а разум светлым, каждый гражданин должен на некоторое время дать отпор сладострастным желаниям своей супруги или своих любовниц и регулярно ложиться спать в отдельную кровать»[84].

В эти сдвоенные республиканские кровати (вряд ли стоит говорить это) не стал ложиться никто…

Анонимный автор этого пасквиля забыл или же не знал того, что на протяжении тысячи лет во Франции не совершали ни одного великого дела, предварительно не повеселившись в постели с какой-нибудь красоткой…

После смерти Мирабо, лишившей двор такого могучего союзника, Людовик XVI решил, что настала пора покинуть Париж. Карета, заказанная Жану-Луи, была готова уже 12 марта[85]. Ферсен велел доставить ее во двор своего особняка, располагавшегося на углу проспекта Матиньон и Сент-Антуанского предместья. Затем карета была переправлена к Кроуфорду в Клиши, где госпожа Сюлливан положила туда все необходимые вещи и продукты. Но план побега еще не был готов.

Подгоняемый Марией Антуанеттой, Аксель отправил послание (написанное симпатическими чернилами, разумеется) королю Швеции и Мерси-Арясанто с тем, чтобы тот приготовился к проведению воинской церемонии по случаю прибытия Людовика XVI к границе. Он написал также Буйе по поводу созыва парламента в Меце и объявления Национального собрания незаконным. Он, наконец, написал Шуазелю, поручив ему запретить всякое скопление войск по пути следования короля и близ границы.

Когда все было готово, Аксель стал тщательнейшим образом изучать предложенный Буйе маршрут следования: Мо, Монмирай, Шалон, Сент-Менеуль, Варенн, Дун, Стеней, Монмеди.

Затем он явился к королю и добился столь сладостной для него милости быть кучером и управлять каретой, в которой поедет дорогая ему Мария Антуанетта.

Многие вопросы оставались еще не отработанными, но обстановка с каждым днем становилась все более и более опасной, и было решено не обращать внимания на мелкие детали. 22 апреля Ферсен писал барону Таубе:

«Жизнь их Высочеств сейчас находится в большой опасности; то, что говорят о них, просто ужасно; их никто не уважает, и им угрожают уже всенародно и безнаказанно…»

Наконец, после многочисленных отсрочек, отъезд был назначен на полночь 20 июня.

Увы! В самый последний момент шведу довелось испытать горькое разочарование! Людовик XVI объявил ему, что тот должен будет покинуть карету в городке Бонди. Решение, по меньшей мере, удивительное, если вспомнить, что Ферсен, хорошо изучивший маршрут побега и наметивший его этапы, был более, чем кто-либо другой, способен доставить беглецов к месту назначения. Но, как отмечает Андре Кастело, «возможно, мужу Марии Антуанетты показалось неприличным путешествовать под защитой любовника жены… или, по крайней мере, человека, которого все таковым считали»[86].

Как бы там ни было, но именно это отстранение явилось первой из цепи тех роковых ошибок, которые привели к провалу предприятия и крушению монархии.

Итак, 20 июня в десять часов вечера переодетый кучером Ферсен приехал в наемной карете за дофином, наряженным в девичье платье, госпожой Руаяль и гувернанткой обоих принцев. Неспешной рысцой, как если бы он вез клиентов на прогулку, он направил карету в сторону Сены; они пересекли площадь Людовика XV, проехали по улице Сент-Оноре, потом по улице Эшель и остановились на маленькой площади неподалеку от Малой Карусели[87], где к ним должны были присоединиться король, королева и госпожа Елизавета.

К полуночи все были на условленном месте. На Людовике XVI был надет серый плащ и круглая шляпа. Лицо Марии Антуанетты скрывала густая вуаль.

Ферсен помог монаршей чете сесть в карету и снова взял вожжи в руки. Он направил карету к воротам Сен-Мартен, где была укрыта большая карета для путешествия.

Королевская семья быстро и бесшумно перебралась из одной кареты в другую, а швед уселся между двумя кучерами.

В половине третьего ночи карета отправилась в путь. А уже через полчаса быстрой езды она въезжала в Бонди.

С окаменевшим сердцем Ферсен, делая огромное усилие над собой, слез с козел, подошел к дверце кареты, снял с головы шляпу и дрожащим голосом произнес:

— Прощайте, госпожа Корф!

Карета тронулась…

К рассвету скорость передвижения беглецов, лишившихся руководителя предприятия, значительно замедлилась. Бегство превратилось в загородную прогулку: король часто выходил из кареты, заговаривал с крестьянами, заходил выпить стакан вина, а дофин собирал цветы…

И вот, в половине первого ночи 21 июня королевскую семью настигли в Варение люди, посланные Лафайетом… Несмотря на все свои усилия, Ферсену не удалось спасти любимую женщину…

Под свист и оскорбительные выкрики черни монархов силой усадили в карету. Окружившая карету толпа кричала:

— В Париж их! Отвезти в Париж и расстрелять!

Все видели, как сильно побледнела Мария Антуанетта, и решили, что она испугалась.

А в это время она, наклонившись к герцогу де Шуазелю, спросила:

— Как вы полагаете, удалось ли спастись господину Ферсену?..

В тот момент, когда все летело в тартарары, ее волновала судьба Акселя…

По возвращении из Варенна Людовик XVI был отстранен от исполнения всех обязанностей и взят под стражу. В подобном положении не приходилось еще бывать ни одному французскому королю. И это создало большие неудобства буквально для всех. Поскольку, действительно, если монархи и были раздосадованы, то и депутаты в свою очередь не скрывали своей растерянности. Ибо это временное отстранение от власти «создавало для них огромное количество проблем и трудностей».

Как писал Пьер Гаксот, перед ними вставали такие вопросы, как: «Следует ли низлагать короля навсегда? Кто тогда будет монархом вместо него? Если маленький дофин, то кто тогда будет регентом? Следовало ли, независимо от того, кто будет королем, продолжать поддерживать не так давно провозглашенную Конституцию или же лучше провозгласить Республику? А тогда какую республику? Народную, где важнейшие решения будут приниматься путем плебисцита, или же цезарианскую во главе с трибуном, у которого будут почти диктаторские полномочия?.. С другой стороны, было совершенно ясно (и с этим были вынуждены согласиться, официально или в душе, очень многие), что король покидать пределов Франции вовсе не желал. Ибо, будь у него именно такие намерения, он не стал бы стремиться к далекой восточной границе, а избрал бы намного более короткий путь: на север, через Лиль или Мобеж, как это успешно проделал в ту же самую ночь и при тех же самых условиях граф Прованский[88]. И наконец, без короля рушилось все, что до тех пор сотворило Учредительное собрание…

Поэтому было решено раз и навсегда принять версию о том, что король стал жертвой похищения. С помощью этого обмана декретами от 15 и 16 июля король был оправдан и восстановлен в своих правах. А для пущей убедительности было решено начать расследование по делу о похищении короля и участии в этом Буйе и его сообщников»[89].

Это решение вызвало большое недовольство членов «Клуба кордельеров» и якобинцев, которые хотели добиться низложения короля и замены его «конституционными органами». Они решили направить в Учредительное собрание петицию с требованием считать Людовика XVI отрекшимся от престола. 17 июля они вышли с этой петицией к ратуше Парижа и на Марсово поле для того, чтобы собрать там подписи под петицией. Это был очень ловкий пропагандистский ход. Им удалось довольно быстро собрать огромную толпу.

Обеспокоенное этой демонстрацией Собрание предписало Главнокомандующему национальной гвардии Лафайету и мэру Парижа Байи разогнать это сборище. Марсово поле было тут же окружено войсками. А к полудню сторонники петиции обнаружили под «Алтарем Родины» двух человек, один из которых был инвалидом, а другой — парикмахером, «которых нездоровое любопытство привело в это место для того, чтобы любоваться икрами гражданок». Их немедленно обвинили в том, что они хотели взорвать святыню, и бросили на растерзание толпы, которая после этой расправы стала требовать смерти короля и членов Собрания. Разгневанный Лафайет попытался было восстановить порядок, но во время сумятицы какой-то провокатор, имя которого навсегда останется неизвестным, выстрелил из пистолета. И сразу же по законам военного времени гвардейцы произвели залп по толпе из ружей. На ступеньках остались лежать пятьдесят два трупа…

Пока происходили все эти беспорядки, в «Клубе якобинцев» Робеспьер и его друзья вели дебаты. В восемь часов, когда стало известно о побоище на Марсовом поле, они быстро разошлись.

— За мою голову, несомненно, объявлено вознаграждение, — сказал с искаженным от волнения лицом Робеспьер.

Один сердобольный столяр, гражданин Морис Дюпле, принимавший участие во всех заседаниях Клуба, приблизился к нему и произнес:

— Пойдемте ко мне домой, здесь недалеко. Мы вас спрячем.

Спутся несколько минут мужчины уже шагали по улице Сент-Оноре.

Быстро войдя в двери дома номер 366[90], они прошли по коридору и оказались в маленьком дворике, где находилась столярная мастерская.

— Здесь вы будете в безопасности, гражданин. Искать вас здесь никто не станет.

Затем они вошли в жилое помещение, где их встретила госпожа Дюпле, сорокапятилетняя женщина с теплыми глазами. Она была еще довольно красива и гордо выставляла вперед свою тугую грудь, хорошо известную всем мужчинам этого квартала.

Узнав Максимилиана, она всплеснула руками:

— О, гражданин Робеспьер! Какая честь!

Напудренный, элегантно одетый депутат сел на стул и глубоко, облегченно вздохнул. Впервые с того момента, как он стремительно скрылся из Клуба в предместье Сент-Оноре, на лице его появилась улыбка.

Столяр Дюпле в нескольких словах рассказал жене о событиях, произошедших за день, и объяснил ей, что существовала опасность того, что полиция генерала Лафайета могла арестовать Робеспьера, обвинявшегося в организации этой манифестации.

Госпожа Дюпле отправилась за детьми, чтобы представить их оратору, имя которого было на устах всей Франции. Она привела с собой довольно симпатичную черноволосую двадцатилетнюю Элеонору, восемнадцатилетнюю Елизавету, пятнадцатилетнюю Викторию и двенадцатилетнего Мориса.

— У меня есть еще одна дочь, гражданин, — сказала она, — но она замужем за господином Оза, адвокатом в Иссуаре.

Похожее на поросячье рыло лицо Дюпле насупилось. Он недолюбливал зятя за ретроградские идеи и называл его не иначе, как «этот дурень Оза».

— Теперь, когда наш дом посетил гражданин Робеспьер, — сказал он, — ноги этого роялиста не будет в моем доме.

Госпожа Дюпле, очарованная тонкими руками, живыми глазами и элегантностью депутата, ничего не сказала в ответ. Она, с завидной легкостью на протяжении многих лет изменявшая своему мужу со всеми мужчинами не только с улицы Сент-Оноре, но и из близлежащих кварталов, теперь почувствовала, как в ее потайных местах зародился живой интерес к Максимилиану.

— Вы будете жить на втором этаже, гражданин, — сказала она.

И провела его по узенькой лестнице в удобную и тихую комнатку, окно которой выходило во двор.

Пока Робеспьер раскладывал на столе свои бумаги, конспект будущей речи и несколько газет, жена столяра успела поставить цветы в вазу.

Несколько раз она взглянула на своего гостя похотливым взглядом, поправляя постель, но Максимилиан сделал вид, что не понял намека.

Чуть позже, во время ужина, он несколько раз взглянул на роскошную грудь Элеоноры, и в глазах его промелькнуло мечтательное выражение. Покраснев, девушка, во всем походившая на мать, сразу же влюбилась в депутата. Колени ее задрожали, и она уткнулась в тарелку.

В полночь Робеспьер поднялся в свою комнату.

В этой семье ему суждено было прожить целых три года.

Жизнь в семье столяра поставила много вопросов перед историками. Был ли Робеспьер любовником госпожи Дюпле? Был ли он любовником Элеоноры?

Исходя из своих политических взглядов, одни утверждали категорично: «Да, был». Другие яростно говорили: «Нет!» Так кем же, в конце концов, был Робеспьер: Сарданапалом Террора или же незапятнанным ангелом?

Посмотрим сначала, что говорили термидорианцы, которые, естественно, обрушивались на него с бесконечными нападками.

«В семье приютивших его Дюпле у Робеспьера была любовница: дочь хозяина, красивая двадцатилетняя брюнетка по имени Элеонора.

Каждую ночь она приходила к своему любовнику и предавалась с ним сладострастным играм.

Однажды вечером слишком сильные любовные стенания Элеоноры разбудили госпожу Дюпле, она проснулась и постучала в комнату к депутату:

— У вас что-то болит?

— Нет, просто приснился страшный сон, — ответил Робеспьер, открыв дверь с некоторой задержкой, чтобы дать Элеоноре возможность спрятаться под кровать.

Госпожа Дюпле вошла в комнату. Она была в ночной сорочке. Увидев возбуждение на лице гостя, она подумала, что является причиной этого, и, забыв о своем священном долге, направилась к кровати.

Робеспьера это сначала привело в ужас.

— Я вас сейчас успокою, — сказала госпожа Дюпле.

Пока она укладывалась в кровать, Элеонора на четвереньках прокралась к двери и скрылась в своей комнате.

И тогда в той же постели, где он только что обладал дочерью, Робеспьер овладел матерью…»[91]

Бартелеми пересказывает эти россказни в своем труде о Революции так:

«Робеспьер, этот жаждавший крови и славы тиран, был к тому же существом похотливым и лицемерным. В последний период своей жизни он жил у одного столяра на улице Сент-Оноре, гражданина Дюпле, который посещал все собрания якобинского клуба.

Вероломно нарушив законы гостеприимства, Робеспьер стал любовником госпожи Дюпле и старшей дочери столяра Элеоноры, красивой двадцатилетней девственницы.

Сей тиран иногда увозил свою хозяйку на прогулку в Шуази для того, чтобы понаслаждаться на природе любовными забавами. Там, потеряв всякий стыд, госпожа Дюпле отдавалась Робеспьеру на ложе из папоротника в обстановке, которая казалась Жан-Жаку Руссо идеальной для любви[92].

Вечером любовники возвращались в Париж измотанные ласками»[93].

Отнюдь не разделяя мнения этих предвзятых «историков», признаем, что в то время про Робеспьера ходили все-таки довольно противоречивые слухи. Утверждали, что Неподкупный вечерами частенько ходил хлестать шампанское в компании Фукье-Тенвиля, Шабо и некоторых других в пользовавшиеся очень дурной репутацией кабачки Клиши.

Некий памфлетист-термидорианец дошел даже до того, что стал утверждать, что Максимилиан и Элеонору втянул в свои неприличные забавы. Но это уже доказывает, что фантазия памфлетиста была поистине неуемной.

Однако послушаем, что он говорил:

«Фукье-Тенвиль организовывал в таверне в Клиши оргии, на которых благопристойность и мораль были совершенно не в почете. Он приводил туда молоденьких танцовщиц и актрис, известных своим легким поведением и свободой нравов, и все, раздевшись догола, принимались ужинать „по-дикарски“ и выполнять заветы гражданина Женевы Жан-Жака Руссо».

Этот возврат к природе, подчеркивал автор, совершенно естественно провоцировал гостей не соблюдать правила хорошего тона, принятые в цивилизованном обществе. Мужчины набрасывались на женщин, и все заканчивалось к общему удовлетворению всех и каждого на коврах или на столах посреди раздавленной клубники…

Наш анонимный памфлетист добавляет также:

«В этих вечеринках принимали участие Шабо и оба[94] Робеспьера. Тиран приезжал с некоей молодой особой по имени Элеонора, дочерью хозяина его квартиры, столяра с улицы Сент-Оноре, которого Дантон в насмешку называл Корнелием Копо»[95].

Защитники добродетели Робеспьера, как мы уже указывали, были не менее категоричны в своих утверждениях[96]. Но если обвинители не предоставляют — и не без причины — никаких доказательств в подтверждение своих обвинений, то и защитники располагают лишь одним, весьма слабым аргументом.

Они утверждают, что связь Элеоноры с Максимилианом не могла существовать по причине расположения комнат в квартире Дюпле: для того, чтобы попасть из комнаты девушки в комнату Робеспьера, надо было пройти через комнату, где спали ее родители.

Только человек, никогда не знавший любви, может поверить в то, что такое ничтожное препятствие могло бы остановить влюбленных…

«Да, конечно, — отвечают некоторые, — но дошедшие до нас свидетельства о благочестии и целомудрии Робеспьера находятся в полном противоречии с подобным положением вещей».

Какое благочестие, какое целомудрие?

Мы же знаем, что в Аррасе в свои молодые годы Максимилиан волочился за красотками, а после октябрьских событий завел себе любовницу[97]. Так что те, кто говорит, что он умер девственником, пересказывают какую-то сказку.

Ну так что же из всего этого следует?

Мы полагаем, что Робеспьер все-таки был любовником Элеоноры и считался чуть ли не ее женихом. Позднее, как Симону Эврар, объявившую себя вдовой Марата и взявшую его имя, Элеонору иногда, и отнюдь не злобливо, называли госпожой Робеспьер.

А что же госпожа Дюпле?

С ней вообще полная неясность. Однако есть одно доказательство ее любви к Максимилиану: 10 термидора столяра с семьей заключили в тюрьму «Сент-Пелажи». Узнав о том, что Робеспьер был гильотинирован, госпожа Дюпле повесилась в тюремной камере…

После ареста королевской семьи в Варение охваченный отчаянием Ферсен отправился в Брюссель, где вместе со многими другими эмигрантами находилась его любовница Элеонора Сюлливан с лордом Кроуфордом.

Там он немедленно был проинформирован во всех подробностях о возвращении короля в Париж, о нанесенных Марии Антуанетте оскорблениях, о гнусных песнях, о грязных шутках стражников, об отрубленных головах… Эти новости встряхнули его, и он снова взял себя в руки. Через восемь дней после прибытия монархов в Париж он писал своей сестре Софи:

В начале июля королеве удалось переслать ему письмо. И это нежное, полное теплоты послание придало ему смелости. Вот оно:

Эта последняя фраза огорчила Ферсена, но через несколько дней он получил еще одно, такое же нежное письмо:

Письмо это буквально окрылило шведа. Он немедленно связался с некоторыми высокопоставленными эмигрантами и разработал новый план спасения французских монархов. План этот предусматривал бегство Людовика XVI и его семьи в Англию. Ферсен обратился за помощью к славному Кроуфорду, который согласился отправиться в Лондон и переговорить с Питтом. Но тот, заняв позицию благожелательного нейтралитета, не пообещал никакой конкретной помощи.

Тогда Ферсен отправился в Вену, чтобы заручиться поддержкой императора. Но и тот дал лишь очень расплывчатые обещания.

Европа занимала позицию вежливого выжидания.

В Брюссель Ферсен вернулся сильно обескураженным. Но уже в начале сентября он вновь обрел надежду и силы после того, как граф Эстергази передал ему привезенный им из Парижа небольшой пакет, в котором было отправленное Марией Антуанеттой кольцо…

Несмотря на множество забот, несмотря на неусыпное наблюдение за ней в то время, когда народ уже начал требовать смерти короля и королевы, когда она была лишена всякой свободы, когда рушился трон, она нашла время и способ отослать Ферсену это доказательство своей любви:

Надев кольцо на палец, швед решил, что сделает все для того, чтобы спасти королеву Франции. Но для того, чтобы разработать реальный план, он очень скоро понял, что необходимо было ехать в Париж самому. Только на месте он мот обговорить с монархами детали этого нового предприятия.

Узнав об этом, Мария Антуанетта поначалу выразила свое несогласие…

Она не желала, чтобы ее друг рисковал своей жизнью, приезжая в Париж. Ферсену в случае его приезда грозило обвинение по той же статье, что и другим организаторам сорвавшейся попытки побега. Таким образом, приезжая в Париж, он рисковал головой.

Однако Ферсена это не остановило. Он смог привести столько важных причин, требовавших его приезда, что ему удалось в конце концов уговорить королеву встретиться с ним в Париже.

Он немедленно начал лихорадочные приготовления к отъезду.

В конце лета 1791 года, когда свободы требовали целые народы, самые великие люди того времени слепо подчинялись самому властному из всех тиранов — любви… Владея умами и сердцами как патриотов, так и монархистов, это чувство руководило поступками всех актеров этой великой драмы жизни. И пока красавец швед руководствовался в своих поступках только страстью, а в Париже мэтры Революции подчинялись во всем некоторым легко опрокидывавшимся женщинам, в Кобленце, ставшем столицей эмиграции, господин граф Прованский (напомним еще раз — будущий Людовик XVIII) тоже плясал под дудку страстной и требовательной любовницы.

Эту женщину, которой следовало бы присвоить титул «королевы эмиграции», звали Анной де Комой де ла Форс, графиней де Бальби. Она была красива, пикантна, умна и так предрасположена к сладострастию, что это заставило ее совершить множество опрометчивых поступков.

Так, однажды вечером, внезапно вернувшийся домой муж застал ее в постели с шевалье де Жокуром. Ослепленные наслаждением любовники даже не заметили появления графа и продолжали заниматься любовью. Взбешенный граф де Бальби подскочил к кровати и ударил жену шпагой.

Реакция маленькой графини была поразительной:

— Почему это вы будите меня таким образом, друг мой? Вы с ума сошли? Что за манеры!

Граф с налитыми кровью глазами несколько мгновений стоял с совершенно глупым выражением на лице.

— Так вы спали?

— Конечно же спала.

— А это кто? — спросил муж, указывая на дрожавшего в углу комнаты шевалье де Жокура.

— О ком это вы говорите?

— Об этом человеке, который вас только что обнимал…

Госпожа де Бальби выжала из глаз слезу.

— Друг мой, ваша мать говорила мне, что у вас бывают зрительные галлюцинации… Но я не предполагала, что это настолько серьезно… Ведь в комнате, кроме вас и меня, никого нет…

Ошарашенный граф подбежал к де Жокуру и схватил его за руку.

— Вы меня за дурака принимаете, мадам? Этот человек вполне реален, я ощущаю его!

— Бог мой, какой ужас! У него вдобавок и осязательные галлюцинации!..

Ложь была очень грубой, но она удалась. Пока господин де Бальби раздумывал, шевалье де Жокур скрылся через маленькую дверь. Слезы графини моментально высохли.

— Но, друг мой, оглянитесь же вокруг. Разве в этой комнате есть еще кто-то?

Граф не отличался сообразительностью. Обведя комнату растерянным взглядом, он в раскаянии упал на колени:

— Простите!

— Хорошо, я вас прощаю. Но врачу показаться все-таки надо. Это расстройство может быть очень серьезным.

Некоторое время спустя по настоянию жены господин де Бальби был осмотрен врачами и помещен в психлечебницу при Биссетре.

Не довольствуясь тем, что так ловко отделалась от мешавшего ей мужа, графиня закончила свое дело, добившись передачи любовнику всех тех должностей, которые исполнял граф…

Послушаем господина де Каменека:

«Бедный Ш. Бальби, которого жена его и родственники считали сумасшедшим за то, что он не хотел быть рогоносцем и молчать об этом, не настолько был болен, чтобы его надо было помещать в лечебницу. Ну а поскольку безумец не может быть полковником, его полк отдали шевалье де Жокуру, тому самому, которого муж чуть было не убил вместе с неверной женой. Что вы думаете обо всем этом?»[98]

Хозяйка своего тела, своего сердца и своего времени, госпожа де Бальби постоянно искала приятного применения тем своим удивительным любовным способностям, которыми была щедро одарена природой. Став компаньонкой графини Прованской, она задумала — ни больше ни меньше — соблазнить ее мужа.

В это время и граф Прованский, мужская сила которого проснулась совсем недавно, желал со страстью новообращенного уважить как можно больше женщин.

Энтузиазм его можно понять и простить, если принять во внимание то, что у брата короля было несколько запоздалое половое развитие. В те годы, когда у мальчиков зарождались признаки мужской силы, один из его мужских признаков оставался таким же, как у ребенка…

Женитьба на это нисколько не повлияла, и в течение долгих месяцев несчастная жена его ворочалась по ночам в постели, охваченная «местным горением», иссушавшим тело ее и душу. Про нее говорили, что она «походила на цветок, который не орошал ни один садовник…»[99]

Но вот однажды все внезапно переменилось. Муж, к своему великому удивлению, обнаружил, что у него появилось средство унять жар, терзавший его супругу. К полудню всему Люксембургскому дворцу, где проживал граф Прованский, стало известно о том, что брат короля стал настоящим мужчиной. Все этому были очень рады.

Ну а первым человеком, кто возрадовался и воспользовался этим чудесным превращением, стала, естественно, жена графа.

Затем граф Прованский начал поглядывать глазами гурмана на молодых женщин его небольшого двора. Впрочем, его поведение походило на поведение школяра, вступившего в половую зрелость. Счастливый тем, что наконец-то мог чувствовать себя мужчиной, он рассказывал о своих подвигах каждому встречному дворянину, представляя себя великим распутником.

Башомон не преминул отметить это любопытное поведение в своих записках:

«Так уж случилось, что до сегодняшнего дня граф не мог дать графине насладиться любовью по причине еще более скандальной, нежели та, что задерживала совершение первого полового акта брачной ночи короля. Но естество, наконец, заговорило в Его Королевской Светлости, и это дало пищу для слухов о том, что графиня была беременна. Но это не так. А ее августейший супруг так с той поры загорелся, что сегодня он только и говорит на эротические темы живо, пылко и энергично, чем удивляет всех придворных»[100].

Именно в тот период граф Прованский начал писать любовные стихи и сочинять фривольные песенки. По вечерам он поражал свое окружение тем, что распевал куплеты, которые невозможно привести здесь (из серии «Маленькая п…»)…

Госпожа де Бальби, следовательно, подвернулась ему весьма кстати. И вот однажды вечером ее плотоядный взгляд встретился с ищущим взглядом графа, и тот весь задрожал. А спустя совсем немного времени они уже вовсю резвились в постели, как давние знакомые…

Став официальной фавориткой, госпожа де Бальби потребовала, чтобы ее немедленно поселили в Люксембургском дворце. Граф Прованский тут же распорядился приготовить для нее роскошно обставленные апартаменты.

— Входите, мадам. Это — ваше!

Графиня взглянула на убранство комнат и заявила, что мебель была просто ужасной. Граф ушел от нее очень этим расстроенный.

Всю ночь он думал, как исправить дело. И рано утром решение пришло: стража запалила апартаменты, и все сгорело…

И тогда стало возможным обставить все по желанию фаворитки: повесили зеленые светильники и богатые позолоченные шторы.

С первых же дней Революции госпожа де Бальби решила, что предпочтительнее было бы держаться подальше от народного гнева. Единственным и естественным решением было уехать за границу, как это сделал граф д’Артуа. Однако граф Прованский, который питал симпатию к революционерам и даже помогал им в нападках на Марию Антуанетту, колебался, не решаясь эмигрировать из Франции. Полагая, что народ будет требовать всего лишь высылки из страны королевы и отречения Людовика XVI, он хотел остаться в Париже для того, чтобы взойти на престол сразу же после низложения брата.

Но госпожа де Бальби изменила все его планы.

— Я уезжаю, — заявила она. — Вы должны ехать за мной! Через восемь дней я буду в Монсе… Приготовьтесь к побегу. Кстати, вам будет намного удобнее руководить событиями из-за границы.

Граф Прованский обожал свою миниатюрную любовницу и, конечно, согласился.

Спустя месяц, 20 июня 1791 года (в тот же день, когда бежавшего короля арестовали в Варение), он покинул Люксембургский дворец, переодевшись в туриста-иностранца, сел в карету и прикатил в Моне, где его ожидали госпожа де Бальби с графиней Прованской.

Вечером того же дня он покинул супружеское ложе и окончательно эмигрировал в постель фаворитки.

После изнурительного путешествия 7 июля граф Прованский прибыл в Кобленц с женой, любовницей, придворными, их женами и наложницами. Все эти великолепные дамы и господа с шумом разместились в замке Шенборнлюст, который принадлежал Клементу-Венцеславу Саксонскому, архиепискому Трирскому и дяде принца по материнской линии.

Этому маленькому двору, который старался во всем походить на Версальский, суждено было оказаться во власти фаворитки графа Прованского. Не покидая постели, она дергала за веревочки, завязывала интриги, назначала офицеров в армию Конде, изгоняла советников, смещала дипломатов; словом, можно было сказать, что по мановению ее ручки мужчины, окружавшие графа Прованского, опускались или возвышались, словно игрушки «эмигретки», которые мы теперь называем марионетками…

Могущество этой фаворитки официально признано и Жозефом Тюрканом, который писал:

«Поначалу эмиграция была просто времяпровождением дворян, честолюбцев и красивых женщин. Вначале это было как бы модой, а потом стало почти что необходимостью. И именно женщины трудились больше всего над введением этой моды. И посему именно женщины руководят эмиграцией. Они являются ее движущей силой, ее орудием. Кобленц теперь находится в их власти, это их театру и они в нем играют великолепно. А среди актрис первая роль, бесспорно, принадлежит госпоже де Бальби»[101].

Некоторое время фаворитка графа была озабочена появлением возможной соперницы. В замок Шенборнлюст, ставший огромным постоялым двором для эмигрантов, приехал жить граф д’Артуа (будущий Карл X) с женой и любовницей, очаровательной госпожой де Поластрон.

Та, имея весьма смутное представление о том, как следовало себя вести по отношению к революционерам, с удовольствием делилась своими соображениями с любовником в те моменты, когда они лежали голыми на смятой постели и наслаждались радостью удовлетворенных чувств. Поскольку оба они обладали весьма пылким темпераментом, то у госпожи де Поластрон очень часто была возможность говорить с графом д’Артуа о политике. И именно после таких бесед Его Королевская Светлость направлял экстравагантные указания в армию Конде или же роялистам, остававшимся в Париже…

«Можно себе представить, — писал Жозеф Тюркан, — что оба этих двора стали источниками интриг. Да и как могло быть иначе с этим штабом напудренных кукол в масках, которые постоянно вращались вокруг каждого из этих принцев? Как в одном, так и в другом штабе всем и вся руководила официальная фаворитка, и можно было сказать, что политикой эмиграции руководили юбки.

Но спустя некоторое время госпоже де Поластрон, которая не могла думать ни о чем другом, кроме любовных забав, смертельно надоели эти серьезные разговоры на подушках, и госпоже де Бальби больше не пришлось делить ни с кем свою власть. И тогда она стала настоящей „королевой эмиграции“».

Словно королева, фаворитка принимала в своих покоях генералов, дипломатов, придворных, обсуждая с ними все происходившие события. Такие совещания, которые иногда проходили в слишком легкомысленной обстановке, не вписываются в современное понятие дипломатического этикета. Но в те времена они никому не казались неуместными.

Так, например, госпожа де Бальби, обсуждая результаты какой-нибудь битвы или очередное решение Конвента, полностью разоблачалась и надевала ночную рубашку…

Давайте послушаем очевидца, графа де Нейли:

«Каждый вечер, когда графиня де Бальби заканчивала службу при госпоже графине Прованской, она возвращалась к себе в покои, где собиралось ее общество. В первую очередь она меняла туалет и ее причесывали около маленького столика, который приносили из соседней комнаты; на нее надевали платье и даже ночную рубашку в нашем присутствии; это было так принято и нам казалось настолько естественным, что мы об этом даже и не думали…»[102]

Надо сказать, что у женщин в XVIII веке был заведен такой обычай: одеваться и раздеваться на людях. Юная Лоретта де Мальбуассьер пишет в своих «Мемуарах» как о совершенно нормальном явлении, что ей самой надевал подвязки один из ее кузенов. Госпожа де Сталь без стеснения занималась туалетом в присутствии своих друзей. Графиня де Брион принимала посетителей в своей туалетной комнате, сидя на приспособлении, название которого англичане до сих пор боятся даже произносить вслух. Очень многие дамы, по примеру герцогини Бургундской, «прилюдно», если верить принцессе Палатинской, позволяли, чтобы им оказывали самые интимные услуги. Давайте послушаем ее:

«В кабинете короля, когда там оставалось не так много посетителей, она иногда пристраивалась за ширмой у огня и совершала омовения с помощью женщины, которая подползала к ней на четвереньках. Она считала, что это была очень большая любезность с ее стороны…»[103]

Правда, следует признать, что госпожа де Бальби во время советов, обсуждавших политические вопросы, все же не приказывала ставить себе клистир…

Властная и высокомерная, она вела себя очень нахально с самыми влиятельными людьми Франции. Как-то раз она повстречала старого герцога де Лаваля, бежавшего из Парижа еще в 1789 году.

— Ах, до чего же здесь скучно, — сказал старец. — Когда же я смогу вернуться во Францию?

— И что же вы будете делать во Франции? — спросила фаворитка. — Вы же знаете: там упразднили все титулы. Как же теперь вы будете представляться в салонах?

— Просто по имени: Ан де Монморанси.

Фаворитка улыбнулась:

— Вы хотите сказать: Зебра де Монморанси!..[104]

Старик едва не упал у ног графини, за которой с тех пор закрепилась репутация «колючки»…

Все в Шенборнлюсте, естественно, знали о том, что графиня де Бальби с завидным постоянством изменяла графу Прованскому. И даже самый тупой из дворцовых слуг мог назвать имена тех дворян, которые с ней «занимались борьбой» на канапе.

Но такое поведение, скажем сразу, совершенно никого не шокировало, поскольку разврат был единственным развлечением эмигрантов в Кобленце. Счастливые от того, что смогли избежать опасностей Революции, они предавались удовольствиям, устраивая ужины без одежды, на которых старались воссоздать вольную атмосферу тех, столь дорогих сердцу Людовика XV застолий. Они устраивали любовные развлечения и давали балы, которые зачастую заканчивались чем-то малопоучительным, если верить некоторым авторам мемуаров.

Один из них рассказывает, что однажды вечером «после одного приема к госпоже де Ж…, которая, голая, завернулась в оконную штору, подошел господин де Б…, вся одежда которого состояла из одного лишь банта, повязанного на левую щиколотку, и овладел ею „по-бретонски“ на подоконнике в присутствии всех гостей»[105].

Эмигранты, которые, как метко было сказано, «ничему не научились и ничего не забыли», воссоздали таким образом в изгнании ту жизнь, которая и привела в конечном итоге французскую аристократию к гибели.

«Можно было сказать, — писал Жозеф Тюркан, — что они торопились украсить свое существование любовными приключениями, как бы опасаясь того, что умрут до того, как еще раз поднесут к устам своим чашу удовольствия. Больше у них в жизни ничего не было, и они предавались этому с легким сердцем»[106].

В начале 1792 года эта любовная одержимость привела к одному крупному скандалу. 6 января госпожа де Лаж, очаровательная подруга госпожи де Ламбаль, пригласила в гости несколько человек для того, чтобы отметить праздник святой Епифании. Она встретила гостей в прозрачном дезабилье, которое, как заметил господин де Бриссон, «позволяло каждому убедиться в том, что ежик молодой маркизы имел восхитительные очертания».

Это зрелище привело гостей в превосходное настроение, и они стали весело рассаживаться у камина, в котором жарко полыхали дрова. Когда все заняли места, госпожа де Лаж объяснила, как, по несколько измененным правилам, должна была происходить игра в «бобового короля»:

— В пироге, который вам сегодня подадут, бобового зерна нет. Но в нем запечены косточки, на которых в виде ребуса написаны имена каждого из вас. Это позволит нам иметь сегодня столько королей, сколько здесь мужчин, и столько королев, сколько присутствует нас, женщин. Но перед тем, как объяснить вам правила игры, я хочу спросить вас, согласны ли вы, садясь к столу, отбросить всякий ложный стыд?

Все присутствующие хором ответили:

— Да!

— Хорошо, — сказала госпожа де Лаж. — Так вот каковы правила игры: каждая косточка дает право заняться любовью с тем лицом, чье имя написано на этой косточке.

Тут одна из приглашенных дам спросила, «что надо будет делать, если по злой иронии судьбы случится так, что какая-нибудь женщина обнаружит в своем куске пирога косточку с именем представительницы своего пола». На это маркиза де Лаж ответила: «Что бы ни случилось, условия игры должны строго соблюдаться, иначе нарушитель должен будет выбыть из игры…»

Присутствовавшие посмотрели друг на друга со смешанным чувством беспокойства и предвкушения наслаждения.

— Прошу всех к столу! — сказала маркиза.

Когда все гости расселись по местам, принесли пирог, который быстро разрезали на пятнадцать кусков: четырнадцать по числу присутствовавших плюс традиционно один кусок для бедняка…

Куски пирога распределялись по указаниям одной семнадцатилетней девушки, которая, как требовали правила игры, залезла под стол. Все сразу же надкусили свой кусок пирога и через несколько минут уже держали в руке по косточке и немедленно принялись разгадывать ребусы, составленные в основном на тему любви…

«Чтение разгаданных имен, — сообщает нам господин де Бриссуан, — сопровождалось громкими восклицаниями. Действительно, если десяти приглашенным жребий выбрал в качестве партнеров представителей противоположного пола, то маркиза де С. и графиня де Р. обнаружили в своих кусках пирога имена дам, шевалье де Ж. — имя мужчины, а юный граф де ла В. — свое собственное имя…»

Сильно разогревшись шампанским, четыре дамы, которых свел жребий, не выражая протестов, направились попарно к канапе. Но шевалье де Ж. и мужчина, определенный жребием как его партнер, а также граф де ла В. отказались подчиняться правилам игры, установленным хозяйкой дома. Они заявили, что «у них не было ни малейшей склонности к подобным занятиям и, следовательно, удовольствия от этого они получить не смогут…»

Госпожа де Лаж, которая уже находилась на коленях у господина де Контадеса, отнеслась к их словам с пониманием.

— Я не знала, что вы настолько принципиальны, — сказала она. — Ну, хорошо, я согласна, что не стоит делать того, что вам не нравится. Тогда ставлю вам одно условие: каждый из вас должен будет сегодня вечером стать моим любовником…

Все четверо мужчин с радостью согласились с этим и принялись за напитки в ожидании того момента, когда наступит их очередь проявить себя в деле.

Вокруг них — на диванах, в креслах, на ковре, — по выражению господина де Бриссуана, «праздник был в самом разгаре», но тут раздался звонок в дверь.

— Кто бы там ни был, — сказала госпожа де Лаж, лежа под господином де Контадесом, — пусть он войдет!

Оказалось, что это был нищий…

Когда служанка ввела его в дом, он как вкопанный застыл на пороге салона. Было ясно, что этот славный немец и представить себе не мог, что можно было выбирать «бобового короля» таким интересным способом… Несколько минут он оторопело смотрел на это любовное побоище, а потом пришел в настоящее бешенство.

Потрясая палкой, он стал выкрикивать в адрес баронов и маркиз самые грязные ругательства, которыми за много веков смог обогатиться немецкий язык.

Четверо мужчин, ожидавших, пока госпожа де Лаж разделается с господином де Контадесом, попытались было вышвырнуть вон этого непрошеного гостя. Но тот своей клюкой уложил их всех на пол. На крики женщин прибежала челядь.

Но прежде, чем его вытолкали из салона, немец умудрился несколько раз пройтись палкой по ягодицам госпожи де Лаж. Оскорбленная маркиза закричала:

— Проучите его хорошенько и вышвырните вон!

Слуги выполнили приказание хозяйки, и бедняга нищий тут же оказался на улице, где его побитая физиономия вызвала сочувствие прохожих. Они принялись расспрашивать его о том, что же с ним приключилось, и он рассказал им обо всем, что увидел в доме у госпожи де Лаж, а также о приеме, оказанном ему в День святой Епифании.

Весть об этом происшествии очень быстро облетела весь Кобленц. И та неприязнь, которую питали немцы к французским эмигрантам, значительно возросла. Им стало понятным, почему славное королевство лилий сотрясали такие невзгоды…

Скандал получился довольно громким и очень сильно навредил графу Прованскому, который в то время пытался раздобыть деньги для армии Конде.

«Грязь, которая разлетелась во все стороны после происшествия у госпожи де Лаж, — отмечает современник тех событий, — запятнала всех французов и опорочила само дело эмиграции. В глазах многих жителей Пруссии граф Прованский стал выглядеть покровителем своры развратников. И некоторые европейские монархи, которые с удовольствием наблюдали, как Францию сотрясала Революция, воспользовались этим для того, чтобы оставить защитников монархического строя без средств»[107].

Госпожа де Бальби, обеспокоенная ужасными последствиями этого веселого вечера у госпожи де Лаж, стала искать выход из создавшегося положения. Надо было как можно скорее отыскать какого-нибудь могущественного и богатого монарха, который мог бы финансировать эмиграцию. И тут фаворитка вспомнила о российской императрице Екатерине II, посланник которой как раз находился в Кобленце.

Она пригласила русского дипломата к себе домой, стала ластиться к нему, словно кошка, очаровала его, шепнув ему кое-что на ухо «для разогрева». В тот же вечер он уже был без ума от нее, а на другой день бросился к ее ногам. Она подняла его, подвела к кровати и стала его любовницей.

Спустя несколько недель, полностью покоренный этой дьявольской женщиной, он добился того, что Екатерина согласилась оказать эмигрантам из Франции полную поддержку России…

В результате то, что разрушила одна женщина, было восстановлено другой.

И это еще раз доказало, что, говоря эзоповским языком, «дамский ежик» может послужить как доброму, так и злому делу…

В то время пока госпожа де Бальби с помощью своих чар старалась склонить Россию к поддержке дела эмиграции, другая женщина готовилась придать Революции новое направление, превратив восстание французского народа в европейский конфликт…

Этой женщиной была Теруань де Мерикур, которая, как можно догадаться, ничуть не растеряла ни своих прелестей, ни навыков…

В мае 1790 года она неожиданно покинула Францию и возвратилась в свою родную деревушку Маркур, где начала вести революционную пропаганду.

Эта ее деятельность на территории Австрийской империи была расценена властями как нежелательная, и уже в феврале 1791 года она очутилась в камере крепости Куфштайн близ границы Тироля и Баварии. Всякие сношения с Францией ей были запрещены.

В октябре император Леопольд II, наслышанный о любовных похождениях Теруань, решил встретиться с ней. Она с такой искренностью защищала в разговоре с ним свое дело, что монарх проявил снисходительность:

— Мадам, я возвращаю вам свободу. Но в обмен на это прошу передать парижанам, что у королей еще достаточно могущества для того, чтобы подавить их безумство. Скажите им, что если они не желают прислушаться к голосу разума, то русская императрица, король прусский и я заставим их повиноваться с помощью пушек. Скажите им, пусть они поостерегутся нашего возмездия, ибо мы подвергнем их такому наказанию, что воспоминания о нем заставят содрогнуться последующие поколения.

Эти неосторожные слова бывшая куртизанка использовала потом для того, чтобы привести народ Франции в еще большее возбуждение.

24 ноября Теруань покинула Куфштайн, а в начале января она была уже в Париже. Там, в якобинском клубе, она произнесла пламенную речь, направленную против австрийского императора, где и пересказала его угрозы.

— Для того чтобы защитить нашу свободу, — воскликнула она в заключение, — мы должны объявить войну! Войну всем тиранам! Войну всем королям! Войну всей Европе!

Присутствовавшие стоя аплодировали ей, а Лантена, председательствовавший на заседании, усадил ее справа от себя.

— Вы только что выслушали одну из первых амазонок свободы! Пусть же она, как лидер своего пола, сполна получит почести присутствующих!

А вечером того же дня она пожелала выразить свою признательность наиболее расторопным якобинцам, которые быстро сообразили, какую выгоду они могут извлечь из ее энтузиазма…

Встреча состоялась в маленькой комнате, обставленной довольно скромно для тех развлечений, которыми предстояло заняться этим милым людям. Всю ночь граждане, используя Теруань как первооснову и как точку опоры, строили необычные фигуры, более походившие на акробатические пирамиды, нежели на позы для занятий любовью…

На другой день все вышеупомянутые якобинцы с горящими глазами обсуждали подробности этой бурно проведенной ночи, и каждый из них чувствовал в себе готовность во всем поддерживать эту очаровательную гражданку, которая умела так славно выражать свою признательность.

Спустя несколько недель император Австрии, поддерживаемый монархами Пруссии, Пьемонта и Испании, сконцентрировал войска вдоль берегов Рейна. Войдя в состояние крайнего возбуждения, Теруань вынудила Бриссо, врага Робеспьера, ввергнуть Францию в войну.

Именно в это время, после нескольких, вызванных различными причинами задержек, Ферсену удалось, наконец, выехать из Брюсселя и отправиться на встречу с Марией Антуанеттой.

10 февраля 1792 года, переодевшись, натянув длинный парик и имея на руках верительные грамоты, удостоверявшие в том, что он являлся «послом королевы Португалии», Ферсен без осложнений пересек границу Франции. 11-го он вынужден был сделать остановку в Перроне из-за поломки кареты. Опасаясь быть узнанным, он скрывался в таверне. 12 февраля он был в Гурнэ, а 13-го въехал в Париж…

Ферсена охватило необычайное волнение, когда он вновь увидел этот город, который, переодевшись в кучера, покинул в памятный день 20 июня. Бросив своего адъютанта Ретерсверда с каретой, он пешком отправился к Тюильри. Там он смешался со слугами и сумел проникнуть во дворец.

После стольких страданий, стольких событий и переживаний, в восемь часов вечера он предстал перед Марией Антуанеттой. Бесспорно, он должен был быть шокирован тем, что королева очень сильно изменилась. Эти восемь месяцев буквально превратили ее в старуху. Ее близорукие глаза стали бесцветными, в уголках рта появились горькие складки, волосы стали белыми[108].

О чем говорили они друг с другом? Никто и никогда уже этого не узнает. На другой день Ферсен ограничился тем, что с присущей ему лаконичностью записал в своем «Дневнике»:

«Был у нее, прошел своим обычным путем, опасался республиканских гвардейцев, короля не видел».

Однако же добавил к этому два слова, над которыми долгое время спорили историки: «Остался там…»

Значит, ту ночь швед провел в Тюильри.

Где же он спал? Это неизвестно. Безусловно, в одной из отдаленных комнат, где и скрывался до вторника, 14 февраля, до того часа, на который ему было назначено свидание с королем. Но ничто не говорит о том, что к нему, как это утверждают некоторые авторы, в ту комнату приходила королева.

Их обвинения основываются на том, что Мария Антуанетта до 14 февраля королю о визите

Ферсена не сообщала. Однако же сегодня известно, что вовсе не для того, чтобы провести ночь с милым сердцу мужчиной, «скрыла» королева этот визит от Людовика XVI, а для того, чтобы поделиться с Акселем своими взглядами на политические события.

Мария Антуанетта полагала, что конгресс европейских держав мог сделать возможным претворение в жизнь нового плана побега. Она хотела, чтобы Аксель попытался уговорить на побег короля. Они долго обсуждали планы, родившиеся в голове у королевы за время отсутствия Ферсена.

Ферсен начал было послушно повторять королю предложения своей возлюбленной. Но Людовик XVI оборвал его после первых же слов:

— Я не хочу уезжать!

А затем изложил причины отказа. Вот что записал швед в своем «Дневнике»:

«Король уезжать не желает и не может этого сделать… Однако он согласен после прибытия армий отправиться с контрабандистами лесом навстречу войскам с тем, чтобы встретить какой-нибудь отряд легкой кавалерии. Он хочет, чтобы конгресс вначале занялся рассмотрением только его требований, а когда они будут приняты, он отправится для ратификации из Парижа в какое-нибудь надежное место; если же его требования будут отклонены, он согласен с тем, чтобы союзные державы применили силу и взяли на себя все последствия и весь риск этого. Он считает, что сам ничем не рискует, поскольку он нужен „мятежникам“ для того, чтобы подписать условия капитуляции… Он видит, что другого средства, кроме применения силы, нет, но по слабости своей считает, что ему не удастся вернуть себе всю полноту власти. Я стал доказывать ему обратное, и он согласился со мной. Однако, хотя это меня и приободрило, я не уверен в том, что он не попытается вступить в переговоры с мятежниками…»[109]

19 февраля швед снова пробрался в Тюильри и отужинал с монархами. В полночь он стал откланиваться. Мария Антуанетта пошла проводить его до дверей. Он посмотрел на нее долгим пристальным взглядом, поцеловал руку и ушел.

Больше увидеться им было не суждено…

В майское воскресенье 1763 года господин мэтр Пьер-Гасьян Флипон, резчик по камню с острова Сите, слушал в церкви Святого Варфоломея мессу вместе со своей женой и девятилетней дочерью Марией-Жанной.

Прозвенел колокольчик.

Все присутствовавшие встали со своих мест, кроме мадемуазель Флипон, которая была настолько поглощена чтением своего молитвенника, что, казалось, даже забыла, где она находилась. Мать вполголоса окликнула ее. Внезапно очнувшись, девочка вскочила со скамьи так стремительно, что ее молитвенник упал с ее колен на пол и от него отлетела обложка.

И тогда господин и госпожа Флипон с ужасом увидели, что книга эта была вовсе не благочестивой…

Так что же она читала во время мессы вместо молитв? Книгу для детей про приключения кукол? Может быть, уже роман о любви?

Нет. Девятилетняя Мария-Жанна Флипон, которую родные называли Манон и которая впоследствии станет знаменитой госпожой Ролан, тайком читала «Сравнительные жизнеописания» Плутарха…

Следует сказать, что этот удивительный ребенок не играл в куклы, как другие девочки ее возраста. К девяти годам она уже прочла Библию, «Гражданские войны» Аппиана, «Трактат о воспитании девочек» Фенелона, толстенный «Трактат о геральдике», эссе «О театре Турции», «Введение в благочестивую жизнь», «Комментарии» Цезаря и десятки других, таких же отнюдь не фривольных трудов…

Родители ее, не получив сколько-нибудь серьезного образования, относились к ней со смешанным чувством восхищения и тревоги.

Как-то вечером, когда господин Флипон посетовал на то, что Манон, забросив игрушки, вся погрузилась в чтение «Мемуаров» Луи де Понтиса, госпожа Флипон заметила:

— Радоваться надо такому пристрастию ребенка к чтению книг. Поскольку уж мы не сможем дать за Манон большого приданого, ее знания, быть может, помогут ей выйти замуж за молодого, богатого и умного человека…

Увы! Одному любопытному происшествию суждено было разрушить эти надежды госпожи Флипон и определить судьбу этой будущей Эжерии жирондистов.

Манон, которая иногда баловалась резьбой по камню, часто заходила в мастерскую, где господин

Флипон делился со своими учениками секретами своего мастерства. Там она точила резцы или брала образцы.

Именно там и произошел тот самый судьбоносный случай.

Но давайте посмотрим, как она сама описывает это происшествие, которому было суждено оказать такое большое влияние на ход Революции и которое Сент-Бев назвал «бессмертным актом бесстыдства».

«Среди учеников отца, — пишет она, — самым подходящим для развлечений был один паренек лет пятнадцати-шестнадцати, всячески старавшийся оказать мне небольшие услуги, которые я вежливо принимала. Из родных в Париже у него никого не было, и это обстоятельство, а вдобавок еще и его юный возраст явились причиной того, что мать моя хорошо к нему относилась. Поэтому-то он и был мне несколько ближе, чем другие ученики, и в наших с ним отношениях была та раскованность и фамильярность, которая очень характерна для взаимоотношений между невинными подростками, но которая, однако же, представляет очень большую опасность для этой самой невинности.

А посему я нисколько не боялась заходить в мастерскую, когда мне надо было зайти туда, даже тогда, когда он был там один, чего я никогда бы не посмела сделать в отсутствие отца, если бы в мастерской находился кто-то другой из учеников. Моя мать беспрестанно хлопотала по хозяйству, подолгу пропадала на кухне и не всегда видела, как я заходила в мастерскую.

Однажды вечером я отправилась в мастерскую за чем-то, а там этот молодой человек, как мне показалось, над чем-то работал при свете лампы. Я подошла к нему, чтобы попросить у него то, что мне было нужно; он взял мою руку, как бы играясь, и, затянув ее под верстак, сунул мне в ладонь что-то необычное».

Манон, никогда в жизни не видевшая голого мужчину, и не подозревала даже о существовании этой части мужского тела, которую молодой рабочий так беззастенчиво вложил в ее ладонь. Она от испуга вскрикнула, подумав, что под столом тот держал какое-то маленькое живое существо, и отдернула руку. Но тот, не выпуская ее руки, рассмеялся и тихо сказал:

— Да успокойтесь же! Чего вы испугались? Какая глупость! Вы что, не знаете меня? Я ведь вовсе не злой! На крик может прийти ваша мамаша, и она задаст мне нагоняй за то, что я вас испугал, и за то, что познакомил вас с тем, с чем она прекрасно знакома…

«Испуганная и озадаченная, — продолжает госпожа Ролан в своих „Воспоминаниях“, — я потребовала отпустить мою руку с одним желанием — поскорее уйти; он, удерживая мою руку в своей, развернулся на стуле и показал мне причину моего испуга. Я отвела глаза.

— Честно говоря, мсье, это ужасно!

И постаралась высвободиться.

— Ну ладно, мадемуазель, успокойтесь. Я огорчен тем, что это вам не понравилось. Простите меня и, прошу вас, никому об этом не рассказывайте. Я не хотел обидеть вас. Что плохого в том, что я показал вам то, что можно ежедневно видеть на рисунках? Ну вот, теперь вы свободны и можете наказать меня за это.

— О Боже, я никому ничего не скажу! Пустите же меня!

Его рука отпустила мою ладонь, и я убежала. Охваченная волнением, я скрылась в своей комнате; едва я только в нее вошла, как услышала голос матери. Она звала меня. Я была потрясена, мне надо было успокоиться и обдумать все это, но надо было идти. И я, прерывисто дыша, вбежала в комнату матери.

— Что с тобой, дитя мое? Как ты бледна!

— Не знаю… Мне хочется выпить воды.

— Тебе плохо? Как ты себя чувствуешь?

— Ничего, это так, легкое недомогание.

Колени мои тряслись. Я выпила стакан воды, немного пришла в себя и стала успокаивать мать. Потом спросила, какое поручение она хотела мне дать, и почувствовала себя совсем уверенно».

Эта дерзкая выходка молодого рабочего долгое время не давала Манон покоя. Много дней она думала об этом, мучаясь вопросом, для чего нужна эта «необычная штука», которую она с ужасом трогала и видела…

«Мне было очень трудно, — позднее написала она, — разобраться в тех мыслях, которые пришли мне в голову от этой сцены; всякий раз, когда я начинала думать об этом, меня охватывало непонятное волнение, делавшее всякое размышление утомительным. В конце концов, какое зло он причинил мне? Никакого. Стоило ли мне об этом кому-то рассказывать? Я не знала, как это сделать, и это было единственным, что удерживало меня. Должна ли я была сердиться на него? Это казалось сомнительным. Да к тому же сравнение с рисунками казалось мне неправильным, и это удивляло меня; ко всем размышлениям примешивалось любопытство, и это маленькое беспокойство подымало мне настроение.

Несколько дней я совсем не появлялась в мастерской. Я видела, как этот молодой человек ужинал, когда отец мой допустил его и еще двух подмастерьев к столу, но ничто не могло повлиять на ту патриархальную степенность, которая всегда царила за столом.

Нетерпеливый молодой человек сумел улучить момент, когда я была одна на кухне, и подошел ко мне.

— Вы на меня все еще сердитесь?

— Конечно.

— Но я же не сделал вам ничего плохого.

— Вы совершили гнусный поступок.

— Вовсе нет! Ваша мамочка точно так же играет с вашим папочкой и ничуть не боится этого.

— Вот еще! Это ложь! Вы ужасно распущенны!

— Клянусь вам, что я в этом уверен. Но они это делают по-другому; если хотите, я могу вам показать как!

— Я не желаю этого знать! Оставьте меня в покое!

— Хорошо, я больше вам ничего не скажу; но не сердитесь, а лучше придите в мастерскую так, чтобы вас никто не видел. Придете, не так ли?

— Да, да, прощайте! И я убежала».

Собираясь прийти в мастерскую, Манон, сама того не подозревая, готовилась познать новые ощущения… Послушаем же ее:

«Однажды, когда мне пришлось некоторое время работать рядом с отцом, а его вдруг куда-то позвали, и я собралась уже было выйти вслед за ним из мастерской, как вдруг услышала непонятно откуда донесшийся звук какой-то фанфары, раздававшийся над Новым Мостом, неподалеку от которого, в доме на набережной Орлож, на третьем этаже, была наша квартира. Я подняла голову и встала на табурет, поскольку из-за высокого подоконника и маленького своего роста не могла видеть, что там происходило.

— Вам лучше встать на верстак, — сказал мне молодой человек и помог влезть на него.

Все остальные вышли для того, чтобы поближе увидеть, что там происходило, а он остался позади меня; когда я начала слезать, он взял меня под мышки, приподнял, прижимая к себе так, что мои юбки задрались; я моментально оказалась у него на коленях, поскольку он одновременно сел на стул, и почувствовала, как позади меня шевелилась эта необычная штука…

— Да отпустите же меня, мсье.

— Как, вы все еще боитесь меня? Я ведь не делаю с вами ничего дурного.

— Я хочу уйти, моя одежда…

— Ну, вашу одежду я сейчас приведу в порядок.

Он дерзко поднес руку туда, где еще ничто не бывало, и начал гладить. Я попыталась защищаться, стараясь оттолкнуть его руки, сменить положение, стала ногами на пол и заглянула в его лицо. Меня охватил ужас: глаза его едва не вылезли из орбит, ноздри расширились, я едва не потеряла сознание. Он заметил мое состояние, и его возбуждение вроде бы прошло; лицо его приняло нежное выражение, и он постарался всячески успокоить меня, не желая выпускать меня в таком испуганном состоянии.

С тех пор я стала смотреть на него почти с отвращением, его присутствие было мне неприятно, я стала печальной, считала себя оскорбленной, стала пугливой и застенчивой. Мать вскоре заметила, что меня что-то тяготит, и в ответ на ее вопрос, куда подевалась моя жизнерадостность, я решилась рассказать ей обо всем, что произошло…

Волнение матери и ее испуганный вид очень меня огорчили. В отчаянии от мысли, насколько она была близка к тому, чтобы потерять плод всех ее усилий, и, быть может, опасаясь того, что я от нее что-то скрыла, она засыпала меня наводящими вопросами, чтобы случайно не рассказать мне больше того, что я уже узнала, а также чтобы убедиться в том, что я не узнала большего»[110].

Манон была так смущена дерзким поступком резчика, что это надолго вызвало у нее полнейшее отвращение к молодым людям.

Когда ей исполнилось шестнадцать лет, она оказалась в центре внимания всего острова Сите. Красивая, с тугой развитой грудью, приятной фигурой и живыми глазами, она была, как говорят, «тайной и будоражащей мечтой» всех мужчин квартала…

В 1770 году отца начали непрерывно осаждать претенденты на ее руку. Вначале Манон смеялась:

— Скажи этому господину, что я не собираюсь бросать мои книги из-за какого-то мужчины.

Потом она стала сердиться. Желания, которые она помимо своей воли вызывала у мужчин, были ей противны. Она с отвращением вспоминала молодого резчика, его безумное лицо, сумасшедшие глаза и перекошенный рот и вновь и вновь испытывала обиду. Будучи высокообразованным человеком, она воспринимала брак только лишь в виде союза двух утонченных разумов, подобных Плутарху, Вольтеру, Жан-Жаку Руссо, которые могли все ночи напролет вести философские беседы.

А те предложения о замужестве со стороны молодых людей, ни разу с ней не переговоривших, делали неясной перспективу подобного союза…

И посему она как бы воздвигла вокруг себя некую непреодолимую стену, и отцу ее не оставалось ничего другого, кроме как отваживать незадачливых воздыхателей дочери.

Дав отставку всем молодым людям, любовного пыла которых она так опасалась, Манон стала искать дружбы со старыми мужчинами, которые были воспитанны и безопасны. Шесть лет она навещала лишь стариков, у которых, сама того не подозревая, будила давно угасшие чувства.

С головой уйдя в философию, она не всегда замечала, что у ее собеседников в глазах загорались любопытные огоньки, а при виде ее декольте у них несколько учащалось дыхание…

Однако она должна была бы об этом догадаться. Отец ее после смерти госпожи Флипон в шестьдесят лет ударился в разгул и проводил ночи с гризетками Сент-Антуанского предместья.

Но Манон не могла поставить рядом эрудитов, с которыми ежедневно общалась, и этого грубого неуча, подарившего ей жизнь. Эта будущая революционерка презирала простой люд за его неграмотность и вульгарность нравов.

Но как-то вечером ей все же представилась возможность убедиться в том, что даже у самых блестящих умов есть свои слабости. Один из ее старых приятелей, говоря с ней о Боссюе, вдруг положил руку на ее ягодицу…

Но Манон не рассердилась: рука, перелиставшая столько книг, оскорбить не могла.

И она это простила.

Итак, до 1776 года она продолжала оставаться девственницей. Но 11 января в дверь дома господина Флипона постучал некий мужчина сорока двух лет, выглядевший, правда, на все шестьдесят.

Его имя было Жан-Мари Ролан де ла Платьер.

Он был инспектором мануфактур в Амьене и воспользовался поездкой в Париж для того, чтобы встретиться с Манон, об эрудированности которой был наслышан.

Два часа Ролан находился в плену очарования, не зная, чем ему следовало больше восхищаться: эрудицией девушки или же ее выступавшей под шалью прекрасной грудью.

В конце концов он выбрал последнее и попросил разрешения прийти еще раз.

За те пять месяцев, что Ролан пробыл в Париже, Манон очень часто встречалась со своим новым почитателем. Поначалу инспектор относился к ней по-отечески, но вскоре стал нежным, и кончилось все тем, что он объяснился ей в любви с помощью цитат из Овидия и аббата Делиля, что привело Манон в восторг.

Она в свою очередь процитировала Расина, Гомера, Руссо, Буффле, примешала к своим волнениям девственницы Елену и Андромаху и подумала, что наконец-то познала любовь.

4 февраля 1780 года, после прошедшего с осложнениями срока помолвки, Манон обвенчалась с Жан-Мари Роланом в церкви Святого Варфоломея.

Она была счастлива: соединились два разума.

Но вечером ее ждало разочарование. Когда она начала было беседу о «Новой Элоизе», Ролан попросил ее поскорее раздеться и недвусмысленно заявил о намерении заняться тем, что она до тех пор считала уделом лишь конюхов.

Она была шокирована, но подчинилась и легла в кровать.

Инспектор мануфактур одним прыжком очутился рядом с ней и, обретя на некоторое время весь задор своих давно прошедших двадцати лет, проявил себя заботливым супругом. Манон, голова которой была забита литературой, весьма смутно представляла себе, что же мужчина мог сделать с женщиной. И она была очень удивлена, констатировав, что все прочитанные ею прекрасные поэмы были написаны лишь для того, чтобы выразить желание или сожаление о столь гротескном, по ее мнению, акте.

Ей казалось непонятным, что мог найти в этом забавного и интересного воспитанный мужчина и как он мог заниматься гимнастикой на женщине, которую уважает…

Она прямо говорит об этом в своих «Воспоминаниях»:

«События первой брачной ночи показались мне столь же удивительными, сколь и неприятными…»[111]

Фригидная по натуре, госпожа Ролан была, однако, вынуждена исполнять супружеский долг и предоставлять инспектору мануфактур в свободное пользование свое великолепное тело.

Бывали бессонные ночи, когда супруга старалась разделить удовольствия мужа по примеру древних. Увы! Ни тень Брута, ни тень Цицерона не помогли ей вкусить сладострастия…

Через год она все же родила девочку, которой дали имя Евдора.

В это время семья Роланов проживала в Амьене. В 1784 году переехали в Вильфранш-сюр-Сон. Там Манон продолжала влачить безрадостное существование, корректируя гранки книг своего мужа, занимаясь готовкой, воспитывая дочку и с тоской вспоминая о тех счастливых временах, когда она могла все свое время отдавать книгам…

Революция счастливым образом внесла в ее жизнь какое-то разнообразие. Эта женщина, с юных лет восторгавшаяся античными республиками, тут же подумала, что должна помочь созданию режима, столь прекрасно описанного Плутархом…

«Революция пришла и воспламенила нас, — писала она в своих „Воспоминаниях“. — Друзья человечества, почитатели Свободы, мы решили, что пришла она для того, чтобы возродить род, покончить с вопиющей нищетой этого несчастного класса, беды которого были столь близки нашим сердцам. Мы встретили Революцию с воодушевлением».

14 июля 1789 года, по словам Мишле, «грудь ее всколыхнулась и наполнилась…»

Ролан был избран членом муниципального совета Лиона, и она вступила в передовой отряд революционеров.

Манон сразу же сумела найти тот стиль и те слова, которые нужны были для того, чтобы побудить своих друзей к действию. В пламенных письмах начиная с 1790 года она писала:

«Я жду от ваших секций самых решительных действий. Наши главные враги находятся не за границей, они сидят в нашем Собрании; эти вечные комитеты стали игрушкой для интриганов, проходимцев, продажных элементов…»

В феврале 1791 года Ролана откомандировали в Учредительное собрание. Сгорая от нетерпения, Манон оставляет в Лионе грудного ребенка и едет с мужем в Париж.

В столице она ходит на заседания Собрания, ведет споры, пишет письма, статьи, пасквили, в которых (из чисто человеческих побуждений) требует начать гражданскую войну.

«Брось перо свое в огонь, смелый Брут, и займись выращиванием салата, — писала она Бриссо в анонимном письме, опубликованном в „Новой Минерве“. — Это — единственное, что остается сделать всем честным людям, если только не начнется новое всеобщее восстание и не избавит нас от рабства. Двор обманывает нас, Собрание теперь — всего лишь инструмент в руках коррупции и тирании. Гражданская война уже не несчастье, она возродит нас или уничтожит; а поскольку без нее свобода будет потеряна, нам больше нечего ее бояться…»

Эти выступления привлекли к ней всеобщее внимание. Все члены Собрания были восхищены этой красивой женщиной, которая говорила как Марат, а вдобавок давала возможность полюбоваться на божественную грудь…

И вскоре у нее появилась масса почитателей.

Женщина по природе своей холодная, так и не познавшая еще, что такое любовь, Манон, тем не менее, смогла изменить ход событий, взволновав своей очаровательной фигурой некоторых революционеров…

В марте 1792 года король поручил генералу Дюмурье сформировать правительство.

Когда же тот захотел назначить Дантона министром внутренних дел, некоторые политические деятели, на которых чары Манон произвели особенно сильное действие, заявили:

— Дантон — очень грубый человек, он не подходит для этой должности. На этот важный пост нужен человек воспитанный и честный. Почему бы не назначить Ролана?

— Но его никто не знает, — сказал Дюмурье.

— И что с того! Завтра же из газет народ узнает, что он образован, честен и патриот…

Генерал согласился с тем, что в сравнении с Роланом Дантон был просто недоучкой. Он остановил свой выбор на депутате от Лиона, и тот получил, таким образом, портфель министра внутренних дел «за то, что имел супругу, которую многие считали самим воплощением гения Революции»[112].

Через несколько часов после того разговора Ролану передали, что Дюмурье намерен был предложить ему пост министра внутренних дел.

Возбужденная Манон не спала всю ночь. Она обдумывала устройство различных политических систем, мечтала о том, как будет посылать на казнь противников Революции, наслаждалась созданной в ее воображении картиной Франции, утыканной виселицами, представляла, как она будет пытать своих врагов, изобретала новые способы пыток и казней, сочиняла зажигательные речи, статьи, наполненные угрозами смерти, призывами к убийствам, кровожадные песни и в конце концов внушила себе, что ей предначертано было Судьбой совершить великие деяния.

Рано утром она растормошила мирно спавшего Ролана и твердо заявила:

— Соглашайся! Ты должен согласиться!

Ничего не понимая, этот добрый человек ошарашенно сел на кровати и недоуменно пробормотал:

— Что?

Поток демократических слов очень быстро разогнал его дрему, и в девять часов он был уже у Дюмурье, дав согласие занять пост министра внутренних дел.

Таким образом госпожа Ролан стала министром через подставное лицо…

Молодая женщина сразу же решила сделать Робеспьера своим союзником. Веря в могущество своего очарования и своего ума, она посчитала, что ей хватит одной встречи для того, чтобы уложить у своих ног этого человека, холодный рассудок которого просто раздражал ее.

И вот 27 марта она послала ему записку, достойную самых дерзких выскочек:

«Я буду находиться в „Британском Отеле“ еще по крайней мере некоторое время. Вы сможете застать меня там обычно к ужину; я была и остаюсь женщиной простой, что позволяет мне не быть ненавистной, несмотря на то несчастье, что я стала женой министра. Я надеюсь способствовать доброму делу лишь с помощью ума и речей мудрых патриотов, а для меня Вы — голова этого класса.

Приходите поскорей, мне не терпится увидеться с Вами и выразить Вам мое восхищение, которое ничто не сможет умалить».

Другими словами, она сказала: «Хотя я и являюсь женой министра, но я по-прежнему очень проста с теми, кто ничего не имеет». И этот смысл записки очень не понравился Робеспьеру.

В начале апреля он все же навестил Манон, испросив у нее заранее аудиенцию.

При встрече она рассыпалась в благодарностях, цитировала Ювенала, Тацита, Руссо, Эпиктета, спорила с ним, говорила парадоксы, демонстрируя свой ум. А Максимилиан в это время наблюдал за ней своими холодными глазами. Эта женщина, которая изо всех сил старалась показать свою образованность и блеснуть умом, вызывала у него отвращение. Он насупился и замкнулся.

Тогда госпожа Ролан коснулась темы, которая была ему очень близка: она заговорила о войне. С тех пор как Европа начала мобилизовывать войска для того, чтобы начать борьбу против Французской революции, она, как, кстати, и Теруань де Мерикур, мечтала о том, чтобы весь народ устремился к границам и устроил грандиозную резню.

Робеспьер же был противником войны, считая, что она помешает довести до конца дело Революции. Госпожа Ролан знала об этом и захотела, загнав его в угол, переубедить. Для начала она заговорила о «долге, который ложится на добрых граждан в деле защиты Конституции, и об опоре на волеизъявление народа».

Потом, пристально глядя своими синими глазами в лицо Максимилиану, она сказала с улыбкой:

— А Конституция предусматривает войну?

Ответ Робеспьера прозвучал словно удар грома:

— Люди, плетущие интриги с двором, естественно, желают войны, которая даст им возможность предать Родину!

Манон такой реакции не ожидала и полностью растерялась:

— Так, значит, тот, кто не разделяет ваших взглядов на войну, не может быть примерным гражданином?

Робеспьер не счел нужным отвечать на этот вопрос. Он продолжил резким тоном:

— А тот, кто не является примерным гражданином, является моим смертельным врагом!

Беседа закончилась весьма холодным прощанием.

Впервые образованность госпожи Ролан потерпела неудачу, и молодая женщина вкусила горечь поражения…

На следующий день Робеспьер обвинил в своей знаменитой речи друзей госпожи Ролан в подозрительных связях с двором.

Помимо гражданской войны и войны с иностранными государствами, Манон начала вести и личную войну с Неподкупным…

Пока идол жирондинстов жила в предвкушении момента, когда Франция ввяжется в ужасный конфликт, другая женщина занималась тем, что пыталась возбудить некоего мужчину, который, однако, в этом нисколько не нуждался. Этой женщиной была Симона Эврар, в маленькой квартире которой на улице Сент-Оноре продолжал проживать Марат, чья природная злость отчетливо прослеживалась в статьях этого известного журналиста.

Несколько месяцев они жили счастливо: он сочинял кровожадные статьи, она готовила для него жирное рагу. Увы! В конце декабря 1791 года это безмятежное существование кончилось.

— Находиться в Париже становится опасно, — сказал Марат Симоне. — Я думаю уехать в Англию и оттуда буду присылать мои статьи.

В Лондоне Марат почувствовал себя в безопасности. Он воспользовался этим для того, чтобы писать невероятно жестокие статьи, а друзья переправляли их Симоне Эврар. Она относила статьи в типографию, и «Друг Народа» продолжал, таким образом, пичкать парижан идеями, в которых было очень мало любви к ближним…

«Нападайте на тех, кто имеет кареты, слуг, богатые одежды, — писал журналист. — И будьте уверены, что нападаете на аристократов. Убивайте их!» И требовал снести уже двести семьдесят три тысячи голов «для того, чтобы дать французам свободу…»

Когда кто-то возразил, сказав ему, что в этих массовых убийствах могут погибнуть и невиновные, он с любопытной для друга народа небрежностью ответил: «Если среди ста человек (убитых) окажутся десять патриотов, это не имеет значения! Десять против девяноста, это очень неплохая пропорция!»…

Для того чтобы быть уверенным в том, что советы его будут выполняться, он попросил у «народных судей» заказать «огромное количество прочных ножей с коротким, остро заточенным лезвием» для того, чтобы граждане в любой момент могли доказывать свой патриотизм, свободно убивая любого подозрительного им человека.

Следует признать, что с его стороны это было очень неосторожное предложение.

К счастью, через несколько недель у Марата кончились деньги, и выпуск «Друга Народа» прекратился. В начале марта Марат вернулся в Париж для того, чтобы попытаться найти средства. Поскольку сотрудничать с ним, даже в финансовом плане, в таком кровавом деле никто не пожелал, Симона Эврар в порыве любовной и патриотической щедрости отдала ему все свои сбережения.

Послушаем, как излагает эти события Шевремон, биограф Марата:

«Вот каковы факты: Марат, тайно вернувшись во Францию и скрываясь в доме № 243 по улице Сент-Оноре у сестер Эврар, написал Робеспьеру и Шабо письма, в которых просил их призвать патриотически настроенные организации способствовать возобновлению выхода в свет „Друга Народа“, как это было решено „Клубом кордельеров“. Не желая злоупотреблять гостеприимством семьи Эврар, приютившей его, он переехал жить к Жаку Ру. Проходили дни, потом недели, а газета „Друг Народа“ все никак не появлялась, несмотря на желание патриотических кругов вновь увидеть ее. Симона поняла: для того, чтобы вернуть защитника народа к его священной деятельности, нужно было самопожертвование гораздо большее, нежели личное самопожертвование. А посему она решает: „Я разделю его лишения, страдания и опасности, которые ему угрожают, ненависть, которую испытывают к нему его враги, и, быть может, помогу ему перенести все это“. И Симона зовет к себе этого несчастного изгнанника, предлагает ему вновь поселиться у нее, в надежном и уютном убежище, заставляет его принять свои скромные сбережения, и, принеся в жертву родине все предрассудки, она отдает другу и защитнику народа все свое время, свою репутацию и даже свою жизнь»[113].

И 12 апреля, после четырехмесячного перерыва, «Друг Народа», благодаря усилиям Симоны Эврар, вновь увидел свет. Парижане снова начали регулярно получать дозы призывов к убийствам. Поскольку это нежное создание, вовсе не желая сдерживать Марата и, как видно, так же желая крови, как и ее любовник, придавала своими внушениями его статьям все большую жестокость.

Весной 1792 года Людовик XVI, попросивший иностранные державы отвести их войска от границ Франции, с удивлением получил отрицательный ответ.

Очень раздосадованный этим, он по совету броссотинцев 20 апреля официально объявил войну австрийскому императору.

Госпожа Ролан ликовала. Что же касается Теруань де Мерикур, то она увидела, что получила возможность претворить в жизнь свои громадные планы, и снова пришла в состояние необычайного возбуждения.

Беспрерывно мотаясь от предместья Сент-Оноре до Тюильри, от «Клуба кордельеров» до Шайо, она организовала эскадрон амазонок, которые должны были биться за свободу бок о бок с мужчинами…

Под началом люксембуржки оказались очень многие восторженные представительницы прекрасного пола. И вскоре Теруань обратилась в Законодательное собрание со следующей просьбой:

«Господа,

Веря в вашу справедливость и беспристрастность, мы надеемся получить разрешение:

1. На получение нами пик, пистолетов и сабель, а также ружей для тех, кто будет в состоянии из них стрелять; а также на подчинение нас уставу полиции.

2. Собираться в праздничные и выходные дни на Федеративном поле или в любом другом удобном для этого месте для проведения тренировок в обращении с указанным оружием».

Депутаты, счастливые тем, что могут доставить удовольствие Теруань, разрешение такое дали. И неугомонная люксембуржка отправилась вручать знамя женщинам Сент-Антуанского предместья. Там, не сумев сдержать свое красноречие, она разразилась речью на целых полчаса. Вот характерный отрывок из ее феминистской проповеди:

«Француженки, поднимемся же до высот нашей судьбы и разобьем наши оковы! Наконец-то пришло время женщинам покончить с их постыдным бесправием, в котором их долгое время держали невежество, гордыня и несправедливость мужчин. Перенесемся же в то время, когда свободные жительницы Галлии и гордые дочери германских племен выступали с речами на многолюдных собраниях, дрались бок о бок со своими мужьями для того, чтобы покарать врагов своей свободы. Француженки, в ваших жилах течет их кровь! То, что мы совершили в Версале пятого и шестого октября и во время других важных и решающих событий, доказывает, что нам вовсе не чужды возвышенные чувства. Отдадим же всю нашу энергию на борьбу за дело свободы, ибо, если мы хотим ее сохранить, мы должны быть готовы совершить самые возвышенные поступки…»

Этот напыщенный и трескучий (словом, парламентский) стиль речи произвел очень сильное впечатление на женщин Сент-Антуанского предместья, которые стали потрясать пиками и требовать смерти некоего абстрактного врага.

Всем этим воинственным особам в очень скором времени представилась возможность продемонстрировать свои способности. Но отнюдь не на полях сражений, где их пыл угас очень быстро, а намного менее героическим способом, в Париже…[114]

В начале июня 1792 года госпожа Ролан, ни на секунду не перестававшая подталкивать мужа к борьбе против королевской власти, надумала направить выдержанное в высокомерных тонах письмо Людовику XVI, чтобы «напомнить ему о его долге». Она подписала его от имени Ролана и заставила мужа отправить его в Тюильри.

Результат не заставил себя долго ждать: на следующий же день Ролан министром уже не был.

Манон, только и мечтавшая о ранах и шишках, быстро поняла, какую выгоду она может извлечь из этой отставки.

— Вот и отлично, — сказала она мужу. — Ты пойдешь в Собрание и прочтешь там копию этого письма.

Ролан обожал свою жену и отказать не посмел. Он поднялся на трибуну Собрания и ознакомил присутствовавших с блистательной прозой Манон. Это произвело необычное действие: на следующий день популярность этого отставного министра сравнялась с популярностью самого Неккера[115].

И с этого самого дня у взбудораженного населения Парижа было одно-единственное желание: прогнать короля, который отправил в отставку такого блестящего министра.

20 июня Собрание, с ужасом узнав о том, что армия генерала Дюмурье потерпела поражение в

Нидерландах, объявило, что отечество было в смертельной опасности. Население столицы, подогретое речами агитаторов, утверждавших, что в поражении этом виноват был король, поддерживавший тайные сношения с врагом, вооружилось пиками и двинулось на Тюильри…

Во главе колонны шли члены женского клуба Теруань де Мерикур. Они вопили: «Да здравствует народ!», горланили песню «Са ира», «размахивали ножами и дико вращали глазами»[116].

Гвардейцев, стоявших перед Тюильри, перебили очень быстро, и эта орущая орда ввалилась во дворец. По дороге женщины, которые во все времена любили всякие безделушки и украшения, отрезали убитым солдатам уши и кокетливо прикрепили их на свои колпаки вместо кокард…

Переломав мебель, распотрошив кресла, разорвав ковры, заплевав картины, толпа вломилась в салон, где находился Людовик XVI. Обезумевшие фурии стали толкать и щипать короля, заставили его влезть на стол, напялили ему на голову красный колпак, который якобинцы утвердили как символ Революции[117].

Монархия была буквально растоптана. Вечером Теруань отпраздновала эту победу народной силы с несколькими гражданами на большой кровати. Ранним утром, когда эти достойные люди, обессилевшие от упражнений, к которым их благоразумные жены не приучили, спали вповалку на ковре, Теруань, охваченная настоящим половым безумием, зазвала к себе в комнату семерых каменщиков, работавших под ее окнами. Те снизошли к ее просьбе и, оказав ей ту небольшую услугу, о которой она просила, снова вернулись на строительные леса…

И только тогда Теруань смогла заснуть и увидеть во сне Республику. Единую, неделимую и процветающую.

Когда об этих событиях стало известно в Брюсселе, Ферсена снова охватило глубокое отчаяние. Впервые он подумал, что вряд ли успеет тронуть сердце монархов Европы до того, пока не станет слишком поздно… В ответ на тысячи вопросов, которыми он засыпал королеву, он получил от нее 25 июля письмо, подписанное ею и датированное 21 июня:

«Не переживайте за меня так сильно. Помните, что мужество нужно всем и всегда. Хотя мы и проиграли эту партию, но, надеюсь, у нас будет время на то, чтобы дождаться помощи. Но эти недели текут очень медленно. Не смею писать Вам больше. Прощайте, постарайтесь, если сможете, ускорить те действия, которые могут спасти нас и освободить, как это было обещано».

А в конце письма симпатическими чернилами было приписано:

«Я пока жива, но благодаря лишь чуду. День 20 июня был просто кошмарным».

И задача ускорить оказание обещанной помощи стала для Ферсена единственной, его постоянным занятием. 26 июня он ответил своей любимой:

«Боже, как тяготит меня Ваше положение. Душа моя глубоко задета и очень болит. Постарайтесь любыми путями остаться в Париже, и помощь придет.

Мне уже удалось убедить в этом короля Пруссии, Вы можете рассчитывать па помощь».

Поверив любимому человеку, королева вновь обрела надежду на спасение…

Однако же положение французских монархов в Тюильри было далеко не блестящим. Об этом можно судить по письму, которое Ферсен, знавший обо всем, что происходило во Франции, написал своей сестре, графине де Липер:

«В Париже все по-прежнему, и поэтому меня не покидают опасения за жизнь короля и королевы. Мятежники более не скрывают своих намерений относительно их, и дворцу в любой момент угрожает опасность. Их королевские Высочества уже не могут ни выезжать из дворца, ни спать в нем спокойно. Они отдыхают по очереди, так чтобы один из них всегда бодрствовал из опасения, что в их апартаменты ворвутся эти каннибалы. Меня это приводит в ужас, и их положение мучительно для всех, кто, как и я, знает все эти подробности».

К счастью, оставалась связь между теми, кого История назовет потом «сдержанными возлюбленными».

В течение многих недель благодаря экономке Элеоноры Сюлливан Мария Антуанетта и Ферсен могли вести переписку, о существовании которой революционеры даже и не подозревали.

Письма приносились в Тюильри и выносились оттуда в коробках для гренок. Для большей безопасности письма были зашифрованы, а кроме того, о личном или очень важном писалось между строками симпатическими чернилами.

Так, невзирая на восстания и массовые убийства, на реки пролитой крови, продолжался патетический диалог этих двух разлученных сердец. 3 июля Мария Антуанетта, зная, что друг ее предпринимает все возможное для ее спасения, отослала ему полное надежд письмо:

«Я чувствую в себе смелость и что-то такое, что подсказывает мне то, что мы вскоре будем счастливы и спасены… Действуйте же энергичнее: время не терпит, ждать более нельзя. Прощайте».

И добавила эту волнующую фразу:

«Когда же мы сможем увидеться в спокойной обстановке?»

И каким бы невероятным это ни было, им самим этот момент не казался уже таким далеким.

Ферсен, которому к тому времени удалось заручиться поддержкой монархов Пруссии и Австрии, уже представлял себе, как армии коалиции вступают в Париж.

В июле королева получила письмо, в котором Аксель сообщал ей о плане герцога Брауншвейгского:

«Он двинется прямо на Париж, оставив большую часть союзных войск на границе для того, чтобы они сковали войска республиканцев и помешали им действовать на других направлениях; таким образом, они не смогут мешать проведению нашей операции…»

А ниже Аксель добавил:

«Мы торопим начало операции, как только можем; прибытие прусских войск уже значительно ускорено, и мы начнем действовать уже в первых числах августа».

Получая такие письма, Мария Антуанетта мечтала о том дне, когда она, снова став королевой, сможет отблагодарить своего спасителя. Об этих несбыточных мечтах можно прочитать в «Мемуарах» госпожи Кампан.

Описывая свое пребывание в заключении в Тюильри, компаньонка королевы писала:

«Просыпаясь с первыми лучами солнца, она (Мария Антуанетта) требовала, чтобы не закрывались ни ставни, ни жалюзи, для того чтобы эти длинные бессонные ночи были менее мучительными.

Как-то раз посреди одной из таких ночей, глядя на освещавшую комнату луну, она сказала мне по секрету, что „через месяц она будет уже глядеть на эту луну без оков, а король будет вободен“. И она также сказала мне, что все шло к тому, что их скоро освободят; но что это мнение их близких советников, к несчастью, разделилось по одному, очень важному вопросу: в то время как одни гарантировали полный успех предприятия, другие указывали на непреодолимые опасности его. Она добавила, что ей даже известен маршрут продвижения принцев и короля Пруссии; что в такой-то день они будут в Вердене, в такой-то — в таком-то месте, что осада Пиля назначена на такое-то число…»[118]

Мария Антуанетта, естественно, не прислушивалась к пессимистично настроенным советникам. Она продолжала безгранично верить Ферсену и считала, что любовь, которую он к ней испытывал, была способна сотворить чудеса…

Увы! Именно этой любви и было суждено погубить монархов…

В середине июля герцог Брауншвейгский опубликовал манифест, очень резкий по форме, от имени вошедших в коалицию держав для того, чтобы объявить Париж и всю Францию полностью ответственными за жизнь французских монархов. Вот отрывок из этого манифеста:

«Любой национальный гвардеец, захваченный в плен с оружием в руках, будет рассматриваться как мятежник; всякий обыватель, осмелившийся оказывать сопротивление, будет убит, а дом его предан огню; все члены Национального собрания, собраний департаментов, округов или муниципалитетов, а также члены национальной гвардии Парижа ответят головой своей за любое событие, и будут они преданы суду военного трибунала без всякой надежды на помилование. Разумеется, за совершение любого насилия в отношении королевской семьи и непринятие мер к обеспечению безопасности ее, предадут в Париже суду по законам военного времени и полному разорению…»

Идея этого необычного документа была подсказана господину де Лимону Ферсеном, ненависть которого по отношению к революционерам, плохо относившимся к королеве, возрастала день ото дня. Понимая, что не имеет непосредственной возможности спасти любимого человека, швед задыхался от ярости. А ярость — плохой советчик. И манифест, опубликованный герцогом Брауншвейгским, отнюдь не испугал членов Национального собрания, а лишь вызвал волну гнева, прокатившуюся по всей Франции. 10 августа парижане, убежденные, в том, что манифест этот был составлен в Тюильри, вооружившись пиками, ружьями и ножами, направились ко дворцу, чтобы схватить Людовика XVI и Марию Антуанетту.

Вместо того чтобы припугнуть народ, герцог Брауншвейгский обозлил его…

10 августа Теруань де Мерикур проснулась рано утром в состоянии крайнего возбуждения, которое заставило ее молотить кулаками по подушке, впиваться ногтями в простыни и кусать их зубами…[119]

Звон колоколов всех церквей Парижа, бивших в набат и призывавших народ к оружию, принес ей некоторое удовлетворение. Она подумала, что денек предстоял довольно бурный, и на радостях выпила большой стакан красного вина.

Пока она одевалась, прозвучал выстрел сигнальной пушки. В предместьях Сент-Антуан и Сен-Марсо стал собираться народ для того, чтобы идти на Тюильри. Но на этот раз пики и ножи были заменены ружьями и пушками… В своем манифесте герцог Брауншвейгский пригрозил, что будут считаться бунтовщиками жители тех городов, которые осмелятся защищаться, что будет расстрелян каждый, кого застигнут с оружием в руках, и что он отдаст Париж армии на разграбление, «если пострадает Тюильри…»

Этот вызов был принят революционерами, и 9 августа секциями была подписана петиция, которая требовала немедленного низложения короля…

Несчастный Людовик XVI наконец понял, что лучше было иметь умных врагов, нежели глупых друзей…

Делегаты от секций сразу же образовали в городской ратуше Коммуну восстания, одним из самых активных членов которой был любовник Теруань Дантон…[120] Кордельеры и якобинцы объединились для того, чтобы дать последний бой режиму королевской власти.

В шесть часов утра Теруань с горящими от возбуждения глазами отправилась в «Клуб фейанов». Старый монастырь был уже окружен многотысячной толпой. Прекрасная люксембуржка взобралась на тумбу и закричала:

— Смерть аристократам!.. Да здравствует Революция!.. Да здравствует Свобода!..

Народ, казалось, только и ждал этого и стал скандировать призывы к расправе.

В это время двое солдат привели в секцию фейанов какого-то человека, одетого в форму национальной гвардии.

— Кто это? — спросил кто-то.

— Сюло!

Теруань смертельно побледнела. Сюло был главным редактором газеты антиреволюционного толка «Деяния апостолов». В свое время он опубликовал несколько заметок о молодой женщине, рассказывая о ее прошлом куртизанки, о ее тогдашних и нынешних любовниках и об ее неуемном темпераменте. Он даже опубликовал едкие куплеты про нее и Базира, о содержании которых можно судить по следующему отрывку:

Теруань была этим очень оскорблена и конечно же не могла простить этого журналисту.

— Мы сейчас заставим тебя подавиться собственной слюной, грязная жаба! — воскликнула она.

Парижане не знали, кто такой был Сюло, но глядели на него молча и угрожающе.

— Предателей надо уничтожать! — снова крикнула Теруань. — Смерть им!.. Смерть!..

Толпа в ожидании занимательного зрелища сомкнулась вокруг двух солдат, продолжавших держать Сюло.

— Я требую отдать мне голову этого пленника! — не в силах больше сдерживаться, завопила в истерике Теруань.

— Да, да! Отдать ей его голову!.. — закричали на всякий случай некоторые женщины, поскольку для них отсечение головы роялисту обещало несколько приятных минут.

Но тут вмешался комиссар секции. Он приказал отвести Сюло в камеру и сказал:

— Граждане! Если делу демократии суждено победить, мы должны соблюдать порядок и спокойствие. Поэтому мы просим вас разойтись. Если этот человек будет призван виновным в чем-то, на него обрушится вся строгость закона.

Теруань даже подпрыгнула:

— Граждане! Поддержите же меня! Надо уничтожить этого человека и перебить всех пленников! Смерть им!

Возбужденные словами люксембуржки, обыватели принялись вопить, разметали солдат, ворвались в «Клуб фейанов» и стали угрожать членам Комитета, требуя от них выдать пленников для немедленной расправы.

Насмерть перепуганный председатель Бонжур тут же выдал толпе сидевших под арестом роялистов.

— Убить их! Убить! — вопила Теруань, находившаяся на грани нервного припадка.

Первым пленником, который появился во дворе, был аббат Буйон, роялистски настроенный памфлетист. Теруань набросилась на него:

— Смерть ему!

Толпа ринулась на несчастного и, сбив его с ног, с изумительной быстротой и легкостью перерезала ему глотку. Мадемуазель де Мерикур, с вылезшими из орбит глазами, открытым ртом и перекошенным лицом, проявила первые признаки глубокого удовлетворения…

Второго пленника также ожидала судьба аббата Буйона. Теруань потребовала вывести Сюло.

Когда журналист появился во дворе, молодая женщина подскочила к нему и вцепилась руками в горло. Но поскольку задушить его у нее не хватало сил, она попросила помощи:

— Убейте его!

Какой-то услужливый мужчина с саблей откликнулся на ее просьбу и снес Сюло голову с плеч.

Толпа, возбужденная пролитой кровью и видом отрубленных голов, которые кое-кто уже успел надеть на пики, набросилась на остальных пленников, выданных ей Комитетом на расправу…

Бойня была ужасной.

Людей убивали все утро. Зеваки и любопытные, собравшиеся вокруг монастыря фейанов для того, чтобы посмотреть на пленников, превратились в убийц только из-за того, что одна неудовлетворенная женщина призвала их к убийству и заразила своей истерией.

«Быть может, — писал Поль Лекур, — достаточно было бы, чтобы Теруань де Мерикур ночь 9 августа провела в постели с любовником, и тогда день 10 августа не растекся бы по нашей истории кровавым пятном…»[121]

Как знать, возможно, и так…

В семь утра Людовику XVI донесли об этой кровавой бойне. Потрясенный этим король некоторое время находился в оцепенении. К полудню, увидев, что дворец был окружен, он попытался поднять дух его защитников, выйдя на балкон. Ему стало страшно.

Усталый, растерянный, с отекшими глазами, бедный монарх не внушал более никакого почтения. Посмеявшись над ним вдоволь, гвардейцы принялись оскорблять его, и ему пришлось поскорее вернуться в Тюильри. А вслед ему летели крики:

— Долой жирного борова!

Даже поверхностному наблюдателю было понятно, что положение монархии было не очень прочным…

Вечером, опасаясь того, что на дворец будет совершено нападение, король решил укрыться в Национальном собрании. Депутаты встретили его любезно, но, поскольку его присутствие при работе Собрания не было предусмотрено протоколом, его с семьей поместили под охрану в ложу Логографа[122].

Когда он спустя восемнадцать часов вышел оттуда, никакой власти у него уже не было…[123]

В четыре утра 11 августа королевскую семью перевели вначале в монастырь Фейанов, где начались эти кровавые события, а затем — в башню Тампля…

Не подозревавший о такой реакции парижского люда, Ферсен писал в это же самое время в своем дневнике:

«Новости из Парижа поступают обнадеживающие»…

Но уже спустя три дня он с содроганием узнал о том, что монархи были вынуждены укрыться в стенах Национального собрания и что народ требовал их смерти. И он написал:

«Понедельник, 13-е. Ужасные новости из Парижа. Утром в четверг дворец был осажден, король и королева укрылись в Собрании; в час дня во дворе и в галереях продолжались бои. Кровь текла рекой, было много убитых и повешенных; дворец был взят штурмом, по нему вели огонь из восьми орудий… По густому дыму можно было предположить, что замок был подожжен. Боже, какой ужас!»

15 августа, охваченный еще большей тревогой, он писал:

«Новости из Парижа: королевская семья находится во дворце Ноай под стражей, ей запрещено общаться с кем бы то ни было».

Наконец, 17 августа он с горечью написал:

«Неутешительные новости из Парижа: король с семьей заточен в башне Тампля».

Это явилось результатом неловких демаршей возлюбленного королевы… Ей, бедняжке, суждено было жизнью заплатить за ошибки, совершенные мужчиной, действиями которого руководило чувство, а не разум…

В первые дни заточения в Тампле отношение к монархам было вполне сносным. При них оставили маленькую свиту, в которую входили баронесса Юе, Шамили, принцесса де Ламбаль, госпожа де Турзель с дочерью. Монархи могли развлекаться игрой в трик-трак или чтением Горация. Мария Антуанетта добилась даже того, что ей доставили пианино. И в то время как король давал своему сыну уроки латыни или истории, она наигрывала «Бедного Жака», романс, сочиненный ею некогда в Трианоне совместно с госпожой де Травань.

Но вскоре по требованию монтаньяров режим содержания заключенных был ужесточен. Их лишили свиты, а национальные гвардейцы начали вести себя по отношению к королевской семье вовсе нахально.

Когда монархи спускались в садик затем, чтобы дети могли там немного порезвиться, они с содроганием могли прочесть на стенах надписи такого содержания: «Гильотина постоянно в работе, и она ждет тирана Людовика XVI»… «Мадам Вето[124] скоро попляшет»… «Мы сумеем посадить толстого хряка на диету»… Под изображением виселицы была подпись: «Людовик вышел подышать свежим воздухом», под рисунком с изображением гильотины было написано: «Людовик закашлялся» и т. и. Эти грубые выпады пленникам уже приелись, и они на них почти не обращали внимания. Но однажды Мария Антуанетта все-таки содрогнулась: чья-то гнусная рука начертала на стене лестницы: «Надо придушить волчат»…

И с тех пор бедняжка потеряла сон, опасаясь за жизнь детей, и пребывала в постоянном страхе, что у нее отберут дофина…

Бунт 10 августа повлек, естественно, некоторые изменения в расстановке политических сил: благодаря ему Ролан снова получил портфель министра внутренних дел, а госпожа Ролан вновь стала министром…

Находясь в окружении Бриссо, Лантена, Боска, Бонкаля, Дезиссара (влюбленного в нее), она опять повела борьбу за создание Республики, наподобие античных государств…

Она составляла министерские циркуляры, вела беседы, руководила издававшимися министерством газетами, требовала чьей-то крови, возбуждала души друзей, словом, как выразился некий историк, «она любила Революцию, как любовника».

Рост влияния госпожи Ролан не замедлил вызвать сильное раздражение некоторых революционеров. Среди них был и Дантон, который терпеть не мог эту женщину, влияние которой начало ощущаться во всех решениях, принимаемых правительством. Он даже позволил себе произнести в ее адрес несколько грубых шуток, над которыми хохотал весь Париж. До тех пор все ограничивались тем, что говорили, что «супруги Ролан составляли число, в котором жена была цифрой, а муж — нулем». После шуток Дантона дело дошло до более серьезных заявлений. Усилиями Эбера и Марата недружелюбное общественное мнение представляло Манон руководителем министерства внутренних дел, лежавшей голой на софе в окружении пламенных любовников…

Подобное обвинение очень возмутило госпожу Ролан, которая продолжала относиться к физической любви с известным нам отвращением. И она возненавидела Дантона.

Именно с той поры началась эта борьба, имевшая очень серьезные последствия, которой суждено было перерасти в открытую войну между приверженцами идей трибуна Революции и друзьями супругов Ролан.

22 июля 1792 года, когда был брошен клич «Отечество в опасности!» и Национальное собрание решило объявить призыв добровольцев в армию, Франция стала напоминать бурлящий вулкан.

Самое большое оживление царило в Пале-Рояле, который в то время был переименован в Пале-Эгалите[125].

Все девицы, торговавшие своим телом в саду, где некогда прогуливался Ришелье, поняли, что формирование свежих воинских частей было для них большой и неожиданной удачей. Они тут же появились в местах, где проходила запись добровольцев, и взглядами знатоков стали разглядывать прекрасных молодых людей, пришедших стать под знамена для защиты Родины.

Смешавшись с толпой зевак, они, рассказывают, обменивались между собой «несколько грубоватыми замечаниями по поводу некоторых физических особенностей отдельных волонтеров и громко хохотали при мысли о возможных удовольствиях, которые они могли бы из этого получить»[126]. На уме у них было только одно: последовать за войсками и выманить как можно больше денег из этих мужчин, которым будет очень недоставать любви.

Пока честной народ выражал свой восторг, глядя, как формировались батальоны бравых молодцов, девицы эти быстренько вернулись в Пале-Эгалите, уложили в котомки свои платья и приготовились отправиться в путь-дорогу… Это их решение огорчило очень многих, и в первую очередь парижан, поскольку никогда до этого мужчины столицы страны не испытывали такой половой лихорадки, как во времена смут.

После каждой перестрелки, каждой публичной расправы, каждой кровавой бойни, по выражению одного автора мемуаров, «стада самцов с окровавленными руками, возбужденные только что совершенными ими убийствами, мчались в Пале-Эгалите для того, чтобы удовлетворить с тамошними потаскухами свое поистине половое безумие». Казалось, запах крови удесятерял половую потенцию мужчин и толкал их к разврату.

Таким образом, отъезд проституток с войсками грозил создать для этих пламенных патриотов серьезные проблемы. С другой стороны, нависала угроза разорения над издателями «Путеводителя по розам». Действительно, что сталось бы с альманахами для прибывавших в Париж провинциалов? Один из таких альманахов как раз только что увидел свет под названием «Альманах адресов парижских девиц разного сорта и разного вида, или Календарь удовольствий, содержавший их имена, адреса, данные о возрасте, росте, лице и других достоинствах, о чертах характера, талантах, происхождении, похождениях, а также о цене на их прелести, дополненные углубленным изучением английских, испанских, итальянских и немецких газет за 1792 год»[127].

И это довольно полное и точное издание могло оказаться никому не нужным, если бы проститутки покинули Париж. А посему издатели попытались удержать их в столице, предложив им деньги. Но на деньги клюнули одни только пожилые женщины. Те, у кого не хватило смелости колесить по дорогам войны и торговать своим телом в окопах в перерывах между боями…

И вскоре в распоряжении парижских революционеров остались одни лишь пятидесятилетние беззубые, страдающие ревматизмом шлюхи…

В то время как проститутки готовились следовать за революционными полками, невесты и жены добровольцев, даже не подозревая о том, что «таилось в тени окопной любви», сами посылали своих мужчин на войну. Они восторженно рукоплескали уходившим полкам или же «с распираемой от избытка патриотических чувств грудью» собирались вокруг военных лагерей.

Но однажды вечером наивному восторгу этих милых гражданок был нанесен удар… В одном из лагерей солдаты, не обращая никакого внимания на своих восторженных почитательниц, разделись для отхода ко сну. Сняв брюки, они в одних рубахах стали расхаживать по лагерю и собираться группками как бы для того, чтобы посовещаться перед тем, как лечь спать. Женщины, взволнованные тем, что оказались свидетельницами интимной жизни этих молодцов, с благоговением наблюдали за этой сценой. Вдруг, повинуясь отданной шепотом команде, все мужчины сбросили с себя рубахи и начали носиться по лагерю «полностью голыми»…

Перепуганные дамы с криками разбежались кто куда… Все, кроме одной, которая потом уверяла, что во время бегства у нее подвернулась нога. Она вернулась домой лишь на следующий день…

Все жены и невесты, естественно, были на проводах уходивших на войну полков. Они бросали цветы, рукоплескали, пели гимны, а потом, веселые и возбужденные, отправлялись домой, не подозревая даже, что за первым же поворотом к «когортам героев» присоединялись батальоны потаскух…

Эти женские отряды некоторые офицеры отгоняли от своих частей, но были и такие, что оставляли, поскольку тоже пользовались их услугами наравне со своими подчиненными. И эти женские отряды повсюду следовали за войсками, испытывали на своей шкуре вражеский огонь, спали в палатках и делили с военными все лишения, тяготы и страдания войны.

Когда полк получал небольшую передышку, девицы быстренько прихорашивались, красились и отправлялись прогуливаться близ лагеря. Очарованные ими мужчины сопровождали их до ближайшего куста и там свидетельствовали им свое глубочайшее почтение… По словам одного очевидца, случались вечера, «когда все военные отзывались на призывы потаскух, и тогда создавалось такое впечатление, что весь луг колышется».

После таких сеансов военно-полевой любви их участники отправлялись опустошать винные погребки, и это продолжалось до самого рассвета…

Как хорошо воспитанные девочки, проститутки не только занимались любовью. Они штопали солдатам носки, латали брюки и готовили настойки из трав для тех, кто подхватывал насморк. Со временем у них появились свои любимчики, а некоторые офицеры, не гнушаясь, взяли на себя неприглядную роль сутенеров.

Случалось также и так, что девицы эти, не поладив, таскали друг друга за волосы. Как-то раз вечером некий артиллерист, о мужской силе которого ходили легенды, привел к себе в палатку сразу четырех женщин, рассчитывая уважить их всех по очереди. Но сеанс любви сорвался по самой смешной причине: возник непреодолимый вопрос первенства. Ибо каждая из девиц желала первой удостоиться его почестей… Дело дошло до того, что, переругавшись друг с другом, они от слов перешли к делу и устроили драку на глазах прекрасного артиллериста, не знавшего, где теперь найти применение своей мужской силе…

Увы! Девицы из Пале-Эгалите имели весьма смутное понятие о гигиене. И вскоре армии Революции были поголовно заражены. Мужчины, «пораженные в естество», потеряли тот боевой дух, который был присущ им в начале боев. Многие из них, дезертировав и доковыляв до дома, наградили своих спартанок-жен очень нехорошими болезнями.

Эта волна пораженческого настроения, прокатившаяся по революционным войскам в тот момент, когда атаки неприятельских войск отличались особой яростью, могла привести к катастрофе. Солдаты Революции, испытывая затруднения даже при ходьбе, терпели одно поражение за другим… Надо было срочно предпринимать какие-то меры.

Один майор написал (в довольно любопытном стиле) такой рапорт:

«Закон естества, который толкает мужчину жадно искать преходящих удовольствий и стремиться к воспроизводству, приводит зачастую к самым возмутительным и опасным для здоровья злоупотреблениям. От этого очень скоро теряются силы, пропадает боевой задор и портятся самые ценные черты рода человеческого».

Рапорт свой он закончил такими словами:

«Военным следует как можно реже предаваться любовным удовольствиям».

И вот тогда появился на свет первый указ, предписывавший всем девицам легкого поведения покинуть войска. За непослушание им грозило наказание быть раздетыми и принародно высеченными розгами.

Девицы испугались, покинули войска, но спустя несколько недель тайком вернулись.

Тогда вышел новый указ, где уточнялось, что непослушных девиц надлежало «вымазывать дегтем и выставлять на посмешище народа».

Это наказание, после которого следы на лице оставались в течение шести недель, заставило одуматься даже самых упрямых из проституток. Опасаясь того, что не смогут «работать» по своей профессии, они окончательно оставили войска и вернулись домой.

Очищение войск от проституток мало что изменило.

Внезапно лишенные любви, военные стали насиловать всех попадавшихся им под руку женщин. В одной из деревень Пикардии некоего трактирщика, попытавшегося спрятать свою жену и дочерей, солдаты убили и сожгли в его же собственной печи.

Это показывает, насколько солдаты II года были горячими и скорыми на расправу…

Для того чтобы исключить повторение таких прискорбных случаев, военные власти разрешили небольшому числу проституток вернуться в батальоны.

Но их число было явно недостаточным. И получилось так, что одной двадцатидвухлетней блондинке пришлось обслуживать (в одиночку!) целую армию. Ей дали прозвище «госпожа Сорок тысяч мужчин», а ее палатка была постоянно окружена толпой солдат с горящими глазами. Чтобы пробиться к ней в палатку, надо было ждать несколько месяцев, а место в очереди стоило бешеных денег. Но все равно некоторые офицеры выкладывали кругленькие суммы только за то, чтобы приблизить свою очередь на неделю, на день, на час…

Кончилось все это тем, что бедняжка погибла при исполнении своего патриотического долга, оставив сорок тысяч безутешных вдовцов…

В рядах армии находились не одни только девицы с низкими моральными устоями. Были среди солдат и представительницы слабого пола, которые ушли воевать по чисто патриотическим соображениям.

Двум таким героиням суждено было, как отметил один историк, «оставить свое имя в Истории, а свою невинность — на поле брани». Их звали Фелисите и Теофилой Ферниг. Первой из них было двадцать два года, второй — семнадцать. Любовным забавам, которыми в основном занимались девицы в их возрасте, обе они предпочитали мужские занятия и развлечения. Фелисите хорошо стреляла из лука, а Теофила больше всего на свете любила шпаги, сабли и пистолеты.

По воскресным дням эти милые девочки-подростки набирали ребят и устраивали с ними битвы на лугах, окружавших их родную деревушку Мортань. По этому поводу жители деревни со смехом говорили:

— Кончится тем, что малышки Ферниг окажутся в рядах национальной гвардии…

Им же суждено было добиться большего…

Когда в августе 1792 года противостоявший австрийцам Бирон попал в затруднительное положение у города Моне и до Мортаня докатился слух о том, что французская армия была наголову разбита, сестрицы Ферниг решили уйти в армию.

Переодевшись в военные мундиры и не сказав ничего отцу, они отправились в направлении Валансьена. Увы! Комедия с переодеванием в «солдат» окончилась довольно быстро происшедшим в этом городе смешным случаем. Не зная, где находился военный лагерь, сестры зашли в кафе, чтобы спросить дорогу. Там в это время гулял какой-то драгун. Он пригласил «собратьев» выпить вместе с ним. Слегка смутившись, девицы согласились, чтобы не показаться подозрительными, а потом даже решили угостить драгуна сами. Когда пришло время расплачиваться, Фелисите, доставая деньги из пришитого на рубахе кармашка, вынуждена была расстегнуть мундир…

«И тут, — сообщает нам один историк, — долго находившаяся в прижатом состоянии очень красивая тугая грудь ее выскочила из-под мундира перед драгуном, очень этому удивившимся, поскольку, действительно, очень редкий военный может кормить грудью. Все присутствовавшие окружили покрасневшую Фелисите. А очнувшийся от изумления драгун высказал свои сомнения по поводу пола этого необычного солдата»[128].

Из тюрьмы Фелисите и Теофила вышли с большим трудом.

Вернувшись в Мортань, они узнали, что господин Ферниг организовал небольшой отряд добровольцев, и пожелали тайно воевать рядом со своим отцом. Послушаем, как этот любопытный эпизод излагает в свойственном ему необычном стиле Ламартин:

«Они тоже решили вооружиться и присоединиться, вопреки запрету господина де Фернига[129], к земледельцам, которых отец превратил в солдат; затем смешаться с ними, охранять отца и защищать его в случае, если его жизни будет угрожать опасность, от вражеских кавалеристов. Это решение они приняли вдвоем и посвятили в свою тайну лишь нескольких жителей деревни, чье соучастие было просто необходимым для того, чтобы скрываться от отца. Они переоделись в мужские одежды, оставленные ушедшими в отряд братьями, вооружились их охотничьими ружьями и несколько ночей шли вместе с небольшой колонной под предводительством господина де Фернига; они стреляли по австрийским мародерам, набирались боевого опыта во время марша, в боях, привыкали видеть смерть и своим примером воодушевляли этих славных крестьян их деревушки.

Тайну их удавалось сохранять довольно долго.

Господин де Ферниг, вернувшись как-то утром домой и рассказывая за столом о приключениях, опасностях и подвигах своих детей, и не подозревал о том, что его дочери находились в первых рядах этих славных стрелков и несколько раз спасли его от смерти.

И вот Бернувиль, командовавший лагерем Сент-Аман, расположенным неподалеку от дальней границы, прослышав об отваге добровольцев из Мортаня, сел на коня и отправился очищать край от фуражиров Клерлайта. На рассвете недалеко от Мортаня он повстречался с отрядом господина де Фернига, возвращавшимся в деревню после трудной ночи, прошедшей в стычках и боях, во время которой господин де Ферниг был отбит своими дочерьми у вражеских гусар, уже уводивших его в плен. Бойцы отряда были изнурены, среди них было несколько раненых и пятеро пленных. Но все пели „Марсельезу“ под звуки пробитого пулями барабана[130].

Бернувиль остановил господина де Фернига, поблагодарил его от имени Франции и, для того чтобы отметить мужество и патриотизм его крестьян, пожелал провести смотр отряду по всем правилам воинского ритуала. Стало уже совсем светло. Эти отважные люди выстроились под деревьями, гордые тем, что французский генерал относится к ним, как к настоящим солдатам. Но когда Бернувиль слезал с коня, ему показалось, что двое самых молодых волонтеров, спрятавшись в последней шеренге, избегали его взглядов и старались перебежать из одной группы в другую с тем, чтобы не попасться ему на глаза.

Не понимая, откуда могла быть подобная скромность у людей, носящих оружие, он попросил господина де Фернига привести к нему этих юных смельчаков.

Отряд расступился, и перед взором генерала предстали две девушки; но их мужская одежда, их закопченные порохом лица, их губы, почерневшие от того, что они разрывали зубами патроны, настолько изменили их внешность, что их не признал даже родной отец. Господин де Ферниг был очень удивлен тем, что впервые видел этих бойцов его небольшого отряда.

— Кто вы такие? — сурово спросил он у них.

При этих словах по рядам добровольцев прокатился гул, а на лицах у всех появились широкие улыбки. Увидев, что их тайна раскрыта, Теофила и Фелисите упали на колени и, разрыдавшись, открылись отцу, а затем, обхватив руками его ноги, стали умолять его простить их за этот низкий обман.

Господин де Ферниг обнял дочерей и сам зарыдал. Он представил их Бернувилю, который и описал эту сцену в депеше Конвенту. Конвент сделал так, что имена этих девушек стали известны всем гражданам Франции, и от имени Отчизны наградил их лошадьми и оружием»[131].

А спустя некоторое время девицы Ферниг уже являлись полноправными бойцами и благодаря своему мужеству и храбрости стали настоящей грозой для вражеских войск. Когда в лагере Мадоль осталось всего 25 кавалеристов и 75 пехотинцев, австрийские солдаты напали на него и без труда захватили один редут. Казалось, что захватить лагерь им не составит большого труда, но тут подоспели девицы Ферниг с небольшим отрядом крестьян. Взяв на себя командование этим маленьким гарнизоном, они повели солдат в штыковую атаку. Австрийцы, решив, что имеют дело с авангардом многочисленной армии, в беспорядке отступили…

Маршал Люкнер поздравил их с этой победой, которая привлекла к ним внимание генерала Дюмурье, любившего смельчаков и обожавшего девиц…

У сестер Ферниг было все, чтобы соблазнить кого угодно. Генерал пригласил их к себе, объявил в присутствии всех войск, что он удочеряет их и, как вспоминает Ролан Жуэнар, «немедленно увел их в свою палатку для того, чтобы там убедиться de visu (визуально) и de tactu (на ощупь) в том, что они действительно особы женского пола».

По словам того же автора, генерал затем «отдохнул» с этими девицами, которые в тот день вроде бы потеряли «целостность своего естества…» Как люди военные, сестры Ферниг, кажется, были счастливы сдать их «маленькие бастионы» столь прославленному генералу…

И с того дня эти бесстрашные девицы сопровождали Дюмурье во всех его битвах. По образному выражению Ролана Жуэнара, «их грудь была видна при Вальми, а зад под Жеммапом…»

Став еще более воинственными от любви к своему любовнику, сестрицы творили чудеса храбрости на всех полях сражений, чем еще более усилили ту ненависть, которую питали к ним австрийцы. Под Жеммапом, вопреки тому, что сказал Ролан Жуэнар, они показали не только часть своего тела, но и беспримерное мужество. «В тот момент, когда французские колонны, попав под перекрестный огонь редутов, уже разворачивались и начали было отступать, появился с саблей в руке генерал Эгалите[132] в сопровождении девиц Ферниг, которые, также с саблями, начали прокладывать дорогу через ряды австрийских солдат, двоих из которых они убили. Воодушевленные примером этих девушек, побежавшие было французы повернули назад, вновь сомкнули ряды, и центр армии генерала Дюмурье вновь стал крепким»[133].

Таким образом, благодаря сестрам Ферниг под Жеммапом была одержана победа…

Вечером того же дня для того, чтобы галантно отблагодарить их, генерал Дюмурье, как пишет Ролан Жуэнар, «решил предаться с ними смелым экспериментам». Однако выдумка Дюмурье окончилась позором. От слишком «смелых экспериментов» палатка, в которой они находились, рухнула, и глазам оторопевших солдат предстали совершенно голые девицы и генерал…

Фелисите и Теофила заставили всех забыть об этом неприятном инциденте, храбро сражаясь под Нервинденом. После предательства Дюмурье они покинули армию и вернулись в Мортань, познав на войне вкус крови, запах смерти и радость сладострастия…

В августе 1792 года Комитет надзора коммуны Парижа, который, как известно, давно рвался в бой, назначил Марата заместителем администратора. И Марат немедленно потребовал казнить всех депутатов Национального собрания, а вдобавок еще триста тысяч человек.

Для осуществления этих массовых убийств, о которых вечерами, перед отходом ко сну, он так мечтал вместе с нежной Симоной Эврар, Марат велел бросить в тюрьмы как можно больше подозрительных лиц. После этого, написав ужасную прокламацию, листовки с текстом которой были расклеены на стенах всех домов Парижа, он вернулся к себе и стал ждать развития событий.

В предвкушении надвигавшейся бойни Симона, как истинная дочь своего народа, привыкшего отмечать всякую добрую весть хорошим ужином, приготовила Марату жирное баранье рагу и пирог со сливами…

2 сентября к двум часам пополудни толпа парижан, возбужденная статьями газеты «Друг Народа», направилась к монастырю кармелиток в сопровождении «лаятельниц», взбадривавших толпу громил своими криками.

Начиналась «самая гнусная резня мужчин, женщин и детей, когда-либо отмеченная в анналах французской истории»[134].

В монастыре кармелиток сидели в заточении священнослужители. Дикая орда убийц заставила священников выйти в сад монастыря и стала развлекаться, стреляя по ним, как во время охоты на кроликов. Под радостный смех «вязальщиц» было убито сто пятнадцать человек…

Повеселившись в монастыре кармелиток, «последователи» Марата устремились к тюрьме аббатства, где убийства продолжались целых три дня. Одновременно с этим другие группы одержимых, головы которых были забиты литературой типа «Друг Народа», занимались резней заключенных в тюрьмах «Шатле», «Консьержери», «Форс», «Сальпетриер», «Бисетр» и в монастыре бернардинцев.

Париж, а вскоре и всю Францию охватило ужасное, безумное желание убивать…

Вот как описал Прюдом в своей книге (с явной симпатией к якобинцам) «работу» трибунала, разместившегося на ступеньках Дворца правосудия:

«Мостовая двора была залита кровью. Сваленные в кучу трупы представляли ужасное зрелище человеческой бойни. На площади Понтошанж картина сильно напоминала сцену, открывавшуюся во дворе Дворца правосудия: горы трупов и лужи крови»[135].

За этими событиями Марат и Симона Эврар следили с торжеством и удовлетворением. Каждый вечер они обменивались друг с другом подробностями сцен убийств и долго комментировали их. Особенно этой парочке понравилось кровопролитие в «Бисетре». В этом месте «сентябристы» зарезали тридцать три ребенка в возрасте от двенадцати до тринадцати лет, после чего свалили в кучу маленькие трупики, велели принести себе ужин и начали опустошать бутылки, распевая при этом гимны во славу Свободы…

Для Симоны Эврар и ее любовника эта сцена являла собой символ возрожденной родины, дети врагов были принесены в жертву на алтаре Нации «безо всякого слюнтяйства».

Это было самое малое, что можно было бы по этому поводу сказать.

Когда любовники узнали о том, что в «Сальпетриер» некоторых «девиц легкого поведения» перед тем, как убить, еще и насиловали, они пришли в сильное возбуждение. Раз двадцать они пересказывали на все лады подробности казни, проявляя при этом неуместную радость…

Но самую большую радость этой милой парочке с улицы Сент-Оноре доставило известие об убийстве несчастной принцессы де Ламбаль.

Эта фаворитка Марии Антуанетты бежала в Англию, у нее хватило мужества вернуться во Францию, как только она узнала о том, что королеву заточили в Тампль. По прибытии в страну она была арестована и посажена в тюрьму «Форс». 2 сентября за ней пришли и отвели ее в зал, где заседали так называемые судьи.

— Поклянитесь в преданности свободе, равенству, в том, что вы ненавидите короля, королеву и королевскую власть, — сказали ей члены этого суда.

Госпожа де Ламбаль смертельно побледнела и с достоинством ответила:

— Клянусь, что всем сердцем поддерживаю свободу и равенство, но я не могу клясться в ненависти, поскольку ее нет в моем сердце.

Ее выбросили толпе на растерзание. И, как рассказывает нам один из авторов мемуаров, «ее ударили сзади по голове саблей, отчего брызнула кровь. Мужчины подхватили ее под руки и провели по горе трупов. При каждом шаге она теряла сознание…»

Толпа озверевших громил прикончила ее пиками. С нее сорвали одежды, а какой-то слуга повеселился тем, что вымыл ее тело для того, чтобы показать всем его белизну. Глумление над трупом этой несчастной молодой женщины было поистине ужасным. Послушаем Фюнка-Брентано:

«Одну отрубленную ее ногу воткнули в жерло пушки, ей отрезали груди и вырвали сердце. Было произведено еще много глумлений, хуже этих, но описать их просто невозможно. После всего этого ей отрубили голову и, насадив на пику, понесли к Тамплю, чтобы показать содержавшейся в темнице королеве. Перед лавочкой некоего цирюльника была сделана остановка. Было решено сделать на голове прическу для того, чтобы представить ее королеве Франции в приличном виде».

Затем этот мрачный кортеж приблизился к подножию Древней башни дворца тамплиеров, и друзья Теруань де Мерикур стали выкрикивать разные гнусности…

В этот момент один из членов муниципальной гвардии вошел в комнату, где находились монархи, и сказал им грубо:

— Эй, вы! Поглядите-ка в окошко!.. Вам будет интересно взглянуть на это.

Но другой охранник возразил:

— Не подходите к окну! Вам хотят показать голову госпожи де Ламбаль…

Мария Антуанетта тут же упала в обморок…

Вечером того же дня Симона Эврар, обнимая своего возлюбленного, шепнула ему на ухо эту довольно необычную фразу:

— Ты настоящий ангел убийства!..

Согласитесь, что это был очень милый способ выражения своего восхищения…

Теруань де Мерикур, вполне понятно, играла очень активную роль во время этих зловещих событий. «Эта фурия пришла в такое возбуждение при виде крови, — писал Жорж Дюваль, — что умудрялась почти одновременно быть участницей всех кровавых сцен и кровожадностью своей превосходила самых кровожадных»[136].

В одной из тюрем, которые посетила Теруань, она случайно обнаружила своего первого соблазнителя, молодого фламандца, воспоминания о котором были ей неприятны.

— А вот этого, — со злорадством сказала она, — я убью сама!..

И, взяв саблю у одного из сопровождавших ее мужчин, она резким и точным ударом снесла голову с плеч своего бывшего любовника.

Под горячие аплодисменты черни Теруань, войдя в состояние транса, начала танцевать, петь песню «Са ира»[137] и, войдя во вкус после «пробного» убийства, набросилась на других узников.

После того как всем роялистам в этой тюрьме были отрублены головы, молодая женщина и ее спутники, вооружившись ножами, стали глумиться над трупами… Вымазав в крови все руки, Теруань вскрывала груди, вырывала сердца и впивалась в них зубами, подавая пример всей этой озверевшей своре[138].

И тогда начали происходить невероятные сцены. Некий человек по имени Артур принес домой сердце убитого им роялиста, вымочил его в водке и съел[139]. Некто Булан наполнил карманы свои человеческими ушами и, придя домой, прибил их к стене своей спальни[140]. А некто по имени Блан сварил и съел за милую душу печень одной из своих жертв[141].

Париж стал городом людоедов. Патриоты ели антипатриотов и закусывали аристократами… Но оставался еще один, осмелюсь сказать, лакомый кусочек, на который с аппетитом поглядывали эти милые люди: это был король!..

Не имея возможности лично убить его и вцепиться в него зубами, друзья Теруань вскоре утешились тем, что заставили депутатов проголосовать за его казнь.

7 сентября 1792 года на улицах Парижа стало немного спокойнее, но массовые убийства продолжались в пригородах и в провинции…

Именно в этот день герцог де Бриссак, арестованный в Этампе по обвинению в государственной измене, был отдан в руки патриотов, которым было поручено переправить его в Версаль. У ворот этого города карета, в которой его перевозили, была окружена толпой, кричавшей:

— Смерть ему! Отдайте Бриссака нам! Стражники благоразумно удалились, и этого несчастного прикончили с помощью пик, сабель и штыков. Отрубив ему голову, дикая орда направилась к Лувесьену, где находилась возвратившаяся во Францию госпожа Дюбарри.

Бывшая фаворитка с нетерпением ожидала вестей о своем любовнике. Заслышав слова песни «Са ира», она в предчувствии беды бросилась к окну. И увидела, как к ее дому приближалась толпа пьяных мужчин и женщин, оравших непристойности. Самый трезвый из этой оравы нес на плече пику с головой герцога де Бриссака…

Придя в ужас, графиня попятилась от окна и со слезами упала на канапе. Горе ее было таким огромным, что она даже не слышала долетавших в окно оскорблений. Вдруг раздался странный звук, и по паркету что-то покатилось. Она подняла голову и увидела у ног своих голову своего возлюбленного, брошенную в окно какой-то женщиной…

Графиня потеряла сознание…

После сентябрьской резни госпожа Ролан поняла, что убийство было отнюдь не самым лучшим путем, по которому человечество могло прийти к счастью. Эти горы трупов, которыми заполнили все улицы Дантон, Марат, Робеспьер и их друзья, привели ее внезапно в большое смятение. Подлое убийство герцога де Бриссака окончательно отвратило ее от них. Однажды вечером у нее вырвалось такое признание:

— Вы знаете, какое воодушевление вызывала во мне Революция. Так вот: теперь я стыжусь этого!

Она была вовсе не против того, чтобы врагов Родины убивали, но она хотела бы, чтобы это происходило по-другому. С помощью виселиц, например. Они казались ей более чистыми и достойными орудиями борьбы. Будучи натурой романтической, она представляла себе, как народные палачи с улыбкой на устах отправлялись по вечерам вешать приговоренных к смерти на городских деревьях и чтобы казни эти напоминали некие церемонии, сопровождавшиеся пением гимнов, речами и плясками.

Чтобы по утрам на место казни приходили с песнями работники свалки и снимали повешенных накануне «подобно тому, как крестьяне срезают плохие гроздья со своих виноградных лоз», и чтобы они отвозили трупы на нарядно разукрашенных повозках на равнины Бри и «удобряли ими пашню».

Такие казни могли бы быть приятным зрелищем, проходили бы культурно и нравились бы всем, даже самим приговоренным к смерти…

Пошлость же массовых убийств с помощью палок, ножей, пик очень задевала чувствительность госпожи Ролан. Внезапно она почувствовала страх перед этой толпой, которую возбудила своими литературными трудами.

— Тот, кто смотрит в лицо народу, — заявила она, — видит свирепое чудовище.

Эти слова передали Дантону. Тот пришел в ярость и обозвал Манон «салонной революционеркой» и «полинявшей шлюхой».

— Этим она оскорбляет меня, — сказал он. — И я прекрасно знаю, зачем ей это нужно.

За несколько дней до этого он ответил одному человеку, упрекнувшему его в ответственности за сентябрьские события:

— Мсье, вы забываете, с кем разговариваете. Вы забываете, что мы — сброд, что мы вышли из сточной канавы… что мы можем править страной, только внушая страх!..

Дантон был прав: этот «сброд» не мог нравиться деликатной Манон, воспитанной на Вергилии и Монтене. Она призвала своих друзей жирондистов всеми средствами бороться против сторонников Дантона и сумела расколоть Национальное собрание на два враждующих лагеря…

Каждый вечер, собравшись у нее в салоне, люди, для которых она была богиней, нимфой и очень часто заветной мечтой, получали от нее указания и приказы.

Среди этих людей были Гаде, Барбару, Луве, Бриссо, Верньо и Леонар Бюзо…

Последний, сидя не шелохнувшись в кресле, упивался, словно в экстазе, словами Манон, в которую был отчаянно влюблен… Впервые в жизни почувствовав волнение и влечение к мужчине, супруга министра со своей стороны тоже глядела на этого юного депутата с бесконечной нежностью. Они имели очень много общего. У Бюзо в Эвре была богатая библиотека, насчитывавшая около шестисот книг на латинском, греческом, французском и английском языках; он очень любил красивую мебель, философию, музыку, хорошие вина и Республику, описанную Плутархом…

Манон обожала вести с ним разговоры; кроме того, она была восхищена его элегантностью и воспитанностью, его белыми руками и горящим взглядом. Однажды она с удивлением обнаружила, что тело ее и ум приходят в непонятное смятение, когда рядом находится Бюзо…

В тридцать восемь лет госпожа Ролан, наконец, впервые почувствовала, что такое любовь.

Приближались выборы в Конвент. Среди кандидатов в него был один человек, который вызывал подозрение патриотов по причине его происхождения, хотя он и осуществлял финансирование начала Революции. Этим человеком был Филипп Орлеанский. После октябрьских событий Людовик XVI, желая удалить его из Парижа, назначил Филиппа послом в Лондон. Вернувшись во Францию спустя девять месяцев, Филипп — по-прежнему в сопровождении госпожи де Бюффон — снова занялся политической деятельностью. Его сыновья по настоянию госпожи де Жанлис записались тогда в якобинский клуб, а сам он неоднократно давал антимонархически настроенным депутатам свидетельства своей преданности делу Революции. После происшествия в Варение он подумал, что Собрание назначит его регентом или же конституционным монархом. То, что Людовик XVI продолжал оставаться у власти, очень разочаровало его. Оказавшись отстраненным от дел руководителями Собрания, не нуждавшимися в нем, он преисполнился все усиливавшейся и снедавшей его ненавистью к ним.

Решив вновь доказать свои антибурбонские настроения, он выставил на выборы свою кандидатуру по якобинским спискам. Тогда-то прокурор Коммуны Манюэль и подсказал ему мысль отказаться от имени Орлеанский и называться Эгалите. Имя это звучало несколько смешно, но принц-демагог принял его не моргнув глазом…

Выбранный депутатом от Парижа, он сидел на самой вершине Горы рядом с Робеспьером, Маратом, Камиллом Демуленом, Сен-Жюстом и мясником Лежандром…

Госпожа де Бюффон отпраздновала эту победу довольно любопытным способом: «Она вплела, — сообщает нам Ролан Жуэнар, — трехцветные ленты в волосяной покров своего потайного места и пригласила Филиппа на маленький ночной праздник, во время которого свежеиспеченный депутат храбро отдавал почести цветам нации…»

Господин Ролан тоже был избран депутатом, но это избрание очень огорчило его, поскольку, согласно правилам, он был вынужден оставить пост министра внутренних дел.

Тогда вмешался Дантон:

— Никто не уважает Ролана больше, чем я. Но я должен сказать вот что: если вы хотите уговорить его остаться, то уговорите вначале госпожу Ролан…

Тон его выступления был пока еще игривым, но спустя несколько часов непрерывных дебатов стал гораздо более серьезным:

— Нам нужны министры, которые смотрят на все своими глазами, а не глазами своих жен! — почти кричал Дантон.

Женщины обычно таких оскорблений не прощают, и госпожа Ролан с той поры стала склонять мужа и всех своих сторонников совершать поступки, которые подсказывала ей ее ненависть…

21 сентября Конвент приступил к работе. Поскольку выборы в него проходили под контролем министерства внутренних дел, в составе Бюро все места получили жирондисты, друзья Манон…

Франция была провозглашена Республикой, и можно себе представить, с какой радостью госпожа Ролан взяла на себя труд сообщить всем об этом событии с помощью циркуляра, подписанного рукой ее мужа.

Затем она закатила ужин для друзей. Когда подали десерт, у нее, опьяненной словами, радостью, а возможно, и крепким вином, случилась странная галлюцинация: ей привиделось, что она перенеслась в Рим времен Плутарха.

— Друзья мои, — воскликнула она, мешая французские слова с латынью, — давайте же восславим наших мудрых куриатов, наших честных магистратов, наших защитников Родины!

Гости начали посматривать на нее с некоторым беспокойством.

— Предсказания не обманули нас! Республиканский Рим победит! Наши когорты, наши манипулы, наши центурионы победят к вящей славе нашего главного сената!

Ошеломленные жирондисты не знали, что и сказать. Наконец, для того чтобы побороть всеобщее смущение, Верньо поднял бокал и предложил выпить за процветание Республики, не уточнив, правда, какой именно…

— Вы правы, — сказала Манон. — Но помните: древний римский обычай требует, чтобы триумфаторов осыпали с ног до головы цветами.

И она, взяв стоявшие на столе розы, начала бросать их на головы присутствовавших.

Увидев, что хозяйка дома была очень сильно предрасположена прославлять древность, Лантена и Барбару, влюбленные в госпожу Ролан, стали подумывать, что вечер закончится сладостной оргией по-римски…

Но их ждало разочарование. Манон жила в Республике времен Цицерона, а не в Риме периода упадка…

После ужина молодая женщина улеглась рядом со своим мужем, ожидая того, что ждали от своих мужей жены римских магистратов, когда им приходилось праздновать в интимной обстановке триумф народа.

И, не дождавшись, поскольку Плутарх про это ничего не говорил, она заснула целомудренным сном.

Марат, как я уже говорил, тоже был избран депутатом Конвента, как и Робеспьер, Дантон, Коло д’Эрбуа, Манюель, Бийо-Варенн, Камилл Демулен и Филипп Орлеанский.

Узнав об этом, Симона Эврар была вне себя от радости. Наконец-то ее Жан-Поль мог говорить с трибуны все то, о чем он писал в своей газете, и принародно высказывать все мысли, которыми он делился с ней наедине. Гордая тем, что она является подружкой и советницей человека, который будет потрясать мир своими речами, она устремилась на кухню, чтобы приготовить ему огромное блюдо кровяной колбасы с бобами…

Увы! Конвент не воспринял красноречие Марата так, как на это надеялась молодая женщина. Его бесконечные призывы к убийствам и восстанию начали всем надоедать. Чувствуя отвращение к постыдному поведению этого пруссака, который на протяжении десятка лет призывал французов убивать друг друга[142], некоторые депутаты внесли проект закона, запрещавшего призывы к насилию.

— Настала пора возводить эшафоты для тех, кто провоцирует людей на убийства, — заявил Керсен с трибуны Конвента 25 сентября 1792 года.

А для того, чтобы показать, против кого именно был направлен этот законопроект, Верньо зачитал циркуляр, разосланный Маратом сразу же после резни 2, 3 и 4 сентября и предписывавший жителям провинциальных городов последовать примеру столицы.

Большая часть депутатов криками высказала отвращение к «этой желчной жабе, которую слепое голосование сделало депутатом»[143].

В ответ Марат поднялся на трибуну, вытащил из кармана пистолет и пригрозил, что пустит себе пулю в лоб, если декрет этот направлен против него лично.

Этот театральный жест произвел, однако, впечатление на Собрание, и журналист смог уйти с миром.

Это была победа. Симона Эврар и ее любовник яростно отметили ее в тот же вечер в их новом жилище на улице Кордельеров.

— Я им всем снесу головы, — заявил Марат. — Их кровью будут залиты мостовые, а я от имени народа, истинным защитником которого я являюсь, буду пинать их ногами в живот…

Симона прекрасно изучила характер своего дружка. Она знала, что подобного рода мечты возбуждали его аппетит. А посему после каждого взрыва негодования она незаметно подкладывала ему в тарелку чечевицу с горячими колбасками и конфитюром…

Ободряемый этой женщиной, всегда разделявшей все его (даже самые экстравагантные) идеи, Марат продолжил публиковать статьи, достойные буйнопомешанного, в газете, которая после 25 сентября стала выходить под названием «Газета Французской Республики».

Эти направленные против жирондистов статьи, естественно, способствовали усилению раскола в Конвенте.

— Надо перебить всех умеренных! — повторял он. — Умеренный не является республиканцем. Убить! Убить их!

Этот раскол между находившимися у власти партиями углублялся в тот момент, когда прусские армии наступали на Аргон. Он очень беспокоил истинных патриотов. И тогда примирить враждующих братьев взялась женщина по имени Амелия Кандей. Красивая, умная, мягкая, она была актрисой по профессии и очень увлекалась политикой. Как истинная республиканка, она осуждала крайние меры, к которым призывал Марат, и мечтала о том, чтобы народ жил дружно, мирно и счастливо.

В конце октября 1792 года она организовала у своего приятеля Тальма вечер, на который были приглашены Верньо и Дантон. Амелия Кандей надеялась воспользоваться дружеской атмосферой вечера, чтобы примирить представителей двух находившихся у власти партий. А чтобы было легче достичь желаемого результата, она придала разговору шутливый тон, который позволял мирно обменяться мнениями. Мужчины уже начали было беззлобно подтрунивать друг над другом, как вдруг в салон Тальма картинно вломился человек, которого никто туда не приглашал. Луиза Фюзиль, приятельница Амелии Кандей по театру, так описала его в своих «Мемуарах»:

«Он был в карманьолке, с ярко-красным засаленным платком на голове, в котором он, вероятно, спал очень долгое время: из-под платка выбивались пряди засаленных волос».

Из-за пояса этого человека угрожающе торчали пистолеты.

Присутствовавшие с ужасом узнали Марата.

Несколькими фразами «прусский паук», как все стали его называть, вновь настроил друг против друга Верньо и Дантона, которые уже готовы были помириться… Затем, после того как он «возродил», говоря словами описавшего эту сцену Мишле, «эту ужасную распрю», Марат удалился в свое логово на улице Кордельеров…

Благородное предприятие Амелии Кандей потерпело неудачу.

А пока едва родившуюся Республику раздирал раскол ее защитников, в Тампле происходил обратный — и, право слово, довольно неожиданный процесс. Монархи, прожившие совместно девятнадцать лет, как бы не замечая друг друга, узнали наконец-то достоинства друг друга и начали сближаться…

Мария Антуанетта внезапно почувствовала, как в душе ее родилась огромная нежность к королю. Этот толстый человек, не блиставший острым умом, предпочитавший некогда ее постель театру, вкусной пище и красивым картинам, проявил в беде такую силу духа, достоинство и снисходительность к врагам своим, что это вызвало восхищение королевы.

Очарованная этими неожиданно обнаруженными достоинствами, королева влюбилась в своего Людовика XVI. Эта любовь, разумеется, сильно отличалась от чувства, которое она питала к Ферсену, но тем не менее глубоко тронула монарха, который в свою очередь был восхищен благородством Марии Антуанетты.

— Ах! Если бы я знал раньше настоящую ей цену! — говорил он. — Как бы я возвысил ее, каких бы высот она достигла!

В тот момент, когда судьба готовилась разлучить их навечно, их объединила глубокая и нерушимая любовь. А поэтому можно предположить, что если бы эта любовь зародилась лет на пятнадцать раньше, Революции вполне могло бы и не быть. Безразличное отношение Марии Антуанетты к королю было, и мы это знаем, причиной тех гнусных наветов и клеветы, которые сделали свое черное дело, и народ возненавидел свою королеву. Все те пороки, которые были приписаны ей наемными пасквилянтами или же фрондировавшими «умными головами», сделали из нее что-то вроде Мессалины, и многие стали отождествлять этот выдуманный портрет с самой монархией…

В 1787 году в Шамбери проживали две приятные на вид девушки, у которых, как рассказывают, «были упругие и хорошо очерченные груди, чувственные рты, красивые фигуры, а в глазах горел порочный огонек, отблески которого указывали на горение в интимных местах и многообещающее раннее развитие».

Старшая из них была брюнеткой пятнадцати лет и звалась Аделью. Вторая была четырнадцатилетней блондинкой по имени Аврора. Они были дочерьми графа де Бельгарда, отпрыска одной из самых древних савойских семей.

Появление любого молодого человека приводило их в состояние повышенной нервозности, которое обычно шокировало людей добродетельных. Лишенные всякого лицемерия, Адель и Аврора глядели на любого мужчину с широко открытыми ртами, блестящими глазами и «с тем шевелением копчика, которое ясно говорило об их потаенных мыслях»…[144]

В октябре господин де Бельгард, очень (и не без оснований) обеспокоенный этими явлениями, посчитал, что было бы более осмотрительно как можно скорее выдать Адель замуж. Девочка-подросток, за которой толпами ходили мужчины различных возрастов, столкнулась с проблемой выбора; но отец пожелал лично указать на того, кому суждено было взять на себя задачу удовлетворения требовательного темперамента своей наследницы.

Не желая, естественно, чтобы такой источник удовольствий покидал семью, он остановил свой выбор на одном из своих племянников, Франсуа де Бельгарде, генерале от инфантерии в армии курфюрста Саксонского. Этот вояка, бывший на двадцать лет старше Адели, немедленно покинул саксонскую армию и стал полковником в армии короля Пьемонта, с тем чтобы быть поближе к своей будущей супруге.

Мадемуазель де Бельгард оспаривать отцовское решение не стала и 5 ноября 1787 года вышла замуж за своего двоюродного брата.

Но замужество не принесло Адели долгожданного удовлетворения. Ей хотелось, как рассказывают, «чтобы полковник шел на приступы ее цитадели с большим порывом, натиском и упорством. Увы! Едва пробив брешь, он укладывался почивать на лаврах, уверенный в том, что во время приступа вел себя очень мужественно. Это была серьезная ошибка для военного человека, поскольку молодая женщина, обожавшая бои, ожидала в это время подхода основных сил армии».

Адель родила двоих детей, но сохранила в присутствии нравившихся ей мужчин тот же самый огонек в глазах и те же самые бесстыдные повадки.

Революция не изменила образ ее мышления. Скорее наоборот. Среди эмигрантов, укрывшихся в Савойе, она надеялась найти пылкого дуэлянта, который мог бы ей подойти. И посему постоянно торчала у окна своего салона. Со своей стороны, и Аврора, снедаемая все более и более разгоравшимся пламенем, посматривала на вновь прибывавших мужчин очень заинтересованным взглядом.

Увы! Ни той, ни другой не удалось встретить там человека своей мечты. Узнав о том, что армия под командованием генерала Монтескью могла вступить в Савойю, полковник Бельгард решил отправить жену, детей и сестру жены в надежное место в Пьемонте.

Сам он тоже не замедлил там присоединиться к ним. Став эмигрантками, сестрицы продолжали проводить свои обычные маневры по соблазнению мужчин. Им удалось увлечь за собой четверых отважных и зажиточных молодых людей, которые довольно длительное время удовлетворяли их в частном порядке.

И они могли бы долго вести эту приятную жизнь, если бы в ноябре 1792 года Конвент не принял декрет, по которому имущество всех эмигрантов подлежало конфискации. Чтобы не попасть под этот декрет, надо было в двухмесячный срок вернуться во Францию.

И сестры Бельгард, ставшие после смерти отца владелицами большого поместья, решили возвратиться в Савойю. Оставив в Турине мужа и детей, Адель отправилась с Авророй на родину.

Едва приехав в Шамбери, молодые женщины узнали, что Конвент только что направил в их город четверых военных комиссаров, чему они очень обрадовались. Наконец-то они могли увидеть и восхититься этими кровожадными людьми, в которых они думали найти огромную мужскую силу…

Делегатами этими были Филибер Симон — поп-расстрига, Грегуар — присягнувший Конституции епископ, Жаго — бывший мировой судья, и адвокат Эро де Сешель.

Увидев последнего, сестрицы разинули от восхищения рты. Эро де Сешель, потомок славного дворянского рода Нормандии, был в свои тридцать три года элегантным, красивым и привлекательным мужчиной, имевшим к тому же репутацию донжуана. О его бурных романах с самыми красивыми куртизанками Парижа ходили легенды: было известно, что в своем уютном особняке на улице Бас-дю-Рампар он принимал знаменитую госпожу де Сент-Амарант, что он был любовником Сюзанны Жиру по прозвищу Да Моранси и что он мог проявить себя обходительным мужчиной с целым гаремом дам…

Возбужденные Адель и Аврора пригласили Эро де Сешеля к себе домой и «уставились на него горящими глазами». Члену Конвента сразу же приглянулась старшая сестра. Однако он посчитал невежливым оказывать интимные услуги этой очаровательной молодой женщине, оставляя ни с чем белокурую Аврору. А посему он вежливо попрощался:

— Если позволите, я завтра снова зайду к вам. И представлю вам моего коллегу Филибера Симона…

На следующий день он пришел к ним с бывшим священником, очень красивым мужчиной, мужественный вид которого тут же очаровал Аврору.

Разговоры в этот день заняли намного меньше времени. Едва закончились представления, парочки улеглись в постели…

Эро де Сешель и Филибер Симон отнюдь не обманули надежд молодых женщин. Десяток раз оставаясь без движения на подушках, десяток раз вновь набираясь сил, Адель и Аврора познали наконец — на несколько минут, — какое это было наслаждение — не сидеть больше на горящих угольях.

И они прониклись такой глубокой любовью к своим дружкам, что посчитали необходимым превратиться в пламенных революционерок. Ни от кого не скрывая своей связи, они, как рассказывает Эрнест Доде, «появлялись перепоясанные трехцветными шарфами, с кокардами на груди, затянувшись в карманьолки и надев на голову красные колпаки, в сапогах, для того чтобы побрататься с чернью и публично засвидетельствовать свою гражданскую позицию».

Увлечение республиканскими идеями сестер Бельгард оказало очень большое влияние на население Шамбери. Следуя их примеру, многие до того времени колебавшиеся люди присоединились к делу Революции. Аристократы, которые посчитали за честь быть принятыми этими двумя очаровательными девицами, приходили на устраивавшиеся ими вечера и вместе с делегатами Конвента отплясывали «Карманьолу»[146] и радостно кричали «Долой короля!»

Адель и Аврора, которых любовь сделала такими же кровожадными, как и Теруань де Мерикур, распевали «Са ира» и резали кроликов…

В 1793 году, когда сестрицы переехали с Эро де Сешелем в Париж, их любимым развлечением стало присутствие на казнях. Хлопая в ладоши и прыгая от радости, они с неуместным восторгом глядели, как летели с плеч чьи-то головы. Андре Пинье пишет, что однажды «они присутствовали при гильотинировании некоего савойского дворянина, некогда бывавшего в доме их отца. Когда лезвие гильотины сделало свое кровавое дело, они весело закричали „Да здравствует народ!“ После этого отправились в Конвент и заявили там, что „смотреть на казнь намного интереснее, если казнят знакомого человека…“» Какие очаровательные создания![147]

Девицам Бельгард суждено было вскоре познать еще более сильные ощущения. Австрия прилагала в то время огромные усилия для того, чтобы вовлечь всю Европу в коалицию против революционной Франции. Этот союз принцев вызвал во Франции невообразимое смятение. Охваченный паникой Дантон, не будучи сторонником полюбовных договоров, воскликнул:

— Надо бросить им, как вызов, голову короля! До этого времени жизни Людовика XVI ничего не угрожало. Он был низложен, заключен в Тампль, но жизнь его была под защитой Конституции, гарантировавшей его неприкосновенность. Но предложение Дантона изменило это положение вещей…

Набравшись решимости запугать Европу, Конвент обвинил монарха в государственной измене и вызвал его на свое заседание.

В первый раз за тысячелетнюю историю монархии короля Франции собирались судить как обыкновенного преступника.

Судебный процесс над королем начался 11 декабря 1792 года в зале Манежа, где заседало Национальное собрание[148]. Голосование депутатов состоялось 16 января 1793 года[149]. Трибуны были заполнены разношерстной публикой. «Это были, — пишет Робер Энар, — в большинстве своем лица из нижних слоев общества, самые опустившиеся люди, пришедшие из чрева Парижа — рынка, — мясники с закатанными вверх фартуками и разделочными ножами на поясах; черные от копоти угольщики, растрепанные санкюлоты в красных колпаках. В первых рядах амфитеатра были оставлены места для проституток и любовниц герцога Орлеанского, приехавших на заседание в фиакрах. Они были „украшены трехцветными лентами“ и синими и красными перьями»[150].

Шум, создававшийся всей этой публикой, задачей которой было любыми путями помешать депутатам трезво обдумать свое решение, умело поддерживался женщинами, «на лицах которых была написана ненависть» и которые были рассажены по всем рядам.

Понимая, что мужчины, которым было суждено решать судьбу Людовика XVI, вполне могут колебаться перед выбором, становиться ли им цареубийцами или же нет, подружки Теруань де Мерикур заняли чуть ли не половину зала для заседаний.

«Торговки из рыбных рядов, повсюду носящие с собой этот неистребимый запах тухлой рыбы, низкопробные потаскухи — все эти амазонки с обнаженными руками, подоткнутыми подолами платьев, вооруженные саблями, палками или пиками, сновали туда-сюда в зале и коридорах. Заседание должно было продлиться долго, и поэтому они принесли с собой еду и вино. Они жрали колбасу, пили большими стаканами вино и, полупьяные, с трудом выговаривая слова, грозили казавшимся им подозрительным депутатам:

— Или его голова, или — твоя!»[151]

Присутствие этих женщин, одурманенных речами Теруань, произвело определенное впечатление на тех депутатов, кто еще колебался, и король был приговорен к смерти[152].

Мадемуазель де Мерикур была вне себя от радости, а ее друзья пришли к ней поблагодарить ее за ту активность, которую она проявила в эти решающие дни.

…И только год спустя обнаружилось, что она была психически ненормальной. Вначале ее поместили в дом для умалишенных в предместье Сен-Марсо, а затем перевели в тюрьму «Сальпетриер», где она и умерла в 1817 году в возрасте пятидесяти пяти лет…

Очень жаль, следует это признать, что этого не обнаружили несколько раньше[153].

Узнав о решении Конвента, монарх покачал головой и просто сказал:

— Наконец-то появилась хоть какая-то определенность…

После этих слов он с аббатом Эджвортом занялся спасением своей души. 20 января Марии

Антуанетте сообщили, что она имела право вместе с детьми и сестрой короля зайти в комнату к Людовику XVI. Она сразу же поняла, что означала подобная милость…

В восемь вечера Людовик XVI в последний раз повидался со своей семьей. Он был очень спокоен. Рассказав о некоторых эпизодах процесса, он заставил сына поклясться в том, что тот никогда не будет за него мстить. Пришла пора расставания. Сцена прощания была просто душераздирающей. Увидев, что дети его заливаются горючими слезами, Людовик XVI великодушно обманул их:

— Завтра, перед тем как уйти, я увижу вас в последний раз…

Но на другой день, прекрасно выспавшись, он встал в пять часов утра и, пока дети его еще спали, почти бесшумно отправился на гильотину…[154]

Казнь состоялась в десять часов утра. Когда голова короля упала на эшафот, все будто оцепенели. Казалось, стоявший вокруг эшафота народ на несколько мгновений охватил ужас от поступка — по правде говоря, немыслимого, — который был им совершен. Потом все пришли в себя. «Толпа, — писал Мерсье, — шла с казни по бульварам и по улице Сент-Оноре, громко разговаривая, как будто бы возвращаясь с праздника. Некоторые люди несли в маленьких свертках волосы с головы короля, которые палач продал им или отдал бесплатно. Другие, успев намочить носовые платки кровью короля, подносили их к губам и, смеясь, говорили:

— Ах, до чего же она соленая!

…На лицах людей не было никакого волнения. Кабаре были забиты народом, а в кондитерских лавочках все покупали пирожные…»[155]

Казнь Людовика XVI напоминала зловещую ярмарку…

В Лондоне о смерти короля стало известно вечером 21 января. Во всех театрах спектакли были немедленно прерваны, а зрители стоя стали петь Сое! God save the King («Боже, храни короля»). Госпожа Дюбарри, уехавшая в Англию на другой день после убийства ее любовника, была этим настолько потрясена, что разразилась такими рыданиями, что кое-кто из эмигрантов посчитал, что она несколько переигрывает…

Тот факт, что она очень долго была любовницей своего монарха, по правде говоря, должен был придать ее горю несколько своеобразный оттенок. Видя, что монархия погибла, она вдруг почувствовала себя вдовой.

И поэтому объявила траур…

Ее видели на всех богослужениях за упокой души короля, где она усердно молилась, не обращая внимания на то, что за ней следили присланные из Франции шпионы Революции.

Эти благочестивые занятия, однако, не сказались на ее политической деятельности. Все свое время, всю себя без остатка она посвятила заботам об эмигрантах (особенно о священниках, тысячи которых прозябали в бедности), раздавая часть баснословных богатств, полученных ею от Людовика XV, и помогая жертвам Революции, вина за которую в большой степени ложилась и на нее лично… В конце января она пожертвовала двести тысяч фунтов герцогу Роан-Шабо, нуждавшемуся в средствах для финансирования восстания шуанов… И наконец, не послушавшись советов Питта, она вернулась в начале марта во Францию.

В Лувесьене бывшей фаворитке суждено было стать предметом одной страсти, которая затем привела ее на эшафот.

В свои сорок семь лет госпожа Дюбарри продолжала оставаться очень красивой. Вот как описывает ее маркиз де Буйе, который в то время проживал в Лондоне:

«Хотя свежесть и блеск ее очарования давно пропали, следов их оставалось еще вполне достаточно, чтобы производить тот эффект, который могли оказать на мужчин ее огромные голубые глаза, наполненные нежностью, ее прекрасные светло-каштановые волосы, ее красиво очерченный рот, круглое лицо, на которое не смогла повлиять косметика, ее благородная и элегантная талия, сохранившая, несмотря на некоторую полноту, еще достаточно гибкости и грации, сладостные очертания ее форм, которые не могли скрыть туалеты, особенно утренние».

Эта сладострастная фигура и следы ослепительной красоты, так восхищавшие Людовика XV, возбудили страсть одного любопытного человека, организовавшего в Лувесьене революционный клуб. Звали этого человека Джордж Грейв[156].

Он говорил, что являлся «гражданином Соединенных Штатов Америки», утверждал, что оказывал услуги Вашингтону и Франклину, заявлял, что был другом Марата и сам себя называл «мятежником-анархистом первого порядка и врагом деспотизма на обоих полушариях с двадцатилетним стажем…»

Этот санкюлот разместился в Лувесьене в то время, когда госпожа Дюбарри находилась в Лондоне. Намерения у него были самые простые: он хотел выдать бывшую фаворитку Комитету общественного спасения и завладеть ее состоянием. В январе ему удалось добиться наложения печатей на замок, и ему уже казалось, что с помощью нескольких революционно или злобно настроенных селян он сможет легко претворить в жизнь свои замыслы.

Но возвращение графини разрушило все его планы. Не раздумывая, она, набравшись смелости, написала администратору округа жалобу на предпринятые против нее меры за время ее отсутствия, причем жалобу эту составила так умело, что замок Лувесьен ей вернули.

Затем ее увидел Грейв…

Она очаровала его с первой же встречи, он возжелал ее. Его охватила непонятная страсть, замешанная на любви, ненависти и ревности. Жозеф Детур в свойственном ему красноречивом стиле добавляет к этому, что «возбуждение осквернителя влекло Грейва к этой роскошной плоти, дававшей некогда удовлетворение тирану»[157].

Что-то вроде сексуального извращения, о котором господин Кинсей в своем замечательном докладе ничего не сказал.

2 марта 1793 года военные власти направили в Вандею декрет о призыве на военную службу трехсот тысяч человек. Набор рекрутов должен был начаться 10 марта. Однако за эти восемь дней жительницы Вандеи, ненавидевшие революционеров из-за их отношения к «добрым священникам», сумели заставить своих мужчин начать восстание.

Некоторые из них, подобно новым Лисистратам, дошли до того, что стали отказываться ложиться в супружеское ложе, заявляя при этом своим мужьям с очаровательной простотой, свойственной простым крестьянским женщинам:

— Я дам тебе мой абрикос только тогда, когда ты возьмешь в руки ружье и повернешь его против республиканцев!

И в конце концов, в период с 10 по 15 марта по всей Вандее заполыхало восстание. Женщины стали связными, разведчицами, санитарками. Их тайная роль в войне была значительной.

Послушаем, что написал по этому поводу Мигале:

С первых же боев между шуанами[159] и революционными войсками республиканцы поняли, в чем была сила их врагов. И госпожа де Сапино в своих «Мемуарах» приводит вот такое любопытное заявление одного из республиканских военачальников:

«Ах, разбойницы! Это ведь они — причина всех наших несчастий: без этих женщин Республика давно бы уже упрочилась, и мы сидели бы спокойно дома…»

Республиканские офицеры зря беспокоились на этот счет. Зная о том бедственном положении, в котором оказались восточные армии, они могли бы предположить, что вандейским войскам не удастся долгое время сохранять спокойствие и дисциплину.

И действительно, события не замедлили принять скорее любовный, нежели военный характер…

После нескольких боев вандейцы, к которым вернулся их естественный пыл, стали горящими глазами глядеть на окружение некоторых шуанских вождей. Франсуа де Шаретта де ла Контри, среди прочих, постоянно сопровождали знатные дамы, слабые на передок крестьянки и приезжавшие из Нанта проститутки[160].

Господин де Шаретт, признаем это, по праву имел репутацию донжуана. В Леже, где разместил он свою штаб-квартиру, несколько домов было занято женщинами его обычного гарема. Каждый вечер этот болотный вождь организовывал балы, на которых танцевал один со своими красотками под звуки волынки.

По окончании бала господин де Шаретт уводил с собой в дом, где он жил, двух-трех «султанш» и проводил с ними бурные ночи, во время которых его роялистски настроенное сердце познавало те же самые радости, что и фибры республиканской души генерала Дюмурье…

Таким образом, мы видим, что два военных руководителя, находившиеся в политическом плане на противоположных полюсах, предавались с одинаковым пылом одним и тем же удовольствиям в одно и то же время… И именно любви, поставившей на грань катастрофы армии Конвента, суждено было помешать игуанам спасти монархию…

Галантный и сластолюбивый, господин де Шаретт не ограничивался тем, что укладывал женщин к себе в постель. Он назначал их на самые важные посты. Во главе его войск храбро сражалась переодетая в мужское платье очаровательная прачка из Машуля. Некая вдовушка по имени Казаль отвечала за поддержание связи с Лондоном и эмигрантами. А знаменитая «бретонка» Мария Лурдэ, очаровательная кондитерша, была его агентом по связи с другими армиями вандейцев… За продовольствие, оружие, пропаганду, сочинение роялистских песен и т. д. отвечали: мадемуазель Герри, которой хотя и было всего пятнадцать лет от роду, но которая обладала самой большой грудью в мире; госпожа де Брок с колдовскими синими глазами; мадемуазель де Куетю, о темпераменте которой до сих пор ходят легенды; мадемуазель де Рошетт, чьи любовные способности приводили генерала в восторг; мадемуазель де Возано, обладавшая очаровательной линией бедер; госпожа дю Фиеф, имевшая соблазнительнейшую походку; госпожа де Ларошфуко, «так любившая любовь»; госпожа де Бюлкней с круглым упругим задом…

Наконец, в этом необычном штабе была одна красивая маленькая брюнетка, которая с оружием в руках ни на шаг не отставала от де Шаретта. По причинам, которые здесь нет смысла объяснять, болотный вождь называл ее «рыцарем Леденца»…

Все эти женщины способствовали тому, что господин де Шаретт стал героем из легенды. «Он, вначале невзрачный и в помятом обмундировании, ничем не выделявшийся униформой среди своих офицеров, стал вскоре носить галстуки из воздушных кружев, украшенную перьями шляпу, одежды, расшитые зеленым шелком и серебром. Его окружали блестящие всадницы, которые резко контрастировали с составлявшими арьергард несчастными крестьянами»[161].

Как-то вечером в замке близ Монтегю мадемуазель де Куетю организовала небольшой, но достаточно фривольный праздник, о котором всем его участникам суждено было надолго сохранить приятные воспоминания.

После ужина хозяйка объявила, что теперь все приглашаются поиграть в прятки:

— Но на сей раз, — сказала она с улыбкой, — условия игры будут несколько изменены. Женщины станут прятаться, а мужчины будут их искать. Когда они обнаружат дам, те отдадут нашедшим их то, чем, по их мнению, женщина может наградить победителя…

Условия этой игры всех сразу же воодушевили, а господин де Шаретт весело воскликнул:

— Пока перед ней будет дорога, тележка[162] будет катиться вперед!

Это было у него чем-то вроде девиза, который он использовал по большим праздникам.

Дамы пошли прятаться, а спустя некоторое время мужчины отправились на их поиски. Господин де Шаретт с радостью обнаружил в одном чуланчике самую красивую из приглашенных дам — белокурую госпожу де Шатеньо.

Очень довольная тем, что она должна была в качестве награды отдаться этому красавцу-муж-чине, молодая женщина не стала жеманничать. Она улеглась на пол и, как замечает Пьер Гэндо, «повела себя так, что господин де Шаретт смог понять всю глубину ее мыслей». И этот любвеобильный мужчина не преминул этого сделать. Он дважды доказал, что очень интересуется женской психологией…

Затем он продолжил поиски и обнаружил в подвале мадемуазель де Биан с сестрой. Эти молодые женщины еще не знали про неистощимую мужскую силу господина де Шаретта. Обеспокоенные тем, что он не сможет выполнить своих обязательств по отношению к обеим сразу, они бросились к нему на шею с криками:

— Я! Я первая!

— Нет, я! Я!

Вождь шуанов успокоил их:

— Не надо так волноваться! Я у обеих вас возьму то, что вы мне должны отдать…

Сказав это, он удостоил их обеих своих почестей, применив такой прием, о котором нам до сих пор ничего не известно…

Этой сладостной игре в прятки суждено было оказать влияние на судьбу господина де Шаретта. Те три женщины, которых он так удачно «обнаружил», стали его яростными сторонницами и предоставили в его распоряжение все свое имущество. А однажды девицы де Биан сделали для него еще больше: когда по пятам болотного вождя гнались республиканцы, они завели солдат Конвента в чащу леса и отдали свои жизни за то, чтобы их ослепительный любовник всего лишь одной ночи мог спастись, ускакав в направлении Клиссона…

Страстный и импульсивный, вождь вандейцев был, разумеется, очень ревнив. Однажды он обнаружил, что одна из его «амазонок» дозволила одному офицеру «отведать ее прелестей». Для мести он нашел довольно занимательный способ. Случай для мщения дала ему, ни о чем не подозревая, сама эта красотка, организовавшая небольшой праздник по случаю женитьбы своей сестры.

— Надеюсь, генерал, вы почтите нас своим присутствием! Будут танцы…

Болотный вождь, сославшись на дела, отказался от приглашения, но тотчас же придумал любопытный розыгрыш. Переодев нескольких из своих людей в форму республиканцев, он отправил их потревожить этот свадебный пир.

Вторжение лжереспубликанцев произвело настоящую панику. Увидев, что гости пытались выпрыгнуть в окна, переодетые шуаны сделали вид, что взводят курки своих ружей.

— Женщины остаются на местах, — сказали они. — Мужчины должны покинуть помещение, или мы будем стрелять.

Через несколько секунд в комнате осталась группка молодых, дрожащих от страха женщин.

— Отлично! — сказали лжереспубликанцы. — Теперь вам нанесет визит наш начальник.

И тут, к большому удивлению вандеек, в комнату вошел господин де Шаретт.

— Извините за этот маленький маскарад, — сказал он. — Но я придумал его для того, чтобы провести несколько приятных моментов с одной из присутствующих здесь дам.

«Султанша» с улыбкой вышла вперед.

— Я вовсе не вас имел в виду, моя милая. Вы очень легко отдаете всем подряд то, что отдали когда-то мне. Я говорю о той молодой женщине, которая без моей помощи, возможно, так и не познает радости этого значительного дня в ее жизни.

И на глазах приглашенных на свадьбу женщин он набросился на новобрачную, опрокинул ее на пол и воздал ей пламенные почести…

Этому любопытному способу ведения боевых действий господином де Шареттом Республика обязана своим спасением…

Ранним мартовским утром 1793 года в одном из полков армии Дюмурье произошел довольно любопытный случай. Молодой драгун, ехавший вместе со своими товарищами, вдруг сполз с коня на обочину дороги, корчась от боли и издавая жалобные стоны.

Подбежавший к нему офицер спросил, что с ним. Тот, с трудом превозмогая боль, заметно смутился, но потом едва слышно ответил:

— У меня будет ребенок!..

Офицер, которому никогда в жизни еще не доводилось видеть рожавшего солдата, был очень этому удивлен.

И тут молодой драгун залился слезами:

— Я — жена Жерома Мишо. Из-за любви к нему я пошла вслед за ним в армию…

Солдаты быстро соорудили палатку, в которой госпожа Мишо спустя час произвела на свет будущего республиканца…

Случай с госпожой Мишо, ставшей драгуном из-за любви к мужу, не был единичным. В то время очень многие женщины предпочитали делить со своими мужьями опасности войны, нежели, как отмечает один из авторов мемуаров, «прозябать от скуки на пустом и холодном супружеском ложе».

Кроме того, «они считали, что их присутствие должно было придать смелости добровольцам, они в выспренном стиле приводили для подтверждения этого примеры из истории». Увы! Добавляет Рауль Брис, у которого мы заимствовали эти строки, «хотя ими и руководили благородные чувства, их роль все же была достойна сожаления. В войсках было большое число людей бесполезных, трудноуправляемых и вносивших беспорядок в армейскую жизнь»[163].

Эти ревностные супруги вначале шли за мужьями, не таясь, поскольку закон предписывал военным властям заботиться о размещении солдатских жен.

По несчастью, их присутствие в войсках, не очень помогая сохранению дисциплины и поддержанию боевого духа у мужчин, вскоре явилось причиной беспорядков. Они начали критиковать распоряжения и приказы офицеров, попытались было принимать участие в военных совещаниях, оспаривая при этом необходимость проведения атак, заявляли о том, что суп несъедобен, — короче, создавали малоподходящую для проведения нормальных боевых действий атмосферу.

«Более того, они хотели, чтобы их мужчины большую часть своего времени занимались с ними „шитьем“, как говорили в то время, в результате чего солдаты, прослужив Венере всю ночь напролет, были не в силах в нужный момент отозваться на призывы Марса…»[164]

Существовала еще одна причина, вызвавшая беспорядки и заключавшаяся в том, что каждая солдатка была вынуждена отбивать своего мужа от посягательств на него некоторых коварных легкодоступных «распутниц», которые вели себя в войсках точно так же, как и в гражданской жизни. В некоторых лагерях имели место поистине эпические сцены. В Лонгви, например, однажды вечером почти тридцать женщин завязали бой за красивые глазки некоего военного, «более привязанного к реалиям женского тела, нежели к республиканским идеалам…»

«Эти фурии, — писал очевидец, — проявляли такую жестокость, которая произвела на нас большое впечатление. Они вырывали друг у друга волосы, кусались, царапались. Я видел, как одна из них, охваченная гневом, разодрала своей противнице корсаж и перекрутила ей грудь подобно тому, как прачка отжимает белье. Та несчастная потеряла от боли сознание.

Другая, опрокинув свою соперницу, вырвала у нее большой клок волос на лобке, желая таким образом „испортить объект, который привлекал ее мужа“»[165].

В конце концов капитан приказал вылить на дравшихся женщин несколько ведер холодной воды, с тем чтобы прекратить это ужасное побоище…

Подобные происшествия, естественно, отвлекали солдат от несения службы и боев. Мужчины могут воевать только с мужчинами. Все удовольствие, которое солдаты обычно испытывают от свободной жизни вдали от их очагов, было сведено на нет присутствием этих мужеподобных женщин, которые практически воссоздали на полях брани атмосферу семейной жизни.

Раздраженные мужья мало-помалу начали поколачивать своих супруг. К ссорам и дракам между женщинами стали прибавляться семейные кулачные бои, продолжавшиеся порою до поздней ночи и делавшие лагеря мало похожими на военные.

Эти неурядицы в конечном счете полностью погасили всякий энтузиазм солдат Революции. Многие из них, чтобы избежать семейных дрязг, стали дезертировать из армии. И тогда вмешалось военное ведомство, известное своей чувствительностью.

По Франции пошли докладные записки: «Число женщин в армии просто ужасающее, — жаловался агент Дефрен военному министру Бушотту, — эти рты очень дорого обходятся Революции, а солдаты наши в конечном счете станут ни к чему не пригодными».

Со своей стороны Карно писал: «Места расквартирования и казармы забиты женщинами; они разлагают войска и выводят из строя, заражая болезнями, больше солдат, чем самый страшный из врагов». А Сеньо заявил: «Войсковые жены — так называют себя женщины, ушедшие за солдатами, — очень снижают боевой дух мужчин. Энтузиазм ослабевает, нам доносят о многих случаях дезертирства. Необходимо срочным образом отослать домой всех этих самок с горящими и…, которые являются истинной причиной падения нашего авторитета в глазах Европы».

И тогда Карно, обеспокоенный таким состоянием дел в армии, направил доклад в Комитет национального спасения. Вывод его был однозначен: «Пришло время принять на этот счет очень суровый закон: избавьте нас от потаскух, следующих за армиями, и все будет в порядке».

30 апреля 1793 года Конвент обнародовал «Декрет об отправке домой находящихся в войсках женщин». За исключением прачек, по четыре на батальон, маркитанток, которым командиры дивизий должны были выдать отличительные знаки, все женщины, независимо от их положения, должны были рассматриваться как элементы, не приносившие войскам пользы.

Обнародование этого декрета имело, как легко себе можно представить, сильный резонанс. Войсковые жены начали было выражать протест, заявив, что их мужья очень в них нуждаются и что они не намерены подчиняться подобному несправедливому приказу, преследовавшему целью разрушить их семьи… Потом, видя, что офицеры были все-таки настроены выполнять приказ, они взбунтовались и заставили своих мужей протестовать вместе с ними против декрета.

— Или мы остаемся, — говорили они, — или уйдем, но вместе с нашими мужьями.

Удрученные командиры предпочли не замечать того, что творилось в войсках, и декрет не был претворен в жизнь.

Эта капитуляция только усилила беспорядки в армии. Почувствовав свою силу, войсковые жены начали практически распоряжаться и командовать в лагерях. Они превратили палатки в городские салоны, привнесли в лагерную жизнь зачатки светской жизни, начали устраивать что-то вроде приемов, посиделок, сплетен…

Результат не замедлил сказаться: вскоре все окончательно переругались друг с другом, что, естественно, не очень способствовало укреплению боевого духа войск, ведущих бои.

Подобное положение в армии не могло не встревожить членов Конвента.

И 26 нивоза II года помощник военного министра Журдей написал генералу Шарбонье, главнокомандующему Арденнской армией:

«Министр проинформировал о том, что декрет от 30 апреля, предписывающий отправку из войск всех женщин, не приносящих пользу, не претворен в жизнь вследствие неправильного его толкования под предлогом того, что в декрете речь шла только лишь о местах расквартирования и лагерях. Офицеры утверждают, что они могут оставить при себе жен в городах, не нарушая, таким образом, декрета. Другие, по правде говоря, вовсе не живут со своими женами в одном и том же городе, а перевозят их с собой в ближайшие города и считают, что, таким образом, они чисты перед законом. В первом случае эти праздношатающиеся живут только тем, что собирают у себя офицеров, и все свое время они только и занимаются что своим ремеслом. Во втором случае офицеры очень часто отлучаются и отсутствуют в войсках в то время, когда им следовало бы быть на своих постах.

Все это на руку королевским приспешникам. Такое поведение недостойно республиканских солдату и твой долг состоит в том, чтобы искоренить эти проявления в находящейся под твоим командованием армии.

Поэтому я высылаю тебе закон, претворения в жизнь которого ты должен добиться любым путем. Проследи лично за тем, чтобы жены генералов и офицеров тоже попали в число женщин, подлежащих высылке из войск. Доведи до их сведения, что, если они будут сопротивляться, для начала они все окажутся на гауптвахте, а при повторном неповиновении будут разжалованы.

Нет необходимости говорить тебе, что ты должен проконтролировать как командиров, так и солдат и что требовательность к первым должна быть намного жестче, поскольку они подают пример своим подчиненным».

Изгнанные из армии как «войсковые жены», большинство супруг быстро вернулись в войска в качестве «солдат». Ж.-М. Барро пишет, что «самые пылкие и те, которые больше других любили своих мужей, сделали вид, что вернулись домой, но нашли способ вернуться к мужьям и их ласкам, без которых они не могли жить. Сбросив женское платье, они переоделись в мужские мундиры и записались в революционную армию под видом мужчин. Некоторые офицеры сделали вид, что не заметили этих уловок. Другие были введены ими в заблуждение».

Увы! Это решение проблемы хотя и позволило супругам вновь проводить с мужьями опьянительные ночи, но мало что изменило в общей обстановке. Интриги продолжались, порядка в войсках по-прежнему не было.

Эта анархия едва не поставила Революцию на грань катастрофы. Солдаты, измученные упреками их жен и обессиленные проводимыми в любви ночами, потеряли всякий моральный дух и впали в достойную сожаления апатию.

Думая больше о том, как бы отправить домой своих женщин, нежели о том, как бы разбить врага, солдаты дрались вяло. Результаты были катастрофическими. Один за другим лагеря в Фамаре, Конде, Валансьене, Майне, Лекенуа были захвачены войсками коалиции.

И снова Отечество было в опасности по вине слишком влюбленных женщин…

«Когда я думаю о любви, я думаю о языке, — лукаво писал Флобер. — Но о языке Эзопа».

Той весной 1793 года обстановка позволяла автору «Воспитания чувств» говорить именно так.

В тот самый момент, когда любовь двигала поступками нескольких возбужденных женщин и создалась опасность гибели Республики, именно любовь придавала силы единственному человеку, желавшему спасти монархию.

После казни короля убитый горем Ферсен начал с новым приливом энергии искать способ спасения Марии Антуанетты. В марте он его вроде бы нашел; вот что он писал:

«Другим, гораздо более эффективным средством послужить королеве будет, по моему разумению, обратиться к умным агентам Англии, которые с помощью денег и обещаний могли бы привлечь на нашу сторону руководителей Орлеанской партии, таких, как Лакло, Санетер, Дюмурье; ибо нет никакого смысла обращаться лично к герцогу Орлеанскому: он настолько же глуп и ни на что не способен, насколько коварен и плутоват…»

Дюмурье удалось подкупить, и уже в апреле он предал Республику. Это событие дало Ферсену возможность улыбнуться, поскольку он уже видел, как якобинцы потерпят поражение, как сможет произойти реставрация королевской власти и коронация Людовика XVII, а вместе с этим и назначение регентшей Марии Антуанетты… Теперь у Акселя была новая мечта: вернуть французский трон женщине, которую он любил…

Поскольку Дюмурье выдал союзникам четырех комиссаров Конвента, Ферсен подумал, что этих заложников можно будет обменять на королевскую семью. По этому вопросу уже были начаты переговоры с членами Конвента, которые были не против этого плана.

И тогда неутомимый Ферсен в очередной раз принялся искать возможность спасти жизнь любимой им женщины…

Жозеф Кальве в своем «Трактате о сексуальности» пишет: «Никакое событие — ни война, ни восстание, ни революция, ни даже обстрел — не в силах помешать мужчинам и женщинам отдаваться плотским удовольствиям. Напротив, близость опасности, кажется, усиливает желание и зарождает настоящую половую одержимость…»

Этот философ, очевидно, знает историю Французской революции намного лучше наших предвзятых историков.

Действительно, в тени, падавшей от гильотины, проходили необычные любовные оргии, устраиваемые как аристократами, так и «друзьями народа»… Те, кто ждал смерти, и те, кто ее приносил, были одинаково возбуждены и в порывах любовной страсти проводили подчас такие эксперименты, которые были достойны только всем известной изобретательности маркиза де Сада…

«Развлечения были тем более вольными, — пишет Фернан Миттон, — чем сильнее испуганные люди боялись наступления дня завтрашнего, чем в большей ежеминутной опасности находилась человеческая жизнь, нить которой в любую минуту могли прервать „народное лезвие“ и его „брадобрей“. А посему, боясь того, что завтра им предстояло навсегда расстаться, люди яростно любили друг друга»[166].

В апреле 1793 года многие благородные люди очень часто встречались у маркизы де Верьер в Марэ. Один из них, граф де Брей, оставил после себя очень пикантные «Мемуары». Вот как он описывает одно из таких собраний, на которых прекрасные аристократки развлекались, позабыв обо всем на свете…

«Госпожа де Верьер очень любила галантные собрания. Как-то раз она пригласила к себе домой тридцать человек обоих полов, известных своим любовным пылом, и сказала им:

— Друзья мои, быть может, завтра мы умрем. Умрем, не познав до конца всех радостей любви. Я подумала, что некоторые из вас уйдут в мир иной с сожалением о том, что не дали своей плоти всего того удовольствия, которое она заслуживает. Вот почему мы сегодня вечером собрались здесь. Перед тем как уйти из этого суетного мира, надо все успеть познать. Пусть же каждый из вас сделает свободный выбор, пусть мужчины овладеют женщинами, за которыми они ухаживают, пусть женщины отдадутся мужчинам, о которых тайно мечтают.

Давайте же, действуйте! Любая фантазия, любое любопытство, любое нарушение вам сегодня дозволено!

Гости немедленно сбросили с себя все одежды. Рыжеволосая госпожа де Верьер удостоилась комплиментов мужчин.

— Мы и не подозревали, — сказали они, — что вы украшены золотым руном.

Хозяйка с улыбкой заверила их, что руно это доставляло тому, кто им владел, много больше удовольствия, нежели какое другое. Затем она велела принести шампанского, и вся компания выпила „за сладострастие“. После этого женщины стали вести себя похотливо и игриво, и вскоре все присутствовавшие разбились на группки. Все желания, скрывавшиеся до тех пор под маской хорошего тона, приличия и скромности, вдруг проявились у этих дам с удивительной силой. И они стали произносить слова, ранее никогда не слетавшие с их уст, принимать такие позы, которых тела их никогда не принимали. Короче, они лишний раз показали, что душа человеческая хранит намного больше тайн, нежели все полагают.

Охваченные жаждой наслаждений и неистовостью жизни, гости госпожи де Верьер стали лихорадочно изыскивать малоизвестные варианты и сложные продолжения и испытывать их с криками восторга, стонами и возгласами удовлетворения.

Госпожа де Верьер, которая была очень хороша собой, занималась любовью сразу с тремя партнерами для того, чтобы получить удовольствие наверняка и сполна. Спустя некоторое время к ней приблизился четвертый претендент на ее прелести и предложил ей во временное пользование то, что монсеньор Ангулемский некогда называл своим „рудуду“. Госпожа де Верьер с радостью приняла предложение, и новичок получил свое место в постели. Усилившись новым членом, группа возобновила свои занятия.

Неожиданно на пороге салона появился слуга. Некоторое время он стоял с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова, пораженный представшей его взору картиной.

— Кто вам позволил сюда войти? — со злостью в голосе вскричала госпожа де Верьер.

— Я услышал ваш звонок, — пробормотал в ответ слуга.

— Неправда! Убирайтесь вон! — крикнула ему маркиза.

Слуга скрылся, и гости вернулись к своим занятиям. Но не прошло и двух минут, как дверь снова открылась, и показался другой слуга, у которого при виде тридцати обнаженных мужчин и женщин на лице появилось такое же глупое выражение, какое было и у первого слуги.

— Вы уволены! — крикнула госпожа де Верьер.

— Но мадам, вы же звонили…

— Нет! Убирайтесь!

Бедный парень скрылся, и сеанс любви возобновился с новой силой. Он длился недолго, поскольку вскоре на пороге появился третий слуга, запыхавшийся и красный.

— Вы уволены! — завопила взбешенная госпожа де Верьер.

— Но, мадам, звонок…

— Вон!!!

Бормоча слова извинения, слуга исчез, а хозяйка снова погрузилась в наслаждение. Но тут рука ее наткнулась на натянутый шнур звонка. Она расхохоталась.

— Вот и объяснение всему этому, — сказала она. — Этот шнур, соединенный с колокольчиком в комнате прислуги, попал под подушки кровати. И каждое движение, которое мы производили в нашем любовном порыве, сообщалось прислуге…

Гости посмеялись, и все выпили шампанского для того, чтобы взбодрить себя перед новым сеансом поклонения Венере…»[167]

Эта оргия, прерывавшаяся столь любопытным способом, закончилась только на рассвете. А уже через несколько часов хозяйка дома и почти все ее гости были арестованы, на скорую руку осуждены и препровождены в тюрьму «Консьержери».

Там они продолжали обсуждать их последнюю ночь любви в ожидании наступления момента, когда за ними приедет повозка, для того чтобы отвезти их на гильотину.

Возбужденная воспоминанием пережитых ею сладострастных минут, госпожа де Верьер попросила своих спутников «доставить ей еще раз удовольствие перед тем, как нож гильотины окончательно умертвит все ее чувства».

Они без колебаний снизошли к ее просьбе, и она отдалась им в углу камеры с такой страстью, которую никогда ранее не проявляла.

После этого все отправились лишаться голов…

Все революционные тюрьмы были театром, где разыгрывались подобные малопоучительные сцены. В «Консьержери» любовники находились в помещениях крепостной стены за железными решетками. «Там, — сообщает нам один автор мемуаров, — каждый отбрасывал эту притворную стыдливость, которая хороша лишь тогда, когда есть возможность дождаться более подходящего момента или найти более удобное место. Люди обменивались там без конца и безо всякого сопротивления самыми нежными поцелуями, отбросив всякую стыдливость, чему способствовали недостаточная освещенность камер и широкие одежды. Любовь там давала удовлетворение самым нежным желаниям. Правда, этим наслаждениям иногда мешал вид тех несчастных приговоренных к смерти, которых приводили с заседания Трибунала и вели через крепость. В такие моменты на короткое время наступала тишина; люди со страхом переглядывались, а затем вновь награждали друг друга нежными поцелуями и ласками, и все вновь возвращалось на круги своя…»[168]

Новых заключенных пленники со стажем встречали с некоторым вожделением и блестящими глазами, предвкушая те удовольствия, которые они могли бы познать с этими будущими партнерами.

Впрочем, вновь прибывшие очень скоро начинали делать все так же, как и их предшественники. Послушаем человека, который испытал на себе все прелести заточения в тюрьме «Люксембург»:

«По мере прибытия в этот пансион новых обитателей сострадательный Бенуа[169] отводил их в камеры к тем, чья профессия, происхождение, характер, социальное положение и возраст могли сделать пребывание заключенного более приятным. Люди уже перезнакомились и сплотились в маленькие тесные группы по интересам.

Более всего эти группы объединялись по интересам любовным. Менее живые, но столь же нежные англичанки тоже встали под знамена любви. Дни были заполнены стишками, куплетами, злословием и музыкой. Однако случалось, что занятия эти перерывались появлением муниципальных стражников, которые и сами были изрядными волокитами. Сам Марино, администратор полиции, бывший потом судьей в Лионе и гильотинированный в Париже, сказал как-то:

— Вы знаете, что говорят в народе?.. Что „Люксембург“ — это самый первый в Париже бордель; что все вы здесь — куча б…, которые только и делают, что е…, и что мы здесь работаем сутенерами…»[170]

Слова, которые использовал сей господин Марино для красочности выражения своей мысли, не до конца соответствовали истине. И это доказывает свидетельство одного заключенного:

«Мысль о том, что в любую минуту нас могли отвезти на гильотину, — писал он, — обостряло наши чувства. Мужчины постоянно находились в том состоянии, которое высоко ценилось и приветствовалось в Древнем Риме во время праздников, посвященных богу Приапу. Что же касается женщин, то они были постоянно в таком состоянии возбуждения, что считали потерянной каждую минуту простоя их „корзиночек“»[171].

Некоторые заключенные проявили такой любовный пыл, что их имена вошли в историю. Приведу лишь некоторые примеры…

Апрельским днем 1793 года некая маркиза де С., которой приснилось, что ее должны были отправить на эшафот, решила, что это был вещий сон, и надумала посвятить последний день своей жизни сладострастию. Она позвала всех мужчин застенка «почесать ей зензен». И галантные заключенные с восьми часов утра и до десяти вечера, сменяя друг друга, доставляли госпоже де С. интимные радости.

К вечеру эта блаженная начала испускать такие крики, что стражники подумали, что у этой женщины только что гильотинировали мужа или же любовника.

Этому наполненному радостями дню суждено было иметь для пленницы трагические последствия. Предавшись со своими партнерами таким наслаждениям и излишествам, которые невозможно описать даже на латыни, госпожа де С. к десяти вечера дошла до состояния нервного припадка и потеряла сознание.

Когда она очнулась, всем стало ясно, что она сошла с ума. Бросившись на одного мужчину, она прокусила ему ногу через штанину. На другой день, когда ее повели на эшафот, она всю дорогу бормотала грязные ругательства.

В тюрьме «Пор-Либр» на улице Ада «нежные переговоры» проходили под кустами акаций и, как замечает Анри д’Альмера, они «заходили в них как можно глубже»[172].

По вечерам, лежа на лужайке, пленники и пленницы, полностью потеряв голову от близости смерти, отдавались таким играм, которые намного превосходили забавы Булонского леса…

Когда в это галантное место попала госпожа де Сент-Амарант, у всех находившихся в заключении мужчин на лицах появились улыбки, поскольку бывшая содержательница публичного дома пользовалась давней и заслуженной репутацией одной из лучших любовниц в Париже. Она была любовницей Эро де Сешеля, депутата Конвента, бывшего герцога де Лозуна, Демурье, Фабра д’Эглантина и многих других охотников до женских ласк. И в свои сорок восемь лет она сохранила великолепное тело и набралась такого опыта любовных игр, о котором только могли мечтать самые добродетельные…

Она никого не разочаровала: за два с половиной месяца заточения, как рассказал потом один из бывших узников, «она отдавалась бесчисленное количество раз и осчастливила всех желавших…»

Среди «бывших», которые истерически боялись очертаний гильотины, были люди, не удовлетворявшиеся одной лишь физической близостью. И они томно вздыхали, писали стихи, по выражению одного из авторов мемуаров, «воспевая объятия своих любимых»…

Эти заключенные мечтали лишь об одном: умереть вдвоем с любимым человеком. Общий приговор приводил их в состояние несказанного блаженства. И последние моменты своей жизни они проводили во взаимных ласках.

Беньо описывает нам следующую историю:

«Некая сорокалетняя женщина, сохранившая свежесть, приятные черты лица и элегантную талию, была в первой декаде месяца фримера приговорена к смерти вместе со своим любовником, офицером из Северной армии, молодым человеком, в котором сочеталось воспитание и очаровательная внешность. Они вернулись из Трибунала около шести часов вечера. На ночь их отвели в разные камеры.

Женщина пустила в ход все свои приемы соблазнения мужчин и добилась своего: ее поместили в одну камеру с любовником. Эту последнюю в их жизни ночь они посвятили любви, еще раз испив сполна всю чашу сладострастия, и разомкнули свои объятия только для того, чтобы взобраться в роковую повозку…»[173]

Увы! Не всем, к сожалению, выпало счастье быть приговоренными к смерти вместе с любимым человеком. У того, кому суждено было пережить свою любовь, был простой и эффективный способ добиться того, чтобы его (или ее) отправили на эшафот вместе с возлюбленным (возлюбленной). Достаточно было просто крикнуть: «Да здравствует король!», и «преступника» тут же запихивали в повозку…

Подобные подвиги во имя любви затмевали все оргии предшествовавших дней…

Если любовь являлась последним нежным утешением для жертв Фукье-Тионвиля, этому чувству суждено было стать причиной несчастий для госпожи Ролан и ее друзей. В конце 1792 года она обвинила Марата и Эбера в том, что они состояли с одним английским агентом в заговоре, направленном на восстановление монархии. По требованию Ролана она явилась дать свидетельские показания в Конвент, и ее очарование околдовало самых непримиримых ее врагов. Собрание аплодировало ей… Но это был последний ее триумф.

На другой день в газете «Пер Дюшен» появилась злобная статья, в которой говорилось:

«Мы уничтожили власть королей и ш…, а теперь видим, как на их месте произрастает другая тирания, еще более гнусная. Любезная половина добродетельного Ролана ведет сегодня Францию на поводке… Бриссо является великим шталмейстером этой новой королевы, Бюзо — ее великий канцлер… Верньо стал ее великим церемониймейстером… Она каждый вечер появляется в тот час, когда начинаются сумерки, и в том месте, где Антуанетта замышляла новую Варфоломеевскую ночь… Как и предыдущая королева, госпожа Коко[174], лежа на софе, предается бесконечным разговорам на темы войны, политики… Именно в этом публичном доме изготовляются все эти листовки…»

В последовавшие вслед за появлением этой статьи дни Эбер, полный решимости любыми средствами уничтожить свою противницу, обнародовал существование любовной связи между Бюзо и Манон в открытом письме к депутату из Эвра, где писал:

Эта статья потрясла Ролана, который, «вовсе не желая посвящать всю страну в свои семейные неурядицы»[175], был вынужден немедленно подать в отставку. Сложив с себя полномочия министра внутренних дел и оставшись с глазу на глаз с Манон, он спросил:

— А теперь говори. Правда ли то, что написал о тебе Эбер, и что Бюзо — твой любовник?

Взволнованная и побледневшая, Манон во всем призналась мужу. Ролан проявил благородство:

— Ты хочешь, чтобы я вернул тебе свободу? Тогда ты сможешь выйти замуж за того, кого любишь.

Госпожа Ролан гордо выпрямилась:

— Нет! Хотя я и люблю его, но я — твоя жена!

Распавшаяся семья была вынуждена покинуть величественные апартаменты министерства и переселиться назад в их маленькую квартирку на улице Арфы.

Эта благородная отставка привела в восторг Бюзо, который начал ежедневно с трибуны Конвента смело и решительно критиковать Гору[176]. Возвращаясь к излюбленным вопросам госпожи Ролан, он бичевал Марата, Эбера, Дантона и требовал прекратить массовые убийства. Это красноречие привело к печальному результату: 30 мая 1793 года Робеспьер отдал приказ арестовать двадцать одного депутата-жирондиста…[177]

На другой день Бюзо, которому удалось избежать ареста, по совету Манон покинул Париж, а сам Ролан в это же время скрылся в Руан под крылышко девиц Малорсье. Оставшись в одиночестве в столице, госпожа Ролан ожидала приговора судьбы.

Спустя два дня за ней пришли…

Оказавшись в камере «Аббатства», она вздохнула с облегчением. Предав забвению политические страсти, она могла наконец-то полностью уйти в свою любовь. Забыв про Республику Плутарха, получив отдохновение от своих каждодневных занятий живущей активной общественной жизнью интеллектуалки, она стала с той минуты жить в некоем подобии сна-мечты. Тело и разум ее съедала страсть, она лежала на кровати в прострации долгие часы, стонала, рыдала, повторяя имя своего возлюбленного…

Однажды какой-то женщине удалось передать ей два письма от Бюзо, скрывавшегося в Нормандии. Заливаясь слезами, она прочла их и написала ответ:

Манон освободили, но вскоре снова арестовали и посадили в тюрьму «Сент-Пелаж», где она продолжала жить лишь одними мыслями о Бюзо. 6 июля она написала ему.

Манон, некогда такая холодная, такая разумная, чувствовала, как во плоти ее проснулась неистребимая жажда ласки. Она поняла наконец, хотя и слишком поздно, что любовь означала не только встречу двух прекрасных разумов.

Оглушенная страстью, чувствуя огонь в груди, она ждала смерти, как освобождения, зная, что никогда больше не увидит своего любимого Леонара.

Однако, в то время как Манон, сидя в камере, считала, что жизнь очень сурово с ней обошлась, и с меланхолией писала: «Я думаю, что никогда еще никто не был более предрасположен к сладострастию, чем я, и вкусил его менее всего», видные члены Конвента делали все для того, чтобы им самим не пришлось никогда сожалеть об этом…

Эти господа, уже долгое время устраивавшие свои любовные дела так, чтобы о них не прознал мелкий люд, в июне 1793 года все-таки имели неосторожность выбрать себе слишком болтливых партнерш. И сразу же по городу поползли странные слухи.

Люди рассказывали намеками о том, какие скандальные сборища происходили в павильоне в Шуазиле-Руа. Самые осведомленные парижане уверяли, что некоторые очень уважаемые депутаты приводили туда девиц из Пале-Эгалите и даже несовершеннолетних девочек, приходивших по своей воле или принуждаемых силой. Утверждали, что девочек раздевали и тщательно мыли в присутствии некоторых господ, которым это зрелище доставляло огромную радость. И что после этого «зрители превращались в актеров».

Эти истории, передаваемые вполголоса из дома в дом, не без оснований обеспокоили простые умы, но не помешали сближению нравов республиканцев и «тиранов», которых совсем недавно повергли в прах. И простолюдины начали сомневаться в необходимости перемен…

Скандал, естественно, замяли. Но следы его можно найти в Национальном архиве в записке от 19 термидора:

«Садовник из Фовела, владелец дома, расположенного в Шуази, заявил Бланшу, главному агенту Комитета общественной безопасности, что братья Робеспьер, Леба, Анрио и его адьютанты, Дюма, Фукье, Дидье, Бенуа и Симон из революционного комитета Шуази, братья Вожуа, братья Дюпле часто собирались в его доме в Шуази и предавались там скандальным оргиям»[178].

Если верить этой докладной записке, то Фукье-Тенвиля и Робеспьера можно считать основателями розовых республиканских балетов…

Арест жирондистов вызвал большие волнения по всей стране, и многие люди стали опасаться за судьбу Революции. Это событие вызвало тревогу и посеяло смятение в душе проживавшей в Кане молодой двадцатипятилетней республиканки Марии-Анны Шарлотты де Корде д’Армон, являвшейся потомком сестры Пьера Корнеля, отчего она имела обостренное чутье к трагедии.

Переговорив с некоторыми скрывшимися из столицы жирондистами, она поняла, что именно Марат был виновен во всей этой несправедливости, которая была совершена в Париже, и решила одним прекрасным июльским вечером убить этого «нечистоплотного зверя, заразившего Революцию гангреной».

9 июля она села в отправлявшийся в Париж дилижанс. После двухдневного путешествия она прибыла в столицу и поселилась в гостинице «Провиданс» на улице Старых Августинцев.

Составив в качестве завещания «Обращение к французам», она отправилась в Пале-Рояль, где купила за десять франков нож для разделки мяса, а потом на фиакре поехала на улицу Кордельеров.

Там она позвонила.

Дверь открыла Симона Эврар.

— Я хотела бы увидеть гражданина Марата.

— Он никого не принимает.

— У меня есть для него важное сообщение.

— Друг Народа болен.

И дверь захлопнулась перед самым носом Шарлотты, которая вернулась в гостиницу и немедленно написала следующее письмо:

«Гражданин,

Я приехала из Капа; Ваша любовь к родине заставляет меня предположить, что Вы с удовольствием узнаете о тех прискорбных событиях, которые произошли в этой части Республики. Я буду у Вас к восьми часам; соблаговолите принять меня и дать мне возможность переговорить с Вами. Я смогу этим самым сослужить большую службу Отчизне…»

Отправив по почте это письмо, она дождалась восьми часов и снова отправилась на улицу Кордельеров.

Дверь ей открыла женщина, которая работала фальцовщицей в типографии газеты «Французская республика». Увидев Шарлотту, она позвала Симону Эврар.

— Опять вы, — воскликнула та.

— Я писала гражданину Марату, и он должен меня принять.

Между любовницей журналиста и Шарлоттой завязался спор. В конце концов Марат, работавший в соседней комнате и догадавшийся о том, что речь идет о той женщине, которая прислала ему письмо, крикнул:

— Пусть она войдет!

Шарлотта вошла в комнату и увидела Друга Народа, сидевшего в медной ванне в виде сабо и писавшего на деревянной дощечке.

Граф д’Идевиль в своей книге «Старые дома и новые воспоминания» писал:

«Я как будто вижу ее наяву: вот она стоит, вся дрожа, прислонясь спиной вот к этой самой двери, которую каждый может потрогать рукой. Хотя человек этот и пригласил ее сесть, она не сразу решается сесть на стоявшую перед ванной маленькую стремянку; ее взгляд перехватывает похотливый и нахальный взгляд этого чудовища. Она видится точно такой, какой была в действительности: слегка растрепанные белокурые локоны, выбившиеся из-под чепца, который все носили в то время; под платком бурно вздымается грудь; подол ее платья в коричневую полоску прилип к мокрому полу. Вот она поднимается, говорит, воспламеняется, а в это время глазки гадюки загораются при мысли о новых жертвах, про которые она ему рассказывает. Наконец она наклоняется к нему…»

Точным ударом Шарлотта вонзила нож в грудь Марата.

Журналист, так жаждавший крови других людей, естественно, очень встревожился, увидев, как потекла его собственная.

— Ко мне! — крикнул он Симоне Эврар. — Ко мне, мой милый друг!..

Симона влетела в комнату и наткнулась на Шарлотту, спокойно стоявшую около ванны, вода в которой быстро краснела, и ожидавшую, когда придут ее арестовывать, с тем чтобы потом приговорить к смерти за то, что она избавила Францию от кровожадного иностранца…[179]

Этот поступок Шарлотты Кордэ, естественно, комментировался по-разному. Для тех, кто со стонами отправился принять участие в заказанных Конвентом грандиозных похоронах, молодая женщина была «нормандской истеричкой», «ужасной отцеубийцей», «контрреволюционной волчицей». Для людей здравомыслящих Шарлотта предстала символом праведной реакции народа.

Тысячи людей боготворили ее.

Один человек даже полюбил.

Звали этого человека Адам Люкс. Он родился в 1766 году в окрестностях Майнца в семье крестьянина. Когда во Франции разгорелось пламя Революции, он был покорен новыми идеями настолько, что организовал со своими приятелями клуб в защиту свободы и братства.

Этот клуб приобрел такое влияние, что, когда генерал Кюстин вступил в город 21 ноября 1792 года, все жители потребовали присоединения Майнца к Франции.

Адама Люкса избрали депутатом Конвента и вручили петицию жителей Майнца, которую он должен был вручить властям в Париже. Оставив жену и троих детей, он в марте 1793 года тронулся в путь в сопровождении двух помощников, таких же, как и он сам, идеалистов.

Хорошо принятый членами Конвента на заседаниях и собраниях этого органа, он начал было познавать чистую радость общения и сопричастности к людям, которые преображали вселенную.

Но этому энтузиазму суждено было в скором времени иссякнуть.

Через некоторое время Конвент предстал перед ним тем, чем он был на самом деле: огромной корзиной с крабами, где все друг друга ненавидели, оскорбляли друг друга, позабыв про всякое человеческое достоинство.

Вблизи Революция была совсем не такой, какой представлялась ему из родной Рейнской области, после того как он ознакомился с притянутыми за волосы теоретическими изысканиями Жан-Жака Руссо. Особенно возненавидел он Марата. Он просто жаждал увидеть, как этому «другу народа» отрубят голову, и он очень страдал от безразличного отношения депутатов Конвента к этой «кровожадной жабе».

Однажды ему в голову пришла, честно говоря, необычная мысль. Он решил, что для того, чтобы вывести Собрание из спячки и избавить Францию от Марата, необходимо выйти на трибуну Конвента и рассказать обо всех связанных с ним скандалах, от которых страдала Франция, а потом пустить себе пулю в висок…

Он тут же написал Пьетону, чтобы поделиться с ним своими намерениями:

«Огромное возмущение, охватившее меня при триумфе преступления, и надежда на то, что смерть моя в столь критической обстановке может оказать какое-то воздействие на разум граждан, придали мне решимость пролить мою кровь и закончить мою невинную жизнь поступком более полезным для дела свободы, нежели веемое существование».

После чего он рассказал о своем решении некоторым из своих друзей. Все они были людьми разумными и посоветовали ему не делать этого, доказав, что решение публично покончить с собой, с тем чтобы избавить Францию от Марата, страдало отсутствием логики…

— Конечно же, — сказали они, — вы лично от него освободитесь. А как быть нам?

Тогда Адам Люкс решил стать мучеником и опубликовал «Предупреждение гражданам Франции», полное резких нападок «на октябристов и злодеев, которые обманывали народ».

После этого он стал ждать, когда ему соблаговолят оказать честь бросить в тюрьму или отвести на гильотину…

Находясь именно в таком состоянии, он узнал об убийстве Марата Шарлоттой Кордэ. Он моментально преисполнился безграничным восхищением этой женщиной, у которой хватило смелости «вогнать дракона в землю».

Адам Люкс был человеком увлекающимся. Его восхищение вскоре переросло в любовь, поскольку он узнал, что юная нормандка была красива, нежна и вела себя с большим достоинством.

Несколько дней кряду его единственным желанием было увидеть ее. И когда начался процесс над Шарлоттой, он помчался в Революционный трибунал и был очарован, увидев, что она «была красавицей, красивее самой красивой девицы в Майнце»…

Поражая всех своим спокойствием, обвиняемая гордо стояла перед Фукье-Тенвилем.

Адам Люкс услышал, как тот со злостью в голосе спросил ее:

— Чего вы хотели добиться убийством Марата?

Ответ последовал незамедлительно. Нежным и уверенным голосом она сказала:

— Восстановления мира и спокойствия в моей стране…

У рейнца на глазах появились слезы. Председатель трибунала, не привыкший иметь дело с таким спокойствием у людей, которых он отправлял на гильотину, попытался было запутать Шарлотту рассказами о ноже, о нанесенной ране и о крови, забрызгавшей комнату, в которой находился журналист. Но Адам Люкс по-прежнему видел на лице своей возлюбленной выражение честно выполненного долга.

В конце концов председатель трибунала сказал:

— Нож вошел в тело убитого с необыкновенной точностью. У вас, должно быть, очень хорошие навыки совершения подобных преступлений.

Это обвинение заставило Шарлотту покраснеть. Вздрогнув, она воскликнула:

— Ах, чудовище! Он принимает меня за убийцу!..

Эта фраза привела благородного Адама Люкса в благоговейный трепет…

В тот день, когда Шарлотту повели на эшафот, молодой рейнец отправился в предместье Сент-Оноре для того, чтобы поглядеть, как поедут повозки с приговоренными к смерти людьми. Вместе с толпой, осыпавшей оскорблениями «его ангела», он дошел до площади Революции, провожая Шарлотту в последний путь.

Со слезами на глазах он наблюдал за тем, как она, прекрасная и чистая, поднялась на эшафот, где стояла гильотина, и едва не потерял сознание, услышав, как падает нож этого страшного орудия смерти…

Убитый горем, он увидел, как палач поднял голову Шарлотты и нанес ей несколько пощечин, к огромной радости черни, всегда любившей такого рода необычные зрелища…

Вернувшись к себе, Адам решил нанести оскорбление Конвенту, опубликовав панегирик Шарлотте Кордэ в тайной надежде на то, что эта публикация позволит ему умереть за свою любимую.

Спустя несколько дней эта брошюра увидела свет. Это было нечто большее, нежели выступление в защиту убийства Марата, это был крик любви.

«Шарлотта Кордэ, возвышенная душа, несравненная дева![180] Я не стану говорить о впечатлении, которое произвела ты на других, я ограничусь лишь тем, что поведаю о тех чувствах, которые зародила ты в моей душе».

Бросая вызов членам Революционного трибунала, он написал в заключение:

«Если они желают осчастливить меня своей гильотиной, являющейся отныне для меня алтарем, на котором приносят жертвы, я прошу их, чтобы они распорядились дать моей отрубленной голове столько же пощечин, сколько получила с их помощью голова убиенной ими Шарлотты…»

Эти слова были подписаны: Адам Люкс, чрезвычайный депутат от Майнца. Тон этого документа был столь резок, что вначале депутаты Конвента решили, что это была шутка. Когда же выяснилось, что именно рейнский депутат был его автором, тут же был выписан ордер на его арест.

4 июля Адам Люкс был брошен в тюрьму.

Целых три месяца Конвент не решался отправить на эшафот этого человека, представлявшего город Майнц. Чтобы продемонстрировать свою снисходительность и терпимость, друзья Робеспьера попытались было представить Адама Люкса невменяемым.

Придя в ярость и отчаяние от мысли, что его могли выпустить на свободу, влюбленный в Шарлотту Кордэ рейнец написал обвинителю при Революционном трибунале Фукье-Тенвилю донос на самого себя, подписавшись чужим именем…

В конце концов он добился того, чего так хотел.

2 ноября Трибунал приговорил его к смерти. Едва закончилось заседание Трибунала, как он потребовал, чтобы его поскорее отвезли на гильотину.

Повозка уже стояла во дворе. Он бегом помчался к ней.

Затем вскочил в повозку и, постукивая ладонью по служившей сиденьем доске, начал проявлять свое нетерпение поскорее соединиться с Шарлоттой.

Прибыв на площадь Революции, он улыбнулся, расцеловал помощников палача и, как написал Форстер, «не взошел на гильотину, а бросился на нее»…

Спустя несколько минут опьяневший от счастья Адам Люкс умер за свою возлюбленную…

Убийство Марата очень благоприятно подействовало на тех добрых людей, которые гнили в тюрьмах. Некоторые из них пожелали увидеть в этом добрый знак судьбы и подумали о том, что надо воспользоваться этим случаем для того, чтобы спасти королеву.

Именно тогда несколько отчаянных ее сторонников попытались поочередно помочь Марии Антуанетте спастись. Среди них были: Тулан и Жаржей, которые проникли, переодевшись, в «Тампль» и едва не выполнили задуманный план, комиссар Лепитр, капитан-кондитер Кортей, барон де Батц. Увы! Все их усилия были тщетны, и 2 августа несчастную королеву, у которой за несколько недель до этого отобрали сына, перевели в тюрьму «Консьержери» для того, чтобы она предстала перед Революционным трибуналом.

Эта новость потрясла Ферсена до глубины души. 24 августа 1793 года он пишет своей сестре:

У Ферсена были все основания сетовать. К его дорогой подруге относились очень недостойно.

Послушаем свидетельство человека, которому удалось увидеться с Марией Антуанеттой в ее застенке:

«Комнатка ее была маленькой, сырой и зловонной; в ней не было ни печки, ни камина. Там стояло три кровати: одна для королевы, другая, рядом, для прислуживавшей ей женщины, а третья для двух жандармов, не покидавших комнату даже тогда, когда королеве надо было справить естественные надобности.

Кровать королевы была, как и две другие, деревянной; на ней лежали соломенная подстилка, матрац и шерстяное одеяло; простыни были из грубого серого полотна, как и постельное белье на двух других кроватях; шторы заменяла старая ширма.

На королеве была черная кофта; волосы ее, подстриженные на лбу и сзади, были седыми; она так сильно исхудала, что ее с трудом можно было узнать, и была так слаба, что едва держалась на ногах. На пальцах у нее не было никаких перстней, только три кольца. Женщина, прислуживавшая ей, была из породы торговок рыбой, и королева очень от нее страдала…

Королева всегда ложилась спать в черных одеяниях, ожидая, что в любой момент ее могут убить или отвести на казнь, а посему она постоянно носила траур. Мишони плакал от боли за нее. Он подтвердил мне, что королева потеряла много крови и что, когда надо было сходить в Тампль за черной кофтой и одеждой, которая была нужна королеве, он смог это сделать только после того, как получил на то одобрение Совета…»

Узнав обо всех этих подробностях, Ферсен с отчаянием подумал, что Мария Антуанетта пропала…

Пока швед сетовал на свое несчастье, в Париже шевалье де Ружвиль предпринял попытку спасти королеву. Этот немного безумный человек был уже давно влюблен в Марию Антуанетту и всюду следовал за ней. Он защищал ее во время событий 20 июня и 10 августа и мечтал о том, чтобы доказать ей свою любовь, совершив героический поступок.

С помощью одной богатой американки, госпожи дю Тилель, и де Мишони, одного из администраторов полиции, которому было поручено посещать Марию Антуанетту, он разработал дерзкий план, заключавшийся в том, чтобы пробраться в «Консьержери», переодеть великородную пленницу и вывести ее из тюрьмы под видом прачки.

В начале сентября ему удалось проникнуть вместе с Мишони в камеру королевы. Там он обронил около кровати королевы красную гвоздику, в которой было спрятано письмо. После ухода этих мужчин королева прочитала письмо и сразу же уничтожила его. На другой день она вручила одному из жандармов лист бумаги, на котором с помощью булавки она написала эту фразу: «С меня не спускают глаз, я не могу ни говорить, ни писать».

— Не могли бы вы передать эту бумажку жене тюремщика, — попросила она.

Но жандарм был начеку. Накануне он заметил уловку де Ружвиля и заподозрил, что готовится побег. Внимательно рассмотрев бумажку, он заметил маленькие проколы и прочитал то, что было написано. И тут же отправился доложить начальству о том, что он обнаружил.

Эта записка, в которой не было ничего крамольного, очевидно, взбесила членов Конвента. Эбер в своей газете «Пер Дюшен» потребовал немедленной казни королевы: «Палач должен сыграть в шары головой этой волчицы… Надо предать суду австрийскую тигрицу… За всю пролитую ею кровь ее надо изрубить на мелкие кусочки…»

И Марию Антуанетту перевели в темную и грязную камеру…

Так, по вине слишком ретивого влюбленного, условия пребывания в заточении бедной королевы стали еще более суровыми…

Пока машина инженера Гильотена работала в атмосфере праздничной ярмарки[185], многие революционеры старались всеми путями сочетать приятное с полезным, используя свое общественное положение для личного обогащения.

Это двуличие привлекло внимание убежденного роялиста, барона де Батца, который только и мечтал о том, чтобы опорочить Республику, запятнав некоторых членов Конвента с помощью какого-нибудь громкого скандала. Для того чтобы добиться своего, он остановил свой выбор на двух революционерах, более всего замешанных в корыстолюбии: на Фабре д’Эглантине, которому любовницы обходились очень дорого, и на Франсуа Шабо.

Последний, бывший монах-капуцин, вор и распутник, о жизни которого я уже рассказывал[186], стал, благодаря Революции, важным человеком.

В 1790 году он организовал в Родезе якобинский клуб под предлогом того, что необходимо было переводить на местный язык для крестьян новые законы, принятые Учредительным собранием. Этот клуб дал ему возможность соблазнить большое количество женщин, которые, увлекшись его красноречием, оказывались в его постели…

Узнав об этой его деятельности, аббат Грегуар, епископ Блуа, присягнувший Конституции и любивший людей деятельных, назначил Шабо викарием своей епархии…

Покинув Родез, бывший монах-капуцин немедленно отправился на берега Луары, где молодым женщинам из Блезуа предстояло терпеть на себе его несколько вольные манеры обращения. Новый викарий, как говорят, чаще пел «Марго раздвигает бедра», чем «Стенания бедного грешника»…

Религиозный пост нисколько не мешал Шабо проповедовать революционные идеи. Будучи достаточно умным для того, чтобы понять, что он был неудачником в жизни, он усвоил, что только политика могла помочь ему обрести роскошь и богатство, о которых он мечтал. И каждый вечер, в грязной сутане, подчеркивая свои простонародные манеры, сплевывая на землю и грубо выражаясь, он выступал перед восторженной публикой против аристократов, «спекулянтов и развратников».

— Посмотрите на мою одежду, — говорил он. — Я, как и вы, — часть народа. Я служитель церкви[187], но я ненавижу дворян! Как священник, присягнувший Конституции, я принадлежу к тому новому духовенству, которое отказалось от обета безбрачия. Да, я люблю женщин и не скрываю этого!.. И, кстати, могу вас заверить, у меня есть все, чтобы нравиться им…

Такие речи, естественно, вызывали восторг простого люда, всегда любившего послушать столь вольные речи. И Шабо, продолжая поясничать перед народом, говорил ханжеским тоном:

— Дорогие гражданки, вы не должны чувствовать себя со мною в безопасности лишь только потому, что на мне сутана… Я — мужчина и не скрываю этого… Если вы в этом сомневаетесь, я могу быстро заставить вас омывать руки в чаше с освященной водой…

Когда епископский викарий, соединив смиренно ладони и потупив взор, доходил до этой степени игривости, обезумевшая толпа приветствовала его с криками — честно говоря, неожиданными — «Да здравствует Родина!»…

Его с триумфом несли на плечах домой. Там этот революционер сразу же сбрасывал с плеч старую сутану, надевал щегольскую одежду, душился и отправлялся ужинать в один из салонов епископства в компании с элегантными молодыми женщинами, с которыми после окончания ужина занимался любовью прямо на столе…

Демагогия Шабо вскоре дала свои плоды. В 1791 году он был избран депутатом Законодательного собрания. Окончательно распрощавшись с сутаной, он переехал в Е[ариж, где стал членом «Общества братства обоих полов»…

Основательницей этого общества была некая довольно красивая иностранка, которая называла себя баронессой Эльдерс и заявляла всем, что она была из рода одного скандинавского короля, слегка увлекавшегося людоедством. Яростная сторонница равенства полов, она произносила зажигательные речи на тему «прав гражданки» и в глазах всех была занимательной и слишком увлеченной женщиной. На самом же деле она являлась голландской шпионкой. Ее настоящее имя было Этта Пальм. Будучи необычайно смелой, она смогла стать любовницей Клода Базира, секретаря Комитета общественной безопасности, человека, который был обязан подавлять любой заговор против Родины и бдительно стоять на страже безопасности государства… Положив голову на подушку, этот наивный молодой человек делился всеми секретами с «баронессой», которая пользовалась этим для того, чтобы время от времени кое-что «советовать» ему… Незримое влияние Этты Пальм в скором времени стало безграничным. Помимо этого, с самого начала Революции она с помощью окружавших ее любвеобильных девиц практически полностью руководила некоторыми политическими деятелями[188]. Личность Шабо привлекла ее внимание. Зная о его пороках, она познакомила его с одной пылкой и опытной молодой женщиной, мадемуазель Декуен, любовником которой бывший капуцин стал незамедлительно.

На протяжении двух лет все политические деяния, все те заявления и речи, которые совершал, делал или произносил будущий монтаньяр, являлись результатом деятельности этой девицы.

Шабо, равно как Базир, как Делоней, депутат из Анжера (которым потом занялась мадемуазель Декуен), а также значительное число других великих революционеров, был всего лишь марионеткой, которым, дергая за нитки, управляла баронесса Эльдерс, доставляя огромную радость иностранным государям, мечтавшим о том, чтобы ослабить Францию…

Эта связь, однако, не мешала бывшему капуцину вести разгульную жизнь, которую требовала его богатая натура. В компании Базира и «девиц полуподвала» он организовывал шумные вечеринки. Виконт де Бональ, его биограф, сообщает нам на этот счет следующее:

«Он предавался самым скандальным оргиям. Очень редко он ложился спать с незатуманенной винными парами головой, и много раз его напарникам по разврату приходилось укладывать его в постель мертвецки пьяным. В конце концов терпение хозяина дома лопнуло, и, одолеваемый бесчисленными жалобами других жильцов, он заявил Шабо, чтобы он переезжал на другую квартиру».

Шабо поселился в доме номер 18 по улице Сен-Тома-дю-Лувр в довольно комфортабельной квартире, снятой благодаря щедрости одной вернувшейся из эмиграции маркизы, про которую Луи Гастин сказал, что «привлекательности в ней было мало, но зато денег в кошельке более чем достаточно».

Именно в это время известный барон де Батц, желавший «опозорить Революцию, посрамив ее апостолов», и начавший собирать досье на всех депутатов Собрания, узнал, какую распущенную жизнь вел этот деятельный член Конвента.

— С помощью такого человека, — сказал он своим друзьям, — я смогу облить Революцию грязью с головы до ног и спасти монархию…

Побыв игрушкой в руках баронессы Эльдерс, Шабо в скором времени стал марионеткой в руках барона де Батца.

Тот направил к бывшему монаху-капуцину двух австрийских евреев, братьев Шренфельд, бывших его агентами и слывших в Париже самыми честными якобинцами-республиканцами. Они работали во Франции под именами Юниуса и Эммануэля Фрей. Для того чтобы усыпить подозрительность Шабо и полностью сделать его зависимым от себя, эти два человека, естественно, использовали женщину.

Женщиной этой была их шестнадцатилетняя сестра Леопольдина. Они представили ее бывшему монаху-капуцину как ангела добродетели и нежности. У нашего члена Конвента при виде ее глаза тут же налились кровью.

— Леопольдина в Париже совсем недавно, — лицемерно заявили братья. — Но ей уже сделано несколько предложений о замужестве. Следует признать, что она, конечно, довольно красива, да и о приданом таком, какое за ней дается, может мечтать любой принц…

Уловка была слишком грубой. Однако же она сработала, и Шабо, увлеченный богатством братьев Фрей, немедленно попросил руки Леопольдины…

Агенты барона де Батца торжествовали:

— С какой радостью мы отдадим нашу дорогую сестричку замуж за такого патриота, как вы, — заявили они.

И, уверенные в том, что отныне добыча у них в руках, объявили, что приданое может быть выплачено не ранее 1798 года. Ослепленный шикарным образом жизни своих будущих родственников, жених безоговорочно согласился с этим условием.

Свадьба состоялась в октябре 1793 года, и, как рассказывают, «Шабо получил не сравнимое ни с чем удовольствие, познакомив свою молодую жену со сладострастием любви»… До он, бедняга, был бы очень сильно разочарован, если бы узнал, что наивная Леопольдина на самом деле была выпускницей «гарема» австрийского императора Иосифа II, которому братья уступили свою дорогую сестричку…

Молодожены поселились в доме номер 19 по Анжуйской улице у братьев Фрей, которые назначили им ежегодное содержание в 4000 ливров.

Освободившись таким образом от всяких материальных забот, Шабо с той поры стал все свое время проводить в постели с Леопольдиной, которая, представляясь невинной девочкой, демонстрировала ему возможности своего темперамента маленькими дозами.

Вот тогда-то один из друзей братьев Фрей, член Конвента Делоне, и получил от барона де Батца приказ приступить к действиям. Как-то вечером Делоне невинным голосом попросил Шабо стать его посредником и вручить Фабру д’Эглантину сумму в сто тысяч франков за участие в одном очень интересном деле.

— Вы на этом тоже сможете заработать сто тысяч франков, — добавил Делоне.

Шабо пообещал подкупить Фабра.

Назревал первый скандал республиканского режима…

План барона де Батца был прост: Делоне должен был с трибуны Конвента начать атаку против Ост-Индской компании, которая была воссоздана Калонном в 1785 году и продолжала, несмотря на происходившие события, выплачивать своим акционерам огромные дивиденды.

— В конце вашей речи, — сказал ему барон, — вы потребуете ликвидации этой компании. Тогда Фабр, по согласию с Шабо и Базиром, выдвинет проект декрета о ее ликвидации, что вызовет обесценивание ее акций, которые вы немедля скупите…

После этой операции Фабр должен был выступить против декрета, заявить о несомненной необходимости существования этой компании и поднять таким образом цену на ее акции…

Все было выполнено точно, и бывший комендант, тративший огромные деньги на женщин, принял предложение Шабо.

Барон де Батц мог удовлетворенно потирать руки. У него появилась прекрасная возможность столкнуть лбами революционеров, да так, чтобы они перегрызли друг другу глотки. Его замысел, как я уже говорил, отличался удивительной смелостью и хитростью. Послушаем же Ленотра:

«О том, чтобы остановить проносившийся над Францией вихрь несчастий, нечего было и думать; но нельзя ли было, усилив его, тем самым ускорить его окончание? Если бы удалось посеять недоверие между различными партиями, оспаривавшими между собой власть, не могли ли эти алчные люди обернуть друг против друга свой уничтожающий гнев? Они утверждали, что были неподкупны, и именно поэтому их было легко купить и очернить. У них на службе стояли гильотина и тюрьма, и поэтому их следовало заставить использовать это оружие не против их врагов, а против их друзей. Словом, предстояло столкнуть Конвент в такую клоаку из грязи и крови, чтобы народ, толкаемый ужасом или же чувством отвращения, решился, наконец, смести обломки ее и потребовать восстановления монархии»[189].

И когда Фабр и его сообщники положили в карман кругленькие суммы денег, барон де Батц дал команду разоблачить их другому члену Конвента, тоже подкупленному им.

Разразился скандал. Некоторые члены Собрания, тоже замешанные в такого же рода подозрительных аферах, накинулись на Шабо и его друзей в надежде доказать свою неподкупность. Через несколько дней Конвент напоминал клубок змей, где каждый с яростью разоблачал своего соседа…

План барона де Батца полностью удался…

Почуяв грозившую ему опасность, Фабр д’Эглантин задумал отвлечь внимание и проявить свои «патриотические» чувства: он возглавил широкую кампанию по дехристианизации и создал республиканский календарь.

Об этом календаре говорили, что он поэтический. Но забывали добавить, что он был еще и недоделанным. Мы ведь знаем, что, поскольку в республиканском календаре было двенадцать месяцев по тридцать дней в каждом, оставались еще пять «бесхозных» дней в обычном году и шесть в високосном.

Что же надо было сделать с этими днями, шедшими вразрез с прекрасным указом о всеобщем равенстве? Их собрали в конце года и дали прекрасное имя «санкюлотидов».

У кого-то это вызвало улыбку[190], но Фабр серьезным тоном заявил: «Нам показалось возможным и прежде всего справедливым отметить новым именем понятие „санкюлот“, существующее в нашем словарном запасе и являющееся основой для этого словообразования. Впрочем, интересные и любопытные изыскания позволили нам констатировать, что вовсе не аристократам, желавшим унизить нас термином „санкюлот“, принадлежит честь изобретения этого слова».

Затем, не моргнув глазом и даже не улыбнувшись, привел следующее, ошеломившее всех пояснение: «С самой глубокой древности наши предки галлы были удостоены чести носить такое имя. История говорит нам, что часть древней Галлии, которую потом называли Лионезией (родина нынешних лионцев), называлась „Прокопченной Галлией“ (лат. Gallia braccatta)[191], следовательно, остальная часть Галлии до самых берегов Рейна была „Непрокопченной Галлией“; поэтому уже тогда наши отцы были „санкюлотами“…»[192]

Этой псевдоисторической фантазии, однако, оказалось недостаточно для того, чтобы все позабыли про позорное участие в афере с Ост-Индской компанией. И тогда Фабр и Шабо решили оглушить своих коллег по Собранию проведением гражданских праздников. Продолжая кампанию против католической религии, они добились, чтобы собор Парижской Богоматери был переименован официально в храм Разума.

Торжественное переименование собора состоялось 20 брюмера (10 ноября 1793 года).

В нефе был сооружен маленький храм «простой и величественной» архитектуры, как заявили распорядители этой церемонии. На фасаде было начертано: «Философии посвящается». При входе, для того чтобы заменить скульптуры святых, «этих древних идолов», установили бюсты Жан-Жака Руссо, Вольтера, Гельвеция и некоторых других философов. Алтарь стоял на возвышении, напоминавшем Иерусалимскую гору. Над скалой горел «факел истины».

В десять утра показался кортеж, возглавлявшийся муниципалитетом. Между двумя рядами одетых во все белое девушек на плечах несли улыбавшуюся толпе Богиню Разума, на голову которой был возложен венок из дубовых листьев.

На эту роль Фабр выбрал одну из своих любовниц, певичку из театра «Опера» мадемуазель Майар.

Выбор был любопытен уже тем, что эта очень юная и красивая эксцентричная девица вела самую беспутную жизнь, которую только может вести человек… Сердце ее было отдано сразу нескольким мужчинам, и ей очень нравилось получать бурные доказательства их любви.

— Моя мечта, — говорила она, — всегда быть удовлетворенной…

Ее бурная и экстравагантная жизнь была наполнена странными приключениями. Поведаю лишь об одном из них для того, чтобы показать некоторые странности ее характера: например, она очень любила гулять в мужском платье. Однажды, переодетая в мужчину, она ударила стеком некоего офицера, оскорбившего одну из гулявших в Булонском лесу девиц. Взбешенный мужчина потребовал удовлетворения, и на другой день состоялась их дуэль на пистолетах.

Певица, ранив своего противника, расстегнула китель и предъявила ему свою обнаженную грудь.

— Вот кто вас побил, — сказала она. — Я — женщина…

Посрамленный офицер подобрал с земли свой пистолет, влез в карету и поспешил скрыться в провинции, а мадемуазель Майар отправилась в это время со своими секундантами «проветрить зад» под кустами…

И именно эту девицу Фабр выбрал для того, чтобы олицетворять божественность, предложенную Франции Республикой…

Она совершила въезд в переименованный собор Парижской Богоматери, важно восседая на античном кресле, которое несли четверо мужчин, переодетых в друидов-жрецов…

На ней была белая туника, наподобие тех, что носили весталки; на голове был фригийский колпак…

Когда она достигла подножия горы, все участники шествия запели «Гимн Разуму», написанный Госсеком на слова Мари-Жозефа Шенье. А затем кортеж с музыкантами во главе колонны отправился в Конвент. Там мадемуазель Майар сошла с переносного трона, поднялась к креслу председателя, который ее расцеловал. После чего все вернулись в собор Парижской Богоматери, и певица взошла на алтарь для того, чтобы простой люд мог повосторгаться ею.

Служение Разуму, если верить Себастьяну Мерсье, началось довольно любопытно. Если в нефе новообращенные поклонялись мадемуазель Майар с криками: «Да здравствует Свобода! Да здравствует Родина!», то в темных закоулках собора происходили гораздо менее благопристойные сцены. Автор книги «Париж во времена Революции» пишет, что приделы нефа были — и не без умысла — затянуты драпировкой. Из глубины этих темных закутков слышался игривый смех, привлекавший внимание искателей приключений; приподняв уголок драпировки, они могли наблюдать сцены не менее живописные, нежели те, которые изображали совращение святого Антония…[193]

В последовавшие за этим дни подобные церемонии произошли во всех парижских соборах и церквях. В церкви Святого Евстахия служение закончилось настоящей оргией. В нефе установили столы, заставленные бутылками с вином, колбасами, жарким и пирогами. «На алтарях, — добавляет Мерсье, — воздавали дань одновременно сладострастию и чревоугодию». В глубине хоров была установлена декорация деревенского пейзажа с маленькими хижинами, покрытыми соломой, со скалами и купами деревьев. Там бегали за мужчинами группы девушек для того, чтобы заставить тех «пощекотать карманьолу» самым вольным патриотическим способом…

Новая религия, основанная Фабром и Шабо, очень скоро выродилась в безудержную всеобщую вакханалию. Все актрисочки пожелали представлять Разум, и два друга решили устроить для них «экзамены», во время которых они проверяли характеристики этого Разума в весьма странных местах…

«Затем, — как пишет Луи Блан, — божество олицетворялось грязными куртизанками. Оно восседало на святых местах в окружении не выпускавших изо рта трубки артиллеристов, которые служили ему великими жрецами. Божество сопровождалось кортежами вакханок, которые, покачиваясь от выпитого вина, таскались по улицам за повозкой, где сидели слепые музыканты, и катили еще одну повозку, на которой, на вершине дрожавшей Горы, восседал Геракл Оперы, вооруженный картонной дубиной. Был момент, когда Париж стал городом проведения маскарадов и все кричали: „Долой притворство!“»[194]

Кончилось все это тем, что эта смешная религия привела Робеспьера в раздражение и тот запретил проведение подобных манифестаций, создав культ Высшего Существа.

Кроме того, его бесило то, что Фабр был любовником этой увешанной драгоценностями актрисы. Посему он отдал распоряжение арестовать всех протеже барона де Батца по обвинению в том, что они являлись «агентами иностранных государств». Фокус бывшего комедианта не удался.

24 нивоза Фабр был арестован и посажен в тюрьму «Люксембург». Вскоре к нему присоединились Шабо, Базир, Делоне и братья Фрей. Начался судебный процесс, которому суждено было замарать Конвент. За те три месяца, пока шло следствие, дело приняло такой размах, что якобинцы начали подозревать всех подряд, а гильотина не знала перерывов в работе…

5 апреля все подследственные были приговорены к смертной казни. На другой же день, к великой радости барона де Батца, сумевшего правильно сделать ставку на чувственность Фабра, пятнадцать республиканцев, стоявших у колыбели Революции, в том числе и автор революционного календаря, были обезглавлены…

Пока барон де Батц с дьявольской изощренностью вел Фабра д’Эглантина к эшафоту, в Лувесьене госпожа Дюбарри была объектом внимания последнего влюбленного в нее мужчины…

После многих безуспешных попыток встретиться с ней Грейв решил, что арест был единственным средством сблизиться с ней и сделать ее своей любовницей. Он стал следить за ней, прознал про ее участие в заговоре Замура, того чернокожего слуги, которого Людовик XV подарил госпоже Дюбарри, и вскоре написал в Конвент письмо, в котором рассказал о подпольной деятельности бывшей фаворитки короля.

Но поскольку это письмо не помогло, Грейв составил новое, подписанное тридцатью шестью жителями деревни, в котором доносил, что «замок этой женщины был убежищем и местом встреч всех преступников, которые плели заговор против Отчизны…»

И в тот же самый вечер были арестованы все домашние слуги графини, а к ней самой в ее замке приставили стражу, не спускавшую с нее глаз. Довольный Грейв добился своего. Приближался момент, когда та, кого он называл «коронованной плющом и розами вакханкой», должна была принадлежать ему.

Он напечатал брошюру, озаглавленную «Смерть графине из Лувесъена», и добился от Комитета общественного спасения ордера на арест той, которой он так домогался.

22 сентября он заявился к ней:

— Следуйте за мной! У меня есть приказ доставить вас в Париж, в тюрьму «Сент-Пелаж»!

У подножия «горы Бугиваля» карета, в которой они следовали в столицу, повстречалась с кабриолетом господина д’Эскура. Грейв приказал шевалье остановиться, вылезти из кабриолета и забрался туда сам с графиней.

Наконец-то он был с ней один на один! Ему сразу же захотелось обнять ее. Госпожа Дюбарри в испуге отстранилась. Он предложил ей свободу и жизнь в обмен на то, что она станет его любовницей.

Она не ответила. Разочарованный Грейв всю дорогу до Парижа старался «совать руки во все места, которые приводили бывшую фаворитку в смущение»[195].

Госпожа Дюбарри провела в тюрьме два месяца. Ее арест держался в строжайшей тайне. За это время взбешенный неудачей Грейв обыскал весь замок Лувесьен и насобирал достаточное количество улик против своей жертвы.

6 декабря, в девять часов утра, начался судебный процесс. Естественно, обвинение строилось в основном на показаниях Грейва. Вот как его записал Фукье-Тенвиль:

«Джордж Грейв, уроженец Англии и депутат Соединенных Штатов Америки. — Эта Дюбарри сорвала набор рекрутов в Лувесьене. 22 сентября этого года, в день ее ареста, было обнаружено столовое серебро в том месте, где хранится садовый инвентарь… Кроме того, знаменитый золотой сервиз, драгоценные камни, изумруды; а в другом месте были зарыты в землю луидоры, экю по шести ливров плюс бронза, бюст Людовика XV… Кроме того, в комнате женщины по имени Руссель найдена медаль, полученная от Питта и спрятанная в отрубях. Помимо того, большое количество вещей, которые, по ее словам, у нее были ранее украдены, пенал для карандашей, золотой лорнет…

Форт, английский шпион, прибыл в Париж в 1777 году. Этот Форт получал приличное содержание и часто совершал поездки из Парижа в Лондон и обратно, из Лондона в Париж…

У этой Дюбарри было несколько домов в Париже; там проходили сборища эмигрантов или же родственников последних. По возвращении из поездки указанная Дюбарри в декларации от 26 марта 1793 года ссылалась на английский сертификат, подписанный герцогом Гасенсберри, ярым врагом Революции, и по этому сертификату она заказывала все паспорта… Многие видели, как Форт посещал указанную Дюбарри. Общее мнение населения края таково: ограбление — действительное или мнимое — послужило Форту предлогом…»

Не сумев овладеть госпожой Дюбарри, «гражданин Соединенных Штатов» отправил ее на гильотину.

В одиннадцать часов вечера она была приговорена к смертной казни. Спустя два дня на глазах ухмылявшегося Грейва ее посадили в повозку и отвезли на площадь Революции.

Всю дорогу несчастная испускала душераздирающие крики и просила у парижан прощения за совершенные ею в прошлом ошибки. Отчаяние ее было столь велико, что одна из стоявших в толпе женщин, как рассказывали потом, повернулась лицом к своей соседке и произнесла довольно необычную фразу:

— Если они все будут кричать так, как эта, я туда больше никогда не пойду!

Увидев гильотину, госпожа Дюбарри забилась в угол повозки и взмолилась о пощаде. Чтобы доставить ее на эшафот, одному из стражников пришлось нести ее на руках. Когда ее положили на доску, она взмолилась:

— Господин палач, еще минутку!

Ее привязали.

И тогда она закричала диким, «нечеловеческим» голосом, от которого у присутствовавших на казни по коже пробежали мурашки…

Нож начал свое падение…

Умерла последняя великая фаворитка французских королей…

В начале 1794 года большая часть великих актеров Революции были «укорочены» с помощью «патриотической бритвы». Комитет общественного спасения, напуганный военными успехами вражеских войск и полагавший, что родина погибла, приговорил к смертной казни всех «умеренных». Однако даже если двух самых влиятельных членов Конвента смогли в этот момент обвинить в том, что они «отошли от линии партии», то вся ответственность за это ложилась на их слишком требовательных в любви супруг.

Этими людьми были Демулен и Дантон.

Сразу же после свадьбы Камилл стал чувствовать, как над ним сгущаются тучи. Его начали подозревать в том, что он «размягчился» под боком у своей богатой женушки, а поэтому он бросился в схватку и сумел заработать почетное очко, сочиняя такие же яростные статьи, как и до свадьбы. Люсиль, разделявшая его воодушевление и ненависть, как могла, помогала ему, иногда подсказывая острое словцо или же забавный эпитет, придававший окраску очередному памфлету.

Флери писал: «Наклонясь над его плечом, она наблюдала за тем, как он писал, как собирался с мыслями, теребя пальцами перо. Когда статья была готова, она просила его прочесть ее вслух; взрывы хохота и искренняя радость еще больше разжигали Камилла»[196].

В этой счастливой семье, счастливой настолько, насколько возможно быть, случались тысячи мелких ссор и тысячи примирений, тысячи пощечин и тысячи объятий. Иногда Люсиль злила мужа. Она подтрунивала над ним и устраивала ему дикие концерты, «заставляя бегать свою кошку по клавишам пианино».

Но ссоры эти были недолговечны, и Люсиль очень скоро вновь ластилась к своему герою. Она обожала его. Эд. Флери сообщает, что ему попала в руки «одна бумажка, на которой Люсиль начеркала двадцать раз имя „Камилл“ разными буквами, странным образом соединив их между собой, используя различные начертания, в виде арабесок, не имевших никакого смысла…»

Но вскоре опасения патриотов начали находить свое подтверждение. Камилл превратился в буржуа под действием теплоты и нежности своего семейного очага, успокоительного очарования

Люсиль, удовольствия от встреч со своими друзьями (Брюн, будущий маршал Империи, Дантон, заходивший к нему по-соседски). Перо его стало менее яростным. Его перестали волновать несчастья Родины, он был больше озабочен устройством своего личного счастья…

В июле 1792 года Люсиль родила ему сына, которого немедленно нарекли Горацием, и Камилл вовсе потерял вкус к убийствам…

10 августа вместе с друзьями он все же принял участие в манифестациях, но очень скоро вновь вернулся на супружеское ложе, где его ждала нетерпеливая Люсиль…

11 августа рано утром ему сообщили, что монархия пала и что Дантон назначен министром юстиции.

Он помчался домой к другу. Тот еще спал. Камилл, разбудив его, сказал:

— Эй!.. Ты у нас теперь министр юстиции!

— Что?!

— Да, министр!

Дантон хлопнул его по спине:

— В таком случае я назначаю тебя хранителем печати!

Потом трибун встал с постели, напевая «Свечу аббата», что свидетельствовало о его огромной радости…

Облеченный официальной властью, Камилл начал смотреть на мелкий люд, требовавший хлеба, как на сборище опасных смутьянов, и объявил себя защитником порядка…

Спустя две недели он с Люсиль переехал на Вандомскую площадь во «дворец Ламуаньон», набитый шикарной и дорогой мебелью и великолепными гобеленами…

Для бывшего агитатора началась новая жизнь.

По воскресеньям семейство Демуленов приглашало друзей к себе в Кло Пайен — деревенский домик Дюплесси в Бур-ла-Рен[197],— и Люсиль там организовывала игры. По нескольку часов кряду дикие «кордельеры» забавлялись, словно дети, и гуляли в саду. Молодая женщина каждому из них дала прозвище: Фрерон звался Кроликом, Камилл — Були-Булой, Дантон — Мариусом, госпожа Дюплесси была Мельпоменой, Брюн — Патагонцем, а Люсиль — Цыпочкой или Кашанской курочкой в память об одной курице, которая, когда ее разлучили с петушком, отказалась есть и умерла от голода…

Эта спокойная и размеренная жизнь продолжала менять Камилла. Избранный депутатом Конвента, он был заметен только тогда, когда произносил с его трибуны экстравагантные речи, в которых сквозило явное желание заставить говорить о себе, и было оно намного большим, нежели его политическая страсть. И если ему случалось писать статьи, это происходило скорее оттого, что в нем просыпался зуд писателя, нежели его убеждения…

Став писателем Революции, он, сидя в домашних тапочках, не задумывался над политическими последствиями своих литературных трудов. Так он написал «Историю бриссотинцев», которая, к большому его удивлению, привела жирондистов на гильотину…

И тогда Революция окончательно опротивела ему…

Диктатура Комитета общественного спасения стала ему противна, а недавнее его пристрастие к порядку было подорвано тем множеством голов, которые усеяли площадь Революции…

Он поделился этим с Дантоном, который тоже в последнее время все реже и реже стал появляться на заседаниях «Клуба якобинцев» и которому, казалось, тоже уже надоело проливать кровь.

Трибун пожал плечами.

— У меня сейчас много других дел, — сказал он вместо ответа.

Действительно, в тот момент он вновь собирался жениться, на этот раз на очаровательной шестнадцатилетней мадемуазель Жели, которая думала только лишь о любви. Он поведал другу о том, что его будущая теща была роялисткой и что его республиканские воззрения несколько мешают ему.

— Самое главное в жизни, — сказал Камилл, — быть счастливым с женщиной, которую ты любишь.

Дантон последовал этому совету. На другой день он отправился к мадемуазель Жели, чтобы заявить ей, что раскаивается в том, что проголосовал за смертную казнь короля, что Республика кажется ему химерой и что он согласен жениться по религиозному обряду.

Церемония бракосочетания состоялась в церкви Сен-Жермен-де-Прэ[198]… После венчания Дантон с супругой уехали проводить медовый месяц подальше от гильотины, в Арси-сюр-Об…

Оставшемуся в одиночестве Камиллу оставалось одно: жить спокойно с Люсиль и маленьким Горацием.

Тогда-то он и основал газету «Старый Кордельер», где потребовал открыть двери тюрем, осудил тиранию и выступил за умеренность[199].

Через несколько недель, 31 марта 1794 года, он был арестован, как и Дантон, чьи «чувствительные» каникулы в Арси-сюр-Об пришлись не по вкусу Робеспьеру…[200]

Когда Камилла привезли в тюрьму «Люксембург», которая была определена местом его заточения, он был очень расстроен и даже разрыдался. Дантон успокоил его:

— К чему лить слезы? Коли нам суждено взойти на эшафот, взойдем же на него с весельем!..

Эта фраза бодрости Камиллу не придала, и он понуро поплелся в камеру, располагавшуюся на последних этажах этого превращенного в тюрьму дворца, где Робеспьер велел содержать его в строгом режиме.

Оказавшись один, он осмотрел помещение. Это была комната безо всяких удобств, но довольно чистая. Окно находилось на уровне пола. Наклонившись, он увидел Люксембургский сад и аллею, на которой одиннадцать лет тому назад он повстречался с госпожой Дюплесси и ее дочерьми… Это только усилило его мучения.

Он со стоном присел к столу и написал длинное письмо Люсиль.

«Моя Люсиль, моя добродетель, ангел мой, судьба привела меня в тюрьму; перед глазами моими находится сад, где я восемь лет моей жизни наблюдал за тобой. Та часть Люксембургского сада, которая мне видна из окна, будит во мне многие воспоминания о нашей любви. Меня содержат в тайне, но никогда в жизни я не был ни в мыслях моих, ни в моем воображении так близко от тебя, твоей матери и моего маленького Горация.

Я пишу тебе это первое письмо только лишь для того, чтобы попросить о самом важном. Но все время, пока я здесь, в тюрьме, я буду писать тебе, поскольку я беру перо в руки только для этого, а вовсе не для того, чтобы защищаться, — восемь моих республиканских книг достаточное мое оправдание. Они — хорошая подушка, на которой будет покоиться моя совесть в ожидании суда и дальнейших событий. Оу моя милая Лолотта, давай поговорим о другом! Я падаю на колени, протягиваю руки, чтобы обнять тебя и не нахожу более моей бедной Лулу и бедной Даронны.

Передай мне кувшин для воды, стакан, на котором стоят буквы КиД, наши два имени, пару простыней, книгу в 12 сложений, которую я несколько дней тому назад купил у Шарпантье и в которой специально оставлены чистые страницы для заметок. В этой книге говорится о бессмертии души. Мне надо убедить себя в том, что Господь более справедлив, чем люди, и что я с тобой обязательно встречусь. Не печалься сильно от этих моих мыслейу мой милый дружок, не впадай в отчаяние и не печаль наших друзей! Да, любимая моя, мы сможем еще встретиться в Люксембургском саду; но пришли мне эту книгу. Прощай, Люсиль! Прощай, Даронна! Прощай, Гораций! Я не могу больше вас обнятьу но благодаря слезам, которые я проливаю, мне кажется, что я прижимаю вас к моей груди.

Твой Камилл»

Когда Люсиль прочла это письмо, она чуть не сошла с ума от горя. Она тут же помчалась к госпоже Дантон, где узнала, что и у той муж тоже был тайно арестован и посажен в тюрьму.

— Так почему же это я до сих пор на свободе? — воскликнула Люсиль. — Только лишь потому, что я — женщина? Они что думают, что я не посмею протестовать? Я пойду к якобинцам. Я пойду к Робеспьеру. Он был нашим другом, он был свидетелем на нашей свадьбе, и он не может быть нашим убийцей.

— Я иду с вами, — сказала госпожа Дантон.

Обе женщины отправились в Комитет общественного спасения, но Робеспьер отказался принять их.

Поняв, что все их усилия тщетны, Люсиль решила, по крайней мере, успокоить Камилла. Она стала ежедневно ходить со своей матерью в Люксембургский сад и усаживалась на скамье напротив тюрьмы. Там она старалась мужественно улыбаться, но, когда слезы начинали застилать глаза, она уходила…

12 жерминаля II года (2 апреля 1794 года) Камилла перевели в тюрьму «Консьержери». Перед тем как его увезли из Люксембургского дворца, он написал Люсиль это необычное письмо, которое, к сожалению, до молодой женщины не дошло. Это был протяжный стон отчаяния и любви:

«Благотворный сон несколько облегчил наши несчастья. Когда человек спит, он свободен, у него полностью пропадает чувство пребывания в застенке; небо сжалилось надо мной. Лишь недавно я видел тебя во сне, я обнимал вас поочередно, тебя, Горация и Даронну, которая была дома; но наш малыш потерял один глазик, оттого что кто-то брызнул ему в лицо какой-то жидкостью, и боль от этой несчастной сцены разбудила меня. Я снова оказался в камере. Было уже светло. Будучи не в состоянии больше видеть тебя и слышать твои ответы, поскольку ты и твоя мать говорили со мной, я проснулся, чтобы меньше говорить, решив, что будет лучше, если я тебе напишу. Но когда я открыл окно, то чувство одиночества, эти ужасные решетки, эти запоры, разделяющие меня с тобой, одолели мою твердость духа. Я расплакался или, скорее, начал рыдать, стеная в моем склепе: „Люсиль! Люсиль! О, дорогая моя Люсиль, где же ты!..“ (Здесь на письме заметны следы слез.) Вчера вечером у меня был уже подобный момент, и сердце мое едва не разорвалось, когда я увидел в саду твою мать. Я машинально упал на колени у решеток окна, соединил ладони, как бы моля ее о снисхождении, которое, я уверен, отозвалось в твоей груди. Я вчера увидел ее боль (здесь снова заметны следы слез) по ее носовому платку и по опущенной вуали и не смог вынести этого зрелища. Когда вы снова придете, я хочу, чтобы она села поближе к тебе, чтобы я мог видеть вас обеих. Опасности, кажется, нет… но я заклинаю тебя, моя Лолотта, ради нашей вечной любви, пришли мне твой портрет, и пусть художник сжалится надо мной, я ведь страдаю только от того, что высказывал сострадание к другим: пусть он рисует по два сеанса в день. В том ужасе, который я вижу здесь, в тюрьме, тот день, когда я получу твой портрет, будет праздником, днем упоения и блаженства.

А пока пришли мне прядь твоих волос, я буду носить их у сердца. Дорогая моя Люсиль! Я вновь переживаю времена нашей первой любви, когда меня интересовал всякий, кто выходил из вашего дома. Вчера, когда гражданин, относивший письмо, вернулся, я спросил его: „Ну, как, вы видели ее?“ Точно так же я спросил некогда у этого аббата Ландревиля, и я очень удивился, поймав себя на том, что ищу в одеждах его, во всем его облике что-то от тебя. Думаю, что смогу видеть его дважды в день, утром и вечером. Посланец наших несчастий становится для меня столь же дорогим человеком, каким некогда был и посланник наших радостей».

Камилл на мгновение остановился, чтобы вздохнуть со стоном, а затем написал про соседей по заточению:

«В стене моей камеры я обнаружил трещину, и, приложив к ней ухо, я услышал голос страдавшего больного. Он спросил, как меня зовут, и я сказал ему свое имя. „О Боже!“ — воскликнул мой сосед и снова упал на кровать, с которой только что встал; я явственно услышал голос Фабра д’Эглантина.

„Да, это я — Фабр, — сказал он мне. — Но как ты очутился здесь?! Так, значит, свершилась контрреволюция?“ Но мы не посмели, однако, более говорить друг с другом, опасаясь, что нас могут услышать и ненависть людская отымет у нас это слабое утешение, поместив нас в другие камеры, поскольку у него была отдельная камера, да и моя была не самой худшей.

Но, мой дорогой друг! Ты не можешь себе представить, что значит находиться в тюрьме строгого режима, не зная за что, так как меня даже не вызывают на допросы. Я не получаю ни одной газеты! Это все равно что жить и быть мертвым одновременно! Это существование, когда чувствуешь, будто лежишь в гробу! Говорят, что человек невинный чувствует себя спокойно и мужественно. Ах, моя дорогая, любимая Люсиль! Моя невиновность кажется мне слабой, когда я вспоминаю, что являюсь мужем, отцом, сыном! Я мог бы понять такое бесчеловечное со мной обращение со стороны Питта или же герцога Кобургского, но как могут поступать так мои коллеги, как может Робеспьер, подписавший ордер на мой арест, как может делать это Республика после всего того, что я для нее сделал?! Это — награда за все мои добродетели и все мои жертвы! Когда меня бросили сюда, я видел Эро-Сешеля, Симона Ферру, Шометта, Антонеля: они менее несчастны! Их не держат в строгом режиме! Я же пять лет заставлял себя жить в ненависти к врагам, рисковал жизнью за Республику, я остался бедным в самый разгар Революции, мне не у кого просить прощения, кроме тебя, моя дорогая Лолотта, и которое, я в этом не сомневаюсь, ты мне дашь, потому что ты знаешь, что сердце мое, несмотря на слабость, всегда было достойно тебя; и эти люди, которые называли себя моими друзьями, провозглашали себя республиканцами, бросили меня в камеру и содержат в строгом режиме, как если бы я был заговорщиком! Сократ пил цикуту, но у него, по крайней мере, была возможность видеться в тюрьме со своими друзьями и с женой.

Насколько же тяжелее быть разлученным с тобой! Самый опасный преступник посчитал бы себя жестоко наказанным, будь он разлучен со своей Люсиль иначе как смертью, которая приносит, по крайней мере, лишь на мгновение боль подобной разлуки. Но виновный никогда не был бы твоим супругом, а ты любила меня только за то, что я был одержим идеей счастья для моих сограждан… Меня зовут…»

По возвращении в камеру Камилл снова взялся за перо:

«Только что меня допрашивали эти члены Революционного трибунала. Они задали мне только один вопрос: участвовал ли я в заговоре против Революции? Какое издевательство! Разве можно так оскорблять самые чистые республиканские чувства! Я знаю, что меня ожидает. Прощай, моя Лолотта., мой зайчик; я прощаюсь с твоим отцом. Мой случай — пример варварства и людской неблагодарности. Последние мгновения моей жизни не принесут тебе позора. Ты видишь, мои опасения были обоснованнымиу предчувствия оказались правильными. Я женился на женщине божественной чистоты; думаю у я был хорошим мужем, хорошим сыном, я мог бы стать хорошим отцом. Я уношу с собой уважение и сожаление обо всех истинных республиканцах, обо всех людях, о добродетели и о свободе. Я умираю в тридцать четыре года, но это удивительно, что я смог за пять лет пережить столько опасностей Революции, не погибнув, и что я до сих пор еще существую и спокойно кладу мою голову на подушку из всех написанных мною трудов…

О! Дорогая Люсиль! Я был рожден для того, чтобы сочинять стихи, чтобы защищать несчастных, чтобы сделать тебя счастливой, чтобы основать с тобой, твоей матерью, моим отцом и несколькими нашими близкими друзьями нечто подобное Отаити. Я мечтал о Республике, которой все будут восторгаться. Я не мог даже представить, что люди могут быть столь жестокими и несправедливыми. Кто бы мог подумать, что некоторые шутки в статьях моих по поводу коллег смогут заставить напрочь позабыть о моих заслугах.

Мы сможем унести с собой ощущение того, что мы погибаем как последние республиканцы! Милая моя, жизнь моя, которую я потерял, едва нас разлучили, прости меня за то, что я занимаюсь тем, что напоминаю о себе. Я должен был бы сделать так, чтобы ты поскорее меня забыла. Моя Люсиль, моя добрая Лулу, моя Каьианская курочка, заклинаю тебя, не оставайся больше на ветке, не призывай меня больше своим пением: оно дойдет до меня в могиле и разорвет мое сердце. Живи для нашего малыша, живи для моего Горация, расскажи ему обо мне. Скажи ему, хотя он не сможет сейчас это услышать, что я очень любил бы его! Пусть меня казнят, я верю, что Бог есть. О, Люсиль, о, Анетт, настанет день, и мы встретимся. Разве для такого чувствительного человека, каким был я, смерть, избавляющая от необходимости быть свидетелем стольких преступлений, может быть горем? Прощай же, моя Лулу, жизнь моя, душа моя, божественное создание, сошедшее на землю! Я оставляю тебе добрых друзей, все то, что есть в людях добродетельного и чувственного. Прощайте, Гораций, Анетт, Адель! Прощай, отец! Я чувствую, как уходит от меня берег моей жизни. Я вижу Люсиль! Я вижу мою любимую, мою Люсиль. Мои связанные руки обнимают тебя, и разлученная с телом голова моя продолжает глядеть на тебя своими умирающими глазами…»

Этого письма Люсиль прочесть не было суждено. Случайно молодая женщина встретила на скамейке Люксембургского сада друга семьи генерала Диллона. Тот хотя и был арестован, но надеялся из тюрьмы поднять восстание против комитетов.

И Люсиль вскоре была арестована как его сообщница и 5 апреля препровождена в тюрьму «Консьержери».

Камилл узнал об аресте жены во время заседания Революционного трибунала, и это известие буквально убило его.

На другой день он был отправлен на эшафот вместе с Дантоном[201].

Оба они умерли как жертвы любви. Не будь у них жен, которых и тот, и другой обожали, они бы не «обуржуазились».

Шесть дней подряд госпожа Дюплесси прилагала все силы для того, чтобы добиться освобождения дочери. В конце концов она решилась написать Робеспьеру, который когда-то хотел стать ее зятем, женившись на Адель:

«Значит, тебе мало того, что ты убил своего лучшего друга, ты хочешь пролить кровь и его жены…

Твое чудовище Фукье-Тенвиль только что отдал приказ отправить ее на эшафот; еще два часа, и ее не будет в живых. Робеспьер, если ты не зверь в облике человеческом, если кровь Камилла не возбудила тебя до такой степени, что ты потерял всякий разум, если ты помнишь еще о наших дружеских вечерах, если памятны тебе ласки, которыми ты с удовольствием награждал маленького Горация, держа его на коленях, если ты помнишь, что ты хотел стать моим зятем, спаси эту невинную жертву; но если твоя злость похожа на ярость льва, забери же и меня, и Адель, и Горация. Приди и сам разорви нас своими руками, на которых еще не высохла кровь Камилла; приди, приди, и пусть нас всех положат в одну могилу…»

Но это письмо никак не подействовало на Робеспьера. Неподкупный не знал жалости.

Если бы он познал тепло семейного очага, быть может, он повел бы себя иначе. Но в его связи с Элеонорой Дюпле не было ничего романтичного.

И посему он не сделал ничего для того, чтобы спасти Люсиль от гильотины.

24 жерминаля в шесть часов вечера она быстро взбежала по ступенькам эшафота, сказав:

— Так, значит, я вскоре увижу моего Камилла! Спустя несколько минут скатившаяся в корзину голова ее, по словам палача Сансона, «продолжала улыбаться, словно в сладострастном экстазе»…

Легенда повествует нам о том, что катоблепас был настолько глупым животным, что съел свои ноги, даже не заметив этого… Весной 1794 года Революция очень сильно напоминала это глупое четвероногое существо. Ежедневно Комитет общественного спасения, полагая, что уничтожает подозрительных лиц и антипатриотов, посылал на эшафот людей, которые являлись самой надежной опорой Революции… Это было самоуничтожение, которому народ мог только радоваться, поскольку оно мало-помалу приводило все в надлежащий порядок.

И пока в Париже революционеры с ужасом познавали все те страдания, на которые они в течение четырех лет обрекали своих врагов, и умирали, издавая романтические стоны, в Вандее господин де Шаретт, стоявший во главе шуанов, продолжал нести воинскую службу и вести одновременно сладострастную жизнь.

Днем он преследовал «синих», которым Конвент поручил подавить вандейское восстание, а по ночам доказывал своим подружкам, что «марши по кустарникам ничуть не ослабляют его пыла в постели»[202].

Случалось, он старался доказать, что мог одновременно быть и полководцем, и любовником. 3 апреля 1794 года, в полночь, когда он был занят тем, что доставлял огромную радость очаровательной госпоже де Монсорбье, имевшей редкий темперамент, в дверь его комнаты постучали.

— В чем дело? — спросил он, не прерывая, однако, деятельности по доставлению удовольствия даме.

— На опушке леса замечена группа «синих». Они направляются к деревне.

— Я не могу выйти. Расставьте людей у крайних домов деревни и дайте противнику приблизиться.

Шуан отправился передавать приказание господина де Шаретта, любовные занятия которого не прерывались ни на секунду.

Через некоторое время в дверь постучал другой вандеец и доложил:

— «Синие» медленно продвигаются вперед.

— Где они?

— На линии дома Нивера.

— Пусть десять человек обойдут дом Фоллеро и нападут на «синих» с тыла.

— Мы тоже будем атаковать их?

— Только по моей команде!

Во время этого разговора господин де Шаретт, как повествует Пьер Гендо, продолжал «двигаться взад-вперед, отдавая почести прелестям госпожи де Монсорбье». Удивленная таким хладнокровием, дама не знала, стоило ли ей восхищаться или же сердиться. Но увидев, что партнер ее проявляет признаки огромного удовольствия, она решила все-таки восхититься им…

Каждые пять минут приходил новый гонец для того, чтобы получить новый приказ командира, который таким образом вел борьбу на два фронта…

Когда все люди были расставлены по ключевым постам, господин де Шаретт, положив руку на грудь любовницы, крикнул: «В атаку!»

Приказ был немедленно передан и выполнен. Ночь разорвали выстрелы, и начался бой. «Господин де Шаретт, — продолжает Пьер Гендо, — следил за всеми фазами боя; напрягая слух, он представлял себе, как его люди продвигаются вперед или отступают, ни на минуту не прерывая своих яростных любовных атак. Таким образом, голова у него была в бою, а естество — в огне удовольствия. В нем одновременно жили Марс и Венера».

Окруженных республиканцев перебили очень быстро. Посыльный, по-прежнему через дверь, доложил болотному вождю об одержанной его людьми победе.

— Браво! — сказал он. — Это было великолепно!

Именно так и думала госпожа де Монсорбье о своем необычайном любовнике.

— Я скоро приду допросить пленных, — добавил господин де Шаретт, который думал обо всем. — Приведите их…

Его речь прервал громкий стон. Госпожа де Монсорбье познала вершину блаженства.

И тогда болотный вождь тоже отдался удовольствию.

Он успешно справился с двумя задачами…

Этот подвиг стал, естественно, известен всем вандейским амазонкам, которые с того дня стали считать господина де Шаретта полубогом…

Его репутация страстного любовника и сурового солдата стала известна республиканцам благодаря любопытному происшествию.

Однажды вечером некий республиканский офицер по имени Ноди укладывался спать вместе со своей женой. Но тут ему доложили, что на город двигается Шаретт со своей армией.

Обезумев от страха, он вскочил на коня и ускакал, бросив супругу. Через полчаса в дом, где пряталась госпожа Ноди, стремительно вошел господин де Шаретт и попросил разрешения разместиться на ночлег…

Он и не подозревал о том, что получит и еще кое-что…

После ужина он поблагодарил хозяйку дома за прием. Та воспользовалась его хорошим настроением и попросила у него об одной милости:

— Здесь прячется от вас одна республиканская дама. Не могли бы вы благосклонно к ней отнестись?

— Пусть покажется, — с улыбкой ответил де Шаретт.

Появилась госпожа Ноди. Ее грация и синие глаза очаровали шуана, и он велел принести вина для того, чтобы выпить за знакомство.

— Я беру вас под мою защиту!..

Весь вечер эта молодая женщина испытывала на себе его очарование. Восхищенная обходительностью и элегантностью этого полководца, она смогла по достоинству оценить его ум, его блестящие глаза, его одежду, белое перо, украшавшее его шляпу, его кружева, его галстук, его фиолетовый камзол, шитый зеленым шелком и серебром… В полночь она уже была влюблена в него.

Довольная тем, что сможет отомстить своему муженьку, оказавшемуся таким эгоистом, что бросил ее на произвол судьбы, она согласилась пойти с де Шареттом в его комнату.

В половине первого ночи главарь вандейцев одержал блестящую победу над республиканцами…

Счастливый тем, что мог продемонстрировать представительнице вражеского лагеря «мужскую мощь восстания, он усилил натиск, провел многочисленные атаки и согласился заснуть лишь только после того, как утомленная госпожа Ноди умирающим голосом попросила пощады».

Увы! Это прекрасное благодушие и любовь к женскому полу привели в конце концов господина де Шаретта к гибели.

Вначале республиканцы попытались высмеять его с помощью одной песенки, два куплета из которой приведены ниже:

На это шуаны ответили песенкой, которая пелась на тот же мотив, только слова были другие:

Но превосходство это, однако, не уберегло вождя шуанов от поражения.

В конце 1794 года господин де Шаретт, отказавшийся соединиться с другими вандейскими армиями и оставшийся в Леже, в окружении своих женщин, попал в тяжелое положение.

«Без пороха и боеприпасов, — пишет Эмиль Габори, — почти без солдат, он метался, как загнанный зверь, по узким дорогам Бокажа»[204].

Ему суждено было погибнуть из-за женщины.

Однажды вечером в лесу около Сент-Илер-де-Луле, когда он отбивал атаку «синих», из-за поворота дороги появилась всадница, которая, приблизившись, спросила:

— Это вы господин де Шаретт?

— К вашим услугам, мадам!

Молодая женщина представилась:

— Я — маркиза Дю Грего. Вот уже два дня за мной гонятся республиканцы. Мой отец эмигрировал, мужа моего расстреляли в Кибероне. Умоляю, защитите меня!

Поскольку она была красива, де Шаретт незамедлительно увлек ее в хижину, где на деревенском ложе показал все, на что был способен…

Но госпожа Дю Грего была шпионкой[205].

Несколько дней она следовала за вандейцами из деревни в деревню, отмечая способы маскировки, запоминая тайники, сигналы сбора и имена людей, доставлявших им продовольствие. И однажды утром она с удивлением обнаружила, что, войдя во вкус любовных игр, влюбилась в болотного вождя…

С той минуты она совсем перестала интересоваться войной и думала только о том, как бы поскорее оказаться в объятиях де Шаретта. Вполне возможно, что ее секретная миссия так бы и закончилась этой классической идиллией, если бы однажды эта резвая вдовушка не узнала о том, что у нее появилась опасная соперница в лице одной красавицы крестьянки…

Вечером того же дня она, никому не сказав ни слова, покинула лагерь шуанов, вернулась к Опту и выдала ему убежища, где мог скрываться ее слишком легкомысленный любовник.

Спустя несколько дней господина де Шаретта схватили, препроводили в Нант и приговорили к расстрелу, дав возможность умереть достойно…

Его смерть означала конец войны в Вандее. Война, начавшаяся под влиянием порыва нескольких прекрасных фанатичек, закончилась из-за одной ревнивой женщины…

Июньским утром 1784 года в саду замка Святого Петра Каравенчельского из Арриба, что близ Мадрида, некая очаровательная девочка читала роман, сидя в тени эвкалипта. Ей было всего двенадцать лет, хотя многие давали все семнадцать. Высокая, превосходно сложенная, с длинными до пояса волосами, плутоватыми глазами и такой великолепной грудью, что об этом с восхищением говорили все в округе…

Вот, кстати, как описывал ее Луи Гастин:

«Руки у нее вовсе не худые, напротив, они, благодаря своим очаровательным округлостям, обещали стать чудесными руками; казалось, что еще немного, и они готовы были выполнить это обещание. В ее грациозной шее нет ничего, что говорило бы о худобе. Шея ее плавно переходит в круглое горло и великолепные плечи. Икры у нее очаровательно округлены, в коленях нет ни признака угловатости, а на груди ее, несмотря на тугие корсажи, явственно видны две пленницы, яростное сопротивление которых материи толкает на самые пылкие атаки»[206].

Эту девочку, обладавшую в столь юном возрасте такой соблазнительной внешностью, звали Терезией Кабаррю. Она родилась в 1773 году во французской семье, но с 1781 года стала испанкой, поскольку к тому времени отец ее, Франсуа Кабаррю, мадридский банкир, принял со своей семьей подданство испанского короля.

Но в то время принятие другого подданства абсолютно ее не волновало; больше всего ее интересовала любовь… В двенадцать лет она почувствовала, что ей глубоко небезразличны мужчины, и она глядела на них с таким интересом, что это стало заметным для окружающих.

Так вот, тем, упомянутым нами летним утром она читала несколько фривольный роман — поскольку мать давала ей во всем полную свободу, — как вдруг в саду послышался голос ее отца:

— Терезия! Иди поздоровайся с дядей!

Девочка вздохнула. Мысль о том, что надо прервать чтение и идти здороваться с дядей, которого она ни разу в жизни не видела, очень огорчила ее. Тем не менее она встала и пошла в дом, где прибывший из Франции брат госпожи Кабаррю уже потягивал из стакана пьянящее вино.

Войдя в салон, она застыла от удивления. Дядя, который по ее представлениям должен был быть старым, пузатым и лысым, оказался элегантным и очень соблазнительным мужчиной тридцати двух лет.

— Максимилиан, вот твоя племянница, — сказала госпожа Кабаррю.

Дядя, который тоже был очень взволнован, увидев эту очаровательную девушку, подумал, что семейные связи могут быть очень приятными и позволят ему в скором времени держать Терезию в своих объятиях…

Этой промелькнувшей у обоих искре суждено было иметь последствия. В тот же вечер дядя с племянницей уже прогуливались, обнявшись, в парке Каравенчеля. Когда они отошли достаточно далеко от дома, Максимилиан привлек к себе Терезию и поцеловал в губы.

Девочка-подросток, вот уже несколько месяцев мечтавшая о подобном поцелуе, почувствовала, как «в потаенных местах» у нее загорелось пламя, и она отдалась «с бесстыдством чистых душ». Все произошло на траве, и Терезия именно так, по-родственному, начала свою любовную карьеру, которой суждено было завести ее очень далеко.

На другой день смущенный от происшедшего Максимилиан Галабер пришел к Франсуа Кабаррю просить руки его дочери. Вместо ответа финансист выставил свояка за дверь.

Бедная девочка, вынужденная соблюдать благочестие, ставшее особенно мучительным после недавней потери девственности, с тех пор смотрела на мужчин таким горячим взглядом, от которого воспламенялись самые застенчивые.

В начале 1785 года Франсуа Кабаррю, доведенный до отчаяния назойливостью почитателей, всюду следовавших за дочерью, решил переехать в Париж, где, по его мнению, молодые люди были менее настойчивы, нежели в Мадриде…

В один из февральских дней 1785 года у гостиницы господина де Буажелу на Анжуйской набережной, что на острове Сен-Луи, остановилась карета. Из нее вылезло все семейство Кабаррю. Но вскоре приезжие были вынуждены вновь усесться в карету, поскольку за несколько дней до их приезда хозяин дома умер, а горестные вопли вдовы ясно говорили, что момент для того, чтобы просить крова, был выбран явно неудачно[207].

Семейству Кабаррю пришлось покинуть это печальное место и остановиться в частном отеле на площади Победы. После этого они начали посещать салоны, где Терезия смогла получить светское и распутное воспитание.

А в это время весь Париж увлеченно следил за странным пари, которое заключили между собой два очень высокопоставленных лица.

Изложим вам эту историю в том виде, в каком она была рассказана современником и в каком ее должна была слышать маленькая Терезия:

«Два человека на одном ужине, хвалясь друг перед другом своими любовными победами, заключили пари: кто из них сможет переспать с женой своего соседа в присутствии мужа, да так, чтобы тот ничего и не заметил.

Первый из них решил достичь цели довольно оригинальным способом. Из дома его соседа выходил на улицу маленький зал, окна которого были наглухо заколочены и, чтобы в него попасть, надо было пройти через дом.

Этот соблазнитель дождался момента, когда его сосед находился со своей женой в этом зале, сидя у огня. Проходя мимо, он увидел их через стекло, поздоровался и, приблизившись, воскликнул:

— Боже, сосед! Как вам не стыдно заниматься любовью на глазах у всей улицы!

— Друг мой, — возмутился глупый муж. — Вы пьяны или сошли с ума? Моя жена сидит в одном углу дивана, а я — в другом; мы вовсе не занимаемся тем, о чем вы говорите, а спокойно сидим и беседуем.

— За кого вы меня принимаете? — сказал соблазнитель. — Вы думаете, я ничего не вижу? И если у вас еще хватает наглости продолжать это, так ваше поведение и вовсе переходит все границы. У вас что, нет другого места, где вы могли бы заниматься этим спокойно, не раздражая тех, кто вас видит?

— Э, приятель, — отвечал ему муж. — Я полагаю, что вы издеваетесь надо мной, поскольку вы говорите совершенную ерунду.

— Выходит, — ответил соблазнитель, — если то, что вы говорите, — правда, это означает, что я ошибаюсь, глядя через это стекло, и принимаю одно за другое.

— Вот странная история, — сказал муж.

— Прошу вас, братец, — продолжал соблазнитель, — встаньте на мое место, а я займу ваше, и уверен, что вы будете видеть то же, что и я.

Муж, сама наивность, вышел на улицу, а соблазнитель вошел в комнату. Как только он остался с глазу на глаз с женой соседа, любовником которой был уже давно, он опрокинул ее на диван и занялся с нею любовью на глазах мужа, который, глядя на это через стекло, встревоженно закричал:

— Эй! Что это вы там, черт подери, делаете?!

— Сосед, — ответил ему соблазнитель. — Клянусь вам, что я сижу на одном краю дивана, а ваша жена — на другом. Я ведь говорил вам, что это стекло все искажает…

— Действительно, — сказал дурачок. — А я-то было подумал, что вы обнимаетесь с моей женой.

Когда муж вернулся в комнату, любовники уже заняли приличные позы.

— Ах, милочка! Какое это ужасное стекло! — произнес муж. — Надо будет обязательно заменить его. А пока пойдемте-ка наверх, чтобы нас никто не увидел и не поднял скандала…

Оставшись одна, супруга велела поменять стекла из опасения, что муж ее, пожелав снова проверить их, заметит обман.

А герой-соблазнитель отправился рассказать о своем подвиге человеку, с которым он заключил пари. Тот выслушал его с некоторым разочарованием, поскольку самому ему в голову подобная проделка не пришла. Но побежденным признать себя не пожелал. Он был влюблен в жену одного мельника, жившего в четверти лье от его дома и у которого он молол пшеницу. Он рассказал его жене о своем пари и предупредил о том, что она должна была сделать. Он велел ей, чтобы она пошла вместе с мужем, когда тот понесет к нему муку. Она выполнила это условие. Сам он, зная, когда должен был прийти мельник, отправился им навстречу и встретил их на полпути. Поздоровавшись с мельником, он сказал:

— Братец, мне кажется, что вам тяжело.

— Да, конечно, — ответил мельник. — Этот мешок с мукой очень тяжелый.

— Да что вы говорите, — сказал со смехом соблазнитель. — Я не так силен, как вы, но могу поспорить, что легко унесу вас, вашу жену и мешок с мукой.

— Ловлю вас на слове, — ответил уязвленный мельник.

— Согласен, — сказал соблазнитель. — При условии, что вы позволите мне посадить вас так, как мне будет удобно, чтобы легче было нести.

— Идет, — сказал мельник.

Тогда ухажер заставил мельника лечь вниз лицом на траву, взвалил ему на спину мешок с мукой, на мешок уложил его жену и задрал ей юбки.

— Теперь подождите и не шевелитесь, — сказал он мельнику. — Потому что я попробую вас так поднять…

Сказав это, он начал заниматься любовью с молодой женщиной.

— Я слышу, как вы сопите, — со смехом заметил муж. — Видно, это оказалось тяжелее, чем вы предполагали…

— Да уж, — ответил любовник. — Но я попытаюсь еще…

И он довел свой любовный поединок до победного конца на спине рогоносца…

После этого, сделав вид, что у него не столь длинные руки, чтобы обхватить всех, он встал, привел в порядок юбки любовницы и сказал мельнику:

— Честное слово, друг мой, вы были правы… Сдаюсь!..

Он снял мешок с мукой со спины мельника, и тот поднялся, светясь от радости.

— Я знал, что вы проиграете, — сказал он»[208].

Можно не сомневаться, что маленькая Терезия во все уши слушала подобные истории, которые рассказывались без всякого стеснения — поскольку в те времена в парижских салонах люди изъяснялись на довольно грубом языке. В подтверждение этого достаточно привести лишь один пример.

На одном из вечеров госпожа д’Эн сказала мадемуазель Ансельм:

— Мадемуазель Ансельм, у вас самая противная и…, которую мне когда-либо доводилось видеть. Она вся черная, морщинистая, худая, маленькая, сухонькая и какая-то невеселая.

Все присутствовавшие были этим очень удивлены:

— У нее такое красивое лицо. Как она может иметь противную и…?

Мадемуазель Ансельм ничуть на это не обиделась и спокойно ответила, что «ее и… нисколько ее не беспокоит, поскольку она сама ее не видит».

Тогда госпожа д’Эн расхохоталась и призналась, что все это ей привидилось во сне. Потом добавила:

— Если вы не хотите, чтобы я считала, что у вас именно такая противная и…, покажите нам ее…

Та показала. И все смогли убедиться в том, что сон госпожи д’Эн вовсе не соответствовал действительности…

Терезия, которая слышала подобные разговоры буквально от всех знакомых и подружек матери, стала очень скоро смотреть на жизнь под несколько другим углом зрения.

Это было восхитительное воспитание, которое вскоре начало приносить свои плоды…

В течение лета 1785 года девочка, расцветшая в свои тринадцать лет, очень часто бывала с родителями у маркиза де Лаборда, знаменитого банкира Людовика XVI. Как-то вечером один из ухаживавших за Терезией сыновей банкира под каким-то предлогом увлек ее в одну из аллей парка.

Терезия только и ждала этого случая, радуясь возможности продемонстрировать этому молодому человеку все способности своей богатой натуры. Она набросилась на него, увлекла на лежащий на земле хворост и проявила себя страстной любовницей с богатой фантазией.

С тех пор любовники стали встречаться почти каждую ночь. В затаенных уголках парка при свете луны они предавались пламенным любовным забавам.

Но, на их несчастье, слуга донес на них банкиру, и тот положил конец этим встречам, отчитав сына.

Сын в ответ заявил, что хотел бы жениться на Терезии.

— Жениться на девице, которой всего лишь тринадцать лет, это, конечно, неплохо. Но, сын мой, вы хотите всю жизнь быть рогоносцем?..

Это был веский довод, и молодой человек вскоре покинул Францию для того, чтобы навсегда забыть эту столь рано созревшую девочку[209].

Господин Кабаррю, которому господин де Лаборд рассказал об этой истории, посчитал, что было бы более разумным подыскать мужа для Терезии, интерес которой к мужчинам становился все более угрожающим. Это оказалось делом довольно сложным, поскольку возможные кандидаты в мужья предпочитали, чтобы эта женщина-девочка просто легла с ними в постель, а не входила в их жизнь… Наконец, в 1787 году в доме у Кабаррю появился молодой королевский советник парламента Жан-Жак Девен де Фонтене, который мог быть подходящим претендентом на руку дочери.

Очарованный одновременно приданым и красотой Терезии, он попросил ее руки, и Франсуа Кабаррю, обрадованный возможностью выдать дочь замуж за дворянина, немедленно дал свое согласие. Свадьба состоялась 21 февраля 1788 года. Жан-Жаку Девену де Фонтене было двадцать шесть лет, а Терезии пятнадцать с половиной…

Молодожены поселились в шикарном доме на острове Сен-Луи и начали давать блестящие приемы, привлекшие всю аристократическую молодежь Парижа.

Но таких невинных забав было совершенно недостаточно для того, чтобы удовлетворить вулканический темперамент Терезии. Вскоре она начала искать более свободных удовольствий и стала придавать чуть больше пикантности приемам, «давая право попользоваться семейной драгоценностью каждому из приглашенных», которые, будучи людьми очень хорошо воспитанными, пользовались этим, как рассказывали, «с большой деликатностью».

Очаровательное было время…

Любой другой муж был бы шокирован такой «щедростью» своей жены, но только не господин де Фонтене. Тот ничего против этого не имел и не предпринимал; поскольку, как сообщает нам автор «Любовной хроники», «сей молодой человек, обладавший не меньшим легкомыслием и пылким темпераментом, поселил у них в доме некую девицу из соседней лавки, с которой занимался любовью в то время, когда жена его принимала своих партнеров…»

Таким образом, все были довольны.

Терезии, красота которой расцветала день ото дня, так нравилось заниматься любовью, что она из принципа не отказывала в милости ни одному мужчине, который ей приглянулся.

А посему она заводила себе любовников, где только могла. Однажды, июльским днем, прогуливаясь по Парижу, она попала под яростный летний ливень. В несколько минут сточные канавы переполнились водой, улицы оказались залитыми, и она, что было обычным явлением в то время, попросила какого-то прохожего перенести ее через потоки воды.

Человек, откликнувшийся на ее просьбу, был красивым савойцем лет двадцати. Она уселась к нему на закорки, а он просунул руки ей под юбки, чтобы придерживать за бедра. В тот же момент молодую женщину вдруг охватило огромное желание. Чувствуя, как она прижимается к нему, савоец догадался, что его красивая клиентка очень возбуждена.

— Куда вас отнести? — спросил он с притворной покорностью.

— Ко мне домой, — тихо ответила Терезия.

Когда они добрались до ее дома, она заставила его войти в него и сразу же потащила в свою комнату.

Сильно возбудившись от путешествия на спине этого мужчины, она бросилась на кровать, и незнакомцу пришлось пройти через сладкие испытания…

Но молодая маркиза, вопреки тому, что можно было бы предположить, не все свое время проводила задрав ноги. Дни ее были наполнены тысячью других дел: она принимала у себя писателей, ставила у себя в замке Фонтене спектакли, играла на арфе и сочиняла коротенькие фривольные стишки… В марте 1791 года она заказала у госпожи Виже-Лебрен свой портрет. Благодаря этой идее ей суждено было встретиться с интересным человеком.

Однажды, когда она позировала своему приятелю, художнику и писателю Риваролю, тому домой принес гранки некий молодой типографский рабочий.

— Если хотите их выправить, — сказал он, — я могу подождать.

Терезия посмотрела на него: это был молодой и очень красивый человек. У нее сразу же загорелись глаза. Представив, какое наслаждение она могла бы с ним получить, она обратилась к нему:

— Что вы думаете об этом портрете? — спросила она. Парень приблизился к полотну.

— Он восхитителен, поскольку очень похож на оригинал.

Маркиза улыбнулась, и взгляд ее дал понять учтивому печатнику, что она была готова совершить с ним «волнующий акт баловства». Но Ривароль уже закончил корректуру гранок. Проводив посыльного, он вернулся в салон.

— Кто этот красивый парень? — спросила Терезия.

— Один рабочий из типографии, моего приятеля Панкука.

— Как его зовут?

— Тальен…

Так Терезия впервые увиделась с тем, кому спустя пять лет суждено было стать ее мужем…

Взятие Бастилии и первые волнения Революции нисколько не сказались на любовной жизни маркизы де Фонтене. Очаровательная испанка продолжала затаскивать к себе в постель всех мужчин, которых ей представляли, и слава о ее любовных похождениях очень скоро стала достоянием гласности.

Это даже нашло свое отражение в «Скандальной хронике»[210]. В апрельском номере за 1791 год можно прочесть, что «госпожа де Фонтене с опьянением отдается всем знакомым семьи». «Дневник жизни двора и города» пошел несколько дальше, приведя очень скабрезные подробности, и вскоре весь Париж был в курсе «малейших движений зада прекрасной маркизы де Фонтене», как игриво выразился некий автор мемуаров.

Осенью 1792 года у Терезии внезапно появился навязчивый страх перед гильотиной. Замена титула маркизы на звание гражданки Фонтене показалось ей недостаточной для того, чтобы чувствовать себя в полной безопасности. 5 брюмера чувство опасности возросло после того, как Конвент принял декрет об аресте «бывших советников парламента, не проявивших своей преданности делу Революции». Над господином де Фонтене нависла смертельная опасность.

Напуганные супруги решили покинуть Париж, забрав с собой трехлетнюю дочь. После многочисленных хлопот они получили паспорта и 3 марта 1793 года выехали в Бордо, где Терезия рассчитывала найти приют у своего дяди, любвеобильного Максимилиана Галабера, сделавшего ее женщиной в возрасте двенадцати лет…

Едва они прибыли в Бордо, как семья, не отличавшаяся и до этого прочностью, распалась окончательно. 25 апреля супруги развелись. Жан-Жак де Фонтене эмигрировал, а Терезия, взяв свою девичью фамилию Кабаррю, бросилась на поиски новых любовных приключений.

Первое из них было довольно странным.

В Бордо молодая женщина снова встретилась с братьями, которых не видела с 1788 года. Старший из них, которому исполнился двадцать одни год, стал красивым парнем с широкими плечами и горящими глазами. Он нашел свою сестричку очаровательной, а она решила, что он был привлекателен. У обоих в жилах текла горячая кровь, оба привыкли подчиняться своим желаниям…

Поэтому их первый поцелуй был вовсе не целомудренным.

В тот же самый вечер, вновь познав все прелести кровосмешения, она пожалела о том, что у нее не было кузенов, для того чтобы проводить с ними веселые семейные вечера. Но очень скоро она вновь вернулась к «нормальной жизни», став одновременно любовницей некоего булочника и двух его подмастерьев…

В июле месяце молодая женщина решила совершить поездку в Беньер с дядей Галабером, братом и двумя влюбленными в нее приятелями: Эдуаром де Кольбером и Огюстом де Ламотом.

Четверо мужчин были для Терезии не очень обильными запасами на дорогу…

Увы! Поскольку каждый из них ревновал ее к другим, атмосфера очень скоро стала натянутой. Однажды вечером путешественники остановились в таверне, где было всего три комнаты. Дядя сразу же решил, что в одной комнате разместится Терезия, в другой — слуги, а третью займут мужчины. В этой третьей комнате на полу посредине положили четыре матраца, и каждый занял свое место для отдыха. А поскольку в последние дни Терезия явно отдавала предпочтение Огюсту де Ламоту, трое других мужчин были начеку.

Послушаем, как рассказывает об этой бурной ночи одно из действующих лиц, красавец Огюст:

И пока Терезия жила в атмосфере совершенной любви с Огюстом де Ламоттом, Бордо охватила прекрасная революционная лихорадка. Люди вооружались пиками, ружьями, пистолетами, собирались толпами и скандировали «Смерть тиранам!», переименовывали улицы, распевая «Са ира», бросали на землю произведения искусства, громили церковные дома, сбивали головы галло-романским статуям, вешали функционеров, доставали из земли полуистлевшие трупы аристократов только для того, чтобы плюнуть им в лицо, ходили коллективно мочиться на церкви, короче, с большим воодушевлением и размахом готовились создать новую Францию.

Естественно, что жительницы Бордо, не отставая от женщин других регионов страны, были в первую очередь заражены этим политическим вирусом.

«Можно было видеть, — писал Орельян Виви, — как супруги покидали семейный очаг, забывая про детей и домашние дела, и собирались на площадях, где самые смелые из них возбуждали ошалевшую толпу речами на темы всех злободневных вопросов с красноречием, восхищавшим всех, кто их слушал. Зрелище это было одновременно смешным и достойным сожаления»[212].

Вскоре эти очаровательные особы основали политический клуб под названием «Женщины — друзья Конституции». И теперь можно было видеть, как члены этого клуба, вооружившись пиками и ружьями, упражнялись в обращении с оружием на площадях с криками:

— Смерть ядовитым гадам!..

Это любопытное оскорбление высказывалось обезумевшими санкюлотками Жиронды в адрес непокорного духовенства. Некоторые из патриоток выдвигали весьма странные предложения для того, чтобы избавиться от священников, отказавшихся присягнуть Конституции.

— Я предлагаю, — заявила, например, гражданка Ле, непотребная девица, — чтобы все департаменты взяли на себя расходы по отправке всех священников к королю Марокко…

Можно подумать, что тому, бедному, и без этого хлопот было мало…

И вот в июне 1793 года всех этих пламенных революционерок потрясла новость, пришедшая из Парижа: там были арестованы все депутаты от Жиронды…

Это решение вызвало большие волнения в Бордо. Все сторонники и сторонницы Революции, естественно, приняли сторону своих представителей и немедленно объявили себя противниками Робеспьера. Потрясая пиками, которыми накануне они угрожали аристократам, они объявили о своем намерении основать в Бурже новый, Национальный Конвент, а также о неповиновении диктатуре Парижа.

Вскоре и другие департаменты, последовав примеру Жиронды, поднялись против Конвента и заявили о своем намерении остановить Революцию и разнести Париж.

Давнему соперничеству между провинциальными городами и столицей суждено было породить движение, которое получило название «федерализма». Почти две трети Франции выступили против Конвента. Крестьяне Севенна, как и жители Вандеи, встали под белый стяг монархии. В Бордо не был претворен в жизнь ни один из декретов Конвента. В Кане, в Лионе, в Марселе снова появились королевские лилии. Казалось, дело Революции было проиграно.

И тогда перепуганный Робеспьер и его друзья послали во все непокорные города своих комиссаров, наделенных неограниченными полномочиями.

В Бордо прибыл самый кровожадный, самый яростный, самый неразборчивый в средствах.

Звали его Жан-Ламбер Тальен.

Этот бывший типографский рабочий проявил такую жестокость во время сентябрьской резни, что восхищенный и признательный Конвент назначил его, двадцатишестилетнего, членом Комитета общественной безопасности. И именно в этом качестве он был назначен комиссаром, которому было поручено подавить контрреволюционные волнения в Жиронде.

Не обладая выдающимися ораторскими способностями — за блеклые речи его все называли «краном теплой воды», — он не собирался убеждать бордосцев словами, сразу же по приезде он велел установить на Национальной площади города гильотину и приговорил к смертной казни столько людей, что через три дня палач, изнемогая, запросил пощады…

Насмерть перепуганные бордосцы позакрывались в своих домах. Для того чтобы заставить их выйти из своих убежищ, Тальен решил сжечь часть города. Но претворению в жизнь этого ужасного плана, к счастью, помешал Брюн.

Тогда комиссар Конвента приступил к повальным обыскам, не прекращавшимся и ночью. Всякая подозрительная личность арестовывалась, и, как повествует один из авторов мемуаров, «головы падали с людей, словно яблоки с яблони, раскачиваемой сильным осенним ветром»…

Не зная сожаления, бесчувственный к геройству, великодушию друзей и родственников своих жертв, Тальен дошел до того, что 25 октября велел расклеить на стенах домов следующее объявление:

«Гражданки или же другие лица, которые будут приходить ходатайствовать за арестованных или же добиваться снисхождения к ним, будут рассматриваться как подозреваемые с соответствующими выводами».

Однако же, несмотря на это предупреждение, 13 ноября, когда весь город трясся от страха, в Комитет управления поступило прошение о снятии печатей с особняка вдовы Буайе-Фонфреда, жирондиста, гильотинированного в Париже 31 октября.

Тальен и его приспешники были очень этому удивлены. Кто же это посмел так шутить над ними в самый разгар террора?

— Это женщина, — сказал Шодрон-Руссо, второй комиссар.

— Ее имя? — спросил Тальен.

— Некая гражданка Кабаррю.

Да, это действительно была Терезия, которая со всей своей беззаботностью двадцатилетней женщины и присущей ей смелостью просила за одну из своих подружек.

Тальен, по природе своей большой волокита, знал о любовной репутации бывшей маркизы. А посему он немедленно вызвал ее к себе.

Через два часа слегка обеспокоенная Терезия прибыла в Комитет управления. Войдя в кабинет человека, державшего в страхе весь Бордо, она не смогла удержаться от удивленного восклицания. Тальен тоже узнал ее и улыбнулся.

— Мне кажется, что мы уже встречались, — сказал он.

— Мне тоже так кажется, — ответила молодая женщина, вдруг сразу же успокоившись.

И тогда комиссар проявил себя очень предприимчивым, а поскольку Терезия была не из тех женщин, которые упускают случай завести себе нового любовника, все получилось просто великолепно.

Спустя час после этого приема, во время которого «крану теплой воды» не было необходимости прилагать больших усилий для демонстрации своего красноречия, Терезия вернулась домой, добившись удовлетворения по всем статьям. Ибо Тальен и вправду пообещал ей снять печати с жилища госпожи Буайе-Фонфред.

Довольный тем, что познакомился со столь красивой женщиной, Тальен встретился с Терезией на другой же день, но в более удобном, нежели кабинет представителя Конвента, месте. В последующие дни он каждый вечер проводил с ней, забывая на некоторое время о существовании Робеспьера, Конвента, гильотины и даже единой и неделимой Республики…

Увы! Как точно отмечает народная мудрость, счастливые всегда ревнивы. Однажды некий доносчик написал в Комитет общественного спасения:

Знал ли об этом доносе Тальен? Безусловно, знал, ибо у него были в Париже свои осведомители. Опасаясь того, что его отзовут, он стал тщательно скрывать свою связь, и все было подумали, что любовники разошлись.

Но положение дел внезапно резко изменилось: декабрьским вечером молодую женщину на улице остановили жандармы и потребовали от нее предъявить регистрационную карточку, которую должен был иметь при себе всякий добрый гражданин. Не имевшую этого драгоценного документа Терезию отвели в форт А и посадили в камеру.

На этот раз Тальен был вынужден публично выказать свои чувства…

Едва за Терезией захлопнулась дверь камеры, куда агенты Комитета управления впихнули ее без всяких церемоний, она написала записку своему возлюбленному.

Охранник, которому она вручила эту записку, был очарован красотой своей пленницы и незамедлительно доставил ее послание комиссару Конвента.

Спустя час, сидя в своем кабинете в Доме Народа, Тальен уже читал это послание. Оно его очень огорчило, поскольку он понял, что назревал скандал. И поэтому решил разыгрывать комедию, которая, впрочем, никого не ввела в заблуждение.

— Не знаю, что хочет от меня эта женщина, — сказал он своим сотрудникам. — Но полагаю, мне следует увидеться с ней.

И надев свой длиннополый плащ из грубой синей ткани, украшенный трехцветной лентой, надвинув на глаза шляпу военного образца с султаном наверху, он застегнул пояс с подвешенной к нему саблей и отправился в сопровождении двух жандармов в крепость.

В форте А к ним присоединился надзиратель с ключами, открывший им дверь камеры, в которой находилась Терезия.

Увидев Тальена, Терезия с облегчением вздохнула. Но комиссар спросил ее, нахмурив брови:

— Ты хотела меня видеть, гражданка?

Терезия быстро сообразила и ответила в том же тоне:

— Да, гражданин, для того, чтобы оправдаться… Поскольку нельзя ставить под подозрение мою гражданскую позицию. Кроме того, я хочу дать тебе показания…

Тальен повернулся к своим спутникам:

— Оставьте нас, я хочу выслушать эту женщину.

Жандармы и надзиратель вышли, оставив любовников в камере одних.

Спустя четверть часа эти ожидавшие в коридоре мужчины, удивленные тем, что из камеры не слышно голосов, приникли ухом к двери. То, что они услышали, очень мало напоминало допрос.

Потому что Терезия и Тальен в тот момент переживали минуты экстаза на сыром матраце камеры…[213]

Бывшая маркиза вышла из тюрьмы в тот же вечер, после того как комиссар, паинька-мальчик, заявил, что она была настоящей санкюлоткой… Но жить к Тальену, как это утверждают некоторые историки, она не переехала, так как тайно вернулась к себе в гостиницу «Франклин», где ее ждали дочь и слуги.

Однако в течение последовавших за этим недель ее связь с Тальеном стала почти официальной. Их видели вместе в Доме Народа, на улицах, в карете. Они больше не таились. И вскоре весь Бордо знал, что прекрасная испанка делит ложе с комиссаром и что тот этим очень горд. Действительно, этот сын слуги наслаждался, как бы беря реванш у судьбы, тем, что обладает маркизой.

Она же испытывала совсем другие чувства. Гастин пишет об этом следующее: «В постели с Тальеном, в его объятиях она отвечала на его ласки: она вся дрожала… Но она не любила его. Он ничем не привлекал ее. При каждой их „интимной встрече“ ей приходилось вначале преодолевать в себе отвращение, чтобы опуститься до его уровня, чтобы спасти красоту, которой она очень гордилась, ей приходилось заниматься тяжелым ремеслом низкопробной проститутки».

Настанет день, когда она скажет:

— Во время бури человеку не приходится выбирать, за какой спасательный буй хвататься…

И Терезия, со свойственной беззаботностью, едва не бросила этот спасательный буй из-за одного красивого мужчины, в которого она влюбилась за мягкое поведение по отношению к горожанам и за крепкие объятия в постели: соперником комиссара едва не стал будущий маршал Брюн…[214]

Естественно, Тальен очень быстро узнал о существовании этого соперника. Решив отделаться он него, он отправил в Париж длинный рапорт, в котором доказывал бесполезность нахождения армии в Бордо.

Конвент, поверив своему представителю, издал декрет от 20 фримера II года (10 декабря 1793 года), которым упразднялся штаб армии, располагавшейся в департаменте Бек-д’Амбес[215]. И очень расстроенному Брюну пришлось расстаться со своей дорогой Терезией…

Тальен, избавившись от досаждавшего ему соперника, решил доказать всем, кто критиковал его за связь с гражданкой Кабаррю, что она была примерной революционеркой. 30 декабря он организовал праздник Разума, во время которого была публично зачитана речь о «Воспитании», написанная его любовницей.

Успех был полнейший. И не столько по причине содержания речи, которую присутствовавшие прослушали вполуха, а благодаря самой Терезии, к которой были обращены восхищенные взоры слушателей.

Надобно сказать, что эта хитрюга сделала все для того, чтобы быть центром внимания присутствовавших. «Она была, — вспоминает герцогиня д’Абрантес, — в амазонке из плотного кашемира с желтыми пуговицами и в колете, отороченном красным бархатом. На ее черных великолепных волосах, постриженных ala Tit и вившихся вокруг совершенной формы головки, был прикреплен чуть набекрень отороченный мехом чепец из ярко-красного бархата. В этом наряде она была восхитительно красива»[216].

С той поры связь Тальена и Терезии была признана всеми, и бывшая маркиза де Фонтене всенародно афишировала свою близость с представителем Конвента. «Ее видели почти ежедневно, — сообщает нам Орельян Виви, — в компании проконсула, когда она, лениво развалясь в своей коляске, разъезжала по городу в кокетливых нарядах и грациозном красном чепце на голове»[217].

Иногда молодая женщина развлекалась тем, что олицетворяла рядом со своим любовником Свободу. Она тогда разъезжала в открытом экипаже, надев на голову фригийский колпак, «держа в одной руке пику и положив другую руку на плечо representactore[218] Тальена»[219].

Эти поездки оказывали на Терезию очень любопытное действие. Они возбуждали ее… Поскольку она олицетворяла собой свободу, почему бы ей не позволить себе вести себя более вольно?.. Едва вернувшись в свою гостиницу, она тут же сбрасывала с себя народные одеяния и появлялась обнаженной перед Тальеном, который, с вылезавшими из орбит глазами, швырял на кресло свой плащ и мгновенно стаскивал с себя свой прекрасный мундир, — она издевалась над всякими условностями и конвентами…[220]

О любовных отношениях Терезии и Тальена в Бордо рассказано много небылиц. Некоторые историки утверждали, например, что любовники встречались в Доме Народа, где жил комиссар Конвента, и что они «занимались любовью на широкой кровати» даже в то время, когда казнили аристократов. Гильотина была установлена под самыми окнами апартаментов Тальена, и, по словам авторов этих исторических трудов, любовные игры проходили под крики жертв, глухие удары ножа и куплеты песни «Са ира»…

«Как только приговоренный к смерти попадал в руки палача, — писал один из этих историков, — влюбленные начинали свой любовный дуэт, и Тальен старался наложить свою революционную пыльцу на пестик Терезии именно в тот самый момент, когда голова жертвы отделялась от тела.

— В момент смерти каждого роялиста, — якобы говорил он, — мы должны зачинать маленького республиканца»[221].

И этот историк, который конечно же забывает назвать источник этих сведений, добавляет, что после каждого сеанса любви эта парочка в шутливой манере исполняла пародию на «Марсельезу», первый куплет которой приводится ниже:

Припев второго куплета имел и вовсе неожиданные слова:

Конечно, все это занимательно, но абсолютно не соответствует истине. Терезия очень отрицательно относилась к казням через отсечение головы, производившимся по постановлениям Комитета управления, и вряд ли они действовали на нее возбуждающе. Доказательством может служить тот факт, что однажды, находясь у своего любовника в тот момент, когда «работала» гильотина, она взорвалась:

— Я больше не желаю видеть это, — воскликнула она, указав на зловещую машину казни.

— Ну что ж, — ответил проконсул. — Тогда я перееду жить в вашу гостиницу.

— Нет. Лучше я буду приходить сюда. Убраться отсюда должны не вы, а эшафот[223].

Поэтому мы видим, что и Терезия, и Тальен отнюдь не были ни садистами, ни сексуальными маньяками, как некоторым очень бы хотелось их нам представить.

Но даже если жертвы Террора в Бордо и не имели никакого отношения к их любовным играм, все же поведение любовников по отношению к этим жертвам было не столь уж безупречным.

Будучи выше того, чтобы получать удовольствие, они все-таки извлекали из них прибыль…

В это время Тальен и его подручные организовали выгодную «торговлю»: за кругленькую сумму, размеры которой менялись в зависимости от конкретных условий и их запросов, они освобождали заключенных, которые должны были отправляться на гильотину.

Те, кто не мог заплатить, естественно, лишались голов. Валлон, например, приводит случай с Ж.-Б. Дюдоном, бывшим генеральным прокурором парламента Бордо, жизнь которого жена его попыталась было спасти с помощью золота. «Она пришла просить Рея, подручного Лакомба и его представителя в заключении сделок за головы людей, судьей которых он был. Лакомб запросил две тысячи луидоров, она же дала только сто, поскольку больше денег у нее не было.

— Ну, тогда ему крышка! — сказал Лакомб.

И приговорил несчастного к смертной казни, а сто луидоров поделил с Реем»[224].

Узнав об этом, Терезия подумала, что она могла бы использовать свое влияние на Тальена для того, чтобы, как это сейчас говорят, сделать маленький бизнес и накопить некоторую сумму денег. И она организовала в своей гостинице что-то вроде «Бюро помилований», о котором Сенар пишет в своих «Мемуарах»:

«Эта Кабаррю открыла у себя контору, где продавала свободу и пощаду, за которую просила высокие цены; для того чтобы выкупить свои головы, богатые с удовольствием платили по 100 000 ливров; один из них, имевший глупость похвалиться этим, на следующий же день был арестован и незамедлительно гильотинирован»[225].

Но большинство избежали этой ошибки, совершенной несчастным аристократом; многие из них добились пощады и даже выдачи паспортов для выезда за границу благодаря посредничеству этой красивой гражданки. Начиная с восьми часов утра родственники приговоренных выстраивались в очередь в салоне гостиницы «Франклин». Когда появлялась Терезия, они падали на колени и униженно спрашивали, сколько они должны были заплатить за то, чтобы не был казнен их сын, мать или муж…

Каждый вечер она отправлялась к Тальену с целым досье молящих писем и доказывала ему весь ужас готовившихся им массовых убийств. Нежным словом и ласками она добивалась всего, чего хотела…

В конце концов гильотину демонтировали, и Бордо вздохнул свободно. Бывшая маркиза остановила Террор.

С этим согласны все историки. Послушаем, что говорит Маюль:

«Власть этого создания над Тальеном умерила его революционный пыл и незаметно привела его в то хорошее состояние духа, которому суждено было послужить, насколько это было возможно, искуплению преступлений, совершенных им в прошлом»[226].

Лакретель уточняет: «Семьи попавших в беду людей очень часто обращались, и не зря, за помощью к той, чья власть над сердцем Тальена возрастала день ото дня»[227].

Ламартин придерживается того же мнения, говоря в свойственном ему стиле: «Это одна из тех женщин, очарование которых безгранично, а естество служит, как у Клеопатры или же Теодоры, тому, чтобы подчинять себе тех, кому подчиняется мир, и для того, чтобы быть тираном душ тиранов…»[228]

Прюдом столь же категоричен в суждениях: «Она (Терезия) смогла смягчить жестокость своего будущего мужа. Так же почти, как приручают молодого тигра, она сумела искусно отучить его от кровных инстинктов»[229].

И наконец, Флейшманн в свою очередь пишет: «Благодаря Терезии эшафот смог отдохнуть, жажда голов стала менее интенсивной, в Бордо воцарилось милосердие. На высокой и красивой груди Терезии Гальен позабыл про задачу, поставленную перед ним Комитетом общественного спасения. Любовь заставила его пренебречь политикой»[230].

Остановив работу гильотины, Терезия вознамерилась облегчить жизнь тех бедняг, которые гнили в тюрьмах. Как-то вечером, когда Тальен переводил дух после очередной любовной схватки, во время которой она превзошла саму себя, молодая женщина завела речь в защиту заключенных.

Измученный сладострастием, комиссар Конвента пообещал что-то для них сделать. Спустя пять дней во время заседания, посвященного вступлению в должность комиссара нового Комитета управления, он произнес речь, очень удивившую его друзей:

— Режим тюрем, — сказал он, — отныне будет лишен никому не нужной жесткости, родные и друзья заключенных смогут дать им все те утешения и всю ту нежность, которые требуют естество и гуманность.

С тех пор жизнь заключенных форта А стала менее тягостной. Зная о том, что изменению режима их содержания они обязаны Терезии Кабаррю, заключенные воздали ей должное. Один из них сочинил даже несколько вольные слова на мотив «Карманьолы», куплет которой я вам привожу:

Ничто не могло доставить Терезии большего удовольствия, чем это любовное обещание…

За несколько месяцев Тальен потерял всякий интерес к судьбе Революции в Бордо и все свое время посвятил служению восхитительному телу Терезии.

В пять часов вечера комиссар Конвента стремительно покидал свой кабинет с таким озабоченным видом и с нахмуренными бровями, что можно было предположить, что он направляется на заседание Военного трибунала. Но на самом-то деле шел он в гостиницу «Франклин», где бывшая маркиза ожидала его, лежа голой на кровати.

Их любовные забавы продолжались иногда по пять-шесть часов кряду. «Терезия, — пишет Арсен Прива, — обладала настолько бурным темпераментом, что ей требовалось, чтобы она была доведена до бессознательного состояния, до обморока для того, чтобы она смогла стать счастливой. Очень часто для того, чтобы привести ее в это состояние, одного мужчины ей было вовсе не достаточно. И тогда она обращалась за любезностью к соседу, гостю или прохожему…

Тальен, надо полагать, не терпел ничьей помощи в этой области. Он старался все сделать сам. И гордость заставляла его подчас совершать подвиги, достойные героев античного мира. После таких любовных игр, комбинации которых с каждым разом становились все более продуманными и сложными, этот отчаянный любовник в изнурении отваливался на край кровати, запыхавшийся, обессиленный, с потухшим взором. Тогда Терезия Кабаррю испускала боевой клич и ногами, ногтями, зубами старалась растормошить этого члена Конвента.

Увы! Часто случалось так, что после восьмого или девятого захода этой пылкой молодой женщине очень долго приходилось приводить в боевое состояние своего партнера. Тогда она начинала злиться, в горячечном любовном бреду угрожать ему, что велит соорудить маленькую гильотину для того, чтобы отрубить на ней немощный член любовника…

Эти приступы гнева, сопровождавшиеся отборными ругательствами, никак не действовали на „поднятие интимных мест“ Тальена. Скорее даже наоборот. Это явно огорчало этого беднягу. Чем выше становился тон ее ругательств, тем более теряла в размерах его мужская гордость. В конце концов бывшая маркиза с пеной на губах начинала рычать, кататься по ковру и заниматься такими бесстыдствами, вид которых придавал немного сил бедному революционеру, начинавшему проявлять к ней некоторые признаки интереса.

Терезия немедленно набрасывалась на него и старалась максимально использовать эту благоприятную перемену…

Тальен, надо признать, выходил совершенно обессиленным из этих многочисленных боев, в которых ему приходилось одновременно бывать и пикадором, и матадором, и быком, а посему он несколько небрежно относился к исполнению своих служебных обязанностей…»[231]

Естественно, Робеспьер очень скоро узнал, что его комиссар, полностью попав под действие чар Терезии, отошел от дела Революции. Действительно, из Бордо в Комитет общественного спасения ежедневно шли тайные доносы, в которых говорилось не только о поведении Тальена, но и о его снисходительном отношении к аристократам, о его мздоимстве, о его грязных делишках и о шикарной жизни, которую он вел, с вышеупомянутой гражданкой.

Вскоре комиссару стало известно, что Конвент начал подозревать его в «умеренности». Сильно встревожившись этим, он начал слать в Париж пространные письма, с тем чтобы оправдаться. Робеспьер, не терпевший в людях ни малейшей слабости, ответил, что в Бордо будет направлена следственная комиссия.

Тальен, почувствовав, что дело может кончиться гильотиной, решил, что единственной возможностью выпутаться было самому отправиться в Париж и лично оправдаться. Он выехал в столицу в конце февраля 1794 года, очень обеспокоенный тем, что приходилось оставлять любовницу одну…

Но Терезия недолго оставалась одна. На следующий же день она затащила в постель Изабо, помощника Тальена.

Обрадованная тем, что вновь обрела свободу, она стала затем любовницей председателя Военного трибунала Лакомба и еще нескольких мужчин, которые по разным причинам «вызывали у нее почесывание в корзиночке»[232].

В гостинице «Франклин» начались необычайные оргии, и эмиссар Робеспьера, отправленный в Бордо для того, чтобы узнать состояние умов делегатов Конвента, даже немного испугался, когда узнал все подробности.

Это был восемнадцатилетний молодой человек по имени Марк-Антуан Жюльен. Терезия решила приручить его всеми средствами, которые, осмелюсь так выразиться, были у нее под рукой.

Сделать это ей не составило большого труда, поскольку этот простодушный парень, присланный для того, чтобы оживить в душах бордосцев веру в дело Республики, оказался однажды, робкий, но счастливый, в постели Терезии.

В последовавшие за этим дни он зачастил в гостиницу «Франклин», где любовница проконсула, любовная фантазия которой была неисчерпаемой, доставила ему столько новых для него удовольствий, что он, казалось, был окончательно покорен.

Когда ей показалось, что молодой человек окончательно попал под ее влияние, Терезия, которая после отъезда Тальена в Париж уже не чувствовала себя больше в безопасности в Бордо, предложила ему бежать вместе с ней в Америку.

Но Жюльен был истинным революционером. «Прелести тела Терезии вовсе не заставили его забыть о долге»[233]. Сделав вид, что согласился с предложением Терезии, он немедленно отправил в Париж донос на свою любовницу. Послушаем Сенара: «Сей ***[234] отправил в Комитет общественной безопасности копию письма, которое написала ему эта проститутка Кабаррю и в котором она предлагала ему отправиться с нею в Северную Америку, поскольку желала скрыться от скомпрометировавшего ее Тальена; она предлагала ему разделить с нею деньги, которых, по ее мнению, было более чем достаточно для них обоих»[235].

Узнав о попытке «соблазнить находящегося при исполнении обязанностей служащего», Робеспьер очень сильно разгневался. Гражданка Кабаррю уже давно раздражала его. Он отлично знал, что именно она была виновна в том, что Тальен «переродился», он знал, что она сделала кроткими, словно агнцы, самых жестоких членов Конвента, он знал также, что под ее влияние начали попадать и Изабо, и Лакомб. И поэтому решил покончить с этой женщиной, представлявшей, по его мнению, большую опасность для Революции.

Приказать арестовать ее в Бордо? Но у нее в этом городе было слишком много друзей и слишком много любовников для того, чтобы это было можно сделать. Следовательно, для того, чтобы сначала засадить ее в тюрьму, а затем отправить на гильотину, надо было каким-то образом заставить ее приехать в Париж. Но каким образом?

И Робеспьер нашел довольно хитроумное решение. Он подписал принятый 27 жерминаля II года (16 апреля 1794 года) закон, согласно которому всем лицам бывшего дворянского сословия предписывалось немедленно покинуть все приморские и приграничные города под предлогом того, что «указанные лица могли тайно сотрудничать, находясь в указанных городах, с роялистами, руководимыми из-за границы».

Терезия, как бывшая маркиза де Фонтене, была вынуждена, таким образом, немедленно покинуть Бордо.

Она выехала из города в компании с одним юным — но сильным — четырнадцатилетним любовником по имени Жан Берн, отдававшим ей все силы своей юности и «на каждой остановке успокаивал особое волнение в ее „корзиночке“, вызванное покачиванием экипажа и ухабами дороги…»

Они направились в Орлеан. За несколько лье до Блуа произошла одна сценка, которой в будущем суждено было стать пикантной. «В деревне Шоссе-Сен-Виктор, — пишет Луи Соноле, — была почтовая станция. Выйдя из кареты, Терезия присела на поперечину креста, бывшего вровень с человеческим ростом и стоявшего на обочине дороги. На нее во все глаза уставился некий молодой человек, восхищенный ее красотой и грациозностью позы. Через несколько минут он приблизился к очаровательной маркизе и очень любезно осведомился, не желает ли она освежиться. Этим молодым человеком был не кто иной, как граф Жозеф де Караман, сын владельца замка Менар, одного из самых влиятельных людей в округе. Беглянка с удовольствием приняла приглашение. А спустя одиннадцать лет ей суждено было принять руку этого красавца графа. И тогда-то на том месте, где она сидела, в ознаменование первой встречи будущих супругов и был возведен огромных размеров крест»[236].

Судьба словно забавлялась тем, что посылала Терезии мужчин, которым по прошествии многих лет суждено было играть значительную роль в ее жизни…

После нескольких дней отдыха в Орлеане гражданка Кабаррю и ее юный спутник 20 мая наконец прибыли в Париж. Робеспьер удовлетворенно потирал руки. Наконец-то противница была в его власти.

Не теряя ни минуты, он издал следующий декрет: «Комитет общественного спасения постановляет указанную Кабаррю, дочь испанского банкира и жену некоего Фонтене, бывшего советника парижского парламента, задержать незамедлительно, посадить под строгий арест и опечатать все ее бумаги. Молодого человека, сопровождавшего ее, а также всех, кого обнаружат у нее на квартире, тоже подвергнуть аресту».

Через несколько дней Терезия уже находилась в тюрьме «Петит Форс». И Робеспьер уже думал, что окончательно избавился от этой «опасной самки».

На самом же деле он подписал смертный приговор Революции…

Пока Терезия тряслась от страха в своей камере — поскольку в мае 1794 года арест был первым шагом на гильотину, — Тальен прилагал все силы к тому, чтобы обезопасить себя от гнева Робеспьера.

Весь июнь он был занят тем, что оправдывался, встречался с друзьями, пускал в ход все свои связи и в конце концов добился 21 июня совершенно невозможного. Его, находившегося под подозрением, на пятнадцать дней избрали председателем Конвента.

Робеспьер пришел в неописуемую ярость. Имея на руках доклад Жюльена, доказывавший лихоимство бывшего проконсула в Бордо, он решил применить против ловкости силу. В одной из пламенных речей, произнесенных с трибуны Конвента, он обвинил Тальена в том, что своим поведением тот запятнал Комитет общественного спасения.

Любовник Терезии уже видел себя в руках палача. Бледный, разбитый, он, вернувшись домой, написал дрожащей рукой очень униженное письмо своему врагу. Вечером, не получив на него ответа, он, преодолевая страх, отправился к Робеспьеру домой. Как протекала их встреча, никому не известно; но ее легко себе представить, если прочитать то, что написал Баррас, который тоже навестил этого очаровательного якобинца:

«Робеспьер стоял, одетый в некое подобие рубашки-пеньюара: он только что закончил постригаться, и волосы его были уложены и напудрены добела. На лице у него не было очков, которые он обычно носил, и через слой пудры, наложенной на это, и без того бледное, смертельно-бледное лицо, мы увидели мутные глаза, которых никогда не видели за стеклами очков.

Глаза его пристально глядели на нас, и в них мы увидели удивление, вызванное нашим появлением. Мы поприветствовали его по-свойски, без церемоний, с принятой в то время простотой.

Он никак не ответил на наши приветствия, повернулся к туалетному зеркалу, висевшему на перекрестии рамы окна, выходившего во двор, затем посмотрелся в зеркальце, явно предназначенное быть украшением камина, но не вписывавшееся в обстановку; взяв туалетный ножичек, он поскреб наложенную на лицо пудру, тщательно обходя линии прически; затем он снял пеньюар и положил его на стоявший рядом с нами стул с явным намерением испачкать наши одежды, не попросив у нас извинения и даже сделав вид, что не замечает нашего присутствия.

Он умылся в чем-то наподобие раковины, держа ее в руке, почистил зубы, сплюнув несколько раз на пол нам под ноги, не обращая на нас ни малейшего внимания, ну точь-в-точь как Потемкин, который, как известно, не утруждаясь повернуть головы, не предупреждая и ничего не говоря, плевал в лицо тем, кто стоял перед ним.

Закончив эту церемонию, Робеспьер продолжал молчать… Он оставался стоять и по-прежнему не предлагал нам сесть… Никогда ранее я не видел лица более бесстрастного, чем у него, ни в застывшем мраморе статуй, ни на лицах уже усопших людей…

Вот какой была наша встреча с Робеспьером. Я не могу назвать это свиданием, поскольку он не раскрыл рта; он только поджимал свои и без того тонкие губы, под которыми я заметил что-то вроде желчной пены, что меня ничуть не успокоило»[237].

После такой встречи вряд ли Тальен мог чувствовать себя спокойно. Скорее наоборот…

Но бывший проконсул дрожал не только за свою жизнь. Он с тревогой думал и о Терезии, находившейся в еще большей, чем он, опасности. С той поры, как Робеспьер протащил через Конвент этот ужасный закон Прериаля, гильотина работала безостановочно…

С помощью своей матери, проживавшей в Марэ, Тальен смог снять мансарду в доме номер 17 по улице Перль, в двух шагах от тюрьмы «Петит Форс». Оттуда он надеялся увидеть свою возлюбленную, когда заключенных выводили на прогулку.

Увы! Стены тюрьмы были слишком высокими, и увидеть ее он не мог. Однако же ему удалось навести мосты: через одного из охранников он смог передать Терезии, что он помнит о ней. Действительно, несмотря на то что сам он был под подозрением, Тальен прилагал все силы к тому, чтобы освободить ее до того, как она предстанет перед Революционным трибуналом.

Явка на суд, и он прекрасно это знал, означала смертный приговор. После суда не было ничего: ни следствия, ни допросов, ни заседаний суда.

Фукье-Тенвиль, полновластный хозяин Трибунала, как-то, забавы ради, подсчитал, что он мог бы, если все будет идти нормально, отправлять на эшафот по шестьдесят человек в час…

Однако же те политические деятели, к которым Тальен обращался за помощью, чтобы спасти свою подружку, сами жили в постоянном страхе быть арестованными; все, осуждая на словах диктатуру Робеспьера, отделывались обещаниями. А дни шли…

Террор достиг своей кульминационной точки. Упавший духом бывший проконсул начал уже было впадать в обычную свою вялость, как вечером 7 термидора он нашел просунутую под дверь записку, которую Терезии удалось ему передать:

«„Форс“, 7 термидора.

Я только что виделась с администратором полиции; он приходил сообщить мне, что завтра я буду вызвана в Трибунал, иными словами, отправлена на эшафот. Это мало похоже на сон, который я видела этой ночью. Мне приснилось, что Робеспьера больше нет, что двери тюрем открыты. Но из-за вашей трусости вскоре во Франции не будет ни одного человека, кто мог бы сделать мой сон реальностью»[238].

Эта записка была пощечиной Тальену. Снести обвинение в трусости он, естественно, не мог и поэтому решил доказать своей любовнице, на что он способен. Времени для принятия необходимых мер у него больше не было. Через день, максимум через два Терезия должна была быть приговорена к смерти и отправлена на гильотину. Надо было помешать этой казни.

Но как?

Только уничтожив человека, который на протяжении многих месяцев руководил бойней и заливал улицы столицы потоками крови. Того, кто звался Неподкупным…

Тальен взял перо и написал: «Проявите столько же осторожности, сколько я проявлю отваги, и будьте спокойны». После этого он помчался к тюремщику «Петит Форс», чтобы переправить эту записку Терезии. Затем тайно встретился с несколькими членами Конвента, разделявшими его взгляды и также питавшими ненависть к диктатору, и призвал их к восстанию.

— Надо освободиться от этого тирана! — сказал он им. — Если вы поможете мне, мы вскоре вздохнем свободно.

На другой день, 8 термидора, когда Робеспьер с трибуны Конвента потребовал произвести чистку Комитета общественной безопасности и Комитета общественного спасения, пригрозив отправить на гильотину всех, кто не думал так же, как он, Тальен с помощью Фуше готовился к решающей схватке.

И она состоялась 9 термидора…

Тальен прибыл в Собрание с таким решительным выражением на лице, которого никто у него раньше не видел. Его воодушевлял образ Терезии, которую вот-вот должны были привести на суд к Фукье-Тенвилю. Встретив Гупилло де Монтегю, он сказал:

— Пойдем со мной, ты станешь свидетелем триумфа Друзей свободы: сегодня вечером с Робеспьером будет покончено!

Началось заседание. На трибуну поднялся Сен-Жюст и начал довольно складно осуждать врагов Комитета общественного спасения для того, чтобы добиться поддержки всех членов Конвента. И ему это, возможно, удалось бы, если бы его речь не прервал Тальен. Любовник Терезии громогласно потребовал назвать, кого конкретно оратор имел в виду, и квалифицировал высказывания Сен-Жюста как «низкие инсинуации».

Эта реплика была сигналом к нападению. Поднялся Билло-Варенн и назвал Робеспьера революционером-ретроградом… Когда речь зашла о нем, диктатор выскочил на трибуну. Но его появление там было встречено возгласами: «Долой тирана!», и он не смог произнести ни слова. Тогда на трибуну взошел Тальен и, угрожающе потрясая кинжалом, крикнул:

— Граждане представители народа, я вооружился этим кинжалом для того, чтобы пронзить грудь нового Кромвеля в случае, если у вас не хватит смелости решиться на его арест!

Этот жест, который несколько дней тому назад показался бы безрассудным, наэлектризовал Собрание, встретившее слова Тальена шквалом аплодисментов.

Смертельно бледный Робеспьер попытался было сказать что-то. Обратившись к Тюрьо, сидевшему в кресле председателя, он воскликнул:

— В последний раз, председатель банды убийц, я прошу дать мне слово!

— Оно будет дано тебе, когда подойдет твоя очередь…

— Нет! Нет! — завопил зал. — Долой тирана! Поставить его вне закона!..

Обессиленный, покрывшийся потом, Робеспьер понял, что погиб. Он поник головой, а Собрание проголосовало за его арест.

Тальен облегченно вздохнул. Терезия была спасена!..

Спустя несколько дней Неподкупный размозжил себе челюсть выстрелом из пистолета при неудачной попытке покончить жизнь самоубийством[239], а на следующий день его уже волокли на гильотину…

Так Тальен из-за любви к своей Терезии, которая вышла из тюрьмы 12 термидора, остановил кровавую бойню Революции…

Вечером 21 ноября 1787 года под аркадами Пале-Рояля дул ледяной ветер. Молодые особы, которые ходили взад-вперед по этому месту и которых называли, в зависимости от настроения или воспитания, кто развратными женщинами, кто шлюхами, а кто и «отбеливательницами трубок», ускоряли шаг, с тем чтобы согреть «драгоценности», зная, что они могут быть затребованы в любую минуту.

Время от времени одна из них приставала к какому-нибудь прохожему, расхваливая свой товар, предлагая сладострастные развлечения, такие как «собака-сладкоежка», «восточная бабочка» или «японская труба». Эти штучки были в то время в большом спросе.

Соблазненный этим, но не теряя бдительности, мужчина спрашивал цену. Поторговавшись для проформы, он в конце концов позволял увлечь себя на слабо освещенную лестницу, которая вела в какую-нибудь комнатку, где он сполна получал все обещанные ему удовольствия…

Часам к одиннадцати под аркадами осталась лишь одна-единственная девица. Дрожа от холода, она собралась было уже уходить домой, когда из темноты появился молодой лейтенант-артиллерист. Небольшого роста, поджарый и худощавый, короче, ничего привлекательного. Некоторое время он стоял молча, как бы колеблясь, и девица уже начала думать, что это был парнишка, который желал избавиться от своей невинности и проявлял любопытство к любовным занятиям. Она была недалека от истины. Вот уже долгое время этого безбородого и прыщавого офицера мучала зарождавшаяся половая зрелость, и он начал тайно интересоваться этой темой. Он любил слушать рассказы о жизни сводниц, куртизанок и лесбиянок, читать книги о разгульной жизни, искал рецепты сладострастия, а по вечерам записывал в свой дневник все сведения о «воде девственниц», о «пастилках Ришелье, придававших пылу», или о благотворном действии шпанской мухи…

Несмотря на большой интерес к женщинам, он в свои восемнадцать лет был еще девственником и очень от этого страдал.

Но в этих его страданиях повинны были не одни только его непривлекательные внешние данные. Молодой лейтенант имел еще один недостаток: имя. Если бы не звался он Наполеоне ди Буонапарте, то давным-давно познал бы уже радости любовных забав; но едва ему стоило представиться, как девицы начинали дико хохотать.

Поэтому-то он и пришел, испив до дна чашу унижения, тем ноябрьским вечером в Пале-Рояль, чтобы найти одну из этих нежных и скромных девиц, которые умели доставить клиенту удовольствие, не спрашивая, как его зовут…

Желая показать себя мужчиной, он вначале спросил у проститутки о ее профессии, затем с грубостью застенчивых людей поинтересовался, в каком возрасте она лишилась невинности. А уж после этого отправился терять и свою собственную…

Но я полагаю, что лучше дать самому Бонапарту возможность описать эту знаменитую сцену, которую столь исказили многочисленные историки.

«Четверг, 22 ноября 1787 года, Париж. Отель „Шербур“, улица Фур-Сент-Оноре.

Я вышел от „Итальянцев“ и большими шагами двинулся по аллее Пале-Рояля. Душа моя была полна самых смелых и горячих чувств, а посему я не обращал внимания на холод. Но когда возбуждение мое прошло, я начал чувствовать все прелести времени года и зашел под своды галерей. Находясь на пороге их кованой решетки, я встретился взглядом с одной особой женского пола. Несмотря на позднее время, ее рост и молодость сразу же подсказали мне, что это была молодая девушка. Я посмотрел на нее внимательнее. Она остановилась, но не с видом гренадера, а с выражением лица, которое мне понравилось. Она была чем-то поразительно похожа на меня. Воодушевленный ее застенчивостью, я заговорил с ней… Я заговорил с ней, я, испытывавший настолько большое отвращение к ее постыдному образу жизни, что чувствовал себя запятнанным даже от одного ее взгляда!.. Но ее бледное лицо, ее хрупкая фигурка, ее нежный голос привели меня на некоторое время в замешательство(?). И я подумал, что или она пригодится мне для наблюдений, которыми я занимаюсь, или она всего-навсего бесчувственное полено.

— Вы замерзли? — спросил я у нее. — Как вы решились появиться в аллеях?

— Ах, мсье, меня согревает надежда. Мне надо закончить вечер.

Безразличие, с которым она произнесла эти слова, прямота ее ответа окончательно покорили меня, и я пошел с ней.

— Вы с виду очень хрупки, и меня очень удивляет то, что вы занимаетесь подобным ремеслом.

— О, боже, мсье, ведь надо же чем-то заниматься.

— Возможно, но неужели нельзя было найти занятия более подходящего для вашего здоровья?

— Нет же, мсье, но ведь надо как-то жить!

Меня это очаровало. Я видел, что она, по крайней мере, отвечала правдиво, хотя все мои усилия переубедить ее ни к чему не приводили.

— Вы, очевидно, родились на севере, поскольку не боитесь холода.

— Я из Нанта, в Бретани.

— Я знаю эти края… Мадемуазель, (sic) вы должны доставить мне удовольствие и рассказать историю потери вашей девственности.

— Меня лишил ее один офицер.

— И вы были этим очень недовольны?

— Да, признаюсь вам в этом. (Голос ее принял сочный оттенок, тот колорит, которого я раньше не замечал.) Отвечаю вам: моя сестра сейчас очень хорошо устроена. Почему бы мне не устроиться так же?

— Как вы приехали в Париж?

— Обесчестивший меня офицер, которого я ненавижу, бросил меня. Надо было скрыться от гнева и возмущения моей матери. Появился новый мужчина, который отвез меня в Париж и тоже бросил, за ним был третий, с которым я прожила три года. Хотя он и был французом, но дела вынудили его уехать в Лондон, где он и находится ныне. Пойдемте к вам.

— И что же мы будем там делать?

— Пойдемте, мы согреемся, и вы получите наслаждение.

Я отнюдь не был щепетилен. Я раздразнил ее, чтобы она не скрылась, когда ее будет подстегивать мысль о том, что я готовил ей взамен этого честь, которой, как я хотел ей доказать, у меня у самого не было…»[240]

Этому первому, почти что тайному контакту с той, кого он назвал «особой женского пола», суждено было положить начало необычной любовной карьере, поскольку, как сообщает нам Жан Саван, «его любовные связи и приключения, бесспорно, превосходили по числу своему приключения Галантного Волокиты, Короля-Солнца и Любезного короля»[241].

Однако же Наполеон в постели время даром не терял: в ней ковал он свою судьбу. Действительно, все женщины, любовником которых он был в период с 1789 года до 13 вандемьера, открывали ему двери, помогали взойти на следующую ступеньку общественного положения или же вновь выводили его на «императорскую дорогу», когда он с нее сбивался.

Первые его женщины служили ему для того, чтобы отточить еще слабые навыки техники любви. «Скромные работницы, трудившиеся в тени над созданием великого человека, они по праву достойны нашей признательности. Не будь их, Бонапарту, возможно, не удалось бы очаровать других, тех, которые в порыве благодарности выскакивали, еще дрожа от наслаждения, из постелей для того, чтобы подарить ему власть и славу…»[242]

И этим незаметным и страстным пчелкам, без которых не было бы Империи, мы воздаем здесь мимолетные, но пламенные почести…

Весной 1789 года, наговорив кучу комплиментов одной молодой бургундке по имени Манеска Пилле, которую он повстречал в Оксоне, Бонапарт получил направление в Сер, где начались народные волнения. Там он смог наладить приятное для себя существование. Его работа заставляла его одновременно носиться по улицам этого маленького городка и по окрестным деревням, и он очень быстро нашел двух любовниц. Одну в деревне: очаровательную фермершу госпожу Ж. из Ф., а другую — в городе: госпожу Приер, которая была женой высокопоставленного государственного служащего[243].

Для того чтобы чувствовать себя более комфортно и не дать простаивать без дела своей мужской силе, когда дождь заставлял его сидеть дома, он завел себе, кроме того, еще одну любовницу — одну из дочерей хозяев его квартиры…

Организовав таким образом свою жизнь, он прожил в Бургундии несколько месяцев, весьма приятных и очень обогативших его для будущей жизни.

К концу лета он надумал использовать назревавшую Революцию для того, чтобы освободить Корсику из-под опеки Франции. Взяв отпуск, он отправился в Аяччо в тайной надежде стать главой острова. Сразу же по прибытии туда он поступил на службу к Паоли[244] и вместе со своим братом Жозефом стал произносить горячо приветствовавшиеся жителями острова речи против завоевателей.

Но вскоре он нашел себе более приятные занятия. Однажды он повстречался с одной молодой женщиной, госпожой Далетти, очень радовавшей своего супруга бурным темпераментом.

Горящий взор этой милой особы настолько очаровал Бонапарта, что, позабросив деятельность по организации национальной гвардии, он применил все знания в области стратегии, полученные им в Военном училище, для более мирных завоеваний…

Постель госпожи Далетти славилась гостеприимством. Молодая женщина очень быстро сдалась на милость этому страстному артиллеристу, который, по словам одного памфлетиста, каждый вечер стал приходить в покои красотки для того, чтобы с успехом «пристреливать свое орудие».

Связь эта длилась несколько месяцев; потом Наполеон познакомился с одной жительницей Аяччо, у которой были глаза с золотистым оттенком и ради которой он несколько отошел от своей первой любовницы. Поняв, что у нее появилась соперница, госпожа Далетти, у которой были свои принципы, решила немедленно убить изменника.

Вот как описывает нам этот мало кому известный эпизод Дори:

«У одного капитана национальной гвардии, господина Дживорно Далетти, была жена, одна из самых красивых женщин острова. Наполеон долгое время был с ней в интимной близости, которой, казалось, не замечал один лишь ее муж. Наполеон бывал у них дома на всех обедах, на всех праздниках. Даже отсутствие мужа не мешало жене принимать его. И вдруг Наполеон стал бывать у них реже. Госпожа Далетти мягко упрекнула его в том, что тот стал воздавать почести в других домах. Тот попытался было оправдаться. Но в сердце этой женщины уже вспыхнула ревность. И она потребовала, чтобы Наполеон стал вновь принадлежать ей одной, пригрозив, что в противном случае она сумеет за себя отомстить.

Однажды вечером Наполеон получил от этой страстной любовницы записку, в которой сообщалось, что муженек ее должен ужинать в городе и посему она приглашает Наполеона заменить его. Это предложение очень польстило самолюбию молодого человека, он не стал отказываться и прибыл в дом любовницы.

Ужин прошел весело, но госпожа Далетти казалась чем-то озабоченной. Бонапарт несколько раз перехватывал ее угрюмый взгляд, направленный на него. После ужина он пошел к себе домой и лег спать, но через пару часов он проснулся от ужасных болей в животе. Он позвал на помощь, подняв на ноги мать, сестер и слуг. Госпожа Летиция, нежно любившая своего сына, войдя в его комнату, в испуге воскликнула. Лицо его было перекошено от боли. Позвали врача, прописавшего лекарство. Оно немного облегчило страдания»[245].

Летиция дала знать о несчастий господину и госпоже Далетти, которые прибыли к ним на рассвете. Жена, увидев страдания Наполеона, с притворным сочувствием спросила:

— Что с вами, бедный мой дружок?

— Не знаю, но я очень сильно страдаю.

Тогда, наклонившись к нему, она прошептала:

— Вы подло покинули меня. В благодарность за то, что я всем пожертвовала ради вас, вы отдали моим соперницам ту любовь, которой я поклялась пользоваться только одна. Но я отомстила за себя. Я вас отравила. Расскажите всем о моем преступлении, а я расскажу всем о вашем. Здесь находится мой муж: он знает, как корсиканец мстит за свою потерянную честь!

Бонапарт понял, что лучше ему молчать. Позвав к себе мать, он сказал ей, что госпожа Далетти напомнила ему о том, что накануне, за ужином у нее, он один съел целую тарелку грибов. Снова пригласили врача, и Наполеон получил необходимое противоядие.

Спустя несколько дней он был уже на ногах. К большому разочарованию госпожи Далетти.

В начале марта 1790 года истекли шесть месяцев отпуска, и Бонапарт должен был возвращаться в полк. Но поскольку он очень любил свою семью, то не смог решиться на отъезд и пробыл на Корсике еще целый год.

Для того чтобы чем-то заняться в перерывах между пламенными речами, направленными против монархии, он отправлялся на прогулки в горы собирать прекрасные цветы в сопровождении своей новой любовницы. Когда шел дождь, молодые просто укладывались в постель и возобновляли для личного удовольствия акт, который отец Лот включил в свою систему обучения.

Так маленький лейтенант-артиллеррист прожил сладкий год вдали от Франции, сотрясаемой Революцией. В феврале 1791 года после восемнадцати месяцев отсутствия Бонапарту все же пришлось вернуться в Оксон, где размещался его полк.

Однополчане нашли, что он очень сильно изменился. Молодые корсиканские дамы оставили в сердце его горечь, от которой он сделался мечтательным и романтичным. Вечерами он излагал свои вольные мысли на тему любви:

«Я считаю, что она вредна для общества и для личного счастья людей, — писал он. — Наконец, я полагаю, что любовь доставляет человеку скорее зло… и что со стороны божественного покровителя было бы благодеянием избавить нас от этого чувства и спасти этим мир»[246].

Это, однако, ничуть не помешало ему спустя некоторое время участвовать в конкурсе на приз Лионской академии с небольшой запутанной речью на тему любовной страсти… Эти побочные занятия никоим образом не влияли, кажется, на его воинскую карьеру. Он одним из первых в своем выпуске получил звание лейтенанта.

Обрадованный этим, он решил отметить получение нового звания небольшим отдыхом и попросил предоставить ему годичный отпуск для того, чтобы снова отправиться в Аяччо собирать цветы… Эти каникулы были посвящены не только изучению флоры. Как водится, он занялся изучением и фауны и особенно заинтересовался, как говорили, «различными видами шерсти живших в горах пастушек». Это было столь увлекательным занятием, что по истечении официального отпуска он в полк не вернулся и был отчислен из армии. Очень этим опечаленный, Бонапарт в июне 1792 года примчался в Париж для того, чтобы похлопотать о восстановлении в звании. Он был настолько речистым и ловким, столько всего наговорил, что его произвели… в капитаны…

Обезумев от радости, он помчался в Марсель, сел на корабль и вернулся на Корсику, где целых девять месяцев наслаждался новым своим званием.

А пока он прогуливался по горам в сопровождении галантной компании, Конвент провозгласил, что Родине угрожала опасность. Эта новость его, однако, ничуть не взволновала. Покой родного острова был ему намного дороже беспокойства полей сражений, где можно было в любой момент получить пулю.

Летом 1793 года Наполеон выступил против Паоли, который вознамерился отдать Корсику Англии. Все сторонники старика немедленно начали нападки на семейство Бонапартов. Вскоре положение стало невыносимым, и Летиции вместе с детьми пришлось укрыться на континенте. Сразу же по приезде молодой офицер, снова уволенный из рядов армии, нашел свою счастливую звезду. Он повстречался с первой из женщин, которые вынудили его стать героем… Послушаем снова Дори:

«Политические волнения на Корсике вскоре вынудили Наполеона и его семью бежать во Францию. Они прибыли в Марсель, где Наполеон познакомился с необычной женщиной: Шарлоттой Мидельтон, дочерью умершей француженки и американского моряка. Ее отец предоставил ей максимальную свободу. Это была замечательно сложенная женщина, и, хотя черты ее лица были не совсем правильными, любому мужчине было трудно устоять перед блеском ее замечательных черных глаз. Речь ее была необычайной: полной метафор и неологизмов, в чем Наполеон даже иногда упрекал ее. На эти упреки Шарлотта отвечала:

— Вы — рутинер, у меня в голове в тысячу раз больше мыслей, чем слов в вашем языке. И я вынуждена сама выдумывать слова, чтобы выразить мои мысли!

Эта смелость очень нравилась молодому человеку. Он заговорил о любви и вскоре стал счастливым. Но Шарлотте не нужен был обычный любовник. Не менее честолюбивая, чем Наполеон, именно она заставила его вновь вернуться к карьере, которую он забросил.

Ей удалось даже добиться, чтобы его рекомендовали Баррасу, когда тот был в командировке в департаменте Вар, и после этого Бонапарт снова стал капитаном артиллерии.

Вскоре его назначили командиром дивизиона. И именно в этом качестве он участвовал в осаде Тулона.

Всем известно, что успех осады был достигнут благодаря храбрости будущего монарха. Несмотря на то что там было много других, более старших по званию, но менее решительных офицеров, именно он установил батарею, которая расстреляла осаждавших. Но вот о чем умалчивают историки, так это о том, что батарею эту Наполеон соорудил по совету Шарлотты, что она не покидала его ни на минуту, даже во время самых ожесточенных боев, и что, когда Бонапарт, увидев, как пали его лучшие канониры, сам схватил банник, именно эта бесстрашная Шарлотта поднесла ему последние боеприпасы[247].

Тулон был взят, и имя Бонапарта очень скоро узнала вся армия. Радость, которую испытывал молодой герой, очень быстро сменилась большим огорчением: отец вызвал Шарлотту домой, и та была вынуждена вернуться в Америку»[248].

Теперь Шарлотта могла уйти из его жизни. Она сделала свое дело: подтолкнула Бонапарта к его необычайной судьбе…

Бонапарт очень рано понял всю важность той роли, которую могли сыграть женщины в возвеличивании галантного и любвеобильного мужчины. И поэтому решил использовать их для того, чтобы подниматься по ступенькам общественного положения.

Для того чтобы стать начальником артиллерии, он уже при осаде Тулона вынужден был сделаться любовником гражданки Екатерины Карто, жены генерала, пышной особы тридцати двух лет, любившей опекать молодых офицеров… Благодаря ей о нем узнали в штабе. И когда комиссар Конвента Салицети предложил его кандидатуру на должность командующего артиллерией, «гражданка генеральша» поговорила с Карто, и должность была отдана Бонапарту…[249]

После взятия Тулона Бонапарта, по представлению Салицети, произвели в бригадные генералы.

Но это повышение устроило его не надолго. Человек ненасытный и нетерпеливый, он мечтал о том, чтобы, используя связи в политических кругах, подняться еще выше.

К несчастью, будучи генералом малоизвестным, он не мог в одиночку найти связи в кругах великих вождей Революции.

И снова на помощь ему пришла женщина.

В Итальянскую армию Конвент командировал двух своих членов: Огюстена Робеспьера (младшего брата Максимилиана) и Жан-Франсуа Рикора, дикого горца. Последний прибыл в Ниццу со своей молодой женой Маргаритой (урожденной Россиньолли), очаровательной брюнеткой, которую бурный темперамент часто сбивал с пути истинного. Так, например, во время переезда к месту назначения мужа она сочла вполне возможным делить ложе между супругом и молодым Робеспьером. Перебегая из одной постели в другую, она оказывала каждому знаки внимания, разнообразие которых свидетельствовало о ее богатом воображении и неисчерпаемой фантазии.

В конце концов про это узнала Шарлотта Робеспьер, сопровождавшая брата в этой поездке. Она была возмущена:

— Сделай милость, брось эту шлюху, — заявила она брату, не потрудившись даже подобрать более вежливое слово.

Молодой простодушный Робеспьер пересказал госпоже Рикор слова сестры. И жена члена Конвента с помощью несколько более экспрессивных, чем следовало бы, выражений заставила Шарлотту в слезах вернуться в столицу.

В провинции военные очень быстро узнали о появлении в армии легкодоступной женщины. Вскоре Бонапарт узнал о том, что госпожа Рикор имела очень «соблазнительную репутацию», и решил использовать ее для того, чтобы сблизиться с прибывшими в Ниццу членами Конвента.

Сумев представиться ей, он стал верным рыцарем Маргариты. Несколько дней красотка заставляла его носить пакеты, поднимать веер, держать за уздцы коня; потом ей понадобились более серьезные услуги, и тогда он оказался в ее постели…

Бонапарт, наслышанный о любовных похождениях госпожи Рикор, сумел ценой невероятных усилий полностью удовлетворить молодую женщину. Уловив благодарность в ее взгляде, он вернулся к себе с разламывающейся поясницей, но очень гордый совершенным подвигом…

На другой день Маргарита уже вела разговор о Бонапарте с Робеспьером и Рикором.

— Это чудесный человек. Вот офицер, который должен командовать Итальянской армией. Вы должны получите познакомиться с ним и сообщить о нем Максимилиану. Этот генерал Бонапарт, я уверена, станет с вашей помощью одним из самых великих людей Революции.

Оба члена Конвента, на которых слова Маргариты произвели большое впечатление, пожелали встретиться с Наполеоном. И вскоре маленький генерал стал их близким другом. А в начале 1794 года Огюстен Робеспьер после многочисленных просьб госпожи Рикор назначил его командующим артиллерией Итальянской армии.

Так благодаря женщине Наполеон смог выйти на первые роли на одном из театров боевых действий вне пределов страны[250].

Слухи о любовных похождениях Маргариты, естественно, дошли и до ушей Салицети, который, зная из разговоров о том, что Бонапарту удалось очень быстро добиться своего, тоже захотел оказаться в постели этой красотки. Однажды вечером он очень вежливо спросил у госпожи Рикор, не имеет ли она что-либо против того, чтобы стать его любовницей. В ответ Маргарита расхохоталась ему в лицо. С того дня комиссар Конвента люто возненавидел Бонапарта и последствия этой ненависти Наполеону суждено было испытать на себе уже спустя несколько месяцев.

В то время как его соотечественник сох от ревности, Наполеон продолжал с друзьями Маргариты заниматься подготовкой наступления на Италию. Допущенный к самым сокровенным тайнам Конвента, он получил от Рикора задание побывать в Генуе. Вернувшись из Генуи, он поселился в Ницце у одного богатого торговца, Жозефа Лоренти, дом которого находился на дороге в Вильфранш[251].

У Лоренти была дочка четырнадцати лет, в которую Бонапарт влюбился. Вот как Жозеф Лоренти описывает нам этот малоизвестный эпизод из жизни будущего императора:

«Между молодым генералом и семейством Лоренти, в котором было две дочери и сын, установилась тесная дружба. Они часто обедали в столовой, выходившей окнами в большой апельсиновый сад, куда молодые люди ходили гулять и играть. Когда он работал в большом салоне на втором этаже, мы часто видели, как он вдруг становился задумчивым, перебирая, очевидно, в голове горы проектов. Иногда взгляд его останавливался на испанской картине, на которой был изображен играющий на гитаре человек. Картина эта ему очень нравилась. Он гулял по длинным усаженным апельсиновыми деревьями тропинкам, останавливался, что-то быстро чертил тростью на земле, а затем все стирал ногой.

Молодые люди часто играли, и их смех разливался по всему саду…[252] Бонапарт явно отдавал предпочтение одной из моих дочерей, которую звали Эмилией. Он даже как-то раз заговорил о свадьбе. Но госпожа Лоренти, которую он называл мамочкой, дала ему понять, что в связи с юным возрастом девочки эти планы следует отложить».

Бонапарт был этим очень удручен. Все более и более убеждаясь в важности роли женщины в судьбе мужчины, он с удовольствием бы женился на этой юной южанке. После Шарлотты, которая дала ему возможность взять Тулон, после Маргариты, которая помогла ему стать командующим артиллерией Итальянской армии, дочка богатого торговца могла дать ему деньги, которые позволили бы ему беззаботно жить самому и обеспечить жизнь его семье.

Несмотря на отказ госпожи Лоренти, он продолжал ухаживать за девушкой. Кокетливая Эмилия, явно польщенная интересом, который к ней проявлял молодой генерал, была вовсе не против того, чтобы стать его женой.

«Ее юное сердце было тронуто, — писал Пьер Леруа, — она любила Бонапарта, мечтала о том, как он обнимет ее, и простодушно представляла себе, когда он говорил о будущих боях, как она совершит невозможное и умрет вместо него…»[253]

…Ей и в голову не приходило, что однажды она и впрямь спасет ему жизнь.

О событиях 9 термидора в Ницце узнали лишь 17 вечером. И сразу же началась «чистка». Всех, кто был близок к Огюстену Робеспьеру во время его пребывания в городе, обвинили в симпатиях к монтаньярам и арестовали.

Салицети, таившему злобу с того дня, как Маргарита Рикор отказалась лечь с ним в постель, представилась прекрасная возможность отомстить Бонапарту[254].

Он помчался к Барселонетту и донес Конвенту на своего соотечественника.

— Этот генерал очень опасен, — заявил он. — Несколько месяцев тому назад он ездил в Геную для того, чтобы договориться с врагами народа, снова отдать Тулон англичанам и открыть границу армиям Пьемонта.

Обвинение это было насквозь лживым, поскольку в Геную Бонапарт ездил по поручению Рикора, делегата Конвента. Но Салицети удалось убедить в этом двух других комиссаров армий, Альбитта и Лапорта. И они втроем направили генералу Дюмебьону приказ отстранить Бонапарта от должности и арестовать.

«В той обстановке, — пишет Жозеф Лорен-ти, — подобный приказ означал смертный приговор, поскольку к нему были приложены специальные инструкции немедленно этапировать Бонапарта в Париж».

Молодого генерала арестовали в субботу, 22 термидора (9 августа).

По утверждениям всех авторов учебников по истории, его якобы посадили в квадратный форт Антиба, из которого он был выпущен на свободу спустя тринадцать дней.

Но это — сплошной вымысел. На самом деле господин Лоренти, испытывая симпатию к этому молодому человеку, любившему его дочь, направился к комиссарам народа и выступил гарантом «подозреваемого».

И он, кстати, без всякого бахвальства отметил это в своем «Дневнике»:

«Он полагал, что пропал. Но его спасением занялся друг. Господин Лоренти вступился за него и сделал это так умело, что генерала освободили от этой ужасной поездки в Париж и приговорили просто к домашнему аресту в доме его хозяина…»

Этот очень важный исторический факт был восстановлен господином Огюстеном Тьерри[255], первым издателем «Дневника» Жозефа Лоренти.

«Со слов барона де Костона, ссылавшегося на Сегура и Мармона, — пишет он, — большинство историков согласились с тем, что Бонапарта посадили в квадратный форт. Лоренти же утверждает, что Наполеон просто находился у него под домашним арестом. Давайте поразмыслим над этим.

Костой в своих утверждениях опирается на записку, которую якобы Бонапарт прислал Жюно, предлагавшему ему бежать. Вот ее содержание.

„Антиб, с 28 термидора по 2 фруктидора года II. Мой дорогой Жюно, люди могут быть несправедливы ко мне, но достаточно самому чувствовать себя невиновным; моя память — лучший судья, рассматривающий мое поведение.

Моя совесть спокойна, когда я спрашиваю ее; а посему ничего не предпринимай, иначе ты скомпрометируешь меня“.

Хотя эта записка и вошла в „Переписку“, она кажется если не фальшивой, то уж по меньшей мере подозрительной. Начнем с заголовка: „Антиб, с 28 термидора по 2 фруктидора года II…“ Так письма не датируются. А что означают слова, стоящие рядом с подписью: „заключенный в квадратный форт Антиба“? Была ли необходимость Бонапарту уточнять Жюно обстановку, которую тот знал настолько хорошо, что даже предлагал бежать? Очень это попахивает фальсификацией.

Теперь, если перечитать письма к представителям народа, опубликованные Оларом и Артуром Клюке, мы снова найдем причины для сомнений и раздумий. 22 термидора генерала Бонапарта посадили под строгий домашний арест в Ницце, иными словами, это было дисциплинарное взыскание, когда офицеру предписывалось оставаться безвыходно дома в ожидании распоряжений властей. Так перевозили ли его в Антиб? Маловероятно. Для чего было усложнять установленный порядок, заниматься транспортом, езда на котором в те времена превращалась в маленькое путешествие?

Из всего вышеизложенного можно сделать вывод о том, что прав был Жозеф Лоренти, рассказывая, что Бонапарт сидел под домашним арестом в его доме у дороги в Вильфранш. Его рассказ вписывается в логику событий, подтверждается установленными доподлинно датами и в дальнейшем не был опровергнут ни одним неоспоримым документом».

Таким образом, Бонапарт был спасен от тюрьмы, от этапирования в Париж, а следовательно, от гильотины потому, что был влюблен в нежную Эмилию Лоренти…

За те пятнадцать дней, что он находился под арестом в доме торговца, Бонапарт был даже лишен возможности утешиться тем, чтобы говорить своей любимой комплименты. Поскольку семейство Лоренти из осторожности посчитало нужным отправить дочку под каким-то ничтожным предлогом в свое имение в горной деревушке Сен-Мартен над Вансом, а затем к тетке в Грае…

3 фруктидора расследование, проведенное «комитетом по чистке», сняло все выдвинутые Салицети обвинения и постановило освободить «подозреваемого». Бонапарт захотел прежде всего узнать о судьбе матери и сестер, которые жили в замке Салле, находившемся в большом залитом солнцем хуторе близ Антиба. И однажды утром, распрощавшись с семейством Лоренти, он уехал, прекрасно понимая, что никогда больше не увидится с Эмилией.

«Бонапарт, — писал Жозеф Лоренти, — был очень взволнован прощанием со своими друзьями, он оставил им на память простое двухзарядное ружье и некоторые вещи, которые до сих пор свято хранятся в этой семье. Позднее, возвращаясь из Италии, он остановился у дома Лоренти и был очень огорчен, увидев, что дом был пуст. Он пожелал осмотреть сад, и даже погладил старую кобылу, оставшуюся в одиночестве в стойле».

Отец Эмилии добавляет также:

«Историк Дюрант обвиняет Бонапарта в том, что он проявил неблагодарность к нашей семье. Упрек этот совершенно незаслуженный. Быть может, он немного и позабыл нас, но это только лишь оттого, что он был „оглушен“ поворотом судьбы. Витален Лоренти[256] съездил в Париж и был очень хорошо принят и представлен императором как сын одного из его лучших друзей. И если Лоренти не получили никаких привилегий и льгот, то лишь потому, что великие люди часто заботятся лишь о тех, кто их о чем-то просит».

Следует признать, что за этими прекрасными рассуждениями чувствуется некоторая горечь…

Однако, хотя Бонапарт и обрел вновь свободу, должность командующего артиллерией Итальянской армии ему не вернули. Оказавшись за бортом с не очень-то высоким и довольно расплывчатым званием «бригадного генерала в дальнейшем», он стал ожидать наступления лучших времен в замке Салле.

Однако и на этот раз нашлась женщина, которая помогла ему вновь занять почетное место в армейских рядах…

21 сентября 1794 года в Итальянскую армию был назначен новый представитель Конвента Луи Тюрро по прозвищу Тюрро из Линьера. Он прибыл в штаб армии со своей молодой женой Фелиситэ, очаровательной блондинкой двадцати четырех лет.

Узнав о присутствии этой очаровательной особы, Бонапарт тут же покинул замок Салле и помчался на всякий случай поухаживать за ней.

Фелиситэ была большой кокеткой. Она с явным удовольствием выслушивала комплименты, рассыпаемые молодым генералом. И пока Тюрро был занят составлением рапортов, они, не теряя времени даром, прогуливались в горах; и как-то вечером среди кустов лаванды молодая гражданка в атмосфере лесных ароматов решилась на измену, доставившую ей огромное удовлетворение.

В знак признательности она стала настойчиво рекомендовать Бонапарта своему мужу. «Это было огромной помощью, — скажет однажды Наполеон, — потому что представитель народа имел безграничную власть»[257].

Вскоре маленький генерал вновь обрел вес в штабе армии. И он незамедлительно воспользовался этим, попросив Фелиситэ, чтобы его брату Луи было присвоено звание лейтенанта артиллерии.

Вскоре молодой человек был произведен в офицеры, и Бонапарт решил отблагодарить ее довольно оригинальным способом: он устроил для нее военный спектакль. Послушаем же, как он сам в этом признался:

«Я тогда был еще очень молод. Я был счастлив и горд моим скромным успехом. А посему я пытался внушить всем уважение к моей власти. И вы сейчас увидите, как можно злоупотребить данной вам властью, от чего может зависеть судьба многих людей, поскольку я был не хуже других.

Однажды, когда я прогуливался с ней по позициям в окрестностях Коль де Танд, в голову мне пришла мысль устроить для нее небольшой спектакль маленькой войны. И я приказал атаковать вражеский аванпост. Да, мы захватили его. Но было ясно, что никакого военного значения наш успех иметь не мог. Атака эта, в результате которой погибло несколько человек, была чистейшим безумием…»[258]

Как будто несколько трупов могли стать свидетельством любви, испытываемой юным романтическим офицером…

Ловко используя замужних женщин для того, чтобы добиться положения в обществе, Бонапарт продолжал подыскивать себе супругу с богатым приданым, для того чтобы, как говорится, застраховаться от нужды.

В конце 1794 года его брат Жозеф, представлявшийся всем как «граф де Бонапарт» и выдававший себя за аристократа, разоренного Революцией, женился в Марселе на столь же богатой, сколько и страшной наследнице крупного торговца мылом Жюли Клари.

Узнав об этом, Наполеон завистливо воскликнул:

— Ну и везет же этому плуту Жозефу![259]

В начале января 1795 года молодой генерал был направлен в Тулон для того, чтобы организовать там экспедицию в Корсику, захваченную англичанами.

Поражение французского флота между мысом Корсики и Ливорно сорвало эту экспедицию, и Бонапарт отправился в Марсель для того, чтобы повидаться с братом.

Он был восторженно встречен всем семейством Клари, польщенным тем, что их посетил уже прославленный генерал, да к тому же имевший титул виконта[260]. Жозеф представил ему свою тещу, очаровательную марсельку, обожавшую шутки, свою жену Жюли, которую замужество, к сожалению, не сделало красивей, и свояченицу, маленькую шестнадцатилетнюю Эжени Дезире, горящие глазки которой свидетельствовали о раннем соблазнительном созревании.

Наполеон тут же наметил план предстоящих действий: соблазнить Дезире, жениться на ней и обзавестись таким образом прекрасной буржуазной семьей, как это сделал его брат.

И в тот же вечер он приступил к реализации этого плана, проявляя себя любезным кавалером, рассказывая анекдоты, вспоминая эпизоды осады Тулона, описывая Корсику. Очарованная им, девушка слушала его затаив дыхание, а взгляд ее свидетельствовал об интересе, «который имел продолжение в самых глубоких извилинах ее интимных мест…»

В конце концов Дезире безумно влюбилась в Бонапарта, и однажды вечером, «уступив импульсам своего вулканического темперамента», она появилась в его комнате и легла в его постель. «Несмотря на крайнюю застенчивость, — пишет Пьер Роллен, — несколькими жестами она смогла дать ему понять, чего она от него хотела добиться».

Обрадованный Наполеон с такой яростью избавил ее от девственности, что юная Клари, вероятно, вспомнила о самых прекрасных моментах боев под Тулоном. На следующий день, очень довольные друг другом, они решили пожениться.

Увы! Несколько дней спустя в Тулоне вспыхнуло восстание, и Бонапарту пришлось срочно покинуть Марсель. Влюбленные расставались со слезами на глазах.

В апреле Наполеон вернулся в дом к Клари, и молодые люди должны были обвенчаться.

— Мы поженимся летом, — сказал молодой генерал, видевший себя уже владельцем сельскохозяйственных угодий.

— Мы будем жить близ Экса, — отвечала Дезире. — Выращивать виноград и разводить кроликов…

Однако в конце апреля все эти планы рухнули. Из Парижа пришел приказ, согласно которому Бонапарт был назначен в Вандейскую армию. Он выехал в столицу 8 мая 1795 года, поклявшись невесте в вечной любви.

— Теперь я — твоя жена, — сказала ему Дезире. — Сдержи же клятву, которую ты мне дал…

В Париже Бонапарт вскоре начал встречаться с очаровательными девицами, заставившими его позабыть маленькую марсельку, которой он не так давно дал свое слово… Теперь он уже мечтал о том, чтобы жениться на богатой парижанке, которая могла бы обеспечить ему комфорт и наладить полезные связи…

Возраст для него не имел значения.

Так, например, в июле он некоторое время уже подумывал жениться на отставной шлюхе, пятидесятичетырехлетней госпоже де Ла Бушарди, а уже в августе у него была мысль взять в жены бывшую актрису, мадемуазель Монтансье, которой шел уже шестьдесят шестой год…[261]

Это покажется настолько маловероятным, что некоторые читатели, очевидно, потребуют показаний свидетелей.

Ну что ж! Такой свидетель есть. Это Баррас[262] собственной персоной. Послушаем же, как он с юмором описывает эту необычную сцену:

«Поскольку он каждое утро запросто приходил ко мне, мы всегда завтракали вместе. После завтрака я обычно говорил ему:

— Ужинать будешь у нас!

И он всегда подчинялся.

— Если бы речь шла только обо мне одном, — сказал он мне однажды, — я мог бы терпеливо ждать. Мужчине мало надо. Но у меня есть семья, которая находится в очень бедственном положении. Я прекрасно знаю, что судьба когда-нибудь улыбнется нам. Революция должна дать хлеба всем, а аристократы очень долго владели богатством земли. Должна наступить и наша очередь. А пока мы страдаем.

Я не мог ему возразить. Я просто сказал Бонапарту:

— У тебя есть талант, способности, мужество, чувство патриотизма. Все это рано или поздно проявится и найдет свое место. Надо иметь терпение.

Однако это слово „терпение“ было для него невыносимо:

— Так что? — сказал я ему со смехом, — ты хочешь идти вперед еще быстрее? Я могу дать тебе совет, как это сделать: женись. Мы так поступали при старом режиме. Я видел, как многие поступали именно так. Все наши разорившиеся благородные дворяне или же те, кто никогда не имел возможности быть благородным из-за того, что родился без гроша в кармане, короче, все дворяне именно так и устраивали свои дела. Они охотились за дочками торговцев, банкиров, финансистов. Не пропускали ни единой из них. И хотя у меня мало времени на то, чтобы искать и оценивать, я мог бы тебе что-нибудь подыскать…

В тот момент, когда я ему это говорил, объявили о прибытии мадемуазель де Монтансье, которая часто и без церемоний, по-соседски, приходила ко мне в дезабилье…

Она говорила со мной с такой верой в меня и льстившей мне уверенностью о состоянии брожения умов, о волнениях в секциях Парижа.

— Вы, граждане, снова сумеете выкрутиться, — сказала она. — Вы ведь — мужчины, военные… А наша же, женская участь — быть в одиночестве, без всякой поддержки…

Одновременно она поглядывала на меня и на этого военного, которого она впервые у меня увидела.

— Так мадам, значит, не замужем? — спросил Бонапарт, заинтересовавшись мадемуазель Монтансье. — Надеюсь, что, по крайней мере, найдется рука, которая сможет вас защитить.

— Ты ведь слышал, — сказал я Бонапарту, — что у мадам нет мужа, потому что она мадемуазель. Это та самая мадемуазель Монтансье, которую арестовали до 9 термидора за то, что она богата. Ведь у нее более миллиона!

— Увы! Это так, — сказала с меланхолией в голосе мадемуазель Монтансье. — Я была в тюрьме, и я могла бы погибнуть подобно многим другим, если бы Баррас не освободил нас, наконец, от этого демона Робеспьера и не позволил нам вздохнуть свободно. Именно Баррасу я обязана своей жизнью. А посему я вдвойне счастлива тем, что он согласился поселиться у меня: мне кажется, что он постоянно защищает меня, подобно громоотводу.

— Мадемуазель, — сказал Бонапарт, — кто бы не был верен вам и счастлив тем, что является вашим защитником? У гражданина Барраса много друзей, которые были бы счастливы быть вам защитой, как и он.

Мадемуазель Монтансье с любезной улыбкой посмотрела на этого маленького вояку, так галантно представившегося ей, и поблагодарила его…

Бонапарт прекрасно запомнил те слова, которые я сказал о богатстве мадемуазель Монтансье…

— Так вот, — сказал он мне на другой день. — Вы заставили меня, гражданин представитель, кокетничать с мадемуазель Монтансье. Эта женщина выглядит гораздо моложе своего возраста. Она полна веселья, она добра и снисходительна, она постоянно занята тем, что хочет сделать всех счастливыми.

— Хватит комплиментов, — со смехом ответил я Бонапарту. — Я слишком рано заговорил с тобой о женитьбе. У тебя отличная память. Ты уже захотел развить мою мысль? Скажи уж прямо: ты что, хочешь жениться на мадемуазель Монтансье?

— Гражданин представитель, — ответил, потупившись, Бонапарт. — Тут есть над чем поразмыслить. Внешность мадемуазель меня не отталкивает: разница в возрасте во времена революции не столь важна. Но правда ли то, что вы сказали о ее богатстве и столь ли оно значительно, каким было до ее недавних несчастий? Когда люди думают о таких серьезных вещах, как женитьба, надо, чтобы это было чем-то подкреплено.

— Я не могу ответить на вопросы человека, более трезво мыслящего, чем я, — ответил я ему. — Поскольку я сам не женат вот уже более двадцати лет и никогда не задумывался над этим всерьез. Правда, я смог запросто вступить в брак и еще более легко разорвать его, поскольку на другой день после женитьбы я уехал в Вест-Индию и с тех пор ни разу не виделся со своей женой.

— Это было бы неплохой перспективой этого союза, — сказал Бонапарт. — Но в военные походы лучше всего отправляться после того, как устроишь все свои дела.

— Хорошо, я берусь задать мадемуазель Монтансье те вопросы, ответы на которые дадут тебе возможность принять нужное решение. Начнем с самого начала: прежде всего я должен буду узнать, намерена ли она выйти замуж вообще и в частности за тебя. А уж потом я перейду к обсуждению вопросов, связанных с ее состоянием и его размерами на сегодняшний день.

Бонапарт очень горячо поблагодарил меня. Свое слово я сдержал. Ответ мадемуазель Монтансье был прям, и она сказала откровенно, „что очень бы хотела выйти замуж для того, чтобы обеспечить себе счастливую старость и иметь защитника, который вдвойне необходим женщине преклонного возраста…“

— Для этого вам нужен муж-военный, — сказал я ей по-дружески.

Она взяла мою руку, я сжал ее ладонь и сказал:

— Мне кажется, у меня есть подходящий кандидат…

Некоторое время спустя я спросил, как обстояли, после всех ее злоключений, дела с ее состоянием. Она ответила, что обладает не менее чем 1 200 000 франков и могла дать мне доказательства этого…

Мадемуазель Монтансье вскоре спросила у меня, кто был моим кандидатом.

— Тот молодой офицер, которого вы видели у меня; вы ему очень понравились. Он сказал мне, что вы очаровательны, и готов доказать вам это.

— Уж не тот ли молодой человек, который сделал мне столь приятные комплименты?

— Вот именно: он и есть!

— Но ему нет и тридцати. Я ему в матери гожусь!

— Если этому молодому человеку и не исполнилось еще тридцати, он гораздо более разумен, нежели многие его сверстники. На первый взгляд он вызывает мало уважения вследствие своего маленького роста. Но это смелый офицер, уже успевший показать свою храбрость при осаде Тулона, и который далеко пойдет, я в этом уверен. Я слышал, как те, кто его не знает, называли его „кожаными рейтузами“, но он выше этих насмешек благодаря своему характеру и своему таланту. Я уверен, что женщину, которая выйдет за него замуж, ждет счастье и почет».

Мадемуазель Монтансье клюнула на приманку, и Баррас организовал ужин для того, чтобы будущие супруги смогли встретиться друг с другом. Ужин прошел весело. Во время десерта разговор зашел о планах на будущее. Послушаем снова Барраса.

«Мы встали из-за стола. Кандидаты в супруги подошли друг к другу и стали вести разговор наедине. Я отошел в сторону… До меня доносились обрывки фраз: „…мы сделаем это, мы сделаем то“. „Мы“ слышалось ежесекундно. Это было уже „мы“ Коринны, так хорошо изложенное госпожой де Сталь в ее знаменитом романе. Бонапарт говорил о своей семье, с которой хотел познакомить мадемуазель Монтансье. Он сказал, что мать его и братья смогут по достоинству оценить такую изысканную женщину. Он хотел, как только это станет возможным, отвезти ее на Корсику. Там великолепный климат. Страна долгожителей, где, имея средства, можно быстро сделать состояние, удвоить его в очень короткий срок и т. д. Бонапарт строил для будущей супруги корсиканские замки наподобие испанских, то есть воздушных»[263].

К счастью, Дни Вандемьера, принеся славу генералу Бонапарту, избавили его от неприятной обязанности наносить тягостные оскорбления этой престарелой даме…

Летом 1795 года Бонапарт получил приказ немедленно отправиться в Западную армию для подавления восстания шуанов. Приказ Военного министерства уточнял, что служить он должен был в пехоте. Ознакомившись с приказом, молодой генерал, цвет лица которого и без того был бледным, смертельно побледнел. Как любой артиллерист, он презирал пехотинцев. И с тем пренебрежением, которое ныне стоило бы офицеру заключения в тюрьму, он дал знать своему начальству, что ехать в Вандею отказывается.

Вместо ответа Военное министерство разжаловало его.

Лишенный воинского звания, не имея средств к существованию в свои двадцать шесть лет, он некоторое время бедствовал, а затем отправился просить помощи у Барраса.

Представитель снова посоветовал ему подыскать богатую женщину и жениться на ней.

Некоторое время Бонапарт интересовался некоей мадемуазель Дефужер, с которой познакомился в театре «Фейдо», потом перенес свое внимание на подругу матери госпожу Пермон, урожденную Стефанополи-Соммен, недавно похоронившую мужа. Эта почтенная дама имела дочку по имени Лаура (которая впоследствии выйдет замуж за Жено и станет герцогиней д’Абрантес) и сына двадцати пяти лет. Наполеон быстро разработал, по его мнению, достаточно хитрый план: для того, чтобы все богатство семейства Пермонов перешло к семейству Бонапартов, он собирался выдать свою сестру Полину за этого молодого человека, а самому жениться на его матери…

Одним прекрасным августовским утром он отправился к госпоже Пермон и с совершенно серьезным выражением на лице изложил ей свой план. Добрую женщину минут десять сотрясал бешеный смех, глубоко оскорбивший бывшего генерала.

Вот как описывает эту достойную водевиля сцену герцогиня д’Абрантес:

«Он добавил, целуя руку моей матери, что решил начать создание союза двух семейств с заключения брака между ней и им сразу же после того, как окончится траур.

Моя мать так часто рассказывала мне об этой сцене, что я знаю все ее детали, как если бы была главным ее действующим лицом. Она несколько секунд глядела на Бонапарта с удивлением, смешанным с изумлением, а потом так расхохоталась, что смех ее донесся до нас, сидевших втроем или вчетвером в соседней комнате.

Бонапарта очень шокировало то, как было принято предложение, которое он считал вполне нормальным. Мать моя заметила это и поспешила объясниться, сказав ему, что во всем этом смешно выглядела именно она сама.

— Дорогой мой Наполеон, — сказала она ему, прекратив смеяться. — Давайте поговорим серьезно. Знаете ли вы, сколько мне лет? Так вот, вы не знаете этого. И я вам этого не скажу, поскольку это моя маленькая тайна. Скажу лишь, что я могла бы быть матерью не только вам, но и Жозефу. Отставим же эти шутки в стороне: мне оскорбительно слышать это от вас!

Бонапарт сказал ей, как ему казалось, всерьез, что возраст женщины, на которой он женится, был ему совершенно безразличен, тем более что выглядела она не старше тридцати лет; что по зрелом размышлении к тому, что он сказал ей, можно было добавить только эти замечательные слова:

— Я хочу жениться. Мне предлагают в жены очаровательную, добрую и приятную женщину, у которой есть салон в Сан-Жерменском предместье. Мои парижские приятели настаивают на этой женитьбе, а мои старые друзья отговаривают меня от этого. Что же касается меня, то я хочу жениться, и то, что я вам предлагаю, устраивает меня во многих отношениях. Подумайте же над этим.

Моя мать прервала его, сказав со смехом, что эти доводы логичны; что же касается моего брата, она переговорит с ним об этом… и что она надеется, что эта история никак не повлияет на их дружеские отношения.

— Но я прошу вас все же подумать, — сказал Бонапарт.

— Что ж, подумаю, — ответила с улыбкой моя мать»[264].

Отвергнутый госпожой Пермон, сильно разочарованный, Бонапарт отправился к Баррасу. Представитель посоветовал ему начать посещать модные салоны и однажды вечером привез его к своей любовнице госпоже Тальен[265].

Та, которую называли Термидорианской Богоматерью, имела дом с соломенной крышей, окруженный маленьким садиком, на пересечении улицы Кур-ла-Рен и Вдовьей аллеи[266].

Эта хижина служила местом встреч всего парижского разгульного света того времени.

Госпожа Тальен организовывала там вечера танцев, во время которых гости быстро забывали про почтенное прозвище хозяйки дома…

Надо сказать, что в то время над столицей гулял ветер безумия. С тех пор как помощники палача разобрали гильотину, настоящая лихорадка наслаждений охватила не только аристократов, которым 9 термидора принесло спасение, но и простой народ, деливший на демократических началах все опасности наряду с людьми знатными.

Пьяные от радости парижане думали лишь о том, чтобы танцевать.

В сентябре 1795 года в Париже прошло шестьсот сорок четыре бала. Самым странным и самым показательным из них был, естественно, тот знаменитый «бал жертв», на который были допущены только те, кто мог доказать, что потерял на эшафоте одного из членов семьи.

На нем танцевали в траурных одеяниях, и, поскольку участники бала были людьми остроумными, все приветствовали друг друга, имитируя движения головы под ножом гильотины.

У госпожи Тальен в доме развлекались несколько иначе. Красавица Терезия, которой недавно исполнился двадцать один год, этим мрачным шуткам предпочитала более острые развлечения. Она приглашала к себе друзей, темперамент которых отвечал ее собственному, и предоставляла полную свободу фантазии каждого, и в конце концов вечера эти превращались в небывалые оргии…

Но это не были какие-то пошлые вакханалии. Даже в самых развязных поступках уже чувствовался возврат к прекрасным манерам времен монархии. «Так, — сообщает нам некий автор мемуаров, — мужчины задирали юбки дамам только после того, как целовали им ручки, а дамы, со своей стороны, позволяли класть руки на зад только тем кавалерам, которые им были должным образом представлены…»[267]

Это являлось, следует признать, признаком превосходного воспитания…

Среди завсегдатаев «хижины» двум женщинам по различным причинам суждено было стать известными. Первая из них была знатного рода, умной, «синим чулком», властной и малопривлекательной. Она любила вести долгие беседы, философствовать и очень утомляла мужчин, которых думала прельстить своей образованностью и культурой. Звали ее Жерменой Неккер. В браке она стала баронессой де Сталь…

Вторая, напротив, была скорее вульгарна, малообразованна, легкомысленна, но тем не менее обладала некоторой грацией, несмотря на некоторую поношенность ее прелестей. Она любила деньги, любовные игры, обладала пламенным темпераментом и привлекала к себе всех знавших ее мужчин. Звали ее Мари-Роз[268] Ташер де Да Пажери. Замужество превратило ее в виконтессу де Богарнэ.

Этим двум женщинам суждено было сыграть важную роль в жизни самого выдающегося человека в новейшей истории. И поскольку судьба полна разного рода неожиданностей, та из женщин, что была умнее, стала его врагом, а та, что поглупее, — его супругой…

В начале 1794 года виконт де Богарнэ, которому исполнилось тридцать три года и который недавно был назначен главнокомандующим Рейнской армией, был арестован, как «подозрительная личность». Спустя четыре месяца «патриоты», служившие Робеспьеру полицейскими, забрали и Мари-Роз и посадили ее в тюрьму «Карм». В этом мрачном месте юная пылкая креолка[269] поначалу очень скучала. Затем она встретилась с госпожой Тальен и познакомилась с красавцем Лазарем Ошем, который, чтобы сделать приятным времяпровождение, стал ее любовником.

6 термидора, за три дня до низвержения Робеспьера, господин де Богарнэ был гильотинирован… Мари-Роз повезло больше, и она пережила времена Террора. Сразу же после освобождения она помчалась к Терезии, и обе женщины с опьянением бросились в погоню за всеми удовольствиями, всеми наслаждениями и всеми радостями, которые только были возможны…

Двум детям Мари-Роз нужен был отец. Вскоре и она сама почувствовала необходимость иметь «защитника». Будучи женщиной тщеславной, она выбрала в качестве такового самого важного, самого властного и к тому же самого богатого мужчину того времени: Барраса, главнокомандующего Парижской армией.

Терезия, которую Тальен уже больше не радовал, немедленно пожелала разделить эту прекрасную добычу со своей подружкой. И обе женщины стали одновременно любовницами будущего главы Директории.

Однажды в своих «Мемуарах» он позабавился тем, что описал их с той небрежностью, которая говорит о полном отсутствии светского воспитания. Послушаем же его:

«Госпоже Тальен любовные связи доставляли искреннюю радость, и она проявляла в любви весь свой пыл и всю страсть темперамента. Что же касается госпожи де Богарнэ, то можно было подумать, что ее связи, даже с мужчинами, в которых она больше всего ценила физические данные, не были столь самопожертванными, как связи госпожи Тальен. И даже физические данные для госпожи де Богарнэ, казалось, были только лишь началом для отношений, обусловливаемых непроизвольным влечением, и ее распутство шло только от рассудка, а сердце не получало того удовольствия, какое получало ее тело. И наконец, любя только по расчету, похотливая креолка, которую считали отвергнутой и покинутой, никогда не запускала свои дела и не жертвовала ради них всем…

Госпожа Тальен тогда была в самом расцвете; госпожа де Богарнэ начинала уже терять свежесть; в этом нет никакого преувеличения для тех, кто видел ее вблизи и кто знал, что природа дала ей очень мало, что все ее успехи были достигнуты благодаря искусству, самому тонкому, самому изысканному, самому совершенному, которое когда-либо использовали в своем ремесле куртизанки Древней Греции или Парижа. То, в чем госпожа де Богарнэ не могла соперничать с данными госпоже Тальен природой прелестями, она старалась наверстать и даже превзойти хитростью и изощренными уловками. Но в чем они явно не уступали друг другу, так это в совершенствовании способов нравиться мужчинам. В этом вопросе они, кажется, соперничали даже тогда, когда делили между собой любовников»[270].

Мы видим, что Баррас не был деликатен, как светские мужчины. Этот бессовестный и даже грубый рассказ о своих прежних любовницах вряд ли понравится и только вызовет справедливое возмущение у тонких натур…

Однажды вечером, попав в этот салон, Бонапарт был очарован элегантностью госпожи Тальен, которая только-только начала вводить в моду платья из прозрачной ткани, открытой до половины бедра, которые очень широко стали использовать позднее чаровницы. Он глядел на нее с явным вожделением и немедленно захотел стать ее любовником. Подобная победа могла бы позволить ему одновременно познать золотые дни и восхитительные ночи.

Любовная репутация, которая сохранилась за бывшей маркизой, возбуждала Бонапарта. Он знал, что она в компании Барраса и нескольких подруг принимала участие в довольно-таки фривольных вечерах. Ему рассказывали, что представитель заставлял Терезию и Мари-Роз де Богарнэ раздеваться догола, потом приглашал их танцевать и принимать перед ним самые соблазнительные позы.

Рассказывали, что однажды вечером в большом римском зале «хижины», воспользовавшись отсутствием Тальена, эта троица устроила настоящую оргию. Надо сказать, что дом Терезии был как бы специально создан для проведения подобных увеселений. Стены его были украшены фресками со сценками из сельской жизни, на которых пастухи в натуральную величину воздавали свои мужественные почести находящимся в экстазе пастушкам. Эти фрески изображали все позиции, изобретенные любовниками за многие века. Посреди салона стояла скульптура сатира, гигантский половой член которого приводил в восторг дам, но несколько затемнял помещение.

Ручки дверей, канделябры, вешалки были выполнены в форме фаллоса, а развешанные в вестибюле картины напоминали фривольные анекдоты, рассказанные Аретеном[271].

Короче говоря, все декорации и вещи (вплоть до пресс-папье) этого храма любви говорили о том, что секс был излюбленным занятием госпожи Тальен и ее друзей.

Для того чтобы соблазнить эту пылкую, элегантную и богатую женщину и таким образом отбить у Барраса, Бонапарт вскоре сделался одним из завсегдатаев «хижины».

Стараясь нравиться и блистать, он позабыл свою обычную угрюмость, чтобы «показать, — как заметил банкир Уврар, — веселость, полную живости и острот»[272]. Перед этой красоткой молодой человек с дикими глазами и угрюмым характером становился настоящим весельчаком и душой общества.

— Как-то вечером, — продолжает Уврар, — он, изображая из себя предсказателя судьбы, взял руку госпожи Тальен и наговорил ей тысячу нежных глупостей. Тогда и другие гости захотели, чтобы он погадал им по руке. Но когда подошла очередь Оша, настроение его явно переменилось. Внимательно посмотрев линии поданной ему ладони, он торжественным тоном, в котором сквозила благожелательность, сказал:

— Генерал, вам суждено умереть в собственной постели.

Такое предсказание, не имеющее сегодня ничего предосудительного, в то время было расценено как оскорбление. Ош рассердился, и Бонапарту, для того чтобы хоть как-то разрядить атмосферу, пришлось произнести несколько шуток.

Госпожа Тальен, естественно, сразу же догадалась о тайных намерениях этого молодого человека, всегда старавшегося помочь ей сесть в карету, поднести сверток, подержать над ней зонтик от солнца или же прогнать осу… Она с интересом ждала, когда же он откроется ей. И вот однажды вечером, с горящими глазами, он пал перед ней на колени и попросил стать его любовницей.

В ответ она рассмеялась…

Оскорбленный Бонапарт поднялся с колен и гордо направился к двери.

— Останемся же добрыми друзьями, — сказала она ему. — А для того, чтобы доказать вам, что я нисколько на вас не обижена, я помогу вам стать элегантным мужчиной. Я знаю о том, что вы просили у военных властей выдать вам сукно для нового мундира. Я знаю также и то, что вам в этом было отказано, поскольку вы — не действующий генерал… так вот, я дам вам письмо к господину Лефевру, командиру 17-й дивизии, и вы получите то, чего хотели.

Покраснев до ушей, униженный до глубины души, Бонапарт тем не менее не посмел отказаться.

А через несколько дней он получил сукно и сменил потертый плащ и поношенные панталоны на новую форму…[273]

Благодаря госпоже Тальен молодой Наполеон, острый локоть которого уже начал пробиваться из-под поношенного мундира Бонапарта, смог успешно командовать во время событий Вандемьера[274] и начать свой головокружительный взлет на трон…

Итак, Революция, начатая несколькими страстными и пылкими женщинами ради своего удовольствия, закончилась запиской одной кокетливой женщины.

Написав письмо господину Лефевру, госпожа Тальен совершила поступок, последствия которого были непредсказуемы. Благодаря ей будущий император оказался в нужном месте в самый решающий момент его судьбы.

Сама того не подозревая, она помогла сбыться предсказанию, которое было написано в анаграмме слов «Французская революция». Всем известно, что из букв этого выражения, выбросив слово «вето», что очень символично, — можно составить следующее: «Ее прикончит корсиканец»…

И этот корсиканец, которому суждено было в течение восемнадцати лет восхищать и изумлять Европу, не смог бы прийти к власти без помощи женщин. Легкомысленные, грациозные, фривольные, пикантные, они стали теми пчелками, которые смогли дать ему возможность построить Империю…

Авторы неизвестны:

О сладострастии как преступлении против нации, 1791 г.

Дневник парижского буржуа времен Директории.

Революционер, мечтавший стать королем.

Дневник двора и городской жизни.

Скандальная хроника времен Революции.

Секретная хроника.

Серали Лондона, или Ночные развлечения, 1801 г.

Альманах тюрем.

Альманах адресов парижских девиц, 1792 г.

Революция в водевилях, написанных гражданином П. в III году.

Шансонье Горы, II год.

Монитор, 1792–1795 гг.

Друг Народа.

Парламентские архивы с 1787 по 1860 г.

Национальные архивы, папка 500.