Caroline Kepnes

You Love Me

Я уверен, что разговаривал по телефону именно с тобой. И голос у тебя был такой мягкий и обволакивающий, что, едва повесив трубку, я пошел и купил себе кашемировый свитер. Теплый. Внушающий доверие. Ты позвонила мне три дня назад и сообщила: мол, я принят на работу в публичную библиотеку Бейнбриджа. Предполагалось, что звонок будет коротким. Формальным. Ты — Мэри Кей Димарко, руководитель филиала. Я — Джо Голдберг, волонтер. Но между нами возникло притяжение. Пробежала искра. Мы обменялись парой шуток. Твой тембр проник мне под кожу, и я уже собрался загуглить тебя, но передумал. Женщины сразу чуют, когда парень знает о них слишком много, а мне хотелось произвести на тебя впечатление при встрече. И вот я на месте, даже раньше времени, и вот ты (это ведь ты?) — привлекательная, обслуживаешь посетителя, местного старпера, от которого несет нафталином и выпивкой; ты сексуальна, но не вульгарна: в короткой юбке, но в непрозрачных черных колготках, скрывающих столько же, сколько выставляли напоказ окна без занавесок в квартире Бек (упокой Господь ее душу). Ты повышаешь голос, настаивая, чтобы «нафталин» попробовал Харуки Мураками, — и у меня улетучиваются последние сомнения. Это ты говорила со мной по телефону, и, черт возьми, Мэри Кей…

Неужели ты моя судьба?

Знаю, знаю. Ты не вещь, бла-бла-бла. Возможно, я слишком забегаю вперед. Мы почти незнакомы, и я недавно прошел через ад. Меня несколько месяцев держали в тюрьме. Я потерял сына. Потерял мать своего сына. Сам чудом выжил. И я хочу поговорить с тобой немедленно — прямо сейчас! — но беру себя в руки и отхожу. Твоя фотография висит на стене в холле — еще одно, окончательное подтверждение. Ты Мэри Кей Димарко, библиотекарь с шестнадцатилетним стажем. Чувствую себя новичком. Недостойным внимания. Но затем ты покашливаешь — не такой уж недостойный, да? — и я оборачиваюсь; ты показываешь мне два пальца — знак мира — и улыбаешься. Надо подождать еще пару минут. Я улыбаюсь в ответ. Можешь не торопиться.

Знаю, ты думаешь: «Какой милый, терпеливый парень!» — и впервые за последние месяцы меня не захлестывает раздражение, когда приходится строить из себя паиньку. Видишь ли, у меня больше нет выбора. Я теперь всегда и для всех должен быть «хорошим парнем». Это единственный способ вновь не угодить в жернова американской системы кривосудия. Ты-то наверняка ни разу с ней не сталкивалась. Если б не их любовь к легким деньгам, боюсь подумать, что бы со мной сейчас было. А так я разыграл свою карту «Бесплатное освобождение из тюрьмы» в этой насквозь прогнившей «Монополии» (благодарю, богатенькие Квинны!), но — увы — оказался слишком легковерным (будьте вы прокляты, богатенькие Квинны!) и теперь готов ждать тебя целый день. Потому что если хоть одна живая душа в этой библиотеке воспримет меня как угрозу… Ну уж нет, я рисковать не хочу.

Я строю из себя скромнягу — даже телефон не достаю — и с наслаждением наблюдаю, как ты почесываешь ногу. Ты знала, что сегодня мы встретимся, и надела эту юбку для меня? Возможно. Ты взрослее и смелее меня, как старшеклассница по сравнению с прыщавым подростком. Я так и вижу тебя в девяностых — дерзкую и чувственную, словно сошедшую с обложки молодежного журнала. Ни капли не меняясь, ты шагала сквозь пространство и время, ожидая, но все никак не дожидаясь появления хорошего человека. И пришла ко мне. Наше время настало. «Нафталин» листает Мураками, и ты смотришь на меня с гордостью: «Видал, как я его?» И я киваю.

Да, Мэри Кей. Я все вижу.

Ты — Мать Книги, строгая, как робот в костюме французской горничной — юбка, правда, коротковата, — и ты стискиваешь локти, пока «нафталин» переворачивает страницы, словно работаешь за комиссионные, словно тебе нужно, чтобы он непременно взял именно этот роман. Тебе небезразличны книги, и я, как никто другой, тебя понимаю — вплоть до побелевших костяшек пальцев. Но даже тут ты лучше меня, ведь твой интерес совершенно бескорыстен: старикану в конце не придется вытаскивать кредитку. Все-таки надежда у Америки еще есть. Взять хотя бы гребаную десятичную систему классификации книг Дьюи. Уж на что был токсичный тип, но посмотрите, что он сделал для этой страны!

«Нафталин» похлопывает взятого Мураками по обложке.

— Хорошо, куколка, жди отзыва.

Ты улыбаешься — тебе нравится, когда тебя называют «куклой» — и тут же вздрагиваешь: чувствуешь себя виноватой из-за того, что не возмутилась. Ты и кукла, и хозяйка. Ты любишь книги. Умеешь мыслить. Видишь обе стороны. Ты посылаешь мне еще один знак мира — просьбу подождать — и немного красуешься передо мной. Говоришь молодой мамочке, что у нее очень милый малыш (на самом деле нет). Тебя все обожают, так ведь? Хотя с твоим небрежным пучком, который так и норовит превратиться в хвостик, и модным бунтом против обычных библиотекарских немарких рубашек и мешковатых брюк стоило бы ждать совсем другой реакции — скажем так, не столь благосклонной. Ты то и дело говоришь «ага», и я почти уверен, что ты просто создана для меня, как если бы «мудрую» Дайан Китон скрестили с «сумасшедшей» Дайан Китон[1]. Я поправляю штаны — полегче, Джозеф! — мне пришлось пожертвовать библиотеке сотню тысяч баксов, чтобы провернуть эту штуку с волонтерством. И если ты спросишь у властей Калифорнии, или девушки, которая варит кофе в местной забегаловке, или у соседа, чья собака сегодня утром опять нагадила на моем газоне, — все они скажут одно и то же.

Я хороший парень.

Это юридический факт. Я не убивал Джиневру Бек (упокой Господь ее душу) и Пич Сэлинджер (пусть земля ей будет пухом). Я усвоил урок. Теперь, когда люди пробуждают во мне темную сторону, я убегаю. Бек тоже могла бы сбежать — я не годился для нее, а она не созрела для настоящей любви, — но она осталась, как самая нелепая, плохо прописанная, лезущая в самое пекло героиня второсортных фильмов ужасов. И я, откровенно говоря, был не лучше. Мне стоило бы разорвать с ней связь в тот же день, как я встретил Пич. И Лав следовало бросить сразу после знакомства с ее братцем-социопатом.

В библиотеку влетает девочка-подросток, с разгону наскакивает на меня и вталкивает обратно в настоящее, даже не извиняясь. Она стремительна, как сурикат.

— Только не «Колумбайн»[2], Номи. Без шуток! — рявкаешь ты.

Ага, значит, Суриката — твоя дочь. У нее нелепые маленькие очки — готов спорить, она носит их назло тебе. Она дерзкая и больше похожа на непослушного ребенка, чем на угрюмого подростка. Не моргнув глазом, Номи вытаскивает из своего рюкзака громоздкий экземпляр «Колумбайна» и показывает тебе средний палец. Ты отвечаешь ей тем же. Веселая у вас семейка. Интересно, есть ли у тебя на пальце кольцо.

Нет, Мэри Кей. Кольца нет.

Ты кладешь руку на увесистый том, оставленный на стойке; Суриката выскакивает на улицу так же стремительно, как и ворвалась сюда. Ты следуешь за ней. Незапланированный антракт. Чтобы скоротать время, я вспоминаю, что ты успела рассказать мне в ходе нашего судьбоносного телефонного разговора.

Твоя мать распространяла косметику «Мэри Кей», причем делала это истово и беспощадно. Все твое детство прошло в чужих гостиных Финикса под бесконечно повторяющийся рекламный рефрен: ты играла с куклами Барби и слушала, как мать вновь и вновь увещевает несчастных жен купить губную помаду, чтобы вернуть в семью загулявших мужей. Как будто помада может спасти брак. Твоя мать неплохо справлялась, водила розовый «Кадиллак», но потом родители развелись. Вы с матерью переехали в Бейнбридж, и она круто поменяла свою жизнь: вместо косметики стала продавать одежду и снаряжение для активного отдыха на природе. Ты сказала, что она скончалась три года назад, затем глубоко вздохнула и добавила: «Что-то я слишком много болтаю».

Но я так не считал, и, к счастью, ты сообщила кое-что еще: твое любимое место на острове — парк Форт-Уорд. Потом ты призналась, что обожаешь бункеры, и упомянула граффити. Бог убивает всех. Я сказал, что так и есть. Ты спросила, откуда я. Я честно ответил, что вырос в Нью-Йорке, и тебе это понравилось, а потом признался, что отмотал срок в Лос-Анджелесе, но ты не поверила, решив, что я шучу. И кто я такой, чтобы разубеждать тебя?

Дверь открывается, и ты снова возникаешь передо мной. Во плоти и в юбке. Не знаю, что ты сказала своей Сурикате, но та, явно разозлившись, хватает стул и разворачивает его к стене. А ты наконец подходишь ко мне, теплая и мягкая, как мой новый кашемировый свитер.

— Прошу прощения за сцену, — говоришь ты, будто сожалея, что мне пришлось стать зрителем вашей семейной драмы. — Джо, так ведь? Мы, кажется, говорили по телефону.

Тебе не кажется. Ты знаешь. Ага. Но как ты могла предугадать, что тебе захочется сорвать с меня одежду при первой же встрече? Ты жмешь мою руку. Я прикасаюсь к твоей коже, вдыхаю тебя — ты пахнешь Флоридой. И я чувствую, как ко мне возвращается сила.

Ты смотришь на меня в упор.

— Может, уже отпустите меня?

Я поспешно разжимаю ладонь.

— Простите.

— Нет, это вы простите, — говоришь и наклоняешься ближе, как в фильме «Близость». — Я съела апельсин на улице, и пальцы у меня немного липкие.

Я нюхаю ладонь и тоже придвигаюсь к тебе.

— А пахнет мандарином.

Ты смеешься над моей шуткой и шепчешь:

— Только никому!

И вот мы уже с тобой вдвоем против всех. Я спрашиваю, дочитала ли ты Лизу Таддео — ведь я хороший парень, а хорошие парни всегда помнят чушь, которую девушка несла по телефону. Ты киваешь и говоришь, что тебе понравилось. Я тактично спрашиваю, можно ли задать вопрос о твоей дочери и ее книге. Ты краснеешь.

— Ага. Ну, как видите… Она немного одержима Диланом Клиболдом.

— Одним из школьных стрелков?

— Не совсем. Понимаете, дочь уверяет, что он — гениальный поэт, и хочет написать о нем эссе для поступления в колледж…

— Не самая удачная идея.

— Кто спорит? Я сказала ей то же самое, но она обозвала меня «лицемеркой»: в ее возрасте я выбрала для эссе бунтарку Энн Петри вместо безопасной Джейн Остин, ну и нажила проблем.

Ого, я так тебе понравился, что ты напропалую сыплешь именами!

— Не могу вспомнить… — продолжаешь ты (ну да, так я и поверил!) — У вас есть дети?

Стивену Кингу не нужно убивать людей, чтобы живописать смерть, и мне необязательно иметь детей, чтобы понять, каково быть родителем. И к тому же чисто технически у меня есть ребенок, просто он не рядом, и я не могу таскать его по местным скалам, как все эти полоумные папаши в камуфляже. Я качаю головой и замечаю, как загораются твои глаза. Ты надеешься, что я свободен, и хочешь сближения. Поэтому я возвращаюсь к теме, которая нас объединяет, — к книгам.

— Кстати, я обожаю Энн Петри. Ее «Улица» — просто шедевр.

Я надеялся поразить тебя своей начитанностью, но трюк не удался: эта книга достаточно известная, а ты — лиса. Осторожная и сдержанная. Поэтому я поднимаю ставки и сетую, что так мало читают ее замечательный роман «Узлы». На этот раз ты улыбаешься (отличный ход, Джо!), однако мы не одни, и ты кладешь руки на клавиатуру. Смотришь на экран и хмуришься (хвала небесам, в твоем лице ни капли ботокса).

— Хм…

Похоже, что-то смущает тебя в моей анкете.

Спокойно, Джо. Помни, ты «оправдан и невиновен».

— Я уже уволен?

— Пока нет, но тут нестыковка…

Ты не можешь знать о деньгах, которые я пожертвовал библиотеке, потому что главным условием была анонимность, и дама в совете поклялась, что избавит меня от такой мелочи, как проверка биографии. А вдруг она солгала? Или ты наткнулась на блог доктора Ники с его идиотскими конспирологическими теориями? Или дамочка поняла, что я тот самый Джо Голдберг? Услышала обо мне в подкасте одной истерички, одержимой убийствами?

Ты показываешь мне экран: нестыковка — в моем списке любимых авторов. Я выдыхаю.

— Что-то не вижу здесь Дебби Макомбер, мистер Голдберг.

Я заливаюсь краской. На днях по телефону я упомянул, что решил переехать на северо-западное побережье после прочтения ее «Кедровой бухты». Ты тогда рассмеялась и не без сарказма спросила: «Правда?» Я позиции не сдал, но в контратаку не пошел. Я же не диктатор. Не стал настаивать, чтобы ты непременно прочитала одну из ее книг, — просто сказал, что Дебби помогла мне и что история о добродетельной и справедливой судье Оливии Локхарт и ее парне-газетчике Джеке вернула мне веру в этот мир. Ты ответила, что будешь иметь в виду (обычная отговорка, когда кто-то рекомендует книгу или сериал), но теперь, упоминая об авторе, которого я похвалил, ты подмигиваешь мне.

Да, черт побери, ты мне подмигиваешь! У тебя золотисто-рыжие, словно огонь, волосы.

— Не дрейфь, Джо. Я съем говядину, а ты ешь брокколи. Никто ничего не узнает.

— По рукам, — говорю я, узнав цитату из сериала. — Похоже, кто-то все же побывал в Кедровой бухте.

Кончики твоих пальцев ударяют по клавиатуре. Клавиатура — это мое сердце.

— Я же обещала…

Сразу видно: женщина слова.

— Ты был прав…

Бинго!

— Это прекрасное противоядие от «того ада, что творится в нашем мире»…

О да, малышка, ты уже меня цитируешь.

— Все эти велосипеды и борьба за справедливость как-то успокаивают, — говоришь ты и пускаешься в рассуждения о плюсах и минусах эскапизма (я первым упомянул этот термин в нашем разговоре, и ты подхватила его вслед за мной).

Ты сексуальна и уверена в себе, а я уже успел забыть, что такое испытывать влечение.

— Отлично, — откликаюсь я. — Может, организуем фан-клуб?

— Ага… Но сначала скажи, что же произошло.

Вы, женщины, всегда хотите знать о прошлом, только ведь прошлое осталось позади. Прошло. Его больше нет. Я не могу признаться тебе в том, что эта книга помогла мне пережить тюремное заключение, стала лечебным бальзамом, который исцелил душевные раны от несправедливого ареста. Тебе ни к чему знать эти неприглядные подробности. У всех нас бывают периоды, когда мы чувствуем себя загнанными в ловушку, запертыми в клетку. И не имеет никакого значения, где конкретно настигают нас эти страдания.

Я пожимаю плечами:

— Ничего особенного. Просто черная полоса…

Зато теперь я на собственном опыте знаю, что лучшая литература для тюрьмы — это пляжное чтиво.

— Дебби поддержала меня…

Когда Лав Квинн бросила.

Ты не выспрашиваешь подробности (моя умница!) и говоришь, что тебе знакомо это чувство (кто бы сомневался).

— Не хочу тебя огорчать, Джо, но должна сразу предупредить…

Как мило — ты обо мне заботишься.

— Тут не Кедровая бухта.

Мне нравится твой пыл — ты явно напрашиваешься на схватку, — и я наклоняюсь к тебе над стойкой, за которой ты болтала со старпером.

— Скажи это старикану, который сейчас тащит домой рекомендованного тобой Мураками. Кедровая бухта просто отдыхает.

Ты знаешь, что я прав, и пытаешься изобразить едкую ухмылку, но твои губы сами расплываются в широкой улыбке.

— Посмотрим, как ты запоешь, прожив здесь пару зим, — хмыкаешь ты и краснеешь. — Что в сумке?

Я одариваю тебя своей самой лучезарной улыбкой, хотя уж больше и не надеялся, что она мне когда-нибудь еще пригодится.

— Обед. И, в отличие от судьи Оливии Локхарт, у меня там целая гора еды. Можешь и брокколи съесть, и на мясо сесть.

Вот дерьмо, неужели я это сказал вслух?! Ты утыкаешься в экран, пока я стою перед тобой как последний идиот, который только что намекнул на свой член.

К счастью, ты томишь меня недолго.

— Компьютер что-то барахлит. Напечатаем бейдж позже.

Вот гребаная железяка! Или, может, это просто очередная проверка…

Ты ведешь меня в комнату отдыха и спрашиваешь, в какое кафе я хожу — в «Савэн» или в «Савадти»? Когда я называю первое, Суриката отрывается от своего «Колумбайна» и делает вид, будто ее сейчас вырвет.

— Фу. Ну и мерзость.

Нет, малышка, грубое поведение — вот настоящая мерзость.

Твоя дочь обожает «Савадти», и ты, похоже, на ее стороне. Тут мы не сходимся. Очень жаль.

Ты кладешь руку мне на плечо — чудесно! — а другой приобнимаешь свою Сурикату. Ты собираешь нас вместе под своим крылом и говоришь, что мне еще многое нужно узнать о Бейнбридже.

— Номи, конечно, впадает в крайности, Джо. Но здесь у нас все люди делятся на два типа: те, кто ходит в «Савэн», и те, кто предпочитают «Савадти», — заявляешь ты и скрещиваешь руки на груди.

Боже, ты что, в самом деле такая мелочная?

— Ясно, — я киваю. — Но разве обоими ресторанами владеет не одна и та же семья?

Суриката со стоном закатывает глаза и демонстративно напяливает наушники — очередная грубость, — а ты зовешь меня на кухню и со вздохом поясняешь:

— Ну да, но меню там немного различается.

Открываешь холодильник, я убираю свой обед. Вся эта ситуация дико нелепа, а спор не стоит и выеденного яйца, и ты сама это чувствуешь, поэтому заговариваешь первой:

— Не злись. Разве не из-за таких вот причуд ты и приехал в наше захолустье?

— Вот черт! Куда я попал?

Ты кладешь руки мне на плечи и заглядываешь прямо в глаза (у вас что, не проводят семинары по сексуальным домогательствам на рабочем месте?).

— Не волнуйся, Джо. До Сиэтла всего тридцать пять минут езды.

Я хочу поцеловать тебя, но ты убираешь руки, и мы возвращаемся в зал. По дороге я говорю, что переехал на остров не для того, чтобы то и дело мотаться на пароме в город.

— А зачем ты вообще сюда переехал? — спрашиваешь ты, пронзая меня взглядом. — Серьезно, Джо. Нью-Йорк. Лос-Анджелес. Бейнбридж. Как-то не вяжется.

Ты меня проверяешь. Прощупываешь. Требуешь большего.

— Я пошутил про «Кедровую бухту»…

— Это и так было понятно.

— Просто мне здесь понравилось. Раньше Нью-Йорк был похож на книги Ричарда Скарри…

— Обожаю его.

— Но теперь все изменилось. Может, виноваты эти вездесущие велосипедисты…

Или мертвые девушки.

— В Лос-Анджелес я уехал, потому что все так делают. Куда смотаться, если надоел Нью-Йорк? На Западное побережье.

Как давно моей жизнью никто не интересовался. Я уже и сам начал забывать о том, что было, но твои вопросы — и твой искренний интерес — всколыхнули во мне воспоминания.

— Помнишь черно-белые фотографии Курта Кобейна, где он вместе с друзьями дурачится на лугу? Это было самое начало. Еще до того, как Дэйв Грол пришел в «Нирвану».

Ты киваешь. Типа понимаешь, о чем я. Ага.

— Эта карточка висела на холодильнике у моей мамы, когда я был ребенком. Тогда все, что на ней, казалось мне раем. Высокая трава…

Ты снова киваешь и перебиваешь меня:

— Пойдем. Самое интересное — внизу.

И мы двигаемся дальше. В разделе «Кулинария» ты застываешь на мгновение. Тебе на телефон приходит сообщение, и ты тут же принимаешься строчить ответ. Мне не видно, с кем ты переписываешься.

— У тебя есть «Инстаграм»? — спрашиваешь ты, отрываясь от экрана.

— Ага, а у тебя?

Все чертовски просто, Мэри Кей. Я подписываюсь на тебя, ты — на меня. И вот ты уже лайкаешь мои посты о книгах. Сердечко, сердечко, сердечко. В ответ я лайкаю твою фотку с дочерью на пароме, с лучшей подписью, какую только можно представить, — «Девочки Гилмор». Если кто не помнит, это название сериала про молодую мать-одиночку и ее дочь-подростка из провинциального городка. Так что теперь сомнений нет — ты не замужем.

Пока мы идем к лестнице, ты подкалываешь меня по поводу моей странички.

— Не пойми меня превратно… Я тоже люблю книги, но у тебя как-то все однообразно.

— И что же вы мне посоветуете, миссис «Девочки Гилмор»? Постить фотки с моей говядиной и брокколи?

Ты заливаешься краской.

— Хештег придумала Номи. Но вообще-то я забеременела в колледже, а не в старшей школе.

Звучит так, будто отец Сурикаты — какой-то безымянный донор спермы, который для тебя совершенно ничего не значил.

— Я не смотрел сериал.

— Тебе понравилось бы. Он помогает привить любовь к чтению.

Ты продолжаешь болтать, но я-то знаю, о чем ты думаешь. Ты специально завела разговор про «Инстаграм», чтобы разузнать обо мне побольше. Но увы, у меня на странице только книги. А вот у тебя — вся твоя жизнь. Фотки с лучшей подругой Меландой в разных забегаловках. Фотки с Сурикатой, неизменно помеченные тегом #ДевочкиГилмор. Я узнал про тебя очень многое, а ты про меня — почти ничего, и это нечестно. Но жизнь вообще несправедлива, и я не собираюсь нудить о своей «непубличности».

Поэтому просто убираю телефон и сообщаю, что ел на завтрак кукурузные хлопья. Ты смеешься — и тут же закрываешь соцсети (что за умничка!) — и я рассказываю о себе так, как это и положено: лично, глядя в глаза. Говорю, что живу в доме на воде в Уинслоу. Ты еще выше закатываешь рукава и с улыбкой замечаешь:

— Мы почти соседи. Мы живем за углом в Уэсли-Лэндинге.

Не может быть, чтобы ты вела себя так со всеми волонтерами.

Мы идем вниз, и ты вдруг касаешься моей руки. Да, малышка, я тоже это вижу. Красное ложе. Вмонтированное в стену.

Ты говоришь тихо, почти шепотом, ведь рядом дети.

— Ну как?

— Отличное ложе!

— Ага, я тоже так его называю. Оно меньше зеленого…

У зеленого цвет такой же, как у достопамятной подушки покойной Бек.

— Но мне больше нравится красное, — продолжаешь ты. — Плюс аквариум…

Аквариум точь-в-точь как в фильме «Близость». Ты потираешь руку, хотя она и не чешется. Это зуд совсем иного рода: ты хочешь бросить меня на этот красный диван прямо сейчас. Но не можешь.

— Когда я была ребенком, в моей библиотеке не было ничего подобного.

Вот почему мне бы хотелось растить своего сына на этом острове. Я киваю и с невольной дрожью в голосе замечаю:

— В моей библиотеке не было даже стульев.

Но тут же себя одергиваю: хватит болтать о своем дерьмовом детстве, неудачник Джо.

Ты наклоняешься ближе, точь в точь как в фильме «Близость», и мурлыкаешь:

— Вечером тут еще уютнее.

У меня перехватывает дыхание. Я не знаю, что ответить. Это уже слишком: слишком чудесно, слишком гладко, слишком идеально — как мороженое на завтрак, обед и ужин. Ты тоже это чувствуешь и поэтому показываешь на шкафчик.

— Увы, на него написал какой-то малыш, а уборщица на больничном. Не боишься испачкать руки?

— Нисколько.

Пару минут спустя я уже оттираю мочу от нашего красного ложа, и ты изо всех сил стараешься не смотреть на меня, но ничего не можешь с собой поделать. Я тебе нравлюсь. И разве может быть иначе? Даже грязную работу я делаю с улыбкой.

Я переехал сюда, решив, что мне будет легче стать хорошим парнем в окружении других хороших людей. Уровень преступности здесь феноменально низкий: последнее убийство случилось двадцать лет назад. Поэтому когда один архитектор спер у другого рекламный щит, это стало сенсацией, которую местная газета мусолила два выпуска подряд. Молодежь бежит с острова. Население становится старше.

Красное ложе снова как новенькое, я откладываю чистящие средства и оборачиваюсь. Ты ушла.

Я возвращаюсь наверх. Ты сидишь в своем стеклянном кабинете, похожем на аквариум, и, едва завидев меня, стучишь в стекло, приглашая зайти. Естественно, я спешу к тебе. Закрываю за собой дверь и машу в знак приветствия покойной Уитни Хьюстон и Эдди Веддеру[3], постеры которых висят у тебя на стене. Ты предлагаешь мне сесть и снимаешь трубку трезвонящего телефона. Никогда не думал, что снова испытаю подобное счастье; как не думал, что Лав Квинн похитит моего ребенка и сунет напоследок четыре миллиона долларов, чтобы откупиться. Но раз уж в этом мире возможны столь чудовищные вещи, то и для столь невыразимо прекрасных в нем должно быть место.

Ты кладешь трубку и улыбаешься.

— Итак, на чем мы остановились?

— Ты как раз собиралась сказать мне, какая песня Уитни Хьюстон твоя любимая.

— Та же, что и в детстве. Мои вкусы не изменились. How Will I Know, — отвечаешь ты. И невольно сглатываешь.

Я не могу удержаться и сглатываю тоже. Это песня о любви: героиня сгорает от страсти, но боится признаться…

— Мне нравится, как ее перепели «Лемонхэдс», — прерываю я неловкую паузу.

Ты отводишь глаза и улыбаешься.

— Не слышала. Надо будет найти. Как, говоришь, называется группа? Лимон что?..

— «Лемонхэдс». Послушай. Кавер классный.

Ты облизываешь губы и шепотом повторяешь название — я представляю, как попробую на вкус твой «лимончик» на нашем красном ложе… Показываю на набросок небольшого магазина, висящий на стене, и спрашиваю:

— Рисунок дочери?

— Нет, — ты качаешь головой. — А, кстати, хорошая идея! Надо повесить что-нибудь. Эту картинку нарисовала я в детстве. Мне всегда хотелось иметь собственный книжный магазин.

Еще бы! И я могу помочь тебе осуществить эту мечту, ведь теперь я богат.

— Как бы назвала?

— Присмотрись. Вот там, в углу… Бордель «Сочувствие».

Я улыбаюсь.

— Неплохо.

Ты тянешься рукой к шее, словно чтобы поправить ожерелье. Но на тебе нет украшений. Снова звонит телефон. Ты говоришь, что должна ответить, я вежливо спрашиваю, стоит ли мне выйти. Ты мотаешь головой — хочешь, чтобы я остался. Берешь трубку и отвечаешь голосом учителя начальных классов в респектабельном школьном округе:

— Хоуи! Как поживаешь? Чем могу помочь?

Этот неизвестный, но уже неприятный мне Хоуи бубнит что-то в трубку, ты показываешь на книгу стихов Уильяма Карлоса Уильямса. Я беру том и протягиваю его тебе. Ты облизываешь палец — хотя без этого вполне можно было обойтись, — и твоя интонация снова меняется. Ты читаешь Хоуи стихотворение, и твой голос словно растопленное мороженое. Потом, ни слова больше не говоря, закрываешь книгу и вешаешь трубку. Я не могу удержаться от смеха.

— У меня масса вопросов.

— Еще бы, — ты киваешь. — Это был Хоуи Окин…

Ты назвала его полное имя. Он тоже тебе нравится?

— Милейший дедуля…

Я выдыхаю — просто очередной «нафталин».

— И он сейчас в аду…

Я сам только что оттуда выбрался.

— Его жена скончалась, а сын уехал…

Мой сын родился четырнадцать месяцев и восемь дней назад, а я его даже не видел. И он не просто мое дитя. Он мой спаситель.

— Как печально, — говорю я, хотя если уж здесь кого-то и стоит жалеть, так это меня.

Это я — жертва, Мэри Кей. Семья Квинн купила мне лучших адвокатов, потому что Лав вынашивала моего сына. Деньги были на моей стороне, и я думал, что мне повезло. Предвкушал, как стану папой. Даже научился играть на гитаре в этой долбаной тюрьме и переписал текст песни My Sweet Lord, добавив туда имя сына — «Харе Форти, аллилуйя». Сказал Лав, что хочу всей семьей перебраться в Бейнбридж, в настоящую Кедровую бухту. Нашел для нас в интернете идеальное гнездышко. Позаботился даже о чертовом гостевом домике на случай, если к нам заявятся ее родители, которые, кстати, никогда не позволяли мне забыть, кто за все платит, словно им пришлось заложить свой гребаный дворец на пляже ради моего спасения.

Нет, не пришлось. Я проверял.

Опять раздается звонок. Снова Хоуи. Теперь он плачет. Ты читаешь ему еще одно стихотворение, и я достаю свой телефон. У меня сохранена одна фотография сына. На ней он сразу после рождения, мокрый и голый. Мне пришлось пойти на риск. На обман. Увы, этот снимок сделал не я. Меня не было рядом, когда он вышел из лона «старородящей» Лав (гребаные врачи со своим унизительным сленгом).

Я — плохой отец.

Я — никто, пустое место. Меня нет даже на этой фотографии, и — увы! — не потому, что я держу камеру.

Лав позвонила мне лишь через два дня. «Я назвала его Форти. Он так похож на моего брата…»

Я не спорил. Напротив.

«Здорово! Не могу дождаться встречи с вами».

Девять дней спустя адвокаты вытащили меня из тюрьмы. Все обвинения сняли.

И вот мы на парковке. На улице душно, но все равно лучше, чем в камере. В голове крутится песня — «Харе Форти, аллилуйя». Подумать только, я — отец. Папочка.

Сажусь в лимузин вместе с адвокатами. «Нам надо заехать в офис, чтобы вы подписали пару бумаг». Мы едем в деловой центр, напоминающий бетонную крепость, в Калвер-Сити. На подземной парковке не видно солнца, и я так до сих пор и не увидел своего сына, но я терпелив. «Всего пару бумаг». Поднимаемся на лифте на двадцать четвертый этаж. «Это быстро». Входим в просторную комнату для переговоров, и они закрывают дверь, хотя на этаже никого. В углу торчит громила в темно-синем пиджаке. «Всего пару бумаг». А потом я узнаю то, о чем должен был догадаться с самого начала. Адвокаты не были моими. Им платила семья Лав. И они работали не на меня, а на нее. «Пара бумаг» оказалась контрактом с дьяволом.

Квинны предложили мне четыре миллиона долларов, чтобы я навсегда исчез из их жизни. И отказался от родительских прав. Никаких контактов с ребенком. Никаких встреч. Никаких пересечений.

«Квинны готовы заплатить за дом вашей мечты на острове Бейнбридж».

«Зачем он мне без сына!» — закричал я и швырнул планшет об пол. Но тот отпружинил и даже не треснул. Адвокаты сохраняли спокойствие. «Лав Квинн считает, что это в интересах ребенка». Я ни за что не отказался бы от своей плоти и крови, но громила положил пистолет на стол. Он, как проститутка, выполняет любые пожелания клиента и, не моргнув глазом, пристрелит меня в этом гребаном зале для переговоров на двадцать четвертом этаже в Калвер-Сити. Они могут прикончить меня, и им ничего за это не будет. Но я не могу умереть, ведь теперь у меня есть сын. Поэтому я все подписал. Я получил деньги, они — моего ребенка.

Ты поворачиваешься на стуле. Берешь блокнот и пишешь: «Всё в порядке?»

Пытаюсь улыбнуться, но, видимо, не очень успешно. Ты выглядишь расстроенной. Приписываешь еще: «Хоуи — милейший человек. И такая непростая судьба…»

Киваю. Понятно. Я тоже был хорошим человеком. Глупым и доверчивым. Запертым в тюрьме и грезящим о Кедровой бухте. Я всей душой верил Лав, когда она говорила, что мы переедем туда вместе, всей семьей. Идиот!

Ты наскоро царапаешь в блокноте: «Мир так несправедлив. Как сын мог его сейчас оставить?» И снова принимаешься утешать Хоуи Окина. Я все понимаю, я не монстр. И искренне сочувствую этому старику. Но он хотя бы имел возможность сам растить своего засранца. Я же видел малыша Форти только на фото. «Инстаграм» — это все, что мне осталось. Лав — отмороженная извращенка: она похитила у меня сына, но не заблокировала меня в соцсетях. Всякий раз, когда я думаю об этом, меня пробирает дрожь. Убавляю звук на телефоне, открываю трансляцию и смотрю, как мой мальчик бьет себя лопаткой по макушке. Его чокнутая мать заливается смехом, ей смешно — хотя ничего смешного нет! Я могу следить за тем, как живет мой сын, в прямом эфире, но от этого только хуже — ведь ни ощутить его запах, ни прижать его к себе я не способен.

Отключаю видео. Закрываю приложение. Но свои чувства выключить мне не под силу.

Я стал отцом еще до того, как родился мой мальчик. Сидя в тюрьме, я выучил стихи Шела Силверстайна и до сих пор помню их наизусть, хотя мне и некому их читать. И тоска по сыну душит меня, как гигантский удав, скользит по моей коже, проникает в мозг, постоянно напоминая о том, что я потерял. Вернее, продал. И это невыносимо. Мучительно. И ком подступает к горлу. Я не могу так жить.

Ты вешаешь трубку, поднимаешь взгляд на меня и вскрикиваешь:

— Джо, ты… Дать салфетку?

Я не хотел плакать. Это все моя чувствительность. И Уильям Карлос Уильямс. И печальная история Хоуи Окина. Ты протягиваешь мне бумажный платок.

— Приятно встретить единомышленника… Конечно, читать стихи по телефону не входит в мои обязанности. Но, ты же понимаешь, это библиотека. Для меня большая честь работать здесь. Мы можем многим помочь, и я просто…

— Порой всем нам нужна толика поэзии.

Ты улыбаешься. Мне. Для меня. Из-за меня.

— Думаю, мы сработаемся.

Ты тронута моими слезами и думаешь, что я плакал из-за Хоуи. Теперь я официально принят. Мы пожимаем друг другу руки — соприкасаемся, — и я даю себе обещание. Я стану твоим мужчиной, Мэри Кей. Стану тем, кем ты меня считаешь, — парнем, который сочувствует и Хоуи, и коварной матери своего ребенка, и вообще всем на этой мерзкой гребаной планете. И я не буду больше никого убивать, даже если этот кто-то встанет между нами, хотя… Ладно, проехали.

Ты смеешься:

— Может, уже отпустишь меня?

Разжимаю ладонь и выхожу из твоего кабинета. Я бы с удовольствием опрокинул здесь один за одним все стеллажи и разорвал все страницы, потому что мне больше не нужно читать чертовы книги! Я прозрел, Мэри Кей. И понял, о чем из века в век писали поэты.

Отныне и навсегда твое сердце поселилось в моем.

Я потерял сына. Потерял семью. Но, возможно, это было не зря. Возможно, Провидение вело меня к тебе. И все эти токсичные женщины, которые заманивали, использовали и мучили меня, были нужны лишь, чтобы подготовить и привести меня на этот скалистый остров. В твою библиотеку.

Я оборачиваюсь: ты снова говоришь по телефону, рассеянно вертя в руках шнур. Наша встреча изменила и тебя. Любовь уже вошла в твое сердце. И, черт возьми, Мэри Кей, ты это заслужила. Ты так долго меня ждала. Дарила жизнь. И стихи. Мечтала о собственном книжном магазине (поверь, осталось совсем недолго). Даже сумела уговорить нафталинового старикана взять Мураками, словно ему под силу погрузиться в мир литературы. Ты провела свою жизнь в этом кабинете, глядя на плакаты поп-звезды и рок-звезды, сохраненные еще со школы. Увы, будни, лишенные ярких страстей, мало походили на их песни, но теперь все изменится. Я здесь. И тоже уверен, что мы отлично сработаемся.

Несмотря на кажущиеся различия, мы очень похожи. Обзаведись я в молодости ребенком, был бы сейчас таким же, как ты. Ответственным. Терпеливым. Спокойным. Шестнадцать лет на одной гребаной работе на одном гребаном острове — подумать только! А ты, окажись столь же одинокой, как я, наверняка стала бы помогать другим. И вот сегодня утром мы оба встали с постели. Почувствовали биение жизни. Я надел новенький свитер, ты — синий бюстгальтер, плотные колготки и мини-юбку. Наш телефонный разговор запал тебе в душу. Так и представляю, как ты отключаешь звук на телевизоре, на экране мелькают кадры из «Кедровой бухты», а ты ласкаешь себя и думаешь обо мне. Мои щеки пылают. Беру свой бейдж на стойке регистрации. Фотография получилась удачная. Я никогда не выглядел лучше. Никогда не чувствовал себя лучше.

Вешаю бейдж на шнурок — как приятно, когда жизнь обретает смысл и все складывается одно к одному: ты и я, говядина и брокколи, бейдж и шнурок… Мое сердце бьется чаще, а потом замедляется. Я больше не отец, лишившийся сына. У меня появилась цель. И все благодаря тебе. Ты сделала у судьбы спецзаказ, и вот он я, пожалуйста, доставлен и снабжен биркой. На фирменном шнурке. И — нет! — я не тороплю события. Мне нужно время, чтобы влюбиться в тебя. Да, мне пришлось нелегко, но рождение ребенка того стоило. Я — твоя давно просроченная книга, которую ты уже и не мечтала увидеть. Мне потребовалось немало времени, чтобы добраться сюда, и жизнь потрепала меня по дороге, но удача улыбается лишь таким людям, как мы, Мэри Кей, — готовым ждать, страдать и терпеть, глядя на портреты звезд и бетонные стены камеры. Я надеваю бейдж, и у меня такое чувство, будто он создан для меня. А значит, так оно и есть, пусть это и неправда. Идеально.

Вчера я подслушал, как два «нафталина» называли нас «голубками», а сегодня мы снова воркуем в нашем гнездышке — на уединенной лавочке в японском саду. Мы обедаем здесь каждый гребаный день, и сейчас ты смеешься, потому что нам всегда весело. Это судьба, Мэри Кей. Мы предназначены друг для друга.

— Нет, — стонешь ты, — только не говори, что вправду украл газету у Нэнси.

Нэнси — моя соседка с глазами цвета свежего дерьма. Вы вместе ходили в старшую школу. Она тебе не нравится, но вы с ней «дружите». Я отвечаю, что она сама виновата: нечего было влезать передо мной без очереди в местной кофейне «Пегас».

Ты киваешь:

— Думаю, это карма.

— Знаешь, как говорят, Мэри Кей: хочешь изменить мир — начни с себя.

Ты снова заливаешься смехом. Тебе приятно, что кто-то решился поставить наконец на место эту Говноглазку. И ты все еще не можешь поверить, что я живу по соседству с ней — прямо за углом от вас. Жуешь говядину с брокколи (теперь это наш постоянный рацион), закрываешь глаза и поднимаешь палец — тебе нужно время. Наступает самая ответственная часть нашего обеда. Я отсчитываю десять секунд и издаю звук, как в телевикторинах.

— Ну что, мисс Димарко? «Савэн» или «Савадти»?

Ты наклоняешь голову, словно кулинарный критик, и решительно заявляешь:

— «Савэн». Определенно.

Увы, снова мимо. Я издаю еще один звук, оповещающий о неудаче. Ты злишься и обещаешь, что в конце концов выиграешь. Я улыбаюсь и тихо говорю:

— Думаю, выиграем мы оба, Мэри Кей.

И ты прекрасно понимаешь, что речь тут вовсе не о дурацкой угадайке. Смахиваешь со щеки слезу счастья и выдыхаешь:

— О, Джо, ты меня прикончишь…

Я слышу от тебя подобное каждый день, и мы уже должны бы кувыркаться обнаженными на красном ложе. Но я не тороплюсь: всему свое время. Щеки твои алеют, и ты уже успела повысить меня до «специалиста по художественной литературе». Я организовал новый раздел под названием «Тихие голоса», где представлены такие книги, как «Узлы» Энн Петри — малоизвестные произведения знаменитых авторов. Чудесно, когда хорошие книги притягивают взгляды, сказала ты. А мой взгляд притягивала твоя задница, которой ты покачивала, зная, что я смотрю вслед. И тебя точно так же тянет ко мне, поэтому мы и сидим сейчас вдвоем на уединенной лавочке. Ты заботливо предупреждаешь, что Говноглазка может ославить меня в приложении, публикующем местные сплетни.

— Да брось, — отмахиваюсь. — Я же у нее газету украл, а не собаку. Тем более что никто не видел. В десять вечера тут уже все спят: ни у кого свет не горит.

— А ты, значит, бунтарь-полуночник? Всю ночь куришь и читаешь Буковски?

Люблю, когда ты меня дразнишь.

— Кстати, хороший автор, — замечаю я. — Предложи Номи почитать вместо «Колумбайна».

— Неплохая идея. Может, стоит для начала подсунуть ей «Женщин»…

Ты всегда с восторгом принимаешь мои предложения (умница!).

Спрашиваю, как бы Буковски описал мою соседку Говноглазку. Ты начинаешь хохотать, и кусок мяса попадает не в то горло. Откашливаешься и хватаешься за живот: он уже болит от смеха (как там бабочки?). Я похлопываю тебя по спине — проявляю заботу, — ты отхлебываешь воду и делаешь глубокий вдох.

— Спасибо. Я чуть концы не отдала.

Мне хочется взять тебя за руку, но пока рано. Ты достаешь телефон — как не вовремя! — смотришь на экран и опускаешь плечи. Я уже успел изучить язык твоего тела: когда приходит сообщение от Сурикаты, ты выпрямляешься, садишься ровнее. Сейчас совсем не так. Да, Мэри Кей, я прилежный ученик — удивительно, как легко узнать женщину, имея ее в друзьях в соцсети, — мне известны все твои контакты и в реальной жизни, и в интернете.

Снова проявляю заботу:

— Всё в порядке?

— Ага, да. Это мой друг Шеймус. Надо ответить. Я быстро.

— Конечно. Не торопись.

Я знаю, Мэри Кей. У тебя есть «своя» жизнь, и она в основном крутится вокруг дочери. Но не обошлось и без друзей, и Шеймус, мать его, Кули — один из них. Вы ходили вместе в старшую школу (какая скука!), и он держит хозяйственный магазин. Поправочка: он унаследовал магазин от родителей. Тебе он пишет в основном, чтобы пожаловаться на свою двадцатидвухлетнюю телку, которая вечно выносит ему мозг — еще бы! — а ты его утешаешь и жалеешь. Видите ли, он такой ранимый, потому что в школе его вечно дразнили из-за небольшого роста. Держу пари, местные придурки звали его Гномус. Но вообще-то это полная чушь — посмотрите на Тома Круза! Когда ему это мешало? Но я прикусываю язык. Ты все еще залипаешь в телефоне.

— Извини, — говоришь. — Я понимаю, что это невежливо…

— Нисколько.

Если тебе хорошо, то и мне хорошо. Вот только следовать этому правилу не так-то непросто, Мэри Кей. Всякий раз, когда я зову тебя выпить кофе или приглашаю в гости, ты отказываешься, прикрываясь Номи или друзьями. Я знаю, ты меня хочешь: юбки с каждым днем становятся все короче, и твоя мураками истекает соком в ожидании меня. Я прихожу раньше положенного и остаюсь после окончания смены, но ты не можешь мной насытиться. И, похоже, я тебя избаловал, ведь мы видимся почти каждый день. Ты никогда не отсылаешь меня домой, и однажды, когда мы заболтались на парковке, ты пошутила, что мы тянем время. А я сказал, что скорее теряем. И тебе понравилось. Как и все мои публикации в «Инстаграме».

@ЛедиМэриКей лайкнула вашу фотографию. И еще одну. И еще.

@ЛедиМэриКей Хочет затащить тебя в постель. Она разборчивая, осмотрительная, терпеливая. И она наконец нашла мужчину своей мечты, и это ты, Джо. Ее суженый. Наберись терпения: все-таки она мать и твой начальник. За флирт на рабочем месте ее могут уволить!

Наконец ты засовываешь телефон в карман и выдыхаешь:

— Сейчас бы выпить…

— Все так плохо?

— Ага. Помнишь, я рассказывала, что у него есть домик в горах?

Как уж тут забыть… Кстати, ничего особенного. Я видел фотки в «Инстаграме». К слову, этот твой дружок совсем не любит читать, зато качает бицепсы по абонементу.

— Что-то припоминаю, — не моргнув, отвечаю я.

— Ну вот, он повез туда свою девушку. Всю дорогу она ныла из-за отсутствия вай-фая. А потом вообще его бросила.

— Ну и дела.

— Да уж. Я понимаю, как все это выглядит со стороны: зрелый мужчина таскается за молоденькой девушкой, но…

Никаких «но», это просто ужасно. И точка.

— …Понимаешь, каково ему сейчас? Он мне как брат. И такой ранимый…

Нет, Мэри Кей. Он обычный мужчина.

— …Мне его жаль. Он так много делает для нашего острова… Он святой. Постоянно дарит книги…

Я, между прочим, пожертвовал сто кусков на библиотеку!

— Он — наше «щедрое дерево»[4], — не унимаешься ты.

Человек не может быть ни островом, ни деревом, но я улыбаюсь.

— Конечно. Я видел указатели для организованного им пробега и спонсируемые им группы по уборке улиц. Но не все же помогать другим…

Черт, как трудно играть эту роль.

— …Нужно и собой заняться. Отдохнуть в горах, проветриться, очистить мозги…

— Да. Возможно, ты прав. Ему дико не везет с женщинами.

Это еще как посмотреть, Мэри Кей. Знала бы ты о моих бывших…

— Ему повезло, что у него есть ты, — говорю я, и ты заливаешься краской. И не произносишь ни слова возражения. Ни одного! Ты же не хочешь этого гребаного неудачника, так ведь? Ну конечно, так. Ведь если хотела б, то тут же получила бы. Посмотри на себя!

Ты вздыхаешь. Вздох — признак вины и согласия. Это он тебя хочет, а ты его — нет. Тебе нужен я.

— Я об этом не задумываюсь. Просто не могу не помочь, не подставить плечо… — признаешься ты, и я тебя понимаю, Мэри Кей, ведь я точно такой же, просто методы у меня немного другие.

Мы умолкаем, с каждым мгновением становясь все ближе друг другу. После встречи с тобой моя решимость оставаться паинькой только увеличилась. Я поклялся, что никогда и никому не причиню больше вреда, даже этому выскочке с хозяйственным магазином, где в основном работают одни женщины — и форма у них, на мой взгляд, чересчур обтягивающая. Я такой же добрый, как ты. Такой же хороший. Поэтому покоряюсь судьбе, сглатываю и предлагаю:

— Может, сходим куда-нибудь вечером…

Ты поправляешь рубашку — сегодня на тебе свитер с глубоким треугольным вырезом, слишком смелым для библиотекаря, которому то и дело приходится наклоняться.

Ну же, скажи «да».

— Я бы с удовольствием, но уже пообещала подруге. Извини. — Ты встаешь. — Пора возвращаться к работе.

Я поднимаюсь вслед за тобой.

— Ладно, не настаиваю. Просто предложил.

Мы медлим, словно нас что-то держит. Время замирает, как перед первым поцелуем (которому уже давно пора было случиться). Осень. Падают листья. И ты вот-вот упадешь в мои объятия. И рядом с тобой я почти не чувствую гнетущее одиночество, которое преследует меня всю жизнь. Невидимые нити притягивают нас друг к другу. Но ты вдруг разворачиваешься и идешь к двери.

— Если больше не увидимся — хороших выходных! — бросаешь ты напоследок.

Шесть часов спустя, в самый разгар пятничного вечера, я снова один. И ВСЕ ВЫХОДНЫЕ НАСМАРКУ, МЭРИ КЕЙ, потому что они пройдут без тебя. Успокаивает только одно — ты мне не солгала и не побежала утешать своего коротышку: он в пивнушке смотрит футбол (как все местные), а ты пьешь вино с Меландой.

В «Инстаграме» она зовет себя @МеландаМатриархат (звучит как диагноз) и отмечена как твоя лучшая подруга. И догадайся, чью фотографию она запостила у себя в честь дня рождения феминистки Глории Стайнем… Свою, конечно. Она — училка литературы у твоей дочери и постоянно изводит ее в комментариях за интерес к Дилану Клиболду (кто-нибудь здесь вообще помнит о личных границах?). Но ты видишь в людях только хорошее. Меланда стала твоим первым другом в Бейнбридже и «спасла тебе жизнь» в старшей школе, поэтому ты лайкаешь любую чушь, которую она постит, даже ее неприлично большие сиськи, обтянутые футболкой с лозунгом «ВЕРЬТЕ ЖЕНЩИНАМ».

Ты не жалеешь для нее лайков, несмотря на то что она не отвечает тебе тем же. Но ты выше этой мышиной возни, как и я. Поэтому, когда она таскает тебя в кабак по вторникам и пятницам, чтобы ныть о неудачных свиданиях с придурками, найденными в приложении для знакомств, ты подчиняешься.

Не нужно быть гением, чтобы понять: я должен быть с тобой, а Меланда — с Гномусом. Они два сапога пара. Она ненавидит мужчин, так как слишком осторожна, чтобы найти настоящую любовь (заметь, это твои слова, не мои), а ему нужна телка, согласная сосать его «гномуса».

И тут приходит сообщение. От тебя.

«Как проводишь вечер?»

«Тусуюсь. Как девичьи посиделки?»

«Не девичьи, а женские».

Раньше ты мне никогда не писала, и да, я уверен: это победа, пусть ты и немного пьяна. Мне хочется бить себя в грудь и воздевать к небу кулак, потому что, черт возьми, это победа! Ты сама сделала первый шаг — не я. И дело тут не в предрассудках или ложной скромности — я должен быть осторожен. В этом антиромантическом мире я не могу первым позвонить или написать тебе по личному телефону, потому что даже такой невинный жест будет воспринят системой кривосудия как «домогательство» и «преследование». И на этот раз у меня нет карточки «Бесплатное освобождение из тюрьмы», но и без нее жизнь прекрасна. И все благодаря тебе, Мэри Кей! Ты сама перешла черту и отправила мне сообщение в нерабочее время. Библиотека закрыта, а ты — нет. И хвала небесам, в этот вечер я вытащил свою задницу в бар «Исла бонита» — еще одна победа! — и ты увидишь, что я не тоскую по тебе дома в одиночестве, а, как и все, тусуюсь с друзьями (на самом деле нет, но на кадрах с камеры видеонаблюдения сидящих рядом парней вполне можно принять за моих приятелей). У меня тоже есть «своя» жизнь, и теперь твоя очередь ревновать и бояться упустить меня.

Пишу тебе: «А я с мальчишками. Пиво, чипсы и футбол в “Исла”».

Ты медлишь с ответом. Перевариваешь факт, что я сейчас на одной улице с тобой, меньше чем в сотне метров. Ну давай же, Мэри Кей, выплесни свое вино и беги ко мне.

Наконец от тебя приходит ответ: «С тобой весело».

Я пишу: «Иногда мальчики и девочки пьют вместе в одном баре».

Ты: «Меланда ненавидит спорт-бары. Долгая история. Ей нагрубил бармен».

Понятное дело! Сама небось виновата. Готов спорить, в штате не осталось ни одного бара, где ей не нагрубили бы. Я фоткаю стикеры, висящие на стене: «У МЕНЯ БАРМЕН ВМЕСТО ПСИХОТЕРАПЕВТА» и «ЭТО НЕ Я БОЛЬНОЙ, А ТЫ ЗАСРАНЕЦ» — и отправляю тебе.

«Скажи своей подруге Меланде, что я все понял».

И тут на моем экране загораются два слова, от которых перехватывает дыхание и сердце взмывает выше облаков: «Люблю тебя».

Судя по многоточию рядом с твоим именем, ты пишешь что-то еще. Через секунду приходит следующее сообщение:

«Черт, палец соскользнул. Я хотела написать: люблю твое чувство юмора. Классные фотки. Прости… Вино».

Мое сердце бешено бьется. Ты любишь меня! А остальное не важно. Вокруг все заняты своими делами и не обращают внимания на то, что мир изменился, и только Ван Моррисон воет из динамиков о наступлении «прекрасного нового дня». И, черт возьми, он прав! Так чего же я медлю?

Ты хочешь меня, а я — тебя. Была не была!

Вылетаю на улицу и иду к твоей забегаловке, чтобы стать ближе, как в «Близости», но в последний момент останавливаюсь.

Да, ты сказала мне, где находишься, но присоединиться к вам не пригласила. И если я сейчас заявлюсь нежданно-негаданно, будет ли это хорошим началом нашей любовной истории? Сомневаюсь. У вас здесь на острове принято, чтобы хорошие парни уважали чужое личное пространство, будь оно неладно.

Сквозь тонкие стены я слышу смех в «твоем баре». Помимо чертовой Меланды, у тебя там полно знакомых. Я хочу спасти тебя из этого нудного засилья нелепых жилеток и клетчатых фланелевых рубашек, которое никогда не сравнится нашими уединенными обедами в саду.

Но я не могу, Мэри Кей. Хорошо, что мне есть чем утешиться: сегодня мы здорово продвинулись — ты первая написала, первая начала разговор. И я хочу, чтобы завтра, когда проснешься, ты помнила об этом. Усилием воли я заставляю себя свернуть в переулок, подальше от звука твоего голоса, и, черт возьми, как же это трудно… Однако постепенно улыбка озаряет мое лицо, потому что сегодняшний вечер стал для нас важной вехой. Несмотря на лучшую подругу и толпу знакомых, ты вспомнила обо мне. Взяла телефон и написала. Вопреки приличиям. Дерзкая и одержимая страстью. Не в силах больше сдерживаться.

Потому что ты меня любишь.

Можешь теперь говорить, что это просто случайность и ты совсем другое имела в виду. Можешь грешить на выпитое вино и невнимательность. Но любой, у кого есть телефон, знает, что очень сложно так ошибиться после пары бокалов. Ты отправила мне признание в любви, потому что подсознательно хотела это сделать. И теперь ты уже не в силах отнять у меня эти слова — они мои, светятся в темноте на экране моего телефона.

И в эту ночь, вопреки обычаю, я сплю спокойно, убаюканный твоей любовью.

На этом острове я дошел до того, что стал завидовать людям, работающим по выходным. Им хотя бы, черт возьми, не нужно думать, чем занять бесконечно тянущееся время, когда семьи и парочки собираются вместе и наслаждаются обществом друг друга, не обращая ни малейшего внимания на меня, одинокого, забытого и скучающего по тебе настолько, что даже пришлось пойти в продуктовый магазин в твоем районе в надежде на случайную встречу, пока твое пятничное признание еще не утратило свою свежесть и новизну.

К сожалению, чуда не случилось ни в субботу, ни в воскресенье, но хотя бы выходные кончились, и наконец-то наступил понедельник. Выгляжу я отлично, несмотря на бессонную ночь (все серьезнее, чем я думал). Натягиваю ярко-оранжевый свитер, чтобы ты наверняка заметила меня среди стеллажей, и проверю «Инстаграм». Вчера вечером я выложил несколько меланхоличных цитат из Ричарда Йейтса и теперь хочу узнать, прикоснулась ли ты уже к пустому белому сердцу под постом о «Плаче юных сердец» и заставила его загореться.

Увы, нет. Но это нормально.

@ЛедиМэриКей не лайкнула твою фотографию, потому что ей нужен ты, Джо. Во плоти.

Выхожу из дома и запираю за собой дверь, хотя местные «нафталины» утверждают, что тут это необязательно. Иду мимо кинотеатра на Мэдисон (хотел бы я попробовать тебя на вкус в темном кинозале) и проверяю «Инстаграм» Лав. Смотрю, как мой сын рвет очередную книжку, и поскорее прячу телефон: когда нужно быть на высоте, лучше не заглядывать в семейную онлайн-кунсткамеру Лав. К тому же на парковке я замечаю твой «Субару» — ты уже на работе! Ускоряю шаг, но тут же одергиваю себя — осторожно, Джозеф. Захожу внутрь, но тебя нет ни в зале, ни в кабинете. Черт! Плетусь в комнату отдыха, где очередной старый «нафталин» рассказывает мне о своей жене, которая уговаривает его принять таблетку от боли в пояснице. Хочу, чтобы лет через тридцать мы так же заботились друг о друге, но для начала нам надо хотя бы переспать.

Закидываю новые издания в мисс Телеггинс, толкаю ее к стеллажам — и бац! Ты здесь. Кладешь руки на книги и смотришь на меня.

— Привет.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не наброситься на тебя прямо здесь и сейчас (как ты этого хочешь), и выдавливаю ответное приветствие.

— Съездим в город пообедать или ты ни ногой из Кедровой бухты? — спрашиваешь как ни в чем не бывало.

ЧТО ЗА ВОПРОС!

— Конечно.

Твои щеки алеют, как наше красное ложе. Ты хочешь провести время со мной, и спереди на твоей короткой юбке сверкает сквозная молния. Раньше я этот наряд на тебе не видел. Ты надела его сегодня ради меня, для нашего обеденного свидания. И вот ты стоишь передо мной и поигрываешь замочком — хочешь, чтобы я его расстегнул…

— Идем?

Надеваем куртки и идем по Мэдисон-авеню, словно влюбленные из романтического кино под красивую музыку. Ты спрашиваешь, пришла ли уже знакомиться со мной Говноглазка, я мотаю головой, и ты вздыхаешь:

— Странно… Вот видишь, если б у нас здесь было как в Кедровой бухте, Нэнси и ее муж уже давно стояли бы у тебя на пороге с выпечкой.

Я не собираюсь давить на жалость, поэтому меняю тему и спрашиваю, как прошли твои выходные — чтобы прощупать почву и напомнить о признании. Ты рассказываешь, что вы с Сурикатой ездили в Сиэтл. Слушаю с улыбкой и делаю вид, будто мне интересно.

— Здорово. Чем занимались?

— Ну, ты же понимаешь, у Номи сейчас сложный возраст… Если мы идем куда-то вместе, она убегает на несколько шагов вперед. Если я предлагаю зайти в итальянский ресторан, она требует китайский, а когда я соглашаюсь…

— Она хочет в итальянский.

— Именно так. И еще она все время мерзла из-за того, что не взяла куртку. Мы зашли навестить старых друзей, которые держат магазин гитар. Они как семья… — Ты замолкаешь и пожимаешь плечами. — В общем, обедали мы просто булочками на пароме. Тот еще момент для материнской гордости, понимаешь?

Ты улыбаешься и вдруг меняешь тон:

— А ты, Джо, хочешь детей?

Вопрос с подвохом. Номи учится в старшей школе, и если ты больше не планируешь рожать, а я скажу, что хочу малыша, то у тебя появится причина оттолкнуть меня. Однако ответить отрицательно я тоже не могу, иначе ты решишь, что я не подхожу на роль отчима.

— Я живу по принципу «будь что будет».

— В этом разница между мужчинами и женщинами. У вас на пороге в любой момент может появиться ребенок с генетическим тестом под мышкой, типа «Привет, пап!».

Если б ты только знала всю правду… Я улыбаюсь.

— А как насчет тебя? Ты хочешь еще детей?

— Ну… Знаешь, рождение Номи стало для меня большим подарком, изменившим всю мою жизнь. И последнее время я понимаю, что скоро она повзрослеет и начнется новая глава. Не уверена насчет малыша, а вот свой книжный магазин я бы открыла.

Ты затихаешь, представляя нас вдвоем в «Борделе». Засовываешь руки в карманы и, немного помолчав, спрашиваешь:

— Как отдохнул с мальчишками?

И голос твой дрожит от волнения (все-таки первое свидание).

Мне нравится эта твоя новая сторона, Мэри Кей. Ты ревнуешь. Заводишься.

— Все как обычно… Пиво, чипсы, девочки, — подначиваю я тебя.

— С кем-то познакомился?

Ого, да ты, похоже, уже по уши в меня втрескалась. Я не могу сдержать улыбку и продолжаю тебя дразнить.

— Да, вроде того… Но потом одна коллега прислала мне сообщение, и я всех слил.

Ты знаешь, что я говорю о тебе, и пожимаешь плечами — чуть сдержанно; это напоминание о том, что хотя мы и родственные души, но пока еще не настолько близки. И сейчас — на ходу, посреди улицы — не лучшее время для решительного шага.

— Шутка. Я не снимаю телочек в барах, и вообще никого специально не ищу.

Покойная Бек сама пришла в мой книжный магазин. И ты сама устроилась на работу в мою библиотеку.

— Для меня главное не внешность, а химия.

Мне показалось или ты только что немного выгнула спину? Нет, не показалось, так и есть.

— Ясно, — говоришь ты. — Я понимаю.

В разговоре повисает естественная, сексуальная пауза. Будь мы сейчас на оживленной четырехполосной магистрали в Лос-Анджелесе, я бы взял тебя за руку. И мог бы даже поцеловать. Но это остров, и здесь не спрячешься от чужих глаз. Наша прогулка подходит к концу. Ты открываешь дверь в кафе, и мои глаза превращаются в сердечки, как в старом мультике. Внутри все красное, как наше алое ложе. Ты выбрала это место неспроста. Ты знаешь хозяина, он приятный человек — у него обручальное кольцо на пальце. И он говорит, что твой диванчик свободен. Не твой, а наш.

Мы садимся друг напротив друга. Наконец-то ты вся в моем распоряжении, а я — в твоем.

Тянешься к меню, хотя ела здесь не один раз.

— Я всегда заказываю одно и то же, но сегодня хочу попробовать новое, — говоришь ты.

Рядом со мной тебя тянет на эксперименты. Я улыбаюсь.

— Порекомендуешь что-нибудь?

— Тут все вкусно. Но я бы советовала взять на гарнир жареную картошку, к примеру.

Ты заказываешь чили, а я — клубный сэндвич и картошку, конечно. Ты улыбаешься мне, но потом что-то отвлекает твое внимание. Ты выпрямляешься и машешь.

— Меланда! Я здесь!

Предполагалось, что это будет интимный обед: ты, я и картошка, но твоя подруга Меланда уже топает к нашему дивану. Огромные сиськи, словно взятые по дешевке оптом, обтянуты майкой из массмаркета; она прет напролом, как защитник на квотербека в футболе[5]. Как будто жизнь — это война. На одежде видны потеки пота (эй, Меланда, вообще-то тут люди едят), и ей явно не помешает консультация специалиста по фильтрам в «Инстаграме», потому что отличие от реальности слишком разительное. Ты посылаешь ей воздушный поцелуй и говоришь, что она отлично выглядит (вранье!). Спрашиваешь, какими судьбами ее сюда занесло. Ты что, испытываешь меня?

Хозяин приносит Меланде меню. Та раздувает ноздри, неоправданно поглощая драгоценный кислород.

— У меня только что был крайне неприятный инцидент с Барри, учителем математики. Он, видите ли, считает, что, как «отец дочерей», имеет право меня наставлять.

Ты смотришь на меня и, явно чувствуя фальшь в словах подруги, добавляешь:

— Меланда хочет организовать некоммерческую организацию для местных девушек…

Твоя грудастая подруга прикусывает губу в знак протеста, ты в ответ подталкиваешь ее локтем и исправляешься:

— Для молодых женщин.

Она морщится, ты примирительно разводишь руками.

— МК имеет в виду, — обращается Меланда ко мне, — что я строю инкубатор для молодых женщин. Видел, наверное, плакаты в библиотеке. Называется «Будущее за женщинами».

— Да, конечно.

Наряду с призывами к девушкам «установить границы», там везде навязчивые приказы использовать ее хештег во всех своих постах. #МеландаМатриархатРазгромитПатриархат… Только вот молодые женщины что-то не слишком торопятся продвигать ее бренд.

— Ну и?.. — настаивает она.

— Всецело поддерживаю.

Рядом с ней ты ведешь себя по-другому — сдержаннее, осторожнее. Такова человеческая природа: мы всегда приспосабливаемся. Я знаю людей ее типа. Она терпеть не может вопросы — ей нужна лишь похвала, поэтому я говорю, что это гениальная идея, и умалчиваю, что того же самого можно добиться, не будучи такой сволочью, как она.

— Я уже все продумала. Мы запускаемся в начале следующего года, — сообщает Меланда, словно мне это интересно, и берет твой стакан с водой. — Кстати, МК, ты прочитала последний вариант общей концепции?

Ты виновато оправдываешься и достаешь из сумочки пакетик сахарозаменителя. Она делает такую мину, словно это косяк или биография Билла Косби[6].

— О нет, дорогая, — принимается причитать она. — Хватит себя травить.

Ага, вот и попалась. Подсознательно она хочет твоей смерти, но пока даже сама этого не понимает, а ты и не догадываешься. Как грустно…

— Знаю, — откликаешься ты, — но все никак не могу бросить.

Я молчу — ты так нас и не представила. Меланда пьет твою воду и вздыхает:

— Кстати, моего тренера наконец-то уволили. Не одна я на него жаловалась.

Ты замечаешь, что никогда не ходила в спортзал, и мне безумно интересно и хочется расспросить тебя поподробнее, но Меланда снова влезает в разговор с жалобами на своего «мерзкого тренера». Какого черта! Было бы неплохо, если б она сама хоть иногда следовала правилам, написанным на своей футболке, — «ПОЗВОЛЬ ЕЙ ВЫСКАЗАТЬСЯ». Ты подмигиваешь мне и… Погоди! Это что, подстава?

— Меланда, — говоришь ты, — пока не забыла: это Джо. Я тебе о нем рассказывала. Он работает волонтером в библиотеке. Переехал сюда несколько месяцев назад.

Протягиваю руку.

— Рад познакомиться, Меланда.

Вместо того чтобы нормально пожать мне руку, она ее то ли поглаживает, то ли похлопывает. И нет, это не подстава. Мое первое впечатление оказалось верным. Ты испытываешь меня, словно новичка, желающего вступить в закрытый клуб, а Меланда ревнует и строит козни, прямо как подпевала-неудачник в дешевых молодежных мелодрамах.

— Чудесно; еще один белый мужчина, который хочет диктовать нам, что читать, — усмехается она и кладет свою липкую ладонь на мою руку. — Шучу. Просто день был тяжелый.

Ты строишь мне глазки, как в первый день в библиотеке — «пожалуйста, потерпи еще немного», — пока Меланда жалуется на своего мерзкого тренера, который попросил Грега, баристу в «Пегасе», не продавать ей печенье. Ты молча слушаешь и киваешь, будто психоаналитик.

— Зато Грег предупредил тебя. Поступил как честный человек.

— Ну да, — фыркает Меланда, — он смеялся, рассказывая мне об этом, а значит, и с тренером моим ржал… Хорошо, что его уволили.

Ты снова киваешь, доктор Мэри Кей Димарко, но стоишь на своем:

— Не забывай, Грег целый день за прилавком — чего только от людей не наслушается… Мне он показался хорошим парнем. К тому же, представь, если б он промолчал и ты ничего не узнала бы.

У тебя явно талант: ты сумела пристыдить ее, не обидев, и вот она уже самокритично называет себя в шутку Стервозой Злобиной, но теперь ты ее перебиваешь:

— Прекрати, Меланда. Кто из нас святой?

Я хочу содрать с тебя трусики на этом красном диване, но вместо этого просто согласно киваю и говорю:

— Точно, Мэри Кей.

Моя улыбка предназначена тебе, и Меланда чувствует ток между нами, чувствует, что она лишняя. Отводит глаза и делает вид, что осматривает закусочную. Ты слегка подталкиваешь ее:

— Ну, хватит о грустном. У тебя ведь на этой неделе свидание с парнем из Сети? Как его, Питер?

Меланда фыркает и не смотрит в глаза ни тебе, ни мне.

— Из Сети? Скорее, из свинарника! Он прислал мне скабрезный анекдот о Золушке, и, разумеется, я сразу на него пожаловалась.

— Ты знаешь, как я отношусь ко всем этим приложениям…

Меланда ничего не отвечает, разворачивается ко мне, впивается взглядом и спрашивает:

— Ну а ты, Джо? Знакомишься по интернету?

Она не дура: видела, как я смотрел на тебя, и решила меня подловить, но я не стану вести себя словно последний засранец и высмеивать ее сомнительные привычки.

— Нет, но я бы зарегистрировался, чтобы написать Питеру пару ласковых.

Ты смеешься: тебе понравилась моя шутка, а Меланде — нет.

— Как мило… Вот только я не помню, чтобы просила кого-то за меня заступаться. Ясно?

Я не лезу в склоку. Представить страшно, сколько фоток с членами ей присылают в личку и как часто отказывают. Ты берешь ситуацию в свои руки и меняешь тему.

— Слушай, Меланда, как там успехи у моей дочери? Только честно.

— Нормально.

Поворачиваешься ко мне и говоришь, что Меланда знает о Номи почти все. Для той это явно повод для гордости — она считает себя чуть ли не членом вашей семьи. Говорит, что Номи уже охладевает к Дилану Клиболду. Ты вздыхаешь с облегчением:

— Слава богу… Я надеялась, что она перерастет этот этап.

— Конечно, — вставляю я, потому что у меня тоже есть право голоса. — Взрослея, дети неизбежно проходят через разные этапы.

Меланда хмурится.

— Я бы не стала недооценивать чувства молодой женщины и называть их «этапом»…

Все-таки она меня ненавидит: на твою фразу ни слова не возразила, хотя, по сути, ты сказала то же самое, что и я. Да, не сидеть нам вместе втроем, попивая винишко, в обозримом будущем. Я все понял. Ты заботишься о ней, потому что она одинока и никому не нужна. Она рассказывает о том, какие идеи Номи предложила для ее воображаемого инкубатора, но для твоей дочери она не тетя Меланда, а просто надоедливая чужая тетка.

Ты чуть не подпрыгиваешь и кричишь:

— Шеймус! Мы здесь!

Теперь сомнений не осталось: это действительно испытание. Шеймус неспешно идет мимо столиков, улыбается, как политик, и жмет руки направо и налево своими мастурбационными лапами. «Как сушилка, Дэн, не барахлит?», «Здравствуйте, миссис Пи, я зайду посмотреть вашу печь». На нем майка и бейсболка с логотипом магазина (еще на лоб себе набей, придурок), и он слишком низок для тебя. Слишком угодлив. Но улыбается так самоуверенно, словно стоит ему захотеть, и ты упадешь в его объятия.

— Дамы, — говорит Шеймус. — Извините за опоздание.

Так и слышу голос Бога, когда Он создавал его: «Этого сделаем коренастым коротышкой с непропорционально длинными руками и напыщенным голосом, отталкивающим женщин. Но жизнь там, внизу, не сахар, так что давайте подарим ему пронзительные голубые глаза и мощную челюсть, чтобы он не застрелился, земную жизнь пройдя до половины».

Однако не все так плохо. Я придвигаюсь к стене и оказываюсь ровно напротив тебя.

— Джо, — говоришь ты, — я так рада, что ты наконец познакомился с Шеймусом.

Звучит так, словно это он осчастливил меня своим присутствием, а не я его. Но я молчу и не возмущаюсь — ведь я Хороший Джо, добрый и веселый. Спрашиваю, ему ли принадлежит хозяйственный магазин, как будто это и так не понятно. Официантка уже ставит перед ним кофе, хотя он даже еще не сделал заказ. Шеймус смеется, самодовольный и напыщенный:

— Насколько я помню, числится за мной.

Вы трое принимаетесь сплетничать о каком-то бывшем однокласснике, который схлопотал штраф за вождение в нетрезвом виде. Ты не обращаешь на меня внимания, и мы сидим словно чужие — как это низко, использовать друзей, чтобы отшить меня! Я сижу, словно немой монах — совершенно лишний в вашей компании, — и мне стоило бы послать всех к черту и подать коллективный иск против Марты Кауфман и ее подельников за то, что они придумали «Друзей». А я теперь вынужден расхлебывать последствия. В «Кедровой бухте» главное и единственное, что волнует героев, — любовь. На протяжении всего сериала вы только и ждете, чтобы Джек и Оливия поскорее сошлись. В «Друзьях» совсем другое дело. Они промывают вам мозги, заставляя думать, что дружба важнее любви, а старые знакомые ценнее новых.

Я выдавливаю кетчуп на тарелку, ты протягиваешь руку и обмакиваешь в него свою картошку, восстанавливая близость между нами.

— Не против?

— Нет, конечно. Угощайся.

Шеймус морщит нос.

— Я такое не ем. Осваиваю сейчас «Мерф». Хочешь присоединиться, новобранец?

Протираю уголки рта салфеткой и вежливо интересуюсь:

— Что это?

Меланда утыкается в телефон, а Шеймус принимается «просвещать» меня, рассказывая о чудесах кроссфита и уверяя, что комплекс «Мерф» положит начало трансформации моего тела.

— У меня сейчас больше мышц, чем в старшей школе, — не унимается он, — и через пару месяцев — максимум полгода — у тебя, новобранец, будет не меньше, если начнешь качаться.

Меланда не слушает его болтовню, зато ты вся внимание (даже мою картошку перестала есть). Поддакиваешь ему и киваешь, как будто тебя реально интересуют эти идиотские комплексы упражнений (я-то знаю, что на самом деле нет). Вот почему люди не приводят друзей на первое, мать его, свидание, Мэри Кей.

Наконец ты прерываешь этого зарвавшегося коротышку и шлепаешь ладонью по столу.

— Стоп! Мы должны обсудить Кендалла.

— Ну уж нет. — Меланда отрывается от экрана. — Давайте лучше поговорим о Шив. Вот кто настоящая королева.

— О ком это вы? — пытаюсь я вклиниться в разговор.

Шеймус смеется:

— Ты что, не смотришь «Наследников»? Не может быть, новобранец. Ты же безработный. У тебя куча свободного времени!

Вы принимаетесь восторгаться неизвестным мне Кендаллом, которого я уже заранее ненавижу. Что за идиотское имя? Как будто он кукла Кен-переросток. И вообще, бестактно обсуждать сериал в присутствии человека, который его не смотрел. Ты снова тянешься к моей картошке и не спешишь убирать руку. Я не могу долго на тебя злиться.

— Слушайте, — вклиниваюсь, — а кто-нибудь смотрел фильм «Глория Белл»?

Увы, снова мимо. Шеймус строит из себя крутого мачо:

— Судя по названию, сопливая мелодрама.

Меланда отмахивается:

— У меня нет времени.

А ты улыбаешься:

— Кто снял?

— Чилиец, Себастьян Лелио.

— Мужик рассказывает о жизни женщины. Как мило… — фыркает Меланда.

— Да, но Джулианна Мур играет просто невероятно. И диалоги на высоте… Не хуже, чем у Вуди Аллена.

Ноздри Меланды раздуваются.

— Ну все, — говорит она. — Я ухожу.

Ты напрягаешься. Твоя подруга машет рукой официанту, чтобы ее рассчитали. Я должен все исправить. Быстро.

— Не злись. Я просто хотел сказать, что это классный фильм.

— Не одобряю ни Вуди Аллена, ни его искусство, — цедит сквозь зубы Меланда, не глядя на меня.

Ты вытаскиваешь кредитку из кошелька. Нельзя допустить, чтобы наш обед закончился моим полным провалом.

— Я не защищаю Вуди Аллена. Просто имел в виду, что «Глория Белл» — хороший фильм.

— То есть для тебя Вуди Аллен — синоним качества? Отлично. Немного мужского шовинизма на десерт! Где мой счет?

Ты не вмешиваешься, а Шеймус хихикает, как восьмиклассник на уроке по половому воспитанию.

— Меланда, я правда думаю, что ты меня неправильно поняла.

— Куда уж мне с моим недоразвитым женским мозгом…

Шеймус уже в открытую ржет, а ты улыбаешься:

— Ребята, не ссорьтесь. Просто дело в том, Джо, что мы с Меландой по молодости так часто пересматривали «На пляже» и «Роми и Мишель на встрече выпускников», что пропустили много хороших фильмов. Да так и не наверстали упущенное.

— Подумаешь, — ворчит Меланда.

Но меня уже не унять:

— Я упомянул про Вуди Аллена только потому, что, как бы его ни ругали… В его фильмах много замечательных женских ролей. И Джулианна Мур вправду восхитительна в «Глории Белл».

Ты смотришь на меня с укором — хочешь, чтобы я остановился, но я уже не могу.

— Меланда, я уверен, этот фильм тебе понравится.

— Конечно, ты же у нас все знаешь!

Похоже, она решила выместить на мне обиду на всех негодяев, которые встречались на ее пути, — и кто может ее за это винить? Ты тянешься за моей давно остывшей картошкой — заесть стресс. Но я не позволю Меланде унижать меня, как Пич когда-то.

— Нет, — говорю я. — Ни один человек не знает всего.

— Ну да, — фыркает она, — куда уж мне, женщине… — И качает головой. — Библиотекарь, выгораживающий растлителя малолетних. Как мило!

Гномус оставляет двадцатку и быстро сваливает. Ты берешь счет. Меланда уже на ногах.

— Извини, немного погорячилась, — бросает она.

— Ничего, — говорю я, — не стоит.

— Вообще-то я не к тебе обращаюсь! — рычит она и смотрит на тебя с видом «нет, ты это слышала?». — Я всегда говорю своим ученикам, что нельзя отделить искусство от художника. И считаю, что мужчина не может хорошо рассказать историю женщины. А ты сам решай, новобранец. — Она поворачивается к тебе. — Готова, милая? Подвезти?

Ты смотришь на меня. Я отказываюсь:

— Спасибо. Лучше пройдусь.

— Правильно, надо же отработать съеденные углеводы, — ухмыляется Меланда.

Ты смотришь на меня, но сделать ничего не можешь. Она твоя подруга, старая, проверенная. Ты садишься к ней в машину, а я иду пешком. И это ад. Я провалил испытание — меня не приняли в братство, — а вернувшись, не застал тебя в библиотеке — ты уехала на конференцию в Поулсбо.

В конце смены я решаюсь прощупать почву и публикую в «Инстаграме» сцену в закусочной из «Эмпайр Фоллз». И не проходит и пары минут, как «@ЛедиМэриКей лайкнула ваше фото».

Ты бы не стала этого делать, если б разочаровалась во мне. Значит, не все еще потеряно. И к тому же у нас есть книги. А как говорят в Бруклине, книги — это чудо. Мы — это чудо.

И вдруг ты пишешь:

«Понравился обед?:)»

Я знаю, что бестактно отвечать звонком на сообщение, но разве вежливо задевать парня, даже не переспав с ним? Выхожу на улицу и набираю твой номер.

Ты поднимаешь трубку после первого гудка.

— Привет!

— Удобно говорить?

— Я только что вернулась домой, но у меня есть пара секунд… Как дела? Всё в порядке?

— Это ты мне скажи.

— Ты про обед? Не волнуйся. Все прошло отлично. Меланда со всеми такая — ей лишь бы поспорить. Но ты ей понравился. Правда.

Тревога немного отступает, мышцы расслабляются.

— Слава богу. На минуту мне показалось наоборот, но раз ты говоришь…

— Серьезно, Джо. Ты держался отлично. Меланда… Ну да, она немного погорячилась. Знаешь, она очень вспыльчивая, умная и…

Твоя дочь дома. Я слышу, как кто-то хлопает дверцами шкафчиков. И ты говоришь, что еще полно дел. И я поступаю так, как положено хорошему парню: отпускаю тебя. Кладу трубку и уже почти решаю пойти к твоему дому, чтобы разведать обстановку, но тут же вспоминаю, что вокруг полно не в меру любопытных соседей, любящих совать свой нос в чужие дела, и если они заметят, что я околачиваюсь рядом с твоим домом, то непременно позвонят и сообщат, что у тебя во дворе прячется «странный мужик». (Уважаемые жители Бейнбриджа, начните уже жить собственной жизнью.) Нет, Мэри Кей, у нас с тобой все должно быть иначе. Я сам должен стать иным. Если я буду подглядывать за тобой издалека, то превращусь из человека, который участвует в твоей жизни, в постороннего, который пялится внутрь через непреодолимое стекло. Я не хочу этого для нас и знаю, что ты тоже.

Поэтому я принимаю единственно верное решение — возвращаюсь к себе, но даже там не чувствую себя дома, потому что семья Говноглазки играет в мяч на газоне у меня перед окнами (какая скука). Беру кофе и спускаюсь вниз — в комнату, ради которой я и выбрал этот дом. Она называется «Комната шепота». Достаточно погасить свет, закрыть за собой дверь — и окружающий мир перестает существовать. Внутрь не долетает ни одного звука, и снаружи не слышно, что творится за стенами, обшитыми тканью. Храни Бог того, кто придумал звукоизоляцию. Лав, когда увидела фотки на сайте, сказала, что комната выглядит жутко, и назвала ее клеткой. Но ты, Мэри Кей, другое дело. Ты сразу меня поняла. Узнав, где я живу, сразу заговорила об этой комнате и о том, как в ней здорово. Ты знала бывших владельцев этого дома и проводила здесь время. Я делаю глубокий вдох — возможно, здесь еще сохранился твой запах. Надо набраться терпения. Ты действительно моя суженая. Просто придется приложить чуть больше усилий.

Я включаю «Наследников» и принимаюсь качать пресс. Этот ваш Кендалл — рохля. У него невыразительные плечи и глаза как у бассета. Бьюсь об заклад, он не читал ни «Эмпайр Фоллз», ни уж тем более «Прошлой ночью в “Лобстере”» Стюарта О’Нэна, которые я включил в ассортимент своего отдела «Тихие голоса». Начинают вырабатываться эндорфины (кое в чем Гномус понимает), и я уже больше не хочу подавать в суд на Марту Кауфман. Напротив, хочу послать ей цветы, потому что она и ее «Друзья» научили нас, что настоящие отношения строятся не за один день, что иногда люди заводят детей не от тех партнеров и влюбляются не в тех, кого надо, но в конечном итоге находят свою судьбу.

И моя судьба — ты.

После свидания, на котором ты устроила мне засаду, прошло уже два дня, и все это время я за тобой не следил. Вел себя примерно. Пойдя против собственных инстинктов, начал заниматься кроссфитом, чтобы подружиться с Гномусом — и заодно не спускать с него глаз. Каюсь, Мэри Кей, я немного в тебе разочаровался. Подростковое стремление быть частью группы тебя не красит, ты же взрослая женщина. Опытный специалист, выпускница университета. Впрочем, всю жизнь ты проторчала на чертовом краю земли среди недоумков. Я отрываю бирку от новенького черного кашемирового свитера — моего подарка тебе, нам обоим. Сегодня ты увидишь свет в конце туннеля.

Потому что вечером у нас свидание, неудачники!

Твое приглашение было таким трогательным… Утром я заметил, как ты разглаживаешь наклейку на мисс Телеггинс. Я наклонился, чтобы рассмотреть надпись — «Будущее за женщинами». Ты не отпрянула, и я придвинулся ближе.

— Кто позволил тебе осквернять почтенную мисс?

Хихикнув, ты выпрямилась, расправила юбку и посмотрела на телефон.

— Мне, пожалуй, пора. Сегодня в винном баре собрание книжного клуба…

Я улыбнулся — ох уж мне этот Бейнбридж, местным не мешало бы посмотреть фильм «Коктейль». Ты сообщила мне, куда идешь, — значит, хочешь, чтобы я знал.

— Винодельня открыта до одиннадцати, — добавила ты, и твой голос дрогнул от волнения. Как мило. — Но я должна освободиться к десяти.

Ты помахала мне на прощание и наклонилась, чтобы подтянуть чулок, приковывая мой взгляд к своим ножкам.

Я все понял, Мэри Кей, и принял твое приглашение.

И теперь я жду тебя в небольшом магазинчике через дорогу от бара. Наконец ваше собрание подходит к концу: мелькают кредитки, звучат притворные обещания скорой встречи. И почему вы, женщины, так много лжете друг другу?

Осторожно выбираюсь из своего укрытия, прохожу пару домов и замедляю шаг — ты меня замечаешь.

— Джо? Вот это да!

Переходишь улицу на красный — благо здесь не чертов Лос-Анджелес и никакой офицер Финчер не выпишет штраф, — и, окрыленный, я спешу тебе навстречу. Может, обнимешь? Нет, ты меня не обнимаешь. Я киваю в сторону бара, который для нас присмотрел, — не дурацкую винодельню, а нормальный паб.

— Пойдем, — предлагаю. — Пропустим по стаканчику.

Ты теребишь сумку.

— Вероятно, мне лучше пойти домой… Мы и так сегодня засиделись.

Я и не ждал быстрой победы, твой вероятный диагноз мне давно известен. Вероятно, у Шела Силверстайна вышло бы отличное стихотворение о невероятной женской потребности рассуждать о том, как обязана поступать «настоящая леди». Ты все еще колеблешься. Черт возьми, о чем тут думать? Мы соседи. До твоего дома рукой подать, и до паба рукой подать, а твоей дочери не шесть лет, тебе не надо торопиться, чтобы отпустить няню. Но ты вся напряглась.

— Не знаю, Джо…

Неужели книги Лизы Таддео ничему тебя не научили? Давай же! Хватит уже мучиться чувством вины. Я — мужчина твоей мечты. Невозмутимый. Галантный.

— Как жаль, — вздыхаю. — Я надеялся, ты и для меня устроишь заседание книжного клуба… Кстати, оно стало бы для меня первым в жизни.

— Ладно. — Твое напряжение наконец спало. — Не могу лишить тебя этого удовольствия. Только один бокал. Один!

Все так говорят, хотя сами в это не верят. И я распахиваю перед тобой дверь в «Харбор паблик хаус». Ты входишь — теперь мы пара. Пока идем к столику, я говорю, что мне очень понравились твои друзья. Ты раздуваешься от гордости.

— Они милые, правда?

Ты опускаешься на диванчик, я сажусь напротив.

— Ты была права. Меланда не злится. Она подписалась на меня в «Инстаграме»…

Небольшая ложь во благо. Конечно, я подписался на нее первым, но она сразу ответила тем же.

— Разговор с ней заставил меня о многом задуматься… — Ха! — Идея инкубатора просто замечательная. — Ну да, как будто плакаты приносят пользу хоть кому-то, кроме самой Меланды. — Ты тоже в восторге, так ведь?

Я-то знаю: на самом деле ты в восторге от меня. Поэтому я рядом с тобой, за одним столиком, ближе некуда.

— Да, — ты киваешь, — она классная. У нее четкая жизненная позиция.

— Очень четкая. Твои друзья — хорошие люди.

Ты улыбаешься. Я улыбаюсь в ответ. Огонь между нами уже нельзя не заметить. Ты оглядываешься вокруг и понимаешь, что мы в зале почти одни — кроме нас, за столиками лишь два или три парня в шерстяных шапочках, как у моряков. Мы снимаем пальто; мне становится очевидно, что ты слегка пьяна. К нам подходит официантка, похожая на грушу тетушка почти пенсионного возраста. Я прошу меню, ты пожимаешь плечами.

— Я уже ела. Вероятно, мне стоит обойтись стаканом воды.

Я намерен сопротивляться твоему очередному приступу «вероятности».

— А я закажу что-нибудь поосновательней.

В конце концов ты просишь принести текилы — интригующе! — а я беру сэндвич с жареной курицей и местную водку с содовой. Ты обещаешь снова украсть у меня картофель фри, затем переплетаешь пальцы, словно на собеседовании, и спрашиваешь:

— Как обживаешься на новом месте?

— Так и знал! — откликаюсь я. — Всегда догадывался, что в книжном клубе говорят вовсе не о книгах.

Алкоголь развязал тебе язык, но все же заметно, что ты нервничаешь, — как-никак первое свидание наедине. Болтаешь о Билли Джоэле — тебе всегда нравилась его песня про итальянский ресторан, — а сама тем временем отправляешь дочери сообщение и убираешь телефон в сумочку. Затем переходишь наконец к книжному клубу: рассказываешь, как моя соседка Говноглазка раскритиковала сегодняшнюю книгу. Мы сходимся на том, что такая въедливая Нэнси найдется везде, и я вспоминаю о встрече с писателем, которую проводил в Нью-Йорке, а очередная Нэнси пристала к автору с целым списком замечаний. Разговор, пусть и не слишком личный, течет непринужденно. К тому же мы впервые тет-а-тет, в полумраке, на одном диване.

— Слушай, давай начистоту, — вдруг заявляешь ты. — Я поняла, что в Нью-Йорк или Лос-Анджелес ты больше не вернешься, и все никак не могу перестать о тебе думать… — Наконец-то призналась: — Я чувствую, ты что-то недоговариваешь. Одинокий парень покупает дом в Бейнбридже… Ну, и как ее зовут? Из-за кого ты здесь оказался?

Я издаю тяжкий стон, как любой парень, которого допрашивают о прошлом, но ты настаиваешь. Понимаю; ты ведь битых три часа провела в компании женщин, знакомых тебе со школьной скамьи, их мужей и жен…

— Ну же, почему ты удрал? — умоляешь ты. — От кого убегаешь?

Сладкий сон — ты хочешь знать обо мне все — превращается в кошмар, ведь я не могу рассказать тебе все. Я уже научен горьким опытом, спасибо Лав, однако отношения зайдут в тупик, если ты не узнаешь, почему я такой, какой есть: привлекательный, свободный, надежный.

Я начинаю с самого начала, с моей первой нью-йоркской любви. Признаюсь, как сильно был влюблен в Хизер (то бишь в ныне покойную Кейденс). На первый взгляд я испытывал всего лишь влечение. Впервые увидев Хизер на сцене, хорошенькую, будто Линда Ронстадт[7], я долго пытался поймать ее у театра.

Ты протираешь свой стакан салфеткой.

— Ничего себе! Ты ради этой девушки из кожи вон лез…

— Я был молод. В юности все по-другому. Каждая любовь — настоящая одержимость.

Ты киваешь, но явно ревнуешь меня к женщине, которой я был одержим. Я делаю глоток водки, давая тебе возможность представить меня в постели с Линдой Ронстадт, а потом произношу то, что ты хотела услышать: Хизер разбила мне сердце. Ты оживляешься, просишь рассказывать дальше, и я описываю день, когда меня бросили.

— Мы планировали жить вместе, я искал квартиру на Брайтон-Бич, — начал я, вспоминая тот день на пляже. — Стояла жаркая летняя ночь. Никогда не забуду ужасный запах и комаров…

Ты довольна тем, что другая девушка сделала меня несчастным, но делано надуваешь губы.

— Не разрушай манящий образ Нью-Йорка, Джо!

Я говорю, что Хизер рассталась со мной голосовым сообщением в тот момент, когда я смотрел квартиру. Ты сочувственно вздыхаешь — «да ты что!» — и мой мягкий, полный щемящей нежности смех дает тебе понять, что времени прошло достаточно и я готов любить как никогда прежде.

— Такие дела.

Приносят мой сэндвич. Ты тут же хватаешь с тарелки картошку фри.

— Вот это да… Значит, ты остался без девушки и без квартиры?

Я откусываю сэндвич, ты снова тянешься за картошкой. Мы дружно жуем. Знаю, ты не откажешься от бекона, и я вытаскиваю его из недр сэндвича, как деревянный брусок из башни «Дженга». Ты берешь бекон, он хрустит у тебя во рту.

— Если ты осуждаешь Хизер, послушай теперь про Мелиссу.

Ты потираешь руки, что выглядит забавно. Рассказывать тебе о Мелиссе (то бишь ныне покойной Бек) — словно испытать катарсис. В этой версии я работал официантом в закусочной Верхнего Вест-Сайда, а Мелисса там однажды обедала и написала мне свой телефон на чеке. Ты делаешь огромный глоток из стакана — честно говоря, довольно агрессивно, — и я добавляю, что Мелисса была для меня слишком незрелой. Твои щеки пунцовеют. Тебе нравится, что я анти-Шеймус, что мне нужна женщина, а не юная нимфетка, которой можно было бы похвастать перед друзьями, как трофеем.

— Да, слишком незрелая, — повторяюсь я. — Я надеялся, в душе она старше. Ее любимой книгой были «Отчаянные характеры»[8].

Ты напрягаешься, чувствуя угрозу. Я говорю, что, судя по нашей с Мелиссой истории, схожесть книжных интересов еще ничего не гарантирует. Мелисса могла бы стать отличной фехтовальщицей, однако ей мешали созависимые отношения с лучшей подругой Эппл (то бишь ныне покойной Пич Сэлинджер).

— Но проблема была даже не в этом, — сокрушаюсь я. — Просто Мелисса любила только одного человека, одного-единственного.

— Мелиссу, — произносим мы хором.

Ты мне сочувствуешь. Я прошел через множество микропредательств Мелиссы. Пытался о ней заботиться, помогал сосредоточиться на фехтовании (писательстве). А потом она мне изменила. Переспала со своим тренером (психологом). Ты опускаешь голову на руки и восклицаешь:

— О нет! Боже, какой ужас, какой цинизм!

— Знаю.

— С тренером!

— Знаю.

Я жую сэндвич, а ты смотришь на меня так, словно я должен разрыдаться.

— На самом деле все не так уж плохо, — искренне говорю я. В конце концов, все дороги вели меня к тебе. — Когда тебе разбивают сердце, приятно сознавать, что оно у тебя хотя бы есть. — Я не готов рассказывать об Эми и Лав, поэтому перехожу от историй к философии. — Все будут неподходящими, пока не найдешь нужного человека. — Ты потираешь безымянный палец, на котором нет кольца. — Я не злорадствую, Мэри Кей. Надеюсь, у моих бывших все хорошо. — Ну да, в райских кущах или где они там… — Надеюсь, каждая из них найдет своего человека.

Я возношу молитву всемогущему и откусываю большой кусок от сэндвича.

Ты подаешь официантке знак, что пора наполнить наши стаканы, — самое время! — и восхищаешься моим здравомыслием. Отвечаю, что тут нет ничего такого.

— А вы с Номи… — осторожно начинаю я. Дверь в твое сердце сейчас приоткрыта благодаря текиле и подробностям моей личной жизни, и ты наконец готова меня впустить. — Вы словно девочки Гилмор во плоти. Что за история?

Ты тяжело вздыхаешь. Обводишь взглядом паб — никто не подслушивает. Рядом никого нет. Понимаю, свидания даются тебе нелегко, но это необходимый шаг. Ты тоже понимаешь.

— Я была молода, и моя жизнь… — Ты собираешься с духом. — В общем, я же рассказывала тебе о родителях?

— О маме Мэри Кей и дражайшем папеньке?

— Ага, — улыбаешься ты.

— Ты переехала сюда из-за отца? Что он натворил?

Я чую луковый запах: мы снимаем слой за слоем, обнажая истину. Ты говоришь, что развод грянул как гром среди ясного неба. Ни скандалов, ни измен.

— Будто мама однажды проснулась и осознала, что ей больше не нужен розовый «Кадиллак». И отец тоже.

— Наверняка были знаки.

— Я не замечала, — отвечаешь ты. — Ты умеешь видеть знаки? Читать людей и все такое?

Да.

— Ну, может быть.

— Думаю, все мы видим лишь то, что хотим видеть. — Ты снова нервно озираешься, словно кто-то из посетителей может сообщить Номи о нашем свидании. Потом снова расслабляешься. — Короче, моя мать объявила, что с «Мэри Кей» покончено, что мы переезжаем на остров Бейнбридж и что она жаждет встречи с природой.

— И ты не знаешь, почему она ушла от твоего отца?

— Понятия не имею. Развод прошел мирно. Ни битвы за опеку, ни ссор. Отец даже отвез нас в аэропорт! Представляешь, он поцеловал нас на прощание, как будто мы собрались в небольшой отпуск. И мы оставили его в полном одиночестве. Мать сделала меня соучастницей. Но жаловаться было бы несправедливо — ведь, как я и сказала, все прошло мирно.

— О господи… — Я сочувствую тебе. Честно.

— Мама всегда чуть ли не заставляла меня пользоваться подводкой для век, а потом вдруг… Мы здесь, и она заявляет, что можно обойтись и без помады. Я не спрашивала, почему мы переехали, и все же… Мою мать словно подменили — что может быть страшнее?

Я вспоминаю о Лав, о моем бессилии, о ее слепой решимости сделать нашего ребенка только своим.

— Я тебя понимаю.

— А потом, после всей этой драмы, она каждую ночь звонила отцу и уговаривала его хорошо питаться.

— Странно.

— Ты тоже так думаешь? А ведь тогда не было мобильных телефонов, я даже не могла позвонить друзьям. Здесь я еще никого не знала. Мне было так одиноко! А мама сидела в своей комнате, разговаривала с отцом, позволяла ему делать ей комплименты, будто их брак не распался. Я помню, как подумала, мол, ого, ты же его бросила… Ты переехала в другой штат. Но ты не в состоянии оставить мужчину даже после развода.

— Охренеть!

Ты салютуешь мне пустым стаканом.

— Впрочем, друг мой, информации на сегодня слишком много.

Мы перекидываемся парой шуток, и ты снова просишь официантку повторить напитки — поток наконец сломал плотину.

— Получается… Ну, знаешь, бывают фиктивные браки. А как насчет фиктивного развода?

— Хороший термин.

Ты не отрываешь взгляд от стола, пока официантка наполняет наши стаканы, затем благодаришь ее и делаешь глоток.

— Я просто хочу понять, зачем она вообще подала на развод, если собиралась до конца жизни вести с отцом задушевные беседы по телефону? Почему она не осталась рядом с ним, если уж на то пошло? Зачем перевернула мою жизнь с ног на голову?

Я молчу. Ты ведь и не ждешь ответа. Тебе нужно, чтобы тебя выслушали.

— Оглядываюсь назад и не понимаю, как я выжила. — Ты вздыхаешь. Сейчас твое сердце наполняется самым сильным сочувствием — сочувствием к самой себе. — Мы с мамой без конца ругались. Однажды я так разъярилась, что швырнула в нее телефонный аппарат, и у мамы на лбу остался большой шрам. Ей пришлось прикрывать его челкой. — Я улыбаюсь, а ты хмуришь лоб. Все верно, насилие в отношении женщин — плохо. Даже если совершаешь его ты сама. — В общем, похоже на «Серые сады»[9], только никакого веселья. — Я люблю тебя. — Хотела бы я, чтобы Бейнбридж походил на Кедровую бухту, но здесь нас никто не ждал с распростертыми объятиями. — Ты отхлебываешь текилы. — И однажды Меланда пригласила меня на обед. Рассказала о своих далеко не образцовых родителях… — Следовало догадаться, ведь они назвали дочь Меландой. — Я рассказала о своих. Она меня успокоила — мол, я хорошо впишусь в местное общество, потому что все жители острова в чем-то когда-то напортачили, хоть и отрицают это… Не знаю. Моя жизнь возобновилась. Меланда стала моим громоотводом. Показала мне граффити в Форт-Уорде. И эти граффити… Ну, помогли. И до сих пор помогают.

— Как это?

— Они похожи на незаконченный диалог. У нас с мамой так и не нашлось времени, чтобы наладить контакт. А теперь я езжу в Форт-Уорд, и мы как будто разговариваем, хотя ее давно нет. Может, она когда-нибудь появится в небе и скажет, что я не обречена испортить жизнь своей дочери так же, как она испортила мою… — Вот почему ты избегаешь отношений… Ты пожимаешь плечами. — Не знаю. Наверное, я уже пьяна.

Ты не пьяна. Тебе просто некому излить душу. Смотришь на меня — не веришь, что я наконец-то рядом — и ухмыляешься. Не веришь, что я все еще рядом.

— Довольно грустная история, да?

— Нет, — откликаюсь я, — это история про жизнь.

Я попадаю в точку, и ты смеешься.

— Что ж, я поклялась никогда не поступать так с Номи. Никогда.

Ты осекаешься. Почувствовала себя со мной в безопасности и забыла, где мы находимся. Окидываешь взглядом паб, утираешь выступившие слезы и фыркаешь.

— Иногда мне кажется, что я забеременела, только чтобы разозлить маму. Чтобы напомнить ей: когда ты действительно кого-то любишь, ты с ним, ну, трахаешься, а не просто болтаешь по телефону… — Вот теперь ты слегка опьянела. — И когда занимаешься сексом, бывает, презерватив рвется. Се ля ви.

— Ясно, — говорю.

Ты снова тревожно озираешься.

— Да, момент был явно неподходящий… Но я изо всех сил стремилась создать свою маленькую семью, будто желая получить хоть один повод для гордости.

— Так и вышло.

— Ты видел мою дочь?

— Ладно тебе. У тебя классная дочь. И ты это знаешь.

Знаешь. И тебе важно быть в моих глазах хорошей матерью, потому что тогда ты позволишь мне абсолютно все. Мы топчемся на месте, даже после твоих откровений. Ты сдержанно сообщаешь об отце лишь то, что он часто тебе звонит.

— Я не всегда отвечаю. У меня Номи, у меня работа, а каждый разговор с ним заканчивается разочарованием. Я не такая, как мама.

— Ты совершенно другая.

— Я не могу всю ночь висеть на телефоне. И не буду так поступать с Номи.

Ты думаешь, что все мужчины представляют угрозу для твоих отношений с дочерью, и я намерен тебя переубедить.

— Уверен, он все понимает.

— Я лишь хочу… Я не буду так поступать с дочерью. Не позволю своей личной жизни разрушать ее жизнь.

Ты винишь себя в том, что твой отец несчастен, и я тебе сочувствую. Отодвигаю тарелку. Ты смотришь на меня. Нуждаешься во мне.

— Послушай. Нельзя помочь тому, кто не желает быть счастливым. — Привет, Кейденс. — Нельзя показать свет тому, кто предпочитает темноту. — Привет, Бек. — А если ты все же попробуешь, то вскоре сама заплутаешь. Будешь принимать одно неверное решение за другим. — Я, например, переехал в Лос-Анджелес из-за Эми, вот же глупость… — А потом ты увязнешь. — Как я увяз в отношениях с Лав, из-за сына. — Как бы ни было сложно, ты должна признать, что правильного ответа не существует. Ты не можешь спасти отца от него самого.

Бар понемногу пустеет.

— Ого, — выдаешь ты, потирая шею, — а я-то думала, мы просто посплетничаем про «нафталина»…

Теперь ты официально пьяна. Обмякшие руки, полуоткрытые губы — и я все еще тебя хочу. Ты начинаешь рассказывать длинную историю о своей подруге из Аризоны, но не можешь вспомнить ее имя и сокрушаешься, что порой чувствуешь себя предательницей. Ты сожгла все мосты к прежней жизни в пустыне и прилетела сюда, словно феникс из Финикса.

— Мы похожи, Мэри Кей. То, что мы смогли оставить прошлое в прошлом, не делает нас социопатами.

Ты подмигиваешь мне, подняв свой стакан.

— Будем надеяться.

Мы ближе, чем можно представить. Ты подпираешь подбородок рукой.

— Скажи мне, Джо, — призывно мурлычешь ты, заставляя думать о твоей мураками, спрятанной под одеждой. — Тебе хорошо в библиотеке?

Я чувствую, как тебе сейчас хорошо.

— Да, мне хорошо в твоей библиотеке.

— А своим начальником ты доволен?

О, становится весело… Я разглядываю кубики льда в своем коктейле.

— По большей части.

— Неужели? — отзываешься ты, и меня охватывает азарт. — Мистер Голдберг, у вас есть претензии к руководству?

— Претензии — слишком сильно сказано, мисс Димарко.

Ты облизываешь губы.

— Выскажите мне свою жалобу.

— Как я и сказал, у меня нет жалоб. Я просто хочу большего, Мэри Кей.

— Чего именно, мистер Голдберг?

Скинув под столом туфли, ты проводишь ногой по моему бедру, и я прошу у официантки счет. Расплачиваюсь быстро, наличными, сдачи не надо. Встаю. Ты встаешь. Сообщаешь, что тебе нужно в уборную, официантка показывает на дверь слева, и ты идешь туда, закрываешь дверь, а потом снова открываешь.

Затем вцепляешься в мой черный свитер, втаскиваешь в туалет, прижимаешься ко мне всем телом, толкаешь меня к стене. Картины на стенах полны страсти. Нагота и соленая вода. Обнаженная женщина среди волн. Она обнимает за плечи напуганного моряка. Это кораблекрушение. Это мы. Разбитые. В поисках пристанища. Ты целуешь меня, я целую тебя, и твой язык у меня во рту ведет себя бесцеремонно — свистать всех наверх! — и ты отдаешься на волю моря невероятности. Мои руки скользят тебе под юбку — на тебе лишь колготки, без трусиков, — и мой большой палец нащупывает твой лимончик. Ты льнешь ко мне. Слова льются из тебя потоком. Ты хотела меня на том красном ложе, ты кусаешь мой свитер — этот свитер сводит тебя с ума; в воде вспыхивают искры — это мы горим, — и ты как последняя страница «Улисса». Ты впиваешься в меня. «О боже, Джо… О боже…»

И вдруг ты отстраняешься. Золушка услышала, как часы бьют полночь.

Вспоминаешь, кто ты такая. Мать. Мой начальник.

И исчезаешь.

Знаю-знаю. Всего лишь поцелуй. Я лишь едва дотронулся до твоей мураками и даже не лизнул твой лимончик, но все-таки… О боже, Джо. О боже. Что за поцелуй!

Когда рядом правильный человек, ты совершаешь правильные поступки, и я принял разумное решение отпустить тебя домой. Сам же отправился в «Комнату шепота» и послал благословения всем неподходящим женщинам, что были до тебя. Тогда я понял. Разумеется, ты сбежала. Настоящую любовь принять непросто, особенно в нашем возрасте.

Я не заскочил в «Пегас» по дороге на работу (мой сегодняшний кофеин — твой поцелуй), и да, ты оттолкнула меня, однако в этом вся суть зрелой любви, тем более когда в историю вовлечены дети: притянуть, оттолкнуть, притянуть, снова оттолкнуть… Я открываю дверь в библиотеку — притянуть — и не обнаруживаю тебя у стойки, а сегодняшняя «нафталина» явно меня недолюбливает. В день нашего знакомства она спросила, имею ли я отношение к известному ресторатору Голдбергу, и когда я ответил отрицательно, стала воротить от меня нос. «Нафталина» кивнула на кресло Номи.

— Не мог бы ты его передвинуть? У окна слишком холодно.

Я перетаскиваю гребаное кресло к стеллажам, хватаю свой обед — мы с тобой будем есть и говядину, и брокколи — и говорю «нафталине», что скоро вернусь, а та закатывает глаза. Невежа.

— Жаль тебя огорчать, но твоя подружка сказала по телефону, что заболела.

Нет. Нет! «Нафталина» просто издевается.

Ты не больна. Я иду в комнату отдыха; где же ты? Неужели вчера перепила? Наш поцелуй опьянил тебя не хуже текилы? Устремляюсь мимо книг Силверстайна прямиком в твой кабинет — дверь заперта. На чердаке тоже темно. Ты не больна. Ты испугалась.

Я занимаю свой пост в «Художественной литературе». День тянется бесконечно. Я рекомендую недавно овдовевшей бухгалтерше что-то из Стюарта О’Нэна и уговариваю лесбиянку, оказавшуюся в городе случайно на один день, прочесть первую главу «Жертвы моды» Амины Ахтар. Я отлично справляюсь со своей работой, но в твоем присутствии способен на большее. Весь день я не выпускаю из рук телефон, ты мне не пишешь, и я не пишу; впрочем, ты же меня поцеловала, так что, может, теперь очередь за мной, и я пытаюсь подобрать слова.

Привет.

Чересчур банально.

Эй.

Чересчур нахально.

Ты там?

Чересчур напористо.

Я тут.

Чересчур убого.

Ненавижу смартфоны, потому что, будь на дворе начало девяностых, никаких идиотских телефонов не было бы и в помине, а сейчас — ты проболталась Меланде о нашем поцелуе? Она уже промыла тебе мозги? Я выхожу в японский сад. Мог бы отработать смену потом — я всего лишь волонтер — и сейчас стоять под твоими окнами, как Джон Кьюсак[10] перед расставанием, но я не могу так поступить, потому что в этом году школу заканчивает Номи, а не ты. И я бездействую. Не стою под окнами и не краду телефон, больше нет. Проверяю твой «Инстаграм» — ничего; проверяю «Инстаграм» Сурикаты — о тебе ничего, только фотография Клиболда. Я мог бы отправить тебе кадр из «Истории любви», однако не хочу выглядеть придурком в твоих глазах. И прилипалой.

Мне нужно поговорить с тобой прямо сейчас: чем дольше мы порознь, тем больше наш поцелуй кажется лишь пятнышком на лобовом стекле, которое легко стереть салфеткой; и я хочу знать, почему ты прячешься.

В конце бесконечной смены я прокрадываюсь обратно в комнату отдыха и гадаю, не перестарался ли с языком во время поцелуя, — и вдруг дверь открывается. Это ты. У тебя опухшие глаза, но ты натянуто улыбаешься.

— Привет.

— Привет, — отзываюсь я. — Ты пришла.

Может, обнимешь? Нет, ты меня не обнимаешь. На тебе выцветший зеленый свитер, улыбка сползла с твоего лица. Ты грызешь губу — явно не выспалась — и говоришь, что просто заскочила забрать кое-какие вещи. Ты сидишь напротив, и мы будто два «нафталина», сравнивающих результаты своих анализов крови, будто ты не впивалась мне в язык несколько часов назад. Я склоняюсь над столом, чтобы приблизиться, а ты отшатываешься. Холод. Если не хуже.

— Слушай, меньше всего я хочу, чтобы ты испытывала неловкость, — произношу я.

— Знаю, — отвечаешь ты. — Взаимно.

Я молчу. Ты молчишь. Ты так много рассказала мне вчера, но у меня возникает тошнотворное чувство, что ты рассказала не все, а только часть истории. Ты смотришь на меня, словно подготавливая к какой-то новости. Плохой новости. Худшей в мире новости.

И вот они. Предательские слова.

— Джо… мы не можем. Ты ведь никому не сказал?

— Конечно нет, Мэри Кей. Ты же знаешь, я бы никогда так не поступил…

Слишком явное облегчение на твоем лице.

— Это хорошо… Если здесь кто-то узнает, если кто-то расскажет Номи…

— Мэри Кей, взгляни на меня. — Ты поднимаешь на меня глаза. — Мой рот на гребаном стальном замке. Даю слово.

Ты немного успокаиваешься, хотя еще изредка вздрагиваешь и оглядываешься, как перепуганный узник Распятого острова[11]. Ты велишь не перебивать тебя. Говоришь, что прошлой ночью выпила лишнего и совершила ошибку (нет) и что не могла мыслить ясно (очень даже могла), а я возражаю, что все было идеально.

— Я уж точно не идеальна.

Мои слова звучат лживо, я и сам знаю, что ты не идеальна. Я тоже не идеален, только говорить, что вместе мы идеальны, слишком тупо и банально.

Ты поджимаешь губы, еще опухшие после нашего поцелуя. Моего поцелуя.

— Давай просто вернемся к обычной жизни? Ну, знаешь… как раньше.

Я киваю, словно дрессированный тюлень, которому не выжить в дикой природе и остается лишь послушно кивать.

— Ты абсолютно права, — соглашаюсь я. — Нам ведь некуда спешить. Можем двигаться постепенно. Я тоже не хочу торопиться.

Это откровенное вранье, и ты начинаешь кудахтать:

— В том-то и дело, Джо. Ничего нет, и не будет. У меня дочь.

— Я знаю.

— Я не могу заявляться домой пьяной среди ночи. Она должна быть на первом месте.

— Разумеется, Номи всегда на первом месте. Я знаю.

Ты закрываешь лицо руками и говоришь, что сейчас не готова к эмоциональной привязанности, а мне хочется взять кувалду и разнести к чертям лобовое стекло, потому что наш поцелуй ты притянула за уши к дочери. Ты отнимаешь руки от лица.

— Она в выпускном классе, Джо, и я не хочу пропустить ни единой минуты… — Тогда не просиживай две ночи в неделю за барной стойкой вместе с Меландой. — Я ей нужна. У нее не так уж много друзей. — Ты вырастила самостоятельную дочь, которая любит читать. Ну и что с того, если она нуждается в общении с людьми меньше, чем ты? Я в ее возрасте был таким же. — Ты думаешь, она уже взрослая, одной ногой в колледже… Но время летит незаметно, уже почти День благодарения, и через несколько месяцев она уедет. И я не могу что-то кардинально менять в своей жизни, когда перемены и так уже на пороге. — Ха! Как будто я требую разрешения на следующей неделе нарезать для всех нас индейку на праздничном столе. Ты ошибаешься, сильно ошибаешься, и ты вздыхаешь. — Понимаешь меня?

— Конечно, Мэри Кей. Ты права, не будем спешить. Отложим до лучших времен.

Ты улыбаешься.

— У меня гора упала с плеч! Спасибо, Джо.

Ты выигрываешь, потому что организовала мне боксерский поединок — против Номи, — и я не смог нанести ни одного удара. И все же ты пришла и стала оправдываться, потому что я тебе небезразличен и ты хочешь, чтобы я ел твою куриную грудку и трогал твою мураками. Да, твоя речь звучала фальшиво, Мэри Кей, ведь в глубине души ты знаешь, что уже принадлежишь мне.

Наши стулья поскрипывают, когда мы встаем, и ты понуро опускаешь взгляд.

— Ты меня ненавидишь?

Ох, ну ты же выше этого… Ты не задаешь глупых вопросов. Но я даю тебе глупый ответ, который ты сейчас заслужила.

— Конечно нет. Ты же сама знаешь.

Затем ты закусываешь губу и произносишь худшее слово из всех существующих:

— Друзья?

Ты не сможешь втиснуть меня между Шеймусом и Меландой, Мэри Кей, и мы не друзья. Ты хочешь меня трахнуть. Однако я жму твою руку и, подыгрывая тебе, как во второсортном сериале, повторяю слово, которое к нам неприменимо:

— Друзья.

Я выхожу на улицу. Иду и иду, мизинцы на ногах горят (эти кеды для красоты, а не для долгих прогулок). Прохожу мимо твоего дома, хотя надо бы зайти, хотя я действительно дал маху вчера вечером и сегодня. Надо было сорвать с тебя колготки целомудрия. Надо было пригласить к себе или пойти к тебе домой, а теперь поздно, теперь я мужик. Да, Бейнбридж тихий городок, но разве я написал тебе сообщение, чтобы спросить, как ты добралась?

Не-а.

Ты выпила, но разве я настоял на том, чтобы тебя проводить?

Не-а.

Захожу в кофейню «Дрозд». Здесь вся говноглазая семейка во главе с дедулей — этот остров чертовски мал, их чертовски много, а я один, и я пью кофе, сидя на уличной скамейке.

Захожу в «Инстаграм». Плохой Джо. Скверный. Близится ночь, и Номи опубликовала фото, где ты спишь на диване прямо в одежде.

Когда мама «больна». #похмелье

Я хотел бы, чтобы мне понравилась фотография, хотел бы смотреть на нее с любовью, но сейчас я не чувствую любви. Пальцы на ногах в огне, все мое тело в огне, а ты холодна, мертва для меня, для всего мира. Я делаю скриншот фотографии и осматриваю каждый угол, каждый миллиметр. Я не вторгаюсь в твою личную жизнь, Мэри Кей. Публикуя снимок, все мы понимаем, что подписчики будут пристально изучать его крупным планом. Я увеличиваю масштаб. Мое сердце колотится.

Семейка говноглазок выскакивает на улицу, никто со мной не здоровается (ДА КАТИСЬ ТЫ, СЕМЕЙКА!), а я не свожу глаз с телефона — какого дьявола, Мэри Кей? На столе бутылка из-под пива, при виде которой волдыри на ногах начинают болеть еще сильнее. Ты не пьешь пиво, не любишь его вкус, и Номи пить запрещаешь, а бутылка открыта и наполовину пуста. Чья она, Мэри Кей? Кто, черт возьми, пьет пиво у тебя дома? Пишу сообщение Гномусу.

Привет, Шеймус! Тренировка мне сегодня аукнулась. Может, по пиву?

В ожидании ответа хожу по тротуару. Пальцы на ногах никогда меня не простят.

Отставить, новобранец. Десятидневный сухой закон. Помни: внутренний голос, который говорит, что у тебя не получится, лжет.

Фу. Ненавижу качков, но пиво не Гномуса; тогда чье? Добираюсь до перекрестка; твой дом совсем близко, и если я пойду прямо и загляну в твое окно… Не могу. Я обещал хорошо себя вести, а быть хорошим — значит верить в тебя, в нас; к тому же это всего лишь одна бутылка пива. Тебе сегодня явно нездоровилось. Я ведь еще плохо тебя знаю, и ты, возможно, выпиваешь полкружки пива, чтобы снять похмелье. А я иду домой и опять смотрю «Наследников»; ты не звонишь и не пишешь, зато Гномус атакует меня предложениями выпить пива на следующей неделе — благодаря телефонам, проще быть друзьями, даже не нужно с кем-то видеться, что и стало первой хорошей новостью за сегодня. И единственной.

Я справился. Пережил самый долгий, самый мозговышибательный день в году, и мой разум снова прояснился. Я спокоен. Не позволю какой-то глупой бутылке встать у нас на пути. Все, что имеет значение, — наш поцелуй, Мэри Кей. Ради меня ты нарушила правило. Ты клялась не иметь отношений с мужчинами, пока дочь живет с тобой, а для меня сделала исключение.

Знаешь что? Мне тоже не помешает сделать исключение.

Я ведь почти не гулял по нашему живописному острову. Ладно, в Форт-чертов-Уорд без тебя не поеду, так и быть. Когда только сюда прибыл, я пару раз выбирался в лес Гранд-Форест, но погода стояла слишком промозглая, чтобы проникнуться природными красотами.

Я завязываю шнурки на кроссовках (сегодня пальцы на ногах не будут меня ненавидеть), застегиваю ветровку, надеваю наушники (привет, Сэм Кук!), запираю дверь и делаю то, чем местные слабоумные любители спорта занимаются каждый день, порой дважды, — выхожу на пробежку.

Мог бы побегать по одному из пляжей, однако берег каменистый и сплошь заставлен однотипными виллами. Или по тротуарам, только на кой мне тротуары, если есть настоящий лес? Не я проектировал застройку, Мэри Кей. Я не виноват, что ты живешь в новом районе. Я не виноват, что ты выбрала дом рядом с побережьем и что твой задний двор отделен от моря лишь пешеходной тропой шириной в полметра.

Это твой выбор, а не мой.

Приехав сюда, я тебя и знать не знал, и ты сама мне сказала, что живешь прямо за углом. Повторила раз десять, не солгала, и вот я здесь — не на твоей улице, а на тропе близ воды и Христа, Мэри Кей. Есть в этом что-то почти извращенное: в тропе, в тебе и твоих соседях по Уэсли-Лэндингу. Вы эдакие бесстрашные эксгибиционисты, да? Потому решили поселиться там, где уединение в принципе невозможно. У вас нет заборов, потому что они закрыли бы вид на каменистый берег, деревья и море, — я никогда не смог бы так жить.

А ты можешь.

Останавливаюсь и начинаю делать растяжку, разогревая мышцы, как и положено бегуну. Даешь здоровый образ жизни!

На краю твоей лужайки есть большой камень, на котором выгравировано название вашего квартала. Он шире, чем стволы местных деревьев, и идеально подходит для растяжки. Я опираюсь одной ногой на камень, наклоняюсь, чувствуя, как напряглись икры, и тут, как назло, — удача в какой-то момент мне изменила — мой взгляд падает на твой двор. Чистое совпадение.

Стеклянная раздвижная дверь открыта, ты сидишь на веранде с полупустой бутылкой диетической колы в руке. Видишь, Мэри Кей? Я тебе нужен. А вот чертовы заменители сахара — едва ли. Ты разговариваешь по телефону, наверняка с Меландой, а я выключаю Сэма Кука и снимаю наушники, как многие другие бегуны во время растяжки. Мне ничего не слышно, и, хоть я не специалист в ботанике, готов поклясться, что рядом со мной ядовитый плющ, поэтому я на всякий случай отхожу и становлюсь под деревом. Ты привыкла к тому, что по тропе постоянно ходят люди, и даже не оборачиваешься, когда листья шуршат у меня под ногами. Теперь я тебя слышу. Ты не знаешь, что приготовить на ужин. В холодильнике лежат стейки из лосося, но они замороженные — тебе нужна новая морозильная камера, хочешь посмотреть на мою? — и вот ты снова консультируешь Меланду. Не пиши ему. Ты все прекрасно знаешь. Если ты ему нравишься, он сам тебе напишет, а если нет — тем хуже для него. Она спорит (я ее не слышу и слышать не желаю), а Суриката на кухне хлопает дверцей шкафчика. Раздраженно. Ты просишь Меланду подождать и поворачиваешь голову.

— Номи, дорогая, ты будешь на ужин лосося?

— Когда это я хотела на ужин рыбу? Этому лососю уже лет сто. И давай я сразу скажу: нет, я не хочу курицу по-мексикански.

Ты смеешься — тебе тоже надоела курица по-мексикански — и вздыхаешь. Быть мамой, готовить каждый день много лет подряд и устать от своей же любимой курицы — ох, понимаю…

Суриката хлопает другой дверцей.

— Может, на гриле что-нибудь пожарить?

— Почему бы и нет… А ты уже проголодалась?

Суриката пожимает плечами — мол, кому какое дело — и уходит в свою комнату, прихватив пакет чипсов. Ты снова подносишь к уху телефон, и я сочувствую Меланде — ведь у нее-то на ужин, наверное, безглютеновая пицца с цветной капустой.

— Извини, — говоришь ты, — я тебя слушаю.

Тебе приходит сообщение, ты его читаешь и тут же отправляешь ответ. Тебе пишет тот, кто пил пиво у тебя дома? Ты продолжаешь давать советы Меланде, а как же мы? Когда ты расскажешь подруге о лучшем в твоей жизни поцелуе? И кто, мать его, пил это гребаное пиво?

Молочная кислота уже растекается по моим остывшим мышцам, однако сердце мое горит, а ты вздрагиваешь и встаешь. Войдя в кухню, ты толкаешь раздвижную дверь, она поскрипывает (надо наведаться к тебе с банкой смазки), а я терпеть не могу тишину, поэтому опять надеваю наушники. Сэм Кук пытается меня утешить; впрочем, он зря старается. Сделав наклон вперед, я тянусь кончиками пальцев к носкам кроссовок, кровь приливает к голове, и хотя музыка заглушает шум окружающего мира, она не может заглушить тревожный сигнал, звенящий в моей лимбической системе. По рукам и ногам бегут мурашки, волосы на затылке встают дыбом, словно тысяча крошечных солдатиков. Бей или беги. Я медленно поднимаю голову — чутье меня не подвело. Я не один. Неприятель в метре от меня. Вооружен рюкзаком, смартфоном и двумя самыми опасными боевыми установками — глазами, следящими за мной из-под некрасивых круглых очков.

Это твоя дочь. Суриката.

В передачах про животных именно так и погибает лев. У него нет естественных врагов, и только назойливый человек, задавшийся целью нарушать законы природы, стреляет в короля джунглей.

— Вы же в курсе, что это мой дом? — спрашивает она.

Я закрываю глаза. Боже, прошу. Пожалуйста, не убивай меня сейчас.

Суриката застывает на месте. Никаких эмоций. Никаких движений.

— У вас все хорошо?

— Почти, — говорю я. — Мышцу свело.

Она кивает. Рассеянно. Хороший знак.

— Тут недавно один старик умер. Летом. Вроде от сердечного приступа.

Несмотря на слегка уязвленную гордость, я успокаиваюсь.

— Не такой уж я и старый.

— Ну извините, — отвечает она. — Я не в настроении, меня мама за углем отправила.

Ага, значит, ты переписывалась со своей Сурикатой…

— Пойдешь в супермаркет?

Она хмурится.

— У нас говорят не «в супермаркет», а «в супер». Господи, вы так и не освоились…

Прозвучало не слишком приветливо, но дети от взрослых ничем не отличаются. Дело всегда в них самих, а не в тебе. Она знает, что сказала грубость, и сжимает лямки рюкзака; я улыбаюсь. Прикольный Джо. Веселый Джо.

— Тогда я с тобой, — говорю. — Куплю витаминную воду.

Мы идем рядом, и это нормально. Так делают люди, когда сталкиваются на улице, и Суриката не испугалась, увидев меня, а навстречу нам трусит еще один бегун. Мол, привет, Номи, и она в ответ тоже обращается к нему по имени. Я вздрагиваю, когда из леса доносится лай, и Номи смеется.

— Это просто собака! Боитесь собак?

— Нет. — Я еще не пришел в себя, однако нельзя подавать виду. Да, меня застигли врасплох. Но не поймали. — Я здесь не в своей тарелке. Вы-то привыкли к такой обстановке, а вот меня лес немного пугает.

Вспоминаю, как вел в лес мою Бек, пусть земля ей будет пухом, и поеживаюсь, а Суриката хмыкает.

— Ой, ладно вам, какой же это лес, — говорит она. — Вот рядом с моей прежней школой был настоящий лес. Знаете, когда училась в седьмом классе, я среди деревьев старый «Бьюик» нашла.

Я киваю.

— Круто.

— Ага, — поддакивает она, точь-в-точь как ты. — В машине валялись пустые бутылки из-под алкоголя. — Для своих лет она еще очень инфантильна. Из-под алкоголя… — А за год до этого мы нашли большой заброшенный дом. Суперское место. Туда раньше выгоняли провинившихся мальчишек.

Я поднимаю брови, как и положено внимательному слушателю.

— Ого!

— Вот где действительно страшно. Поднимаешься на четвертый этаж и боишься, что дом рухнет, а там еще старые инвалидные коляски и паутина повсюду… Было круто. Хотя… неважно. Все крутое рано или поздно рушится.

— Это называется взросление. Знаешь, я болтал с местными стариками, по-настоящему старыми дедушками, и они говорят прямо как ты.

— Как я? Вряд ли.

— Поверь, Номи. Они вспоминают о том, как хорошо жилось раньше, как никто не запирал двери, как оставляли ключи в машине и не боялись угона, потому что сверчков и лягушек было больше, чем людей.

— Сомневаюсь.

— В том-то и дело. Каждое поколение считает себя лучшим.

— Но заброшенный дом для провинившихся мальчишек… Он и правда крутой. Он был местом, куда всегда можно прийти. А потом от него ничего не осталось. — Мы сторонимся, пропуская вперед группу велосипедистов. — А вы, значит, из Нью-Йорка?

Хороший знак, Мэри Кей. Номи демонстрирует социальные навыки!

— Ага. Совершенно другой мир. Например, там нет библиотек, похожих на здешнюю. Зато есть бомжи, наркоманы… Сейчас это звучит отталкивающе.

— По крайней мере, там реальный мир. А здесь сплошные подделки, одни подделки… — Она вцепляется в лямки своего рюкзака, и мне приятно, что я уже взрослый. Наверное, ужасно быть подростком и верить в существование места, где не всё вокруг сплошные подделки, одни подделки. — Извините. Я просто злюсь на маму. Перед Днем благодарения она всегда немного не в себе, но в этом году окончательно сошла с ума.

Сошла с ума от любви.

— Правда?

— Обычно мы оставались на праздники здесь, а теперь потащимся в Аризону, чтобы повидаться с моим папой.

Жаль, у меня нет лямок рюкзака, потому что я ошарашен. Спокойно, Джо.

— Ну, может, в Финиксе тебе понравится…

Она лишь хмыкает в ответ — мол, ну да, как же.

— А вы чем займетесь в дурацкий День благодарения?

Сборником эссе Франзена и пиццей из микроволновки.

— Сяду на паром и поеду на материк; хочу поработать волонтером в столовой для бездомных.

Суриката приветственно машет женщине, сгребающей листья, та машет в ответ, — мы ведь нормальные. Это нормально. А потом она, что называется, меня подловила.

— Вы же сказали, что ненавидите города. А здесь благотворительных столовых нет, вы же в курсе?

— Ненависть — слишком сильное слово, Номи. И в Бейн-бридже мне нравится, но в такой день приятно помогать нуждающимся.

Номи смотрит вперед.

— Любовь никто не называет сильным словом.

Она под кайфом? Нет. Всего лишь передозировка стихов этого Клиболда и одиночество.

— Гм… Как думаешь, почему?

— Без разницы. Мама запретила мне говорить, что я ее ненавижу, а я ненавижу ее за то, что снова отобрала у меня книгу про «Колумбайн» со всеми записями, а еще за то, что тащит меня в Финикс. Тут кто угодно взвоет. И не надо мне заливать, что мама обо мне заботится. Неправда! Она лицемерка. Она бесится из-за «Колумбайна». Она бы радовалась, выбери я какой-нибудь дурацкий романчик про нянек. Уж простите, но «Колумбайн» вне конкуренции. Это лучшая книга в мире.

Я скучаю по временам, когда был подростком, по непоколебимой уверенности в том, что нашел нечто, придающее всему смысл. Ты хотела от меня проявлений сочувствия, поэтому я поддакиваю Номи — мол, я тоже люблю эту книгу. Она смотрит на меня. Недоверчивый взгляд Сурикаты. И неудивительно. Взрослые вечно врут. Но только не этот взрослый!

— Ладно, — говорю я. — Мне запомнился эпизод, где рассказывается про Эрика и его условно-досрочное освобождение, как легко ему было убедить вроде бы умных взрослых в своей нормальности. Вот в чем проблема этой страны — система так называемой справедливости работает неэффективно.

Я хочу обсудить некомпетентность соцработников, однако Сурикате плевать на идиота Эрика, и поэтому у нее нет друзей: она не улавливает, когда собеседник хочет сменить тему. Она снова разглагольствует о стихах Дилана, и я вижу свой шанс протянуть ей руку помощи.

— Я тебя понимаю. — Первое правило беседы с ребенком. Нужно обозначить свои чувства. — И все же думаю, что твоя мама расстроена из-за… В общем, однажды я ходил к психотерапевту, и он сказал, что порой у нас дома заводятся тараканы.

— Вы что, неряха?

Я представляю, как она идет домой и сообщает тебе, что у меня тараканы.

— Нет. — Я мотаю головой. — Я использовал метафору. Тараканы символизируют то, что ты постоянно обдумываешь или делаешь.

— Ну да, а дом — это голова, бла-бла-бла.

— Знаю, звучит примитивно. На самом деле погружаться во что-то приятно. Но не всегда на пользу. Со мной так много раз бывало.

Номи молчит. Дети умеют отключаться и уходить в свои мысли, когда им хочется. Потом она смотрит на меня.

— И что было у вас?

Женщины. Кошмарные женщины из кошмарных городов.

— Ну, в детстве я любил фильм «Ханна и ее сестры»…

Номи морщится, и она, черт возьми, права. Меланда.

— Фу, — выдает она, — это же Вуди Аллен, он в списке НС у Меланды.

— То есть «не смотреть»?

— Ага. И он возглавляет список. Как вишенка на торте.

— Что ж, твоя наставница понимает в вишенках.

— Она мне скорее как тетя.

Меланда — таракан в моем доме.

— В общем, я хотел сказать… Этот фильм стал моим «Колумбайном», он изменил мою жизнь. Видишь ли, я жил в Нью-Йорке, но не в настоящем; я хотел жить в Нью-Йорке из фильма. Я украл кассету в видеопрокате и смотрел ее каждую свободную минуту.

Номи в ответ повторяет, что Вуди Аллен плох, как и его фильмы, а я не хочу еще раз облажаться, как тогда в кафе.

— Слушай, а Меланда считает нормальным, что ты читаешь стихи Дилана Клиболда?

Она запрокидывает голову и стонет от злости.

— Как можно сравнивать? Он же был моим ровесником.

— Хорошо… И все же согласись, он совершал ужасные поступки. Объясни, почему в твоем увлечении нет ничего странного.

Ни один ребенок не захочет участвовать в дебатах, и Номи снова издает стон.

— Да потому что!

— Знаешь, Номи, — я вспоминаю доктора Ники, — мы отклонились от темы. Я лишь хотел сказать, что тараканы в доме, какими бы они ни были, не всегда во благо.

— А вы правда читали «Колумбайн»? Всю книгу?

Я ведь не Бенджи, пусть земля ему будет пухом, я никогда не лгу о книгах, тем более — моей потенциальной падчерице.

— Ага.

— А вы читали в интернете дневники Дилана? — Дети так делают, особенно дети вроде Номи. Она выглядит младше своих лет, каждый день ходит в школу в этих нелепых очках и мечтает, чтобы какой-нибудь замкнутый мальчик или угрюмая девочка писали для нее стихи, прекрасно понимая, что ее желание не сбудется. Она ковыряет заусенец. — Вы знали, что он писал письма девушке, которую любил, и просил оставить в его шкафчике чистый лист бумаги, если она тоже его любит?

— Да, — говорю я. — Только письма он так ей и не отдал.

— Но ведь написал, — отвечает Номи. — Это трогательно. — Надеюсь, скоро сюда приедет какой-нибудь вихрастый студент с неровными зубами, перевернет ее мир и отвлечет от всяких глупостей. — Так или иначе, фильм Вуди Аллена я смотреть не собираюсь.

— Ладно, я переживу. Поступай как знаешь.

— Вам все равно?

Вопрос вызывает у меня смех; однажды я устроюсь в школу психологом.

— Слушай, Номи, все просто. Какое тебе дело, что думает Меланда? Какое тебе дело, что думаю я? Тебя должно волновать только то, что думаешь ты.

Она пинает камешек.

— Ну, завтра я фильм посмотреть не успею, у нас ведь дурацкий семейный ритуал…

Я не из вашей семьи, но все же часть вашей семьи, и я заставляю свой голос звучать ровно, будто спрашиваю дорогу у прохожего.

— И что за ритуалы у девочек Гилмор?

— Сначала мы заспимся. Проваляемся в кроватях до одиннадцати, хотя накануне поклянемся встать в десять.

— А затем?

— Мы садимся на паром, гуляем и глазеем на безделушки.

— Безделушки.

— Еще мы заходим в книжные магазины и все такое, ну, вы знаете, как обычно бывает. Но в основном — безделушки.

У тебя весь стол заставлен этими безделушками, и я смеюсь.

— Ясно.

— Затем мы идем в ресторан, там длинная очередь, и мама слишком голодна, чтобы ждать. Я посоветую ей вписать нас в лист ожидания, а она от меня отмахнется, и столик получат люди, которые пришли позже нас. И я скажу: «Вот видишь, мама?» — Ты утверждаешь, что проблема в Номи, она видит проблему в тебе, а мне не терпится стать частью вашей гребаной семейки. — Потом она захочет пиццы, потом лапши и скажет: «О, а давай пойдем в одно место, про которое мне Меланда говорила».

Я смеюсь.

— Знакомо.

— В общем, мы идем, а ресторан еще закрыт, ведь мама не догадалась посмотреть время работы в интернете, и мы просто шатаемся по улице голодные и глазеем на безделушки, а потом ей вдруг приспичит купить какую-то штучку, которую видела утром; она в панике, как бы кто-то ее не опередил, и мы мчимся в магазин, а той безделушки уже нет, и мама вся такая а-а-а-а…

А со мной ты всегда стараешься выглядеть спокойной, и я улыбаюсь.

— И что потом?

— Она не может решиться и купить какую-нибудь другую ерунду, ведь для этого нужна капля уверенности, и мы идем в кофейню, где мама разозлится, когда я достану из рюкзака книгу, как будто мы обязаны болтать без остановки. На самом деле ей и самой уже все надоело, она уткнется в свою книгу, а потом мы поедем домой. Вот такой у нас семейный ритуал. Конец.

Я аплодирую, Суриката хохочет, а затем, посерьезнев, превращается в юную версию тебя.

— Все не так глупо, как может показаться. Я преувеличила.

— Да, я знаю. Просто семья… это сложно.

— Так странно, ну, пытаться восстановить семейные узы, понимаете?

Понимаю. В памяти всплывает картинка: я сижу в тюрьме и пытаюсь полюбить Лав, — а Номи тем временем закончила беседу.

— Я пойду за кофе. До скорого.

Я машу ей вслед рукой.

— Передай маме привет.

Она слышала мою просьбу, но тут же отвлеклась, столкнувшись с моими говноглазыми соседями, так что едва ли Номи расскажет тебе о нашей замечательной прогулке. Она то и дело натыкается на знакомых — так уж здесь все устроено — и злится, что ты забрала у нее «Колумбайн». Я захожу в супер; там шумно. Чувствую подъем. Я нарушил правила и был вознагражден вселенной, Мэри Кей, — ведь я узнал твои планы на завтра, и мне они нравятся.

Пришло время нам обзавестись чертовыми семейными узами.

Я знаю, жизнь отвратительна. И знал, что остров Бейнбридж не похож на Кедровую бухту. Я жду паром, а у парня передо мной на голове идиотская вязаная шапочка — не иначе как чей-то подарок — и на носу солнечные очки в желтой оправе. Тут же мельтешит его сын — копия Форти, только без конца шмыгающая носом, а рядом стоит его жена, которая наверняка и связала ту идиотскую шапочку и соврала мужу, что желтый ему к лицу. Она в пуховике, нюхает с недовольной физиономией свой кофе (молоко-то небось растительное), и они вместе, а я один, и это абсурд.

Впрочем, одиночеству скоро конец, так ведь? Так.

Я сажусь на десятичасовой паром, чтобы добраться до Сиэтла раньше вас, проявляя некоторую настойчивость, — аккуратнее, Джозеф. Хочу сбежать от навязчивой семейки, которая не моя, и перехожу на левую часть палубы, оказываясь в толпе юристов на пенсии, мечтающих о том, чтобы сосед испортил им лужайку, ведь тогда будет чем заняться. Да, народ тут душевнейший. Если в свой день рождения заглянешь в полицейский участок, то получишь бесплатный пончик, даже не предъявляя паспорт, зато двадцать пять тысяч жителей едят свеклу, выращенную местными фермерами, и ездят на пароме в Сиэтл, образуя небольшие стайки челночников. Дебби Макомбер мне посочувствовала бы: я один в субботу, среди зануд, рассуждающих о футболе. У меня своей стайки нет, но скоро появится, ведь я на пароме, и это прогресс; я надеваю наушники и поднимаюсь по лестнице, перешагивая через две ступеньки, на залитую солнцем верхнюю палубу. Свежий воздух мне помогает. Море тоже помогает, особенно вдали от бурной пены Малибу, и я сажусь на скамейку, но взгляд упирается в настенные часы, на которых висит лист бумаги с надписью «Мы сломаны».

Нахожу другую скамейку — нельзя падать духом в такой важный для нас день, Мэри Кей. Я не собираюсь мешать вам с дочерью или тебя «преследовать». Мой план прост. Сначала посвящу немного времени себе, позволю вам побыть вдвоем, не выпуская вас из виду; когда пойму, что вы друг от друга устали, я «случайно» с вами столкнусь — «Джо! Какой приятный сюрприз!» — и мы вернемся на остров вместе. Потом поужинаем у меня дома. Я купил стейки из лосося, и они точно не перемерзшие, как у тебя. До Дня благодарения еще пять дней — достаточно, чтобы отменить поездку в Финикс, а именно так ты и поступишь, как только поймешь: ты можешь встречаться со мной и оставаться хорошей матерью.

Я иду на корму к другому ряду скамеек и застегиваю куртку. Сейчас не очень холодно, но и жары тоже не предвидится; и я снимаю наушники, потому что здесь люди такие же одинокие и тактичные, как я сам. Никто не заставит соседа слушать телефонный разговор о суматошной и скучной жизни, а я не могу выбросить из головы те часы.

Мы сломаны…

Я проверяю «Инстаграм» Лав — нервничаю! — а там Форти кусает свою няню Трессу, которая заявляет, что мой сын похож на Адама, мать его, Левина[12], а Лав смеется, хотя тут не до смеха, и я ничего не могу поделать. Удаляю приложение ко всем чертям, кладу телефон в карман — и вдруг замираю. Моргаю. Хотел бы я так же легко удалить свое тело, потому что… Какого лешего, Мэри Кей?

Ты здесь. Вы с Номи сейчас на этом пароме, моем пароме, на который вы никак не должны были попасть. Вы в десяти метрах от меня, стоите, опершись на перила, и я срываюсь со скамейки, бегу в центр палубы, хватаю оставленную кем-то газету, чувствуя стук сердца в висках.

Успокойся, Джо. Всё как вчера. Если ты меня заметишь, ничего страшного не случится. Все нормально. Люди порой ездят в Сиэтл, а я — один из людей. Отгибаю верхний угол газеты; в этот момент тот, кто управляет паромом, решает отплыть от берега, и вот мы в пути.

Из огромной, бездонной сумки ты вынимаешь флисовую шапочку и предлагаешь ее Сурикате; та отказывается. Я вас не слышу, но вижу, как ты поднимаешь руки к небу — мол, господи, помоги, — Суриката дуется и смотрит на горизонт. Вам обеим сейчас нелегко, а я вчера посмотрел серию «Девочек Гилмор». Героини в такие моменты нуждались в помощи Люка, и мне, может быть, стоит просто подойти к вам и спасти субботнее утро… Я проигрываю эту сценку в голове.

Джо, это ты?

Ого! Мэри Кей, вот так сюрприз! Не хочешь потрахаться в туалете?

Знаю. Это слишком. Да еще Суриката может проболтаться, что вчера рассказала мне о вашем ритуале. Думай, Джо, думай… Если б ты меня заметила, то подошла бы поздороваться. Так поступают друзья. Значит, моя маскировка еще работает, и ты меня не видишь (да здравствуют бумажные газеты!), а Суриката вдруг наклоняется над перилами.

— Хватит! — кричит она. — Если не отстанешь от меня, я спрыгну, клянусь!

Ты отвечаешь ей, что это не смешно, она вопит, чтобы ты перестала над ней трястись, и я умиляюсь; я люблю нашу семью. И тут какой-то болван в футболке топает по лестнице и влезает в кадр, а Номи показывает на этого болвана так, будто его знает.

— Посмотри на папу, — говорит она. — Он вообще в шортах и футболке.

Папа — это айсберг, которого быть не должно. Папа ушел. Папы нет в твоем «Инстаграме», Номи никогда не произносила слово «папа», а наш корабль уходит под воду. Быстро.

— Привет, Фил, — говоришь ты. — Муж года, не попросишь ли дочь надеть шапку?

У папы даже имя есть — Фил, а я — Леонардо[13] в ледяной воде, я обречен замерзнуть насмерть рядом с нашим кораблем. Мужчина, которого ты зовешь мужем (надеюсь, я сплю), успокаивает тебя, а наш корабль тонет, и мы тонем, а этот Фил выглядит как солист рок-н-ролльной группы, и вы женаты. Мертвы.

Нет, Мэри Кей. Нет!

У тебя нет мужа (хотя он есть), и это не настоящий муж (хотя он настоящий), и он не Эдди Веддер, сейчас не девяносто седьмой, — так почему он сидит там, задрав ноги в «Мартенсах», вытирает потные ладони о футболку с «Мазер лав боун»[14] и диктует черт знает что своему телефону? Он клюет тебя в щеку, и ты позволяешь ему себя поцеловать, — и бальный зал на корабле затоплен. Ты касаешься его лица… и ломаешь каждую кость в моем теле, извлекая из сумки свитер.

Он не возьмет свитер, иначе я не переживу. Не переживу.

Женаты. Мертвы.

Вы, наверное, держите меня за дурака. Ни один «нафталин» не упомянул, и Меланда не обмолвилась, и Шеймус не сказал, и ваша маленькая стайка — сборище подлых лжецов, но я получил по заслугам, мистер Хороший Парень; нечего было надеяться, что чужаки выложат всю правду о тех, кого я люблю. Ты замужем. На самом деле. Он ноет о вашей поездке в Финикс, он спит с тобой в одной постели, и мы сегодня не сможем повеселиться как семья, ведь твоя гребаная семья — это он. Не я.

Женаты. Мертвы.

Он держит пакет с чипсами, Номи хлопает в ладоши, а я фотографирую этого ублюдка — на ноге у него татуировка, надпись черными буквами: «Сакрифил». Я помню такую группу, одну из многих в девяностые, которые «не-совсем-“Нирвана”», но КАКОГО ЧЕРТА Я НЕ «ПОГУГЛИЛ» ТЕБЯ В ПЕРВЫЙ ЖЕ ДЕНЬ?

Твой муж — фанат-переросток в грязных шортах-карго, с дурацкими татуировками и огромным пакетом чипсов — возник словно третьесортный фокусник (ненавижу фокусы, и его ненавижу, а хуже всего то, что теперь я ненавижу тебя, Мэри Кей). Ты мне солгала. Тебе нужны чипсы от Фила, ты машешь ему, и я вспоминаю туалет в пабе, где ты была моей, где ты меня целовала. Он кидает тебе чипсы, и ты ловишь пакет, словно букетик невесты на свадебном банкете.

Женаты. Мертвы.

Вот почему ты сбежала, вот почему мы захлебываемся под водой, и Номи кричит во все горло:

— Папа! Иди сюда, посмотри!

Твой муж — айсберг, и я больше не вынесу. Всю жизнь одно и то же. Все, что должно мне принадлежать, у меня отняли. Потеряв сына, я старался быть порядочным. Хорошим. Пытался забыть все стихи Шела Силверстайна, выученные наизусть за время заключения, пока думал, что стану отцом, — а теперь ты делаешь то же самое. Ты украла мой шанс на семью, и я не могу простить тебя, как не могу забыть долбаные стихи. Ты использовала меня, Мэри Кей. Лав украла моего сына, но ты украла мое достоинство, мое самоуважение, и надо было мне влезть в твой дом еще в день знакомства.

Теперь все встало на свои места. Тогда в кафе ты не подтрунивала надо мной. Ты нанесла упреждающий удар, верно? Опасалась, как бы кто-то из друзей не проболтался о твоем муже. Вот почему ты так воровато оглядывалась во время нашего свидания в пабе. Боялась, что нас застукают. Ты — коварная женщина. Не носишь обручальное кольцо и при этом критикуешь свою мать за симуляцию развода — а отношения с Филом ты как, черт тебя дери, называешь?

Тебя не смущает, что муж вырядился в подростка, — видимо, кормильцем считаешься ты; ну и ладно. Я никогда не спрашивал напрямую, замужем ли ты, но лишь потому, что ты мой начальник. Ну ладно, с твоей стороны было бы самонадеянно объявить мимоходом о своем семейном положении (а вот мужу книга Лизы Таддео понравилась!) — это явно не в твоем стиле. Впрочем, кого мы, черт возьми, обманываем?

Твой муж книгу Лизы Таддео никогда даже в руки не взял бы. Вряд ли он читает хотя бы новости. Знаешь, а ведь ты права, Мэри Кей. Мы видим лишь то, что хотим видеть, а я кое-чего видеть не хотел. Так же, как не хотел верить, что Лав способна украсть моего ребенка.

Вцепляюсь в ограждение. Нет, корабль еще не затонул. Да, ты замужем, но будь твой брак счастливым, ты бы ко мне так не тянулась. Я еще могу нас спасти. Я ищу тебя в интернете (это следовало сделать еще пару недель назад) — и вот ты, Мэри Кей Димарко и… О боже, нет. Твой муж не фанат этой дурацкой группы. Он вокалист этой дурацкой группы, и даже «Гугл» знает его имя, потому что Фил Димарко — тот самый парень, который спел ту самую песню.

Ты акула в моей акуле, ты мой второй ряд зубов, я за тебя умереть готов.

Умереть готов сейчас только я, потому что ты красуешься на обложке альбома, и мы с тобой тонем, наш корабль идет ко дну. Это твои ноги в черных колготках, и я не знаю более шокирующих разоблачений. Он — папа! Он — муж! Он бывшая рок-звезда!

Пристань все ближе, и я не боюсь твоего мужа. Ты была его музой, а не моей. Я уважаю тебя как личность. Ну ладно, когда-то он отхватил крошечный кусочек известности, но сейчас его можно загадывать на «Кто хочет стать миллионером?», и никто не ответит на такой вопрос. И лучше я буду твоим «рабочим» мужем, чем таким, о котором тебе в компании даже и упомянуть стыдно.

Он подходит к тебе и обнимает, и снова ко мне подступает ледяная вода, однако я буду сопротивляться. Я не замерзну насмерть. Ты говоришь ему надеть свитер (как похоже на тебя), и моя голова вот-вот взорвется. Женаты. Мертвы. Как долго ты планировала водить меня за нос, Мэри Кей?

Паром замедляет ход, а ты роешься в сумке; держу пари, ты поступила со мной так не от хорошей жизни. Номи стала для тебя единственным «большим подарком» судьбы, и до моего появления ты жила лишь ради дочери. Ты вышла замуж за музыканта — уверен, поначалу ты его даже любила. Тебе нравилось дарить ему вдохновение, быть в центре внимания (все-таки твои ноги оказались на обложке музыкального альбома) — но все меняется. Ты так и не поняла, почему твоя мать не бросила отца. Рассуждаешь о фиктивных разводах. Вот почему ты остаешься в клетке с Филом. Ты не знаешь, как бросить эту крысу.

Никто из твоего семейства не голоден, а ты все равно шаришь рукой в сумке. Вдруг вынимаешь книгу Ани Кац — которую рекомендовал тебе я! — и замираешь. Думаешь обо мне. Хочешь меня. Потом засовываешь книгу обратно в сумку, а я чувствую вину за то, что ты, наверное, постоянно беспокоишься, как бы книга не выпала из сумки, как бы я не узнал о тебе правду, как бы Фил не пронюхал обо мне.

— Эмми, ну хватит уже, — стонет твоя крыса. — Никто не умирает с голоду.

— Погоди, — отвечаешь ты. — Я знаю, у меня есть шоколадка. Она где-то здесь.

Мы с тобой одинаковые, правда? Жертвуем своими чувствами и желаниями ради любимых. Суриката раздражена — «да проехали, мам!», а Фил безразличен — «Эм, я пообедаю с Фредди». А ты продолжаешь искать, полная решимости позаботиться о семье, наконец поиски увенчались успехом, и ты размахиваешь в воздухе батончиком «Марс».

— Нашла!

Невозможно не влюбиться в тебя сейчас, когда на твоем лице чистая радость победы. Ты разрываешь обертку шоколадки, которая действительно была в сумке, и ты — женщина, придумавшая бордель «Сочувствие». Ты беспокоишься обо всех, включая мужа-крысу. Ты разламываешь батончик пополам, и я люблю тебя за каждую мелочь, за удовольствие, с которым ты даришь удовольствие другим. Впрочем, между беззаветной преданностью и самоуничижением весьма тонкая грань: ты отдаешь половину шоколадки Номи, вторую половину Филу, а что остается тебе?

Мы причаливаем, я держусь в стороне и пропускаю вас вперед; вы направляетесь к мосту в сторону города, а я медленно спускаюсь по трапу. Вижу, как Фил машет на прощание вам с Сурикатой; конечно, эта крыса цепляется за тебя (ну а кто смог бы с тобой расстаться?), и ты не в состоянии его бросить. Он безмерно жалок, надевая шорты, чтобы демонстрировать татуировку с названием собственной группы. Ты остаешься с ним, иначе Фил потерпел бы фиаско не только в качестве рок-звезды, но и мужа.

А я такого не ожидал.

Переехав сюда, я размяк, старался быть хорошим, как будто возможно всегда вести себя хорошо. Жизнь — сложная штука. Мораль еще сложнее. Если б не нарушил правила, едва ли я бы вообще здесь оказался.

Меня заносит в ресторан, явно рассчитанный на туристов (вот почему я предпочитаю жить в маленьком городе), я заказываю чашку кофе и берусь за дело. Закат славы у группы твоего муженька случился давно, однако он «работает» по ночам, ведя собственное радиошоу под названием «БлюзоФилия» (тьфу!), и коль уж он не спит ночами, не сомневаюсь, что секса у вас тоже давно не было.

На самом деле он нисколько о тебе не заботится. Живет ради своих фанатов — они зовут себя филистимлянами — и призывает эту кучку жалких неудачников ждать возвращения группы «Сакрифил». Наш мир — отстой (у Фила есть фанаты), и твоя жизнь — отстой (у Фила есть ты), хотя в закрытом помещении, наедине с собой, я не так уж сильно страдаю. Я рад, что правда всплыла на поверхность. Мы не подростки, любовные треугольники меня не привлекают, причем совсем, и я ведь из Нью-Йорка, Мэри Кей. На крыс я насмотрелся. Ничего личного. Я их не то чтобы ненавижу. Но крысы переносят заразу, и тебе повезло, что я умею от них избавляться.

Захожу на канал крысы в «Ю-тьюб». Я слышал только песню про акулу, единственный хит «Сакрифил». Настало время изучить остальное, каждую ноту, имеющую отношение к твоей истории. Первая запись вверху страницы длится десять минут и тридцать две секунды — хоть перерыв на обед будет? — и называется «Побег мертвеца». Ох, Фил, друг мой, можешь не сомневаться: пробил твой час…

В школе у меня был одноклассник, которого звали Алан Бугсид. Естественно, все дразнили его Аланом Пукситом. Он обладал внушительными размерами и еще прихрамывал — что-то с костями или суставами. Каждый день ходил в футбольных майках и мечтал стать защитником в «Джайентс»[15]. Только вот жизнь плевать хотела на мечты, и даже тогда, в шестом классе, я знал, что бедняга Алан Пуксит будет работать в магазинчике спортивных товаров «У Дика» в Нью-Джерси (и оказался прав!), а пару лет назад бедняга и вовсе отдал концы, пока дрочил в подвале дома своей матери.

Твой муж напомнил мне Алана, Мэри Кей. Последние тридцать шесть часов я изучал все, что удалось найти о Филе Димарко. Я прошерстил все соцсети. Посмотрел каждое древнее интервью для телевидения, где он расхваливает парней из своей группы. Покопался в архивах «БлюзоФилии» и зашел в его «Твиттер»: он не понимает, как ставить хештеги, поэтому пишет «Всем мир#» в конце каждого твита, а большая часть его подписчиков — стареющие шлюхи-наркоманки (да простят меня шлюхи и наркоманки), которые отмечают его на фотографиях своих новых имплантов, а Фил иногда лайкает эти снимки, — интересно, ты в курсе? Или тебе уже давно наплевать?

Как и Алан Бугсид, Фил не откажется от мечты. Как и Алану Бугсиду, Филу следовало бы умереть. Он не работает. Он получает жалкие гроши за свое радиошоу в кладбищенскую смену (и то лишь благодаря рекламным роликам) пять ночей в неделю; хорошо, я признаю, что ему достаются неплохие отчисления за авторские права (одна из его любимых тем для беседы со слушателями), но с каждым годом их все меньше. Пожалуй, немногое в мире выглядит трагичнее, чем мужчина, одержимый стремлением быть тем, кем он стать попросту не может. Ты наверняка ждала, что появятся новые «акулы», однако Фил, как это часто бывает с музыкантами, тут же выпал из обоймы.

Его слава длилась лишь секунду. А слава ядовита.

Слава рок-звезды особенно токсична. Она словно капля пищевого красителя, и одной капли — одной невинной голодной акулы — достаточно, чтобы прозрачная вода навсегда осталась красной. Каждый альбом «Сакрифил» оказывался слабее предыдущего, Мэри Кей, словно книги Эдгара Аллана По, и твой муж борется с собственным умиранием каждую ночь, подначивая в прямом эфире своих филистимлян, вяло бунтуя против индустрии и благодаря тебя за спасение жизни (правда, при этом подспудно обвиняя в том, что ты его приручила). Он отлично играет роль непризнанного гения, который отказался от занятий искусством и посвятил себя отцовству. На самом же деле Фил — неудачник. Музыканты в его группе меняются со скоростью звука, и будь он управляющим в какой-нибудь пончиковой, его уже уволили бы за неумение работать в команде.

Я включаю в машине обогреватель. Сегодня холодно, а я припарковался около студии звукозаписи твоей крысы. Я изменил наши правила, и новые правила предназначены для того, чтобы их нарушать. Я захватил пару ножей для разделки мяса, которые рекламирует Рейчел Рэй[16], — надеюсь, безвременная кончина Фила не испортит репутацию Бейнбриджа как безопасного местечка. Фил достаточно известен, чтобы привлекать внимание всяких ненормальных, и когда рано утром его тело обнаружит какой-нибудь бегун, все решат, будто он пал жертвой сумасшедшего филистимлянина, — кармическая расплата за долгие годы близкого общения с поклонниками, следящими за кумиром в «Твиттере». Копы могут еще предположить, что у Фила пошла не по плану очередная покупка наркотиков, — я узнал, что он как раз пытался завязать. Послушав каждую написанную им песню, с сожалением заявляю: чувства к тебе — ничто по сравнению с его истинной любовью к героину.

Я все знаю, Мэри Кей. Знаю, что вам пришлось несколько лет назад «затянуть пояса» — чертовы семейные узы! — и переехать в домишко, который Фил называл своей конурой. Он довольно забавный, не могу не признать, а из моих уст это высшая похвала! Словно он возглавлял по меньшей мере «Лед зеппелин» и заслуживает роскошный замок, а ведь Фил написал одну-единственную песню, известную лишь немногим фанатам с хорошей памятью. Я так счастлив, что ничем не знаменит! И теперь смотрю на тебя совершенно по-новому.

Вы с Филом начали встречаться в старших классах. Он пел в группе. Ты не смогла устоять.

В колледже ты забеременела. Он подсел на наркоту и сочинил свои лучшие песни.

Ты была его музой, а когда магия исчезла, он тебя же и винил.

Ты его мать. Его нянька. Его опора.

Однако сегодня я тебя освобожу.

Сейчас четыре часа утра, Филу ужасно одиноко (ох, как бы ему не понравилось такое описание!), и мне нужно выбраться из машины, войти в здание и покончить с ним раз и навсегда. Я сжимаю рукоять ножа.

Прибавляю громкости лебединой песне Фила (прости, друг), — и я, судя по всему, вовремя, Мэри Кей. Бедняга сегодня совершенно слетел с катушек, разглагольствуя о счастливчике Курте Кобейне.

Его рот, как обычно, слишком близко к микрофону.

— Что тут сказать… — Его голос уже не тот, что раньше. — «Нирвана» стала «Нирваной», потому что Кортни убила Курта. А когда ты остался в живых, как я… Понимаете, мы поклоняемся мертвым. Ставим их на пьедестал. Музыка звучит гораздо лучше, если певец уже уснул вечным сном, а таких очень много… Ты умираешь, тебя нет рядом, чтобы почувствовать любовь, — и тогда любовь приходит.

Он рассуждает так, будто Курт Кобейн не прославился до своей смерти. Может, мне и не придется убивать Фила; может, сейчас сюда примчится разъяренная толпа… Я не свожу глаз с зеркала заднего вида. Ни души. И уж тем более никакой разъяренной толпы. Я один из десяти или, так и быть, двенадцати слушателей в столь поздний (или уже ранний) час.

— Нет, ребят, — продолжает Фил, — я не озлоблен… — О да, ты озлоблен. — Но однажды ночью мы играли джем-сейшн с Крисом[17]… — Ну конечно. Проверить-то невозможно, ведь Крис Корнелл мертв. — И он сыграл вариацию на мой рифф… Скажем так, вскоре я услышал этот рифф в его песне «Black Hole Sun»…

Я стискиваю нож, потому что нельзя дурно отзываться о мертвых, но тут он рычит:

— Заткнись, Фил! Не будь ты плаксивой девчонкой! — Слышно, как он открывает банку пива. — Все дело в том, что я рылом не вышел, а будь я хоть немного похож на смазливого Эрика Клэптона… — О нет, началось. — Вы видели о нем последние новости? Я прочел днем, еще в полусне… — Ну и мужа ты себе выбрала, Мэри Кей! — Черт, Клэптон столько лет строил из себя пай-мальчика… — Правда. — Хотя на сцену мог выйти пьяным и вести себя отвратительно. Еще ухлестывал за девушкой лучшего друга… Разве фанаты его возненавидели? Не-а. Сколько ни старался, он не смог закончить свою «Лейлу», а вот Дуэйн, мать его, Оллмэн буквально ворвался в ад на белом коне, поэтому у нас есть его «Bell Bottom Blues». Некоторые ребята и впрямь заслуживают преданности поклонников. Что касается меня… Ну, мне никогда никто не помогал… — О господи. — Крис даже близко не подходил, пока я пытался закончить «Ужасные двойки»…

Я прокручиваю страницу «Википедии»: вот он, третий альбом «Ужасные двойки». Не используй слово «ужасный» в заголовке, Фил. Сам же даешь критикам основу для каламбуров.

Пока он анализирует причины своих музыкальных неудач (о счастливом браке не поноешь), я возвращаюсь к одному из моих любимых интервью Фила. Номи было два года. Фил в очередной раз вышел из реабилитационного центра, отказавшись от «розовой ваты» (кстати, метафору он украл у Эрика, мать его, Клэптона). В общем, Фил сравнил тебя со своей гитарой (а ведь ты не инструмент) и заявил, что сможет оставаться в завязке всю оставшуюся жизнь, если сможет играть на тебе каждый день. Репортер передал тебе его слова, и ты ответила: «Как муза, я ждала иного… Но что поделать?»

Слова измученной женщины, загнанной в ловушку. Тогда я прочитал текст песни «Водяной матрас», четвертой в альбоме «Стоны и крики».

Ты была ему не музой. Ты была девочкой для битья, и теперь тебе стыдно, правда? Это ошибки молодости, Мэри Кей. Я их тоже совершал (привет ныне покойной Кейденс), но я хотя бы ни на одной не женился. Знаю-знаю, ты ждала ребенка, а Фил в молодости тоже писал длинные письма о том, как сильно боится обязательств. Тем не менее я снова делаю радио громче, а он, снова покопавшись в своем нафталиновом прошлом, устроил себе панихиду и включил песню «Острая шестерка».

Песня заканчивается, и Фил хихикает.

— Слушайте, я под кайфом был, или что? — говорит он.

Хорошо, что ему стыдно за свои тексты. И все же он продолжает включать эту песню. Эдди Веддер давно похоронил бы такие сексистские, отвратительные слова, но Фил — не Эдди Веддер, и его самый отвратительный альбом вместе с тем и самый популярный.

— Что ж, филистимляне, пора мне опорожнить свой бурдюк.

Он врет, в туалет ему не нужно. Фил приоткрывает окно, закуривает сигарету (спорю на что угодно, в студии курить нельзя) и пялится на здание напротив, а его плей-лист — не более чем промывание мозгов. Он ставит свою никчемную группу «Сакрифил» между «Мадхани» и «Мелвинс», пытаясь убедить нас, слушателей, что Фил с друзьями могут сравниться с легендами рока, будто мы, слушатели, беспросветные тупицы.

— Ну вот, Фил вернулся, — говорит он. — Надо сказать, каждый раз, когда слышу «Акулу», с благодарностью вспоминаю своих девочек. Вы знаете, без них я никто. Черт, иногда я думаю: а если б Эмми не забеременела, если б моя дочь и моя «Акула» не появились бы на свет?

Он тебя вроде как «любит», а ты его — нет. Когда любишь кого-то, готов кричать об этом с окрестных крыш, а ты даже кольцо не носишь, и Суриката об отце не вспоминает. Твои друзья не спрашивают, как у него дела. Ты думаешь, что, оставив мужа, ты его убьешь, вытолкнешь из машины на полном ходу: так ты и попала в созависимость от насилия. А он вздыхает:

— Что ж, филистимляне, вот вам забавный факт… — Ага, еще одна выдумка. — Когда я впервые сыграл «Акулу» для Курта, он заправил волосы за ухо и сказал, что был бы рад написать такое. У меня даже мурашки по коже полезли, ребят. — ЧУШЬ! ТЫ ЛЖЕЦ! ПОКОЙНЫЙ КУРТ НИКОГДА ТАКОГО НЕ СКАЗАЛ БЫ. — Может, поэтому моя «Акула» до сих пор горит так ярко, и, вы уж простите, я сегодня настроен на лирический лад… — О господи. — Я знаю, что Курт — наш бог. Вы знаете, что Курт — наш бог. Он влюбился в Кортни, а я — в свою девушку… Да-да, я еще здесь. И во мне еще живет «Акула». Вы знаете. И я знаю. Мир вам, филистимляне, завтра я опять ворвусь в эфир.

Он включает «Акулу» в конце каждого гребаного шоу, и мне даже неловко, что песня мне нравится. Любить в ней вроде бы нечего: мотив на басу, два аккорда, заунывный колокольчик и рыдания юного Фила, голос которого еще не испортили сигареты, — и все же он поет тебе, мне и всем на планете.

Я выключаю звук, но не могу удержаться. Я должен закончить. Должен дослушать припев.

Мешанина двусмысленных фраз, будто написанных по учебнику «Стихосложение для чайников». Зато Фил догадался вставить в конце припева колокольчик, а ты, держу пари, знала, что песня прогремит на весь мир. Любуюсь твоими ногами на его альбоме. Ты хочешь внушить мне, что остаешься с Филом ради Номи, но теперь, изучив твою крысу, я все понял. Тебе нравится быть музой. Ты по-прежнему каждый день носишь такие колготки, и вся его музыка исходит от тебя. Мне бы хоть разок влюбиться в того, кто не страдает нарциссизмом, да уже поздно. Я влюблен в тебя. Я не могу перечеркнуть его успех, зато могу взять в руки нож.

Твоя крыса выключает в студии свет, спускается по лестнице — и вот он, в десятке метров от меня, на тротуаре. Встает, прислонившись к стене, как на обложке своего сингла, позирует перед несуществующей камерой и зажигает очередную «Мальборо Рэд», как будто он не меньше чем Джеймс, мать его, Дин, как будто вот-вот из тени хлынет толпа восторженных филистимлян, набравшихся смелости подойти к своему кумиру. Он выпускает кольца дыма и смотрит, как они растворяются в галогеновом свете, а я не умею пускать кольца дыма. Тебе такое нравится, Мэри Кей? Нравится такая ерунда?

Я прячу Рейчел в рукаве, я готов, но тут он вынимает туз из рукава. Его телефон звонит, он отвечает, и это ты.

— Эмми, детка, что случилось? — говорит Фил. — Почему ты не спишь?

Я позволяю ножу выскользнуть из рукава. Ты не спишь. Ты слушала. Я не зову тебя Эмми, а он повторяет слишком часто (Эмми-Эмми-Эмми), говорит, что сегодня хорошо выспался (ленивый ублюдок) и что будет писать до рассвета (иди к черту, Фил), а потом домой. Клянется, что соберет свои шмотки для Финикса (лжец), и бросает сигарету в лужу.

— Всего лишь две пачки в день, Эмми. Теперь ты хочешь, чтобы я на неделю бросил работу ради твоего отца? Ты хочешь выбить меня из колеи? Ты этого хочешь?

Я не знаю, что ты ему отвечаешь. Он тоже не знает, потому что держит телефон на вытянутой руке. Впрочем, что-то он все же слышит, так как делает глубокий вдох и прерывает тебя:

— Эмми, Эмми, Эмми. Успокойся. В девятимиллионный раз повторяю… это шоу. Спектакль. Лейблу нравится моя позиция, а друзья Номи… Радио не их формат. Перестань тревожиться о том, что подумают другие. — Хотел бы я тебя слышать… — Эмми, ей наплевать, и если я сказал, что поеду в Финикс, то я поеду. Снова все как ты хочешь, детка!.. Да что с тобой творится в последнее время? Что? — Это из-за меня. Это все я! — Господи, женщина, я отменяю целую неделю радиошоу, а ты все равно недовольна… Черт возьми, что еще тебе от меня нужно? — Ты, наверное, плачешь. Или извиняешься. Он потирает лоб. — Эмми. Детка, не надо. Не говори так. Ты же знаешь, я тоже тебя люблю.

Меня прошибает холодный пот. Теперь бросает в жар. Нет.

Фил садится в свой драндулет и включает одну из своих никому не известных песенок, а я отпускаю нож. «Я тоже тебя люблю» означает, что ты сказала ему… Я завожу двигатель, врубаю на полную громкость Принса, хотя «When You Were Mine» не может заглушить акулу внутри моей акулы.

Ты любишь его. Любишь.

Позорно ретируюсь домой — барабан револьвера, веселью конец — и заталкиваю Рейчел в бардачок. Это хуже, чем покойная Бек и покойный Бенджи. У них-то хоть не было ребенка и двадцати лет брака. Надо все продумать. Да, я хочу устранить Фила. Тем не менее загвоздка в тебе, Мэри Кей. В твоем примитивном, подростковом, полном материнской заботы, саморазрушительном, в корне неправильном, созависимом отношении к Филу. Ты действительно любишь мужа. Я могу убрать его с дороги, но это опасно. Положение может даже ухудшиться. Мне нужна помощь. «Привет, Сири, как убить любовь?» Шучу, конечно. Откуда ей знать? Никто не знает. Надо разобраться самому, в одиночку, пока вы будете в Финиксе резать индюшек и укреплять трухлявые семейные узы.

Отправляюсь в забегаловку с мексиканской кухней. Я могу получить все, что хочу, но сейчас я хочу лишь тебя, поэтому придется действовать не торопясь.

С чертовым Днем благодарения меня.

Самое… отвратительное время года — гребаная середина декабря, и мы застряли. Как выяснилось, у тебя обязательства не только по отношению к мужу. Ты еще несешь ответственность за своего отца. Ты хотела пробыть в Финиксе всего неделю, но сразу после Дня благодарения твой отец упал с лестницы. «Нафталин» по имени Хоуи осведомлен о твоем отце лучше меня (надо это исправить), и он сообщил мне, что у твоего отца рассекающий остеохондрит, то есть в переводе на человеческий язык — дырка в кости. Будучи хорошей дочерью, ты посадила свою крысу и Сурикату в самолет, а сама осталась, чтобы помочь отцу переехать в новый дом, хотя ухаживать за пожилыми — труд неблагодарный. Я не то чтобы против помощи старикам, но от боли страдает не только твой отец. У меня рассекающий кардиохондрит, Мэри Кей: ты не звонишь. Почти не пишешь. Время летит, ноябрь сменился декабрем — и вот я выхожу на улицу, а говноглазая Нэнси уже прибивает к двери венок[18]. Она не машет мне, и я не машу, и КОГДА ТЫ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ВЕРНЕШЬСЯ ДОМОЙ, МЭРИ КЕЙ?

Я был хорошим. Не тронул Фила. Я «поработал» со своим отношением к чужой личной жизни. Дал тебе «пространство». Отвечая на твои редкие сообщения, я не спрашиваю, когда ты приедешь. Один раз я все же рискнул, но твой ответ меня только взбесил. «Надеюсь, что скоро».

Скоро. ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ, МЭРИ КЕЙ.

Я ничего не понимаю в отношениях на расстоянии. Смотрю на сообщение, которое отправил тебе вчера вечером.

Как делишки?

Знаю, хуже и придумать невозможно. У тебя никакие не «делишки», и вопрос сам по себе глупый, и чужое нытье тебе сейчас совершенно ни к чему. Я насыпаю в миску рисовые подушечки, пытаюсь читать газету, но плохих новостей мне уже хватит. Захожу в «Инстаграм» Лав — игра в «Вынужденный праздничный мазохизм» — и смотрю, как сын размахивает дурацким пластиковым мечом, однако и это не помогает, так что я встаю. Надеваю твой любимый кашемировый свитер, и мы со свитером выходим на улицу и садимся в ледяную машину. Муж Нэнси тоже сидит в их «Лендровере» — прогревает его для жены, как обычно. Я машу ему рукой, он делает вид, что не замечает (и тебя с Рождеством, засранец), а Нэнси выплывает из дома. Она разговаривает по телефону: «Да, мама, нам просто нужно сделать семейное древо для электронной открытки», — и я чувствую себя человеческой версией идиотской электронной открытки, годной разве что для электронного мусорного ведра. Нэнси забирается в нагретый салон своей красивой машины; она любит своего мужа, а он любит ее (наверное), хотя он для нее инструмент. И она для него инструмент. Зато они есть друг у друга, а ты даже не ответишь мне, как твои делишки.

Я выезжаю, и на песне «Holly Jolly Christmas» уменьшаю громкость радио, потому что ты ни разу не позвонила мне за время отсутствия. Для друзей это, видимо, лишнее. Готов поспорить, своему мужу-крысе ты звонишь… И тут мой телефон загудел. Читаешь мои мысли? Нет. Не читаешь. Это всего лишь Гномус. Хочет снова попить вместе пива — мол, в одном баре не будет всей этой праздничной мишуры, — но я не буду тратить на него еще один вечер. Он ни черта о тебе не знает (еще один твой друг) и хочет только поныть о том, сколько подарков надо купить девчонкам.

На полпути к библиотеке я притормаживаю (ежедневные разочарования меня все равно дождутся) и проверяю твой «Инстаграм» — ничего. Тогда я перехожу в более хлебное место, которым, как ни странно, стал для меня «Твиттер» твоего муженька. Его посты вселяют в меня надежду. Помогают ждать. Благодаря им я пережил первую неделю твоего отъезда, потому что он все время скулил о том… как тяжело быть с тобой.

Эй, @АэропортСитак, если я сорвусь, виноват будешь ты и рождественские песенки. Всем мир#

День благодарения — противоположность рок-н-ролла. Всем мир#

Привет, Финикс. Курить не запрещено законом. Смирись. Всем мир#

Мой куратор выбрал неподходящий день, чтобы потерять телефон. В законе#

Жена выпустила меня из клетки. Зацените меня в @медныйблюз, если хотите послушать НАСТОЯЩУЮ музыку. Даю автографы на сиськах и футболках. Поправка: только на футболках, дамы. ПолучилНагоняй# Всем мир#

Фил — грустный осел, а я должен сохранять позитивный настрой. Ты, Мэри Кей, наверняка обрадовалась, что получила передышку в общении с Филом. Он как раскрытая книга. Хвастался своим выступлением, и оно, видимо, провалилось, потому что в «Твиттере» нет ни одной фотографии с поклонниками, не говоря уж об автографах на сиськах. Кроме того, твоя крыса не засветилась на ваших с Сурикатой рождественских постановочных снимках. Впрочем, тут ничего нового. Крыса не появляется на твоих фотографиях — скорее всего, хочет, чтобы люди запомнили молодого Фила. Как бы ты ни порицала наркотики, жить под кайфом Филу очень шло, и я понимаю, почему он с самого возвращения из Финикса ностальгирует по своему девяносто седьмому (Машина времени#.) Худым, как шпала, и под героином он был лучшей версией себя; и Фил — не Джордж Клуни, Мэри Кей, с возрастом не похорошеет.

Кто-то сигналит позади меня, и я машу рукой в окно в знак извинения, а из радио льется «My Sweet Lord», когда я въезжаю на парковку… Аллилуйя, мать твою! Ты здесь. На мне твой любимый свитер (о да!), и я так поспешно выскакиваю из машины, что поскальзываюсь на черном льду. Дыши, Джо, дыши. Нельзя умирать, только не сейчас, пока мы не освятили Красное Ложе (хо-хо-хо!), поэтому я шагаю осторожно, захожу в библиотеку, а ты загорелая, щеки стали круглее, и ты мне нравишься. Сытая. Бронзовая. Рядом.

Я машу тебе. Это нормально.

— С возвращением!

Ты поднимаешь руку. Окоченевший робот. Как будто я не касался твоего лимончика.

— Привет, Джо. Надеюсь, хорошо провел выходные? Долли уже в «Исторических книгах», и нам нужна поддержка.

Это всё? Всё, что я заслужил?

Да. Да, это всё. Ты снова прячешься за монитором, а я по твоему приказу бреду в «Исторические» и беспокоюсь о тебе, Мэри Кей.

Муженек поймал тебя на том, что ты с тоской читаешь тексты песен Брюса Спрингстина, которые я выложил и которые ты лайкнула в 2:14 ночи по времени Финикса? Знаю, ты не можешь меня обнять, но вот же я. И вот ты. Разве тебе не интересно, как у меня дела?

День пролетает незаметно, скоро перерыв, а ты ешь в своем кабинете с Уитни и Эдди. Там должен быть я — мне нужно наверстывать, напоминать тебе, как здорово нам вместе, — однако наседать я не могу. Нельзя забывать, что тебе неделями не давали уединиться. Ты тонула в домашних делах и тревоге о поступлении Номи в колледж (она больше всего хочет в Нью-Йоркский университет — спасибо, «Инстаграм»!), а еще играла роль послушной дочери. Виноват не я. Просто тебе нужно восполнить упущенное время.

Я решаю поесть в саду, потому что там холодно, но не так, как в Нью-Йорке, — и тут наконец приходишь ты, поеживаясь. Без пальто.

— Ты не замерз?

Я торопливо проглатываю кусок говядины.

— Нет, — говорю. — Слушай, как у тебя дела? Как твой папа?

Сейчас отличный момент, чтобы рассказать о кое-каком другом папе, но ты этого не делаешь.

— Папе намного лучше, спасибо. Прямо гора с плеч… Ну, по крайней мере, мы успели повеселиться в День благодарения, прежде чем он упал… — Нисколько вы не веселились, Мэри Кей. На семейных снимках вы с Сурикатой как марионетки, прячущие за спинами оружие. Ты интересуешься, будто я какой-нибудь «нафталин»: — А как ты провел праздники? Хорошо?

Хуже всего в праздниках то, что потом люди начинают их обсуждать. И потом, ты же знаешь, чем я занимался в День благодарения. Ты видела мои фотографии. Ты их лайкнула. Я наблюдаю за тобой, ты наблюдаешь за мной, и правила нашей игры мне понятны. Я получил разрешение снять с тебя маску.

— Ну, как ты могла понять по «Инстаграму», в основном я наслаждался компанией книг, то есть праздники удались на славу.

Ты разглядываешь свои колени.

— Я рассказала о тебе отцу.

Я откладываю вилку. Ты любишь меня, и гораздо больше, чем месяц назад.

— Правда?

— Да… Не помню, чтобы мы когда-либо проводили столько времени вместе. Я все думала, что вы бы с ним поладили.

Ты скучала по мне, и я улыбаюсь.

— Я рад, что он идет на поправку. Почитал о рассекающем остеохондрите. Судя по всему, не слишком приятная история.

Какой же я чертовски хороший парень! Не говорю о себе, а только слушаю, как ты говоришь о всяких хондритах. Затем ты касаешься своих волос. Хочешь поговорить обо мне.

— Тебе понравился бы мой отец, Джо. Он живет в стиле ретро, одержим книгами, книги Тома Клэнси стоят в алфавитном порядке. Он вытирает с них пыль раз в неделю. Я раньше этого не знала. И все думала, что ты пришел бы в восторг.

Я сочувствую тебе, Мэри Кей. Думаю, ты настрадалась. Целую неделю вынуждена была притворяться счастливой женушкой. Потом играть в медсестру. Ты справилась с переездом, но как? Мечтала обо мне. Запоминала разные истории, чтобы теперь вывалить их на меня, и я даже рад, что ты не ответила на мое дурацкое сообщение. Иногда любишь так сильно, что не можешь удовольствоваться ни звуком, ни текстом, — нужны именно такие моменты. Один на двоих воздух. Спокойствие любовного уюта. Твое молчание налито тяжестью невысказанных желаний: ты хочешь, чтобы в следующей поездке я был рядом. Мне нравится, что ты меня любишь. Нравится, что вышла на холод ради этой беседы и что мы принадлежим друг другу, вот только… Женаты. Мертвы.

Я закрываю крышку контейнера с говядиной и брокколи.

— Слушай, ты не возражаешь, если я сегодня уйду пораньше? — говорю.

Приятно наблюдать, как ты борешься с пустотой внутри тела.

— У тебя большие планы на вечер?

Я вспоминаю первый твит Фила сегодня:

Рождественские огни. Зачем? Нет. Разве мы не выше этого? Еще не январь# Всем мир#

— Ну, я еще в прошлом месяце заказал гирлянды. — Это не ложь. Всего лишь полуправда. — Стыдно признаться, но я люблю украшать дом гирляндами. — Я анти-Фил, и я твой огонек.

— Это здорово.

— Огоньков много не бывает, верно?

Ты сжимаешь бумажный стаканчик. Знаю, тяжело быть с неподходящим человеком, когда находишь того самого, единственного.

Я заезжаю в магазин за гирляндами, и удача на моей стороне (а не на стороне Шеймуса!), а придя домой, обнаруживаю на крыльце коробку. У меня повышается уровень серотонина в крови — ведь и Джефф Безос[19], весьма богатый человек, знает, как все мы любим получать подарки, даже если сами их себе дарим.

Я развешиваю гирлянды (выкуси, Фил!) и захожу в дом, в «Комнату шепота». Открываю подарок самому себе, хотя на самом деле он и для тебя тоже: «Базовый текст», шестое издание, автор — «Анонимные наркоманы».

Я читаю библию Фила по той же причине, по которой ты начала смотреть «Кедровую бухту» после нашего первого телефонного разговора. Ты желала узнать, кто я такой. Хотела найти со мной общий язык. Я не нуждаюсь в дурацкой книжке о самопомощи, Мэри Кей, но сделаю все возможное, чтобы ты последовала зову сердца и положила конец своему мертвому браку. Сейчас время для добрых дел, и я посвящаю свое время тебе. Нам.

Хочу написать доктору Ники и посоветовать ему «Базовый текст»: книга заставила меня понять, что у нас было общего в прошлом, — зависимость от токсичных женщин.

Я не спал всю ночь, глаза налились кровью и опухли (идеально), и я натягиваю старый свитер. К счастью для меня, твой муж любит твитнуть о собраниях анонимных наркоманов, и вот я здесь, на парковке у здания. Встречусь с твоим мужем, притворюсь наркоманом и суперфанатом его группы. В теории мой план куда как прост: подружиться с ним, подшучивать над его попытками написать еще одну «Акулу», заставить его скатиться на дно и предать все, что написано в наркоманской библии. Я проберусь к нему в голову, и когда он войдет в режим чудовища по имени Я-мог-бы-и-стал-бы-великим-если-б-не-чертова-семья, у тебя, Мэри Кей, не будет другого выбора, кроме как расторгнуть свой поддельный брак. Если хорошенько постараюсь, Фил и сам осознает, каким никчемным мужем и отцом он был.

Он же гребаная рок-звезда, мать его.

И ты почувствуешь себя вправе его бросить. Хотя если ничего не выйдет… Я поджигаю еще одну «Мальборо Рэд» и хожу взад-вперед, как наркоман перед первым собранием. План рискованный. Может случиться так, что ты узнаешь о моем спектакле, но, в конце концов, не я это начал, Мэри Кей. Ты скрывала от меня мужа, а лучшие рождественские подарки никогда не достаются легко. Когда (и если) судьба сведет нас в одной комнате, я скажу тебе правду: я пошел на собрание по той же причине, по которой туда ходят многие люди, ни разу не принимавшие наркотики, — приближались праздники. Я был одинок.

Сейчас нужно сосредоточиться на своей миссии, как отец, который колесит по городу в поисках очередной дурацкой модной игрушки. Слышу музыку «Сакрифил» вдалеке — это он. На стоянку вкатывается драндулет Фила, а он сидит, покачивая головой в такт собственной песне. Я делаю вдох. Я смогу. Рождество — время чудес и преображений (привет, я Джей, подсел на героин), Фил выходит из машины, а я мысленно пробегаюсь по истории Джея: травмировал спину в автомобильной аварии, выписали оксикодон, подсел на окси, попробовал героин, потому что он дешевле, и вчера… Ладно, всю историю я сегодня выкладывать не буду (в данном случае чем меньше информации, тем лучше), однако хороший актер не жалеет сил на подготовку, и в «Базовом тексте» есть хороший совет для всех — найти новые площадки для игр. Найти новые игрушки.

А вот и моя игрушка, еще более раздобревшая и загорелая со времени поездки в Финикс. Я замираю, словно изумленный фанат, и пялюсь на него, словно стараюсь не пялиться. Это же Фил Димарко! Смотри, он открывает дверь! Звезды, черт возьми, такие же люди, как мы! Он скрывается в здании, я выкашливаю эту ерунду из легких и поглаживаю свитер цвета моли. Я попал в точку. Я вхожу.

Моя новая площадка для игр меньше, чем я ожидал: есть две богатые дамы (одна предпочитает ликер «Калуа», другая — викодин), пара зажиточных стариков, оказавшихся здесь по решению суда, и трое подростков, тоже не по своей воле. Дружелюбная женщина за тридцать выбирает пончик с глазурью.

— Привет, — говорит она. — Бывали раньше на собраниях?

— Нет, — отвечаю я. — А вы?

Она ухмыляется. На ее пальце два обручальных кольца с бриллиантами (о боже); она кивает твоему мужу, стоящему в другом конце комнаты, такому же самодовольному живьем, как и по радио. В ответ он показывает на свое свежевыбритое лицо, смеясь над собственной тупой шуткой.

— Видишь, чувак? Бороду сбрил — теперь все равно что голый!

— Спасибо за предупреждение, — говорит женщина с двумя кольцами. — Некоторые любят почесать языками. Очень. Зато здесь, по крайней мере, не скучно.

Вскоре мы рассаживаемся на стульях, и крыса так близко, что во мне просыпается дух Рождества (самое прекрасное время года!). Я представляюсь (голос дрожит, но это нормально), и никто не вытягивает из меня подноготную.

Хорошо.

Миссис Калуа рассказывает о том, как любит «Калуа» и как нелегко ей ходить на рождественские вечеринки, а принцесса Викодин жалуется на эгоистичную дочь. Наконец руку поднимает крыса.

— Можно я встану?

Он потирает затылок и делает долгую, мучительно долгую, как десятимесячная беременность, паузу; я стараюсь не представлять тебя на нем, пока длится его самодовольное молчание.

— Итак, жена вернулась. Ее не было со Дня благодарения, и казалось, она уехала навсегда. — Черт, а это даже интересно. Мне выпал шанс услышать версию истории, которую не знаешь даже ты. — И мы, похоже, вернулись к тому, что было в Финиксе. А там мне приходилось несладко. Номер один вошла в раж, ребята. — Знаю, имен называть нельзя. И все же ты серьезно, Фил? Номер один? — А мы с Номером Два… не знали куда деться. — Номером два он зовет Номи, а ведь Номи не какая-то вещь. — Номер один наседала на Вторую из-за книжки, которую та читает… — Брось, Фил, книга «Колумбайн», мог бы и запомнить. — А еще пилила меня из-за курева. — Курево! — Не буду убеждать вас, что сигареты полезны, но знаете, что еще совершенно не полезно? Когда вас изводят.

Я принимаюсь аплодировать — и тут же осекаюсь. Верный поклонник. Преданный фанат. Фил подмигивает: спасибо, мол, чувак.

— Первая, конечно, волновалась за отца, но в последнее время она совсем слетает с катушек… — Я заставлю тебя задуматься, Мэри Кей. Заставлю тебя расти. — Всю гребаную неделю она не дает мне участвовать в жизни семьи. Я ведь стараюсь «участвовать», и я участвую. Местный бар приглашает меня выступить… — Вранье. Он отметил в «Твиттере» целых пять баров. Он сам себя пригласил. — Для нас забронировали столик, готовы были пустить с ребенком, и тут Номер один взбесилась. Мол, мы не хотим идти в бар! Мой папа еле передвигается! А Номеру два всего семнадцать! Мне, наверное, не стоит такое говорить… — Скажи, Фил! Скажи! — Но Первая… испортила индейку, а еще не выпускает из рук телефон с «Инстаграмом», и для любительницы книг… ну, она в последнее время маловато читает…

Ты так любишь меня, что не в состоянии сосредоточиться… Ничего, скоро будем лежать на моем диване и читать вместе.

— Номеру два семнадцать, но ведет она себя как младшеклассница. Пора бы ей повзрослеть… Сейчас она знай себе развлекается в придуманном парке аттракционов… — Фил качает головой. — Раньше мы были династией… Я был ее королем. Она — моей королевой. Мы были героями… — Еще одна беременная пауза, и женщина с двумя кольцами закусывает губу. И не только она. Твоего бедного мужа не воспринимают всерьез даже здесь, Мэри Кей. — Я никогда не прогибался. Но правда в том… Ладно, я прогнулся, ребят. Я целую неделю не играл. — Вранье. — Знаю, я уже говорил… — Повтори еще разок. Прошу. — Но неужели это всё, а? Это и есть моя жизнь? — Он трясет головой. — Неважно. Вы не обязаны понимать… Не берите в голову.

Женщина с двумя кольцами принимается рассказывать о двух своих помолвках, но Фил не слушает. Он вынимает телефон, набирает текст, постукивает ногой… Он что, пытается сделать песню из душераздирающей истории этой милой леди? Хочется позвонить в 911 и сообщить о преступлении, однако встреча подошла к концу, пора пообщаться с кумиром, и я снова нервничаю. Все слоняются по залу, едят пончики, а твоя крыса направляется к выходу, и если я хочу приготовить тебе подарок до Рождества, нужно действовать.

Я кладу пончик на стол и бегу за твоей крысой.

Он идет к машине, я иду следом. И я смогу. Сейчас я НАРКОМАН ДЖЕЙ, ПОКЛОННИК. Я нервно покашливаю (он все-таки рок-звезда), чешу в затылке (а еще твой муж); он уже открывает дверцу, и я делаю вид, что споткнулся (ой!); он оглядывается через плечо и посмеивается надо мной; я извиняюсь, достаю из кармана «Мальборо Рэд» и заикаюсь, впервые заговаривая с Филом Димарко.

— Простите, — произношу я, — у вас… не найдется прикурить?

Он прислоняется к машине, прямо как на рекламных фотографиях для «Стонов и криков», и я жалею, что не нашел футболки с его группой, но что тут сказать, Мэри Кей? Разгар предпраздничной суеты, о быстрой доставке можно и не мечтать.

— Эй, ты цел? — спрашивает он.

Я киваю, от благоговения не в силах выдавить из себя ни слова, и он вручает мне свою зажигалку «Зиппо» с обнаженной девушкой (хороший папа, отец года), она выскальзывает из моих дрожащих рук на тротуар, он поднимает ее и сам поджигает мне сигарету, — слава богу, что ты сейчас нас не видишь. Я смотрю на него, как на древнюю святыню, и вдыхаю, и выдыхаю…

— Ого, я стою рядом с самим Филом Димарко! — говорю я.

Его лицо расширяется, словно кекс в духовке, и светлеет.

— Черт возьми, — отвечает он. — У нас тут филистимлянин.

— Простите… Черт. Я знаю, нам нельзя пользоваться настоящими именами.

— Ничего страшного, чувак, это круто.

— Я не могу не подойти к тебе. Я все сидел и думал, что мне здесь не вздохнуть и не пошевелиться, я умираю! — Ему понравилась цитата из собственной песни — все писатели в этом одинаково жалки. Он смеется, мне становится не по себе, но другого способа угодить тебе я не вижу. — Я уж думал, что обознался. Фил Димарко, самая недооцененная рок-звезда всех времен, сидит в двух метрах от меня, а я же просто… обычный парень. — Я роняю сигарету (нервозность берет надо мной верх), и он предлагает взять одну из его пачки. — Не могу поверить, что курю с Филом Димарко.

— А ты парень не промах, — говорит он. — Имя-то у тебя есть?

— Джей, — говорю я, радуясь, что хорошенько проработал своего персонажа.

Он обводит взглядом тротуар.

— Не бойся. Ты не единственный, кто меня рассекретил. Тут все знают, кто я такой. Как, говоришь, тебя зовут?

Чего еще ждать от человека, который не помнит, как называется любимая книга дочери?

— Я Джей. Господи боже, что ты здесь вообще делаешь?

— То же, что и ты, брат. День за днем.

— Но это же ты. Ну, то есть… Зачем тебе сюда приходить? И эта ерунда насчет Финикса… Как ты выдержал вообще?

Он хмыкает.

— Да уж, Финикс — отстой.

— Слушай, твои слова натолкнули меня на мысль. Однажды ты сказал Моджо, что не сможешь прожить шесть часов без игры на гитаре… — Я улыбаюсь. — Или секса.

Он смеется над собственной старой шуткой.

— Ну, это было давно, брат. Времена меняются.

На самом деле крыса знает, что ничего не меняется, и тут он прав. Я курю, уповая на то, что от одной сигареты не заболею раком; больно даже думать о том, как ты будешь тосковать, если я погибну. Он выпускает кольцо дыма, я тоже пробую — не получается (отлично), и стряхиваю пепел на стопку старых газет, повторяя за Филом, хотя это пожароопасно, Мэри Кей. Твой муж огнеопасен.

— Не могу удержаться и не спросить… — говорю я. — Ты сейчас над чем-нибудь работаешь?

— Конечно, черт возьми! Как всегда.

— Здорово, потому что я жду не дождусь нового альбома. И концертного тура. Все говорят, можно не ждать… А я всегда спорю. Я верю, что Фил Димарко вернется и снова заявит о себе.

Он ковыряет грязный ноготь.

— Ускорить процесс не получится. Каждый альбом появляется, когда приходит время.

Слова истинного прокрастинатора. Я киваю.

— Не рассчитывал тебя когда-либо встретить, ты ведь больше не гастролируешь…

— Мы сейчас не даем концерты, — говорит он. Бум. — А твой альбом в процессе, даю слово.

— Я должен спросить. Ты ведь… ты на собрании писал песню?

— Ты видел своими глазами. Понимаешь, я артист, я хожу на встречи за всей этой патетикой. А не для того, чтобы выставлять себя идиотом… — Только эта отповедь как раз и выставляет его идиотом. — Но, как артист, я получаю намного больше. Когда в тебе сидит зверь, его нужно кормить. А там много хорошего материала. Уйма.

— Как круто! — Я не ошибся. Он вор. — Слушай, я все хочу купить гитару… Наверное, «Шехтер». — Найдите себе новые игрушки. — Ты, скорее всего, мне откажешь… Но не мог бы ты меня проконсультировать?

Фил дает мне свой номер и заявляет, что ему пора домой, а потом цитирует собственную песню: «Она в твоей постели. Рядом ствол…»

— И вот тебе совет, как найти хорошую гитару «Шехтер»… — Беременная пауза. — Купи «Гибсон», чувак.

Я смеюсь, как будто шутка вышла остроумной, а он заводит двигатель. Неужели у меня получилось? Я влез ему в голову?

Включаю его ночной эфир — конечно же, Фил оплакивает праздники, тоскует по старым добрым временам, когда он мог посвящать все время своему истинному призванию, то есть музыке. Он страдает, Мэри Кей. И ты не в силах его утешить. Послушай его «шоу» и посмотри на его тело. Его татуировка гласит: «Сакрифил». Он пролил кровь за свою группу. Взялся за иглу ради нее. Однако твое имя не написано на его коже, и вам обоим пора это осознать.

На следующий день я прихожу в библиотеку и, даже не зайдя к тебе поздороваться, ныряю в глубину зала, но через час ты сама меня находишь. Резвая. Ты кладешь руки на мисс Телеггинс и сообщаешь, что Номи хочет на Рождество котенка.

— У тебя аллергия?

— Нет, я люблю кошек, только Номи скоро уедет… — Ты смотришь прямо в глаза. — А тебе нравятся кошки? — Мне нравится то, как ты планируешь нашу совместную жизнь и как стискиваешь мисс Телеггинс. Нервно. — Я спрашиваю, потому что у наших друзей… родились трое котят, и ты тоже можешь взять одного.

Ты хочешь, чтобы мы вместе завели котят, и я улыбаюсь.

— Я люблю кошек. Заманчиво.

Ты убираешь руки с тележки и говоришь, теребя пряжку ремня:

— Что ж, есть над чем подумать… Наши котята будут родственниками. Давай поразмыслим над этим, хорошо?

Я соглашаюсь, и все уже идет согласно моему плану.

На следующий день я снова отправляюсь на собрание, и Фил спрашивает меня… о кошках.

— Кошки классные. Но разве мне нужен еще один повод для беспокойства? У меня и так уже почти нет времени на музыку.

Обычно мы не советуем друзьям бросить супруга, потому что, если они в итоге не расстанутся, советчика запомнят как урода, который пытался их рассорить. Однако в нашей ситуации нет ничего обычного, и я всей душой болею за Команду Фила.

— Тебе не нужна кошка, — говорю я. — Тебе нужна своя студия.

— Скажи это моей жене… Черт, мы в одном шаге от свободы. Ребенок через несколько месяцев уедет в колледж, а жена хочет привязать меня к дому кошкой.

— Разве она… Я не хочу лезть не в свои дела, но… Разве она не понимает, кто ты такой?

Он швыряет окурок в кучу листьев.

— Нет. В последнее время нет.

На следующий день я иду в библиотеку и захожу в твой кабинет.

— Хорошо, — говорю я. — Давай заведем котят. Я согласен.

Ты не отрываешь взгляд от монитора. Фил противоречит тебе на каждом шагу, а я — в Команде Мэри Кей.

— Надо же, — говоришь ты. — Как быстро ты решился… Имя выбрал?

Я сажусь в кресло, ты чешешь ключицу, я закидываю руки за голову и улыбаюсь.

— Чески, — говорю. — Маленький Чески Голдберг.

— Ой, как я люблю всякие суффиксы…

Ты произносишь «суффикс» похоже на «секс», и ты, самая умная и сексуальная женщина на планете, показываешь мне фотографию котенка, который тебе нравится больше других. Рисунок на его шерстке напоминает очертания костюма.

— Взгляни на этого малыша. Он уже принарядился и готов выйти в свет.

Я советую тебе назвать его Оньком, а ты стонешь, мол, только не Оньком, и я мечтаю о долгой, томной субботе, проведенной за выбором кличек для котят.

— Значит, их трое, правильно?

— Да, — киваешь ты.

— Хорошо, тогда после работы мы идем за Чески, Оньком и Ушкой.

Ты бросаешь пустой стаканчик в мусор и говоришь, что Номи сама не знает, чего хочет. Снова начинаешь заступаться за свою крысу. Говоришь, что Номи хочет котенка, а не кошку и котенок скоро вырастет. Ты пожимаешь плечами.

— Ничего не поделаешь. Такова судьба всех котят.

Ты фаталист, тебе нужно поверить в судьбу. И в меня. Я беру одну из твоих безделушек и предлагаю:

— А если я заберу всех котят — Чески, Онька и Ушка, — а ты потом возьмешь одного, когда будешь готова?

— Ты такой милый, Джо! — Верно, я милый. — Но трое котят… Что будет с твоей мебелью?

— В квартире много места. Куплю разные игрушки, когтеточки… — Я домосед, а Фил домокрушитель, и ты теребишь свою ручку. — Идея появилась давно, еще когда у меня был свой книжный магазин… Ну, знаешь, в каждом книжном должен быть кот.

— И в каждом винном погребе… Давай поступим так. Я возьму одного, и ты одного. А Оньк поселится в твоем борделе. — Ты почти мурлычешь. — Только при одном условии. Малыша в костюмчике нельзя называть Оньком. Так нельзя, Джо. Надо придумать другое имя.

Я мурлычу в ответ, черт возьми.

— Я не привык отступать, Мэри Кей.

Три дня спустя все мои руки в царапинах, и я человек с тремя котятами. Также я гордый владелец гитары «Гибсон», и я чихаю (надеюсь, скоро мой организм приспособится к шерсти вокруг), а Фил машет руками. Неистово.

— Хватит, чувак. Не хочу подхватить то, чем ты болеешь.

Он ворчал и на собрании, и после него. Я извиняюсь, Фил отмахивается от моих слов.

— Ты не виноват, — говорит он. — Просто жена обиделась из-за котов. Постоянно показывает мне видео с котятами.

Я отправляю тебе видео, и тебе нравится, что я не публикую их в интернете, что они предназначены только для тебя, для меня, для нас. А теперь выясняется, что ты показываешь их мужу (ха!), и он затягивается сигаретой.

— Ладно, — говорит. — Пора по домам.

Он идет домой к тебе (несправедливо!), а я иду домой к Чески, Оньку и Ушку, которые не просто исключительно милы. Они также дают нам повод круглосуточно общаться. Ты присылаешь мне ссылки на игрушки для кошек, и ты «слишком занята подготовкой к Рождеству», чтобы приехать и познакомиться с нашими котятами, а я тоже занят, подталкивая Фила к решительным действиям и мысли о том, что музыка важнее всего прочего. Близится Рождество, Фил с каждым днем чуть ближе к краю, и я ежедневно отправляю тебе фотографии, в основном Онька. Ты отвечаешь, что от такой милоты можно и умереть, я ухитряюсь как-то заснуть, а на следующий день иду на собрание, где Фил строчит в телефоне песню о том, как жена не дает ему прохода из-за чертовых кошек и книжных магазинов.

Я прихожу домой после собрания, играю с котятами и читаю твиты Фила.

Скорей бы, черт возьми, уехать на гастроли. Филистимляне# Всем мир#

СакриФИЛа вызывали? Рождества не будет# Всем мир#

Аккуратнее с акулами внутри ваших акул, филистимляне… Всем мир#

Что вы делаете, если жена сидит в печенках? Прошу дружеского совета Всем мир#

Чески, Оньк и Ушк очаровательны, они царапают альбомы «Сакрифил», купленные через интернет, но я не могу сидеть сложа руки. Не сегодня. Я хочу тебя увидеть. Хочу посмотреть, как рухнет твой брак. Надеваю толстовку, беру бинокль и выхожу за дверь.

В лесу холодно, в лесу темно, а твои окна светятся, и я вижу тебя, Мэри Кей. Ты листаешь книгу, и в комнату входит твоя крыса, а ты не поднимаешь глаз. Ты показываешь ему средний палец, он хлопает дверью, и ты теперь моя. Ты больше не любишь его. Ты любишь меня.

Удар обрушивается из ниоткуда.

Что-то твердое бьет между лопаток. Бинокль — вниз. Я — вниз. Еще один удар, ногой в спину, я тяжело дышу — бедные мои ребра. Снова удар. Бам! Я стою на коленях, во рту вкус крови; еще один пинок — и я падаю на камни. Корни впиваются в спину, на грудь опускается ботинок, и я узнаю этот ботинок. Я видел его. Тяжелый, якобы-армейский-но-не-совсем.

С хрипом из моего рта вырывается имя:

— Меланда?

— Так и знала! — Меланда сжимает в руке перцовый баллончик, розовый, словно «Кадиллак» твоей матери. — Так и знала, что ты извращенец! С самого первого дня. Хватило двух слов: Вуди Аллен.

Твою мать. Твою мать.

— Меланда, ты все неправильно поняла.

Она бурчит:

— А ты, конечно, мне сейчас объяснишь. Не утруждайся, я знаю, чем занимаются извращенцы.

— Ты ошибаешься. Дай мне… Выслушай меня, пожалуйста.

Она вдавливает огромный, злобный ботинок в мою грудь — точно будет синяк.

— Выслушать тебя, Джо? Будешь врать, что наблюдал за птицами? Ты, наверное, и не знал, что Номи живет в этом доме, а?

Номи? Нет, все не так. НЕТ. Не могу дышать; я птица, погибающая в грязи.

— Меланда, ты ошибаешься.

— Книги он любит! И кино. А еще птиц. Птичек, похожих на девочек-подростков.

Мои голосовые связки застывают. Ботинок. Ложь.

— Нет, Меланда. Нет-нет, я не подглядывал за Номи.

— Не дергайся, извращенец.

Она вынимает из кармана телефон, набирает номер, считая меня извращенцем, а после обвинения в педофилии не отмоешься; и я же не гребаный педофил; Меланда, может, и выучила пару приемов самообороны, однако об искусстве атаки ей еще многое предстоит узнать. Я хватаю ботинок и дергаю. С силой. Она падает, ее телефон падает, и я зажимаю ладонью ее большой грязный рот. Поднимаю ближайший камень.

Хруст.

Меня все еще трясет, Мэри Кей. Меланда заперта внизу, в «Комнате шепота», и такое дерьмо не должно случаться в Кедровой, мать ее, бухте. Я переехал сюда, чтобы стать счастливым. Переехал, чтобы обрести мир и покой, а теперь мои ребра горят огнем.

Котята бесполезны и беззаботны, мяукают и играют как ни в чем не бывало (спасибо, дурачье), и я дрожащей рукой беру телефон. Внизу стоят камеры видеонаблюдения, но она еще не очнулась.

Я не просил ее лезть в наш блюз, Мэри Кей. Пока что все спокойно, однако не могу же я держать ее здесь вечно, она же не гребаный кот; и отпустить не могу — не хочу быть тем, кто убил твою лучшую подругу (даже при том, что для человека, считающего репутацию частью самого себя, это была самооборона).

По крайней мере, у меня есть ее телефон (спасибо за доступ по отпечатку пальца, «Эппл»!), и я становлюсь Знатоком Меландовой Жизни. Она планировала отправиться в Миннесоту и разыскать единственного приличного парня, с которым когда-то встречалась, поэтому я написал в школу, что она уезжает из города ради нескольких собеседований. Судя по ответному письму, никто не расстроился (она со всеми учителями успела испортить отношения), и мне пришлось выдумать для нее алиби, Мэри Кей. Мы живем в Америке, но одинокая, относительно привлекательная женщина не может просто «исчезнуть», ибо ничего женщины не любят больше, чем истории о других без вести пропавших женщинах.

И все же она должна исчезнуть, Мэри Кей. Оказалось, твоя «лучшая подруга» — двойной агент. Она вечно жалуется на свою Нетти, с которой познакомилась на учебе за границей, и ты всегда проявляешь сочувствие. Но потом Меланда пишет Нетти — о тебе. Мы обязаны положить конец их ядовитой дружбе (и не дать Меланде позвонить в Интерпол), поэтому я отправляю Нетти сообщение, предназначавшееся тебе.

В общем, это лол, но с Нетти я больше не общаюсь. Скулит про свой день рождения, как будто она в шестом классе. Так и охота сказать: «Нетти, милая, обзаведись личной жизнью». Лол, да, знаю, кошмар.

Нетти получила сообщение — упс! — и тут же огрызается в ответ:

Кажется, ты писала Мэри Кей. Желаю приятной личной жизни. В бан. До свиданьица.

Нетти отписывается от Меланды во всех дурацких соцсетях (первое достижение!) и делает перепост пассивно-агрессивного мема о фальшивых друзьях — может, мне этим на жизнь зарабатывать? «Возьми телефон и начни все заново».

Мои ребра остывают, и я рад, что Меланда на меня напала. Видишь ли, Мэри Кей, ты никогда не говорила о враге в нашем стане. Она неделями вела кампанию против меня («Так и знала!»), а тебе приходилось меня защищать, и хотя женщины к мужчинам всегда относятся с настороженностью (я понимаю), ты, Мэри Кей, можешь быть спокойна. Только посмотри, что она про тебя пишет. Делаю скриншот одной из худших записок в телефоне:

МК и ее вечные юбки — все уже поняли, что у тебя есть ноги, лол. Заявляется ко мне без предупреждения, как будто у меня и личной жизни нет, раз я живу одна. Привет, подруга, у меня есть личная жизнь!

Знаю, ты ее любишь, но эта женщина тебе не подруга, Мэри Кей. Вот почему я считаю, что дружба — всегда вранье. Большинство людей разочаровались бы в своих друзьях, заглянув в их телефоны.

Ты бы настаивала на том, что Меланда заслуживает сочувствия, — ладно. Она действительно пытается над собой работать. Купила девять приложений для медитации (не помогло); ты намекала ей, что шопинг может превратиться в зависимость; она даже присылала тебе отрывки из своего дневника питания:

От девяти гребаных пончиков осталось девять дырок, ненавижу каждый из них, но больше всего себя! Гррр, дебильный патриархат, дебильные пончики!

Ты отвечала (совершенно справедливо), что она вовсе не толстая (и к черту Соединенные Штаты Ненависти К Своему Телу!), однако ты многого не знаешь, Мэри Кей.

Сохранила бы ты отношение к Меланде, узнав, что феминистский инкубатор строили двое стажеров, работавших неофициально и бесплатно? Да, Мэри Кей. Можешь спросить ее жертв, Эйлин и Дианн. Твоя лучшая подруга не поддерживает женщин. Она их уничтожает.

Она хотела бы уничтожить и нас.

На прошлой неделе ты сказала ей не отказываться от мыслей о переезде в Миннесоту, и в ответ Меланда закидала тебя лолами.

Лол, МК, никуда я не переезжаю. Гарри остался в прошлом.

Ты так мечтала о поездке. Никогда нельзя предугадать… Может, все еще получится.

Ага. Как у тебя с твоим новым мальчиком… Вообще-то предугадать МОЖНО, лол.

Это нечестно. У нас был… лишь один поцелуй.

ЛОЛ, МК! Пора очнуться. Я не переезжаю. Я дома. Ты не бросишь Фила. Он дома. Это факты. Вот почему мы сейчас пьем винишко, ЛОЛ.

И даже тут она лукавила, Мэри Кей. Завалив тебя издевательствами, отправила письма в две организации по подбору кадров в Миннесоте. Хотя сама стремится к переменам, тебя от того же отговаривает. Она всю жизнь страдает и хочет, чтобы ты страдала вместе с ней, а сейчас она пришла в себя, колотит по стеклянным стенкам «Комнаты шепота» и вопит, как плохая актриска из третьесортного фильма. Я разминаю пальцы. Я смогу. Смогу вобрать ее голос. Мне придется, потому что вы с ней переписываетесь каждый гребаный день. Набираете сообщения. Начиная с гребаного утра.

Как жизнь?

СЕМЬ ЧАСОВ УТРА. ПОЧЕМУ ЖЕНЩИНЫ НЕ ДАЮТ ДРУГ ДРУГУ НИ МИНУТЫ ПОКОЯ? Делаю вдох. В нынешнем хаосе есть и положительная сторона. Я могу повлиять на твою жизнь. Набираю сообщение.

Милая, большое событие. Держи за меня кулачки. Я спешу в Миннеаполис на собеседование, урааа! Не знаю, что будет, но все равно ураааа! Лол, чмок.

Сердце бешено колотится, солнце уже встало. Мне удалось? Ты приняла меня за Меланду? Появляются точки (давай, Господь, ты мой должник), и вот твой ответ.

Поздравляю!

Это победа, и мне нужна была победа, а ты снова пишешь, делясь новостями, — ты сегодня идешь на стрижку. Я кладу телефон Меланды в карман (она же написала, Мэри Кей, что очень занята сборами в дорогу), и будет приятно наблюдать, как ты растешь, отвыкаешь от «старшей сестры», однако теперь настало время для самого сложного.

Надо встретиться с напавшей на меня лицом к лицу.

Спустившись, я не заглядываю в клетку, да и «Комната шепота» клеткой не задумывалась. Я стою перед монитором, а Меланда у меня за спиной, обзывает гребаным извращенцем, но ради тебя я должен вывести ее на свет. Она плюет в стекло, и «Комната шепота», оказывается, не звуконепроницаема, то есть я слышу каждое оскорбление в свой адрес.

— Гребаный педофил, психопат, социопат! Ты за это заплатишь, урод! Выпусти меня! Быстро!

Ха! Так дело не пойдет, Меланда, и я вздыхаю.

— Определяйся. Кто я? Как именно ты меня назовешь? Всеми тремя или только одним?

Сажусь в кресло и достаю карточки. Она учитель, я профессор и всю ночь не спал, составляя план урока. Она молотит кулаками по стеклу.

— Педофил!

Я вздыхаю и качаю головой.

— Неверно.

— Да пошел ты!

— Ну же, Меланда, ты гораздо умнее.

— Я все знаю, Джо. Знаю про пошлую книжку Буковски.

О том, что я рекомендовал Номи почитать Буковски, ты, наверное, рассказала Меланде по телефону — в сообщениях я этого не видел.

— Меланда, уж ты-то должна понимать, что в книгах Буковски прекрасно описана мужская подлость. Ты же преподаешь английский.

Часто заморгав, она отворачивается.

— К твоему сведению, я умею вычислять педофилов, а использовать мать, чтобы добраться до ребенка, — самый старый трюк.

— Думаю, из-за приложений для медитации ты стала параноиком.

— Ехидничай сколько влезет, милый. Я все видела. Ты чудовище. Ты педофил и скоро будешь гнить в тюрьме.

— Сменим тему, — говорю я и беру карточки. — В заметках на телефоне я нашел твой дневник.

— Нет, не смей!

Она колотит по стеклу, а я выбираю одну из любимых цитат.

— Дата: первое ноября. «МК звонит и ждет, что я тут же отвечу, как будто у меня других дел нет, но разве она отвечает на МОИ звонки? Не-а! Слишком занята своим семейством. Вот и наслаждайся одиночеством, мамаша!»

Она закрывает уши руками.

— Прекрати.

Выбираю другую карточку. Настоящая жемчужина.

— Дата: двадцать седьмое октября…

— Гребаный ты растлитель малолетних. Это личные заметки! У меня был ПМС.

Сохраняя самообладание, я продолжаю читать.

— «Иногда жалею, что не могу придушить ее собственными руками. МК так довольна собой, будто она первая в мире завела роман на работе. Займись семьей! Если б Номи была моей дочерью, я бы никогда… Ррррр! Какой пример ты подаешь ребенку! Хватит с ним флиртовать, шлюшка, не любит он тебя, не все парни на тебя тут же западают, и купи себе чертовы штаны! Где, блин, мои месячные?!»

— Брось, Джо. Тебе не понять. Женская дружба… непростая.

Я беру ее телефон и открываю переписку с Шеймусом.

— Значит, поэтому ты спьяну писала Шеймусу, мол, кто из нас лучше трахался в старшей школе? — Меланда плюет в меня, как будто я виноват в ее глупости, и я до сих пор не могу поверить, что ты переспала с Шеймусом; мне больно, очень больно, и я вздыхаю. — Я не осуждаю тебя, Меланда. Просто хочу помочь тебе увидеть, что иногда… ты тоже ошибаешься.

— Пошел ты, извращенец!

Я выбираю следующую карточку.

— Четвертое ноября. «Я бы давно перебралась в Миннеаполис, если б не Дури Кей. Ненавижу! Лучше б Номи жила со мной, угххх!» Дури Кей? Остроумно.

Она смотрит мне в глаза.

— Слушай, придурок, здесь больной на голову только ты. Это ты следил за Номи. Я видела.

— Знаешь, Меланда, — говорю я, — кое-что причиняет мне боль даже больше, чем саднящие ребра… — Она закатывает глаза — оживший смайлик из мессенджеров. — Я могу понять. Здесь нелегко быть одиноким. Черт, да тут повсюду только семьи. А мы с тобой… в меньшинстве. Ты пыталась делать добрые дела… И я тоже, но только ты решила, что если я неженат, значит, я ненормальный.

— И оказалась права. Ты педофил.

— Меланда, я не педофил. Однако, прочитав твои заметки, не могу не задаваться вопросом, что ты делала ночью в лесу…

— Ты больной. Я приглядывала за Номи.

— Ясно.

— Буковски, Вуди Аллен… Я сразу все поняла, а теперь стало очевидно. Я тебя вижу насквозь.

Беру следующую карточку.

— «Как приятно сообщить Дианн и Эйлин, что проект инкубатора теперь буду вести я одна. В этих девчонках столько показного самодовольства, кто-то просто должен щелкнуть их по носу. Они понятия не имеют, как тяжело быть женщиной в реальном мире!»

Она сидит, держа спину прямо, будто на голове у нее лежит книга.

— Ну, и что тут такого?

— Не чувствуешь лицемерия? «Женщины поддерживают женщин». А ты буквально уничтожила тех, кто тебя поддержал.

— Судить здесь надо не меня.

— Клеймишь меня педофилом. Напала на меня. А сама-то? Ненавидишь лучшую подругу и обманываешь своих сестер.

Она скрещивает руки на груди.

— Сколько бы ты ни пыжился, извращенец, тебе все равно не понять. Эйлин и Дианн еще студентки. Я не уничтожаю их труды. Они еще не имеют ни малейшего представления о том, как нелегко одинокой женщине выжить в школьной системе. Пусть попробуют каждый день ходить на работу, где тебя считают шлюхой только потому, что ты не замужем. И раз у тебя нет «личной жизни», значит, обязана вкалывать целыми днями. Словно быть незамужней — это психическое отклонение.

— Господи, Меланда, признай наконец: твои коллеги не правы, а ты заблуждалась насчет меня.

— Тогда открой дверь и выпусти меня. Докажи, что ты не хищник.

— Меланда, я хотел бы тебе доверять, правда. И все же я не приставал к Номи, а вот ты на меня напала, и это факт.

Она колотит по стеклу, и ей, пожалуй, больнее, чем мне.

— Отпусти меня! Сейчас же!

Ее телефон гудит у меня в кармане. Сообщение от тебя:

Когда летишь в Миннеаполис?! Я так рада за тебя!

Меланда опускает кулаки.

— Это Мэри Кей? — Теперь она дрожит и трясется, ее внушительный словарный запас сузился до одного слова. — Больной!

Я пишу ответ, потому что вы, девушки, всегда отвечаете.

Уезжаю через пару часов!

Меланда стучит в стекло. Уже не так сильно. Она снова учитель.

— Джо, послушай… Мне очень жаль. Меня одолела паранойя. Я правда думала, что ты вцепился в Мэри Кей, чтобы добраться до Номи… Я имею в виду, МК уже в возрасте. — Ты не в возрасте. — Джо, я серьезно. Мне жаль. И если ты меня отпустишь… Думаю, ты прав. Мы оба слишком агрессивно реагировали. Будет лучше, если никто об этом не узнает. Когда мы поговорили… В общем, ты прав. Мы на одной стороне. Могли бы понять друг друга.

Я не вчера родился, и я вздыхаю.

— На кровати лежит пульт.

Меланда пинает стенку, как будто только она в безвыходном положении.

— Пошел ты!

Признаюсь тебе, Мэри Кей, я слегка задет, потому что жертва здесь я. Изо всех сил старался хорошо себя вести, а из-за Меланды моя «Комната шепота» превратилась в клетку, и доктор Ники прав: другими людьми управлять невозможно. Мы управляем только собственными действиями. Меланда не заслуживает помощи, но ей повезло; ведь если я вижу человека в застенках, пусть даже по своей вине, что тут еще сказать? Я чертовски добрый самаритянин.

Она зовет на помощь, и я киваю на пульт.

— Ну же, возьми его, — говорю. — Я подготовил для тебя целый проект.

Она дрожит (а может, притворяется, что дрожит), хватает пульт, экран загорается, — вот они, фильмы из ее учетной записи в «Айтьюнс». Видишь ли, Мэри Кей, Меланда с упорством одержимости изучает каждую калорию, попадающую в ее тело. Нужно направить эту страсть к анализу в другое русло. Пусть она хорошенько поразмыслит над тем, что смотрит. Я пытаюсь объяснить ей свою затею, однако Меланда по-прежнему старая собака.

— Господи, — вздыхает она. — Ты не извращенец. Ты психопат.

— Это я псих? Я же извращенец. Меланда, взгляни, сколько в твоей коллекции фильмов Вуди Аллена. Больше, чем у меня!

— Не передергивай! — рычит она. — Я женщина. Мне нужно знать своего врага.

— Чушь собачья. У тебя есть «Кое-что еще» и «Мелинда и Мелинда», они даже в гребаный канон не входят!

Она закипает.

— Выпусти меня.

— Извлеки урок, Меланда.

— Это какой-то кошмарный сон…

— Ох, милая, ты сама понимаешь, никакой это не сон.

— Ты больной.

— Зато мне тоже нравятся «Преступления и проступки».

— Фильм удался только благодаря Анжелике Хьюстон, — кричит она, — а не этому уроду!

Я копаюсь в ее телефоне — эх, видела бы ты меня сейчас, Мэри Кей…

— Хорошо, — говорю, — добро пожаловать на аттракцион «Фильмы Меланды».

— Хватит!

— Все мы порой покупаем фильмы среди ночи, однако выбор кино может многое сказать о наших проблемах.

— Нет!

— Ты любишь фильмы о привязанности женщин друг к другу: «На пляже», «Роми и Мишель на встрече выпускников», «Язык нежности». Также ты явно отождествляешь себя с Бриджит Джонс, если купила все три фильма, а также «Джерри Магуайер» и «Замерзшая из Майами». Хм. Возможно, ты ассоциируешь себя с актрисой Рене Зеллвегер.

Она краснеет.

— Просто распродажа была, идиот.

— Кроме того, ты поклонница лент о женщинах-психопатках: «Рука, качающая колыбель», «Одинокая белая женщина»…

Меланда опускается на пол; теперь она плачет и двигается вперед (ура!), а я сажусь на корточки, как провожатый, и ловлю ее взгляд.

— Меланда, не волнуйся. Мы оба шокированы. Оба потеряли самообладание. — Неправда, я только защищался, но иногда необходимо солгать своему ученику. — Нам нужна минутка, чтобы успокоиться… — А еще чтобы подумать, как с ней поступить. — Ты измучена. Это естественно. Воспринимай происходящее как возможность заняться самоанализом. Пусть эти фильмы будут твоей сказкой на ночь.

Она высморкалась в собственную футболку с надписью «Девушка — это пушка».

— Ты ненормальный.

— Не думай обо мне, Меланда. Я не на шутку обеспокоен. Вдруг у тебя серьезная травма… — Она смотрит на меня, как на сумасшедшего. Я продолжаю: — Ты каждое воскресенье планируешь провести без телефона. Отключаешь уведомления, но всегда срываешься.

Меланда закусывает губу. Потом замечает пакет, который я оставил в комнате, пока она спала.

— Можешь установить телевизор прямо здесь? У меня плохое зрение.

— Меланда…

Она понимает, что давить на меня нельзя (твоя подруга быстро учится, Мэри Кей), и кивает на стол.

— Что в пакете?

— То, что ты любишь больше всего на свете, — говорю. — Дырки от пончиков.

Она едва сдерживает улыбку — даже в таких обстоятельствах приятно, когда кто-то знает тебя до гребаных мелочей.

Я в гребаном спортзале (надо быть на виду, это нормально). Шеймус тренируется в метре от меня, подпевает гребаному Киду Року, ностальгирующему по дням славы, пропитанным виски, и неумелому сексу с одноклассницей на берегу озера. Фу. Мы с тобой — то есть вы с Меландой — переписываемся, и я второй раз за пять минут опускаю гантели на пол, чтобы прочитать твое сообщение.

Ты: Выпьем сегодня перед паромом? Во сколько твой рейс?

Меланда: Милая, я бы хотела, но я оооочень занята, лол.

Телефон Меланды звонит — это ты, черт, черт! У меня трясутся поджилки, как будто только что делал упражнения на пресс; я не могу с тобой разговаривать, я же не Меланда, и тем более сейчас, я же в гребаном зале. Отправляю звонок на голосовую почту и набираю текст. Быстро.

Меланда: лол, извини, не могу говорить, слишком занята.

Ты: Понимаю, но удели мне хоть две минуты.

НЕТ, МЭРИ КЕЙ, ОНА НЕ МОЖЕТ.

Я набираю текст.

Меланда: лол, прошу прощения, я уже опаздываю. У тебя опять драма с Джо?

Сердце бешено стучит. Хотя вряд ли меня ждут открытия.

Ты: Уф, и да, и нет. Я просто хочу посидеть с тобой за коктейлем.

Мы не оказались бы в такой неразберихе, если б ты говорила больше со мной, чем обо мне.

Гномус выдергивает свои наушники.

— Что случилось, сплетник?

— Ничего, — говорю я. — Приятель из Нью-Йорка с женой поссорился.

Гномус фыркает.

— Рад, что я не на его месте. Зато мы с тобой на своих местах, новобранец. Занимайся чужими проблемами вне зала. Отвлекает.

Я больше не новичок, я тут живу, а эти фитнес-наркоманы ходят сюда только за тем, чтобы отвлечься от своих скучных жизней. Гномус вновь напяливает наушники, я вытираю гантели — будто у меня руки когда-нибудь были грязные — и выхожу из зала, чтобы закончить нашу беседу.

Меланда: Я бы тоже с тобой выпила, но порааа!

Ты: Ура! Ты знаешь, я всегда за тебя радуюсь, даже если мне грустно от того, что ты уезжаешь. Очень хотела сегодня увидеться… Впрочем, я переживу; главное, что ты счастлива!

Обидно, Мэри Кей. Тебе грустно не из-за отъезда Меланды. Ты скучаешь по мне. А у Меланды на тебя времени нет, она смотрит любимые фильмы Вуди Аллена, а тебе нужно вернуться в реальность.

Ой, милая, ты не пропадешь. Передай привет Филу и Номи. Чмок.

Ты не переносишь покровительственного тона (я тебя понимаю и не виню), а я отправляюсь в город и захожу в кофейню «Дрозд» — у меня обычный гребаный день, ни одна женщина не заперта в моем подвале, и говноглазая семья от мала до велика уже сидит за столиком. Я задеваю дедушкин стул, и Нэнси награждает меня таким взглядом, словно я это нарочно, и все они настолько же холодны со мной, насколько тепло относятся друг к другу. Ублюдки, вот они кто. Спасибо хоть посмотрели на меня… Нормальный Джо! Не на что смотреть!

Ты не такая, как Нэнси, Мэри Кей. Ты несчастна в браке. Однако ты не предлагаешь мне встретиться и выпить, вот в чем проблема. Я перехожу улицу, иду в супер, и телефон Меланды гудит. Снова ты, и — кошмар — ты хочешь знать, что Меланда наденет на важное собеседование. Увы, вы частенько обсуждаете одежду. Она присылает тебе фотографии нарядов для свиданий, ты оцениваешь («Мне нравится красный!»), она спорит, пока ты в конце концов не сдаешься («Главное, чтобы ты чувствовала себя уверенно. Пора бежать. Фил дома, а мы знаем, какое это чудо!»). Сейчас ты сидишь в салоне красоты, тебе скучно, и ты отправляешь еще одно сообщение Меланде.

Требую фото! Позволь мне пожить через тебя.

Выполнить просьбу довольно затруднительно, Мэри Кей. Меланда не может прислать тебе селфи. На ней все та же футболка («Девушка — это пушка»), да и ты слишком молода, чтобы жить только через посредников. Я меняю тему.

Лол, звучит печально. Без обид, но ты из-за своего Джо совсем с ума сходишь.

Ты увиливаешь, говоря, что подумываешь сделать челку («И стану точной копией своей мамы»), однако Меланда — плохая подруга, она игнорирует твой крик о помощи. Я тщательно изучил ее переписку, поэтому лгу напропалую, как сделала бы она:

Решайся! Сделай челку! У тебя подходящая форма лица, и ты НЕ твоя мать. И пришли мне фотку, раз тебе не нужно бежать на самолет, лол.

Ты присылаешь смайлик. Где же фото? Я здесь! Я жду, Эм!

Ты сидишь в парикмахерской, а не со мной в кафе, потому что твоя подруга, видите ли, уезжает. Снова пишешь.

Фотографии, прошу!

В телефоне Меланды 24 985 снимков, большей частью — ее самой в полный рост перед зеркалом. Я выбираю недавнее селфи и отправляю тебе вместе с ее любимым смайликом в виде брюнетки, пожимающей плечами, и ты набираешь ответ. Долго. Тут не конкурс сочинений. Просто скажи, что ей идет, и дело с концом.

Стой, ты же вернула это синее платье на прошлой неделе, разве нет? Когда мы были в Сиэтле.

Мое сердце замирает от ужаса — нет. НЕТ. Мне не пришлось бы так туго, не будь между вами переписки в десять тысяч сообщений и такого количества чертовых фотографий чертовых нарядов. Я закрываю глаза. Как выкрутиться?

Ой, это длинная история, ты далеко не все про меня знаешь, без обид, лол, мне пора бежать.

Ответ получился жестким, даже слишком, и ты молчишь. Я отправляю еще одну фотографию Меланды в горчичных штанах и зеленом свитере (на Хеллоуин, что ли, собиралась?), — и снова молчание. Я читал вашу переписку, так не должно быть. Радиомолчание — плохо, и я начинаю волноваться за себя, за тебя. Ты пересказываешь все парикмахеру? Я напортачил?

Набираю сообщение от Меланды:

Ты здесь? Милая, извини, я забегалась, лол, все хорошо?

Тишина сгущается. Ты в салоне, сидишь в кресле, ровно в 322 метрах от меня. Тебе нечем заняться, кроме как переписываться с подружкой; неужели тебя одолела подозрительность? Сработало шестое чувство? Ты сбежала из салона? Уже стучишь в дверь Меланды? Помоги мне, боже, если дурацкая фотография, которая даже не моя, все испортила, и ты не нарушишь молчание. Мне нужно знать, что ты не мечешься по городу в поисках подруги. Мне нужно знать, что ты не в полицейском участке, где к таким происшествиям не привыкли, и нужно найти тебя, поскольку ты не из тех, кто игнорирует друзей. Я иду к «Светлячку» и задерживаюсь у тамбура — я так долго по тебе скучал… А потом дверь вдруг распахивается. Выходишь ты. И челку ты не сделала.

Ты машешь мне, я машу тебе; у меня в руках телефон Меланды, но ты его не узнаёшь. Первым делом — умный Джо! — я снял девчачий чехол. Ты суешь руки в карманы, идешь в мою сторону, с каждой секундой становясь ближе, — и вот ты здесь. Касаешься своих волос.

— Чересчур, да?

— Ну, Мэри Кей, ты же только что из салона…

Ты смеешься, и я спасен. Мы спасены. Ты ничего не подозреваешь (иначе держала бы свой телефон так, словно в нем важные улики) и не считаешь странной нашу встречу — ведь мы в Кедровой, мать ее, бухте. Мы здесь живем.

— Рада тебя видеть, — говоришь ты, — но мне, наверное, пора домой…

Врунья. Ты только что приглашала Меланду выпить.

— Да ладно тебе. Не хочешь выпить? — Я задерживаю дыхание и неотрывно смотрю на тебя. — В «Хичкоке»?

Ты киваешь.

— В «Хичкоке».

Твои локоны подпрыгивают, пока мы идем, мы в движении, и я говорю, что мне тоже не мешало бы подстричься, и ты говоришь, что в «Светлячке» принимают без записи, и я открываю перед тобой дверь, и ты благодаришь, и мы садимся у окна. Ты сцепляешь пальцы.

— Ладно, — говоришь, — мне не по себе от того, что между нами произошло.

Я делаю глоток воды.

— Ерунда, Мэри Кей. Я понимаю.

Ты раскрываешь меню и ведешь себя так, будто не сказал я ничего необычного, и ты сомневаешься, взять ли вина или кофе, и всё для нас в новинку. Для нас всё впервые. Ты заказываешь бокал шабли — а в прошлый раз мы пили кое-что покрепче — и натягиваешь ворот свитера на подбородок. Только что призналась, что чувствуешь себя неловко, а теперь посмотри на себя: делаешь нарочито маленькие глоточки, то и дело проводишь рукой по волосам, будто я слепой, будто жаждешь комплимента, будто я должен убеждать тебя, что ты привлекательна.

Ты — лиса. Лисы всегда знают о своей привлекательности. Я смотрю на тебя.

— У тебя что-то случилось?

— Нет, — говоришь ты, — просто устала. — Чушь. — Видимо, встала не с той ноги. — Снова чушь, отговорка, ответ маленькой девочки, ответ незнакомца. — И слегка сбита с толку. Меланда сказала, что сегодня уезжает в Миннеаполис.

Я измотан и мечтаю, чтобы ты снова болтала чушь, потому что ТВОЯ ЛУЧШАЯ ПОДРУГА У МЕНЯ В ПОДВАЛЕ, и я зря не отпустил тебя домой. Я киваю.

— В отпуск?

— По ее словам, на собеседование. — Тревожных сигналов предостаточно. Если б ты поверила истории Меланды, этого «по ее словам» не появилось бы. Я пью воду. Ты потираешь лоб. — Может, я себя накручиваю… — Да. Будем придерживаться такой теории. — Она давно собиралась туда переехать… Только момент не очень удачный. Или мне кажется…

— Не хочешь что-нибудь съесть?

Ты игнорируешь мое предложение.

— На прошлой неделе мы прошли тест, определяющий, какой ты персонаж из «Наследников»… — Знаю. Я читал ваши сообщения и очень удивился, что Гномусу выпал Роман. — В общем, у Меланды получился Кендалл, то есть кукла Кен, как ты его называешь… — Боже, я люблю тебя. Ты все помнишь. — А у меня злобный папаша-людоед.

— Не думаю, что Логан — людоед.

— Ага! Значит, ты посмотрел!

— Да, посмотрел, и Логан Рой — хороший человек. А вот его избалованные детки и впрямь чудовища.

— Нет, — говоришь ты, — Логан Рой — чудовище. А его дети за это расплачиваются.

— Это уловка, — говорю я. — Взрослый человек не может всю жизнь дуться на то, что случилось в детстве.

Ты жестом останавливаешь меня, и, вероятно, тебе и твоему мужу самое место в «Комнате шепота» рядом с Меландой, потому что все вы сломаны, вы сломаны без шансов на починку. Ты трешь глаза, твои руки трясутся, а речь всего лишь о дурацком сериале. Я тебе сочувствую. Хочу о тебе позаботиться.

— Думаю, тебе не помешало бы поесть, — говорю.

— Джо, я замужем. — Удар. — Шутки в сторону.

Ты решилась. Сказала мне правду. А теперь не смотришь на меня, только на стол, и мне должно стать легче, ведь мы взяли новый рубеж; но если мы сейчас углубимся в эту тему, ты захочешь посекретничать с Меландой. Я молюсь, чтобы на кухне начался пожар, — без толку.

Мы здесь. Меланда в подвале. Ты неотрывно глядишь на меня. Ждешь.

Я делаю то, что сделал бы любой на моем месте. Молчу. Не обращаю внимания на официанта, который кладет на столик счет, будто выпроваживая нас за дверь. Я вспоминаю наш «Титаник».

Ты вздыхаешь.

— Ну что?

— А что?

— Ну скажи что-нибудь.

— Что мне сказать? Я знал.

— Ты знал?!

— Ладно тебе, Мэри Кей, не так уж велика твоя тайна.

Ты делаешь глоток воды.

— И давно ты узнал?

Я не хочу, чтобы ты обвинила меня во лжи, хотя сама та еще лгунья, и не хочу, чтобы ты почувствовала еще большую неловкость. А ты наполовину лиса, и тебе нужно быть хитрой. Тебе нравится быть хитрой. Поэтому я лгу.

— Всего пару дней назад.

Ты тихо фыркаешь. Невозможно. Ты не такая.

— Вот это да… Не думала, что умею так хорошо обманывать.

— Я хотел обмануться.

Ты жаждешь стоять у руля, и вот почему Меланда на тебя злится, — ты веришь, что долгий несчастливый брак дает тебе преимущество.

— Джо, давай не будем воевать.

— Мы не воюем.

Мы воюем. Мое сердце уже не в груди. Оно на столе. Прямо перед тобой. Окровавленное. Теплое. Израненное.

— Джо, — говоришь ты и произносишь мое имя не так, как нужно, — я не собираюсь обещать тебе, что уйду от мужа. У нас не свидание.

Нет, собираешься, и это свидание.

— Я знаю.

— И я не обманщица.

Обманщица, но со мной ты изменишься.

— Конечно нет.

— Моя дочь… Если б она узнала о том вечере…

Тебе понравилось, и мне тоже.

— Мэри Кей, я ни слова никому не сказал.

— И я призналась не потому, что намерена поменять что-то в своей жизни. Если б я хотела… Это вовсе не значит, что когда-нибудь захочу… — Ты захочешь! — В общем… Я не могу тебя втягивать. Ты не должен быть тем, кто разрушит мой брак.

Семейные пары сами несут ответственность за свою семью — это известно всем, кроме семейных пар. Я отпиваю воды.

— Согласен.

— Мне очень жаль. Надо было сказать еще тогда, в пабе… Черт, когда начала болтать про Билли Джоэла… Почему я не призналась еще тогда? Что со мной?

Я успокаиваю тебя, и ты говоришь официанту, что мы остаемся (есть!), и встаешь («Сейчас вернусь»). Я смотрю на телефон Меланды — ну конечно, вот и ты.

Я плохой человек, правда?

Меланда тебя игнорирует, потому что тебе нужно думать своей головой. Я кладу телефон назад в карман, и через минуту ты возвращаешься. Твои волосы приглажены, и ты делаешь глубокие вдохи, будто воспользовалась приложением для медитации.

— Ладно, — говоришь ты, — задавай вопросы.

— Твой брак — не мое дело. Я рад, что ты созналась, ведь это далось нелегко…

Ты теребишь салфетку.

— Пожалуйста, перестань меня оберегать. Ты всегда был со мной честен. Рассказал о своем прошлом… — Ну, только самое важное. — А я ввела тебя в заблуждение. Помнишь, в первый день ты спросил про «Девочек Гилмор»…

Я помню все, что касается тебя.

— Помню.

— Надо было сказать еще тогда… Впрочем, не стану юлить. Я хотела притвориться. Ты был таким… незнакомым.

Ты ждешь от меня приятных слов, но я не могу их произнести, иначе ты назовешь меня разрушителем брака. Я киваю.

— Моего мужа зовут Фил. Он музыкант. Возможно, ты даже о нем слышал…

Можно подумать, ты замужем чуть ли не за Джорджем Харрисоном.

— Мэри Кей, ты не обязана…

— Фил Димарко. Он был солистом группы «Сакрифил».

Я отрицательно качаю головой. Забавно, ты слегка разочарована — все-таки лисы любят внимание. Ты сообщаешь, что он не только твой муж.

— Он отец Номи.

Я киваю, как будто и так знал, и ты тяжело вздыхаешь.

— Ну? И кто я после этого? Я не ношу кольцо и бегала за тобой… флиртовала…

— Думаю, теперь можно благополучно обо всем забыть.

— Дело вот в чем. Меня здесь нет, Джо. — Нет, есть. — Я не должна здесь быть. — Нет, должна. — Я солгала тебе, обольстила тебя, позволила взять троих котят…

— Я сам хотел котят.

Ты вылавливаешь из бокала кубик льда и прячешь его в ладони.

— Послушай, идеальных браков не бывает… — Ага, так считают все, кому еще десять лет назад следовало подать на развод. — И все же причина, по которой мне даже в голову не приходило что-то менять… — Ты раскрываешь ладонь. Кубик льда поблескивает. — Джо, я просто не догадывалась, что ты существуешь.

Я хочу тебя поцеловать. Настал незабываемый момент, но ты крушишь его, рассказывая о том, как проклинала сама себя, словно предлагаешь мне уйти и оставить тебя в привычной колее. Ты не обязана оправдываться, и все же оправдываешься. Ты любишь беседовать со мной, потому что можешь быть откровенной. Ты не произносишь это вслух, однако так и есть. Ты расслабилась и говоришь все, что думаешь. Только мне ты можешь довериться. Только мне.

— Знаю, звучит банально, — говоришь ты. — Меланда пришла бы в ужас.

Ты так небрежно упоминаешь ее имя… Ты не слышишь, как в моей голове орет сирена, ведь ЧТО МНЕ С НЕЙ ДЕЛАТЬ, МЭРИ КЕЙ?

Нельзя сейчас об этом думать, поэтому я делаю вдох. Будь здесь.

— Почему?

— Я рано выскочила замуж, — отвечаешь ты. — И понятия не имела, каково это… завести отношения с мужчиной, проводить с ним время, постепенно узнавать его… А Меланда вечно жалуется на жуткие неудачные свидания. И вдруг ты… Я построила свою жизнь вокруг идеи, что никого вроде тебя не встречу.

И все же встретила.

— Слушай, Мэри Кей, не волнуйся. Ничего не изменилось. Мы можем подождать.

Ты качаешь головой; мое «мы» безмолвно сражается с твоим «мы».

— Мы — семья, Джо, и все не так просто.

Я позволяю тебе выиграть битву. Спорить сейчас не имеет смысла. Меланда «отсутствует» всего несколько часов, а ты уже меняешься. Растешь. Это лишь начало, я знаю. Материнский инстинкт перевесил потребность в любви, в безопасности.

Твой телефон жужжит — это он. Мы оба спохватываемся — нам пора.

На улице мы обнимаемся. Ты говоришь, что тебе надо домой. То и дело звенят колокольчики, развешенные над дверьми магазинов. Вокруг нас праздники. Ты благодаришь меня за понимание, и я отвечаю правду: я лишь хочу, чтобы ты была счастлива. Ты думаешь, это прощание. Думаешь, все кончено. А я ухожу с улыбкой на лице.

«Я просто не догадывалась, что ты существуешь…» Ох, Мэри Кей, я еще как существую, черт возьми, и даже ты в глубине души знаешь: назад дороги нет.

Я спускаюсь по лестнице, окутанный облаком самодовольства. Меланда тщетно пыталась настроить тебя против меня, и хотя надо бы на нее разозлиться за подковерные игры, я просто признаюсь, Мэри Кей.

Хочу позлорадствовать. Пусть училка знает, что она в пролете.

Меланда встречает меня и пакет с пончиками в моей руке пустым взглядом.

— Меланда, в ящике тумбочки лежат наручники. Если ты прикуешь себя к спинке кровати, я отдам тебе еду.

Она медленно поднимается — и я будто в аду; у меня падает уровень сахара в крови. Она здесь, в моем подвале (я что, спятил?), она берет наручники (это по ней тюрьма плачет, а не по мне), но жизнь — акула, плывущая вперед (даже Филу это известно), и время моего отсутствия не прошло даром. Я увиделся с тобой (ты меня любишь), и теперь все по-другому. Меланда еле шевелится. Она сутулит плечи, почти извиняется за то, что долго не может надеть наручники. Она никогда не признает, хотя осознает: я здесь хозяин. Она защелкивает наручники, потому что работает в школьной системе. Она приучена уважать авторитет, и я вхожу в комнату как профессор, как директор.

— Итак, Меланда, чему мы сегодня научились?

Она смотрит на меня.

— Ага, ты в приподнятом настроении… Полагаю, встретился с Мэри Кей?

Не твое дело, Меланда.

— Я надеялся, мы начнем с глубокого анализа историй о дружбе.

— Если ты так одержим Мэри Кей, вот ее и похитил бы!

— Я тебя не похищал. Не льсти себе. А теперь — вперед. Фильмы о дружбе. «Роми и Мишель». «На пляже». Погружаемся.

Я не собираюсь лечить Меланду, как гребаный доктор Ники, но знаешь что, Мэри Кей? Я хочу, чтобы твоя подруга справилась со своими недостатками. Я только теперь понял, как сильно Меланда нам навредила. Будь у тебя настоящая лучшая подруга, ты бы рассказала о муже еще несколько недель назад… И тут ее телефон жужжит. Это ты.

Я справилась! Я ему призналась. Сейчас позвоню тебе, ахахаха

Ты держишь слово, телефон Меланды звонит, и я отправляю тебя на голосовую почту (а что мне, черт возьми, остается?), и на этот раз злорадствует Меланда.

— Вы только посмотрите, — говорит она, разглаживая складки на своих спортивных штанах, — у кого-то серьезная проблема…

— Да, у тебя полно фильмов о женской дружбе, а сама дружить не умеешь.

— Ой, я тебя умоляю. Все женщины в нашем возрасте любят «Роми и Мишель», что тут такого? Зато я скажу тебе, что выглядит подозрительно. Меланда, которая сбрасывает звонки Мэри Кей. Дай мне телефон.

— Нет.

— Пошел ты. И к твоему сведению… — Она и с учениками так разговаривает? — Фильмы нужны мне в качестве сказки на ночь после таблетки ксанакса, милый.

Ее телефон жужжит. Снова ты.

Можешь взять трубку? Обещаю, я быстро! Или скажи, во сколько позвонить.

Я знаю, ты не хочешь причинять мне боль, Мэри Кей, но ПОЙМИ УЖЕ ЧЕРТОВ НАМЕК! Я пишу:

Извини, безумно занята, лол, перезвоню тебе позже!

Ты не отвечаешь, злишься, а Меланда зудит, что я играю с огнем, и во мне просыпается ненависть, Мэри Кей. Я ненавижу ее, поскольку она права. И я кусаю пончик (не дай бог из-за этой женщины у меня бока отвиснут) и спрашиваю:

— Хиллари Уитни или Си Блум?[20]

Она вздыхает.

— Вижу, ты полон решимости отказаться от статуса одиночки, однако ты кое-что не учел. Когда я уезжаю из города, Мэри Кей поливает мои цветы. И мы болтаем, Джо. Мы много болтаем.

ТВОЮ Ж МАТЬ…

— Так ты — Хиллари Уитни или Си Си Блум?

— Когда мне нужно выговориться, она отвечает на звонок. А когда ей нужно выговориться, я отвечаю на звонок.

Еще одно сообщение от тебя — ты на чьей стороне?

Меланда, что-то случилось? Я могу чем-то помочь?

И мне стыдно из-за твоей доброты, хоть я и знаю твой скрытый мотив — тебе просто не терпится обсудить нашу встречу.

Меланда щелкает пальцами, привлекая мое внимание.

— Дай мне с ней поговорить.

— Ты же понимаешь, это невозможно.

— Вернись в реальность, милый. Я одинока. Мэри Кей — мама. Она меня опекает. Однажды у меня на свидании разрядился телефон… У нее есть код от моего замка. Угадай, кого я обнаружила в гостиной, когда пришла домой.

Ну почему тебе обязательно нужно быть такой хорошей подругой, Мэри Кей?

— Давай вернемся к тебе, Меланда.

Голос у меня дрожит (а как же иначе?), и облако самодовольства начинает рассеиваться. Меланда сверлит меня взглядом.

— В тюрьму захотел?

Может, я не имею представления, что делать с Меландой, но в тюрьму я точно не сяду, а ты точно не попадешь в чертову квартиру Меланды.

Ты снова пишешь:

Извини, что развожу панику. Мне правда необходимо с тобой поговорить!

Я в курсе, Мэри Кей. Я понял. Однако Меланда СЕЙЧАС ЗАНЯТА, она растянулась на матрасе и нараспев читает мне наставление о том, что все женщины — это Си Си Блум и Хиллари Уитни, что все женщины — это Роми и Мишель, а мне лишь нужно, чтобы ты перестала пробиваться к Меланде, поэтому у меня нет выбора, Мэри Кей. Придется быть жестоким. То есть Меланде придется.

Милая, я рада, что ты ему призналась, но мне вообще-то надо и о своей жизни похлопотать, и я просто… Лол, мы можем поболтать о твоем юном воздыхателе, когда я заселюсь в гостиницу?

Ты так зла, что не отвечаешь целую минуту, и даже тогда проявляешь доброжелательность:

Понятно. Сегодня вечером пойду поливать цветы. Код такой же?

Сам я предпочел бы ключи вместо кода, а ты явно нервничаешь. На самом деле тебе плевать на цветы, ты хочешь спрятаться в ее квартире, помечтать обо мне и притвориться, что ты свободна…

Меланда усмехается.

— Слишком много сообщений, даже для нее. — Она садится на матрасе. — Ну и какой у тебя план, Джо?

ОТКУДА МНЕ ЗНАТЬ? Ты снова пишешь:

Сообщи новый код, если ты его сменила. Люблю тебя!

Я тоже тебя люблю, поэтому хочу сразу решить проблему:

Лол, код прежний, но о цветах не беспокойся. Я их выбросила пару дней назад. Будет ОТЛИЧНО, если ты заберешь почту на следующей неделе. Целую.

Ты присылаешь большой палец вверх, однако я-то тебя знаю, Мэри Кей. Ты не станешь ждать неделю — и что, черт возьми, мне делать с Меландой?

— Все не так просто, а, милый?

— Ты плачешь, когда Хиллари Уитни умирает на пляже?

— Ты даже не знал, что лучшие подруги каждый день разговаривают. И не сообщениями. Я имею в виду настоящий разговор. Вслух.

— Ты же радуешься, когда Си Си Блум получает опеку над дочерью Уитни, да? Ты всегда хотела, чтобы Номи принадлежала тебе, полностью, без остатка?

— Хватит болтать о кино. Ты облажался. Мэри Кей пойдет в полицию, если я не перезвоню. Твоя история про Миннесоту, конечно, классная; только если б я действительно улетела в Миннеаполис, я позвонила бы ей из аэропорта пожаловаться на орущего в самолете ребенка, я позвонила бы из гостиницы пожаловаться на несвежие простыни… Ты не знаешь, как поступают сестры.

— Ты ей не сестра.

Меланда фыркает.

— Прекрасно. Ты не первый человек, усердно копающий себе могилу.

Ты всегда видишь в людях лучшее, Мэри Кей, хоть это и опасный путь, вот почему мы подходим друг другу. Я вижу худшее. Я говорю Меланде, что мне все равно, попаду я в тюрьму или нет. Говорю, что она уже в тюрьме и что вся ее гребаная жизнь насквозь прогнила без любви. Она отворачивается, я говорю, что хочу лишь защитить тебя от нее и что у меня есть доказательства. Я знаю, она тебя ненавидит, и говорю, что никакая она не феминистка и не сестра и что ты больше не будешь ее пленницей.

Теперь Меланда выпрямляется и глядит мне в глаза.

— Дело в том, что я встречалась с Филом в старших классах.

Грустно смотреть, как она мрачнеет, вспоминая древнюю историю.

— Значит, Мэри Кей отбила у тебя парня… Неудивительно, что ты отравляешь ей жизнь.

— Не спеши с выводами. Говорю лишь потому, что я, очевидно, так и не смирилась. А Фил… Ну, он рок-звезда. — Это Мик Джаггер — рок-звезда, а Фил — обычный рокер. — И все же, дорогой мой… — Она прижимает руки к груди. — Ты веришь, что она бросит его ради тебя. Это печально.

— Дай мне код своей квартиры.

Она ухмыляется.

— Вот незадача, верно? Я усложняю тебе жизнь?

— Я, так или иначе, туда попаду, Меланда.

— Не сомневаюсь, — говорит она. — В мою квартиру ты проберешься. А вот между Мэри Кей и Филом ты никогда не встанешь. — Она снова ухмыляется, злобная, как королева школы. — Как мило… Задирал тут нос, потому что она наконец рассказала тебе о муже. Отобрал у меня телефон. Думаешь, ты все про нас знаешь? Ты ведь смотрел «На пляже» и «Роми и Мишель». Лучшие подруги всем делятся.

— Дай мне свой чертов код.

— Только у тебя нет стенограмм наших посиделок за вином, наших телефонных разговоров…

Ненавижу себя за то, что краснею.

— Код какой?

— Три-четыре-два. — Как в фильме «Ты меня любишь», тьфу ты. — Лучше записать, а то забудешь.

Лучше б я убил ее, Мэри Кей.

— Спасибо.

Я собираюсь уходить; она меня окликает.

— Жаль, тебя не было с нами в ту ночь, когда она мне о тебе рассказала. — Я молчу. — О том, что ты не учился в колледже, что у тебя нет друзей… Жаль, ты не слышал. О том, как плохо ты целуешься. Слишком много языка. — Не позволю ей увидеть мое лицо. Я знаю, Мэри Кей. Она врет. Наверняка врет. — Ты ведь и впрямь веришь, что можешь потягаться с Филом… Бедняга. — Я скриплю зубами. — Она права, Джо. Ты слишком много читаешь. — Не бывает такого. — Слишком увлекаешься говядиной с брокколи… — Ты так никогда не сказала бы. — Я догадываюсь, почему ты цепляешься за Мэри Кей. Она проявила к тебе доброту. Сегодня она тебя, должно быть, чем-то приободрила, но лучше б ты понял намек, милый. Мэри Кей нравится всем. Она — библиотекарь, госслужащий. Умеет угождать. Обидно, когда такие, как ты, принимают ее любезность за что-то большее.

Меланда зевает, как моя мать, и ведет себя, как моя мать, которая включала Джерри Спрингера погромче, когда я приходил домой из школы и пытался рассказать ей про свой день. Я был мертв для нее, если был счастлив. Вот что происходит, Мэри Кей. Ты меня «приободрила», сказала, что я для тебя существую, а твоя подруга хочет сбить меня с толку. Она не так умна, как мы с тобой, она не умеет радоваться за других и едва ли когда-то научится. Покончить с ней прямо сейчас? Убить твою лучшую подругу?

— Милый, не мог бы ты перенести сюда телевизор? — говорит Меланда. — У меня чувствительные глаза, яркий свет из окна меня убивает. А еще не откажусь от стейка. Умираю как хочется красного мяса, понимаешь?

Устоять нелегко. Но я устою. У меня нет плана, и пропадать из-за Меланды я не собираюсь.

Я хлопаю дверью, по пути наверх язык пульсирует во рту. Пошла ты, Меланда. Все нормально с моим языком.

Так ведь?

Я не отдал ей свой чертов телевизор и не собираюсь кормить ее чертовыми стейками. Если собака плохо себя ведет, угощение не положено. Все это знают. Вот кто она такая, Мэри Кей, — невоспитанная собака. Озлобленная и жестокая. Напала на меня, а я привел ее домой. Накормил. Пытался выдрессировать, а она повернулась и снова меня цапнула.

Жаль, тебя не было с нами в ту ночь, когда она мне о тебе рассказала. О том, как плохо ты целуешься. Слишком много языка.

Теперь я меряю шагами задний двор — смотрю в «Инстаграме», как бегает мой сын, чтобы напомнить себе, как чертовски я хорош. Он смешно топает. Он милый. Его сотворил я. Спотыкаюсь о корень, торчащий из травы, и ненавижу остров Бейнбридж, потому что здесь СЛИШКОМ, МАТЬ ВАШУ, ТИХО. Мы не в пустыне, никому не надо бежать на завод к семи часам утра; так почему все, кроме меня, уже дрыхнут?

Я никому не хотел причинить вреда. Я славный парень, хоть и одинокий, и меня частенько используют. Она сама набросилась на меня с кулаками! Она сама виновата в том, что сидит в подвале, что мы застряли в этом хаосе, но неужели ты и правда высмеяла наш поцелуй? Меланда не врала? Ты сегодня пыталась сказать, что я недостаточно хорош?

Не могу здесь оставаться. И нет, я не хочу бежать на паром и ехать в Сиэтл, бродить по книжному магазину под рынком и ужинать киноа с лососем (мы поняли, Сиэтл, у тебя есть своя история) только для того, чтобы через час проголодаться и выискивать ближайшую забегаловку с фастфудом. Все это весело, если проводить время с тем, кого любишь, а я люблю тебя, но сейчас ты такая же, как остальные жители острова.

Ты в кровати.

Надеваю перчатки — ни гребаных отпечатков, ни следов ДНК — и открываю дверь в квартиру Меланды; нужно подготовить все к твоему визиту. Захожу в ванную (дверь подпирает разорванная пополам книга «Поющие в терновнике»), там жуткий беспорядок: свалка из упаковок тампонов, журналов о фитнесе и полотенец с монограммами МРШ. Да уж… Меланда Руби Шмид очень плохая, неряшливая собака. Нахожу фотографию тебя с лучшей подругой; даже в радостный момент она выглядит недовольной и прячется за солнцезащитными очками, пока ты щуришься, наслаждаясь ярким светом.

Заглядываю в телефон. Меланда в бешенстве рвет простыни; она не в состоянии оценить выпавший ей шанс, потому что не способна любить. Дома она спит только на одной половине кровати — вторая завалена обертками от мини-шоколадок «Дав». Меланда, черт возьми, ты и так не супермодель; купи себе нормальный шоколадный батончик.

Она читает «Фиалки в марте» Сары Джио — нет, Меланда, эта книга не о тебе. Она о красивой разведенной женщине, которая выходила замуж потому, что верила в любовь, в отличие от некоторых.

Правду ли сказала Меланда, Мэри Кей? Ты никогда его не бросишь?

Открываю ящик для мусора на кухне: у Меланды десятки женских календарей с комплексами упражнений, они склеились друг с другом под влиянием времени и липкого самоистязания. Я смотрюсь в ее зеркало (его подпирает вторая половина «Поющих в терновнике»), и оно лжет мне, делая меня выше и стройнее, чем я есть. Над зеркалом — снова вранье: там висит картинка с надписью «Ты красивая!». Беру ее ноутбук, последний поисковый запрос — молодая Карли Саймон. Но нет, Меланда, ты не похожа на Карли Саймон, потому что у той есть душа. Включаю телевизор — там исключительно «Отчаянные домохозяйки». Она не смотрела документальные фильмы, снятые женщинами для женщин, хотя нахваливает их в «Твиттере», зато много раз слушала «Coming Around Again»[21]. Впрочем, как может повториться то, что никогда не начиналось, Меланда? Ты ведь не способна поддерживать отношения.

Тем не менее я продолжаю нести бремя любезности и никогда не выскажу свои мысли вслух.

Сейчас ты нужна мне как никогда. Уже поздно, и все же не слишком поздно.

Вынимаю из кармана телефон Меланды.

Меланда: Ты здесь?

Ты: Ага. Не могу заснуть. Как долетела? Все хорошо?

Ох, Мэри Кей, рядом со мной ты смогла бы заснуть, да и я спал бы без задних ног.

Меланда: Да, оооочень даже хорошо… Я тут кое с кем встретилась, лол.

Ты: Уже? Ты ведь только что приехала, разве нет?

Меланда: Ну… мы начали общаться пару месяцев назад… Я тебе не говорила, потому что отношения на расстоянии, сама понимаешь… Я не знала, чем все обернется в итоге, и вот я здесь, и теперь… Я ЗНАЮ, лол.

Ты: Ого. Это же… отлично?

Ох, Мэри Кей, завидовать нехорошо.

Меланда: лол, да, я сейчас с ним, так что мне пора, но ураааа!

Ты: Ух ты! А подробности? Надеюсь, он не женат.

Господи, ты уже зеленее авокадо, хотя твоя зависть, конечно, обоснованна. Видишь, Меланда смогла довериться зову сердца и стать счастливой — так я заставляю тебя повернуться к свету.

Меланда: Нет! В разводе. Совершенно свободен… без обид, лол.

Ты: Ха.

Я усмехаюсь. Забираться тебе под кожу, в общем, даже забавно.

Меланда: И кстати, он УМЕЕТ целоваться, лол… Между прочим, как твой юный друг?

Ты: Как здорово, Меланда!

Ты не клюнула на наживку, однако я чувствую боль в твоих словах.

Меланда: Я уже забыла, как приятно просто целоваться с тем, кто это умеет, лол… Извини, я сейчас в седьмом классе, вуху!

Ты: Ага. Нет ничего лучше поцелуя.

Я скучаю по твоему «ага», ведь ты же про наш поцелуй, да?

Меланда: У тебя ничего не случилось?

Ты: Нет. Просто уговариваю Номи написать эссе для колледжа. Может, я тоже снова пойду учиться! Когда ждать результаты собеседования?

Боже, Мэри Кей… Жизнь не стоит на месте. Ты уже окончила колледж. Вышла замуж за Фила. Не нарушай последовательность и двигайся дальше. Не тоскуй о прошлом и не беги в будущее. Будь здесь и подари мне свой лимончик.

Меланда: Ха-ха, я бы не вернулась в колледж ни за какие деньги, но сейчас я на седьмом небе. Я имею в виду Карла… Собеседование завтра, и у меня хорошее предчувствие, понимаешь?

Ты: Я так рада за тебя. Честно.

Шутки в сторону. Смирись, Мэри Кей. Знаю, раньше мысль о разводе тебя пугала: восемь вечеров в неделю сидеть в барах с Меландой, вокруг вьются беспардонные и совершенно непривлекательные Гномусы, а ты жалеешь о каждом шаге, приведшем к катастрофе. И все же ты встретила меня. Пора уйти от своего придурка и быть со мной. Карл так и сделал. Если он оставил жену, то и ты сможешь.

Меланда: Ладно, давай о тебе. КАК ТЫ? Разрешаю говорить о Джо, обещаю не ругать тебя и не смеяться над его свитером, лол, клянусь.

Я жду. Пялюсь на экран. Ничего. Вообще ничего. А спустя минуту:

Меланда, не надо зубоскалить каждый раз, когда я его упоминаю. Я поняла, что он тебе не нравится. Сообщение получено.

Меланда: Извини, просто я сейчас такая «КАРЛ КАРЛ КАРЛ лучший мужчина на земле».

Ты: Ну, это здорово. Не терпится с ним познакомиться, если у вас все будет хорошо.

Если. Ого! Так вот в чем проблема? Ты боишься рисковать и хочешь получить гарантии?

Меланда: Знаешь, встреча с ним многое меняет. Жизнь его не щадила, развод дался нелегко, и даже если у нас ничего не выйдет, я счастлива, что мы хотя бы встретились, понимаешь? Лучше так, чем бросаться сразу под венец, лол.

Ты: Ха.

Ты никогда не пишешь просто «ха», Меланда тебя вконец достала. Замечательно.

Меланда: Ты на меня злишься?

Ты: Нет. Просто чувствую себя полным ничтожеством. Я знаю. Я замужем. Сама виновата, сама заварила кашу, но нравоучения мне сейчас не нужны, поэтому пощади, умоляю.

Меланда: Я не со зла, а из любви к тебе, милая. И стоит признать, что… я была к Джо несправедлива.

Мэри Кей: Да уж. Наверное, лучше выбросить его из головы. У нас был всего лишь один поцелуй. Хороший. Я витала в облаках. Банально, однако такова жизнь, да?

Я получил ответ. Тебе нравится, как я целуюсь, а Меланда права только в одном. Я совсем не похож на Фила. Я лучше Фила. И, возможно, Меланда еще не увидела свет, но теперь всё в моих руках, и пора ей стать настоящей подругой.

Меланда: Нет, МК. Послушай, до Карла я ненавидела всех мужчин без исключения. Я могу это признать. Хотя ты и сама в курсе…

Мэри Кей: Ну, Джо точно не числился у тебя среди любимчиков…

Меланда: Сделай мне одолжение. Дай ему шанс. Я не говорю, что надо бросить Фила или что твой Джо когда-то сравнится с Карлом, лол… Просто я… желаю тебе счастья. Законом не запрещается узнать его поближе, и потом, ты же рассказала ему про Фила. Не отталкивай его.

Мэри Кей: Эээ, кто бы это ни был, дай мне поговорить с моей подругой Меландой.

Меня бросает в холодный пот. Я пялюсь в телефон, и чтоб вас, Стив Джобс и матушка-природа, вот и вскрылся недостаток любого общения. Почему нельзя повернуть назад? Напряжение растет с каждой секундой, я должен что-то ответить. Но неужели я зашел слишком далеко?

Меланда: О, поверь, я сама от себя в шоке и прекрасно понимаю, что через неделю, скорее всего, возненавижу Карла вместе с Миннесотой, лол.

Ты набираешь сообщение. Долго. Точки появляются, точки исчезают, а люди ложатся рано и просыпаются ни свет ни заря, поэтому мне нужно закончить сборы Меланды в воображаемую поездку и убраться отсюда, пока бегуны не наводнили улицы.

Мэри Кей: Я пошутила. Рада за тебя. А вот насчет Джо… посмотрим.

О да, Мэри Кей, еще как посмотрим.

Настал канун Рождества, и я живу как «нафталин». Даже глаз на тебя не поднимаю, если ты не обращаешься ко мне сама, что происходит только дважды, и говорим мы только о работе. В полдень я выхожу и отдыхаю на скамейке, потому что всегда отдыхаю на скамейке. Я умею понимать намеки, Мэри Кей. Подставная Меланда советовала дать мне шанс, однако на свидании в кафе ты велела мне отступиться.

Дверь открывается в 12:13, на тебе пальто (значит, побудешь со мной), и ты строишь печальную гримаску, увидев мой обед.

— Ну, хотя бы не говядина с брокколи…

— Верно, — говорю я. — Так называемый бутерброд с джемом и арахисовым маслом.

Ты садишься рядом. Не настолько, как в фильме «Близость». Улыбаешься. Кокетливо.

— Можно я скажу, что Номи понравились книги Буковски, которые ты рекомендовал?

— Думаю, можно. А можно я скажу, что рад твоему приходу?

— Ну, вероятно, тоже можно. Но дозволено ли мне сообщить, что я не спала всю ночь, думая о тебе?

— Наверное, да… при условии, что мне можно рассказать о том, как я всю ночь не спал и думал о тебе.

Между нами искры, а ты поправляешь не слишком аккуратный пучок на голове. Алые вспышки. Золотые. И ты.

— Могу ли я признаться, что думала о тебе, принимая душ?

— Только если мне можно признаться, что я всегда мечтаю о тебе, принимая душ.

Ты краснеешь.

— Позволишь мне сказать, что я на это надеялась?

— Только если я могу сообщить, что мысленно трахнул тебя в каждом уголке библиотеки.

Ты смотришь на меня. Я зашел слишком далеко? Ты улыбаешься.

— Можно мне слегка возмутиться тем, что ты не представлял нас прямо здесь?

— Говорю же, в каждом уголке библиотеки, Мэри Кей.

— Да, но я-то представляла нас в каждом уголке острова.

Ты зашла слишком далеко и покраснела. Я хочу тебя обнять, однако я уже пропах нафталином, а на твоем пальце невидимое кольцо.

— Вот видишь, замкнутый круг, — говоришь ты. — Между нами стена. Откуда нам знать, что стена — не единственная причина, по которой нас влечет друг к другу? Конечно, я фантазирую, Джо. Только посмотри на меня. Вчера я едва собралась с духом, чтобы тебе признаться… а сегодня и десяти секунд не прошло, а я уже… Господи, наш интеллект падает на миллион пунктов в минуту.

В браке состоишь ты, а не я, и я не смог бы уважать тебя, не то что полюбить, не мучайся ты из-за этой дилеммы. Но пора преподать тебе урок, который я выучил по твоей милости.

— Ты права, — говорю я. — Думаю, нам лучше вернуться в библиотеку.

Ты смотришь на меня так, будто надеялась на поцелуй. Будто я действительно могу тебя поцеловать.

— Можно я попрошу у тебя прощения за несдержанность?

Я встаю. Ты все еще сидишь. Сейчас ты вполне могла бы расстегнуть мне ширинку и взять в рот, ты этого хочешь, однако убедила себя, что хочешь лишь этого. Я оставляю тебя на скамейке, возвращаюсь к стеллажам, выжидаю три минуты и пишу тебе с телефона Меланды.

Ну?

Что ну?

Ты видела Джо? Извини, лол, у меня брачный период!

До конца обеденного перерыва ты прячешься от меня в своем кабинете, и ты вздыхаешь.

Я фактически предложила ему переспать во дворе библиотеки. Он, наверное, думает, я сошла с ума. Может, так оно и есть…

Ты оправдываешься перед самой собой, и меня тошнит от того, что вы, женщины, все естественное и разумное объявляете сумасшествием. Впрочем, я — это не я. Я — Меланда.

Лол, ты что, шуууутишь?

Ты хватаешь со стола конфету и вгрызаешься в нее. Хруст. Так же хрустнул череп Меланды там, в лесу, когда по нему ударил камень. Вдруг праздники принесут нам хоть немного гребаной магии? Возможно, из этого бардака и выйдет что-то хорошее.

Что, если я просто слишком возбуждена или он слишком возбужден? Кажется, я наполовину сама его выдумала. Я имею в виду, взгляни на Шеймуса. Обаятельная свинка, и все же свинка. Мы знаем мужчин. Джо слишком хорош для реального человека. Ты сама повторяла. Нет друзей. Никаких родственников. Провел День благодарения в одиночестве — ты знаешь, что про таких говорят. Свою сущность не скроешь.

Я хочу ворваться в твой кабинет и нырнуть в твою мураками, потому что подавлять сексуальное возбуждение очень вредно.

Милая, Карл пришел, мне пора, но… Тогда в кафе я обошлась с ним дурно. Он нравится тебе. Ты нравишься ему. Я смирюсь. Люблю тебя, целуюююю

Меланда права, Мэри Кей. Я тебе нравлюсь. Тебе тоже нужно смириться, и у меня есть отличный план. В одном из конференц-залов со стеклянными стенами проходит семинар. Катастрофа неминуема: одна «нафталина» учит своих товарок управляться с «Айфонами» — и ты отправила Номи на помощь, хотя она там единственная моложе шестидесяти. Да и помощник из нее не вышел, Мэри Кей. Она лишь держит телефон, заставляя одного из посетителей смотреть ее фотографии.

— Это сарай в Форт-Уорд, — говорит Номи. — Мох на крыше похож на ковер из леса для кукол Барби. В детстве я мечтала, чтобы папа его для меня украл.

Знаю, папа — это Фил.

Тут «нафталина» поднимает глаза, Номи тоже меня видит и усмехается.

— Мама и тебя сюда прислала? Мило. Очень мило.

— Никто меня не присылал, — говорю я, закатывая рукава и смахивая салфеткой со стола крошки печенья. — Я здесь по собственному желанию.

Номи освобождает для меня место за столом, миссис Элвелл принимается ворчать на нее, а я, будучи профессионалом, защищаю твою дочь, при этом не оправдывая ее (люблю играть за обе команды!), и конфликт улажен прежде, чем ты его замечаешь. Мы помогаем миссис Элвелл «связаться с семьей» через «Фейсбук» (тут мы вспомнили времена, когда слайд-шоу повсеместно признавались пыткой), и Номи смягчает свои методы, учится быть терпеливой, как я. Нельзя сказать, что она схватывает на лету, — девчонка презрительно фыркает, когда другая «нафталина» в свитере не может открыть нужное приложение. Однако я ловлю ее взгляд — будь поласковее, Номи, — и видишь, Мэри Кей?

Я лажу с детьми. Я самоотвержен. Объясняя старикам телефонные премудрости, я учу, но не поучаю, а ты сидишь в первом ряду. Ты наблюдаешь, и я чувствую, как в твоей голове крутятся винтики, когда ты вспоминаешь, что я умею не только целоваться. Я хороший человек. И не собираюсь почивать на лаврах, выпустив единственный хит за двадцать лет (пересиль себя, Фил!).

Когда мы заканчиваем, Суриката вздыхает.

— Мы выжили, — говорит она.

— Будет тебе, — говорю я. — Ты же повеселилась, я знаю.

Номи не признается (ох уж эти дети), но когда я собираюсь домой, она отпускает мне вслед шуточку. Ты замечаешь, как мы сблизились (плюс один балл!), и я машу вам рукой. Дружелюбный Джо! Уравновешенный Джо!

— Желаю вам хорошо отдохнуть! А я хочу встретиться с друзьями.

Конечно же, пока я иду домой, ты присылаешь сообщение Меланде.

Ну ладно, он классный. Я даже забыла, насколько он умен, потому что с ним, оказывается, можно говорить обо всем… В общем — ого. Ахахаха!

Все внимание Меланды занимает Карл, но в глубине души она немного ревнует, поэтому только ставит лайк твоему сообщению. И ты больше не пишешь; это хорошо, ведь у меня и в самом деле нет друзей и нездоровой привязанности к родственникам (да-да, я про вас, говноглазые соседи), зато есть Меланда в подвале, и знаешь что, Мэри Кей? Я правда счастлив, что она здесь.

Сочельник никогда не приносил мне ничего приятного. В детстве я писал Санте письма, обещал стать хорошим мальчиком и дождаться следующего Рождества, когда все изменится к лучшему (ха!), а теперь давние мечты сбываются. Меня ждет будущее рядом с тобой. Это последнее дерьмовое Рождество в моей жизни, самый мрачный час перед нашим вечным рассветом. Не вижу ничего дурного в том, чтобы доставить себе небольшое удовольствие, пока все другие жители гребаного острова открывают свои дурацкие подарки; я разогреваю жареного цыпленка, беру мороженое в пластиковом ведерке и спускаюсь в подвал. Она сразу меня замечает. Чувствует запах курицы. Не дожидаясь моей просьбы, приковывает себя наручниками к кровати и бросает ключ к двери. Внезапно собачка становится послушной, и я вхожу в «Комнату шепота», а она приплясывает, сидя на матрасе.

— О, милый, как же я люблю жареную курицу!

Я вручаю Меланде тарелку. Она сдирает с цыпленка кожу, кладет ее в рот и воркует, облизывая пальцы:

— Потрясающе…

Я раскусил ее, Мэри Кей. Она со мной играет. Думает, я впервые оказался наедине с опасным, непредсказуемым человеком, причем в моем же личном пространстве. Я перехватываю инициативу.

— Ну что ж, ты выглядишь счастливой.

— Знаешь, я и правда счастлива. Боже, я и забыла, как люблю фильм «Рука, качающая колыбель».

— Неужели?

Меланда съедает еще кусочек кожи. Облизывает пальцы.

— Хотя кое-что меня все же расстраивает…

— Неужели?

Она срывает крышку с мороженого и вонзает в него вилку. Часть ее игры.

— Мне кажется, — говорит, — ты считаешь Мэри Кей этакой Бриджит Фондой или Аннабеллой Шиоррой. Тебя подкупил ее стиль порядочной женщины в добротной курточке… — Ты порядочная женщина, а Меланда причмокивает. — Милый, ты должен знать, что Мэри Кей… В общем, она не такая, как ты думаешь.

Бедная Меланда. Даже не догадывается, что сегодня у нас был знаменательный день. Я прошу ее подождать, иду наверх и делаю нам две чашки горячего какао. В следующем году я буду занят тем же самым, только готовить какао буду для тебя.

Меланда хлопает в ладоши, когда я возвращаюсь.

— Ура! Я так скучаю по углеводам!

Тебе позволено в последний раз провести праздник со своей неидеальной семьей, а Меланде позволен высокий уровень сахара в крови. От пара из чашки ее щеки краснеют, и она мурлычет, словно одна из моих кошек.

— М-м-м, — тянет она, — вкусно.

— Так что ты там говорила?..

Меланда ставит чашку на край стола, берет пульт и ставит на паузу «Кое-что еще». И вот нас трое: Меланда, я и Джейсон, мать его, Биггс[22]. Она показывает на пистолет на своей футболке.

— В общем, в старших классах я забеременела.

Я сохраняю спокойствие. Я тут хозяин.

— Очередная ложь? Я знаю, что Мэри Кей не жаловалась на мой поцелуй.

Меланда хлопает ресницами — тем, что от них осталось.

— Ясно, — говорит она. — Во время детоксикации я сказала тебе пару грубостей… — Всегда найдет себе оправдание. — Хотя ты был прав. — Не пытайся меня провести, Меланда. Я слишком счастлив, чтобы отупеть. — Пора тебе узнать, что я делала в лесу той ночью.

Я сажусь в кресло и отхлебываю какао.

— Что ж, давай.

— Мне было пятнадцать, с парнем едва знакома — и я решила не рожать.

— Ясно.

— И Мэри Кей поддерживала меня, как настоящая лучшая подруга.

— Я не удивлен.

Меланда окунает палец в ванильную пенку.

— Верно, — говорит она. — А я поддерживала ее несколько лет спустя. Когда она сама забеременела.

— И что?..

Меланда разводит руками.

— Она была старше. Никакого драматизма. — Ты не королева драмы. Иначе не обратила бы внимания на мои сегодняшние подвиги в библиотеке. — Я пошла в больницу в день ее родов. Сидела рядом с ней, держала за руку, потому что Фил… Ну, он явно не из тех парней… — Это уж точно. — Итак, появляется Номи, такая красивая… Идеальная. Словно это наше с Мэри Кей дитя, понимаешь? Мэри Кей смотрит на меня и говорит: «Спасибо, Меланда. Если б ты не продемонстрировала мне, как трудно отказаться от ребенка, я не смогла бы родить».

Отличный ход — мне, как мужчине, даже и ответить нечего.

— Мне сложно это понять.

— И тогда она дала мне подержать Номи. Я обнимала эту малютку и не жалела о своем решении. Я поступила правильно. Сделала то, что требовалось в тот момент… — Знакомое чувство. — Я пошла в лес ночью, потому что Номи частично и моя дочь. Мэри Кей действовала умело, когда вручила мне Номи, когда критиковала всех парней, с которыми я встречалась. Да, я не всегда с ней ласкова. Может, временами я не лучшая подруга в мире… — Ха! — Но Мэри Кей мною пользуется, Джо. Я присматривала за Номи. В «Руке, качающей колыбель» Аннабелла Шиорра практически живет в своей куртке. Как Мэри Кей не снимает свои колготки. Только это спектакль. На самом деле ни одна женщина не ходит в колготках целыми днями. Тебе нужно осознать, что ты подвергаешь себя опасности ради той, кто существует лишь в твоей голове. — Меланда переводит взгляд на телевизор. Потом снова на меня. — Ты похож на него. На Джейсона Биггса. Ты — его симпатичная версия.

Я не похож на Джейсона Биггса, а она облизывает пальцы и опять включает свой фильм, и я не желаю ей счастливого Рождества. Меланда должна была понять, как сильно она заблуждалась, а вместо этого пытается убедить меня, что я сам заблуждаюсь…

Я иду наверх, я зол и загнан в ловушку. Хо-хо-хо, мать вашу, и все на этом чертовом камне дрыхнут, кроме нас с Меландой. Я читаю дурацкий гороскоп в одном из приложений на ее телефоне (нет, Джо, нет), а потом захожу в «Инстаграм» Лав и смотрю, как Форти открывает свои подарки (нет, Джо, нет!), и скучаю по сыну, которого никогда не встречал, и сейчас эта стерва все-таки права.

Тебя действительно нет рядом. Ты существуешь лишь в моем воображении.

И тут мой телефон гудит. Это ты:

С Рождеством, Джо. Вдруг подумала о тебе.

Я в тебе нуждался, и ты почувствовала, наша связь так же реальна, как я сам. Я устраиваюсь на диване, а вокруг резвятся кошки. Я провожу остаток ночи, переписываясь с тобой о рождественских сказках и о Буковски, книги которого ты купила для Номи; становится уютно и тепло (ты присылаешь фотографию своих голых ног в пушистых носках), и наши телефоны полны волшебства. Мы тоже полны волшебства, мы освещаем друг для друга предрассветные часы этой долгой тяжелой ночи, но в конце концов нужно немного поспать (завтра важный день), и я желаю тебе сладких снов. Я доволен. Я любим. Я почти верю в то, что Меланда исчезнет из моего подвала, когда Санта-Клаус вернет мне старый должок и вытащит твою подругу отсюда на своих гребаных санях.

Почти.

Рождество позади, и я живу в мечтах, переписываясь с тобой, когда тебе удается ускользнуть от семьи. Такой дисбаланс не выдержал бы никто, кроме тебя, Мэри Кей, постоянно щадящей чувства других («Джо, надеюсь, ты не против, если я буду ненадолго отвлекаться?»), и хотя ни один об этом не заговаривает, мы оба знаем, что это последние праздники, проведенные порознь.

Я подарил Меланде именно то, чего она хотела, — отсутствие гребаной еды. Тем не менее прошло уже два дня, и я не желаю ей голодной смерти (слишком долго и мучительно), поэтому спускаюсь в подвал с тарелкой (она мне и впрямь как собака) и с облегчением застаю Меланду спящей. Сегодня никакой киношколы, иначе она опять начнет сочинять истории, чтобы остаться в живых. Разумеется, ее вера в шанс на спасение не появилась ниоткуда. Вчера я рассказал тебе о том, как подарил своим говноглазым соседям рождественский венок, и ты ответила, что моя доброта не знает границ. Верно подметила, Мэри Кей. Так и есть. Однако еще я страдаю прокрастинацией. Меланду следовало убить уже давно. А я все откладываю.

Впрочем, не я один, Мэри Кей. Большинство «нормальных» людей разрываются между желанием спасти тех, с которыми застряли в одной лодке, и желанием грохнуть их к чертовой матери. Не знаю, правду ли она говорила, но знаю, что мне все равно. Ну сморозила ты глупость в родильном отделении, подумаешь… Ты же только что родила ребенка от Фила. Мы — животные. А животные порой едят других животных. Так устроен мир. Да, ты манипулировала Меландой, назначив ее неофициальным третьим родителем для Номи. Ты застряла в одной лодке с Филом, а матери иногда вытворяют всякие безумства. Лав позволяет моему сыну жевать гирлянду (я даже кошкам это запрещаю), а дело в том, что материнство — самая тяжелая работа. Ты нравишься мне такой, какая ты сейчас (с Рождеством меня, с Рождеством меня!), и если кто-то из моего прошлого вдруг выскочит на тебя из-за дерева, ты тоже услышишь обо мне уйму неприятных фактов.

Меня много в чем можно упрекнуть, Мэри Кей, только не в лицемерии.

Я направляюсь в библиотеку, когда в кармане гудит телефон Меланды.

Без тебя и праздник не праздник. Надеюсь, вам с Карлом весело! Хочу увидеть фото!

Лол, нет никаких фото, потому что его дети с бывшей женой, а мы почти все время проводим голышом, муахахаха!

Ну, звучит неплохо. Не могу выкинуть Джо из головы… Мы переписываемся без остановки, как подростки.

Я прыгаю от радости. Не по-настоящему, но мысленно.

Милая, не думай! Просто делай! Лол, люблю тебя! Надеюсь, ваши праздники тоже прошли отлично!

Между таким «я надеюсь» и вопросом, как прошли праздники, — огромная разница. Ты тоже это знаешь и не отвечаешь Меланде. Умница. Ты права. Мы переписываемся, как подростки, мы даже не в старшей школе, и тебе пора освободить для меня место. Я добираюсь до библиотеки раньше тебя и кладу книжку Ричарда Скарри на полку у красного ложа, когда слышу твой голос.

— Привет, — говоришь ты, и во мне вспыхивает радость; я слышу твой голос, я вижу твое лицо. Ты мурлычешь, будто за последние дни все изменилось, потому что все и правда изменилось. — У меня… Я тебе кое-что принесла.

Ты держишь в руках белую коробку, а на ней повязана красная лента, и ты шагаешь к двери, а я следую за тобой во двор, где все тусклое. Серое. Словно январю не терпится захватить власть. За пять дней самый долгий перерыв в нашей переписке — два часа двенадцать минут, но теперь мы сидим на своей любовной скамейке, словно незнакомцы в автобусе.

Ты держишь коробку.

— Я ненормальная?

— Только если в ней бомба.

Ты смеешься. Я всегда тебя смешу.

— В общем… У меня для тебя подарок… — Потому что нас связало Рождество. — Ты был так добр к Номи, это много для меня значило…

— Я рад, что ты позволяешь нам общаться.

Ты киваешь. Ты все еще замужем, чувствуешь вину, поэтому не можешь сказать всей правды, и я понимаю, что мы на работе. Нужно притвориться, что последних нескольких дней не было, — не потому, что нас могут подслушать, мы здесь одни, а потому, что ты тоже любишь откладывать на потом. Ты смотришь на коробку, лежащую у тебя на коленях. Сегодня вельветовая юбка. Черные колготки.

— Расскажи мне: как прошло Рождество с семьей?

Ты поднимаешь глаза на меня — не можешь поверить, что я настолько чертовски хорош, — и улыбаешься.

— Ну, наше первое Рождество без Меланды… Мы остались без громоотвода.

Ты действительно веришь, что сообщения тебе пишет Меланда, и я тоже улыбаюсь.

— Все обошлось?

Ты теребишь ленту на моей коробке — на моей коробке, которая твоя.

— Не знаю, зачем я тебе это говорю… Не хочу ранить твои чувства.

— Мы просто болтаем. Я о тебе беспокоюсь. Вот и причина.

— Думаю, Меланда для нас очень близка, но все же она подруга, а не член семьи. Когда она приходила, мы все немного принаряжались, понимаешь? Ведь у нас был гость. А без нее все по-другому. И в какой-то момент, когда мы поужинали… Фил… — Ты сглатываешь слюну. — Мой муж играл на гитаре, играл свои песни, а Номи в наушниках читала свой «Колумбайн», и я почти… — Почти прыгнула в машину, чтобы уехать ко мне. — Давай, открой свой подарок.

Ты вручаешь мне коробку. Мимо проезжает машина, стекла опущены, и Сэм Кук поет нам серенаду — «Милая, ты небом послана мне, клянусь…» — и Лав послала меня, а ты послана мне, я послан тебе. Ты меня поторапливаешь.

— Ну же, открой.

Я развязываю бант, снимаю крышку с твоей коробки (или моей) и вижу шесть красных ягод клубники; все они покрыты шоколадом. Держу пари, что Фил не получил ни одной гребаной ягодки. Я смотрю на тебя.

— Жаль, я не приготовил тебе подарка.

Твои щеки краснеют, глаза прикованы ко мне; ты по мне соскучилась.

— Ага, — произносишь ты, — в последнее время я тоже много о чем жалею и много чего желаю… — Я желаю твою мураками и твой лимончик, и мы оба смотрим на наше дерево. — Не хочу быть эгоисткой, Джо.

— Ты не эгоистка.

— Ну, Фил с тобой не согласится. — Мне запрещено говорить о твоей крысе, ты сама установила правила. Я киваю. — Видишь ли, Джо, я думаю, Меланда на меня злится. Вот почему она бросила меня под Рождество.

Об этом я тоже говорить не могу, и мое сердце колотится. Меланда.

— Почему ты так думаешь?

— История давняя, но в старших классах… Боже, я настолько стара, чтобы начинать рассказ вот так… В общем, когда мы подружились, Меланда внушила мне, что всем в школе нравится твоя соседка Нэнси… А меня все якобы ненавидели. Потом я однажды пошла в туалет и случайно подслушала, как она говорит Нэнси, что я ее терпеть не могу.

Вот почему ты украла у нее крысу, и вот почему ты была не слишком деликатна, помня о беременности Меланды. И ты не знаешь, что она у меня в подвале. Действительно не знаешь. Правда?

— Ты не сказала ей, что все слышала?

Ты качаешь головой.

— Странно скучать по ней и при этом не скучать, понимаешь? Возможно, Меланда останется там навсегда… — Я в курсе. «Меланда» сама тебе об этом написала. — Скоро начнет работать на новом месте. Встретила парня… А вот мне сложно даются перемены. И странно чувствовать себя брошенной, будто Меланда — моя собственность, ведь я должна за нее радоваться, мы же друг друга тащили на дно… И все-таки я будто осталась… за бортом.

Покойся с миром, Бек… Покойся с миром, Кейденс… Лав… Я киваю.

— В конечном итоге, — говорю, — расстояние расставляет нас по местам, понимаешь?

Ты задумываешься. Я тебе нужен, потому что я первый человек в твоей жизни, который чертовски внимательно слушает. Я даю тебе тишину, которой ты жаждала, и ты хочешь меня так сильно, что начинаешь дрожать.

— Пойдем, — говоришь ты, — я замерзла.

Открываешь дверь — тебе не холодно, тебе жарко, жарко из-за меня — и смотришь на красное ложе, и я смотрю на красное ложе, и твое лицо вспыхивает.

— Хорошего тебе дня!

Мой день уже удался благодаря тебе. Ты любишь меня, и нужно купить клубнику в шоколаде для Меланды (ха!) — только посмотри, как она помогла тебе, мне, нам; и я несу твою коробку в руке, в голове крутится песня Сэма Кука «Ты небом послана мне», и мир станет гораздо счастливее, если все будут слушать музыку, а не глушить мысли подкастами. Я приезжаю в город и снимаю наушники. Сегодня в кафе играет музыка (Боб Дилан), в воздухе революция, в моих руках клубника. Мурашки бегут по коже.

Мы заплутали в блюзе твоего Фила, и ты была замужем, когда мы познакомились, но ты сделала мне подарок и скоро разведешься, а я помогаю тебе выбраться из тупика неудавшейся, тоскливой жизни. Я тебя спасаю! Ты будто знала, что случилось с Меландой, и теперь я могу не расстраиваться из-за нее, ведь ты и не хочешь возвращаться к прежнему.

Да и зачем возвращаться? У тебя есть я.

Открываю коробку и смотрю на шесть красных ягод на красном ложе, на шесть мураками, покрытых шоколадом. Протягиваю руку к твоей коробке, которая теперь моя, — и тут на меня налетает чье-то гребаное тело. Коробка падает, а этот придурок в «Адидасах» уставился на меня с такой физиономией, как будто я сам виноват.

— Чувак, — говорю я. Настолько зол, что говорю «чувак». — Какого черта?

Он не отвечает и не двигается с места, и мне это не нравится, Мэри Кей. Он мне не нравится.

— Извини, — говорит он. — Маленький тротуар… Мир тоже маленький, друг мой.

Я ему не друг, и он не один из нас. Он здесь не живет. Вижу по лицу. Я подхожу к нему, это мой город, и он медленно качает головой, как бандит из второсортного боевика, словно парень в кроссовках «Адидас» и потрепанном свитере может хоть кого-то напугать.

Мальчишка на скейтборде проезжает по одной из моих ягод, а тот, кто выбил их у меня из рук, подходит ближе.

— Отличный подарок, — говорит он. — Если хочешь признаться в вечной любви, нужно дарить фрукты. У тебя и правда хороший вкус, Голдберг.

Небеса надо мной разверзлись. Он назвал мою фамилию.

Он полицейский? Ищет пропавшую собаку?

Я ничего не делаю. Ничего не говорю. Я ничего не знаю, а он смеется.

— Не волнуйся, — говорит, — у женщин хорошего вкуса не бывает. Правильно, Голдберг? — Я могу вырубить его прямо сейчас. Сжимаю кулак. — Знаю, что ты вспыльчив. — Нет, черт возьми, больше нет. — Перейду к делу. Я приехал, чтобы передать послание от наших общих друзей Квиннов.

Квиннов? Семьи Лав? Нет. Начался новый год. Новая жизнь.

— Ты кто такой?

— Послание довольно простое, Голдберг. Держись подальше от Лав. Держись подальше от Форти.

— Не знаю, кто ты, но явился ты зря. Потому что я и так держусь от них подальше.

— Голдберг, — говорит он, — будь осторожней с «Инстаграмом», иначе кончишь, как маленькая клубничка. Ферштейн?

Я смотрел сторис Лав, потому что БЫЛО ГРЕБАНОЕ РОЖДЕСТВО, ОНА УКРАЛА МОЕГО СЫНА, А ОН ПРИКАЗЫВАЕТ НЕ СМОТРЕТЬ НА МОЕГО СЫНА, и я спрашиваю, кто его послал. Он хихикает.

Подбираю пустую коробку.

— Ты тоже, мать твою, держись от меня подальше. И от моей семьи.

Он подступает ко мне.

— На твоем месте я бы так не разговаривал, Джо.

— Ты заявился сюда. Приказы мне раздаешь, разглагольствуешь о моей семье, черт возьми, а я тебя даже не знаю…

Ублюдок фыркает.

— Семья, — говорит он. — Одно слово — семья, друг мой.

— Как тебя зовут?

— Слушай, ты не член семьи Квинн, Голдберг. А я работаю на семью Квинн. Я здесь от их имени. Считай меня своим коллегой.

— Я на Квиннов не работаю.

— Ну да, — говорит он, — а на чьи деньги ты себе дом купил? — Я не отвечаю, потому что он и так знает чертов ответ. Свинья. Сноб. — Разница между нами в том, что семья на моей стороне, а не на твоей. Понял? В общем, оставь в покое свою бывшую и не лезь в интернет. А если не успокоишься… — Он давит ботинком ягоду клубники и смотрит на меня. — Ясно?

Затем переворачивает кепку козырьком назад и уходит, а я позволяю ему уйти. У меня нет другого выбора.

Не могу выбросить из головы изувеченную, истекающую кровью ягоду (что еще известно Клубничному Убийце?). Меланда делает приседания с подскоком — что, черт возьми, происходит? Я был с тобой, ты была со мной, и вот теперь твоей клубники нет, я не успел съесть ни одной ягоды, и Меланда не ест совсем. Она утверждает, что постится телом и душой, и наверняка лжет. В ее долбаной голодовке нет ничего духовного, она просто хочет стать стройнее тебя, а я не хочу, чтобы она жила здесь.

И все-таки она здесь.

И она другая, Мэри Кей. Меланда только что закончила «Историю Анжелики Хьюстон» (также известную как «Преступления и проступки»), ей ударили в голову эндорфины, она без конца болтает про «Руку, качающую колыбель», оправдывая героиню Ребекки Де Морнэй («Ну а кто бы не спятил, работая на образцовую мамашу, которая замужем за лучшим в мире мужчиной?»), а вот «Одинокая белая женщина» ее доконала («Ну а кто бы не спятил, глядя на Бриджит Фонду и ее лебединую шею?»).

Она не перестает трещать, а я не могу не думать о Клубничном Убийце. Ну почему всем так не терпится встать у нас с тобой на пути? С приседаниями Меланда закончила. Она вздыхает.

— Насчет фильма «На пляже» ты оказался прав, Джо.

— Я пойду наверх. Ты вроде бы чувствуешь себя нормально.

— Подожди, — говорит она. — Я не шучу. Ты был прав, Джо. Ты во многом прав. — Извини, Меланда, я не отморозок, который выходит из себя, когда его признают в чем-то правым. — Я не плачу в том месте, где умирает Барбара Хёрши. Знаешь почему?

Мне все равно, как всегда.

— Почему?

— Потому что она заслуживает смерти, Джо. Она украла парня своей соседки. — Меланда делает наклон, касается пальцев ног и, как Джейн, мать ее, Фонда, принимается прыгать и хлопать в ладоши над головой. Хлопок. Прыжок. Хлопок. — Я хочу поехать в Миннесоту, Джо. Я готова.

Вроде бы хорошие новости. Она хочет уйти, и я хочу, чтобы она ушла, а ЖИЗНЬ ДОЛЖНА СТАНОВИТЬСЯ ПРОЩЕ, КОГДА ЛЮДИ ХОТЯТ ОДНОГО И ТОГО ЖЕ, однако она здесь. Она много знает. Она прыгает, хлопает, прыгает…

— Я устала от этого острова, — говорит Меланда, — где женщины должны прощать женщин, которые совершают подлости. Прямо сейчас я хочу простить тебя, Джо. — Она перестает прыгать и замеряет пульс. Жаль ее родителей, и неудивительно, что они умерли так рано. — Обещаю тебе, Джо, я никому и слова не скажу… — Слишком часто она повторяет мое имя. — Ты меня исцелил. И я готова двигаться дальше. Уф, голова закружилась…

Она плюхается на матрас, берет бутылку с водой и пьет прямо из нее, хотя на тумбочке стоит пластиковый стаканчик. Она расслаблена, а я напряжен, пронизанный «вероятностями» Силверстайна. Что, если кто-то видел меня рядом с Клубничным Убийцей? Что, если ты обнаружишь клубнику в шоколаде, растертую по тротуару? Какого черта я не убрал эту размазню, и что мне делать вот с этой размазней?

— Я с ним трахалась, — говорит Меланда. — Я трахалась с Филом.

— В старшей школе. Я знаю.

— Нет, Джо. Несколько недель назад, когда Мэри Кей уехала из города. Вернись в мою квартиру. Мое белье никто не стирал, можешь отнести трусики в лабораторию. Клянусь, на них найдут ДНК Фила. — Наверняка еще одна выдумка. Мне не нужны ее трусики, мне нужны твои, и я вынимаю из кармана ее телефон. Она смеется. — Ну ты даешь! Я учительница. Я не занимаюсь сексом в сообщениях. У нас роман. Просто поверь мне хоть раз… — Поглаживает свою ногу, словно мечтая, чтобы ее гладила мужская рука, рука твоей крысы. — Помнишь, как Дженнифер Джейсон Ли оседлала парня Бриджит Фонды в «Одинокой белой женщине»? Вот у нас было так же. Много минетов…

Она пьет прямо из бутылки.

— Меланда, это не имеет значения.

— Неправда, — говорит она. — Это все меняет. Теперь ты знаешь мой грязный секрет. Можешь меня отпустить. Я не хочу, чтобы Мэри Кей узнала обо мне и Филе. А ты не хочешь, чтобы она узнала обо мне и тебе.

Я хочу, чтобы нас с Меландой вообще ничего не связывало. Почему твои подруги не могут быть нормальными? Она скрещивает ноги.

— Ты мне не веришь.

— Я такого не говорил.

— Итак, все началось после моего тридцатилетия, а это не самая счастливая пора жизни, как ты понимаешь. Мэри Кей решила устроить мне вечеринку-сюрприз, ну, ты знаешь… — Откуда мне, черт возьми, хоть что-то знать о вечеринках, и поймешь ли ты, что клубника твоя, увидев ее на тротуаре? — Я отнекивалась, но Мэри Кей настояла. Я приоделась; думала, мы посидим в каком-нибудь пабе… — Ох, Меланда, научись рассказывать истории. Ох, Мэри Кей, мне так жаль твои ягоды… — И вот она приезжает и везет меня к себе домой…

Она сочиняет на ходу?

— Можно ближе к делу?

Меланда накручивает волосы на палец.

— Зайди на мой «Фейсбук», посмотри фотографии. Для меня вечеринки не случилось, Джо. Вряд ли можно было унизить меня сильнее. Все пришли семьями. С детьми и младенцами, и это вовсе не значит, что я ненавижу детей и младенцев, но ты только представь. Мне тридцать лет, у меня нет даже парня, и Фил обещал привести гитариста из своей группы, вроде бы порядочного, только тот не явился, и на собственной вечеринке я оказалась единственной, у кого нет мужа или ребенка.

Я раскапываю фотографии в ее гребаном «Фейсбуке» и вижу тебя. Вижу детей, и все-таки снимки не могут передать полную картину. Меланда сворачивается на матрасе клубочком, как девочка-подросток, переживающая очередную школьную драму. По ее словам, вскоре она напилась и уснула на твоем диване еще до того, как вечеринка закончилась.

— Я очнулась… Не понимала, где нахожусь. Не могла вспомнить, какой сейчас год. У тебя бывало такое похмелье? — Нет. — Горький вкус четвертого десятка… — Ну теперь она включила Бриджит Джонс. — И тут заходит Фил. — Она нервно сглатывает; история становится похожей на правду. — Он расстегнул ширинку и вынул член. Я могла бы послать его. Но я жутко разозлилась на Мэри Кей. И я хотела у него отсосать, Джо… — Бриджит так не выражается. — Я хотела отомстить ей за унизительную, фальшивую вечеринку. — Она выпрямляет спину, полная гордости и стыда; ты заслуживаешь лучшего, Мэри Кей. — Вот и всё. Скоро у нас десятилетняя годовщина, и мне бы убраться подальше отсюда, чтобы ее не «праздновать». И на какие-нибудь дурацкие судебные слушания тоже не хотелось бы приезжать… из-за нынешней ситуации.

— Думаешь, я поверю, что Мэри Кей не догадывается о вашей интрижке?

— Я умею врать, Джо. Уж тебе ли не знать…

Я кладу ее телефон в карман.

— И все равно ничего не изменилось.

— Ты что, издеваешься? Ты не понял? Я хочу вырваться отсюда. Я ненавижу ту, кем стала. Ненавижу то, как я молчаливо, безропотно приняла мужчину, только потому что он зовет меня Руби. Ненавижу то, как я ежедневно обманываю лучшую подругу. Ненавижу свою квартиру. Ненавижу свою работу. Ненавижу свой шумный холодильник, ненавижу чувство вины, ненавижу то, что рада пропустить Рождество — ведь не пришлось сидеть у них дома, словно сирота-переросток, а потом идти домой и объедаться кексами, проминая диван и проклиная себя. Теперь я вижу все так ясно и отчетливо… И хочу вырваться из клетки.

У меня перед глазами твоя клубника. Дождь смывает ее с тротуара.

— Ладно, — говорит Меланда. — Ты мне не веришь. Тебе нужны подробности… — Нет, Мэри Кей. Нет. — В общем, пару лет назад он устроился на какую-то бумажную работу… Только ему не место за офисным столом. — Она считает это комплиментом? — Я сбегала из школы в обед, оставляла машину в соседнем квартале, шла к нему в кабинет и… Ну, ты знаешь. Он говорил, что жить без меня не может, и мне так нравилось прокрадываться в офис, отсасывать у него и возвращаться в школу, чтобы поведать ученикам о писательнице Зоре Ниэл Хёрстон…

Она взмахивает руками, будто груз наконец упал с плеч, и я почти готов ей поверить, хотя Меланда умеет притворяться. Она изучала манеры самых выдающихся актрис, а ты — лисица. Ты бы почуяла, если б лучшая подруга спала с твоим мужем. У лис очень острый нюх.

— Ну не знаю, Меланда…

— Да ладно тебе, — говорит она, — женушки в добротных туфельках всегда слепы. Последние дни… вдали от собственной жизни… Теперь я поняла. Фил женат на Мэри Кей. Ты влюблен в Мэри Кей. А вот и самое главное… — Долгая сценическая пауза, и я словно Бонни Хант рядом с Рене Зеллвегер в «Джерри Магуайере». — Ты прав, Джо. Я не поддерживаю женщин. И я не то чтобы хочу уйти. Я просто обязана уйти.

Она драматично вздыхает, и я чувствую себя обманутым зрителем.

— Меланда, тебе нужно поесть.

— Ты меня осуждаешь. Что ж, твое право. Я была тупой, как Анжелика Хьюстон. Как знать, может, я слишком романтична… — Ну конечно. — Да, Джо, я мечтала о том, чтобы у Мэри Кей обнаружился редкий порок сердца или агрессивная форма рака, я жаждала заполучить Фила. — Она трет глаза. — А теперь я просто… устала. Теперь я хочу лишь уйти.

Я представляю Меланду в квартире Шарлиз Терон в «Бедной богатой девочке», пьяную и одинокую; она звонит посреди ночи, жалуется на то, что я с ней сделал, и даже не осознает, что она сделала со мной, и я стучу в стекло, а она вздыхает, словно снисходительный педагог…

— Взгляни на все с другой стороны, — говорит Меланда. — Ты можешь быть уверен, что я умею хранить секреты. Я никогда не ставила Филу ультиматумы. Никогда не угрожала рассказать о нас Мэри Кей. И я не стану больше причинять ей боль. За этот секрет я буду цепляться из последних сил, потому что она не должна знать… Я им достаточно навредила.

— Ты хотя бы никому не изменяла, Меланда. А он тобой воспользовался.

Она смотрит мне прямо в глаза.

— Нет, Джо. Это я воспользовалась ими обоими.

Она пинает стенку, ойкает от боли и потирает босую ногу, напоминая моего сына, который вечно ударяется головой, а его мать умоляет подписчиков в «Инстаграме» дать ей дельный совет. «Как мне уберечь моего малыша от шишек? Надеть на него шлем?»

Я говорю, что история получилась увлекательной. Меланда обвиняет меня в том, что я считаю ее недостаточно привлекательной для Фила, ведь она не скачет вечно в мини-юбках, как ты, а я возражаю и прошу ее не передергивать мои слова, и она тычет в пистолет на своей футболке.

— Ты читал книгу «Возлюбленные»?

— Морин Линдли? Еще нет.

У нее выражение лица, из-за которого люди вроде Бенджи, земля ему пухом, лгут о прочитанных книгах, — ее глаза наполняются осуждением. Грубый, уродливый снобизм.

— В общем, теория такова. Одни люди созданы, чтобы их любили, а другие — нет.

— Чушь собачья. Ты только что сказала, что Фил тебя любит. И в какой же категории ты?

— Ты — похититель. Я сплю с чужим мужем. Согласись, добропорядочными гражданами нас не назовешь. Ты хочешь остаться, я хочу уйти. — Мэри Кей, в исполнении Меланды все звучит просто, словно сказка о причудливом мире тихоокеанского северо-запада, где все вокруг счастливы. Так умеют только учителя. Они все упрощают. Меланда трет глаза. — Если ты прямо сейчас не посадишь меня в самолет, не мог бы ты принести сюда телевизор? У меня жуткая мигрень.

Я тоже устал, Мэри Кей. Не в состоянии справиться ни с Меландой, ни с гребаным Клубничным Убийцей. Я хороший парень, а она плачет, поэтому я приношу телевизор в ее комнату. Она берет пульт и говорит:

— Спасибо! И если я не слишком много прошу… Я бы хотела на последний ужин хороший стейк или лосося. Или даже курицу.

— Этот ужин вовсе не последний, Меланда.

Она включает третий — и последний — фильм о Бриджит Джонс.

— Можно я посмотрю в одиночестве?

Я оставляю Меланду наедине с Бриджит, мать ее, Джонс. Порой мне хочется видеть ее счастливой. Может, она и не врет. Может, и правда хочет начать с чистого листа. Я воображаю мир, в котором мы живем вместе. Фил от тебя ушел, он ищет других женщин, которые будут сосать его «филеденец», а Меланда звонит тебе раз в неделю из Миннесоты. Она никогда не расскажет о той ночи в лесу, а ты никогда не узнаешь о ее предательстве. Мы уносим свои секреты в могилу — так поступают люди. И я хочу так поступить, чтобы стать мужчиной, который наладит твою жизнь. А не тем, кто убил твою лучшую подругу.

Однако затем я вспоминаю ботинок на своих ребрах. Я вспоминаю, как поползли вверх уголки ее рта, когда я уходил. Нельзя доверять ей безоглядно, Мэри Кей. Надо проверить ее мыльную оперу. Я кладу лосося на гриль. Ставлю стейк в духовку — хороший Джо! Шеф-повар Джо! — под песни «Сакрифил», вышедшие в год тридцатилетия Меланды. Бесполезно, Мэри Кей. Это альбом о жизни призрака (эх, Фил, лучше б ты бросил курить после своей «Акулы»). Я выключаю дурацкую «музыку» и пишу Филу с неотслеживаемого телефона:

Привет, ты здесь?

Спустя добрые пять минут мой друг Фил отвечает:

Ну конечно здесь, Джо!

Я наступаю Чески на хвост, он шипит; в моих венах лед вместо крови. Фил назвал меня Джо. Для него я Джей. Он меня разоблачил? Я прокололся?

Через десять секунд:

То есть Джей. Прости, брат. Опечатка.

Я пишу ему:

Вопрос. Если я трахаю лучшую подругу своей девушки, я попаду в ад, или это хороший материал для песни?

Фил отвечает предупреждением заглавными буквами: «ТОЛЬКО ТЕБЕ ПО СЕКРЕТУ. ЭТУ ПЕСНЮ Я НИКОМУ НЕ ПОКАЗЫВАЛ», — и присылает страницу из заметок. Песня называется «Тебе бриллианты, а мне рубины». Я просматриваю текст о том, как он добыл «рубин» в Форт-Уорде, — и, господи, Мэри Кей… Меланда не врала. Она не придумала свою историю, а правда иногда бывает более отвратительна и полезна, чем вымысел.

Я зол на них, я жалею тебя. Из всех мест они для своих грязных делишек выбрали гребаный Форт-Уорд. Лосось шипит, на стейке пузырится жир, и Меланда права. Она знает мой секрет, я знаю ее секрет. Могу ли я довериться Меланде, Мэри Кей? Могу ли я отпустить твою лучшую подругу на все четыре стороны?

Я никогда не хотел ее убивать, да и никого не хотел убивать. Сложно представить, как она поднимается по лестнице, едет в аэропорт и начинает жизнь с нуля. Впрочем, когда-то мне сложно было представить, что рядом появится женщина вроде тебя, и я должен поступить правильно.

Я скармливаю твоей лживой крысе всевозможные похвалы заглавными буквами («ТЫ ПРОСТО БОГ!») и включаю Сэма Кука, чтобы продезинфицировать барабанные перепонки.

А потом — дверной звонок.

Моим звонком нечасто пользуются — вдруг это Клубничный Убийца? Может, Фил? Как он вычислил мой адрес? Я не люблю звук дверного звонка, а он раздается вновь, а потом я слышу стук. Неужели твоя крыса выведала, где я живу, и теперь звонит и колотит кулаком в дверь? По коже бегут мурашки.

Я не смотрю в глазок и не убегаю. Вспотевшей ладонью берусь за ручку.

Это ты.

Ты мокрая — идет дождь — и дикая; ты врываешься в мой дом.

С волос вода капает на плечи, твоя блузка промокла, я вижу очертания бюстгальтера, и ты шагаешь по моей гостиной (запер ли я дверь в подвал?), и молчишь. Молчаливая и закрытая, как моя «Комната для шепота», знаешь ли ты про Меланду? Знаешь ли ты про Джея? Не стоило мне нокаутировать Меланду и приносить ее домой. Лучше б она попробовала оклеветать меня («Девушка — это пушка»), тогда ты встала бы на мою защиту. Ты доказала бы, что она заблуждается. Однако я позволил страху взять верх, а ты падаешь на мой красный диван и смотришь на меня как на мошенника.

Киваешь на мое большое красное кресло.

— Сядь, — говоришь мне, словно отдаешь команду собаке. — Сидеть.

Больше ты не произносишь ни слова. Стягиваешь блузку через голову, и перед моими глазами всплывают картинки: я впервые дрочу (Бланш Дюбуа[23], ты моя любовь навеки), я впервые вижу настоящую женщину обнаженной (моя мать упала в ванной, и внизу у нее оказались волосы, а вверху — грудь), я впервые занимаюсь сексом (миссис Моника Фонсека), — а еще Сэм Кук из проезжающей мимо машины, и песни «Иглз» летней ночью, когда их любят даже те, кто ненавидит «Иглз».

Ты пришла не за тем, чтобы меня арестовать, и хотя ты даже не понимаешь, сколько я трудился ради этого, вот ты здесь, снимаешь юбку, стягиваешь колготки (О боже, Джо. О боже…), и твоя мураками так близко, что я чувствую ее запах. Ты садишься на диван, я порываюсь встать, но ты приказываешь сидеть и смотришь на мои брюки, поэтому я расстегиваю ширинку — можно? Да, можно.

Твои глаза следят за дорогой, твои руки на руле, мы мчимся в загородный домик, и твои соски набухают (О боже, Джо. О боже…), и страницы твоей книги слиплись. Они были скрыты, как твои ноги под колготками, а взгляни на себя сейчас. Ты открыта. Трепещешь. О боже, Джо. О Джо. Ты запускаешь пальцы внутрь — для меня, из-за меня…

Я снова хочу подойти. Хочу быть ближе, а ты снова меня останавливаешь. Сидеть.

Ты не впустишь меня сегодня, ты все еще замужем, но я внутри тебя, в твоей голове, и ты пришла, чтобы научить меня, а я твой ученик, и весьма прилежный. Этот палец там, большой здесь — и твои колени подгибаются, ты финишируешь первой (девочки вперед), сворачиваешься в клубок и прячешь лицо в красной подушке. Ты знаешь, что я близок, и ты наблюдаешь, твои глаза над красной подушкой, и я кончаю от твоего взгляда.

Ты вздыхаешь.

— О боже, Джо…

Мы молчим. Мы не двигаемся. Наши тела гудят. Воздух загустел от нашего пота, нашего дыхания. Мне тебя обнять? Пожать тебе руку? Я хорошо тебя изучил и все же не знаю тебя обнаженной, и тебя привели сюда множество дорог — вдруг ты испугалась? Вдруг я уже превращаюсь для тебя в анекдот? Мол, и вот однажды я появляюсь у него на пороге и трогаю себя, пока он дрочит, — тогда-то я и поняла, что пора к семейному психологу. Уровень серотонина резко падает. Что мне сказать? Что мне делать? Принести воды? Накормить ужином? А потом ты смеешься.

— Ну вот, теперь мне неловко…

— Не вздумай. Мне понравилось.

— Правда?

— Правда.

Ты — лисица, а лисам необходимо двигаться, поэтому ты поднимаешь свои колготки с пола и говоришь мне, что ничего подобного не делала (ты считаешь себя обязанной это сообщить). Я иду к тебе через комнату и забираю у тебя колготки. Вдыхаю аромат хлопковой вставки, которая прикасалась к тебе весь день напролет. Впрочем, я джентльмен. Ты хочешь одеться, поэтому я возвращаю тебе колготки, и ты хохочешь.

— Грациозно надеть колготки невозможно.

Я провожу рукой по твоему бедру.

— Вынужден не согласиться.

Ты отстраняешься, я убираю руку. Ты натягиваешь колготки и поправляешь прическу.

— Ничего себе, — говоришь. — Не знала, что ты играешь на гитаре.

— Немного. — Надо было спрятать чертов «филеденец». — И это не серьезно. У меня еще есть гобой. И флейта.

Ты улыбаешься.

— И ты играешь на них одновременно, да?

Мы снова улыбаемся — я вытащил нас из ямы. Веду тебя к дивану, к нашему красному ложу. Мы сливаемся друг с другом. У тебя тихий, испуганный голос.

— Я не знаю, что теперь нужно сказать…

— Можешь ничего не говорить.

Словно снег на Кедровую бухту, опускается тишина. Мы познаём, каково быть наедине. Ты чувствуешь то, что чувствую я. Тепло. Безопасность.

Может, не стоит признаваться, однако ты здесь. Ты пришла.

— Когда мы впервые поговорили по телефону, прежде чем начать работу в библиотеке… я купил кашемировый свитер.

— Правда?

— Правда. Тогда я этого не осознавал, но я пришел домой, надел свитер, и возникло чувство… напоминающее о тебе.

— Как тебе известно, этот свитер мне нравится.

В комнату вальяжно входит Оньк, и ты сияешь.

— О господи, — выдыхаешь ты, — в жизни он еще симпатичнее. Иди сюда, малыш…

Оньк покидает комнату (гребаные кошки), и ты прижимаешься к моей груди, а я целую твою макушку.

— Наши котята милые.

Ты гладишь мою грудь.

— Мне нравится, как это звучит. Наши котята…

В девяностые мы могли бы так же лежать на пляже, а в девяносто лет будем так же лежать на больничных койках, и в нас соединяются юность и старость. А потом ты похлопываешь меня по руке.

— Джо, мне, вероятно, лучше уйти.

Я удерживаю тебя.

— Тебе, вероятно, лучше не говорить «вероятно» так часто.

Я получаю «неуд» по разговорам на подушке, а ты выскальзываешь из моих объятий, встаешь и надеваешь юбку. Как мне тебя остановить? Ты надеваешь одну туфлю, тянешься к другой и вздрагиваешь.

— Что это за шум?

«Комната шепота» не пропускает звук (почти), и лучше бы шумела не собачка.

— Видимо, у меня завелась мышь.

— Тогда можешь не волноваться, Оньк разберется. Похоже, он среди вас самый крутой.

Ты уже полностью одета, а я еще лежу на диване — большая ложка, оставшаяся без маленькой ложечки — и не могу прочитать выражение твоего лица. Это вина? Сожаление? Ты что-то бормочешь про гуманные мышеловки, будто даешь советы в сообществе образцовых домовладельцев на «Фейсбуке», а я киваю, будто мне сейчас есть дело до гребаных мышей.

Я встаю. Прикоснуться к тебе? Обнять тебя?

— Ты не проголодалась?

Ты снова вздрагиваешь и говоришь, что тебе, вероятно, пора уходить, а потом смеешься из-за моих слов про «вероятности», и мне, вероятно, пора строить машину времени, потому что я все испортил. Последствия.

— Видишь, Джо, вот в чем проблема. — Ты открываешь дверь, приоткрываешь рот, смотришь на меня, отворачиваешься. Просто скажи, Мэри Кей. — Тебе, вероятно, лучше не быть таким идеальным… Хм… До скорого, да?

— Да, — говорю я. — До скорого.

К нам подкрадывается Ушк, трется о твою ногу, а ты поднимаешь его и воркуешь:

— Господи, Ушк, ты самый милый! Ты лучший в мире котик, да, ты такой…

Ты ошибаешься: Ушк — самый прилипчивый, а самый милый — Чески. Однако я не ставлю под сомнение твои слова, и ты уходишь прежде, чем я брякну очередную глупость, — и ура! Ты назвала меня идеальным, и я планирую таким и оставаться. Будь я твоим котом, меня звали бы Идеал.

Дверь закрывается, и я прислоняюсь к ней лбом. Я хочу, чтобы ты принялась колотить в дверь и просить меня о продолжении, но я сдерживаюсь. Идеальные мужчины не страдают жадностью. Они умеют испытывать благодарность. Я иду на кухню и, открывая шкафчики, воспроизвожу в голове каждую наносекунду нашего (почти) первого раза. Кладу на тарелку кусок пережаренного лосося и почерневший стейк. Ставлю на поднос кетчуп «Хайнц». Добавляю пару кексов — и роскошный ужин готов.

Бросаю взгляд на красный диван. Ты была там. Скоро ты придешь опять.

Открываю дверь в подвал. Поднос тяжелый, и каждый шаг дается непросто. В то же время упасть я не боюсь. Ведь я не иду. Я плыву, не касаясь пола. Идеально.

Потом я начинаю спускаться по лестнице — и останавливаюсь. Что-то случилось. В комнате тихо. Безжизненно.

А потом я вижу Меланду. Она лежит в «Комнате шепота» ничком. На полу, на стеклянных стенках кровь, телевизор валяется рядом. Его экран разбит.

Я роняю поднос и кричу:

— Меланда!

Нащупываю в кармане ключ, бухаюсь на колени рядом с ней… и я опоздал. Она использовала осколки от экрана, и там кровь, столько крови, и я трясу Меланду за плечи. Цепляюсь за надежду.

— Меланда, — шепчу я, — ты меня слышишь?

Но ее сердце не бьется, я зря трачу время. И тут понимаю, что кровь на стекле — не просто брызги. Это послание. Собственная кровь послужила ей чернилами. Краской. Ее последние слова, ее прощание:

«Одинокая белая женщина».

Это не просто небольшое нарушение закона. Это преступление, и Меланда — акула внутри моей акулы, тело в моем доме, и появилось оно вовсе не так, как я планировал. Если б ты не пришла…

Нет, ты не виновата. Преступление совершила Меланда. Не ты. Не я. Меланда.

На сочувствие сейчас нет времени. Она решила покончить с собой, а мне оставила всю грязную работу. Я выключаю камеры видеонаблюдения и удаляю записи: не люблю подглядывать, а если какой-то хакер-вуайерист уже полюбовался самоубийством Меланды — значит, цель достигнута.

Виновата только она. Не я.

Ее уже не вернуть, и мне даже хочется снова убить ее за то, что она совершила. Ее кровь на моих пальцах, на стенах моей «Комнаты шепота», и Меланда оказалась в этой комнате, потому что напала на меня. Я беру ее телефон. Позвонить в службу спасения я не могу. Системе кривосудия верить нельзя (уж мне ли не знать!), и похоронить Меланду во дворе я тоже не могу — по соседству живет говноглазая Нэнси, большая охотница до сплетен… Я улыбаюсь. Я ненормальный? Нет. Смех на похоронах — обычное дело. Мы смеемся над смертью, потому что нам это необходимо. По горькой иронии судьбы, пока Меланда убивала себя, я был наверху с умной, решительной женщиной, которая вполне могла бы оказать помощь.

А теперь — можно оттащить тело к причалу и сбросить в воду, только вот скоро начнется отлив. Можно положить Меланду в багажник и поехать к мосту на триста пятом шоссе, однако мне слишком нравится тот пешеходный мостик. Можно сбросить ее в Мерден-Коув, там и так постоянно стоит смрад, но как быть с отливом?.. Меланда — «Одинокая белая женщина» — не удосужилась подумать о том, что у меня, в отличие от социопата из сериала «Фарго», нет измельчителя древесины. Да и зачем мне чертов измельчитель? Мы же помним финал истории (жуть), а я не намерен отдать концы в какой-нибудь полицейской машине.

Черт тебя дери, Меланда, почему я? Почему в моем доме?.. Догадываюсь, у нее были причины. Я читал ее переписку (хотел досконально изучить тебя) и ее дневники (хотел знать все, что она скрывала от тебя). Совсем недавно, пару недель назад, она страдала из-за того, что так и не родила ребенка.

Может, я и хотела бы одного, но потом я захожу в кофейню «Дрозд», а там сидят самодовольные мамаши с таким видом, будто после родов они стали больше похожи на женщин, чем я, и, хотя они воображают себя невероятно ИНТЕРЕСНЫМИ, на самом деле СКУЧНЫ до зевоты, и как я могу быть одной из них? Уф, Мэри Кей повезло, что она родила раньше, чем материнство превратилось в мученичество, и да, мы в курсе, у них есть мужья, которые — подумать только! — без напоминания не могут даже кнопку на посудомоечной машине нажать, зато у них есть мужья. Мэри Кей повезло, а мне — нет, лол. Преодолевай! Дыши.

Преодолеть она не смогла — и вот что в итоге сделала с нами. Одинокая белая женщина…

Конечно, одиноким приходится нелегко. Нам всем нужно как-то справляться. Однако Меланда слушала песни Карли Саймон о трудностях отношений почти девять тысяч раз, и разве хоть что-нибудь усвоила? Допустим, песня о преступлениях и проступках. Можно разбить окно, сжечь суфле, но не разрушать же себя! Получаешь новый шрам и двигаешься дальше. Совсем рядом Сиэтл, и разве не за это его любят? Садишься на паром, идешь в город и находишь, черт возьми, какого-нибудь Фрейзера или даже Найлза, только не совершай глупостей. Не покидай этот мир и не ходи в «Дрозда», если там снуют говноглазые мамаши с младенцами.

Мне жаль Меланду — она так и не смогла оправиться — и жаль себя.

Что мне теперь с ней делать?

Я застыл — морозы в Сиэтле действительно существуют — и не могу отнести Меланду в ее квартиру. Нельзя допустить, чтобы на первой полосе «Бейнбриджской газеты» появилась статья «Местная феминистка вскрыла себе вены» — кричащие заголовки приводят к слухам и расследованиям. Значение имеешь только ты, а ты никогда не узнаешь о смерти лучшей подруги. Так же, как никогда не узнаешь, что она была здесь, внизу, пока мы были там, наверху, и лучше б Меланда не нападала на меня в лесу. Лучше б она вовремя уехала в Миннесоту.

Я перекатываю труп на одеяло и заворачиваю, как буррито, — сразу полегчало. Больше не нужно на нее смотреть. Потом мой взгляд падает на ее босые ноги — в мире нет ничего неизменного — и эх, Меланда, зачем?

Беру ее телефон. Она не оставила мне выбора, Мэри Кей. Мне нужно разжечь в тебе презрение к лучшей подруге. Я должен сжечь мосты и открыть тебе отвратительную правду, чтобы ты больше ни слова Меланде не написала. Вы знакомы много лет. Вы не сражались за Фила. Вы сохранили близкую дружбу, словно две сестрички, вместе прыгали в воду с пирса Пойнт-Уайт, праздновали День матери, воспитывали дочь и делили на двоих мужа (впрочем, не все об этом догадывались).

Я закрываю глаза. Представляю Меланду, влюбленную в Воображаемого Карла. Для нее такое чувство в новинку. Она полностью открывается ему, и он советует положить конец токсичной дружбе. Ты украла у нее парня — да, ты была молода, но однажды все мы обязаны признавать свои ошибки. Так люди и поступают, когда влюбляются, когда наконец обретают себя. У меня так было с Лав. Я рассказал ей о себе каждую мелочь. И теперь пришла очередь Меланды нырнуть на самое дно своего огромного разбитого сердца.

Я пишу от лица Меланды:

Милая, писать мне нелегко, и тебе нелегко будет читать, в том-то отчасти и беда. Тебе легко живется. Все плывет в руки. Фил захотел тебя, едва только увидел, и я вас благословила, потому что ничего другого не оставалось. На меня он никогда не смотрел так, как на тебя. Насильно мил не будешь. Уж мне ли не знать…

Я страдала. И все же оставалась рядом. Убедила себя, что ты — хороший друг. Я ведь люблю тебя. И вот к чему мы пришли.

Когда появилась Номи, ты сказала, что, если б я не сделала аборт, ты не решилась бы рожать.

И я страдала. И все же оставалась рядом. Убедила себя, что ты хороший друг. Я ведь люблю тебя.

Мое тридцатилетие. Ты устроила мне вечеринку-сюрприз и позвала на нее только семейные пары, а я оказалась лишней на собственном дне рождения, хотя ты могла бы организовать праздник в баре.

И я страдала. И все же оставалась рядом. Убедила себя, что ты хороший друг. Я ведь люблю тебя.

Вечер накануне Дня матери. Вы с Номи собирались вместе поужинать, и ты пригласила меня присоединиться, только забыла позвонить в ресторан и предупредить о еще одном госте, и мне пришлось сидеть между столиками и извиняться перед каждым запнувшимся о мой стул официантом.

И я страдала. И все же оставалась рядом. Убедила себя, что ты хороший друг. Я ведь люблю тебя.

Прошлой осенью я сказала тебе, что хотела бы однажды съездить в лес полюбоваться опавшей листвой вместе со своим парнем или даже ребенком. Ты от меня отмахнулась, а на следующий день выложила фотографию — вы с Номи поехали в Форт-Уорд.

И я страдала. И все же оставалась рядом. Убедила себя, что ты хороший друг. Я ведь люблю тебя.

Прочитав книгу Сары Джио, я призналась тебе, что она вселила в меня надежду. Ведь в романе описана женщина примерно нашего возраста, которая привлекает множество сексуальных красавчиков. Ты рассмеялась и пожелала мне удачи, а потом спросила, как дела с поиском работы в Миннеаполисе.

И я страдала. И все же оставалась рядом. Убедила себя, что ты хороший друг. Я ведь люблю тебя.

Рождество. Я соврала, что у меня грипп, а ты, прекрасно зная, что я вру, не пришла и не вытащила меня из дома.

И я страдала. И все же оставалась рядом. Убедила себя, что ты хороший друг. Я ведь люблю тебя.

Я больше не хочу страдать. Я плохой друг. Поэтому не имею права винить тебя в том, что ты не была хорошим другом.

Не стану выбирать слова помягче и не стану извиняться. Скажу как есть, потому что ты должна знать.

Мы с Филом десять лет спали друг с другом. У меня дома. В его машине. В его студии и в том офисе около паба. В бункерах Форт-Уорда.

Я предала тебя. И раскаиваюсь.

Ты предала меня. Надеюсь, ты тоже раскаиваешься.

Прошу, уважай мое решение попрощаться и спасти свою жизнь. Номи будет по мне скучать, но у нее остаются любящие мама и папа, и она справится. До свидания, дорогая. Люблю тебя. М.

Я узнаю голос — за мной следил Клубничный Убийца. Он один. Я один. Это мрачная версия стихотворения об одиноком человеке, который бредет вдоль кромки моря, не надеясь на спасение, и вдруг видит вторую пару следов на песке. Клубничный Убийца пришел не для того, чтобы меня спасать. Он пришел меня уничтожить. У него фотоаппарат, фонарик и пистолет — такова моя расплата за то, что, заботясь о Меланде, утратил бдительность. Расплата за то, что хотел упокоить ее душу. Я добираюсь до тропы, у меня перехватывает дыхание — неужели я здесь погибну?

— Я не… Это не то, что ты думаешь, — говорю.

Даже я понимаю, как глупо звучат мои слова, и я сам не раз слышал их в фильмах. Но я-то сказал правду. Клубничный Убийца направляет на меня пистолет.

— Повернись, руки за голову, друг мой. А теперь шагай. Не торопись.

Так выражаются копы, хотя коп не стал бы называть меня своим другом.

Смотрю на звездное небо и медленно иду вперед, чувствуя, как в спину мне упирается холодное дуло. По тропинке, усеянной кочками и рытвинами, мы спускаемся к стоянке. Это всё? Вот так и придет мой конец? Лав победила? Я запинаюсь о камень и теряю равновесие, Клубничный Убийца хватает меня за плечо. Я выпрямляюсь и снова шагаю в темноте. Неужели я вернусь в тюрьму? Я уже планировал нашу с тобой свадьбу, а теперь этот мягкотелый болван меня просто похоронит?

Наконец в поле зрения появляется стоянка, на ней очертания двух машин. Сейчас бы устроить побег, но впереди широкая дорога, а я на прицеле у этого урода. Потом, прежде чем я успел представить будущее рядом с тобой и сделать марш-бросок в сторону леса, мой затылок взрывается болью, и рождественские огни в небе разом гаснут.

Просыпаюсь с шишкой на затылке, в горле пересохло. Темно, вокруг непроглядная темнота, но я точно не у дверей в райские кущи. Чувствую запах крови и вкус пончиков, хочу домой, только я уже дома. Я в своей «Комнате шепота», и затылок пульсирует.

Я блуждаю во тьме, возможно истекая кровью. Недавно здесь умерла Меланда, земля ей пухом; неужели я следующий? Нет, я не стану следующим. Я тебе нужен. Прошло несколько часов (кажется), и ты, должно быть, прочитала послание Меланды и, должно быть, сейчас отчаянно нуждаешься во мне, ищешь меня, и я поднимаюсь на ноги. Колочу по стене, измазанной кровью (осторожно, Джозеф), и мои вопли перекрывает пение («Меня называют космическим ковбоем…»[24]); Клубничный Убийца оказался одним из тех засранцев, которые знают эту складную песенку наизусть. Он играет на моей гитаре (по крайней мере, пытается), а я сильнее барабаню по стеклу, как покойная Меланда. Гитара стихает, и тут же включается свет.

Его волосы гладко зачесаны назад, больше никакой кепки с эмблемой регаты «Фигави». Он качает головой и говорит:

— Ох, боже мой, боже… Тебе не мешало бы здесь прибраться.

Кровь не моя, беспорядок не моих рук дело, и здесь погибла женщина, взгляни на ее послание. Одинокая белая женщина. Меланда словно предвидела будущее, словно знала, что мне понадобится напоминание, — но я не настолько сломлен, как она.

— Слушай, — говорю я, — произошло большое недоразумение.

— То есть ты не бросал труп с обрыва, друг мой?

И да, и нет, но сначала мистер Муни посоветовал бы изучить своего врага.

— Кто ты?

Он делает пассы руками, как хиппи на караоке-вечере в «Пегасе».

— Оливер Поттер. Есть музыкальные пожелания?

Нет у меня пожеланий, и шутка его мне не нравится; он вертит в руках мою гитару, и у него тонкогубая улыбка Патрика Бэйтмена из «Американского психопата», Мэри Кей, в его жилах ледяная вода. Он издевается надо мной («Кто настраивал эту гитару?»), а мне нужно сосредоточиться.

Я бывал здесь раньше и выбирался («Освободи себя, Джозеф. Ключ у меня»). Он ударяет по струнам, микрофон издает громкий свист, Оливер морщится.

— Прощу прощения, друг мой.

Настоящие психопаты не бывают столь обходительны. Оливер лишь притворяется психом. У него есть «Глок» — рядом ствол, барабан револьвера, — однако мое оружие куда лучше. У меня есть мозги.

— Итак, — говорит он, — просвети меня, Голдберг. Ты убиваешь лучшую подругу… — Ложь. Я не убивал Меланду. — А потом покоряешь сердце мамаши-библиотекаря игрой на шестиструнке. Затем Лав начинает тебя ревновать, и вот вы снова вместе. Таков твой план?

Его теория как царапина на пластинке, он промахнулся. Мне не нужна Лав. Мне нужна ты. Вот для чего я в клетке: я должен учиться, должен столкнуться с тем, против чего я боролся, ведь я действительно чувствую вину за то, что забыл о прошлом, что не скучаю по сыну, как раньше, что смирился с нашим разрывом. В интернете об этом куча мемов. Жить — значит меняться. Однако меняться нелегко. Взять хотя бы кровавое послание покойной Меланды. У нее так и не получилось. Меланда не смогла стать тем, кем хотела. А я смогу. Оливер настраивает мою гитару и усмехается («Одна струна вот-вот лопнет, Голдберг»), а я не лопну. Я изучаю врага: его футболка старая, но не винтажная. Нет, он не отдал за нее четыреста баксов в итальянском бутике. Он вырос в этой футболке. Я вижу потертости. И жирные пятна. А еще логотип «Лодочная Бакстера» — наверное, какая-то прибрежная свалка во Флориде. И пожимаю плечами.

— Если честно, никакого плана нет.

— Что ж, — говорит он, стараясь походить на социопата (или психопата?), — как по мне, с пожилой красоткой из библиотеки ты прогадал. Слишком много багажа. Да и Лав не из ревнивых. Лучше б ты придерживался первого плана, который, как я полагаю, заключался в том, чтобы вернуть ее при помощи музыки.

Ты не пожилая. Ты хитрая. Ты лиса. А я не Фил.

— Что за Бакстер?

Оливер опускает взгляд на свою футболку, словно забыл, что надел ее, — и теряет свою уверенность. Я приободряюсь, он теребит край футболки.

— Ну, вообще-то, — говорит, — я работал на Бакстеров в старших классах; они были первой семьей, которой я принадлежал, еще до Квиннов. У нас с тобой есть кое-что общее.

— Я Квиннам не принадлежу.

— Мечтать не вредно, друг мой. Видишь ли, главное в жизни — понять, что ты кому-то принадлежишь, и увидеть в этом скрытый потенциал. Я написал сценарий о Бакстерах. Дерьмовый, конечно, зато благодаря ему у меня появился собственный агент — он рассмотрел во мне искру таланта.

Я думаю о Меланде, лежащей под искрами звезд, и о животных, которые уже могли добраться до ее тела, — а Оливер, прости господи, писатель… Я подыгрываю. Говорю то, что он хочет услышать: мол, я работал в книжном еще в школьные годы, но никогда не думал, что владелец магазина в некотором роде владеет и мной. Он радостно кивает — писатели на самом деле не хотят писать. Они хотят быть правыми в каждой гребаной мелочи.

— Да, друг мой. И кстати… у тебя милые коты. Целых три. Сильный манифест.

Не коты, а котята, ублюдок, и я склоняю голову в приступе фальшивого стыда. Писатели всегда нарциссы, их хлебом не корми, только дай поговорить о себе, поэтому я спрашиваю Оливера, откуда он родом, и он отвечает, что вырос на полуострове Кейп-Код в Массачусетсе.

— Ты хоть знаешь, где это, Голдберг?

Пошел ты, я не тупой.

— Ага. И как ты познакомился с Квиннами?

Ему нужно все контролировать (типичный писатель), поэтому он крутит колки на гитаре.

— Как ты вообще на ней играешь, Голдберг? Струны сильно перетянуты. — У плохого теннисиста тоже всегда виновата ракетка. Оливер ставит гитару на пол, и теперь, видимо, нужно притворяться, что он ее не трогал. — Для человека в клетке ты выглядишь довольно спокойным.

— Ты верно подметил, — говорю. Писателей надо хвалить. — Формально дом принадлежит Квиннам, так что мне следовало ожидать чего-то подобного.

— Да ладно, с этой гнилой коробкой тебя явно поимели.

— Ты шутишь? Только взгляни, какие виды открываются из окна!

— Да уж, Голдберг… Ты живешь в доме на острове. Из твоего окна вид… на другую часть острова. Тебя обвели вокруг пальца, друг мой.

ХВАТИТ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ СВОИМ ДРУГОМ, УРОДЕЦ.

Я спокойно сообщаю ему, что дом выбирал сам, что район Уинслоу идеален и неподалеку есть все необходимые магазины. Он поглаживает подбородок — почему у плохих парней всегда такие мощные подбородки? — и говорит, что купил бы дом в Линвуде или Рокуэй, — и вот еще одна особенность социопатов, Мэри Кей: они любят обсуждать недвижимость. Я терпелив. Цель — свобода, поэтому я соглашаюсь с ним, хотя и не согласен. Он снова берет в руки гитару — о нет! — и опять сетует на плохие струны; похоже, гитары умеют пробуждать в людях худшее.

— Ладно, Голдберг. Будем реалистами. Куда здесь можно сходить?

— Куда угодно. Главная улица буквально за углом. Та, на которой мы впервые встретились.

— Главная улица? Ты имеешь в виду старушечий переулок с тремя винными барами, которые закрываются в одиннадцать? Это главные местные заведения? Ты ведь жил в Лос-Анджелесе, друг мой. Признайся. Будь честен.

Я хотел бы разбить стекло и выбросить Оливера из окна за то, что он осмелился ругать наш с тобой дом.

Оливер вынимает из кармана мои ключи.

— Хорошо, — говорит он. — Твоя история мне известна. Полагаю, будет справедливо, если ты узнаешь мою. Главные аккорды следующие. Родился и вырос на мысе. Ожоги на запястьях от фритюрницы. Переехал в Эмерсон, написал несколько хороших пьес и несколько не очень хороших. — Все его пьесы — отстой. — Добрался до Лос-Анджелеса, написал часть эпизода для спин-оффа к сериалу «Закон и порядок». Должен был стать сценаристом «Закон и порядок: Лос-Анджелес», но проект свернулся… — Как и его карьера. — Ждал другой работы. Поддерживал связь с консультантом сериала, детективом. Он предложил мне тоже заняться расследованиями, чтобы получить ценный для писателя опыт. — Как будто мне вообще есть дело до его биографии. Писаки вечно держат читателей за дураков. — Так я и стал детективом. Вскоре ко мне присоединился мой брат Горди, он тоже переехал на Западное побережье. — Вот и поворотный момент: упоминая брата, Оливер впервые не выглядит растерянным и самовлюбленным. Он гордится тем, что помог брату, и вздыхает. — У меня был наставник. Была работа. Но Квинны сделали с нами то же, что и с тобой, друг мой.

— И что же, Оливер?

— Мы с Горди хорошо ладили с Эриком. Он был моим наставником… — Скажи еще разок, Оливер. Интересно, я тоже все время повторяюсь? — Квиннам понадобились услуги Эрика из-за их паршивого сынка Форти. Эрик взял за правило делать для Квиннов все, что попросят, кроме помощи Форти.

Я сверлю ублюдка взглядом.

— Ты же в курсе, что моего ребенка назвали в его честь?

Вот почему я говорил Лав, что не стоит давать сыну такое глупое имя со скверной репутацией.

— Да, друг мой, и я тебе сочувствую. Честно. — Затем он вздыхает, явно желая поскорее вернуться к своей истории. — Короче… — Короче уже не получилось, Оливер. — Эрик отказался от поручения. Квинны сделали финт и обратились ко мне и Горди. С тех пор мы работаем на них.

— Отличная байка.

— Джо, Джо, Джо, я вовсе не злодей. Я ненавижу Квиннов не меньше твоего. Видел бы ты, куда меня поселили! В этом второсортном мотеле матрас такой тонкий, что уснуть почти невозможно; теперь у меня отваливается спина, и я даже не могу правильно натянуть струны на твоем чертовом «Гибсоне».

— Так подай жалобу в отдел кадров.

— Слушай, друг мой, я лишь хочу доказать тебе, что Квинны держат меня в клетке, как и тебя. Они дали мне работу. Дали тебе эту гребаную коробку. И они владеют нами, Джо.

Я начинаю вести себя как покойная Меланда. Ничего не могу с собой поделать.

— Оливер, я в клетке благодаря тебе. Мы в разных обстоятельствах.

— Издеваешься? Я спас задницу Форти от обвинений в изнасиловании, прежде чем он загремел в тюрьму. Ты попался из-за его сестры. Мы помогали их драгоценным испорченным детишкам. И получили за это деньги.

— Я не попался из-за сестры, Оливер. Я любил ее.

Он улыбается.

— А твоя библиотекарша про нее знает? — Я игнорирую вопрос, и он вздыхает. — Ты говоришь, что хочешь выйти. Но действительно ли ты хочешь именно этого?

— Да, совершенно уверен. Выпусти меня. Здесь плохо пахнет.

— Я пытаюсь показать тебе полную картину, друг мой. Почему ты поселился на этой болотной кочке?

— Я сам так решил. Квинны тут ни при чем. Я хотел уехать из Лос-Анджелеса, хотел жить здесь и выбрал этот дом.

— То есть, — говорит он, — ты бросил сына по собственному желанию?

— Черт возьми, Оливер. Не передергивай. Альтернативы не было, и ты это знаешь.

Оливер кивает, довольный собой.

— Болото наконец озарилось светом…

Оливер такой же, как покойная Меланда, Мэри Кей. Не верит, что люди могут расти и меняться, а я не желаю смотреть, как мою жизнь анализирует писака-неудачник и по совместительству взломщик, и я опять с ним соглашаюсь — это неприятно — и спрашиваю, что будет дальше. Любой хороший писатель обязан знать ответ на такой вопрос, но Оливер как литератор несостоятелен.

— Всему свое время, — говорит он. — Для начала мне нужна информация. Какое у тебя волшебное число?

— Ты имеешь в виду, сколько мне заплатили? Оливер, меня держали под дулом пистолета. Мне пришлось подписать договор.

— Да-да-да. Так сколько стоит ребенок? Восемь миллионов? Десять?

Вот почему я в клетке. Оливер не так уж и промахнулся, он отчасти прав. Я взял деньги. Хотя сына не продавал.

— Четыре миллиона, — говорю я. — Плюс дом.

— Дом, который купили они.

— Документы на мое имя.

— Так мило с их стороны, да? Мой «Мерседес» тоже оформлен на меня. Загвоздка в том, что, если перестану работать на Квиннов, я не смогу платить за машину. — Я не хочу стать таким, как Оливер, и я не Оливер. — Ладно, теперь десерт. У меня есть видео с тобой и мертвой цыпочкой… — С женщиной, а не цыпочкой. Я говорю, что не убивал ее, и он вздыхает. — И все же, друг мой, если я сейчас позвоню местным копам и приглашу их в комнату, залитую кровью…

— Я ее не убивал.

— Не имеет значения, Голдберг. Важно, как все выглядит со стороны. А теперь слушай внимательно. Я отправил фотографии своему брату Горди, однако он пока не показывал их Рею. Когда Рей увидит снимки, ты отправишься в тюрьму, а я останусь без работы. Квиннам больше не нужно будет следить за тобой, и они победят.

— Что ты задумал, Оливер?

Он ерзает в кресле, как любой писатель-дилетант, собирающийся поведать очередную дурацкую историю, а я — кукловод, поэтому изображаю заинтересованность. Хочу ему подыграть. Хочу выбраться отсюда и быть с тобой.

— Мы не на той стороне трастового фонда, друг мой. Квинны нас подобрали. Они видят наш потенциал, наши мозги и с удовольствием нас раздавят, потому что их собственные дети никогда не могли похвастать такими же способностями. В клубе богатеньких деток мы не состоим и никогда туда не попадем, зато можем основать свой. Клуб бедных мальчиков, если угодно.

— Оливер, я ничего не понимаю. Зачем нам какой-то клуб?

Он начинает оправдываться — мол, я не должен вступать только из чувства вины.

— Мы выручим друг друга. Я не расскажу Рею про твою мертвую цыпочку, а ты в ответ поможешь мне, потому что тебе, друг мой, заплатили чертовски больше.

— Ты хочешь денег.

— Моя мама болеет, и я несколько ограничен в средствах. — В нем снова проглядывает человечность, как и при упоминании брата, и он отводит глаза. — У матери нашли чертов рак, и этот рак обходится чертовски дорого.

— Соболезную.

— А моя девушка Минка… На десять баллов из десяти. — Терпеть не могу, когда мужчины так делают — оценивают женщин, словно судьи на конкурсе купальников. — И у «десятки», знаешь ли, есть определенные требования к мужчине, а я хочу сохранить свою «десятку». Мы только что съехались, и, на ее вкус, стенам не хватает картин, она любит антиквариат и атмосферу легкой американской психопатии… — Так и знал. По его прическе сразу понятно. — Итак, ты поможешь мне окружить «десятку» антиквариатом, а я помогу тебе держать Квиннов на расстоянии. — Нельзя соглашаться слишком поспешно. Оливер корчит гримасу, словно вспомнил о своих провальных сценариях. Он смотрит на кровь, размазанную по стеклам. — Я тебя знаю, Голдберг. Важно, чтобы и ты меня узнал. Мы с Горди общаемся уникальным шифром; если он свяжется со мной и не получит нужного ответа, то передаст Рею фотографии, а ты окажешься в клетке, где пахнет гораздо хуже. Подставив меня, ты подставишь самого себя. Уловил идею?

— Уловил. Я согласен. — И тогда я произношу то, что он жаждет услышать: — «Клуб бедных мальчиков» считаем открытым.

Оливер вставляет ключ в замок, но вдруг колеблется. Я всего несколько часов назад был на его месте и держал ключ, прекрасно понимая, что моя жизнь тоже поставлена на карту.

— Когда я работал сценаристом… — Нет, Оливер, ты написал лишь одну сцену для сериала. — У нас было в ходу выражение «попасть в молоко». — Я не идиот и сейчас невольно вспоминаю Шеймуса. Иногда важно убедить друзей, что они расширяют твой кругозор, поэтому я киваю, будто эту фразу слышу впервые. — Сегодня ты из-за своей цыпочки попал в молоко; ты действовал слишком грубо, топорно. Так что, выйдя отсюда, ты будешь вести себя хорошо. Больше никаких трупов в лесу и прочей дури. Не преследовать Лав, не держать цыпочек в подвале. Нельзя. Отставить. Запрет. Тебе достаточно пластиковую вилку в «Старбаксе» украсть — и готово. — Оливер поворачивает ключ. — Погоди. У тебя есть аккаунт на «1stdibs»?

Я качаю головой.

— Нет.

Он выпускает меня из клетки, как будто это его дом, а не мой, и протягивает мой телефон.

— Скачай приложение «1stdibs». Пронто.

Я устанавливаю приложение для покупки роскошных безделушек, открываю и поднимаю глаза на Оливера.

— Что дальше?

— Ищи Майка Тайсона, — говорит он. — Портрет, снятый Альбертом Уотсоном. Купи его для меня. — Я спускаю двадцать пять тысяч долларов на фотографию Майка Тайсона, Оливер потягивается и спрашивает, где я храню чистящие средства. — Уборкой после преступления могут пренебречь только дилетанты. Мы же не хотим, чтобы «Клуб бедных мальчиков» развалился, едва открывшись…

Я вручаю Оливеру швабру, сам беру флакон жидкости для мытья стекол, и вскоре мы стираем последние слова Меланды без следа. Оливер чихает.

— На моей самой первой работе, — говорит он, — мне приходилось мыть женский туалет на паромном причале. Работы грязнее у меня уже не будет.

— Я работал в книжном магазине, — говорю я. — Один парень дрочил над нашим журналом «Нейшнл джиографик», и начальник заставил меня соскребать сперму ножом для писем.

— О господи… Может, Квинны не так уж и плохи. — Тут он подмигивает. — Шучу, Джо. Шучу.

Наконец мы заканчиваем уборку, «Комната шепота» снова безупречна. Оливер идет к выходу (увидимся в Старушечьем переулке), и в идеальном мире я бы сразу позвонил тебе. Однако наш мир не идеален, Мэри Кей.

Я беру телефон Меланды, ввожу код доступа и готовлюсь к худшему. Теперь ты все знаешь. У тебя было достаточно времени, чтобы прочитать ее письмо и сотни раз прокрутить в уме каждое слово. Твое сердце, возможно, разбито… если, конечно, я преуспел. Ты поверила, что послание от нее? И если так, отвратит ли тебя ее предательство от мужчин? От меня? Что ты ответишь женщине, которая обманывала тебя десять гребаных лет? Я открываю текстовые сообщения, и там…

Ничего! Лучшая подруга шокирует тебя откровением о том, что трахается с твоим мужем, и навеки прощается, а ты ответила только: «Ну бывай. Целую». Я захожу в «Инстаграм»: Номи все еще подписана на Меланду (может, ты ей не сказала?), а вот ты от нее отписалась.

Женщины — странные существа. Весь день в библиотеке ты ведешь себя как ни в чем не бывало, словно ты не оргазмировала для меня на красном диване. Номи входит в грязных ботинках, а ты говоришь, будто в тебя вселилась образцовая домохозяйка из шестидесятых:

— Номи, дорогая, вытри ноги, пожалуйста.

А та отвечает, и глазом не моргнув:

— Прости, мамочка.

Если б ты месяц назад велела дочери вытереть ноги, она бы тебя облаяла, а ты не поскупилась на ответ. А сегодня она спокойна. И ты спокойна. Вы обе чертовски спокойны. А Номи в курсе, что ты отписалась от тети Меланды? Ты притворяешься, что вы с твоей мураками не устраивали мне шоу в гостиной? Каждый раз, когда ты оказываешься рядом, я готовлюсь к вызову на серьезную беседу. У нас был почти секс! Нам нужно поговорить. Однако ты остаешься спокойной, отстраненной. И тогда я дразню тигра. Я бросаю мисс Телеггинс между полками кулинарных книг. Ты этого не выносишь, но сейчас просто убираешь тележку из прохода и отправляешься обедать в свой кабинет. Суриката возвращается до закрытия и стучит по столу; ты и этого обычно не выносишь, а сейчас улыбаешься.

— Что ты хотела, дорогая?

— А книга, которую написала мама Дилана, уже приехала?

— Пока нет, милая. Я напишу тебе сообщение, когда мы ее получим.

Номи выскакивает за дверь, не прощаясь, а ты по-прежнему спокойна. Мертвый штиль. Наверняка затишье перед бурей. Я-то знаю, что лисы очень скрытны, — вероятно, ты втайне готовишь свой побег. Я все вижу, Мэри Кей: ты решила не думать о нашем вчерашнем вечере, потому что тебя переполняют чувства из-за письма Меланды, земля ей пухом.

Впрочем, я тоже без дела не сижу. Жить под наблюдением нелегко, а Оливер, мать его, Поттер наблюдает за мной, и мне нужно слезть с чертовой скалы и кое-что раздобыть, если я хочу спасти тебя от чрезмерно активной совести. Думай, Джо, думай. Гостиница Оливера прямо напротив «Старбакса», и я пишу ему, что делаю онлайн-заказ, и предлагаю встретиться. Он просит заказать ему высокую привлекательную блондинку (вот ублюдок!), я делаю заказ и обещаю приехать через десять минут.

Теперь он в «Старбаксе», атакует меня сообщениями, а я отвечаю, что планы изменились, — мол, прости, Оливер, мне нужно в Сиэтл по срочному делу, связанному с библиотечным абонементом. Он понимает, что меня не догнать. Его ответ лаконичен и полон уважения: «Сыграл как по нотам, друг мой».

Мысленно соглашаюсь с ним и сажусь на паром вместе с толпой пассивно-агрессивных ребят. Опускаюсь в одно из кресел, и ко мне, выпятив тяжелую челюсть, обращается какой-то неандерталец:

— Ты собираешься сидеть прямо здесь?

— Да, именно здесь.

— Иногда здесь сидит один из наших друзей.

Очаровательно. Я улыбаюсь и надеваю наушники.

— Значит, не сегодня.

В городе я трачу деньги Квиннов на покупку камер — и вот чем хороша встреча с Оливером, мать его, Поттером. Он напомнил, что у меня есть деньги. А деньги — это сила.

Я бронирую номер в отеле «Марриотт» и отправляю Оливеру фотографию квитанции. Затем мой телефон звонит. Оливер.

— Зря ты так, Джо.

— Оливер, в доме я чувствую себя не в своей тарелке. Это всего на одну ночь.

Он сбрасывает звонок (все друзья иногда ссорятся), затем от него приходит ссылка на плакат Энди Уорхола под названием «Персики». Потом сообщение: «Не шути со мной, Голдберг».

Я покупаю ему «Персики», выхожу из «Марриотт» и снова сажусь на паром — никаких шумных компаний, только одинокие заблудшие души, уповающие на избавление от страданий в уютных пабах Уинслоу; и какое облегчение знать, что Оливер на целую ночь оставит меня в покое…

Разживаюсь в буфете бутылкой пива (все-таки быть под слежкой — немалый стресс) и проверяю телефон Меланды, когда схожу на берег. Я больше не могу переписываться с тобой от ее имени и скучаю по нашим беседам, а от тебя ни слова. Пиво холодное. И ты холодная. Ты не обратилась ко мне за советом, как мне того хотелось бы, Мэри Кей. Я беспокоюсь. Ты спала прошлой ночью? Ты плачешь, принимая душ, как Гленн Клоуз в «Большом разочаровании», или планируешь месть своей неверной крысе, как Гленн Клоуз в «Роковом влечении»?

Я должен узнать, как ты, Мэри Кей. Послание Меланды заставило тебя о многом задуматься. Ты, скорее всего, занимаешься самобичеванием, но ты не плохой человек. Теперь мы связаны больше, чем когда-либо. Я не сумел выгрызть себе место в семье Лав, а ты все двадцать лет пытаешься найти свое место на острове, хотя оно рядом со мной.

Ты хочешь, чтобы я тебя сторонился, и я бегаю по тропе Игл-Харбор, хотя, честно говоря, уже начинаю нервничать. Все еще не понимаю, что случилось (черт бы побрал Меланду, земля ей пухом). Схожу с тропы на лужайку и останавливаюсь. Тишина. Безмолвие. Вы с Сурикатой пошли в магазин (Номи называет это #ПокупкоТерапия — ты набираешь уйму бумажных полотенец со скидкой, надеясь привести в порядок свою жизнь), а твоя крыса в Сиэтле ждет фотографа от лейбла звукозаписи «Саб Поп». Увы, встреча не состоится, поскольку это я прислал Филу электронное письмо, и сейчас пишу еще одно, извиняюсь и обещаю скоро приехать. В общем, все мои знакомые чем-то заняты. И я тоже без дела не сижу.

До раздвижной стеклянной двери всего десять шагов, и твой муж — то ли по наивности, то ли по рассеянности — никогда ее не запирает. Хватаюсь за ручку, дверь скрипит (господи, Фил, начни ухаживать за собственным домом!), и я впервые в твоем доме с начала нашей совместной жизни.

Номи не преувеличивала, Мэри Кей. Ты действительно любишь безделушки — все полки в доме завалены сувенирами и игрушками, связанными с литературой. Я замечаю куклу Шекспира и марионетку, похожую на Вирджинию Вульф (где же ты их взяла?!), а еще крошечный стеклянный колпак (намек на роман Сильвии Платт?) и понимаю, что к чему. Ты скупаешь безделушки, чтобы превратить свой дом в бордель-и-книжный-бар «Сочувствие». Вот как ты справляешься. Почти двадцать лет ты старательно не замечаешь кошмар вокруг себя: покойная Меланда заигрывает с Филом, пока вы всей компанией завтракаете в кафе, Фил продолжает цепляться за старые песни про стволы и акул, — а ты молча кидаешь стейки из лосося в морозилку, потом на гриль, и так без конца.

Я обеспокоен не только количеством безделушек, Мэри Кей. Твой дом — алтарь девяностых и начала нулевых, тех лет, когда вы жили в прибрежном городке Манзанита. Вы с Филом внушаете дочери опасную мысль, что хорошие времена и все светлые воспоминания остались в какой-то там бухте двадцать лет назад, еще до ее рождения.

Его дебютный альбом в рамке висит на стене, а остальные пластинки лежат в гараже, будто их не существует вовсе. Я разглядываю фотографию, на которой тебе нет и девятнадцати. Узнаю окружающий пейзаж — ты на крошечном островке, который местные зовут Островом Сокровищ. Ты держишь новорожденную Номи, хотя сама выглядишь как ребенок. Твоя улыбка — мольба о помощи, ты пытаешься скрыть «второй ряд зубов», безмолвно умирая в одиночестве, и я вижу то, что никто не хотел видеть. Женщину, попавшую в ловушку, которую держат под дулом пистолета, только в данном случае пистолет — «филеденец» твоего мужа.

Я мог бы часами изучать снимки, наблюдая за тем, как распадается твой брак и умирает любовь, поскольку случайные трогательные кадры из Форт-Уорда (Меланда, покойся с миром) сменяются постановочными фотографиями с праздников (дружно улыбайтесь «Айфону» и убедитесь, что никто не заметит ваших страданий!), но магазин не так уж далеко, а я здесь не ради вашего семейного музея.

Я пришел, чтобы этот музей закрыть.

Я установил камеры в гостиной (одну напротив кресла твоего мужа), установил камеры на кухне (здесь ты прячешься от гитары Фила) и в самой зловонной части дома — в спальне. Там пахнет крысой, а не тобой, и там он хранит кучу собственных поцарапанных компакт-дисков… да что с вами, в конце концов?

Мой телефон жужжит, и я вздрагиваю. Сообщение от Оливера: «Фотофиксация».

Как же меня достало это слово. За день он прислал уже восемь таких сообщений. Правило простое — когда он просит фотографию, я должен отправить ему гребаную фотографию.

Я выбираюсь из твоего дома тем же путем и снова оказываюсь на тропе. Вокруг никого, и я отправляю Оливеру снимок вида из моего гостиничного номера, который я сделал заранее, добавив еще ссылку на комплект стульев «Макинтош». Он отвечает: «Глаз-алмаз! Покупай», — и я заказываю гребаные стулья. Еще восемь тысяч растаяли в воздухе, однако я выявил закономерность. Чем больше я вживаюсь в роль спонсора для Оливера, тем больше времени проходит между идиотскими «фотофиксациями».

Я захожу в супер, беру острый попкорн (для вечернего просмотра вашего семейного ситкома) и кладу его в сумку-шоппер (спасаем планету вместе!), затем иду домой и спускаюсь в «Комнату шепота», которая теперь даже чище прежнего, спасибо Оливеру.

Новейшие камеры дают четкую картинку и звук — магия, да и только. А вот и ты, на кухне! Входит Номи с рюкзаком на спине.

— Я иду в книжный.

— Сейчас? Он же скоро закроется.

— Ну ты же забыла заказать для меня книгу.

— Номи, библиотечная система не так проста… Не хочу ссориться, но ты можешь хоть раз почитать что-нибудь, не связанное с «Колумбайном»? Твое увлечение уже слишком… Номи, прошу тебя.

Суриката смотрит на плиту — у меня камеры высокого разрешения. На верхней полке.

— Суп горит.

Из кастрюли все выпарилось. Номи уходит, а ты выливаешь проклятый суп, и когда за ней захлопывается входная дверь, появляется Фил. Наконец-то начинается шоу, и я засовываю в рот горсть попкорна.

Фил не садится за стол и не спрашивает, что случилось с супом. Он просто стоит и пялится на тебя, пока ты моешь кастрюлю. Ты не говоришь ему ни слова. Молчаливое противостояние, как в ковбойских фильмах. В моей голове звучит твой голос: «Фил, я хочу развестись».

Ты опускаешь кастрюлю в раковину и обеими руками опираешься на край стола. Фил не двигается. Будто чувствует, что ты его убить готова.

— Что стряслось, Эмми?

— У меня в голове застряла одна из твоих песен.

Он улыбается, ничего не подозревая, — ого, ты молодец.

— Та, что про акулу, конечно.

Фил слегка разочарован, ведь эту песню знают все.

— Ясно, — говорит он. — Ну, сейчас я работаю над новым треком, который прогонит акулу. Он будет лучше…

— Мне всегда нравилась эта песня… — Ты смотришь на него, и он расплывается в улыбке. — Мне нравилось, что она неприглаженная. Она ведь о нас, о рождении ребенка, об ощущениях, когда жизнь меняется изнутри… Забавно, конечно. Не думала, что песня на самом деле про Меланду.

БУМ. Я прибавляю громкость, Фил глубже прячет руки в грязные карманы.

— Черт… Эмми, погоди. Эта песня про нас.

— Мать твою, Фил, да плевать мне на песню! Вы с Меландой? За моей спиной? Сколько лет?

— Эмми, дай мне… Вот дерьмо.

— Да уж, — говоришь ты. — Это точно. Ты — дерьмо. Вы оба. Пара кусков дерьма. — Берешь губку и отжимаешь грязную воду. Губки чистыми не бывают, даже после посудомоечной машины. Ты размазываешь грязь по столешнице. — Хуже всего… Господи, я же верила, что делаю тебя счастливым.

— Это правда.

— Пошел ты, Фил. Давай обойдемся без вранья. Она была мне лучшей подругой, а ты… Я хочу, чтобы ты ушел.

Я аплодирую. Да!

— Эмми, ты ведь не всерьез. Ты же знаешь, без тебя я никто. Детка, я облажался…

Он падает на колени и ластится к твоим ногам, как собака; он плачет, а я жду, что ты хорошенько его пнешь; но теперь и ты тоже плачешь, и я роняю попкорн на пол — нет! Не плачь, Мэри Кей. Ты не виновата. Он мычит, что заслуживает смерти, а ты утешаешь его, будто он не ТРАХАЛ ТВОЮ ЛУЧШУЮ ПОДРУГУ.

Ты помогаешь ему подняться; он рыдает и трясется, и его рвет в твою недомытую кастрюлю, а ты поглаживаешь его по плечу.

— Эмми, я худший в мире кусок дерьма.

— Фил, перестань. — Твой голос звучит мягко.

— Я тебя никогда не заслуживал. Думаешь, я не знаю? И Меланда… она… она угрожала разрушить нашу семью. Она причинила тебе боль, а я… Я просто кусок дерьма.

— Успокойся, Фил, иначе совсем расклеишься.

Ты держишь бумажное полотенце, пока он высмаркивается, как ребенок, и вытираешь ему слезы, а я швыряю попкорн в монитор, потому что так нельзя. Ты должна рассердиться. Он обвиняет Меланду во всех грехах, а ты уверяешь его, что она не так плоха и больше рядом с вами не объявится.

Фил вообще-то твой гребаный муж, Мэри Кей. Окажись там Тайлер Перри[25], он посоветовал бы съездить Филу по физиономии кастрюлей. А Меланда, будь она неладна, напомнила бы тебе о том, что такое сестринские отношения. Взгляни на себя: утираешь ему слезки, позволяешь собой манипулировать…

— Я тебя недостоин. Не знаю, почему я такой, черт возьми. Может, потому, что мой старик вечно звал меня ничтожеством, и когда я чего-то добиваюсь, мне будто нужно изваляться в грязи, чтобы папаша оказался прав. Надо было вышибить себе мозги.

— Фил, хватит. Довольно.

Уму непостижимо, Мэри Кей. Ты прощаешь то, чего простить нельзя. Проверь в Библии. Спроси кого угодно, Мэри Кей.

ОН ТРАХАЛ ТВОЮ ЛУЧШУЮ ПОДРУГУ, И КОНЦОВКА СЕРИАЛА НЕПРАВИЛЬНАЯ.

Ты сморкаешься в его рубашку — ваш брак уродлив и негигиеничен.

— Ладно, Фил… Послушай, я не хочу лицемерить. Я тоже не идеальна.

Он отстраняется от тебя, слегка, и я увеличиваю масштаб, слегка. Сострадание — твой злейший враг. И он это понимает. Ты же не слепая?

— Ты о чем? — говорит Фил. — Мне следует о чем-то знать? Или, скорее, о ком-то?

Он больше не плачет. Он может годами спать с твоей лучшей подругой и требовать мгновенного прощения, а стоит тебе сообщить крошечную деталь о своей жизни — тут же вскидывается. Противоположности притягиваются. Однако противоположности разрушают друг друга.

— О боже, нет, — говоришь ты. — Я хотела сказать, что ты мог бы догадаться и раньше.

Ты не умеешь лгать, да и как сравнивать наши с тобой отношения с поступками Фила? Схватив со стола солонку, он швыряет ее в дверцу шкафчика — разбито! Сломано, как часы на пароме! Он удаляется, выкрикивая ругательства. Громко топая, ходит взад-вперед по комнате — какой грозный, сильный мужчина! — и заявляет, что всегда тебя подозревал. Ты удивляешься, как у него хватает совести говорить такое после многолетних измен, и он в тебя плюет.

— Ты же шлюха! Посмотри, как ты одеваешься!

— А как я одеваюсь? Я шлюха, потому что ношу юбки? Нам больше нечего обсудить?

— Да тут ни одна баба юбок не носит!

— Пошел ты, Фил.

Он издает звук, похожий на рычание.

— Ну и кто же он?

— Скажу лишь одно. Он не твой лучший друг.

Фил хватает керамическую фигурку одной из сестер Бронте и бросает в стену — БАМ! Но это не помогает.

— Я тебе во всем признался. Я заслуживаю такой же честности, Эмми.

— Ты себя слышишь, Фил? Ты ни в чем не признавался. Я сама вызвала тебя на разговор. И пытаюсь проявить понимание. Пытаюсь вести себя разумно.

— Кто он, черт возьми? Он местный? Я знаю этого ублюдка?

— Это все, что тебя сейчас волнует? Знаешь ли ты «этого ублюдка»? Ох, Фил, я даже… Я сообщаю тебе, что у меня чувства к другому мужчине, а ты спрашиваешь только его имя… Может, задашься вопросом, чего мне недостает в наших отношениях? Нет, тебе просто нужна тема для своего дурацкого шоу. И кстати, я не разрешаю тебе обсуждать меня по радио. Слава богу, не все ноют о своих проблемах пять ночей в неделю. А некоторые, в отличие от тебя, еще и книги читают.

Это про меня! Это намек только для меня, и, хоть я остаюсь за кадром, меня показывают на единственно важном экране — в твоей голове.

— Да! Давай, Мэри Кей! — Фил топчется по ковру, как бык в загоне. — Как его зовут, Мэри Кей? Кто твой парень?

— Речь не о моем парне, и даже не о Меланде. Мы говорим о нас. Обо мне.

Ты назвала меня своим парнем, я отправляю в рот еще попкорна, а Фил хватает очередную статуэтку, однако на этот раз никуда не швыряет. Надеюсь, она разлетится на осколки прямо у него в руках и он больше не сможет играть на гитаре. Ты нервничаешь. Ходишь кругами по гостиной. Потом замираешь.

— Послушай… — Он молчит. Ты хлопаешь себя по бедрам. — И всё? Будешь делать вид, что ничего не случилось?

— Ну, ты же меня знаешь, Эмми. Ты прячешься в книжках. А я играю на гитаре.

— Да, точно. Мне должно быть стыдно за то, что я люблю читать. И за то, что мечтала полежать на лугу рядом с мужем, листая какой-нибудь роман.

— Это было в средней школе.

— И даже тогда ты занимался музыкой.

В стену летит еще одна кукла. Мне нравится ваше представление. Тебе тоже. Ты аплодируешь. Демонстративные редкие хлопки, как на игре в гольф.

— Молодец, — говоришь ты. — Еще и осколки собирать придется… Скажи, когда я по своей глупости верила, что ты уходишь записывать песни, ты все это время был с Меландой?

Фил фыркает и пыхтит. В прямом смысле — он закуривает сигарету.

— Вечно одно и то же, — говорит он. — Ты прячешься от жизни, а я хочу ее проживать.

Ты таращишься на него — наконец до тебя дошло.

— Надо же, как здорово, Фил… Правда, ты меня поразил. Ты у нас, получается, герой, ни дать ни взять творец. Унижал меня гребаными песенками, трахал мою подругу, но это нормально, потому что Фил — великий музыкант!

Твой брак практически рухнул, и я поднимаю в воздух кулак. Покажи ему, Мэри Кей!

— Каждому известно: для творца главное — талант. А талант нужно подпитывать, так что мне лучше смиренно склонить голову и молча стоять у плиты, ведь в этом доме на первом месте музыка! Плевать на меня и на всякие мелочи вроде верности. — Тебя начинает бить дрожь. — Самая близкая моя подруга… Все равно что сестра, а для Номи тетя… А ты все растоптал.

Фил стряхивает пепел на грязную тарелку.

— Знаешь, — говорит он, — у нас троих есть кое-что общее. Я имею в виду тебя, Эмми. Быть рядом с тобой — самая одинокая участь в мире. Спроси Меланду. Спроси Номи. Они будут жаловаться всю ночь напролет.

Ты кидаешься к нему и отвешиваешь пощечину, я готов поставить тысячу звезд вашему сериалу, а Фил просто трясет своей большой головой. Он тянется к тебе. Ты позволяешь ему взять себя за руку, и он начинает рыдать — фальшивый брак, фальшивые слезы. Он трогает тебя, без конца извиняется, мол, он не то хотел сказать (на самом деле — то), и умоляет о прощении, повторяясь, как заезженная пластинка.

— Я никогда не писала о ней песен, Эм. Прости, прости…

Он лжет, ведь он сам присылал мне песню о рубинах, и хотя его извинения ничего не меняют, Фил чертовски хороший актер. Ты потираешь лоб. Он ни капельки тебя не понимает — куда ему. Ты смотришь на улицу сквозь стеклянную дверь — большую часть жизни ты потратила на этого артиста. Ты мечтаешь о новой жизни. Жизни со мной. Я помню твои откровения в «Хичкоке»: «Не думала, что найду кого-то вроде тебя». Я — твой чистый лист.

Ну же, Мэри Кей. Скажи ему, что любишь меня.

Скажи, что была бы счастливее на лугу «Нирваны» с любимым человеком, мы бы оставались вечно юными и вечно старыми, кормя наши голодные души словами, текстами. Скажи, что ты его переросла и не можешь дальше притворяться. Скажи, что сохраняла семью ради Номи, но теперь твоя бескомпромиссная, язвительная дочь хочет читать книги о подростках-террористах, а ты видишь просвет.

Ты отстраняешься от него. Делаешь первый шаг. В прямом и переносном смыслах. Ты еще ближе к выходу.

Скажи ему, Мэри Кей. Скажи, что он — любовь твоей молодости, что ты его ненавидишь. Ты хотела взойти на пьедестал — так скажи, что тебе больнее всего даже не из-за его измены с Меландой, а из-за чувств, которые ты испытываешь ко мне. Теперь у тебя есть партнер, которого ты ждала, и любовник, которого ты заслуживаешь. Это я.

Фил роется в стопке компакт-дисков — вы живете в девяностых, в прошлом — и, выудив нужную коробочку, включает проигрыватель. Голос Джеффа, мать его, Бакли, слова Леонарда Коэна. «Аллилуйя». Мы так не договаривались. Он берет твое лицо в ладони.

— Ты нужна мне.

— Фил…

— Я соскучился.

Вот почему нам надо было давно встречаться по-настоящему. Он к тебе подобрался. Ты хочешь меня, однако я здесь, а он там. Его руки скользят вдоль твоего тела, ты закрываешь глаза, он впивается в твои губы, но ты же не любишь крысу, да? Обычно он унижает тебя собственными песнями, а теперь соблазняет чужими, шепчет на ухо чужие слова и сует лапу тебе под юбку.

Я стискиваю пакет с попкорном. Он как удав, расстегивает молнию на твоей вызывающей юбке, крепче сжимает твою шею и говорит, что ты плохая девочка, кусает тебя за ухо, рвет колготки, и у него словно шесть рук, восемь рук. Он снял с тебя блузку, его джинсы падают на пол, и он внутри тебя, он ломает тебя, свергает с пьедестала, тянет за волосы, а ты стонешь, будто тебе нравится. Ты притворяешься, что кончила, хотя вряд ли такое возможно, и он берет тебя на руки, словно капитан — беспомощную русалку. Мы с тобой были на картине в пабе, а теперь ты с ним, в клетке его рук, в клетке вашего брака. Он кладет тебя на диван, снова закуривает, и пепел падает тебе на грудь. Ты морщишься, а он целует обожженные места, но ты не хочешь быть с ним. Ты хочешь быть со мной. Он сует руку в твою полупустую чашку кофе и гладит твою мураками своими мозолистыми пальцами, покрытыми никотином.

— Ну что, — говорит он, — сама позвонишь Лейле, или лучше мне?

Ты усмехаешься и вздыхаешь.

— Да ладно, Фил. Никуда ты не позвонишь. Сможешь завтра в час дня?

Он обхватывает тебя руками и ногами, как мне еще ни разу не довелось.

— Ради тебя я могу что угодно. Ты моя девочка. Без тебя я бы уже умер. Ты же это знаешь, да?

Сейчас ты позволишь опять себя трахнуть; ты — второй набор его зубов. Я выключаю монитор и продолжаю видеть его; в венке прячутся шипы, и пряные зернышки кукурузы щекочут мне горло. Я задыхаюсь, проклятый попкорн вылетает изо рта, и мне не пошевелиться, не вздохнуть, я умираю.

Фил, конечно, не Леонард Коэн и не Джефф Бакли, но я никогда не двигался внутри тебя, как он, — наши часы холодны и сломаны, аллилуйя. Я заливаю твой любимый черный свитер средством для стирки шерсти и набираю запрос в поисковике: Лейла, семейные консультации, код города 206. Вот она, Лейла Твитчелл из Поулсбо, обладательница лицензии на убийство рассудка. Она ваша помощница, женщина, которая спасает ваш брак, и вы платите ей, чтобы спасти ваш брак. Хорошо бы сесть в машину, поехать в Поулсбо и заставить Лейлу раскаяться в содеянном, однако я уже не такой человек.

Я чертовски хороший парень, а твоя крыса отключилась в кресле. Ты приняла душ — я не ставил камер в ванной, не следует мне смотреть, что там происходит — и теперь лежишь в постели, читаешь Мураками, закрываешь книгу, пишешь в дневнике, возвращаешься к книге. Ты как мои джинсы в стиральной машине, и мне пора вытащить тебя из барабана, разорвать порочный круг; ты смотришь в объектив, я увеличиваю масштаб, и наши взгляды встречаются. К черту! Завтра я позову тебя в «Нирвану» (Курт, покойся с миром), и ты скажешь мне «да».

Ты пропускаешь обед, чтобы съездить в Поулсбо к дантисту (хорошая ложь, Мэри Кей), а я направляюсь в «Савадти» за говядиной с брокколи. Я уже рядом с торговым центром, и — даже Бейнбридж не идеален — остров восстает против нас. В семье рестораторов кто-то умер, «Савадти» закрыт; я еду в «Савэн», и опять мимо. Семья, владеющая «Савадти», владеет и «Савэном» — вот в чем проблема с этим островом. Нет ни говядины, ни брокколи, и я не могу выбросить вчерашнее из головы.

Все время представляю тебя с крысой. Ты позволила ему порвать на тебе колготки. Позволила ему кончить в себя. Впрочем, ты не догадываешься, что я об этом знаю; и потом, хорошие парни не сдаются. Не допущу, чтобы один момент слабости помешал нашей семье. Я на пути в «Старбакс». Покупаю два латте, один себе и один тебе (стань тем ветром перемен, которого ждешь!), и включаю Сэма Кука на полную громкость. Позитивный Джо! Теперь спешу в библиотеку — а помнишь, я верил, что переезжаю в рай для пешеходов? — и врываюсь в здание с широченной улыбкой на лице, словно вы с Филом не перечеркнули для меня Джеффа, мать его, Бакли.

Стучу в твой кабинет. Ты поднимаешь на меня глаза и жестом приглашаешь войти.

— Что случилось?

— Ничего, — говорю я. — Делал заказ через приложение и случайно взял два кофе. Хочешь?

Ты сглатываешь слюну. Ты хочешь.

— Спроси, может, Энн заберет… Она внизу.

Я посылаю тебе улыбку.

— У красного ложа?

Ты не улыбаешься. Я переборщил.

— Джо…

— Извини, — говорю я. — Я просто пошутил.

Ты выглядишь печальной (держу пари, Лейла заняла сторону Фила — может, он и ее трахает!), ты в западне. Давай, Мэри Кей. Я знаю, ты сейчас в агонии. Откройся мне. Расскажи, какая скверная, никуда не годная выдалась неделя. Расскажи мне о Меланде. Расскажи мне о Филе. Расскажи мне о Лейле. Но ты вместо этого просто говоришь, что занята. Черт с ним. Я сохраняю оптимизм. Клепальщик Роузи Джо.

— Значит, я могу пойти на луг и почитать? — Ты сглатываешь. Удар слишком сильный или слишком слабый? — Или, может, лучше наконец посетить Форт-Уорд?

— Давно пора.

— Хочешь присоединиться?

Ты смотришь на Эдди Веддера, затем на часы.

— Тебе стоит выйти пораньше, пока не стемнело. Сегодня ты в Форт-Уорд не успеешь, выбери луг. Он ближе.

Я придвигаюсь на пару сантиметров. Ближе.

— Может, сбежишь с работы пораньше? Могу прикрыть тебя, если нужно…

— Джо… — Точка. Точка. Точка. — Я бы с удовольствием, и мы с тобой… — Ты даже не в состоянии закончить фразу. Ты тяжело вздыхаешь. — Давай поговорим в другой раз, ладно?

Я ловлю твой взгляд, что довольно нелегко, ведь ты старательно отводишь глаза.

— Ну, ты знаешь, где меня искать.

Ты киваешь.

— Повеселись там.

Я выхожу из твоего кабинета; ты знаешь, куда я направляюсь, и моя задача — поехать туда. Но вдруг я слышу смех из отдела исторических книг. У меня волосы встали дыбом. Это Оливер — он видит меня, я вижу его, и он разговаривает с «нафталином», будто завсегдатай, наведавшийся за очередным изданием. «Нафталин» его отвлекает (спасибо, дорогой «нафталин»!), а я сажусь в машину и еду в сторону леса, потому что ты так посоветовала. Это ближе. Теперь я иду пешком. Оливер требует фотофиксацию, и я делаю снимок вывески «Амбар или дом». Он успокаивается, хотя бы на время, и я публикую фотографию амбара или дома в «Инстаграме» — двадцать секунд, и готово.

@ЛедиМэриКей нравится ваша фотография, и она спешит присоединиться к вам на лугу.

Я поднимаюсь на холм, жду тебя в высокой траве, и свет не будет вечно литься с небес. Доносится шум. Голоса людей. Я натягиваю свитер. Нет, это не ты. Здесь моя соседка, твоя заклятая подруга Нэнси со своей огромной семьей; ко мне бросается их собака, большой золотистый лабрадор, и я позволяю ей себя лизнуть.

— Клумба, — говорю я, — как дела, девочка?

Клумба покрывает меня слюнями (она чувствует, что я хороший), и я не возражаю. К доброй собаке, виляющей хвостом, гораздо легче проявлять привязанность и ласку. Я знаю, ты уже в пути. Ты любишь меня, несомненно. А потом: «Клумба!» — зовет отец семейства; он хочет, чтобы собака оставила в покое меня, а я хочу, чтобы ты оставила Фила, хотя весь долбаный остров сопротивляется.

Клумба не отходит (хорошая девочка!), а еще сильнее виляет хвостом и улыбается мне, будто подбадривая.

— Умница, — говорю я, — хорошая девочка.

И вот к нам топает Папаша в свитере «Коламбия», обтягивающих джинсах и ботинках «Тимберленд». Он загораживает остатки солнца, не улыбается и даже не подает виду, что узнал во мне соседа, хотя наверняка узнал. Говноглазая семейка перешептывается — скорее всего, о том, как грустно и странно приезжать сюда одному. По законам вежливости они должны бы махать мне руками, черт возьми, а ты по законам вежливости могла бы уже и появиться. Клумба подчиняется своему дурацкому хозяину и бежит на его свист; даже если я нравлюсь ей больше, даже если она хотела бы начать со мной новую жизнь, властные собственники вроде Фила найдут способ помешать этому.

Мой телефон жужжит. Это ты? Нет. Еще один властный собственник, гребаный Оливер, и я покупаю ему еще один подарок в приложении. С момента, как ты лайкнула мое фото, прошло шестьдесят три минуты, и ребенок Нэнси принимается рыдать; она хлопает в ладоши — мол, поехали домой. В их соседстве не было ничего хорошего, но, когда они упаковывают вещи, становится еще хуже.

Мой телефон жужжит, всплеск серотонина — это ты? Нет, снова Оливер.

Я шлю тебе фотографию луга, ты не отвечаешь и не собираешься отвечать, а я так больше не могу, Мэри Кей.

Я подбираю свое одеяло и ухожу. Шагаю один среди деревьев, останавливаюсь и гляжу на вывеску, предлагающую каждому выбор, потому что идти двумя дорогами разом не получится. Амбар. Дом. Я — амбар, вместилище всего естественного и неподдельного, а ты выбираешь дом, типовой, фальшивый. Как и Клумба, ты запрограммирована подчиняться «хозяину». Теперь я понял. И знаю, что мне следует делать.

Час спустя я у своего дома, пялюсь в багажник машины.

Мне пора отсюда убираться. Твоя лучшая подруга мертва. Ты трахаешься с мужем. Я больше общаюсь с Оливером, чем с женщиной, которую люблю, и я заслуживаю лучшего, Мэри Кей. Я не хочу, чтобы ты позволяла с собой обходиться как с дерьмом, но ты, видимо, уже привыкла, — всё в точности, как пишет в блоге доктор Ники и как говорила Меланда. Когда люди показывают тебе свою суть, обратить на это внимание — твоя задача.

Мой телефон жужжит, и теперь все по-другому. Нет всплеска серотонина — я уже научен горьким опытом и медленно иду в дом за последней сумкой. Проверяю телефон — я был прав. Это не ты. Как и всегда. Оливер заказывает мне еще одну «антикварную штуку». Сумка-шоппер падает на грязный пол (вот зачем богачам просторные прихожие), и я покупаю чучело лисы для Минки, для Оливера, а он меня даже не благодарит. Спрашивает только, оплатил ли я ускоренную доставку, и присылает фотографию из нового дома в Рокуэй: «Вот это отличный вид, Голдберг». Он прав. Я из своего окна ни черта не вижу, ты любишь меня, однако в этом нет толку, если ты ничего не предпринимаешь. Я пишу Оливеру, что уезжаю в Сиэтл и не могу больше оставаться в своем доме, а он просит не отключать телефон и сообщить ему новый адрес.

Подонок.

Я наполняю миски для котят, которые уже почти выросли во взрослых котов, и мне не хочется их бросать, но задняя дверь приоткрыта. Они найдут свою дорогу.

Беру последнюю коробку с вещами, на которые больнее всего смотреть — колготки, выброшенные тобой на работе, кардиган с твоим запахом, — и выхожу на улицу. Женщина, выгуливающая собаку, пристально смотрит на меня и не здоровается (ну же, Бейнбридж, хотя бы проводи меня с улыбкой!), я открываю багажник и ставлю коробку.

— Вы тоже уезжаете?

Я слышу знакомый голос и оборачиваюсь. Позади меня стоит, разглядывая содержимое багажника, твоя Суриката; я не заклеил коробку, и там твои колготки — нет-нет-нет, ей нельзя их видеть.

— Номи, — говорю я, — привет.

— Вы переезжаете или что?

Она теребит свою косичку и выглядит очень маленькой. Я закрываю багажник. Так безопаснее.

— Уезжаю на несколько дней. По делам.

Я говорю, как дурачок из рассказа Джона Чивера, и она фыркает.

— Ну ладно. Наслаждайтесь новой жизнью.

Поворачивается ко мне спиной. Я не могу уехать, оставив Номи теряться в догадках, почему ее покинули и тетя Меланда, и крутой парень из библиотеки, а еще нужно рассказать тебе о том, что она видела. Я планировал порвать с тобой, а не расстроить твою дочь, и она уже почти скрылась из виду — чертов Бейнбридж, гребаный ты аквариум…

— Номи, подожди.

Она оборачивается.

— Чего?

— Я не уезжаю.

— У нас свободная страна. Делайте что хотите. Моя тетя переехала. Будь я на вашем месте, я бы тоже так поступила.

Ее тетя пыталась меня убить, однако Номи этого не знает. Она пинает подвернувшийся камень.

— Я пришла сказать, что снова была в библиотеке, помогала старикам. Собиралась написать про Дилана для следующего семинара, но теперь, наверное, напишу какую-нибудь ерунду о радостях служения обществу… Неважно. Вам же все равно.

— Не говори так. Мне не все равно.

— Поэтому уезжаете, не попрощавшись?

— Никуда я не уезжаю. — Чистая правда. Я, черт возьми, передумал. Речь о нашей семье, Номи во мне нуждается, и слава богу, что Бейнбридж крошечный. Слава богу, что ты живешь за углом. Иначе я уже садился бы на паром. — Сделай мне одолжение, Номи, не называй их стариками.

— Но они же постоянно твердят, что я слишком молода. Так нечестно.

— Ты же сама все понимаешь.

— Если звать человека старым невежливо, то и звать кого-то молодым — тоже.

— Твоя точка зрения принята к сведению, — говорю я резко, ей под стать.

Вот как ты сводишь с ума свою крысу. Заманила его в ловушку на острове и капаешь ему на мозги. Номи стоит рядом, и мой телефон жужжит. Сообщение от Шеймуса — собачница отработала с молниеносной скоростью. Он прямолинеен: «Слышал, ты уезжаешь. Это правда?»

Бейнбридж — остров, где никто не слыхал о личных границах.

Номи прищуривается.

— Кто пишет?

Она не имеет права задавать такие вопросы, и самое время преподать ребенку урок.

— Номи, не пойми превратно, однако существует понятие конфиденциальности… — говорю я, одновременно читая нотацию и самому себе. Сам же установил камеры в твоем доме, а теперь расхлебываю. — Всем необходимо уединение. Оно всем на пользу.

— Ясно. Вот почему вы стариков защищаете… вы из того же лагеря.

— То, что я верю в неприкосновенность личной жизни, вовсе не делает меня старым. Просто некоторые вещи должны оставаться тайной для других людей. — Я все еще держу телефон в руке. — Если тебе так любопытно, мне пишет Шеймус.

Она вздрагивает.

— Фу. Он такой прилипчивый…

Не поспоришь.

— Ладно тебе, — говорю я, воодушевленный происходящим, словно Шеймус, Номи и все местные жители наконец-то болеют за нас и умоляют меня остаться. — Он хороший парень.

Суриката пожимает плечами.

— Я работала в его магазине. Недолго, всего пару месяцев. — Машет Нэнси, которая вынимает из почтового ящика каталог одежды «Атлета». — Слушайте, я не против личных границ. Просто вы росли там, где они существуют, чего не скажешь о Бейнбридже. Здесь стоит тебе проехать мимо знака «Стоп», как через минуту придет сообщение от мамы с вопросом, почему ты не остановилась у знака, а кассир на заправке подмигивает и велит ездить осторожнее. И тебе придется ездить осторожнее, потому что мама уже попросила всех в округе следить за твоей машиной. Скорей бы свалить в Нью-Йорк… Надеюсь, я смогу поступить в университет.

Я смеюсь — мы в Кедровой бухте, ты не можешь составить мне компанию на пикнике и коришь себя даже за то, что делала в моей укромной гостиной.

— Я понял, Номи. Правда.

Она стискивает лямки своего рюкзака.

— Меня здесь не было. Наслаждайтесь общением с Шеймусом, только не говорите ему, что я приходила поздороваться. Я должна сидеть в библиотеке, а он точно проболтается маме…

Я показываю, что мой рот на замке, и она удаляется, куда более счастливая, чем пять минут назад. Я переношу вещи назад в дом и снимаю на видео, как Чески и Оньк борются за самую маленькую коробку. Отправляю видео тебе, ты в ответ присылаешь смайлик, и сегодня мне большего и не нужно, Мэри Кей. Беру куклу, которую забрал из твоей гостиной. Кукла в виде Фила, мать его, Рота[26]. Я набиваю куклу кошачьей мятой и бросаю на растерзание; котята сходят с ума, грызут игрушку и отрывают ей конечности.

Боже, как бы я хотел убить Фила ради тебя… Но не стану.

Проверяю твой «Инстаграм» — ничего. Ты в режиме самобичевания, и я смотрю страницу Сурикаты. Она опубликовала селфи с несколькими стариками, меня не отметила и не поблагодарила, однако главное, что ты знаешь о моих заслугах. Ты подарила мне клубнику в шоколаде. И тут мой телефон жужжит. Оливер спрашивает, какие новости, и я отвечаю, что был немного расстроен — чистая правда — и раздумал переезжать.

Я порядочный человек, Мэри Кей. А порядочные люди не убегают. Я не какой-то слабак, удирающий от тебя, чтобы неделями играть в компьютерные игры. Я покупаю Оливеру подарок для Минки, флакон духов от Акселя Кригера под названием «Шанель номер пять, твою мать», и у меня остается время, чтобы приготовить ужин перед вечерним сериалом. Первый эпизод вышел неудачным — слишком много порнографии и эмоционального насилия, — и я уверен, что ты сейчас стыдишься своего поведения. Знаю, ты хочешь скрыть от меня уродливую сторону своей семейной жизни. Тем не менее сегодняшняя серия будет лучше. А если нет, я придумаю, как все исправить.

У меня получилось, Мэри Кей. Я тараканом пробрался в твой дом, и ты не сможешь меня поймать. Ты пытаешься всячески привлечь мое внимание. У твоей крысы в канун Нового года был концерт, а ты осталась дома с Сурикатой. Получив ночью твое радостное поздравление, я ответил тем же и наблюдал, как ты пялишься в экран, набираешь и стираешь сообщения, и в конечном итоге швыряешь телефон на диван. В библиотеке ты тоже оставляешь мне хлебные крошки. Дополняешь секцию «Тихие голоса» сборниками рассказов Ричарда Руссо, чья звезда, по твоему мнению, зажглась и погасла слишком быстро. Я же не высовываюсь, передав инициативу в твои руки. На следующий день ты объявляешь, что идешь в «Старбакс», — я, очевидно, должен был последовать за тобой, но не сдвинулся с места.

Каждый день ты приносишь в свой дом груз обманутых ожиданий — молодец, Джо! — и мучаешься от ломки, зато ваш сериал становится все более захватывающим. В третьем эпизоде ты на взводе. Ты скучаешь по мне и не можешь меня заполучить (ха!), поэтому от досады хлопаешь дверцами шкафчиков. Извинившись перед Сурикатой, ретируешься в спальню, а крысы избегаешь, и сегодня, в эпизоде четвертом, ты не находишь себе места. Ты больше не дуешься, не сверлишь взглядом потолок и не мечтаешь обо мне. Ты в непрерывном движении, роешься в прикроватной тумбочке и вещах мужа, подозревая, что он прячет героин в гитарном чехле или внутри колонок.

Наркотики он не прячет, поэтому ты их не найдешь, хотя важно лишь то, что ты хочешь их найти и отправить Фила на реабилитацию с глаз долой. Впрочем, дело не в наркотиках. Ты ему не доверяешь.

Я же сейчас не на острове, а в Поулсбо, в баре под названием «Старый добрый транс», который наверняка забит под завязку в каждый «пьяный четверг». Здесь довольно легко обнаружить торговца наркотиками Аарона, он же Аякс, он же Не-все-люди-из-Бейнбриджа-одинаково-хороши. Я прочитал о нем на «Фейсбуке», в официальном сообществе острова. Пока все клянут его на чем свет стоит за безвременную кончину некоего Дэйви, наш невозмутимый Аякс сидит за столиком в глубине зала. На нем коричневая кожаная куртка (привет из восьмидесятых), в колонках Брюс Спрингстин рыдает о жадных сердцах, а барменша разливает крепкую выпивку в грязные стаканы. Я встретился с Шеймусом, чтобы выпить пива, и притворился, что мне позвонили по срочному делу, а потом закоулками крался в машину (видишь, Мэри Кей, на что я готов ради тебя), чтобы уехать в Поулсбо.

Заказываю порцию «Дэниэлса» и направляюсь к Аяксу, который при виде меня впадает в панику. Его бьет дрожь.

— Чего тебе нужно? — говорит он.

— Я слышал… ты же Аякс?

Аякс тревожно оглядывается, а я сообщаю ему, что знаю Руди (о приятеле покойного Дэйви «Фэйсбук» поведал мне все, что нужно), и, прежде чем драгдилер успевает опомниться, подсаживаюсь к нему за шаткий столик. Дальше следует обмен дежурными фразами о баре (Аякс надеется тут кого-нибудь сегодня подцепить), мы перемещаемся в туалет, где я становлюсь гордым обладателем десятка маленьких и очень токсичных таблеток фентанила.

Мир жесток, Мэри Кей. Как минимум один парень погиб из-за ядовитых таблеток, однако Аякс не считает нужным меня предостеречь. Ему плевать и на меня, и на покойного Дэйви, но такова жизнь. Говноглазые соседи тоже не слишком обо мне заботятся, поэтому необходимо создавать свой прайд и беречь друг друга.

Аякс говорит, что теперь мне надо исчезнуть. Я выбираюсь через черный ход, иду под дождем мимо «Хонды», в которой девушка отсасывает какому-то мужику, мимо другой машины, в которой женщина плачет под «Блюз джинсов-клеш». Меня начинает трясти. Носить в кармане смертельно опасные наркотики само по себе страшно, да еще и Аякс заразил меня своей паранойей. Сев за руль, я регулирую зеркало заднего вида, включаю свет в салоне и кладу гребаные таблетки в бардачок.

Понимаю, мой страх иррационален, но я не хочу умереть от испарений фентанила.

Выбравшись на триста пятое шоссе, включаю старый добрый фолк-рок от Саймона с Гарфанкелом, чтобы стряхнуть с себя «Старый добрый транс». Не могу не смотреть в зеркало заднего вида. Идет настоящий дождь, Гномус возвращается домой («Тебе сегодня повезло гораздо больше моего…»), а мои дворники явно не справляются. На этой двухполосной дороге обычно по ночам ни одной машины, мы же в сонном Бейнбридже, и я убеждаю себя, что несколько пар габаритных огней впереди — не повод для волнения, просто все едут к парому. Я увеличиваю громкость и сосредотачиваю внимание на «Мосту над бурной водой», однако мое сердце бьется слишком быстро.

Может ли фентанил проникнуть под кожу сквозь пластиковый пакет? Я уже болен?

Я наконец дома, весь в поту (не стоило надевать твой любимый свитер), зову своих котов, но мои коты — не собаки и не приходят, когда их зовут. Хватаю упаковку бумажных полотенец и выхожу на улицу. Смотрю на свою машину, полную яда. Я не хочу случайно получить дозу и не хочу, чтобы пострадали мои коты. Открываю бардачок — бумажные полотенца не из пластика, но все же обеспечат хоть какой-то барьер между фентанилом и кожей. Заворачиваю пакет со смертью в четыре бумажных полотенца, сердце колотится (вдруг фентанил уже в воздухе?), иду обратно в дом. А потом слышу звук гитары. Я сжимаю в руке сверток.

Оливер.

— Я здесь, — говорит он. Я захожу в свою гостиную, Оливер бренчит на моем «Гибсоне», сидя на моем диване. Мурашки. Воспоминания. — Хорошо провел ночь, друг мой?

— Нормально.

Он опять пытается настроить гитару. Оливер не великий писатель. И не великий частный детектив. Вероятно, сегодня он в образе детектива, потому что с очередным сценарием вновь не заладилось. Он замечает бумажные полотенца.

— Что это, Голдберг?

— Зачем ты здесь, Оливер? Ставка на картину Фрэнка Стеллы не прошла?

Я выбрасываю сверток в мусорное ведро и молюсь, чтобы коты не добрались до таблеток, а он швыряет на пол мою гитару и, расставив ноги, восседает на диване, где еще недавно сидела ты.

— Я видел тебя в Поулсбо, — говорит он. — И я, разумеется, недоволен, друг мой.

Ну конечно, он за мной следил. Именно сегодня вспомнил о бдительности.

— Не понимаю, о чем ты.

Он качает головой.

— Не играй со мной, Голдберг. У нас договоренность. Ты должен держаться подальше от неприятностей. А значит, не марать руки. Не приближаться к таким, как Аякс.

Как я умудрился забыть, что он гребаный частный детектив? Хотя чему тут удивляться? Большую часть времени мы говорим об искусстве.

— Оливер, успокойся. Ты все неправильно понял.

— Дай-ка я угадаю… Ты купил таблетки для старого друга?

Вообще-то да.

— Нет. До меня дошли тревожные слухи… Я просто не хотел, чтобы еще один ребенок погиб от передозировки.

— Святой Джо Бейнбриджский.

— Ну, может, и не святой, но…

Я не лукавлю, Мэри Кей. Сегодня я спас, возможно, не одну жизнь. Оливер, войдя в роль школьного психолога, читает мне лекцию о том, как опасны наркотики и продавцы наркотиков, и что он не потерпит у меня наркоты. Велит достать пакет из мусорного ведра и напоминает, что следит за мной. Постоянно. А потом отправляет мне ссылку на чертову фотографию Уитни Хьюстон под названием «Закрытые глаза», сделанную Дэвидом Лашапелем, — первая вещь, для которой не указана стоимость. Цена по запросу. Я должен был бы покупать ее для тебя, а не для Минки, хотя на самом деле лучше ни для кого не покупать эту никчемную фотографию.

В комнату вбегает Чески и шипит на Оливера. Хороший котик.

— Извини, — говорю я, — но мне кажется, что ты зашел слишком далеко. Я скупаю для тебя все, что ни попросишь, а ты вламываешься в мой дом, потому что я съездил в соседний город?

Мои слова действуют как разряд молнии — Оливер-писатель и Оливер-детектив сливаются воедино.

— А мне кажется, ты забыл про видео, на котором закапываешь труп, друг мой.

Я ЕЕ НЕ УБИВАЛ.

— Не забыл. Однако ты говорил, что мы заодно.

— Джо, я в тебе разочарован. Думал, ты гораздо умнее. — ПОШЕЛ ТЫ, ОЛИВЕР. — Я не дергаю твой поводок, поскольку люди, чувствуя свободу… чувствуя непринужденность… совершают ошибки. Теперь я знаю, чем ты занимаешься, а ты знаешь, что я не дам тебе этим заниматься. Дело не только в твоем здоровье. Мы заодно, друг мой, и если ты тратишь деньги на наркоту, страдает прежде всего мой фонд в поддержку искусства, верно?

Таблетки я покупал не для себя, только Оливер мне ни за что не поверит. Я запрашиваю у продавца цену «Закрытых глаз», и, пока жду ответа, Оливер наблюдает за мной, Мэри Кей. Постоянно. Все хуже, чем я предполагал. Самые опасные глаза в мире — глаза очевидца. Я мог бы встать и вырубить Оливера одним ударом, но тогда его брат покончит со мной.

— Ну что, — говорит он, — ответ пришел? Во сколько нам обойдется Уитни?

Не нам, а мне. Я мечтаю о том, чтобы посреди гостиной образовалась воронка и затянула Оливера, однако эти мечты не осуществятся, как и план соблазнить Фила таблетками. Я обновляю чат с продавцом в приложении и думаю о том, что сказал бы сейчас доктор Ники. Какую-нибудь неоспоримую банальщину. Все происходит неслучайно. Я — хороший парень, а хорошие парни всегда выбирают светлую сторону (похоже на цитату из книги Стивена Кинга, на баннере у заправки: «Только благодаря темноте день кажется таким светлым»).

Может, так и есть. Может, вселенная послала Оливера, чтобы преподать мне урок. Он подхватывает на руки Онька, и тот не сопротивляется, и ты была права, Мэри Кей: Оньк — дурацкое имя.

— Ну что, — говорит он, — есть новости?

— Продавец ответил, что цену назовет завтра.

Он делает селфи с моим котом и отправляет фотографию Минке. Уф. Оливер, конечно, урод, зато старается осчастливить свою девушку, обставляет для нее дом… Мой разум вновь обращается к свету. Больше никакой паранойи из-за фентанила в воздухе (я «погуглил», можно не опасаться). Надо брать с Оливера пример.

Он уходит, а я отношу почти-котов в спальню и даю им рулон туалетной бумаги. Они играют на кровати (чертовски мило!), и я отправляю тебе видео с комментарием: «Расход туалетной бумаги увеличился по непонятным причинам». Тебе понравилось видео, ты прислала мне смайлик, и еще ты рассмотрела мою кровать. Нам нужны такие моменты — ведь в библиотеке ты держишь дистанцию, и я все понимаю, но не позволю тебе забыть, что ты меня любишь. Что я существую.

Спускаюсь в «Комнату шепота», чтобы понаблюдать за тобой. Ты лежишь рядом со своей крысой — у него теперь только три дерьмовых радиопередачи в неделю — и ешь чипсы из пакета (о да!), и Фил делает тебе замечание.

— Ты можешь не хрустеть чипсами так громко, Эмми?

Ты кладешь в рот очередную чипсину. Хрум. Хрум. Хрум.

Крыса поворачивается к тебе спиной, ты берешь свой телефон и долго прокручиваешь экран вниз, а потом жужжит мой телефон.

@ЛедиМэриКей нравится ваша фотография.

Ты промахнулась. Лайкнула старую фотографию. Ты отменяешь лайк и выключаешь свет, и если Стивен Кинг — повелитель тьмы, то я — повелитель твоей тьмы. Я выключил свет внутри тебя, и когда твоя крыса тянет к тебе лапы, ты его отталкиваешь. Больше никакого прощального секса. Никакого воссоединительного секса. Он тебе не нужен. Ты хочешь меня.

Мы продвинулись вперед, Мэри Кей. Оливера пригласили на холостяцкую вечеринку в Вегас. Женится один из его лучших друзей, и Оливер ныл о том, как хотел бы попасть на праздник, а я воспользовался книжкой из телефона покойной Меланды и добил его приемом обратной психологии.

Полный отстой, что тебе туда не попасть. Такова жизнь на поводке у Квиннов.

Правило «Клуба бедных мальчиков»: азартные игры для сынков богатеев, которые не знают цену деньгам.

Представь себе лицо Рея, когда он узнает, что ты оставил меня здесь без присмотра. Нет, я не собираюсь ему доносить. Но он бы лопнул.

В общем, Оливер, конечно, в Вегасе, чтобы доказать, что он не сука Квиннов и что мы с ним повязаны.

Хе-хе.

Я обещал хорошо себя вести и держу слово, Мэри Кей. Ты с поистине религиозным рвением таскаешь мужа к психологу дважды в неделю, и вашу Лейлу пора уволить: она не замечает боли, которую ты скрываешь. Оставляет окно в офисе открытым, будто оно не выходит в переулок, который работает как огромная эхо-камера. От специалиста из более или менее крупного города я не ждал такой неосмотрительности.

Лейла советует вам с крысой «вить гнездо» или «наполнить колодец» — она имеет в виду разговаривать, делиться, трахаться, только вот у тебя даже с первым пунктом проблема. Секса с Филом ты тоже не хочешь. Вместо этого решила накупить кучу новой мебели. Тебе нравилось «вить гнездо», пока ты готовилась к рождению Номи, и теперь вы бегаете по магазинам, как сумасшедшие, притворяясь, что отлично друг с другом ладите. Твоя Лейла считает ваш безудержный шопинг проявлением командного духа (вот дура), хотя твой муж еще много лет назад недвусмысленно высказался по поводу любви к материальным благам, раскритиковав тебя в песне про ствол и барабан, запомни лето, веселью конец (повтор десять раз). Проблема в том, что терять тебя он не хочет, вот и сидит в кабинете Лейлы, кивая и поддакивая, когда ты распинаешься о «символической ценности» нового комода, — он все тот же бессердечный кусок фальшивой чепухи.

— Что угодно, Эмми. Ради нас что угодно.

Итак, вы купили новенький синий комод: он изготовлен не в Америке (Китай, так держать!), у него нет кедровых панелей и металлических направляющих под выдвижные ящики, он весит килограммов сто, а «дерево», из которого он сделан, — вовсе не дерево. Для него взяли измельченную древесину, смешанную с клеем и искусственными добавками. Как и твой брак, этот комод — подделка. Он прибыл неделю назад, однако твой ленивый муженек так и не удосужился ни вызвать сборщиков мебели, ни заняться комодом самостоятельно. И вот он лежит на твоем заднем дворе в двух гигантских коробках, где все проходящие мимо туристы и соседи могут лицезреть, как мокнет и гниет фальшивое дерево. Разложение.

Символично, да?

Я смотрю из «Комнаты шепота», как твой взгляд постоянно останавливается на плесневеющих коробках. Благодаря «терапии» Фил больше времени проводит дома, и ты капаешь ему на мозги, напоминая о комоде. Твой муж типичный «избегатель» (спроси своего друга Шеймуса, он увлекается всякой психологической ерундой и все тебе объяснит) и обычно оправдывается тем, что занят подготовкой к собранию анонимных наркоманов.

Работать над спасением брака означает копаться в прошлом. Крыса не пойдет с тобой на луг, не поднимется в гору до бункеров Форт-Уорда («Ты же знаешь, Эмми, у меня больная поясница, а обезболивающие принимать я не могу»), и ты прибегаешь к другой уловке. Печальной, дерьмовой уловке. Ты организовываешь в саду библиотеки показ ностальгического фильма «Реальность кусается» для пар. Грустно. Мерзко. Нет — и всё. От Фила требуется лишь присутствовать, но он ворчит: «Ты что, смерти моей желаешь?» Ты возражаешь: «Это всего лишь один вечер!», — а он собирается всю ночь проторчать в баре, потому что «парни вернулись в город». Хватает ручку — «Хорошая строка, надо записать!» — и тут же откладывает (эта хорошая строка еще в шестидесятых была названием песни, идиот)[27].

Из своей комнаты выходит Номи. Из-за ваших перепалок она не может сосредоточиться на учебе (не волнуйся, малышка, скоро эта драма Эдварда Олби закончится), и ты понижаешь голос до шипения: «Я хочу, чтобы ты повзрослел, Фил!», — а он бубнит в ответ: «Расслабься, Эмми. Не срывай на мне свою злость. Я не буду козлом отпущения вместо Меланды».

Я аплодирую. Руби правду-матку, Фил! Воруешь чужие тексты и толкаешь жену прямо в мои объятия…

Ты вздыхаешь и снова просишь его вырасти. Он не может предпочесть тебе и вашей семье каких-то парней из группы. Фил фыркает, мол, группа играет новую музыку, а ты ставишь старые фильмы, щелкает пальцами — вот идея для песни! — хватается за свой «Гибсон», начинает бренчать, а ты скучаешь по мне. Твой телефон звонит, и ты мечтаешь, чтобы это был я, но звонок от Гномуса, и Фил перестает напевать и раздает приказы: «Только не говори, что этот дебил опять сюда притащится, Эмми, у меня уже нет сил слушать про его кроссфит», — а ты послушная девочка. Отправляешь Гномуса на голосовую почту, и он пишет мне.

Гномус: Пересечемся на острове?

Я: Не вопрос!

Видишь, Мэри Кей? В отличие от твоего мужа-крысы, я сочувствую одиноким парням, даже тем, кто не блещет интеллектом. Я знаю, как нелегко быть одному, и поэтому выпью с Гномусом пива. С покойной Меландой вы могли сойти за компанию. Для друзей собираться втроем, сидеть в закусочной, «зависать» вместе — нормально, но вдвоем — уже не то. И без Меланды ты сторонишься Гномуса.

Фил возвращается к гитаре, а ты подливаешь масла в огонь: «Ты починил плиту?» — а Фил отвечает, как маленький ребенок: «Сейчас, только вот эту песню закончу».

Ты ненавидишь свою жизнь и идешь наверх, в спальню. Вокруг минное поле. Старый комод стоит во дворе (что подумают соседи?), а твои блузки и колготки вперемешку с одеждой Фила лежат в больших черных мешках для мусора. Ты не в силах смотреть на мешки для мусора; закрываешь дверь и забираешься на кровать. Перечитываешь любимые отрывки у Мураками (все про выжженное нутро) и проверяешь мой «Инстаграм» (я не вижу, но знаю), а затем надеваешь шелковую маску для сна. Опускаешь руку к своей мураками, поглаживаешь свой лимончик, и, хоть я не извращенец, удержаться от секс-приглашения невозможно.

Ты кончаешь. Я кончаю. Сейчас этого достаточно, потому что все так, как должно быть.

На следующий день я забираюсь к тебе домой, ложусь на твою сторону брачного ложа, надеваю твою маску для сна и представляю тебя рядом; когда я финиширую, у меня кружится голова. Ударяюсь коленом о твою прикроватную тумбу — черт! — и обшариваю мусорные мешки в поисках колготок, а вместо них попадаются грязные мужские трусы — дважды черт! — и я бросаюсь в ванную, чтобы вымыть руки.

Я порядком устал от этого дерьма. Вытираю руки новеньким пушистым полотенцем (ради чего ты так стараешься?) и проверяю твой «Инстаграм», а там сплошная ностальгия по вам с крысой. Зря ты предаешься воспоминаниям — тебе нужно смотреть в будущее, на меня, а не на мужчину, застрявшего в конце девяностых. Вместо того чтобы грустить из-за Меланды и жизненных неурядиц, ты погружаешься в сарказм. На свежей фотографии в «Инстаграме» ты позируешь в пышном платье, о каком мечтала каждая выпускница лет тридцать назад.

Для работы сгодится, да? Завтра вечером показываем #РеальностьКусается! До встречи, ребятишки! #НочьСвидания

Тебе и впрямь нужно установить границы, Мэри Кей. На личной страничке нет места мероприятиям публичной библиотеки. Границы необходимы нам обоим. На телефоне включается будильник — уже без пятнадцати два, пора за работу. То, чем я сейчас занимаюсь, мало отличается от волонтерства в библиотеке: я тружусь бесплатно, и моя награда — лишь чувство удовлетворения, ведь я помогаю тебе. Открываю блокнот.

Обновление дома Димарко: день восьмой

— вылить миндальное молоко Фила в унитаз, вернуть пустую коробку в холодильник:

— удалить фильм «Монтерей-Поп» из видеорекордера;

— открутить шурупы у обеденного стола;

— увеличить температуру на термостате;

— снова испортить плиту, которую Фил ремонтировал;

— перенести мешки с углем на веранду, чтобы они промокли;

— спрятать подставки для стаканов;

— включить на всех телевизорах музыкальный канал на полную громкость.

Да, я твой домашний эльф, можешь не благодарить; впрочем, ты и не догадываешься, кто ваш закулисный мастер на все руки, обставляющий сцену для развития сюжета, чтобы вы обвиняли друг друга в бытовых проблемах. Например, когда ты возвращаешься вечером домой и попадаешь в тропическую жару, Фил клянется, что выключил отопление перед уходом. Мне нравится, как он негодует и объявляет тебя сумасшедшей. Ненавижу то, как ты извиняешься, — я еще не пришел в себя после гибели Меланды и, возможно, излишне эмоционален, однако и ты скоро будешь готова с крыши спрыгнуть, лишь бы оказаться подальше от своего сорокапятилетнего сынка. А он настоящий ребенок. Из всех моих уловок больше всего Фила выводит из себя пропажа молока; он хлопает дверцами шкафчиков и причитает, что из-за твоего эгоизма страдают его голосовые связки: «Неужели я так много прошу, Эмми? Боже правый… Мне нужно только миндальное молоко!»

Закончив дела, я иду домой и готовлю ужин (пицца в микроволновке), затем спускаюсь в «Комнату шепота», включаю монитор и сажусь за любимый ситком под названием «Ты». Сегодня у вас особенно неспокойно. Я оформил тебе подписку на каталоги роскошной мебели «Поттери Барн», «Ресторейшен Хардвер» и, разумеется, «Крэйт энд Баррел». Крыса вот-вот зарыдает («Что это за фигня?»), а ты не можешь найти свой любимый свитер в мешках для мусора (я переложил все твои вещи) и требуешь немедленно собрать комод, а Фил отказывается, потому что сорвал спину за игрой на гитаре (ха!), а выпить обезболивающее нельзя (держись, брат!), и Номи надоело слушать ругань («Скорей бы выбраться из этого дома!»). Поздравляю, Мэри Кей, ты играешь главную роль в продолжении фильма «Реальность кусается», снятого двадцать лет спустя, и теперь понимаешь, почему второй части не существует на самом деле. В реальной жизни Трой и Лилайна расстались уже через три месяца, ведь Лилайна осознает, что Бен Стиллер действительно ее любил, а Трой лишь хотел контролировать.

Прямо сейчас твой бедняга Трой Дайер хватает свой «Гибсон», но ты выдергиваешь гитару у него из рук — и всё? Даже не спросишь, не пора ли вам развестись? Ты вздыхаешь.

— Не хочу опять ссориться.

Фил забирает гитару и начинает бренчать.

— Вот и не надо.

Ты сверлишь взглядом бутылку пива на столе. Она не на подставке, потому что все подставки я спрятал. Ты идешь на кухню, отрываешь от рулона бумажное полотенце, поднимаешь бутылку, чтобы положить под нее импровизированную салфетку, а Фил целует твою руку.

— Прости.

Ты гладишь его по голове.

— И ты меня прости.

Я кричу на монитор. НЕТ!

Вы ненадолго расходитесь по своим углам, затем приближается время ужина. Ты безуспешно пытаешься включить плиту.

— Фил!

— Я пишу песню!

— Плита опять не работает.

— Нет, я ее починил, Эмми.

Он починил, но я сегодня вернул все как было, и это становится последней каплей: плита не включается, ты не можешь приготовить еду, а Фил снова попрекает тебя миндальным молоком (молодец, Фил) и запихивает каталог «Поттери Барн» в мусорное ведро, а ты вооружаешься телефоном. Вперед, Мэри Кей! Звони адвокату!

— Что ты делаешь, Эм?

— Ищу мастера, который займется комодом.

— Да ладно тебе. Давай еще немного покопаемся в мешках для мусора, вспомним молодость…

Ты со стоном падаешь на старый синий диван. Что, в конце концов сдаешься? Понимаешь, какой шаг должна предпринять?

— Может, просто закажем доставку из «Савадти»? — говоришь ты. — Все равно я сегодня не в силах готовить.

Закажи хоть всю говядину с брокколи в мире — тебе не унять желание есть говядину и брокколи со мной, а вот Филу и тайская еда сгодится, и ты читаешь ему нотацию о том, что ремонт надо завершить до отъезда Номи в колледж. Он фыркает.

— Еще только март, я просто перенесу коробки в гараж.

Ты спокойна.

— К нам скоро придет сотня гостей.

А он ребенок.

— Это будет через два месяца, Эм, и они дальше заднего двора не пройдут. Расслабься.

Совет расслабиться обычно имеет обратное действие, и ты ворчишь по поводу минного поля в спальне. Он усмехается, мол, вечеринка будет не в спальне, Эм, и берет в руки гитару.

— Классная строчка. Отличная.

Он с головой уходит в музыку.

— С комодом я разберусь завтра. Поверь, я смогу тебе угодить.

Ты наливаешь себе еще вина. Он не сможет тебе угодить. Никогда, черт возьми, не мог. Ты идешь наверх и мастурбируешь, а я выключаю вашу мыльную оперу: ленивый муж и жена-лисица — надо же, как оригинально! На этот раз я дрочить не хочу. Не сегодня.

Нужно работать усерднее.

Оливер спрашивает, где я (с ним легче иметь дело, когда он не в городе), — отвечаю, что сижу дома (чистая правда), и даже не ругаю за кражу таблеток, потому что Аякс продал мне пару доз героина, которые, как ни печально, придется пустить в ход.

Не прошло и двенадцати часов, а я снова у тебя в гостях, следую твоему привычному маршруту. Ты ежедневно обыскиваешь вещи Фила. Женаты. Встревожены.

Я вкладываю заветный пакетик между страниц «Над пропастью во ржи», которую он хранит в тумбочке у кровати. На обложке наклейка «Бейнбриджская старшая школа» — эх, Фил, тебе бы повзрослеть… Пересекаю комнату и прячу еще один пакет под усилителем (что за человек поставит в спальне усилитель?), а потом подхожу к твоей тумбочке. В ней лежит небольшая книжка — вероятно, твой дневник. Да, знаю, нельзя его читать. И всё же мы в тупике, поэтому я выдвигаю верхний ящик и беру дневник. На первых страницах списки дел: миндальное молоко, выставить комод на продажу, купить комод в собранном виде — ах ты лисица! Хитрая. А самое полезное обнаруживается в конце.

Комод, треклятый комод. Будто Джо в коробке, словно это он у меня на крыльце в чертовых коробках, и я наказываю Фила за то, что не могу быть с Джо, и не могу по-настоящему разозлиться на Фила и Меланду. Ведь я знала. И позволяла им продолжать, получая от этого какое-то болезненное удовольствие, я же действительно отбила его много лет назад, — может, в глубине души я надеялась, что он уйдет к Меланде? Нет, он остался и теперь не уйдет никогда, и я сама не могу его бросить, но как насчет МОИХ чувств? Моего счастья? Боже, я скучаю по Джо. А вдруг это лишь страдания по недосягаемому? Джо в Форт-Уорде. Джо на лугу. Джо, Джо, Джо. Нет, ахахаха.

Хорошие книги опасны тем, что они затягивают, и дикие животные не читают как раз потому, что, погружаясь в книгу, перестают замечать происходящее вокруг. Например, приближение хищника. Несмотря на лень, Фил все же выполнил одну твою вчерашнюю просьбу. Он смазал раздвижную дверь. Убрать смазку невозможно. Вот почему я не слышал, как дверь открылась.

Хотя из телевизоров гремит музыка, до меня доносится звук шагов. Кто-то в доме. Ступеньки поскрипывают под чьими-то ногами.

— Папа? Это ты?

Это твоя дочь. Суриката.

Когда я был маленьким, мама никогда не читала мне вслух. Она вечно приходила домой, валясь с ног от усталости. «Я работаю как проклятая, а ты еще ждешь от меня вечерних сказок?» В общем, я научился читать сам себе. Тут нет ничего сложного, и если история достаточно хороша, можно выйти за пределы своей личности. Ты расщепляешься. Становишься одновременно читателем и слушателем, ребенком и взрослым. И побеждаешь систему. Покоряешь судьбу. В детстве чтение спасало мне жизнь, и спасает меня до сих пор, потому что я всегда держу книги под рукой. Сейчас у меня с собой «Слушатель» Роберта Маккаммона. Ты подарила мне его на прошлой неделе, Мэри Кей, и я уповаю на волшебство, прошу спасти мою жизнь, поскольку Номи стоит на лестнице, прижав руки к груди.

— Вы меня до смерти напугали!

— Ты меня тоже напугала, Номи.

Она вцепляется в перила.

— Что вы здесь делаете?

Я подхожу, шаг за шагом.

— Твоя мама дала мне эту книгу, и я пришел ее вернуть. Думал, кто-то дома… Вы что, телевизоры вообще не выключаете?

Она вздыхает; в голосе больше не слышно страха.

— Папина привычка. Еще потом удивляются, что я наушники не снимаю…

Я спускаюсь по ступенькам.

— Прости, что напугал.

Она пожимает плечами.

— Я решила, что это Шеймус зашел.

Да уж, этот недомерок постоянно тут ошивался, а Номи не боится, уже нет. Она зевает.

— Давайте лучше выйдем на улицу. Мне нравится на воздухе.

Я тяну за ручку двери, которая бесшумно скользит (чертов Фил!), и мы садимся за стол на веранде. Я здесь впервые в качестве твоего друга. Номи берет в руки мою книгу.

— Так почему вы просто не отнесли ее в библиотеку?

Я не даю Номи захватить инициативу и лишь улыбаюсь.

— А ты рановато вернулась из школы, да?

Подловил ее (ха!), и она умоляет не говорить родителям (а я и не собирался). Мой телефон жужжит, Номи опять зевает.

— Кто это?

Сообщение от Оливера.

— Старый друг.

В магазине при казино Оливер нашел брошь в виде лошади с драгоценными камнями за тридцать пять тысяч долларов; я сказал ему, что она безвкусная, он меня послал, а потом все же не удержался от вопроса.

Оливер: Ведешь себя хорошо?

Я: Да, а ты не вздумай покупать драгоценности в Вегасе. Ты же не дилетант.

Смотрю на Сурикату. Она поджала губы и ждет, уставившись в одну точку остекленевшим взглядом. Неужели под кайфом? Ну, зато не расскажет о нашей случайной встрече.

— Номи, я не врач, но должен спросить… Ты что-то принимала?

— А вы сами ничего не приняли? — Она смеется и вынимает из рюкзака трубку для курения. — Это законно, — говорит с вызовом. Управляться с трубкой Номи почти не умеет, она долго щелкает зажигалкой и явно сконфужена. Неуклюжая. Заходится кашлем. — Я слышала, от марихуаны развивается паранойя. А я родилась параноиком. Может, теперь стану как все…

Она показывает «другую» книгу, которую читает, — новое издание «Хладнокровного убийства» Капоте. Мне больно видеть, как молодая женщина забивает мозги всякой чернухой, но она хотя бы отвлеклась от «Колумбайна», и я улыбаюсь.

— Значит, с Диланом Клиболдом покончено?

Номи стучит трубкой по столу.

— Я же говорила, мне просто нравятся его стихи. Многие хорошие писатели чокнутые.

Она кашляет, и я молюсь, чтобы у нее не случилось передозировки, а Номи спрашивает, живу ли я один, не считая котов. Я киваю, она кашляет и вздыхает.

— Я бы не смогла. С ума сошла бы от страха. Кошки ведь даже не защитят вас в случае чего.

Моя гордость не задета. Жизнь у Номи не сахар. Отец тот еще плейбой, родители друг друга не любят…

— Все не так плохо, Номи. Дело привычки. А кошки — отличные компаньоны.

Номи пожимает плечами.

— Я много раз советовала Меланде завести кошку. — Зря. Квартира Меланды и без кошек чистотой не отличалась. — По-моему, она не выдержала одиночества. — А вот тут она недалека от истины. — Жить одному круто, только в большом городе, не здесь. Не обижайтесь.

— Даже не думал, — говорю я. Нельзя забывать, что передо мной ребенок. Несовершеннолетняя. Куча людей идеально приспособились к одиночеству и не нуждаются в паре, но борцы за семейные ценности продолжают задирать носы, будто они чем-то лучше нас. — Значит, Меланда уехала?

Она улыбается так, что я вдруг вспоминаю: Номи появилась внутри тебя. У нее улыбка Аланис Мориссетт[28], умудренная опытом.

— Ага, — говорит она. — Просто Меланда взбесилась из-за того, что мне понравился фильм, о котором вы рассказывали.

Я взрослый. Авторитетная фигура.

— Ничего подобного, Номи. Не вини себя. Ты ни при чем.

Она снова ребенок, проводит ладонью по взлохмаченным волосам.

— Да… Наверное, ей надоели мои предки. Они это умеют. — Я не должен соглашаться, поэтому молчу, хотя тоже не представляю, как можно жить в такой семье. — А вы ее знаете? Вы знакомы с Меландой?

Вопрос настораживающий, и я беспокоюсь, что на меня могла подействовать «травка» Номи. Возвращаю беседу в безопасное русло, в тихие воды, к теме окончания школы.

— Твои родители не такие уж надоедливые, Номи. Не больше, чем все другие родители. Так задумано природой. Иначе птенцы не захотят покидать гнездо.

Номи снимает очки и протирает стекла салфеткой.

— Мечтаю уехать отсюда поскорее. Мама с папой… ведут себя так, будто за последние двадцать лет мир не изменился. Они поселились бы в своих школьных годах, будь у них машина времени. Грустно… Ну, жизнь ведь — то, что впереди, понимаете?

Нет чтобы взять с дочери пример, Мэри Кей, однако перемывать тебе косточки было бы неправильно, поэтому я встаю на защиту твоей лихорадочной ностальгии. Напоминаю Номи, что мы выросли в другую эпоху, до смартфонов и «Инстаграма».

— Твоя мама не живет прошлым. Просто люди нашего возраста скучают по прежним временам.

Она фыркает.

— Ну тогда извини-и-и-ите.

— Нет, Номи, я не утверждаю, что наше поколение лучше вашего. Просто нам было лучше, чем вам.

— Совершенно не согласна.

Я хочу привлечь внимание твоей Сурикаты и щелкаю пальцами.

— Вот, допустим, сурикаты…

— Допустим.

— Сурикаты в дикой природе живут себе спокойно. Но когда самка суриката оказывается в клетке, ей нужны люди, которые приносят еду. Она пытается вести себя как другие сородичи, однако ей не хватает пространства. И нужно взглянуть правде в глаза: она хочет быть в центре внимания; ведь, как она уже поняла, именно тогда ее кормят.

Твоя Суриката глубокомысленно хмыкает — может, думает о моем метафорическом сурикате, а может, и нет, потому что она снова уставилась на меня. Глаза Аланис. Пирсинг.

— Хотите, расскажу один грязный секрет?

Нет. Мы зашли чересчур далеко, и я позаимствую твое любимое выражение.

— Вероятно, мне лучше уйти…

Однако Номи доверчиво наклоняется ко мне, как маленький сурикат.

— Мама настолько не доверяет отцу, что поставила по всему дому камеры. — Кровь застывает в моих жилах. Она знает. Она знает. А ты знаешь? — Думаю, ей действительно нравится хранить память.

Я кладу руку на «Слушателя» — пусть сила Маккаммона течет по моим венам. Я не покраснею. Не поддамся панике.

— Ничего себе… А откуда ты знаешь?

Номи сидит в кресле, покачиваясь взад-вперед.

— Ну, я не то чтобы знаю. Просто атмосфера дома такая.

Слава богу — я отбираю у нее трубку.

— Зря ты сомневалась, Номи. «Травка» и впрямь вызывает паранойю. Я однажды накурился и решил, что в Нью-Йорке землетрясение. Даже в службу спасения позвонил.

Она — мой слушатель, и она сдает позиции, сомневается в себе.

— Да, вы правы. Мама не настолько подкована в обращении с техникой, чтобы установить видеонаблюдение. — Нас пронесло (кажется), я делаю глубокий вдох, но Суриката подтягивает колени к груди и продолжает: — Вы в курсе, что родители начали встречаться еще в школе? Представляете себе?

Я не могу уйти, только не сейчас.

— Нет, впервые слышу.

— Все думают, это романтично. У них есть билет на «Нирвану» в рамке, и мама клянется, что помнит тот вечер, а я такая: «Правда? Или ты столько времени пялишься на билет, что уже сама поверила?» Она притворяется, будто ее жизнь прекрасна, будто каждый год постить фотографию билета вовсе не выглядит жалко. Спрашивает, кто из школы мне нравится. А я такая: «Никто, мам. Мои сверстники тупые. Как думаешь, я сдохну в одиночестве?» А потом я… Мне не нравятся мальчики, а я не нравлюсь им. Взять хотя бы Дилана Клиболда… Он вроде как… плохой.

— Ну да.

— А по-моему, он просто запутался…

Нет. И я ненавижу наркотики. Всей душой.

— Слушай, Номи…

— Будь я на месте той девушки, в которую он влюбился, я бы подошла к нему и все такое… Кто знает? Может, когда Эрик позвал бы его на свою безумную миссию, Дилан бы сказал: «Нет, я хороший». И тогда никто не умер бы, понимаете? Ну, то есть… девушка могла бы его спасти.

Ребенок верит в то, что любовь может излечить все, даже психическое расстройство, и я даже могу это понять. Я пытался спасти покойную Бек, а мои родители были похожи на родителей Номи, за исключением ностальгии, однако я не в силах исправить то, что сделал с этой девушкой Фил. И часть вины лежит на тебе, Мэри Кей. Номи — чуткий ребенок, творческая натура, и, хотя она явно нуждается во мне, ты не желаешь этого замечать; но неужели она, черт возьми, знает про мои камеры?

Она зевает.

— Извините, — говорит. — Вот почему не стоит курить «травку». Я несу ерунду.

— Не глупи, Номи. Никогда не извиняйся за откровенность.

Она щурится — снова Суриката, снова ребенок, полный сомнений и вопросов.

— Вы знакомы с моей тетей Меландой? — опять спрашивает она.

Меланда совершила самоубийство в моем подвале, и я киваю.

— Хотя и не очень близко. Слышал, она переехала в другой город.

— А знаете почему?

Потому что потеряла надежду найти истинную любовь и разочаровалась в Карли Саймон.

— Она вроде бы нашла новую работу.

Суриката прячет улыбку.

— Ну да, она всем так сказала. Только в школе ходят слухи, что она… в общем, занималась этим с каким-то старшеклассником, и его родители не стали подавать в суд, а попросили ее уехать. Мой одноклассник сказал, что, когда мы ездили на экскурсию, он видел, как Меланда трогает того парня за задницу. Короче, я в это верю. Мама с ней больше не общается, хотя раньше они с Меландой постоянно переписывались… Думаю, слухи не врут.

— А что говорит мама?

— Она говорит, что нельзя верить каждому прохожему, но, я думаю, одинокому человеку в возрасте Меланды здесь не выжить. Не обижайтесь.

— Ни в коем случае.

Я притворяюсь, что вдруг вспомнил о важном деле, и Номи предлагает на прощание помахать скрытым камерам (меня бросает в пот), и я возмущен, Мэри Кей, хоть тебе и невдомек. Суриката под кайфом, напускает на себя равнодушный вид, болтает про исчезнувшую тетю, и все же, несмотря на браваду, твоей дочери больно. Покойная Меланда вряд ли могла стать примером для подражания, однако она была тетей Номи и частым гостем в твоем доме. Суриката скучает по ней, готовая даже поверить в дурацкую историю про старшеклассника, лишь бы не думать, что одна из немногих, кто проявлявлял к ней заботу, запросто ее бросила. Как если бы мистер Муни закрыл книжный магазин и, не сказав ни слова, уехал из города, а поступать так с детьми, черт подери, нельзя. Потеряв единственного наставника, я бы точно спятил, разве ты не понимаешь этого, Мэри Кей? Фил не только не годится тебе в мужья. Он не годится ни для чего. Из-за него Меланда оставила вас (не говоря уж о том, что оставила этот мир), а тебе пришлось ее прикрывать. Тебе пришлось убедить Номи в откровенной лжи, ведь ты хорошая мать, ты выбирала между двух зол: дочь узнает о том, что папа трахал твою лучшую подругу, или будет считать тетю Меланду растлительницей малолетних.

Я понял. Ты не хочешь, чтобы Номи презирала своего отца, и не можешь рассказать дочери о том, какую боль причинила тебе Меланда, однако Номи страдает. И ты тоже. Вы, женщины, страдаете, пока этот недоумок бренчит на гитаре, — и, по-моему, уже довольно. Пора бы реальности хорошенько укусить Фила.

А потом в голове раздается голос Сурикаты («Помашите на прощание камерам, Джо!»), и я надеюсь, что реальность не укусит заодно и меня.

Сейчас 12:36, я в «Старбакс» — и вот один из главных парадоксов на острове. Казалось бы, местные должны смотреть свысока на оплот сетевых кофеен, но здесь всегда не протолкнуться, а к месту выдачи заказов не подойти — придурок в желтой шапочке перекрыл проход коляской, и что тут скажешь? Я не в духе. Вернулся Оливер, между нами три столика, будто все построенное нами доверие испарилось; мой любимый сериал снимают с экрана (спасибо, Номи), а люди становятся сварливы, когда лишаются того, что смотрели запоем. Я толкаю пустую коляску парня в шапочке, и он смотрит на меня так, будто в гребаной коляске сидит недостойное подобие Форти.

— Извините, — говорю я. — Пытаюсь забрать свой кофе.

Он обдает меня ледяным взглядом, мне протягивают латте, и я очень стараюсь, Мэри Кей. Выхожу за дверь и жду — Оливер, разумеется, тут как тут.

— Выглядишь угрюмым, друг мой. У меня есть повод для волнения?

— Никому не нравится быть объектом слежки, Оливер.

— А мне все равно, — говорит он. — У Минки прибавилось две тысячи подписчиков после фотосессии в бикини, извращенцы пишут сообщения… Она счастлива.

Я смеюсь.

— Да, на нее вроде даже Сет Макфарлейн подписался?

На самом деле я не знаю, подписан ли на Минку гребаный создатель «Гриффинов», да это и не важно. Сет Макфарлейн сделал карьеру, о которой грезит Оливер, поэтому он отступает, бормоча что-то про накопившиеся электронные письма, но я-то понимаю, чем он займется, — будет шерстить подписчиков Минки.

Оливер машет мне рукой.

— Наслаждайся обществом кошек, друг мой. Береги себя.

Он заводит машину и открывает «Инстаграм» (как и ожидалось), и слава богу, потому что я остро нуждаюсь в личном пространстве. Я пытаюсь наладить нашу жизнь, но твоя дочь — параноик-экстрасенс, и у меня нет выбора, так ведь? Придется остановить обновление твоего дома, как будто она выдала мне приказ о прекращении работ от какого-нибудь государственного департамента. Я всю ночь изучал отснятый материал в «Комнате шепота» — Номи ни разу не посмотрела прямо в объектив, так что, думаю, мы в безопасности. Вряд ли она действительно их нашла. Однако вероятности Шела Силверстайна меня настигли, и пренебрегать ими нельзя.

Номи в школе, а вы с Филом поехали к Лейле — извини, что пропустил сеанс, но моя машина должна стоять у дома на случай прихода нянечки Оливера. Я выскальзываю через заднюю дверь. Добираюсь до твоего дома (спасибо лесу за прикрытие), захожу и оставляю стаканчик с кофе на кухонном столе. Одну за другой снимаю все камеры высокого разрешения, и это нечестно. Даже с видеонаблюдением в доме ты ухитряешься скрывать от меня информацию. Я не знал о вашем с Номи разговоре про Меланду — видимо, вы болтали в машине или в библиотеке, и как мне теперь с вами быть, гребаное семейство Димарко?

Камеры сложены в сумку-шоппер; ухожу тем же путем. Я никогда не доведу тебя до белого каления, как Фил. Мне всегда удавалось не упасть в грязь лицом. Сериал закончился, но знаешь что? Мне и так порядком наскучило смотреть на вас троих. Вчера вечером вам уже нечем было меня удивить. Я шагаю по тропинке вдоль моря и вспоминаю ваши разговоры слово в слово.

Ты же клялась, что миндальное молоко в холодильнике, Эмми.

А ты клялся, что соберешь комод.

И я бы собрал, если б отвертки лежали там, где ты сказала.

Намекаешь на то, что я из ума выжила, да?

Ну, я-то пока в своем уме. Но женщину нельзя называть сумасшедшей. Так что нет, ты у нас мисс Совершенство.

Слушай, Фил, кажется, твой перерыв в работе к хорошему не приведет. Может, вернешься на свое проклятое радио, чтобы не срываться на собственной семье?

А я и не срывался бы ни на ком, будь в этом доме кофе.

Купила я тебе кофе. Я же сказала, всё в холодильнике.

Эмми, я смотрел в холодильнике. Нет там никакого кофе.

Кофе. Мой кофе. Я роняю свою сумку, камеры высыпаются на землю (и зачем я набрал так много!), я заталкиваю их назад в сумку и бегу назад быстрее, чем когда-то в Нью-Йорке, быстрее, чем в Литл-Комптоне, — этого не может быть, это сон, дурной сон, хотя все не так плохо, как с кружкой мочи… Нет, все еще хуже. На стаканчике мое имя, он стоит на твоем кухонном столе, и проклятая тропа мешает мне на каждом шагу — чертовы бегуны и торчащие корни, убирайтесь с дороги! Вот почему все нормальные люди носят с собой термокружки — на стаканчике мое имя…

Имя.

У меня довольно распространенное имя, но в твоей семье нет ни одного Джо, а теперь один есть — на чертовом стаканчике, который может испортить мне жизнь, как кружка с мочой. Я хватаю стаканчик — есть! — но тут открывается входная дверь, и это ты. И он. Я не успеваю уйти через двор и проскальзываю в ванную комнату, а там нет душевой кабины, нет окна, и я не могу включить свет — вдруг заработает еще и вытяжка? Я закрываю дверь в ванную (она была открыта, когда вы уходили?) — а если тебе понадобится в туалет, что тогда? Мы же все рабы кофеина.

— Ну что, — говоришь ты ему, а не мне, и тебе давно пора на работу, вообще-то, — давай приступим?

О нет. Для близости момент совсем неподходящий. Только не сейчас, когда я так близко… Он что-то бормочет, ты открываешь шкафчик, шуршишь бумагой, и каждый звук отзывается выстрелами в моей голове.

— Ладно, — говоришь ты. — Вот договор. Обещаю перестать придираться к тебе по глупым мелочам.

— Глупые мелочи, — говорит он. — Можно уточнить определение?

— Боже, Фил, не цепляйся к словам. Нам нужно с чего-то начать.

Нет, Мэри Кей. Ты можешь просто уйти.

Он вздыхает.

— Ну хорошо. Так что мы подразумеваем под глупыми мелочами?

Эх ты, крыса… Ты и есть глупая мелочь, и мне еще труднее быть статуей с кружкой мочи в руках. То есть кофе. Кофе.

— Ты прекрасно все понимаешь, Фил. Комод. Домашние дела.

Он молчит, тишина хуже выстрелов — что означает тишина? Вы сверлите друг друга взглядами? Или обратили внимание на закрытую дверь ванной, которую всегда оставляли открытой? Твой голос звучит ровно.

— Просто скажи, что тебя не устраивает. Только не корми меня чепухой про то, как трудно быть уязвимым. Трудно бывает лишь тем, кто на самом деле уязвим.

Я безумно тебя люблю. Взгляни на меня сейчас: я — олицетворение уязвимости.

— Ну не знаю… — говорит он. — Я надеялся, ты скажешь… Эмми, черт возьми, я не хочу идти на вечер кино.

— Знаю, Фил. А ты знаешь, что я организовала этот вечер.

— Да уж.

— И должна туда пойти.

— Эмми…

— Я в замешательстве, Фил. Раньше я тебе нравилась такой, какая есть… — Мне ты и сейчас нравишься такой, какая есть. — Раньше ты повторял, как сильно я тебе нужна, потому что я все планирую, обо всем забочусь, заставляю мир вращаться. А теперь… я тебе как будто в тягость.

— Эм, ребята приезжают всего на один вечер.

— Верно. Как и в прошлом месяце. И два месяца назад.

— Но они же будут играть…

— Ну, это, конечно, веская причина. Ты очень занят, столько важных дел…

— Вот видишь, когда я пытаюсь с тобой поговорить, ты сразу на меня набрасываешься.

— Я набрасываюсь? И это, по-твоему, разговор?

Ты швыряешь ручку об пол — слава богу, не в мою дверь. Ты заботишься о нем, хочешь с ним поладить, напоминаешь, что ты рядом. Он тебе небезразличен.

— Я всю жизнь хожу на мероприятия в одиночку. На день открытых дверей в школе — потому что ты отсыпаешься, на дни рождения — потому что ты в студии и записываешь радиошоу. Я хоть раз пожаловалась? Нет. И когда я прошу об одном-единственном вечере — вот что я получаю.

— Дай мне немного времени. Я исправляюсь. Даже Лейла это заметила. Ты хотела, чтобы я взял перерыв на радио, и я прислушался. Взял перерыв.

— Верно. И свободное время решил посвятить, конечно же, своим парням…

Ты плачешь. Скучаешь по мне, у тебя нет сил больше терпеть. Ты прыгаешь выше головы, а он и палец о палец не ударил, а теперь утешает тебя, небось и по спине похлопывает, словно собаку.

— Ладно, — соглашается Фил, — подпишу твой договор. Пойду на вечер кино, а потом займусь комодом, чтобы у тебя не было повода меня пилить.

Ты облегченно вздыхаешь. Наверное, обнимаешь его.

— Ну вот, — говоришь, — у нас получается.

Нет, черт подери, нет, никуда он не пойдет, для него этот договор ничего не значит; и он так яростно хватает пальто, что чуть не опрокидывает стул.

— Ладно, — говорит, — я отлучусь. Мне пора на собрание…

Он тобой манипулирует, Мэри Кей. Дает понять, что ты виновата в его зависимости, как и во всем остальном. И это чушь собачья. Ему повезло больше всех в мире.

Ты высмаркиваешься (наверняка в полотенце, потому что бумажных салфеток я на кухне не видел) и просишь у него прощения.

— Иногда мне кажется, Фил, что ты не замечаешь хорошего. Я имею в виду… Ты же знаешь, почему я выбрала такой фильм.

Он сопит и кряхтит. Много лет назад ты запала на него — Аланис Мориссетт скривилась бы от отвращения, потому что Фила, уж извини, привлекательным не назовешь, но я промолчу из вежливости. Это древняя история, и я тебя прощаю. Ты была молода и теперь выбиваешься из сил, пытаясь спасти свой скучный брак. Ты — настоящий боец и потому имеешь право на победу в своей битве. Я это признаю. Я это позволяю. Ведь мы с тобой даем друг другу дышать. Вот и сейчас ты отпускаешь Фила, чтобы он успел перед собранием зайти в магазин за отвертками, будто знаешь, что я дожидаюсь вашего ухода. Тебе пора возвращаться в библиотеку (ты сказала сотрудникам, что идешь выполнить кое-какие обязательства, а твой брак — одно сплошное обязательство), входная дверь захлопывается — вы оба наконец ушли.

Включаю свет, дышу… Что за новый мир открылся передо мной благодаря тебе, Мэри Кей! В старом мире я однажды забыл кружку с мочой — и оказался на краю пропасти, в Лос-Анджелесе. А в нашем мире я забрал стаканчик, и он из бумаги. Он распадется. Бейнбридж тоже сегодня радует, серое небо становится синим, и я в безопасности, в стаканчике нет мочи. Никогда не было. Там всего лишь кофе, и я выливаю его на влажную землю — она постоянно влажная — и выбрасываю стаканчик в мусорный бак, и наш с тобой мир мне нравится. Даже очень. Мне нравится белка, сидящая неподалеку, нравится женщина в спортивной куртке, нравится ее веселый черный лабрадор, и я сияю. Улыбаюсь от уха до уха и понимаю, почему все любят страшилки — такие истории разгоняют кровь. Когда хороший парень избегает неприятностей, оправдывая ваши ожидания, это означает, что впервые на несправедливой, умирающей планете хороший парень победил.

Чувствую прилив вдохновения. Пишу твоей крысе:

«Слушай, ко мне приехал старый друг. ТВОЙ БОЛЬШОЙ ФАНАТ. Мы на Док-стрит, и если вдруг здесь появится Фил Димарко… Ни на что не намекаю».

Два часа спустя сижу за столом для пикников в лесу у пристани, когда появляется крысиный драндулет. Он выходит из машины, самодовольный как никогда.

— Джей, — говорит он, — тебе сегодня повезло. Где твой приятель?

— Вот черт, — говорю я. — Надо было тебе написать. Мой друг умчался на свидание с какой-то цыпочкой, которую встретил в аэропорту.

Фил сдувается, словно воздушный шар, — бедняга только что сделал пост в «Твиттере» о том, как он любит удивлять филистимлян. Поджигает «Мальборо Рэд».

— Ладно, невелика проблема, — говорит он. — Я хоть из дома выбрался… — Прислоняется к дереву рядом со столом. В этом весь Фил. Вечно прогибается под обстоятельства. — У тебя все нормально?

— Ага, — говорю я. — С матерью не все гладко, а в остальном сойдет.

Филу сейчас очень себя жаль. Он летел сюда со всех ног, чтобы поразить фаната, и теперь вынужден слушать мои жалобы на мать. Ха. Ему приходится спросить меня, что случилось.

— Дерьмо собачье, — говорю я. — Даже не знаю, с чего начать.

— Женские причуды? — Я киваю, он фыркает. — Как раз с ними сражаюсь.

В яблочко.

— Поссорился с женой?

— Я в буквальном смысле борюсь за свою жизнь. Пока не проживешь в браке двадцать лет, не поймешь… — Типичный нарцисс. — Мы с ней, конечно, ходим к психологу, потому что оба наломали дров, но сегодня… Сегодня мои ребята приезжают в город.

— Да ладно! А где они будут?

Фил не раскрывает подробностей. Пока.

— Я хочу сказать… В общем, эти ребята для меня важны, чувак. А жена ведет себя так, будто она мне мать… У них такое бывает. В голове что-то перемкнет — и начинается…

— Боже. Она запрещает тебе видеться с парнями?

— Хочет, чтобы я пошел с ней смотреть кино. Мол, я обязан. Недавно проштрафился…

— Серьезно? — говорю я. — Она же знала, что выходит за хулигана.

Он улыбается.

— Верно подметил.

— Я ни черта не понимаю в семейных отношениях… — Вот уж точно. — Но для меня брак — вроде гитары. Чтобы сочинить музыку, струны должны быть натянуты.

Фил выпускает кольцо дыма.

— Ученик достоин своего учителя, как я посмотрю.

И я продолжаю, Мэри Кей. Советую оказывать сопротивление, быть тем самым бунтарем, за которого ты вышла замуж. Фил бросает сигарету в лесу, гребаный недоумок, и я мучаюсь неизвестностью. Он выпускает кольцо дыма.

— Итак, — говорит, — ты хотел бы познакомиться с моей группой?

Через пару часов мы с Филом уже в городе. Мужики на свободе. Готовы бушевать.

Он закуривает сигарету, а я нащупываю во внутреннем кармане нож от Рейчел Рэй. Разумеется, я взял с собой оружие. Это большой город, а нам известно, что город — это вам не Кедровая бухта.

Ему надо позвонить некоему Рэди Фредди и убедиться, что мне тоже можно прийти, а я проверяю твой «Инстаграм». Ты выложила фотографию — «Подготовка к #НочьСвидания» — и на тебе платье в цветочек, как у Вайноны Райдер, которое тебе не идет.

Фил сбрасывает звонок и вздыхает.

— Господи… Опять прицепилась ко мне со своим гребаным вечером кино…

— Ты ей сказал, что не пойдешь?

— Сказал, что у меня важная встреча. Пусть знает, как меня донимать.

Мы садимся в такси («Убер» заказывал я, ведь для меня это большая честь), Фил читает лекцию о музыке («Хм, никогда не слышал о такой группе!»), и если водитель поставит мне одну звезду, то будет прав. Я проверяю, выключен ли звук на телефоне, и вижу еще одну фотографию в твоем «Инстаграме». Ты переоделась в красную футболку (намекаешь на красное ложе?) и пижамные штаны. Вайнона в приступе депрессии. Ты выглядишь напуганной. Побежденной. Ты понимаешь, что Фил не придет, чтобы исполнить роль мужа. Может, тебе пора сдаться? Фил издает стон.

— Еще одно сообщение… Женщина, отстань, ради бога!

Я молчу, а Фил обращается к водителю:

— Слушай, друг, мы выскочим прямо здесь.

Мы стоим на тротуаре в двух кварталах от бара; Фил просит меня подождать.

— Все нормально?

— Да, — говорит он, — я только позвоню.

Он прислоняется к ближайшей стене — черт, неужели собрался звонить тебе прямо сейчас? Я ухитрился разделить дружбу с Филом и наши с тобой отношения, хотя в гребаной Кедровой бухте это ох как нелегко. Если он позовет меня к телефону, чтобы я подтвердил его алиби, нам конец. Он молится — «Не отвечай, не отвечай, не отвечай!» — и я на сей раз с ним солидарен — «Не отвечай, не отвечай!» — и он чуть не выпрыгивает из ботинок.

— Голосовая почта! — Закуривает и пыхтит дымом, не вынимая сигарету изо рта. — Слушай, Эм… Мой куратор считает, не стоит мне идти на твой вечер. Психотерапия помогает, но мероприятие — для меня это слишком. — Да он не музыкант, Мэри Кей. Он актер. — Я в городе, и дело даже не в парнях. Просто не могу я строить из себя интеллигента ради твоих книжных червей… Я люблю тебя, Эм. Только… не могу составить тебе компанию. Не сегодня. — Он подмигивает мне. — Ты же понимаешь. Сама говорила, это всего лишь на один вечер. Клянусь, комод завтра будет готов. Люблю тебя, детка.

Каким-то чудом меня не стошнило прямо на тротуар, и мы идем в паб «Трактор», — и я такого не ожидал, хотя стоило бы. Головорезы у дверей похожи на гипсовые статуи, у каждого выдающаяся нижняя челюсть — мечта стоматолога-хирурга, и в глазах читается надежда, что сегодня никому из посетителей не вздумается применить перцовый баллончик. На стене у входа плакат, пестрящий громкими обещаниями: «ЛЮБОЙ религии. ЛЮБОЙ национальности. ЛЮБОЙ ориентации. ЛЮБОГО пола. Мы на вашей стороне при любых условиях, и здесь ВЫ В БЕЗОПАСНОСТИ». Готов поспорить, что охранники мочатся на плакат каждую ночь.

— Ладно, — говорит Фил, — сначала работа. Познакомлю тебя с парнями после выступления. Сейчас, когда они на нервах и все такое, лучше не подходить.

Я с радостью прячусь у барной стойки, как застенчивый фанат, а ребята что-то совсем не рады видеть Фила. У них даже не настоящее выступление, тут просто вечер свободного микрофона, и мне хочется запрыгнуть на стойку с воплем: «ВЫ ДАЖЕ НЕ УОРРЕН ЗИВОН[29], НИ ОДИН ИЗ ВАС!» Телефон жужжит. Ты добавила еще одно фото, и на него грустно смотреть. «Реальность кусается» — это уж точно. Пришло всего четыре пары: «нафталины» и двое молодоженов, недавно сюда переехавших, — все не в костюмах, и ты в своей красной футболке застряла в кусачей реальности без Бена Стиллера и без Троя. И знаешь что? К черту огромную говноглазую семейку, к черту парочку в вязаных тюбетейках — как они посмели так с тобой поступить?

Твоя крыса умоляет парней не выходить на сцену — мол, вы испортите нашу репутацию, звук отстойный, — но Рэди Фредди молчит, а Крошка Тони бубнит, что никогда не бывает все идеально, и они напоминают моих котят. Наших с тобой котят.

Ребята уходят за кулисы, чтобы размяться, а Фил свистит мне, как собаке. Я подчиняюсь и иду за ним ближе к сцене под бормотание про ужасный звук и полный провал. Одна группа сменяется другой, ты больше не выкладываешь фотографии, а тут многолюдно. И громко. Я читал «Убивая Еву» и смотрел сериал «Убивая Еву», и мог бы всадить Рейчел в Фила прямо здесь, на танцполе, однако тогда владельцам паба придется снять плакат, сулящий всем безопасность. Я не настолько бессердечен. Я не заставлю «Трактор» расплачиваться за грехи Фила.

Он толкает меня локтем и кричит в ухо:

— Видишь, как у них басист танцует? Запомни, чувак. Таких танцоров в басисты не бери. Он должен чуять музыку руками, а не бедрами.

Смотрю на телефон. Новых снимков нет, ты действительно сдалась. Спорю, ты уже дома, плачешь, собираешь его вещи в мешки для мусора и выбрасываешь в окно. Я заслужил гребаную передышку, поэтому говорю Филу, что хочу промочить горло, и пробираюсь через толпу. Бармен кричит мне в лицо:

— Что выбрал?

Он берет мою карточку, я заказываю водку с содовой, бармен не торопится, а стаканы пластиковые, и я поднимаю глаза — о нет…

Это ты.

Ты здесь. Стоишь в трех метрах от меня, в своем костюме, и мой план потерпел фиаско. Крыса наверняка захочет познакомить тебя со своим фанатом, моя карточка у бармена, а ты обнимаешь Крошку Тони, и группа выходит на сцену.

Я старался ради тебя, а ты пришла сюда, чтобы помириться с гребаной крысой, и теперь ты оборачиваешься, и черт тебя дери, Мэри Кей… Ты меня заметила?

Ты меня не видишь. Правда? Правда.

Я выскальзываю за дверь, еду на такси до парома и иду домой — забочусь о себе, потому что больше некому. Теперь включаю песню «Ю-ту» на стереосистеме, живую запись с концерта, ставлю ее на повтор — простите, котятки, папе нужна музыка — и сижу под душем, как Дэвид Фостер Уоллес в лечебнице, только за мной никто не наблюдает, ведь я не какая-то известная личность. Я не писатель и не рок-звезда, и сегодня я увидел тебя с новой стороны. Тебе нравится проводить время с группой. Ты сейчас, наверное, прыгаешь на своей крысе, а я надеваю штаны и натягиваю футболку («Нирвана»); тебя волнует то, что ты становишься мне матерью? Если так, то я сам себе мама; включаю себе музыку, хлопаю шкафчиками и вытираю руки о лицо Курта Кобейна.

Ты считаешь Фила особенным? Что ж, я не рок-звезда. Но я особенный. Я особенный, потому что действительно беру на себя ответственность за свои поступки. Не зацикливаюсь на жизни в повозке, не обвиняю тебя в своих падениях. Я особенный, потому что никогда не пробовал даже кокаин, не говоря уж о героине, и знай ты что-нибудь о моем гребаном детстве, ты понимала бы, насколько я особенный. Не он. Я.

Ты меняешься на моих глазах, это причиняет боль, но ничего не исправить. Даже твой кабинет выглядит иначе. Ты сидишь там и смотришь на плакаты с Уитни Хьюстон (мертва) и Эдди Веддером (женат), любуешься «особенными» людьми издалека. Я был твоей звездой — волонтером месяца — и твоей опорой — специалистом по художественной литературе; так почему я не могу заставить тебя понять, что я особенный?

Ты просто не любишь меня, да? У меня перед глазами стоит картина — ты обнимаешь ребят Фила.

Я не звезда, и я не звезда для тебя, и кто-то звонит в дверь — пошел ты, Оливер! — и я не обращаю внимания, и теперь этот подонок стучит; еще немного, и я настучу ему по голове. К черту все, ты меня не любишь, зачем вообще стараться быть хорошим? Я распахиваю дверь. И там не Оливер.

Это ты.

Боно в моих колонках задается вопросом, не слишком ли много просил, а ты уже успела сменить костюм Вайноны для красного ложа на привычные колготки с юбкой, и твои руки — две голые ветви без листьев. Ты здесь. Ты видела меня в «Тракторе» и вот-вот обрушишь на меня удары, и я паду, укушенный реальностью; но почему ты молчишь и что мне делать? А затем ты открываешь рот.

— Все кончено, Джо. Я это сделала. Сделала.

Я немею. Только что я с тобой попрощался, потому что ты пошла к Филу, однако ты передумала. И бросилась ко мне. Ты обнимаешь меня, я поднимаю тебя, твои ноги — виноградные лозы, врастающие в меня, и вокруг нас музыка. Жизнь. Струнные поверх электрозвука, это опера, это рок, это ты, любишь меня всем телом, не только своими лисьими глазами, но и лапами, пальцами, ногтями, губами — и верхними, и нижними. Туфли сброшены, колготки изорваны, я несу тебя на красное ложе, теперь никаких сомнений. Никаких границ. Никаких «сидеть».

Здесь твоя единственная жизнь, и мы — одно целое: ты моя родственная душа, влажная и теплая, и я внутри тебя, возрожденный. Я дрожу, ты дрожишь, и мы девственники, искушенные в любви, мы подростки в машине с запотевшими стеклами, и твоя мураками внизу, а потом вверху, а я и мальчик, и мужчина, а ты и девочка, и женщина. Мы отражаемся и умножаемся, ты все ближе, и ты особенная, ты знаешь, как нужно ко мне прикасаться — «О боже, Джо, о боже!» — и я особенный, ты научила меня, как к тебе прикасаться, — и мы кончаем.

— О боже, — говоришь ты, — о боже, Джо…

Мы и живы, и мертвы, а ты просто продолжаешь шептать волшебные слова: «О боже, Джо, о боже», — и рассказываешь, что чувствовала меня и пальцами ног, и глазами, и волосками в носу, и складками живота; ты забавная и откровенная, твои мысли просто льются наружу. Ничего не могу с собой поделать.

— Я люблю тебя, Мэри Кей.

Ты не сбиваешься с ритма.

— Я люблю тебя, Джо.

Слова на букву «л» тянут нас вниз. Тяжелые, как музыка, которая позволяет нам остаться безмолвными, и я не могу понять, где мое сердце, а где твое, и я знаю, что ты любишь меня, а я люблю тебя, но не стоило это произносить вслух. Котята слышат, что мы притихли, и снова захватывают комнату. Ты смеешься и посылаешь воздушный поцелуй своему любимцу, прижимаешься ко мне, твои веки касаются моих. Ты так близко, что я все вижу и не могу ничего разглядеть. Ты не можешь стать ближе. Ты ближе, чем возможно.

— Джо…

— Знаю, — говорю я. — Прости. Давай забудем, что я сказал. Как будто… мы ничего не сказали.

Ты обнимаешь меня своими ветвями и убеждаешь, что сожалеть не о чем; ты целуешь мои волосы, целуешь мою голову, ты говоришь, что хотела бы проникнуть в меня и поцеловать мою печень и почки, и я стискиваю твою задницу.

— Ах ты мой маленький Ганнибал Лектер!

Ты смеешься — «Ты ненормальный!» — и я смеюсь. — «Как скажешь, Ганнибал!» — и ты говоришь, что надеялась на вспышку страсти между Ганнибалом и Клариссой; я горячо соглашаюсь, а ты вздыхаешь.

— Хотела бы я понять, что Номи нашла в этом Клиболде…

— Ты помнишь, с чего началось ее увлечение?

Ты вновь вздыхаешь.

— Я раньше часто шутила, мол, Ганнибал Лектер — мой книжный любовник, поэтому на конкурсе худших в мире матерей возьму первый приз. Бывает, среди ночи я вдруг всполошусь… Хочу тащить ее к психотерапевту, как-то вмешаться. А утром тревога отступает… Вероятно, надо было что-то предпринять, но я надеялась, что само пройдет.

— Не волнуйся, — говорю я. — И не забывай, что она твоя. Ты ее создала. — Так же, как я создал своего сына. — Ты права, доверяясь утру. Ночь умеет нагнетать обстановку.

Ты говоришь, что я стал бы хорошим папой, и я действительно хороший папа, а ты смеешься.

— Постой… Кажется, песня повторяется?

Ты так сильно в меня влюблена, что даже не обратила внимания на музыку, и я говорю тебе, что ты странная, а ты говоришь, что я увлекающийся.

Песня заканчивается и тут же начинается снова, публика аплодирует, и я почти слышу сотни огней, сияющих в темноте зала, и первые ноты в тишине, несколько восторженных голосов, и люди подпевают, и мы тоже поем, по-своему, нашими телами, которые мы уже выучили наизусть.

Прошло три с половиной недели нашего сериала «Офис: Тайна». Я стою на четвереньках, чищу красное ложе, а ты в метре от меня, одетая. В колготках. Рабочая атмосфера. А вот прошлой ночью ни о какой работе и речи не шло!

Ох, Мэри Кей, я читал о таком сексе и думал, что испытал такой секс, но я ошибался. Твоя мураками — мое любимое место на планете. Твой обычный пучок уступил место хвостику — тебе хотелось как-то выразить новую любовь, хотя мы пока держим все в секрете, а нет в мире ничего веселее, чем славный, сочный секрет.

Я выхожу на улицу и направляюсь в «Старбакс», и у меня на хвосте Оливер. Ж-ж-ж. Муха.

— К твоему сведению, — говорит он, — прелюбодеяние в публичной библиотеке запрещено.

Я не из тех, кто любит трепаться, однако и Оливер не идиот. Хороший друг всегда заметит, что тебе перепало.

— Ну так вызови полицию, Оливер. Или арестуй меня сам. Можешь? Или мы только играем в «Полицейскую академию»?

Он останавливается.

— У нее ведь есть муж.

— И он спал с ее лучшей подругой. — Кажется, на Оливера мои слова не произвели должного впечатления. — Он спал с ее подругой десять лет.

— Какая гадость, — говорит он. — А ребенок? Девочка знает?

— О романе на стороне? Конечно нет. Оливер, все нормально. Они ссорились годами. Дочь скоро уедет в колледж…

До меня вдруг доходит, Мэри Кей. Пришла весна, моросит дождик, но у дождя есть предназначение, и распускаются цветы, и мы с тобой на правильном пути.

— Если муж пронюхает, он тебя убьет…

— У него кишка тонка. И женщина, с которой он спал… Ну, ты же ее знаешь. Вроде как.

Мне нравится время от времени напоминать Оливеру о том, что он видел ночью в лесу, и тогда у него почти идет пар из ушей, как у мультяшных персонажей. Он начинает шагать. Хочет показать мне, кто тут главный.

— Зря ты так думаешь. Я слушал песни его группы, друг мой; в них много насилия.

— Верно, он же музыкант. У него проблемы с наркотиками. Убить он может разве что себя.

Оливер зевает.

— Ладно, — говорит он. — Я отправил тебе ссылку на несколько стульев «Имс».

— На кой тебе столько стульев?

Оливер обезврежен, и я иду в «Старбакс»; покупаю через приложение дурацкие стулья, покупаю себе фраппучертичино. Все наконец закрутилось. Твой крысиный муж перебрался в гардеробную и спит на одеяле — ты даже не выдала ему матрас, ведь он трахал твою подругу. Нам нельзя торопиться из-за твоей Сурикаты, однако очень скоро вы с крысой будете как Бренда и Эдди из песни Билли Джоэла — разведены!

Вы правда разводитесь и начали жить в разных комнатах, чтобы Номи привыкла к мысли о вашем расставании. Ты спокойна, потому что дочь восприняла новости без истерик: «По ее словам, давно было ясно, к чему все идет, и ей в каком-то смысле повезло, а вот для меня развод родителей когда-то грянул как гром среди ясного неба», — и я счастлив за тебя, за Сурикату, за нас.

Фил — ожидаемо — ведет себя неспортивно. Ты сказала, что вечер кино стал последней каплей, и он вернулся к своей «Блюзофилии». Прошлой ночью несколько часов разглагольствовал о Кортни Лав — мол, ей место за решеткой, она же убила Курта — и, судя по звонкам в студию, достал даже своих филистимлян.

Фил, мужик, включи уже чертову музыку.

Фил, если б миром правила справедливость, ты уже составил бы Курту компанию. Поставь «Острые шестерки».

Фил, когда ты уже выпустишь новый альбом?

Игнорируя просьбы и намеки, он продолжал рыть себе яму, кляня Эрика Клэптона за текст песни «Tears in Heaven», потому что в ней потеря ребенка выставляется единственной большой бедой в жизни. Ох, ты бы его только слышала, Мэри Кей…

— У меня есть дочь, не поймите меня неправильно. Если с ней что-то случится, мне конец, а если кто-то причинит ей вред… Но Эрик Клэптон поет так, будто познал все печали мира, хотя, как нам известно, это далеко не так. Парень все еще на коне! Он жив и здравствует! У него есть жена и огромный курорт на Багамах, или что там у него, и позвольте я вам расскажу кое-что о блюзе. Блюз — это боль. Он не водится на Багамах. Только в темных подворотнях. Настоящий блюз выворачивает душу. Поверьте, уж я-то знаю.

Вполне очевидно, что, будь Фил убит горем, у него не осталось бы желания выкаблучиваться. Он всего лишь включил режим плаксивого слюнтяя. Фальшивый Джей написал ему сообщение, спросил, как дела, и получил грубый ответ: «Без обид, чувак, но когда заведешь семью, поймешь, сколько времени на нее уходит. Я недоступен. Сочиняю».

Меня беспокоит, что вы остаетесь под одной крышей, однако ты права. Он — отец Сурикаты, и нужно время. Зато я не убил его, Мэри Кей. Ты так сильно меня любишь, что не пришлось его убивать. Ты сама покончишь с Филом, поэтому я залег на дно, набрался терпения и слушаю все, чем ты со мной делишься. Ты продаешь дом, звонишь агентам по недвижимости и каждый день произносишь слово на букву «р».

Самое смешное в том, что мне в итоге помогла Меланда. Мы с ней тянули друг друга назад. Может, если б она не переехала… я никогда не решилась бы на развод.

Говорила с адвокатом из города. Он считает, что управится быстрее, чем та другая женщина, к которой я обращалась; а еще у него конфеты вкусные.

Мы вместе, и ты принесла мне конфет из офиса адвоката по разводам, тайком положила их в мой рюкзак, потому что — секрет. Мы с тобой — секрет. Я кладу в рот красно-белый леденец и, не надев куртку — день ото дня становится теплее, будто мать-природа так взволнована, что не может заснуть, — выхожу из дома. Мы проводим вечер порознь — тебе надо иногда видеться с друзьями, однако остров маленький, а я человек неугомонный. С отличным сексом приходит энергия, поэтому я гуляю; прохожу мимо ресторана «Одиннадцать», и разве я виноват, что там столько окон? Разве я виноват, что между нами электрические разряды такой силы? Ты видишь меня, ловишь мой взгляд и машешь мне рукой; мы больше не переписываемся — наши встречи слишком хороши, мы не хотим терять свою особую связь — так что тебе придется ждать до следующего дня, чтобы рассказать мне о своих чувствах. Ты перегибаешься через стол.

— Молния. — Это ты обо мне. — Когда ты прошел мимо… словно мое тело, и разум, и душа… Наверное, не стоит мне откровенничать, но я не могу молчать, не могу ни о чем больше думать.

Я был прав. У нас всеобъемлющие, всепоглощающие абсолютношения. Впрочем, нам не нужны дурацкие ярлыки и названия.

— Я всю ночь глаз не сомкнул.

Ты улыбаешься.

— Не может быть. Наверняка хотя бы вздремнул. Все говорят, что не сомкнули глаз, когда поспали пару часов.

Вот за что я тебя люблю.

— Ладно, я не спал большую часть ночи; просто сидел на диване и в буквальном смысле ничего не делал, только думал о тебе… — За исключением того, что слушал твоего мужа по радио. — Однако, признаю, с четырех до шести… воспоминания немного размытые. Вероятно, задремал.

Ты расплываешься в улыбке.

— Хорошо, — говоришь, — потому что я тоже спала пару часов, и мне нравится, что мы с тобой синхронизировались, мистер Молния.

Все это не просто мое воображение. Эдди и покойная Уитни сияют для нас, а ты не можешь ко мне прикоснуться, не сейчас. Ты машешь мне рукой — возвращаешься к работе, а день длинный, как бесконечный тротуар, и в голове пульсирует: «Славься, Пресвятая Дева Мария», — потому что ты моя истинная спасительница и причина, по которой я буду в прекрасной форме, когда сын решит меня найти. Причина, по которой я впервые в своей гребаной жизни предвкушаю, что будет дальше. Твори добро — и добро к тебе вернется: приближается вечер, у Оливера заканчивается свободное место в квартире, а ты желаешь мне благополучно добраться домой, словно существует какая-то опасность, словно хоть что-то может мне сейчас навредить.

Наконец наступает ночь. Я иду гулять по Мэдисон — теперь я вижу все иначе, представляю, как мы сидим в том кинотеатре под открытым небом и в той закусочной, бродим по этим улочкам, — пока ноги не начнут гореть адским огнем. Подхожу к библиотеке, к нашему любимому месту в саду — что ж, Мэри Кей… Дверь на цокольный этаж открыта. Ты ее не заперла. Я вхожу, а ты, как и обещала, на красном ложе.

Обнаженная.

Ты хочешь, чтобы я положил одну руку тебе на шею, а другая — над твоей мураками, не на ней, пока нет, и тишина оглушает, у нас любовь и секс пополам, а когда мы заканчиваем, лежим без сил. А затем пора поиграть.

— Итак, — начинаешь ты, — нам нужны бензопилы.

— И грузовик.

— И тележка.

— Несколько тележек, Мэри Кей. Оно же огромное.

Наш план: украсть красное ложе. Я крепко тебя обнимаю.

— Знаешь, что такое светские гимны?

Ты уткнулась носом мне в грудь, и твои волосы — словно шарф, одеяло, божественное тепло.

— Религиозные песни, которые не совсем о религии?

— Да.

— Тогда знаю.

— Они мне очень нравятся. Наверное, из-за того, что мои родители немного запутались в религиозных делах: они частично католики, частично иудеи… Всю жизнь музыка позволяла мне чувствовать связь с чем-то превосходящим человека, особенно светские гимны или песни, где поется о падении во тьму и возвращении к свету, — благодаря им ты помнишь, что не бывает взлета без падения.

Ты дважды целуешь меня и шепчешь в волосы на моей груди:

— Аллилуйя, Джо.

И я точно знаю, что ты имеешь в виду. Я целую тебя.

— Быть с тобой… похоже на крещендо. И дело не только в сексе…

Ты прижимаешься ко мне, и ты идеальна.

— Я знаю, — говоришь ты. — Наш секс… просто ах… Но порой мне кажется, что магия существует, словно ты каждый день вынимаешь монетки из моего уха.

— Ясно, Ганнибал.

Твои руки гладят мою голову, виски, и ты бормочешь:

— Может, мне тебя похитить и запереть в подвале, Кларисса?

— Как пожелаешь, — говорю я. — Только вот тебе маленький совет: когда собираешься кого-то похитить, жертву лучше не предупреждать.

Ты щиплешь меня за ухо, а я спускаюсь губами по твоему телу ниже, ниже и ниже, где вынимаю кролика из шляпы, из твоей мураками, из твоей души.

Идея была твоя. Ты взяла на работе «личный» день (мне нравится, что ты не называешь его больничным) и велела приехать на стоянку в Форт-Уорд к одиннадцати утра. Мы едем на разных машинах, как тайные любовники, и я добрался первым — хотел убедиться, что покойная Меланда спит там, где я когда-то ее оставил. Не лучший способ начать день в лесу, но разве хоть что-нибудь хорошее дается легко?

Смотрю на хижину, которую любит Номи, когда замечаю твою машину. Сразу чувствую возбуждение, и у меня за спиной рюкзак (я ведь Джо из Кедровой бухты!), и зря ты боялась, что нас увидят, — на стоянке всего две машины. Одна — грузовик с прицепом, его владельцы сейчас в своей лодке, а другая — фургончик для путешествий с номерами штата Орегон. Мы в безопасности, и ты в новой для меня одежде: на тебе колготки со звездами (а где-то в центре между ними — галактика) и длинный мягкий черный свитер, в пару к моему.

Ты здороваешься и вдруг слышишь треск ветки, твои зрачки расширяются, однако это всего лишь звуки леса. Ты нервничаешь, и у тебя есть повод для беспокойства; я не могу взять тебя за руку, пока мы на стоянке, но не свожу с тебя глаз.

— Все хорошо, — говорю. — Если кого-то встретим — мы случайно столкнулись на тропе.

Мои слова возымели действие, ты киваешь.

— Ладно, бункеры вверх по холму. Поскольку ты в первый раз… — На самом деле нет. Ночь с Меландой незабываема. — Выбирай: длинный или короткий маршрут?

— Может, выберешь сама, Мэри Кей?

Ты краснеешь. Горячая. Влюбленная.

— Хорошо, — говоришь ты. — Тогда длинный. — Смотришь на хижину. — Номи любит вон ту крышу.

— Знаю, — говорю я, гадая, заперта ли дверь и не слишком ли прямолинейным будет предложение пойти сразу в хижину. — Она рассказывала, когда мы проводили семинар.

— Идем, — говоришь ты, и ты права, Мэри Кей.

Нельзя заниматься сексом в домике, который напоминает тебе о дочери, и мы взбираемся в гору по мощеной дорожке, а я прикидываю, поместимся ли мы оба на одеяле, которое я взял с собой.

— А ты веришь в рай? — вдруг выдаешь ты.

— Иногда. А ты?

— Иногда, — говоришь ты. — Порой хочется верить, что люди, которых ты потерял, нашли на небесах то, чего не могли обрести здесь, понимаешь?

Я представляю, как покойная Бек живет в чистом, опрятном доме и заканчивает писать книгу, как покойная Кейденс пишет песни о том, что она изменила бы свою жизнь, и я улыбаюсь.

— Понимаю, — говорю я. — Здорово, если рай существует.

— Кого ты потерял?

Пусть земля будет пухом для Кейденс-Бенджи-Пич-Бек-Хендерсона-Финчера-Дилайлы.

— Пока никого. Тут мне повезло.

— Ага. Все-таки давай разберемся. Ты веришь, что после смерти следует продолжение?

— А ты как думаешь?

— Нет, — говоришь ты, — дважды я на одну уловку не попадусь.

Ты подталкиваешь меня; хочешь узнать меня так же сильно, как я хочу узнать тебя.

— Ну, я считаю, это как Санта-Клаус.

— То есть?

— Ребенком я в Санту не верил, потому что, сколько бы ни писал «Кукла Джи-Ай Джо», сколько бы ни обводил желание красным карандашом… В общем, мама отрезала: «Ты в куклы играть не будешь».

— О господи!

Я рассказываю тебе о том, что моя мать жила работой, над нашими головами пролетает ворон, а моя мать, скорее всего, уже умерла.

— В общем, я помню тот момент… Когда ты только начинаешь осознавать мир… и видишь мальчика на детской площадке, он старается вести себя хорошо, потому что верит в Санту. А потом видишь его маму, у нее с собой сладости, на мальчике новенькие кроссовки… Разумеется, он верит в Санту. Потому что Санта приходит к нему каждый год. Так же, как у него есть основания верить, у меня есть причины для сомнений.

Ты берешь меня за руку. Ты больше не боишься встретить знакомых, и ты не просишь других подробностей моего дерьмового детства. Ты знаешь, что мне нужно твое тепло, и делишься им, а потом вздыхаешь.

— А у меня были куклы «Глэмор гэлз»[30].

— Я видел их у тебя в «Инстаграме».

Мне нравится, что я могу это произнести и ты не назовешь меня маньяком; и наша прогулка, наша беседа — это награда для меня за то, что вел себя хорошо, даже когда мир обходился со мной жестоко. Ты рассказываешь о худших в мире куклах: ни работы, ни увлечений, только бальные платья и пышные прически, а потом ты крепче хватаешься за мою руку.

— Кое-что мне все-таки нравится в моем муже.

Он уже бывший муж, и свидание у тебя не с ним, но ты в своем репертуаре. Вечно размышляешь. Вечно «ага».

— И что же?

— Хижина с крышей. Номи хотела ее на Рождество, и даже когда мы отказались воровать крышу, она твердила, что хочет в подарок только крышу, крышу, крышу. Фил вроде бы от нее отмахивался, а рождественским утром он вытаскивает из сарая гигантскую коробку. Понимаешь, он ведь никогда в жизни даже не прикасался к оберточной бумаге… И вдруг — крыша для Номи. Покрытая травой… он даже сделал несколько крошечных цветочков. Это был подарок не только для нее, но и для меня.

Мое сердце бледнеет, хотя минутой раньше алело красным, и у нас свидание, а ты смотришь в небо, хотя должна смотреть на меня, и я не могу вернуться в прошлое и построить для Номи чертов домик с крышей, а теперь она уже слишком взрослая, и ты вздыхаешь.

— Прости, — говоришь, — я болтаю чепуху.

— Вовсе нет.

И все же ты отпускаешь мою руку. Ты останавливаешься, и ты дрожишь от холода. Сейчас ты скажешь мне, что не можешь бросить мужа, и все из-за одного гребаного подарка, который он сделал на Рождество сто лет назад и который ничего не значит, потому что в праздники на подарки все горазды. Почему мужчин хвалят за то, что они раз в год вынули тарелки из посудомоечной машины и построили для дочери кукольный домик, как будто одно доброе дело компенсирует целый год жизни рядом с ЭГОИСТИЧНЫМ НАРКОМАНОМ? И тогда ты берешь меня за руки.

— Джо, я не могу притворяться, что его не существует.

Зато притворялась, что не существует меня.

— Я знаю.

— И не хочу обвинять его во всех смертных грехах.

Но он виноват.

— И не нужно.

— И не хочу одергивать себя каждый раз, когда о нем вспоминаю, потому что… знаешь, теоретически… ты можешь где-то с ним столкнуться.

Уже столкнулся!

— Я знаю.

Мое сердце колотится; покойная Меланда сейчас на небесах, а твой муж — нет. Он все еще здесь, и мне однажды придется с ним встретиться, придется рассказать, что мы с ним уже знакомы, и если я признаюсь в этом сейчас, тебе по крайней мере некуда бежать, ведь мы посреди леса.

— Вот что странно в наших отношениях. Я придумала новую версию себя, когда впервые говорила с тобой по телефону, придумала нам с Номи новую историю… Я его будто стерла. Однако большую часть моей взрослой жизни… он был со мной или где-то поблизости. Он — часть моих воспоминаний, и я не хочу тебе врать. И прошу, не закрывай мне рот каждый раз, когда я произношу его имя.

Большинство браков заканчивается разводами, и большинство женщин считает бывших мужей мерзавцами, однако ты — не из большинства. Ты чуткая.

— Не говори глупостей, Мэри Кей. Очевидно, что вас с ним многое связывает.

Ты целуешь меня.

— Ты просто потрясающий, Джо Голдберг.

Да, я такой! Фил уже достаточно испортил наш день, и мы снова шагаем. Идти легко, и я шлепаю тебя по заднице, а ты подпрыгиваешь. Тебе нравится. Я дразню тебя, мол, у нас в лучшем случае прогулка, на поход не тянет, а ты возражаешь, что холм скоро станет круче, а я недоверчиво хмыкаю; ты флиртуешь напропалую, и тут у меня звонит телефон. Чертов Оливер. Ты укоризненно смотришь на меня.

— Что, серьезно?

— Всего на секундочку.

— Я вот выключила телефон перед тем, как выйти из машины, Джо.

— Я не догадался.

— Смысл похода в том, чтобы отключить все гаджеты и наслаждаться моментом, понимаешь?

Я выключаю телефон. Ты улыбаешься, это хорошо; но ты вдруг вытаскиваешь из сумки фотоаппарат «Полароид», и я называю тебя обманщицей, а ты — хитрая лисица.

— Это же не средство связи, — говоришь ты. — Скажи «сыр»!

Ненавижу фотографироваться, да еще Меланда лежит где-то на заднем плане, а мир полон людей и подкастов о преступлениях, и все норовят кого-нибудь в чем-нибудь обвинить… Так и вижу адский заголовок: «УБИЙЦА ПОЗИРУЕТ ДЛЯ ФОТО НА ТРОПЕ, ГДЕ ПОХОРОНИЛ МЕСТНУЮ ФЕМИНИСТКУ».

Только я же не убивал ее, черт возьми, правда не убивал, а ты делаешь снимок и присвистываешь…

— Ого, отличная улыбочка!

Жизнь — для живых, это общеизвестный факт, и мы двигаемся дальше, а ты, взяв на себя роль гида, рассказываешь мне о бункерах, которые находятся за поворотом.

— Базу построили здесь более ста лет назад. Тут была последняя линия обороны Брементонской военно-морской верфи.

— Кровавая история?

Ты улыбаешься, как учительница, читающая лекцию школьникам.

— Здесь вели наблюдения, солдаты отслеживали радиосигналы приближающихся кораблей. Потом тут сделали лагерь для подростков из малообеспеченных семей… — А потом — место для секса. — Затем лагерь для моряков…

Ты смотришь на меня так же, как в первый день, когда ты рекламировала старику книгу Мураками, и я хочу поскорей окончить школу. Прямо сейчас.

— Ты и впрямь много знаешь про свой Форт-Уорд, Мэри Кей.

— Вопросы задашь позже, — говоришь ты. — Самое интересное случилось в тридцать девятом. Здесь располагалась радиобаза, где перехватывали военные донесения… В пятидесятых ее закрыли. — Ты задумчиво чешешь затылок, смотришь мне в глаза, проверяя, внимательно ли я слушаю. Внимательно. — Что ж, на этом лекция закончена, и могу добавить только… что мне здесь нравится. Это место напоминает нам о неизбежности перемен, пусть и не мгновенных. Взгляни на эти дурацкие бункеры!

Ты запрыгиваешь на высокую ступеньку, я присоединяюсь и выполняю приказ. Смотрю на дурацкие бункеры.

— А ведь они еще здесь, никуда не делись, — говорю.

— Ага. И я все думала… Знаешь, мне нужно быть как те самые солдаты. Надо построить такой бункер, на случай если произойдет что-то плохое, и вот… Мы здесь.

Я целую тебя, но ты уворачиваешься и хватаешь меня за руку, словно мы старшеклассники, и ведешь меня к своим любимым граффити («Бог убивает всех») и к большим коричневым эмодзи, которые тебе не нравятся. Ты показываешь нижние уровни бункеров, и я сжимаю твою руку, а ты сжимаешь мою в ответ.

— Я знала, что ты поймешь.

— Конечно, я понимаю. Я всегда тебя понимаю.

Мы стали ближе некуда. Наконец-то. Близость. Тропинка закончилась и превратилась в грязное месиво, а твой пучок распустился, и теперь волосы водопадом струятся по спине, и ты ведешь меня по крутым ступеням к маленькой грязной пещере, представляющей собой скорее просто яму в земле. Затем снимаешь свой черный свитер и вздыхаешь.

— Ну что, городской мальчик, признавайся, взял ли ты с собой одеяло.

Вот так.

Твое любимое место — теперь и мое любимое место, и у нас был секс в бункере Форт-Уорда, мы пообедали говядиной с брокколи (я подготовился), потом задремали, проснулись, снова занялись сексом и снова задремали, а пол из гребаного бетона — вот как нужно доказывать свою любовь.

— Ну давай, — говоришь ты, — я не отстану.

Ты выпытываешь, с кем я занимался сексом в старшей школе, и я рассказываю о школьном психологе, и ты потрясенно замираешь, а я заверяю тебя, что не ходил к ней на консультации, однако ты все еще потрясена. Я позволяю тебе сделать несколько снимков и сам фотографирую тебя, и мы возвращаемся на стоянку — там уже только наши машины, — и я готов сказать, что сегодня лучший день в моей жизни. Ты вручаешь мне фотографии.

— Ты, вероятно, хочешь их забрать.

Я открываю свою машину, ты открываешь свою. Ты включаешь свой телефон, я включаю свой, и ты вздыхаешь.

— Я так рада, что мы сюда приехали…

— Я тоже.

Твой телефон оживает, и мой тоже. Мои новости — вовсе никакие не новости: Оливер хочет больше стульев «Имс», Гномус хочет выпить пива. А твои новости ужасны. Я понял по тому, как ты слушаешь голосовое сообщение, ахаешь и отворачиваешься.

— Мэри Кей?

Ты отшатываешься от меня. Плохой знак. Кто-то нас видел?

Ты роняешь телефон и поворачиваешься ко мне; с твоих щек сошла вся краска. Ты побелела, как покойная Меланда, — неужели ты о ней узнала? Ты кричишь, запрокинув голову, — что-то с твоим отцом? У него инсульт?

Я пытаюсь дотронуться до тебя, но ты оседаешь на землю, запускаешь пальцы в волосы; голос у тебя, как в фильме ужасов, и ты произносишь загробным тоном:

— Фил… Его нет… Меня не оказалось рядом, и теперь… А Номи…

Фил. Твою мать. Я тяну к тебе руки, и на этот раз ты не просто отшатываешься. Ты отталкиваешь меня и бежишь к машине, но ты не в состоянии сидеть за рулем, ты даже дверцу открыть не можешь. И ты кричишь, чтобы я не приближался, чтобы отвалил от тебя (Фил, как же так? почему сейчас?), и тебе нельзя вести машину; ты швыряешь об нее рюкзак, останавливаешь взгляд на крыше, и твоя ярость сменяется горем, ты заходишься в рыданиях, и ярость тут же возвращается. Тычешь в меня пальцем.

— Сегодня ничего не было. Меня здесь не было.

Это явно приказ. Это «сидеть». Фила больше нет, я шокирован, ведь я ничего не сделал, но ты срываешься с места и уезжаешь, подняв облако пыли, — будто во всем виноват я.

Вот за что ненавижу поминки. Ты выкладываешь на тарелку бутерброды и пиццу, а когда я беру крошечный кусочек пиццы с ветчиной (самой вкусной), смотришь на меня так, будто я оскорбил память твоего покойного мужа, ибо теперь, будучи мертвым, он ЛУЧШИЙ МУЖ, ЛУЧШИЙ ОТЕЦ, ЛУЧШИЙ ЧЕЛОВЕК НА СВЕТЕ. Я сижу в буфете один, наши свидания прекратились (ты же вдова), и я выплевываю пиццу в салфетку — перевод продуктов. Хорошо хоть однажды он осчастливил твою дочь рождественским подарком, потратил свое время, много драгоценного времени… однако все эти дифирамбы — лишь милая вежливая ложь, и пошел ты, Фил.

Как он мог так с нами поступить, Мэри Кей? Все шло хорошо: ты оставила его в прошлом, Номи давно догадывалась о грядущем разводе — и надо же было крысе снова все испортить… Нет, он не прыгнул под грузовик по дороге домой из радиостудии. Нет. Твой ленивый, эгоистичный (почти уже бывший) муж решил устроить себе передозировку в твоем доме. Чтобы дочь пришла из школы и обнаружила папочку. Никто не произносит вслух, но всем известно, что с наркотиками Фил обращаться умел и всегда завидовал Курту Кобейну, который умер в собственном доме от передоза. Однако ты женщина. Ты чувствуешь себя так, словно…

Это. Твоя. Вина.

И ты не права, Мэри Кей. Категорически не права.

Тебе должно быть гадко, и, может, так и есть, только откуда мне знать? Ты не разговариваешь со мной с тех пор, как сбежала со стоянки в Форт-Уорде. Мы признались друг другу в любви, занимались сексом, который становился все более регулярным и захватывающим… а теперь всему конец. Номи — конец. Мне — конец. Тебе тоже. Сбылась мечта ленивца Фила. Он — мертвая рок-звезда, он сейчас (возможно) на небесах, читает собственный некролог в журнале «Роллинг стоун» (помнишь, ты спрашивала, верю ли я в рай?), а я могу лишь стоять в углу твоей гостиной, макая хлеб в остатки хумуса с чесноком.

Обниму ли я тебя когда-либо вновь? Улыбнешься ли ты мне еще хоть раз?

Я смотрю на тебя. Ты вытираешь нос салфеткой, какая-то «нафталина» гладит тебя по спине, твоя дочь с потухшим взглядом сидит на стуле, даже не притронувшись к маленьким бутербродам на тарелке, и прогноз для нас весьма мрачен, — и пошел ты, Фил Димарко. Ненавижу тебя и тот день, когда ты появился в этом несправедливом мире.

Ты не должна чувствовать себя виноватой, и я своей вины не чувствую, Мэри Кей. Конечно, я купил для него фентанил (особенно темная стадия в моих ухаживаниях), но Оливер отобрал у меня таблетки. Да, я купил для Фила героин. Да, подбросил пакетики в его комнату, потому что Фил уже проходил через искушение наркотиками. Однако я человек рациональный. Даже я знаю, что твоя крыса умерла не от передозировки героином. Фил умер, потому что поехал в Поулсбо и раздобыл токсичного фентанила. Я не убивал Фила, и ты не убивала, хотя сейчас ты говоришь «нафталине», что подталкивала мужа к краю бездны.

Я хочу прекратить твои страдания, схватить тебя за плечи и велеть остановиться.

Люди разводятся каждый день, Мэри Кей. В расставаниях нет никакой трагедии, а вот твой муженек — настоящая крыса. Он что, не мог дождаться, пока съедет в какую-нибудь дерьмовую квартирку? Не-а! Он проглотил таблетки в твоем доме. Он мог бы уехать в лес или другое место, где местные творят грязные делишки. У меня сводит желудок, Мэри Кей. Даже Оливер в шоке и отпускает в мой адрес пассивно-агрессивные комментарии про то, каково быть «вторым мужчиной». Я велел ему почитать гребаный «Базовый текст», чтобы уяснить: выздоровление — это постоянный подъем в гору, и никто не виноват, особенно я. Он добил меня, сказав, что вместе с телом в Форт-Уорде на моей совести уже два трупа, а ведь Я НИКОГО ИЗ НИХ НЕ УБИВАЛ! Твой муж поступил со своей семьей отвратительно, Мэри Кей. Я бы так никогда не поступил. И ты тоже. Теперь ты скорбишь, и я хочу тебя утешить. Я уже три дня пытаюсь тебя утешить. Только ты всегда вздрагиваешь и отстраняешься, словно желаешь, чтобы вместо Фила умер я, хотя я подарил тебе счастье.

Знаю. Жизнь несправедлива. Я всего лишь хотел быть любимым. Я все сделал правильно. Абсолютно все. А теперь я теряю тебя, да?

Ты задеваешь чей-то стакан пива и срываешься.

— Черт возьми, Лонни, есть же подставки! — Лонни извиняется, ты снова плачешь. — Прости. Я сейчас… так зла, что убить его готова.

Лонни отвечает, что это естественно (когда «естественное» стало синонимом «хорошему»?), и советует тебе выпустить чувства наружу, но нет, Мэри Кей! Не слушай ее! Ты не готова его убить, потому что ты читала его чертову любимую книгу, как и я. Нам обоим известно: зависимость — это болезнь, а так называемые друзья (ты никогда не упоминала никакую Лонни) вовсе не на твоей стороне. Они не помогают — только усугубляют ситуацию, поддакивая в ответ на каждую твою ложь, как будто они все родственники Фила.

Что у него за семейка, Мэри Кей! Родители уже ушли, словно есть дела поважнее поминок сына, а брат даже не появился. Браво. В некрологе написали, что брат — известный лайф-коуч; видимо, поэтому не может позволить себе билет на самолет. Известный — значит, двадцать одна тысяча подписчиков, он далеко не Тони Роббинс[31], а я хочу, чтобы все вернулось в норму. Чтобы родители Фила вернулись во Флориду. Наверное, улетят завтра. Они уходили со словами: «Мы предпочитаем скорбеть в одиночку» — и черт вас дери, родственники Фила. Никто не любит похороны и больницы, однако все мы знаем, что иногда нужно заткнуться и идти. Поведи они себя достойно, может, тебе немного полегчало бы.

Ты чувствуешь себя настолько виноватой, что переписываешь историю и прячешься за новенькими розовыми очками.

— Он в самом деле был потрясающим… — Да брось, Мэри Кей. — Никто этого не осознает, но Фил отказался от карьеры ради семьи. — Вранье. Он не уживался с парнями из группы и больше не мог выдавить из себя ни одной песни. — Он был прекрасным отцом, возил нас в Сиэтл по выходным… — Снова ложь. Фил бежал побренчать на гитаре, пока вы с Номи покупали безделушки. Ты высмаркиваешься в салфетку. — Я должна была это предвидеть.

«Нафталина» обнимает тебя старушечьими руками, ты снова плачешь, а я чувствую себя виноватым за свою резкость. Терять близких нелегко, но, господи боже, Мэри Кей, тебе впору как следует разозлиться. Да, зависимость — болезнь, однако он был мужем и отцом, и вместо того, чтобы обратиться за помощью и позаботиться о себе, остаться в живых ради дочери, просто спрыгнул с повозки. Ты уходишь «припудрить нос» (неудачный выбор слов, учитывая обстоятельства), еще больше заливаясь слезами. Суриката застыла, сидя на диване. Уставившись на тебя. Она не плачет. Не позволяет себе плакать, иначе ты не успокоишься. Я беру еще один кусок пиццы, на этот раз побольше, складываю его пополам и запихиваю в рот.

Гномус толкает меня локтем в бок.

— Как жизнь? Куда пропал? Давно не видел тебя в зале.

Чертов Гномус. Мы же на гребаном поминальном обеде, а он опять о своем кроссфите. Берет стебель сельдерея и начинает им хрустеть.

— Не рискуй здоровьем, — говорит он. — Не то кончишь, как Фил.

Черствость этого болвана поражает, и я вынимаю изо рта кусочек красного перца.

— Всего лишь одна маленькая пицца.

— А ты когда-нибудь пробовал? — спрашивает он. Затем понижает голос до шепота. — Ну, героин.

— Нет, — говорю я. — А ты?

— Ни за что. — Его передергивает. — Не понимаю… Неужели люди не слышали об эндорфинах? Они что, не знают о существовании секса?

Худшие слова, которые можно произнести на поминках, однако Гномус напомнил мне о том, что еще три дня назад, в другой жизни, я наслаждался счастьем и сексом с тобой. Оглядываю комнату — ты еще не вернулась, а раньше ты никогда не уходила, не сообщив мне, где тебя искать. Ты пересекла комнату, будто меня не существует, будто хочешь, чтобы меня не существовало. И Суриката исчезла — тоже ушла. Я беру пластиковый стаканчик с вином.

— Точно, — говорю, уже усвоив урок и не желая тратить время на пререкания с упрямым ослом. — Пойду подышу свежим воздухом.

Тебя нет в уборной, а подняться на второй этаж я не могу, мы всё еще секрет, хотя со времени побега из Форт-Уорда ты меня даже не целовала, и я выхожу через боковую дверь на улицу — вдруг ты куришь. Ты когда-то курила заодно с крысой.

— Привет.

Это Суриката, и вот она-то курит, размахивая трубкой.

— Номи, — говорю, — вопрос глупый, но все же: как ты?

— Как будто по башке шарахнули. А вы?

Я отхлебываю вино, она тоже тянется к стаканчику; Номи несовершеннолетняя, однако недавно впервые увидела мертвеца, поэтому я отдаю вино, и она выпивает его залпом — слишком много, слишком быстро.

— Ваши родители живы?

— Честно говоря, не уверен.

— Что они такого натворили, что вы даже не интересуетесь?

— Им до меня нет дела.

Она кивает.

— Тогда пусть идут к черту.

— Нет. — Я хороший Джо, сочувствующий Джо. — Раньше я тоже так думал. А когда взрослеешь, уже не испытываешь ненависти ни к кому, даже к своим дерьмовым родителям. Все делают то, что в их силах.

Номи кашляет. По-прежнему не умеет обращаться с трубкой, по-прежнему нет друзей. В доме я насчитал всего двух тинейджеров: одна пришла с родителями, а другая — чтобы тайком лакать вино.

— Глубокая мысль, Джо.

— Не очень-то, — говорю я.

Меньше всего я хочу, чтобы твоей Сурикате приходилось сегодня, во второй худший день ее жизни, строить из себя благовоспитанную девицу. Видишь, Мэри Кей, — вот бы ты и правда меня сейчас видела. Я как Джек Николсон в фильме «Язык нежности». Подхожу твоему ребенку и готов стать ей отчимом. Готов ей помочь. Она кладет свою трубку в пустой цветочный горшок, зевает, потягиваясь, а потом начинает хохотать. Я не смеюсь за компанию, но и не осуждаю, и она складывается пополам от смеха («Я сейчас описаюсь!»), а я говорю ей, что это естественно, это нормально.

Номи закатывает глаза и фыркает.

— Ну да, как же.

— Я серьезно. Терять близких нелегко. Твоя мама знает.

Мы слышим шаги, дверь открывается. Гномус.

— О, так вот где самое веселье, — говорит он. Пытается разрядить обстановку, остолоп, боится показать истинные эмоции. Номи не улыбается в ответ на его шутку, и он ее обнимает. — Соболезную тебе, Номи. Я знаю, что он любил тебя больше всего на свете.

За исключением героина, звука собственного голоса, женского языка, лижущего филеденец, и своей музыки, — однако эти похороны ради тебя. Они всех выставляют дураками, особенно дураков. Номи похлопывает его по спине.

— Спасибо, дядя Шеймус.

Гномус отстраняется, как и положено, поскольку никакой он ей не дядя, а девушке нужно личное пространство.

— Вот что я тебе скажу, — говорит он. — Когда умерла моя мама, все советовали мне смотреть телевизор, пить пиво, отдыхать — но ничего не помогало. — Потому что ты не способен ни на чем сосредоточиться, пустышка. — А помогли мне эндорфины.

Он произносит это слово второй раз за двадцать минут — ему никогда не найти себе жену.

— Спасибо, — говорит Номи, — буду иметь в виду.

Гномус вздыхает и смотрит вверх на кроны деревьев.

— Сегодня собираюсь посвятить тренировку памяти о твоем отце. Думаю, он оценил бы.

Фил, ленивый козел, ни разу не вспотел по собственной воле, так что едва ли оценил бы. Я улыбаюсь.

— Очень мило с твоей стороны, Шеймус. Правда.

Едва он уходит, его будто здесь и не было, и Суриката возвращается к тому, на чем нас прервали.

— Думаете, я могу делать все что захочу?

— Ага.

— И мама не разозлится?

— Не-а.

— Тогда передадите ей, что я уехала в Сиэтл?

Никогда не напрашивался ей в сообщники, однако на ней футболка «Сакрифил», из рюкзака выглядывает «Колумбайн», и сегодня поминки, а в городе у нее никого нет. Впрочем, мне знакомо это чувство. Когда умирает тот, кого любил, несмотря на его недостатки, кажется, всему миру наплевать, кроме тебя.

— Только при одном условии, Номи. Трубка останется здесь.

Она салютует, как Джон Кеннеди-младший на похоронах отца, и бежит к тропе через двор.

В доме ребята из группы настраивают инструменты — я знал, что выступления не миновать, — и внутри моей акулы акустическая акула, зато теперь у меня есть цель. Найти тебя. Я пробираюсь в кухню, обходя своих говноглазых соседей всех возрастов, и для тебя это комната скорби, а для меня — горячая точка. Здесь миссис Калуа, и участвовать в разоблачении Джея мне не хотелось бы.

Оказываюсь в кухне, но и тут засада. Перед холодильником стоит молодая женщина, с которой мы разговаривали про Фила на собрании. Ее лицо скрыто за дверцей (спасибо, дверца!), зато я узнал ее руку. Два обручальных кольца с бриллиантами. Она ведет светскую беседу с пожилым алкоголиком, которого я встречал на острове, и я в ловушке. Дверь в гостевую ванную открыта, и я снова проскальзываю туда.

Закрываю дверь. Спасен.

Кто-то стучит в дверь.

— Прием, прием… Не забывайте об экономии воды. Пощадите трубы!

Я открываю кран и слушаю, как анонимные наркоманы обсуждают, когда будет уместно уйти домой (ПРЯМО СЕЙЧАС!), и они уходят (да!), я спускаю воду в унитазе (ой), выхожу — и вот она ты, стоишь рядом с Меландами Второй и Третьей. Я откашливаюсь.

— Мэри Кей, — говорю, — у тебя найдется минутка?

Ты злишься на меня, но я же, в конце концов, не поцеловал тебя прилюдно. Мы действительно ездили в Форт-Уорд и совершили совместное восхождение (дважды), и доктор Ники верно пишет в блоге: «У меня тоже есть чувства, и я имею на них право».

Ты извиняешься перед подругами, а мои ладони вспотели. Нужно тщательно подобрать слова, хотя как найти правильные слова, когда ты сама не своя? Ты открываешь боковую дверь, мы выходим на веранду, ты зажигаешь одну из крысиных сигарет и выпускаешь кольцо дыма — кто бы мог подумать, что ты так умеешь?

— Я не хочу говорить, Джо. Я не могу сейчас с тобой разговаривать.

— Я знаю.

— Не знаешь, Джо. Ты не представляешь, что со мной творится.

— Представляю.

Ты смотришь на меня. Испытующе. А потом выпускаешь дым одной ядовитой струей.

— Нечего было выключать телефон. У меня же ребенок.

— Выговорись.

Ты стискиваешь зубы: поведи я себя как мерзавец, тебе стало бы легче, — однако я не буду упрощать тебе задачу.

— Нам надо было просто подождать. Ты не знал Фила… — Вообще-то знал. — Мы с ним подписали договор. — Только он ради тебя палец о палец не ударил, зато вечно тянул на дно. — Он во мне нуждался. Я понимала, что он катится вниз, но крутила роман с малознакомым парнем у него за спиной, пока собственный муж медленно умирал.

Прозвучало жестоко, однако мне достанет сил.

— Понимаю, как это мучительно.

— Я чувствую себя самым большим куском дерьма в мире. Фил заслуживал лучшего.

Ты тоже заслуживаешь лучшего, однако вот что еще я ненавижу в поминках. Нельзя дурно отзываться о бедном мертвеце. Это его день, и ему все дозволено.

— Чем я могу тебе помочь?

Ты бросаешь сигарету на лужайку и пожимаешь плечами.

— Ничем. — Твой голос звучит приглушенно из-за гула, доносящегося из дома, где собрались полу-Меланды и Лонни, пока ты сама умираешь внутри. — Никто не поможет, ни словом, ни делом. Его не вернуть, а это мое единственное желание. Говорить тут не о чем. Я не могу получить того, что желаю больше всего. Еще один день с Филом. Чтобы сказать ему, что я нашла героин в тумбочке и под усилителем, заставить его спустить эту дрянь в унитаз, посадить в машину и отвезти в реабилитационную клинику, чтобы моей дочери не пришлось жить без отца. Чтобы ей не довелось обнаружить его труп. Я большая девочка. Я знаю, что мое желание не сбудется. И все-таки не могу не желать.

Ты не прикасаешься ко мне. Не смотришь в глаза. Ты — зомби со вторым рядом зубов, и это зубы Фила, вечное напоминание о нем. Однако я буду терпелив. Я знаю, каково потерять человека, который тебе не подходил. Знаю, что тебе больно. И все же боль не дает тебе права причинять боль мне, но я не стану сейчас тянуть одеяло на себя.

В отличие от твоей дохлой крысы, я сильный человек. Более того, я хороший человек, который может поставить твои интересы выше собственных и принять тот факт, что ты переживаешь смерть Фила гораздо тяжелее, чем я. Ты теперь вдова. У тебя новый титул, и я тоже готов убить крысу за то, что он с нами сделал. Его парни заканчивают играть единственный написанный Филом хит, и аплодисменты громкие, нарочито громкие. Ты начинаешь плакать, закрываешь за собой раздвижную дверь, оставив меня на веранде одного, и если б ты связывала будущее со мной, то не закрыла бы эту дверь.

Я ушел домой. Выкарабкался. Я слушал Принса и немного Шинейд[32], терпел пятнадцать дней и семь часов — от тебя ни слова. Думал, все кончено, — но обманулся, лучшим из возможных способов. Ты позвонила в четверть второго ночи, плакала, и я позволил тебе выплакаться. Вскоре ты заговорила о родителях Фила («Они всегда относились ко мне так, словно я недостаточно хороша, и теперь винят меня»), потом снова плакала («Это я во всем виновата»), потом разозлилась («Как он посмел так поступить с Номи?»), потом опять корила себя («Надо было позаботиться о нем, надо было догадаться, что он на грани»). Я терпеливо слушал, Мэри Кей. Посоветовал тебе отпустить прошлое, и ты уснула, а я не сбрасывал звонок. Я не спал всю ночь, пока ты наконец не кашлянула.

— Джо?

— Доброе утро.

— Ты еще здесь?

— Конечно.

Ты сказала, что никто не был с тобой так же добр, и чертов домик с травянистой крышей летит ко всем чертям, и прошло уже две недели. Ты в трауре, по-прежнему чувствуешь себя виноватой. И я понимаю. О вашем разводе никто не знал, это осложняет дело, и вдруг ты пишешь, что забыла купить туалетную бумагу (ты вечно что-то забываешь), и я иду в магазин, покупаю тебе бумагу, приношу, и ты заглядываешь в пакет.

— Уф.

— Что?

— Правильный выбор.

Я в курсе — я же столько времени провел в твоем доме — и пожимаю плечами.

— Это лучшая, так что я даже не сомневался.

Делаю в голове пометку: купить эту дорогущую бумагу, прежде чем ты придешь ко мне домой. Затем открывается раздвижная дверь — это Гномус, который каким-то образом стал моим никчемным наперсником в раздражающем эпизоде нашей жизни в Кедровой бухте. Он хрустит костяшками пальцев, потягивается и вздыхает.

— Подтверждаю, что водостоки теперь чисты, Мэри Кей.

Ты — скорбящая вдова, друзья приходят на выручку («Спасибо, Шеймус, ты просто чудо»), и ты роешься в холодильнике.

— Ладно, мальчики, — говоришь ты, будто я — твой сын, а Гномус — мой школьный друг, — кто проголодался?

Он плюхается на стул — не мужчина, а четвероклассник.

— Я сжег кучу калорий, Мэри Кей. Могу поесть от души!

Я хочу, чтобы он ушел. Он изменился после смерти Фила. Похоже на реалити-шоу, где неудачник думает, что у него появился шанс, когда лидер гонки потянул мышцу и сошел с дистанции. Гномус конкурирует со мной за право быть хозяином этого дома, но я не принимаю вызов. Я люблю тебя. Я скучаю по тебе, я — твой мужчина, а он — одинокий кросс-фунтик, настоящий сексист, который всем своим видом показывает, что тебе нужна помощь мужчин, и вот он рядом. Только тебе не нужны мужчины. Тебе нужен я.

Вынимаю из сумки «Северные воды».

— Чуть не забыл, — говорю тебе, не ему. — Вот книга, о которой я рассказывал.

Другими словами — ГНОМУС, ПОШЕЛ ВОН. Он фыркает.

— Боже, Джо, вряд ли она сейчас в состоянии читать… Мы еще в себя не пришли, понимаешь?

Твой муж ему даже не нравился, но пререкаться с ним я не могу, он твой друг, хотя не сиди он здесь, мы бы поговорили о Яне Макгуайре, однако он здесь, так что ты просто улыбаешься.

— Спасибо, Джо…

Потом вскакиваешь, вспомнив про духовку. Для нас наступил критический момент. Ты испытываешь целый букет эмоций, нам нужно сблизиться, и я же не дурак, Мэри Кей. Я знаю, тебе необходим буфер. Вот почему ты пустила сюда Гномуса и ввела политику открытых дверей для полу-Меланд, которые неизменно появляются с запеканками в руках, — если эту дрянь никто не ест при жизни, почему ее надо есть, когда кто-то умирает? Гномус встает и выдвигает для тебя стул.

— Мадам, я настаиваю, чтобы вы сели.

Он — олицетворение патриархата, я хочу съездить ему по носу, и почему рядом нет покойной Меланды, когда она так нужна? Ты отказываешься занять стул. Перекладываешь лазанью ему на тарелку, и он передает ее мне.

— Для меня это уж слишком, Мэри Кей. Давай отдадим ее книжному червю, вдруг получится нарастить мяса на этих костях!

А тебе мое тело нравится таким, как есть… В коридоре возникает Номи.

— Чем пахнет?

— Лазаньей, — говоришь ты. — Будешь?

Она трясет головой.

— Я собираюсь в Сиэтл.

— Номи, лучше…

— Хочу встретиться с дядей Доном и тетей Пег.

Я видел Дона и Пег на поминках. Пожилая пара бывших хиппи, держат магазин гитар — ты рассказывала о них в тот день, когда чуть не проболталась мне о Филе. Ты ковыряешь нижнюю губу.

— Милая, ты была у них много раз.

Номи не понимает намек.

— Ну и что?

— Может, лучше побудешь с нами?

Она хватается за лямки своего рюкзака.

— Хочешь сказать, я им надоела?

— Нет, Номи, просто считаю, что тебе лучше остаться дома.

— Мама, — говорит она, и все мы думаем об одном и том же.

Что крыса Фил умер в этом доме. Что Номи нашла крысу. Ты обнимаешь Сурикату, а Гномус втихомолку накладывает себе порцию лазаньи гораздо больше моей, пока ты провожаешь Номи до двери, и торопливо жует, не закрывая рот, как пожизненный холостяк, как свинья, и ты никогда не узнаешь, сколько он съел на самом деле, а теперь ты за порогом. Пришла еще одна «подруга», и я не могу винить Номи за то, что она каждый день сбегает на паром. Ты возвращаешься мрачная, в руках чизкейк.

— Мэри Кей, — говорит Шеймус, — а ты не установила ту отслеживающую штуку ей на телефон?

Ты ковыряешь чизкейк в самом центре. У нас не было секса со дня поездки в Форт-Уорд, и ты сходишь с ума, как и я.

— Что?

— Ну, чтобы просто знать, где она.

Ты вонзаешь вилку в чизкейк — вот моя девочка!

— Я не устраиваю за дочерью слежку, Шеймус.

— Осторожность лишней не бывает. Ты в курсе, чем она там занимается? Она точно в Сиэтл ездит?

Давай, Гномус! Доведи ее до белого каления… Ты закипаешь.

— Честно говоря, Шеймус, если я где-то в жизни не напортачила, то это в отношениях с Номи. Она частенько ночует у Пегги и Дона.

Гномус проводит лапами по своей дешевой рубашке и поправляет на голове панаму — как я мог с ним когда-то «дружить»?

— Я лишь пытаюсь помочь, Мэри Кей. В магазине персонал справляется. На тренировку я уже сходил… В общем, если нужно будет проследить за Номи, с меня не убудет.

Ты только что потеряла мужа, а Гномус прикидывается паинькой, и ты похлопываешь его по руке.

— Я ценю твои старания, но мы сами разберемся.

Мне хочется выплюнуть лазанью, а он похлопывает тебя по руке в ответ.

— Не сомневаюсь, Мэри Кей.

— Я не виню Номи за то, что она сбежала. Там столько воспоминаний…

А у тебя тут проходной двор, потому что раздается собачий лай: у двери еще один доброжелатель. Ты выбегаешь, чтобы поприветствовать очередную «подругу»; это говноглазая мамаша. Наконец мы представлены должным образом; ладонь у нее как мертвая рыбина, а золотистый ретривер все еще меня любит — видишь, Мэри Кей? Собаки чуют хороших людей. Говноглазая Нэнси только что из похода, остаться надолго не может, однако ты предлагаешь ей чизкейк, и она корчит гримасу, будто увидела мышь, будто вдова не имеет права воткнуть вилку в собственный чизкейк. Нэнси повторяет, что ей некогда. Ты освобождаешь для нее стул, и она садится.

— Можно спросить или лучше не надо?

Собака кладет голову мне на колени. Я глажу ее, ты вздыхаешь.

— От нее никаких вестей, — говоришь ты. — Я же рассказывала вам, что мы поссорились.

Гномус надевает панаму задом наперед.

— О, кстати, — говорит он, — я просто не решался тебе сказать…

Все разом уставились на него, чего он и добивался, и только собака смотрит на меня. Ты отхлебываешь кофе.

— Скажи как есть. Вы с ней общались?

— Да, — говорит он, — Меланда звонила пару дней назад.

Нэнси кивает, ты тоже киваешь, и нет, черт подери, нет. Меланда мертва. О ней сплетничают, это же крошечный остров, и даже на поминках я слышал, как люди шепчутся о романе Меланды со старшеклассником, но я-то знаю правду. Меланда мертва, а мертвые женщины по телефону не разговаривают. Шеймус жаждет внимания, хочет быть особенным, вот и решил изобразить медиума для подруги. Нэнси берет кусок чизкейка — она пришла за сплетнями.

— Невероятно.

Гномус ковыряет логотип на своей рубашке.

— Просила передать тебе и Номи, что она вас любит.

Ты фыркаешь, Нэнси довольна.

— Как мило, надо же…

— Знаю, — говорит Шеймус. — Она бы приехала, но тут все шушукаются о «неподобающем поведении» с каким-то школьником… Она не хочет привлекать внимание.

Нэнси хватает твою вилку — мышей больше не боится.

— Ну, слухи не врут. Она и правда спала со старшеклассником. И вы уж меня простите, но я не удивлена.

Спасибо господу за эту собаку, иначе я сейчас швырнул бы чизкейк в стену. Говноглазка наконец поднимается со стула, мол, у меня столько дел, а Гномус смотрит на свой телефон и тяжело вздыхает.

— Черт, — говорит он, — теперь я не могу поехать в Сиэтл, даже если б ты попросила. Я нужен девчонкам в магазине.

Ты выпроваживаешь его за дверь, и Гномус вызывает чуть ли не жалость. Насколько нужно быть запуганным и неуверенным в себе, чтобы сочинять сплетни! Он даже в глаза мне посмотреть не может, просто машет рукой — «позже выпьем пива?» — я киваю, ты вручаешь ему еще одну порцию лазаньи, чтобы доел в магазине, и Гномус снова тебя благодарит. Наконец он уходит. Ты закрываешь дверь и возвращаешься за стол.

— Он хочет как лучше, — говоришь ты, — только вот зря вывесил этот огромный плакат. Ты видел?

Да.

— Нет.

— Погоди. — Ты берешь телефон и набираешь номер. Закусив губу, ждешь, а потом твои плечи расслабляются. — О, Пег, хорошо, что я тебя застала… Номи едет к вам… Правда? Отлично. Да, спасибо вам… Знаю, и все же хочу вас поблагодарить… Хорошо, спасибо, Пег. Благослови тебя господь.

Мне не все равно, поэтому я задаю правильный вопрос:

— С Номи все в порядке?

Ты киваешь.

— Она позвонила им с парома. — Материнский долг выполнен, и ты возвращаешься к теме Гномуса. — Так вот, плакат… Шеймус добавил огромный логотип «Анонимных наркоманов», который бросается в глаза, словно это единственное, что можно вспомнить о Филе. Да еще Нэнси… — Говноглазая. — Она хочет как лучше, только родня ее мужа в ней души не чают, а родители Фила… Они даже не позвонили с тех пор, как вернулись во Флориду. Ты можешь заткнуть меня в любой момент.

— Нет. Выпусти пар.

Ты отхлебываешь кофе.

— Я не хочу сжигать мосты. Никого ни в чем не обвиняю. Я даже не злюсь, что Меланда не позвонила. Уходя уходи. — Вздыхаешь. — Думаю, мне просто хочется побыть одной.

Мое сердце бешено колотится, мы наедине, и я забрасываю удочку с наживкой.

— Слушай, я сам не очень люблю шумные компании, и если хочешь, чтобы я ушел…

Твои глаза впились в мои, словно голодные котята в сосок матери.

— Нет, я хочу, чтобы ты остался.

Я подчиняюсь. Не ухожу. Однако ничего не могу предпринять. У тебя траур. Я был предупредителен. Проявлял уважение. Ни разу не упомянул Форт-Уорд. Не намекнул на красное ложе. Знаю, ты любила мужа. И ненавидела. Знаю, вечная разлука повергает в шок, а чувство вины пожирает тебя изнутри, и знаю, что тебе нужно выплеснуть эмоции.

Я глажу тебя по волосам и даю выплакаться. Оставляю тебя в покое. Я делаю то, чего не сделают твои друзья. Поддерживаю тебя — молча и безоговорочно, ты можешь рыдать во весь голос. Звонит твой телефон (он звонит слишком часто, ты не находишь?), это твой отец, ты говоришь, что нужно ответить, ведь он так переживает, поскольку не смог приехать на похороны, ему недавно оперировали спину. Ты отправляешь звонок на голосовую почту, и это сигнал мне, Мэри Кей. Я целую твою руку.

— Вставай, — говорю, — пойдем наверх.

Наконец-то. Мы занимались любовью на твоем брачном ложе, и последние сутки большей частью провели в твоей комнате. Было весело. Ты беспокоишься о моих котах, и я рассказываю тебе об автоматических кормушках, и ты хвалишь меня за ответственный подход; так ты меня исцеляешь. Ты учишься любить меня вслух, не чувствуя за это вины.

Ты натягиваешь одеяло нам на головы, и я мужчина твоей мечты, неоднократно предлагавший вылезти из постели, а ты женщина моей мечты, которая кладет мою руку рядом со своей мураками. Мы нарушаем законы физики, путешествуем во времени и ускользаем в наше будущее, и я обнимаю тебя, буду обнимать тебя вечно, это наш привет вечности.

Целую твои рыжие волосы, рассыпанные по моей груди.

— Хочешь кофе?

Ты проводишь рукой по моим волосам и вздыхаешь.

— Ты читаешь мои мысли, Джо. Правда.

Покойный Фил никогда для тебя ничего не делал. Ни завтрака в постель, ни даже гребаной чашки кофе. А потом твой взгляд падает на мешки для мусора, и ты снова плачешь, переполненная чувством вины.

— Я сама себе противна. Если кто-то узнает, что ты здесь… Так нельзя. Тебе нельзя быть здесь, когда Номи вернется.

— Знаю. — Я целую твое плечо, самый терпеливый из ныне живущих мужчин. — Хочешь, я уберу отсюда мешки?

Ты отстраняешься.

— Ну-ка притормози. — Натягиваешь одеяло на плечи, закрывая место, которое я только что поцеловал. — Слишком рано.

— Извини, я лишь хотел помочь.

Ты закусываешь губу. Ты не позволишь прошлому разрушить наше будущее.

— Да, но сейчас мне нужен кофе. Извини. Не хотела тебя обидеть.

Я целую тебя в макушку.

— За меня не волнуйся.

Надеваю брюки и рубашку (Суриката действительно может вернуться в любую секунду) и спускаюсь по лестнице. Жду не дождусь, когда ты избавишься от этого дома-альбатроса. Здесь все принадлежит твоему бывшему. Я понимаю. Все наладится, когда мы вытащим тебя отсюда, когда мой дом станет и твоим. Так и вижу, как мы сидим на диване и наблюдаем, как играют коты, и гирлянды у нас будут гореть круглый год. Я люблю тебя, Мэри Кей. Открываю холодильник — одни запеканки, которые мы не будем есть, потому что они как мешки для мусора, как этот дом. От них пора избавиться.

Я нахожу гребаный кофе, закрываю дверцу — и вздрагиваю.

В кухне мужчина; он уставился на меня, словно я вор. Может, посланец Оливера? Его лицо кажется мне знакомым, но для брата Оливера он слишком стар, и на нем часы «Ролекс» — явно не полицейский. Он первым нарушает тишину.

— Ты кто такой?

Я не остаюсь в долгу.

— А ты кто такой? И как сюда попал?

Он заглядывает в раковину, заставленную грязной посудой.

— Я брат Фила. У меня есть ключ. — Воздух становится ледяным. — Видимо, и у тебя тоже, да?

Этот лайф-коуч средней руки, не явившийся на похороны брата, принимается по-хозяйски мыть посуду, не дав мискам из-под запеканок отмокнуть; он — приглаженная версия Фила. Пусть убирается, ему здесь не место. Я слышу твои шаги наверху. Ты одеваешься, умываешь лицо и спускаешься в кухню. От тебя пахнет мылом. Ты смыла мой запах.

— Айвен, — говоришь, проносясь мимо меня и обнимая Фила-два. — Ты приехал.

Тебе следовало бы возненавидеть его, он же пропустил похороны. Увы, ты почему-то обращаешься к нему чуть ли не подобострастно. Благодаришь его за посуду, как будто она стала чище, и хвалишь за то, что догадался использовать жесткую сторону губки. Он — человек-устройство, гребаный мастер на все руки. Есть «Айфон», «Айпэд», а теперь еще и «Аймужик», мать его. Да, твой деверь Айвен словно безымянный персонаж из книги; высокомерный, футболка внизу накрахмалена, а сверху вся в складках, и он — недостающий кусочек мозаики, акула внутри акулы Фила. Умнее. Сдержаннее. Нос ровнее. Он Филу единоутробный брат (общая мать), и надо бы говорить об усопшем, однако всего через десять секунд Айвен начинает вещать про свой бизнес — мол, выходит на новый уровень. Звучит как чушь собачья, и пока ты занята им, я его «погуглил». Ладно. Айвен действительно привлек внимание прессы, он, что называется, «в тренде» (скорей бы исчезло это модное словечко), но ясно как день — он гонится за славой брата. Ты можешь поумерить свой восторг и вспомнить факты? Он заявился уже после похорон — что за чудовище, он же лайф-коуч, должен знать о сострадании, да и рубашку мог бы надеть…

Ты почему-то еще не выгнала его за порог. Пока вы общаетесь, я сижу в углу твоей кухни и читаю об Айвене и о том, что в Разделенных Штатах Америки растет количество людей с психическими расстройствами — в том числе и благодаря ему подобным. У него докторская степень, но едва ли он спас хоть одну жизнь, потому что сколотил состояние, смазывая шестеренки огромной фармацевтической машины. И куда он дел свои деньги? Создал благотворительную организацию? Построил инкубатор, борясь за права женщин? Не-а. Он слепил на скорую руку сайт (или скорее попросту купил) и объявил себя лайф-коучем. Я включаю короткое видео (без звука, с субтитрами), где он представляет свою «философию».

Вы уже здесь. Вы сделали первый шаг. И я помогу вам сделать следующий. Готовы, дамы? Потому что я сражу вас наповал. (Долгий, драматичный взгляд в камеру.) Не доверяйте своим чувствам. (Еще один долгий, не менее драматичный взгляд.) Всю жизнь вам твердили, что вами движут эмоции. А что, если бы вам почаще напоминали о том, как вы умны? (Надевает кепку с надписью «Думай» — тьфу ты, наверняка еще и футболка есть!) Добро пожаловать в новый мир, где вы не доверяете эмоциям. Вы начнете видеть их суть — паутину. Зыбучие пески. Хаос. Я заставлю вас думать.

Неудивительно, что просмотров так мало, и все же ты сейчас по его совету наливаешь уксус в кофеварку. Как и его покойный брат, Айвен пробуждает в тебе все худшее, и я ставлю дизлайк его видеоролику, чтобы сосредоточиться на происходящем в реальности. У него на все есть оправдание.

Почему не приехал на похороны? У меня было тысяча двести клиентов с забронированными билетами и оплаченными гостиницами. Я не мог все отменить.

Вранье. Он зарегистрировался на семинаре по продвижению в соцсетях для лайф-коучей и вполне мог все отменить.

Почему не приехал на поминки? Как же парад запеканок? У меня была встреча с «ДжиКью» в Нью-Йорке. Я умолял агента договориться об интервью по телефону, но журнал требовал личной беседы и фотосессии: снимки, как я вхожу в холл отеля, и все такое.

Текст вышел только на сайте журнала — прости, Айвен, никакой личной беседы от тебя не требовали. Для статьи о бизнесменах со «второй ипостасью» Айвен сам нанял репортера, причем уже после смерти брата, потому что горе-писака не мог не упомянуть Фила, мать его, Димарко для пущего драматизма. Я хороший, Айвен плохой, лживый ублюдок, еще и любит словечки типа «притон»… Повторю еще раз: КАК МОЖЕТ ЛАЙФ-КОУЧ НЕ ПРИЕХАТЬ НА ПОХОРОНЫ БРАТА? Он смотрит на чашку кофе, которую ты ему вручаешь. Смотрит на тебя сверху вниз.

— Не кори себя за случившееся, Эмми. Ты же знаешь, твоей вины здесь нет. Ты ничего не могла изменить.

У меня нет докторской степени в психологии, но, по-моему, это проецирование своих мыслей на других, и ты снова льстишь ему:

— Спасибо за присланные цветы, Айвен, они так украсили похороны…

Я тоже решаю вклиниться в разговор.

— Ты хороший брат. Щедрый жест, учитывая, что приехать ты никак не мог.

— На самом деле они с Филом братья лишь наполовину, — говоришь ты. — У Айвена куча дел в Денвере…

Он хлопает в ладоши, чуть не попав себе по носу.

— Ну что ты, Эм. Не бывает братьев наполовину. Фил — мой младший братишка. Вот и всё.

Его телефон гудит. Он с улыбкой идет к входной двери, а мы следуем за ним, как послушные овцы.

Номи мчится по улице со всех ног. Ты озадачена.

— Она же сказала, что останется в Сиэтле.

Айвен самодовольно ухмыляется.

— Я написал ей, что приеду.

Этот эгоистичный подонок отнял Номи у людей, которые любят ее по-настоящему. Она бросается к нему с объятиями. Он говорит, что она повзрослела, и постоянно поправляет часы на запястье, привлекая к ним внимание.

— Так, ну и куда же мы поедем осенью? — спрашивает.

Айвен обнимает Номи за плечи, они шагают к дому. А мне остаться или уйти? Ты жестом приглашаешь меня внутрь, я плетусь за тобой, хотя все это неправильно. Я больше созвучен этой семье, чем Айвен-опоздайвен, однако именно ему Номи взволнованно рассказывает о поступлении в Нью-Йоркский университет.

— Тебе понравится в Нью-Йорке, — вмешиваюсь я.

Мы все вернулись на кухню. Повисает неловкое молчание. Айвен смотрит на тебя, а не на меня.

— Извини, Мэри Кей… А кто это?

Ты чешешь ключицу — ты так делаешь, когда «нафталин» просит помочь с электронным читательским билетом, и Номи отвечает вместо тебя:

— Джо работает волонтером в библиотеке. Он из Нью-Йорка, поэтому к университету относится предвзято. — Она разламывает кусок хлеба и смеется. — А еще у него три кошки.

Не нужно Айвену знать о наших котятах, и я был для Номи наставником. Слушал ее рассуждения о книгах. Показал, как полезно служить людям, — и вот чем она мне отплатила… Ты меняешь тему, предлагая всем кофе, и вас трое, а я один, и мне даже нельзя сердиться, что ты не представила меня Айвену как своего парня, потому что так правильно.

Наша любовь — секрет. Даже Номи не знает. Думает, я такой же неудачник, как Гномус.

Ты открываешь холодильник и вынимаешь блюдо с запеканкой, и Айвен снова хлопает в ладоши, а вы с Сурикатой замираете, как будто он преподаватель на гребаном уроке.

— Правило первое, — говорит он. — Запеканки отправляются в мусорное ведро. Люди с их помощью выражают соболезнования, но эта еда не для вас, девчонки. — Девчонки. Еще один закомплексованный придурок, рослая версия Гномуса. — Правило второе. — Встает со стула и закатывает рукава, словно политик, который собрался перед камерой взять на руки ребенка. — С вещами Фила поступим так же.

— Айвен, — говорю я, — лучше не стоит.

Ты на меня даже не взглянула, твои глаза прикованы к нему, и он кладет руки тебе на плечи.

— Эмми, я тебя знаю… Поверь мне, смерть — лишь часть жизни. Мы животные, мы живем дальше. Тебя захлестывают чувства. И все же чувства ненастоящие. — Он показывает на свою голову, и жаль, что вместо пальца у него не пистолет. — Надо использовать голову и защищаться от спонтанных реакций нашего сердца.

Он ведь говорит обо мне, Мэри Кей. Такими темпами он может и меня сунуть в мешок для мусора, однако он ошибается. Твои чувства ко мне — не просто реакция на смерть крысы, мы влюблены уже несколько месяцев. И что же ты делаешь?

Ты с ним соглашаешься и обещаешь собрать вещи Фила сегодня же, а когда я час назад предложил избавиться от гребаных мешков, ты чуть не откусила мне голову. Вы все обнимаетесь, и я хочу вернуться в лес, на тропу. Мой стул поскрипывает, когда я встаю.

— Думаю, мне пора.

Ты уткнулась в грудь Айвена, я не вижу твоего лица — «Спасибо, Джо». Айвен похлопывает вас обеих по спинам и вызывается проводить меня до двери, будто он у себя дома. Вы с Сурикатой скрываетесь в кухне, а он успевает взяться за ручку двери прежде меня.

— Спасибо за помощь… — Он понижает голос до шепота. — Но мы оба понимаем, что недавно овдовевшей женщине лучше побыть одной.

— Конечно. Я лишь помогал с домашними делами.

Он сверлит меня взглядом, а у меня рубашка надета наизнанку, и он, может, чует твой запах?

— Хорошо, — говорит он. — Вот чего мне не хватает в большом городе. Щедрых людей.

Я ухожу, у меня нет выбора, потому что его присутствие ничего не меняет (наша любовь по-прежнему секрет) и вместе с тем меняет все. Ты больше не валяешься со мной в постели. Больше не избываешь свое горе самым верным способом — в спальне, со мной. Сейчас ты в своем доме, мчишься в прошлое со скоростью звука, играя роль безутешной вдовы для брата своего покойного мужа. Ты была музой для Фила, это приносило тебе несчастье, а теперь стало еще хуже, Мэри Кей. Теперь ты поднялась на сцену.

Прошли сутки. От тебя ни слова. Я покупаю для Оливера скрипку — Минка решила научиться играть.

Еще сутки. От тебя ни слова. Я покупаю для Оливера гребаное пианино — скрипка Минке не понравилась.

Еще сутки. От тебя ни слова. Я готов оторвать Оливеру голову, когда он звонит и смеется в трубку.

— Слушай, в приложении есть синтезатор «Касио». Восьмидесятые, ретро, друг мой. На нем даже не нужно учиться играть, все интуитивно понятно… Вроде бы. Короче, мы его хотим.

Я покупаю для Оливера интуитивно понятный «Касио», и — увижу ли я тебя снова? Звонок в дверь. Да! Это ты! Я бегу к двери, распахиваю — нет. Это Айвен. Жаль, что я в пижамных штанах и что Чески не ротвейлер. Айвен умиляется моим котам.

— Извини, что без предупреждения.

— Не страшно. Хочешь войти? — Например, чтобы я запер тебя в «Комнате шепота».

— Вообще-то, — говорит он, — Номи упомянула, что ты живешь в этом доме. И ты помог Мэри Кей на прошлой неделе… — Кто-то же должен, придурок. — Я зашел пригласить тебя сегодня на ужин. Хотим отблагодарить соседа за доброту.

Я не просто сосед, придурок, и пусть только попробует рассказать тебе о кошачьей шерсти на моих штанах.

— Я рад был помочь. Ужин — отличная идея, но я не хочу вам мешать. Спасибо за приглашение.

— Ой, да брось. Ждем тебя в шесть. — Я начинаю закрывать дверь, он щелкает пальцами. — Чуть не забыл. Можешь привести партнера, если захочешь.

Ненавижу слово «партнер». Представляю, как Рейчел Рэй всаживает один из своих ножей ему в грудь, и улыбаюсь.

— Спасибо, — говорю. — Приду один.

Через пару часов ты звонишь мне, при этом прячась в гараже, словно это ты гость в его доме. Извиняешься за долгое молчание — мол, ситуация сложная.

— Видишь ли, у Айвена с Филом были непростые отношения, и ты будто оказался втянут в эту давнюю историю…

— Мэри Кей, я скажу то же, что и всегда. Обо мне не волнуйся. Правда.

Ты шлешь мне поцелуи, однако я слышу его интонации в твоем голосе, и в моем доме лучше обойтись без всяких долбаных Айвенов.

Спускаюсь в «Комнату шепота», чтобы подготовиться к ужину (то есть почитать про дядю Айвена), и мой вывод таков, Мэри Кей. Он не лайф-коуч. Он — начинающий лидер секты. Он хлопает в ладоши — и женщины замолкают, да еще и платят ему за «мудрое наставничество». Он попросту мошенник. И честно говоря, Мэри Кей, он гнилой человек, а гребаный интернет только усугубляет проблему. Благодаря статье женщины смотрят его видео, и с каждым часом у него все больше новообращенных последователей. Он довольно привлекателен и умеет орудовать избитыми клише. Он проникновенно глядит в камеру и говорит то, что все хотят услышать: «Вы заслуживаете лучшего».

Нет, Айвен. Большинство людей — отстой, они не заслуживают лучшего, и пусть Фил восстанет из могилы, чтобы я мог сказать ему: теперь я тебя понимаю, чувак. Будь Айвен моим братом, даже сводным, я бы тоже глотал таблетки и пел про акулу.

А еще Айвен обожает «Инстаграм» (а женщины, которые любят парней вроде Айвена, тоже обожают «Инстаграм»), и он опубликовал фотографию старого «БМВ», стоящего в гараже у его родителей в Манзаните. Подпись, конечно, сексистская и адресована тебе: «Хорошо быть дома, детка. Скучаю по тебе».

Ты же не машина, а он ездил в Йельский университет, и что может быть хуже, чем сорокадевятилетний мужчина, которого до сих пор узнают в университете, куда он поступил еще до того, как мог купить себе пиво? Айвен не знаменит по-настоящему (пока). Даже не Джон, мать его, Стэймос[33]. Три года назад он летал из одного города в другой, собирая толпы женщин в лобби-барах отелей «Марриотт» по всей стране (групповая фотография обязательна). В этом году, незадолго до смерти твоего мужа, Айвен добился своего, и мыльный пузырь стал разрастаться на глазах.

Двадцать лет назад такого Айвена не появилось бы (чертов интернет, чертовы соцсети). Я надеваю твой любимый черный свитер, и у меня все получится. Не он придумал игру в поддавки, и я смогу его обставить. А если не я, то… Нет, я смогу.

Я сворачиваю на тропу, Айвен на твоей веранде, кладет древесный уголь в гриль. Я показываю ему свою бутылку водки «Бейнбридж», он машет мне щипцами и пялится на бутылку.

— Ого, на школьном выпускном ты имел бы успех, — говорит он. — Фу. В стране, где все пьют вино, такую тяжелую артиллерию найти нелегко. — Здесь не все пьют вино, а ты любишь водку, и на бутылке написано «Бейнбридж». — Я такое не пью. Как говорится, печени пузырьки не на пользу.

Обычно человеку нужно постараться, чтобы вывести меня из себя, но Айвен бьет все рекорды.

— Айвен, это про шампанское. Не про водку.

Он явно не привык признавать свои ошибки. Вздыхает.

— Так когда ты сюда переехал? Я забыл.

— Я тебе и не говорил. — Драматичная пауза. — Несколько месяцев назад.

Он хочет продолжить допрос, но приходишь ты, в красном сарафане (намек понял!), и я, как вежливый гость, меняю тему и приветствую тебя. Ты держишься от меня поодаль; Айвен наблюдает, пытается понять что-то по нашему поведению, словно скрытый извращенец. Ты наливаешь вино в бокалы, Номи ставит в центр стола тарелку с сыром, и Айвен начинает рассказывать длинную, нудную историю о том, как он с тобой и Филом соревновался в поедании оливок. Кивает мне.

— Давай-ка, Джо. Попробуй оливку.

Это не в твоем духе. Я смотрел твой сериал, и я тебя знаю. Ты не гурман. Ты ешь чипсы в кровати и замораживаешь стейки из лосося. Я беру кусочек белого сыра.

— Отличный бергкезе.

— Превосходно! — Айвен аплодирует, как на встрече анонимных наркоманов. — Большинство людей не могут запомнить это название, не то что произнести. — Будто удивительно, что я могу. — Не любишь оливки, Джо?

Я ненавижу оливки, но отправляю одну в рот, инстинктивно содрогаюсь, и вы все смеетесь надо мной. Он протягивает мне салфетку.

— Просто выплюнь. Против природы не пойдешь, Джо.

Ты закусываешь губу и тянешься за вином, а Номи раскрывает свой «Колумбайн» и рассказывает дяде Айвену о книге, а дядя Айвен знаком с матерью Дилана Клиболда, встречал ее на каком-то приеме в ресторане. Он вспоминает, что сохранил приглашение на тот прием, и демонстрирует нам электронное письмо с подтверждением регистрации, которое начинается со слов: «Вы популярны».

Я знаю, тебе противно, как и мне, поэтому я смеюсь.

Ты не смеешься (нельзя, наша любовь — секрет), и Айвен убирает телефон, а Номи вскакивает со стула и, как и положено девочкам ее возраста, откровенно заявляет, что ей нужно пописать, и остаемся только мы. Взрослые.

— Итак, — говорит Айвен таким тоном, словно он твой отец, а я пришел пригласить тебя на танцы, — Эмми сказала, ты волонтер.

Он плохо скрывает издевку, произнося слово «волонтер», поэтому я рассказываю о своем книжном бизнесе, словно он — ведущий Том Брокау, а я — террорист. Айвен похлопывает меня по плечу.

— Да не стесняйся ты, парень.

Я и не думал стесняться, однако сохраняю спокойствие. Он говорит, что планировал написать книгу (как и все мы, Айвен), но предпочел создать сайт. Да, Айвену никогда в жизни не написать гребаную книгу, а ты пьешь слишком много и слишком быстро, нахваливаешь оливки и спрашиваешь, где он их купил, — ТЕБЕ ПЛЕВАТЬ НА ОЛИВКИ, ТЫ ИХ ТЕРПЕТЬ НЕ МОЖЕШЬ!

— Простите, — говоришь ты, — меня накрывает волной ностальгии… Не могу поверить, что Фила больше нет.

Более того, Мэри Кей, ты не обязана угождать этому недоноску и делать комплименты его сырной тарелке. Ты только что потеряла мужа.

Он кивает.

— Волны нахлынут не раз, Эмми. Учись им противостоять. Будь сильной. — Он подает банальности как великое откровение, а потом снова направляет на меня свой драматичный взгляд. — А у тебя, Джо, какая точка зрения?

У меня нет точки зрения на твою жизнь, потому что ты — человек, а не происшествие или проблема.

— Думаю, последние недели выдались тяжелыми для семьи…

Я имею в виду, что чертов Айвен к семье не имеет отношения. И тут Номи открывает дверь и обводит глазами стол.

— Стойте, — говорит она, — мам, ты разве ему не сказала?

Ты потираешь лоб.

— Номи…

— Дядя Айвен, ты же в курсе, что мама с папой подали на развод?

Айвен хмурится.

— Нет. Эмми, это правда?

Ты откашливаешься.

— Номи, все немного сложнее. Давай не будем вдаваться в подробности, ладно?

— Почему? — говорит она. — Он же две недели спал в гардеробной.

Мне следовало остаться дома, а ты со стуком опускаешь на стол тарелку, идешь в дом и тащишь Номи за собой. Айвен отводит меня в сторону, к грилю.

— Джо, ты ешь баранину?

Я отрицательно качаю головой, он интересуется, не по религиозным ли причинам, и я отшучиваюсь:

— Мне просто не нравится вкус.

Он кладет баранину на решетку, а вы с Сурикатой кричите друг на друга, я слышу только обрывки: она обвиняет тебя в том, что ты разбила мужу сердце, а ты отвечаешь, что он сам хотел тебя бросить. Айвен закрывает крышку гриля.

— Ты ведь с моим братом лично не знаком, так? — Я киваю. Он открывает крышку и переворачивает мясо, а я хочу перевернуть Айвена и тряхнуть хорошенько. — Какая жалость. До идеала ему далеко… зато он был хорошим человеком. Жену и дочь любил больше жизни. — Неправда. — Джо, не хочу лезть не в свое дело… — Лжец. — Но в каких вы отношениях с Мэри Кей?

— Айвен, ты явно что-то перепутал. Я живу за углом, у Мэри Кей случилась беда. Можешь представить, каково ей пришлось. Номи его обнаружила… Мэри Кей была сама не своя.

Нормальный человек заметил бы разорвавшийся рядом укоряющий снаряд, но Айвен знай себе мясо переворачивает.

— Тебе, наверное, тяжело… Твоя женщина чувствует вину за то, что изменяла мужу.

— Айвен, ты неправильно все истолковал.

— Расслабься, — говорит он. — Я никого не осуждаю. Вижу, как тебя съедает вина…

Вообще-то, я про вину не обмолвился и словом, а он снова забрасывает в гриль кусок мертвого ягненка, и я скучаю по нашему молчанию ягнят и не слышу, продолжается ли ваша с Номи ссора. Айвен называет меня твоим последним приемышем, очередным библиотечным сироткой; только я для тебя не благотворительный проект, мы любим друг друга, и ты плачешь, Суриката плачет, и я хочу подойти к вам, но не могу. Айвен складывает невинных ягнят на блюдо. Он — акула внутри акулы, кружащая в поисках жертвы, то есть меня.

— Упрощу тебе жизнь, — говорит он с улыбкой. — Мы будем есть баранину. А ты баранину не любишь. Почему бы тебе не пойти домой?

Два дня спустя от тебя никаких известий.

Коты от меня не отходят. Чувствуют мою боль, как я чувствую твою. Ты в трауре. Вам с Номи нужно исцелиться, и наша любовь — секрет, моя ненависть к Айвену — секрет, и я не хочу надоедать тебе своими умозаключениями, однако время идет. Ты сидишь в своей крепости с другим мужчиной, а я один. Оливер поехал в Лос-Анджелес, чтобы встретиться с Минкой, и все равно достает меня насчет серии снимков Дэвида Лашапеля «Иисус — мой сосед», которая стоит тридцать пять тысяч долларов. Я покупаю (уф), и Оливер обещает, что мы скоро увидимся на старушечьем острове, а вот когда я увижусь с тобой?

Айвен все еще здесь, заманивает тебя в свою секту, а я даже не могу предъявить тебе претензии. Ты потеряла гребаного мужа, а твоя дочь нашла его на полу.

Мертвого.

Вы — самые уязвимые женщины в мире, а такие мужчины, как Айвен… Охотятся на таких женщин. Номи выкладывает кучу фотографий Денвера, который Айвен называет своей родиной, а ты мне не звонишь. Ты присылаешь мне вопросы в сообщениях, и я вижу в них влияние Айвена.

Ты, зараженная Айвеном: Вопрос. Как ты попал в книжный бизнес?

Я: Работал в книжном магазине в Нью-Йорке. Повезло с наставником. Чтобы наладить связи и научиться распознавать подделки, уходят годы. Представляешь, как у меня устали глаза!

Ты не отвечаешь. Не смеешься над моей шуткой. Читай между строк, Мэри Кей. Я свое положение заслужил. Я его не покупал, как некоторые.

Ты, зараженная Айвеном: Вопрос. Почему у тебя нет сайта?

Я, успокаивая тебя: У меня экологически чистый бизнес — одни клиенты приводят других.

Ты отвечаешь холодным «спасибо» и присылаешь фотографию картофеля, жаренного с утиным жиром, — творение Айвена, конечно. Он превратил твои мысли в утиный жир, Мэри Кей, и он, разумеется, хорошо готовит. Все подлецы имеют арсенал из нескольких блюд, чтобы набить себе цену на ярмарке потенциальных мужей, и ты не из тех, кто живет «Инстаграмом», однако вот, пожалуйста, оскверняешь свою страницу, упоминая… его.

Ты не сходишь с ума. Ты становишься нормальной. @КорольАйвен #МудрыеСлова

По-моему, ты как раз начинаешь сходить с ума. Номи тоже:

Денвер, жди меня! #СтануНормальной

Важное решение — она планировала ехать в Нью-Йорк, и я не должен узнавать важные новости из «Инстаграма».

Оливер отвлекает меня сообщением: «Инстаграм» вреден для психики. К твоему сведению.

Он не должен видеть, что я в Сети, — видимо, взломал мой аккаунт и изменил настройки. Я меняю пароль — пошел ты, Оливер — и выжидаю два часа, словно ребенок с родителями-тиранами.

Возвращаюсь в «Инстаграм». Айвен, судя по всему, без дела не сидел. Ты выложила фотографию, на которой вы втроем на пароме, в одинаковых кепках.

Пока-пока, чувства. Привет, мысли. #СемьяВажнееВсего

Да, семья важнее всего, Мэри Кей. Только он не твоя семья. В отличие от меня. И пора тебе об этом напомнить.

Я иду в «Пегас». Страна у нас свободная, остров маленький, поэтому я гуляю, как все нормальные люди. Сворачиваю на твою улицу, потом в твой двор (друзья иногда заглядывают в гости), и я вхожу через боковую дверь (ты ее опять не заперла, ай-яй-яй), отправляю свой стаканчик из-под кофе в мусорное ведро, к другим таким же стаканчикам, иду наверх, в твою спальню. Втягиваю воздух носом. Хорошие новости. С Айвеном ты не спишь. Я бы его почуял.

Однако ты от меня что-то скрываешь, и я беру один из мешков для мусора. Мой телефон жужжит, и в голове у меня пробегают электрические разряды — оставь меня в покое, Оливер! Но это не Оливер, это долбаный Гномус: «Хочешь на пробежку?» Нет, болван, не хочу. Отвечаю ему, что сегодня уже бегал, он в ответ называет меня лапочкой; я сую телефон в карман и снова берусь за мешок. Содержимое не мягкое, как в остальных, потому что он полон дневников. Пора узнать, что ты на самом деле думаешь об Айвене, и я ложусь на твою кровать. Их чертовски много. В основном ты ругаешь себя за то, что была плохой женой и плохой матерью, желаешь Меланде обрести любовь, жалеешь, что не ушла от Фила раньше. Я не могу лежать тут весь день, а ты — лисица, ты хитрая, поэтому я нахожу пожелтевший блокнот со списками продуктов и поручений. Мое сердце колотится. Я листаю блокнот. И на двадцать третьей странице после списка покупок обнаруживаю настоящий дневник, на обложке которого не изображен гребаный закат. Тот, где ты пишешь карандашом, а не ручкой.

В «Комнате шепота» тихо, и по славной традиции многих писателей на этом острове я открываю «Майкрософт Ворд» и браузер «Гугл Хром», ибо старые пословицы не врут: пиши то, что знаешь, и знай своего врага, особенно если собрался о нем написать.

Я открываю свой разум (так положено) и смотрю видео с одной из новообращенных сектанток Айвена — возможно, это специально нанятая актриса, однако она полна энергии и на ней фирменная кепка («Думай»).

— Айвен — лучший лайф-коуч на Земле, — говорит она. — Он изменил мою жизнь. Больше никакой поп-музыки во время ПМС, никаких сентиментальных фильмов. Айвен научил меня, как руководствоваться умом, а не чувствами.

Я открываю на сайте Айвена раздел с биографией. Вот он, с женой и ее детьми (второй брак); ее зовут Алиса, неприметная брюнетка, погрязшая в домашних делах. Непривлекательная. Одевается во все вязаное. Она из другого времени, и в статусе на «Фейсбуке», разумеется, «занята воспитанием сыновей»… которые давно уехали в колледж. Никто из них на похороны Фила не явился, и Айвен с Алисой познакомились в аспирантуре (пристрелите меня), а первая же цитата на ее странице довела бы покойную Меланду до приступа: «Останови свои чувства, пока они не остановили тебя. Айвен Кинг, мой муж».

Айвен очень напорист в том, что касается второй карьеры, и я уверен, что однажды какая-то умная женщина уже дала ему от ворот поворот.

Ищу в «Гугле» #MeToo[34] Айвен Кинг.

Ничего. Оно и понятно. Айвен основал свою секту всего пару лет назад. Обнаруживаются и старые видео; некоторые сняты в те незапамятные времена, когда он еще не умел выставлять свет и настраивать оборудование. Наверняка он хоть разок допустил промашку, и я не о технических неполадках.

Я начинаю гуглить гадости: Айвен Кинг минет, Айвен Кинг измена, Айвен Кинг сплетни, Айвен Кинг домогательства. И каждый раз одно и то же. Айвен Кинг порядочен. Айвен Кинг честен. Айвен Кинг помогает.

Не может быть, Мэри Кей. Я вспоминаю свою жизнь в Лос-Анджелесе, противостояние с покойным Форти и один хороший совет, который он мне дал: «Верь своему чутью, старик. Кишки тебя не обманут», — и я планирую ему последовать. Доверюсь интуиции, несмотря на предвзятое отношение к технологиям. Ненавижу это название. Ненавижу, когда внимание намеренно рассеивают. И все же я решился. Зайду в чертов «ТикТок».

Вот они, чудеса творческого процесса. Вдохновения. Твои чудеса. Преисполнившись любви к тебе, я могу прикоснуться ко всем закоулкам моей души, моего таланта. «Я просто не догадывалась, что ты существуешь». Ты нашла меня, и я действительно существую, инстинкты меня не подвели (молодцы, инстинкты!) — я нашел Меган.

Меган не очень популярна в «ТикТоке» — она снимает не все лицо, а только рот; однако мне импонирует то, как она борется против поверхностной, одержимой имиджем системы. Голос Меган мне тоже нравится. Она негодует. Храбрая. Громогласная. На историю ушло несколько видеороликов, но я прослушал все. Потом прокрутил еще раз и записал ее слова:

Мир быстро подминает под себя Айвена Кинга. Выдвинуто еще девятнадцать обвинений, и он сейчас в трендах «Твиттера». Через семь часов и восемь минут после того, как #ХрабраяМеган рассказала правду на «Реддит», мой телефон звонит. Это ты.

Я слежу за новостями, поэтому беру сочувственный тон.

— Мэри Кей, у тебя все нормально?

Айвен кричит на заднем плане (неужели все же поддался эмоциям?), а твой голос дрожит.

— Джо, я понятия не имела…

— Хочешь, я приду и…

— Да, — говоришь ты, перебивая. — Джо, приходи скорее. Прошу.

Я хватаю пальто — вот он я, спасу тебя! — и вскоре оказываюсь на твоей улице. Замечаю вывеску «Продается» — а вот и нет! — и даже не пытаюсь скрыть широкую улыбку.

Я уберег тебя от ужасной ошибки, и если шум в твоем доме о чем-то свидетельствует, значит, ты не покидаешь Бейнбридж, чтобы присоединиться к секте Айвена. Еще не дойдя до двери, я слышу его крики. Он с кем-то разговаривает по телефону — наверное, с адвокатом, — и я однократно стучу в дверь (вежливо и с достоинством); ты жестом приглашаешь меня войти. Айвен скрывается из виду, уходит в кухню, и какое же облегчение снова видеть тебя, Мэри Кей! Ты стала собой, в черных колготках, черной юбке и фиолетовом свитере с V-образным вырезом. Ты касаешься моей руки и говоришь:

— Он совсем… спятил.

— Не волнуйся, я рядом.

Суриката свернулась на диване, укрывшись одеялом как щитом (вот тебе и грозная поклонница «Колумбайна»), поэтому я сажусь в кресло покойного Фила, а ты присоединяешься к Сурикате на диване. Айвен пинает стену.

— Но эта сука лжет, Джерри! Заткни этих шлюшек! Они погубят мой бизнес!

Айвен хотел попасть в «ДжиКью», и его желание сбылось. Заголовок свежей статьи меня весьма порадовал: «Тушите свет… А кто его включил?» Что ж, теперь Айвен звезда, у него замечательная страница в «Википедии»:

Айвен Кинг — «лайф-коуч» и сводный брат Фила Димарко, фронтмена группы «Сакрифил». Известен тем, что десятки женщин обвинили его в домогательствах.

Айвен по-прежнему не знаменит, зато, безусловно, печально известен, и если он еще когда-либо окажется в лобби отеля «Марриотт», забитом женщинами, вряд ли кто-то из них захочет лечь с ним в постель. Его скорее убьют.

Есть еще одна хорошая новость, Мэри Кей. Алиса, жена Айвена, вчера зарегистрировалась в «Твиттере», и первый же ее пост стал популярным: #MeToo.

Айвен швыряет телефон в стену, едва не задевая рамку с фотографией тебя, Сурикаты и покойного Фила, и ты не выдерживаешь.

— Айвен! Хватит.

— Да уж, — фыркает он. — Вечно ты, Мэри Кей, о семье печешься… Помолчи и дай мне подумать.

Меган права, Мэри Кей. Айвен — гребаный козел. Я должен проявить терпение. Ты очень похожа на Лав Квинн, которую тянет к плохим парням, и многое им позволяешь, даже оскорбления. Надо было сразу выставить его за порог, а ты предоставляешь Айвену безопасную гавань, пока он беснуется на глазах у твоей дочери.

Он швыряет пустую банку на твой ковер.

— Где взять пива в этом гребаном доме?

Ты спрыгиваешь с дивана и бежишь в гараж. Тем временем Айвен продолжает брыкаться, пытаясь очернить имена всех девятнадцати женщин, вступивших в ряды #АрмииМеган. «Сами не лучше» — классическое оправдание, кодекс бесчестия, который дает Айвенам править миром. Он поднимает свой телефон с пола (наконец-то) и показывает нам фотографию женщины по имени Венди Гэбриэл.

— Видите эту? — рычит он. — Я ее пальцем не тронул. Она сама положила мою руку себе на бедро. Но такие подробности они опускают. — Плюет в экран телефона с открытой статьей. — Пошли вы, чертовы писаки!

Ты возвращаешься из гаража с двумя банками пива, и он стонет («Оно же безалкогольное!»), однако все равно одну банку открывает, а другую запихивает в морозилку и снова принимается вопить в трубку, что никого не трогал. Вообще!

Я беспокоюсь за Номи. Она уже несколько минут пялится на одно и то же стихотворение Клиболда в своей книге, а я все-таки заботливый отчим. Беру пульт и включаю телевизор. Она смотрит на экран.

— Вы можете включить нам фильм?

— Конечно. Что выберем?

Она смотрит на рекламу антидепрессантов.

— Что-нибудь душевное.

Я захожу в каталог, вижу «Оптом дешевле 2», нажимаю на него, а Номи ворчит:

— Не настолько душевное. Там есть фильм про Ханну, который вы мне советовали?

Нет, для этого фильма не время, и она открывает свою книгу.

— Ладно, — говорит, — буду читать.

Айвен все еще кричит на адвоката. Нам нужно выставить его из дома. Попроси его уйти, Мэри Кей. Давай. Ты прикусываешь верхнюю губу и хрустишь костяшками пальцев, Айвен извиняется, едва ли искренне, и его голос затихает, когда он хлопает дверью ванной. Я встаю с кресла Фила и бросаю пульт Сурикате, а ты следуешь за мной на кухню.

— Мэри Кей, — говорю я, — он больше не может здесь жить. Ты же понимаешь. Дальше будет только громче.

— Все не так просто, Джо. — Номи открывает «Колумбайн» (регресс — слово дня), и ты вздыхаешь. — Стыдно признаться, но дом принадлежит ему.

Хорошо, что ты мне открылась, и я киваю.

— Ясно…

— Длинная история. Мы с Филом так и не научились обращаться с деньгами.

— Значит, дом записан на его имя?

Ты смущена, хотя ни в чем не виновата, и мы так близко, Мэри Кей, мы в паре шагов от настоящей свободы…

Айвен снова хлопает дверью ванной и снова говорит по телефону.

— И ты еще называешь себя юристом? Перезваниваешь мне через четыре часа и отчитываешь за то, что я хочу от них откупиться? У них что, аллергия на деньги появилась? До или после аллергии на член?

Номи закрывает книгу и берет телефон.

— Посмотрю, могу ли я вернуть документы в Нью-Йоркский университет.

Видишь, Мэри Кей? Хорошие новости! Мы возвращаемся в прежнее русло.

А потом Номи бросает телефон на диван и вздыхает.

— Я даже не знаю, кому отправлять электронное письмо. — Она хватает пульт. — Да и зачем париться из-за университета, если в семье такой бардак?

Замечание верное, но ей не будет так одиноко, когда мы с тобой создадим новую семью. Ты пытаешься сесть рядом, она тебя отталкивает.

— Номи, черт возьми, посмотри на меня. Я люблю тебя. Обещаю, все скоро наладится.

Она плачет, но все еще борется с твоими объятиями, толкается, как делала когда-то внутри тебя, не решаясь покинуть твое лоно и войти в наш кошмарный мир. С третьей попытки ты все-таки обхватываешь ее руками, и вот она снова в твоей утробе, тихо плачет у тебя на груди.

Момент нежности между матерью и дочерью, и я молчу, уважая ваши чувства, но тут Айвен швыряет свой телефон на стол.

— Итак, ведьмы побеждают. Их папочки, и особенно мамочки, славно потрудились.

— Айвен, — говоришь ты, напоминая о присутствии Номи, его племянницы. — Довольно. Остынь.

Он скулит, что не может остыть, ведь в этом гребаном доме для него не хватает места, поэтому я выпрыгиваю из кресла покойного Фила.

— Пожалуйста, Айвен, садись.

Он не благодарит меня и продолжает стоять.

— Не могу сидеть без дела, пока идет охота на ведьм.

Затем, противореча сам себе, усаживается в мое кресло. В гостиной воцаряется молчание, слышны лишь голоса из телевизора. Айвен начинает рыдать.

Мне здесь больше нечего делать — ты это знаешь, я тоже; надеваю пальто, машу Сурикате на прощание. Теперь ты сможешь выпроводить его, чем сейчас и займешься. Его слезы — белый флаг, он понимает, что проиграл.

И тут Айвен поднимается и говорит:

— Зато у меня есть одна гребаная хорошая новость. — Ты смотришь на Айвена, Номи смотрит на Айвена, а я не смотрю и даже не хочу знать, на какое ток-шоу он напросился, чтобы попытаться обелить себя. Он вынимает из морозилки вторую банку пива. — Я смогу заплатить адвокату… — Он открывает банку. Все взгляды устремлены на Айвена, даже мой. Он усмехается. — Потому что я продал дом.

Выражение твоего лица красноречивее слов. Ты молчишь. Ты бледнеешь, ты никогда не хотела переезжать, а он бессердечен. Жесток. Это твой дом, а он хвастается, что покупатель заплатит наличными. Ты оглядываешь свою гостиную, а Суриката поднимает на тебя глаза и рявкает:

— Ну, и что теперь, мам? Мы бездомные?

Вы не бездомные. Если кто-то на острове и заслуживает звание святого, это я. Щедрый Джо! Я распахнул перед тобой двери своего дома — и теперь ты живешь со мной!

Ну, вроде того. Забавно, как жизнь замыкает круг. Я выбрал этот дом, сидя в тюрьме. Показал его Лав — думал, она будет рада домику для гостей, где могли бы останавливаться ее родители. Она меня высмеяла — дом для них слишком мал, — но я упорно держался за него, потому что он классный. Он на воде. У него есть характер. Мне до смерти надоели типовые дома, популярные в Лос-Анджелесе, которые сохраняют прохладу. На Бейнбридже бывает и другая погода, кроме жары. Тебе нужен дом с большими окнами и место, где можно понежиться на солнце. Я думал, мой гостевой дом будет пустовать, пока Форти не вырастет и не покинет свою матриархальную тюрьму, но теперь в нем живешь ты и Суриката.

Месяц выдался тяжелый, Мэри Кей. У тебя не было на меня времени, ты пыталась отговорить Айвена от сделки. Однако самовлюбленный сексист не уступил, тем более когда его (ранее послушная) жена подала на развод.

Хе-хе.

Мне пришлось действовать осторожно. Айвен лег в реабилитационную клинику (никого не напоминает?), а ты начала поиски нового жилья. С каждым днем тебя все больше раздражали колкие замечания зажиточной «нафталины» о твоих расходах, словно отказ от латте сделает тебя миллионершей. Я был вежлив. А потом, за две недели до того, как вы с Номи лишились крыши над головой, пришел в твой кабинет.

— Ну как ты, держишься?

— Не очень, — сказала ты.

— Пообедаем?

Я настоял на совместном обеде за мой счет (для чего еще нужны друзья?), и мы долго сидели в «Савэне». Я вскользь упомянул о гостевом домике, и неделю спустя ты пригласила меня на обед, вызвавшись заплатить. На этот раз мы пошли в «Савадти», и ты упомянула о гостевом домике. Тебе в голову пришла идея (а инициатива должна была исходить от тебя), и ты попросила меня назначить арендную плату. Мы занимались любовью (переезд — дело хлопотное), а потом пришло сообщение: «Ты не спишь?»

Твоя первая ночь на новом месте — тебе, понятно, не по себе. Уже далеко за полночь, а я твой домовладелец (ты настаивала на арендной плате), и, как хороший домовладелец, я обязан ответить.

Я: Все нормально?

Ты: Да. Кровать удобная. У тебя такая же?

Ты в моем гостевом домике, но хочешь оказаться в моем доме, и Суриката спит, арендная плата списана, и я пишу тебе, чтобы ты пришла и посмотрела сама.

Через три минуты раздается стук, и я открываю тебе дверь.

Ты подхватываешь на руки Онька и обещаешь, что когда-нибудь сменишь его ужасное имя, и он выскальзывает, и твои руки свободны. И тело свободно. Ночь свободы. Ты приближаешься. Медленно.

— Меня здесь нет.

Я подхожу к тебе. Медленно.

— И тебе нельзя здесь спать.

Наши губы так близко… Мы близко… У твоей дочери через несколько недель выпускной — впереди важный день. Ты станешь на шаг ближе к свободе от ежедневных материнских обязанностей. Ты дрожишь. Устала носить и распаковывать вещи.

— И нельзя никому говорить, что я была здесь.

Ты подносишь мою руку к своей мураками, направляешь мои пальцы к своему лимончику — ты по мне соскучилась. Ты хочешь меня. Я целую тебя в шею.

— Мэри Кей, — бормочу, — как же я могу кому-то рассказать, если тебя здесь не было?

Ты обхватываешь мой торс ногами, я несу тебя в свою кровать (О ДА!), ты высвобождаешься из моих рук, забираешься на кровать и подпрыгиваешь. Щупаешь матрас и улыбаешься.

— Ну ты и врунишка!

— Почему?

— Джо, у тебя кровать гораздо лучше тех, что в гостевом домике.

Сначала ты хочешь, чтобы я был сверху, а потом хочешь сама быть сверху и хватаешь меня за волосы.

— Прости.

— Я не против.

Я внутри тебя, я сжимаю тебя, ты прижимаешься ко мне.

— Я хочу все, — говоришь ты, — я хочу всего тебя, без остатка.

Играть в шпионов весело, и у нас хорошо получается, Мэри Кей. Ты «в восторге» от нашей первой ночи, но ты права. Слишком рискованно находиться в моей кровати, когда Суриката рядом. Мы начинаем импровизировать. Ты приходишь домой на «обед», идешь на работу и «забываешь свой телефон», так что приходится спешить обратно, и ты всегда позволяешь Номи съездить в Сиэтл, чтобы навестить Пегги и Дона, потому что у Пегги и Дона много фотографий Фила и столько же историй о нем. Их магазин был святыней для Фила еще до его смерти, и я согласен, что Номи полезно общаться с людьми, которые любили ее отца.

Я не вижу в нашей конспирации ничего плохого. Мы заботимся о Номи. Я счастлив. Ты счастлива. Черт, даже Оливер счастлив: «Когда у нас с Минкой появятся дети, я расскажу им эту историю про два дома!» Только у Сурикаты тяжелые времена. Ее можно понять. Она скучает по дому, скучает по отцу, не снимает одну и ту же футболку «Сакрифил» с тех пор, как вы переехали, — и иногда, как сейчас, ты начинаешь беспокоиться. Минуту назад мы смеялись, но затем над твоей головой сгущаются темные тучи, и ты вздыхаешь.

— Я боюсь, что она узнает.

— Нет, — говорю я, — не узнает. И уроки у нее будут длиться еще один час и двенадцать минут, я поставил будильник.

Ты улыбаешься в ответ — я тебе нравлюсь, — и я щекочу твою ногу, а ты отстраняешься. Я замираю. И отстраняюсь.

— Хочешь, чтобы я остановился?

— Да, — говоришь ты, лаская мою ногу. Потом шлепаешь ладонью по моей ноге и кричишь: — Конечно, я не хочу, чтобы ты останавливался, но я же ее мать… — А я отчим. Почти. — Она только что потеряла отца. Может, она хорошо воспримет… нас с тобой, но если она почувствует себя хуже, чем сейчас… Тогда я, скорее всего, не смогу быть с тобой, Джо. Я себя возненавижу.

— Я все понимаю, Мэри Кей. Если ты считаешь, что нам лучше дождаться ее выпускного… я согласен.

Я предлагаю подождать, и ты отвечаешь, усаживаясь на меня прямо здесь, в гостиной, как будто сама мысль о расставании настолько ужасна, что мы должны удалить ее из наших систем. После ты застегиваешься на все пуговицы — так мило! — и останавливаешься у входной двери.

— Сказать тебе, о чем я мечтаю?

Да.

— Да!

— Все очень просто. Больше никаких перемен в жизни Номи. Я мечтаю о нескольких спокойных месяцах для нее. Жить в гостевом домике, весело провести каникулы. Затем, прежде чем она вернется домой на День благодарения, я расскажу ей про нас с тобой, дам ей время собраться с мыслями.

Целую твою правую руку. Целую твою левую руку.

— Я обещаю, что твоя мечта сбудется.

Ты уходишь — я человек слова. А через пару часов в мою дверь стучат. Суриката.

— Номи, — говорю я. — Входи.

— Можно воспользоваться вашей духовкой?

— Конечно. И кстати, тебе не нужно спрашивать разрешения. Ваша кухня еще нуждается в доработке, я в курсе.

— Не только кухня, — говорит она. У нее в руках контейнер с тестом для шоколадного печенья. — Холодильник шумит, окна запотевают, и хотя коты не заходят в наш домик, пахнет так, будто заходят… — Ее отец недавно умер. Ей нужно выпустить пар. Она сглатывает. — Но врываться в чужой дом все же странно, так что я буду стучать, хорошо?

— Как скажешь, Номи.

Насчет гостевого дома Суриката права. Он не доделан — я ведь думал, что до появления Форти в запасе еще много лет. В главном доме три спальни, и вы с Сурикатой могли бы жить здесь, и скоро так и будет, но сейчас мы помешаны на личных границах; за это я и люблю тебя, Мэри Кей.

Номи разогревает мою духовку и вздыхает:

— Зачем вам так много книг?

— А что такого?

— Мама терпеть не может, когда я так отвечаю.

Я снимаю с полки «Дорогу» Кормака Маккарти.

— Читала?

Она вертит книгу в руках.

— Фильм смотрела.

— Книга лучше. Помогает пережить потерю близкого человека.

— А вы кого потеряли?

Я смотрю на духовку — нет, еще не разогрелась.

— Дядю Мейнарда.

— Кем он был?

По правде говоря, я встречал своего «дядю» Мейнарда только один раз. Я спросил его, можно ли переехать к нему, и он сказал, что заберет меня на следующий день, и я собрал чемодан, а он так и не появился. Он просто исчез, а через несколько месяцев умер. Но я знаю, что Номи хочет представить меня с семьей.

— Ну, он писал книги на заказ. Довольно круто.

— Он был хороший?

— Лучший. Мы ходили в книжные магазины, он научил меня играть на бильярде, и у него была губная гармошка. Называешь любую песню, и он мог ее тут же сыграть. И он писал книги для известных людей, которые хотели рассказать свои истории, но сами не умели писать тексты. Таких писателей еще называют «призраками».

Я и сам верю в свою ложь, будто у меня и правда был такой дядя, а еще моя ложь помогает Сурикате расслабиться. Духовка пищит, и я подхожу, раскладываю тесто на противне, устанавливаю таймер, и Номи снова вздыхает.

— Моя любимая история о призраках — это про отель в Конкорде, в подвале которого раньше была скотобойня.

Она отвлекается на телефон и теряет всякий интерес ко мне и к призракам, и просит прислать ей сообщение, когда печенье будет готово. Это грубо, но меня устраивает: меньше придется запоминать о «дяде». Она уходит, и я пишу тебе: Привет!

Ты: Привет!

Я: Попозже?

Это кодовая фраза «Хочешь потрахаться в комнате внизу?»

Ты: Не уверена. Что ты ей рассказал? Я ПРАВДА думаю, что она все знает.

Я никогда тебя не разлюблю, потому что у тебя живое воображение. И мне нравится, что ты обо всех беспокоишься, хоть это порой и раздражает.

Я: Поверь, она ничего не знает. Она только что была здесь, я бы понял.

Ты: Сомневаюсь… У меня начинается паранойя. Наверное, лучше нам прекратить.

Так нечестно!

Я: Так будет честно.

Ты: Ты точно не против? Мне очень жаль… Да, я сегодня сказала, что мы будем продолжать, но… Не могу я все время озираться по сторонам!

Наши отношения — твоя кружка с мочой, и мне нужно собрать всю силу воли, чтобы тебя успокоить. Я же обещал. Я же обещал подождать. Это просто смешно, мы взрослые люди… И тут раздается сигнал. Совсем забыл про печенье Сурикаты, и я ничего плохого не сделал, она ничего не знает (а если и знает, то не от меня), я беру прихватку и вынимаю печенье из духовки, и как, черт возьми, я переживу целое лето?

И тут дверь открывается.

На пороге стоит Суриката, а за ней — ты, и ты не улыбаешься, зачем ты пришла? Если больше не хочешь со мной спать, не нужно искать предлоги и приходить сюда. Ты почти на меня не смотришь, а Суриката опрометью бежит на кухню и хватает нож. Ты стоишь у двери, Суриката держит нож, но печенье резать явно не собирается.

— Милая, — говоришь ты, — только не обожгись.

Я протягиваю Номи прихватку, а та просто вцепилась в нож.

— Не обожгусь.

Ты скрестила руки на груди, опустила глаза… и нет, Мэри Кей, нет. Так нельзя! Нельзя приходить сюда и вести себя так, будто я разозлил тебя не на шутку, — нет лучшего способа показать, что мы трахаемся! Я сказал тебе, что Номи о нас не знает; я обещал, что и не узнает. Однако взгляд у нее острый, как нож в ее руке, и все ножи нацелены на меня.

— Ты меня за дуру держишь, Джо?

— Конечно, нет, Номи. Я считаю, что ты на редкость умна.

Она вонзает нож в печенье, а ты так и стоишь у двери, словно уже получила свое наказание. Я беру прихватку, и Номи шипит.

— Не заговаривай мне зубы, Джо. Ты тоже не дурак и должен понимать, почему я злюсь. И долго ты собирался скрывать?

— Клянусь тебе, Номи… — Нет, Джо. Никакой гребаной лжи. — Мне очень жаль.

Она трясется, как ребенок, которому напомнили, что родители тоже занимаются сексом, и она сжимает нож, мой нож.

Теперь ты, словно по команде, тоже входишь в комнату.

— Номи, он же сказал, что сожалеет.

Ты смотришь на нее, не на меня, и она роняет нож в раковину.

— Нет, мам. Я хочу, чтобы он признался. Пусть скажет, какой тупицей меня считает. У меня отец недавно умер, это уже невесело, а теперь еще вы прячетесь от меня по углам, и он стоит тут и врет мне в лицо.

Ты потираешь лоб (плохой знак), плечи Номи трясутся — она плачет? Я довел твою дочь до слез, ты никогда меня не простишь, мне нужна твоя помощь, я смотрю на тебя, а ты…

Смеешься.

Суриката оборачивается, и она вовсе не плакала. Она хохочет, снова берет нож и подмигивает мне.

— Попался!

Ах вы. Чертовы. Сучки.

— Погодите, — говорю я, — то есть вы меня разыграли?

Ты сложилась пополам от смеха, а Суриката берет прихватку и несет печенье к столу.

— Мам, господи, ты чуть все не испортила своим «не обожгись».

Ты красная, как мой диван, и ты целуешь меня в щеку. Что тут происходит, черт подери?

— Прости, — говоришь ты, — не знаю, зачем я это сказала.

— Я ничего не понял, — говорю я. Из-за поцелуя, из-за вашего смеха.

— Что ж, — говорит Номи, — я не идиотка.

Ты вздыхаешь.

— Номи…

— Извини. В общем, я спросила маму про ваши отношения… Не то чтобы я сама не догадалась, но все равно надо было спросить. Она рассказала, и я такая… Ну и ладно.

Я перевожу взгляд на тебя. Ты улыбаешься.

— Устами младенца.

Ты счастлива, потому что дочь счастлива, а твоя дочь счастлива, потому что разыграла меня. Мы не похожи на говноглазых зануд по соседству. Нам будет весело.

Ты извиняешься:

— Прости, если мы перестарались.

Я говорю как есть:

— Вы меня и правда подловили.

И у нас получается, Мэри Кей. Это не мечта — твоя мечта, как водится, невыполнима, — это настоящая жизнь. Настоящие мы. И это гораздо лучше, такой и должна быть семья. Я беру тарелки, Суриката снимает печенье с противня, а ты наливаешь в стаканы молоко, и мы сидим за столом, как одна семья, все повторяя, какой смешной получился розыгрыш и как я повелся на актерскую игру Номи. Это любовь. Любовь, которой я никогда не знал. Мы набиваем рты печеньем, и ты вздыхаешь.

— Какое облегчение…

— Не благодари, — усмехается Номи. — Не хочу вас обидеть, но вы такие глупые… Забавно было наблюдать, как вы играете на публику. Я даже буду скучать по вашим представлениям.

Мне приходит в голову, что Суриката, возможно, скрывает свои настоящие чувства за язвительными шуточками, и я смотрю на тебя.

— С ней действительно всё в порядке?

Ты киваешь.

— Да, мы всё обсудили.

Ты улыбаешься мне, я улыбаюсь тебе, и Суриката смотрит на тебя, потом на меня, потом на печенье и вздыхает.

— Наелась до тошноты.

Когда ты встаешь, чтобы налить еще молока, ты сжимаешь мое плечо, и твое прикосновение изменилось. Стало нежнее. Ты любишь меня открыто, на глазах у дочери, и это первая вечеринка-сюрприз в моей жизни, и лучшая вечеринка-сюрприз из всех возможных.

— Ладно, — говорит Номи, — не пора ли начать важную беседу?

Ты киваешь. Я киваю. Какие мы, черт возьми, прекрасные родители!

— Джо, я вроде как должна благодарить тебя за крышу над головой и все такое, но не очень-то мило с твоей стороны селить нас в гостевом домике… Ты там был? Воздух затхлый, пахнет старухами…

— Номи, там хорошо пахнет, — говоришь ты.

— Номи права, — говорю я, переводя взгляд с тебя на твою дочь. — Поэтому я и не стал продолжать там ремонт. В глубине души я понимал, что домик проще сжечь.

Мы впервые пришли к общему мнению, и ты смеешься, а Номи складывает ладони вместе.

— Тогда мы можем прекратить игру в шпионов и переехать сюда? Если мы с мамой останемся там, то умрем от рака легких или того хуже. Пожалуйста. Прошу вас.

Мы смеемся как семья, и Номи оставляет нас одних, а ты — будущий директор борделя «Сочувствие».

— Она весьма убедительна, Джо. Предложение резонное, только не думай, что мы тебя принуждаем.

Я тоже будущий директор борделя «Сочувствие».

— Ну, я больше беспокоюсь о тебе, — говорю. — Если ты еще не готова со мной жить, я пойму.

Ты легонько толкаешь меня в плечо. Нежная лисица.

— Брось, мистер Молния. Ты же знаешь, я готова.

Мы зовем Сурикату назад. Ей достается «Комната шепота». Мы упаковываем ваши коробки, как семья, и наше первое семейное объятие получается само собой. Такова жизнь. Она продолжается. Перенеся вещи, мы вместе готовим и потом едим (буррито и салат!), а Суриката выкладывает фотографии котов в свой «Инстаграм» (наших котов, в нашем доме), а затем вы вдвоем остаетесь в «Комнате шепота». Женщинам нужно все обсуждать, в том числе мужчин, и я не похож на твоего мужа. Я убираю в комнате, разбираюсь с кошачьим лотком, выключаю свет и ложусь в постель, чтобы дождаться тебя, надеясь, что вы с Номи не проболтаете до утра. Мы действительно синхронизировались — ведь не проходит и пяти минут, как дверь внизу закрывается, и это на самом деле. Ты на лестнице. Ты в моей спальне, в нашей спальне.

— Ну что, — говорю я, — как она там?

— Думаю… у нее все отлично. Теперь и не знаю, из-за чего я так волновалась.

— А я знаю. Потому что тебе не все равно.

— Ага, — говоришь ты и гладишь меня по волосам. — Мне понравилось, как ты повел себя за столом. Хотел убедиться, что Номи не просто бравирует, что она не против наших отношений.

Я беру тебя за руку.

— А мне нравится, что ты читаешь мои мысли.

Ты шлешь мне воздушный поцелуй, берешь баночку крема и втираешь его в кожу на лице, на шее, будто надеешься, что мы будем спать, и глядишь на красную стену.

— Слушай… Ты можешь поверить? Можешь поверить, что все это не сон?

— Ну, вы меня сегодня так разыграли, что на секунду я не на шутку испугался. Теперь же вдвойне счастлив, что все так закончилось.

Ты наносишь немного крема и на мое лицо.

— Да брось, — поддразниваешь меня, — ты боялся как минимум две минуты.

Я отнимаю у тебя баночку с кремом, ставлю ее на тумбу и обхватываю твои запястья.

— Если хочешь знать, я в жизни так не пугался.

После того как мы занимаемся любовью (и так теперь будет каждый день!), ты умываешься и снова наносишь ночной крем, и тебе, как женщине, необходимо рационализировать свои решения. Ты рассказываешь мне то, что я и сам знаю: что Пэттон Освальт[35] женился повторно всего через пару месяцев после смерти жены, что у него тоже есть дочь и что никто не может указывать другим, как долго нужно скорбеть. Ты делаешь наше селфи, обрезаешь фотографию так, чтобы не видно было подушек, — и мы официальные представители красного ложа в «Инстаграме», а Суриката лайкает фотографию первой, а потом сыплются еще лайки; вокруг столько любви, и тебе это нравится, наша первая ночь как пары. Суриката пишет тебе сообщение, спрашивая, можно ли забрать одеяло с дивана, и я говорю, что ей не надо спрашивать разрешения.

— Это наш дом, Мэри Кей. Мои вещи — это наши вещи, делайте с ними что хотите.

Ты целуешь меня в щеку.

— Ты читаешь мои мысли, Джо. Я люблю тебя.

Да, ты меня любишь. Любишь.

Вчера я сделал предварительный заказ на две книги нового Мураками — это наша жизнь. Ты двадцать два раза спала в нашем доме, где только мы устанавливаем правила, и твои книги смешались с моими. Твоя мураками целует моего, и твой йейтс прильнул к моему йейтсу, и ты там, на ступеньках в гостиной, в нашей гостиной.

— Может, ты не в курсе, но у меня есть доступ в библиотеку.

— Да ладно!

— Ты смешной, Молния.

— Ну, кто-то переезжает ко мне… Книги вперемешку. Для меня это в новинку.

Бывают моменты, когда я снова становлюсь мальчишкой, слишком ребячливый, а ты — нахальное создание, для меня слишком взрослое. Но потом твоя рука ложится на мой затылок.

— Не забывай, у нас разница меньше десяти лет, так что…

— Значит, мы ровесники.

Ты целуешь меня.

— У меня тоже никогда такого не было, понимаешь? Фил… Ну, он не любил читать. — А потом ты вздыхаешь и опускаешься на красный диван. — Кажется, я сделала что-то не так.

— Что именно?

Ты кладешь ноги — всегда в носках, как я недавно узнал, живя вместе с тобой, — на журнальный столик, и я не устаю удивляться тому, что ты здесь, что Номи в «Комнате шепота» смотрит «Грязные танцы», в раковине твоя посуда, на коврике у двери твои туфли. Я сажусь рядом и целую тебя, как ты вчера целовала меня в ресторане. Ты напоминаешь мне, что Номи внизу, и я смеюсь.

— Я лишь пытаюсь нащупать логику. Сидеть у всех на виду в винном пабе и публиковать селфи в «Инстаграме», где их видит весь мир, — это нормально, а вот Номи внизу — уже слишком?

Ты щиплешь меня за плечо.

— Хватит высмеивать мой «Инстаграм»!

— Не надейся, Мэри Кей. Я всегда буду высмеивать твой «Инстаграм».

Мы идеальны, потому что мы разные. Ты — напоказ. Лисица хочет, чтобы все знали о появлении волка в ее норе, а я напоминаю тебе: твое счастье любит тишину. Наше счастье.

— Хорошо, — говорю, — признавайся, что ты натворила?

Ты смотришь на свой планшет.

— У тебя есть планы на конец недели?

— Нет, а что?

Ты передаешь мне свой планшет — ты не сделала ничего плохого. Запланировала для нас поездку. Мы собираемся на другой остров, который ты описываешь как «Кедровая, мать ее, бухта, викторианская версия». Ты обещаешь, что Порт-Таунсенд — это рай викторианской архитектуры и что у нас будет викторианский секс. Ты повторяешь, что рада видеть мое взволнованное предвкушение, а что же еще я могу испытывать, черт возьми?

— Тебе понравится, мистер Молния.

Здорово, что я то Молния, то Кларисса, и я целую тебя в макушку.

— Чертовски идеально, Ганнибал.

— Правда? Всего на две ночи, хотя, честно говоря, двух ночей там вполне достаточно. Там есть люди, которые живут как викторианцы, и я… не могу дождаться, когда ты все увидишь.

Уже вторая вечеринка-сюрприз в мою честь.

Из подвала выходит Суриката.

— Привет, народ. Пока, народ.

— Куда собралась? — спрашиваешь ты.

— В Сиэтл, — говорит она. — У подруги тети Пег есть дочь… В общем, она нормальная, и друзья у нее вроде ничего. Короче, мне пора.

Суриката не взяла с собой «Колумбайн», на ней новая футболка. Ты велишь ей взять куртку, а она стонет.

— Мне же не одиннадцать, мам!

Она хлопает дверью, ты смеешься.

— Неужели это мой ребенок?

Я говорю, что любые перемены, даже к лучшему, даются нелегко. Мы занимаемся любовью на красном диване, я советую тебе сделать фото и выложить в «Инстаграм», ты смеешься и обзываешь меня дураком, мы едим говядину с брокколи и ложимся спать сытыми, довольными. А наутро ты просыпаешься от собственного крика. Иногда тебе снятся кошмары. Я пытаюсь тебя развеселить, но ты не рассказываешь, что тебе приснилось. Пока я тебя успокаиваю, мой телефон жужжит.

— Кто тебе пишет?

После кошмаров ты всегда не в настроении; в твоем голосе звучит недоверие, будто я тебе когда-нибудь лгал. Это мой новый друг Оливер.

— Мой старый друг Итан.

— Пригласи его в гости. У него же есть девушка?

Я открываю приложение и отправляю продавцу запрос на еще одного Дэвида Лашапеля, и я не хочу, чтобы ты встречалась с моими друзьями.

— У него жена, — говорю я, обнимая тебя за плечи. — Отличная идея.

Откладываю телефон, ты отстраняешься и идешь в ванную голышом, включаешь там песню «Аллилуйя» — понятно. Тебе снилась крыса, а я иду на кухню и включаю свою музыку, и я хороший парень. Тебе разрешено горевать по-своему, черт возьми, и я лью молоко на яйца и муку. Я тоже вижу сны, Мэри Кей. Иногда, хочу я того или нет, я вижу покойную Бек в клетке и покойную Кейденс в воде на Брайтон-Бич, живую, плывущую в море крови.

— М-м-м, умираю с голоду. — Ты уже одета, волосы убраны в низкий хвост. Я переворачиваю блин, а ты улыбаешься и вытягиваешь руки над головой. Вращаешь кистями, суставы хрустят. — Что за музыка?

— Группа «Рило Кайли». И «Кисти Хрусти».

Ты смеешься, я смеюсь, ты не опускаешь руки.

— Знаешь, я безумно счастлива. Потому что…

Я вытягиваю руки, как ты.

— Я безумно тебя люблю.

— Это хорошо, — говоришь ты. — Потому что мне правда нравится наша с тобой жизнь-как-подарок.

Ты идешь к двери, чтобы отправиться в библиотеку (ты работаешь каждый день, а я всего три дня в неделю), и берешься за дверную ручку. Потом вдруг отпускаешь. И смотришь на коробку с мешками для мусора.

— Давно они здесь?

Появились вчера в 16:12.

— Не знаю. Это важно?

— Я обещала купить мешки для мусора. Совсем забыла.

Я подхожу к тебе. Ближе.

— А я заказал их в интернете. Мне не трудно.

Ты всхлипываешь. Я подхожу к тебе, но ты меня не подпускаешь.

— Слушай, ты никогда не был женат. Никогда не жил со мной. Я обещала ему купить миндальное молоко, я собиралась купить миндальное молоко… — И ТЫ ЕГО КУПИЛА! — И я забыла.

— Мне совсем не трудно заказать мешки для мусора.

— Сейчас не трудно, — говоришь ты, — потому что нам всё в новинку. А потом я снова забуду их купить, и снова ты не понимаешь, но такие мелочи… накапливаются, и прежде чем сам поймешь причину, ты на меня обидишься. А я обижусь на тебя, потому что… придется выяснять отношения из-за такой мелочи, как мешки для мусора.

— Мэри Кей, мне плевать на эти гребаные мешки. И мне всегда будет на них плевать.

Ты все еще смотришь на коробку.

— Я каждый день еду на работу в эйфории, понимаешь? Быть с тобой — это сон наяву. А потом я собираюсь домой и начинаю нервничать. «А вдруг сегодня тот день, когда ему надоест?» — Ты сглатываешь. — «А вдруг сегодня тот день, когда он мне опротивеет?»

Последняя часть — ложь. Ты знаешь, что я тебе никогда не надоем. Я беру тебя за руки.

— Можно я кое-что скажу? — Ты вопросительно глядишь на меня. — Слушай, Мэри Кей, я вовсе не сон наяву. Я не идеален… — Например, раньше я совершенно не разбирался в женщинах. — Но ты должна быть уверена, что я тебя никогда не оставлю. Извини за банальность.

— Это не банальность.

— У меня нет хрустального шара для предсказаний.

— Нет, — говоришь ты, оттаивая.

— Но моя любимая часть дня — когда я жду тебя вечером домой.

Ты поднимаешь брови. Иронично.

— Вот видишь. Твоя любимая часть дня — когда мы даже не в одной комнате.

Ты услышала то, что тебе было нужно, я все исправил, мы обнимаемся. Наши лбы соприкасаются. Я чувствую, как наши клетки смешиваются. Как наши сердца едва не выпрыгивают, чтобы стать еще ближе. Стать единым целым.

— Джо, — говоришь ты, — обещай мне, что ты со мной надолго.

— Обещаю, Мэри Кей. Никуда я не денусь. Ты от меня легко не отделаешься.

Ты смеешься и напеваешь старую песню Хьюи Льюиса, затем становишься серьезной. Стискиваешь мое запястье и не отпускаешь. Мы заключаем сделку, самую важную в моей жизни.

— Хорошо.

Еще один факт о нас: становится только лучше. В библиотеке весело. Время течет медленно, и можно поиграть в нашу собственную изощренную игру в прятки. Мне нравится чувствовать на себе твой взгляд, пока я толкаю мисс Телеггинс между полками первого этажа; нравится, как неторопливо ты спускаешься по лестнице к нашему красному ложу, убедившись, что я следую за тобой. Ты была права, это похоже на молнии, и мне крайне трудно не бегать по проходам, разбрасывая книги и вопя во все горло: «Я БЕЗУМНО ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МЭРИ КЕЙ ДИМАРКО!»

День сходит на нет, безмолвная библиотека выглядит мрачно. В последнее время посетителей мало, и у нас есть время обсудить проект борделя «Сочувствие». Иногда становится совсем безлюдно, и ты шепчешь мне: «Кажется, наши сексуальные флюиды распугали читателей». И ты права: такова сила любви. Наконец пора домой. Мы кормим котов, а затем — ура! — мы снова голые и потные, укутываемся друг в друга. Добро пожаловать на матушку-Землю.

— Ну и денек, — говоришь ты. — Мне уже не терпится уехать в путешествие. Это плохо?

— Вовсе нет, — говорю я, потому что так и есть.

— А что слышно от Шеймуса в последнее время?

— По-моему, он уехал из города на какие-то тренировки по кроссфиту.

— Он что, тебя избегает?

Дуется — да. Ноет — да. Избегает — нет.

— Думаю, этого следовало ожидать. Одиноким людям тяжело видеть влюбленные парочки.

— Верно, — говоришь ты. — Считается, что любовь правит миром, но она же делает мир жестоким и устанавливает границы, сквозь которые многим не суждено пробиться.

Ты такая умная… Я целую твое плечо.

— На его месте я бы чувствовал себя отвергнутым.

— Ой, нет, он не воспринимает меня в таком смысле… — Конечно, воспринимает. — Я просто за него волнуюсь.

— Похоже, для тебя это нормально. Когда все идет хорошо, ты волнуешься больше обычного.

Ты уязвима, и тебе не мешало бы умыться.

— Ага.

— Зато уже завтра мы поедем в викторианскую Кедровую бухту.

Ты по-детски расплываешься в улыбке.

— Ага.

— И все будет хорошо. Ну, если викторианский секс не опасен для здоровья…

Ты смеешься.

— Викторианский секс абсолютно безопасен, клянусь.

— А мы с тобой абсолютно идеальны, Мэри Кей.

Вскоре ты засыпаешь; похрапываешь, но даже храп меня не раздражает. Я слишком счастлив, чтобы уснуть. Заказываю еще несколько воздушных шариков для выпускного вечера Номи на следующей неделе — готов поспорить, Фил заказал бы воздушные шарики, — беру с твоей тумбочки книгу Мураками и наполовину погружаюсь в чтение, а наполовину в мечты о тебе. Я люблю разглядывать тебя. Мне нравится, что ты действительно хочешь быть здесь со мной, и мне кажется, я вижу, как в твоем мозгу работают нейроны, прокладывая новые дорожки, и все как одна ведут ко мне, к нашему счастью.

Я голоден, поэтому спускаюсь в кухню, чтобы перекусить. У нас кончились яйца, так что я решаю обойтись готовым кексом, которые любила покойная Меланда, а уж она-то знала толк в этих гадостях. Срываю обертку — кекс на вкус чистый сахар.

А потом жужжит мой телефон. Одно новое письмо. От Лав, мать ее, Квинн.

Надо поговорить.

Она ни разу мне не писала, и мои ноги словно утыканы иголками и булавками. Я кладу телефон на стол — нет. Быть не может. У меня галлюцинации, или я просто заснул рядом с тобой, и экран телефона темный — привиделось?

Телефон опять светится. Одно новое письмо от Лав, мать ее, Квинн.

Она никогда мне не писала, тем более по электронной почте, но она — мать моего ребенка. Голову заполняют ужасные предположения: Форти упал с лестницы, Форти утонул в бассейне, няня Тресса украла Форти, — и я хватаю гребаный телефон, шагаю туда-сюда и набираю номер Лав Квинн.

Один гудок — она не отвечает, и я вижу сына в руках какого-нибудь извращенца, сбежавшего из тюрьмы и подрабатывающего клоуном в Диснейленде. Второй гудок — я вижу, как ротвейлер отгрызает моему сыну половину лица (Лав доверяет злым собакам, в отличие от меня). Третий гудок, и я не знаю, где мой сын. Может, выпал из открытого окна нью-йоркской высотки, и теперь мне остались только слезы на небесах? Он умер, так и не познакомившись с отцом?

— Ну, привет, — говорит она. — Я уж думала, ты спишь.

— Как Форти?

— У нас все хорошо. Спасибо, что спросил, Джо.

— Он заболел?

— Кажется, у меня новая аллергия на что-то, но сдавать анализы не хочется. Иголки, бр-р-р…

Мы приближаемся к границе моего терпения. Я сразу ее одергиваю.

— Не шути со мной. Как мой сын? Он цел? Да или нет?

— Джо, он жив и здоров.

— Слава богу.

— Бог тут ни при чем, о Форти заботится не он, так что благодари лучше меня.

— Лав, что тебе нужно?

— Я отправила тебе письмо. В нем билет на самолет; завтра ты должен прилететь в Лос-Анджелес. — Я ничего не говорю, потому что единственное, чего она заслуживает, это ничего. — Джо, все очень просто. Мне нужно тебя увидеть. Нам нужно тебя увидеть. Поэтому я купила тебе билет.

Если я попрошу дать мне отсрочку до понедельника, она сбросит звонок и поминай как звали. Я хочу повидать сына. Я хочу быть с тобой, Мэри Кей. Мои нейроны разрываются пополам.

— Джо?

— Я слышу.

— Отлично. И ты завтра приедешь, потому что иначе… Ну, у тебя, кажется, все наладилось с той женщиной и ее дочерью. Наверное, им будет неприятно узнать о семье, которую ты бросил…

Она знает. Откуда она знает? И опять перевирает факты… Я хочу влезть в гребаный телефон и задушить ее, на дворе чертов две тысячи двадцать первый, ПОЧЕМУ ЕЩЕ НЕ ИЗОБРЕЛИ ГРЕБАНЫЙ ТЕЛЕПОРТ? Спокойно. Дыши, Джо, Дыши.

— Я тебя не бросал, Лав.

— Еще как бросил, — говорит она. — Сел в машину, подаренную моими родителями, и укатил в дом, купленный для тебя моими родителями. Ты наверняка видишь себя жертвой, великомучеником… но я-то знаю, как все было. И если хочешь, чтобы я продолжала молчать… Встретимся завтра. Вообще-то уже сегодня. Тебе лучше вернуться в постель. За тобой скоро приедет машина.

Она отключается, а я не могу пошевелиться, не могу дышать, я умираю, а она — акула внутри моей акулы. Она вскрыла меня, извлекла все мои секреты. Меня тошнит прямо на край стола, я поднимаю глаза — в спальне по-прежнему темно.

Я сажусь в машину (в машину, подаренную моими родителями) и звоню Оливеру — голосовая почта, и я пишу Оливеру: «СОС», — и я звоню снова, и это немного меня успокаивает, словно вязание. Наконец он берет трубку. Сонный.

— Джо, не поздновато для звонков?

— Что ты ей сказал?

— Сказал кому?

— Лав вызвала меня, Оливер. Купила мне билет на самолет. Мы же с тобой, мать твою, договорились.

— Постой…

— Я купил все побрякушки, которые ты хотел, а ты взамен обещал мне защиту. Обещал держать Квиннов подальше от меня.

— Джо…

— Чего?

— Можешь успокоиться?

— Успокоиться? Она мне билет купила, чтоб тебя!

— Ты что-то натворил?

— Оливер, ты следил за каждым моим гребаным шагом, и знаешь, что я ничего не натворил.

Он вздыхает.

— Во-первых, про билет я ничего не слышал.

— Чушь собачья.

— Во-вторых, если б моя бывшая девушка, мать моего ребенка, одновременно обладала состоянием и… как бы сказать… склонностью к драматизму, я бы дважды подумал, прежде чем светиться со своей новой семьей на публике.

— Я не выкладывал фотографий с Мэри Кей. Я фотографирую только книги.

Он уже встал на рельсы.

— И я не позволил бы всему миру узнать, что я влюблен, и моей бывшей видеть, как я играю отца семейства, потому что я достаточно умен, друг мой.

— Оливер, черт возьми, я ни разу не выкладывал фото с Мэри Кей.

— Ну да, — говорит он, — зато твоя библиотекарша выложила.

Я перевариваю это, Оливер смеется, и я слышу вдалеке голос Минки.

— Минка говорит, ты вдвойне облажался, потому что твоя подруга еще и отметила тебя на фотографии. Выглядит так, будто ты считаешь себя хитрее всех, понимаешь?

Сопротивляться бесполезно, Оливер прав, и Минка права, и нельзя было позволять тебе бросать нас на съедение волкам. Но я позволил. Ты не виновата, что хочешь выкладывать совместные селфи, однако я виноват, что не помешал тебе. Ты делаешь меня таким счастливым, что я глупею. Я сам во всем виноват, все же было так хорошо… Я не убивал Меланду. Не убивал Фила. Не убивал Айвена.

Но я, возможно, убил нас с тобой, Мэри Кей.

Оливер сбрасывает звонок. У меня отнимаются ноги, начинается нервный тик. Я поднимаюсь в нашу спальню. Ты еще спишь, а когда утром проснешься, меня здесь не будет. Я беру блокнот. Беру один из твоих карандашей. Вверху вместо ластика голова Вирджинии Вулф. Тот же абсурд, что и в жизни. Ужастик. Я не знаю, что тебе сказать, рейс через несколько часов, и я пообещал быть здесь. С тобой. Я записываю в блокноте ложь; бредовые слова будто палки, которые причинят тебе боль, а последние — это камни.

«С любовью, Джо».

Ты знаешь, что я люблю тебя, но не знаешь, что от Лав Квинн не сбежать. Я приподнимаю край одеяла. Ложусь в кровать, ты спишь глубоким сном и даже во сне тянешься ко мне, освобождаешь место для меня. Мы так подходим друг другу… Ты единственная, кто мне подходит. Невыносимо от мысли, что ты встанешь утром и поймешь, что покойная Меланда была права с самого начала, что мужчины вечно тебя подводят, что мужчины ненадежны. Но такова уж любовь, Мэри Кей. Такова Лав.

Бон Джови утверждал, что настоящая любовь — самоубийство, и он не ошибся. Лав своей любовью нас прикончит, Мэри Кей. Я вышел из самолета, сел в черную машину, которую за мной прислали, и теперь стою у дверей номера для новобрачных в отеле при казино в пригороде Лос-Анджелеса. Она внутри. Слушает моего Джорджа Харрисона — «Харе Кришна, харе Форти» — и я стучу, как герой какого-то тупого реалити-шоу со сватовством. Она открывает, и она действительно худая, даже стройнее, чем на фотографиях в «Инстаграме», на ней футболка с группой «Пиксис», будто она их фанатка, и прозрачные трусики. Я чувствую запах комбучи, салатной воды и матча — я в самом деле ее любил, или мне только нравилось находиться внутри этого миниатюрного создания?

Она меня не целует.

— Заходи, Джо.

На огромной кровати рассыпаны лепестки роз, ванна наполнена «Вдовой Клико» — думает, перенесемся в нашу первую ночь, когда мы трахались в ванне, полной пузырьков, — но я и тогда этого не хотел, а сейчас тем более, и я ненавижу лепестки роз. Ненавижу шампанское по завышенной цене, и она меня совершенно не понимает, в отличие от тебя. И вдруг я чувствую, как что-то уперлось мне в спину.

Пистолет.

У нас не дуэль, ведь я безоружен, а Меланда была права: девушка — это пушка, хотя если кому и полагается пушка, так это мне. Лав украла у меня ребенка.

— Ясно, — говорит она, глядя на мое отражение в зеркале, — значит, ты по мне не скучаешь.

— Лав, убери пистолет.

— Сначала признайся. Я вижу тебя насквозь. Ты меня не хочешь. Ты меня не любишь. Даже не рад встрече.

— Ты наставила на меня гребаный пистолет.

— Я тебя умоляю. Ты не испугался. Не забывай, Джо, я тебя знаю.

Она меня не знает. Она кое-что знает о моем прошлом, а я больше не тот человек. Я медленно поворачиваюсь и смотрю на женщину, которая сделала меня отцом.

— Лав, это улица с двусторонним движением. Не забывай, что и я тебя знаю.

Она огрызается:

— Черта с два.

— Лав, ты ведь не хочешь меня вернуть. Ты не можешь после всего, что произошло, просто сказать «я тебя люблю» на кровати с гребаными лепестками роз.

— Ну ты и сноб, Джо. Самый настоящий.

— Сама посмотри. Вот это все… Я не понимаю, чего ты добиваешься, только не рассчитывай, что заставишь меня вернуться под дулом пистолета.

— Это всего лишь ответная реакция, — говорит она. — Начал все ты. Перестал меня хотеть.

— Ты заплатила мне, чтобы я исчез. Ты… — Я оглядываюсь по сторонам. Увидеть бы сына, но надеюсь, его здесь нет, ведь у нее пистолет. — Он же не здесь?

— Кто?

— Мой сын.

— Ах да, — говорит она, — твой сын. Твой. Знаешь, обычно это женщины используют мужчин, чтобы завести ребенка. Женщины любят своих детей больше, чем мужей. Только ты у нас не обычный, верно?

— К чему ты клонишь?

— Ты разлюбил меня в тот день, когда узнал о беременности.

— Что за чушь! Беременность стала для меня сюрпризом не меньше, чем для тебя. Я просто радовался, что стану отцом. Лав, убери ствол.

— Нет.

— Так определись уже: розы или гильзы?

— Выбор за тобой.

— Я пережил тюрьму.

— А я — беременность. Ну и что?

— Лав, я же тебе говорил. Выжить там и не лишиться рассудка мне помогла лишь вера в то, что у меня будет семья.

— Точно, — говорит она, — готовая надпись на открытку: «Я полюбил свою девушку, только когда она от меня забеременела и я убедился, что распространил свое семя».

— Как у тебя язык поворачивается?

— Это правда! Едва я сказала тебе о беременности, еще до твоего ареста… ты даже смотреть на меня иначе стал. Я была тебе больше не нужна. Ты хотел лишь ребенка.

— Лав, убери пистолет.

— Ты заметил? Как только я говорю правду, ты переводишь на пистолет.

Так и есть, однако с появлением пистолета честные переговоры закончились — любая другая правда меня сейчас ни разу заботит. Лав может выстрелить, и я должен сохранять спокойствие. Осторожнее, Джозеф.

— Брось, Лав. Ты сама себе не веришь.

— Ты не способен любить, Джо. Видел бы ты свое лицо, когда я навещала тебя в тюрьме, рискуя подхватить какую-нибудь заразу среди преступников… Ты смотрел на мое тело как на пластиковый контейнер, в котором лежит твой гребаный обед.

— Опусти пушку…

Она улыбается. Злая. Испорченная. Неправильная.

— Что ты сказал, Джо?

— У тебя короткая память. Я волновался за тебя…

— Ну да, — говорит она, — ведь ты считал, что я не выдержу, верно?

— Да, считал.

— Понятно. Отвел мне единственную задачу — нести в мир твое потомство. В ту секунду, как ты узнал, что твое семя проросло, я перестала быть для тебя человеком.

— Ничего подобного.

— Разве? Ты же в тюрьме вроде как набрался опыта и разлюбил меня, потому что я, видите ли, променяла тебя на покупки вещей для ребенка и встречи с доулами[36].

— Чушь собачья! — рычу я. — Ты знаешь, о чем я думал, сидя в долбаной тюрьме? О тебе, Лав. С каждым твоим визитом я замечал все больше враждебности. И бесился, что не мог вместе с тобой выбирать детскую кроватку или встречаться с проклятыми доулами. Но я винил в этом систему. А вот ты винишь меня.

Я тоже говорю правду, но пистолет у нее, и она продолжает разглагольствовать о том, как я ее разлюбил. По меньшей мере странно слышать это от женщины, чья семья заплатила наемникам, чтобы избавиться от меня, словно я бросаю тень на их непогрешимое семейство. А чокнутая у них Лав. Это же она убедила меня, что я не виноват в смерти покойной Бек и покойной Пич, — мол, они просто использовали меня для самоубийства, а их проблемы начались задолго до моего появления. Хуже всего то, что я действительно ее разлюбил. И чувствовал, что все меньше радуюсь каждому тюремному свиданию.

Я хотел любить ее. Всей душой. Но не смог. Мешали ее поступки (она сделала нашего ребенка пешкой в своей игре) и разные мелочи (она предпочитает искусственный снег в торговом центре настоящему) — и сейчас она продолжает рассуждать, и кормит моего сына гуакамоле и кинзой, и я ей повиновался. Уехал. Пошел против гребаной природы, чтобы умилостивить ее, и что получил в ответ? Удар в спину, едва я встал на ноги, — и я не хочу любить тебя, Мэри Кей, просто люблю, и всё.

Лав указывает мне на диван.

— Садись, — говорит она. — И не сопротивляйся: пристрелю без колебаний. Глушитель у этой пушки отменный. — Не упускает шанса напомнить мне, что может позволить себе самое лучшее, будто я не знаю этого; будто не деньги свели ее с ума, потому что деньги никого не делают счастливым, если не использовать их во благо. — Я практиковалась. Ходила на стрельбище. Если попробуешь что-нибудь выкинуть… — Это говорит женщина, укравшая у меня сына. — Я настроена серьезно, Джо. Я тебя убью.

— Я не буду с тобой пререкаться, Лав. Я пришел заключить перемирие.

Те, у кого есть дети, любят повторять тем, у кого детей нет, что некоторые вещи можно понять, только став родителем, что родительство меняет человека, что любовь познается лишь после рождения ребенка. Позиция оскорбительная и показывает как раз, что эти люди напрочь лишены человеколюбия. Однако они правы в одном: материнство действительно меняет женщин. Передо мной не Лав Квинн. Это безумная Лав, вооруженная и опасная.

Мой телефон выключен, а ты уже проснулась (прости, Мэри Кей), Лав ходит по комнате, грызет ногти, точнее то, что от них осталось, — она что, на метамфетамине?

— Я несчастлива, Джо.

— Мне жаль это слышать.

— Неужели?

— Разумеется. У тебя есть все, чтобы быть счастливой. У тебя есть Форти. Он у твоих родителей?

— Мои родители не знают, что я здесь, Джо. Я же не подросток. И не отчитываюсь о каждом своем шаге. — Она вскидывает голову. — Зачем ты притворяешься, что беспокоишься о Форти? Ты всегда хотел девочку, а не мальчика. А у твоей подруги Мэри Кей дочь, верно?

Удар мощный, я его не ожидал и не могу быстро ответить. Пол трясется — в Лос-Анджелесе бывают землетрясения без землетрясений, — а Оливер попал в точку. Вот в чем все дело. Я сохраняю спокойствие.

— Лав, я всегда любил Форти. Я рад, что у меня есть сын. И Мэри Кей не имеет к нам никакого отношения. Я встретил ее, потому что ты меня прогнала. Давай рассуждать здраво.

— Здраво?

— Лав…

— Джо, когда ты вообще рассуждал здраво? Будто я не знаю, на что ты способен. — Я стискиваю зубы. Был способен. — Да, меня мучила послеродовая депрессия… — И мучает до сих пор. — Я тебя прогнала. Но это же ты. Я ждала, что ты переплывешь ров и будешь бросать камешки в мое окно. Я ждала, что ты будешь драться, попытаешься выкрасть Форти или вышибешь себе мозги.

— Я никогда не вышибу себе мозги и не стану вредить ребенку. Интересы ребенка всегда на первом месте. Я лишь подчинился.

— Нет! — Она безумнее и капризнее, чем обычно. Представляю, как она воспитывает сына. — Ты следил за мной в «Инстаграме».

— А чего ты хотела? Ты же не отправила меня в бан.

— Жест доброй воли.

— Доброй воли? То есть я еще тебя благодарить должен за то, что мог посмотреть фотографии сына?

— Ну, я тебя знаю. Тебе легче наблюдать за людьми издалека, чем сближаться с ними.

Уже нет. Ты все изменила, Мэри Кей.

— Это неправда, Лав.

— Что ж, вот тебе правда. Ты нашел себе какую-то библиотекаршу и думаешь, что теперь заживешь с ней припеваючи? А сам при этом шпионишь за нами.

— Я и не хотел становиться шпионом. Я хотел быть отцом. Я его папа.

— Тебя заносит, Джо. На прошлой неделе ты даже не посмотрел на сына в зоопарке… — Я проводил время с тобой и Номи. Я же не виноват, что сториз в «Инстаграме» исчезают через сутки. — Ты смотришь все меньше и меньше. Мы тебе неинтересны, Джо? Мы тебе больше не нужны? Да, Джо, я всегда изучаю список просмотров. Каково мне видеть, что твое имя появляется все реже и реже?

ГРЕБАНЫЙ «ИНСТАГРАМ»! НА КОЙ ЧЕРТ ПРИДУМАН ЭТОТ ДОЛБАНЫЙ СПИСОК?

— Лав, «Инстаграм» — это не вся жизнь. Ты относишься к нему слишком серьезно.

— Зато ты слишком серьезно относишься к своей маленькой фальшивой семье, которая знай себе повторяет, как сильно любит своего «спасителя».

— А ты, Лав?.. Никакого гребаного рва нет. И ты не беспомощная принцесса. Тебе в голову не пришло позвонить и спросить, как у меня дела. На что ты рассчитывала? Как нам теперь договориться?

Увы, у меня нет родительских прав.

— Ой, глянь на себя, Джо, — говорит она. — Обрел любовь и стал счастливым…

— Не стал я счастливым.

Я солгал. Она смеется.

— Издеваешься? Ты очень даже счастлив. Хотя большинство мужчин… если у них отберут сына и женщину, которую они якобы любят, единственную женщину, которая их понимает…

— Лав, ты сама так решила. Ты меня выгнала.

— А ты и ушел. А о моих чувствах ты подумал?

— Конечно.

На самом деле мне все равно. Теперь все равно. Я люблю тебя, а не Лав.

Она ковыряет пальцем в дуле пистолета.

— Меня тут приглашали в суд на отбор в присяжные…

— Я думал, отец освобождает тебя от таких обязанностей.

— На этот раз я пошла, — говорит Лав, — как обычный человек без связей, знаешь ли, словно какой-нибудь библиотекарь. — У нее пистолет и деньги, поэтому она может играть грязно, и я молчу. — Я оставила Форти с няней и поехала в Центр уголовного правосудия Клары Шортридж Фольц. Парковка есть только в нескольких кварталах, пришлось идти пешком от самого Дисней-Холла, но я добралась. — Вот бы ты была здесь, Мэри Кей; как второй директор борделя «Сочувствие», ты увидела бы бесконечно одинокую женщину, которой некому излить душу, некому рассказать про свой день. — Я взяла с собой несколько энергетических батончиков… — Лав подмигивает мне, и у меня резко подскакивает давление. Я говорил ей, что покойная Бек любила энергетические батончики. Ох, Мэри Кей, мне бы сейчас немного уверенности, которой я переполняюсь рядом с тобой! — Я прошла первый этап отбора… — Она взмахивает волосами, словно получила роль в кино. — Поднимаюсь по лестнице и вижу какого-то бедолагу в брюках, которые ему коротки, а с ним адвокат, просто кошмарный…

— Лав, мы с тобой и так знаем, что система кривосудия прогнила насквозь.

— Помолчи, мальчик-островитянин, дай договорить.

Я киваю. Нужно запомнить. Лав никем не любима. Одинока. В Лос-Анджелесе.

— Нам присвоили номера, и мне достался номер один… — Она точно актриса. — Судья расспрашивал о моей жизни, а потом обошел комнату, задавая всем вопросы, и все рассказывали свою историю, а я, знаешь… Чувствовала, что эти люди мне так близки, будто мы семья, понимаешь?

Нет, не понимаю.

— Конечно, понимаю. Ты многое пережила.

— Нас отправили по домам, и я выходила вместе с другими присяжными, и нас всех буквально трясло… — Не люблю я это «трясло». Фальшивое слово, фальшивая история. — Мы оказались в центре города, стояла глухая ночь… — Тон ее голоса напоминает о том, что Лав — извращенка. — В общем, на следующий день я вернулась туда, а меня не выбрали. Только я начала общаться с новыми друзьями, как меня просто… отшили. Все они.

Ей так одиноко, Мэри Кей, что ты тоже сжалилась бы над ней, хотя сейчас утешить ее невозможно. Пистолет. Пистолет.

— Я тебе сочувствую, Лав. Правда.

— Я скучаю по брату, Джо. Скучаю по ощущению родства. Я надеялась, эти люди станут мне родными. — Лос-Анджелес не место для дружбы, и мое сердце болит за Лав, да, но я не хочу Лав. Я хочу тебя. — Короче, я соврала Трессе, маме и папе, что меня выбрали. Последние пару недель я провела здесь, «чтобы на присяжного не оказывалось давление». — От жизни в казино у кого угодно крыша поедет, и я говорю Лав, что мы ей поможем, но она меня перебивает. — Не нужна мне помощь. Я знаю, почему меня не выбрали в присяжные, почему дали от ворот поворот. Судья спросил, сможем ли мы быть беспристрастными, несмотря на наш жизненный опыт. Большинство людей ответили «нет». Я ответила «да». Я умею любить тех, кто совершает ужасные поступки. Такой уж я человек. Такой уж я родилась.

— Да к черту этих присяжных, Лав. Мне достоверно известно: у тебя доброе сердце. Нет причин для грусти.

— Думаешь, я не знаю, что ты сделал с моим братом?

Мои нервы натянулись — о нет!

— Я с ним ничего не делал.

— Ты ездил с ним в Вегас. Ты отвез его в пустыню.

— Лав, о чем ты говоришь?

— Я чувствовала, Джо… Чутье подсказало. И я все ждала, что разлюблю тебя, ведь тех девушек… я даже не знала. А Форти был моим братом. Моим близнецом.

— Я не убивал твоего брата.

— Нет. Но и не спас.

— Да брось, Лав. Никто не мог его спасти. — Едва ли сам Форти сумел бы когда-то искупить свою вину. — Что я должен был сделать? Остановить его, остановить машину? Я не желал ему смерти…

Конечно, желал. Он меня шантажировал, уничтожив все, над чем я работал. И да, я почти убил его в Вегасе, хотел оборвать его жизнь. Однако не убил, как не убивал ни Меланду, ни Фила. Намерение — еще не преступление.

— Джулия Сантос, — говорит Лав. — Я вспоминаю об этой женщине каждый день.

Вообще-то она Святая Джулия, но я киваю.

— Джулия не виновата. Я тоже. Лав, ты права: между близнецами существует тонкая связь, и никто не знал его так, как ты. И никто не скучает по нему больше тебя, и мне уже ничего не изменить, и все-таки я могу помочь.

— Нет. Ты такой же, как я. Ты потерял сына, а бегаешь по своему острову и лучишься счастьем…

— Ты судишь по двум дурацким фотографиям, которые даже не я опубликовал.

— Но ты на них есть, Джо. И тебе наплевать на нас, потому что тебе все равно.

— Мне не все равно.

— Нет, Джо. Знаешь, брат убил мою собаку, а я его не разлюбила. А ты… Что делаешь ты, потеряв сына? Сбегаешь и находишь себе новую семью. Мы оба ненормальные, Джо. Это факт.

— Нет, Лав. Мы нормальные. Мы выжили. Это же хорошо.

Она просто наставляет на меня ствол и приказывает:

— Встань и повернись.

Она — акула внутри моей акулы, и она снимает пистолет с предохранителя, а я смотрю на город из окна, и я не позволю ей победить, только не сейчас, когда я наконец счастлив, когда у меня есть все, что я хочу. Я не могу вот так всего лишиться. И я говорю, что Лос-Анджелес обнажает в людях худшее, и что мне стало лучше, когда я отсюда уехал, и ей тоже станет лучше. В ответ она лишь смеется.

— Ох, Джо, ну не переезжать же мне в твой гостевой домик.

— Лав, послушай. Я скучаю по Форти не переставая и не могу быть счастлив, если ты несчастлива.

Я начал с правды и приправил ее ложью, Лав знает, что я не люблю ее, и говорит, что мне и самому не терпелось покинуть Лос-Анджелес.

— Ты уехал не из-за моих родителей. Ты уехал, потому что боялся быть отцом. Ты меня изучил. Ты понял, что переезд в Бейнбридж я никогда не одобрю. Может, ты не осознаешь, но именно поэтому ты туда и стремился. Чтобы оттолкнуть меня. И я понимаю, все понимаю. Ты не вернулся, потому что в глубине души знаешь: я такая же, как ты. Меня уже не починить.

Опасные слова — когда тостер не починить, его выбрасывают. И в этом здании, в казино есть контейнеры для мусора.

— Я же сейчас здесь, Лав.

— Верно, — говорит она. — Как и я.

Мы в одной лодке, но хотим разного, и лодку уносит вниз по течению. Я должен грести. Должен бороться.

— Лав, мы с тобой не плохие люди.

Она не смотрит на меня. Она не даст мне весло.

— Ты пришел, потому что любишь их, а не меня, и я не допущу для них такого конца, какой постиг моего брата, Джо. И тех девушек. Я тебе не позволю. Не позволю.

Она поднимает пистолет, ее палец нажимает на спусковой крючок. Выстрел тихий и смертоносный. Контуры замыкаются. Сразу гаснет свет, и я проваливаюсь в черную дыру.

Черная дыра сменяется белым светом, а белый свет озаряет белые стены, и, судя по назойливому писку, я не в раю. Я в больнице, и писк не стихает, а где же ты? Где я? Помню пистолет. У Лав был пистолет.

Вбегает медсестра по имени Эшли, она похожа на Карен Минти, и я не убивал Карен Минти. Я освободил ее, она жива и здорова, в Квинсе, замужем за полицейским, беременна второй раз за год. И я жив. Я выжил. Спрашиваю местную Минти, что случилось, и она улыбается. У нее длинные светлые волосы, и она слишком сильно подводит глаза карандашом.

— Тебя подстрелили, милый. Но ты легко отделался. Скоро придет доктор.

— Сколько времени я тут лежу?

Она указывает на электронные часы — черт знает сколько часов и тринадцать дней, и я вцепляюсь в простыню, потому что пропустил выпускной Номи — воздушные шары, наверное, доставили, и ты думаешь, я над тобой издеваюсь? — и где мой долбаный телефон? Местная Минти просит меня успокоиться, но у меня есть права. Я требую свой телефон.

— Милый, — говорит она, — телефон у твоего отца. Он скоро вернется. Расслабься и полежи спокойно.

У меня нет отца и, возможно, уже нет девушки. Ты меня ненавидишь? Ты знаешь, где я? И вот, как и обещано, появляется врач со стадом недотеп — а где, к черту, «отец»? Местная Минти покидает палату, а врач скорее смахивает на агента по недвижимости, и я всей душой ненавижу Лос-Анджелес. Врач листает мою карту.

— Как у нас дела, Джо?

Я говорю, что мне нужен телефон, а недоврачи смеются — мол, чувство юмора на месте. Врач указывает на мою голову.

— У меня для тебя лишь три слова, Джо. Местоположение определяет все.

Он явно скучает по продаже домов и хвастается тем, что «спас» мне жизнь, как будто это не его гребаная работа, как будто мне не все равно, как будто мне не нужен мой гребаный телефон, и все детали тут же вылетают у меня из головы, и меня не волнует, что после такого выстрела выздоравливает менее пяти процентов людей. ГДЕ МОЙ ТЕЛЕФОН, МАТЬ ВАШУ?

— Мы подержим вас в больнице еще пару дней.

Я улыбаюсь, следуя великой традиции Мела Гибсона из «Теории заговора» и бесчисленного множества других выживших, выбравшихся из больниц.

— Ты счастливчик, Джо. Не знаю, религиозен ли ты, но если захочешь с кем-то поговорить, только попроси.

Я хочу поговорить с тобой, мне нужен мой гребаный телефон, а врач уходит — вот тебе и сочувствие к пациенту, — и никакой я не счастливчик. Лав похитила моего сына и прострелила мне башку — ну и где они? Где мой сын? Где мой гребаный телефон?

Я нажимаю кнопку вызова медсестры. Надо успокоиться.

— Эшли, — говорю я, — можешь объяснить мне, что случилось?

Эшли все знает. Она «без ума» от магазинов «Кладовка» и переехала сюда из Айовы в надежде встретить знаменитостей — и не прогадала. Она смотрела фильм с Лав, поэтому ей так нелегко рассказать мне, что произошло, и поэтому же не терпится.

— Лав выстрелила в тебя, — повторяет она в десятый раз и оглядывается на дверь. — Обещай, что никому не проговоришься. А не то не сносить мне головы.

— Эшли, клянусь богом.

Она держит меня за руку, я смотрю на костяшки ее пальцев и вспоминаю твои руки, а потом Эшли-Минти сообщает мне, что Лав Квинн мертва.

Слова распадаются на звуки. Мой мозг их не впускает. Сердце сжимается. Нет. Лав Квинн не может умереть. Лав Квинн дала жизнь моему сыну, ее время еще не пришло, и да, она бесилась. Злилась сама на себя. И все же с нашим сыном она так не поступила бы. Не могла так поступить. Эшли ошибается, должна ошибаться.

— Нет, — говорю я, — это невозможно.

— Зря я тебе сказала…

— Эшли, подожди.

Однако Эшли-Минти не ждет. Она хватает стопку медицинских карт, снова заставляет меня поклясться, что я никому не проболтаюсь, а я обвожу взглядом палату.

— Кому же я могу проболтаться?

Она уходит, а у меня вот уже битый час льются слезы, и пошел ты, Бон Джови, настоящая любовь — не самоубийство. Это самоубийство с покушением на жизнь, и мой сын лишился матери, а хуже плохой матери только ее отсутствие. Мой телефон у отца, хотя у меня нет отца, и я совсем один, будто у меня нет ни сына, ни подруги, ни падчерицы, и мои глаза горят, голова пульсирует, потом начинает ныть грудь. И тут раздается голос:

— Довольно.

Голос принадлежит Рею Квинну; он стал старше и немного шире, на лице больше пигментных пятен. Постояв в дверях, садится в кресло у моей койки. Протягивает мне телефон — отец, да не мой. Отец Лав.

— Что ж, — говорит он, — дела обстоят так. Друзьям и родне мы сказали, что у Лав нашли рак.

— Это правда?

— Нет. Дай мне досказать, ты должен услышать каждое слово и все хорошенько запомнить. Понял? — Я киваю. Я все равно ничего не запомню. — Мы сказали властям, что вас ограбили в том казино.

Меня не грабили. В меня стреляла Лав. А потом застрелилась сама.

— Хорошо.

— Там неспокойный квартал, и наркоман… то есть грабитель… он знал, где установлены камеры, поэтому записей нет. — Я опускаю взгляд на телефон, а Рей старомоден. — Ты слушаешь?

— Да, — говорю я, заканчивая писать тебе сообщение: «Прости. Можно позвонить?» — В общем, если что… Лав умерла от рака.

— Точно, от рака.

— Какого?

— Ну, женского. — Он действительно старомоден, и он трет глаза. — Шейки матки.

— А я получил пулю в коридоре казино.

Он таращится на меня.

— Да, Джо. Именно так.

Мой телефон молчит, как могила, Лав мертва, и смерть окружает меня, она в пустых глазах Рея. А я хочу тебя. Нуждаюсь в тебе. Ты не отвечаешь на мои сообщения, я понимаю, но в меня стреляли. Мой сын теперь сирота. Слишком много для одного раза.

Рей вздыхает.

— Прошу меня извинить.

Как только дверь в туалет закрывается, я звоню тебе — голосовая почта.

— Мэри Кей, это я. Мне жаль. В меня… — Не хочу тебя волновать. — Я скоро буду дома. Со мной все хорошо, и прости меня.

Захожу в «Твиттер» — конечно же, Тресса уже опубликовала песню «Битлз», слов которой не знает.

Это для тебя, Лав Квинн. Все еще не верится. Вечные поцелуи и обнимашки. #ПокойсяСМиромЛав #ГребаныйРак

Я открываю некролог Лав. Сплошное вранье. Никаких упоминаний о том, что она лгала о работе присяжной. Ни слова о том, что она купила пистолет в Клермонте и что пыталась убить меня, а в итоге покончила с собой. Лос-Анджелес может катиться ко всем чертям, это самое одинокое место в мире, и я читаю последнюю строчку фальшивых новостей.

Вместо покупки цветов мы просим вас сделать пожертвование в пользу Американского онкологического общества.

Рей возвращается, и как же он сейчас, должно быть, сам себя ненавидит… Двое детей, и ни один не дожил до сорока. Он сидит у моей койки в кресле, предназначенном для людей, которые меня любят.

— Как ты себя чувствуешь? — говорит он.

— Я в шоке. А вы?

Рей, игнорируя мой вопрос, вытаскивает свое грузное тело из кресла. Он выглядит как старый мафиози, время его не пощадило, и он шаркает по полу ботинками из блестящей крокодиловой кожи. Он не носит носков. Облился одеколоном, будто не шел навестить больного. Запирает дверь — разве это разрешено?

— Рей, что с тобой? — спрашиваю я.

Он поворачивается и стремительно пересекает комнату. Сорвав с себя галстук, обматывает его вокруг моей шеи, и мне не вздохнуть, не пошевелиться, я умираю, хватаю руками воздух, но я слишком слаб. Наконец он ослабляет хватку. Швыряет в меня галстук и сплевывает.

— Дотти, — говорит он. — Единственное, что меня удерживает.

Я все еще не могу дышать. Он оставил меня в живых ради жены, но он хочет меня убить, и если убьет, я тоже заболею «раком». Рей поднимает галстук и старательно оборачивает его вокруг своей толстой шеи, завязывает аккуратный узел, попутно рассказывая, что завязывать галстуки его научил отец. Рею достался хороший отец. У меня отца не было. Я до сих пор не умею завязывать гребаные галстуки. Однако хорошее детство еще ничего не значит, ведь не я же тут пытаюсь кого-то убить.

— Ладно, — говорит он, — ты очнулся; меня предупреждали, что такое может случиться. Как мне избавиться от тебя навсегда, чего ты хочешь?

Мне не нужны деньги, я выжил после выстрела в голову, Рей, как «семейный человек», должен понимать это.

— Мне нужен лишь Форти.

— Мой внук Форти?

Этого следовало ожидать.

— Мой сын Форти.

Рей сжимает кулак и опускает руку.

— Он не твой сын. Ты сбежал.

— Вы меня сами выгнали, и я ушел, потому что так хотела Лав.

— Лед, — говорит он, — в твоих венах лед.

— Он мой сын.

— То есть ты хочешь сказать, что будешь о нем заботиться?

— Да, буду.

— Значит, ты у нас исправился? Мистер Добродел-с-далекого-острова…

— Мы будем приезжать в гости раз в месяц. Или даже чаще.

— И ты прямо-таки сдержишь слово?

— Рей, я всегда был благодарен за все, что вы сделали. Вы же видели своими глазами. Я рыдал весь день и никогда не смогу выкинуть ее из головы, никогда не прощу себе, что не отнял пистолет у… — Не могу произнести ее имя. Я не готов. — Позвольте мне поступить правильно. Позвольте позаботиться о сыне.

— Что ж…

Он не отвечает «да», но и не говорит «нет», и я приподнимаюсь на кушетке. Смотрю ему в глаза.

— Вы же знаете, она бы одобрила это.

— Ох, парень, не советую строить догадки о желаниях моей дочери… Она хотела, чтобы ты исчез.

— Знаю, — говорю я. — Только это случилось во время нашей разлуки. У нее была, ну…

— Генетика такая, — отвечает Рей. — Дотти после родов тоже страдала от депрессии.

Он закатывает глаза. Вот бы он мог забеременеть и родить, истекая кровью, ползая на четвереньках и завывая от боли. Тогда не говорил бы так запросто о том, что значит иметь ребенка. Я вовсе не то имел в виду, но киваю.

— Рей, вы правы. Она составила соглашение. Хотела, чтобы я исчез из ее жизни. И все же, пусть это звучит глупо, не заблокировала меня в «Инстаграме».

— Говори по-человечески.

— Она ведь выкладывала в «Инстаграм» истории, верно? А когда публикуешь истории…

— Фильмы, что ли?

— Фотографии. Видео.

— А сценарий кто пишет?

Я СЕЙЧАС С УМА СОЙДУ.

— Это вроде домашних видеозаписей. Размещаешь в интернете и сам решаешь, кто сможет их посмотреть. Заблокировать человека очень просто, Рей. Однако Лав хотела, чтобы я видел, как растет наш сын. И я думаю, она хотела бы, чтобы я воспитывал его дальше.

— Она тебе пулю в голову всадила.

Черт, на этот выпад мне ответить нечего, и зря я заговорил про интернет.

— Я разумный человек, Джо… — Ага. И только что пытался меня прикончить. — А мы с Дотти моложе не становимся.

— Зато вы неплохо выглядите.

Я пересчитываю пятна у него на носу, а он улыбается.

— Спасибо, сынок. А ты теперь обретаешься… на острове Мерсер?

— Бейнбридж, — говорю. — Для семейной жизни отличное местечко. Дом потрясающий, я вам за него благодарен. И гостевой домик есть. Мы могли бы прийти к компромиссу. Форти может жить со мной. А вас с Дотти мы будем рады видеть в любое время дня и ночи.

Он тянется к своему телефону, и неужели это не сон? Я вижу так ясно, Мэри Кей: ты, я, мой сын, твоя Суриката — все складывается как нельзя лучше. Прости, Лав, но, может, ты знала, что Форти нужен мне сейчас, прямо сейчас, а старомодный Рей хоть и жесток, зато отличает белое от черного и понимает, что Лав сделала неправильный выбор. Он отец, я отец.

Рей бросает свой телефон мне на колени.

— А вот история, которую я недавно посмотрел.

Будто еще одна пуля попала мне в голову, только на этот раз я не теряю сознание. На видео — я. Я тащу покойную Меланду по холму Форт-Уорда, только «фильм» рассказывает лишь половину истории. Я ее не убивал. Пальцем не тронул. Оливер обещал быть мне другом. Он дал слово. Это чертовски нечестно. Рей улыбается.

— В чем-то мы с тобой похожи, Джо. Я тоже называю вещи своими именами. И я вижу тебя насквозь.

— Рей, все не так, как кажется. Не доверяйте Оливеру… — Я вот уже доверился. — Он наверняка исказил факты. Я не убивал Меланду. Она покончила с собой в моем доме.

— Полагаю, того рок-певца ты тоже не убивал? Ну, того, с чьей женой ты крутишь шашни.

Я не кручу с тобой шашни и говорю гребаную правду.

— Нет, Рей. Я не убивал Фила Димарко. У него были проблемы с наркотиками, он сам принял опасные таблетки.

Его пятна темнеют.

— Ты — отрава, Джо. Эта женщина, Меланда… и Фил, как ты его назвал… Напомнить, что оба моих ребенка погибли из-за тебя?

Я не виноват, что его дети облажались, и многие отпрыски богатеев не пережили собственных родителей. Мое сердце колотится — Эшли вколола мне адреналин?

— А теперь слушай меня, — говорит он. — Я — отец. А ты — никто. Ты — донор спермы.

Я отец.

— Рей, прошу вас…

— Я обеспечиваю ребенка. И пока я плачу, за мной и последнее слово. И сейчас я скажу, что ты ближе ста метров к моему внуку не подойдешь до конца его дней. Стрелок из моей дочери неважный. Но если ты попробуешь приблизиться к моему внуку… Мои люди не промахиваются, Джо. — Он сует мне под нос бумаги и швыряет ручку. — Давай, профессор. Подписывай.

Вот он, поворотный момент. Мой второй шанс, второй раз, когда Квинн запугивает меня каким-то контрактом.

— Рей, вы принимаете неверное решение. Вы составили обо мне неправильное представление, и однажды Форти захочет встретиться с отцом.

— Через мой труп, — говорит он. — Подписывай. И без фокусов.

Яркое солнце подсвечивает пятна на лице Рея. Каждое утро он видит их в зеркале; зловещие пятна напоминают ему, что он не вечен, как бы ловко ни управлялся с инвестициями и налогами. Я переживу этого американского олигарха — именно поэтому он меня и ненавидит, а вовсе не из-за того, что я сделал с его детьми. В отцовстве он потерпел неудачу.

У него деньги. У него сила. У него пушки. Вот почему необходимо время, чтобы поставить патриархат на колени. Люди вроде Рея Квинна не просто пользуются поддержкой системы кривосудия. Они ею владеют. Если я хочу дожить до встречи с сыном, у меня нет выбора, и я подписываю соглашение.

Я верю в сына — славься, Форти, аллилуйя — и в пятна славного Рея. Рак скоро придет за этим ублюдком, хотя как знать? Может, уже пришел…

Врачи и медсестры меня не отпускают, Мэри Кей. Они держат меня в заложниках: «Без здоровья ты ничто!» — и на третий день после того, как я очнулся, у Хоуи случился приступ прямо в библиотеке. Я прочитал об этом на странице Бейнбриджа в «Фейсбуке».

Я написал тебе сообщение: «Знаю, ты злишься, но как там Хоуи? Беспокоюсь за него», — и я не слукавил. Я действительно волнуюсь за нашего «нафталина». А ты не ответила.

Я зря потратил шестнадцать дней нашей жизни, лежа на больничной койке, потому что, конечно, здоровье — это хорошо, но к чему здоровье без любви? Я звонил тебе, Мэри Кей. Я писал тебе. Ты проигнорировала меня, а потом игнорировала еще немного. Я заказал для вас с Сурикатой пиццу, но ее не смогли вам доставить. Я пропустил выпускной Номи — непростительно, как пропустить рождение сына, и ты заблокировала меня в «Инстаграм», а Суриката ничего не публикует на своей странице.

— Вам не выдали рецепт на повторные дозы, однако здесь хватит, чтобы пережить худшие времена, — говорит медсестра.

Я хватаю гребаные таблетки и пластиковую папку с бумагами, жму на кнопку лифта — давай, давай скорей — и мчусь в аэропорт Бербанка, но мой рейс задерживается, и я сижу, наблюдая, как прибывают и взлетают самолеты, слушая, как песни Стивена Бишопа перетекают в «Стили Дэн», и наконец объявлена посадка.

Мы приземляемся, и теперь, когда я действительно здесь, меня накрывает волной страха.

Возможно, ты меня никогда не простишь. Лав, например, так и не простила.

Я вызываю такси, сажусь в него, затем сажусь на паром, на часах по-прежнему объявление «Мы сломаны», а я для тебя исчез. Я нарушил данное тебе слово.

Мы добираемся до Бейнбриджа, на стоянке полно туристов и велосипедов, и еще не лето, но мужчины уже в сандалиях, а мамы в легких куртках, и время прошло. Не слишком ли много времени?

Я иду домой, сворачиваю на свою улицу, и ты была права, Мэри Кей: здесь не Кедровая бухта. Иначе ты поливала бы наши цветы и, увидев меня, приветственно махала бы рукой. «Джо! Ты вернулся!»

Я захожу в дом, не чувствую запаха печенья, но ты наполнила автоматические кормушки для котов, а Чески смотрит на меня, словно видит впервые в жизни (пошел ты, кот!), Оньк шипит (и ты туда же!), а Ушк даже не встал с гребаного дивана (вообще катись!). Хотя нет. Они не сделали ничего плохого.

В отличие от меня.

Твои туфли не стоят на коврике перед дверью. Я звоню Оливеру, а женщина с ливанским акцентом говорит, что Оливера нет, — понятно. Он сменил номер. Он никогда не был моим другом, зато его дом обставлен антикварной мебелью, и люди в Лос-Анджелесе просто используют других, чтобы получить желаемое. Я иду в свой гостевой дом, надеясь увидеть твои вещи, но и второй домик пуст. Ты исчезла, а я должен дышать, несмотря на боль. Ты исчезла для меня только потому, что думаешь, я тоже исчез.

Я бы никогда так с тобой не поступил, в глубине души ты ведь это знаешь, верно?

Я — раненый солдат после Третьей мировой любовной войны. Привожу себя в порядок, и в библиотеку, наверное, лучше поехать, чем идти пешком, но мне нравится идея, что ты увидишь меня изможденным, вспотевшим, изувеченным. Добравшись до места, я топчусь у входной двери публичной библиотеки Бейнбриджа, а затем глубоко вздыхаю, будто это первая страница новой книги, открываю дверь, и вот ты. На том же месте, что и в первый день. Ты роняешь книгу на стол. Сегодня — Роксана Гей, бесконечно далекая от Мураками, что был в день нашей встречи.

Ты пересекаешь зал, я выхожу за тобой на улицу, и ты направляешься к нашей любимой скамейке. Ты не садишься (дурное предзнаменование), ты сжимаешь кулаки, и ты закипаешь.

— Ох, чтоб тебя…

Теперь ты сидишь (хорошее предзнаменование), я тоже. Ты закидываешь ногу на ногу, в колготках даже летом, как вдова в трауре, и могу ли я положить руку тебе на колено, чтобы напомнить о тепле между нами? Нет.

— Мэри Кей…

— Даже не начинай.

— Мне жаль.

— Вряд ли.

— В меня стреляли.

— Прекрасно.

Вовсе не прекрасно. Я касаюсь повязки на голове, а ты скрещиваешь руки.

— Если рассчитываешь на мою жалость, лучше сразу уходи.

— Я знаю, что подвел тебя. Провалялся в больнице, Мэри Кей. В меня стреляли, и я пытался звонить тебе… Я писал тебе сообщения… Черт, я даже отправил вам пиццу.

Ты киваешь.

— Хоуи умер.

Я не виноват. Хоуи был вдовцом, цеплявшимся за последнюю ниточку жизни, за стихи.

— Знаю. Видел в новостях. Я написал тебе, когда прочел об этом, и звонил… — Не нужно перетягивать одеяло на себя. — Как у тебя дела? Как прошел выпускной Номи?

Ты кладешь руки так, чтобы закрыть колени даже от моего взгляда, не говоря уже о прикосновениях. Костяшки твоих пальцев — латунные горы. Молчание.

— Ганнибал, я облажался. Я даже не стану оправдываться.

Ты не зовешь меня Клариссой, и у тебя незнакомый голос.

— Тебе, пожалуй, лучше уйти.

— Нам нужно поговорить. Ты не можешь наказывать меня за то, что я стал жертвой ограбления.

Лисы злобные, они убивают домашних кошек, и ты не исключение.

— Ты ничего не понимаешь, Джо. У меня работа стоит.

— Постой. Позволь мне объяснить!

— Не надо ничего объяснять. Ты в своем репертуаре. Теперь я вижу. Ты постоянно пытаешься что-то объяснять, я отвечаю, что объяснения не нужны, и мы правда старались… И ничего не вышло.

— Ошибаешься.

Ты пожимаешь плечами.

— Мы не подходим друг другу. Вечно извиняемся, перепрыгиваем через несколько ступеней, к чему никто из нас оказывается не готов… Я не испытываю ненависти. И все же знаю, что мы не пара.

— Не поступай так, Мэри Кей. Мы ведь можем хотя бы поговорить?

— Нет, Джо. Ты многого не понимаешь в отношениях, в женщинах. Твои чувства — не моя проблема.

Еще как твоя! Это именно то, что зовется «любовью». Что зовется «мы».

— Да, я знаю.

— Давай вести себя как взрослые люди. Я тоже наделала ошибок. Наверное, слишком сильно на тебя давила, переехав в твой дом, прося всегда быть рядом…

— Ты совсем на меня не давила. Я сам этого хотел.

— У тебя нет права так говорить, Джо. Поступки значат больше слов. А ты сидишь тут и даже не догадываешься, на что я злюсь, да?

— Ты злишься, потому что я исчез. Хотя, Мэри Кей, я же оставил записку…

— Ничего себе записка! «Мэри Кей, мне пришлось уехать в Лос-Анджелес по семейным обстоятельствам. Я позвоню тебе, когда приземлюсь. Мне очень жаль. С любовью, Джо».

Вот почему ты бесишься. Из-за долбаной записки. Однако ты помнишь ее наизусть, и у меня еще есть шанс.

— Прости.

— Твои извинения меня уже не волнуют, Джо. Меня волнует, что ты меня не разбудил, не рассказал, что случилось. Меня волнует, что ты не открылся мне. Когда люди вместе, они говорят друг другу правду, а не выдают отмазку вроде «семейных обстоятельств». Ты должен был потрясти меня за плечо, включить свет, рассказать все как есть и попросить меня поехать с тобой, Джо. Так поступают взрослые.

— Прости меня. Слушай, дело было даже не в семье, не совсем… Просто девушка, с которой я встречался в Лос-Анджелесе, у нее ужасные родители… — Это правда. — И она заболела, и я…

— Джо, время объяснений прошло. Ты зря тратишь мое время.

Ты произносишь это, однако не двигаешься с места, и ты права, но вместе с тем ошибаешься.

— Может, попробуешь встать на мое место, Мэри Кей? Мне прекрасно известно, что ты была замужем. И пусть он покоится с миром, но Фил каждый божий день сваливал на тебя свои проблемы. Он разбудил бы тебя в четыре часа утра без малейших колебаний, а ты задумывалась… Может, я лишь хотел дать тебе выспаться? Может, я лишь хотел таким образом проявить любовь и заботу?

— Может, ты вообще на любовь не способен. — Мои руки покрываются мурашками, новые пули впиваются в голову, в сердце. Ты никогда не говорила мне ничего хуже, а мы сидим на нашем гребаном любовном троне, и ты вздыхаешь. — Извини. Не хотела до этого доводить. Не хотела ссориться и надеюсь, твоей бывшей стало лучше, но у нас с тобой все кончено, Джо. Тебе придется с этим смириться.

Я потираю лоб, чтобы напомнить тебе о своем ранении.

— Что ж, я не согласен.

— Я рада, что ты упомянул Фила… — Зря я вспомнил про твою крысу. — Он действительно имеет отношение к нашей истории. В день, когда я была ему нужна… я была с тобой. Я никогда себя не прощу, Джо. Твое исчезновение, триумфальное возвращение в образе раненого воина… Ты прав. Все это мне и вправду знакомо. Я не собираюсь больше тратить время на заботу о человеке, который может внезапно пропасть, а потом заявиться и требовать понимания. — Ты делаешь глубокий вдох, словно готова завершить нашу книгу, наш роман, а затем протягиваешь мне руку, словно больше не веришь в любовь. И снова произносишь самое мерзкое в мире слово. — Друзья?

Лав не смогла убить меня, однако получила то, на что толкала ее маниакальная депрессия. Она убила нас. Я пожимаю твою руку. «Друзья», — и во всем теле иссякает заряд. Я плетусь на парковку. Я не в состоянии идти пешком или вести машину. Останавливаюсь в тени дерева.

— Такова жизнь.

Смотрю вверх — там Суриката. Пока я отсутствовал, она повзрослела. Или, может, дело во мне, потому что она явно регрессировала. Номи снова в обнимку с «Колумбайном», она прищуривается.

— Номи, — говорю я, — поздравляю с окончанием школы. Как дела?

— Ну, меня хоть не пырнули ножом.

— Это был выстрел. Не смертельный.

Она хочет рассмотреть мою голову, а я прошу ее не подходить ближе, потому что, если ты за нами наблюдаешь (а я надеюсь, ты наблюдаешь), я не должен привлекать внимание к своей ране, хотя я с удовольствием сейчас сорвал бы гребаный пластырь. Она кивает.

— Ладно.

— Слушай, ты прости, что я исчез…

— Да я здесь почти не была. Завела друзей в Сиэтле, часто остаюсь у Дона и Пегги… Когда мы снова переедем к тебе? В «Маршалле» отстойные номера, и комната на двоих с мамой — полный отстой.

Ты ненавидишь меня так сильно, что переехала в старую гостиницу Оливера… Будь ты проклята, покойная Лав Квинн.

— Дело в том, — говорю я, — что твоя мама сейчас мною очень недовольна…

Номи пожимает плечами.

— Мама никогда не бывает довольна. Разве что когда она с тобой. — Она переминается с ноги на ногу в слишком ярких для нее кроссовках с подсветкой. — Ладно, Джо, до скорого. Я хочу сказать, что все нормально. Правда.

Она говорит с такой уверенностью, и она знает тебя так, как не знаю я. Она знает тебя всю свою жизнь, и ее слова верны, Мэри Кей. Ты счастлива рядом со мной, а это главное. Я замечаю тебя в библиотеке. Ты видишь, что мы с Номи разговариваем. Ты понимаешь, что мы неизбежно встретились бы. Суриката срывается с места — «Скорейшего выздоровления!» — а я смотрю в окно и ловлю твой взгляд.

Ты не машешь мне рукой, но и пальцем не грозишь. Поворачиваешься ко мне спиной и притворяешься, что тебя отвлекла какая-то «нафталина», — на самом деле нет, однако ты еще не закончила меня наказывать. Нужно просто все наладить.

Дорога домой дается нелегко, голова болит, и мне, наверное, следовало от парома ехать домой на такси, а потом лечь в постель. В конце концов я не выдерживаю и принимаю таблетку обезболивающего. Беру грязный коврик перед дверью, бросаю в стиральную машину — мне нужно подготовить дом к твоему возвращению — и смотрю, как он вращается в барабане. Ненавижу лекарства… Прикладываю ладони к стеклу, вижу, как плывут лодки, мой рот полон слюны, я потею, а голова полна испорченной сахарной ваты.

Таблетки слишком сильные, а коврик — это парусник. У меня галлюцинации. Я слышу, как Стивен Бишоп в аэропорту поет о женщинах на Ямайке, а затем ненастоящая музыка умирает, и я снова у себя дома, и мои ноги на полу прачечной, и это мои ноги, а коврик больше не парусник.

Я не один.

Я вижу в отражении мужчину. Мы в Бейнбридже, здесь безопасно, однако меня не было две недели, а грабители не дремлют. Они приглядываются к пустым домам. Наверное, он не знал, что я вернулся.

Он делает шаг вперед, я сжимаю кулак, отражение становится отчетливее, и мы ведь в Бейнбридже — может, просто зашел сосед, обеспокоенный шумом… И все же Бейнбридж находится в Америке, а Америка жестока, и если б сосед зашел меня проведать, он бы меня окликнул.

Я прищуриваюсь, как Суриката, вглядываюсь в его образ. Вижу бейсболку и узкие покатые плечи. Он низкого роста. Совсем как Гномус. Я поворачиваюсь и вижу Гномуса, однако он зашел не для того, чтобы меня проведать. Он вооружен, а я безоружен и медлителен (лекарства — зло), и его удар стремителен. Бам!

Герой повержен, Мэри Кей, положительный герой.

Говорят, обвинять жертву — последнее дело, но все-таки иногда жертва того заслуживает. Я принял проклятую таблетку натощак и не запер дверь, как житель Бейнбриджа в четвертом поколении, который не считает нужным запирать дверь, ведь тут всегда было безопасно, — и знаешь что? Поделом мне. Я заслужил, чтобы меня скрутил бейнбриджский сумасшедший в шестом поколении, помешанный на кроссфите.

Гномус ни при чем. Я сам виноват.

Чувствую запах средства для чистки стекол «Виндекс». Отбеливателя «Хлорокс». В общем, всего, что заканчивается на «кс». И я не могу его пнуть, ноги связаны в районе лодыжек, и у меня рана в голове, а карате я не владею.

Он надел мне на голову мешок. Ничего не вижу. Во рту носок — судя по всему, грязный, — и я едва могу пошевелить языком, но все не может кончиться вот так. Гномус меня не убьет.

А может, и убьет, потому что он приближается…

— Ты просто не мог удержаться, да? — Я сдавленно мычу, и он плюет в мешок на моей голове. — Ты пролез в библиотеку. Пролез в нашу жизнь. А когда этот вечно ноющий кусок дерьма наконец сдох, ты ухитрился пролезть к ней домой.

Я оказался прав. Дело в тебе. Я пытаюсь выдавить из себя слова, но чертов носок не позволяет, а он поднялся на ноги. Пинок, еще пинок, и еще один.

— А хуже всего то, что я ведь знал, — говорит Гномус. — Я знал: от тебя ничего хорошего не жди. — Как и от тебя, засранец. — Ты переезжаешь сюда, и теперь вокруг только и разговоров о Джо. Он волонтер. Он много читает. А я все думал, что там за рохля? И все же она никак не унималась… Что ж, я решил, не лишним будет встретиться и посмотреть, каков из себя Джо. И вот я вижу тебя, мягкотелого неудачника. Без работы. Без семьи. И подумал: этот жалкий недотепа угрозы не представляет. Я предложил тебе заняться кроссфитом, звал выпить пива, хотя все вокруг считали тебя конченым снобом. Разве я забеспокоился? Не-а. Мы обедали в закусочной, ты поцапался с Меландой из-за какого-то фильма. И я пришел к выводу, что ты еще больший… рохля. И что эта гребаная феминистка заткнется, когда найдет себе хороший член.

Так и знал, что обед с «друзьями» был плохой идеей, Мэри Кей, и он искажает мои слова, а я будто в «Твиттере» наяву. И я забанен. Заблокирован.

— И я позволил тебе ошиваться тут в своих дешевых свитерах… — Кашемир недешевый, придурок. — Позволил ей разглагольствовать о том, какой ты умный, хоть и не учился в колледже. — Даже отморозок из Кедровой бухты припоминает мне гребаный колледж, и БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТА, АМЕРИКАНСКАЯ КАСТОВАЯ СИСТЕМА. — Только я же не тупой, долбаный ты волонтер-в-свитере. — Он пинает меня по голове, и в ней словно летает шарик для пинг-понга, а он опять близко. Сопит. — Ей было плохо без тебя. Ты вынудил ее переехать в твой дом. — Кажется, я слышу биение его сердца. Он держит нож? — И даже тогда я не встревожился. Она переехала к тебе после того, как сдох ее дурачок, а ведь все женщины слегка не в себе, когда им грустно. И я не удивился, когда ты пропал. Так и сказал ей: нельзя доверять мужчине, который не заботится о своем теле. И я как раз собирался что-нибудь предпринять. — Я чувствую запах мочи. Он мочится на меня. На мои ноги. — Зря ты вернулся, тюфяк. И зря пошел в библиотеку и пытался к ней подкатить.

Он застегивает ширинку. Вот почему большинство людей заслуживают смерти — они ужасны. Он бьет меня в пах — настолько предсказуемо, что даже не так больно, а боль в яйцах становится еще одним шариком; теперь яйца, рана и шишка на голове — одна команда, и неужели я вот так и умру? Из-за пинг-понга?

— Вот ведь чудеса… Джо вернулся. Мне нужно было что-то придумать. — Он снова бьет меня в пах. — Я сказал ей: «Ты в своем уме? Он же неудачник, даже для кроссфита не годится». — Боже, он считает себя моим тренером, и он пинает мою ногу, и голень тоже в игре. Пинг. Понг. Боль-понг. — Я обрабатывал эту девушку много лет и, в отличие от тебя, никогда не сбегал. Никогда.

Пинок по другой голени, и боль-понг превращается в турнир, смертельную битву, и знаки, знаки, знаки были повсюду, и я все к чертям проморгал. Ты называла его святым и защищала его с первого дня. Он чистил водостоки в твоем доме, как животное, помечающее территорию, и на нем всегда футболки с логотипом собственного магазина, чтобы ты видела его фамилию и представляла себя его женой.

Он плюет мне в лицо.

— Ни работы. Ни мышц. Ничего. Ты — ничто.

Как же ты в нем ошибалась, при этом была категорически против меня, а я, видимо, плохо читаю людей, иначе сразу догадался бы, что его магазин — коварная ловушка. Он зовет своих продавщиц девчонками, чтобы ты чувствовала себя старой. Списанной в утиль. И самый яркий знак — он нанял твою дочь в свой гребаный магазин. Неудивительно, что она уволилась. Он, наверное, проходу ей не давал: «Ну, как там твоя мама, Номи? Передавай ей привет от дяди Шеймуса».

Жизнь, конечно, не пролетает перед моими глазами, зато я вспоминаю мелочи, на которые не обращал внимания раньше. Например, Меланда в своих заметках жаловалась на Мэри Кей и Шеймуса: «Мэри Кей так странно привязана к Шеймусу… Знаю, ей было всего семнадцать, когда они переспали, и отношения длились всего пять минут, и все равно — ээээ». Я мог бы все понять, еще когда он врубил Кида Рока в тренажерном зале, песню про подростковый секс у озера. Он боготворит тебя с семнадцати лет.

Он рычит. Близко.

— Взгляни на себя, ты же дряблый. Чем ты занимался в последние недели, тюфяк? Уж точно не тренировками. — Нет ничего скучнее разговоров о спорте, и вот почему такие «безобидные» парни опасны для женщин, Мэри Кей. Он бьет меня по голове. Пинг-боль. Боль-понг. — Из-за тебя в городе раскол. Ты вернулся неизвестно откуда, и она тут же готова прыгнуть тебе в объятия. Но Пресвятой Шеймус придет и все исправит. — В «Наследниках» он стал бы Романом, Мэри Кей. Он — зло. Чистое зло. — Ты меня слушаешь, Жидберг? У тебя с ней ничего не выгорит. Тебе конец.

Он бьет меня, пинает, и в моей голове «Мартовское безумие»[37], вселенский болевой кубок, и если я все же выпутаюсь, придурки из фармацевтической компании получат от меня длинное письмо. Их чертовы болеутоляющие не действуют. Он бьет меня в лицо.

— Она принадлежит мне, слышишь, кусок еврейского дерьма? — Я лишь наполовину еврей, и я его ненавижу, и ты бы тоже возненавидела, будь ты здесь. — Она всегда будет моей, и знаешь почему, еврейчик? — Меня так не обзывали с десяти лет, а он сейчас близко. Дышит рядом со мной. На меня. — Потому что я — мужчина, а ты — маленький книжный червяк. И мы живем в реальном мире…

Ох, Гномус, остров Бейнбридж вовсе не реальный мир, и люди в подобных ситуациях умирают. Покойная Бек умерла. Она продолжала бороться, но выбраться не смогла. Неужели я следующий? Я извиваюсь и брыкаюсь, не могу освободиться, а он затих. Я помню наше первое прикосновение, Мэри Кей. Твоя рука в моей. Никому не говори… Нет, Мэри Кей. Ты проболталась. Ты всем рассказала. Выложила нас в «Инстаграм». Ты — лиса, тебе хотелось покрасоваться, хотелось поцеловать меня в ресторане, чтобы все знали: мы вместе. Ты ждала одобрения от «друзей», и сейчас больнее ударов для меня осознавать тот факт, что у нас могла бы получиться семья, если б ты просто обняла меня пару часов назад, когда мою боль еще можно было унять объятиями.

А теперь ты меня потеряешь, и я тебе этого не желаю. Ты уже и так многое потеряла.

Гномус дергает меня за шею, мое тело ударяется о пол, турнир по боль-понгу продолжается, мячики летят во все игровые зоны в моем теле.

— Я не собираюсь тебя убивать, — говорит он. — Ты уверен, что здесь «безопасно», — и не зря. На острове живут хорошие люди. Зато здесь водятся и животные, еврейчик. Тут много диких зверей, и хоть один из них до тебя доберется.

Спину царапает кора — он привязал меня к дереву, — и я все еще ничего не вижу из-за мешка на голове. Вокруг щебечут птицы, а я не могу позвать на помощь. Во рту по-прежнему кляп, а у Гномуса ружье. Как-то слишком быстро. Лав наставляла на меня пистолет всего пару недель назад (кстати, кончилось тем, что в могиле оказалась она сама), ты называла этого человека «щедрым деревом», он называет меня древесным червем, а я, мать его, даже не могу ответить. Он снова близко, и у него оружие, и, чертова Америка, ПОРА ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ГРЕБАНЫХ НЕЛЕГАЛЬНЫХ СТВОЛОВ!

— Пришел день, когда ты наконец станешь мужчиной.

У тяжелого детства есть плюс — оно готовит к жизни в адском мире взрослых, и Шеймус не отрезал мне конечности (мыслю позитивно), однако у него есть ведро крови (чьей?), и он льет ее на меня, как святую воду, — холодная чертова аллилуйя. Дела обстоят скверно. Веревки затянуты на совесть, морскими узлами (он не служил во флоте, зато ездил в летний лагерь), и многие на моем месте уже со страху в штаны наложили бы, но я, в отличие от изнеженной Пич Сэлинджер, не нуждаюсь в утешении. Я умею выживать, и я выживу, потому что он сам сказал: тебе без меня плохо. Ты сейчас рядом со мной, во мгле моей паники. Я представляю тебя на нашей любовной скамейке; ты видишь меня, беспокоишься обо мне, любишь меня, и я не хочу тебя волновать, поэтому начинаю шутить. Я напеваю, потому что тебе нравится угадывать песню по мотиву. «Как мне узнать, что он собрался делать? Можно спеть гимн, однако я привязан к дереву». Гномус прерывает мою песню выстрелом — хлоп! — в какое-то животное, скорее всего, в кролика, потому что он сплевывает и хрюкает:

— Извини, ушастый. — Снова берет ведро с кровью и брызгает мне на спину, прямо на кожу. — Нам нужны настоящие звери. А кролики — кому они сдались…

Мне тоже неясно, Мэри Кей. Твой «друг» поливает меня кровью, чтобы приманить невинных лесных обитателей, и пока прибегают только крошечные кролики и белки, однако он позволяет им подойти поближе. Меня обнюхивают, а потом он убивает этих зверьков, и я вроде бы в безопасности, хотя, черт возьми, в опасности. А если заявится медведь? Тут водятся медведи, я готов поверить Гномусу, и умирать ради любви, конечно, трогательно, но я спрашиваю себя: какого черта ты не разглядела в нем психопата? Он пинает меня сзади под колено.

— Ты описался, как маленькая испуганная сучка.

Я слышу топот его «Тимберлендов», он отходит и вновь окатывает меня из ведра, и воет, чтобы привлечь койотов, и если они придут целой стаей (а они обычно бегают стаями, как чертовы «Друзья»), нам конец. Обоим. Он улюлюкает и проговаривает: «Ну же, пумы, чего вы ждете?» — словно школьник, который пытается запугать одноклассника.

Он сидит и мяукает для пум — в местных горах пумы хотя бы водятся? И смеется.

— Ты плачешь, малыш? Эх, я бы тоже хотел, чтобы на твоих костях было хоть немного мяса… Пумам же надо что-то есть! — Он опять мяукает и говорит, что Роберт Фрост прав. Только б он не начал читать стихи. Только не это. — Ничто не вечно под луной, Понибой… Обожаю фильм «Изгои», чувак. Правда. — Стихи появились раньше фильма, придурок. Он фыркает. — Хотя концовка дурацкая — Понибой должен был сдохнуть, как и его дружок. Они ведь хорошие ребята, только в фильме их изображают плохими, потому что они из хороших семей. — Он стреляет. В кролика? В белку? Не знаю. Я не знаю. — Видишь, как бывает в реальной жизни, долбаный ты рохля: торчишь тут битый час, и никто не навещает…

Ненавижу звук его голоса, потому что из-за него не слышу хруста веток или шагов того, кто, возможно, бежит сюда. Наконец Гномус замолкает, а затем доносится хруст веток и бог знает чьи шаги, и тема этой гребаной бар-мицвы — смерть, и кто-то спешит. Несется. Прямо на меня.

— Даже не надейся, что я позволю какой-нибудь белке перегрызть веревки. Ты должен истечь кровью. Как и положено всем маленьким су́чкам, которые мужают и становятся женщинами. — Я и так истекаю кровью, веревки врезались мне в запястья, и я мычу, трясу руками, а он плюет на мои ладони. — Всего-то ожог веревкой, малыш. Ты должен истечь кровью, как подобает мужчине.

Он снова в движении, «Тимберленды» по листьям — хруст, хруст, хруст, а я вижу тебя в зале, полном зеркал, ты поешь мне, хочешь меня спасти: «Лишь один человек в моих мыслях, один, это Джо…» — и ты в безопасности в прекрасном зале, где с тобой не случится ничего дурного, а я здесь, в лесу. На моей ноге чьи-то челюсти. Кожа лопается, кровь течет по штанам, а затем — хлоп! Челюсти разжимаются — еще один кролик? Нет. Гномус присвистывает.

— Ого, — говорит он, — кажется, лиса беременная. — Он убил лисицу, а ты моя лисица, и он на что-то отвлекается. — Слушай, когда в следующий раз ее увижу, скажу, что она права насчет дерьмовой связи в лесу. У меня счет в игре не обновляется.

Ты была здесь вместе с ним (как ты могла?), я представляю вас среди этих деревьев — акула внутри моей акулы. Но он лжец. Гномус лжет. Я должен убедить себя, что тебя здесь с ним не было, чем и занимаюсь. Он убил мою лисицу… И тут он роняет телефон. Что-то услышал. Я тоже слышал. Что-то явно крупнее белки, и я в книге Стивена Кинга «Игра Джералда», только в отличие от жены Джералда, чей муж был уродом, а потом и вовсе мертвецом; мне-то есть ради кого жить — ради тебя.

Я умоляю вселенную отозвать пуму (или медведя?) и обещаю, что если выберусь, то исправлюсь. Стану лучшим человеком на планете, черт меня дери. Жене Джералда было куда проще — ей хоть мешок на голову не надели. Мои чувства обостряются, и хотя я ничего не вижу, ощущаю присутствие чего-то дикого, не способного понять разницу между хорошим человеком вроде меня и скорпионом вроде Гномуса, — это волк? Хлоп — и существо со стоном падает на землю, а Гномус вздыхает.

— Коза. Проклятые хиппи со своими козами… Занимайтесь йогой и держите животных при себе.

Бедная коза. Никакие сверхъестественные силы не придут спасать меня в этот унылый лесок. Гномус бросает ружье. Теперь на меня набрасываются мухи, жужжа громко и близко. Реальный мир.

— Вокруг ведь столько девчонок, Джо, и надо же было тебе приклеиться к моей… — На тебе нет его клейма. Ты ему не принадлежишь. Я кричу в носок. — А хуже всего то, что она, прости господи, хочет тебя, а мне предлагает остаться друзьями. — У тебя есть на это право, Мэри Кей. Когда ты сказала мне то же самое, разве я похитил твоего мужа? Нет. Я принял твои условия и вот что получил взамен… Я снова кричу. Бесполезно. — Неделю назад, всего гребаную неделю назад она ездила со мной в лесную хижину, и вдруг ты сваливаешься как снег на голову — бум. Финита. Она была бы здесь, если б не ты, книжный червяк.

Мне больно представлять тебя в лесу рядом с ним, и я не хочу из-за этого умирать. Одно дело знать, что ты переспала с ним в семнадцать лет. Но неделю назад… нет. Ты должна была сказать, что он еще сохнет по тебе, Мэри Кей. У всех случаются минуты слабости, все мы совершаем ошибки, и я успел бы убить твоего святошу, и тогда меня не привязали бы к дереву.

Он тычет ружьем мне в спину.

— Не хнычь, сука. Моя футбольная команда, университетское братство и даже мой старик устраивали мне испытания и покруче, так что соберись.

Я попал в жернова традиционных взглядов на мужественность, которые поощряет американская система образования, — над ним издевались, и теперь он решил отыграться на мне, а умирать ради любви так трогательно… Он стреляет еще в одно животное и ворчит на гребаных белок, а каждый мертвый зверь — напоминание о том, как быстро проходят наши дни. Моя жизнь заканчивается, и я не хочу умирать. Не хочу, чтобы сын остался сиротой. Он потерял мать. Он не должен потерять и меня. Я пытаюсь представить его старше и не могу, я слишком напуган, и тогда пытаюсь вспомнить, как сидел рядом с тобой на нашей скамейке, и тоже не могу. Турнир по боль-понгу окончен, толпы неистовых фанатов покинули трибуны. Я погибну здесь, и даже не в силах его возненавидеть, потому что, как и ты, я слишком хороший себе же во вред. Бордель «Сочувствие» разграблен и сожжен дотла еще до того, как появился.

Гномус что-то услышал и хихикает.

— Эй! — кричит он. — Кто там?

Мои евстахиевы трубы переходят в состояние повышенной готовности. Я тоже слышал. Это ты? Ты знаешь об этой хижине. Ты отвергла его сегодня, ты бывала в его хижине и зачем-то вернулась?

— Я тебя предупреждаю: ты на моей территории.

Мое сердце колотится, я плохо слышу, и я хочу, чтобы ты пришла (спаси меня!), и не хочу, чтобы ты приходила (вдруг он убьет тебя?), и я уже не знаю, чего мне хотеть. Полицейские. Да, точно. Пусть ты окажешься умной лисой и догадаешься не приходить сюда в одиночку.

— Считаю до трех, — говорит он. — Один… — Пожалуйста, боже, пусть это будет она. — Два…

Пожалуйста, боже, пусть будет не она. Гномус не досчитал до трех — помешал выстрел. Но это другой «хлоп». Другое оружие. Я ничего не вижу и не слышу, однако чувствую мертвецов, потому что понимаю: Гномус мертв. Я кричу в свой мокрый носок, зову на помощь (боже, храни оружие!), и шаги приближаются, а мое сердце бьется быстрее. Нужно, чтобы мозг донес факты до нервной системы: все закончилось. Надо успокоиться.

Стрелявший подходит к моему дереву. Тяжело дышит. Он близко. Это не полицейский, потому что копы шумят, оповещают о своем появлении. Мешок все еще у меня на голове, и коп давно его убрал бы. И снова мое сердце — дум, дум, дум, и я так боялся диких зверей, что забыл о самом опасном хищнике, охочем до власти хищнике — человеке.

По моей ноге снова струится моча, и кто-то приставляет дуло пистолета, из которого застрелил моего врага, к моему затылку, будто я тоже враг. Из глаз у меня катятся слезы, мольбы заглушает носок во рту, а он смеется и убирает пистолет.

— Расслабься, друг мой. Представление окончено. Счет один — ноль в пользу Клуба бедных мальчиков.

Оливер.

Мешок снят с моей головы, и все позади. Оливер спас мне жизнь. Мой сын не останется сиротой, и тебе не придется горевать, жалея, что не призналась мне в любви, когда была возможность. Оливер — герой, он следил за мной, потому что беспокоился. Покойный Гномус оказался фальшивым другом, а Оливер — настоящим, и, как говорится, ты счастливчик, если нашел хотя бы пару настоящих друзей. Верных друзей.

Однако у всех друзей есть недостатки, и я по-прежнему привязан к дереву, а он в хижине Гномуса, и этот день никак не завершится.

— Оливер! Ты нашел нож?

— Секундочку, друг мой!

Гномус мертв, да, только турнир по боль-понгу возобновился — больше нет приятного адреналина, который вынес бы меня за пределы моего тела, и невозможно отбросить мысли о том, в чем Оливер передо мной провинился. О гребаном видео со мной и покойной Меландой. Я говорю спокойно.

— Оливер, не хочу тебя торопить, но мне тут не очень нравится.

Он спрыгивает с крыльца хижины и показывает мне игровую приставку «Атари», будто и не прикончил человека пять минут назад.

— Смотри, Голдберг! Я искал такую в приложении.

Он фотографирует свою новую игрушку и не может отправить снимок Минке — нет связи, — а по мне ползают насекомые, потому что — ах да! Мой друг Оливер — социопат, частный детектив и сценарист, и без него я умру в этом лесу, как покойный Гномус, земля ему пухом.

— Оливер, не знаю, как тебя благодарить…

Давай, Оливер, шевели задницей и отвяжи меня от гребаного дерева.

— Не стоит благодарности, — отвечает он. — Мы же договорились. Когда ты в выигрыше, я тоже в выигрыше. Когда я выигрываю, ты тоже выигрываешь.

Тогда зачем ты отправил Рею гребаное видео?

— Тем не менее спасибо тебе.

Он хлопает меня по спине, словно не замечая веревок.

— Соболезную насчет Лав.

А как насчет ВИДЕО, сраный ты подонок?

— Спасибо. Я еще не пришел в себя.

Оливер начинает резать веревки, и он далеко не покойный Гномус, обученный «морскими котиками». Он обращается с ножом хуже некуда, то и дело роняет его на землю… а если у него случится сердечный приступ? Вдруг он умрет, не доведя дело до конца?

— А у меня новости. Я нанял нового агента.

Я ПРИВЯЗАН К ДЕРЕВУ, И У МЕНЯ ПРОСТРЕЛЕНА ГОЛОВА, ГРЕБАНЫЙ ТЫ АРТИСТ.

— Отлично, — говорю я.

Он роняет нож, тот задевает его руку, и теперь Оливер истекает кровью.

— Ага, — говорит он. — И съемки нового сериала начнутся на следующей неделе.

Его не купит ни один канал, и вовсе не из-за кармической расплаты. Просто так устроен Лос-Анджелес.

— Как твоя рука?

— Да, точно, — спохватывается он и вновь принимается за веревки, все ради меня, тебя, свободы. — Так вот, про новый сериал. Хочешь, расскажу идею?

У меня было лишь трое «друзей» за всю мою жизнь, Мэри Кей. Мой собутыльник Шеймус, обернувшийся маньяком, мертв. Итан помолвлен. А этот — отъявленный нарцисс.

— Конечно!

— «Кедровая бухта» плюс «Декстер».

Судья объявляет тайм-аут в боль-понге, и моя кровь перестает циркулировать. Я смотрю на него, он смотрит на меня и улыбается.

— Я не лгал тебе. Мы поддерживаем друг друга.

Новый сериал Оливера списан с моей жизни, это плагиат, а главного героя зовут ДЖОННИ БЕЙТС (ну, знаешь, немного из «Сияния», немного из «Психо»). Оливер отбирал у меня не просто деньги — он, как твой покойный муж, крадет мою боль. Собирается продать сценарий каналу HBO или «Нетфликсу» — ни черта не выйдет, идеи сериала есть у всех, а он едва ли способен сесть и написать что-то вразумительное. Он медленно режет веревки и бормочет что-то о будущих спиноффах. Ты где-то там, уверенная, что я даже не попытаюсь тебя вернуть, и я не в силах сдержаться.

— Черт, Оливер, зачем ты отдал Рею гребаное видео? Ты же клялся этого не делать.

Он перестает пилить веревки — не тот результат, которого я добивался.

— Ты прекрасно знаешь, почему я так поступил, Джо. Квинны пробуждают в нас худшие черты.

Ответ детский, хотя и под стать вопросу, а я ХОЧУ РАССТАТЬСЯ С ЭТИМ ПРОКЛЯТЫМ ДЕРЕВОМ.

— Он взломал твой телефон?

— Дело в том, — говорит Оливер, — что у нас с Минкой огромная коллекция… — НЕ СТОИТ БЛАГОДАРНОСТИ. — Нам нужно больше места. Рей собирался меня уволить. Обещал мне приличную премию, если раскопаю что-нибудь про тебя… Мне очень жаль, друг мой. — За извинениями не следует никаких «но», он играет гребаным ножом, то есть ключом к моему освобождению. — Однако дело приняло неожиданный оборот. — Ну конечно, гребаное дело и его крутые повороты. — На следующий день Рей начинает копать самостоятельно, понимает, что я скрывал от него видеозапись, и… увольняет меня. Поэтому я и пришел сюда, друг мой. Не мог допустить, чтобы ты попал в беду… — Может, его сердце больше, чем я думал. — Ты — мой единственный источник дохода, пока я не продам Джонни Бейтса.

Повезло ему, что я привязан к дереву. Я вызываю из глубин своей души остатки симпатии к нему, снова благодарю его, он опять склоняется над веревками (сколько можно их резать, придурок?) и описывает своего главного персонажа, будто телевидению необходим еще один социопат. По его словам, Джонни Бейтс загадочный и начитанный, но немного неотесанный. Наконец Оливер справляется с верхней веревкой. Мое тело кренится — мышцы вышли из строя из-за боль-понга, я теряю равновесие, и он опять вынужден выручать меня. А я вновь должен его благодарить.

— Что, плохо, друг мой?

Нет, хорошо. Мне стреляли в голову, а потом пинали по голове, и теперь один ублюдок превращает мою жизнь в кучу блестящего дерьма для телика.

— Ничего. Просто нужен отдых.

Оливер замолкает о своем идиотском сериале; теперь он гораздо лучше управляется с ножом, и наконец мои ноги свободны (славься, Оливер, аллилуйя). Разрезает пластиковые стяжки на запястьях и лодыжках, и у меня снова по две руки и ноги вместо одного полена. Голова кружится, а Оливер настаивает, что мы не можем уехать, не прибрав за собой.

— Да ладно тебе, — говорит он. — Тут не так ужасно, как в той клетке у тебя дома.

Моя «Комната шепота» — никакая не клетка, и я слишком слаб, чтобы ему помогать, и он велит мне принять ванну, а ты, может, трахала Гномуса в этой ванне. Я не знаю. Мне плевать. Я моюсь, а Оливер моет пол, временами прерываясь на рассказы о своем сериале, и я наконец чист, и место преступления чисто, и мы выходим, пробираясь по лесу.

— Итак, — говорит Оливер, — хочешь вернуться в Лос-Анджелес и помочь мне со сценарием? Рей обещал внести меня в черный список, но мой агент говорит, что это чушь собачья.

— Нет, спасибо.

— Серьезно? Я предлагаю тебе доступ на первый уровень, друг мой.

Доступ к тому, чего не существует, — просто пшик, и я качаю головой.

— Пожалуй, останусь здесь.

— Что ж, в конечном счете, так лучше для нас обоих. Рей не желает видеть тебя в Лос-Анджелесе, и если у Джонни Бейтса будет третий сезон, может, съемки пройдут в Бейнбридже…

Я не могу придумать ответ, который он не расценил бы как оскорбление. Оливер останавливается, фыркает, пыхтит — очевидно, неправильно истолковал мое молчание. Мы должны идти, Мэри Кей. Животные в этих лесах не останавливаются, чтобы поболтать, но Оливер чертовски высокомерен, он человек в худшем из возможных смыслов — и только что совершил убийство.

— Слушай, — говорит он, — тебя знатно потрепало… — Неужели заметил? — Однако тебе надо расстаться со всем этим дерьмом, Голдберг. Ты должен извлечь урок из своей ошибки.

Я его сейчас ударю.

— Что?

— Выслушай меня, друг мой. Ты переехал сюда, чтобы расслабиться, и ты размяк… — Ненавижу его, но он прав. Я не предугадал намерений покойного Гномуса. — Мой агент сказал о сериале… — Еще раз повторишь слово «агент», и я точно тебе врежу. — Бывает, все идет как по маслу, друг мой. Ты ходишь в старушечий переулок, каждый день сидишь в библиотеке… и все же люди такие, какие они есть. Если чего-то хочешь, надо прикладывать усилия, друг мой. Без исключений.

Я неохотно даю Оливеру пять, и вскоре мы в его пикапе «Кадиллак». На пути к цивилизации проезжаем мимо казино, затем по узенькому мосту, который переносит нас с материка на Бейнбридж. Оливер разговаривает по телефону с помощником своего агента («У меня есть идея новой сцены для пилотного выпуска!»); мой друг больной на голову, однако больной, спасший мою шкуру.

Я еще раз благодарю — излишне, учитывая его неумение обращаться с ножом. Он снова разговаривает по телефону — вероятно, ищет какую-нибудь статью «Как заставить людей думать, что вы умеете писать сценарии» и говорит мне, что у нас получилось.

— Мы выбрались, друг мой. Твоя Лав… Мне очень жаль… — Вряд ли. — Зато она больше не будет путаться под ногами, и хотя я больше не работаю на ее семью, скоро мой сериал пойдет в производство… — Ох, Оливер, друг мой, неужели ты правда в это веришь? — Тогда я буду зарабатывать больше денег. А пока…

Мой телефон жужжит — пришла ссылка на печатную машинку «Смит Корона» 1983 года.

— Я все понимаю, — говорит Оливер. — Но я должен сказать тебе, Джо: с тех пор как я снова засел за сценарии, моя мама идет на поправку. Она думала, что я сдался, и теперь, видя, как я усердно работаю, чувствует прилив сил. Нам нужно трудиться не покладая рук, друг мой. Для Клуба бедных мальчиков это единственный способ добиться успеха.

Ничто так не раздражает, как хороший совет от человека, вечно принимающего плохие решения, и мы молчим, пока Оливер не высаживает меня у дома. Прощай, Оливер, и привет, мои пустые жилища. В гостевом домике ни тебя, ни Сурикаты. Я снова принимаю душ (еще чувствую запах кроличьей крови), затем надеваю черный кашемировый свитер, иду на кухню и встаю перед набором ножей от Рейчел Рэйс. Выбираю нож поменьше, самый острый, и кладу его в книгу. Оливер прав, Мэри Кей.

Самое время усердно трудиться.

Я принимаю обезболивающее (на этот раз только половину таблетки). Если Оливер хочет познакомить Америку с Джонни Бейтсом, ему придется обивать пороги многих подонков. В каком-то смысле он мой друг, и я действительно болею за него, но ждать, затаив дыхание, не стану. Медиабизнес — почти то же самое, что отношения с Квиннами. Когда скажут быть напористее, он будет напирать; когда скажут, что надо сбавить обороты, он будет действовать мягче; когда ему пришлют записку, мол, о чем ты думал, твой Джонни Бейтс слишком мягкотелый, ему нужно будет ответить: «Как же вы прозорливы!» Оливер выбрал непростой образ жизни, а мне нужно оказаться в комнате наедине с женщиной — с тобой.

Я сажусь на паром до Сиэтла, разбираюсь с делами, возвращаюсь в Бейнбридж и иду домой. Выезжаю на своей машине, однако не паркуюсь у библиотеки — слишком близко и не так, как в «Близости». Надвигаю шляпу на лоб, как делают те, кому нужно выйти из дома, но нет гребаного желания с кем-либо общаться.

Я чересчур нервничаю из-за Рейчел в рукаве, которая сейчас отправится туда, где никогда не бывала. Получится ли у меня? Смогу ли я решиться?

Прохожу сквозь рощу и сажусь на корточки в саду библиотеки. Окна давно пора помыть, но я тебя вижу. Ведешь себя как обычно. Я нервничаю и не могу рисковать, что ты меня заметишь, поэтому крадусь через лесок на парковку. Возможно, меня стошнит. Полтаблетки. Адреналин. Боль-понг.

— Привет, Джо. — Это Суриката; она мчится куда-то и не останавливается, чтобы поболтать. — Пока, Джо.

Номи направляется в библиотеку, а в ее «Инстаграме» написано, что она была в Сиэтле, и я притащил сюда Рейчел Рэй ради нас, ради тебя и меня, и теперь Суриката меня видела — расскажет ли она тебе?

Пригнув голову, я спускаюсь по ступенькам в сад. Ротонда, слава богу, пустует. Я двигаюсь, как шарнирная кукла, как Мик, мать его, Джаггер, укладывая свое изувеченное тело на землю и копошась под нашей любовной скамейкой. Сначала я хотел провернуть дельце с помощью аэрозольной краски, но тогда увидят другие, и краска будет повсюду, так что идея неудачная, верно? Вынимаю нож из рукава и приступаю к работе. Продвигается медленно. Сочувствую Оливеру, поскольку управляться с ножом и впрямь нелегко, и такими темпами я никогда не закончу. Никогда не вырезал инициалы на дереве. Даже не уверен, что тебя это тронет, — да, тебе нравятся граффити в Форт-Уорде, однако понравятся ли тебе наши инициалы, вырезанные на сиденье нашей любовной скамейки, которая является собственностью публичной библиотеки Бейнбриджа? Заметишь ли ты вообще мою дерьмовую писанину?

— Что это ты делаешь?

Я вздрагиваю и роняю нож. Сурикате нужно меньше кофеина. И меньше любопытства.

— Тут болтик открутился, — говорю я. — Хочу починить, чтобы никто не пострадал ненароком. Дашь мне минутку?

— Да хоть миллион, — говорит она и уходит. Топ, топ, топ.

Надо действовать быстро, потому что Суриката не дура, и я порчу общественную собственность в личных целях, а ведь это лишь первый этап операции «Усердный труд», и мне нужно дойти до второго, еще более сложного.

Дверь библиотеки распахивается. Это ты.

— Так, — говоришь ты, — неужели я должна запрещать тебе вандализм по отношению к нашей собственности?

Чертова Суриката сдала меня, а я не успел закончить. У меня был план. Я собирался расстелить красное одеяло и включить песню «Ю-ту» — под нее мы впервые трахались, — и ты бы легла и увидела наши инициалы. Вот только жизнь никак не помогает моим планам осуществиться. Так бывает, когда тебе стреляют в голову и ты превращаешься в идиота.

Ты снова произносишь мое имя.

— Джо, хватит. Прекращай.

Я кладу нож в карман и ударяюсь лбом, вылезая из-под скамейки. Встаю. Голова кружится. Бедная моя голова… Ты вздыхаешь.

— Я тебе уже все сказала. Нам не о чем больше говорить. Иди домой.

— Погоди.

Ты не двигаешься. Может, встать на колени? Нет, я не буду вставать на колени. Это не похоже на нас. Я сажусь на скамейку. Я не прошу тебя присоединиться, но ты садишься рядом и кладешь руки перед собой.

— Ты была права.

— В чем же?

— Ты сказала, что я не способен на любовь.

— Я злилась на тебя, и уже раскаиваюсь. Может, закончим на этом?

— Да, — говорю я, — закончим. Я могу пойти восвояси. Могу продать свой дом и переехать. А ты можешь вернуться к работе и сделать вид, что меня не существует.

— Джо…

— Я не способен на любовь, Мэри Кей. Правда обжигает. У тебя есть все основания, чтобы забыть обо мне, поскольку ты попала в точку. Я написал непонятную записку какими-то общими словами. Я исчез. И записка была не просто непонятной. Я написал чушь — нельзя открыться любимому человеку лишь частично. Я испугался. Я сбежал. Никаких оправданий.

— Мне можно уйти?

— Разве я ушел, когда ты рассказывала про Фила?

— Хочешь сообщить мне, что женат?

— Поверь мне, Мэри Кей, я думал о побеге. Твой муж был рок-звездой. Я боялся… — Конечно, гребаная крыса меня никогда не пугала, однако в определенных ситуациях работает определенная стратегия. Ты слушаешь. Окна борделя «Сочувствие» открываются, ты немного подпускаешь меня к себе. — Мэри Кей, я обещаю, что больше никогда не откажусь от тебя. Признаюсь, я сбежал.

Ты молчишь — разумеется, ты молчишь. Лжец может сколько угодно клясться, что не станет лгать. Ты говоришь, что тебе, вероятно, лучше вернуться в здание, а я прошу тебя подождать, и ты взмахиваешь руками.

— Я ждала. Я весь день ждала твоего звонка.

— Я звонил.

— Только не сразу после приземления.

— Меня ограбили.

— Ох, думаешь, я поверю, что тебя ограбили в аэропорту?.. Ну что, Джо? Еще скажи, что в тебя стреляли в лос-анджелесском «Старбаксе».

— Я прилетел в Бербанк.

— Мне все равно. Слишком поздно.

— Мэри Кей, я же говорю, ты попала в точку. Я тебя обидел. И не виню в том, что ты злилась на меня в тот день и все последующие дни. У тебя есть на это полное право.

— Тебе пора идти.

— Нет. Я должен тебе кое в чем признаться.

У меня нет плана, и я не рохля. Я стратег. Вернуть тебя с помощью сантиментов не получится — ты хочешь видеть мою уязвимость, тебе нужны гребаные факты, а мне нужно рассказать тебе все, не рассказывая всего.

— В общем, слушай, — начинаю я. — В детстве я ходил к школьному психологу. Она познакомила меня с термином «постоянство объекта». Например, если младенцу показать яблоко, он видит яблоко. Если накрыть яблоко коробкой, он забудет, что яблоко внутри. Забудет, что яблоко существует, потому что оно не существует, пока младенец его не видит.

— Я знаю, что такое постоянство объекта.

— Я солгал тебе, Мэри Кей. На первом же свидании… Я утаил от тебя свои прошлые отношения… — Чистая правда. — Я хотел выглядеть независимым. Взрослым. — Боже, как приятно говорить правду! — На самом деле я переехал сюда, потому что позволил бывшей вытирать о себя ноги. — Давить себя каблуками, если быть точнее. — Я позволил ей сделать из меня тряпку. Да, звучит глупо, но я не хотел выглядеть в твоих глазах слабаком.

— Джо…

— Я думал, что просто начну все заново. И если скрою от тебя Лорен… — Не могу назвать имя Лав — в Сети ходит лживая история о том, что она умерла от рака, а я угодил в сети лжи, сплетенные ее папашей. — Я думал, если не скажу тебе о Лорен, то сам поверю, будто ее не существует, как и того парня, каким я был рядом с ней.

Ты подбираешь щепку от скамьи.

— И все же ты побежал к своей бывшей. Более того, назвал ее «семейными обстоятельствами». Значит, она для тебя еще существует…

— Знаю, — говорю я. — Чертовски глупо. Непростительно. И если б я мог вернуться в ту ночь, я разбудил бы тебя и рассказал о Лорен. О том, что она позвонила и угрожала покончить с собой. О том, что я не внес ее номер в «черный список» и ненавижу себя за это… И о том, что не внес ее номер в «черный список», потому что испытываю к ней сострадание. У нее никого нет.

— Кроме тебя.

— Больше нет, Мэри Кей. — Покойся с миром, Лав. — Я отдал ей все свое сострадание и сжег мосты.

— Что ж, я рада за тебя.

— Послушай, когда я с ней встретился… — Правда. — Она была на грани самоубийства. — Еще больше правды. — Но теперь все кончено. Она рядом со своим братом, единственным человеком, которого любила, и я заблокировал ее номер. Наша с ней история завершилась.

Тот, кто изрек, что правдивые слова даже звучат по-другому, не соврал. Я действительно больше никогда не получу сообщений от покойной Лав. Потеряв брата, она изменилась, и если рай существует, они сейчас там, а если нет, то, по крайней мере, не сможет мне навредить. Что еще более важно, она не сможет навредить моему сыну.

Ты киваешь на мои раны.

— Это ее брат так тебя отделал?

— Нет, — говорю я, увлекаемый потоком восхитительной очищающей истины. — Тем не менее я доволен тем, как все обернулось. — Ты вздыхаешь, меня потянуло в философские материи, и я исправляюсь. — Я имел в виду, что вселенная подала мне тревожный сигнал о том, каким лицемером я был, скрывая уродливую правду о Лорен, будто можно стереть свое прошлое и подсунуть тебе глупую записку вместо честного разговора. Выстрелом и этими ранами вселенная намекнула мне, что, даже играя роль героя для Лорен… ну, никакой ты не герой, если лжешь тому, кого любишь. Я больше не повторю ошибку, Мэри Кей, — ни с тобой, ни с кем-либо еще.

Вынимаю из кармана кольцо. Ни заранее приготовленной речи. Ни цветов. Ни струнного квартета за углом, играющего мелодию из песни «Ю-ту». Я просто надеваю кольцо на свой средний палец.

— Я купил его через одно приложение.

— О, как мило, — говоришь ты.

— Оно заставило меня задуматься о том, почему я сбежал и что значат кольца для людей. Некоторые из нас… В общем, мы не осознаем правило постоянства объекта, не в полной мере. То есть я ходил к психологу, потому что отказывался оставлять куртку и рюкзак в шкафчике. Я думал, если не смогу держать их в поле зрения… они исчезнут.

— Ты хочешь спросить, почему я не носила кольцо, когда… когда Фил еще был жив?

Я сжимаю кольцо в ладони.

— Да.

— У меня его нет. Я его потеряла во время беременности.

— Где?

— На пляже. — Ты почесываешь локоть. — Фил почти не бывал дома. И когда он закончил «Стоны и крики»… Все эти песни, в которых он жалуется, что я и ребенок не даем ему жить… Альбом стал популярным, и он был счастлив, а я чувствовала лишь одиночество. Я была беременна. На мне домашние заботы. Все вели себя так, словно я должна измениться. «Как, ты все еще продолжаешь учебу?» — Ты стискиваешь кулаки. — Родилась Номи. Он купил мне новое кольцо. Я соврала, что и это кольцо потеряла. На самом же деле спрятала его на чердаке. Считала затею удачной. Думала, он напишет песню… про два потерянных кольца… В общем, когда Номи было года три, Фил зачем-то поднялся на чердак. И нашел кольцо. Он не кричал на меня. Он не плакал. Просто оставил его на моей подушке. И я понимаю тебя. Ты — такое же зло, как и я.

— Ты не зло, Мэри Кей.

— Буду с тобой полностью честна.

Хорошо.

— Хорошо.

— Когда я скрывала от тебя Фила, мне это нравилось. Я наслаждалась риском — вдруг ты все узнаешь и возненавидишь меня? Это была игра, и я наконец-то стала той ужасной женщиной, какой меня здесь давно считали.

— Ты не виновата в моей глупости. Мы всё оставили позади.

Ты усмехаешься, и я вижу тебя с новой стороны. Надменная. В руках бархатные шнуры, в комнате лишь ты, и мне не терпится войти.

— Джо, — ты делано улыбаешься, — я даже не уверена, что я — цельная личность. Иногда мне кажется: все, что я делаю и говорю, лишь реакция на мнение окружающих. «Возомнила себя невесть кем из-за одного альбома… Ее бедный муж был прав. Потащила его на дно, как он и предсказал в песне! Даже кольцо не надевает. Будь у нее хоть капля достоинства, она бы его бросила, и тогда он, может, написал бы что-то стоящее. Строит из себя святошу, а сама привязала к себе мужа и сделала его несчастным. Вы посмотрите на нее — расхаживает по библиотеке, притворяется независимой женщиной… Просто смех. Лгунья! И кого она намерена одурачить? Чего она ищет? Когда уже угомонится?»

— Все, — говорю я, — хватит. Ты меня не напугаешь, даже этой ерундой про «нецельную личность». Попытка неплохая. Ты меня почти оттолкнула… Почти.

Нужно действовать решительно, но не слишком, и мягко, но не слишком. Я раскрываю кулак — кольцо на месте. Всю свою сознательную жизнь ты вытаскивала Фила из зыбучих песков известности. Я не прошу выйти за меня. Ты знаешь, что значит кольцо. Я размяк, чтобы ты набрала твердость, и пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Ты наконец берешь кольцо и надеваешь на свой палец; твое лицо сияет, ты звезда, моя звезда.

— Ладно, — говоришь ты, — я поняла. Ты действительно существуешь.

— Я действительно существую. И я действительно облажался. Но я усвоил урок, Мэри Кей: мы с тобой в одной лодке. Я тоже никогда не думал, что существует женщина вроде тебя.

Ты смотришь мне в глаза.

— А я существую.

— Да, это точно.

Когда мы целуемся, раздается вопль Сурикаты, и мы оглядываемся на библиотеку — Номи стоит у окна с несколькими старушками и парой других посетителей. Они не могли нас слышать, только наблюдали. Всем нравятся предложения руки и сердца, даже такие незатейливые, как наше, и ты смеешься.

— Видимо, снять его я уже не смогу…

Целую твою руку.

— Никогда.

Суриката чуть не срывает дверь с петель, и она обнимает тебя, обнимает меня, и слышны аплодисменты, громкие аплодисменты, и очередная «нафталина» выносит нам бутылку поддельного шампанского, и я должен чувствовать боль — мне ведь прострелили голову. Лав пыталась меня убить, Шеймус пытался меня убить, но твоя рука держит мою, и ты хвастаешься кольцом, а Суриката выкладывает наше фото в «Инстаграме» — вот он, мой гребаный счастливый конец, мое гребаное счастливое начало.

— Номи, — говоришь ты, — что ты там делаешь?

Она лежит на спине под скамейкой и фотографирует мой вандализм.

— Читаю, — отвечает. — Думаю, он хотел вырезать ваши инициалы.

— Я люблю тебя, — говоришь ты. — Только не разоряй мою библиотеку, ладно?

Я усердно трудился, ты тоже, и теперь мы будем трудиться вместе.

— Договорились, — отвечаю я. — Буду деликатен с тобой и с библиотекой, особенно с большим красным ложем…

Намек вышел довольно грязным, и ты подмигиваешь мне — моя лисица, моя, черт тебя дери, невеста.

Прошло четыре недели и шестнадцать дней, и песни о любви не врут. Настоящей любви ничто не может помешать, Мэри Кей. Ты никогда не снимаешь кольцо, и мы не тяготимся нашими обязательствами. Мы много трудились, долго к этому шли. Мы многим пожертвовали. Твой друг Гномус погиб в результате несчастного случая на охоте — молодец, Оливер, — и мне все равно, спали ли вы с ним в его долбаной хижине. Он умер, я выжил, и мы приняли участие в гребаном пятикилометровом марафоне, чтобы почтить память этого расистского больного ублюдка, а затем вместе приняли душ, и ты не впала в отчаяние.

Ты забираешься ко мне в постель и обнимаешь.

— Обещай, что никогда не возьмешься за охоту.

Будто чувствуешь, что моя жизнь долгое время была полна жестокости.

— Обещаю.

Теперь всё по-другому. Говноглазая Нэнси пыталась приставать ко мне, когда напилась в пабе на прошлой неделе, и я сразу рассказал об этом тебе; ты одобрила мою честность, и мы занимались сексом в туалете под русалкой Нормана Роквелла, которая привиделась моряку, потерпевшему кораблекрушение, в фантазиях, вызванных цингой. Ты решила, что все-таки больше не будешь ходить на йогу вместе с Нэнси, и вот так мы перерастаем людей. Тосты в «Дрозде» хороши, однако без них я проживу, и мне плевать на Говноглазку. Она мне не нравится. Я не хочу, чтобы она присутствовала в нашей жизни, и лучше просто оттолкнуть ее, потому что я обещал никого не убивать, и я никого ради тебя не убивал, пусть все так и останется. Я хочу выполнить первую данную тебе клятву, о которой ты даже не знаешь.

Суриката врывается в комнату и рычит:

— Хватит уже Тейлор Свифт!

Ты все время ставишь песню Тейлор «Любовник» — ясное дело, Суриката потеряла терпение, ведь любовь со стороны может выглядеть отвратительно, особенно если в нее впадает женщина, которая тебя родила. Ты поступаешь правильно. Ты ее щекочешь.

— Ни за что, — отшучиваешься ты. А потом обещаешь убрать песню из плей-листа после знаменательного дня, и Суриката щелкает пальцами.

— Но это же сегодня!

Да, верно! Ты улыбаешься.

— И день еще не закончился, дорогая.

Она стонет, хотя на самом деле не злится, и мы поженимся через считаные часы. Да! Я хороший отчим, я выключаю Тейлор Свифт, а Суриката забавная.

— Спасибо, Джо.

— Для тебя что угодно, моя хорошая.

Сегодня суббота, а таких суббот осталось не так уж много. Суриката скоро уедет в колледж — выкуси, Айвен, — теперь нас трое, мы всей семьей садимся на паром, и в этих водах акул не водится. Я не игнорирую вас, как делала твоя крыса, и девочки Гилмор нашли своего Люка, и мы проводим весь день в Сиэтле, бродя по окрестностям, глазея на безделушки и не покупая ни одной, потому что я тебя вовремя одергиваю; и я люблю твоих друзей, которым принадлежит музыкальный магазин, и они любят меня.

Они нашли все пластинки, которые я искал для свадебного подарка, — я купил музыкальный автомат, старомодный, с настоящими пластинками, который, по твоим словам, ты всегда представляла в нашем борделе «Сочувствие». Ты права, Мэри Кей. Я действительно все помню, и Оливер продолжает скидывать мне ссылки на антикварную ерунду, а мы строим планы, мечтаем открыть свой книжный магазин и ищем подходящее место на сайте «Зиллоу».

Я все еще волонтер, ты все еще работаешь в библиотеке, а летние дни длинные, как в книге Сары Джио, и иногда жаль, что твои «друзья» оказались недостаточно хороши для нас, потому что счастье заразительно. Было бы здорово видеть рядом покойную Меланду, которая наверняка нам завидовала бы, и покойного Гномуса, который смастерил бы нам новую любовную скамейку, а еще твоего крысиного мужа, который нашел бы в себе мужество с улыбкой проводить тебя в новую, лучшую жизнь.

Увы, мы не отвечаем за поступки других людей. Только за свои собственные.

Мы чертовски хорошая семья, и я даже заявил, что мы выиграли бы в телешоу «Семейная вражда», даже если б участвовали только втроем. Ты рассмеялась, когда я сказал это на прошлой неделе, а сегодня я зашел в историю поисковых запросов на твоем ноутбуке и увидел: «Как попасть на шоу Семейная вражда?» Так я и знал. После моего предложения наша жизнь наладилась. Мы сейчас на американских горках, и с них нельзя спрыгнуть. Нас можно снимать для постановочных семейных фотографий. Мы сделали шаг в неизвестность; кабинка долго не приезжала (парки развлечений с годами все опаснее), но мы рискнули. Мы сели. Пристегнулись ремнями безопасности. А теперь наши руки в воздухе, и мы мчимся вперед.

Наш гостевой домик предназначен для гостей — Итан и Блайт не могут приехать на свадьбу, потому что Блайт подхватил какого-то паразита из суши, — но когда-нибудь гости будут. Мне так больше нравится. Мы вьем гнездо, и только посмотри на себя, Мэри Кей! Ты больше не вдова, которую обобрали муж-наркоман и его мерзкий брат. Ты — моя невеста. Ты спрятала мою гитару в шкафу, и я не хочу идти по исхоженной дороге. Я не покойный Фил. Я не хочу стать рок-звездой. Ты, похоже, переписываешься с полу-подругой Эрин, которая претендует на звание новой Меланды, а я слышал, что вторые браки обычно такими и бывают. Знаю, мы еще не женаты, но каждый день я говорю себе: «Ого! Боже, так вот как все должно быть!» Так что — да. Верьте в любовь!

Я не рылся в твоем телефоне, не нарушал твоих личных границ. Ты изменила настройки, и когда тебе приходит сообщение, текст сразу виден на экране, потому что впервые в твоей взрослой жизни тебе нечего скрывать ни от меня, ни от кого бы то ни было. Я просматриваю твой телефон, только когда ты оставляешь его на столе, уходя в туалет. Многие люди заглядывают в телефоны супругов, Мэри Кей; будь я чуть больше похож на тебя, ты поступала бы так же, я уверен. Впрочем, я — это я. А ты — это ты. Мы не опустимся до идиотизма и не станем заводить общий аккаунт для «мистера и миссис Джо и Мэри Кей Голдберг». Мы не отрицаем своей индивидуальности. Но в хороших отношениях надо уважать потребности партнера. Ты вечно обо всем беспокоишься, поэтому тебе не нужно знать, зачем я только что купил старый игровой автомат «Сороконожка», стоявший раньше в пиццерии. Тебе не нужно знать, что Оливер так и не продал свой сценарий (Джонни Бейтс никому не приглянулся), однако продолжает попытки вместе с новым агентом. Быть собой — значит помнить про все кружки с мочой в мире и в нашем доме. Я знаю, где ты хранишь дневник (на верхней полке в ванной, которая теперь принадлежит и тебе), но я его ни разу не открыл.

Окунаю бритву в мыльную раковину — крем для бритья прилипает к лезвию. Идеально. Я оттягиваю кожу на подбородке, и бритва делает то, что должна, — удаляет нежелательные крошечные волоски; не хочу, чтобы твое лицо горело, когда мы ляжем в постель — и все в этом мире, в этом доме, в этом лезвии бритвы идеально.

Ты стучишь о дверной косяк.

— Я чертовски счастлива. Неужели… все так и будет дальше?

Я окунаю бритву в пену — снова идеально.

— Да, — говорю я.

Ты киваешь. Ты опять в носках. Я осуждающе цокаю языком: у меня на полах скользкое покрытие, в твоем доме было другое, и ты не можешь носить здесь носки, потому что это не безопасно, однако ты упрямишься, носки для тебя значат не меньше колготок, и вечно норовишь упасть. Я хочу защитить тебя. Прошу тебя носить обувь или ходить босиком, но ты представляешь себя Томом Крузом из «Рискованного бизнеса». Ты подражаешь его знаменитому «скользящему» танцу, а я качаю головой и говорю тебе то же, что и всегда: жизнь — рискованное предприятие.

— Мадам, вам необходимо надеть обувь.

Ты отмахиваешься от меня и делаешь шаг вперед.

— Ты почти готов?

Мне нравится, когда мы препираемся, — мы же семья. Мы не изменяем себе. На прошлой неделе у тебя начался ПМС, и я удивил тебя, оставив на полочке в ванной тампоны. Ты рассмеялась и сказала: «Ну спасибо за предусмотрительность». А еще ты съела остатки пиццы, которые я приберег для завтрака, и я начал раздражаться: «Я же говорил, что одной пиццы на троих не хватает, не верь ты рекламе по телику!» Ты тоже начала раздражаться: «А ты попробуй справляться с ПМС каждый месяц, а я посмотрю, как ты запоешь, когда твое тело восстанет против тебя», — и Суриката тоже начала раздражаться: «Мам, а можно поменьше говорить о своей менструации?» В общем, было чертовски круто! Потому что мы похожи на героев ситкома «Майнфелд», и мы выражаем свои обиды вербально, не позволяя им закипеть внутри. В нашем саду есть сорняки, они дополняют цветочные клумбы. Я могу отличить цветы от сорняков, но, в конце концов, люблю их все до единого. И в нашем доме никто не боится Вирджинии Вулф. Если нам что-то против шерсти, мы сражаемся. В честном бою.

Ты краснеешь, ты в предвкушении большого события и говоришь, что выйдешь на веранду, и я вдыхаю аромат твоих волос, а ты целуешь меня в щеку, и крем для бритья остается у тебя на губах, а я бы предпочел взбитые сливки. Ты хихикаешь. Ложное смущение. Ты тянешь ко мне руку, и дверь распахнута настежь, но ты лиса. Тебе нравится риск и то, какими мы стали. Любовниками. Ты хочешь, чтобы я держал тебя за волосы, и я повинуюсь — тебе же неоткуда узнать о покойной Бек или покойной Кейденс; и твой язык касается моего стержня — то, что у нас есть, настоящее. И происходит прямо сейчас.

Ты встаешь. Головокружение. Я застегиваю ширинку. Головокружение.

Ты не смотришь на свое отражение, словно стесняясь того, что мы сделали. Шлепаешь меня мочалкой — «Плохой Джо! Хороший Джо!» — и я вскидываю руки — «Признаю вину!». Я говорю, что ты возвращаешь мне молодость, а потом забираю свои слова назад.

— Я неправильно выразился. С тобой я чувствую себя лучше, чем в молодости. Ты заставляешь меня чувствовать себя старым. Мне всегда нравилась песня «Golden Years»[38], и я знаю, что мы старые, но теперь понимаю, что имел в виду Боуи.

Тебе нравится. И ты смеешься.

— Забавный факт, — говоришь ты. — Когда Фил делал мне предложение, я спала.

Я уже привык. Стоит мне упомянуть рок-музыку, ты вспоминаешь о своем рок-муже. И это хорошо, Мэри Кей. Полезно. Ты вспоминаешь его ошибки, ему со мной не тягаться, и я люблю, когда ты видишь свет. Я предвкушаю остаток наших дней и улыбаюсь.

— Правда?

— О да, — говоришь ты. — Он надел кольцо мне на палец и ушел из дома, я далеко не сразу обратила на это внимание, и он очень разозлился…

Я не говорю плохо о мертвых, но свадебный день настраивает на воспоминания. Целую тебя в лоб.

— Я люблю тебя.

Ты склоняешь голову мне на грудь.

— Да, похоже на то, Джо.

Потом ты шлепаешь меня по заднице и напоминаешь, что внизу ждут пятьдесят человек, и я отдаю тебе честь.

— Слушаюсь, Ганнибал!

Ты передумала — и закрываешь дверь.

— Или ты предпочитаешь быть Молнией?

Я запираю дверь, которую ты закрыла, и прижимаюсь к тебе всем телом. Провожу рукой по твоей спине, стягиваю с тебя трусики и встаю на колени, потому что какое мне дело до пятидесяти гребаных человек, когда ты так близко, ближе, чем в «Близости»?

Жаль, что покойная Меланда не дожила до этого дня.

Наша свадьба на заднем дворе — именно такая, о какой она мечтала, читая «Фиалки в марте» Сары Джио. Твои друзья раздражают, а один недоумок из Сиэтла явился в футболке «Сакрифил», не соизволив подумать о чувствах Номи, хотя сегодня наша свадьба, праздник нашей любви.

Сакридурок хлопает меня по спине.

— Он бы пожелал ей счастья, — говорит он. — Но, знаешь… некоторые из нас всё еще не одобряют.

Недоумок уже пьян, и ты приходишь мне на помощь.

— Пол, ты, кажется, замерз, — говоришь ты. — Вон там на стойке лежит стопка одеял. Не хочешь накрыться одним из них?

Он понимает намек — и ты спасаешь положение, спасаешь вечер, спасаешь всех. Потом целуешь меня.

— У нас получилось.

— Да, получилось.

Ты, моя маленькая заговорщица, трешься носом о мое лицо.

— Я оказалась права? Разве так не веселее?

Я соглашаюсь, потому что ты действительно была права. Мы слегка напортачили — не успели получить разрешение на брак, — и ты предложила оформить бумаги после всех фотографий и вечеринок, потому что, в конце концов, это никого, кроме нас, не касается.

Ты сжимаешь мою задницу и шепчешь на ухо:

— Если Нэнси что-нибудь выкинет, я тебя прикрою.

— Как минимум мою задницу ты уже прикрыла.

Ты сжимаешь сильнее.

— Не будем вдаваться в детали.

Ты обходишь гостей, как и положено невесте, и ты такая же любящая и теплая, как в библиотеке, только это наш дом, наша жизнь. Теперь всё на своих местах. Совершенно новая Эрин пришлась как нельзя кстати. Она не грубая и высокомерная, как Говноглазка, и не ядовитое ископаемое из прошлого, как Меланда. Печально, хотя и к лучшему, что с нами нет покойной Меланды: она начала бы выкладывать в «Инстаграм» самые неудачные твои фотографии и критиковать музыку, а в воздухе столько любви, что она наверняка закончила бы вечер сексом с покойным Гномусом или дядей Айвеном, который, кстати, не явился. Впрочем, ты по нему ни капли не скучаешь. Ты говоришь, что никогда его не простишь, и будь он здесь, он начал бы завлекать новых друзей Номи и разочарованную говноглазую мамашу в какую-нибудь новую секс-секту. Я кружу тебя по крошечному танцполу, и ты становишься немного грустной, когда «Золотые годы» заканчиваются, но так подходят к концу все песни и все свадьбы, и мне становится интересно, что случилось с Четом и Роуз, молодоженами, которые были в лесу, где упокоилась Бек.

Я нежно тебя целую.

— Что не так?

— Все хорошо. Сейчас пройдет. Эмоции нахлынули.

Я целую твою руку.

— Понимаю.

— Немного странно не увидеть на свадьбе главных в моей жизни людей… — Все они прогнили до самого основания. — И в то же время я вспоминаю, почему утратила связь с этими людьми… — Ты моя умница, и я целую тебя. — Это странно, но в хорошем смысле, понимаешь?

Нас выручает Уитни Хьюстон; ты хочешь танцевать, а танцевать здесь непросто — места мало. Мой двор маленький. Занудные третьесортные друзья образуют вокруг нас нестройное кольцо. Мы — Чет и Роуз, и мы в центре. Все эти люди — не близкие нам, лишь изучающие тепло тела во мгле позднего летнего вечера, и завтра никто из них не придет, даже новенькая Эрин. Номи хлопает тебя по плечу, и мы танцуем вместе. Мы — та семья, которой все хотели бы принадлежать. Песня заканчивается, мы больше не в центре внимания. Начинается более медленная песня, гребаный регги, нечто среднее между танцем и невозможностью танца, и здесь слишком много людей, они снуют туда-сюда, а мы втроем продолжаем танцевать, и ты спрашиваешь Номи, хорошо ли проводят время ее друзья, и она пожимает плечами, а я говорю, что у нее крутые друзья, и она смеется.

— Джо, слово «круто» уже давно никто не использует.

Мы вместе хохочем, и всё к лучшему, потому что ее друзья на самом деле вовсе не крутые. Они сидят на скамейках с надутым видом, словно не желают танцевать с кучей стариков вроде нас. Однако друзья, как известно, человеку необходимы, и Номи наконец-то избавилась от маленьких круглых очков. Она покачивает бедрами, о которых я даже не подозревал, и она не будет вечной Колумбайн-девственницей, и мой мозг едва не взрывается. Я представляю, как мой сын через пару десятков лет подкатывает к Номи в баре… Ладно, он слишком маленький для нее сейчас, и будет слишком молод потом, так что ничего страшного. Мы в полном порядке.

Регги переходит в песню «Shout», и твои подруги из книжного клуба зовут: «Мэри Кей, давай сфотографируемся!» — и нам открывается жалкое зрелище, как стайка женщин средних лет пытается изобразить вдохновенный танец. Может, мы и станем проводить вечера настольных игр, но танцевальных вечеринок не будет точно.

Номи теряет равновесие и хватает меня за плечо.

— Мне вчера написала Меланда.

Невозможно. Она мертва, и Гномус врал то же самое. Я оступаюсь, однако не хватаю Сурикату за плечо.

— Правда? Ну и как она там?

Номи говорит о Меланде как о живой. Это моя падчерица. Она ребенок, ей всего восемнадцать, и она выросла в такой обстановке, что ее склонность ко лжи неудивительна. Она лжет по той же причине, что лгал Гномус, — вранье успокаивает.

Суриката убирает прядь волос с лица и придумывает лучший мир. Она говорит, что Меланда намного счастливее в Миннеаполисе, чем когда-либо была здесь.

— Она все еще злится на маму, которая даже не пыталась ее вернуть… — В фантазиях Номи она сама становится центральным элементом. Той, в чьих руках власть. — А я понимаю маму, и Меланда тоже понимает в глубине души, ведь тот старшеклассник был еще ребенком. — Я тоже понимающе киваю. — Во всяком случае она рада, что ты образумил меня и помог вернуться на правильный путь, ну, университет и все такое.

— Что ж, это здорово, — говорю я, а Билли Джоэл выбрал чертовски хороший момент для песни о том, что любить других надо такими, какие они есть.

Засовываю руки в карманы. Я не буду танцевать медленный танец со своей падчерицей. Она уже носит лифчик, и все эти «танцы отца и дочери» на «Фейсбуке» — сплошное извращение. Это же твоя дочь, урод! Увы, отец Номи даже при жизни был мертвецом. Номи кладет руки мне на шею. Она хочет танцевать, и это неправильно — восемнадцать слишком близко к семнадцати, — но она не оставляет мне выбора. Я кладу руки ей на бедра и касаюсь голой кожи, и если опустить руки ниже, они на ее заднице, а если поднять чуть выше, они на ее груди. Номи смотрит на меня, нас озаряет лунный свет — остальные на нас глазеют? — и улыбается.

— Я у тебя в долгу.

— Не глупи, — говорю я, отчаянно желая, чтобы Билли Джоэл заткнулся и чтобы вернулась ты. — Ничего ты мне не должна.

— Нет. Я смогу поехать учиться в Нью-Йорк только потому, что ты показал нам, какой козел этот Айвен.

Я лгу ей и говорю, что Айвен не обязательно совсем плохой человек, что даже у хороших людей бывают непростые времена, что жизнь длинна и Айвен снова станет хорошим. Номи лучезарно улыбается. Нам нужно срочно искать девочке парня. Эти ее новые «друзья» никуда не годятся — двое из них подливают водки в красные пластиковые стаканчики с соком, — и Номи смотрит мне в глаза — о нет! — и я ищу тебя глазами, но ты у костра со своими гребаными «друзьями». У Сурикаты есть пальцы — кто знал? — и она проводит кончиками этих пальцев по моим волосам. Я отстраняюсь. Она хлопает в ладоши и складывается пополам от смеха. Она хохочет надо мной — «Боже, ты такой параноик» — и дразнит меня — «Ты слишком много смотришь Вуди Аллена», а потом становится серьезной, потому что я серьезен. Так что я натужно смеюсь.

— Извини.

— У тебя на волосах сидел жучок. Я его убрала.

Я чешу в затылке, как и положено человеку, сделавшему внезапное открытие.

— Не волнуйся, — говорит Номи, отступая назад к своим непутевым друзьям, — я не скажу маме про твой маленький срыв. Я же не дура.

Никто из гостей не видел, что произошло, — возможно, потому, что ничего и не произошло. Я готовлю себе коктейль — я уже совершеннолетний — и ищу в воздухе вокруг себя насекомых. Комары? Плодовые мошки? Хоть что-нибудь. Ничего. И тогда рядом оказываешься ты, пытаешься проследить мой взгляд в никуда.

— Нам и правда повезло, да? На небе ни облачка.

Ты умеешь сглаживать углы. Смотришь на звезды и вздыхаешь.

— Видела, как вы с Номи танцевали. Я вдруг почувствовала огромное счастье. Меня осенило, мистер Молния. У нас получилось. Нам действительно удалось.

Мы знаем правило. ЕСЛИ ЗАМЕТИЛ НЕЛАДНОЕ — СКАЖИ. Ты видела наш танец и ничего не заметила. Я выдыхаю с облегчением — я последую за тобой, куда бы ты ни шла, потому что могу и потому что должен.

— Да, я тоже чувствую счастье.

Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть, и я играю, как Оливер и Минка в «Сороконожку». Я играю один — ты не знаешь о моей игре — и выигрываю. Цель проста: не оставаться с Номи наедине. Убиваю сороконожку каждый раз, когда она появляется на экране. Только я, разумеется, ее не убиваю. Просто ей нравится проводить со мной время, и на улице водятся жучки, одного из которых она сняла с моих волос. Впрочем, откуда мне знать наверняка, да? Сороконожка вовсе не злая, но мы болеем за солдата, за игрока, потому что сороконожка — враг. Я такой же директор борделя «Сочувствие», как и ты, и я могу взглянуть на все глазами Номи. Она потеряла отца. Ее дядя — ублюдок. Ее фальшивый дядя погиб в результате несчастного случая на охоте и растерзан дикими животными. А теперь у нее есть отчим. Сороконожка сбита с толку, хочет со мной сблизиться, и мой долг — сделать то, что лучше для сороконожки, а именно — держаться от нее подальше.

Невозможно жить в постоянном режиме боевой готовности, однако через четыре дня Номи уедет в Нью-Йорк, и больше никакой гребаной сороконожки. По крайней мере, пока не прибудет настоящая «Сороконожка» — игра, которую я купил для нас с тобой. Ты идешь на кухню, я наливаю тебе кофе, а ты говоришь, что у тебя нет времени. Тебе нужно успеть на паром. Эрин встретит тебя в Сиэтле, чтобы вместе пойти на встречу с дизайнером. Я подталкиваю к тебе кружку.

— Да ладно, дизайнер подождет. Встретишься с ним потом.

Ты отхлебываешь кофе.

— Джо, ты очень скверный человек.

Я улыбаюсь.

— Да, я такой.

Если б Номи здесь не жила — осталось всего четыре дня и три ночи, — я стянул бы с тебя юбку и перегнул тебя через стол, но Сороконожка — уже не Суриката — действительно здесь живет, и она сейчас рядом, роется в холодильнике в поисках «Ред Булла». Ты пилишь ее по поводу выбора напитка — «это пойло отравит тебе мозги», — и она огрызается в ответ — «он ничем не хуже кофе», — а я играю в свою игру, небрежно перемещаясь так, чтобы оказаться на противоположной от Номи стороне комнаты.

Ты не знаешь, какой у меня счет. Ты не заметила изменений в моем поведении с тех пор, как она коснулась моих волос. Однако я лучший игрок в истории — за последние четыре дня ни разу не оставался с твоей дочерью один на один.

Когда ты зеваешь и отправляешься спать, я следую за тобой.

Когда Сороконожка заглядывает в библиотеку, видит, как я собираюсь, и предлагает пойти домой пешком, я отвечаю, что мне нужно в Сиэтл, чтобы поискать одну книгу.

Когда я во дворе переворачиваю стейки на гриле (и никакой больше баранины!), а ты в доме нарезаешь овощи, и Сороконожка открывает дверь и спрашивает, нужна ли мне помощь, я улыбаюсь — вежливо — и говорю, что все уже готово.

У Сурикаты был никудышный отец, а поскольку я хороший отчим, я не позволю ей найти еще одного жучка в моих волосах. Не хочу, чтобы, оказавшись в Нью-Йорке наедине с новой жизнью, она о чем-то жалела.

Ты клюешь меня в щеку и собираешься уходить, а Номи здесь, и я должен тебя остановить.

— Погоди, — говорю, — неужели ты меня покинешь?

Номи смеется.

— На вас смотреть противно.

Ты говоришь, что тебе пора бежать на паром, а Сороконожка запрыгивает на стол, она в шортах, у нее голые ноги, и я прошу тебя остаться, и Номи снова стонет.

— Это уже невыносимо, — говорит она. — Я собираюсь на пляж с Анной и Джорданом, и, пожалуйста, не надо напоминать мне про обед!

Так иногда бывает в видеоиграх. Враг появляется на экране, игрок не может уклониться от пуль, а враг ускользает за пределы экрана, и можно ни о чем не волноваться. Ты щупаешь мой лоб. Такая заботливая…

— Ты себя хорошо чувствуешь? Вроде бы лицо немного красное.

Я притягиваю тебя к себе, потому что Сороконожка вышла на улицу — ИГРА ОКОНЧЕНА — и запихивает полотенце в сумку.

— Пока, народ! — кричит она со двора.

— Ну давай, — умоляю я. — В нашем распоряжении весь дом. Встретишься со своим дизайнером в любой другой день.

Ты целуешь меня, но это поцелуй на прощание.

— Мистер Молния, меня ждет Эрин. Ну же, отпусти меня. Через четыре дня мы сможем делать что хотим.

— Через четыре дня может взорваться бомба, и все мы погибнем.

Ты перекидываешь сумочку через плечо.

— Ты точно параноик.

Предпринимаю еще одну попытку. Кладу твою руку на свой член.

— Ну давай, Ганнибал…

Твои глаза — две лисы, зубы у них острее моих.

— Нет, — говоришь ты. — И если честно… мне поднадоела история про Ганнибала.

Ты ранишь мои чувства, но в любых отношениях нужно расти, и мне никуда от этого не деться.

— Как пожелаешь, Мэри Кей Димарко.

Ты стоишь у двери и посылаешь мне воздушный поцелуй.

— Веди себя хорошо.

Я тоже посылаю тебе воздушный поцелуй.

— Увидимся через двадцать минут, когда передумаешь?

Твой взгляд падает на диван, ты прячешь похотливую улыбочку, и ты любишь меня, однако покидаешь, а я сажусь на красный диван и включаю телевизор. Мне нужно посмотреть несколько серий «Наследников», но я не могу сосредоточиться. Мне нужно отвлечься, поэтому я переключаюсь на «Семейную вражду». Я не параноик; просто все, что сейчас происходит, мне в новинку. Впервые моя жизнь полностью наладилась. Иногда я вспоминаю о Нью-Йорке или Лос-Анджелесе и слышу, как Эйми Манн в песне «Магнолия» предупреждает меня: иногда, получив желаемое, ты обескуражен. Я уже привык не получать желаемого и теперь не понимаю, как стать обычным домоседом из Бейнбриджа, проводящим дни перед телевизором, пока его почти жена (без «почти» ты будешь уже восьмого августа — тебе нравится дата) выбирает занавески, а падчерица гуляет с друзьями.

Слышу, как открывается входная дверь, и выключаю телевизор. Ты поняла, что нужна мне сегодня, — и ты здесь, скидываешь обувь в коридоре…

— Соскучилась по мне, Мэри Кей почти-что-Голдберг?

Я отрываю взгляд от красной подушки, которую перекладывал, чтобы освободить тебе место, — и это не ты.

Это Сороконожка. Я выхожу на новый уровень в игре, опасный уровень, и она достает из холодильника банку джин-тоника, а ей восемнадцать лет, и сейчас одиннадцать утра. Она закрывает холодильник бедром и встряхивает банку. Она хихикает.

— Наконец-то, да? Господи, она меня с ума сведет…

Я сжимаю подушку. Мой щит.

— Номи, тебе не следует пить.

Она запрыгивает на диван, а я встаю с дивана, и Сороконожка теперь лежит на боку, вытянув ноги (кто знал, что у нее есть ноги?); что она задумала? Она потягивает джин-тоник из банки и кладет голову на подушку.

— Не волнуйся, — говорит. — В таких коктейлях алкоголя почти нет. Я не опьянею.

Я стискиваю свою красную подушку, а Сороконожка, хоть и неподвижна, всегда в движении. Она проводит рукой по ключице — по твоей, но не твоей ключице. Она ведь порождение твоего тела.

— Джо, расслабься, — говорит она. — Ее тут нет.

Она делает глоток, и пошел ты, Вуди Аллен. Ты создала ее. Ты. Она девственница, не так ли? Она недостаточно взрослая, чтобы знать, чего хочет, и все же она говорит, что я знаю, чего она хочет, и облизывает губы.

— Серьезно, — говорит она. — Мама с Эрин… живут ради того, чтобы выбирать занавески.

Вздыхает.

— Номи, тебе лучше не пить.

— А тебе лучше не жениться. Господи, Джо, у нас ведь все было так хорошо…

Сороконожка заходит издалека, и я начинаю заикаться.

— У кого это «у нас»?

Она смеется — она всегда так смеялась?

— Понятно, — говорит она. — Ты не ищешь легких путей. Мы были так близки… — Близки в смысле, что Сороконожка побеждает. — Мама почти прыгнула в койку к Айвену. — Неправда. — А ты взял и прогнал его… — Я его не прогонял. — Потом ты пошел на охоту с моим бывшим парнем. Он собирался преподать тебе урок за то, что ты пытаешься меня отбить, словно я вообще ничего не решаю. Вот придурок!

Игровое поле взлетает на воздух, я ныряю в укрытие. «Бывший парень» — значит, это она была в лесу с Шеймусом. Не ты.

Номи.

Он не тосковал по тебе, он был педофилом и думал, что я педофил, как и покойная Меланда, а я НЕ ПЕДОФИЛ. Сороконожка больше не одна. Сверху падают бомбы, а моя панель управления не работает (интересно, она знает о кроликах и ведрах с гребаной кровью?), и я хочу ударить по консоли и завопить: «Ты… с Шеймусом?!»

Она дергается, будто по ее телу ползают муравьи, и пищит:

— Не напоминай мне. Я знаю. Умным его не назовешь. Он почти не читал. Можешь просто забыть? Я была слишком юной.

— Ты все еще юная.

Она моргает, и мне жаль, что она все еще носит эти нелепые маленькие круглые очки.

— Зато он умел ухаживать и мог, например, забрать меня из Сиэтла и увезти в свою хижину. Без этих передышек я бы школу не закончила.

В хижину. Значит, той самой девушкой была Номи… Я умоляю ее прекратить, она вздыхает.

— Не надо, Джо. Не завидуй. В хижине было скучно, и я никогда его не любила.

— Номи, пожалуйста, перестань.

— Здешние школьники… такие же, как везде. Отстойные. Шеймус один раз просто… В общем, мне было скучно болтаться у ручья возле средней школы, и появился он.

Зал для кроссфита через дорогу от гребаной школы, и я делаю вывод.

— Он — насильник.

Теперь она садится.

— Неправда. Никто меня не насиловал, Джо.

— Закон считает это изнасилованием.

Она скрещивает руки на груди. Все сорок штук.

— Неужели, мистер Моралист? Мистер Спрячусь-в-лесу-и-буду-подглядывать-за-Номи.

— Я за тобой не подглядывал.

— Точно, — говорит она. — По чистой случайности оказался у моего дома, чтобы проводить меня до магазина.

Экран меняет цвет с оранжевого на зеленый, и я умираю. Так все и было. Но я не виноват.

— Номи, я ничего такого не имел в виду.

— Теперь ты скажешь, что не заставлял меня смотреть свой любимый фильм. — Ужасно, и тем не менее это правда — я подтолкнул девочку-подростка к Вуди, мать его, Аллену, и теперь я солдат, а она — рептилия в огне. — Ты боялся, что я стану одной из маленьких пешек Меланды, и поверил, что я никогда не смотрела Вуди Аллена. Слушай, я, конечно, живу на острове, но не в джунглях же. И знаю, когда за мной подглядывают.

— Я не подглядывал.

— Ну да. И не прокрадывался ко мне домой, пока я была в школе.

— Я хотел вернуть книгу.

Вроде бы и правда, а вроде бы нет, и Сороконожка движется стремительно.

— Нет, — говорит она, — ты поджидал меня. И ты не сдал меня родителям — так я поняла, что у нас все серьезно.

— Номи, мне жаль, но ты неправильно истолковала мои действия.

— А семинар со стариканами?

Я пытаюсь ее остановить.

— Номи, не надо…

— Тогда в библиотеке ты все время строил мне глазки и поглядывал на маму, не замечает ли она… Очень трогательно, Джо. Ты такой милый…

— Номи, я не строил тебе глазки. Я смотрел тебе в глаза, тут есть разница.

— Ну конечно. Теперь можно не притворяться. Расслабься.

— Да не притворяюсь я. Ты все неправильно поняла.

— О, я вспомнила еще один случай. В день, когда ты чуть не сбежал. Я видела коробку в твоей машине, Джо. Я знала, что ты уезжаешь… А потом ты увидел меня. — О нет. — И ты так трогательно волновался, не воспринимаю ли я тебя еще одним старичком из библиотеки. — Нет. — Я понятия не имела, что ты стесняешься своего возраста, и обещала проявлять больше чуткости… — Нет, ничего подобного. — И ты остался. — Она прижимает руки к груди. — И попал мне в самое сердце.

А вот в меня чуть не попала бомба, и эта игра — подделка.

— Номи, все это одно большое недоразумение, и ты через многое прошла, а я… не то чтобы сожалею, я просто в ужасе от того, что сделал с тобой Шеймус, но я не такой.

Она пожимает плечами.

— Ничего он со мной не сделал. Мне нравятся парни постарше. Вам с Шеймусом нравятся девушки помоложе. Почти всем парням нравятся девушки помоложе. В этом нет ничего плохого. Та девушка из Нью-Йорка, с которой ты встречался… ну, мертвая…

На этот раз бомба попадает в меня. Игра проиграна. Как, мать твою, она узнала? Я опускаю в автомат еще четвертак, и я смогу выиграть. Я говорю Номи, что у нее посттравматическое стрессовое расстройство. Она потеряла отца. Не в состоянии ясно мыслить. Приплетаю свое тяжелое детство. Я знаю, как нелегко, когда родители ссорятся, и тебе не к кому обратиться, и я обещаю, что мы найдем для нее специалиста, который поможет во всем разобраться.

Она лишь улыбается. Сороконожка с глазами.

— Ты мне кое-кого напоминаешь. — Только не Вуди Аллена, прошу. — Дилана. Дилана Клиболда. — Дилан — гребаный убийца, а я твой почти муж, ну почему мы не оформили бумаги сегодня? — Ты не просто болтаешь. Ты действительно совершаешь поступки. Я имею в виду, ты же дал мне книгу Буковски…

— Ее дала тебе мама.

Она улыбается.

— Верно. Ты ловко все придумал.

— Номи, я не Шеймус.

Она смотрит на меня и смеется.

— Да брось, Джо. Вы оба ошивались в моем доме после смерти отца… В общем, я не могла поверить. Он бы никогда не позволил нам… И вряд ли ты смог бы… И моя мама… Тьфу. — Она обижена на тебя, а ты обижена на нее, и под ее рубашкой торчит сосок. — Не ревнуй, Джо. Я не рассталась с ним сразу, как только встретила тебя, но теперь… Его больше нет. А мы здесь. Кроме того, когда я начинала с ним встречаться, я была совсем другим человеком. Я была юной, так что это не в счет.

— Номи, ты еще очень юная, — повторяюсь я.

Она усмехается.

— Знаю.

Я проморгал. Гребаный Шеймус растлил твою дочь, и я слышу голос Оливера: «Ты размяк, друг мой». Кедровая бухта разъела мне мозги и сломала радары, Суриката никогда не была Сурикатой, дети сейчас растут быстрее, спасибо гребаному «Инстаграму», и они умеют играть на публику, а я принимал ее нелепые очки за чистую монету. Думал, она невинна и чиста, а Номи лишь изображала невинность, и она не виновата, что ШЕЙМУС СРАНЫЙ ПЕДОФИЛ. Я произнес последние слова вслух (кто-то должен), и она запускает в меня подушку.

— Не говори так.

— Номи, других слов тут не подобрать.

Она цитирует покойную Меланду. Мол, девушки правят миром, пусть даже незаметно. Она говорит о Шеймусе как о равном, якобы ему в детстве тоже доставалось, и он бывал довольно ласковым, и я отвечаю, что так нельзя.

— Он был взрослым, Номи. Взрослым, который злоупотребил своей властью. Его следовало отправить за решетку.

Она щелкает пальцами.

— Вот почему Меланда тебя ненавидела. Я думала, она просто ревнует, как обычно, но ты же выше всего этого. Не указывай мне, что чувствовать.

Я прошу ее прекратить, а она перечит мне, словно у нас любовная ссора.

— Не указывай мне, что делать, фанат Вуди Аллена. Даже Шеймус знал, что нельзя разговаривать со мной свысока.

Шеймус — извращенец, который пытался меня убить, а я — взрослый человек. Отчим.

— Номи, он поступал неправильно.

Она говорит мне, что во многих культурах девочки ее возраста рожают детей, что я не могу теперь повернуть назад, если заигрывал с ней с первого дня знакомства.

— Было отстойно, когда ты исчез. Но я понимаю. Ты страдал из-за того, что я так близка и так недоступна… — Нет. — Я обрадовалась твоему возвращению. Ты ждал меня на стоянке у библиотеки, и я снова попросила тебя остаться. И сказала тебе не сдаваться. — Она смотрит на меня; Сороконожка сжигает меня дотла. — И ты не сдался. Мы ведь оба знаем, что никакой официальной свадьбы не случится. Вы с мамой не женаты по-настоящему.

У меня в гребаной игре осталась одна жизнь, и Номи смеется.

— Успокойся, Джо. Это же я. Я, Джо. — Она больше не смеется. — Чуть не забыла. Видел бы ты свое лицо, когда я сказала тебе про сообщение от Меланды. Просто классика!

Это часть игры, в которой ты убиваешь врага, а экран меняет цвет, и враг перерождается, только став сильнее и быстрее. Она говорит, что не дура. Знает, что Меланда ушла навсегда, и я все отрицаю.

— Ты многое пережила, и если б твоя мама знала… если б она знала про Шеймуса… что он тебя насиловал…

— Господи, да хватит уже! Мы с ним расстались. Конец истории. Потом этот кретин пошел и сдох на охоте. Честно говоря, этого следовало ожидать… Он был подавлен после расставания и все рассуждал о том, что собирается с тобой сделать…

Сороконожка глядит на меня, заставляя перейти в режим защиты. Я тоже не дурак. Я спокоен. Она знает, что он со мной сделал? Знает, что с ним сделал Оливер?

Она снова скрещивает руки.

— Не смотри на меня так. Да, он на тебе зациклился. От злости чуть не лопался.

Он не зациклился. Он пытался меня убить. Она поднимается на ноги — у Сороконожки есть ступни — и тянет мою подушку, а я держусь за подушку, и она берет свою бездонную банку с напитком, который заставляет детей чувствовать себя старше.

Эта игра явно не для меня, потому что даже когда побеждаю, я проигрываю. Игра становится сложнее. Она ценит меня за то, что я держался, ждал, пока она закончит учебу, выторговал для нас время, — и я не смогу победить Сороконожку, да? Она выхватывает подушку из моих рук и обнимает меня, и я немею. Игра проиграна. Думай быстро. Напрягай мозги.

Позволю ей объятие. Она тебе не расскажет. Через четыре дня она сядет в самолет и полетит в Нью-Йорк, где найдет себе какого-нибудь профессора вроде доктора Ники. И тебе незачем знать о Гномусе. Он мертв. Месть невозможна, Кедровая бухта и твои мозги не пощадила. Ты тоже ничего не замечала, твое внимание занимал муж, ты бы не вынесла столько тревог, и я не стану тебя осуждать. Я дам ей выговориться, чтобы она могла жить дальше, чтобы мы могли жить дальше, черт возьми.

Я хватаю ее за плечи. Мы сейчас близко, так близко, что я действительно вижу невинность в ее глазах — она искренне влюблена. Я тоже любил людей, которые не любили меня в ответ; я предупреждаю, что будет больно, как Джуд Лоу в «Близости», и мой голос тверд.

— Я не люблю тебя, Номи. И это нормально, потому что ты меня тоже не любишь.

Ее зубы стучат во рту, ее плечи дрожат под моими руками, и самое сложное в «Сороконожке» то, что она всегда движется. Кошмарная игра. Я стою рядом с той, против кого сражался, и жаль, что ни одна женщина, разбившая мне сердце, не была так добра со мной.

Мои руки все еще лежат на ее плечах, когда ты врываешься в комнату. Ты снимаешь обувь и надеваешь уютные носки.

— Ладно, — говоришь ты, — мистер Молния, ты победил. Я дома.

Несколько минут назад ты попала в худший кошмар любой матери, и Сороконожка свернулась клубком на диване, и она кричит: «Он приставал ко мне!» — а ты кричишь: «Я этого не вынесу!» — и ты тоже в игре, но твою консоль управления заклинило. Ты защищаешь меня: «Номи, почему ты так говоришь?» — и ты защищаешь ее: «Джо, лучше помолчи», — и я терплю, и многоножка плачет, а ты скрещиваешь руки на груди.

— Так, давайте все понизим тон, — говоришь ты.

Сороконожка смотрит на тебя так, будто просит ее обнять, а ты не обнимаешь свою дочь. Ты не подбегаешь к дивану и не обнимаешь ее. Ты не веришь ей, и ты не знаешь о Гномусе, и я не могу сказать, что она проецирует на меня чужие поступки и что ей сейчас очень больно (я не люблю ее, и она это знает). Она хочет, чтобы ты меня возненавидела, а ты отказываешься меня ненавидеть, и она берет свою банку, но колодец наконец-то иссяк. Она хлопает банкой по столу и говорит:

— Мам, давай уйдем.

Остался лишь один игрок, и это ты. Ты скрещиваешь руки на груди.

— Номи, родная, прошу, перестань плакать. Мы никуда не уйдем. И уж точно не сейчас.

Самый верный способ вызвать чьи-то слезы — попросить человека не плакать. Номи снова рыдает, я произношу твое имя, ты рычишь в ответ: «Я же сказала тебе молчать!» — а затем поворачиваешься к Номи.

— Какого черта ты напридумывала? Зачем ты так делаешь?

— Напридумывала? Мам, я вернулась за телефоном, а он пытался меня поцеловать. Ты что, слепая?

Твое сердце бьется так быстро, что я чувствую его биение в своем, и твои ноздри раздуваются, как у Меланды, и ты повторяешь:

— Номи, зачем ты выдумываешь?

Она трет глаза. Частично Суриката. Частично Сороконожка.

— Мама, он меня поцеловал.

— Ничего подобного!

Ты не смотришь на меня. Ты смотришь на нее.

— Номи…

— Ого, — говорит она, — ты веришь ему больше, чем мне. Хорошо, мама. Спасибо.

Ты говоришь, что веришь ей. А еще ты доверяешь своей интуиции и знаешь, что я никогда ее и пальцем не тронул бы (я — нет, в отличие от Шеймуса, и твой ребенок нуждается в тебе, но ты об этом не догадываешься), и ты обвиняешь жертву, предупреждая ее о том, что ложные обвинения опасны, и она спрыгивает с дивана. Суриката одержима босоногой Сороконожкой. Она швыряет пустую банку в стену и называет тебя психованной, потому что какая мать поверит своему гребаному бойфренду, а не собственной дочери? Ты обращаешься ко мне, но меня нет. Не сейчас. Это твоя семейная вражда, я бессилен, я не могу войти в твою игру, и ты набрасываешься на нее.

— Не смей со мной так разговаривать! Мы должны быть честны друг с другом.

— Неужели? — огрызается она. — Хочешь честности? Что ж, если честно, мама, ты гребаная притворщица. Большинство женщин верят другим женщинам, а ты только и делаешь, что извиняешься перед очередным дерьмовым парнем, которого притаскиваешь в мою жизнь.

— Номи, перестань.

— Почему? Его нет. Папы больше нет!

Вот почему мы не видели Сороконожку внутри Сурикаты — потому что Суриката похожа на меня; она хранила свою боль глубоко внутри, где ее никто не мог разглядеть. За восемнадцать лет вы научились подыгрывать друг другу, но пропасть никуда не делась, и вот почему покойный Фил каждый вечер ускользал в свою «БлюзоФилию».

Суриката бьет ниже пояса:

— Ты жалеешь, что стала матерью, так что отвали от меня!

Ты парируешь:

— Как я могу быть твоей матерью, если ты мне ничего не рассказываешь?

А я сижу на диване. Я хотел сделать тебя счастливой, и вот что получилось… Ты плачешь, она плачет, и ты говоришь, что не виновата в смерти Фила, и ты права, а она взрывается:

— Еще как виновата, черт возьми! Ты трахалась с его братом!

Ты отбиваешь не тот мяч:

— Не смей так обо мне говорить!

Ты не смотришь на меня, тебе стыдно, и хотя в нашей любви нет места стыду, я не могу принимать участие в разборках с твоей дочерью. Я боюсь за нашу семью, я должен быть отцом, хозяином дома, но это патриархальная мысль, и покойная Меланда справедливо меня одернула бы.

Я не такой. Я переехал сюда, чтобы стать хорошим. Я был хорошим. Я не убивал твоего неверного мужа. Я не убивал твою лживую подругу и не убивал насильника Шеймуса. Вот только я ошибся. Я хотел верить, что все вокруг такие же, как мы, хорошие, и в этом смысле я был наивен. Ты тоже, Мэри Кей. Дочь говорит, что ты испортила ей жизнь, и ты плачешь, а я не могу подойти к тебе и обнять, и ты сморкаешься в рукав, не поднимаешь глаз на меня, не можешь принять любовь, в которой так отчаянно нуждаешься. Номи тоже плачет.

— Номи, — говоришь ты, — почему… за что ты меня так ненавидишь?

Вы — мать и дочь. Ты перестаешь плакать, и она перестает плакать, а я остаюсь на месте, жалея, что не выключил «Семейную вражду», вместо того чтобы приглушить звук.

Она теребит подол своей маленькой рубашки.

— Тебе же на меня плевать.

— Милая, как ты можешь такое говорить? Я думаю только о тебе. Я люблю тебя. Стараюсь понять.

Суриката сосредоточилась на тебе и забыла, кого обвиняла, — надеюсь, это хорошо. Знак исцеления.

— Ты не можешь меня понять. Ты слепа.

— Номи…

— Ты хоть знаешь, чем я все время занималась?

— Все время… Что ты имеешь в виду?

Я вспоминаю реплику вице-президента, которую он заставлял скандировать своих последователей во время предвыборной гонки: «Откуда вы родом? Откуда вы родом?» Я борюсь со слезами — мне нельзя плакать, мои слезы тебе точно не помогут — и тот высокий парень прав. Только мы родом не откуда-то. Мы все родом из какого-то времени. Из ужасных эпизодов наших жизней, которые невозможно исправить.

— Мама, — говорит она, — ты не задумывалась, откуда у меня инфекции?

— Номи, не надо…

— Мама, я все время читала «Колумбайн». Надеялась, ты отведешь меня к психологу… И, может, если я поговорю с кем-нибудь…

— Нет…

— Он сказал, что ты все знаешь. Сказал, мать всегда знает. Но ты понятия не имела.

Ты закрываешь уши руками, как ребенок, и я представляю, как тебе больно. Ублюдок насиловал твою дочь, и ты плачешь, будто пострадала ты сама, тебе больно, а Номи тоже хочет выплакаться и злится на тебя, кричит, что ты пустила дядю Шеймуса в свой дом, что ты ничего не замечала, что хорошая мать заметила бы давным-давно. Ей бы замолчать, но как заткнуть рот девушке-подростку, когда она говорит о том, что наболело?

Она дает тебе пощечину, и ты хватаешься за щеку — это уже слишком, хотя вам обеим нужно выучить раз и навсегда, что жизнь — то, что происходит сейчас, а не что было много лет назад и чего уже не изменить.

Я произношу ее имя твердым голосом отчима:

— Номи!

Она перестает двигаться, а сороконожки так не умеют. Они не стоят на месте. Ты отправляешь ее вниз, где вы сможете поговорить наедине, и думаешь, что я тебя больше не люблю, но все наоборот, Мэри Кей. Я никогда не любил тебя больше. Вот он, наш бордель «Сочувствие»: одно дело — мечтать, а другое — жить в нем.

Я вижу, как в тебе что-то меняется. Я чувствую, как что-то ускользает — Нью-Йорк в ноябре, День благодарения, — и не знаю, как это ухватить. Ты потираешь лицо — кожа горит из-за пощечины, — и она гладит себя по руке, но тебе это не нравится, и ты фыркаешь.

— И что же, Номи, ты винишь меня? Тогда для тебя есть новости, дорогая. — Не надо, Мэри Кей, остановись. — В этом кошмаре нужно винить твоего отца.

Сороконожка выдыхает языки пламени.

— Нет, мама, перестань!

— Он должен был тебя защитить.

— Я сказала, перестань!

— Номи, ты знаешь, почему тетя Меланда уехала? Знаешь настоящую причину?

Нет, Мэри Кей. Стой. Она думает, что Меланда любит ее в глубине души, а детям это нужно. Могу ли я вмешаться? Мне разрешено? Ты хмыкаешь.

— Что ж, я больше не буду покрывать твоего безобидного папочку-рокера и твою идеальную тетю-феминистку. — Нет, Мэри Кей. Они ушли. Позволь им покоиться с миром. Я знаю, ты чувствуешь вину за то, что натворил Шеймус, и хочешь заслужить прощение. — Все мы однажды понимаем, что наши родители несовершенны. У твоей любимой тети Меланды был роман с твоим отцом, ясно? Твой отец спал с моей лучшей подругой. Не торопись воздвигать им пьедесталы.

Она молчит. Ты молчишь. Ты поняла, что наговорила лишнего, и на самом деле ты гораздо выше всего этого, и я знаю, быть матерью — самая тяжелая работа на свете (покойная Лав тоже не выдержала), и ты собираешься извиниться, я вижу это по твоим глазам, но она бросает в тебя книгу. Ты уворачиваешься, Мураками ударяется о стену, и она кричит:

— Я тут ребенок, мама! Я!

Ты снова закрываешь уши — моя мама тоже так делала, когда, совершенно вымотавшись, возвращалась с работы, а я сидел на полу, смотрел телевизор, смотрел на нее снизу вверх и здоровался, а она, даже не взглянув в мою сторону, лишь слабо махала рукой: «Я без сил, Джо. Без сил».

Я тебя понимаю. Вижу, как ты мысленно даешь себе пинка. Ты не решилась порвать «Колумбайн» и отвести Номи к психологу, ты любила Шеймуса, и поэтому плачешь. Вина. Ты хочешь, чтобы Суриката пожалела тебя, а она ждет, что ты пожалеешь ее, и вы обе льете слезы, словно акулы внутри других акул, лишенные свежего воздуха и свободы. Ты кладешь руки на плечи Номи, та наклоняется к тебе, ваши лбы соприкасаются.

— Номи, дорогая, не бойся. Я на тебя не сержусь.

Неверные слова, и я это знаю, и Номи знает, и она хватает тебя за плечи, а у меня скользкие полы из твердых пород дерева. Блестящие. Ты закручиваешься, словно спагетти, и она тебя толкает, твоя нога соскальзывает (носки!), а я промедлил. Я опоздал. Ты падаешь с лестницы, Суриката кричит, а я замираю внутри, замираю снаружи. Я представляю себе отчет полиции, который скоро наверняка появится.

Орудие убийства: носки.

Нет. Убийства нет, а ты есть. И ты не мертва. Время тянется медленно и быстро, быстро и медленно, и Номи все еще кричит — ну конечно, она кричит. Она как-то пришла из школы и обнаружила на полу мертвого отца, а теперь ее мать лежит неподвижно (Ты мертва? Ты не можешь умереть!), и Номи кричит: «Мамочка!» — для ребенка ненормально видеть даже одного застывшего на полу родителя, не говоря уже о двух. Твое тело лежит на полу моего подвала — нет, ты не тело, ты женщина, моя женщина, и я не смог тебя уберечь, и мое сердце горит, ты любовь всей моей жизни, ты любовь нашей жизни, а Номи цепляется за перила. Она спускается по лестнице, и каждая ступенька километровой ширины, и почему так много ступенек?

Номи останавливается на предпоследней ступеньке.

— Она не шевелится.

Я не хочу вырывать сердце из груди Номи — она этого не вынесет; но и свое не хочу вырывать — я тоже не вынесу, не смогу.

Она делает шаг и стоит над тобой. Боится дотронуться до тебя. Боится нащупать пульс.

— О боже, — говорит она и плачет, и я узнаю эти рыдания.

Она думает, что убила тебя. Думает, что скоро боль убьет ее саму, что мир любит ее меньше, чем сорок секунд назад.

Я склоняюсь над твоим телом и щупаю запястье. Твое сердце бьется.

— Номи, — говорю я, — она жива. — Делаю глубокий вдох, вдох-главного-героя-в-конце-книги-написанной-автором-перед-смертью. — Я звоню в «девять-один-один».

Номи кивает. Она не может говорить. Пока. Она снова Суриката, дрожащая и напуганная. Оператор отвечает на мой вызов и спрашивает, что случилось, и Номи кричит: «Кажется, она больше не дышит!» Оператор отправляет к нам «Скорую помощь». Тебя спасут, Мэри Кей. Врачи обязаны тебя спасти. Не ради тебя самой, не ради меня, а ради Номи.

Она винит себя, и ты должна выжить, чтобы, очнувшись, успокоить ее. Ты пытаешься любить. Стараешься быть хорошей. Но упрямо отказываешься снимать носки, и Айвен прав: мы трое заслуживаем лучшего. Твои губы шевелятся, и отчаяние Номи обращается в надежду; она проверяет пульс на твоем запястье и глядит на меня.

— Она жива.

Я остаюсь на линии (я взрослый) и даю свой адрес (наш адрес), выполняю указания (не перемещайте ее) и говорю твоей дочери правильные слова («Все хорошо, Номи, она поправится»), держу тебя за руку и шепчу тебе нужные слова. Ты затерялась в море («Смотри, как мимо плывут лодки»), и мой голос — твой маяк. Однако я не могу произнести все, что хочу, и не могу уделить тебе все свое внимание. Твоя Суриката слишком близко.

Дело не в том, что Номи сказала («Она жива»), а в том, чего не сказала («Слава богу, она жива»), — и может ли быть такое, что она… желала тебя устранить? Однажды я видел, как она столкнула Онька со стола. Он приземлился на лапы, а вот ты…

Знаю, Мэри Кей. Сейчас не время для сомнений. Когда ты очнешься — а ты непременно очнешься, — мы с тобой выступим хоть против всего мира. Обещаю. Твои веки трепещут, и я думаю, я надеюсь — я бы хотел остаться с тобой наедине, — и глажу твои волосы, и произношу вслух:

— Я люблю тебя, Мэри Кей. Ты упала, знаю, но скоро ты поправишься. Я буду заботиться о тебе каждый день, даю слово. Я принадлежу тебе, ты моя любовь. Я рядом.

Суриката — снова Сороконожка. Молчаливая.

Я покинул Америку. Мне пришлось. Сколько невзгод может вынести человек? Ладно, границу я не пересекал, однако мой новый дом — словно другая страна. Я живу во Флориде, прямо в центре, недалеко от парка «Волшебное королевство», хотя, конечно, не так близко, как в «Близости». Я могу притвориться, что его не существует. Я один. В безопасности. И теперь я понял: мне лучше на другой стороне дороги. Ты была особенной, Мэри Кей. Что-то во мне разглядела. А в конце концов оказалась похожей на мою прошлую элитную любовь, выросшую на побережье и слишком запутавшуюся в своих голубых корнях, чтобы прокладывать со мной новую дорогу. Этот житель Флориды больше не предается банальным американским мечтам о всепобеждающей любви.

Лавочка, что называется, закрыта, и я включаю свет в борделе «Сочувствие». Слишком темно и слишком ярко, а я пробую двигаться дальше. Вчера вечером смотрел документальный фильм о покойном Сэме Куке — мы с ним на одной волне — и хотел больше узнать о его музыке, но авторы в основном строили догадки насчет его убийства, словно остальное не имеет значение. Мне надоела повсеместная одержимость смертью, Мэри Кей. Может, лучше думать о том, что мы делаем со своей жизнью? Оньк мяукает (его братья в Бейнбридже), и ты не ошиблась, Мэри Кей: он действительно лучший кот, он сбитый с толку король на бесконечном победном марше, вечно выглядит так, будто только что сочинил песню «Аллилуйя», и будь ты здесь, ты бы сказала, что каждому суффиксу нужна приставка, и я скучаю по тебе, Мэри Кей.

Очень.

Я хотел прожить с тобой жизнь и все сделал правильно. Я был хорошим. Бесплатно работал в библиотеке. Открыл тебе свое сердце и поверил, что мы можем быть счастливы в Кедровой бухте. И тогда ты, как и многие другие американские женщины, доверяющие своим чувствам, сказала правду, и тебя столкнули с лестницы. Мое сердце разбито. Навсегда.

Я не могу с тобой поговорить, поэтому включаю песню Сэма Кука, в которой он тоскует по бросившей его женщине. Она разбила ему сердце — ушла из дома, провела где-то ночь, — и он умоляет ее вернуться. Он предлагает ей прощение. Оно возможно, когда любимый человек жив. Тебя толкнули. Так с нами поступает жизнь. Ты потеряла равновесие и упала с лестницы, потому что носила носки (я тебя предупреждал!), а теперь ты в коме и не можешь ворваться в бордель «Сочувствие» и сказать, что сожалеешь о своем уходе. Ты такая же, как все женщины, которых я любил. Ты не бросила меня. Не ушла на ночь из дома. Ты покинула эту гребаную планету.

Ты хотела открыть бордель еще до нашей встречи, а я хотел вместе праздновать Рождество и не снимать гирлянды круглый год, а теперь ты даже не увидела наш музыкальный автомат. Тебе недоступно самое важное действие, присущее людям, — развитие. Ты не можешь извиниться перед своим ребенком за то, что была человеком, матерью и слепа из-за симпатии к постороннему.

Я смотрю на свой телефон, просто чтобы убедиться, — все так и есть: «Завтра ее отключают от аппаратов. К твоему сведению».

Номи даже не позвонила, только прислала сообщение, и я щелкаю выключателем на розовой неоновой вывеске «Открыто» в моем книжном магазине, где я подаю «коктейли и мечты». Ты не помогала мне создавать бордель, и я не виню Номи в холодности; со временем она оправится. Она не из тех, кто сочувствует, я все еще вижу, как она склоняется над тобой, и слышу: «Она жива», — и она не виновата, Мэри Кей. Она живет своей жизнью, изучает нашу безнадежно загубленную окружающую среду в Нью-Йоркском университете, а такие травмированные и превратившиеся в социопаток девушки в Нью-Йорке процветают, знаю не понаслышке. Натерпелся от них — мало не покажется.

Я стараюсь сохранять оптимизм. Есть люди, которые меня любят. Итан мог бы навестить меня, но он привез бы с собой Блайт — и в голове вновь всплывают воспоминания. Я любил тебя больше всех. Приехали медики, они вселили в меня надежду. На этот раз система кривосудия Соединенных Штатов оказалась на моей стороне: «Причина травмы — несчастный случай», — и не было предвзятого «расследования» или сумасшедших в интернете, обвиняющих в твоем падении меня. Я примерил на себя роль парня, девушка которого лежит в коме — в нашем борделе даже есть такая книга, — и прилежно играл свою роль. Я старался. Но каждый раз, возвращаясь в твою палату от автомата с газировкой, обнаруживал в своем кресле кого-то из твоих друзей. Эрин быстро исчезла, и все вокруг заполонила огромная семья Говноглазки, а я знаю, ты не хотела бы видеть меня рядом с женщиной, которая проявляла в нас худшие черты.

Я любил тебя. И все же моя любовь тебя не уберегла. Теперь ты спишь в механической кровати, а всю тяжелую работу выполняет машина. Я был мужчиной твоей мечты — «Я не думала, что ты существуешь», — и ты всегда хотела потанцевать с кем-то (кто тебя любит). И я по-настоящему любил тебя, и мы танцевали. Однако с первой встречи мы застряли в центре круга. Твои «друзья» и семья держали нас в заложниках на каждом этапе, потому что желали тебе счастья. И посмотри, чем все для них кончилось.

Твоя лучшая подруга Меланда смотрит фильмы в Форт-Уорде.

Твой муж Фил нюхает героин на небесах.

Твой деверь Айвен ведет блог о своей новой игровой зависимости.

Твой приятель Гномус в аду занимается кроссфитом, а твоя дочь Номи жива, но осталась сиротой.

Я ставлю нашу песню «Лемонхэдз» и не могу поверить, что больше никогда тебя не увижу; и мне интересно, что ты подумаешь об игре «Сороконожка» у задней стены магазина. Только я так никогда и не узнаю, да?

Кислота разъедает мой пищевод — нерастраченная любовь ищет себе выход.

Я выношу ящик с пустыми бутылками к мусорному баку на заднем дворе. Воздух здесь густой, как хлеб, и Флорида заставляет поверить в сверхъестественное, в необъяснимое. Иногда я становлюсь параноиком. Представляю, как ты преследуешь меня изнутри, словно призрак, от которого не сбежать, акула внутри моей акулы.

И все-таки призраков не бывает. Я старею, а ты нет, и потребуется некоторое время, чтобы приспособиться к новому образу жизни, когда ты мертва, и я включаю телевизор, потому что музыка причиняет боль, зато новости помогают.

Голая женщина из города Окала мочилась на посетителей ресторана.

Мужчина из округа Бровард: «Жена обозвала мою девушку шлюхой! Это была самооборона!»

Отец и сын арестованы за продажу метамфетамина на распродаже школьной выпечки.

И наконец на канале «Фокс» новый сериал — «Джонни Бейтс: ненавистный возлюбленный»

После того как ты упала с лестницы и наша семья развалилась, я думал пойти к Рею и попытаться вернуть сына. Однако я оказался прав насчет Рея. У него рак. И если я чему-то и научился за время, проведенное с тобой, так это тому, что Дотти сейчас хватает тревог. Она заботится о моем сыне. Она завела аккаунт в «Инстаграме», я на нее подписался, она сразу же подписалась в ответ и прислала мне одно важное сообщение: «Тссс».

Она не публикует столько постов, сколько Лав, однако наличие семейного онлайн-музея помогает, и я рад, что сын теперь не у всех на виду. Кроме того, «Гугл» будет присылать мне оповещения о выходе новостей, в которых встречаются слова «Рей Квинн» и «некролог», так что я держусь.

Дверь книжного магазина-бара «Бордель Сочувствие» открывается, а сейчас только 11:32 — обычно посетителей нет до полудня, даже в этих краях люди стесняются пить по утрам, — и у меня покупатель. Пока еще не человек. Лишь размытая фигура в проеме, и она придерживает дверь бедром. Отправляет кому-то сообщение, и я не вижу ее лица из-за яркого белого света. Кондиционер включен, и холодный воздух льется наружу, доводя нашу планету до отчаяния. Если я попрошу ее закрыть дверь, покажусь грубым, потому что она с кем-то переписывается (с парнем?), а если я позволю ей и дальше так стоять, буду причастен к разрушению планеты и собственного сердца.

Она заходит внутрь, дверь закрывается, и мы одни в темноте, которая не так непроглядна, как кажется. Мои глаза еще не привыкли, я моргаю, прищуриваюсь, — будто твои глаза закрывают мои глаза, мешают видеть ясно. Я хочу посмотреть на эту женщину (я живой) и не хочу смотреть на эту женщину (меня все покидают, бросают в одиночестве), а впрочем, не имеет значения, чего я хочу. В конце концов мои глаза приспосабливаются (отверстия на наших лицах все-таки имеют свободную волю), и, нравится мне это или нет, я отчетливо вижу мир и женщину, которая только что села на стул в моем баре. Она здоровается, и я здороваюсь, и это противоречит любой логике — я потерял всех, кого когда-нибудь любил, абсолютно всех, и почему-то мое сердце не разбилось. Оно бешено тикает — так же, как у нее.

Эта книга оказалась в ваших руках благодаря многим людям.

Мой редактор Кара Чезаре отвечает на мои электронные письма и унимает мои тревоги и страхи. Мне так повезло, что на моей стороне Кара, подруга-экстрасенс, которая бросает мне вызов, подталкивает меня к действиям и всегда знает, что я пытаюсь сказать. Я также благодарна Джошу Бэнку и Лэни Дэвис за мудрость и смекалку. Спасибо, что посадили меня в самолет! Я рада, что меня поддерживают Лес Моргенштерн и Роми Голан. Мой юрист Логан Клэр всегда весела и незаменима. Мне нравится быть членом семьи «Рэндом Хаус», где трудится множество милых и отзывчивых людей: Авиде Баширрад, Энди Уорд, Мишель Жасмин, Джесси Шуман и другие. Я благодарю также Клаудию Баллард и ее команду в WME за их непоколебимую веру в мои работы, а также за великолепные зарубежные издания.

Многое изменилось с тех пор, как я написала первый черновик романа «Ты» в 2013 году (думаю, теперь совершенно ясно, что Пенн Бэджли подходит для роли Джо как нельзя лучше). Но кое-что не меняется: у меня по-прежнему в животе порхают бабочки, когда я вспоминаю, что мой воображаемый «друг» Джо стал реальным для многих людей. Показательный пример — Наталья Нихаус, поклонница сериала «Ты» из Бейнбриджа, которая показала мне свой родной город и с нетерпением ждет, когда Джо обретет новый дом. Я благодарю тех, кто читает мои книги и рассказывает о моих книгах, как, например, Mother Horror, поскольку любой автор мечтает, чтобы о нем говорили.

Я не только пугаю в ночи своих редакторов тревожными электронными письмами о Джо. Я невероятно дорожу своими друзьями и семьей — теми, кто постоянно выслушивает мои рассуждения о каждой странице романа и с пониманием относится к моим частым исчезновениям. Они умеют меня рассмешить и заставляют верить, что все будет хорошо, даже 8 июля 2020 года, то есть прямо сейчас… Что ж, если вы читаете это в 2021 или 2061 году, я надеюсь, что наш мир становится все лучше и лучше.

Мама, Алекс, Бет, Джонатан, Джошуа, люблю вас.

Целую.

Дайан Китон (наст. Дайан Холл, р. 1946) — американская киноактриса, кинорежиссер и продюсер.

«Колумбайн» — книга Д. Каллена, в которой рассказывается об одной из самых страшных трагедий в истории США, когда 20 апреля 1999 г. два подростка совершили вооруженное нападение на школу «Колумбайн».

Эдди Веддер (наст. Эдвард Луис Северсон III, р. 1964) — американский рок-музыкант, лидер, вокалист и гитарист культовой гранж-группы «Пёрл джем».

«Щедрое дерево» — книга Ш. Силверстайна. Издана на русском языке в переводе М. Дубровской.

Имеется в виду американский футбол.

Билл Косби (р. 1937) — американский комик, обвиненный в сексуальном насилии.

Линда Ронстадт (р. 1946) — американская певица и автор песен, стоявшая у истоков кантри-рока.

«Отчаянные характеры» (Desperate Characters) — роман американской писательницы Полы Фокс.

«Серые сады» — американский документальный фильм 1975 г., рассказывающий об Эдит Бувье Бил, двоюродной сестре Джеки Кеннеди. В молодости она блистала в светском обществе, а в старости превратилась в затворницу и доживала свои дни с матерью в полуразрушенном особняке.

Джон Кьюсак (р. 1966) — американский актер, сыгравший главную роль в фильме «Скажи что-нибудь» (1989 г.). Его герой влюбляется в свою одноклассницу, которая после выпуска из школы планирует учиться за рубежом.

«Распятый остров» — роман-антиутопия американского журналиста Конде Бенуа Паллена, опубликованный в 1920 г.

Адам Ноа Левин (р. 1979) — американский певец, актер, вокалист и гитарист поп-рок-группы «Марун 5».

Имеется в виду роль Леонардо Ди Каприо в фильме «Титаник».

«Mother Love Bone» — американская рок-группа из Сиэтла, игравшая музыку в стиле гранж и глэм-рок (1988–1990).

«Нью-Йорк джайентс» — профессиональный футбольный клуб (американский футбол), выступающий в Национальной футбольной лиге.

Рейчел Рэй (р. 1968) — американская телеведущая, бизнесвумен, знаменитая повар и писатель.

Кристофер Джон Корнелл (1964–2017) — американский музыкант, певец и автор песен; фронтмен группы «Саундгарден».

Имеется в виду традиционный рождественский венок.

Джеффри Престон «Джефф» Безос (р. 1964) — американский предприниматель, основатель интернет-компании «Амазон», основатель и владелец аэрокосмической компании «Блю ориджин», владелец издательского дома «Вашингтон пост».

Хиллари Уитни и Сесилия Кэрол (Си Си) Блум — героини фильма «На пляже».

«Coming Around Again» — «Все повторится», песня поп-певицы Карли Саймон, вышедшая в 1986 г.

Джейсон Мэттью Биггс (р. 1978) — популярный американский актер.

Бланш Дюбуа — героиня пьесы Т. Уильямса «Трамвай “Желание”».

Первая строчка песни «The Joker» группы «Стив Миллер бэнд», вышедшей в 1973 г.

Тайлер Перри (р. 1966) — американский актер, режиссер, драматург, предприниматель, сценарист, продюсер и писатель.

Имеется в виду американский писатель Филип Милтон Рот (1933–2018), автор более 25 романов, лауреат Пулитцеровской премии (1998) и Международной Букеровской премии (2011).

Речь идет о песне «The Boys Are Back in Town», хите рок-группы «Тин Лиззи». Но тут Джо ошибается: она была записана в 1976 г.

Аланис Надин Мориссетт (р. 1974) — канадская и американская певица, композитор, актриса и продюсер.

Уоррен Уильям Зивон (1947–2003) — американский рок-музыкант, чье творчество отличается крайне саркастичным подходом к жизни.

«Гламурные девчонки» (англ.).

Э́нтони (Тони) Ро́ббинс (наст. Энтони Джей Махаворик; р. 1960) — американский писатель, предприниматель, оратор-вдохновитель и бизнес-тренер.

Имеется в виду Шинейд О’Коннор, ирландская певица и композитор.

Джон Стэймос (р. 1963) — американский киноактер, известный ролями в сериалах «Скорая помощь» и «Полный дом». Играет доктора Ники в сериале, снятом по романам Кэролайн Кепнес.

#MeToo — хештег, используемый в соцсетях, чтобы привлечь внимание к проблеме домогательств по отношению к женщинам.

Пэттон Питер Освальт (р. 1969) — американский стендап-комик, актер и сценарист.

Доулы — специально обученные помощники-компаньоны, не являющиеся профессионалами в области здравоохранения и поддерживающие другого человека в течение значимых жизненных ситуаций, связанных со здоровьем, — например, при беременности и родах.

«Мартовское безумие» — так называют финальный турнир по баскетболу среди команд первого дивизиона студенческой лиги США.

«Золотые годы» (англ.), песня Дэвида Боуи.