О гастрономических марафонах мне рассказывала мама; по ее утверждению, у нее не было проблем с лишним весом, пока семья не переехала в Париж. Потрясающий гардероб отца я помню и сам, но мне трудно совместить неулыбчивого, сломленного отца, которого я знал, с образом жадного до удовольствий бонвивана парижской поры. Отец был широко образованным человеком, знал несколько восточных языков, хорошо разбирался в философии — такая ходячая энциклопедия. Он мог ответить на любой вопрос, но, к сожалению, был мало приспособлен к жизни после революции. Отец неукоснительно соблюдал все требования гигиены, всегда был безукоризненно одет, даже в самых стесненных обстоятельствах. Если он снимал дома пиджак, то незамедлительно облачался в шелковый халат. Нищета не мешала ему держаться с большим достоинством.

Парижский период жизни семьи резко оборвался вскоре после моего рождения. Дедушка Климент Лоевский понял, что Первая мировая война уже у порога и в таких условиях немецкое правительство никогда не выплатит огромные долги по сложному наследственному делу, которым он занимался семь лет. Поэтому дед решил покончить со всем разом и застрелился в Лейпциге. В России он оставил неплохое наследство, но для поддержания привычного парижского образа жизни отцу этого было мало. Мы вернулись в Россию в июне 1913 года, и отец стал готовиться к экзаменам для поступления на дипломатическую службу. Он считал, что легко их сдаст, и оказался прав.

Мама ненавидела Россию. Там постоянно было холодно и люди слишком много пили. Ей не нравились жарко натопленные комнаты. До конца своих дней она грезила только о Париже. Даже после многолетней успешной карьеры в Италии она говорила: «Я начинаю дышать полной грудью, только когда попадаю в Париж». В семье мы общались между собой на французском. В России я выучил русский, в Дании — датский, в Италии — итальянский, английскому меня научили няня Фаррел и американские фильмы, но для людей нашего круга по всей Европе главным языком был французский.

Первые годы моей жизни совпали с последними днями привилегированного класса, который достиг своего расцвета перед Первой мировой войной, но остался теперь лишь в воспоминаниях. Статус нашего рода был закреплен внесением его в пятую часть Дворянской родословной книги[7], куда записывались иностранцы, получившие свой титул от государя. Поэтому нас принимали в лучших домах Лондона, Парижа, Рима, Мюнхена и в других местах обитания титулованной знати. Мы считали себя гражданами Европы, и, как многие другие русские аристократы того времени, мои родители, особенно мать, предпочитали жить в Европе.

Моя реакция на переезд в Санкт-Петербург оказалась еще более негативной, чем у мамы. Здоровье мое ухудшилось, и доктора настоятельно рекомендовали сменить место жительства. Мы переехали в имение Лоевских в Павловске неподалеку от столицы. Это был большой дом с верандой и белыми колоннами и чудесным ландшафтным парком на двадцати гектарах.

В Павловске я впервые увидел военных вблизи. Рядом с нашим имением находились казармы кавалергардского полка, куда я должен был впоследствии вступить. Очень скоро я научился различать воинские звания и правильно отдавать честь. Мама вспоминала, что я салютовал кавалергардам, когда мой дядя, полковник Георг Менгден, вел сине-бело-золотой полк из казарм на парад. Позже в Севастополе (там во время Первой мировой войны служил мой отец) я тоже по-военному браво приветствовал войска, а они отдавали мне честь в ответ, видимо приняв меня в матросском костюмчике за цесаревича.

Севастополь был лишь одним из мест службы отца во время войны, другие я плохо помню. Знаю, что он занимался дипломатической работой в Севастополе, Рени[8], Бухаресте. Мы постоянно переезжали с места на место в специальных поездах со слугами, в памяти встает успокаивающий стук колес. При себе у нас было штук двадцать дорожных сундуков, мамины собаки (борзые Тристан и Изольда, а потом пудели), и за нашими передвижениями уследить было не легче, чем за перемещениями войск.

Брат Игорь родился в Севастополе в 1915 году. Судьба подарила ему роскошные кудри и жизнерадостный характер. С самого начала мы были полной противоположностью друг другу, в семье нас так и звали: Jean qui rit и Jean qui pleure (Жан, который смеется, и Жан, который плачет)[9]. Родители хотели, чтобы брат стал дипломатом. Мы с ним всегда были рьяными соперниками и лучшими друзьями.

Мои ранние воспоминания связаны с бесконечными переездами. Помню, как мы пересекали ночью на тройке замерзший Ботнический залив из Финляндии в Швецию. Бежали ли мы от революции? Не думаю. Скорее всего, ехали в Копенгаген к отцу северным путем, минуя театр военных действий в Европе. Зима, ночь; мама, Жижи (брат Игорь) и я укутаны в меха. Помню запахи меха и лошадей и маленькие светящиеся огоньки в отдалении. Мама сказала, что это глаза волков. Она почему-то казалась испуганной. Когда на рассвете мы приехали в Швецию, она все повторяла: «Как же повезло, как нам повезло!»

Помню я и как матросы из Кронштадта застрелили моего кузена Юрия. Кронштадтское восстание произошло в июне 1917 года[10]. Оно ознаменовало начало русской революции, после того как царская армия потерпела поражение в битвах при Кёнигсберге и Танненберге[11], где Гинденбург[12] уложил миллион русских. Русские войска вернулись домой. Первым, после обещанной амнистии, восстал флот, разделившись на белых и красных. Всех флотских офицеров, оставшихся верными присяге, застрелили.

Не знаю, почему в это время наша семья оказалась в Павловске, ведь нам следовало находиться в Копенгагене. Возможно, мы вернулись, опасаясь за безопасность бабушки Евгении Евгеньевны, поскольку она вместе с сестрой отца осталась в России оберегать семейное имущество. Но мы там были, и я помню восставших матросов, которые ворвались в наш парк, когда мы собирались спуститься к чаю. В ужасе я наблюдал из окна, как к матросам вышел мой кузен. Юрию тогда было семнадцать, на нем был бутылочно-зеленый мундир Пажеского корпуса. Из-за мундира все и произошло, матросы убивали всех, кто был в него одет. Они отвели Юрия на задний двор и застрелили, как собаку. Я не видел его тела, но это событие глубоко меня потрясло.

Обрывочные копенгагенские воспоминания сплетаются в единое целое: там была Нина, там, в пробуждающемся сознании, рождалось ощущение, что все потеряно. Моего дядю, Георга Менгдена, убили его же солдаты. Помню смятение, слезы, споры — мать с отцом спорили постоянно. «Я должен вернуться, — говорил отец. — Если я не пойду сражаться, значит, я не мужчина. Это бесчестье. Мы должны спасти Россию от большевиков».

Мать умоляла его одуматься, говорила, что главный долг у него перед семьей. Как он может оставить ее с двумя детьми и совсем без денег! Позже она вспоминала: «У Саши на все был один ответ: надо ехать в Сибирь, чтобы присоединиться к войскам генерала Колчака».

Помню, как отец уезжал. Он готовил обмундирование, чтобы сражаться в Сибири в белой армии. Форма и сапоги специально шились для сибирского климата. Особенно мне запомнились сапоги — я всегда был к ним неравнодушен — высокие, по колено, с подкладкой из тигриной кожи. Потрясающие сапоги. А потом отец уехал.

Я все откладывал рассказ о маме, просто не знал, как к этому подступиться. Не хочется повторять за другими расхожие фразы: «Моя мать была уникальной женщиной» или еще пуще: «Моя мать была святой». Это так банально, и маме бы точно не понравилось. Но ее жизнь действительно была наполнена драматическими событиями, и после того как революция пустила нас по миру, она полностью посвятила себя двум сыновьям. Она жила для нас, но эту жертву начинаешь ценить с возрастом, а в молодости материнская опека иногда кажется чрезмерной и сковывающей.

Мама была плодом необычного брачного союза. С одной стороны — дедушка, граф Артур Кассини, последний в роду знатных итальянцев из Триеста, которые служили русским царям (семейная традиция, наряду с титулом восходящая к битве на Мальте в конце XVIII века). С тех пор старшего сына семьи Капиццучи-Кассини всегда отправляли в Россию, где он учился в Императорском лицее в Москве[13] и впоследствии поступал на государеву службу.

А с другой стороны — бабушка, Стефания («Дада») Ван Бетц. Ее слава была иного рода, чем у деда: бабушку, знаменитую артистку варьете по прозвищу Белая кошечка, приглашали выступать в лучших залах и даже на великосветских приемах. Вот на одном таком приеме в Санкт-Петербурге, который давал великий князь Владимир[14], Артур Кассини впервые услышал, как поет Дада Ван Бетц, и потерял от нее голову. А она от него.

Роман хранили в секрете. Кассини раньше был женат на племяннице князя Горчакова, которая в конце концов устала от его постоянных измен и карточной игры (на ее деньги) и развелась с ним. Она вернулась в Санкт-Петербург и, во всей вероятности, пожаловалась на бывшего мужа императрице. Развод и сопровождение хорошенькой певицы в ее разъездах по Европе не могли не сказаться на дипломатической карьере деда. (Удивительно, что ему вообще разрешили остаться на службе, видимо, учли его заслуги.)

В любом случае, женитьба на Белой кошечке могла стать последней каплей, которая переполнит чашу терпения. Поэтому Артур Кассини и Дада заключили тайный морганатический брак в 1880 году. Через два года родилась моя мать, Маргерит Кассини, и начала плестись сложная интрига. Когда деда назначили послом в Китай, мама поехала с ним в качестве «племянницы», а бабушка — как ее гувернантка.

В 1898 году он стал первым послом России в Вашингтоне[15], и президент МакКинли настоял, чтобы хорошенькая «племянница» Кассини исполняла роль хозяйки на посольских приемах. Мама вскоре стала одной из самых популярных юных красавиц американской столицы вместе со своими подругами Элис Рузвельт (дочерью президента Рузвельта), Хелен Хей (впоследствии миссис Пейн Уитни)[16] и Сисси Паттерсон[17].

^{Мать Олега, Маргерит Кассини, дочь посла России в Соединенных Штатах. Была законодательницей стиля в Вашингтоне на рубеже веков}

Мама в те годы была настоящей законодательницей стиля — и в моде, и в обществе. Она сама придумывала себе туалеты (ничего необычного для аристократки в этом нет, Мария-Антуанетта тоже так делала), которые для нее шила армия портних. На фотографиях того времени видно, что она стремилась подчеркнуть свою тонкую талию. С ее подачи в Вашингтоне на рубеже веков вошли в моду широкие пояса, как у мужского смокинга. Мама любила эпатировать и флиртовать. Одной из первых она начала курить в обществе и стала первой женщиной, принявшей участие в автомобильных гонках Вашингтон — Чеви Чейз[18] с головокружительной скоростью пятнадцать миль в час. Спустя много лет Франклин Рузвельт-младший говорил мне: «Знаешь, мой отец был влюблен в твою мать». Не только он. Например, к ней был неравнодушен Джо, брат Сисси Паттерсон, впоследствии издатель «Дейли ньюс».

В 1900 году дед наконец признался царю, что мама — его дочь, а не племянница, и по специальному царскому указу она получила титул графини Кассини, который унаследовали мой брат и я.

Мама не отличалась классической красотой, но, несомненно, была очень привлекательна, с легкой чертовщинкой — отражением ее характера. У нее были тонкие черты лица и выразительные глаза. Природа наделила ее бархатным голосом (много лет она старалась повторить успех своей матери-певицы), и она без малейшего акцента говорила на английском, французском, немецком, мандаринском диалекте китайского и русском. А вот в итальянском мама была не так сильна, потому что ей пришлось выучить его достаточно поздно.

Осенью 1919 года настал переломный момент маминой жизни: ей предстояло выплыть или утонуть. Муж ушел на войну, оставив ее без средств к существованию; она могла рассчитывать только на деньги, вырученные от продажи креста работы Фаберже и других фамильных драгоценностей. (Сумма эта оказалась очень скромной, ведь в те годы рынок был наводнен артефактами из России и «бесценные» вещи стоили совсем дешево.) На руках у нее остались двое хнычущих детей с коклюшем, а то и похуже, как она полагала, и впервые рядом не было слуг.

К трудностям жизни мама была готова не лучше, чем отец, но она обладала неукротимым инстинктом выживания. Опасаясь за наше с братом состояние, мама немедленно повезла нас в Швейцарию, прелестный городок Монтрё на берегу Женевского озера, где пульмонолог заверил ее, что мы абсолютно здоровы. И вот тут мама столкнулась с более серьезной проблемой: а что делать дальше? Много лет спустя она призналась, что были моменты, когда она готова была в отчаянии броситься со скалы, но нам с братом она этого никогда не показывала. Мне мама всегда казалась полной жизни оптимисткой, неистощимой на новые идеи, шутки, меткие наблюдения и предложения.

Сначала мы жили в пансионе, где мама готовила нам спагетти на плитке. Скоро она стала встречать на улицах Монтрё старых друзей — город был наводнен русскими беженцами, как и вся Европа. Русская великая княгиня Елена[19] была там со своим мужем, греческим принцем Николаем. Король и королева Греции[20] временно жили в изгнании в Люцерне. Были в Монтрё и американские туристы, среди них — светские львицы Руфь Ханна (дочь сенатора Марка Ханны) и Марта Хой, хорошие знакомые мамы.

Все они советовали ей начать карьеру в области моды. У мамы не было специального образования, но было врожденное чувство стиля, и она знала главный секрет моды — как быть дерзкой без вульгарности. Она всегда обладала изрядной смелостью в своих модных начинаниях и создавала новые тренды еще в Вашингтоне. В Монтрё на деньги, взятые в долг у греческой королевы Софии, мама открыла в «Гранд-отеле» небольшой бутик. Там продавались шляпки и сумочки, детская одежда, которую демонстрировали маленькие греческие принцессы, и другие очаровательные мелочи. Великая княгиня Елена иногда помогала маме, замещая ее в бутике. Титулованная продавщица привлекала клиентов, и модный бизнес начал приносить небольшой доход.

В один прекрасный день мама повстречала на улице князя Константина Кантакузена[21]. Кантакузены были среди пяти или шести самых богатых семей в России, а теперь у них оставалась только вилла, которую они подарили несколько лет назад своему преданному слуге. Когда семья бежала от революции в Швейцарию, этот слуга настоял, чтобы они поселились на вилле, и снова начал им прислуживать. У Кантакузенов был прекрасный дом в горах рядом с Монтрё, но никаких средств к существованию, а у нас — небольшие деньги, но никакого жилья. Мама с князем заключили сделку, и мы переехали на виллу Кантакузенов. Она представляла собой огромное каменное строение комнат в сорок, не меньше.

Князь Кантакузен был мужчиной с суровым, иконописным лицом, черной вандейковской бородкой, абсолютно лысой головой и горделивой осанкой. Я мог бы представить его в роли средневекового византийского рыцаря, размахивающего мечом. Но в жизни мне приходилось видеть его за куда более скромными занятиями: например, он подносил сундуки с товарами в мамин бутик. Мама говорила мне: «Видишь, Оли, на что способен настоящий джентльмен. Он не боится никакой работы, не считает зазорным носить чемоданы».

Нас с братом работа не интересовала, и в бутике мы бывали редко. Мы были предоставлены сами себе, целыми днями резвясь в горах. Мама всячески поощряла наши занятия спортом. Ее беспокоил мой болезненный вид, и она считала, что энергичные упражнения благотворно скажутся на моем здоровье. Вполне резонно она полагала: чтобы выжить в этом пугающем новом мире, мы должны быть сильными.

Все это время мы не получали никаких известий от отца. Колчака убили в Сибири, белая армия отступила. Больше года мы ничего об отце не знали. Наконец, однажды мама пришла домой в слезах. Отец нашелся в Японии, в Йокогаме. Она послала ему денег, и он вернулся к нам.

Возвращение отца стало еще одним поворотным пунктом в нашей жизни. Мама надеялась, что теперь он снова возьмет на себя обязанности главы семьи, которую станет обеспечивать. Но этого не случилось. Отец вернулся сломленным, абсолютно не способным адаптироваться к новым реалиям человеком; более того, он не хотел признавать, что наш старый мир исчез навсегда. До конца жизни он считал власть большевиков временным явлением, они неминуемо должны были потерпеть поражение. Отец был уверен, что мы обязательно вернемся в Россию и снова займем подобающее место. А он пока подождет и останется джентльменом. Мама вспоминала, что он вернулся к нам в Монтрё в сентябре 1920-го «в прекрасной физической форме с дюжиной чемоданов, полных новых рубашек, галстуков, носков, пижам и костюмов».

Родители начали ссориться. Мама обвиняла отца в том, что он оттягивал отъезд из Японии, потому что у него там был роман с француженкой (отец настаивал, что дама была русской). Мама хотела, чтобы он пошел работать, отец сопротивлялся. Помню, однажды она нашла для него место в Швейцарском банке. Отец был шокирован. «Я не банковский клерк, — кричал он. — Никогда в жизни я на это не соглашусь!» И прибавил, что решил собрать старых друзей для еще одной военной операции против большевиков. Отец об этом мечтал, но в глубине души сознавал, что все потеряно, и его это постоянно мучило. Как-то я видел, что он ударил себя по щеке и сказал горько: «Александр Македонский к тридцати двум годам завоевал мир. Мне тридцать девять, а я…» И стал биться головой о стену.

Жижи и я ждали от отца подробных рассказов о войне. О сражениях он говорить не хотел, хотя однажды признался, что видел, как человека разрубили пополам казачьей саблей. Зато он охотно делился с нами уроками, которые извлек из войны, и среди них — неукоснительное соблюдение правил гигиены. Он мылся каждый день, даже на фронте в Сибири при температуре минус пятьдесят, где ему приходилось обтираться снегом. Рассказы отца и его образ бравого вояки имели на нас с братом огромное влияние. Мы стали собирать солдатиков и продолжили коллекционировать их всю жизнь. Меня завораживали мундиры, оружие и доспехи; коллекция изображений формы различных родов войск и поныне развешена на стенах моего дома. Впоследствии эти образы вдохновили меня на создание многих моделей, я активно вводил стиль милитари в женскую моду — двойной ряд крупных пуговиц, цветовые сочетания бутылочно-зеленого с алым и темно-синим. Военные мундиры стали важной темой в моей дальнейшей работе.

Меня рассказы отца завораживали, но маму приводила в отчаяние его зацикленность на прошлом. Она понимала, что отныне содержать семью придется ей. Да, ее бутик имел успех, но весьма скромный. Она решила, что семье будет лучше переехать в Грецию, где король Константин вот-вот снова должен был занять престол, и для нас открывались неплохие перспективы. Королева София тоже поддерживала эту идею.

И вот в феврале 1921 года мы на поезде уехали из Монтрё и остановились по пути в Милане, где мама встретила еще одного своего старого друга, графа О'Салливана, который отговорил ее от переезда в Грецию. Положение монархии в Греции было шатким, убеждал он, (и действительно, она долго не продержалась[22]), лучше направиться во Флоренцию. Там мама сможет открыть бутик, клиентами которого станут американские туристы. Флоренцию мама всегда ненавидела, но граф дал ей ценный контакт в этом городе, порекомендовав обратиться к графине Артуро Фабрикотти.

Наше прибытие во Флоренцию, город, где я проведу свою юность, было запоминающимся. Отец познакомился на вокзале с русским эмигрантом Куртом Овчинниковым, диковатового вида дурно пахнущим вегетарианцем. Они тут же стали громко строить грандиозные планы (контрреволюционного переворота, разумеется). В каких-то сферах жизни отец мог не проявлять особых талантов, но у него была почти сверхъестественная способность немедленно находить русских эмигрантов в любом новом месте.

Мама между тем потащила нас с Жижи осматривать этот каменный город — статуи, памятники, старинные мосты. Напоследок мы зашли в маленькую церковь на пьяцца Антинори, где было полно народа и нас чуть не затолкали. И вот, когда мы собрались уходить, раздался оглушительный взрыв. Казалось, что здание сейчас рухнет, начались крики и паника. Толпа увлекла нас вниз по лестнице, и мне тогда даже показались забавными вся эта беготня и переполох. Позже выяснилось, что в церкви взорвалась бомба, несколько человек погибли. Так мы узнали, что в Италии практически шла гражданская война, коммунисты и фашисты Муссолини боролись за власть. На улицах убивали. Можно было увидеть бегущих людей, стать свидетелем избиения. Несколько раз я видел, как фашисты прямо на улице вливали в глотку коммунистам касторовое масло с его взрывным слабительным эффектом. По крайней мере, я думал, что это коммунисты.

Внешне я ничем не проявлял реакции на все, что творилось вокруг — взрыв в церкви, насилие на улицах. Любопытство даже превалировало над страхом, но в душе вновь проснулась тревога. Я рос нервным ребенком, с раннего детства — убийства моего кузена Юрия — был свидетелем ужасных событий. Чувство постоянного беспокойства стало моим уделом. Все это не могло не сказаться на формировании характера, а еще у меня не было уверенности в том, кто мы и какое место занимаем в мире. Наша семья, конечно, была знатной. «Помни, ты Лоевский-Кассини, — всегда говорила мама. — Ты джентльмен». Но при этом мы были бедны, очень бедны. Мы были одновременно лучше и хуже других, и, соответственно, моя самооценка постоянно менялась.

Возбудимому ребенку трудно с этим жить, но дальше стало еще сложнее, потому что мама отдала меня в иезуитскую школу, когда я совсем еще не знал итальянского. Это был ее любимый метод: бросить ребенка в холодную воду, чтобы он научился плавать. В моем случае вода была просто ледяной.

Колледжио делла Кверсе располагался в реконструированной вилле XV века на вершине холма, окруженной высокими стенами и величественными соснами. Школа стала для меня тюрьмой. Моего учителя звали дон Луиджи. Он носил хорошо скроенную черную сутану (я уже тогда обращал внимание на крой), только весь эффект портила обильная перхоть на плечах и нечищеная обувь. Я старался добиться его расположения приветливой улыбкой и изображал пристальное внимание, хотя едва понимал, о чем он говорит. (Даже если бы я знал итальянский, я бы вряд ли добился успеха, потому что постоянно витал в облаках и спал на уроках с открытыми глазами.) И конечно, дон Луиджи скоро вывел меня на чистую воду.

Однажды он вызвал меня к доске и задал несколько вопросов. Я так испугался, что мой мочевой пузырь не выдержал напряжения и, что еще ужаснее, моча попала на сутану учителя. Он рассвирепел, схватил меня за волосы и несколько раз ударил головой о стену. Случай этот, разумеется, наделал шуму, и я стал предметом насмешек своих одноклассников.

Избиения меж тем продолжались. Дон Луиджи вызывал меня в свой кабинет, ударял головой о стену, бил линейкой по рукам и грозил: «Не смей никому об этом говорить, или ты об этом сильно пожалеешь».

Причин для беспокойства у него не было. Я боялся сказать хоть слово маме, чтобы она не сочла меня неженкой и нытиком. Месяцами я жил в страхе, и это стало сказываться на моем здоровье. Я худел, потерял сон, глаза покраснели. Когда я все-таки набрался мужества рассказать обо всем маме, она, надо отдать ей должное, ни на секунду не усомнилась в моих словах. Так будет всю жизнь: она всегда безоговорочно верила нам с братом, принимала нашу сторону и защищала. Разгневанная мама явилась в школу, в резкой форме пожаловалась на иезуита и забрала меня из этого заведения. Она отдала меня в другую католическую школу с не такими суровыми правилами. Несмотря на мое католическое образование, я, как и вся семья, периодически посещал православную церковь. Нас с Жижи водил туда отец, чтобы мы не отрывались от своих корней.

Между тем мама начала налаживать свой бизнес во Флоренции. Ей повезло во многом благодаря удивительному совпадению: графиня Фабрикотти оказалась Корнелией Рузвельт Сковел, подругой мамы еще по Вашингтону. Она охотно помогла маме сделать первые шаги.

У графини Фабрикотти был модный бутик на виа Торнабуони. Их семье принадлежала великолепная мраморная вилла, один из самых красивых домов, которые мне доводилось видеть. Участок вокруг виллы казался ландшафтным парком посреди города: 15 акров ухоженных садов с водоемами, скульптурами, цветниками и порхающими птицами. Величественная мраморная лестница вела к дому, насчитывавшему не меньше шестидесяти комнат. Вилла была обставлена прекрасной мебелью, которая восхитила и маму, и меня.

Нас пригласили на чай, и за чаепитием было решено, что первым модным проектом мамы станет коллекция шляпок, которые графиня будет продавать в своем бутике. Ничего толкового из этого не вышло: под порывами ветра все декоративные элементы со шляпок облетали. (Идеи у мамы были замечательные, а вот опыта для их воплощения очень мало.) Но графиня Фабрикотти продолжала ее поддерживать. Следующим проектом стала коллекция платьев, вариации на тему парижской моды, и она имела значительно больший успех.

В это время свой первый настоящий успех познал и я. Мама настаивала, чтобы мы с Игорем воспитывались как настоящие джентльмены, а джентльмен просто обязан уметь ездить верхом. Мы были знакомы практически со всеми русскими аристократами во Флоренции; большинство из них работали шоферами. Самым импозантным был известный наездник князь Джорджадзе, который знал, где мне можно было научиться верховой езде.

Когда меня впервые посадили на лошадь и дали несколько элементарных инструкций, случилась удивительная вещь. «Мальчик, — едва успел сказать мне тренер, — опусти пятки, держи спину прямо…» — и вот я уже не только еду шагом, но и пускаю лошадь в галоп. Чувствую себя при этом абсолютно уверенно.

«Я такое вижу в первый раз, — сказал тренер маме. — Вы уверены, что ваш мальчик никогда раньше не ездил верхом?»

«Никогда в жизни», — ответила мама.

«Что ж, — сказал тренер, — учить мне его нечему. Он все уже умеет».

И тут отец засмеялся: «Индеец! Я же говорил, что он был индейцем!»

Он имел в виду — в прошлой жизни. Отец все больше тяготел к мистицизму, верил в реинкарнацию, переселение душ. (Наверное, его недовольство своей участью было столь велико, что он поневоле верил — в следующей жизни все пойдет иначе.) Он часто говорил мне, что я был американским индейцем в предыдущей реинкарнации, возможно даже вождем. Мне это нравилось, как нравилось слушать его рассуждения о религии и мистике, да о чем угодно, на самом деле. Когда отец ненадолго отвлекался от своих несчастий, он рассказывал нам увлекательнейшие истории о кругосветных путешествиях, дальних странах, о Бразилии, Дальнем Востоке…

Но, к сожалению, чаще всего отец нас с братом просто игнорировал. Он потерял свою гордость, свой статус и деньги. Мама была так поглощена работой, что все больше отдалялась от него, а ведь он был еще молодым человеком. Их сексуальная жизнь закончилась, она не хотела новых детей. Мамино отношение было очевидно: она вздрагивала и уклонялась от любых его прикосновений. «Нет, Саша, нет, не нужно», — говорила она. Отца это приводило в ярость, и он стал ревновать ее, потому что мама все еще была очень привлекательной женщиной.

Мама и сама была высокого мнения о своей внешности. Она попалась на банальную уловку и наняла местного «режиссера», который должен был снять короткометражку с мамой в роли женщины-вамп. Потом этот фильм якобы покажут римскому продюсеру, который может предложить ей роли в своих картинах. Эта затея казалась мне отвратительной: толстый, бородатый итальянский Ромео (режиссер сам исполнял роль главного героя) бегал за мамой по парку виллы Фабрикотти. Сюжет фильма напоминал «Любовника леди Чаттерлей»[23], только без порнографии. Я был в ужасе, когда этот человек целовал маму. Отец тоже. Родители много ссорились из-за фильма, отец говорил, что мама зря тратит деньги и выставляет себя на посмешище. Так и было.

У отца были и другие поводы для ревности. Маму часто навещал бравый кавалерийский офицер по фамилии Ферручи. Он приезжал на велосипеде с саблей, пристегнутой к рулю. Однажды мама устроила коктейль для своих друзей, и Ферручи привел приятелей-кавалеристов. Появился отец, сел в кресло и, сохраняя полное молчание, стал грозно на всех поглядывать. Атмосфера накалилась, и гости поспешили ретироваться. Разразился грандиозный скандал. Родители часто ссорились — она умела его поддеть, у него был взрывной характер, — но на этот раз криками дело не обошлось. Отец в ярости гонялся за мамой по комнатам, зажал ее в углу на кухне и начал душить. Мы с Жижи были в панике, и, не помня себя от ужаса, я схватил тарелку и разбил ее о голову отца. Это привело его в чувство, и он отпустил маму.

Теперь, по прошествии многих лет, я гораздо больше сочувствую отцу, чем в детстве. Он был потерянным человеком и стыдился своего положения. Но тогда роли распределялись так: отец — монстр, мама — несчастная жертва, и мы с братом всегда были на ее стороне.

Летом 1922 года мама решила отправить отца, Жижи и меня на море, пока она будет готовить коллекцию и подыскивать новое жилье для семьи. Она сняла несколько комнат в домике лесника в pineta — сосновом лесу рядом с Виареджио. С тех пор мы не раз проводили лето в этой глуши (теперь это популярный курорт). Позже мама арендовала виллы в Форте-деи-Марми, где нашими приятелями стали Эмилио Пуччи и Джанни Аньелли[24]. Для семьи Аньелли, владельцев компании FIAT, на пляже был сооружен собственный шатер в экзотическом вкусе. Он был целиком сделан из тисненого сафьяна, а внутри пол устилали ковры и подушки, как в арабских сказках. После того как набегаешься по пляжу и напрыгаешься в волнах с Джанни (он на несколько лет меня младше), было особенно приятно получить приглашение на ланч в эту страну чудес.

Но в то первое лето с отцом в доме лесника жизнь была и не такой роскошной, и полной сумбура, как это обычно при нем бывало. Он ненавидел солнце и отказывался покидать дом. Еще больше он ненавидел быть при нас нянькой и делать любую, самую простую работу по дому. Отец все злился и злился, и однажды поздно вечером выгнал меня на улицу, велев идти к другу за забытой игрушкой. Я боялся темноты и не хотел никуда идти, но еще больше я боялся отца, как и Жижи, который стоял вместе со мной во дворе, пока в доме не стихли отцовские крики. Но временами он бывал спокоен и сосредоточен, и тогда мы с братом наслаждались его рассказами о Тарасе Бульбе, русско-турецкой войне, об Александре Македонском. Мой неослабевающий интерес к истории — это заслуга отца.

Осенью во Флоренции у нас началась новая жизнь. Мамины дела пошли успешно. Идея была проста: дважды в год она ездила в Париж, изучала новые коллекции, высматривала лучшие модели и производила их во Флоренции за значительно меньшую цену. Кроме того, она начала проводить дефиле с участием манекенщиц, как это делали в Париже, и это стало настоящим событием во флорентийском обществе (особенно учитывая наплыв американских туристов, путешествовавших по Европе в бурные двадцатые).

Квартира у нас теперь тоже была новая, с эффектным, хотя и весьма причудливым интерьером. Она занимала треть дома в фешенебельном районе на бульваре Америго Веспуччи на набережной Арно. В качестве декоратора мама наняла русскую девушку, которая называла себя Ла Барцова и принимала участие в оформлении спектаклей Дягилева. Ей нравились драматические сочетания красных, фиолетовых и розовых оттенков. Например, в комнате, которую отвели нам с Жижи, были красные стены, а на белых карнизах расцветали алые маки. Шторы были сделаны из белого льна, тоже вышитого маками. На полу лежал снежно-белый ковер (по крайней мере, таким он оставался первые два дня). И — вишенка на торте! — Ла Барцова декорировала комнату дорогими куклами в костюмах народов разных стран. Позже мы с братом развлекались, устраивая казнь кукол — отрубали им головы и бросали в воды Арно прямо из окна.

Жижи и я были неразлучны и пользовались дурной славой. Нас, заядлых драчунов, называли «маленькими казаками». Мы возобновили русско-турецкую войну, а в качестве армии неприятеля использовали Нахад-бея, флегматичного толстого сына турецкого консула. Жижи атаковал его с одного фланга, я с другого, и мы задавали ему хорошую взбучку, полностью приводя в негодность его матроску.

Больше всего мы любили играть в ковбоев и индейцев. Я придумывал костюмы для нас обоих — мой первый опыт в этой области (сам я, конечно, был индейцем). Устраивали мы и другие костюмированные представления. Так несколько раз мы играли в нищих: стояли на улице недалеко от нашего дома, одетые в лохмотья, с грязными лицами, и просили милостыню. Потом эти деньги тратили на кино. Это продолжалось, пока однажды нас не засекла негодующая мама.

Участвовали мы тогда с немалым энтузиазмом и в более зловещей костюмированной драме: мы с братом были balilla, членами фашистской молодежной организации. Все школьники должны были пройти в ней подготовку, и, должен признаться, нам это нравилось, хотя на деле наши сборы были похожи на обычные занятия бойскаутов с военным уклоном. По воскресеньям мы организованно играли в войнушку, и нам внушали, что мы должны быть готовы сражаться с коммунистами. Вот это для меня было очень важно, потому что кто, как не коммунисты, отняли все у нашей семьи.

Форма членов организации тоже привлекала: черная рубашка, шорты хаки и маленький черный берет. Черные форменные ботинки мне сшили на заказ. Приятно было выглядеть так элегантно, хотя глупую пропаганду, которой нас пичкали, я уже тогда умел распознать. Ну какая, в самом деле, из нас «первая линия обороны от коммунизма», когда мы ничего толком не умели? Я был командиром отделения, но никак не мог научить десятерых моих подопечных маршировать в ногу, они постоянно расползались кто куда. Я понимал, что если Италию придется защищать нам, у страны возникнут серьезные проблемы. День ото дня пропаганда становилась все массированнее и жестче, хотя в самом начале Муссолини многим казался чуть ли не героем. Он победил коммунистов и восстановил порядок, он боролся с мафией, и, самое главное, поезда стали ходить по расписанию. В обществе его поддерживали лучшие люди.

К тому же фашисты научили нас кататься на лыжах. Они уделяли много внимания всем спортивным соревнованиям. Зимой по выходным у нас бывали лыжные гонки, и мы с братом показывали немалые успехи. Этот вид спорта только набирал популярность за пределами Скандинавии, снаряжение еще было весьма примитивным, как и лыжные костюмы. Мама снабдила меня русской меховой шапкой, толстым свитером и курткой из шотландки, что хорошо предохраняло от холода. А вот ниже пояса дела обстояли хуже. Брюки были сшиты из армейского сукна и промокали, как и ботинки, которые, подозреваю, были сделаны из папье-маше. Ноги замерзали буквально за несколько минут. Было очень некомфортно, зато весело.

Мы садились в открытые грузовики, которые везли нас в местечко Абетоне в Апеннинах. Сейчас из Флоренции можно добраться туда за пару часов, но тогда путешествие занимало большую часть дня. Мы некоторое время катались на лыжах и пускались в тех же грузовиках в обратный путь, все еще потные и разгоряченные. Не самая полезная для здоровья ситуация, но она помогала воспитывать настоящих мужчин — так считали фашисты.

Я никогда не ходил спокойно, не мог устоять на месте, а вечно носился сломя голову. Мне нравилось бегать, прыгать, исследовать все вокруг… и однажды, когда мне было одиннадцать лет, эта привычка чуть не привела к трагедии. Это случилось днем после школы. Я направлялся в недолго просуществовавшую маленькую чайную, которую отец открыл вместе со своим другом Куртом. (Они назвали ее «Дейзи», после чего отца во Флоренции еще долго называли синьором Дейзи.) Я часто ходил туда лакомиться пирожными. В тот день я бежал по улице, где шли строительные работы. Там была навалена огромная груда гранитных плит, чтобы мостить тротуар, целая гора, на которую я конечно же должен был взобраться. Я взлетел на эту гору, и она развалилась подо мной, опрокидывая меня в яму. А сверху на меня упала тяжеленная плита и рассекла ногу над коленом до самой кости. Ручьем полилась кровь, показались перебитые мышцы, ужас, одним словом. Я был в полубессознательном состоянии.

Меня спас сторож. Он вытащил меня из ямы, поймал такси и отвез в ближайшую больницу, которая оказалась лучшей во Флоренции — Сан Джованни ди Дио. Меня немедленно отправили в операционную и собирались ампутировать ногу (нынешних чудо-лекарств еще не существовало, а заражение столбняком было смертельной угрозой). Мне дали завернутую в марлю деревяшку, чтобы я зажал ее между зубами — вот и вся анестезия.

Но как только хирург собрался приступить к делу, в операционную ворвалась мама. Кто-то успел ей рассказать о несчастном случае со мной. Сквозь пелену невыносимой боли я понимал, что она находится рядом, но не мог ничего сказать из-за деревяшки во рту, и только слезы катились по моим щекам. Но в полузабытьи я понимал, что она спорит с врачом. «Мы будем ампутировать», — сказал он.

«Пусть лучше умрет, чем останется без ноги», — заявила мама.

Врач продолжал настаивать, и мама дала ему пощечину. Это оказалось весомым аргументом, и он вызвал другого врача для консультации. Тот сказал, что, если не начнется гангрена, шансы на спасение ноги есть, но процесс заживления будет очень долгим.

Целый год я провел в постели, каждый день в смертельном страхе ожидая прихода врача: вдруг он отрежет мне ногу. Врач приходил, обрабатывал рану, что было очень болезненной процедурой, да и рана выглядела ужасающе, и каждый раз существовала опасность, что он скажет: «Все, придется ампутировать». Мне нельзя было двигаться. Рану зашили, и ситуация долго оставалась нестабильной. Наконец стало ясно, что опасность миновала. Я сохраню ногу, но до выздоровления было еще далеко. Мне казалось, что это длилось целую вечность.

Этот год вынужденного бездействия оказал, как мне кажется, решающее влияние на формирование моего характера. Я перестал бегать и начал думать. Я принялся жадно глотать книги, особенно по истории. Я изучил историю России и Италии. Мне нравилось читать о крестовых походах и рыцарях, подвигах и чести. Меня заворожила старинная одежда и символика в костюме. Любимой моей темой стали американские индейцы. Начал я с Джона Фенимора Купера и скоро перешел к более серьезным документальным книгам. Я знал все племена: великолепных наездников команчей, суровых красавцев навахо, элегантных кроу — настоящих денди равнин, благородных обреченных сиу — моих любимцев. В том году я погрузился в их мир.

Из своего заточения я вырвался, как человек, попавший на яркий свет из темной комнаты: ослепленный, сбитый с толку и безмерно счастливый. Я одновременно и обогнал, и отстал от своих одноклассников, так что теперь мне нужны были репетиторы, особенно по математике. Долгое время я вообще не подозревал о существовании такого предмета.

Между тем жизнь нашей семьи переменилась. Теперь мы были хорошо обеспечены: мамин бизнес приносил около двух миллионов лир в год (в те годы один доллар стоил двадцать четыре лиры). Мы переехали в роскошную виллу из двадцати пяти комнат на бульваре деи Милле. При ней был парк, конюшня и много прислуги. Нам с братом купили двух пони, на которых мы катались по парку. В школу мы теперь ездили в легком кабриолете на бесшумных рессорах, отделанном лакированным черным деревом и кожей, и смотрелись очень внушительно.

Мама также купила загородное поместье в Рибойе[25], на вершине холма, окруженного сорока четырьмя гектарами элитных виноградников; знаменитые виноградники Антинори располагались у нас по соседству. Мама настаивала, чтобы я принимал участие в изготовлении вина вместе с давильщиками винограда, и мне никогда не забыть непередаваемое, блаженное ощущение лопающихся ягод под босыми ступнями. В то же время я недоумевал: Мы давим виноград грязными ногами, кто же захочет пить такое вино? Внутри наш загородный дом был прохладным, с выложенными терракотовой плиткой полами, при нем была маленькая часовня XV века. Там мы проводили уик-энды, а лето — в Форте-деи-Марми. Теперь у нас было три машины — Stutz, Alfa и Fiat.

Это было время, когда нас активно обучали всем необходимым джентльмену премудростям. По настоянию мамы мы посещали уроки бокса, фехтования и игры на фортепьяно. Кроме того, мы занимались бальными танцами с известным маэстро Далькрозом (я был неплох) и чечеткой с черным танцовщиком из Фоли-Бержер (я был лучшим в своей группе). Спортсменом я тоже считался хорошим, занимался в школе футболом и бегом, а еще постоянно рисовал карикатуры, мало обращая внимание на происходящее в классе. Мама считала, что у меня есть художественные способности.

Но, несмотря на все эти достижения, меня преследовало чувство неуверенности в себе. Я был маленьким, хрупким, выглядел младше своего возраста, и расти мне пришлось долго. Помню, как однажды в лучшем своем костюме, довольный и счастливый, я шел в воскресенье по улице, и какой-то парень окликнул меня: «Эй, Пиноккио!»

Мне тогда было лет двенадцать, мои сверстники быстро превращались в мужчин. А я был среди самых маленьких ребят в классе и выглядел совсем мальчишкой.

Мне наняли домашнего наставника, который должен был помочь мне стать настоящим мужчиной. Этот джентльмен, полковник Зборомирский, оказал большое влияние на всю мою последующую жизнь. Он был офицером Преображенского лейб-гвардии полка и держался с подобающим достоинством. Это был высокий плотный мужчина с коротко стриженными седеющими волосами и ухоженными усами с подкрученными кончиками. Голубые глаза с длинными ресницами и прямая осанка довершали портрет. Говорил и двигался он степенно и раз-ме-рен-но — вот это мне в нем нравилось больше всего. Я все еще был очень нервным и, когда мама, как товарный поезд, на всех парах налетала на меня с очередными распоряжениями, мог подскочить от неожиданности. Но Зборомирский всегда действовал на нее успокаивающе: «Графи-и-иня, графи-и-иня, пожа-а-алуйста…»

Я готов был следовать за ним повсюду, думаю, что и он был ко мне сильно привязан — как отец к сыну. Я часто думал: Вот таким я стану, когда вырасту. Мне ни в коем случае не хотелось походить на своего отца, который терял самообладание в самых обычных житейских ситуациях. Я мечтал быть человеком действия, как отважные герои книг: Айвенго, д'Артаньян, Ричард Львиное Сердце. Мужчиной, который с улыбкой встречал все невзгоды. Даже мама мне говорила: «Только не будь таким, как отец». А Зборомирского окутывала аура величавости и достоинства.

Он жил с нами на бульваре деи Милле и участвовал в строгом ритуале семейных обедов. Мы с Жижи должны были принять ванну и сменить бриджи и свитеры на рубашки и галстуки. Зборомирский проверял чистоту наших рук и следил, чтобы мы почистили зубы.

Во время обеда следовало поддерживать вежливую беседу, каждый из нас должен был рассказать, как прошел его день. Зборомирский давал нам наставления: «Олег, не говори с полным ртом. Это не принято» или «Вино надо пить бесшумно, маленькими глотками, чтобы распробовать». И учил более тонким вещам: «Когда вы будете курить сигару после обеда, не зажимайте ее зубами. Флиртуйте с ней».

Днем он, как многие русские, предпочитал стиль английского помещика — одежду из твида и трубку. «Олег, — говорил он мне, — одежда и внешний вид имеют решающее значение для твоего положения в обществе. Но не менее важно и то, что хорошая одежда создает настроение и придает уверенность в себе».

Зборомирский учил меня как азам этикета — вставать, когда дама входит в комнату, приподнимать шляпу при встрече, — так и разбирал более сложные ситуации. Например, что делать, если ты пришел в гости с девушкой, а она предпочла тебе другого кавалера.

«Надо вызвать его на дуэль, — отвечал я в соответствии с рыцарским кодексом чести. — На кулачный бой».

«Ни в коем случае, — веско говорил Зборомирский. — Джентльмену следует поступить так: не бить этого мужчину, но всем видом выказывать вежливое, холодное безразличие. Это будет лучшей местью. С другой стороны, в твоих словах тоже есть правда: если соперник напрямую бросает тебе вызов, никогда не следует по-христиански подставлять другую щеку. Это для слабаков. Такое нельзя спускать с рук, на оскорбление обязательно нужно дать ответ — и не слушай женщин, которые начнут тебя отговаривать. Мужчина должен защищать свою честь».

А самое главное, понятия о чести и этикете исходили из строгих моральных принципов Зборомирского. «Обладать хорошими манерами недостаточно, — говорил он. — Надо чувствовать их сердцем».

Моя первая реальная возможность опробовать джентльменскую стратегию Зборомирского в отношении женщин представилась летом 1927 года, когда мама вывезла всю семью на летний сезон в Довиль. Представьте: мне четырнадцать лет, и я впервые пришел на чай с танцами в знаменитом казино. На мне превосходно сидящий синий блейзер (сшитый моим портным), белые фланелевые брюки, белая шелковая рубашка и галстук в полоску. Волосы зализаны назад, как у аргентинского танцора с помощью gomina[26]. Я всеми силами стараюсь выглядеть солидно, в стиле Зборомирского. Оркестр играет танго, популярный тогда танец. Танго я танцевать не умею, но какое это имеет значение: я чувствую себя волком в поисках добычи. Замечаю красивую девушку, беседующую с подругой. Она на голову выше меня и старше, очень модная, с короткой стрижкой. Зовут ее Жаннет Арран, как я потом узнал. Это достойный трофей!

Я на превосходном французском приглашаю ее на танец: Mademoiselle, voulez-vous dancer avec moi?[27]

Pourquoi pas?[28] — пожимает плечами она. Энтузиазма в ее голосе нет, но я не обращаю на это внимания и веду свою даму на танцпол. Остается важный вопрос: как танцуют танго? Я двигаюсь под музыку строго по прямой. Когда мы таким манером обходим весь зал, она вежливо говорит merci beaucoup[29], кивает мне и возвращается к подруге.

Я страшно горд собой и решаю попытать счастья с другой девушкой. Намечаю себе новую жертву и направляюсь к ней, по пути минуя Жаннет Арран, и слышу, как она говорит: «О нет, только не это малолетнее дерьмо».

И я уничтожен одним махом.

Тем летом 1927 года я поставил себе целью иметь в обществе оглушительный успех, именно оглушительный, подлинный триумф. Жаннет Арран дружила с Ольгой и Карлосом Гомесами, детьми венесуэльского диктатора. Я был по-настоящему влюблен в Ольгу и полон решимости добиться ее расположения. И не важно, что она была намного меня выше и видела во мне только приятеля ее младшего брата.

Хуан и я развлекались в Довиле вместе. Ему тоже было четырнадцать, и он водил «роллс-ройс». Мы ездили по казино, заказывали шампанское и икру. Мама не возражала против таких трат: в правильной компании все было дозволено. У нас случалось много приключений тем летом, и я немало узнал о себе самом. Это был некий поворотный пункт в моей жизни.

Во-первых, я понял, что не боюсь драться. Однажды, когда Жижи, мой кузен Лелло и я возвращались домой с пляжа, к нам привязались мальчишки, подносящие клюшки в гольф-клубе. Это были крепкие ребята, и они прижали нас к стене. Лелло заплакал, и они, в типичной для всех хулиганов манере, выбрали его главной жертвой и стали отвешивать ему тумаки. Этого я стерпеть не мог. Я выхватил «железо»[30] из их сумки и замахнулся на них, как заправский дуэлянт. К моему изумлению, они отступили. И тут я понял очень важную вещь: в драке я один стою нескольких человек, потому что начисто лишен страха. В ярости я впадал в своего рода транс, который позволял мне действовать, не испытывая никаких эмоций.

В то лето мама открыла во мне еще один талант, который мог ей пригодиться. В казино устраивались маскарады для детей, и я придумывал наряды для брата и кузена. Когда проходил конкурс на лучший костюм, мои творения — русские костюмы с меховыми шапками и кожаными сапогами — получили первый приз. Я по сути выступил их дизайнером, а шила костюмы портниха по моим указаниям. Мама была довольна, но еще больше порадовали ее итоги парижского модного дефиле, которое мы посетили с молодыми Гомесами. Это был показ Люсьена Лелонга[31], и он произвел на меня такое впечатление, что я зарисовал увиденное. Сделал это прямо на показе, быстро и, судя по всему, очень точно. Маму мои рисунки восхитили, и она даже включила их в свою новую коллекцию. Она сказала, что я могу понять платье с одного взгляда.

Позже она начнет посылать меня в Париж под видом итальянского журналиста. Я буду ходить по модным показам и зарисовывать для нее все новые модели. Мне было приятно помогать маме, и будет правильным сказать, что мой интерес к моде зародился именно тогда.

А еще он возник из моей искренней любви к женщинам. Я их обожал, меня завораживала их внешность и пластика. Мне всегда будет важно придумать, как помочь им выглядеть еще лучше, как доставить им удовольствие. Я создавал свои модели как истинный ценитель женской красоты. Желание сделать женщинам приятное родилось, я думаю, во время долгих прогулок с Ольгой Гомес по набережной в Довиле. Я понимал, что, раз другие парни превосходили меня физически, мне нужно прикладывать больше усилий, чтобы добиться желаемого. Для этого я собирался стать чемпионом по теннису. Тем летом я увидел свой первый теннисный матч и был очарован элегантностью этого вида спорта, красивыми костюмами, грацией движений. Эти воспоминания несколько лет спустя сподвигнут меня на активные занятия теннисом, в результате которых я стану серьезным игроком и одержу победы во многих теннисных турнирах Италии.

Но в Довиле я еще не был увенчан этими лаврами, и мне приходилось полагаться на другие, более изощренные способы удержать внимание Ольги. Чтобы она просто согласилась прогуляться со мной по набережной — а ни на что большее рассчитывать не приходилось, — я должен был ее развлекать. Мне нужно было научиться беседовать о том, что интересно ей, уметь ее рассмешить. Элементарные, казалось бы, вещи, но позже я понял, что большинство мужчин развлекают женщин разговорами о себе. Мой успех у женщин, равно как и успех в качестве дизайнера, зиждился на готовности ублажать их. В любви, как и вообще в жизни, хорошо выполненная работа всегда дает свои плоды.

Мои старания не остались незамеченными мамой, и она пыталась меня строго предупредить: «Cochons! Свиньи! Все мужчины свиньи! Видишь этих мужчин в инвалидных креслах на набережной? Хочешь знать, почему они в них оказались? Потому что они свиньи! Они занимались любовью со многими женщинами. Все мужчины свиньи. Твой отец был свиньей… и ты тоже будешь!»

Пока нет, мама, пока нет. Но скоро…

Были и другие причины, укреплявшие меня в принятом решении. Мой брат только что возвратился из США, где провел год в университете штата Джорджия. Там он по контракту преподавал французский и итальянский, а также тренировал теннисную команду. Они с Эмилио Пуччи прибыли в Италию на одном корабле, одетые, как близнецы, в одинаковые пальто из верблюжьей шерсти, шляпы с круглой плоской тульей и загнутыми вверх полями, белые туфли и серые фланелевые костюмы. Их вид показался мне верхом элегантности. Они привезли с собой самые последние пластинки. Помню, как я снова и снова слушал «Луну над Майами»[46]. Игорь привез мне в подарок белые ботинки и модную шляпу — популярную в университете одежду. Эти подарки подтвердили мое представление о Новом Свете, сложившееся еще когда я ухаживал во Флоренции за американскими студентками: Америка — это один большой кампус (ну, может быть, с отдельными индейцами на Диком Западе). Прямо у трапа судна вас встречают красивые блондинки в верблюжьих пальто, приглашают пойти потанцевать и поиграть в теннис, а работу найти проще простого. Мое распаленное воображение рисовало мне радужные картины, и Игорь ничего не делал, чтобы меня расхолодить. Более того, он собирался присоединиться ко мне в Нью-Йорке, когда закончится его контракт в университете.

Я сделал все необходимые к отъезду приготовления. Прошлым летом на теннисном турнире в Венеции я познакомился с американским бизнесменом Виктором Риддером. Он владел несколькими немецкоязычными газетами в Нью-Йорке (позже его компания сольется с другой и будет известна под именем «Найт/Риддер»). Он предложил мне обратиться к нему, если я приеду в Америку и мне понадобится помощь. Разумеется, он считал меня богатым молодым итальянцем и имел в виду помощь с нужными знакомствами, а не финансовую… так что, когда я попросил его выступить моим гарантом при заполнении иммиграционных документов, он согласился. Поскольку я родился в Париже, я мог сразу же въехать в США по французской квоте. Я купил билет первого класса на итальянский корабль «Сатурния», который отплывал в Америку в начале декабря 1936 года.

Маму очень беспокоил мой отъезд. Она вела активную переписку со своими давнишними подругами в Вашингтоне, и одна из них, миссис Хардли, написала ей: «Ни в коем случае не посылай своего сына в эту страну. Американские мужчины жесткие и амбициозные, ему против них не выстоять. У него нет ни малейшего шанса».

Беспокоилась мама и по другому поводу. Итальянское правительство приняло закон об ограничении валютных операций, и теперь из страны разрешалось вывезти только 100 долларов. Итак, отправляясь в землю обетованную, я имел при себе эти деньги, рекомендательные письма мамы ее старым друзьям плюс теннисную ракетку, смокинг и надежды на светлое будущее. Кажется невероятным, но я и не подозревал о том, что в Америке в самом разгаре была экономическая депрессия. Но, с другой стороны, свою информацию я черпал из фильмов, а не из газет.

Мама проводила меня до Неаполя. Она была печальна, плакала, но старалась ободрить меня. Все будет хорошо, повторяла она. Лично я нисколько в этом не сомневался. К завоеванию Америки я основательно подготовился: на мне был серый фланелевый костюм, синяя рубашка, белый галстук, белые туфли, верблюжье пальто и модная коричневая шляпа. Это же американская униформа, не так ли? С такой экипировкой я непременно добьюсь молниеносного успеха, как все, кто уехал в Америку.

Помню, как мама с пристани исступленно махала рукой вслед отчаливающей «Сатурнии» и кричала мне: «Помни, что ты Кассини! Всегда помни: Лоевский-Кассини!»

Терри Шей была типичной дебютанткой из «Сторк Клаб» — миловидная, самоуверенная, высокая, очень худая. Романтического интереса я к ней не испытывал, мы просто дружили. Однажды она мне предложила: «Давай займемся совместным бизнесом».

«Почему бы нет», — ответил я.

После чего, разумеется, со мной пожелал познакомиться ее отец. Он был очень успешным текстильным фабрикантом, владельцем великолепного особняка на Парк-авеню. Выходец из Европы, австриец, всегда одетый в классическом стиле — темный пиджак и брюки в тонкую полоску. Мне понравилась его обходительность, и он тоже, как мне показалось, оценил меня по достоинству. Мы пили чай. «Моя дочь бездарно проводит время», — сказал он, сидя напротив меня в старомодном жестком воротничке и с моноклем в глазу, всем своим видом напоминая какого-нибудь балканского премьер-министра. «Она ходит на вечеринки, она ходит в „Сторк Клаб“, но ничем толковым не занимается. О вас она мне все уши прожужжала. Может быть, мы смогли бы договориться. Мы откроем для нее модное ателье, а вы станете ее партнером».

У меня создалось отчетливое впечатление, что в бизнесе он был заинтересован гораздо меньше, чем в потенциальном зяте. «Это очень лестное предложение, сэр, — ответил я, — но вы должны понимать, что у меня нет средств на организацию такого предприятия».

«Конечно, конечно, — сказал он, — я обеспечу финансовую поддержку. А вы будете отвечать за творческую часть и приведете клиентов. Мы станем полноправными партнерами».

Он предложил мне 40 долларов в неделю и процент от прибыли. Это составляло половину от того, что я зарабатывал, но у новой работы был хороший потенциал: я наконец-то смогу творить, реализовывать свои дизайнерские идеи и создам собственный бренд. Тем же и для подобной клиентуры я занимался в Риме, но здесь все было намного основательней, с целым штатом сотрудников — секретарь, продавец, premiere, четыре портнихи. Мистер Шей снял прекрасное помещение на Мэдисон-авеню между Пятьдесят девятой и Шестидесятой улицами, где нашлось место и для мастерской, и для шоурума, и для моего личного кабинета с большим диваном.

Наличие дивана было для меня особенно важным. На сорок долларов в неделю прожить было трудно; даже получая вдвое больше, я не имел своего угла. Сначала мы какое-то время жили в одном номере с Эрнесто де Аньели в «Амбассадоре», но после того, как у него три вечера подряд были гости и я не мог получить комнату в свое распоряжение и продолжить очень перспективное знакомство, мне это надоело, и я переехал в Виндхем. Но было бы глупо оставлять за собой в отеле номер за сорок долларов в неделю, когда в ателье был диван и душ.

И вот настал день торжественного открытия студии «Олег Инкорпорейтед». Были разосланы приглашения на коктейль. На вечеринку пришли все модные девушки, и многие из них купили по платью. Мы предлагали оригинальные модели, индивидуальный подход, примерки, но цены у нас были раза в три выше, чем в больших магазинах класса люкс. А в Америке индпошив тогда все-таки существовал не для молодых девушек даже из очень богатых семей, а для их матерей. Понятно, что с магазинами мы не могли соревноваться, но поначалу мы были полны оптимизма. Мы открылись — и это главное! Мисс Шей приходила в ателье более или менее регулярно, к чему ее побуждало мое постоянное присутствие на работе. «Ты всегда на месте! — говорила она. — Как ты можешь протанцевать всю ночь, а рано утром уже быть за рабочим столом?»

Других служащих мои трудовые подвиги впечатляли не меньше. Утром они приходили в ателье, видели меня, спящего на диване, и думали, что я проработал всю ночь. Да уж, та еще работенка! Весьма изнурительная, я не шучу. Я все еще жил одним днем и заставлял себя одерживать ежедневные победы. Это ввергало меня в состояние перманентного стресса. Каждый вечер, с шести до восьми, я выстраивал свое расписание, звонил, назначал одни свидания на две недели вперед, подтверждал другие. Ничего нельзя было пускать на самотек. Слово «свидание» стало моим кошмаром. В Италии все было так просто: люди встречались на коктейльных приемах ранним вечером, сбивались в стайки и дальше шли развлекаться всей компанией. В Нью-Йорке они устраивали свидания. Даже если что-то шло не так, вы были прикованы к девушке до конца вечера, а я терпеть не мог зря терять время.

Кроме того, свидания накладывали определенные финансовые обязательства. Бизнес-встречи я старался назначать рано вечером, чтобы мне не пришлось платить за ужин. Когда этого было не избежать, я приглашал своего визави к Луизе, в маленький итальянский ресторанчик на Шестидесятых улицах Ист-Сайда. Хозяйка знала меня и предоставляла кредит. Я старался держаться в рамках строгого бюджета: не больше пяти долларов за вечер. На деле это означало несколько коктейлей, выпитых с девушкой в «Сторк» или «Эль Морокко». Дальше я обычно говорил: «Я недавно создал новое платье, которое идеально вам подойдет. Оно в ателье… Не хотите взглянуть на него прямо сейчас?» А ведь нужно еще было потом отвезти девушку домой (мы ведь не хотели, чтобы утром нас застали на диване). Ах, эти бесчисленные такси на рассвете… Очень романтично, но и очень утомительно. При удачном стечении обстоятельств мне удавалось урвать пару часов для сна, а потом неизбежно звучало: «Доброе утро, мистер Кассини!»

Я убивал себя таким образом жизни, но отказаться от него был не в силах. Каждый вечер я должен был одержать новую победу или хотя бы завязать новое знакомство. Что за дурацкая идея! Я считал себя обязанным быть на высоте во всех отношениях, потому что девушки любили обменяться впечатлениями. Я был одержим мыслями о своей потенции и постоянно подкреплялся устрицами и другими афродизиаками. В общем, мной овладело своего рода безумие. Я считал, что вступил в борьбу не на жизнь, а на смерть со всеми привлекательными, солидными американскими мужчинами, владельцами элегантных домов и больших состояний. Если красивая светская девушка, такая как Аделаида Моффет, Джорджия Кэррол или Кей Олдрич, предпочитала меня всем этим американцам, я был на седьмом небе от счастья, но уже на следующий день стремился покорить новые вершины. «Ты сумасшедший, — говорила мне Терри Шей, — как можно так жить!»

«Да, это трудно, — соглашался я. — Но я не собираюсь жить долго».

И все продолжалось в том же духе, доводя меня до предела физического и умственного изнеможения, пока летом 1938 года я не познакомился с Мерри Фарни и вскоре не женился на ней.

Все началось со звонка от одной из маминых подруг, баронессы Марии Персико. Эта венгерская красавица в свое время вышла замуж за итальянца, развелась с ним и теперь работала торговым представителем магазина «Бергдорф Гудмен»[70]. Она сказала мне: «Одна из моих клиенток, очень красивая и чрезвычайно богатая девушка, питает слабость к титулованным европейцам. Она видела, как вы танцевали в „Эль Морокко“, и хотела бы познакомиться».

Вместе с баронессой и ее спутником, неким Постом, мы отправились в гости к девушке в ее огромную квартиру на Пятой авеню в районе Семидесятых улиц. Выглядела квартира довольно пустой, как будто в нее только что въехали или, наоборот, собирались уезжать. Обстановку гостиной составляли большой диван, кабинетный рояль и бар из хрусталя, на полу лежал кашмирский ковер в бежево-синих тонах. Стены были голыми, и ни одного предмета искусства я в комнате не заметил. Атмосфера была чинной и строгой. Дворецкий предложил нам шампанского, пока мы сидели и беседовали в ожидании хозяйки. Ее поведение показалось мне невежливым, но я не знал, что это была подготовка к торжественному выходу.

Внезапно дверь распахнулась, и перед нами предстала очень бледная рыжеволосая девушка ростом пять футов и пять дюймов (1 м 65 см) вместе с каблуками, одетая в неглиже из белого атласа и меховую горжетку. Она курила сигарету в длинном мундштуке. Девушка была очень хорошенькой, но красота ее казалась искусственной. Она была сильно накрашена, длиннющие ресницы никак не могли быть настоящими, щедро покрытые лаком волосы лежали волосок к волоску. В ней не было свежести и естественности, которые я так ценил, скорее своим обликом она напоминала загримированный персонаж театра кабуки с рыжими волосами.

«Мерри Фарни», — провозгласила она и протянула мне руку для поцелуя.

Какая она фальшивая, — подумал я.

Она присела рядом с нами и тоже стала пить шампанское. Сначала она меня игнорировала, сосредоточив свое внимание на баронессе, только спросила: «Вам нравится Нью-Йорк, граф Кассини?» Обращаясь ко мне, она всегда будет употреблять графский титул. Постепенно она переключила внимание на меня, у нас завязалась беседа, и баронесса со своим спутником Постом вскоре тактично удалились. В разговоре Мерри перескакивала с темы на тему, упоминала много громких имен, болтала о пони для игры в поло, о Биаррице и тому подобном.

Она спросила: «Граф Кассини, вы сейчас играете в поло?»

Я рассмеялся в ответ: «Но, мисс Фарни, сейчас у меня нет на это времени. Я же работаю».

«О… работаете. Как это, должно быть, неприятно для мужчины. Моя подруга, Барбара Хаттон[71], никогда не разрешает своим мужьям работать».

«Да, конечно, — согласился я. (В разговорах такого рода всегда нужно соглашаться с тем, с чем вы не согласны.) — Но даже в Европе ситуация изменилась: мужчины теперь вынуждены работать, особенно если у них не много денег».

«Как это скучно, — протянула она. — И как по-американски! Граф Кассини, вы ведете себя, как типичный занудный американец».

«Разумеется, — ответил я, представляя, как прекрасна была бы моя жизнь, если бы она хоть отдаленно напоминала ту, что она для меня нафантазировала. — Ведь в чужой монастырь со своим уставом не лезут».

«Сегодня я устраиваю вечеринку в „Эль Морокко“, — внезапно сменила она тему. — Не хотите к нам присоединиться?»

Так это все началось. Никакая искра между нами не проскочила. На следующий день я позвонил баронессе и откровенно ей об этом сказал. «Думаю, что девушка тоже мной не особенно заинтересовалась. Тому не было никаких свидетельств».

«Я знаю, что вы ей нравитесь, — ответила баронесса. — Вы произвели на нее большое впечатление. Мой вам совет: поухаживайте за ней, она чудесная девушка».

Я обычно приходил к Мерри к 8 часам вечера, ждал несколько часов, пока она соберется, и мы отправлялись в «Эль Морокко» с компанией из десяти — двенадцати человек. Первые два вечера я платил за всех и совершенно истощил свои ресурсы. «Мне неловко поднимать эту тему, — вынужден был сказать я, — но из Италии разрешается вывозить очень ограниченную сумму наличных. Поэтому я не могу себе позволить каждый вечер проводить в таких клубах. Я с удовольствием пригласил бы тебя в маленький ресторанчик, где мы можем спокойно поговорить. Нам же никогда не удается это сделать. Я захожу за тобой, мы отправляемся в клуб в компании чужих мне людей, и я чувствую себя лишним».

«О, как же я об этом не подумала, — сказала она. — Не тревожься по пустякам. Эти дурацкие ограничения на ввоз наличных — такая засада! У меня тоже все время проблемы с поступлением денег от трастовых фондов. Давай так: я буду платить за всю компанию, когда мы развлекаемся с моими друзьями, ведь их приглашаю я».

Это было очень мило с ее стороны. Надо сказать, что пока ничего особенно романтического между нами не происходило, казалось, ее совсем не интересовала эта сторона жизни. Но тем не менее наши отношения продолжали развиваться. В один из уик-эндов я участвовал в теннисном турнире в Ньюпорте, и этот факт произвел на нее сильное впечатление, когда она приехала за меня поболеть. Мой социальный статус вырос в ее глазах. В тот вечер мы вместе ужинали и выпили много шампанского. Она наговорила мне кучу комплиментов, сказав, что я заслуживаю лучшего и должен жить, как настоящий граф — иметь своих лошадей для игры в поло и прочие атрибуты жизни титулованной знати. Она, как я понял позже, пыталась завоевать меня теми же способами, которыми я обычно завоевывал девушек, с одной только, но очень существенной разницей: у нее не было ко мне никаких чувств. Я должен был стать всего лишь ее очередным трофеем. Сам я никогда к женщинам так не относился. Да, Мерри Фарни оказалась одним из немногих по-настоящему плохих людей, которых я встречал в жизни.

Я был ею заинтригован, но головы не терял и терзался сомнениями. Мы обсудили ситуацию с мамой, которая как раз приехала на несколько дней в Нью-Йорк, как она часто делала, чтобы проведать меня. Я рассказал ей о своем романе с мисс Фарни. Мама умела читать между строк. Она почувствовала, что мы друг другу не подходим, и всячески пыталась меня отговорить. «Не надо жертвовать собой, — сказала мне она. — Надеюсь, ты не ослеплен блеском ее денег, потому что, как ни трудно тебе сейчас, какой безнадежной ни представляется ситуация, все у тебя наладится. Ты еще очень молод, и все недостижимые сейчас вершины легко покорятся тебе со временем».

Как жаль, что я ее не послушал! Но я тогда находился в плену болезненной зависимости, которую часто путают с любовью. Я никогда не испытывал к Мерри Фарни такого светлого чувства, как любовь, но познал ее темную сторону: я был ею заворожен. Мерри было двадцать пять, она была очень красива и очень богата, и я чувствовал, что увязаю все глубже.

Как-то вечером в начале сентября она мне сказала: «У меня есть замечательная идея. Нам надо пожениться».

Помню, что я тогда подумал: Ну, вот этот момент и настал. Нужно принимать решение.

Времени на размышления она мне не оставила. «Я все продумала. Мы прямо сейчас сбежим в Мэриленд. У меня есть самолет».

Я позвонил брату, который согласился встретить нас на летном поле и стать моим шафером. Потом позвонил маме, которая сказала: «Что ж, это твое решение. Надеюсь, все у вас получится».

Мерри сама управляла самолетом. Я в первый раз летел на маленьком частном самолете и чувствовал себя очень некомфортно. Я тогда не знал, что в 1931 году по вине Мерри произошла авиакатастрофа, в которой погиб пилот. Вообще, как выяснилось, я многого не знал о Мерри Фарни. Мне было известно, что она богата, что свои миллионы она унаследовала от дедушки, доктора Паркера Фарни из Чикаго, который изобрел и запатентовал сироп от кашля. Я знал, что она раньше была замужем за бароном Артуро Берлингиери, кузину которого, Надю Берлингиери, я одевал в Риме. Мерри сказала, что развелась с бароном, потому что он оказался настоящей скотиной. И это все, что мне было известно, но вскоре мне предстояло узнать о ней гораздо больше.

2 сентября 1938 года нас поженил мировой судья в городе Элктоне в Мэриленде. В Нью-Йорк мы возвращались ночным поездом в полной тишине. Она казалась опустошенной, как будто только что усердно занималась любовью. Собственно, возбуждение от нашего приключения и было для нее суррогатом оргазма. Она курила сигареты, одну за одной, c видом полного сексуального удовлетворения. Я же был угнетен и чувствовал, что меня использовали. До меня начал доходить весь ужас ситуации: теперь я был женат на этой дымящей, как паровоз, девушке, с которой мы толком ни разу не поговорили. Она стала графиней Кассини. Мы приехали в Нью-Йорк на рассвете и отправились в ее квартиру, где в полном изнеможении разошлись по разным спальням. Вот такое начало медового месяца.

Наутро все таблоиды вышли с заголовками: «Сумасбродная миллионерша Мерри Фарни выходит замуж в четвертый раз!»

В четвертый? Оказалось, Берлингиери был не первым, а третьим ее мужем. Первым был друг ее детства Хью Пикеринг, с которым они развелись, но он все равно продолжал околачиваться где-то рядом и, к моему замешательству, часто заходил к нам в гости. Вторым был другой друг детства, Фрэнк ван Айзнер, за которого Фарни вышла замуж в состоянии глубокого алкогольного опьянения (на этом основании брак позже был признан недействительным). Мерри страдала в разлуке со своей главной на тот момент любовью, «графом» Джорджем ДиДжорджио, которого депортировали обратно в Чили. Пресса называла его «фальшивый граф». Мерри Фарни устроила душераздирающую сцену, когда его корабль покидал гавань, металась по причалу, рыдала и умоляла иммиграционных чиновников проявить снисхождение. Об этом писали все газеты, включая «Нью-Йорк таймс», как и о браке Фарни с Айзнером, который был заключен через два дня. Потом она даст в суде показания, что не помнит ни одного момента этого брака, как и последовавшей серьезной дорожной аварии, где погибло несколько человек. Она очнулась в больнице, все еще тоскуя о своем фальшивом графе.

После того как ее второй брак был признан недействительным, она вышла за Берлингиери. Но вот развод с ним, как мы узнали через несколько недель, она не потрудилась оформить. Судья в Чикаго вынес вердикт, что официального развода не было, следовательно, Мерри являлась двоемужницей. Она одновременно была и баронессой Берлингиери, и графиней Кассини, по крайней мере до опротестования этого судебного решения.

Зачем мы поженились, было непонятно. Любовью мы занимались всего раз или два, без особого пыла; она все время боялась испортить свою прическу, или макияж, или еще что-то в этом роде. Возможности для романтических моментов вдвоем у нас практически не было: мы спали в разных спальнях, причем она вставала не раньше пяти часов дня. К этому времени в квартире уже начинали собираться прихлебатели из ее свиты — баронесса Персико, первый муж Хью Пикеринг, ее адвокат Лоуэлл Биррел, светский мотылек Сонни Гризуолд. Все они порхали вокруг нее, предполагалось, что я тоже должен порхать.

Помню, как однажды я решил сломать этот стереотип и отдаться страсти. Я решительно зашел к ней в спальню без приглашения, до появления свиты. Она была спрятана на кровати под маской для сна и толстым слоем крема. Я дрогнул, но решил не отступать и откинул одеяло. На ней была шелковая ночная рубашка и длинные темные перчатки. Это меня заинтриговало. Я попытался ее разбудить и взял за руки… и тут из-под перчаток полез крем. Я признал свое поражение и ретировался.

Мерри настаивала, чтобы я бросил работу. «Я не могу быть замужем за каким-то малоизвестным дизайнером, — говорила она. — Тебе нужны лошади для поло, и ты должен играть в поло».

Я ответил, что мне нужен постоянный доход и я должен развивать свой модный бизнес. На что она ответила: «Если бизнес тебе так уж необходим, то это должно быть солидное предприятие, а не какая-то дурацкая затея с Терри Шей. Забудь о ней. Это слишком мелко для тебя».

Я пошел к мистеру Шею и сказал, что вынужден отказаться от сотрудничества. Мне было очень неловко — ведь он, единственный, поверил в меня, а я его подвел. Он был вполне любезен и сказал, что понимает меня. Но я тоже начал прозревать. Больше всего я боялся, что этот нелепый брак сделал из меня посмешище. Многие считали, что я обменял свое происхождение на деньги и стал одним из профессиональных титулованных ничтожеств. Мерри Фарни теперь была графиней Кассини, ну а я — всего лишь членом ее свиты, и не самым приятным, как я потом понял. Я был вечно недоволен, относился ко всему слишком серьезно, строил планы организации «солидного» бизнеса, про который она говорила, и с кислой миной бродил по квартире, вместо того чтобы играть где-нибудь в поло.

^{Прогулка по городу с первой женой Мерри Фарни. «Сплетники предполагали, что мы обсуждаем признание судом недействительным ее развод с предыдущим мужем, но Мерри никогда бы не поймали за разговором о чем-то существенном»}

Каждый вечер мы отправлялись в «Эль Морокко», и никакой радости эти вечеринки мне уже не приносили. Замужество ничего не изменило для Мерри, она продолжала вести прежний образ жизни.

Утром мне подавали завтрак, но ланч в меню не входил (зачем, раз хозяйка все равно спит). Мне было неудобно попросить кухарку или кого-то из слуг приготовить что-то для меня. Если бы я был другим человеком, я мог бы отправиться на шопинг и потратить кучу денег, записав все покупки на счет моей жены (потом я узнал, что Сонни Гризуолд именно так и поступал). Но я ни разу не потратил и десяти центов из ее денег. Так продолжалось неделями. Моя самооценка стала катастрофически низкой, как во времена моей жизни в YMCA.

Наконец я решился поговорить с ней напрямую: «Мы должны как-то урегулировать ситуацию. Давай я поговорю с твоими юристами об организации нового бизнеса. Мне нужно зарабатывать деньги».

Разговор происходил в ее спальне. Мерри сидела на кровати. Она сказала мне: «Я понимаю. У меня есть для тебя деньги, столько, сколько ты заслуживаешь».

С этими словами она выдвинула ящик прикроватного столика, достала носовой платок, куда складывала медные монетки в один цент, и швырнула его мне в лицо: «Вот твои деньги!»

Это был шок. Так меня еще никто не оскорблял. Я побледнел от гнева. Наконец — наконец! — стало абсолютно очевидно, что она не питает ко мне ни малейших чувств и вышла за меня замуж только из-за титула (позже она признается, что сделала это, чтобы из баронессы превратиться в графиню), а я был полным идиотом. «Теперь я тебя возненавидел, — сказал я ей. — Ты пустая и бездушная женщина. Я ухожу, и ноги моей больше здесь не будет».

Я выполнил свое обещание… Но точка в истории с Мерри Фарни еще не была поставлена.

Я улетел в Вашингтон к своей семье. Они жили в квартире с тремя спальнями на Коннектикут-авеню в условиях, которые лучше всего можно было охарактеризовать как «скромно, но достойно». Игорь работал младшим обозревателем отдела светской хроники в газете «Вашингтон таймс-геральд» и в одиночку содержал семью. Несмотря на это, он был искренне рад моему приезду и сказал мне: «Ситуация пренеприятная, но ты не расстраивайся. Все наладится». Мама тоже всячески старалась меня ободрить. Она всегда считала, что любой человек совершает в жизни много ошибок, но непоправимых среди них мало. Мама верила, что в конечном итоге нас с братом ждет большой успех — это было для нее важнее всего.

Но жила она не только этим. К тому времени она сумела восстановить свой социальный статус в Вашингтоне и очень им дорожила. Ее старые друзья — «пещерные люди», как их называли — не забыли маму. Сисси Паттерсон дала Игорю работу (мама предпочитала называть это услугой за услугу). Ева Мерриэм, в доме которой устраивались самые грандиозные в Вашингтоне приемы, приглашала на них не только графиню Кассини, но и ее сыновей (и да, ее мужа тоже). В таких обстоятельствах мне нетрудно было зализать свои раны. Атмосфера в Вашингтоне тогда была куда более рафинированной, чем в том бюрократическом муравейнике, в который он сейчас превратился. Возможно, тамошняя светская жизнь не была столь изощренной, как в Нью-Йорке, и ее темп был не таким лихорадочным, зато люди были учтивы и обходительны. В любом случае, «изощренностью» меня уже досыта накормила Мерри Фарни, и я рад был вновь оказаться в благовоспитанном обществе.

Светская жизнь Вашингтона напоминала мне Европу, особенно Рим — как в любой столице мира, на приемах там встречались представители высшего общества, дипломаты и политики. Посольства давали балы, на которые нужно было ходить во фраке. Каждого гостя по прибытии громко объявляли, на официальных обедах часто присутствовало не менее ста человек. Общение с такими людьми давалось мне легко, я подружился с дипломатами не только из Италии, но и из Германии, Польши и Филиппин. На приеме в посольстве Польши я познакомился с князем Алеком Гогенлоэ и его женой Пегги Биддл Шульц, которые стали моими близкими друзьями, а через десять лет и партнерами по бизнесу.

Сливки американского общества — Биддлы и Меллоны — посещали посольские приемы, а на уик-энды, в знак ответной любезности, приглашали дипломатов (и семью Кассини) в свои виргинские поместья поохотиться на лис. Я иногда принимал участие в охоте, а после войны, когда у меня уже была своя конюшня, стал делать это чаще, проводя конец недели где-нибудь в Вирджинии или на Лонг-Айленде. Выглядели участники охоты очень элегантно: в традиционных алых камзолах, превосходно экипированные. Ритуал часто включал в себя завтрак и непременно — коктейли; охотники пили больше, чем кто-либо, кого я знал.

Мама была дружна с Эвелин Уолш Маклин, хозяйкой знаменитого поместья на другом берегу Потомака. Ей принадлежал легендарный бриллиант «Хоуп», и она иногда появлялась в украшении с этим огромным, голубой воды камнем на приемах (обязательно в сопровождении двух детективов). Однажды я был на балу, где дочь миссис Маклин, тоже Эвелин, блистала в этом украшении; позже она вышла замуж за сенатора Рейнолдса, любезного джентльмена-южанина намного старше ее. В подобном обществе росла и Жаклин Кеннеди и надеялась воссоздать его в Вашингтоне, когда ее мужа избрали президентом в 1960 году.

Между тем хроническая проблема с моей работой так и не была решена. Казалось, что моя светская и повседневная жизнь существуют в абсолютно разных измерениях.

Я стал преподавать в институте моды на Коннектикут-авеню. Подобного рода учебные заведения процветают в каждом американском городе, где живет достаточное количество молодых девушек, полагающих, что они стильно одеваются, и на этом основании рассчитывающих на карьеру в мире моды. Помочь этим девушкам в их устремлениях практически невозможно, и уж тем более странно было бы ждать от меня, учитывая мой предшествующий опыт, каких-то практических советов. Но научить их рисовать эскизы я мог, чем, собственно, и занимался.

Кроме того, я рисовал карикатуры для ежедневной колонки светской хроники, которую вел Игорь. Называлась она «Мелочи жизни». Все закончилось, когда я опубликовал в газете комический шарж под названием «Бальски в посольски польски», на котором изобразил посла Польши Ежи Потоцкого, танцующего с известной вашингтонской дамой необъятных размеров. Из-за этой невинной шутки весь утренний тираж «Таймс-геральд» изъяли из продажи. Миссис Паттерсон была женой польского аристократа и питала к ним слабость, поэтому она принесла послу свои глубочайшие извинения вместе с моей головой на блюде.

Игоря пощадили, но ему тоже было трудно удержаться от шуток в адрес столпов вашингтонского общества. Некоторые молодые отпрыски лучших семей Вирджинии были очень недовольны легким, ироническим стилем его колонок, но на самом деле больше всего они были возмущены тем, что красавица-южанка Августина «Бутси» Макдоннел предпочитает общество Игоря их ухаживаниям. И вот вечером 24 июля 1939 года эти благородные джентльмены из Уоррентонского загородного клуба заманили Игоря на парковку, ударили по голове и увезли в тихое местечко, где вымазали дегтем и обваляли в перьях. В результате эта отвратительная ситуация сильно помогла его карьере. С больничной койки Игорь писал репортажи о своем похищении. Ведущие светские колумнисты встали на его защиту — Уолтер Уинчелл, Чолли Никербокер (под этим псевдонимом тогда работал Мори Пол). В газете Игоря повысили в должности, и после войны он заменил Пола в роли Чолли Никербокера (все светские колумнисты газет Хёрста[72] традиционно писали под этим именем).

С профессиональными успехами Игоря я тягаться не мог, но в вашингтонском обществе сумел приобрести определенный вес. Я завел себе красивую подружку, еще одну светскую девушку и одновременно певицу по имени Пегги Таунсенд. Она выступала в отеле «Роджер Смит» и мечтала о Голливуде. С ее внешностью она вполне могла там преуспеть — высокая длинноногая брюнетка с великолепной фигурой, темными глазами и вздернутым носиком. Она-то меня и заставила всерьез задуматься о Голливуде, о котором я грезил, еще когда бегал в кино во Флоренции.

Вашингтон дал мне столь необходимую передышку после отношений с Мерри Фарни, но не мог же я вечно учить студенток института моды рисовать эскизы.

А история с Мерри Фарни все еще не была завершена. Она названивала мне в Вашингтон, пыталась убедить вернуться к ней. Этого я делать не собирался, но в конце концов согласился встретиться с ней в Нью-Йорке, чтобы обсудить ситуацию.

Я приехал вместе с Тони Кроком, сыном вашингтонского корреспондента «Нью-Йорк таймс». Мне не хотелось встречаться с ней наедине. Мы зашли в ее квартиру ближе к вечеру, и она сообщила, что мне заказан номер в отеле «Лоуэлл». «Я знаю, что здесь ты останавливаться не захочешь, — добавила она, — хотя я все еще надеюсь на наше примирение. Я скоро отплываю в Европу и хочу уговорить тебя путешествовать вместе».

«Не думаю, что это хорошая идея, — отозвался я. — Но мне бы хотелось поговорить о том, что нам теперь делать».

«Ладно», — согласилась она и предложила вместе поужинать.

За ужином она включила все свое обаяние, и в итоге это был один из немногих спокойных вечеров, который мы провели вместе. Она снова пыталась уговорить меня плыть с ней в Европу, и я вновь отказался. Я сказал, что не вижу будущего у наших отношений и что лучшим выходом из ситуации будет развод.

«Хорошо, — ответила она. — Но я настаиваю, чтобы развод происходил в Нью-Йорке».

А вот на это я был не согласен. В те годы для развода в Нью-Йорке требовались доказательства физической или моральной жестокости. Я еще не получил американского гражданства, а обвинения в жестокости грозили мне депортацией. «В Нью-Йорке мы сможем развестись после того, как я получу гражданство», — сказал я.

«Нет, это не годится», — возразила она. Если уж развода было не избежать, она хотела как можно скорее покончить с этим делом.

Я предложил развод в Рино[73], и казалось, что она готова на это пойти. «Ну, что ж, если другого варианта нет… Мне жаль, что все так закончилось».

Она держалась приветливо, очень по-дружески. Я чувствовал, что прощаю ее за все обиды, даже за медяки, которые она швырнула мне в лицо, но к тому, чтобы все начать сначала, я готов не был. «Ты ведешь себя благородно, — сказал я ей. — Хорошо, что мы можем все обсудить как цивилизованные люди и остаться друзьями».

К концу ужина появился мой друг Крок, и с ним она тоже была любезна. В конце концов она сказала нам: «Я вынуждена с вами попрощаться, потому что должна собирать вещи для путешествия в Европу. Но ведь вам ничего не мешает задержаться и выпить еще, не так ли?»

Я испытывал большое облегчение, что все прошло так гладко. Развод мне удастся получить без особых проблем. Мы с Кроком заказали еще бренди, и пока мы разговаривали, в ресторан вошла красивая девушка, села за столик, заказала выпивку и спросила метрдотеля, не звонил ли мистер Джеймсон. Ответ был отрицательным, и чувствовалось, что девушку это беспокоит. Крок все время на нее поглядывал, а потом сказал: «Почему бы нам не пригласить ее за наш столик?»

Спустя какое-то время метрдотель подошел к девушке и сообщил ей, что мистер Джеймсон позвонил, сказал, что его рейс задерживается и он сегодня не придет. Девушку это явно расстроило, так что мы галантно предложили ей присоединиться к нам. Мы еще выпили в ресторане, а потом в баре нашего отеля. Я был весь в мыслях о разводе, Пегги Таунсенд и Голливуде и на продолжение случайного знакомства не рассчитывал. В любом случае, Крок заинтересовался девушкой гораздо больше меня, поэтому я попрощался с ними, поднялся к себе в номер и лег спать.

Часа через полтора я внезапно проснулся, почувствовав, что в комнате кто-то есть. И я не ошибся: девушка из ресторана в одном белье забиралась ко мне в кровать. Дверь была распахнута, сверкали фотовспышки, и Мерри Фарни со своим первым мужем Пикерингом и еще какими-то людьми толпились в номере.

«Что ты творишь? — спросил я ее. — Мы же договорились о разводе. Зачем тебе это нужно?»

«Я хочу с тобой разделаться, — завопила она, — убирайся к себе домой! Пусть тебя обольют грязью во всех газетах, подлец…»

В это невозможно было поверить. Какого же дурака я свалял! Она все продумала заранее, сняла в отеле два соседних номера, соединенных внутренней дверью. Я немного осложнил ситуацию, не пригласив девушку к себе, но Мерри легко с этим справилась. Отдаю ей должное, она мастерски меня подставила.

Я был практически в невменяемом состоянии и не знал, что мне делать. Теперь все мои планы нужно было отложить, пока я не разберусь с этой историей, а разбираться пришлось долго, почти год. Скандал в отеле произошел 19 июля 1939 года, а судебные слушания по делу о разводе начались только в конце января 1940-го. Я собирался бороться до конца и любой ценой избежать обвинения в супружеской измене (что приравнивалось к моральной жестокости). Крок порекомендовал мне адвоката, который взял несколько сотен долларов в качестве предварительного гонорара, а потом ничем мне не помог.

Любопытно, что летом я был всего в шаге от того, чтобы развалить дело. В августе я с друзьями поехал в Саратогу на скачки. В один из вечеров мы с моим хорошим приятелем, высоким египтянином Эдди Эли, были в клубе, и там я увидел ее — девушку, с помощью которой мне подстроили ловушку. Она танцевала со своим спутником, потом они сели за столик, и мы с Эдди подошли к ним.

«Узнаешь меня?» — спросил я.

Она потеряла дар речи. Ее спутник промямлил что-то вроде: «Эй, приятель, что тебе нужно?»

«Заткнись, — сказал я ему тихо, но твердо. — У твоей девушки большие проблемы. Если тебе тоже нужны проблемы, я могу это устроить».

Он посмотрел на девушку, потом на Эдди, который изо всех сил старался выглядеть грозно, выскочил из-за стола с проворством глубоко женатого человека и исчез.

«Ты меня погубила, — сказал я девушке. — Если у тебя осталась хоть капля совести, ты напишешь показания и расскажешь, как вы меня подставили».

Она кивнула в ответ: «Мне эта история тоже не нравится. Я сделаю то, о чем ты просишь — поеду в Нью-Йорк, встречусь с твоими адвокатами и подпишу показания под присягой».

«Прямо сейчас?»

«Хорошо, — сказала она, — только мне надо зайти к себе в номер и переодеться».

Мы с Эдди последовали за ней и остались ждать у двери номера. Десять минут, пятнадцать, полчаса… Наконец мы постучались, вошли… и, конечно, никого не обнаружили — она сбежала через окно в ванной.

Приближался суд. Я очень боялся депортации и готов был на все, чтобы себя защитить. Поэтому я с радостью ухватился за предложение Фиделя «Люка» Лухана, недовольного своей хозяйкой филиппинского дворецкого Мерри Фарни, подтвердить в суде, что за время нашего брака он видел Мерри в пикантных ситуациях с шестью другими мужчинами. Среди них были Хью Пикеринг, Лоуэлл Биррел и Сонни Гризуолд, которого бульварные газеты называли «лохматым» (и который, как я уже говорил, одевался за счет Мерри Фарни).

Да, пресса хорошо повеселилась за наш счет. Бракоразводный процесс стал главным светским скандалом Нью-Йорка в феврале 1940 года. Это было обычным делом для Мерри Фарни, чье имя останется притчей во языцех до конца ее неудавшейся жизни (я был четвертым из девяти ее мужей, среди которых впоследствии найдется место и пособнику нацистов, и шведскому официанту). Но я считал эту историю, которую мне еще долго будут припоминать, настоящим позором для себя. Судебное разбирательство провели за один день; к моему ужасу, мои адвокаты не дали мне сказать ни слова. Судья Аарон Леви вынес вердикт через неделю. Я надеялся, что показания филиппинского дворецкого смогут нейтрализовать сфабрикованные обвинения Мерри Фарни. Не вышло. Судья принял ее сторону: «Был ли это брак по расчету и по каким причинам он был заключен, не будет рассматриваться в данном судебном разбирательстве… Также мы не будем касаться вопроса, стоит ли вообще американке из добропорядочной семьи вступать в брак с титулованным иностранцем… В рамках процесса мы должны вынести решение только по одному пункту: виновен ли ответчик в супружеской измене, которая произошла в отеле. Приведенные доказательства полностью подтверждают этот факт».

Судья Леви, чья ксенофобия очевидна из его вердикта, отклонил мои встречные обвинения, как «не заслуживающие доверия».

Ладно, но почему никто, включая моего адвоката, не спросил у мисс Фарни, как получилось, что она решила подглядывать в замочную скважину моего гостиничного номера?

Я тогда уже начал подозревать, что за пристрастным отношением судьи Леви кроется не только распространенное недоверие к иностранцам, а более корыстные мотивы. Поговаривали, что он берет взятки и что Мерри Фарни ему заплатила. Доказать мы это не могли, все было на уровне слухов. Но в ноябре 1952 года судья Леви предстал перед Комиссией по правонарушениям штата Нью-Йорк и вынужден был ответить на вопрос, почему он оказывает протекцию при приеме на работу своим знакомым и, в частности, трудоустроил десять приятелей своего зятя и своего слугу, у которых, по словам «Нью-Йорк таймс», не было юридического образования. Более того, от него потребовали объяснить, откуда на его счете взялась сумма в 80 561 доллар. Объяснить он ничего не смог и с позором ушел в отставку. Когда я об этом узнал, у меня из глаз полились горькие слезы. Я так долго ждал, чтобы справедливость восторжествовала.

По прошествии времени стало ясно, что меня засудили благодаря стараниям беспринципной женщины и продажного судьи. Но тогда никто не верил в мою невиновность. Моя репутация серьезно пострадала, в глазах общества я выглядел глупым пошляком. Заголовок в «Дейли ньюс» гласил: «Суд избавляет Мерри от порочного графа».

Кстати, та же газета привела комментарий мисс Фарни: «Мне надоело, что меня называют сумасбродной. На самом деле я очень здравомыслящий человек».

А я был порочным графом и, по словам другой газеты, «международным бродягой». Конечно, это было ужасно (хотя по худшему сценарию, с моей депортацией, события все-таки не пошли). Мама сопровождала меня в здание суда на Фоли-сквер, она, как всегда, поддерживала меня, а вот я подвел свою семью, сделал из Кассини каких-то клоунов. Такое не прощается, и я, разумеется, никогда не простил Мерри Фарни.

После нашего развода ее жизнь стремительно покатилась вниз. Она умерла в полном одиночестве, жалкая и никому не нужная, в Хьюстоне, штат Техас.

Я вовсю праздновал свой первый большой успех. Карьера временно отошла на второй план, и даже то, что я стал Пигмалионом для Вероники Лейк, не могло унять мою тягу к развлечениям.

С агентом Биллом Джозефи мы на паях снимали дом на Чероки Лейн в Голдуотер-каньоне. Мы открыли сезон безудержной охоты на девушек. У нас с Биллом, теннисистом и симпатичным парнем, было из-за них негласное соревнование. Не из-за конкретных девушек — их вокруг хватало, а из-за того, чья подружка окажется красивее, когда мы субботним вечером поведем их в «Чирос». Я в основном знакомился с «телочками» (унизительный термин, согласен, но широко распространенный в те времена) в буфете студии Paramount. Во время ланча его наводняли старлетки, в надежде привлечь внимание продюсеров. Участь старлеток была незавидна: такие хорошенькие и такие бесправные, вынужденные всегда соглашаться на предложение рекламного отдела составить компанию кому-нибудь из начальства. Казалось, вот-вот они сорвут свой джекпот, но он никак не давался в руки. Их статус был очень низок, считалось, что по первому требованию любого босса они побегут выполнять все его желания. И поэтому они охотно соглашались, когда я приглашал их на настоящее свидание в «Чирос», где их могли заметить. Я встречался с Сьюзен Хейворд и Эллен Дрю, которые в те годы работали в фильмах категории «Б», но потом стали сниматься в первоклассных картинах; встречался я и со многими другими, которые, к сожалению, не сумели пробиться в кино.

Джозефи, меня и еще нескольких агентов, актеров и молодых прожигателей жизни стали называть в Голливуде «Волчьей стаей». Наша компания — Франшо Тоун, Джон Бэрримор, Пэт де Чикко, Эррол Флинн, Брюс Кэбот и я — часто ходила в клуб Эрла Кэрролла[86]. Там шло грандиозное шоу в духе Лас-Вегаса с самыми красивыми в городе девушками, которые с удовольствием присоединялись к нам после представления. Охоты за юбками мы никогда не прекращали, ведь твой статус зависел от того, с какими женщинами тебя видели. (В Голливуде больших людей — киномагнатов и звезд, частью которого я стал после брака с Джин Тирни, «Волчью стаю» не воспринимали всерьез). В нашей же компании появиться на людях со звездой первой величины считалось ne plus ultra[87], главным козырем. И мне, признаюсь, были не чужды эти игры тщеславия. Когда я читал в светской хронике: «Бетти Грейбл[88] и Олег Кассини зажигают в „Чирос“», я воспринимал это как свое большое достижение. Такие слова звучали у меня в ушах, словно музыка.

Что ж, мы с Бетти Грейбл действительно зажигали в «Чирос», и это были очень удачные свидания. Она недавно появилась в Голливуде, и все сходили по ней с ума после фильма «Дюбарри была дамой». Танцовщиц уровня Бетти я встречал всего три-четыре раза в жизни, но это было единственное, что нас объединяло. Она любила танцевать, я тоже, вот мы этим и занимались в «Чироc» — вполне профессионально и у всех на глазах. В остальном же она была девушкой без особых изысков, очень милой и хорошенькой, из тех, что любят гамбургеры и молочные коктейли.

Это был классический голливудский роман, за которым ничего серьезного не стояло. Нас просто видели вместе и писали об этом в светской хронике. Для человека, который, как я в то время, находился на периферии голливудской жизни, это значило: обо мне пишут, следовательно, я существую. Такие свидания, рассчитанные на продвижение карьеры, фактически были работой, и я немало в них преуспел, потому что не стеснялся приглашать в клубы настоящих звезд. Вы и представить себе не можете, сколько вечеров проводили дома в одиночестве красавицы-звезды уровня Ланы Тернер, напрасно ожидая телефонного звонка. Иногда, в отчаянии, они требовали, чтобы их агенты сводили их куда-нибудь, а потом в газетах появлялась заметка: «Кэрол Лэндис (или другая актриса) вчера весь вечер танцевала с Биллом Джозефи в „Чирос“»… Часто за этими «романами» стояли киностудии — «Тайрона Пауэра видели с Соней Хени». И столь же часто это был просто тактический ход иди дымовая завеса. Удивительно, как мало присутствовал секс в подобных романтических историях. В наших с Бетти Грейбл отношениях его не было, но шумихи вокруг было много.

В Голливуде я гораздо больше был известен как прожигатель жизни, чем дизайнер. Да что там говорить, как дизайнер я был практически никому не известен, и все из-за ошибки, допущенной моим агентом: он забыл включить в контракт пункт об упоминании моего имени в титрах фильма. Узнал я об этом самым унизительным образом, который только можно представить — на премьере моего первого фильма, комедии из студенческой жизни. Я пригласил на премьеру Бетти Грейбл и, возможно, слишком распускал перед ней хвост. Но вот картина закончилась, пошли титры, и в них не было моего имени. Я был раздавлен. Бетти тоже ощущала неловкость, но она была настоящим профессионалом и старалась меня поддержать. В ту ночь я не мог уснуть. Я пытался дозвониться Рэю Старку, но он не отвечал. Утром я первым делом поехал на студию, нашел там Ричардсона и сказал: «Я был вчера на премьере и не увидел своего имени в титрах».

«Вы об этом не просили, — ответил он. — Этого пункта нет в вашем контракте».

Тогда я позвонил Старку и упрекнул его: «Ты же мой агент…»

«Я был так рад, что забыл об этом», — ответил он.

Теперь мы ничего не могли поделать. Я отчаянно боролся за упоминание в титрах фильма «Мне нужны крылья», но ничего не получилось… и это, я думаю, стало началом моего конца на студии Paramount.

В те дни на студии все, включая Ричардсона, пребывали во взвинченном состоянии, потому что Paramount только что возглавил Генри Гинзбург. Он считался жестким руководителем, той самой новой метлой, которая чисто метет. И я, конечно, в своей неподражаемой дурацкой манере, встал на пути этого урагана.

Конфликт произошел из-за девушки по имени Пэт Дейн. Она была яркой брюнеткой с потрясающими глазами и очень белой кожей, ужасно танцевала и ругалась как сапожник. Очень забавная. Все плейбои Голливуда мечтали ее заполучить. После теннисного матча в доме Артура Лайонса, агента Джека Бенни, мне удалось назначить ей свидание. Пэт Дейн сказала мне: «Поужинать с вами я не могу, но мы можем встретиться позже».

Преисполненный ликования, в назначенное время я пришел по адресу, который она мне дала, и позвонил в дверь. Никто не ответил. Я позвонил еще несколько раз… и кто бы вы думали мне открыл?

«Да?» — властно спросил меня Генри Гинзбург.

«Это дом… о, наверное, я ошибся адресом», — пролепетал я, отступая.

«Да, вы ошиблись, — сказал он. — Хочу дать вам один совет, Кассини. Для человека, только начавшего делать карьеру, вы слишком часто становитесь героем газетной хроники, и о вас слишком много говорят. Как это вообще возможно — развлекаться каждый вечер и работать с полной отдачей на студии днем?»

«Энергия, сэр, — ответил я. — Все дело в моем уровне энергии».

Одним из моих хороших приятелей в то время был английский актер Ричард Грин, который снялся во многих фильмах, а позже сыграл Робина Гуда на телевидении. Он встречался с популярной актрисой, тоже англичанкой, Вирджинией Филд. Как-то в теннисном клубе Вест-Сайд он сказал мне: «Послушай, старик, я уезжаю в Англию. Мне кажется, у вас с Вирджинией может что-то получиться. Позвони ей, я тебя благословляю».

И я позвонил. «Может быть, поужинаем сегодня вместе? — спросил я ее. — Будем не праздновать, а оплакивать отъезд нашего общего друга».

В результате мы все-таки праздновали. Мы танцевали, пили шампанское и часами обсуждали замысловатые обряды православной церкви. На ее лице я заметил маленькую болячку; два или три дня спустя такая же появилась и у меня. После бритья она увеличилась в размерах, и через неделю вся левая половина моего лица выглядела так, словно ее рвали когтями дикие звери. Я побежал к врачу, и он сказал мне, что это импетиго[89]: «Очень заразно, но не опасно. Не закрывайте ничем ранки, нужно, чтобы они дышали».

Я не мог позволить себе последовать его совету, потому что постоянно был на людях. Мы все еще встречались с Бетти Грейбл и танцевали в «Чирос» (хорошо еще, что на моей правой щеке, обращенной к партнерше, следов болезни не было). Я обмотал лицо бинтом и сказал Бетти, что получил травму. Мне казалось, что она мне поверила, пока в один прекрасный день я не позвонил ей перед свиданием, чтобы спросить, куда за ней подъехать.

«Не надо никуда за мной подъезжать», — сказала она.

«Но почему?»

«Я не хочу это с тобой обсуждать. Между нами все кончено».

«Все кончено? Ты меня просто огорошила. Почему между нами все кончено?»

«Я не хочу это обсуждать. До свидания», — сказала она и повесила трубку.

Я не понимал, что происходит. Нельзя сказать, что мною овладело отчаяние, но я был встревожен. Я пытался пару раз перезвонить ей, но она даже не подходила к телефону. Только через несколько лет я узнал, в чем было дело. Во всем оказался виноват мой приятель, актер Виктор Мэтьюр.

Он тогда только начинал свою карьеру и искал девушку, свидания с которой стали бы ему хорошей рекламой. Поскольку он должен был вскоре сниматься в картине вместе с Грейбл, то решил, что она идеально подходит на эту роль. Он позвонил ей и сказал: «Мне нужно серьезно с тобой поговорить. Это может спасти тебе жизнь».

Бетти пригласила его к себе домой, и Виктор сообщил ей: «Ты встречаешься с тяжелобольным человеком. Видела бинт у Олега на лице?» Бетти печально кивнула. «Это сифилис, — со значением произнес Мэтьюр. — У них это семейное. Вся Европа знает, что Кассини больны сифилисом».

Вот почему мне дали отставку. Этот придурок сам мне во всем признался, когда мы вместе служили во время войны в береговой охране. Но, честно говоря, завершение нашего с Грейбл «романа» меня не слишком огорчало. Столько других событий происходило тогда в жизни! У меня появилось много новых друзей, особенно среди иностранцев, например пять братьев-египтян по фамилии Хаким, которые продюсировали фильмы в Голливуде и по всему миру. Особенно мне был симпатичен Рэймонд Хаким, высокий интересный мужчина, которому нравился тот же тип женщин, что и мне. Мы ездили знакомиться с ними на ипподром в Санта-Анита. Третьим в нашей компании часто был наездник Роджер Вэлми по кличке Френчи.

Удивительным местечком была Санта-Анита в те дни — прямо как из рассказов Деймона Раниона[90]. На ипподроме среди зрителей можно было встретить коммивояжеров, проституток, людей из мира кино, известных спортсменов, светских персонажей. Помню, что не раз видел там знаменитого боксера второго полусреднего веса Джимми МакЛарнена, с которым мы беседовали о диете.

Кстати, диета была одной из моих любимых тем для разговора — не потому, что я хотел похудеть (я всегда был стройным), а потому, что для меня это была целая система взглядов, проявление заботы о своем теле. Я всю жизнь интересовался диетой других людей, и у Джимми МакЛарнена она была одной из самых странных. Каждый день он ел что-то новое, но всегда только один продукт. Он мог весь день питаться исключительно мясом или яйцами, овощами или углеводами. Джимми никогда не смешивал продукты и придерживался семидневных циклов. Он говорил, что за две недели таким образом можно скинуть десять фунтов (4,5 кг).

Мой собственный режим питания был, конечно, не таким строгим, но философия моя не сильно отличалась от взглядов МакЛарнена. Я считал свой желудок одним большим карманом и представлял, как там смешиваются заложенные продукты. У меня было ощущение, что одни комбинации работают лучше других. Я никогда не ел много мяса: в Италии оно не очень вкусное и дорогое. В мою диету входило то, что я всегда любил — паста, свежие фрукты и овощи, сыр и никакого десерта. Я всегда ел понемногу, вспоминая, как ужасали меня жирные, тяжелые блюда, которыми объедался отец. Позже многие американские доктора сделают состояние, пропагандируя диету и спортивный режим, которого я придерживался со времен моей итальянской юности.

Роберт и Рэймонд Хакимы пригласили меня к себе на новогоднюю вечеринку. «Приводи с собой самую красивую девушку, — сказал Рэймонд, — и все равно моя будет лучше».

Незадолго до Нового года я был на обеде, который Констанс Мур и Джонни Масчио давали у себя дома в честь Джин Тирни. Она только что приехала в Голливуд после громкого успеха на Бродвее в спектакле «Зверь мужского пола». Дэррил Ф. Занук[91] уговорил ее подписать контракт со студией Twentieth Century-Fox (1700 долларов в неделю), и все вокруг только об этом и говорили. В тот вечер моей спутницей была высокая рыжеволосая девушка из шоу Эрла Кэрролла, эффектная, но по уровню интеллекта явно не нейрохирург.

Джин Тирни я заметил еще во время предобеденных коктейлей. Трудно описать, как ослепительно хороша собой она была. Фотографии никогда не могли передать всей ее прелести. Нежная золотистая кожа, которая словно светилась изнутри. А глаза — очень светлые, зелено-голубые, завораживающие! На меня она произвела неотразимое впечатление. Джин была одета в простого покроя черное платье с ниткой жемчуга на шее. Каштановые волосы длиной до плеч лежали мягкой волной. В ее лице было идеально все, кроме передних зубов, которые немного выдавались вперед, но, на мой взгляд, это только добавляло ей очарования. Без этого маленького недостатка она казалась бы слишком безупречной, похожей на пластиковую куклу, а потому малоинтересной. Ростом она была пять футов и семь дюймов (1,70 м), широкоплечая, стройная, длинноногая. Невероятная красавица! Она четко выговаривала слова, как выпускница элитной школы из Коннектикута, и напомнила мне Кэтрин Хепберн, только Джин была моложе и красивее.

^{Джин Тирни, 1940}

Я постарался скрыть свое восхищение, не устремился к ней немедленно, не навязывал своего общества. Приглашенных было двадцать четыре человека — в том числе Вероника Лейк с мужем, художником студии MGM, и за столом я сидел далеко от Джин. Поговорить с ней мне удалось только после обеда. Она сидела в углу гостиной, я подошел к ней и сказал: «Я где-то читал, что вы учились в школе Бриланмонт в Швейцарии. В детстве я жил в тех краях. Вы ведь говорите по-французски?»

И мы заговорили по-французски, которым она пользовалась довольно бегло. «Я так давно не говорила по-французски, — призналась она. — Как же приятно встретить здесь культурного человека».

Она поведала мне, что Голливуд ее разочаровал, потому что все вокруг обсуждали одно только кино. Я, в свою очередь, рассказал ей, как люблю долгие прогулки в одиночестве по пляжу, и посетовал, что со времен отъезда из Европы мне не хватает разговоров о философии. Я все делал правильно.

Другие мужчины были вне себя и с бессильной завистью наблюдали, как я завоевываю главный трофей вечера благодаря знанию французского.

В какой-то момент из кухни с банкой пива в одной руке и бананом в другой показалась девушка, с которой я пришел. О ней я успел напрочь забыть, но повел себя как ни в чем не бывало. «О, привет, — сказал я. — Может, хочешь еще банан?»

«Где вы ее нашли?» — спросила меня Джин по-французски.

«Знаете, у нее золотое сердце», — ответил я.

Мы продолжали беседу. Когда я почувствовал, что она действительно мной заинтересовалась, я тут же откланялся. Я уже понимал, что Джин станет важным человеком в моей жизни, и начал разрабатывать свою стратегию. Я попросил ее телефон, и она мне его дала. Когда я позвоню, я не уточнял. Из гостей я ушел рано, по пути завез домой свою спутницу и витал в облаках. Позже Джин признается мне: в тот вечер она посчитала, что у меня был вид крайне опасного человека. Что ж, внешность ее не обманула.

Я выждал несколько дней и позвонил ей накануне Нового года. Мы снова говорили по-французски о разных пустяках — как приятно было познакомиться, как я надеюсь стать ее другом и всякое такое… Я нарочно дал темам для разговора иссякнуть, чтобы она сочла мой звонок всего лишь данью вежливости и почувствовала легкое разочарование, а потом сказал: «Я хочу попросить вас об одном одолжении».

«Да, конечно».

«Не пойдете ли вы завтра со мной на новогоднюю вечеринку? Лучшего начала года я и представить себе не могу».

«Но вы позвонили слишком поздно, — сказала она, застигнутая, как я и надеялся, врасплох. — Этот вечер у меня уже занят, и я не могу ничего отменить. Хотела бы, но не могу».

Ну тут уж, как говорится, заварил кашу, так не жалей масла. «Знаете, — сказал я — бывают в жизни моменты, когда нужно собраться с духом и смести на своем пути все преграды. Я не утверждаю, что, если мы встретим Новый год вместе, это станет самым важным событием вашей жизни, но для меня дело обстоит именно так. Прислушайтесь к своим чувствам. Если вам все равно, тогда, конечно, идите туда, куда обещали. А я останусь дома и буду смотреть в окно, — подпустил драматизма я. — Но если вы питаете ко мне хоть какие-то чувства, дайте им волю! В такие минуты нужно быть сильным, даже жестоким, если потребуется, решительным, дерзким…»

«Вы просто невозможны, — рассмеялась она. — Я подумаю, что можно сделать. Перезвоните мне через два часа».

И я перезвонил точно в назначенное время. «Кажется, у нас получится встретиться завтра, — сказала она. — Человеку, которому я обещала вместе отпраздновать Новый год, пришлось сказать, что возникли серьезные обстоятельства, но я не готова обсуждать их по телефону».

«Как это мило, — небрежно обронил я. — Мы отлично повеселимся». «Куда мы идем? Как мне одеться?»

«Мы идем на шикарную вечеринку. Дресс-код — вечерний наряд».

Я был на седьмом небе от счастья и торжествовал победу. Джин принадлежала к тому типу девушек, которых я мог встретить на Восточном побережье или, еще раньше, в Риме. Я был польщен, что она выбрала меня. В отличие от ищущих везде выгоду карьеристок, наводнявших Голливуд, Джин знала толк в обычаях благовоспитанного европейского общества и увидела, что я являлся его частью. С самого начала я чувствовал, что она меня понимает, и это прибавляло мне уверенности в себе. Тем не менее на следующий день я провел несколько часов, готовясь к свиданию с ней. Все детали были тщательно продуманы — начищенные до блеска туфли, идеально завязанная бабочка. Я стремился выглядеть безупречно.

А вот она безупречно не выглядела. Джин надела затейливый наряд из серого шифона своего собственного дизайна, пышные складки которого полностью скрывали ее фигуру. «Давай сразу все начнем правильно, — сказал я ей, — и не будем друг другу врать. Мне не нравится твое платье. Пожалуйста, переоденься».

«Но почему?»

«Слишком вычурное. Ты такая красивая, а лишние детали только портят впечатление».

Ей не слишком это понравилось, но она пошла и переоделась. Мы отправились в дом Хакимов, прекрасный особняк в колониальном стиле на Сансет-бульваре, куда не стыдно было привести Джин.

^{Джин Тирни считалась одной из самых красивых голливудских актрис}

Она была довольна и, подходя к двери особняка, сияла своей фирменной обворожительной улыбкой, которая редко сходила с ее лица. И тут, когда Рэймонд открыл нам дверь, эта улыбка застыла, и я сразу понял, в чем дело.

Это Рэймонд Хаким приглашал ее встречать вместе Новый год, а она ему отказала.

В эту секунду я вспомнил, как сказал ему днем в телефонном разговоре, что готовлю для него сюрприз. А он сообщил мне, что его девушка приболела, но в последнюю минуту ему удалось пригласить вместо нее Эллен Дрю. «О, я видел ее на Paramount. Она очаровательна», — сказал я.

Теперь я корил себя за то, что сразу обо всем не догадался, и понимал, что дело может кончиться скандалом. Наверняка это был чудовищный удар по его самолюбию. Не знаю, как я сам повел бы себя в подобной ситуации, но так изящно, как это сделал Хаким, я бы точно не сумел выкрутиться. Это был высший класс. С иронической улыбкой он сказал Джин: «О, как мило с твоей стороны, что ты все-таки смогла прийти. Значит, ты чувствуешь себя лучше».

Он слегка кивнул мне, как будто я просто проводил Джин до его дома, взял ее под руку и вместе с ней вошел в зал. Тем самым он дал понять всем гостям — а их было сто человек, — что Джин была его дамой.

За столом он посадил меня рядом с Эллен Дрю. Я находил ее очаровательной и при других обстоятельствах радовался бы такому соседству, но только не в тот вечер. Меня перехитрили. Я был в такой ярости, что едва мог говорить, но постепенно взял себя в руки и сказал себе: Я должен его обставить. Конечно, он повел себя по-умному, но такие вещи за обедом не решаются. Сражение будет долгим. Надо заново продумать свою стратегию, и мы еще посмотрим, кто кого.

И через стол я начал обмениваться с Джин понимающими взглядами, словно говорившими: Как мы умудрились в это ввязаться? Постепенно я вновь обрел самообладание и начал отчаянно флиртовать с Эллен Дрю, потому что не мог позволить себе выглядеть расстроенным — это стало бы слишком большим подарком Хакиму. В этом состязании я был настроен только на победу. Я убедительно играл свою роль, и окружающие решили, что я влюблен в Эллен Дрю. Но я готовился нанести ответный удар.

После обеда я подошел к Джин и сказал: «Через двадцать минут поднимись на второй этаж, как будто идешь в дамскую комнату, а сама спускайся вниз по задней лестнице и жди меня на улице».

«Разве так можно? — спросила она. — Это очень невежливо».

«Доверься мне», — сказал я.

Хаким все время мешал нашим планам и вился вокруг, как надоедливый комар, но все сработало. Мы отправились в «Чирос», и там на танцполе с нами произошло что-то невероятное. Волшебство, иначе и не назовешь. Вот об этом я мечтал всю жизнь: coup de foudre, удар молнии. Джин словно светилась изнутри — самая прекрасная девушка в мире, сказочная принцесса; и мы скользили по паркету в окружении блистательных, нарядных людей. Я мечтал, чтобы эти мгновения длились вечно, я был околдован, и, кажется, она тоже поддалась этим чарам.

Но моя битва с Хакимом была еще не окончена. Вскоре он появился в «Чирос» с Эллен Дрю, по-прежнему невозмутимый, по-прежнему улыбающийся, и сказал: «О, как предусмотрительно, что вы пришли заранее и зарезервировали для нас столик». После чего он пошел танцевать с Джин.

Но это был жест отчаяния, не более того. Хаким знал, что я выиграл, и выиграл по-крупному. Через некоторое время я предложил Джин: «Давай прокатимся на машине и поговорим».

Мы покинули клуб, и поездка наша закончилась в моем домике на Чероки-лейн, который она сочла очаровательным. Мы оба без лишних слов понимали, что между нами происходит что-то очень важное. Позже мы опять отправились в клуб, который был открыт всю ночь, и протанцевали до девяти утра. А потом, все еще в вечерних нарядах, мы позавтракали и продолжили наш разговор.

В какой-то момент, скорее всего за завтраком, мы решили от всех сбежать и тайком пожениться. Я влюбился в нее по уши. Возможно, это был первый и единственный раз в моей жизни, когда меня полностью захлестнули чувства, и я капитулировал под их напором. Она была так хороша собой, что я утратил всякий контроль над ситуацией и поддался романтическому порыву. Казалось, Джин тоже потеряла голову… но ей было всего девятнадцать. Все же с ее стороны это не было обычным безрассудством молодости. Даже тогда, в самом начале наших отношений, между нами царило полное взаимопонимание, которое потом выросло в настоящую любовь.

Думаю, она видела во мне взрослого, опытного мужчину, который будет защищать и оберегать ее в голливудских джунглях. В любви ведь так много зависит от интуиции. И в то утро она нам подсказала, что мы созданы друг для друга.

За завтраком мы делились друг с другом историями из своей жизни. Я рассказал ей о своих корнях, о себе — и хорошее, и плохое. К концу завтрака она уже знала о моей семье и о браке с Мерри Фарни. К концу завтрака я уже знал, что нам нужно немедленно пожениться, а иначе повторится история с Донниной Теплиц. Джин происходила из семьи со строгими правилами, и она очень уважала своих родителей. Отец ее был серьезным человеком, президентом страховой компании в Нью-Йорке, и он управлял финансами Джин через корпорацию «Белль-Тир»; мать, Белль Тирни, переехала с дочерью в Голливуд, чтобы не оставлять ее одну. Они жили в маленьком домике на Дохени-драйв. Сестра Джин, по ее словам, была «самой красивой», брат — «самым умным», отец — «самым талантливым бизнесменом». Словом, хорошая девочка из хорошей семьи.

«И как ты думаешь они на меня отреагируют?» — спросил я.

«Я думаю, в тебе нет ничего такого, что могло бы им не понравиться, разве что отсутствие денег. Но ты ведь работаешь, и за это они будут тебя уважать».

Но я-то знал, что так не получится. А что бы я сам сделал, если бы был отцом восходящей звезды Голливуда? Что бы я сделал, если бы она объявила мне, что собирается замуж за «распутного графа», который меньше года назад был замешан в грязном бракоразводном процессе? У меня было четкое ощущение, что если я немедленно не поведу Джин к алтарю, то потеряю ее из-за неприятия семьи.

«Я хочу, чтобы сейчас ты поехала домой, переоделась, придумала какую-нибудь историю для мамы и мы немедленно бы отправились в аэропорт».

Я высадил ее у дома в 10.30 утра и уже через час снова посадил в машину в конце квартала, чтобы ее мама ничего не заметила. Мы помчались в аэропорт, где я уже зафрахтовал самолет с помощью Билла Джозефи. «Просыпайся, ты будешь шафером на замечательной свадьбе», — такими словами я разбудил его утром. Он чуть в обморок не упал, когда узнал, на ком я женюсь.

«Господи, — только и смог сказать он. — Быстро же ты действуешь».

Я чувствовал себя так, словно выиграл главный приз в лотерею. Нет, еще лучше. Это была любовь.

В аэропорт мы приехали 1 января 1941 года. В тот день обещали дождь, и он лил не на шутку. Мы ждали отлета, но дождь все усиливался, и я начал волноваться. Усталость брала свое.

^{Олег Кассини с Джин Тирни}

Джин дрожала от холода. Воспоминания о нашей волшебной ночи начали меркнуть, и идея побега казалась ей все более и более безрассудной. «Ты не думаешь, что нам стоит хотя бы поговорить с мамой?» — спросила она меня.

«Ни в коем случае», — ответил я, стараясь сдерживаться. У меня возникло щемящее предчувствие, что все кончено. В конце концов нам сказали, что самолет взлететь не может, и в полном молчании я отвез ее домой. Такой вот печальный финал. Джин улыбалась мне, но все уже было по-другому. Это конец, думал я. Мы снова чужие друг другу. Меня обуяла гордыня, которая часто мешала мне в жизни. Не говоря ни слова, я вез ее домой.

Прощаясь со мной, она сказала: «Но нам не обязательно ставить точку. Давай я поговорю с родителями. Они полюбят тебя, когда узнают».

«Нет, — ответил я. — Я не собираюсь через это проходить. Я не хочу им ничего объяснять — про мой развод и все остальное. Не хочу и не буду. Если ты решишь снова меня увидеть, если поверишь в себя и свои чувства, позвони мне. Сам я тебе звонить не стану».

Я, конечно, был абсолютно вымотан, но никакого разумного объяснения своему поведению я не нахожу.

Я не собирался звонить ей и не стал этого делать, но сидел у телефона и ждал ее звонка. Намного проще было бы самому набрать ее номер и вновь обрести контроль над ситуацией, но гордыня все еще владела мной. Через несколько дней она позвонила. Мы встретились за ланчем, и она сказала, что нужно получить согласие ее семьи на брак. «Они столько для меня сделали, это самое малое, что я могу сделать для них».

Я согласился познакомиться с ее матерью. Это была привлекательная в прошлом женщина, страдавшая затянувшимся нарциссизмом бывшей красавицы. Говорила она в основном о себе, и даже когда хотела похвалить Джин, неизменно возвращалась к себе, любимой. «Некоторые говорят, — с кокетливым смешком заметила она, — что моя дочь очень хороша собой, а мать — еще лучше». Мне эта леди не понравилась, и наши чувства были взаимными. Она начала постоянно настраивать Джин против меня, называя мошенником и уродом. «Сколько красавцев падает к твоим ногам, — говорила она дочери, — а ты почему-то выбрала этого».

Все яснее становилось, что наш поезд уже ушел. Джин не была полностью под влиянием матери, но той удалось посеять достаточно сомнений в перспективах нашего романа. Мы все еще встречались, но это были свидания в голливудском стиле — сплошные лучезарные улыбки на камеру. Рекс Сен-Сир устроил костюмированный бал в «Чирос», и мы с Джин туда пришли: я в костюме казака, а она оделась русской крестьянкой. Когда мы оказывались вместе, все у нас было хорошо. Мы разговаривали, бабочки опять начинали порхать в животе. Но слишком многое работало против нас, и руку к этому приложила не только ее семья, но и Twentieth Century-Fox. Если уж Джин Тирни собиралась замуж, то студию устраивал только звездный роман с известным мужчиной, а не с каким-то непонятным дизайнером из Европы. Рекламный отдел непрерывно поставлял ей кавалеров из мира шоу-бизнеса, чтобы ее имя упомянули в колонке светской хроники: «Джин Тирни всю ночь протанцевала с Микки Руни[92]…»

Мое имя тоже упоминалось в газетах, и впервые — в негативном контексте. Мисс Хедда Хоппер[93], которая много чего понапишет обо мне в последующие месяцы, дала первый залп: я, дескать, одевал дочь Муссолини. И что? Мотивировка была приблизительно такой: «У нас в Америке достаточно собственных талантов, так зачем нам нужен иностранный дизайнер, особенно тот, кто был тесно связан с Эддой Муссолини Чиано?»

Между тем война разгоралась. Америку изо всех сил подталкивали к вступлению в нее, и я испытывал смешанные чувства. Я не любил фашизм, особенно в его немецком варианте, но у меня было много итальянских друзей, которые окажутся в стане врага; кроме того, мне не нравилась идея заключить союз с коммунистами, лишившими мою семью ее достояния. Именно в это время у меня произошла очень неприятная стычка с одним из младших братьев Хакима — Рафаэлем, утверждавшим, что он — обладатель черного пояса по дзюдо. Мы были на скачках Браун Дерби и, как обычно, зашли там в ресторан — Питер Лорр, Жан Негулеско, Гилберт Роланд, Рафаэль Хаким и я. Встретив в ресторане своего итальянского приятеля, я начал беседовать с ним по-итальянски, как вдруг Хаким вскочил из-за стола и налетел на меня: «Нам тут не нужны чужие языки, — сказал он так громко, что весь зал замер. — Я запрещаю тебе говорить по-итальянски».

«Ты просто идиот, — ответил я ему. — С каких это пор языки имеют отношение к войне?»

«Заткнись. Я преподам тебе урок прямо сейчас».

«Никому еще не удавалось преподать мне урок, — сказал я. — И у тебя ничего не выйдет со всем твоим дзюдо. А на итальянском я буду говорить сколько хочу».

Он тогда дал задний ход, но ущерб уже был нанесен. Многие в Голливуде стали воспринимать меня именно как итальянца, что в накаленной атмосфере тех лет казалось подозрительным. Между тем мы с Джин совсем перестали встречаться. Это не было окончательным разрывом отношений, но студия делала все, чтобы заполнить ее вечера рекламными встречами. А днем она снималась в Гудзоновом заливе с Полом Муни и Джоном Саттоном. В марте я прочитал в газете, что она обручилась с Робертом Стерлингом, молодым актером, которого продвигала студия MGM. Значит, все было кончено. Еще один голливудский роман, думал я. Она просто сыграла роль молодой актрисы, влюбившейся в «опасного иностранца». Поверить ей было глупостью с моей стороны, окончательно утвердился в мысли я, когда узнал, что Джин поехала на Восточное побережье, чтобы попросить благословения отца на брак с Робертом Стерлингом.

Горечь от расставания немного смягчал мой новый роман с одной из знаменитых голливудских красавиц. Леди Сильвия Эшли, вдова Дугласа Фэрбенкса[94], только начала выходить в свет после годичного траура по мужу. Это высокая светловолосая англичанка с насмешливым любопытством взирала на голливудский парад; мы с ней притворялись иностранными туристами, вместе исследующими чуждые нам нравы.

Сильвия Эшли постоянно восхищала меня своими изысканными манерами и редким умением помочь мужчине почувствовать его собственную значимость. На званых обедах, например, она собственноручно обрезала и зажигала мне сигары, которые доставала из своего элегантного кожаного портсигара. По тому, как люди наблюдали за этими манипуляциями, я мог понять, что их интригует характер наших отношений со столь явно выраженным чувственно-элегантным подтекстом.

На одном обеде, куда я сопровождал леди Эшли, я познакомился с Чарли Фелдманом, главой «Знаменитых артистов», одного из крупнейших в городе агентств, и его красавицей женой Джин. Помню, как я беседовал с леди Эшли и Джин Фелдман и думал: Ну вот, наконец все налаживается. Миссис Фелдман очень тепло отнеслась ко мне, и ее поддержка имела неоценимое значение. Я почувствовал, что мои акции начинают подниматься.

В мае мне вдруг позвонила из Нью-Йорка Джин Тирни. Тон у нее был совсем новый, какой-то растерянный. По ее непоколебимой вере в отца был нанесен сокрушительный удар (позже я узнал, что Джин стало известно о его романе с женой лучшего друга; с миссис Тирни они вскоре после этого развелись). Да, это была сенсационная новость, ведь дочери он всегда казался непогрешимым. Он управлял ее финансами, и Джин говорила, что через корпорацию «Белль-Тир» отец делает ей хорошее состояние. Но она имела доступ только к небольшой части своего заработка, остальное находилось в его руках. Теперь, когда ее вера в отца была поколеблена, эта конструкция начала разваливаться, как вскоре развалится и вся жизнь Говарда Тирни.

А что же Боб Стерлинг? «Это было глупостью с моей стороны, — призналась она. — Пока я ехала в поезде, я поняла, что люблю только тебя. Он еще мальчишка. Я сообщила ему, что не могу выйти за него замуж, и он заплакал, как малое дитя! — сказала девятнадцатилетняя Джин. — Я должна тебя увидеть».

Я был сильно взволнован, потому что и не подозревал, что все еще ей небезразличен. «Знаешь, давай сделаем так, — сказал я. — Ты вернешься, и мы посмотрим. Обещать я ничего не могу, но мы все обсудим и решим, можно ли спасти ситуацию. Я в этом не уверен, но готов с тобой поговорить».

Вскоре она возвратилась, но в аэропорту я ее не встречал. Подождал, пока, по моим расчетам, она не приедет домой, потом еще немного подождал и только тогда позвонил и пригласил ее на ужин. Держался я с ней строго и официально.

«Неужели мы не можем все вернуть?» — спросила она.

«Хм, — протянул я, — мне больше не хочется быть игрушкой в чужих руках и молча страдать. Если нужно будет время на раздумье, то отныне только потому, что это я захочу взять паузу. Если мы возобновим наши отношения, то тебе придется согласиться с моими условиями. Ты больше не будешь ни с кем, кроме меня, встречаться, даже если это организованные ради рекламы свидания. Ты должна уважать мои желания. Я встречусь с твоими родителями, но только тогда, когда буду к этому готов». И я продолжал дальше в том же роде, озвучивая все новые пункты нашего договора. Наверняка они показались Джин диктаторскими, но не вызвали отторжения, потому что мы снова начали встречаться и уже не расставались.

^{Молодые и влюбленные}

Чем лучше мы друг друга узнавали, тем больше менялась моя роль в этом союзе. Я стал ее защитником и, до некоторой степени, ее нянькой.

Джин жила в состоянии постоянного стресса. Внешне она казалась намного более спокойной и собранной, чем была на самом деле. Но разлад в семье, стресс от работы, стресс от того, что она стала звездой в таком юном возрасте, — все это не могло пройти даром. Не думаю, что я тогда осознавал глубину проблем, которые позже приведут ее к нервному срыву. Да, у нее часто менялось настроение, ей не хватало уверенности в себе — но я и сам от этого страдал. В этом мы с ней были похожи.

Той весной, во время съемок фильма «Белль Старр», у Джин началась странная болезнь, ангионевротический отек, сильнейшая крапивница, считавшаяся формой аллергии. Без всякой видимой причины ее веки вдруг воспалялись и опухали так, что глаза превращались в узенькие щелочки. Понятно, что в таком виде она сниматься не могла. Студия призвала на помощь целую армию врачей-аллергологов. Один сделал Джин укол адреналина, другой сказал Дэррилу Зануку, что это хроническое заболевание и оно никогда не пройдет. Начались разговоры о том, чтобы взять другую актрису на ее роль или даже вообще разорвать с ней студийный контракт. Я старался утешить Джин, как мог, а потом предпринял конкретные шаги.

Мне казалось, что причина ее болезни в авитаминозе и, возможно, в пищевой аллергии. В ее организме скопилось слишком много токсинов. Я предложил ей более здоровую диету с упором на свежие фрукты и овощи. Не знаю, сработал ли предложенный мной режим питания или моя постоянная поддержка — я говорил Джин, что она красавица, даже когда ее веки напоминали сырые котлеты, — но через шесть дней у нее все полностью прошло, и картину досняли.

И снова, за ужинами при свечах в маленьких ресторанчиках мы стали говорить о том, чтобы пожениться. Джин поняла, что может на меня положиться, ведь я был ей поддержкой в трудный период. Наша эмоциональная привязанность друг к другу выросла за это время; стало ясно, что все случившееся с нами в новогоднюю ночь было глубже, чем внезапный порыв страсти. А еще Джин осознала, что ее родители никогда не одобрят наш брак. И мы вновь решили сбежать и пожениться тайком. Спланировать это было не так уж сложно: Джин собиралась сказать матери, что едет на студию на примерку, а на самом деле мы полетим в Лас-Вегас и там поженимся. «Я попрошу Бентли договориться с мировым судьей», — сказала она, имея в виду Бентли Райана, своего адвоката. Это оказалось ошибкой, но не роковой.

Мы улетели в Лас-Вегас 1 июня 1941 года. Первая часть нашего плана сработала идеально; мы путешествовали инкогнито, я зарегистрировался под именем Олег Лоевский, а она — Белль Старр. Не знаю, от избытка ли чувств или от напряжения, но меня страшно укачало в самолете. Я пытался скрыть это от Джин, а сам был желтым, как лимон.

Между тем обе наши студии, которым все выболтал Бентли Райан, отчаянно пытались нас разыскать. С Paramount мне прислали домой телеграмму, требующую срочно прибыть на студию. Вернувшись на следующий день, я это сделал и узнал, что меня уволили. Уверен, что наш побег имел к этому непосредственное отношение, хотя в качестве официальной причины называлось мое чрезмерное увлечение ночной жизнью в ущерб служебным обязанностям. Наверняка Дэррил Занук, возглавлявший Twentieth Century-Fox, потребовал моей головы от Генри Гинзбурга. Похитить чужую звезду считалось в те годы серьезным преступлением, и боссы соперничающих студий держали круговую оборону в этом вопросе. Думаю, что после нашей встречи поздним вечером в дверях дома Пэт Дейн мистер Гинзбург с удовольствием принес меня в жертву.

На студии Twentieth Century-Fox шуму было гораздо больше, чем на Paramount. Они всеми силами старались воспрепятствовать нашему браку, иначе придется неизвестно как объяснять публике, почему вдруг звездная красавица Джин Тирни вышла замуж за какого-то дизайнера-иностранца. Семья Тирни, поставленная в известность Райаном, тоже не была в восторге, особенно Говард Тирни. Если Джин выйдет замуж, то контракт корпорации «Белль-Тир» со студией станет недействительным (она уже не будет считаться несовершеннолетней, находящейся под опекой семьи). Надо будет составлять новое соглашение, а у Говарда Тирни были веские основания полагать, что Джин потребует упразднения корпорации. И вот все противники нашего брака стали как сумасшедшие названивать в Лас-Вегас мировому судье, который должен был нас поженить. Но Джин — умная девочка — уговорила его не брать трубку, пока церемония не завершится. Все это время телефон не умолкал. Особенно настойчив оказался Гарри Бранд, глава рекламного отдела студии Twentieth Century-Fox. Когда судья наконец подошел к телефону и передал трубку Джин, Бранд сказал: «Джин, ты не можешь этого сделать».

«Гарри, — ответила она, — я уже это сделала».

«В таком случае, — сказал он, — оставайся на месте. Я немедленно вылетаю. Нас ждет шампанское и свадебный торт в отеле „Апаче“».

А также репортеры и фотографы. Даже из тайного брака в целях рекламы надо было выжать все что можно.

В первые же часы после церемонии мы позвонили своим родителям. Моя мама была счастлива за нас, но в ее тоне проскальзывала осторожность. Реакция матери Джин была недвусмысленно негативной. Когда я сообщил ей, что стал ее зятем, она ответила: «Мне такой зять не нужен», — и повесила трубку.

^{«Поскольку Джин не смогла надеть свадебное платье, которое я придумал для нашего бракосочетания (мы сбежали), такая возможность ей в конце концов представилась четыре года спустя на съемках фильма „Острие бритвы“»}

Учитывая все обстоятельства, самой неожиданной оказалась реакция Говарда Тирни. «Если вас полюбила моя дочь, значит, вы того заслуживаете, — сказал он мне. — Я уважаю ее выбор и очень хочу с вами познакомиться… Да, кстати, я посылаю вам документы на подпись. Ничего особенного, просто некие соглашения, которые сделают вас членом корпорации „Белль-Тир“. Это важно для будущего Джин, и для вашего тоже, вы ведь теперь часть нашей семьи. Но главное — я благословляю вас и надеюсь, что вы будете счастливы».

Я был так изумлен, что почти поверил в искренность его слов. Но уже на следующий день мне все стало предельно ясно.

^{Джин Тирни с Генри Фондой, 1942}

^{Джин Тирни с Тайроном Пауэром, 1942}

«Если дело только в фиолетовом цвете, — сказал я, — это легко поправить».

«Но Риту настроили против тебя, — возразил он, — и я боюсь, с этим уже ничего не поделаешь». Да, вот такие нравы царили тогда на студиях.

Эта история стала для меня сильнейшим ударом. Новости о моем фиаско наверняка быстро распространятся: я с содроганием представлял, что напишут о нем Хедда и Луэлла. На самом деле большого шума не было, это я слишком болезненно относился к неудачам. Но тогда я чувствовал себя очень уязвимым, держал оборону против всего мира и завидовал чужому успеху. Я постоянно и при любых обстоятельствах флиртовал с другими женщинами: да, такое поведение было для меня естественным, но одновременно я хотел дать Джин понять — я тоже кому-то интересен. Но разве мог мой безобидный флирт сравниться с ее великими экранными страстями?

Студии вечно нужны были слухи о новых романтических увлечениях звезд. В прессе появлялись намеки на интерес, возникший между Джин и актерами, которые с ней снимались — Тайроном Пауэром, Генри Фондой. Я знал, что никаких оснований для ревности нет, но все равно это меня ужасно раздражало. Поэтому мое отношение к партнерам Джин было сложным: кто-то мне нравился, кто-то — нет, но все были на подозрении.

Тайрон Пауэр был мне очень симпатичен. Он был красив как бог, с бездной простодушного обаяния. Ему все давалось легко, и он считал, что и у других все складывается точно так же. Тайрон мог быть невнимателен по отношению к людям, но никакого злого умысла тут не было. Он, Эррол Флинн и Кэри Грант[103] были в этом похожи. Неотразимое обаяние каждого из них давало им возможность жить по собственным правилам, беспечно игнорируя общепринятые нормы. Но они делали это так естественно и мило, что, казалось, никто не возражал.

А вот симпатизировать Генри Фонде я не мог себя заставить. В конце 1941 года они с Джин снимались в картине «Кольца на ее пальцах», и меня неприятно удивило его высокомерие. У него был бархатный голос и вкрадчивые манеры; казалось, он излучал уверенность, что может соблазнить Джин, когда ему будет угодно. На меня он смотрел брезгливо, как на волос в супе, досадную помеху на съемочной площадке (действие фильма происходило на острове Каталина). Отношения у нас сложились очень напряженные, и хотя до прямой конфронтации дело не дошло, искры так и сыпались. Однако через много лет наши отношения стали приятельскими.

Помню, как 7 декабря 1941 года мы с Джин, Фондой и другими актерами после съемок возвращались с острова Каталина на яхте, принадлежавшей студии, когда по радио сообщили об атаке на Перл-Харбор[104]. Немедленно появились слухи о том, что японские подводные лодки курсируют у берегов Калифорнии, и мы поспешили вернуться в Лос- Анджелес, чтобы нас не захватили в плен на берегу. По пути домой мы с Джин ни о чем другом и думать не могли; оба понимали, что жизнь наша теперь изменится. Я должен был вот-вот получить американское гражданство и, следовательно, подлежал призыву на военную службу.

Насчет этого у меня были смешанные чувства. Русская и итальянская кровь забурлила во мне, призывая на битву и на подвиг, но, с другой стороны, мне не хотелось оставлять Джин одну. Как выяснится, большинству голливудских звезд удастся каким-то образом получить звания майора Такого или полковника Сякого, один даже ухитрится стать бригадным генералом. Все они будут доблестно охранять бульвар Сансет. Были и исключения — актеры, которые действительно пошли воевать: Тайрон Пауэр, Кларк Гейбл, Джимми Стюарт, но таких было немного. В основном в кинематографической тусовке ходили истории о персонажах вроде актера Турхана Бея, который, чтобы избежать призыва, сослался на недержание мочи. («А эта проблема не мешает вам танцевать в „Чирос“ с Ланой Тернер?» — спросили его.) Джон Пейн стал стрелком противовоздушной артиллерии на пляже Санта-Моника, а агент Фредди Бриссон, муж актрисы Розалинд Рассел, был назначен помощником полковника, возглавлявшего Девятый голливудский отряд. Про него говорили, что он всю войну мужественно охранял подступы к Беверли-драйв.

* * *

Вопрос с получением гражданства затягивался, но в конце концов мне пришли все подтверждающие документы. 22 июля 1942 года я стал гражданином США, и студия распространила такое заявление: «Кассини получает гражданство и отказывается от титула».

Я был не против отказаться от титула — в последние годы он приносил мне одни неприятности (а сам я и так знал о своем происхождении). Но студии Twentieth Century-Fox это понравилось, и я впервые стал там персоной грата. Эта инъекция патриотизма случилась в правильный момент — разгар кампании «Голливуд идет на войну». Поскольку я подлежал призыву, забрезжила надежда убрать меня на время, чтобы я не путался у всех под ногами. А если я паду смертью храбрых, то печальная вдова Джин Тирни обеспечит студии прекрасные кассовые сборы…

Я добровольно предложил свои услуги военной разведке, считая, что мое знание языков может принести пользу в этой сфере, но ответ от них получил только через несколько лет.

«Почему бы тебе не пойти служить в войска береговой охраны?» — предложил мне Рэй Старк после того, как я получил гражданство.

«Почему бы нам вместе не пойти служить в войска береговой охраны?» — предложил мне Виктор Мэтьюр, когда мы сидели в студийном буфете.

В первые тревожные месяцы после атаки на Перл-Харбор все частные яхты должны были патрулировать береговую линию в поисках японских подводных лодок. У Мэтьюра была шестидесятичетырехфутовая (около 20 метров) яхта, которая называлась «Счет из бара». «Смотри, как все хорошо получается, — сказал он. — Мы сможем выполнять свой долг, не отрываясь далеко от дома. В любом случае, я уверен, что эта война долго не продлится».

Виктор Мэтьюр, если кто не помнит, был крупным мужчиной родом из Кентукки. Его родители были швейцарцами, но большинство людей считало его итальянцем из-за темных кудрявых волос, римского профиля и полных губ. У него было два основных актерских приема: он поднимал бровь, чтобы обозначить легкий скептицизм, и кривил губы для выражения всех остальных эмоций. Эти два приема сделали Виктора звездой, что приводило его в полный восторг, но мне он все равно нравился, даже после того, как он признался мне, что разрушил мой роман с Бетти Грейбл. Он был невероятно тщеславен и зациклен на себе, но при этом не лишен самоиронии и умения посмеяться над собой. По настоянию Виктора мы немедленно отправились в вербовочный центр бойцов береговой охраны и заявили о готовности отдать яхту во временное пользование (я предложил выкупить половину ее стоимости).

К нашему удивлению, береговая охрана приняла на службу всех троих — яхту, Мэтьюра и меня, и вскоре мы уже бороздили воды океана около острова Каталина в составе экипажа из восьми человек. Нас вооружили глубинными бомбами, которые, несомненно, разнесли бы нас в клочья, если бы мы ими воспользовались (у яхты просто не хватило бы скорости достаточно быстро отойти от места взрыва). Мне присвоили звание пожарного первой статьи, но команда дружно избрала меня коком, услышав мою итальянскую фамилию. На питание каждому бойцу выделялось восемь долларов в день, что было совсем неплохо. Мы тратили эти деньги вскладчину, и это позволяло нам есть по-царски. Без сомнения, ни у какого другого подразделения американских вооруженных сил не было столь изысканного меню. Я постоянно готовил элегантные европейские блюда. Команда была счастлива, все, кроме Мэтьюра, который был вечно голодным. Размер порций его не устраивал, и в перерывах между трапезами он совершал налеты на камбуз, поедая майонез столовой ложкой прямо из банки.

Виктору выпала более сложная боевая задача: он стал дозорным. Это позволяло ему целыми днями работать на палубе над своим загаром и выглядеть неотразимым, когда они Ритой Хейворт ходили вечерами на премьеры.

Главным же достоинством нашей службы, помимо возможности посидеть после обеда на палубе с сигарой, пока другие мыли посуду, был ее график. Двое суток мы патрулировали прибрежные воды, а на следующие двое суток нас отпускали по домам. Я мог проводить время с Джин, играть в теннис и участвовать в голливудской светской жизни.

При этом в голливудских развлечениях я принимал участие чаще, чем Джин, которая постоянно работала. Увольнения на берег у меня проходили так же весело, как у любого моряка, и это привело к одному из самых неловких моментов в моей жизни.

Наш друг, великий пианист Артур Рубинштейн, живший в то время в Лос-Анджелесе, как-то устроил у себя дома вечеринку, на которую Джин не пошла. Так что я оказался предоставлен сам себе и быстро напился, что было для меня не редкостью — двух мартини мне для этого вполне хватало. Я начал флиртовать с очень привлекательной женщиной — женой популярного в то время европейского актера. Она тоже порядком набралась, и вскоре мы оказались в моей машине, а потом припарковались на тихой улочке в пригороде Бель-Эр.

Когда я вернулся домой, Джин уже спала. В трезвом, как мне казалось, уме — эта иллюзия часто посещает нас после большого количества спиртного — я решил тщательно замести все следы. Я аккуратно повесил свою военную форму, поверх нее столь же аккуратно выложил чистое белье, а то, что на мне было, скомкал и куда-то засунул.

На следующее утро меня разбудила Джин. Она уже была одета и собиралась ехать на съемки. «Я хочу встретиться с тобой сегодня», — сказала она.

«Да, я приеду на студию».

«Нет, не на студию. Мы встретимся в шесть… у моего адвоката».

«У адвоката?»

«Да, мы разводимся». И прежде чем я успел спросить ее «Но почему?», она сунула мне под нос мои скомканные трусы со следами помады на самом компрометирующем месте. Джин насторожили аккуратно выложенные наутро форма и чистое белье, и в этот ранний час она уже успела узнать, с кем я вчера развлекался (она позвонила Рубинштейнам и сказала: «Как жаль, что я не смогла к вам прийти. Олег замечательно провел время. А кого он подвозил домой?»). Она также позвонила пострадавшему европейскому актеру и все ему выложила. Он оказался настоящим джентльменом и ответил ей, что она, по всей вероятности, ошиблась. Но утихомирить Джин было непросто; она настояла, чтобы я извинился перед актером, что я и сделал, создав у всех ощущение неловкости. Слишком большая плата за такую маленькую шалость. Но виноват во всем был я сам: не нужно было попадать в это глупое и унизительное положение.

Джин в то время вообще была мной недовольна. Она считала, что моя военная служба недостаточно почетна — по крайней мере, я мог бы стать офицером, как остальные обитатели Голливуда. Но по неписаному закону в офицеры береговой охраны, как и в офицеры флота, производили только уроженцев США. Тогда мама подключила свои связи в Вашингтоне.

Присвоения мне звания офицера береговой охраны она добиться не сумела, но ей удалось нечто лучшее: специальным актом конгресса меня перевели в кавалерию, где дозволялось служить офицерам-иностранцам. Хотя гарантии получения звания не было никакой. Сначала мне, как и всем, предстояло пройти начальную военную подготовку в Форт-Райли[105], штат Канзас, а потом, если получится, стать курсантом офицерской школы. Легкой жизни, как в службе береговой охраны, не предвиделось, но это была кавалерия, род войск, который заставлял трепетать мою итало-русскую душу. Наконец я смогу в полной мере стать офицером и джентльменом.

Наверное, в последние дни перед отправкой в лагерь подготовки я слишком собой гордился. Помню неприятную сцену на дне рождения Джоан Фонтейн[106] в ресторане «Романофф», причиной которой я стал. На дне рождения присутствовал Отто Премингер[107], который громко распинался, что давно пора открыть второй фронт, чтобы помочь русским. В тот момент так считали все леваки: коммунисты для них были нашими доблестными союзниками, на которых пала главная тяжесть борьбы с нацистами, и их нужно было поддержать. Но меня на это было не купить. В самых жестких выражениях я заявил Премингеру, что полностью разделяю мнение Черчилля: нам стоит наплевать на русских, считать их своими потенциальными врагами, а самим пока оккупировать Балканы.

Премингер, с его внушительной лысой головой, пронзительными голубыми глазами и повелительной манерой держаться, наводил на людей ужас, когда начинал орать. Но только не на меня. «Да что ты в этом понимаешь? — закричал он. — Ты же простой солдат!»

«А что ты понимаешь в этом, Отто? — ответил я. — Ты же простой режиссер».

Между нами вот-вот могла завязаться драка, так что другим гостям пришлось нас успокаивать. Позже Джин снимется у Премингера в нескольких фильмах, самым известным из которых станет «Лора», и мы с ним сдружимся. По каким-то причинам, скорее всего, потому, что в тот день я не побоялся ему возражать, он никогда больше на меня не орал, даже когда я работал художником по костюмам на его картинах. Это делало меня исключением среди его сотрудников. Он любил обсуждать со мной женщин и ценил мой вкус; в 1950-е он женился на одной из моих любимых моделей, потрясающей девушке по имени Хоуп Брайс.

Я получил такое удовольствие от перепалки за ланчем в «Романофф», что вскоре ввязался в еще одну, на сей раз с Орсоном Уэллсом[108]. Его недавно признали не годным к военной службе, но, несмотря на это, Эльза Максвелл и иже с ней активно продвигали его кандидатуру на пост губернатора Калифорнии. Мы оказались с ним на ланче за одним столом, где обсуждалась эта абсурдная идея. Уэллс, как за ним водилось, почти никому не давал рта раскрыть. Я вставил в поток его речей свое ехидное замечание, он резко мне ответил. Тогда я спокойно сказал: «Я считаю тебя просто bocca grande (треплом) и не собираюсь тратить на тебя свое время». После чего встал и ушел. Джин было очень неловко за меня.

Но история с Уэллсом на этом не закончилась. Когда я уже проходил подготовку на базе в Форт-Райли, знамя борьбы подхватил мой отец. Я попросил его приехать в Лос-Анджелес и побыть с Джин во время моего отсутствия — мне не хотелось оставлять ее совсем одну в стоящем на отшибе доме на Малхолланд драйв. Отец даже снялся в массовке в нескольких ее фильмах. Возможно, он сумел бы сделать карь еру в кино, если бы не его непреодолимое желание всегда смотреть прямо в камеру. Отец был дома, когда однажды вечером Уэллс, сопровождавший Джин на какое-то мероприятие, привез ее потом назад. Он зашел пропустить стаканчик, и они с отцом стали мирно беседовать, но Уэллс, очевидно, рассчитывал на иное продолжение вечера. И тут отец взорвался и накричал на Джин: «Это просто ужасно! Позор! Твой муж ушел защищать страну, а ты здесь развлекаешься!» Он грудью встал на мою защиту, и Уэллс понял, что ему пора уходить. Он встал, с достоинством поклонился отцу и произнес своим глубоким голосом: «Прошу прощения», после чего удалился.

В армию меня перевели 17 ноября 1942 года, и я немедленно уехал в Форт-Райли, Канзас. У этой военной базы были богатые традиции и все необходимое для подготовки солдат и офицеров, но климат в тех краях был хуже некуда, даже по сравнению с Россией. Неизменно экстремальные условия: бури и торнадо, жгучий холод зимой и изматывающая жара летом. Однако именно здесь располагался штаб Кастера[109], здесь служил генерал Паттон [110] и другие легендарные военачальники. Здесь же была расквартирована 1-я кавалерийская дивизия, которая скоро прославится во время операций в южной части Тихого океана. Выражение «плюнуть и растереть» придумали в Форт-Райли, оно стало девизом нашего подразделения.

Я прибыл на базу в надежде, что в кавалерии меня, как джентльмена, встретят с распростертыми объятиями, как могли бы принять в Императорской гвардии. Хорошие манеры, внешний вид, мастерство наездника и лидерские качества наверняка мне в этом помогут. Но мне сразу же пришлось столкнуться с унизительной уравниловкой начальной военной подготовки. Я был всего лишь одним из новобранцев, и не самым обычным, что делало меня идеальной мишенью для насмешек.

Поскольку меня перевели в армию из подразделения береговой охраны, мое прибытие в Форт-Райли в самый разгар обучения солдат оказалось неожиданным. Формы для меня не нашлось. Но командиры не могли позволить мне так вот просто сидеть и ждать ее, так что курс молодого бойца я начал проходить в чем приехал — габардиновом костюме и пальто из верблюжьей шерсти. Эта одежда еще больше подчеркнула мою непохожесть на остальных. В армии не любят тех, кто выделяется, поэтому я постоянно получал наряды на кухню, чтобы не возомнил о себе лишнего. Наконец наша группа начальной подготовки была сформирована, и нам раздали обмундирование (моя форма оказалась велика мне на пять размеров — типичный армейский кутюр). Но меня по-прежнему заставляли платить за все, чем я отличался от других: за мой бывший титул (я получил прозвище Графофф, ха-ха), за жену-кинозвезду, за манеру выражаться, просто за то, что я был иным.

Через несколько недель Джин приехала навестить меня, и мне разрешили встретиться с ней на вокзале ближайшего городка Джанкшн-Сити. «Господи, — воскликнула она, когда увидела меня с короткой стрижкой, сбритыми усами, в плохо подогнанной форме и похудевшего на пятнадцать фунтов (6,8 кг), — Олег, что они с тобой сделали?»

Думаю, Джин надеялась, что меня сразу произведут в офицеры, и, конечно, была разочарована. Ее приезд не мог не вызвать на базе ажиотажа. В один из вечеров ее пригласили в офицерский клуб, а я, в виде издевательства, получил наряд на кухню клуба.

Эта животрепещущая новость немедленно стала предметом всеобщего обсуждения. «Слыхали, Графофф чистит картошку на кухне, пока его жена танцует c генералами».

На самом деле, я мыл посуду и буквально кипел от ярости. Но я понимал, что это было обычным делом, и сам не хотел никаких поблажек. Мне хотелось показать всем, чего я стою, и в конце концов мне это удалось. Хотя я был старше большинства своих товарищей по службе — весной в Форт-Райли мне должно было исполниться тридцать, — я находился на пике своей формы и всегда показывал хорошие результаты в беге, гимнастике и на полосе препятствий. Я был метким стрелком, хотя разбирать и собирать винтовку у меня не очень получалось. Но главным моим козырем было мастерство наездника. Мы были последней группой в американской армии, которую обучали верховой езде. Кавалерийские отряды вытеснялись танковыми подразделениями как результат неизбежного технического прогресса. Но, с моей точки зрения, это было ошибкой, потому что в определенных ситуациях они еще очень даже могли пригодиться, например при разведке в горной местности (взять хоть итальянскую кампанию, которая вот-вот должна была начаться).

В нашу группу начальной военной подготовки входили в основном ребята из Нью-Йорка, которые лошадей видели только запряженными в экипажи в Центральном парке. Были, правда, у нас и несколько ковбоев, но, к моему удивлению, проблем у них было не меньше, чем у новичков. Они сидели в седле в привычной им манере, откинувшись назад и сгорбившись.

В армии же была принята другая посадка в седле, по счастью совпадавшая с тем, чему меня учили в Италии: вес тела надо было перенести вперед, чтобы облегчить давление на спину лошади. В американской кавалерии использовали громоздкое седло МакКлеллана с обтянутым кожей деревянным каркасом. Все это давало мне определенные преимущества: мне присвоили звание капрала, а после окончания базовой подготовки назначили инструктором по верховой езде. Я гордился своим назначением и считал его лучшим из того, на что мог рассчитывать человек, не произведенный в звание офицера.

Школа подготовки кандидатов в офицеры все еще оставалась моей мечтой, но прогрессом своим я был доволен. Мне удалось заслужить авторитет у товарищей по казармам. Они стали считать меня крепким орешком, чего я всегда добивался, после одного случая. Был у нас в казарме тощий, но жилистый длинноносый парень, бывший боксер из ярмарочного балагана. Каждую ночь он терроризировал всю казарму, возвращаясь пьяным из гарнизонного кафе (непонятно, как он ухитрялся напиться, ведь в кафе было разрешено подавать только по кружке пива). «Подъем! Подъем!» — громко орал он, а потом избивал всех, кто не мог ему противостоять, а не мог практически никто. Однажды он отмутузил довольно хилого капрала, и никто не посмел за него вступиться. Этот ублюдок всех запугал.

Я знал, что рано или поздно он доберется и до меня, ведь я представлял прекрасный объект для издевательств — казался хрупким и был иностранцем. Поэтому я начал спать с сапогами для верховой езды под подушкой. И вот однажды под покровом темноты он на меня напал. В казарме я спал на верхней койке, что давало мне определенные преимущества. Ему приходилось тянуться, чтобы достать меня, а мне хватило места для замаха, когда я обрушил свой сапог с металлической набойкой на каблуке прямо ему на голову, а потом сам прыгнул на него сверху. Я орал во всю глотку, пинал и бил его чем придется. Свет в казарме включили минут через десять, и ребята оттащили меня от него. Он лежал без сознания, а я стал героем.

Самое забавное, что никто не заметил сапога, который все еще лежал на моей койке, и все единодушно решили, что я вырубил его голыми руками. А я скромно отмалчивался и не распространялся о своих подвигах. Но новость разнеслась быстро: «Этот Кассини бьет, как мул копытом!»

А еще я получил от командования две благодарности в ту весну в Форт-Райли. Первую — за поведение во время паники, овладевшей табуном. Около пятисот лошадей вырвались из загона и, как вихрь, неслись по обледеневшему краю плато над рекой Репабликен, падая и кувыркаясь на скаку. Мы с полковником Холменом и еще несколькими военными проезжали верхом неподалеку, когда вдруг услышали топот копыт и увидели несущуюся на нас живую лавину. В тот день мы показали класс верховой езды, лихо перескакивая через овраги, усеивающие плато, чтобы увернуться от перепуганных животных, а потом обогнули табун и поскакали в обратном направлении, чтобы увлечь его за собой и минимизировать потери.

Вторая критическая ситуация была еще серьезнее. Я увидел торнадо, надвигающееся прямо на наш лагерь. От конюшни его отделяло футов пятьсот и примерно сто пятьдесят (приблизительно 150 и 45 м) от офицерской столовой. Сначала я побежал к конюшне и выпустил лошадей, сколько успел, а потом к столовой, вопя во весь голос: «Торнадо, торнадо!» Нас учили при приближении торнадо быстро найти любое углубление в земле и спрятаться там, и в последнюю минуту я успел запрыгнуть в какую-то канаву. Смерч был мощный, погибли два человека и несколько лошадей. Я видел одного из убитых: его насквозь пронзило летящим обломком.

После того как курс начальной подготовки закончился, ко мне присоединилась Джин, полная решимости стать настоящей женой военного. Ей не нравились сценарии, которые в последнее время присылали со студии, и она хотела отдохнуть от Голливуда. Мы купили маленький домик рядом с участком, отведенным для офицеров, и Джин начала украшать его подручными средствами. Например, она приобрела несколько бочек, выкрасила их в красный цвет и использовала как барные табуреты. Из Лос-Анджелеса ей прислали лощеный ситец, и она сшила из него занавески. Скоро наш сборный типовой домик стал выглядеть, как уютный коттедж где-нибудь в Нормандии.

Джин также, впервые в жизни, стала учиться готовить. Подошла она к этой задаче с присущей ей методичностью, прочитав множество кулинарных книг и тщательно заучивая наизусть рецепты, как она учила текст роли. И должен сказать, ростбиф ей всегда удавался. «Ты стала настоящим шеф-поваром, — говорил я ей, — но с мясом ты управляешься лучше всего».

Это был один из лучших периодов нашего брака. Даже сценарий фильма «Лора», который Джин получила по почте, не мог заставить ее вернуться на съемочную площадку. Ее первая реакция на роль, которая станет лучшей в ее карьере, была негативной: она не хотела играть героиню, которую большую часть картины все считают мертвой. Мы тогда и представить не могли, какое чудо сотворит Премингер из этого сценария на экране.

Да и как мог Голливуд затмить блеск и сияние огней городка Джанкшн-Сити в Канзасе? Обычно его население составляло несколько сотен человек, но во время войны оно возросло до пяти тысяч. Ни мне, ни Джин раньше в таких местах жить не приходилось. В нем была одна гостиница — «Бартелл» (известная в народе как «Клоповник»), один кинотеатр (прозванный «Домом попкорна» — под ногами там хрустел зачерствелый попкорн) и один ресторан, который на самом деле назывался «Жирная ложка» (местный повар делал все, чтобы оправдать это название). Его коронным блюдом был пережаренный стейк. Ничего общего с Флоренцией и даже с Коннектикутом, полный кошмар.

С другой стороны, когда меня произвели в офицеры, мы с Джин почувствовали себя очень комфортно в светском обществе Форт-Райли — и я не шучу. В кавалерийской школе собрались лучшие наездники страны и игроки в поло (и лучшие лошади тоже, потому что Дэррил Занук, Джок Уитни и другие на время войны передали тренировочной базе своих пони для игры в поло). Нашими соседями были Ботсвики, Ван Стейды и другие известные лошадники. Здесь жили конезаводчик Пол Меллон и прославленный наездник Кеппи Смит. А Джин не была единственной знаменитостью среди жен кавалеристов. К моему приятелю, светскому денди Пэту ДиЧикко, приехала его жена Глория Вандербильт[111]. Они познакомились год назад на обеде в нашем доме на Чероки-лейн. Семнадцатилетняя Глория была тогда очень застенчива, но хороша собой и уже знаменита. За ее внимание в тот день состязались ДиЧикко и Брюс Кэбот[112], и было очень забавно наблюдать за их стараниями. То, что победителем стал ДиЧикко, меня не удивило, ведь они вместе со своим кузеном, продюсером Кабби Брокколи, готовили спагетти для гостей. «Моя паста завоевала ее сердце», — говорил потом ДиЧикко.

Он был моим другом и весьма колоритным персонажем, безмерно любившим вкусную еду, женщин, развлечения. В нем было шесть футов один дюйм роста (около 1 м 85 см) и 275 фунтов веса (около 125 кг), но выглядел Пэт еще крупнее за счет широченных плеч. Свои темные кудрявые волосы он зачесывал назад. Работал он голливудским агентом у Говарда Хьюза, когда тому принадлежала студия RКО. У студии был контракт с тридцатью шестью старлетками, лично отобранными Пэтом, но ни одной из них так и не довелось сняться в кино. Они были как стюардессы, вынужденные ожидать вызова на работу до полуночи — вдруг Хьюзу понадобятся их услуги. Можно сказать, первый настоящий американский гарем.

ДиЧикко был одним из лучших игроков в поло в Форт-Райли, но симпатий у окружающих он не вызывал. Его преследовали какие-то проблемы с поясницей, поэтому его везде возили на машине, а люди думали, что он просто пользуется своим статусом мужа звезды. (Сама Глория, кстати, ни на каких особых привилегиях не настаивала, она была милой, очень привлекательной и доброжелательной девушкой.)

К компании игроков в поло я присоединился после выпуска из Школы подготовки кандидатов в офицеры. Зимой мы играли в закрытом помещении каждый день в 17 часов. Всем офицерам надо было выбрать игру в поло или занятия прыжками. Я предпочел поло, хотя не был так хорош в этом виде спорта, как многие наши игроки. Мы делились на команды из трех человек, состав которых определял наш командир, полковник Холмен. Я попал в одну команду с Питом Ботсвиком и Чарли Ван Стейдом, которые были членами светского общества и входили в число лучших игроков поло в стране. Ботсвик был миниатюрным мужчиной, с ярко-голубыми глазами и кривыми ногами — он обладал телосложением настоящего жокея, и участвовал в «Гранд Нэшнл»[113]. Ван Стейд же был высоким голубоглазым блондином, который имел в жизни все, чего только можно пожелать. Тем труднее мне было принять известие о его гибели, когда его джип через несколько месяцев в Европе подорвался на мине. Немало офицеров, с которыми я служил, и солдат, которых я обучал в Форт-Райли, погибли на войне. Я помню их имена и их лица. Они преследуют меня и по сей день, как и воспоминания о моих итальянских друзьях, которые встретили свою смерть, сражаясь на другой стороне.

Игру в поло я ценил за ее агрессивный характер; мне нравилось бросать вызов старшим по званию офицерам, угрожающе размахивая клюшкой и иногда целясь мячом прямо в них. Моей любимой мишенью был тощий и высокий, очень неприятный майор по кличке Гестапо; я всегда находил способ задеть его клюшкой во время раундов, которые наши команды играли друг против друга.

Это была удивительная жизнь. Шла война, а мы играли в поло и даже охотились на лис. Охота происходила по субботам, жены тоже в ней участвовали (кроме Джин, она не ездила верхом). Это была охота с пахучей приманкой; полковник Холмен часто поручал мне протащить пропитанный лисьей мочой мешок по местности с самым трудным рельефом, чтобы усложнить задачу охотникам и их собакам. А еще каждый день я тренировал восьмерых лошадей полковника.

Джин нравилась такая жизнь, это было похоже на ее родной Коннектикут. Никаких постоянных голливудских стрессов: ни роли учить не надо, ни волноваться по поводу выбора нового сценария. Ей нравилось быть просто домохозяйкой, болтать о всяких пустяках с Лорой Ботсвик и другими приятельницами, обустраивать дом… Роль образцовой жены была для нее не только игрой; той весной Джин забеременела.

Окончание Школы подготовки и присвоение звание офицера американской армии были очень значимыми для меня событиями, возможно, даже поворотным пунктом моей жизни. Тридцатилетние титулованные иностранцы редко в этом преуспевали, так что производство в офицеры стало моим личным достижением. Джин мной гордилась, и Голливуд отныне тоже мной гордился. Меня начали уважать такие люди, как Дэррил Занук — с этого момента мы стали желанными гостями в его доме, так же как и в домах Дэвида О. Селзника, Джека Уорнера и Сэма Голдвина[114].

Изменившееся отношение Голливуда ко мне лучше всего выразил не кто иной, как Рональд Рейган, который тоже прошел подготовку в Форт-Райли. Мы с Джин встретили его на вечеринке у Клодетт Кольбер, когда я был в увольнении. Я был в военной форме, Рональд тоже. На его форме красовалась эмблема войск связи, а у меня в петлице — две скрещенные сабли. «Олег, эти сабли меня восхищают», — сказал он. Мы немного поговорили о кавалерийских традициях, и было видно, что он понимает — я честно выполняю свой долг.

Все же лейтенант Кассини не был типичным офицером американской армии. Я остался самим собой: компетентный, технически подкованный полевой офицер, который может и математические уравнения решать, и мосты взрывать, из меня не получился. Но когда мы с британскими военными проводили совместные учения в Форт-Райли и задачей каждого из нас было дать оценку личному составу союзников, британцы поставили меня на первое место в полку. От американцев я такой высокой оценки никогда не получал. (Еще одна картинка той поры встает перед глазами: немецкие военнопленные, остатки элитного африканского корпуса, ровным строем маршируют на строительные работы со своими лопатами. Они салютуют мне лопатами, и я приветствую их в ответ, пока генерал Маршалл не запрещает этот обмен любезностями.)

Весь мой стиль был более европейским, чем у моих коллег. Британцам, например, всегда было намного важнее, чем американцам, как офицер выглядит, как разговаривает, какие у него лидерские качества. Моя форма была тщательно подогнана по фигуре, рубашки сшиты на заказ. Я носил высокие кавалерийские сапоги со шпорами, сшитые мастером Пилом (только кавалерийским офицерам разрешали носить сапоги, потому что на использование кожи были введены ограничения). Эти сапоги произвели фурор в Нью-Йорке, куда мы с Джин отправились после моего выпуска из Школы подготовки кандидатов в офицеры. Замечательное было время: триумфальное возвращение в «Сторк Клаб», визит в Вашингтон, где жили обе наши матери. Сисси Паттерсон дала в нашу честь прием в своем доме на Дюпон Серкл. На него пришли многие мои старые приятели из иностранных посольств, включая графа Потоцкого, сенатор Рейнолдс. Играл оркестр, дамы были в вечерних нарядах, мужчины в смокингах, потом последовал ужин с рассадкой гостей.

Джин впервые увидела меня в моем привычном окружении (и ее мать тоже — она пошла с нами на прием с поджатыми губами). А миссис Паттерсон было приятно представить светскому обществу Вашингтона такую яркую кинозвезду, как Джин Тирни.

По улицам Нью-Йорка и Вашингтона во время короткого отпуска я ходил с гордо поднятой головой, чувствуя себя бравым воякой. Из-за высоких сапог меня часто принимали за офицера иностранной армии.

Но мой стиль вызывал проблемы в Форт-Райли, где многие офицеры были профессиональными военными — бывшими сержантами, которых повысили в звании только из-за войны. Они не отличались хорошим образованием и манерами и от души презирали недавних призывников, резервистов и новоиспеченных офицеров, вторгнувшихся на их территорию. Со мной, выпускником Школы подготовки офицеров, да к тому же еще и иностранцем, они вообще не хотели иметь дела. Особенно придирался ко мне один из них, по имени Пиверидж Налл. Это был высокий, худой, кривоногий армейский ветеран с грубыми чертами лица, типичная деревенщина. Он разговаривал на специфическом армейском жаргоне, понятном только тому, кто прослужил в армии много лет. Мою речь он наверняка тоже плохо понимал, как не понимал моего желания спать в пижаме даже в палатке в полевых условиях. Я процитировал ему слова английского генерала Джамбо Уилсона: «Создать себе лишние неудобства на войне каждый дурак может», — но они не показались ему убедительными. А еще его раздражало, что мой пес Бутч, которого Джин привезла из Лос-Анджелеса, сопровождал меня на маневры. Однажды во время проверки он нашел галеты для собак в моей палатке и попытался уличить меня в «ненадлежащем поведении», но это ему не удалось.

Но после другого происшествия мне чудом удалось избежать военного трибунала. Это случилось летом, когда мы отмечали в офицерском клубе день рождения майора Шлейшера, моего хорошего приятеля. С нами были жены, мы выпивали, танцевали и прекрасно проводили время. Погода стояла жаркая, мы держали двери открытыми и, наверное, производили немало шума — провозглашали тосты, дудели в дудки и веселились как могли. Все мы были изрядно навеселе, когда принесли именинный торт — внушительных размеров сооружение, увенчанное отдельными пирожными со взбитыми сливками. Мне помнится, что капитан Бобби Нейрн, адъютант полковника, первым стал кидаться пирожными. Да и не важно, кто это начал. Скоро мы все приняли участие в битве, пирожные так и летали по комнате, женщины, включая Джин, визжали и уворачивались. Все закончилось внезапно, когда пирожное, которым я целился в Бобби, вылетело за дверь и угодило прямо в проходящего мимо незнакомого капитана. К сожалению, с чувством юмора у него было плоховато.

Сначала были опасения, что против некоторых из нас будут выдвинуты обвинения. Но в результате мне лишь запретили посещать офицерский клуб, что было неудобно, но не критично. К тому же вскоре меня перевели из Форт-Райли, чтобы отправить в Европу с секретным заданием.

Военная разведка вышла на контакт со мной перед самым окончанием Школы подготовки кандидатов в офицеры. Со мной беседовал капитан Эмиль Боннет, которого я знал по Лос-Анджелесу. Он сказал, что мое свободное владение итальянским и французским может пригодиться стране. Если я соглашусь принять участие в секретной и очень опасной операции, меня произведут в капитаны, обещал он. Мне не хотелось передислоцироваться в Европу из-за беременности Джин, но я понимал, что действительно подхожу для этого задания, и считал своим долгом дать согласие. Мы с Джин решили, что если меня отзовут до того, как ребенок появится на свет, она будет рожать в Вашингтоне, где жили обе наши матери. Мы вместе посетили вашингтонского акушера и сделали все необходимые приготовления.

В начале октября меня вызвали на базу Ньюпорт Ньюз в Вирджинии для получения дальнейших предписаний.

Перед погрузкой на корабль мне сообщили специальный кодовый номер и выдали шпионское оборудование, включая пистолет и нож. Потом я некоторое время провел в карантине, без всякой связи с домом. (Помню, что там же находился актер Стерлинг Хейден, которого тоже отправляли на секретное задание. Я был знаком с его женой, Мэделин Кэрролл, и мы со Стерлингом проводили время, беседуя о Голливуде.)

Таким образом, ни у Джин, ни у моей или ее матери не было никакой возможности со мной связаться… То, что актриса Джин Тирни родила недоношенного ребенка в больнице в Вашингтоне, я узнал из газет. Это была девочка весом в два с половиной фунта (1 кг 340 г).

Я немедленно побежал к начальнику гарнизона, показал ему газету и сказал, что мне срочно нужно ехать к жене. Он ответил, что должен согласовать это с военной разведкой, и несколько часов я грыз ногти в ожидании разрешения. Я его получил.

Джин была под действием обезболивающих, очень слаба после родов, но счастлива. Она так радовалась, что девочка — мы назвали ее Дария — выжила, несмотря на трудные и преждевременные роды. Мы были вдвоем в ее палате, я сидел рядом и целовал Джин.

Потом появился врач и попросил меня пройти с ним. Мы зашли в его кабинет; выражение его лица мне не понравилось. «Вы понимаете, что у вашей жены были очень тяжелые роды. Но с ней все будет в порядке», — сказал он таким тоном, что стало понятно — это еще не все новости. Несколько раз он повторил, что с Джин все будет хорошо.

«Но в чем тогда дело?» — спросил я, уже испытывая мучительную тревогу.

«Дело в вашей дочери, — ответил он. — Она не в очень хорошем состоянии. Во-первых, она сильно недоношена, а во-вторых, — он собирался с духом, чтобы это произнести — в глазах у нее помутнение. Вряд ли она когда-нибудь сможет видеть. Думаю, что она слепа».

Я помчался посмотреть на ребенка и увидел, что это правда. Но это стало только началом наших испытаний.

Я вновь отправился в Джин. И сказал: «Джин, есть одна проблема, серьезная проблема, и тебе надо собраться с силами». Так же, как и врачу, мне было трудно это выговорить, но выбора у меня не было. «Мое сердце разрывается от горя, потому что у ребенка трудности со зрением».

Эта новость стала для Джин сокрушительным ударом. Ее мир рухнул, распался на куски, которые она вновь смогла собрать воедино только через много лет. Она впала в истерику, начала рыдать и никак не могла остановиться. Это было так грустно, и у меня не было сил, чтобы ее успокоить или просто что-то сказать. Она все плакала, а я сидел рядом. Я начал подозревать, что здоровье Джин тоже было в опасности.

Я побывал в штабе военной разведки и рассказал майору, с которым общался ранее, о возникшей ситуации, объяснил, почему не могу сейчас отправиться в Европу. Он сказал, что понимает меня, но приказ уже отдан. «Это не от меня зависит. У вас есть особое задание, но я попытаюсь что-то сделать», — обещал он. И через несколько дней меня снова перевели в Форт-Райли.

Затем я снова поспешил в больницу. Там была моя мама, и я сообщил ей ужасные новости. Мы вместе навестили ребенка; ничего не изменилось, хотя надежда, наивная надежда на то, что это был лишь страшный сон и все пройдет само собой, всегда остается с нами.

Миссис Тирни тоже была в больнице. Мы с ней заключили временное перемирие, хотя помню, что она все время повторяла: «В нашей семье таких проблем никогда не было». И добавила, что со старыми европейскими семьями всегда так: никогда не знаешь заранее, какие у них в роду наследственные болезни.

До меня едва доходил смысл ее слов, мною овладело отчаяние. Этот маленький, беспомощный ребенок в боксе… Я выскочил из больницы и побежал прочь. Я бежал как заведенный и все не мог остановиться, как Джин не могла перестать плакать. Наконец я очутился у какого-то бара и зашел туда. Заказал выпивку, потом повторил, добавил еще. Набрался я до полного отупения, но и в этом состоянии боль, угнездившаяся в самой глубине души, не отпускала меня. От нее нельзя было спрятаться. Она и поныне со мной, эта боль.

Через несколько дней врач снова позвал меня для разговора. Он поведал мне об исследованиях австралийских ученых про пагубное влияние краснухи на беременных. Джин заразилась краснухой в начале беременности, когда снималась в Голливуде в фильме «Небеса могут подождать». Я тогда был в Форт-Райли. Мы оба не придали ее болезни особого значения — откуда нам было знать?

Теперь я должен был сообщить Джин еще более страшную новость: наша дочь была не только слепой, но и, скорее всего, умственно отсталой из-за перенесенной моей женой краснухи. И случай был безнадежным — ничего нельзя было сделать для улучшения ее состояния.

Джин приняла это известие очень спокойно. Это пугало больше, чем ее непрерывные рыдания несколькими днями раньше. Сияющие, ярко-голубые глаза потухли и были пусты. Казалось, она впала в ступор, я не мог достучаться до нее. В последующие годы я не раз буду видеть такое выражение на ее лице, когда будут появляться очередные плохие новости о состоянии Дарии. А они всегда были плохими…

Через десять лет в Нью-Йорке я познакомился с привлекательной рыжеволосой женщиной и пригласил ее на свидание. В тот вечер она сказала мне: «Я была большой поклонницей вашей жены. Во время войны я служила в звании сержанта в морской пехоте; наша часть была расквартирована недалеко от Лос-Анджелеса. Когда я узнала, что Джин Тирни должна появиться в голливудской столовой, я просто не могла не пойти ее повидать, хотя в нашем лагере была эпидемия краснухи, и я должна была сидеть в карантине. И я пошла и пожала ей руку».

Меня как обухом по голове ударили. Неужели эта женщина так вот походя разрушила нашу жизнь? Эта информация жгла меня изнутри, я не знал, что с ней делать. Сначала я хотел позвонить Джин и все ей рассказать, но к тому времени ее состояние было слишком шатким, и я решил ее не тревожить.

Невероятно, но еще через несколько лет я узнал, что к тому времени Джин тоже успела познакомиться с этой женщиной. Они повстречались на теннисном корте в Лос-Анджелесе, и Джин услышала от нее эту же историю. Реакция у нее была такой же, как у меня — состояние шока, но она не сказала той женщине, какую беду она навлекла своим необдуманным поступком. Зачем? Что это могло изменить? Но практически нулевые шансы на возможность двух таких терзающих душу случайных встреч наводили меня на мысль: уж не тяготело ли над нами страшное проклятие? Чем мы провинились, за что нам было суждено это наказание?

Позже историю Дарии Агата Кристи положила в основу своей книги «Разбилось зеркало, звеня». Там главная героиня, известная актриса, убивает женщину, заразившую ее во время беременности краснухой, в результате чего она родила умственно отсталого ребенка. Если бы все в жизни решалось так просто, если бы убийство могло облегчить нашу боль… Для нас не было никакого облегчения, никакого выхода — только бескрайний океан страданий без малейшей надежды на горизонте.

Они с Кэри не ладили. Джимми обладал сильной, труднообъяснимой властью над Барбарой (позже он будет иметь такое же влияние на герцогиню Виндзорскую). Джимми был открытым геем, демонстративно подчеркивающим свою ориентацию — этот стиль войдет в моду только через много лет («Я богиня», — повторял он). Он задавал тон на многих вечеринках Барбары с очень пестрым составом гостей. В тот вечер на ужине присутствовали люди из мира кино (среди них были режиссер Делмар Дэвис и его очаровательная жена Мэри Лу); скандализирующие общество друзья Джимми Донахью и несколько военных, в том числе генерал Казинс, один из самых бравых защитников Сансет-бульвара.

«Генерал, — обратилась к нему Барбара с характерным для нее легким британским акцентом, — позвольте представить вам лейтенанта графа Олега Кассини».

«О, я не знал, что в американской армии служат офицеры с аристократическими титулами», — ответил он.

«Просто лейтенант Кассини, — с улыбкой сказал я, — самый обычный лейтенант». Я отпустил какую-то шутку, чтобы сгладить неловкость, мы вместе посмеялись и увлеклись беседой.

После ужина у нас с Барбарой была возможность поговорить. Она хорошо улавливала эмоциональный настрой собеседника, высказывала тонкие суждения и прекрасно разбиралась в искусстве. Мы беседовали и о путешествиях, и о лошадях, и о живописи. В конце разговора она сказала: «Олег, вы человек высокой культуры. Возможно, вы не так красивы, как другие мужчины в моей жизни, но у вас есть иные достоинства. Думаю, что я могла бы в вас влюбиться».

Я счел это лестью. Она была замужем за одним из самых харизматичных мужчин Голливуда (хотя циркулировали слухи о том, что в их браке не все ладно). Это обычный светский флирт, думал я, пока через несколько дней ко мне не подошел Джимми Донахью и не сказал: «Знаете, вы произвели на Барбару большое впечатление. Вы ей нравитесь, а с Кэри у нее проблемы. Может быть, у вас могло бы что-то получиться».

К моему удивлению, он дал мне адрес квартиры в Голливуде и сообщил время встречи. «Барбара хотела бы повидаться с вами наедине», — сказал он.

Я приехал на свидание. Это было уютное убежище; мебель и стены задрапированы тканями, поблескивающими в полумраке. Горели свечи, играла музыка, и в воздухе разливался аромат сандала. Мы с Барбарой долго разговаривали, она читала мне свои стихи. Я это не очень люблю — Джин тоже знакомила меня раньше с образцами своего поэтического творчества, но я подыгрывал Барбаре, ожидая развития сюжета. В какой-то момент я взял ее за руку, но никаких ответных сигналов, которые могли бы побудить меня к дальнейшим действиям, не последовало. Я начал подозревать, что этим и ограничивались романтические отношения в представлении Барбары.

Наконец она сказала: «Я так одинока. С Кэри у меня одни проблемы. Я хочу с ним развестись. Мне здесь все надоело, я хочу уехать. Вы должны поехать со мной… вы и Джин. Мы поедем на уик-энд в Сан-Франциско, я вас приглашаю».

Сначала у Джин были сомнения. Затея ей не нравилась, но в то же время она — как любая другая звезда на ее месте — чувствовала себя польщенной. В результате мы все же отправились в Сан-Франциско, где у Барбары был огромный номер в гостинице «Марк Хопкинс». Мы провели с ней весь уик-энд, став частью ее развлекательной программы, делали покупки в знаменитом бутике «Гамп», где Барбара приобретала столь любимые ею восточные диковинки. Она по своему обыкновению завалила Джин подарками.

И тут раздался звонок от Кэри Гранта. «Я слышал, что вы провели с Барбарой прошлый уик-энд, — сказал он мне. — Она очень высокого мнения о вас. Мне бы тоже хотелось с вами познакомиться и поболтать. Как насчет ланча на этой неделе?»

Все это происходило в очень сжатые сроки, буквально на протяжении пары недель. Барбара Хаттон стремительно и победоносно ворвалась в нашу жизнь — особенно в мою.

Мы встретились с Кэри Грантом за ланчем. На нем был синий костюм, белая рубашка и полосатый галстук — выглядел он, как всегда, безупречно. За свою жизнь мне довелось знать немало обаятельных людей. Кто-то из них использовал свою харизму для достижения власти (как президент Кеннеди), кто-то был наделен дьявольским чувственным обаянием (как Эррол Флинн и Тайрон Пауэр). Но с Кэри Грантом сравниться не мог никто, его харизма была сродни мощнейшему стихийному явлению. «Олег, — сказал он, — Барбара высоко ценит ваше мнение. У нас с ней сейчас проблемы. Я надеюсь, вы не питаете к ней никакого романтического интереса, в противном случае это стало бы для меня страшным ударом. Если я могу вам доверять, если, как я уверен, у вас с ней нет романа и вы просто друзья, сделайте мне огромное одолжение — замолвите за меня словечко. Станьте посредником между нами, уговорите ее не торопиться с решением, прошу вас».

Не отдавая себе отчета, как и почему это произошло, я уже кивал, соглашаясь на роль миротворца в их конфликте. Я же сказал — этот человек обладал неотразимым обаянием.

На следующий день я пришел к Барбаре на чай и рассказал ей о моей встрече с Кэри. «Он замечательный человек, — убеждал ее я. — Нужно дать ему еще один шанс».

«Нет, — ответила Барбара, — я уже приняла решение. Ничего из нашего брака не выйдет. Да, он самый красивый мужчина на свете, с большим шармом — когда захочет, но на самом деле у него невыносимый характер, и мы с ним абсолютно разные люди… Олег, будет гораздо лучше, если мы с тобой поженимся».

Тут у меня отвисла челюсть. Она продолжала фантазировать о том, как хорошо нам будет вместе; думаю, она считала, что именно так нужно соблазнять мужчин. «Мы созданы друг для друга, мы говорим на одном языке, у нас похожие привычки…» Дальше, в стиле Мерри Фарни, она пыталась прельстить меня обещаниями целого табуна пони для игры в поло (вечно эти пони!) и другими атрибутами роскошной жизни. Только на этот раз я понимал, что это не пустые слова. Барбара Хаттон в качестве свадебного подарка давала каждому из своих мужей по миллиону долларов.

«Я не хочу создавать тебе проблем, — продолжала она, — но если ты решишься развестись с Джин, я буду очень щедра. Думаю, она не понимает тебя так, как понимаю я. Это станет наилучшим решением для всех. Я дам ей миллион долларов отступного, и мы с тобой поженимся».

Она поставила меня в затруднительное положение. «Что я могу сказать? Все это звучит замечательно… и ты замечательная, но не знаю, как я смогу сообщить об этом Джин».

«О, не будь таким эгоистом, — ответила она. — Джин может понравиться эта идея».

«Ну да. Ты права».

И я действительно поговорил об этом с Джин. Я пытался обратить все в шутку, но мне была интересна ее реакция. «Знаешь, ты можешь считать, что я немного стою, но есть люди, которые думают иначе. Ты бы согласилась от меня отказаться?»

«С удовольствием, в любой момент», — засмеялась она.

«А ты бы рассталась со мной за миллион долларов?»

«Я же сказала, я готова сделать это даром».

И тут я пересказал ей разговор с Барбарой, но она продолжала смеяться: «Ты действительно думаешь, что стоишь так дорого?»

Но я продолжал настаивать. «Подумай об этом серьезно. Подумай обо всех претензиях, которые у тебя есть ко мне и к моему характеру. У тебя появляется возможность с ними разобраться. Ты получаешь финансовую стабильность. Ты сможешь избавиться от меня и найти себе кого-нибудь более подходящего. Давай поговорим серьезно, потому что я больше никогда не хочу слышать от тебя, чем ты ради меня пожертвовала, как я не оправдал твоих ожиданий и какого мужчину ты могла бы иметь рядом вместо меня. Одним махом я хочу снять все вопросы».

Теперь Джин стала серьезна. Она сказала, что ее это предложение не интересует, и спросила меня: «А что ты об этом думаешь?»

«Я люблю тебя», — ответил я.

И это было правдой: в то время я никогда не оставил бы Джин, ни за какие деньги.

Мы с Барбарой Хаттон остались друзьями — и только. Ни на миг я не пожалел о своем выборе, особенно учитывая, как быстро ее жизнь покатилась под откос. Думаю, что ни один мужчина не смог бы уберечь ее от этой печальной участи. Я представляю, что писали бы тогда в газетах, если бы я все-таки решился на брак с Барбарой: «Беспутный граф оставляет Тирни ради богатой бедняжки». Больше никогда в жизни меня уже не воспринимали бы всерьез. А пони для игры в поло мне хватило и в Форт-Райли; теперь я мечтал только об одном — вернуться домой.

Я попросил Джин встретиться с генералом Казинсом, с которым мы познакомились на вечеринке у Барбары: может быть, он сумеет похлопотать о моем переводе в Лос-Анджелес. Импозантный седовласый генерал самонадеянно решил, что кинозвезда, просящая о встрече, имеет к нему романтический интерес. Когда оказалось, что это не так, он сказал Джин, что ничем не может мне помочь.

Однажды я услышал, как группа офицеров обсуждает некоего полковника Кимберли. Раньше он считался очень перспективным офицером, но его неумеренная тяга к выпивке, женщинам и развлечениям — особенно к выпивке — сделала свое дело: Кимберли уже несколько раз обходили при присвоении очередного воинского звания. В американской армии он был старейшим полковником на действительной службе и возглавлял Девятое подразделение — военную полицию со штаб-квартирой в Голливуде.

И снова я попросил Джин помочь мне. Она нанесла полковнику визит, и, о чудо, через несколько недель вышел приказ о моем переводе в Девятое подразделение. Я вернулся домой весной 1945 года. Война еще не закончилась, но ее исход уже был ясен.

Полковник Кимберли оказался именно таким, как я его себе представлял: выпускник West Point[120], приятный собеседник, с располагающей внешностью и красным носом, свидетельствующим о его склонностях. Он проявлял недюжинный интерес к женщинам, особенно кинозвездам. Мне скоро стало ясно, что организация знакомств с актрисами будет моей боевой задачей.

«Ну, Олег, — говорил он мне каждое утро, — кто у нас на сегодня в программе?»

Мы ужинали в штаб-квартире подразделения в старинном особняке, а потом отправлялись в город развлекаться. Мне обычно удавалось уговорить какую-нибудь старлетку составить нам компанию, но все это было не то, Кимберли жаждал знакомства с настоящей звездой. В его шутках таилась угроза: «Или ты выполнишь поставленную задачу, или отправишься в Японию, когда мы ее захватим. Для человека с твоими талантами там наверняка найдется работенка».

Я обратился к красавице актрисе Вирджинии Брюс, с которой у нас был роман еще до моей женитьбы: «Помоги мне, прошу тебя. Кимберли очень приятный человек. Ты хорошо проведешь время и будешь гордиться, что спасла мне жизнь».

Я не лгал: полковник Кимберли действительно был приятным и обходительным человеком. Я брал его с собой на голливудские вечеринки, и там он сумел всем понравиться. Но было еще кое-что, о чем я умалчивал: Кимберли, родом из южных штатов, был убежденным расистом. Вирджиния же придерживалась левых взглядов. Она симпатизировала нашим доблестным советским союзникам, угнетенным чернокожим Юга и вообще всем угнетенным — кроме тех, кого сама угнетала своими политическими декларациями. В тот вечер мне предстояло оказаться между двух огней.

Не помню, как завязалась перепалка между ними — возможно, полковник, по своему обыкновению, сказал что-то вроде: «Вы, северяне, не умеете обращаться с цветными». Вирджиния тут же приняла вызов и с ходу назвала его реакционером, расистом и фашистом, а в ответ услышала, что она коммунистическая пропагандистка и типичный представитель салонных радикалов. Полковник Кимберли весь налился кровью, и я уже начал было думать, что мне действительно придется отправиться в Японию. Наутро он все никак не мог успокоиться и кричал: «Вот кто наносит вред нашей стране — такие, как она… вруны-пропагандисты!»

В Японию полковник меня так и не отослал. Правда, у него и не было такого шанса: через неделю он ушел в отставку.

На его место назначили подполковника Ханта, точную копию Гитлера — я не шучу, сходство между ними было потрясающее. Меня он сразу невзлюбил из-за моих особых отношений с Кимберли и постарался как можно скорее от меня избавиться. В разгар лета 1945 года я был переведен служить на берега реки Джила в Аризоне. Видимо, моя задача состояла в том, чтобы охранять границу и приглядывать за лагерем для эвакуированных японцев.

Но в Аризоне я долго не протянул. Жара стояла невыносимая. Днем на улицу просто носа было не высунуть, и даже ночью, когда мы патрулировали территорию в открытой машине, дышать было нечем. Под моим началом состояло шесть рядовых. Большую часть времени мы проводили в казармах и подбрасывали кубики льда в электрические вентиляторы, чтобы хоть как-то охладить воздух. Глаза у меня покраснели, веки отекли и стали чесаться. Я практически ничего не видел.

И снова меня вернули в Лос-Анджелес на лечение. Как-то вечером в офицерском клубе госпиталя Пасадена со мной случился жесточайший приступ астмы. Я задыхался, воздух практически не поступал в легкие — со стороны, наверное, казалось, что я чем-то подавился. Меня спас врач, который, когда приступ закончился, сказал, что в армии мне больше делать нечего. Наутро я пришел к нему в кабинет и после заверений, что я не считаю армию ответственной за мою астму, был освобожден по состоянию здоровья от военной службы.

Иногда я задумываюсь, какие психологические причины так серьезно расшатали мое здоровье в то время? Была ли это угроза остаться служить на неопределенный срок или возможная отправка в Японию? Или, наоборот, в глубине души я понимал, что скоро срок моей службы закончится и мне придется принимать решение, чем заняться после войны?

Меня тревожило мое будущее. Джин оно тоже беспокоило, но она сама не понимала, чего от меня хочет. С одной стороны, она желала для меня успешной карьеры в традиционном понимании жителей Восточного побережья. Хорошо, если бы я занял где-нибудь руководящий пост и ходил бы каждый день на работу в сером костюме с портфелем в руке. Джин хотела, чтобы я стал человеком, которым на первый взгляд казался ее отец. С другой стороны, мне кажется, она хотела, чтобы я заботился о ней, как это было до войны, и ради ее карьеры снова пожертвовал бы своей.

На это я пойти не мог. Я не знал, что ждало меня в будущем, но понимал — мне срочно надо что-то предпринять, или жизнь так и пройдет мимо. Я, безусловно, не собирался оставаться просто мистером Тирни. В Голливуде я часто слышал за своей спиной перешептывания: «Смотрите, это муж Джин Тирни».

Меня это бесило, так же как и противоречивые требования, которые предъявляла мне Джин. Я должен был доказать всем, что чего-то стою, и это часто приводило меня к конфликтам, выяснениям отношений и дракам. Никогда я не дрался так много, как в послевоенные годы. Внешность моя была обманчива, потому что мое телосложение казалось хрупким. Я тогда весил 160 фунтов (72,5 кг), а объем талии был 29 дюймов (73,5 см), но у меня были широкие плечи и крепкая спина, и после армии я находился в отличной форме. А самое главное, я умел драться.

Одна из таких драк (как оказалось, весьма полезная для меня) произошла после скачек в Дель Мар. Мы с Джин ездили туда с Роджером Вэлми и Лорой Ботсвик, приятельницей Джин по Форт-Райли. На обратном пути на дороге образовались громадные пробки, машины ехали плотно, бампер к бамперу. Идущий за нами джип постоянно стукал бампером нашу машину, что не облегчало ситуации. Меня это раздражало, но я считал эти толчки случайными, пока не обернулся и не присмотрелся повнимательнее. В автомобиле сидели двое мужчин, у одного из них была в руках бутылка, и они явно развлекались.

«Эй, аккуратнее!» — крикнул я им и добавил еще пару ласковых слов.

«Не связывайся с ними, — сказала мне Джин. — Помни, на тебе сегодня твой лучший костюм. Пусть проезжают».

Я махнул им рукой, чтобы они проезжали вперед. За поворотом я увидел, что этот джип остановился прямо посередине дороги. Мне пришлось затормозить, и тогда они дали задний ход, снова стукнули нас и укатили. Я буквально закипел от злости: «Ну, попадись они мне, я из них всю дурь выбью!»

И очень скоро они мне попались, через несколько миль в отеле Дель Мар. Их джип стоял на стоянке перед отелем. «Ага, — сказал я Вэлми, припарковываясь. — Сейчас мы их проучим».

«Знаешь, — ответил мне Рождер, крепкий мужчина ростом 6 футов 1 дюйм (185 см), — у меня плечо болит. И вообще я не хочу никаких неприятностей».

Я вошел в переполненный бар, а позади меня на безопасном расстоянии следовал Роджер. Справа была барная стойка, слева — столики. А прямо передо мной заказывали себе выпивку эти два шутника из джипа, крупные краснолицые мужчины, говорившие с техасским акцентом. Никакого плана действий у меня не было, только гулявший в крови адреналин и неукротимость берсерка[121].

Я постучал одного из них по плечу: «Это ты водитель джипа?»

«Да».

И тут я нанес ему мощный удар слева, прямо в челюсть. Пока его приятель ошарашенно глядел на нас, я уложил и его, проведя лучший апперкот в моей жизни.

Мне казалось, что сцена эта происходит в полной тишине, как в замедленной съемке. Внезапно бар словно взорвался, все зашумели, ко мне подбегали люди. Кровь моя все еще бурлила, я готов был продолжать. Вдруг кто-то схватил меня за плечо, и я развернулся, чтобы врезать и ему, но мужчина тянулся, чтобы пожать мне руку. «Потрясающе, потрясающе, — повторял он. — Это было просто великолепно. Давайте присядем за мой столик, поговорим».

Это был Джек Уорнер.

«Я никогда ничего подобного не видел, даже в кино, — сказал он. — Теперь вас будут называть „Кассини, который валит с ног одним ударом“».

Появилась полиция и восстановила порядок. Джин тоже присела за наш столик. «Вот это мужчина, — сказал ей Уорнер. — Он лучше самого Эррола Флинна».

Мы посмеялись и заговорили на другие темы. Уорнер слышал, что я неплохо играю в теннис, и пригласил меня сыграть в паре на его личном корте. «Позвоните мне, обязательно позвоните», — сказал он нам с Джин на прощание.

«Знаешь, — сказала мне Джин, — я ненавижу твои драки… но сегодня, надо признать, ты выбрал превосходную аудиторию. Дружба с Джеком Уорнером может оказаться очень полезной, и, мне кажется, ты ему понравился».

Думаю, что именно Джек Уорнер поведал эту историю Луэлле Парсонс, потому что на следующий день отчет о ней появился на первой полосе Examiner. И Джин оказалась права: Джек Уорнер стал мне хорошим и готовым оказать поддержку другом на много лет. Мы играли в теннис каждый уик-энд, мы обсуждали девушек и лошадей. Я считаю его человеком с прекрасным чувством юмора, хотя уверен, что сотни бывших сотрудников студии Warner Bros. со мной не согласятся и расскажут вам, каким тираном он был. Я же с удовольствием смеялся над его шутками.

После обеда Джек любил поразглагольствовать. Еду в доме — вернее будет сказать, в поместье Уорнера — подавали первоклассную, в лучших европейских традициях, что большая редкость для США. Он вставал и выдавал что-то вроде своего фирменного местечкового стенд-апа, целую серию простых и убойных шуток. Помню, как-то после обеда, где почетным гостем был Лоуренс Оливье, Джек перешел к своему любимому развлечению. Смеялись все, кроме Оливье. Джек поднажал и выстрелил новым залпом шуток, адресуясь непосредственно к актеру. Остальные стали смеяться потише, а Оливье даже не удостоил его вежливой улыбкой. Он как будто хотел сказать: «Может быть, ты и большая шишка в Голливуде, но я не смеюсь, когда мне не смешно».

Я болел за Джека и надеялся, что сейчас он выдаст что-нибудь эдакое и заставит Оливье рассмеяться помимо его воли. Но не сложилось. Джек свернул представление, и это был единственный случай, когда я видел его смущенным.

Джин оказалась права и когда говорила, что дружба с Уорнером может оказаться для меня полезной. Со временем Джек предложил мне стать заведующим костюмерным цехом на студии, но в то время у меня уже были другие планы, и я отказался. Но это не было его единственным бизнес-предложением. Среди прочих самым любопытным стал забавный случай, когда с его подачи я выступал в качестве голливудского агента.

Еще до того, как уволиться с армейской службы, я искал варианты своей будущей работы. Как-то, когда я еще носил форму, мы обедали с Чарли Фельдманом, президентом студии Famous Artists, обаятельным плейбоем. «Что ты так привязался к этим костюмам? — сказал он. — В Париже, может, это и большое дело, но здесь — просто техническая работа, как у гримеров, осветителей или парикмахеров. Послушай, Олег, ты можешь зарабатывать настоящие деньги. Ты знаешь всех хорошеньких девушек. Найди среди них талантливых, заставь их подписать контракт с нашей студией. Ты же прирожденный агент».

Думаю, что у Фельдмана был свой тайный план — он хотел заполучить для студии Джин. Но он предложил мне хороший оклад и красиво звучащую должность: исполнительный вице-президент по поиску новых талантов.

Я отнесся к этому предложению очень серьезно. Перед тем как его принять, я решил понять, как это работает, и посвятил время поиску новых талантов. Мой приятель, продюсер Роберт Хэггьяг, рассказал мне, что познакомился с потрясающей молодой шведкой. Она снимала квартиру вместе с другими девушками, почти такими же красивыми. «Олег, — сказал Роберт — я тебе гарантирую: ты ничего подобного в жизни не видел».

Я тут же позвонил Джеку Уорнеру, который не пропускал ни одной хорошенькой девушки. «Джек, я знаю девушку, которая сведет тебя с ума, — сказал я ему. — Она прирожденная звезда. Давайте все встретимся за ланчем, но только не в студийном буфете. Джек, я тебе гарантирую: ты ничего подобного в жизни не видел».

Наверное, с моей стороны было наглостью это утверждать, ведь я сам еще не был знаком с девушкой, но риск оправдал себя. Я заехал за ней заранее, чтобы подсказать, как правильно одеться и как себя держать… и дверь мне открыла сногсшибательная красавица.

«Здравствуйте, — сказала она, серьезно и прямо, как это умеют делать шведы, глядя мне в глаза. — Меня зовут Анита Экберг[122]».

Она была совсем молоденькая, ей еще не было двадцати. Анита не ждала, что я приеду так рано, и на ней был только небрежно завязанный халат. Мы начали беседовать. Я хотел дать ей инструкции перед ланчем и спросил ее: «Анита, как вы будете соблазнять мужчину? Что вы ему скажете?»

«Я ничего не буду говорить, — сказала она, вставая. — Я просто сделаю вот так».

И с этими словами она развязала пояс своего халата. Она все сделала правильно — такого тела я не видел никогда. Я не мог не поддаться соблазну, и, судя по всему, Джек Уорнер тоже не смог. За ланчем, который я организовал для нас в маленьком укромном ресторанчике, он не мог оторвать от нее глаз. Я посоветовал Аните надеть блузку в крестьянском стиле, спадающую с одного плеча, и не надевать бюстгальтер. Довольно быстро я покинул их, сославшись на другую важную встречу. А вскоре Анита получила роль в фильме студии Warner Bros.

^{Анита Экберг}

Мне казалось, что в качестве агента меня ждет большое будущее… но Джин была категорически против. Она говорила мне непреклонно: «На этом поприще ты ничего не добьешься, никогда не сможешь стать своим. А Чарли Фельдман заинтересован только в одном — подписать со мной контракт».

У нее для меня были другие планы: она хотела, чтобы я снова делал костюмы для фильмов, раз уж я теперь не числился в черном списке.

Джин устроила мне встречу с Дэррилом Зануком. Это был любопытный персонаж — энергичный коротышка с усами и выдающимися зубами. В кинобизнесе он разбирался не хуже других продюсеров, пройдя весь путь от сценариста до руководителя производственного подразделения на студии Warner Bros. В середине 1930-х они с Джо Шенком основали студию Twentieth Century-Fox и очень быстро сделали ее мощнейшей компанией. Но старая гвардия — Майер, Селзник, Уорнеры, те, кто создал Голливуд, считали его аутсайдером. Им казалось, что его картинам не хватает «класса». Занук в ответ на это примерил на себя образ настоящего мачо. Он играл в поло, и никому не давал об этом забыть, постоянно расхаживая с клюшкой по студии. Он интересовался лошадьми и в компании Уилла Роджерса и Джона Хьюстона участвовал в матчах по поло и скачках с препятствиями в Ривьера-клаб в Санта-Монике. Занук знал, что я служил в кавалерии, знал он и то, что мы с Джин были уже давно женаты и я стал частью голливудского общества. Правда, тогда он имел смутное представление о моей работе в качестве художника по костюмам. Он предложил мне поработать на картине «Зеленая трава Вайоминга» из жизни ковбоев.

«Дэррил, вы, наверное, шутите, — сказал я ему. — Это совершенно не моя тема».

«Почему? Вы же последние пять лет провели с лошадьми».

«Джин считает, что я подошел бы для фильма „Острие бритвы“», — сказал я. Это была важная для студии экранизация романа Сомерсета Моэма с Джин и Тайроном Пауэром в главных ролях и Эдмундом Гулдингом в качестве режиссера. Действие происходило в 1920-е годы и требовало хорошего знания эпохи. Кроме того, платья должны были выглядеть роскошно, в духе высокой моды, особенно те, которые предстояло носить Джин. Я был уверен, что смогу справиться с этой задачей.

«Я так не считаю, — ответил Занук. — Вам надо начать с чего-то попроще. Если все получится, тогда и поговорим о дальнейших планах».

Я был разочарован. Дома я сказал Джин: «Ничего из этой затеи не выйдет. Лучше уж я стану агентом или буду помогать продавать пиво Фредди Хайнекену».

«Нет. Ты будешь художником по костюмам в „Острие бритвы“», — сказала она и с этими словами помчалась на студию Twentieth CenturyFox.

«Я хочу, чтобы Олег делал костюмы для „Острия бритвы“, — заявила он Зануку.

„Нет, — ответил он, — этого не будет. Костюмы имеют для этой картины важное значение и должны быть сделаны безукоризненно. Ваш муж слишком долго не работал по специальности. Я не могу так рисковать“.

„Тогда я не буду сниматься в этом фильме“, — сказала Джин.

„Тогда я временно отстраняю вас от всех съемок“.

Джин вернулась в наш дом на холме и рассказала мне, что произошло. „Ты сошла с ума, — сказал я ей, — не нужно было ради меня этого делать“. Когда просочатся новости, что Тирни отстранили от работы, потому что она настаивала, чтобы ее муж делал костюмы для фильма, а Занук не согласился, это нанесет урон по моей репутации, думал я.

Две недели ситуация не менялась, а потом Занук смягчился. Он согласился, чтобы я отвечал за дизайн костюмов двух актрис, играющих главные роли, Джин и Энн Бакстер. Остальное сделают постоянные художники студии. Мне выделили помещение, дали хорошую зарплату…

^{Джин Тирни}

И мне кажется, что костюмы для этой картины стали одним из моих лучших достижений. Особенно удалось мне черное облегающее платье с бахромой в стиле двадцатых, но уместной в любые годы. У него было глубокое декольте, тонкие бретельки и накидка из той же ткани в пандан. Похожий ансамбль я включил позже в одну из своих ранних коллекций, и он имел успех.

Занук со временем тоже изменил свое мнение. Когда картина „Острие бритвы“ была снята, он написал мне записку, в которой говорил, что был неправ и что я превосходно справился с работой. Он предложил мне и в дальнейшем делать костюмы для экранных героинь Джин и обещал задействовать меня и в других проектах.

Так что через год после демобилизации у меня начался самый успешный в профессиональном плане голливудский период. Я работал не только на студии Twentieth Century-Fox, у меня было еще два проекта.

Я начал сотрудничать с Полом Портанова. (Его бывшей женой была девушка из известной техасской семьи Каллен, а его сын, барон Рики де Портанова, сейчас является одним из богатейших людей в мире.) Пол был настоящим пройдохой, предпринимателем, торговавшим в своем шоу-руме на бульваре Ла Синега всякой всячиной — зонтиками, мебелью, садовым оборудованием. Теперь он хотел заняться одеждой, продавать дорогие женские костюмы из габардина, которые были в то время очень популярны в Калифорнии. Мне эта идея пришлась по душе; особенно мне нравилось название нашей совместной компании — „Казанова“, образованное из наших фамилий: КАСсини и ПортаНОВА. Я всегда был большим поклонником этого исторического персонажа, значимой фигуры в литературе восемнадцатого века, вдобавок к более известным его талантам. Казанова был прекрасным писателем, и его мемуары, которые я часто перечитывал, всегда поднимали мне настроение.

Главной проблемой „Казановы“ была нехватка материалов в послевоенное время. Тканей выпускалась мало, а габардин, особенно качественный, вообще было днем с огнем не сыскать. Все понимали, как делались деньги в мире моды в те годы: если у тебя была ткань, считай, у тебя была золотая жила. А зачем производителям тканей продавать свою драгоценную продукцию двум неизвестным предпринимателям с западного побережья, когда у них были свои постоянные заказчики?

А затем, что у нас было секретное оружие — Джин. Она была рада нам помочь и отправилась в Нью-Йорк на фирму Форстмана, выпускавшую лучший габардин в мире, чтобы очаровать всех тамошних боссов. Судя по результату, ее визит привел их в восторг. Джин в сильном возбуждении позвонила из Нью-Йорка и сказала: „Я получила для вас квоту!“ Квоты на габардин не хватало на то, чтобы мы разбогатели, но зарабатывать на сшитых костюмах нам удавалось.

Третье мое место работы было очень забавным. Я руководил костюмерным цехом на студии Eagle Lion, которая принадлежала британцам и хорошо финансировалась. Ее возглавлял один из самых колоритных голливудских персонажей — Брайан Фой. Раньше он выступал в составе известного мюзик-холльного ансамбля „Семь маленьких Фоев“ и считал себя королем фильмов категории „Б“. Фой много лет проработал на студии Warner Bros., а потом нашел источник финансирования и создал собственную студию, которая располагалась на Мелроуз-авеню. Во главу угла там ставилось количество съемочных дней и бюджет, ничто другое не имело значения — ни сценарий, ни актеры, ни, конечно же, их костюмы. Творцом фильма считался продюсер, а не режиссер, продюсирование на этой студии возводилось в ранг искусства. Как-то я присутствовал на совещании, где продюсер сообщил, что не успевает закончить картину в срок. Фой взял сценарий, выдрал из его середины страниц двадцать и сказал: „Теперь все получится“. Другой продюсер пожаловался на проблемы с капризным актером. „Пусть его убьют в первые пятнадцать минут фильма, а дальше что-нибудь придумаете“, — посоветовал ему Фой.

Мне он тоже дал короткий и емкий совет: „Не надо ни о чем волноваться, просто получай удовольствие. У нас тут классные девчонки, хочешь парочку? Мы подпишем с ними контракт, и они станут твоими рабынями“.

Девчонки были неплохими, чего нельзя сказать о фильмах студии. Я не помню ни одного названия, видимо, подсознательно стремился их забыть, но от работы с Фоем я и вправду получал удовольствие. Я знал его давно, еще со времен, когда мы общались в одной компании (в ней было много выходцев из Европы: писатель Барни Глезер, режиссер Жан Негулеско, актер Петер Лорре). И Фой очень хорошо мне платил. Всего на трех моих работах мне удавалось получать хорошие деньги — 2000 долларов в неделю.

А Джин тем временем зарабатывала очень хорошие деньги — 5000 долларов в неделю. Она достигла вершины своей карьеры и хотела жить соответствующим образом. Джин решила, что настала пора спуститься с нашего холма и окончательно влиться в голливудское общество. К моему сожалению, она продала наш дом на Малхолланд драйв и приобрела типичную виллу кинозвезды в Бель-Эр, где было все, что положено по статусу — безупречно подстриженные газоны, цветники и бассейн.

Если раньше нас мало кто принимал, то теперь все широко распахнули свои объятия. Нас постоянно приглашали в гости Джек Уорнер и Дэвид Селзник, мы считались своими среди лошадников Занука и в компании англичан — Дэвида Нивена, Рекса Харрисона (с которым Джин снималась в картине „Призрак и миссис Мьюр“), Альфреда Хичкока, Чарльза Лоутона, Дугласа Фэрбенкса-младшего и Элси де Вульф, в замужестве леди Мендл.

^{Джин Тирни с Кларком Гейблом в фильме „Никогда не отпускай меня“}

^{Джин Тирни с Данном Эндрюсом в фильме „Железный занавес“}

Коул Портер[123] обожал Джин и часто приглашал нас к себе на обед. Получить от него приглашение считалось в Голливуде большой честью. На обедах у Портера всегда присутствовало от двенадцати до шестнадцати тщательно выбранных гостей, от которых хозяин ожидал умения поддерживать интеллигентную, содержательную беседу (никакой пустой болтовни на киношные темы не допускалось).

Как-то вечером мы были приглашены к Портеру, и Джин меня предупредила: „Коул хочет посадить тебя рядом с Кэтрин Хепберн“ (см. сноску на с. 61, глава 2).

Я не был знаком с Хепберн лично и надеялся произвести на нее хорошее впечатление. Ей, одной из немногих в мире кино, было присуще подлинное чувство стиля, да и талантом она превосходила других актрис.

К сожалению, в тот день у меня была послеобеденная встреча с актером Форрестом Такером, с которым мы проходили службу в Форт-Райли, и еще с несколькими старыми приятелями-кавалеристами, оказавшимися в городе. Мы выпивали и предавались воспоминаниям. Ностальгия повлияла на наш выбор напитков — это был убойный ерш из виски с пивом, который мы обычно заказывали в отеле „Мюлбах“ в Канзас-Сити. Теперь я пил с большей осмотрительностью, но все же, видимо, недостаточной. День был жарким, пиво шло на ура, и я неплохо себя чувствовал.

^{Кэтрин Хепберн}

В машине по дороге к дому Коула Портера я тоже неплохо себя чувствовал… под хмельком, конечно, но все было под контролем. Я неплохо себя чувствовал, когда подавали коктейли, и я общался с другими гостями. Меня представили Кэтрин Хепберн, которая, в присущей ей прямой, энергичной манере, тут же заявила мне: „Сейчас я не буду с вами разговаривать. За столом нас посадят рядом, и вот тогда я вас обо всем расспрошу, потому что хочу узнать вас получше. Так что — готовьтесь“.

Ее интерес польстил мне, и все шло замечательно… пока через десять минут после начала обеда меня не накрыло. Я извинился со всей возможной обходительностью и рванул к выходу. Это был небольшой особняк с зелеными газонами и цветами, в отдалении — маленький пруд, окруженный деревьями. Я метнулся к деревьям, и меня вывернуло. Казалось, я потерял фунтов десять (4,5 кг). Через пятнадцать минут я вернулся за стол, бледный и изможденный, и сказал, что мне срочно нужно было позвонить в Европу.

Хепберн продолжила разговор, как будто ничего не случилось, но у меня было так мало сил, что я мог лишь кивать ей в ответ. Уверен, что она сочла меня скучнейшим собеседником. А вот она меня очаровала. Хепберн филигранно выстроила свой фасад, значительно более изысканный публичный имидж, чем у большинства ее соперниц, но не боялась относиться к нему с юмором и даже пародировать саму себя. Она словно хотела сказать: „Как забавно, что все эти штучки, этот образ, что я придумала на потребу публики, работает, не правда ли?“ Позиция выигрышная, но не дающая к ней приблизиться. Фасад был непроницаем, пробиться сквозь него было невозможно.

Как я постепенно понял, это вообще типично для звезд. За „яркой индивидуальностью“ обычно стоял не более чем тщательно скомпонованный набор легко узнаваемых манер. Иногда образ удавалось создать лишь с помощью визуальных средств — таких, как закрывающие один глаз волосы и надутые губки Вероники Лейк. Вкупе с чувственным голосом эти внешние приметы делали из Вероники горячую штучку, что в ее случае не соответствовало истине. Под красивыми масками сфабрикованных личностей скрывались трудоголики, которых волновали одни и те же проблемы: вес, состояние волос, заучивание текстов, неумолимый возраст. Их страхи были всепоглощающими, потому что так много стояло на кону. Ни на веселье, ни на сочувствие другим, ни на любые сложные темы, напрямую не связанные с работой, места в их жизни просто не оставалось.

С другой стороны, атмосфера в Голливуде была сексуально заряженной, и между его обитателями постоянно вспыхивали романы. Это было результатом высокой концентрации красивых, богатых, знаменитых и располагающих свободным временем людей. Героями любовных историй поочередно становились Джеймс Дин и Урсула Андресс или Джеймс и Пьер Анджели (Анна-Мария Пьеранджели); Тайрон Пауэр и Анита Экберг или Тайрон и Лана Тернер; Грег Баутцер и Джоан Кроуфорд или Грег и Джинджер Роджерс; Виктор Мэтьюр и Бетти Грейбл или Виктор и Рита Хейворт; Гэри Купер и Дороти ди Фрассо или Гэри и Патрисия Нил.

Дружба среди звезд тоже имела свою специфику. У Джин не было подруг среди потенциальных соперниц — весьма характерный выбор. Она могла дружить с женщинами намного ее старше — например, с Ленорой Коттен, женой Джозефа Коттена, или с мужчинами — Клифтоном Уэббом и Тайроном Пауэром, но ровесниц среди ее приятельниц не наблюдалось. То же самое можно было сказать и о звездах-мужчинах. Они ожидали, что все будут обращаться с ними как с королевскими особами, каждый мнил себя светилом, вокруг которого вращаются планеты. Одно время я хотел подружиться с Эрролом Флинном — мы вместе играли в теннис, мне импонировали его экстравагантность и кураж, — но это оказалось невозможно. Как и большинство звезд первой величины, Флинн ожидал от друзей прежде всего поклонения. Его окружение состояло из звезд рангом пониже — Брюса Кэбота и Дэвида Нивена, и искателей приключений вроде Фредди МакЭвоя, никто из которых не оспаривал его превосходство.

Звезды могли ослепить своим блеском или заворожить вас, но интересными собеседниками они не были. На голливудских сборищах мне редко доводилось участвовать в остроумном разговоре; высокое искусство светского флирта и обольщения было почти неведомо обитателям страны грез, что само по себе странно, ведь умение соблазнять зрителей является основной валютой этого королевства. Помню, как-то на вечеринке в саду у Джоан Фонтейн Джин и я сидели за разными столами, и по дороге домой она мне пожаловалась: „Ты совершенно не обращал на меня внимания, мы даже ни разу не потанцевали. Я так скучала“.

„Почему? Кто были твои соседи по столу?“

„Кларк Гейбл и Джимми Стюарт“.

„А ты понимаешь, — спросил ее я, — что практически каждая женщина в Америке упала бы в обморок от счастья на твоем месте?“

Проблема состояла в том, что все они занимались одним и тем же делом, вращались в своем замкнутом мирке. Успешные представители киноиндустрии много работали, и времени узнать что-то, кроме профессиональных новостей и сплетен, у них просто не было. Поэтому на небольших сборищах, когда темы для бесед иссякали, мы часто играли в шарады, прятки, во все что угодно, лишь бы убить время.

Как-то в гостях у Джека Уорнера Эльза Максвелл предложила провести конкурс на лучший дизайн. Каждый мужчина должен был вытащить из шляпы бумажку с именем женщины, а потом выбрать все необходимое из коробки с остатками тканей и всякими штучками из скобяной лавки и создать для своей партнерши шикарный туалет. Мне повезло — в напарницы мне досталась Лана Тернер. Когда мы поднимались по великолепной лестнице особняка Уорнера, чтобы уединиться для работы, она смеялась: „Не знаю, повезло ли мне, но, по крайней мере, ты — единственный дизайнер, участвующий в конкурсе. Что ты задумал?“

„Я хочу, чтобы ты разделась“.

„А это еще зачем?“

„Мы должны начать с основ“.

Ей было весело, мне тоже — мы уже успели выпить шампанского, — и я затеял легкую игривую возню. „Но чем мы тут можем заняться? У нас ни на что нет времени“, — кокетничала Лана.

„На это время есть всегда“, — отвечал я.

„Ну, разве что совсем немножко…“

Когда мы вновь появились, раздались восторженные охи и ахи. Я сделал для нее юбку с кринолином из старого абажура, которую задрапировал муслином и украсил разными скобяными изделиями. Лана выглядела, как Скарлетт О'Хара со свалки металлолома. Раздались аплодисменты и крики „Нечестно! Так нечестно!“ В качестве главного приза мы получили прекрасные часы от Картье (а я за свои труды получил еще и дополнительный приз — телефон Ланы).

^{Лана Тернер}

Самая запоминающаяся игра на голливудской вечеринке, в которой мне доводилось участвовать, оказалась и самой трагической. Дело происходило на вилле Тайрона Пауэра в Бель-Эр. Это был обед для небольшого числа людей, но, как обычно, происходило в субботу вечером, со строгим дресс-кодом: мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях. Тайрон в то время был женат на французской актрисе Аннабелле. Среди гостей преобладали англичане: Рекс Харрисон и Лилли Палмер, Ричард Грин и Патрисия Медина, Дэвид Нивен с молодой красавицей женой Примулой Ролло Нивен.

После обеда, когда темы для разговора стали иссякать, кто-то предложил поиграть в „сардинки“ — прятки в темноте. Для одних это был шанс просто подурачиться, для других — пообниматься тайком. Мне выпало водить, и я начал считать до ста, пока остальные прятались. Когда я считал, я услышал какой-то глухой стук, но не придал этому значения… пока не начал искать спрятавшихся и не услыхал стоны. Может быть, кто-то пытается меня отвлечь? Я нашел дверь, распахнул ее и чуть не потерял равновесие. Лестница за дверью вела на подвальный уровень, что-то вроде гаражного помещения с цементным полом, и первая ступенька была очень опасной, выше, чем обычно. Теперь стоны звучали явственней, и стало понятно, что это не шутка. Я не мог найти, где включается свет, и позвал Тайрона. Он примчался немедленно, и мы вместе увидели лежащую у подножия цементной лестницы Примулу Нивен. Она была в полубессознательном состоянии, а на виске ее виднелась кровь.

Дэвид и Тайрон перенесли ее в гостиную и уложили на диван. Вызвали врача, он приехал быстро. Врач проверил ее пульс, посмотрел зрачки, пока все мы, в вечерних туалетах, ошеломленно наблюдали за происходящим. Нивен казался самым спокойным из нас и держался в своем фирменном британском стиле. „С ней все будет в порядке, — повторял он, словно желая нас в этом уверить. — Не волнуйтесь, с ней все будет в порядке“.

Он продолжал, как заклинание, твердить эти слова, когда Примулу укладывали в машину скорой помощи. Доктор поставил диагноз „сотрясение мозга“, но для того, чтобы понять, насколько серьезное, он порекомендовал положить Примулу в больницу для обследования. На следующую ночь она там скончалась.

Поминальную службу, насколько я помню, организовала Барбара Хаттон. Нивен на удивление хорошо владел собой, даже успокаивал собравшихся. Его поведение задало тон всей церемонии; если бы не это, Джин могла бы полностью расклеиться. Она, конечно, очень переживала, но старалась сдерживаться, и слезы тихо текли по ее щекам.

Дарии скоро должно было исполниться три года, и внешне она практически ничем не отличалась от своих ровесниц. Она была очень хорошенькой — блондинка с унаследованными от матери чертами лица, настоящий маленький ангелочек, — и потому смириться с ее несчастной судьбой было еще труднее. Джин постоянно искала какой-то выход из ситуации; мы метались от доктора к доктору, от надежды и отрицания проблемы к отчаянью.

Так в нашей жизни появился Говард Хьюз[124]. Он стал неотделимой частью наших поисков позитивного или хотя бы окончательного прогноза для Дарии. Хьюз был очень внимателен к Джин (еще до нашей свадьбы он пытался ухаживать за ней, но безуспешно). Он постоянно звонил ей, интересовался ее настроением и самочувствием, оставлял для нее сообщения жесткой даме из Пруссии, которая тогда была секретарем Джин: „Вам звонил мистер Хьюз. Это срочно. Пожалуйста, перезвоните ему“.

„В чем дело? — спрашивал я. — Что за срочность?“

„Он хочет помочь нашему ребенку, — отвечала Джин. — Он святой“.

Действительно, Хьюз предложил доставить в Калифорнию на личном самолете и полностью за свой счет одного из лучших нейрохирургов в стране, чтобы тот осмотрел Дарию. Я, конечно, был ему очень признателен… и просто убит, когда хирург провозгласил, что вылечить Дарию невозможно. Но теперь Джин наконец начала понимать, что надежды нет; она согласилась, что пора подыскать для нашей дочери специальное медицинское учреждение с хорошими условиями, где ей был бы обеспечен профессиональный уход. (Дария и по сей день там живет — практически слепая, глухая, с тяжелой умственной отсталостью. Так и неизвестно, способна ли она узнавать окружающих[125].)

Решение поместить дочь в специальное учреждение далось нам с большим трудом, и оно еще больше отдалило нас с Джин друг от друга. Ситуация усугублялась постоянным присутствием Хьюза в нашей жизни. Вскоре я заметил, что, несмотря на вердикт нейрохирурга, его звонки не прекратились. Он был очень настойчив: „Вам звонил мистер Хьюз. Это срочно. Пожалуйста, перезвоните ему“. Я стал предполагать самое худшее.

Хьюз был серьезным соперником. От этого высокого, стройного брюнета с прилизанными, как у аргентинского жиголо, волосами исходило ощущение силы, власти и деланого безразличия. Одевался он небрежно, обычно в темный костюм и теннисные туфли (Хьюз был первым встреченным мной человеком, который одевался подобным образом — он утверждал, что это из-за проблем с ногами). Он говорил с утрированным техасским акцентом, который считал очень привлекательным. Все в нем казалось нарочитым, слишком очевидным и малоубедительным, но тем не менее работало на его образ.

У него была репутация человека, который использует, а потом бросает женщин. Как-то, в разгар нашей очередной ссоры, Джин бросила мне в лицо, что Хьюз сделал ей предложение: „Я хочу жениться на тебе. Разведись с мужем. Я люблю тебя“. С собой он принес большую шкатулку, полную драгоценностей. „Я дам тебе все, что ты пожелаешь, — сказал он, открывая шкатулку. — Бери что хочешь“.

Джин, конечно, ему отказала, как я раньше ответил отказом Барбаре Хаттон (эти предложения были, по сути, похожи). Но ситуация меня беспокоила.

Через несколько недель нас пригласили к Джеку Бенни[126] на традиционную голливудскую вечеринку — с тентом в саду, оркестром и ужином. Когда мы пришли, Хьюз уже был там, и, полностью игнорируя мое присутствие, устремился к Джин, взял ее за руку и сказал: „Я должен с тобой поговорить“.

Они сели рядом, и он начал что-то ей оживленно втолковывать.

Обычно в подобных ситуациях я демонстрировал свое полное к ним безразличие. Я мог затеять разговор с самыми привлекательными женщинами, показать мастерство на танцполе или просто общаться с другими гостями, но никогда, ни при каких обстоятельствах я не позволял себе подойти и вмешаться в разговор Джин с другим мужчиной. Я рассуждал так: пусть Джин потом сама меня найдет.

И все же…

Это был Голливуд, и Хьюз устроил настоящее шоу. Мне не хотелось, чтобы на следующий день все газеты строили свои предположения по нашему поводу, так что я подошел к ним и сказал: „Говард, нам с тобой нужно поговорить. Джин, оставь нас ненадолго. Все это зашло слишком далеко, и нам с Говардом нужно обсудить все начистоту“.

Хьюз согласился, Джин удалилась, и я заявил ему: „От тебя одни неприятности. Я надеялся, что у тебя хватит порядочности не компрометировать женщину в тяжелом психологическом состоянии из-за болезни ребенка. Но нет, такому говнюку, как ты, это безразлично. Я не верю в твои добрые намерения, поэтому вот что тебе предлагаю: если Джин хочет быть с тобой, я отойду в сторону, но при одном условии. Ты должен будешь публично объявить о том, что женишься на ней. Я не хочу, чтобы ты поступил с ней, как с другими — соблазнил и бросил. Объяви всем о своих намерениях, и я тебе поверю“.

„Я техасец и человек слова“, — сказал мне он.

„А для меня твои слова ничего не значат, — ответил я, настаивая на доскональном соблюдении вопросов чести, которые теперь кажутся смешным пережитком. — Или ты делаешь публичное заявление, или перестаешь ей звонить, предлагать оскорбительные подарки и вообще больше не лезешь в нашу жизнь. Если ты не сообщишь публично о своем намерении жениться на Джин и не прекратишь своих попыток видеться с ней, я тебе обещаю, что выбью из тебя всю дурь. И мне все равно, где мы встретимся — на улице ли, в ресторане или на такой вот вечеринке — я все равно тебя проучу“.

„Ты ставишь меня в неловкое положение“, — ответил Хьюз.

„Ты видел пока только верхушку айсберга, — завершил я свою речь. — Ты даже не представляешь, насколько неловким я могу сделать твое положение, если ты и дальше будешь продолжать вести себя как настоящий хам“. С этими словами я удалился.

В то время каждую неделю мы вместе с Роджером Вальми[127] каждый понедельник ездили в Санта-Монику посмотреть боксерские матчи. Через несколько недель после стычки с Хьюзом мы, как обычно, отправились на матч, но на душе у меня было неспокойно, меня одолевало предчувствие, что что-то происходит за моей спиной. Я попросил Вальми отвезти меня домой.

Как только я увидел прусскую секретаршу Джин, я сразу понял, что что-то и в самом деле происходит. Она была белой как простыня. „Где миссис Кассини?“ — спросил ее я.

„Я не знаю, не знаю…“

„Всё вы знаете, — сказал я, — и если сейчас мне не расскажете, вы уволены“.

„Она с мистером Хьюзом, — вся дрожа, пролепетала она. — Я не знаю, куда они поехали“.

Я был вне себя от ярости, пошел в гараж и стал искать что-нибудь тяжелое, чтобы врезать Хьюзу — я действительно хотел его убить. Наконец под руку мне попалась здоровенная доска. Я спрятался в гараже и стал ожидать их возвращения. Прошло что-то около двух часов. Я никак не мог успокоиться, напротив, с каждой минутой гнев все больше овладевал мной. Когда машина Хьюза въехала в гараж (он, как и я, водил „понтиак“, хотя мог позволить себе любую машину; как и теннисные туфли, это было еще одним продуманным штрихом его образа), я уже не владел собой. Я слышал, как он умолял Джин: „Я должен снова тебя увидеть“.

^{Джин Тирни и Говард Хьюз}

„Нет, это невозможно“, — ответила она. — Это неправильно».

С этими словами она поднялась по ступенькам в дом, оставив его одного… в полной моей власти.

Своей властью я распорядился разумно. Не знаю, что заставило меня напасть на него сзади вместо того, чтобы ударить по голове; возможно, это были воспоминания о моем тюремном опыте. Я ведь действительно мог убить этого ублюдка. Но я проявил благоразумие и хорошенько огрел его по спине. Он взвизгнул и рванул к своей машине.

Наверное, для него это было унизительно, но я не был удовлетворен и жаждал крови. Я вскочил в нашу машину — «Нет, не надо!» — кричала Джин — и погнался за ним.

Он поехал на юг, повернув на Уилшир, я сидел у него на хвосте. Когда Хьюз обнаружил преследование, он прибавил скорость и стал проезжать на красный свет. Я сделал то же самое, и мы вдвоем посреди ночи мчались по бульвару Уилшир. Он затормозил у отеля «Таун Хаус», где у него был номер люкс. Я немного отстал и вбежал в холл отеля, когда за ним уже закрывались двери лифта. В бешенстве я устремился к стойке портье. «В каком номере живет Хьюз? — потребовал я ответа. — У меня с ним назначена встреча».

Я подошел к лифтам, намереваясь подняться наверх, но тут спустилась одна из кабин, откуда высыпали его телохранители и стали теснить меня к выходу. «Убирайся отсюда», — кричали они мне.

«Мне нужен Хьюз!»

Они продолжали выталкивать меня из отеля. Я понял, что шансов у меня нет, и заявил телохранителям: «Передайте этому ублюдку: все, что я сказал ему раньше, остается в силе. Пусть он никогда не ходит по городу в одиночку».

Это была хорошая фраза, и она немного успокоила мою раненую гордость — но лишь на время. Я отправился домой к Джин. «Как ты могла так со мной поступить?» — потребовал я у нее ответа.

«Говард мой старый друг, — сказала она. — Он просто пытается помочь».

«Где вы были?»

«В Лас-Вегасе».

В Лас-Вегасе?

«Он сказал, что может собраться с мыслями только в своем самолете, но когда мы поднялись в воздух, он снова попытался на меня надавить. Сказал, что любит меня».

С меня было достаточно.

Через несколько недель мы пошли на вечеринку к Конни Мур и Джонни Мачио, и там, посреди гостиной, стоял не кто иной, как Говард Хьюз. Как только он меня увидел, то по моему бешеному взгляду сразу понял, что сейчас произойдет, и бросился вверх по лестнице. Я побежал за ним, но он заперся в одной из спален. Я колотил в дверь кулаками и кричал: «Трус! Трус!»

Я слышал, как он звонил кому-то по телефону. Вскоре появились четыре его охранника, и под их защитой он вышел из спальни, спустился по лестнице и покинул вечеринку. А я не отставал от них и осыпал Хьюза насмешками и угрозами. Это была кошмарная сцена, ужаснувшая Джин… Но Хьюза она не остановила, как не остановила бы меня, если бы мы снова встретились. Он продолжал звонить Джин. Как я потом узнал, он сказал ей: «Ты замужем за сумасшедшим».

Несомненно, с точки зрения американского здравомыслия я вел себя странно. У меня были сложные, в русле традиций Старого Света, взгляды на брак, и их не понимала даже Джин. С другой стороны, бескомпромиссная и наивная американская концепция брака тоже казалась мне бредовой. Для американцев семья — это всё или ничего. Если сексуальное влечение или тяга к общению пропадали у пары хоть на день, это был конец, брак распадался. Слишком, на мой взгляд, жесткий подход к такому серьезному проекту.

Думаю, что американцы путают секс с романом, роман — с любовью и все вышеперечисленное — с браком. Европейцы, в свою очередь, проявляют больше лицемерия в браке и больше искренности в естественных проявлениях человеческой натуры.

Для меня брак — это партнерство на всю жизнь, и я готов был под этим подписаться. Мимолетные отклонения от курса совершенно не означали, что партнерство и семья должны разрушиться. Я искренне верил, что проживу в браке с Джин до конца моих дней. Да, у меня были интрижки на стороне, особенно когда отношения в семье становились напряженными (и во время наших вынужденных разлук), но я всегда проявлял осторожность и не ставил Джин в неловкое положение. При этом от нее я требовал как соблюдения внешних приличий, так и безусловной верности мне. Двойные стандарты? Вероятно. Было ли с моей стороны глупостью беситься из-за сфабрикованного студией малоправдоподобного романа Джин с Тайроном Пауэром во время съемок в фильме «Острие бритвы»? Безусловно.

Вообще-то Тайрон Пауэр являлся другом нашей семьи на протяжении всего брака, но был один период после войны, когда он страшно меня раздражал. Они с Джин тогда играли главные роли в картине «Острие бритвы», и студия (по каким-то своим соображениям, видимо, для рекламы) решила запустить в газетах слух об их романе. Я знаю, что все это было смехотворно, но наш брак переживал тогда не лучшие дни, и я чувствовал себя униженным.

Я должен был играть против Эррола Флинна на турнире в теннисном клубе Вест-Сайд, и победа обещала быть легкой. Но Флинн все опаздывал, звонил мне в клуб и говорил: «Прости, старик, можем мы отложить матч еще на час? Я тут застрял на яхте в Сан-Педро». Когда он наконец приехал, я уже начал нервничать, а тут еще появились Джин и Тайрон, вдвоем. Я так разозлился, что потерял всю концентрацию и позволил Эрролу обыграть меня — первый и последний раз в жизни.

Но это были еще цветочки по сравнению с историей с Олафом. У нас с Джин была замечательная немецкая овчарка белого цвета по кличке Олаф, очень редкая, с прекрасным характером собака, один из лучших питомцев за всю мою жизнь. Как-то Тайрон заглянул к нам в гости, пришел от Олафа в восторг, и Джин сказала: «Забирай его себе». Вот так просто. Конечно, рекламный отдел студии не мог пройти мимо такого необычного и трогательного события. «Тирни отдает Пауэру великолепную немецкую овчарку!» — кричали заголовки во всех газетах. Обо мне во всех этих статьях и речи не было, да я бы и сам этого не хотел. Единственное, чего я хотел, — это получить Олафа обратно. Он, по всей видимости, разделял мои чувства, потому что сбежал из дома Тайрона в Малибу за двадцать миль от нас и каким-то образом нашел дорогу домой. И Джин снова отдала его Тайрону. Это послужило поводом для одной из наших самых серьезных ссор и ускорило наше первое раздельное проживание, особенно когда я узнал, что через несколько месяцев Пауэр уехал на съемки и сдал Олафа в собачий питомник. Там с беднягой плохо обращались и скудно кормили. Я поехал забрать пса, пришел в негодование от его состояния и позвонил Тайрону Пауэру, чтобы сказать ему пару ласковых слов. Но он моментально меня обезоружил, когда, выслушав мои претензии, со всем согласился и сказал: «Какой ужас! Я ничего об этом не знал. Мне так жаль».

И я думаю, он говорил правду. И хотя этот пес был мне очень дорог, я не мог долго сердиться на Пауэра. В конце концов он вернул нам Олафа.

Был еще один случай в это время, когда я поехал забрать Джин со студии и нигде не мог ее найти. Я пошел в гримерку к Тайрону и обнаружил там трех его приятелей, играющих в карты; одним из них был Билл Галлахер, секретарь Пауэра. Надо сказать, гримерные звезд на студии выглядели весьма изысканно — у Тайрона она была отделана дубовыми панелями, обставлена кожаными креслами, а на стенах висели гравюры со сценами охоты. Я спросил игроков в покер: «Вы не знаете, где Джин?»

И один из них с издевательской ухмылкой ответил: «Наверное, принимает душ с Тайроном».

Это происходило сразу после истории с Олафом, когда в душе у меня еще не все улеглось, и он получил от меня по полной программе. Я шарахнул его об стену, потом схватил стул и начал размахивать им, круша всю мебель в комнате. Я словно сорвался с тормозов.

Наверное, позже, когда ко мне пришел успех, я бы так себя не повел. Но в тот момент я был очень уязвим, мне постоянно приходилось защищать свое достоинство.

Это был один из тех периодов жизни, когда каждый день до предела насыщен самыми разными событиями. Я работал в трех местах сразу, после обеда часто срывался в Санта-Аниту с Вальми, и именно в это время я познакомился с Мэрилин Монро.

Она была одной из многих старлеток, которые старались привлечь к себе внимание за ланчем в буфете студии, но даже тогда было видно, что она отличалась от остальных. Это ощущалось в ее походке, в том, как она двигалась. И тот вполне очевидный факт, что она не носила белья, тоже выделял ее из толпы фланирующих по буфету девушек. Наше общение началось, когда она как-то днем зашла в отведенное мне на студии помещение. Это было небольшое и не слишком уединенное бунгало, где я работал над эскизами. (Когда я хотел ускользнуть в Санта-Аниту, я опускал сетчатую штору и ставил мужской гипсовый бюст на то место, где должна была находиться моя голова. Это всегда срабатывало, хотя я не уверен, что студийные боссы так уж хотели подловить меня, раз я выполнял все требуемое качественно и в срок.)

Как бы то ни было, Мэрилин зашла в мое бунгало и сообщила, что получила небольшую роль и должна будет играть ее в одном из платьев, которые я делал для уже выпущенных картин Джин (костюмы после съемок часто отправлялись в общую костюмерную студии). Платье ей очень нравилось. Она хотела мне об этом сказать и попросить совета, как улучшить свою внешность — я считался мастером таких советов. Я начал подгонять платье по ее фигуре, и тут все само собой пошло-поехало… В общем, исход нашей встречи был предрешен с самого начала. Она была великолепна.

Эта девушка меня действительно заинтересовала. В ней уже тогда ясно были видны качества, которые позже принесут ей успех: нежность, ранимость, особого рода наивность, в которой, как в трехгранном лезвии, соединялись невинность, поощрение и способность легко поддразнивать вожделевших ее мужчин. Это было не просто еще одно роскошное тело — к телу прилагались мозги. И хотя она не принадлежала к моему любимому типажу изысканных, уверенных в себе женщин, я был уверен, что ее ждет большое будущее, и хотел, чтобы все поняли — я первый оценил ее по достоинству (я действительно был ею увлечен). Я пригласил ее на вечеринку, которую устраивали мы с Джин… без спутника, что показалось Джин вызывающим жестом. (Это приглашение, кстати, в какой-то степени помогло карьере Мэрилин, потому что в глазах влиятельных людей из мира кино, которые присутствовали на той вечеринке, выделяло ее из табуна старлеток, каждый день безуспешно выставляющих себя напоказ в студийном буфете.)

Этот прием был важным в нашей с Джин жизни событием. Приемов в саду мы еще ни разу не устраивали. Нас прозвали «Кассини сто к одному», потому что на сто полученных приглашений мы в ответ посылали лишь одно. Но дом на Холмби-Хиллз был приведен в порядок; Джин великолепно его обставила — часть комнат были декорированы в колониальном стиле, а другая часть — в викторианском. И вот мы устроили классическую голливудскую вечеринку: ужин с рассадкой для трехсот гостей, два оркестра — один джазовый, а другой с музыкой в стиле латино, шампанское и все такое прочее. Все было предусмотрено до мелочей, как любила перфекционистка Джин, включая рассадку гостей, но вот приглашение для Монро как-то ускользнуло от ее внимания. К сожалению, Мэрилин заявилась одной из первых, распространяя вокруг сексуальные флюиды и оставляя тянущийся за ней шлейф вожделения.

«Вы ведь знакомы, не так ли?» — сказал я.

«Да, я знаю мисс Монро, — холодно ответила Джин и добавила, повернувшись ко мне: — Когда у тебя будет свободная минутка, и ты не будешь слишком занят, мне бы хотелось с тобой кое-что обсудить. Я прямо сейчас поднимусь в свою комнату, мне нужно там взять одну вещь».

Я покорно последовал за ней, и она сказала мне: «Как ты мог! Как ты мог пригласить эту… эту белобрысую шлюху!»

«Но Джин, на вечеринке должны быть хорошенькие девушки, — ответил я, стараясь разрядить ситуацию. — Не можешь же ты быть единственной красавицей».

«Но она полное ничтожество!»

Это начинало меня раздражать. «Ну и что? Это ведь Голливуд. Завтра она может стать звездой покруче тебя. В жизни всякое бывает. Сегодняшний день — это еще не конец, попробуй…»

«Ты просто невыносим, — перебила меня Джин. — Ты и твои девки».

«Она не моя девка, — с запинкой ответил я. — Она моя приятельница».

Организация подобных мероприятий — это настоящая школа по управлению кризисными ситуациями. Три сотни гостей, состав которых, кажется, не меняется от приема к приему, подъезжают на лимузинах (парковка — это всегда особая головная боль), и все стремятся произвести впечатление своим торжественным появлением в мехах, драгоценностях и облаке духов. Сначала подаются коктейли и шампанское; потом обед из пяти блюд: икра, суп, рыбное блюдо, мясное и десерт. На таких приемах обязательно происходит что-нибудь непредвиденное, часто с далекоидущими катастрофическими последствиями: распадаются браки, завязываются романы, дружбе наступает конец, а подносы с закусками опрокидываются на шелковые вечерние платья. Хозяин вечеринки носится туда-сюда как угорелый. Например, в тот вечер меня вызвали к воротам, когда подъехал Хантингтон Хартфорд[128] в сером костюме (дресс-код, разумеется, подразумевал смокинг), а с ним еще десять человек, которых никто не приглашал.

«Кто это такие, Хант? — спросил я его. Мы вместе играли в теннис и были приятелями. — Ты же знаешь, что это ужин с рассадкой, и у нас все места считаные».

«Понимаешь, Олег, — ответил он, — они зашли ко мне на коктейль, и я подумал…»

«Тебе лучше пригласить их в ресторан для продолжения вечера», — прервал я его.

«Так я и сделаю, — сказал он, — а потом решу, возвращаться сюда или нет».

Времени волноваться, положит ли это конец нашей дружбе с Хантингтоном Хартфордом, у меня не было, потому что назревал новый кризис. Джинджер Роджерс[129], недавно вышедшая замуж за молодого парня по имени Джек Бриггс, тоже грозила нарушить все наши планы с рассадкой гостей. Мы планировали разделить за ужином супружеские пары, как это принято в хорошем обществе. Но Джинджер настаивала, чтобы ее посадили рядом с Джеком, и подняла такой шум, что пришлось срочно все перекраивать. Весь вечер они просидели держась за руки и глядя друг другу в глаза, а во время танцев страстно сжимали друг друга в объятиях. Через две недели пришла весть об их расставании.

Интересно, а походили ли мы с Джин на влюбленных в тот вечер?

В нашем браке наступил переломный момент. Я все больше раздражал Джин, и временами она вела себя не вполне адекватно. На ней тяжело сказался первый год моей армейской службы. Потом был поставлен окончательный диагноз Дарии, и практически в это же время «Оскар» уплыл из ее рук к Джоан Кроуфорд. Это не было неожиданностью, но Джин болезненно отреагировала на проигрыш. Приз киноакадемии мог бы изменить ее жизнь, поднять ей настроение в период, когда она так нуждалась в позитивных эмоциях. Материально он тоже мог бы ей помочь, ведь Джин, не меньше, чем меня, стали заботить финансовые проблемы. В перспективе у нас было пожизненное содержание Дарии в очень дорогом санатории. К тому же, как любую звезду, Джин вечно беспокоила возможная потеря популярности. (Постоянные стрессы, связанные со звездным статусом, наложили свой отпечаток на судьбы многих актрис этого поколения. Джин, Рита Хейворт, Лана Тернер, Ава Гарднер… и, разумеется, Мэрилин Монро — всем им придется испить свою горькую чашу.)

Мы с Джин стали ссориться по любому поводу. Настоящий конфликт у нас случился из-за фильма «Амбер навсегда». Занук хотел, чтобы Джин сыграла в нем главную роль, и я уговаривал ее принять его предложение. Он сулил ей огромные деньги за участие в картине, роль была престижной, и студия возлагала на этот фильм большие надежды. Загвоздка состояла в том, что изначально Занук предложил эту роль другой актрисе, англичанке Пегги Камминс, но она не подошла. Джин об этом знала и могла бы добиться от Занука всего, чего хотела, если бы правильно разыграла свои карты. Но нет, она не могла переступить через свою гордость. Она отказалась от съемок, несмотря на то что Занук обещал ей ежегодный доход в несколько миллионов долларов, если она согласится. Я считал это полным безумием и верил, что за эту роль она может получить «Оскар». Подозреваю, что отказ Джин был связан именно с тем, что я так настаивал на ее участии в картине.

В результате роль сыграла Линда Дарнелл, и фильм не стал вторым пришествием «Унесенных ветром». Но Джин пренебрегала моим мнением — и не только в отношении сценариев, но и того, что касалось недвижимости, финансовых вложений, да, в сущности, всех важных (кроме одежды) вопросов — вот что стало меня неимоверно раздражать.

Например, я посоветовал ей купить отель «Беверли-Хиллз» за 75 000 долларов. Была также возможность приобрести отель «Барклай» на Манхэттене и пятнадцатиэтажное здание на Мэдисон-авеню за совсем небольшие деньги. Джин в скором времени стала бы очень богатой женщиной, но на мои советы ей было наплевать.

Ее постоянное недовольство мною, разочарование от того, что я одновременно не мог быть управляющим корпорацией, как ее отец, успешным дизайнером и человеком, всецело посвятившим себя ее карьере, как в первые годы нашего брака, — весь этот конфликт противоречивых интересов окончательно выкристаллизовался к осени 1946 года. Джин уехала в Нью-Йорк навестить родных — по крайней мере, так она мне сказала. Вскоре я узнал, что причина ее поездки не была столь невинной. Стало очевидно, что ее отношение ко мне изменилось, и дело шло к неминуемому разрыву.

Когда Джин вернулась из Нью-Йорка, она заявила, что хочет официального раздельного проживания.

В любом случае, он оказался прав: Палм-Бич сотворил со мной чудеса. Мы одержали победы в парном разряде в Бате и в клубном теннисном турнире, к большому разочарованию местных игроков и болельщиков, которые считали нас нежелательными чужаками (их отношение к Игорю, который описывал в своих хлестких колонках самые неловкие моменты их жизни, всегда было прохладным). Но их негодование делало победу еще слаще. Я вновь начал общение с людьми из светского общества Восточного побережья, подружился с Ники и Банни Дюпонами, с которыми у нас было общее горе: их ребенок тоже пострадал от последствий перенесенной матерью во время беременности краснухи. А еще я возобновил дружбу с князем Александром Гогенлоэ и его красавицей женой Пегги Биддл Шульц.

Алек Гогенлоэ выглядел, как герой оперы Вагнера — высокий красавец-блондин с голубыми глазами, преисполненный чувства собственной значимости и старомодных представлений об аристократизме. Я был графом (по крайней мере, в прежней жизни) и поэтому мог быть удостоен его внимания, остальных же он считал простолюдинами. В светском обществе он тогда не пользовался популярностью. Его считали выгодно женившимся человеком без средств, использующим Пегги Шульц; то, что он был мультимиллионером, пока после войны не пропало все его состояние в Польше, как-то забылось.

Пегги относилась к Алеку примерно так же, как Джин ко мне: она видела в нем прекрасно воспитанного, ни на что не пригодного джентльмена. Я, по ее мнению, хотя бы старался чего-то достичь. «У тебя все получится, — ободряла она меня. — Проблема в том, что ты ставил интересы Джин на первое место, а о своей карьере думал мало».

Как-то вечером за ужином я сказал Пегги: «А почему бы тебе не заставить Алека работать? Ты же хочешь, чтобы он работал, стал настоящим американцем. Что, если создать компанию для нас с Алеком?» Идея ей понравилась, мне, естественно, тоже. Я ожидал солидных финансовых поступлений, чтобы нам раскрутиться, но этого не случилось. Вложений с самого начала оказалось недостаточно. У нас был прекрасный офис в здании напротив магазина «Бергдорф Гудман» на Пятой авеню и замечательный исполнительный директор Жюль Дардик, которого рекомендовала Хетти Карнеги. Но я понимал, что без дополнительных денежных вливаний нам долго не продержаться, и старался, как мог, найти дополнительные источники финансирования для успешного запуска компании. Я даже одолжил 14 000 долларов у Джин.

Кстати, о Джин. Мы снова начали встречаться. Ее роман с Кеннеди, как и ожидалось, закончился ничем, потому что он был не готов на ней жениться. Не прошло и месяца, как она опять стала мне звонить. Она прилетела в Нью-Йорк повидаться со мной и остановилась в «Плазе», прямо за углом моего офиса. Мы возобновили общение, и, как это часто бывает в таких случаях, отношения между нами значительно улучшились по сравнению с последними годами.

Я уже считал себя свободным человеком. Джин сама от меня ушла, и если она хотела заполучить меня обратно, теперь ей самой предстояло меня завоевывать. Да, мстительность не была мне чужда. Как-то вечером мы ужинали в Нью-Йорке c одним темпераментным аргентинцем и его спутницей — очень хорошенькой девушкой из Коннектикута, с которой он был помолвлен. Мы с девушкой пошли танцевать, и она сказала мне, что на следующий день собирается в Вашингтон. Это была одна из моих любимых ситуаций. «Какое совпадение! — сказал я. — Я тоже туда еду».

«Тогда мы можем вместе поужинать», — предложила она.

Что ж, у нас был и ужин, и десерт. Джин, обладавшая сверхъестественным чутьем на такие вещи, каким-то образом обо всем узнала и рассказала об этом нашему другу аргентинцу, а девушка вскоре все подтвердила. Аргентинец, как это у них водится, пообещал меня убить. Я встретился с ним и, не скрою, очень ловко выкрутился из этой ситуации: «На самом деле я оказал тебе большую услугу. Если я смог добиться всего так быстро и так просто, дела твои плохи. Тебе не стоит жениться на этой девушке». Он меня не послушал и позже за это дорого заплатил.

Утихомирить Джин было сложнее. Через несколько дней я пришел в отель «Плаза» на свидание с ней и увидел, что надвигается буря — такое у нее было выражение лица. Не успел я войти, как она отвесила мне две пощечины.

«Что ты творишь?» — спросил ее я.

«Как ты смеешь так со мной обращаться? Как ты мог так поступить со своей невестой?» — воскликнула она.

«Невестой? — Я с трудом пытался удержаться от смеха. — Какой еще невестой? Мы разведены, ты не забыла?»

Тут мое сердце дрогнуло — все это, по сути, было очень грустно. Джин всегда тянулась к добрым старым американским ценностям, а я был последним человеком, который мог ей их обеспечить. Но я любил Джин и не стал разрушать ее фантазию: да, мы встречаемся, мы пара.

У Александра Гогенлоэ были свои фантазии: он считал, что работает. Он приезжал в студию в 11.00, а в 12.15 заявлял, что сильно проголодался. Минут пятнадцать мы это обсуждали, а потом шли в ресторан «Армандо» на Пятьдесят шестой улице. Иногда с нами были девушки. Александр выпивал пять мартини и ехал домой проспаться, а я возвращался в офис и работал с Дардиком, которого возмущало барственное расписание Гогенлоэ. В пять часов Алек просыпался и звонил мне: «Как дела, Олег? Чем мы сегодня займемся? Куда пойдем?»

Несмотря на это, надежды на успех у нас оставались, если бы только Алеку удалось продержаться. Я стал разбираться в бизнесе, и мои модели были хороши. Журнал «Лайф» посвятил целый разворот Джин Мюррей Вандербильт в платьях Кассини. Дополнительные инвестиции дали бы нам шанс.

Но Пегги Шульц видела, что Алек бездельничает, и не собиралась ему больше потакать. Меньше чем через год очередное воплощение компании «Олег инкорпорейтед» вслед за своими предшественниками приказало долго жить. Для четы Гогенлоэ — Шульц это стало последней соломинкой. Пегги покинула Алека, а он в ответ совершил неудачную попытку самоубийства — пуля прошла буквально в дюйме от сердца. «Даже тут он не смог справиться», — прокомментировала это событие миссис Биддл, мать Пегги. Позже Алек женился на энергичной и экстравагантной красавице с Юга Ханичили Уайлдер (по общему мнению, «Ханичили-Гогенлоэ» звучало фонетически интереснее) и ще несколько десятков лет бесцельно слонялся по жизни, исполненный сознания собственного величия.

Джин и я продолжали «встречаться», и этот ритуал нам особенно удавался, когда она была в Калифорнии, а я в Нью-Йорке. Я летал в Калифорнию каждый второй уик-энд. Эти путешествия отнимали не только много времени (в те дни перелет занимал десять часов, с остановкой в Канзас-Сити), но и средств. У Гогенлоэ я зарабатывал 150 долларов в неделю, большая часть которых уходила на авиабилеты. В одну из таких поездок я потратил все свои деньги. После того как я сводил Джин в ресторан, кошелек мой был пуст, и я вынужден был ей сказать: «Джин, мне неудобно тебя просить, но мне нужны деньги на обратную дорогу».

Это был очень неприятный момент, потому что тогда мы находились под властью самообмана — мои дела идут хорошо, и Джин сделала его еще более унизительным. Она дала мне 15 долларов. «Этого тебе хватит и на такси, и на гамбургер в Канзас-Сити».

«А на такси в Нью-Йорке?» — спросил я.

Так что все старые разногласия — относительно денег, относительно будущего — никуда не делись, хотя и прятались за радужным фасадом нашего воссоединения. Они оставались такой неотъемлемой частью нашего брака, как и безусловная любовь друг к другу. На тот момент побеждала любовь, и мы планировали официально объявить о нашем примирении. Никаких дополнительных шагов для этого не требовалось: Джин просто не завершила процедуру развода, а год нашего раздельного проживания истек в марте 1948 года. Через месяц студия распространила сообщение о нашем воссоединении, дополнив его фотографией целующей меня в щеку Джин.

Часть весны я провел с Джин в Сан Вэлли, штат Айдахо, где она снималась в фильме «Такой восхитительный порыв» с Тайроном Пауэром. Несмотря на недавнее фиаско в бизнесе, чувствовал я себя неплохо, у меня были перспективы. Майк Тодд[134] собирался поставить на Бродвее очередное грандиозное шоу и предложил мне сделать для него костюмы. Вскоре я собирался вернуться в Нью-Йорк, чтобы над ними работать, а Джин должна была ко мне присоединиться. Нам предстоял очередной период нормальной семейной жизни, которую она так любила. В данном случае эта передышка от голливудской суеты была ей необходима, потому что Джин снова была беременна.

Наша вторая дочь, Кристина, родилась в Нью-Йорке 18 ноября 1948 года. Это был абсолютно здоровый ребенок, который мог страдать только от отсутствия должного внимания вечно занятого отца и последствий хрупкого здоровья любящей матери, проболевшей большую часть детства Кристины. При ее рождении я был так погружен в работу с Майком Тоддом, что плохо помню какие-то подробности, кроме чувства невыразимого облегчения от того, что с ребенком все в порядке.

«Олег, — сказал мне Майк Тодд, — я собираюсь сделать для тебя то, чего не делал еще ни для одного художника по костюмам: выложу огнями твое имя на афише, среди имен звезд. Оно будет хорошо смотреться, в твоем имени есть стиль… и костюмы для этого шоу не менее важны, чем любой исполнитель».

Тодд был невероятно обаятельным человеком, который умел вешать лапшу на уши, как никто другой. Этот коренастый коротышка с неожиданно тонкими, точеными чертами лица, выразительными глазами и вечной сигарой в углу рта бурлил энергией, постоянно что-то продвигал и всегда действовал по наитию. В то время он был женат на Джоан Блонделл и жил с ней в роскоши в огромном особняке в городе Территаун[135], где мы с Джин их навещали.

^{Джин Тирни с дочерью Кристиной}

Шоу называлось «Что касается девушек». Девушек в нем было много, а также много мишуры, много костюмов — эдакий легкий воздушный шарик. Годы спустя, когда я посмотрел его лучший фильм «Вокруг света за 80 дней», я подумал, что, возможно, воздушный шар и был любимым видом транспорта Майка Тодда. Сомневаюсь, что кому-нибудь еще удалось бы отправить в полет шоу «Что касается девушек», но Майк продолжал упорно раздувать пары и заручаться все новой финансовой поддержкой. «Может быть, и лучше, если мы провалимся, — сказал он мне, подмигнув, на показе в Бостоне перед бродвейской премьерой. — Я давно превысил лимит».

С другой стороны, мне доводилось от него слышать: «Если с шоу ничего не выйдет, я себе мозги вышибу».

Реальные финансовые соглашения так и остались для меня тайной, но было ясно, что Майк Тодд пытается сделать это шоу, пуская всем пыль в глаза. Для меня дел было много, примерно столько же, сколько при работе над шестью фильмами. Скажем, для картины типа «Острия бритвы» мне надо было сделать тринадцать разных костюмов для героини, а для шоу требовалось больше костюмов только в одной сцене. Нужно было нарисовать сотни эскизов, да и принципы работы художника в кино и театре были разными. Костюмы для шоу используются по многу раз, вечер за вечером, поэтому они должны быть особо прочными. Хорошо, что Майк нанял для их изготовления лучшего специалиста — мадам Каринску[136], немолодую русскую даму с огромным опытом. К сожалению, он поставил ее в такие условия, что в середине производственного процесса она отказалась от дальнейшей работы.

Мы приехали в Бостон с костюмами для первой сцены, финала и еще нескольких сцен в середине представления. Но для некоторых картин костюмов у нас не было вообще. «Ты должен дать мне еще денег, — говорил я Майку. — Каринска больше в кредит работать не будет. Нам не на что шить костюмы».

«Деньги, деньги! Хватит меня доставать с этими деньгами. Придумай что-нибудь», — отвечал он.

«А что тут придумаешь?»

«Прояви изобретательность».

И я проявил изобретательность в одной из сцен. Я послал ассистента купить рулон флиса, из которого шьют спортивную одежду, покрасил его и сделал для артистов разноцветные тренировочные костюмы. Тем самым я предугадал спортивный стиль 1980-х, но в 1948 году это выглядело довольно странно, особенно в контексте роскошного шоу (один из критиков назвал эти костюмы «невразумительными»).

Чтобы их сшить, потребовалось некоторое время, и к генеральной репетиции в Бостоне костюмы еще не были готовы. Тодд начал орать: «Где дизайнер? Я убью его, убью!»

На глазах у сотни человек продюсер, который умел очаровать любого, устроил мне жуткий разнос: «Кассини, сукин сын, ты вообще ничего не умеешь! Ты меня разоришь! Где костюмы?»

«Костюмы будут готовы, как только ты за них заплатишь, сукин сын, — ответил ему я. — А если тебе не нравится, как я работаю, я готов уйти прямо сейчас».

И с этими словами я удалился, но Тодд, как и следовало ожидать, быстро меня догнал: «Послушай, Олег, я погорячился, но мне же надо было что-то сказать. Мне нужно было какое-то оправдание…»

«Послушай, Майк, — сказал ему я, — ты хороший парень, но никогда не используй меня в качестве оправдания. Найди деньги, или шоу не будет».

Деньги он нашел. Представление состоялось, хотя все изначально запланированные костюмы доделать так и не удалось.

Майку Тодду опять удалось выкрутиться, шоу «Что касается девушек» принесло ему прибыль. Мою работу критики хвалили, а вот сам я был разочарован. Я надеялся, что мое имя на афише станет залогом новых приглашений в бродвейские спектакли, но этого не случилось. Мне пришлось вернуться к привычной работе в кино и делать костюмы для фильмов, в том числе и тех, где играла Джин. В конце 1940-х она снялась в нескольких картинах Отто Премингера, надеясь возродить магию «Лоры», но ей это не удалось.

Премингер был вспыльчивым, нахрапистым, часто повышающим голос человеком (впоследствии будут ходить слухи, что именно он довел Джин до сумасшествия, но это не так). Он обладал неиссякаемым запасом энергии. «У американцев есть дурацкая привычка, — как-то сказал он мне, — сначала они работают как проклятые и начинают наслаждаться жизнью, лишь когда обретают деньги и власть. Если вообще начинают. Мне кажется, что нужно жить полной жизнью каждый день. Вчера, например, я ужинал в ресторане с одной актрисой, потом мы с ней всю ночь занимались любовью. Всю ночь! А сегодня я целый день работаю».

Он стоял передо мной, как задиристый петушок, словно ожидая моих комплиментов в свой адрес. «Теперь картинка сложилась, Отто, — сказал я. — Неудивительно, что у тебя всегда такое паршивое настроение. Ты так выматываешься, что просто не можешь себя контролировать».

На самом деле, отношения у нас были неплохие. Он даже дал мне небольшую роль в фильме «Там, где кончается тротуар». Я играл дизайнера по имени Олег Майер, и мое исполнение вполне соответствовало невысокому уровню картины. Зато платье, которое я создал для Джин в этом фильме, журнал поклонников кино назвал «самым смелым платьем года», а Премингер называл его «опасным». Оно было из красного бархата, сильно облегающее, силуэта «русалка»; Джин говорила, что не может сделать в нем больше шести шагов. У платья было очень глубокое декольте, а держалось оно на затейливо переплетенных тоненьких бархатных бретельках. Позже в нем позировала для студийных фото Мэрилин Монро.

Когда Джин поехала в Лондон сниматься в фильме «Ночь и город» с Ричардом Видмарком, мы получили возможность побывать вместе в Европе. Мы съездили в Париж и отдохнули в Довиле. Европа в те годы была прекрасна; оправляясь от последствий войны, она раскрывалась, как великолепный цветок. Оптимизм, настроение людей — все это имело заразительное воздействие. Довиль выглядел, словно во времена действия романа Колетт «Жижи»[137]: ореол романтики, роскошь, казино и дождь. Впрочем, он и сейчас мало изменился.

Нас с Джин часто приглашали на вечеринки и загородные уик-энды. Все это было замечательно, но тревожные мысли меня не покидали. Мне исполнилось тридцать шесть, и я недоумевал, почему никак не приплывет в гавань мой корабль: у меня ведь был талант, нужные связи и уверенность в себе.

Джо Кеннеди[138], которого я повстречал в Палм-Бич, советовал мне не сдаваться: «Если вы не добьетесь успеха сейчас, вы никогда его не добьетесь. Вы же не хотите всю жизнь проработать на кого-то и не чувствовать себя свободным. Станьте эгоистом и следующие пять лет думайте только о себе и своей работе. А просто говорить „ничего, я попытаюсь еще раз“ и биться головой о стену — этого мало».

Я приучил себя думать в первую очередь о Джин, о том, что ее карьера важнее моей. Я был привязан к ней тысячью невидимых нитей, но характер наших взаимоотношений начал меняться. Джин было все труднее сконцентрироваться на работе, она стала подвержена частым и абсолютно непредсказуемым сменам настроения. Карьера ее буксовала; ей еще присылали сценарии, но уже не того качества, что «Лора» и «Острие бритвы». Решение, в каком фильме сниматься, всегда давалось ей непросто, а тут, раз за разом, она делала неправильный выбор. Она сама была всем этим напугана, и я тоже за нее беспокоился. Джин нуждалась во мне больше, чем когда-либо, и Тина с Дарией тоже нуждались во мне.

Однажды ее потребность в моей поддержке спасла мне жизнь. Она заканчивала съемки «Ночи и города» в Европе, а я собирался лететь в Нью-Йорк рейсом Air France. Джин пыталась меня от этого отговорить. Она хотела, чтобы я остался с ней еще на неделю или хотя бы на несколько дней. Я сказал ей, что лететь мне необходимо. По пути в аэропорт она становилась все настойчивее. «Пожалуйста, не лети этим рейсом, — убеждала меня она. — У меня дурное предчувствие».

«Не глупи. Все летают, и ничего».

Но ее охватило еще большее возбуждение: «Пожалуйста, — молила она, — если ты меня еще любишь…»

В конце концов я согласился остаться, а наутро прочел в газете, что самолет разбился в шестидесяти милях от Азорских островов. В катастрофе погибли все, включая знаменитого французского боксера Марселя Сердана. Когда я сообщил эту новость Джин, она зарыдала. «Откуда ты могла это знать?» — спросил я ее.

«Не знаю, — ответила она. — Я просто чувствовала невыносимую тяжесть на душе. Я едва могла вздохнуть… отчаяние полностью завладело мной. Я знала, что должна отговорить тебя от полета».

В ситуациях, когда чудом удалось избежать гибели, всегда есть какая-то мистика. Их можно рассматривать как случайность, но они настраивают мозг на определенный лад. Я чувствовал, что нахожусь на распутье, что моя жизнь должна кардинально измениться, хотя я и не знал, как, где и когда это произойдет. Но в воздухе повеяло ветром перемен.

Я рассматривал несколько вариантов работы, от привычного — можно было продолжать делать костюмы для кино — до самого экзотического — Фредди Хайнекен не раз повторял мне свое предложение заняться с ним пивным бизнесом. Самым привлекательным и перспективным казалось в тот момент приглашение, поступившее от Джека Уорнера: стать главным художником по костюмам на студии Warner Brothers. Это было очень хорошее предложение, но я медлил его принять.

Мне не очень хотелось возвращаться в Калифорнию. В ушах у меня продолжали звучать слова Дэррила Занука о том, что с Голливудом скоро будет покончено, и совет Джо Кеннеди работать только на себя. Но никакой логически обоснованной причины отказаться от предложения Уорнера у меня не было.

Поэтому осенью 1949 года я все-таки взял билет до Лос-Анджелеса. Вечером накануне отъезда я пошел попрощаться с Нью-Йорком и пропустить пару бокалов мартини в «Годжи», ресторане в центре города, принадлежавшем моему приятелю. На душе у меня было спокойно, я испытывал облегчение от того, что выбор сделан.

Это ощущение я помню отчетливо, как помню и следующий момент, когда в гавань неожиданно вошел мой корабль.

Чайна, с ее раскосыми глазами, походила на кошку. У нее были очень белые зубы, пухлые губы, безупречная смуглая кожа и длинные волосы цвета воронова крыла. Она производила ошеломляющее впечатление. (Позже она станет одной из любимых моделей Ричарда Аведона[145] и редактора отдела моды журнала Harper's Bazaar.) Я был абсолютно ею покорен. Во время показа мы с ней обменялись взглядами, а позже пошли пить кофе.

«Не хочешь ли приехать в Америку и поработать на меня? — спросил я. — Мне очень хочется, чтобы ты демонстрировала мою коллекцию».

Чайне эта идея понравилась, и я продолжил: «Я сниму тебе квартиру и загружу работой. Но ты должна понимать: я заинтересован в тебе только как в модели».

«Я понимаю», — улыбнулась она.

Она приехала… и произвела настоящий фурор. Это было видно по книге заказов: все платья, которые она демонстрировала, очень хорошо продавались. Но тут возникла одна серьезная проблема — байеры-южане не готовы были ее принять. «Мистер Кассини, — откровенно сказал мне один из них, — мы не можем покупать ваши модели, если их демонстрирует темнокожая девушка».

Что за дикость? Я себе такого и вообразить не мог. Расистов я всегда считал мелкими, неприятными людишками, а эти байеры были особенно смехотворны. Во-первых, Чайна не была темнокожей. Но если бы и была, какое это могло иметь значение? «Не хотите — не покупайте», — ответил я им.

Так они и сделали. Мои продажи в южных штатах в тот год сильно пострадали, а я специально начал выбирать темнокожих моделей. В конце концов они окажут большое влияние на моду, а я, к моему собственному удивлению, стал первым, кто задействовал их на показах. Как я уже сказал, это был модный прорыв, которому давно уже пора было случиться.

Одной из моих лучших моделей той поры была также Лоис Балчен (родственница известного исследователя Арктики), американка со скандинавскими корнями, с которой я познакомился в баре отеля «Георг V» в Париже. Через несколько месяцев я встретил ее на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке. Не заметить Лоис было трудно: блондинка с короткой стрижкой, ростом 5 футов 8 дюймов (около 173 см) и с великолепной осанкой. Внешне она была чем-то похожа на Мию Фэрроу[146].

Лоис была со мной во время одного из самых запоминающихся путешествий в американскую глубинку. Магазин «Феймос-Барр» пригласил меня в Сент-Луис для проведения нескольких показов. Приглашение поступило в момент, когда я с ног валился от усталости и у меня опять — в который уже раз — было двустороннее воспаление легких.

Мама, переехавшая с отцом в Нью-Йорк, чтобы жить поближе к нам с Игорем, посоветовала мне врача, который творил чудеса. Его фамилия была Джейкобсон. Позже он станет известен под прозвищем Доктор Филгуд (от англ. feel good — «хорошо себя чувствовать»), врач, который делает своим знаменитым пациентам, включая президента Кеннеди, амфетаминовые уколы. Это был темноволосый, очень мускулистый человек в очках с толстыми стеклами и интригующей манерой постановки диагноза. Он задал мне всего один вопрос: «Вы плохо себя чувствуете?»

«Да, очень плохо».

«Это поможет вам почувствовать себя лучше».

С этими словами он достал самый большой шприц, который мне только доводилось видеть, наполненный какой-то красной жидкостью, и сделал мне укол. «Приходите завтра утром, и я еще раз вас уколю», — сказал он.

Эффект от укола я ощутил уже через десять минут. Сначала металлический привкус во рту, потом меня бросило в жар — кровь буквально кипела в жилах, — а еще через десять минут я почувствовал себя королем. Я был здоров как бык. От пневмонии осталось одно воспоминание. Голова работала, как никогда в жизни. На следующее утро доктор сделал мне второй укол, и я полетел в Сент-Луис вместе с Лоис Балчен и Алеком Гогенлоэ, который решил составить мне компанию. По пути мы попали в настоящую снежную бурю. Самолету пришлось сделать посадку в Канзасе, и оттуда ночным поездом мы доехали до Сент-Луиса. Мы не спали всю ночь и приехали в занесенный снегом Сент-Луис только утром. Я был бодр и свеж, несмотря на недосып и пневмонию. В Сент-Луисе я провел одну из лучших своих презентаций.

Наверное, я должен быть благодарен своему лечащему врачу, который предупредил меня об опасности употребления амфетаминов и рекомендовал никогда больше не ходить к доброму доктору Филгуду, но когда я вел ночью микроавтобус, набитый одеждой и угрюмыми манекенщицами, а перед глазами у меня все плыло от усталости, я чувствовал, что тот укольчик мог бы мне помочь. Пять лет я жил в таком ритме и хватался за любую возможность, чтобы закрепить свой успех и развить его. Слишком долго я находился в финансовой зависимости от других и теперь был твердо намерен никогда больше этого не допускать.

Официально я все еще был женат на Джин. Она вечно находилась в Лос-Анджелесе или на съемках, а я был в Нью-Йорке или в разъездах. Пики наших карьер совпали. Я был на подъеме, Джин пока считалась звездой первого ранга, но нововведения в студийной системе она не очень понимала. Я уговаривал ее строже относиться к выбору ролей и сниматься не больше чем в одном престижном фильме в год. Финансово это тоже имело смысл: учитывая налоги, разница в прибыли между одной и двумя картинами составляла всего 17 000 долларов. Она не прислушалась к моим советам и в 1951 году снялась сразу в четырех фильмах, один из которых — «На Ривьере» с Дэнни Кейем — уж точно не прибавил ей славы. Она продолжала соглашаться почти на все сценарии, что присылала ей студия, и в результате страдала физически и эмоционально. Страдал от всего этого и наш брак.

К моим успехам Джин не ревновала, наоборот, она была счастлива от того, что я смог наконец-то реализовать себя. Но думаю, что в глубине души она скучала по тому Олегу, который так поддерживал ее и оказывал столько внимания в первые годы брака. Теперь я уже не разучивал с ней часами роли; не сидел, когда не был занят по работе, у телефона в ожидании ее звонка вместо того, чтобы пойти развлекаться самому. Я дал Джин понять, что если она и дальше собирается проживать отдельно, то и я не стану ограничивать свою социальную жизнь.

Мне больше не хотелось проводить уик-энды, путешествуя в Лос-Анджелес и обратно — слишком много интересного происходило в Нью-Йорке. Игорь в качестве обозревателя под псевдонимом Чолли Никербокер был на пике своей славы и вершил суд над светскими персонажами. Мама ему помогала. В ее жизни настала эпоха возрождения, прекрасное для нее время. У сыновей успешно складывались карьеры, хотя, я думаю, ей особенно нравилось быть неофициальным помощником Игоря (официальных у него тоже хватало, включая блистательную Лиз Смит). У мамы образовалась собственная свита, люди, которые льстили и подпевали ей, чтобы быть упомянутыми в колонке Игоря. Она лоббировала интересы своих друзей. Мама и Игорь часто ходили вместе на ланч в ресторан «Колони», который сам же Игорь и сделал популярным, выбрав это место в качестве своего неофициального офиса в обеденное время. «Колони» находился на той же улице, что и наши соседствующие дома. Игорь легко мог сделать имя любому ресторану, ночному клубу, шоу, исполнителю — или разрушить их репутацию.

У Игоря, первого из газетных колумнистов, появилось свое шоу на телевидении. Вскоре за ним вышло получившее большую популярность шоу его соперника, Эда Салливана[147]. У Игоря формат был иной, больше похожий на «Сегодня вечером»[148]. Он брал интервью у знаменитостей, а его старший брат появлялся на шоу в качестве постоянного гостя. Я должен был развлекать зрителей своими импровизациями, что я, собственно, обычно и делал на званых обедах (и, конечно, на своих модных показах). Всё это пока носило непродуманный характер; все мы только начали осваивать новое средство массовой информации. Иногда получалось очень забавно, и чаще всего это выходило непреднамеренно. На своем первом шоу Игорь, с разрешения продюсера, который, видимо, знал о телевидении не больше нас, всю программу интервьюировал бизнесмена Хантингтона Хартфорда, пока Бинг Кросби, Боб Хоуп и другие знаменитости ждали в кулисах. Своего выхода в студию в тот день они так и не дождались.

Шоу Игоря начало выходить на канале NBC, потом переехало на DuMont, а потом его и вовсе закрыли. Возможно, шоу могли бы реанимировать, если бы не моя роковая ошибка. Я был в Калифорнии, навещая Джин, что случалось все реже и реже, когда мне позвонил Игорь: «Слушай, у нас появился шанс. Несмотря на неважные рейтинги, нами заинтересовался новый спонсор, очень влиятельный австриец, владелец большой косметической компании. Он хочет встретиться с нами. Когда ты возвращаешься?»

Мы договорились о встрече в следующую среду. Я прилетел во вторник вечером и, по своему обычаю, сразу же отправился в «Эль Морокко». Там меня ожидали мой любимый столик у длинного дивана вдоль стены и свидание с девушкой. Рядом с нами сидела рыжеволосая красотка со своим спутником, маленьким человечком с моноклем в глазу и остроконечной головой. Где-то в середине вечера я вернулся с танцпола и случайно сел на меховую накидку соседки. Ее спутник вытащил накидку из-под меня и сказал: «Вы что, не видите, что уселись на меха моей жены?»

«О, я прошу прощения».

«Да уж, вам следует просить прощения, — продолжил он агрессивно. — Это вопиющая бестактность».

«Послушайте, сэр, я же извинился. На этом считаю инцидент исчерпанным. Так что прекратите на меня наезжать, или я вытру вами пол».

Конечно же, этот тип оказался не кем иным, как нашим потенциальным спонсором, владельцем Evyan Perfumes. Его интерес к проекту заметно снизился, когда на следующее утро он увидел меня на запланированной встрече. Я постарался обратить все в шутку, но он моего юмора не оценил. Игорь некоторое время подумывал о братоубийстве, но потом остыл.

Светская жизнь в Нью-Йорке в начале 1950-х не слишком отличалась от той, что была в 1930-е. Те же «Эль Морокко» и «Сторк», дебютантки и постдебютантки. Даже фамилии у светских персонажей были те же — Биллингсли, Перона, Уинчеллы. А вот я изменился. Дело касалось прежде всего моего социального положения, которое стало полной противоположностью 1930-м — теперь у меня были деньги на развлечения, но катастрофически не хватало времени. Статус мой был по-прежнему высок как среди завсегдатаев модных клубов, так и среди осколков настоящего высшего общества — потомков «отцов-пилигримов», приплывших на «Мейфлауэр»[149], и выходцев из семей промышленников XIX века с поместьями в Коннектикуте и на северном берегу Лонг-Айленда. Многие из них были моими партнерами по поло в Форт-Райли.

Этот аспект нью-йоркской жизни очень нравился Джин. Когда она приезжала ко мне, мы часто проводили уик-энды с нашими друзьями Боствиками и Резерфордами на Лонг-Айленде. Боствики владели замечательным поместьем в 200 акров (около 80 гектаров) в Вестбери. Настоящая, серьезная охота на лис в Америке доживала свои последние дни; на Лонг-Айленде практически не оставалось свободного пространства для гонки за лисой. Лис, собственно, тоже практически не оставалось, так что мы занимались охотой с приманкой. Но самой большой проблемой были деньги. Для охоты на лис, помимо обширных земельных угодий, необходимо было содержать свору гончих и конюшню лошадей. В середине пятидесятых я тоже держал лошадей для охоты и трех чистокровок, которые участвовали в скачках в Бельмонте и Акведуке. Лошадей тренировала Бетти Босли, но выдающихся результатов они не показали (сам я в то время был так занят, что ни разу не видел их во время состязаний). Самым красивым из моих скакунов был потомок знаменитого Адмирала; он хоть и не добился призов на скачках, но прекрасно проявил себя на охоте.

Джин верхом не ездила; она боялась получить травму при падении и поставить под угрозу свою карьеру. Но они с Лорой Боствик обожали заниматься садом и часто обсуждали эту тему. Члены сообщества охотников были людьми со странностями. Они жили в роскошных поместьях, платили $100 000 за лошадь — эквивалент $1 000 000 сегодня — и подавали на обед только холодные закуски. Выпивка — дело другое, на нее они тратили много, как и на свои туалеты, на оркестр Лестера Ланина[150] по субботним вечерам, но с едой был полный провал.

Женщины в этой компании мне были приятнее, чем большинство мужчин, которые неизменно напивались. Весь уик-энд они находились в полувменяемом состоянии, это считалось у них признаком мужественности. Те из них, кто не служил в кавалерии во время войны, были в морской пехоте, поэтому драки случались часто. Я, как водится, вызывал у них определенные подозрения из-за своей профессии, поэтому не раз вынужден был доказывать свою храбрость.

Но тем не менее это времяпрепровождение мне нравилось. Охота на лис отвечала моим исконным фантазиям; мне на инстинктивном уровне доставляло удовольствие ощущать единение со своими предками. Я участвовал во многих охотах на северо-востоке страны и одно время держал собственных лошадей в фермерской конюшне на границе Пенсильвании и Делавэра. Я был постоянным участником охоты в Смиттауне, исполняя роль выжлятника — человека, который следит за гончими и контролирует их работу. Этого звания удостаивались только лучшие наездники. Егермейстером у нас был Тим Дюран — импозантный мужчина, высокий, стройный, с седыми волосами и орлиным профилем. Он стал моим близким другом. Дюран был одним из тех, кто (как боксер Джимми Макларен) увлекался диетами еще до того, как возникла мода на них. Его пищевые привычки были весьма своеобразны: он тщательно жевал мясо, высасывая из него все соки, а остатки выплевывал. Для интимного обеда на двоих я бы эту систему не рекомендовал, но Тиму она явно подходила — он всегда был в превосходной форме. Он настолько увлекался верховой ездой и охотой, что после того, как лишился ноги в результате несчастного случая, потерял весь интерес к жизни. Он замкнулся и сам приблизил свою смерть.

Я не был одержим охотой, как Дюран, но в 1950-е посвящал ей большинство уик-эндов. В ней участвовали и мои друзья, Хосе Феррер и Ферн Тейлер. Это было требующее больших физических сил занятие, и довольно опасное. Иногда мы проводили время в седле с восьми утра до темноты, даже поздней осенью и ранней зимой, когда уже подмораживало. Мы скакали по узкой меже между полей; уставали и лошадь, и всадник (на день охоты нужны были две верховых лошади), и падения, иногда серьезные, были обычным делом. Вот и со мной произошел случай, чуть не оборвавший мою карьеру охотника.

В тот день я заменял отсутствовавшего Тима Дюрана в качестве егермейстера. Я одолжил одного из его жеребцов, опытного, но норовистого, особенно с новым всадником и уздечкой. Мы мчались по лесной тропе, и мне нелегко было им управлять. Да и дорога была непростой — нам постоянно приходилось перепрыгивать через препятствия и овраги. Мой жеребец почему-то не заметил заграждения на нашем пути, ударился об него грудью, и мы перекувырнулись в воздухе. Жеребец упал на меня всей тяжестью, а потом откатился в сторону. Как приземлился я, помню смутно. Наверное, я сначала ударился головой, потому что мой шлем для верховой езды раскололся надвое, как спелая дыня. Удар был такой силы, что одно из толстых металлических стремян совершенно деформировалось. В результате у меня оказались сломаны два пальца, обе лодыжки и нос. Хосе Феррер, который ехал за мной, услышал крик и увидел меня, распростертого на земле и недвижимого. Сначала он подумал, что у меня сломан позвоночник. Охоту остановили, и меня перенесли в дом. Я все еще был в состоянии шока, но постепенно чувствительность в конечностях восстановилась, а с ней пришла и дикая боль. Но я все-таки считаю, что легко отделался.

Несмотря на такие неприятные происшествия, к охоте я не остывал. Меня очаровывали связанные с ней ритуалы, кавалькада всадников. Одна из устроительниц охоты, миссис Хэннум, допускала к участию в ней только тех, у кого было по крайней мере две лошади и охотничий костюм по всем правилам. Еще во Флоренции я придавал внешнему виду большое значение, а теперь у меня были деньги, чтобы потакать своим прихотям. Мой костюм для верховой езды был сшит у Уезерелла в Лондоне, сапоги — у Пила. Вообще в то время я практически всю одежду шил на заказ в Англии или Италии; концепция готового костюма была мне тогда совершенно чужда. Я изучал одежду, меня завораживали ее детали и скрытый за нею подтекст. Почему кому-то удавалось выглядеть идеально, а кто-то, одетый с не меньшей тщательностью, в точку не попадал?

Среди мужчин, которых я встречал в жизни, лучше всех одевался герцог Виндзорский[151], с которым я несколько раз играл в гольф в Палм-Бич. Со своим счетом во время игры он обходился весьма произвольно. Если ему случалось промазать, он говорил: «Это не считается, кто-то прошел мимо и помешал мне сосредоточиться», или мог просто передвинуть свой мяч на более выгодную позицию. Это было своеобразной реализацией droit du seigneur[152], и, разумеется, все сходило ему с рук. Зато в плане одежды никаких поблажек ему делать не приходилось, хотя всем своим видом он демонстрировал, что не относится к ней серьезно. Его задачей было создать иллюзию безразличия к этому вопросу. В этом, на мой взгляд, и заключается высшее проявление стиля: добиться впечатления, что на выбор галстука с узором пейсли[153] и пиджака в клетку не было потрачено никаких усилий, хотя сочетались они идеально. На самом деле герцог Виндзорский придавал одежде громадное значение, но ему нравился образ человека к ней равнодушного, выглядящего элегантно без всяких усилий.

^{Герцог Виндзорский}

Не знаю, сколько часов в день герцог проводил, выбирая свои пиджаки и галстуки, которые так подходили друг к другу, но вот некоторые другие хорошо одетые мужчины ни о чем, кроме одежды, и думать не могли. В начале 1950-х я познакомился с Морисом Босдари, который был одним из трех самых элегантных мужчин, которых я когда-либо встречал, и самым одержимым по этой части. Он был высоким, импозантным и очень тщательно одетым итальянцем, бывшим офицером кавалерии, женатым на богатой американке. У Босдари существовала единственная тема для разговоров: внешний вид. Больше его ничего не интересовало. Мы с ним часами обсуждали одежду — не просто где можно купить лучшую, но и как ее носить, и как подготовить к носке. На любом светском сборище он с удовольствием подвергал критическому разбору манеру одеваться других гостей: «Верхняя пуговица на пиджаке того мужчины чуть-чуть не на месте». И прочее в таком роде. Складка на брюках должна лежать ровно так, а не иначе, манжеты рубашки должны выглядывать из-под пиджака ровно на четверть дюйма. Его туфли, только одного коричневого оттенка, всегда были начищены так, чтобы блеск казался не слишком ярким, и он подворачивал пальцы внутри обуви (должно быть, страшно неудобно), чтобы кожа не заминалась. «Лацканы нужно терзать», — повторял он и все время теребил их руками, чтобы они не оттопыривались. «Одежда не должна выглядеть новой, но при этом не производить впечатления слишком старой». Он был из тех людей, кто в новых бриджах для верховой езды залезал в ванну, чтобы бриджи сели точно по фигуре. Из ванны он вылезал довольный, со словами: «Ну вот, теперь все в порядке. Сидят как влитые».

Его одержимость нарядами — а он и в женских неплохо разбирался — подтолкнула меня к странному и непродуманному решению: я взял его на работу в качестве советника и пресс-атташе. Идея вообще-то была не моя. Мне предложил это Нино ЛоСавио, популярный в Нью-Йорке светский персонаж, с которым мы были знакомы еще с 1930-х. «Морису надо чем-то заняться и зарабатывать на жизнь после развода».

Босдари проработал на меня около года, хотя слово «проработал» тут не очень подходит. Он просто присутствовал в офисе и тушевался, когда я просил его сделать что-то конкретное. «Морис, — говорил ему я, — ты же дружишь с миссис Вриланд[154]. Почему бы тебе не пригласить ее посмотреть нашу коллекцию?»

Он всячески отнекивался. Ему, дескать, неудобно. Использовать друзей — это моветон. «Merde (дерьмо — фр.)! — воскликнул я. — Ты здесь работаешь. Это Седьмая авеню, а не двор Людовика Шестнадцатого!»

Он все-таки привел миссис Вриланд. Мы устроили для нее специальный показ, на котором присутствовали только мы втроем и шесть манекенщиц. После показа она сказала: «Морис, это хорошая коллекция, не правда ли? Что ты думаешь?»

Босдари немного помолчал, а потом произнес: «Ну, там был один пояс, зеленый с лиловым на красном платье. Вот он неплохой».

Когда миссис Вриланд ушла, мы поговорили с Босдари тет-а-тет. «Морис, — сказал ему я, — твой энтузиазм в отношении коллекции просто потрясает. Мы показали девяносто моделей, а ты нашел интересным только один пояс? У меня теперь точно такой же уровень энтузиазма в отношении нашей совместной работы».

Миссис Вриланд некоторое время спустя попросила меня отшить несколько платьев из коллекции в зеленом цвете, и их сняли для журнала. Босдари, этот случайно занесенный в ХХ век гость из прошлого, уехал в Италию и провел остаток жизни вдали от света.

Мы с Джин к тому времени были женаты уже десять лет, ну, до некоторой степени женаты, потому что последние пять мы провели в постоянных расставаниях и примирениях, и некоторые наши воссоединения были совершенно удивительными. Так, в 1951 году Джин решила, что единственной надеждой спасти наш брак была жизнь обычной супружеской четы из пригорода. Мы обосновались в графстве Фэрфилд, штат Коннектикут, по соседству с ее сестрой Пэт и братом Бутчем и попытались расслабиться. Джин получила возможность играть свою любимую роль счастливой жены успешного бизнесмена. Но этой игры хватило ненадолго: ежедневные поездки в город были не для меня. После железной дороги, когда поезд прибывал на Центральный вокзал Нью-Йорка, мои мозги были скручены в крендель. Такой распорядок мне не подходил, потому что убивал все творческие импульсы. Да и Джин, несмотря на самые лучшие намерения, тоже тяготилась этим ритмом жизни. Она была кинозвездой, и, хотя ей нравились домашние хлопоты, перспектива посвятить жизнь только кулинарным рецептам и реставрации мебели не слишком ее вдохновляла. Я понимал, что она хочет обрести все более недостижимый душевный покой, и на какое-то время дал себя уговорить.

Но в конце концов я взбунтовался. Джин собиралась в Аргентину сниматься в картине «Путь гаучо» с Рори Кэлхуном. Съемки должны были продлиться три месяца начиная с декабря 1951 года. Она настаивала, чтобы я ее сопровождал, несмотря на то что я готовил весеннюю коллекцию.

«Я не поеду, — сказал я ей, — и тебе не советую. Это глупый фильм, и тебе, как актрисе, он славы не прибавит».

«Если ты не поедешь, я с тобой разведусь».

«Это твое решение, — ответил я. — Я не еду».

Я не поехал, и мы развелись. Из Аргентины Джин бомбардировала меня отчаянными звонками и длинными, пугающе-бессвязными письмами. Она считала всех своими врагами: режиссера, партнера по фильму, даже парикмахер, по ее мнению, участвовал в заговоре. Я чувствовал, что с ней что-то происходит, и даже в какой-то момент хотел уступить ей, все бросить и поехать в Аргентину. Но я понимал, что если поеду, то мне придется оставить свой бизнес, а приоритеты в нашем браке навсегда уложатся в эту схему. Писем я писать не любил, но тогда написал ей: прошу меня простить, но я остаюсь в Нью-Йорке, чтобы работать.

В Калифорнию она вернулась в феврале 1952 года и сразу подала на развод. В суде она заявила, что я швырнул в нее горячей ложкой. Я не знаю, где и когда это случилось или как нагрелась ложка — на суде я не присутствовал и эти показания не оспаривал. (Джин в зале суда была вместе с Фрэн Старк, обе в платьях от Кассини.) Когда мне начали звонить обозреватели светской хроники, чтобы узнать «мою позицию», я заявил им: «Никакой позиции у меня нет. Все это очень печально. О Джин я ничего плохого сказать не могу. Надеюсь, что, несмотря на развод, мы останемся друзьями». Я также добавил, что ложка была не очень горячей.

Сказать по правде, я мог бы остановить бракоразводный процесс. За несколько дней до суда мне позвонил Рэй Старк. Я был в Детройте с очередным шоу для «Сакса». «Послушай, — сказал он мне, — мы с Фрэн поговорили с Джин. Она на самом деле не хочет развода. Она сказала, что если ты все бросишь и немедленно к ней приедешь, она все прекратит».

«Рэй, но в этом-то все и дело. Я больше не могу так вот все бросить».

«Джин ждет от тебя знака, что ты готов на жертву ради нее».

«Речь идет не о жертве, а об ответственности. Она должна это понимать».

«Ладно, — сказал Старк, видя, что дело проиграно, и не желая заканчивать разговор на этой минорной ноте. — Тогда я познакомлю ее с Кирком Дугласом. Он этого хочет».

«Ты молодец».

И вот мы с Джин развелись. Мы остались друзьями, часто разговаривали по телефону, и она не раз просила у меня совета, особенно во время ее короткого, но получившего широкую огласку романа с Али Ханом[155]. Для меня их роман стал сюрпризом, потому что сначала она писала мне из Аргентины, что познакомилась с этим субъектом в мешковатых брюках и с грязными ногтями, который сразу же стал за ней ухаживать, но на нее он никакого впечатления не произвел. Она сказала, что он был похож на похудевшего Орсона Уэллса[156]. Но Али никаких отказов не принимал, в своей обычной манере продолжал упорно преследовать Джин, и в конце концов она сдалась. У миссис Тирни, к чьим советам Джин продолжала прислушиваться, была совершенно дурацкая идея — сделать из Али настоящего янки и уговорить его остепениться. Я был с ним знаком и представлял, насколько это нереально. «Джин, — говорил я ей, — он настоящий мусульманский принц и к женщинам относится соответственно. Он не женится еще на одной актрисе[157], Ага Хан ему это запретит. Тебе надо прочесть „Семь столпов мудрости“[158] и уделить особое внимание отношению мусульман к женщинам. Тогда ты поймешь, что никогда не будешь счастлива с этим человеком».

Джин меня не послушала и впоследствии очень тяжело пережила их разрыв. Ее психическое состояние продолжало ухудшаться; она прошла через сеансы электрошока в клиниках Нью-Йорка и Коннектикута, лечилась в клинике Меннингер в Канзасе. Оттуда она звонила мне в расстроенных чувствах. Доктора рекомендовали ей «обрести новую личность», и она работала продавщицей в бутике в Вичите. Мне это казалось унизительным. Неужели они считали, что унижение — это путь к возрождению? Я не верил в эффективность такой терапии и считал, что проблема Джин в биохимическом дисбалансе в ее организме. Время доказало мою правоту. Когда были изобретены новые лекарства, состояние Джин значительно улучшилось. Но мне все равно тяжело было смириться с ее болезнью. Я полностью финансово обеспечивал обеих наших дочерей, стараясь быть хорошим отцом Кристине, которая жила у кузенов Джин в Коннектикуте и у меня в Нью-Йорке. В конце концов психическое здоровье Джин стабилизировалось, и она вышла замуж за бизнесмена Говарда Ли из Хьюстона, штат Техас. Они счастливо прожили в браке до самой смерти мистера Ли.

^{Джин с Кристиной}

Мы с Джин и сейчас близки, часто говорим по телефону. Иногда я посылаю ей платье из своей коллекции или какой-нибудь подарок, чтобы сделать ей приятное. К сожалению, временами у нее в голове что-то путается. Как-то Джин позвонила мне и предложила встретиться в доме Грин Фармз в Коннектикуте, том самом, где мы жили в 1951 году, притворяясь обычной супружеской четой. Она сказала, что ключ лежит на дверном косяке и она будет меня ждать. Все это очень грустно. Для нее несколько коротких месяцев нашей жизни в Коннектикуте были периодом отдохновения от голливудских стрессов и подорвавшей ее психику ситуации с Дарией. Похоже, что она все еще мысленно переносится туда, чтобы обрести покой. Я не пытаюсь разубедить ее и не лишаю этого утешения. Мы вместе пережили моменты настоящего счастья и огромного горя, они связали нас воедино. По-своему мы всегда будем любить друг друга.

Но в 1952 году мы с Джин совершенно отдалились друг от друга. Я осознал это, когда увидел, что после развода моя жизнь не слишком-то изменилась. Грустил, понимал, что мне трудно будет когда-нибудь найти спутницу, не уступающую Джин по своим достоинствам, но повседневная жизнь продолжалась. Я проводил время в компании красивых женщин, у меня случилось несколько романов, но ни один из них не смог отвлечь меня от моего главного увлечения в ту пору — работы.

Ночью я мог проснуться, схватить блокнот и зарисовать пришедшую мне в голову идею. Чтобы вдохновение не ускользало, его нужно постоянно стимулировать и подпитывать. Создание коллекции требует напряжения всех творческих сил и оставляет тебя выжатым как лимон — думаю, что другие дизайнеры с этим согласятся. В год я выпускал по четыре коллекции, и каждый раз это было похоже на бродвейскую премьеру.

Это не значит, что я не мог позволить себе пошутить, когда делал коллекцию. В 1950-е в моду вошло платье-рубашка шемизье, которое немедленно окрестили мешком, и я выпустил на подиум манекенщицу в настоящем картофельном мешке. Представил я его так: «А вот и модель нового силуэта». Люди стали смеяться и аплодировать (на самом деле это платье было хорошо сшито, но материалом была мешковина). Затем я добавил: «У этого платья замечательный капюшон», — и манекенщица подняла капюшон, откуда вывалилось несколько картофелин. Я также предложил свой вариант комбинации платья-футляра и мешка — фушок.

Пять лет работа была для меня на первом месте, но постепенно я убедился, что мой бизнес твердо встал на ноги. Мы установили прочные связи с лучшими магазинами страны, продажи били рекорды. Но в моей жизни явно не хватало риска, чувства возбуждения, которые присутствовали в ней раньше, когда я не был так успешен. Мне нужно было хорошее приключение, хотелось снова начать рисковать и получать от этого удовольствие.

Это сделала для меня очевидным комическая актриса, красавица-англичанка Кей Кендалл. Она тогда была замужем за Рексом Харрисоном, который приехал в Нью-Йорк, чтобы выступить на сцене в своей знаменитой роли профессора Генри Хиггинса из «Моей прекрасной леди».

^{После окончательного развода с Джин Тирни Кассини вернулся в Нью-Йорк, где основал свой собственный лейбл на репутации, которую он построил как дизайнер в Голливуде}

Я обрадовался приезду Рекса. Мне казалось, что он, с его тонкой иронией, на голову выше обычных голливудских персонажей. Помню, как Рекс говорил мне: «Мы живем в самое удачное для актеров время. Талант сейчас в цене, мы стали аристократами эпохи. А вот в Средневековье или другие исторические периоды нас считали фиглярами, дешевыми клоунами, питающимися крошками с барского стола».

Проблема у Рекса была одна — он был актером до кончиков ногтей. Он мог часами разглагольствовать с Оливье[159] о театре, но все остальное его мало интересовало. Когда он приехал в Нью-Йорк, я дал обед в его честь, настоящий нью-йоркский обед с интересными гостями из общества и представителями разных профессий. Его окружали прелестные девушки, например сестры Мюррей (одна из которых впоследствии вышла за Альфреда Вандербильта), но он чувствовал себя не в своей тарелке, скучал и рано ушел.

Рекс и его жена Кей Кендалл поселились в прекрасном доме в Вестбери, и я как-то вечером заглянул к ним по пути домой из Хэмптонса. Мы с удовольствием вместе поужинали. Тогда я впервые увидел Кей Кендалл, и она произвела на меня большое впечатление: остроумная, изысканно красивая женщина — высокая, с темными сияющими глазами и благородным профилем. После ужина она предложила мне показать дом, пока Рекс разговаривал по телефону. В какой-то момент мы задержались в спальне и продолжили болтать — о том, о сем, ничего существенного. Но когда Рекс вошел и увидел нас сидящими на кровати, он просто взорвался.

«Ты это специально подстроила, — обвинил он жену. — Тебе нельзя доверять».

«Рекс, послушай, мы просто разговаривали», — попытался вклиниться я.

«Не говори больше ни слова, тебя я тоже хорошо знаю», — сказал он, и был недалек от истины.

«Раз так, я не могу больше здесь оставаться».

«Как хочешь», — сказал мне он, и я ушел.

На следующее утро, часов в девять, в дверь моего городского дома позвонили. Это была Кей Кендалл. «Я ухожу от него и возвращаюсь в Лондон, — сказала она. — С меня хватит. Хочешь поехать со мной? Тогда собирайся и пошли».

^{Кей Кендалл и Рекс Харрисон}

«По какому номеру я могу тебе позвонить? Мне надо связаться со своим офисом и все такое».

Она дала мне номер. Я позвонил ей и сказал, что прямо сейчас не могу к ней присоединиться, но через пару дней буду готов это сделать. «Жаль, — сказала она мне. — Ладно, давай обо всем забудем. Ты свой шанс упустил. Мне казалось, у тебя есть кураж, но я ошибалась».

И тут я понял, что она права. Им с Рексом удалось помириться; несомненно, это был просто один из неприятных моментов, которые случаются в любом браке. Через несколько лет я с большим огорчением узнал, что она умерла от лейкемии.

Но урок, который она мне преподала, я усвоил. Я дал себе клятву, что в следующий раз, когда мне представится шанс совершить что-нибудь романтическое и безрассудное, я это сделаю. Забуду про дела, все брошу и просто буду жить полной жизнью. Разве не для этого я зарабатываю деньги?

Вышло так, что следующим моим «шансом» оказалась Грейс Келли, и результатом стал один из самых незабываемых романов моей жизни.

^{«Дружески расположенный флорист»}

«Боюсь, что так далеко я не готова пойти. Скажите, кто вы, и я подумаю над вашим предложением».

Я сказал. Последовала еще одна пауза. Я не знаю, удивил ли ее мой ответ или она уже и сама догадалась, но паузу надо было срочно заполнять. «Послушайте, давайте встретимся за ланчем», — сказал я в надежде, что этот вариант она сочтет менее опасным, чем встречу вечером — репутация у меня была та еще. И она согласилась. Она согласилась!

Мы встретились в ресторане «Колони». Она появилась точно в назначенное время, одетая так, как я предполагал — в строгом костюме, в очках (она была близорука), — красавица, пытающаяся сойти за школьную учительницу. Я считывал сигналы, заложенные в этот имидж — дистанция, оборонительная позиция, сильный характер. Но, с другой стороны, она ведь согласилась встретиться с дружески расположенным флористом. Эта женщина хотела, чтобы за ней ухаживали, но только в очень элегантной манере, без малейшего неверного движения. Она спокойно сидела и смотрела на меня оценивающим взглядом, словно хотела сказать: «Ладно, покажите, на что вы способны. Развлекайте меня. Что вы там приготовили?»

А я в этот момент думал: Главное — не давать ей себя обескуражить. Она будет тебя испытывать и воздвигать на твоем пути препятствие за препятствием. Придется найти способ их преодолеть. Нужно набраться терпения, не то все будет потеряно.

Мой первый шаг выглядел эффектно, вполне в стиле дружески расположенного флориста. «Ничего не говорите, — сказал я ей, доставая из кармана пиджака листок бумаги и конверт. — Прежде чем мы начнем общаться, я кое-что напишу на этом листе и положу в конверт. Ровно через год мы снова придем сюда и будем, как я надеюсь, уже гораздо ближе друг к другу. Тогда вы откроете этот конверт и прочитаете, что я тут написал».

Она засмеялась: «Ну что ж, давайте».

Я пригласил к нашему столику Джина Каваллеро, владельца «Колони», со всеми надлежащими церемониями представил его Грейс и попросил: «Джин, не мог бы ты положить этот конверт в сейф вместе со своими самыми важными документами и хранить его для меня ровно год?»

На конверте я написал дату и слова «Для мисс Грейс Келли. Открыть…». Хозяину заведения нравились такие сюжеты, и он превосходно исполнил свою роль, с легким поклоном приняв от меня драгоценный конверт. «Конечно, — сказал он. — Ровно год».

Да, первый ход мне удался — Грейс оттаяла. Я сумел захватить ее врасплох, к такой романтической чепухе она не была готова. Лед — который действительно был неотъемлемой частью ее образа, наравне с очками — тронулся, и мы с удовольствием принялись болтать о Голливуде, ее партнерах по фильмам (у нее был легкий флирт с Гейблом, поведала она мне), о режиссерах и тому подобном. Позже она мне сказала, что была уверена — в любом случае со мной она не заскучает. За все мои старания и придумки она согласилась со мной поужинать через два дня.

Но в назначенный вечер, когда я наводил лоск, готовясь физически и морально ко второму раунду, позвонила Грейс и сказала: «Мне очень жаль, но в город приехала моя сестра, а мы с ней давно не виделись. Так что, боюсь, сегодня ничего не получится».

^{«Лед был неотъемлемой частью ее образа, наравне с очками»}

Я знал, что должен добиться своего. Это был первый из ее маленьких тестов для меня. Я всеми силами не давал ей повесить трубку и полчаса методично и убедительно ее обрабатывал. В результате в тот вечер мы отправились ужинать втроем, и все обернулось как нельзя лучше. Ее сестра Пегги оказалась не такой скованной, как Грейс, и у нее было прекрасное чувство юмора. Мы с ней отлично поладили. Я уделял сестре немного больше внимания, чем самой Грейс, и видел, что преодолел еще одно препятствие. «А теперь, я надеюсь, мы можем перенести изначально запланированный ужин на двоих на завтра?» — стал настаивать я.

«Олег, вы должны понимать, что у меня есть еще друзья. Вы не можете претендовать на все мое время».

«Прекрасно, тогда мы пригласим и ваших друзей».

Так я и поступил, устроив небольшую вечеринку в отдельном кабинете «Эль Морокко» и пригласив нескольких ее друзей.

В тот вечер мы с ней впервые танцевали, вызвав среди посетителей «Эль Морокко» небольшой переполох. Грейс наконец-то не пыталась скрыть свою красоту; на ней было черное платье, и публика пристально наблюдала за нами. Я был покорен ее утонченной прелестью. Эта кожа, эти волосы… Позже гример, работавший на картине «Поймать вора»[160], сказал мне, что над Грейс ему приходилось трудиться меньше, чем над любой другой актрисой. Ее красота не была чувственной, и притяжение возникало скорее эмоциональное, чем физическое, но когда Грейс хотела, она могла быть чертовски сексуальной. Она воплощала собой идеализированный типаж американской студентки из хорошей семьи; за такими я ухаживал во Флоренции. Я подумал, что мне пора переходить к более активным действиям, но тут Грейс нанесла мне заранее подготовленный превентивный удар. «Олег, — сказала она мне во время танца, — у меня для вас два маленьких сюрприза, или даже три».

Я с нетерпением ждал продолжения.

«Первый, — сказала она — это то, что я влюблена в другого человека. Второй — завтра утром я улетаю в Калифорнию. И третий — мы с вами были раньше знакомы… И не просто знакомы — вы пытались назначить мне свидание, а я ответила, что не встречаюсь с женатыми мужчинами… Помните рекламу для „Четырех перышек“? Я была там моделью».

Рекламу для «Четырех перышек» я помнил смутно. Я действительно делал специальное платье (с четырьмя перышками, я предполагаю) для полноцветного рекламного плаката спиртного с таким названием. Рекламу я помнил, а вот модель — нет.

«Я была худышкой, — продолжала она. — Вы сами сказали, что я слишком худая, но все равно пытались со мной заигрывать, пока я не отказала вам, потому что не встречаюсь с женатыми».

Ах да, худышка.

«С тех пор я не прибавила ни грамма, — сказала она. — Вы все еще считаете меня слишком худой?»

Но я еще не мог оправиться от первых двух сюрпризов. При этом утверждение, что она «была влюблена», заботило меня меньше. Если бы дело действительно так обстояло, я бы вряд ли смог так далеко продвинуться в наших отношениях. Что меня действительно беспокоило, так это ее скорый отъезд. Я собирался продолжать атаку со всех фронтов с неослабевающим давлением: L'audace, l'audace, toujours l'audace[161]. Но на расстоянии трех тысяч миль делать это будет затруднительно.

«Конечно, — сказал я ей, — в такую красавицу, как вы, влюблены многие. Вам тоже может показаться, что вы отвечаете на чьи-то чувства. Я о вас беспокоюсь и хочу понять, почему вы считаете, что влюблены именно в этого человека, и достоин ли он вас».

«Вы слишком много на себя берете, — ответила она, но не раздраженно, а скорее кокетливо. — Мне не нужны ваши советы, чтобы решить, кто мне подходит, а кто нет».

Думаю, что мое нахальство ее позабавило. С Грейс нужно было действовать только методами шоковой терапии, потому что до нее трудно было достучаться. На протяжении наших отношений я не раз видел, как мужчины в ее присутствии впадали в ступор. Грейс, как никто другой, умела разрушить их уверенность в себе. Но отделаться от меня было не так просто. Я мог ненадолго потерять почву под ногами, но потом собирался и продолжал бороться.

«Я уверен, что вам нужно обсудить со мной этот вопрос, — продолжал настаивать я. — В конце концов, я лицо заинтересованное… И вы ведь еще не знаете, что я написал в том письме в „Колони“».

Она стала уговаривать меня рассказать ей, и я капитулировал: «Я написал, что, когда вы вскроете этот конверт через год, мы с вами будем помолвлены».

«Мистер Кассини, вы сошли с ума».

«Возможно, мисс Келли, но от своего предсказания я не отказываюсь».

«В любом случае мой отъезд аннулирует ваши планы», — сказала она.

«Вы не правы. Если цель так важна, расстояние — это ничтожнейшее из препятствий».

Весь этот разговор происходил, пока мы танцевали, и я старался соблюдать дистанцию. Я ухаживал за Грейс, но не хотел, чтобы у нее создалось впечатление, что я цепляюсь за нее из последних сил. Я даже не поцеловал ее на прощание, когда привез домой, но настоял, чтобы она назвала мне имя моего соперника. «Я должен понимать, насколько трудная мне предстоит борьба, — сказал я. — Вы должны мне его назвать».

«Я вам ничего не должна».

«Нет, должны, потому что я человек, предназначенный вам судьбой».

Она засмеялась и сказала: «Это вы так считаете, а я не уверена… Но я вижу, что вы человек чести, и я доверю вам свою тайну: он актер, англичанин, очень красивый. Мы снимались с ним в одном фильме, и его инициалы Р.М.».

Конечно, это был Рэй Милланд, с которым Грейс только что снялась в картине «В случае убийства набирайте „М“». Он был женат.

«Это прекрасный выбор, — сказал я. — Он еще раз подтверждает ваш хороший вкус, который вы проявили, согласившись со мной встречаться. — Она засмеялась, и я продолжил: — Но вы же знаете, что чувства между героями фильма актеры часто принимают за настоящие. Кроме того, у него есть жена. Ее все любят и уважают, и я не думаю, что она с ним когда-нибудь разведется».

^{Грейс Келли с Рэем Милландом}

«Вы не первый, кто мне это говорит, — ответила Грейс. — Но это не имеет значения. Кроме того, вы преследуете свою выгоду».

И вот она уехала в Калифорнию. Я начал писать ей небольшие записочки, мы говорили по телефону — всегда коротко, ни о чем серьезном. Но я старался почти каждый день присутствовать в ее жизни, хотя до меня доходили слухи, что ее роман с Милландом продолжается. Мне нужно было ехать в Калифорнию по работе, и передо мной встал вопрос: сообщать ли Грейс об этом? Мне не хотелось казаться слишком настойчивым поклонником, и я решил ничего ей не говорить. В Калифорнии я позвонил самой хорошенькой девушке, которую знал, актрисе Фейт Дон, и мы с ней отправились в ночной клуб «Мокамбо», не менее популярный в Голливуде, чем «Чирос».

И конечно же, не дальше чем в 30 дюймах (76 см) от нас в «Мокамбо» сидела Грейс Келли.

Ее спутником был молодой человек, студент, как я позже узнал, брат ее подруги. Ничего романтического между ними не было. Она удивилась, увидев меня, но никакого неудовольствия не обнаружила, предложив: «Почему бы вам к нам не присоединиться?»

Вскоре мы с ней уже танцевали — студент в это время танцевал с Фейт, — и Грейс спросила меня: «Что же ты не позвонил?»

«Я соперничества не боюсь, — ответил я, — но по дошедшим до меня слухам, понял, что это бессмысленно, и решил тебя не беспокоить».

«Ну и глупо», — сказала она.

«Возможно», — согласился я. На следующий день я позвонил ей и забрал со студии Paramount, где она снималась в картине «Деревенская девушка» с Бингом Кросби и Уильямом Холденом. К работе она относилась так же ответственно, как Джин, и никогда не ходила на свидания накануне съемок. Это ограничивало наши встречи только уик-эндами. Я должен был определиться: считать ли то, что она мне сказала на танцполе, знаком прогресса в наших отношениях и остаться в Лос-Анджелесе, а бизнесом в Нью-Йорке руководить по телефону?

Я решил остаться еще на три недели.

За это время мне несколько раз удалось навестить Грейс на съемочной площадке. Перед глазами всплывает образ: Грейс споласкивают волосы в гримерной, ее голова откинута, глаза закрыты… Я наклонился и неожиданно поцеловал ее в губы. Она засмеялась (о, как хорошо я помню этот ее смех!) и притянула меня к себе. Рассмеялись и все, кто присутствовал при этой сцене. Грейс обычно вела себя так сдержанно и неприступно, что любые проявления спонтанности с ее стороны — а у нее было великолепное чувство юмора — всегда были очаровательно-непредсказуемы.

Но в основном наши встречи зависели от расписания ее съемок. У меня оставалось много свободного времени, и я проводил некоторые вечера, танцуя в «Чирос» с Анитой Экберг[162] и Пьер Анджели[163], популярной в те годы очень красивой итальянской актрисой. Это было не просто приятное времяпрепровождение, но и хитрый тактический ход с моей стороны. Так что, когда Hollywood Reporter стал упоминать о наших свиданиях в светской хронике, я был доволен — эти колонки не ускользнули от внимания Грей Келли.

«Я тебя не понимаю», — сказала она мне при встрече во время уик-энда. «Все просто, — ответил я. — Ты все время занята. Судя по всему, я не очень-то для тебя важен. Я люблю танцевать, мне нравится хорошая компания… и, в конце концов, должен же я поддерживать свою репутацию».

Но я почувствовал ее недовольство. Что-то между нами менялось.

Теперь в это трудно поверить, но в тот момент Грейс беспокоилась, что MGM не продлит с ней контракт. Студия выпустила с ней всего один фильм, «Могамбо», и Дор Шери, начальник отдела производства MGM, рад был одолжить ее для съемок компаниям Warner (для фильмов Хичкока) и Paramount (для «Деревенской девушки»). У меня в Голливуде были хорошие связи, и я решил посмотреть, чем я могу помочь Грейс. Для начала я организовал ланч Грейс с Рэем Старком, который к тому времени стал одним из крупнейших агентов в Голливуде. Я надеялся, что он ухватится за возможность представлять и ее интересы. Но когда после их встречи я позвонил Рэю, он сказал: «Извини, Олег. Она совершенно не сексапильна».

«Кролик, ты не в своем уме, — ответил я. — Разве бы я стал встречаться с не сексапильной девушкой?»

Сейчас я думаю, что Рэй так отреагировал на ее сильную актерскую игру: Грейс тогда снималась в фильме «Деревенская девушка» в роли тихой, робкой Джорджи Элджин и настолько вжилась в свой образ, что не расставалась с ним и вне съемочной площадки. Ее усилия принесут свои плоды — за эту роль она получит «Оскара», но вот ее стремление выглядеть неприметной мышкой и в жизни вызывало беспокойство.

^{Грейс Келли в фильме «Деревенская девушка», 1954}

Как-то за ужином я затронул эту тему. «Грейс, могу я дать тебе совет? — спросил я. Она кивнула. — Когда ты утром приезжаешь на студию, не стоит выглядеть, как Джорджи Элджин. Будь шикарной, будь идеальной — и только потом влезай в шкуру своей героини. Это создаст вокруг тебя ореол тайны и пойдет тебе в зачет».

«Но я хочу, чтобы меня воспринимали серьезно, — сказала она. — Иначе продюсеры будут считать меня еще одной гламурной девушкой».

«Наоборот, — возразил я ей. — Если ты хочешь, чтобы тебя считали серьезной актрисой, покажи свой диапазон. Покажи, что в тебе есть больше, чем роль, которую играешь в данный момент, покажи, что ты можешь быть и очаровательной, и сексуальной. Тебе не надо одеваться как училка или как студентка, жаждущая угодить ректору Брин-Мор[164]. Ты скоро станешь звездой, поэтому должна быть и лидером моды».

Грейс признала мою правоту, и мы начали обсуждать и вместе работать над ее новым, более стильным образом. Я подобрал ей гардероб из своей последней коллекции и сделал несколько платьев специально для нее. А потом я задал вопрос знаменитому фэшн-фотографу Милтону Грину: «Милтон, что ты думаешь о Грейс?»

«Она изысканная».

«Конечно, — сказал я. — Мы с тобой это понимаем, а вот в Голливуде — не очень. Ты бы мог что-нибудь для нее сделать?»

«Только с твоей помощью, — ответил он. — Ты должен создать для нее платье, которое передаст ее суть, то, как ты ее воспринимаешь».

Я представил ее бледной, изящной английской розой и создал платье с лаконичным верхом и сложной юбкой, словно состоящей из лепестков. Оно было сшито из тяжелой тафты нежно-розового, как на старых полотнах, оттенка, гармонирующего с тоном ее кожи.

Милтон Грин сфотографировал ее в этом платье и также сделал еще несколько неформальных снимков у нее дома. На них Грейс была в свободном свитере (одном из моих, я отдал ей несколько). Грейс нравился этот образ, который войдет в моду через тридцать лет. Эти фотографии он предложил журналу Look, и они поместили фотографию Грейс в свитере на обложку (фото в моем платье было на одной из внутренних полос).

Через несколько месяцев после выхода фильма «В случае убийства набирайте „М“» Грейс уже не придется беспокоиться о продлении контракта со студией. В тот год, благодаря своему новому гардеробу, она также впервые попадет в список самых стильных знаменитостей. Я создал «образ Грейс Келли», одел ее в сдержанные, элегантные платья, которые оттеняли ее аристократическую внешность. Я сказал ей, что ее красота, как драгоценный бриллиант, требует лаконичной оправы. Фокус всегда должен быть направлен на нее.

Но весной 1954 года Грейс была еще так озабочена своим положением на студии, что согласилась сняться в картине MGM «Зеленый огонь» со Стюартом Грейнджером, о чем всегда будет впоследствии сожалеть. Фильм должны были снимать в джунглях Колумбии.

«Я поеду с тобой, — предложил я. — Никто об этом не узнает. Колумбийские джунгли — это такая скучища. Разреши мне тебя сопровождать, чтобы защищать от удавов».

Она сочла это забавным, но двусмысленным предложением. Все модные советы, которые я ей давал, и вся моя помощь в этом плане нисколько не отражались на наших личных отношениях — это было одно из жестких правил Грейс. «Работа — это одно, — часто повторяла она, — а моя личная жизнь — совершенно другое. Они друг к другу никакого отношения не имеют».

Грейс, конечно, была мне благодарна за помощь, но роман наш находился в той же стадии, что и раньше: мы продолжали пикироваться. Я решил вернуться в Нью-Йорк, чтобы посмотреть, как там поживает без меня мой бизнес, и заодно показать Грейс, что я прекрасно могу обойтись и без нее. Если она по-прежнему собирается выставлять мне препятствия — ну что ж, я найду, с кем развлечься. Например, с Пьер Анджели. Она как раз была в Нью-Йорке, и я устроил вечеринку на четыреста гостей в своем доме на Шестьдесят первой улице по случаю ее дня рождения. Этот факт был отмечен в колонках светской хроники, и поползли слухи о нашей грядущей свадьбе (думаю, их инициировала мать Пьер, которая всегда и везде с ней ездила). «Вижу, что ты не скучаешь, — сказала мне Грейс по телефону перед отъездом в Колумбию. — Ты времени зря не теряешь».

Пока она была в Колумбии, мы продолжали обмениваться письмами, и именно в этот момент на экраны вышел фильм «В случае убийства набирайте „М“». Отныне все стало складываться для нее наилучшим образом. Помимо журнала Look, ее фото появилось на обложке Life с заголовком «Год Грейс», о ней выходили многочисленные статьи… — так началось создание легенды. Поклонники жаждали новых подробностей ее жизни, хотели узнать все тайны Грейс Келли. Раньше газеты и журналы никогда не писали о ее, как любят выражаться колумнисты, «романтических отношениях» с кем бы то ни было, кроме Милланда (да и эти слухи категорически отрицались всеми предполагаемыми участниками).

Теперь журналисты вспомнили, что нас с Грейс часто видели вдвоем в период съемок «Деревенской девушки». Хедда и Луэлла[165] вновь запели свою старую песню «Кассини — это Свенгали», но большинство обитателей Голливуда восприняли эту историю как еще одно подтверждение моей способности распознать будущую звезду. Я уже был хорошо известен в кинематографических кругах, мне не нужно было больше ничего доказывать Джеку Уорнеру или Дэвиду Селзнику, и слух о том, что я готовился сменить Джин Тирни на Грейс Келли, никак не мог повредить моей репутации.

^{Грейс Келли на обложке журнала Life, 1955}

Правда, однако, состояла в том, что наши отношения все еще были огорчительно платоническими. Мы продолжали общаться, но никакого прогресса в романе не наблюдалось. Грейс вернулась в Калифорнию доснимать «Зеленый огонь», мы с ней переписывались и перезванивались. Прорыв случился, когда я получил от Грейс открытку с одной лишь фразой: «Кто любит меня — за мной!»[166]

^{«Я просто наблюдал за Грейс в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. События приняли иной оборот, когда она написала мне из Франции „Кто любит меня — за мной!“»}

Она собиралась ехать на Французскую Ривьеру сниматься с Кэри Грантом в фильме Хичкока «Поймать вора». Лазурный Берег — это вам не джунгли Колумбии. Для поездки в Европу у меня могло найтись много поводов: мы с Эмилио Пуччи обсуждали возможное слияние наших компаний, да и другие причины нашлись бы. Мой бизнес процветал, и я вспомнил обещание, которое дал себе после истории с Кей Кендалл. В этот раз я проявлю авантюризм и не упущу своего шанса.

По пути во Францию Грейс остановилась в Нью-Йорке, и мы с ней встретились. Теперь вокруг нее постоянно крутились фотографы. Нас сфотографировали вместе, подтверждая тем самым в газетах мой статус «главного мужчины в ее жизни». Все, что мне оставалось, — это воплотить его в реальность.

«Знаешь, — сказал я ей в тот вечер, — завтра я полечу вместе с тобой». «В самом деле? — откликнулась она. — Но я ведь буду очень занята».

«Конечно, — согласился я. — Но я полечу только на уик-энд».

Надо понимать, что этот разговор происходил в то время, когда трансатлантические перелеты были еще в новинку, и сама концепция полета в Европу только на уик-энд тоже казалась новинкой (на самом деле я собирался задержаться в Европе столько, сколько понадобится, чтобы достичь своей цели).

Мое намерение произвело на Грейс впечатление. «Ты отправишься со мной в Канны всего на один уик-энд?»

«А почему бы и нет?» — ответил я небрежно, чтобы она подумала, что для меня это самая обычная вещь.

Но, к моему ужасу, когда я наутро приехал в аэропорт, я обнаружил, что позаботился обо всем, кроме одной вещи — паспорта. Срок его действия истек. Романтический момент был упущен; казалось, этим препятствиям не будет конца. Я поручил Грейс заботам моего приятеля Барни Страуса, который летел тем же рейсом. Позже она мне рассказала, что на протяжении всего полета он пытался назначить ей свидание.

Мне удалось продлить срок действия паспорта и прилететь в Париж на следующие выходные. Оттуда я позвонил Грейс и сообщил, что еду к ней.

«Ты все-таки прилетел на уик-энд», — сказала она.

«Как и обещал, только на неделю позже».

«Мы можем сегодня вместе поужинать», — сказала мне она.

Ранним вечером я приехал в отель «Карлтон» в Каннах и успел принять ванну и переодеться в то, что считал подходящим для здешнего климата: шелковую рубашку с расстегнутым воротом, брюки и пиджак. Я позвонил ей и договорился встретиться в вестибюле отеля.

Она вышла из лифта и устремилась ко мне, но вдруг остановилась. «Где твой галстук?» — спросила она.

Я бросил все дела, примчался через океан в Париж, потом поездом в Канны, и вот как она меня встречает.

«Галстук? — переспросил я, думая, что ослышался. — В Каннах галстук не нужен».

«Но мне бы хотелось, чтобы ты его надел».

«Хорошо, раз ты на этом настаиваешь».

Мы пошли ужинать. В ресторане я был единственным мужчиной в галстуке. Она это заметила, но никак не прокомментировала. Потом она сказала: «У меня хорошие новости. Съемки начнутся только через два дня. Ты можешь немного задержаться».

Я подумал: Она действительно верит, что я приехал только на уик-энд! (На самом деле я пробыл там два месяца, до завершения съемок.)

Я был очень разочарован и размышлял: «Возможно, она и правда сделана изо льда. Она держится так, как будто я просто приехал повидаться с ней из Нью-Йорка в Филадельфию. Это нелепо. Зачем я вообще сюда прилетел?»

^{В Каннах}

В тот вечер мы отправились в казино и танцевали там. Грейс сделала несколько ставок и выиграла, ее ирландское везение не подвело. Мы великолепно поужинали: коктейли «Кир Рояль» в качестве аперитива, затем mousse de trois poisons и turbo poche (мусс из трех видов рыбы и «кармашек из тюрбо» — фаршированная рыба тюрбо), за ними последовал steak au poivre (перечный стейк), который она обожала. Грейс была, что называется, une bonne fourchette, хорошим едоком. На десерт — soufflе́ framboise и petits fours (суфле из малины и птифуры), и все это, как мне помнится, мы запили двумя бутылками «Дом Периньон». И никаких угрызений совести не испытывали. Но никаких романтических авансов она по-прежнему мне не делала. Я принял решение еще раз попытать счастья на следующий день, а уж если снова ничего не выйдет — то так тому и быть.

Я запланировал пикник, упаковал холодную утку и бутылку «Монтраше» 1949 года. Мы отправимся в маленькую уединенную бухту на побережье. На волнах там покачивался привязанный плот, а саму бухту с чистейшей водой окружали живописные скалы. Это было очень романтическое, просто идеальное место для пикника.

Но утром, как я только собрался уходить, мне позвонил портье и сказал, что меня хочет видеть какой-то джентльмен. Это оказался Барни Страус. Его девушка не пришла на свидание, и он срочно нуждался в утешении — по крайней мере, так он выразился. Тут появилась Грейс, он начал с ней болтать и напрашиваться поехать с нами. Я чувствовал себя уже не Казановой, а Сизифом.

Мне все-таки удалось от него отделаться. И вот мы с Грейс вдвоем на этом плоту под средиземноморским солнцем, и я разыгрываю свой последний гамбит, который на самом деле никаким гамбитом не был. Я сказал ей, что испытываю к ней очень глубокие чувства, поведал о своей жизни, своем прошлом — впервые абсолютно серьезно. «Грейс, — сказал я, — это были долгие и странные отношения. Мы ходили вокруг да около, перемещались по странам и континентам — встречались в Нью-Йорке, Калифорнии, на Ривьере и почти добрались до Южной Америки. Ты была недоступна и упряма, сопротивлялась мне, как я думаю, просто из чувства противоречия… Но пришло время принять решение. Мое упорство и преданность должны убедить тебя в силе моих чувств. Но я устал вечно за тобой гоняться, пора положить этому конец. Мы сейчас совершенно одни на плоту в Средиземном море. Нас согревает солнце, волны тихонько стучат о бревна. Давай отбросим все игры и притворство».

Грейс пристально посмотрела на меня своими голубыми глазами. «Кто вы, мистер Кассини? — спросила она. — Я знаю, что ты необузданный, привлекательный, экстравагантный и очень опасный человек… Но кто ты на самом деле?»

На мгновение я задумался. «Я эстет и ценитель красоты. Я совершил в жизни много ошибок, был инфантильным, несовременным. Романтик — вот кто я на самом деле».

Я говорил это, глядя ей прямо в глаза.

«Поверь, дорогой Олег, одной романтикой в наши дни успеха не добьешься», — сказала она.

«Может быть, я и склонен придавать чувствам чрезмерное значение, — ответил я, — зато моя романтическая натура уберегла меня от вероломного и бесчестного поведения с женщинами. Ты знаешь, что мои чувства к тебе глубоки и искренни. Тебе решать, какими будут наши отношения».

Она промолчала, но по ее взгляду я понял, что одержал победу.

Мы вернулись в отель. Казалось, мы не шли, а парили над землей, завороженные нахлынувшими на нас чувствами. Она пахла гардениями, этим экзотическим и одновременно очень свежим ароматом, и словно светилась полупрозрачным перламутровым блеском. Все в ней было прекрасно, светло и свежо — ее кожа, ее запах, ее волосы. Я был на седьмом небе от счастья, поглощенный исключительностью момента и ее совершенством.

Но торжество мое было недолгим.

Уже на следующий вечер мы с ней серьезно поссорились. Я проводил Грейс до ее номера, но лишь только зашел вместе с ней внутрь, услышал от нее: «Олег, ты не можешь остаться. Всему есть свое время: любви, работе, дружбе. Завтра начинается рабочая неделя. Мне нужно выучить текст и выспаться. На тебя у меня сегодня больше нет времени».

«Что значит „у тебя нет времени“? — спросил я, уязвленный и потрясенный ее словами. — Это просто смешно! Ты ведешь себя, как ребенок!»

«Знаешь, — сказала она, — я ведь могу позвонить менеджеру и сказать, что ты мешаешь мне спать. Тогда тебя выставят из отеля».

«Ты действительно готова это сделать? Видно, правду про тебя говорят — ты сделана из камня».

«Нет, этого я не сделаю, — ответила она. — Но я не могу допустить, чтобы моей работе мешали. Даже мужчине, за которого я выйду замуж, придется с этим мириться».

В крайней степени раздражения я вернулся к себе в номер и стал собирать вещи. За эту ночь я, наверное, раз пять собирал чемодан и снова его распаковывал. В какой-то момент я написал записку, где мелодраматически объявил о том, что ухожу из ее жизни. Записку я подсунул ей под дверь… а потом передумал. Я вернулся к ее номеру и забрал записку. Для этого мне пришлось встать в коридоре на четвереньки, и через щель под дверью ухватить записку за уголок, что удалось не сразу. При этом я думал: Она умудрилась превратить тебя в обезьяну. Она — не мое завоевание, а завоевательница. Не будь дураком. Веди себя естественно, как будто ничего не произошло, — говорил я себе.

Следующим утром шел дождь. Съемки отменили, так что мы с Грейс пошли на ланч. «Как ты думаешь, скоро вы начнете снимать? — спросил я ее. — Потому что я хотел уехать из города на время».

«Очень хорошо», — ответила она.

«Кстати, я вчера вел себя глупо и напрасно рассердился, потому что не понял, что ты просто шутила, сказав, что не хочешь провести вечер вместе, — бросил я небрежно. — Мне надо привыкнуть к твоему чувству юмора».

На это она ничего не ответила (хорошо, хоть не стала со мной спорить). Дождь все лил, и у меня появилась дополнительная возможность восстановить свою репутацию в ее глазах. Я считал, что, если она узнает меня по-настоящему, все наладится. Мы вместе осматривали Ривьеру, места, хорошо знакомые мне по детским воспоминаниям и по недавним летним путешествиям. Грейс ненавидела водить машину, так что за рулем на этих узких опасных дорогах всегда был я. Ривьера может быть такой обольстительной: легкие бризы, горные серпантины, блеск солнца на морской глади. Я знал прелестные маленькие гостиницы в горах. Я рассказывал ей о винах и об истории, о средиземноморском темпераменте и о своем детстве в Форте-деи-Марми. Мы вместе ходили по магазинам и посещали маленькие деревенские рынки, говорили между собой по-французски, что Грейс могла неплохо делать.

Каждое воскресенье мы вместе ходили в церковь, и Грейс регулярно исповедовалась. Мы говорили о религии, о том, что наши две ветви христианства раньше были едины и что раскол произошел по политическим, а не религиозным мотивам. По большому счету мы были одной веры. Я спрашивал о ее героине в фильме «Поймать вора» — богатой наследнице, которая влюбляется в вора-домушника (Кэри Грант). «Почему она в него влюбилась?»

«Мне кажется, он настолько неотразим, — отвечала она, — что ей уже совершенно все равно, кто он на самом деле. В любом случае сильная женщина всегда верит, что может переделать мужчину».

«А ты думаешь, что можешь меня переделать?» — спросил я.

«Конечно, — засмеялась она. — Но вот твою авантюрную жилку я бы хотела сохранить. Ты ведь по сути пират».

«Пират? — улыбнулся я. — Как Синяя Борода?[167]»

«Знаешь, когда я жила в женском отеле „Барбизон“[168] в Нью-Йорке, я была вынуждена подчиняться строгим правилам. В полночь у нас был комендантский час, никакие посетители в номер не допускались. Моя семья настаивала на проживании в отеле с таким жестким режимом, но суровая дисциплина входила в противоречие с образом жизни актрисы. Мне было трудно их примирить. А теперь, с тобой, я нарушаю все свои правила».

«Возможно, это происходит потому, — ответил я ей, — что я понимаю тебя так, как большинство мужчин не может. Я знаю, что такое профессия актрисы. В тебе живет не одна, а много женщин — все роли, которые ты сыграла, и даже те, которые тебе еще предстоит сыграть».

Дни летели один за другим. Я забыл о своей встрече с Пуччи, я забыл о Нью-Йорке. Я стал частью постоянной компании, куда входили Кэри Грант и его жена Бетси Дрейк и, конечно, сам Хичкок. В то время, как я позже узнал, он был романтически одержим Грейс, но мое постоянное присутствие его не раздражало. Мы часто ужинали вместе — Гранты, Хичкок с женой и мы с Грейс, — и эти совместные трапезы всегда превращались в торжественные события, тщательно организованные режиссером. У Хичкока был своеобразный режим питания: он ел всего один раз в день, но тут уж ни в чем себе не отказывал. Во время съемок до вечера он только пил воду, затем принимал ванну, и мы собирались всей компанией в ресторане, который выбрал он, чтобы съесть блюда, тоже выбранные им. Рейтинг ресторанов всегда был не ниже трех звезд, но Хичкок все равно заранее согласовывал наше меню: вина, суп, рыбное блюдо, мясное, сорбе между переменой блюд, десерт, фрукты, сыры. Он повелевал всем и всеми, как император, и наслаждался каждым кусочком. Никогда в жизни я не встречал человека, который бы получал такое удовольствие от еды. Хичкок определял темы беседы: он любил обсуждать с нами философские вопросы. Разумеется, он был настоящим диктатором. Он считал, что любому члену съемочной группы (кроме него самого) можно найти замену. Я пытался спорить с ним и доказывал, что индивидуальность и обаяние таких звезд, как Кэри Грант и Грейс Келли, уникальны и заменить их невозможно. Но Хичкок считал, что может сделать звезду из любого. Он ошибался и остаток своей карьеры провел в безуспешных поисках звезды, способной заменить Грейс Келли.

^{Еще вместе}

У Хичкока была очень милая молодая секретарша-англичанка, и однажды она допустила самую неловкую оговорку, которую мне только доводилось слышать. Это был день рождения Хичкока, который отмечался в его номере в отеле «Ритц-Карлтон». Гостей было много, и, как это часто бывает на коктейльных вечеринках, все набились в одну комнату, оставив другую пустой. Секретарша, желая распределить публику более равномерно, хлопнула в ладоши и сказала: «Могу я попросить минуточку вашего внимания? Приглашаю вас пройти в соседнюю комнату и отведать петушка мистера Хичкока».

Это прозвучало двусмысленно и безумно смешно.

Время нашего пребывания в Каннах подходило к концу, и я начал задумываться, что же будет дальше. Я понимал, что всей душой привязан к Грейс, но не знал, чего хочет она. Меня одолевали сомнения и чувство неуверенности в себе. Это было странно. Я наконец-то добился успеха во всех областях своей жизни, преуспел даже больше, чем рассчитывал. Я ухаживал за Грейс смело и решительно и достиг своей цели. Она любила меня. Но я вдруг стал осторожен и ждал, чтобы ситуация разрешилась сама собой.

Как-то вечером в Каннах мы с ней пошли ужинать в маленький ресторанчик на пирсе — не роскошный, но рыбу там умели готовить, как почти нигде на Ривьере. Я заказал бутылку вина, мы стали беседовать. Настроение наше было серьезным, трогательно-взволнованным. Она смотрела на корабли в порту, на прекрасные яхты и сказала: «О, как бы я хотела, чтобы нашелся человек, который увез бы меня на такой яхте далеко-далеко — на Таити, — подальше от этой тяжелой и надоевшей работы».

«Я служил в береговой охране, и, возможно, и есть тот самый человек. Я с радостью откажусь от всех благ цивилизации, если только ты поедешь со мной».

Мы фантазировали на эту тему весь вечер, пока Грейс не перешла к делу. «Что ж, мистер Кассини, — сказала она с легким смешком, — пора расставить точки над i. Ты преследовал меня по всему миру. Что у тебя на уме? Ты ничего не хочешь мне сказать?»

Вообще-то, нет. Меня все устраивало, но добропорядочная католическая душа Грейс Келли ждала от меня большей определенности. «Силу моих чувств к тебе ты видишь, — ответил ей я. — Я буду счастлив продолжать наши отношения в их нынешнем качестве или облечь их в любую форму по твоему желанию, включая брак. Чего хочешь ты?»

«Я хочу строить свою жизнь с тобой, — тихо сказала она. — Хочу быть твоей женой».

«Значит, так тому и быть».

«Это надо отпраздновать, — сказала Грейс. — Давай пойдем в казино».

Я был невероятно счастлив, мне льстило то, что она хочет выйти за меня замуж. Меня переполняли любовь и гордость. Мы заказали шампанское, чтобы отпраздновать помолвку. Это был волшебный вечер. Мы танцевали и даже немного поиграли, и Грейс, как обычно, выиграла. Она играла редко, никогда не теряла голову, и при этом ей всегда сопутствовал успех. Она была настоящим везунчиком, баловнем судьбы, которому дается всё; по моему опыту, именно у таких людей боги всё и отбирают в один момент.

В разгар нашего празднования Грейс, к моему удивлению, заговорила о подготовке к свадьбе c энтузиазмом юной американской дебютантки: где мы поженимся, в какой церкви пройдет венчание, о каком платье она мечтает… «Я немедленно напишу домой и сообщу все родителям, — сказала она. — Мама меня поддержит, я в этом уверена… С папой могут быть сложности. Вы с ним слишком разные».

О да, родители. Я так старался завоевать ее сердце, что совсем упустил из виду мистера и миссис Джон Б. Келли из Филадельфии. Но теперь, когда я о них задумался, я предположил, что отреагируют они на новость так же, как мистер и миссис Тирни в свое время. И те, и другие были яркими представителями американо-ирландской аристократии. Тирни, Келли — большой разницы нет. Папочка наверняка всего добился собственными силами и стал настоящим paterfamilias[169], позволяющим себе развлечения на стороне, но держащим в строгости жену и детей. Мать, раздраженная интрижками отца, зорко следила, чтобы дочь не связала свою судьбу с таким же бабником. А в отдалении еще маячила тень мужественного красавца-брата Джона Б. Келли, копии Бутча Тирни. Он был спортсменом-олимпийцем, гребцом, как и его отец в молодости. Грейс его обожала и называла «Кел-Бел». Вся семья считала его идеалом мужчины и мечтала, чтобы Грейс вышла замуж за кого-нибудь похожего. Я, разумеется, под этот типаж не подходил.

Ну почему мне опять приходится сталкиваться с подобного рода людьми? Они были просто зациклены на своем косном понимании «правильности» и благопристойности. Это было именно их личное восприятие — люди более искушенные внутренне свободны, раскованны и относятся к себе не так серьезно. Не было ни малейшего шанса, что эти упрямые кельты позволят итальянскому казаку умыкнуть одну из своих дочерей. В качестве ее мужа они хотели бы получить аккуратно упакованный, предсказуемый вариант выпускника престижного американского университета. А я слишком хорошо танцевал, чтобы мне можно было доверять. Но, ах, зачем такими неотразимыми были дочери этих семейств?

Семья Келли, надо отдать им должное, была крепкой и дружной. Джек Келли начинал простым каменщиком и сумел создать успешную строительную компанию. Он даже баллотировался на пост мэра Филадельфии, но проиграл. Круг его интересов был узок и ограничивался родным городом. Успехи Грейс в Голливуде не производили на него большого впечатления; он, пожалуй, предпочел бы, чтобы она вошла в высшее общество Филадельфии. (Статьи, где Грейс называли «светской девушкой», отражали скорее мечты семьи Келли и фантазии студии, чем реальность. Семья слишком недавно заработала свой капитал, чтобы протестантские столпы общества Филадельфии приняли их как равных.) Жена Джона Келли, в девичестве Маргарет Мейер, тоже не могла похвастаться своим происхождением. Она была первой женщиной — учителем физкультуры в Пенсильванском университете. В молодости она была живой и хорошенькой, к среднему возрасту превратилась во властную и суровую мать семейства. Лютеранскую веру своих родителей она сменила на католицизм.

Единственной надеждой для меня было то, что в семью иногда принимались не ирландцы, например «мама» Келли, как ее называли; встречались иногда в ее рядах и довольно экзотические персонажи, типа дяди Грейс Джорджа Келли, успешного бродвейского драматурга в 1920–1930-е годы. Грейс восхищалась дядей Джорджем и готова была восстать против жестких правил и провинциальности семьи. Вопрос в том, насколько готова.

С самого начала она дала понять, что хочет соблюдать осторожность.

Через несколько дней после нашей помолвки я уехал в Париж. У Грейс оставалось еще несколько съемочных дней, а мне надо было решить кое-какие вопросы по бизнесу. Думаю, что мне также нужно было собраться с мыслями и обдумать ситуацию. Женитьба на Грейс Келли, сказать по правде, не была событием, которое я предвкушал. И хотя чувства мои к ней были сильны, я до сегодняшнего дня не уверен, что мечтал именно о браке. Интересно, что в течение следующего года у меня было несколько возможностей стать ее законным мужем, и каждый раз я вел себя нерешительно. Я очень гордился тем, что она выбрала меня, и, конечно, не хотел, чтобы она вышла замуж за кого-то другого, но все же каждый раз, когда возникала проблема с ее родителями, я дистанцировался от ситуации. Если это должно было вылиться в борьбу, хоть отдаленно напоминающую пережитые с семейством Тирни мучения, я не хотел вновь через это пройти. Теперь я был состоявшимся, успешным, уважаемым американцем; мне не нужен был еще один такой кошмар, когда мои благие намерения и доброе имя оказываются под вопросом.

Пока я был в Париже, мы с Грейс каждый вечер говорили по телефону и строили планы на будущее. Мы хотели детей (но не слишком много). Мы решили, что мой бизнес станет основным источником дохода семьи; она же будет сниматься в одном, тщательно выбранном фильме в год, гонорар от которого станет тратить по своему усмотрению. Это внушало оптимизм: мы сумели договориться практически по всем основным вопросам, которые часто разрушают брак двух успешных людей.

Но проблема с ее семьей продолжала отбрасывать тень на эту радужную картину и мешала мне воспринимать наши планы абсолютно серьезно. А потом, в одном из этих разговоров она сказала мне, что нам лучше будет вернуться в Штаты по отдельности, потому что в прессе уже подняли шумиху по нашему поводу (журнал Paris-Match опубликовал наши совместные фотографии на Ривьере, а Луэлла Парсонс писала в своих колонках о нашем возможном браке). По мнению Грейс, если мы будем соблюдать все приличия, ее родители примут меня лучше.

Я согласился, и у нас начались странные брачные танцы, растянувшиеся на год. Грейс отправилась домой морем с Грантами и Хичкоками, а я полетел на самолете. Мне бы следовало предпринять решительные действия, но я смалодушничал. Наверное, нужно было найти священника, который сразу бы нас обвенчал. Но я чувствовал, что на Грейс не надо давить. Если она действительно хочет выйти за меня замуж, то торопить ее не стоит, и уж точно не стоит настаивать на том, чтобы сопровождать ее на корабле. Я сделал несколько смелых ходов, добился выигрышной позиции на шахматной доске наших отношений и продолжал партию, но теперь мы были помолвлены, и вся моя былая дерзость куда-то испарилась.

Я проводил ее на пристань, пожелал счастливого пути и полетел домой, где обнаружил, что за время моего отсутствия многое изменилось. Грейс Келли теперь была звездой номер один в Америке. Одержимость фанатов, создание легенды, сравнения с айсбергами и горными ледниками — все это, наконец, сошлось воедино и выстрелило. Половина мужчин в Америке влюбились в нее после блестящего, проникнутого соблазном исполнения роли в фильме «Окно во двор» с Джимми Стюартом[170]. Даже Рэй Старк признал ее несомненную сексапильность.

^{Кадр из фильма «Окно во двор», 1954}

И все откуда-то знали о том, что произошло с нами на Ривьере. Нью-Йорк гудел от слухов, как улей, в колонках светской хроники только об этом и писали, наш роман стал главной темой таблоидов. Ни Хедда, ни Луэлла не считали меня достойным «золотой девушки». Странно, ведь я больше не был загадочным человеком ниоткуда, женившимся на юной Джин Тирни.

Ох уж эти Хедда и Луэлла, Луэлла и Хедда. Особенно Хедда. Опять в ее комментариях я представал каким-то Мефистофелем. В одной из своих колонок она написала, что во мне слишком много «дьявольского» для «неземной мисс Келли». В другой она рассуждала о секрете моей привлекательности. Почему, когда вокруг так много интересных мужчин, Грейс Келли выбрала меня? «Наверное, все дело в усах», — пришла она к выводу.

Мне это надоело, и я послал ей телеграмму: «Хедда, я сдаюсь. Я сбрею усы, если ты сбреешь свои».

Я нервничал и не чувствовал себя счастливым. Друзья звонили и поздравляли меня. «Ты своего добился!» — говорили они. Но добился ли? По натуре я ужасный пессимист. Мы с ней слишком долго не виделись. Я чувствовал, что неимоверная популярность Грейс Келли тоже будет иметь последствия для наших отношений. Зная Грейс, я мог предположить, что вся эта шумиха заставит ее спрятаться в свою раковину. Я только надеялся, что сильнейшая эмоциональная и физическая близость, которую мы обрели на Ривьере, не испарится при свете вспышек, которыми будут ее встречать фотографы.

Я встречал ее в порту. Там присутствовала и Пегги, сестра Грейс, по-прежнему ко мне расположенная, и их младшая сестра Лизэнн со своим женихом Дональдом ЛеВином. Дональд был евреем, и у нас с ним сразу же установилось взаимопонимание. Мы оба были аутсайдерами, ищущими одобрения семьи Келли. Настроение мое поднялось — у меня все-таки были союзники. Но зайдя в каюту Грейс, мы застали бедняжку в полном ужасе: вокруг нее толпились агенты, обслуга и прихлебатели, лебезящие, поющие ей дифирамбы и ни секунду не оставляющие в покое. Они взяли ее в плотное кольцо. Эти тучи надоедливых москитов станут на долгие месяцы постоянным источником раздражения. Практически каждый стремился сказать Грейс обо мне какую-нибудь гадость — конечно, ведь я представлял угрозу их допуску к кормушке. Особенно усердствовал один из них, по имени Гент Гейтер. «Это уже ниже плинтуса, — говорил он ей. — Как ты могла связаться с подобным человеком?»

Так что наша встреча на борту корабля была публичной, «приличной» и абсолютно меня не устроившей. Грейс приветствовала меня поцелуем, который трудно назвать страстным. Шансов поговорить с ней о своем разочаровании у меня, однако, не было, потому что семья немедленно увезла ее в летний домик на курорте Маргейт, неподалеку от Атлантик-Сити. Я-то надеялся, что она поедет со мной в загородное поместье в Вестбери, которое я арендовал на лето. Мне казалось, что там наша жизнь не будет слишком отличаться от той, что мы вели на Ривьере. Напрасные мечты! Даже без всех этих прилипчивых москитов и прочего плетущего заговоры гнуса нам вряд ли удалось бы проводить много времени вдвоем. Я начал понимать, что Грейс должна любить меня очень сильно, чтобы выдержать этот прессинг.

Мы говорили с ней по телефону практически каждый вечер. Она продолжала надеяться, что нам удастся сломить сопротивление ее родителей, но действовать нужно шаг за шагом. Для начала — ланч с мамой, а уж потом — мой визит в семейную резиденцию и знакомство с самым крепким орешком — ее отцом. Между тем я получил от Пейни Пейсон приглашение на бал-маскарад, которым ее родители, Чарльз Шипмен и Джоан Уитни Пейсон, каждый год отмечали годовщину своей свадьбы. Это всегда было одним из важнейших событий светской жизни Нью-Йорка. Праздник устраивали в великолепном загородном поместье Пейсонов «Гринтри» на Лонг-Айленде. Ежегодно на него приглашалась тысяча разношерстных гостей: представители театральных и литературных кругов, политики, члены высшего общества. На торжестве присутствовали все знаменитости — от Аверелла Гарримана до Сида Сезара[171] с супругами, от Роберта Бенчли[172] до Гэри Купера, от Дианы Вриланд до Джина Танни[173]. Громадную гостиную превращали в бальный зал. У гигантского бассейна (кстати, с очень холодной водой) стелили ковер. Поздно вечером там, под шатром в цветах конюшен «Гринтри» — черном и арбузно-розовом, подавали ужин. Частенько в конце вечера многие гости плескались в ледяной воде.

Когда я сообщил Грейс о приглашении, она не только согласилась со мной пойти, но и сказала, что договорилась с мамой, что та приедет в Нью-Йорк и встретится со мной за ланчем на следующий день после праздника. Я тут же стал готовить для нас маскарадные костюмы: мы собирались быть Еленой Троянской и Парисом. Грейс должна была пойти в длинном, похожем на хитон одеянии и золоченом лавровом венке, а я в короткой греческой тунике, сандалиях и шлеме.

^{На бале-маскараде Джоан Уитни Пейсон в костюмах Париса и Елены Троянской}

Ее появление на балу произвело фурор. Ред Пейсон тут же увлек ее танцевать — я помню только, что ее постоянно приглашал на танец то один, то другой кавалер. В тот вечер я практически не видел Грейс, ее осаждали сменяющие друг друга представители семейств Вандербильт, Уитни и Пейсон. Зато я хорошо помню ланч с ее матерью на следующий день. Это была полная катастрофа, как, впрочем, и следовало ожидать.

У миссис Келли была решительная челюсть и ледяной взгляд. Я пытался разрядить обстановку, но безуспешно. Мы встретились в квартире Грейс, откуда поехали на такси в ресторан «Колони», где я заказал столик. Я надеялся, что после дружеского ланча мне удастся уговорить миссис Келли зайти в мой дом прямо напротив ресторана и собственными глазами убедиться, что у меня есть средства достойно содержать ее дочь. Но ко мне домой мы так и не попали.

Проблемы начались еще в такси. Мы ехали в полном молчании, и я пытался хоть как-то заполнить паузу. «Ну вот, наконец-то наша не святая троица в сборе», — сказал я.

«Вы, возможно, и грешник, мистер Кассини, — ответила миссис Келли, — но к нам с Грейс это совершенно не относится».

Тон нашей встрече был задан. За ланчем миссис Келли огласила длинный список претензий семьи ко мне. Я был разведен. У меня было сомнительное прошлое. Я был плейбоем. «Мы не считаем вас подходящей партией, мистер Кассини, — сказала она. — Я понимаю, чем вы вскружили голову Грейс. Вы обаятельны и хорошо образованы. У вас большой опыт общения с женщинами. Но мы считаем, что ради себя самой, ради семьи и нашего церковного прихода Грейс должна пересмотреть свое решение».

Она сумела меня уязвить, хотя, казалось, и не должна была. Я пытался ей возразить, но еще больше все испортил. «Любой интересный мужчина, включая вашего мужа, притягивает женщин, разве не так? Почему вы решили наказать меня за успех?»

А что же Грейс? Почему она молчит?

Миссис Келли снова ринулась в атаку: «Мы предлагаем, чтобы вы на полгода прекратили отношения. Вам не следует встречаться в это время, чтобы Грейс поняла, было ли это очарование Европой или вами, с вашими настойчивыми ухаживаниями…»

«Это абсолютно неприемлемо», — ответил я ей. Грейс по-прежнему молчала. Во время этой перепалки она вообще не проронила ни слова, как будто была простым зрителем, готовым согласиться с любым решением, которое примем мы с ее матерью. В этой битве она не была мне союзником, и я очень на нее рассердился.

Позже я сказал ей по телефону: «Тебе придется принять решение. Я не думаю, что должен выплясывать перед твоей матерью и стараться ее задобрить. Мне кажется, тебе нужно объяснить семье, что ты находишь во мне особенного и почему им не следует препятствовать нашему браку».

Грейс не ответила мне напрямую, но через несколько дней прислала мне ласковое письмо, уговаривая сохранять оптимизм — она верила, что ей удастся переубедить родителей. Она приглашала меня приехать в летний дом ее семьи на побережье Нью-Джерси. В этот уик-энд неподалеку в Атлантик-Сити должен был проходить финал конкурса «Мисс Америка», и мы с Грейс отправимся на него вместе, что станет для нее публичным подтверждением наших отношений. Она писала:

Я уже год не была дома, а миллион родственников и друзей не видела еще дольше — так что я абсолютно без сил. Соседские дети сводят меня с ума — Мег и Мэри Ли проводят экскурсии.

Ты можешь приехать в пятницу и остаться на уик-энд? Аделаида уезжает из квартиры наверху, так что мамины гости смогут там остановиться. Захвати смокинг, потому что в субботу нам надо ненадолго показаться на балу после конкурса — тебе понадобятся только смокинг и плавки.

Завтра уезжает большинство гостей, так что мы, возможно, сможем наконец расслабиться. Мы купаемся каждое утро перед завтраком, и это божественно! Я ужасно по тебе соскучилась.

С любовью, Грейс

В результате уик-энд получился отвратительным. Видимо, родители Грейс пригласили меня лишь потому, что не хотели показаться пристрастными. Но гостеприимными они тоже явно не хотели показаться.

Им принадлежал деревянный, просторный, но обветшавший дом у пляжа, типичный по архитектуре для рубежа веков. Меня поместили в небольшую комнатку на первом этаже, подальше от мистера и миссис Келли. Ночью я был там, как в ловушке — все мои перемещения легко отслеживались, и у меня не было возможности провести время наедине с Грейс.

Мистер Келли и брат Грейс не скрывали своего отношения ко мне. Брат даже успел его обнародовать в интервью журналу Time: «Мне вообще не нравятся эти чудики, которых она выбирает. Вот если бы ей понравился какой-нибудь спортсмен… Но она меня давно не слушает».

Если бы братишка сказал мне это напрямую, я бы с удовольствием продемонстрировал ему свою хорошую спортивную форму, но ни младший, ни старший Келли вообще не удостаивали вниманием мое присутствие в доме. Они так и не сказали мне ни слова, даже не отвечали на вопросы. В какой-то момент, когда мы с Грейс плавали, она попросила меня: «Попробуй поговорить с отцом». Но как только я пытался затеять разговор, он смотрел прямо сквозь меня и отмалчивался. Это приводило меня в бешенство, было унизительно, и я ждал, что Грейс что-нибудь предпримет. Пятнадцать лет назад, в сходных обстоятельствах, Джин Тирни встала на мою защиту. Когда ее семья пыталась меня оскорбить, она бросила им в лицо: «Вы не имеете права так с ним обращаться!»

Но от Грейс никакой реакции не последовало, ни слова. Я снова почувствовал, что она ведет себя как зритель, наблюдающий за нашим столкновением и наказывающий обе стороны конфликта своим зловещим молчанием.

Один из ее биографов впоследствии усмотрит в этом определенную модель поведения. Грейс восставала против ценностей семьи, приглашала домой кандидатов в мужья, позволяла родителям делать дураков из себя и потенциальных женихов, а потом тихонько капитулировала. Не уверен в этом. Я не считаю, что она использовала меня как пешку в какой-то непонятной семейной игре, но убедительного объяснения, почему она давала им возможность так грубо себя со мной вести, у меня тоже нет. Я покидал Атлантик-Сити с mort dans l'ame (тяжелым чувством), убежденный, что дело мое проиграно. Келли никогда не примут меня как члена семьи, а Грейс ничего не сделает, чтобы их переубедить.

Грейс решила подчиниться требованиям родителей о дурацком шестимесячном моратории на наши отношения или… сделать вид, что уступила им. На самом деле мы продолжали встречаться в Нью-Йорке, по большей части тайно; часто ужинали у нее дома, готовя еду поочередно. В один из таких вечеров телефон просто разрывался от звонков. «Ты не собираешься подходить?» — спросил я ее. «Нет, — ответила она. — Если кто-то звонит по личному вопросу, то я не хочу ни с кем говорить, потому что со мной сейчас самый главный человек в моей жизни. С ним мне разговаривать интереснее всего. А если это по работе… Ничего, перезвонят». И она нежно и лукаво мне улыбнулась. Помню я и другой вечер в этот период, когда мы не только вышли на люди, но и ухитрились единственный раз публично поссориться.

Это был банкет элитного теннисного клуба «Город и теннис», принадлежавшего Дону Баджу, членами которого были мы с моим старинным приятелем Бобби Фридманом. Грейс была на пике своей популярности. Когда она входила в комнату, все головы поворачивались в ее сторону, раздавались восклицания и аплодисменты, и тот вечер не был исключением. Бобби Фридман пребывал в полном экстазе: он не просто сидел за одним столиком с Грейс, но был ее соседом. Он старательно пытался убедить всех, что это не случайность. Он, дескать, знаком с Грейс Келли, они с ней друзья, близкие друзья. Склонившись к ней, он начал в возбуждении есть с ее тарелки, запустив туда вилку и наматывая на нее феттучини.

Но Грейс всегда охраняла свою территорию, и в гастрономическом смысле тоже (я и сам такой). Поведение Бобби ей не понравилось, она сочла его набег на свою еду неприемлемым. В тот вечер волосы ее были убраны назад в строгий пучок, и вид у нее был суровый, а когда Бобби стал все больше вторгаться в ее личное пространство, она вообще превратилась в ледник. Я видел, что она раздражена до предела. В конце концов она выскочила из-за стола и в гневе удалилась. Я последовал за ней, делая вид, что ничего не произошло, догнал и начал примирительно: «Грейс, дорогая…»

Она обернулась ко мне и прошипела: «Пусть твой неотесанный друг прекратит ковыряться в моей лапше, немедленно!»

Как только она это произнесла, мы оба расхохотались, но за столик она согласилась вернуться не сразу.

Часто мы проводили уик-энды на Лонг-Айленде в замечательном поместье Шермана Фэйрчайлда, похожем на средневековый замок. На обратном пути в Нью-Йорк мы заезжали в ресторан «Ротманс» в Ист-Норвиче поужинать с Пегги и Алеком Гогенлоэ, Роном Холмбергом или Нэнси и Билли Талбертами. Особенно хорошо Грейс относилась к Билли. Виделись мы с ней и в Лос-Анджелесе; она приходила поболеть за меня на соревнованиях в тамошнем теннисном клубе. Я тогда играл в паре с киноагентом Банти Лоренсом, и мы с ним с минимальным разрывом проиграли паре номер один из Австралии — Уортингтону и Роузу.

Но бывали периоды, когда я не видел ее неделями. Несколько месяцев она провела в Северной Каролине на съемках скучного костюмного фильма «Лебедь». Я был в Вестбери с мамой и дочерью Тиной и не видел Грейс уже несколько недель, когда она вдруг позвонила из Лос-Анджелеса.

«К черту этот дурацкий мораторий, — сказала она. — Мне все равно, что скажут мои родители. Я по тебе скучаю. Давай поженимся».

Я пришел в такой восторг от этой декларации независимости, что выбежал из дома и прямо в одежде прыгнул с трамплина в бассейн.

Лишь оказавшись в воздухе, я вспомнил, что воду из бассейна спустили. Приземлился я лицом вниз.

В следующие несколько дней Грейс бомбардировала меня письмами из отеля «Бель-Эр», где остановилась. Вот выдержки из самого первого ее письма:

Дорогой –

Теперь, когда я точно знаю, что хочу выйти за тебя замуж, я не могу дождаться нашей встречи. Нам предстоит так много узнать друг о друге — я хочу многим с тобой поделиться. Мы должны быть терпеливее, продвигаться шаг за шагом и не ждать немедленных результатов. Но мы нужны друг другу и всегда должны быть до конца честными.

Впервые в жизни я чувствую, что готова принять любовь и брак, как взрослый человек.

В прошлом ноябре я совсем впала в уныние и уже и не надеялась, что смогу думать и чувствовать то, что я испытываю сейчас. Слава Богу, что с этой ситуацией мне помогла справиться работа, и слава Богу, что у меня появился ты. Но шесть фильмов за прошедший год так вымотали меня физически и эмоционально, что мне понадобится время на восстановление сил. Пожалуйста, дорогой, пойми и попробуй мне помочь — с каждым днем я люблю тебя все больше, и надеюсь, что ты чувствуешь то же самое. Как-то ты мне сказал, что любить меня сильнее, чем в тот момент, уже невозможно. Это меня очень расстроило, ведь я надеюсь, что любовь в наших душах к Богу и друг другу всегда будет расти и развиваться, и с каждым днем мы будем становиться все ближе.

Я люблю тебя и хочу стать твоей женой.

Грейс

Через несколько дней я приехал к ней в отель в бинтах, с распухшим сломанным носом и двумя синячищами под глазами после моего злосчастного прыжка в пустой бассейн. Грейс открыла, поглядела на меня и в ужасе захлопнула дверь. Это вышло смешно — у нее всегда было чувство юмора и хорошая реакция. «Это меня комары покусали», — сказал я, когда она меня впустила.

Воссоединение наше было сладостным, но недолгим. Я нашел священника, который был готов закрыть глаза на то, что я разведен, и обвенчать нас в Вирджинии. Были сделаны все приготовления к скромной свадьбе, но она так и не состоялась. Почему? Я не знаю. Мы оба снова начали колебаться, и момент был упущен. Были у нас и другие памятные моменты.

Никогда не забуду ланч в La Cote Basque с Джозефом П. Кеннеди[174], патриархом знаменитого американо-ирландского клана. Мы с Джо играли вместе в гольф и по четвергам обедали в La Caravelle, его любимом ресторане в Нью-Йорке. Я часто спрашивал его совета по вопросам бизнеса. К тому времени я уже был на дружеской ноге со всеми членами клана, шил одежду для Роуз, Пэт, Юнис и Джоан[175].

^{1955 год}

И вот я попросил его о помощи, чтобы он объяснил Грейс — разница наших вероисповеданий не столь важна. Я надеялся, что он захочет меня поддержать и лично замолвит за меня словечко перед семьей Келли. «Джо, — сказал я ему, — у меня с ними проблемы, и только вы можете мне помочь».

«Не волнуйся, Олег, осел ты этакий, — ответил он. Прозвищем „осел“ он награждал симпатичных ему людей. — Представь меня своей избраннице, и я все улажу, гарантирую».

Я организовал ланч в La Cote Basque. Мы сели в углу: Грейс, как всегда, сдержанная и элегантная, Джо Кеннеди с его пронзительно-голубыми глазами и невероятной для своего возраста энергией, и я. Чувствовал я себя вполне уверенно.

Джо сразу же взял Грейс за руку. «Грейс, дорогая, — сказал он, — такие семьи, как Келли и Кеннеди, должны держаться вместе».

Наступила пауза. Я надеялся, что дальше он скажет что-то вроде «но семья Кассини тоже достойная». Но нет, он молча продолжал смотреть на нее своими голубыми глазами. Потом взглянул на меня и добавил: «Грейс, я этого осла хорошо знаю. Он славный парень, но вы совершите большую ошибку, если выйдете за него замуж. Он хороший, честный человек, но разве вам нужен именно он?»

«Джо, — сказал я, — прекратите… Грейс, он шутит».

Но Джо не прекращал. Может быть, он и шутил, но прекращать свои шутки не собирался. «Ладно, Джо, — спросил я со смешком, пытаясь разрядить обстановку. — Что со мной не так?»

«Ничего, — ответил он. — Ты просто большой осел».

«Ну, раз так…»

«Грейс, — продолжал Джо, — вы же сами видите, что за человек этот Кассини. Мы, ирландцы, должны держаться вместе».

«Джо, это нечестно, — сказал я. — Вы же сами разрешили своей дочери выйти замуж за Питера Лоуфорда[176], который не просто актер, а британский актер — а вы как-то сказали мне, что хуже их и быть не может».

Мне показалось, что Джо Кеннеди сам решил приударить за Грейс. Он поглаживал ее руку и пытался договориться с ней о встрече.

«Нам с вами нужно обсудить это вдвоем, — сказал он ей. — Вы можете на меня положиться, я всегда в вашем распоряжении».

Старина Джо Кеннеди был, конечно, большим шутником со своеобразным чувством юмора. Не переставая улыбаться, я вклинился в их разговор с небольшой лекцией об известных в истории случаях предательства.

Вообще-то, на его месте я бы, возможно, и сам так себя повел. И я уверен, что если бы у меня в конечном итоге все сложилось с Грейс, он был бы только рад за меня. С другой стороны, он сказал мне позже: «Олег, кто знает, может быть, я оказал тебе большую услугу. Эти Келли душили бы тебя, как осьминог щупальцами, и свели бы тебя с ума».

История о нашем ланче в La Cote Basque неизменно веселила его сына, Джека Кеннеди, она была одной из его любимых. Не раз в компании близких друзей президент просил меня: «Олег, расскажите им, как отец вам все испортил с Грейс Келли».

Но это не Джо Кеннеди все испортил мне с Грейс Келли, я сам это сделал. Мы с ней сами все себе испортили. Со этими всеми нашими играми и сомнениями, нерегулярными встречами, шансы наши были невелики. Однажды Грейс сказала мне: «Олег, одна из проблем состоит в том, что когда мы общаемся, ты анализируешь ситуацию и принимаешь решения очень быстро, а мне нужно время, чтобы свыкнуться с какой-то мыслью и планировать свои действия». Другая проблема была в моем ужасном характере и глупой вспыльчивости. Мы ссорились, чаще всего по моей вине. Как-то Грейс собралась на ужин с Бингом Кросби и его женой, и я взорвался. Ходили слухи (ложные), что раньше у них был роман, и я не хотел, чтобы люди об этом вспоминали. Я повел себя возмутительно, и Грейс прислала мне письмо, выдержки из которого я здесь привожу:

Дорогой –

Ты расстроил меня так, что я готова умереть…

Я не понимаю, почему на мой ужин с Лизэнн и четой Кросби ты отреагировал, как школьник. Если бы мы пошли в ресторан вдвоем с Бингом, ты был бы абсолютно прав — но я бы так никогда не поступила, потому что меня никто, кроме тебя, не интересует — и это даже объяснений не требует.

Бинг прекрасный человек и очень хороший друг. Я уважаю его и надеюсь, что он будет нашим другом много лет.

Я рассказывала тебе, что когда-то он признавался мне в любви — но не мне одной, и после эмоционального подъема во время съемок «Деревенской девушки» это было вполне объяснимо. Но Бинг никогда не предпринимал никаких действий в этом отношении. Он сделал бы это, только если бы видел, что я сама этого хочу.

У меня здесь так мало друзей — пожалуйста, не заставляй меня от них отказываться.

В другой раз Грейс попросила моего разрешения пойти на ужин со своим агентом и Фрэнком Синатрой, который якобы хотел обсудить с ней перспективы совместного фильма. Я устроил ей жуткую сцену и кричал: «Разве ты не знаешь, что эта басня про агента стара как мир? Пойми: Фрэнк просто хочет с тобой встретиться. Все, больше я в этих играх не участвую…»

Пока я орал, я уже сожалел о том, что позволил себе это. Грейс смотрела на меня холодно, и когда я излил свое негодование, сказала: «Я хочу тебе кое-что объяснить прямо сейчас — и, пожалуйста, не перебивай меня. Сначала я не возражала против твоей непомерной ревности. Но не пора ли тебе уже прекратить эти глупые сцены? Они не доказывают ничего, кроме отсутствия чувства уверенности в себе. Я тебя люблю, но эти вспышки гнева мне неприятны. Более того, они постепенно уничтожают все теплые чувства, которые я к тебе питаю. Если это для тебя так важно, я не пойду на ужин с Синатрой. Но прекрати себя так вести!»

Мне, конечно, стало очень неловко. Я всегда с трудом контролировал свой гнев. Грейс же во время ссор вела себя прямо противоположным образом: она словно цепенела. Ее молчание подавляло. Но все же тот случай не стал окончательной причиной нашего разрыва; у нас всегда оставалась надежда на примирение, вплоть до самого конца.

И вот однажды она позвонила мне и сказала, что хочет обсудить со мной что-то важное. Местом встречи мы почему-то выбрали Стейтен-Айленд Ферри[177].

«Это будет трудный разговор, — сказала она. — Но ты должен меня выслушать».

«У нас с тобой было немало трудных разговоров, — ответил я. — Даже представить себе не могу, чем еще ты можешь меня удивить».

И тут она сообщила мне то, что действительно меня удивило. «Во-первых, я хочу, чтобы ты знал — ты был мне дороже всех, кого я когда-нибудь встречала в жизни и, возможно, еще встречу, — сказала она. — Но по ряду вполне очевидных причин я решила выйти замуж за князя Монако Ренье».

Я был ошеломлен. «Но почему? — спросил ее я. — Когда ты это успела?»

На самом деле, вся эта история возникла буквально на пустом месте. Она встречалась с князем лишь однажды, на совместной фотосессии во время Каннского кинофестиваля. Позже духовник Ренье, отец Джон Такер, связался с друзьями семьи Келли и организовал встречу в Филадельфии на Рождество 1955 года. Через два дня Ренье сделал предложение, и Грейс его приняла. Прямо как в сказке.

«Ты собираешься выйти замуж за человека лишь потому, что у него есть титул и несколько акров земли? — спросил я ее тогда на пароме. — Центральный парк по размерам не меньше!»

«Я научусь его любить», — ответила она.

«Ну что ж», — сказал я, еще не отойдя от шока. Возможно, у меня были сомнения относительно нашего брака, но перспектива потерять Грейс причиняла мне страшную боль. Но спорить я с ней не собирался, она была настроена решительно. «Я желаю тебе всего наилучшего. Уверен, что ты сделала правильный выбор».

На самом деле, я не был в этом уверен, но понять ее мог. Это было очень по-европейски — классический союз титула и красоты, брак на государственном уровне. Князь Ренье был привлекательным, образованным человеком, правителем маленького идиллического княжества. С ним Грейс приобретала высочайший социальный, финансовый и религиозный статус, потому что князья Монако — католики, тесными узами связанные с Ватиканом. Но я не согласен с теми, кто утверждает, что для Грейс это был брак по расчету, потому что Ренье предложил ей лучшие условия и большую стабильность, чем компания MGM. Думаю, все намного сложнее.

Грейс, как мне кажется, влекло ко мне по тем же причинам, что и Джин. Я символизировал для нее освобождение от оков своей застегнутой на все пуговицы, строгой семьи. Мой иронический настрой помогал ей ослабить давление, от которого она задыхалась. Со мной она обретала свободу маневра, могла шутить и вдохнуть полной грудью. Между нами была очень тесная эмоциональная связь, но эта свалившаяся на нее свобода оказалась чрезмерной для ее соблюдающей все правила, весьма традиционной по сути натуры. Наши отношения ее увлекали, но до конца комфортно она себя в них не чувствовала.

Теперь, по прошествии времени, ее бегство в средневековую сказку представляется мне практически неизбежным. Весь мир считал это романтическим жестом, но я видел и трагические аспекты этого шага. Он казался мне капитуляцией, сознательным решением оградить себя от всех жизненных переживаний. Но я искренне желал ей счастья, и сегодня считаю, что Грейс тогда сделала правильный выбор. Их брак, судя по всему, оказался удачным. Для княжества Монако, которое переживало тяжелые финансовые времена, пока Аристотель Онассис не взял на себя управление казино (в 1953 году), брак Ренье и Грейс стал настоящей находкой. Грейс придала Монако блеск, сделала его жемчужиной Ривьеры. А ей досталась великолепная роль хозяйки международного масштаба. До конца жизни она выступала в образе принцессы на каждом торжественном обеде и балу. Весь мир стал ее сценой. Успех был оглушительный. Грейс вошла в пантеон богов, и все ею восхищались.

Через много лет я встретил мать Грейс на благотворительном балу в Филадельфии. Удивительно, что именно ей было поручено вручить мне Кубок Филадельфии, приз за мой вклад в моду. Передавая его мне, она прошептала: «Возможно, я ошибалась на ваш счет».

Грейс мне довелось снова увидеть еще только раз. Как-то летом мы плавали на яхте по Средиземному морю с моим другом Беном Джекобером, молодым парнем по имени Филипп Жюно[178] и еще несколькими приятелями. На стоянке в Монако я отправился на пробежку по пляжу, как вдруг увидел на скамье Грейс с подругой Верой Максвелл, модным дизайнером. Я замер и уставился на нее. Она спокойно встретила мой взгляд и кивнула в знак приветствия. «Здравствуй, Олег», — сказала она. «Здравствуй, Грейс», — ответил я. Еще мгновение мы смотрели друг на друга, а потом я повернулся и побежал к яхте.

Не помню точно, где и при каких обстоятельствах я узнал о ее смерти. Помню только захлестнувший меня поток эмоций, горько-сладких воспоминаний о времени, когда мы были вместе. Мне немедленно начали названивать представители новостных компаний в надежде получить комментарии. С одной стороны, мне это доставляло дискомфорт, но с другой — мне хотелось выговориться, вспомнить ее и тем самым проститься. Я был поражен легендарным ореолом, окутывавшим эту девушку из плоти и крови, которую я любил. Удивило меня и то, что некоторым журналистам не нравилось то, что мы с Грейс чуть было не поженились. Это вполне естественное человеческое желание казалось им ее слабостью, которую они отказывались признавать. Я понял, что не стоит обращать внимание на их инсинуации, а на вопросы отвечать прямо и честно. Помню одно интервью по случаю выхода ее биографии. Меня попросили принять участие в утренних новостях канала CBS, и я дал согласие. Ведущий Пэт Коллинз спросил меня: «Мистер Кассини, как вы можете прокомментировать слухи о своей любовной связи с Грейс Келли?»

«Слова слухи и связь тут неуместны, — ответил я, задетый его тоном. — Мы любили друг друга. Мы были помолвлены и собирались пожениться. Это было именно так — не больше и не меньше».

Я увидел ее за завтраком и пытался продолжить наш безмолвный диалог, но она только улыбалась мне в ответ. Как же так? Даже у самой великой актрисы не получится полностью скрыть свои эмоции после такой бурной ночи. Я был обескуражен и, улучив момент, спросил ее: «Ты хорошо спала?»

«Дорогой Олег, — засмеялась она в ответ. — Это была не я, а сестра мужа. Ты ей тоже понравился».

С той дамой я не флиртовал, но теперь обратил внимание на ее улыбки и румянец и увидел, что они действительно похожи.

Мой друг Фрэнк Шилдс, один из величайших теннисистов того времени, рассказывал, как оказался в похожей ситуации. Мы с ним были в Лас-Вегасе, и он воспылал страстью к Жа Жа Габор, начал за ней усиленно ухаживать, но добиться ничего не мог. Наконец она обещала встретиться с ним в своем гостиничном номере, когда закончит последнее выступление на сцене. В назначенный час он пришел к ней и в полной темноте сразу же был заключен в пылкие объятия. Они занимались любовью до рассвета, пока в первых лучах солнца он не обнаружил, что его партнершей была не Жа Жа, а ее мать, Жоли Габор.

Да, такие развлечения были мне по вкусу. Шутки, розыгрыши, романтические приключения — в них заключался мой modus operandi (образ действия — лат.) в те годы. Бизнес успешно развивался, и у меня появилось больше свободного времени, чтобы наслаждаться жизнью. И хотя я не посвящал все свои силы погоне за женщинами, я слыл в этой области больше чем любителем.

Я обычно руководствовался двумя постулатами. Одним из них было высказывание Наполеона: «В любви единственная победа — это бегство».

Другим — поговорка жителей Ямайки: «Тихо, тихо, осторожно ты поймаешь обезьянку».

Тихо, тихо, осторожно я подкрадывался к своей добыче. Я вовлекал в игру ее интеллект, ее воображение — мой подход был более рассудочным, чем у других, — а потом баловал ее и щекотал ее самолюбие, пока она не сдавалась. Иногда для завоевания требовалась долгая осада, а иногда достаточно бывало одного взгляда. Главным моим оружием был шарм — качество, которое мы развиваем в себе, когда не уверены в других своих достоинствах.

Азарт и непредсказуемость процесса ухаживания мне никогда не надоедали, но постичь до конца его тайны мне так и не удалось. Недавно я встретил одну даму, с которой у нас когда-то был небольшой флирт, и она сказала, что наши отношения были необычными: «Тебе каким-то неведомым образом удается подчинить себе разум женщины, и она начинает думать, что ты — единственный мужчина в мире. Ты был со мной честен, но хитроумен. Никогда на меня не давил, сумел создать атмосферу доверия. Секс казался не главной целью наших отношений, а их неотъемлемой частью, и постепенно все встало на свои места».

Она напомнила мне о стратегии, которую я применил в ее случае. «Меня безумно влечет к тебе, — сказал я ей. — Физически я считаю тебя совершенной. Но я совсем не знаю тебя, а ты меня. Чтобы понять, есть ли у нас будущее, давай сконцентрируемся друг на друге и десять дней не будем встречаться ни с кем еще. К окончанию этого периода мы увидим, есть ли у нас перспектива провести вместе еще десять дней или у нас будут хорошие дружеские отношения».

Все, что нам было нужно, мы узнали за пять дней, а дружим до сих пор.

Я считаю, что любовь — это вирус, мощнейший вирус. Когда мы подхватываем этот вирус, иммунная система не справляется, и любовь завладевает нами целиком. Она может длиться пять минут, один вечер, уик-энд или перейти в хроническое состояние на всю оставшуюся жизнь.

В те годы я был настолько уверен в своей репутации и умениях, что мог позвонить любой женщине — абсолютно любой! — и пригласить на свидание. Как-то Джейн Мэнсфилд[194] выступала в шоу на Бродвее. Я позвонил ей и сказал: «Это Олег Кассини. Не хотите ли со мной куда-нибудь сходить?»

«Ждите меня у театра после шоу», — ответила она.

Мы отправились в ночной клуб. Она показалась мне очень забавной и обаятельной — образ типичной блондинки с большой грудью был для нее скорее игрой, чем выражал ее суть, — и я сделал следующий шаг: «Может быть, зайдем ко мне и немного выпьем?»

«Лучше пойдем ко мне в отель, — предложила она. — Я остановилась в районе делового центра. У меня с собой домашние животные, и гостиницы в более престижных районах отказывались поселить меня с ними».

«Понимаю, — ответил я. — Я люблю животных».

Она привела меня в третьеразрядный отель с обшарпанной мебелью в пропахшем сигарным дымом холле. Мы сразу же поднялись к ней в номер, по которому бегали датский дог, чихуа-хуа, четыре кошки и маленькая девочка. Кошачий лоток в ванной был переполнен и немилосердно вонял. Все мои романтические устремления моментально испарились. Она считала свой зверинец очаровательным. Но все эти животные и этот запах… я просто не мог заставить себя продолжить наше приключение. Что привело меня к следующему выводу: если любовь — это вирус, то от него существуют и лекарства.

(Девушка по имени Беа Аммидаун как-то рассказала мне похожую историю о том, сколь скоротечными могут быть романтические порывы. Эррол Флинн вскружил ей голову и, в лучших традициях плейбоев, стремительно умчал в Гавану, оставив позади брошенного мужа Беа. И вот они сидят за романтическим ужином на берегу освещенного лунным светом океана… как вдруг одна из его зубных коронок падает прямо к нему на тарелку. Ее настрой моментально изменился, и все затраченные бедным Эрролом усилия оказались напрасны.)

На протяжении многих лет моими личными секретарями были красивые девушки. Им не нужно было печатать и стенографировать; секретари путешествовали со мной и решали повседневные вопросы моей жизни. Больше всего из них запомнилась Анн-Мари д'Эско, девятнадцатилетняя француженка, имевшая в тот сезон огромный успех на балу дебютанток. Она была прелестной высокой брюнеткой и происходила из хорошей семьи консервативных взглядов. Мне пришлось долго убеждать ее родителей, что в мои намерения входила только карьера их дочери. Я ни разу не воспользовался своим положением босса, но замечать завистливые взгляды и вздохи друзей, когда Анн-Мари сопровождала меня на встречи, было приятно. Иногда мне даже удавалось найти жену для какого-нибудь своего приятеля. Говарда Оксенберга я знал еще со времен работы на Седьмой авеню. Этому интересному, атлетически сложенному, стильному мужчине принадлежала успешная компания по производству одежды. Мы оба любили кататься на лыжах, и я пригласил его поехать вместе со мной в Санкт-Антон, мой любимый горнолыжный курорт в Австрии. Я всегда останавливался в «Отель де ла Пост», где каждый февраль собиралась одна и та же теплая компания, и я устраивал ежегодную вечеринку. Организовать все мне помогала Жаклин де Риб[195], она выбирала вина, составляла меню приблизительно на сто человек. В тот год среди гостей была Елизавета, принцесса Югославии, красивая, великолепно образованная и очень остроумная брюнетка среднего роста.

Мне нравились такие девушки, но я понимал, что о мимолетном приключении здесь речь идти не может, меня сдерживал ее статус. Я был уверен, что ее интересуют только женихи королевской крови. А вот для Говарда Оксенберга никаких сдерживающих факторов не существовало, он немедленно начал ухаживать за принцессой и был принят ею весьма благосклонно. Между ними возникло взаимное влечение. Принцесса советовалась со мной, выходить ли за Говарда замуж. Я поддержал эту идею: «Хотя вы родом из разных детских, пока есть страсть, ваш брак будет работать… и все может закончиться хорошо». Она прислушалась к моему совету — и результатом их невероятного союза стала очаровательная актриса Кэтрин Оксенберг[196].

Мне часто приходилось быть посредником между двумя мирами. И американские, и европейские мои друзья просили меня помочь растолковать эмоциональные реакции и особенности поведения представителей Старого и Нового Света. Я ощущал свою принадлежность и тому, и другому.

Разница в поведении видна была даже на склонах. Европейцы с утра совершали три-четыре спуска, радовались, что так замечательно покатались, и шли отдыхать и обедать. Американцы после четырех спусков немедленно начинали думать: «Если я потороплюсь, то до обеда еще разочек успею съехать». Они бежали к подъемнику, мчались сломя голову вниз, рискуя покалечиться ради сомнительного удовольствия еще раз покорить склон.

Я был американцем… и европейцем. Я был американским дизайнером, одержимым общей американской мечтой: добиться успеха в бизнесе. Я гордился своими достижениями, но укоренившийся внутри меня европеец зорко следил за Кассини-трудоголиком, чтобы тот не начал проводить больше времени в разговорах по телефону со своим биржевым маклером, чем с друзьями. Мои приоритеты были четко расставлены. Стать богатым, как Крез, или считаться теперь, когда я достиг успеха, одним из столпов общества не было моей целью. Все, чего я хотел, это наслаждаться жизнью.

По правде говоря, серьезной внутренней борьбы у меня не происходило. Да, у меня был американский паспорт и некоторая доля американского практицизма, но душа моя оставалась в Европе. И теперь, впервые с тех пор, как я покинул Рим в 1936 году, я мог триумфально вернуться домой, на что раньше только надеялся. Несколько месяцев в году мне удавалось проводить в Европе, посещать любимые места, вернуться к старым привычкам, встречаться с прежними друзьями. Много лет я не катался на горных лыжах и вот теперь каждую зиму проводил несколько недель в Сен-Морице, Гштадте и Санкт-Антоне. Летом я часто отдыхал на Ривьере или в местах еще более роскошных, чем отель «Карлтон» — на виллах или яхтах друзей.

Сен-Тропе стал моим любимым морским курортом. Туда съезжались итальянские плейбои, международные знаменитости, парижане из мира моды, а звездой номер один была, разумеется, обитательница Сен-Тропе Брижит Бардо. Одним словом, интересное общество.

На войне погибло много моих друзей, но оставался Пуччи и тот маленький мальчик, с которым я играл в детстве на пляже в Форте-деи-Марми, Джанни Аньелли — теперь махараджа концерна «Фиат». Он казался мне именно восточным владыкой, хотя сам он предпочитал обращение Avvocato (адвокат). Но он жил как махараджа, да и выглядел соответствующим образом: красивый, загадочный, с глазами, полускрытыми тяжелыми веками. Он был строен, с волнистыми волосами и неповторимой элегантностью в каждом отточенном движении и выразительном жесте. Возможно, он заучил эти жесты, но у него они выглядели абсолютно естественными. Одевался он безукоризненно. Опасный человек в буквальном смысле слова. Он и жил опасно, гоняя по узкой горной дороге от своей виллы «Леопольда», которая раньше принадлежала королю Бельгии Леопольду, до Канн на скорости сто миль в час. Даже то, что он чуть не потерял ногу в автомобильной аварии, его не останавливало. Несколько раз мне приходилось ездить в автомобиле Джанни, когда он был за рулем, и я чуть с ума от страха не сошел. Мотор ревел, а он вписывался в крутые повороты, мчался по темным туннелям и переключал передачи, даже не выжимая педаль сцепления. Джанни настолько разбирался в машинах, что был единственным человеком, кто мог это делать.

Ему нравилось пугать людей скоростью и на земле, и на воде. У него была яхта с мотором, который позволял ей разогнаться до 120 миль в час. Джанни возил на ней своих гостей группами человек по двадцать со своей виллы «Леопольда» в Сен-Тропе и мчался, не снижая скорости, прямо к причалу. Бедные пассажиры в ужасе хватались за поручни, а Джанни резко тормозил у причала в самый последний момент.

Я целыми неделями гостил на вилле «Леопольда» у Джанни и его жены Марреллы — высокой, величественной красавицы, весьма снисходительной к проявлениям непостоянной натуры своего супруга. Потом они эту виллу продали. Но в 1950-е там еще царила необыкновенная роскошь. Иногда на вилле гостили до двадцати человек, и некоторые, как и я, жили у Аньелли неделями. На торжественные ужины приглашали человек сто — самое блестящее общество, состоящее из светских львов и львиц, звезд политики и шоу-бизнеса.

На вилле «Леопольда» я всегда останавливался в отведенном мне небольшом гостевом доме с собственным бассейном и слугами в ливреях. Если посреди ночи вам вдруг хотелось выпить шампанского или что-нибудь съесть, стоило только позвонить, и немедленно появлялся дворецкий, одетый в полосатый пиджак, черные брюки и белые перчатки. В комнатах всегда стояли свежие цветы. Перед сном слуги каждый день разбирали постель и аккуратно выкладывали пижаму гостя. Было ощущение, что ты живешь в Версале. Позже в поместье президента Кеннеди в Ньюпорте я тоже видел атрибуты шикарной жизни — все эти вертолеты, яхты, бригаду охранников, — но такого количества слуг и такой роскоши, как на «Леопольде», там не было.

В Кабассоне, где проводил лето Поль-Луи Вейлер, царил другой, но не менее впечатляющий стиль. Ему принадлежала огромная, похожая на замок, средневековая вилла «Королева Жанна», расположенная на мысе в пятнадцати милях к югу от Сен-Тропе. Обстановка там была более аскетичной, чем на вилле «Леопольда»; гостям помоложе предоставлялись комнаты со стенами из голого камня, где были лишь кровать и умывальник. Роскошь заключалась в уникальности этого места, качестве еды, развлечениях и блестящем обществе.

Капитан Поль-Луи Вейлер был старше меня лет на двадцать. Он сделал состояние на поставках оружия во время Первой мировой войны и с тех пор купался в деньгах. Он был — и до сих пор остается — очень энергичным человеком, который и сейчас, в возрасте девяноста лет, каждый день катается на водных лыжах. Как-то мне довелось побывать на вечере, который он устраивал в другом своем доме, на острове Сен-Луи в Париже. На икру он тогда потратил $150 000 — а дело происходило в 1950-е; по сегодняшнему курсу это не меньше $1 000 000. Гости ложками накладывали себе из хрустальных чаш полные тарелки икры, как будто это были спагетти.

На вилле «Королева Жанна» у Вейлера всегда была целая коллекция королей, королев и других избранных знаменитостей рангом пониже, таких как Жан-Поль Гетти II и его жена, экзотическая красавица Талита. Королева Италии постоянно приезжала к Вейлеру. Но самыми интересными гостями, когда я останавливался на вилле в 1960-е, для меня были Чаплины: Чарли, его жена Уна и их семнадцатилетняя дочь Джеральдин, с которой мы флиртовали.

Чаплина я знал еще по Голливуду. Мы оба тогда были холостяками, и оба любили играть в теннис. Часто мы играли на корте Чаплина, где к нам присоединялся Билл Тилден — великий теннисист, который вечно пребывал в подавленном настроении, потому что его травили за гомосексуальность. Мы с Чарли симпатизировали друг другу. Ему нравилось, как я в быстром темпе имитирую его знаменитую походку. «Как ты это делаешь? — спрашивал он меня. — Меня приходится снимать в ускоренном режиме, чтобы добиться такого эффекта».

Чаплин был средним теннисистом, но обладал большой ловкостью и, в отличие от некоторых звезд, которые в обычной жизни неимоверно скучны, он был прекрасным собеседником и умел развлечь компанию. Его можно было назвать идеальным гостем; на вечеринках он был способен часами держать внимание аудитории, используя все свои таланты — музыкальный, пластический и мимический. Помню, как однажды он заворожил всех собравшихся, показывая, как он флиртовал с Сомерсетом Моэмом. Чаплин, разумеется, был гетеросексуалом, большим любителем женщин, а Сомерсет Моэм открыто признавал свою бисексуальность. Однажды на голливудской вечеринке Чаплин играл на фортепьяно и заметил томные взоры, которые бросал на него Моэм. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Чаплин стал отвечать на его взгляды и флиртовать с ним с застенчивым кокетством пятнадцатилетней девушки, польщенной вниманием знаменитого писателя (можно представить себе эту картину). Он так вжился в роль, что даже не понял, что возбуждает в бедном Моэме ложные надежды. Когда тот с явными романтическими устремлениями подошел к фортепьяно, Чаплин упорхнул, все еще пребывая в образе испуганной юной девы, чувствующей вину за флирт с мужчиной намного старше себя. Чарли смог идеально воссоздать для нас эту забавную сценку.

В другой раз в огромном средневековом обеденном зале «Королевы Жанны» он имел большой успех с историей, относящейся к области «сортирного юмора». Он путешествовал на яхте по греческим островам. На борту были две красивые англичанки, за одной из которых он ухаживал, и девушки захотели осмотреть живописную рыбацкую деревушку неподалеку. Втроем они погрузились в шлюпку и поплыли к берегу, как вдруг с Чаплиным приключился внезапный приступ диареи. Его охватил ужас. Он держался из последних сил, стараясь при этом еще и развлекать девушек, и с надеждой вглядывался в приближающийся берег. В тот день, как назло, на нем была лишь белая шелковая рубашка и белые брюки, так что любая неожиданность тут же стала бы очевидной. Чаплин сумел продержаться до берега, осторожно вышел из лодки — и тут его окружила толпа узнавших его местных жителей, которые восторженно кричали: «Шарло! Шарло!»[197]

«Туалет! Туалет!» — кричал он им в ответ.

Какие-то дети взяли его за руки и, пританцовывая, потащили с собой по улице. По пути к процессии присоединялись другие люди, скандирующие: «Шарло! Шарло!» Дети привели его к классическому дощатому сортиру с вонючей дырой. Чарли вбежал внутрь, расстегнул брюки и наконец облегчился. Пот струился у него по лицу, а снаружи стояла толпа, все так же выкрикивающая: «Шарло! Шарло!»

И тут он понял, что в сортире нет бумаги. Он не знал, что делать. У него не было при себе даже носового платка, только белая шелковая рубашка и брюки. Выбора не оставалось: он снял рубашку, порвал ее на лоскуты и употребил по назначению. Теперь ему предстояло снова показаться на глаза восторженно вопящих поклонников. Он театральным жестом распахнул дверь, сделал несколько движений в стиле Шарло, показывая, что хочет пойти поплавать, по улице устремился к пляжу и нырнул, махнув на прощание рукой ликующей толпе.

Когда Чаплин не актерствовал, он был человеком с непростым характером, особенно если дело касалось политики. Он придерживался левых взглядов, сочувствовал беднякам и рабочим. В сущности, все его фильмы именно об этом. При этом сам он зарабатывал огромные деньги и хранил их в швейцарских банках. А еще он категорически возражал, когда его считали евреем. Как-то жена Сэмюэла Голдвина за обедом открыто высказала такое предположение, на что Чаплин ей резко ответил: «Обрезание мне не делали. Вам предоставить доказательства?»

Еще одно любопытное противоречие его характера заключалось в том, что он был настоящим бабником и одновременно строгим, чересчур оберегающим своих дочерей отцом. Джеральдин мне сама на это жаловалась, и доказательством может служить один эпизод на вилле «Королева Жанна». Хозяева устроили бал-маскарад. Чарли был в образе Наполеона, я оделся Дон Жуаном, а Джеральдин — цыганкой или кем-то в этом роде. Мы с ней обменялись заранее установленными сигналами, покинули вечеринку и пошли на пляж. Между нами ничего особенного не происходило — мы сидели на причале, смотрели на море, на звезды и разговаривали. Джеральдин рассказывала мне, каково это — жить с таким отцом, делилась своими мечтами, даже призналась в маниакальном стремлении похудеть. Для этого, поведала она мне, он принимает специальные таблетки. Я как раз пытался ее от этого отговорить, когда мы услышали, как Чарли зовет ее и бежит к пляжу в костюме Наполеона. Это было очень забавно, но, к сожалению, сорвало все мои планы на продолжение вечера.

Утром за завтраком Чаплин предъявил мне свои претензии: «Где ты был вчера вечером?»

«Гулял. Я всегда гуляю после ужина», — ответил я.

«Не смей больше этого делать! Не смей! — закричал он. — Знаю я таких гуляк».

«Конечно, знаешь, — ответил я, — потому что ты сам из таких».

Он пытался сохранить суровое выражение лица, но не мог удержаться от смеха. «Пусть так, — сказал он — но вовлекать в это моих детей я запрещаю».

Зимы в Европе в те годы проходили так же весело, как и летние сезоны. Я не занимался горными лыжами много лет, и за это время произошли огромные изменения и в технике катания, и в экипировке. Светская жизнь в Сен-Морице и Гштадте превратилась в обязательный ритуал, так что настоящие любители адреналина начали подыскивать себе другие горнолыжные курорты.

Санкт-Антон уступал Сен-Морицу по части светских развлечений, но превосходил его сложными и опасными спусками. Туда ехали приверженцы активного катания в трудных условиях и обедневшие австрийские аристократы, для которых отдых там обходился дешевле, чем швейцарские и французские лыжные курорты.

О Санкт-Антоне я узнал благодаря своей подруге Жаклин де Риб, с которой познакомился в Париже. Она была замужем за виконтом де Риб и, несмотря на молодой возраст, пользовалась в свете большим влиянием. У нее было аристократическое лицо, которое вполне органично смотрелось бы и в Древнем Египте, и при королевском дворе в XVII веке. Очень высокая, с широкими спортивными плечами, Жаклин выглядела невероятно элегантно и была полна энергии. Как-то в конце 1950-х я собирался возвращаться из Парижа в Нью-Йорк, и она неожиданно мне предложила: «Олег, не глупи, не надо сейчас уезжать. Лучше поедем в Санкт-Антон — вся наша компания туда собирается. Поль де Ганай тоже едет».

Поль де Ганай, один из главных красавцев Франции, был моим хорошим приятелем. Жаклин упомянула и других, знакомых мне людей. Становилось ясно, что именно эта поездка станет главным событием зимнего сезона, которое никак нельзя пропустить. Я не смог устоять, и Жаклин в тот же день прошлась со мной по магазинам, где я купил лыжи, ботинки, куртку и десять пар лыжных брюк из нового материала с эластаном, который я оценил по достоинству.

Нашей штаб-квартирой в Санкт-Антоне стал «Отель де ла Пост», где мы вечерами собирались на ужин за длинным узким столом. В те дни весь мой стиль жизни отличался высочайшей активностью. Возможно, я еще был не до конца уверен в своем положении в обществе и поэтому часто развлекал компанию шутками, рискованными пари, всяческими играми. Мои девизом было epater le bourgeois (эпатировать буржуа — фр.), совершать экстравагантные поступки. Все что угодно, лишь бы поразить окружающих. Как-то на спор я пешком поднялся с лыжами на вершину горы Валлуга. Но обычно для развлечения общества я находил менее трудоемкие способы.

Санкт-Антон стал обязательным пунктом в моем ежегодном расписании. Я обычно проводил там февраль. И постепенно ко мне присоединились некоторые мои американские друзья: Говард Оксенберг, которого я уже упоминал, Бобби Фридман и ресторатор Армандо Орсини.

В Санкт-Антоне у меня началось приключение в духе похождений Казановы. Героиней его стала женщина с совершенно не характерной для уроженок Иберийского полуострова внешностью — блондинка с веснушками, отважная лыжница. К сожалению (как я вначале подумал), она была замужем. Все началось за ужином в «Отель де ла Пост». В тот вечер нас собралось человек тридцать. Иберийка сидела рядом со мной, и у нас сразу же возник взаимный интерес. Джанни Аньелли планировал вскоре устроить грандиозное торжество по случаю открытия собственного лыжного курорта Сестриере к северу от Турина, у французской границы. Он пригласил 120 своих знаменитых друзей, чтобы отпраздновать это событие и сразу задать бизнесу правильный тон: он хотел сделать Сестриере самым элегантным европейским лыжным курортом. Я позвонил ему и в последний момент договорился о приглашении для прекрасной иберийки и ее мужа.

Это было незабываемое время. Три ночи подряд никто не спал. На лыжах мы тоже отлично покатались — Аньелли, с присущим ему шиком, нанял вертолеты, которые доставляли нас каждое утро на вершину ледника, выше, чем нас мог бы довезти любой подъемник. Там нам подавали икру и шампанское — легкую закуску перед спуском вниз. Вечерами устраивались торжественные ужины в отеле «Принципе Пьемонте», гостями которого мы были. Это был классический европейский отель, очень элегантный; ужины проходили с заранее спланированной рассадкой. Многие тут же начинали меняться своими местами. Я проявлял особую активность, стараясь получить место рядом с иберийкой (и отправить ее мужа за другой столик, где его внимание было бы отвлечено и он бы не заметил моих маневров). Успех сопутствовал мне во всех областях, и я великолепно провел время.

В следующем десятилетии, в 1963 году, подобный праздник устроил Эдмон де Ротшильд, когда открывал отель «Мон д'Арбуа» на лыжном курорте Межев. Там вновь собрался le tout monde (весь свет — фр.).

Календарь моих светских развлечений в те годы был полностью расписан, и сезоны плавно перетекали один в другой. Лето я проводил в Европе и на Лонг-Айленде; осень и начало зимы были посвящены охоте на лис; в разгар зимы я катался на горных лыжах, по большей части в Европе; а в конце зимы и весной проходили главные балы — в Нью-Йорке 1950–1960-х они еще были важным светским событием. (При таком графике я никогда не забывал о работе. Новая коллекция всегда была моим приоритетом, где бы я ни находился.) Практически каждый уик-энд возникал повод надеть смокинг и отправиться танцевать под оркестр Лестера Ланина в «Уолдорф», «Плазу» или «Сен-Режис». Ежегодно проводился бал холостяков (десять холостяков, одним из которых был я, приглашали по двадцать своих друзей), Белый русский бал, Парижский бал в апреле и бал Никербокер в гостинице «Уолдорф», каждый раз посвященный новой теме.

^{На благотворительном балу в пользу американских индейцев}

Мне особенно запомнился благотворительный бал Никербокер, который организовывал я. Бал устраивался в пользу американских индейцев, которые продолжали оставаться предметом моего живейшего интереса все эти годы. Зал был декорирован в индейском стиле, гостям подавалась традиционная для индейцев еда (блюда из оленины, кукуруза и тому подобное), на балу присутствовали представители различных индейских племен. Сенатор Кеннеди и Джеки входили в число других именитых гостей. К тому времени я успел собрать целую библиотеку книг об индейцах и большую коллекцию артефактов, в том числе и очень редких. Мой приятель, французский консул в Финиксе[198], тоже интересовался жизнью коренного населения Америки, и мы с ним много путешествовали по юго-западу страны, посещая индейские резервации. Какое-то время я даже прожил в резервации племени навахо, знакомился с их бытом и долго беседовал с вождями.

Конечно, трудно сохранить свои детские романтические фантазии после того, когда узнаешь жестокую правду о жизни индейцев, ее нищете и безысходности. Но на инстинктивном и интеллектуальном уровне я ощущал глубокую привязанность к тем племенам, которые сопротивлялись господству белых. Возможно, у нас были общие предки — выходцы из азиатских степей. Особенно восхищал меня боевой дух охотников на бизонов, этих всадников равнин, которые, наверное, являлись величайшей легкой кавалерией в мировой истории — сиу, шайенов, арапахо, кроу.

Однажды я использовал свои знания об индейцах, приняв участие в программе «Вопрос на $64 000»[199], которая тогда была на пике популярности — телевизионное игровое шоу номер один в Америке. Участие в нем русско-итальянского дизайнера в качестве эксперта по американским индейцам удивило и развлекло зрителей. Я тщательно готовился к шоу, потому что не хотел опозориться, и продержался в игре четыре недели. Для обдумывания вопроса игрок удалялся в закрытую прозрачную кабину, где звучала музыка, якобы помогавшая сосредоточиться. Продюсеры велели мне изображать в кабине лихорадочную работу мысли в поисках ответа, и я это делал. Когда я достиг несгораемой суммы $32 000, меня поймали на вопросе с подвохом. Мне показали кусок кожи и спросили, что это. Это кусок пояса, сказал я, и был прав, но оказалось, что его можно было использовать и как серьги. Тем для меня дело и закончилось. Позже, когда раз разился скандал с мошенничеством в игровых шоу, меня допрашивало ФБР. Я сообщил им, что мне, к сожалению, продюсеры никак не помогали. Они также выяснили, что весь свой выигрыш я пожертвовал индейцам.

На балу Никербокер нам удалось собрать $250 000 — немалую сумму по тем временам. После бала у меня состоялась встреча с Эммонсом, председателем Бюро по делам индейцев при администрации Эйзенхауэра (одной из самых коррумпированных госструктур). Он сказал мне: «Вы сделали большое дело, мистер Кассини. Теперь отдайте эти деньги нам, и мы сумеем правильно им распорядиться».

Мы сидели за длинным столом для переговоров — Эммонс, человек шесть других чиновников и я. Думаю, они считали меня идиотом.

«А как вы собираетесь ими распорядиться?» — спросил я.

«Мы учредим специальную комиссию, чтобы изучить вопрос помощи американским индейцам».

«Комиссий и так уже полно, — сказал я. — Индейцы из собранных денег не видят ни цента, и я не допущу, чтобы это снова произошло. Я сам решу, на что употребить эту сумму».

В результате на собранные деньги был создан стипендиальный фонд. Может быть, это и не самая большая помощь индейцам, но долгосрочная.

Теперь я думаю, что мое желание помочь индейцам было частью моего чувства вины за тот образ жизни, который я вел. Тогда я не отдавал себе в этом отчета, но слишком уж все благополучно у меня складывалось. Не каждого устраивает полностью беззаботное существование — вот и мне нравилось быть эпикурейцем лишь время от времени. Мне нужны были новые вызовы, мне нужна была борьба; жизнь, состоящая только из веселья и проказ, была похожа на медленное угасание. Без интеллектуальной стимуляции я не мог функционировать. Мне необходимо было верить, что мои главные достижения еще впереди… Так оно и оказалось.

Палм-Бич в те годы был американской Ривьерой, туда съезжалось все светское общество. Там происходили лучшие вечеринки, зимний сезон там проводили знаменитые гольфисты и игроки в поло. Я знал всю компанию: у Майкла Батлера, который впоследствии выпустит мюзикл «Волосы», там был дом — с ним мы вместе охотились на лис и катались на лыжах; Рубироса приезжал поиграть в поло. Бывали там и другие мои приятели: Крис Данфи, Реймонд и Уинстон Гест, Бинг Кросби — частый гость с Западного побережья, молодой красавец Мики Ван Герберг, чья семья была среди столпов светского общества Палм-Бич, а он сам приобщил меня к турнирам по гольфу. Игорь нередко проводил там время у родителей жены, я тоже иногда останавливался в роскошном особняке Райтсменов прямо у пляжа. Дом был обставлен французской мебелью XVIII века, увешан бесценными картинами и набит дорогими безделушками.

Дом семьи Кеннеди находился в столь же престижной части Палм-Бич, но внутри выглядел не так блистательно, как дом Райтсменов. Это было уютное семейное гнездо, обставленное прочной мебелью, которая могла пережить разрушительные набеги кучи детей. Помню, как однажды на закате в те дни, когда я сопровождал Джеки на вечеринки, мы сидели на террасе с Джо Кеннеди.

«Послушай, Олег, — сказал он мне. — Не удивлюсь, если у тебя в голове возникли какие-то планы относительно Джеки. В других обстоятельствах у меня самого они могли бы возникнуть. Но суть проблемы проста: правда против домыслов. Что бы ни происходило, слухов быть не должно. А если слухи ползут, когда на самом деле ничего нет, это уж совсем глупо. Ты меня понимаешь?»

В любом случае между Джеки и мной ничего не было. Я находил ее обворожительной, и когда начал думать о создании ее гардероба, то понял, что ее образ станет для меня мощнейшим творческим стимулом. Она обладала таким изысканным вкусом и рафинированным чувством стиля, что я должен был превзойти самого себя — не больше и не меньше. Передо мной стояла сложная задача, но с предвкушением работы росло и мое чувство уверенности в себе. Собирая воедино все, что я знал о ее стиле и модных предпочтениях, я стал делать первые наброски будущего гардероба на пути из Нассау в Нью-Йорк в начале декабря 1960 года. Я вспоминал о проведенном вместе времени в Палм-Бич и воссоздавал в памяти ее образ.

Во многом он ассоциировался у меня с Египтом. Тут сыграли роль и ее загадочная, как у сфинкса, натура, и широко поставленные глаза. Думая о Джеки, я воображал фигуру, похожую на древний иероглиф: голова в профиль, широкие плечи, тонкий торс, узкие бедра, длинная шея и прямая осанка. Никогда нельзя недооценивать важность разворота плеч; он, вместе с длинной талией, помогает одежде хорошо сидеть на фигуре. У Джеки все это было. Дальше дело пошло проще. Я представил ее древней египетской принцессой, одетой в архитектурную по форме одежду лаконичного кроя, силуэтом напоминающую букву А. Я так и назвал этот силуэт: «А-линия». Это будет чистой воды минимализм: одежда простого кроя, исполненная из самых роскошных тканей. Мой дизайн должен подойти не только женщине с определенным, сформировавшимся вкусом, но и публичной фигуре, чья жизнь будет определяться рамками жесткого протокола.

^{Жаклин Кеннеди накануне инаугурации, 1961}

В Нью-Йорке я приземлился с двадцатью эскизами и помчался в свою студию, чтобы проверить, какие ткани и цвета есть у меня в наличии, дополнил образцами рабочие эскизы, которые увеличил в размере, и собрал портфолио. Потом я снова отправился в аэропорт, полетел в Вашингтон и прямиком из аэропорта приехал в госпиталь в Джорджтауне.

Войдя в ее палату, я увидел разбросанные тут и там эскизы лучших американских модельеров — Норелла[208], Сарми[209], Андреаса из магазина Bergdorf Goodman и других. Это меня не обескуражило; я посчитал, что они вложили в свою работу недостаточно усилий. На эскизах были платья из их коллекций — очень красивые платья. Но я-то предлагал нечто другое: абсолютно новый образ, созданный персонально для Жаклин Бувье Кеннеди в роли первой леди. Ни одна из моих моделей не была взята из коллекции, я придумывал их специально для нее. Я был уверен, что Джеки поймет мою концепцию, но опасался, что наряду с моими она будет использовать туалеты всех этих дизайнеров и цельного модного образа не получится. Джеки в тот день была сама любезность и общалась со мной как со старым приятелем, а не как с человеком, который пришел наниматься к ней на работу. «Как вы провели время в Нассау? — спросила она. — Там было весело?»

^{«Это будет чистой воды минимализм: одежда простого кроя, исполненная из самых роскошных тканей»}

Мы поболтали о том, о сем, об общих знакомых, обо всем, кроме того, что меня к ней привело. Я всячески оттягивал разговор по делу. Наконец, она спросила: «Ну, Олег, что вы для меня приготовили?»

«Мне очень польстило ваше предложение, — начал я. — Но посмотрите на эскизы вокруг вас. Все эти люди хотят вас одевать. Они прекрасные модельеры, но, полагаю, вас такая ситуация вряд ли устроит. Вся ваша жизнь будет состоять из примерок и череды суетящихся вокруг вас людей. Мне кажется, вам стоит выбрать для себя одного модельера, который отвечал бы за весь гардероб, создав для него единую концепцию. Я не собираюсь предлагать вам лучшие модели из своей коллекции, как эти талантливые джентльмены. Я разработал новый образ лично для вас и не готов стать лишь одним из многих ваших дизайнеров… Благодарю вас за приглашение и оказанную мне честь, но смешивать в одном гардеробе свои модели с чужими кажется мне не слишком удачной идеей».

«Хорошо, — сказала она, — но я все равно хотела бы взглянуть на ваши эскизы».

Я открыл портфолио. Первым был эскиз лаконичного вечернего платья из белого атласа, которое, как мне кажется, подошло бы для инаугурационного бала. Я внимательно следил за ее реакцией, и она последовала незамедлительно.

«Это то, что нужно», — сказала она.

Тогда я подробнее описал платье. Главную роль в нем играла ткань — роскошный двухсторонний швейцарский атлас. Линии кроя были сдержанными и чистыми, но изобилие ткани и великолепие атласа делали его поистине королевским и запоминающимся. Я сказал Джеки, что такое платье задаст тон всему стилю администрации Кеннеди; я говорил с ней об истории, о том, что ее выбор будет свидетельствовать одновременно о молодости и о благородной элегантности, и о том, что своим образом она укрепит престиж администрации мужа.

«У вас есть возможность устроить американский Версаль», — добавил я.

^{«Жаклин практически единолично совершила революцию в области хорошего вкуса»}

Она полностью прониклась этой идеей и начала взволнованно говорить о том, что хочет создать в Белом доме принципиально новую атмосферу. Ей хотелось, чтобы он стал социальным и интеллектуальным центром страны. Она собирается приглашать в Белый дом лучших писателей, художников и музыкантов. Еда, вино и обслуживание на приемах будут безупречны. Само здание нужно реставрировать, безликую старую мебель заменить на антикварную. «А пока Белый дом выглядит как отель Statler[210]», — сказала она.

Теперь, по прошествии времени, я считаю, что она практически единолично совершила революцию в области хорошего вкуса. Она пробудила в американцах интерес к реставрации архитектурных сокровищ прошлого, которые часто сносили, чтобы построить что-то современное. Экскурсия, которую она провела по восстановленному Белому дому, стала в начале 1960-х одной из самых популярных телепередач. Но даже эти достижения меркли по сравнению с ее вкладом в развитие моды.

Наряды, которые я для нее создавал — простые, элегантные, классические, — полностью соответствовали ее стилю. Я знал ее вкусы и поэтому мог предугадать, что ей понравится. Особенно ей пришлось по душе платье, задуманное для инаугурационного бала. Она очень хотела его надеть, но проблема состояла в том, что она уже заказала в Bergdorf Goodman туалет для этого мероприятия. Она не могла позволить себе изменить данному слову. Тогда она решила надеть мое платье на гала-концерт, который устроил Фрэнк Синатра накануне инаугурации.

Позже секретарь Джеки, Мэри Галлахер, писала в своих мемуарах: «Могу сказать, что платье для инаугурационного бала не было у Джеки любимым. Ей гораздо больше нравилось простое белое платье для гала-концерта, только у талии украшенное декоративным элементом из той же ткани. Его автором был Олег Кассини (…). Джеки хотела, чтобы в Смитсоновском институте[211] было выставлено именно это платье вместо инаугурационного, и я долго боролась за это, уже когда Кеннеди переехали в Белый дом».

(Смитсоновский институт, однако, настаивал на соблюдении традиций. Длительный обмен письмами не дал результата, и через десять месяцев из Белого дома с неохотой прислали для экспозиции инаугурационное платье.)

Я продолжил показывать свои эскизы миссис Кеннеди, и ее реакция меня радовала. Вторым шел эскиз простого пальто из ткани в ансамбле со шляпкой-таблеткой. Я предложил ей надеть этот наряд на саму церемонию инаугурации. «Все остальные женщины, — сказал я ей, — будут в шубах. Это пальто сразу выделит вас из толпы, подчеркнет вашу молодость и молодость вашего мужа. Ансамбль задаст тон на будущее».

Я верил в то, что говорил, но тем не менее был потрясен, когда 20 января все мои предсказания сбылись. Пальто из бежевой шерсти с маленьким собольим воротником и собольей муфтой, дополненное шляпкой-таблеткой, произвело настоящий фурор. Оно заложило основы того, что впоследствии будет названо «стилем Джеки». В магазинах подскочил спрос на шляпки-таблетки, а копии моей модели пальто, казалось, появились на витринах в считаные часы. Интерес средств массовой информации к Жаклин Кеннеди не знал себе равных. Увлечение «стилем Джеки» захватило весь мир и впервые всемирно прославило американского дизайнера.

^{Одна из моделей пальто Олега Кассини}

Но когда я стоял в госпитале у ее кровати и Джеки рассматривала мои эскизы, я еще не мог этого предвидеть. «Да, да, да и да, — комментировала Джеки каждую модель и добавила: — Вы меня убедили. Мне нужны именно вы».

«Но я возьмусь за это, только если буду вашим единственным модельером, — сказал я. — Иначе возникнет слишком много проблем».

«А вы справитесь в одиночку? — спросила она. — Мне ведь понадобится очень много нарядов».

«Конечно, справлюсь», — ответил я, только начиная осознавать, какую тяжелую ношу я на себя взваливаю. Мне придется организовать специальное подразделение, целиком посвященное гардеробу первой леди. Мне это будет дорого стоить, но престиж и творческий потенциал задачи стоили дороже. Это будут наряды haute couture в самом прямом и рафинированном смысле этого слова. (Тут мне стоит упомянуть о финансовой стороне дела. Джон Кеннеди сказал мне: «О деньгах не беспокойтесь. Просто присылайте мне счета в конце года, и я все оплачу». Он попросил меня никому не рассказывать о стоимости гардероба жены, потому что его политические противники могли использовать это против него. И я хранил молчание.)

Из госпиталя машина отвезла меня в дом Кеннеди в Джорджтауне, где президент решал, кого сделать государственным секретарем. «Ну, Олег, — спросил он меня, — как все прошло с Джеки?»

«По-моему, очень хорошо, господин президент, — ответил я. — Она выбрала меня своим единственным модельером».

Он улыбнулся и сказал: «Вы уверены, что хотите именно этого? Или вам больше хотелось бы возглавить Бюро по делам индейцев?»

«Нет, господин президент, — ответил я. — Индейцам придется меня подождать… Но вы уж, пожалуйста, о них не забывайте».

Через несколько дней Джеки прислала мне письмо:

13 декабря 1960 Дорогой Олег,

Слава богу, вся эта кутерьма позади — и я смогла не нарушить своего слова ни магазину Bergdorf, ни вам. Теперь я понимаю, как чувствует себя бедный Джек, когда обещает сразу трем людям пост госсекретаря. Думаю, для вас все сложилось удачно — не так ли? — и вы повели себя любезно и галантно, и проявили себя настоящим джентльменом, которым и являетесь.

В этом письме — серия моих бессвязных мыслей, которые нужно привести в порядок, чтобы посвятить следующие недели восстановлению сил, и не вдаваться в детали. Иначе я буду полной развалиной и не смогу выполнять то, что должна.

1) Я телеграфировала в Bergdorf, чтобы они прислали вам мои мерки, и вы смогли бы начать работу над одеждой…

2) Пожалуйста, пошлите образчик ткани каждого вечернего платья, которое я у вас заказала, следующим получателям:

а) Марио — в доме моды Eugenia of Florence, чтобы сшить вечерние туфли. Укажите, должны они быть выполнены из атласа или фая — если нужно, пришлите им достаточно ткани для туфель — и попросите его поторопиться.

б) KORET — там один человек шьет для меня вечерние сумочки в виде квадратных или прямоугольных конвертов… Пошлите ему ткань, как для платья — если вы сможете сделать для меня эти две вещи, вы просто не представляете, как облегчите мне жизнь.

в) и еще пошлите образчик ткани Марите в шляпной мастерской Bergdorf Goodman… Она делает для меня шляпы и перчатки — укажите, какого они должны быть цвета.

3) Диана Вриланд с вами свяжется по поводу платья. которое они хотят для Bazaar. Если я не успею его примерить, они всегда могут заколоть его на мне для эффектного снимка Аведона.

4) Пожалуйста, пришлите мне эскизы пальто или накидки для вашего белого платья, которое я собираюсь надеть на гала-концерт 19 января. Покрой должен быть лаконичный и торжественный, как у платья.

5) Прежде чем вы начнете кроить платье из оранжевой органзы, еще раз со мной свяжитесь — это единственная вещь, в которой я не до конца уверена — я думала о розовом…

6) С вечерними платьями у меня все хорошо. Теперь прошу вас направить свой блестящий талант на создание моего дневного гардероба — пальто, платьев для появлений на публике — для ланчей и послеобеденных мероприятий. Нужны такие, которые я бы носила, если бы Джек был президентом ФРАНЦИИ — стиль принцессы де Рети[212], только моложе.

ОЛЕГ, ВЫ УВЕРЕНЫ, ЧТО СО ВСЕМ ЭТИМ СПРАВИТЕСЬ? Пожалуйста, скажите, что да. В создании гардероба столько важных деталей, когда становишься публичной персоной. Я больше не смогу уделять им так много внимания, как этой осенью — иначе никогда не увижу больше своих детей и мужа и не смогу делать миллион вещей, которые должна. Я рассчитываю, что вы станете моим идеальным костюмером — все перчатки, туфли, шляпки и прочее будут доставлены в срок. Вы сможете сделать это лучше, чем я, — вы же находитесь в Нью-Йорке. Если вам понадобится нанять еще одного секретаря специально, чтобы решать все мои вопросы, скажите мне, и мы договоримся о финансовой стороне.

7) ПУБЛИЧНОСТЬ — Одна из причин, по которой я так рада работать именно с вами, это то, что у меня будет контроль над распространением сведений о моей гардеробе. Последнее время эта информация вульгарно вышла из-под контроля. Я не возражаю против вашего упоминания платьев, которые я у вас заказала — рада, если это пошло вам на пользу, — и горжусь тем, что платья жены президента создает настоящий джентльмен. Я не буду ставить вас в жесткие рамки, и все же определенные правила придется соблюдать… НО — вы понимаете, что в плане моды интерес ко мне будет гораздо больше, чем к другим первым леди, — и я не хочу, чтобы администрацию Джека терроризировали модными историями сенсационного характера — и прослыть Марией-Антуанеттой или Жозефиной 1960-х. Так что перед тем, как предавать гласности сведения о моем гардеробе, мы с вами должны будем их обсудить — я не хочу создавать впечатление, что трачу слишком много. Вы можете рассказывать о моих заказах — но только после моего предварительного одобрения. Может быть, о чем-то мы умолчим! Но если в следующие четыре года я буду выглядеть безупречно, о вас узнают все…

8) КОПИИ — Главное, чтобы ни у кого не было такого же платья, как у меня — того же цвета и из такой же ткани. Вероятно, вам захочется включить какие-то из моих нарядов в свои коллекции — но мне нужно, чтобы все они были эксклюзивными и никакая толстуха не расхаживала бы точно в таком же платье. Как защитить себя от производителей, выпускающих дешевые копии, вы знаете лучше меня — мне же важно, чтобы я надела новую модель первой и единственной — а что будет дальше, мне все равно…

Бедный Олег, вам не придется больше продолжать читать мое послание — только несколько мелочей напоследок.

1) Я прошу прощения, что не обратилась к вам сразу. Теперь я счастлива.

2) Будьте моим защитником — меня сейчас безжалостно разбирают по косточкам, и я не умею с этим справляться (только сегодня я прочла, что крашу волосы, потому что они скучного, тусклого цвета!).

3) Будьте пунктуальны — все должно быть готово вовремя, чтобы мне не приходилось об этом беспокоиться.

4) Каждый раз, когда вы будете приезжать в Вашингтон с эскизами, планируйте остаться на обед — чтобы развлечь бедного президента и его жену в этом ужасном Белом доме. Будьте сдержанны, говоря о нас — хотя об этом я могла бы вас и не предупреждать — ваше воспитание не позволит вам вести себя иначе.

5) Я всегда думала, что если мы с Джеком поедем с официальным визитом во Францию, то я тайком закажу свои наряды у Живанши, чтобы выглядеть достойно — но теперь я знаю, что мне это не понадобится — вы все сделаете наилучшим образом. Это лучший комплимент, который я могу вам сделать — во всяком случае, как модельеру!

ХО[213] Джеки

Я был потрясен ее организованностью и пониманием всех нюансов, которые могут возникнуть. Удивительно, как точно она предугадала и грядущие проблемы, и ожидающий нас успех. В следующие три года будет всякое — и совместные вечера в Вашингтоне, и «модные истории сенсационного характера». Особенно польстило мне сравнение с Живанши, который впоследствии поставит себя в неловкое положение своими высказываниями относительно моих моделей…

Есть в этом письме и еще один важный момент, который легко проглядеть, но делать этого не стоит, потому что он является ключевым для всех наших дальнейших отношений: Джеки называет меня «джентльменом». Она знала о моем происхождении. Она понимала, что, хотя я был американским дизайнером, мне свойственен европейский подход к отношениям между кутюрье и клиентом. Я буду всячески ее ублажать, но интеллектуально и социально останусь ей ровней. И действительно, в дальнейшем она будет часто со мной консультироваться, кого приглашать на приемы в Белом доме. С моей легкой руки в список гостей попала чета Аньелли и многие другие. Джеки знала, что в вопросах стиля может полностью на меня положиться. Мы могли не соглашаться по поводу того или иного платья и цвета, но базовые настройки — социальные, интеллектуальные, стилевые — у нас совпадали.

^{На саммите руководителей СССР и США с Н. С. Хрущевым его супругой Ниной Петровной}

Но первой, самой важной проблемой, с которой я столкнулся («ОЛЕГ, ВЫ УВЕРЕНЫ, ЧТО СО ВСЕМ ЭТИМ СПРАВИТЕСЬ?»), была организация процесса. В течение считаных дней мне требовалось взять на работу директора, ассистента по тканям и цветам, драпировщика ткани, закройщика и портних (всего восемь человек). Один из дизайнеров моей компании также стал помогать мне с этим проектом. Для работы я отвел специальное помещение. У нас было три портновских манекена с параметрами Джеки плюс манекенщица с такими же мерками. Когда платье или костюм были готовы, манекенщица надевала новый наряд и прохаживалась передо мной, чтобы я решил, какие к нему предложить аксессуары, и уверился, что все в полном порядке. Моя ассистентка Кей Макгован курировала примерки в Вашингтоне и была связной между мной и миссис Кеннеди. В Европе на меня тоже работал специальный человек, разыскивающий лучшие ткани во Франции и Италии. Размах операции был невиданный. Первые две или три недели были просто безумными. Постоянные письма и звонки: «Скорее, скорее, мне нечего носить». И мы гордились тем, что выдерживали этот темп. Думаю, мы не подвели Джеки ни разу. За первый год мы сшили ей больше ста нарядов и порядка трехсот за все время президентства Кеннеди — это очень много. Казалось, мы тогда пребывали в состоянии вечной спешки, чтобы успеть в срок. Срочная доставка десяти нарядов прямо на борт президентского самолета для визита во Францию и в Вену на саммит с Хрущевым…

Однажды в метель кто-то в Вашингтоне забыл послать за мной машину на вокзал. Вместе с сотнями других пассажиров мне пришлось стоять в очереди, ожидая такси, а у меня с собой было двенадцать больших коробок с туалетами первой леди. В конце концов мне удалось сесть в такси с еще тремя пассажирами. «В Белый дом, пожалуйста», — сказал я водителю. Все на меня уставились. Водитель остановился у ворот, я назвал себя, и охранник позвонил своему начальству: «Прибыл мистер Кассини с платьями миссис Кеннеди». После чего нас пропустили прямо к центральному входу.

Первая неприятность случилась с пальто, в котором миссис Кеннеди появилась на церемонии инаугурации: у него была только тонкая шелковая подкладка, а ей надо было надеть его в очень холодный день, после прошедшей накануне снежной бури. Обнаружился этот недосмотр только во время последней примерки, за день до церемонии. Времени посылать пальто в Нью-Йорк для исправлений уже не было, поэтому я помчался в Вашингтон, чтобы кто-нибудь там утеплил подкладку. В последний момент я нашел магазин на Коннектикут-авеню, где за ночь смогли это сделать. И все равно, когда я в своем толстом пальто и шарфе дрожал от холода, пока Джон Кеннеди приносил присягу, я не мог не думать: Она, наверное, окоченела! Но миссис Кеннеди выглядела такой сногсшибательной и такой счастливой… И реакция публики на ее пальто была восторженной. Эта ошибка легко могла стать для меня фатальной. Джеки могла бы мне сказать: «Если это все, на что вы способны, то забудьте о нашем сотрудничестве». Но мы его продолжили и создали легенду.

Работали над гардеробом мы с ней следующим образом. Джеки посылала мне список туалетов, которые ей потребуются (например, «Три дневных [платья] из льна или чесучи — одно с жакетом, одно без ничего, одно с пальто? или, может быть, два с жакетами?» или «Три более нарядных послеобеденных платья — одно с жакетом и соломенной шляпой, другое белое в черный горошек, еще одно с декольте, но не очень глубоким…»). Потом мы могли обсудить ее идеи по телефону; часто мы теоретически говорили о модных концепциях, о том, какие сигналы должен посылать ее гардероб. Джеки играла очень активную роль в выборе своих нарядов. Ей нравились чистые насыщенные цвета — фисташковый, ярко-розовый, желтый, белый. У нее был абсолютно сформировавшийся стиль; она могла попросить внести изменения в мои эскизы. Джеки всегда точно знала, чего хочет, ее вкус был безупречен. Перефразируя Оскара Уайльда, вкусы ее были просты — ей нравилось только самое лучшее.

После получения ее списка и его обсуждения по телефону я посылал ей эскизы с образцами тканей. Она могла заказать десять нарядов одновременно, и все они изготавливались в моей нью-йоркской студии и примерялись на манекенщицу. Потом Кей Макгован отвозила их в Вашингтон для последней примерки, и тут иногда возникали сложности. Эскиз — это эскиз, а готовое платье может выглядеть иначе, чем предполагалось. Небольшое количество платьев она браковала сразу; некоторые отсылались нам в студию, чтобы посадить их по фигуре или поменять ткань или цвет. Например, охотничью куртку из красной шерсти, которая мне очень нравилась, она забраковала из-за того, что ткань была слишком толстой.

Со временем наши рабочие отношения стали комфортнее для обеих сторон, потому что моя команда приобрела нужный опыт. К марту 1962 года, когда Джеки поехала в Индию и Пакистан со своей сестрой Ли Радзивилл, мы настолько хорошо взаимодействовали, что я изготовил гардероб для обеих сестер. 26 марта миссис Кеннеди прислала мне из Пакистана благодарственное письмо. Вот выдержка из него:

«Хочу сказать вам, что все ваши наряды — это просто мечта, я от них в восторге. ОСОБЕННО хорошо белое пальто, оно потрясающее. Теперь, после трех недель ежедневных переездов с места на место, моя одежда пребывает в довольно плачевном состоянии. Жаль, что я не заказала больше, но в следующий раз я это учту.

Складывается впечатление, что слова „Олег Кассини“ стали самыми популярными у индийцев и пакистанцев; наверное, они хотят, чтобы вы делали модели их сари! Когда я вернусь, я пришлю вам свои идеи и наброски новых платьев, потому что я решила послать Париж ко всем чертям! Вы лучше, не говоря уже о том, что с вами гораздо приятнее иметь дело».

^{Образ первой леди}

^{Во время государственного визита президента США в Пакистан. Кассини разработал гардероб обеим сестрам, за что они сделали на фото благодарственную надпись: «Олегу, который сделал нас двоих самыми хорошо одетыми женщинами в Азии — Джеки» и «Олегу — Au revoir Givenchy, Bonjour Cassini! — Ли»}

И все-таки были вещи, о которых мы с Жаклин Кеннеди никогда не могли договориться. Среди них был Париж. Она с пиететом относилась к французским модным домам, особенно почитая Баленсиагу и Живанши. Однажды она предложила мне поехать в Париж, чтобы подробнее ознакомиться с коллекциями других модельеров. «Вам наверняка это интересно, — сказала она. — Кроме того, там живут все ваши друзья».

«Все это замечательно, — ответил я ей, — но есть одно маленькое „но“. Не нужно быть Микеланджело, чтобы стать хорошим модельером. Лишь немногие из тех, которыми так непомерно восхищаются, могут по праву считаться великими дизайнерами».

По моему мнению, чтобы стать великим, надо создать образ, который будет моментально узнаваемым и ассоциироваться только с вами. Костюм Шанель. Принты Пуччи. Нью-лук Диора. Безусловно, у Баленсиаги, Живанши и других встречались прекрасные работы, некоторыми их моделями я восхищаюсь. Но в то же время можно было увидеть на балу потрясающе одетую женщину и не понять, кто автор ее изысканного наряда — Баленсиага, Живанши или даже Кассини. Узнаваемый стиль Джеки был не только плодом моего творчества, но и, в не меньшей степени, результатом ее мировой известности. Это было, так сказать, совместное предприятие. Я точно так же горжусь своими новшествами в мужском гардеробе, когда я через несколько лет выпустил рубашки глубоких, насыщенных тонов. Увидев на улице мужчину, легко было определить: «О, на нем рубашка от Кассини. Это цвет Кассини».

Я тогда полетел в Париж и посмотрел коллекции. Меня встретили очень любезно и бесплатно пригласили на все показы (обычно, чтобы туда попасть, гость должен приобрести не меньше двух туалетов или заплатить эквивалент их стоимости; это правило строго соблюдается, чтобы оградить себя от тех, кто пришел воровать чужие идеи). Некоторые из знаменитых кутюрье даже отводили меня в сторонку и предлагали работать вместе.

В мои обязанности входил также выбор аксессуаров для миссис Кеннеди — но мы использовали очень мало драгоценностей и других украшений, которые могли бы отвлечь от аскетической простоты ее туалетов. Зная, как восхищается Джеки Баленсиагой, я приобрел для нее два платья из его новой коллекции. Мне они очень понравились, а вот ей — нет. «Вы нарочно выбрали два самых неудачных платья», — сказала она мне.

«Это не так, — ответил я. — Во-первых, Баленсиага, как и любой другой дизайнер, включает в коллекцию только те модели, которые нравятся ему самому. Во-вторых, они мне самому понравились, и я надеялся, что они и вам придутся по душе».

Но Джеки продолжала на меня дуться, пока через несколько недель ее сестра не появилась в одном из этих платьев, которое она тоже выбрала на показе Баленсиаги. Это еще раз подчеркнуло верность утверждения, которое я всегда старался донести до Джеки: в моде господствует субъективный подход.

У Джеки был свой взгляд и на мой имидж в качестве ее официального модельера. Она считала, что теперь я должен удалиться в башню из слоновой кости и только иногда выходить оттуда, чтобы сделать программное заявление в качестве гуру моды и непререкаемого арбитра вкуса. Это, конечно, было очень лестно. Я лично считаю, что к моде нужно относиться серьезно, но без излишнего придыхания. Мода — это прикладное искусство, призванное отражать и украшать. В ее власти подчеркнуть достоинства подлинного произведения искусства — женщины, которая носит одежду. Джеки была согласна, что мода обладает даром предвидения, а элегантность — это внутреннее состояние. Мода является зеркалом нашего времени и рупором будущего, она должна находиться в постоянном движении.

Я был категорически против того, что предлагали мне в то время некоторые мои коллеги — использовать свой новый статус в широких производственных масштабах. «Послушай, — говорили они мне, — настанет день, когда он больше не будет президентом, и ты пожалеешь об упущенных возможностях. Ты слишком им потакаешь».

Я же считал, что моя нынешняя роль была большой честью для меня, и продолжал жить и вести бизнес, как раньше.

Правильность избранного мною пути подтвердилась вскоре после инаугурации: стиль Джеки оказал немедленное влияние на мировую моду. Казалось, в том году все парижанки надели лаконичные платья А-силуэта, шляпки-таблетки, лодочки на средней высоты каблуке и сделали прическу с начесом. Впервые в истории мода, зародившаяся в Америке, охватила весь мир. Моя роль в создании этого образа упоминалась часто, и я стал первым американским дизайнером с международной известностью. В США конкурентов у меня не было. 25 октября 1961 года Юджиния Шеппард[214] написала в своей колонке: «Согласно последнему опросу Тоба, самое известное в американской моде имя — Олег Кассини».

Парижу, конечно, было трудно с этим примириться. Особенно переживал мсье Живанши, который совершил недостойный его таланта поступок, распустив ложный слух, что Ли Радзивилл покупает его туалеты для своей сестры, а я потом выдаю их за свои. Когда Джеки об этом узнала, она прислала мне письмо, в котором говорилось:

«Прежде чем вы поднимете возмущенный крик, который будет слышен по всей Седьмой авеню (я тоже должна его поднять — разве то, чем мы с Живанши якобы занимаемся, не нарушает закон?)… просто подумайте, как глупо он выглядит, распуская эти жалкие слухи обо мне и Ли. Я считала, что он выше этого — так что вам должно быть приятно.

Я ничего у него не покупала с прошлого июня — для Версаля. Если кто-то захочет услышать ваши комментарии по этому поводу, просто улыбнитесь снисходительно и скажите: „Наверное, на мсье Живанши так парижская жара действует“, или что-нибудь шутливое в этом роде. Можно также сказать: „Если взглянуть на гардероб миссис К. для поездок в Индию и Мексику, станет ясно, что Живанши тут ни при чем“.

Кстати, бумага, на которой я вам пишу, была специально сделана для посланий главам государств — как вам это нравится?

Было приятно снова вас повидать, пусть хоть на минутку.

До сентября.

С любовью, Джеки»

Джеки приобрела у Живанши одно-единственное вечернее платье, которое надела во Франции в знак уважения к стране. Она была настолько тактична, что прислала мне из Франции телеграмму, объясняя, почему так поступила. Весь остальной ее гардероб во время государственного визита был создан Олегом Кассини, и в прессе его много хвалили. К сожалению, кривотолки этим не ограничивались.

Знаменитая шляпка-таблетка оставалась в моде не одно десятилетие. Эта модель была плодом совместного творчества. Вопрос о шляпке возник, когда я показал миссис Кеннеди свой эскиз бежевого пальто для церемонии инаугурации, где предлагал шляпку-таблетку в качестве аксессуара. Джеки предложила, чтобы я проконсультировался с Дианой Вриланд, что я и сделал.

«Шляпка должна завершать ансамбль, а не привлекать к себе отдельное внимание, как вы считаете?» — спросил ее я.

Bien sur[215], — ответила миссис Вриланд в своей безапелляционной манере, и мы продолжили обсуждать детали. Поскольку миссис Кеннеди в том году начала носить пышную прическу с начесом, шляпку следовало сдвинуть к затылку. Тут был бы хорош берет, но для официальной церемонии он не подходил. В конце концов мы согласились, что шляпка-таблетка выполнит возложенную на нее задачу. Изготовила ее Марита, любимая шляпница миссис Кеннеди из мастерской Bergdorf Goodman. Но через много лет я был неприятно удивлен, прочитав в New York Times, что автором шляпки был Холстон[216]. Это беспардонная ложь и искажение истории моды.

Чтобы пресечь поток дезинформации и модных сплетен о гардеробе Джеки, ее секретарь Тиш Болдридж послала в начале января 1961 года следующее письмо главному редактору издания Women's Wear Daily:

«Уважаемый сэр,

Я пишу вам это письмо по настоянию миссис Кеннеди в связи с многочисленными ошибками в статьях, касающихся ее гардероба. Эти статьи были опубликованы на страницах вашего издания в последние месяцы… Миссис Кеннеди понимает, что ее одежда интересует публику, но она огорчена намеками на преувеличенную роль моды в своей жизни и непомерные траты в этой области. Она также возражает против того, чтобы марки, у которых она никогда не покупала одежду, называли ее в числе своих клиенток. Следующие четыре года гардероб миссис Кеннеди будет создавать Олег Кассини. Это будут вещи американского дизайна и сшитые в Америке. Миссис Кеннеди будет покупать то, что ей необходимо, без расточительства… Если вы услышите, что миссис Кеннеди заказала одежду не у Олега Кассини, я буду вам признательна за звонок, чтобы я смогла дать вам своевременные и достоверные комментарии по этому вопросу».

^{Знаменитая шляпка-таблетка оставалась в моде не одно десятилетие}

Мистер Джон Фэрчайлд из Women's Wear Daily обратился ко мне с просьбой заранее показать ему эскизы туалетов, в которых миссис Кеннеди собиралась появиться на грядущих важных мероприятиях. Этого я не мог сделать по двум причинам. Во-первых, миссис Кеннеди часто откладывала окончательное решение до последней минуты. Она могла рассматривать два или три варианта, и какой именно она выберет, я не знал. Но более важной причиной были осмотрительность и сдержанность, соблюдать которые я ей обещал. Утечка информации об эскизах моделей стала бы предательством по отношению к ней.

В конце концов в Women's Wear Daily воздали должное гардеробу Джеки и мне, в роли его создателя. 7 апреля 1964 года Тед Джеймс написал в своей колонке:

«Эра Кеннеди в Вашингтоне была эрой элегантности, шика и хорошего вкуса, оказавших влияние на всех американцев и, возможно, на весь мир. Элегантность и вкус неизменно сопутствовали любому моменту жизни семьи президента, и Америка наблюдала, училась и старалась подражать. Несомненно, миссис Жаклин Кеннеди сделала для развития хорошего вкуса больше, чем любая другая женщина в истории нашей страны. И точно так же не вызывает сомнения, что вся модная индустрия получила укрепляющую инъекцию благодаря репортажам, в чем и где появлялась миссис Кеннеди.

В ее гардеробе было немало туалетов, достойных войти в анналы моды и представляющих исторический интерес. Ее официальный гардероб создавал Олег Кассини. Она носила его наряды во время государственного визита в Индию и Пакистан, блистала в его платьях на встречах с премьер-министром Хрущевым в Вене и с королевой Елизаветой в Букингемском дворце. Среди них и длинное черное платье, в котором она появилась в Ватикане, и голубое кружевное платье для визита в Версаль, которое так понравилось генералу де Голлю, и платье, надетое во время посещения Белого дома шахом Ирана и другими мировыми лидерами.

Существуют оригинальные эскизы этих туалетов и переписка бывшей первой леди с мистером Олегом Кассини относительно ее гардероба… Хотелось бы предложить, чтобы рисунки моделей, переписка и исторически значимые платья были размещены либо в музее Кеннеди в Бостоне, либо в Институте костюма при музее Метрополитен, либо в Смитсоновском институте в Вашингтоне».

Я процитировал часть колонки мистера Джеймса, потому что считаю — она отражает историческое значение магии, которую нам с миссис Кеннеди удалось тогда сотворить. К сожалению, предложение о том, что все эскизы, переписку и платья нужно собрать в одном месте, так никогда и не было реализовано. Большую часть корреспонденции у меня украли.

Было предпринято немало попыток, и тайных, и явных, заменить меня на другого американского или иностранного дизайнера или хотя бы расширить их круг. Этого следовало ожидать — слишком уж привлекательна была моя роль, и многие модельеры готовы были на все, только чтобы меня вытеснить. Но я горжусь тем — и это действительно огромная честь, — что, невзирая на это давление, Джеки Кеннеди всегда меня поддерживала и ни разу не поколебалась в своем решении.

Влияние Джеки на моду было огромно. Один из крупнейших производителей ремней рассказывал мне, что вся отрасль ожила с тех пор, как Джеки стала их носить. В других областях модной индустрии дело обстояло точно так же. Джеки ежегодно возглавляла рейтинг десяти самых стильных женщин. О ней писала пресса всего мира, и даже за «железным занавесом» ее считали лидером моды. Я видел картинки, демонстрирующие стиль Джеки, в ленинградском журнале «Моды».

В конечном итоге мой социальный статус принес пользу всем модельерам. Когда я заходил в Белый дом через парадный вход, а не через дверь для обслуги, я повышал престиж нашей профессии не только в Америке, но и во всем мире, делая ее более значимой. Я был другом семьи президента. Меня видели в смокинге, а не с булавками во рту. Пресса это отмечала, и мое имя стало повсеместно узнаваемым. (Спустя годы, согласно опросам, окажется, что два самых известных в Америке дизайнера — это Диор и я.) Так рождался высокий статус профессии модельера, который со временем стал просто зашкаливать; но концепция, что знаменитое имя дизайнера может стать ходовым товаром, появилась именно тогда.

Было в моем положении друга семьи Кеннеди и еще одно преимущество для мира моды: иногда мне удавалось убедить президента позволить миссис Кеннеди расширить традиционные рамки дозволенного. Президент придавал большое значение тому, как выглядит его жена. Он очень ею гордился. Иногда Джеки устраивала для него импровизированные модные показы, и он комментировал ее наряды. Как-то я сделал для нее эскиз платья, обнажающего одно плечо. Миссис Кеннеди оно очень понравилось, но она была уверена, что не сможет появиться в нем на публике. «Вам придется поговорить об этом с президентом, — сказала она мне. — Не думаю, что он разрешит мне фотографироваться с голым плечом. Это слишком смело».

^{«Я убежден, что моя близкая дружба с четой Кеннеди способствовала повышению статуса и имиджа американских дизайнеров во всем мире»}

И тогда я пошел к президенту, чтобы поговорить о роли моды в истории. «Со времен античности царица или верховная жрица задавали тон в моде, — сказал я ему. — Их роль в обществе — идти чуть впереди всех, вызывая восхищение народа. Вы знаете, какой важный вклад вносит в вашу популярность имидж миссис Кеннеди… В данном конкретном случае я не предлагаю ничего вызывающего или недостойного; этому силуэту уже более трех тысяч лет. В Древнем Египте такое платье посчитали бы весьма консервативным».

Президент рассмеялся и кивнул мне. «Ладно, Олег, вы выиграли». Со временем мы с первой леди убедили его пойти еще дальше и позволить ей носить платья с двумя открытыми плечами. Среди них было кружевное розово-белое платье с накидкой, которое она надевала во время визита во Францию; платье без бретелек, инкрустированное драгоценными камнями, надетое для презентации «Моны Лизы» в Национальной галерее Вашингтона; платье с открытыми плечами для торжественного обеда в резиденции президента Венесуэлы Бетанкура. После этого прорыва платья с одним или двумя обнаженными плечами уверенно вошли в гардероб Джеки, которой они очень шли, потому что ее плечи были прекрасны.

Президент Кеннеди и я беседовали между собой на разные темы. Наши отношения были непринужденными. Я был ему предан и играл при нем роль, известную мне из исторических книг: роль придворного, такого как Бо Браммел[217] или Петроний, Arbiter Elegantiarum[218]. Мне нравилось бывать в его обществе, но, по моему ощущению, в Белом доме президент чувствовал себя скованным определенными рамками. Он обожал выслушивать новости из «другой жизни», чтобы отвлечься от государственных забот.

У него было превосходное чувство юмора, он любил и подурачиться, и посмеяться. Президент видел комическую сторону во многих вещах, к которым другие относились с преувеличенным пиететом. Но под всем этим таилась изрядная доля фатализма, и он свято верил в удачу.

^{На протяжении многих лет Кассини привносил радость и неформальное веселье в Белый дом, как хороший друг Джона и Жаклин Кеннеди}

Опираясь на свой жизненный опыт, я мог обсуждать с ним особенности русского характера, «Камасутру», американских индейцев, особенности харизмы Тайрона Пауэра и Эррола Флинна или сравнивать достоинства Джины Лоллобриджиды и Джейн Мэнсфилд. Я строил беседу так, чтобы темы были ему интересны.

Он убеждал меня, что быть бизнесменом очень просто. «Попробуйте сами», — отвечал я. Мы шутили на эту тему и обсуждали, чем он займется, когда покинет Белый дом. Он со смехом говорил: «Может быть, нам стоит открыть совместный бизнес, Олег».

Как всякому придворному, мне хотелось славиться своим живым умом. Я пытался идти по стопам своего деда Артура, посла, который в совершенстве владел искусством застольной беседы. Мама рассказывала мне, что дед целый день готовился к важному обеду, изучая сведения о каждом госте, придумывая интересные темы для разговора и вспоминая анекдоты, которые могли понравиться именно этой группе приглашенных. У меня не было возможности для такой серьезной подготовки — обычно я не знал, с кем буду сидеть рядом за обедом в Белом доме, — но надеялся, что дам повод моим соседям по столу сказать позже президенту: «Этот Кассини — очень занимательный собеседник».

Атмосфера за обедами, которые Кеннеди давали в Белом доме, всегда была живая и располагающая. Внимание уделялось каждому гостю, президент и Джеки обменивались со всеми доброжелательными шутками. Как-то на неофициальном обеде в честь сестры Джеки наша совместная фотография со Стасом Радзивиллом[219] была увеличена и помещена в центр стола. Шутка состояла в том, что на этом снимке мы со Стасом были похожи друг на друга, как близнецы. Все собравшиеся над этим подтрунивали, но Франклин Рузвельт-младший действительно запутался и обращался ко мне как к Стасу Радзивиллу, хотя мы были знакомы с 1936 года.

Обеды и ланчи с небольшим количеством гостей требовали особого внимания. Приходилось все время быть начеку. Меня часто приглашали в Белый дом и загородные резиденции президентской четы на уик-энды, когда Кеннеди мог позволить себе пообедать в неофициальной обстановке, окруженный только семьей и близкими друзьями. Среди них бывали Джордж Плимтон, Чак Сполдинг, Лем Биллингс — совершенно иная, далекая от политики публика. Президент часто устраивал развлечения с нашим участием. Как-то он объявил: «А сейчас Олег Кассини покажет нам, как танцевать твист». Этот танец только что стал мировой сенсацией благодаря нью-йоркскому клубу Peppermint Lounge[220]. И я показал. Или он мог сказать: «Речь! Кто скажет речь? Олег, может быть, вы?» И приходилось вставать и говорить речь на предложенную им тему и стараться не ударить в грязь лицом. Первый раз он предложил мне выступить подобным образом на официальном обеде для семидесяти пяти гостей, среди которых был Джавахарлал Неру. Я сидел за президентским столом, и он поднял меня со словами: «Речь! Речь! Олег, пожалуйста, поделитесь вашими впечатлениями о сегодняшнем вечере».

Мое выступление получилось непреднамеренно забавным. Я не знал, как начать свой спич, и лихорадочно подыскивал слова. Наконец я промямлил: «Я простой технократ, но…» Все засмеялись, а я справился со смущением и продолжил речь.

Подурачиться, если дело до того доходило, я никогда не стеснялся. Как-то вечером, после обеда в Белом доме в честь индийского посла, небольшая группа гостей задержалась, и я, соорудив себе тюрбан из полотенца и надев халат, изображал падишаха империи Великих Моголов Акбара. При этом присутствовали Джеки, ее сестра Ли с мужем Стасом, Николь и Эрве Альфанд (французский посол с женой) и две их прелестные племянницы, Сесил Битон, Мойра Ширер[221], Джоселин Стивенс, Николь Фроншом и Бенно Грациани. Бенно был близким другом семьи Кеннеди, а также другом многих других мировых знаменитостей. Он славился своим остроумием и всегда был готов прилететь из Парижа на интересную вечеринку. Бенно считался ходячей энциклопедией жизни светского общества. Мы с ним вместе продемонстрировали собравшимся танец хали-гали, по которому сходил с ума весь Париж.

Проводить время в обществе президента было все равно что участвовать в спортивном соревновании — надо было постоянно находиться в состоянии полной готовности. Когда он интересовался моим мнением по какому-нибудь вопросу — «Олег, что вы об этом думаете?» — я считал необходимым проявить себя с наилучшей стороны.

А иногда президент шел еще дальше и требовал от нас, своих близких друзей — социальных самураев, как я называл наш узкий круг — действительно устраивать спортивные состязания для своего развлечения. Помню, однажды в Палм-Бич, после ланча, он скомандовал: «А теперь пусть все отжимаются!» И мы легли на пол. Я победил, сделав шестьдесят пять отжиманий, на два больше, чем Говард Оксенберг, потому что не позволял себе остановиться, пока остальные не сдались.

^{«Подурачиться, если дело до того доходило я никогда не стеснялся»}

С Кеннеди всегда было так. В этой семье все вечно друг с другом соревновались, состязательный дух высоко ценился. Сестры президента, Пэт Лоуфорд и Юнис Шрайвер, пытались организовать соревнование по пятиборью между их братом Бобби и мной. Они были уверены, что он меня победит, хотя я не раз одерживал над ним верх в теннисе и лыжах. Но, учитывая волю Бобби к победе, результат состязаний был непредсказуем; жаль, что до дела у нас так и не дошло.

Оборотной стороной этой медали была спаянность семьи и преданность ее членов друг другу. Кеннеди были настоящим кланом, и как только отец семейства объявил, что мне можно доверять, все они приняли меня в свой круг. Это означало, что они действовали из дружеских побуждений, а не просто из чувства долга. Как-то в Чикаго у меня был запланирован модный показ в магазине Saks, но тут поднялась настоящая метель с ледяным ветром. В зале были места для трехсот гостей, но за пять минут до начала шоу никто так и не появился. Мы собирались все отменить, но тут появились две укутанные с головы до ног фигуры — Пэт и Юнис. Со смехом они потребовали, чтобы я провел показ для них двоих, что я и сделал.

В другой раз, на обеде в Белом доме в честь князя Ренье и Грейс Келли, где я не присутствовал, Юнис нарочито громко, так, чтобы услышала Грейс, сказала Джеки: «Не правда ли, платья Олега — лучшие!»

В свою очередь, я всегда охотно участвовал в благотворительных мероприятиях, которые устраивали Кеннеди. Часто это были организованные мной модные показы на их обедах, один из которых я провел в 1961 году для благотворительного католического фонда Каритас. Перед этим событием я получил телеграмму от президента: «Каритас можно поздравить с тем, что для модного показа в этом году выбрали именно вас. Это обеспечит успех мероприятия… Миссис Кеннеди и я надеемся, что запас платьев у вас не иссяк и вы сможете послать ей одно в Белый дом».

Джоан Кеннеди, очаровательная жена сенатора Теда Кеннеди, как-то пригласила меня обеспечить развлекательную часть программы на благотворительном мероприятии в Бостоне, которое спонсировал присутствовавший там кардинал Кушинг[222]. Это был повтор показа для Каритас, и его посетило много монахинь. Удивительно, но именно они оказались самыми большими моими поклонницами в зале, с энтузиазмом аплодируя всем моделям и сопровождающим их комментариям. После этого мероприятия у меня возникла особая дружба с Тедом, членом семьи Кеннеди, с которым я раньше меньше всего общался.

^{Джоан Кеннеди появилась на показе мод, который она попросила меня провести в Бостоне на благотворительном мероприятии, спонсируемом кардиналом Кушингом}

Президенту нравилось отпускать комментарии по поводу того, как был одет я сам, и я старался предоставить ему эту возможность. Например, надевал красные носки с темными бархатными вечерними туфлями в дополнение к белым фланелевым брюкам, синему блейзеру, шелковой рубашке и красному галстуку. Я старался побудить его одеваться смелее, и он начал ко мне прислушиваться. «Мистер президент, — говорил я, — этот век видел только одного по-настоящему элегантного мужчину, герцога Виндзорского. Вы могли бы стать вторым. Я готов сделать вас такой же важной фигурой в мире моды, как Джеки».

Он был заинтригован и слушал меня с интересом. Если бы он жил дальше, возможно, в области моды нас ждали бы серьезные прорывы, так как некоторые изменения уже начали происходить. Я купил ему несколько галстуков, и Джеки мне написала: «Джек ОБОЖАЕТ эти галстуки — они идеальны, — я думала, что уже не смогу больше покупать ему красивые галстуки, так как не имею больше возможности ходить по любимым магазинам, но эти — лучшие из всего, что я видела…»

Джек Кеннеди, несомненно, обладал особой врожденной элегантностью, которая была гораздо важнее всего, что было на нем надето. Мне приходилось видеть его и с дырками в носках, и в мешковатых костюмах, и в поношенных рубашках — все это не имело никакого значения. Ему всегда был присущ особый стиль и элегантная небрежность, не изменявшие ему ни при каких обстоятельствах.

Я был в Белом доме в разгар Кубинского кризиса[223]. Запланированный официальный обед отменили, но небольшую группу гостей попросили остаться. Среди них были Бобби и его жена Этель, Ли Радзивилл с мужем Стасом; Макджордж Банди[224] курсировал туда-сюда, время от времени отводя президента в сторону для приватного разговора.

Это был тихий невеселый вечер, но президент старался не выглядеть подавленным и не показывать, как влияет на него серьезность ситуации. В какой-то момент, когда Банди сообщил ему, что русские корабли с ракетами прекратили движение в сторону Кубы, он затянулся сигарой и обронил: «Наши шансы вступить в войну с Россией я сейчас оцениваю как двадцать из ста».

Фатализм был неотъемлемой частью его характера: «Я сделаю все, что могу и как могу, а в остальном положусь на Бога».

В Бога он верил. «Я стараюсь быть хорошим мальчиком, вдруг он за мной наблюдает», — говорил он. Он тщательно соблюдал религиозные обряды, но я не знал, как он на самом деле относится к церковным ритуалам. Как-то я привел ему цитату из «Государя» Макиавелли, где говорилось, что успешному правителю невозможно подчиняться общепринятым нормам морали.

«В целом я с этим согласен, — сказал он. — Лидеру приходится проявлять гибкость, но есть границы, которые пересекать нельзя. У лидера есть важная обязанность — показывать людям пример».

«Вы имеете в виду — ходить в церковь по воскресеньям?» — спросил я, и он рассмеялся. Бывало, я его поддразнивал, как в свое время Грейс Келли, пытаясь обсудить догмат о непогрешимости Папы Римского и другие сложные вопросы веры, но он на это не шел. «Человеческие слабости не умаляют величия Бога», — говорил он.

Нравственность и моральные установки разных культур мы с ним тоже часто обсуждали. Я рассказывал ему о «Камасутре». «Это не просто восемьдесят шесть позиций — кстати, я уверен, что никто не пробовал выполнить все и остался после этого в живых, — это руководство к тому, как достичь счастья через познание другого человека. А это возможно только благодаря любви».

Его очень интересовала эта тема, и мы много говорили с ним о морали античного мира, о принципах полигамии, разнообразных представлениях о верности в других культурах. Эти беседы мы вели вдвоем, попивая бренди и покуривая сигары. «Лучше всех живется Пьеру Сэлинджеру[225], — задумчиво говорил он. — Летает в Париж по два раза в месяц, обедает в лучших ресторанах и курит кубинские сигары». Ему самому нравились длинные тонкие сигары, и однажды он меня предупредил: «Олег, советую вам пополнить свой запас — мы введем эмбарго против Кубы».

Благодаря этой подсказке я мог бы заработать целое состояние, но, разумеется, я никогда не стал бы извлекать выгоду из слов президента, и он это знал (хотя свой личный запас сигар я пополнил весьма ощутимо).

Еще президент любил поговорить о женщинах. Мы с ним обсуждали, какие качества делают женщину неотразимой. «Мистер президент, — пускался я в рассуждения, — это могут быть совершенно разные качества. Причем это справедливо как в отношении женщин, так и в отношении мужчин. Есть романтический типаж и есть эротический типаж. Как женщина, так и мужчина могут быть потрясающе хороши собой, но при этом совсем не сексуальны. Например, Тайрон Пауэр воплощал на экране романтический типаж без особого сексапила, тогда как Эррол Флинн и на экране, и в жизни буквально источал сексуальность».

«Это врожденное свойство, как обаяние, — спрашивал он, — или его можно в себе развить?»

«Над ним можно поработать, — отвечал я, — как футбольный защитник работает над своими передачами. На протяжении всей истории великие любовники отрабатывали свои приемы, стараясь усовершенствовать технику и увеличить собственную привлекательность, используя духи, кремы и все такое прочее. До промышленной революции мужчины уделяли своей внешности не меньше внимания, чем женщины».

«А к какому типажу вы бы причислили меня?»

«Разумеется, к эротическому, — ответил я, и он рассмеялся. — Вы могли бы в этом отношении стать вровень с Дон Жуаном и Казановой, потому что у вас есть для этого все физические данные, а также необходимое для соблазнения обаяние. Чего вам не хватает, так это времени. Ну, и к тому же вы женаты».

Моя оценка его позабавила. Еще мы часто обсуждали женщин, которых я знал и в Голливуде, и позже.

«Джина Лоллобриджида принадлежит к эротическому типажу, мне кажется», — говорил он.

«Несомненно, — соглашался я. — Что бы она ни делала, она всегда сексуальна. Но она больше похожа на пони для игры в поло, чем на лошадь чистых кровей».

«На пони?»

«Она меньше, чем настоящая чистокровка, а женщина чистых кровей, как мне кажется, должна иметь рост топ-модели. И у Джины для этого слишком пышные формы. Но вы же знаете, чемпионами могут стать не только чистокровки. Я знавал нескольких весьма крупных женщин, которые были совершенно неотразимы — настоящие чемпионы-тяжеловозы».

В эту игру мы часто играли, сравнивая наших общих знакомых с представителями животного мира. Большинство из них были птицами или собаками, хотя Джеки всегда ассоциировалась у нас с олененком. Один общий знакомый, юрист, казался нам жабой, отец президента — совой, Бобби — бассет-хаундом. Я напоминал президенту сиамского кота, а он мне — породистую охотничью собаку, золотистого ретривера или ирландского сеттера. Играли мы и в другие игры, в слова и тому подобное. Ему нравился мой талант к подражанию, и я для него прохаживался своей чаплинской походочкой. Я видел, что те, кто старается произвести на него впечатление своей непоколебимой серьезностью, становятся ему скучны. Я же старался развлечь, а не поразить его, потому что знал — если мою развлекательную программу будет отличать хороший вкус, то и впечатление у него сложится самое благоприятное.

Одним из тех, кто старался впечатлить Джона Кеннеди своей серь езностью, был Эдлай Стивенсон[226]. При этом президент всегда над ним подтрунивал. Вспоминаю, как он сделал это в Ньюпорте на Род-Айленд, где они с Джеки проводили летние каникулы в поместье Очинклоссов[227]. Небо в тот день было мрачным, на нем сгущались тучи, и тут президент сказал: «Вот что я решил. Приглашу-ка я Эдлая прилететь сюда сегодня».

«Но господин президент, посмотрите на небо», — сказал я.

«Отлично. Пусть его укачает».

Скоро нам сообщили, что Стивенсон вместе с одним из своих сыновей уже в пути, потом — что он приземлился на военной базе и теперь его вертолетом переправляют в Ньюпорт. Помню, как я увидел, что его вертолет практически завис в воздухе, борясь с ветром и дождем, потом он становился все больше и больше, пока не приземлился наконец на лужайку перед домом. Оттуда, вытирая лоб, вышел позеленевший Стивенсон.

«Эдлай, — сказал ему президент с приветливой улыбкой, — как приятно вас видеть. Давайте с вами поговорим».

«Замечательно, господин президент. Мне тоже хотелось многое с вами обсудить».

«Мы обсудим это на моей яхте».

«На яхте?» — переспросил Стивенсон, и я увидел ужас в его глазах.

На яхте выходить в море в тот день было опасно. Ветер все усиливался, дождь пока накрапывал, но собирался полить вовсю, на горизонте сверкали молнии. Агенты службы безопасности в катерах береговой охраны окружили наше судно. Президент, который был прекрасным яхтсменом, привычным к такой погоде, настоял, чтобы Эдлай занял одно из капитанских мест рядом с ним, сын Стивенсона и я спустились вниз. Я обратил внимание, что президент не надел куртку, Стивенсон решил, что он должен последовать его примеру, и безуспешно старался скрыть дрожь под пронизывающим ветром и дождем. Наконец президент сказал: «Что-то море сегодня неспокойное. Давайте вернемся».

И как только мы причалили, он обратился к Стивенсону: «Ну, Эдлай, вертолет вас уже ждет».

И снова мы наблюдали, как маленький вертолет борется со штормовым ветром и исчезает за углом дома. «Господин президент, — сказал я, — это было суровое и необычное наказание».

«В самый раз, — ответил президент. — Это ему для здоровья полезно».

В конце лета неожиданно умерла мама.

Она скончалась от инфаркта в сентябрьский уик-энд 1961 года. До последнего момента она проявляла благородство характера; в пятницу, перед кончиной, она убеждала нас с больничной койки: «Нет, мальчики, нечего вам сидеть со мной в этой мрачной палате. Поезжайте на пляж, и мы увидимся с вами в понедельник». Доктора уверяли нас, что непосредственной опасности ее жизни нет, но они ошибались.

Я был безутешен. Для Игоря и меня это была огромная потеря, с уходом мамы в нашей жизни образовалась пустота. Ее сила, ее поддержка, радость от обсуждения с ней наших побед и поражений любого рода — все это кануло безвозвратно.

Похороны прошли очень торжественно. Отпевали ее в русской православной церкви в Нью-Йорке. С ней пришло проститься много людей — маму любили. Я старался держаться мужественно, но не мог, и плакал впервые за много лет.

Джеки позвонила мне сразу же, как узнала печальные новости, и пригласила приехать к ним в Ньюпорт. «Приезжайте, побудьте с нами какое-то время, — сказала она. — И привозите с собой друга или подругу».

Я взял с собой подругу, девушку из Техаса, которая просто оцепенела, узнав, что ей предстоит общаться с президентской четой в неформальной обстановке. Мы обедали в столовой вчетвером, и бедняжка стала объектом внимания президента, который в беседе руководствовался методом Сократа[228]. Думаю, она так никогда и не смогла оправиться от этой чести. «Она очень хорошенькая, — сказала мне потом Джеки и добавила, явно не понимая природу благоговейного молчания девушки: — Но вы наверняка можете найти себе подругу поинтереснее».

Президент в то лето часто был со мной откровенен. Он спрашивал меня, не могу ли я порекомендовать достойных американцев итальянского происхождения, чтобы назначить их на посты в его администрации (я порекомендовал одного судью, но Кеннеди не остановил на нем свой выбор из-за конфликта интересов). Мы обсуждали с ним кандидатуры послов, никто из которых не владел иностранными языками. Я позволил себе заметить, что для успешной работы посла важно не только какую сумму он пожертвовал на президентскую предвыборную кампанию, но и другие качества — например, владение языком страны и знание местных обычаев.

«Да, — ответил он, — но если бы я не обещал им эти должности, никто бы не делал пожертвований».

Я несколько раз приезжал к ним на Род-Айленд. Спалось мне там плохо: агенты службы безопасности патрулировали территорию, и шум их шагов на гравиевых дорожках постоянно меня будил. Один раз для встречи с президентом туда приезжал Джавахарлал Неру. Президент его недолюбливал. «Этот святоша… Да он самый большой лицемер из всех, кого я встречал».

Государственный секретарь Дин Раск иногда его раздражал, хотя он считал его блестящим политиком: «Дин представляет мне двадцать вариантов действий, убеждает в их достоинствах, а потом столь же убедительно говорит об их недостатках».

По его словам, министр обороны Роберт Макнамара отличался большей решительностью: «Он тоже приходит ко мне с двадцатью вариантами, а потом говорит — господин президент, я считаю, мы должны сделать то-то и то-то. Это мне нравится. Так легче работать». Как-то мы с Кеннеди плавали на его яхте недалеко от Ньюпорта, и он сказал, глядя на флотилию военных кораблей: «Моя работа могла бы доставлять мне удовольствие, если бы в мире не царил такой хаос».

Я очень ценил такие моменты. Однажды президент мне сказал: «Я получаю удовольствие от наших бесед, потому что в разговоре мы спокойно можем перескакивать с темы на темы — от материй высокого порядка до самых низких. А еще вы являетесь одним из считаного числа людей, которым от меня ничего не нужно, и, самое главное, я могу вам доверять. Вы никому ничего не рассказываете».

Последнее утверждение было необычным комплиментом брату светского колумниста, который, к моему сожалению, не упускал случая покритиковать президента.

Особенно запомнилась мне одна неловкая ситуация. Дело происходило в Палм-Бич. Президент и я часто плавали по утрам на яхте. Обычно он сразу после пробуждения читал газеты, потом завтракал и выходил в море. В то утро газеты он не успел прочитать и захватил их с собой на яхту. Размахивая газетой Игоря, Journal-American, он спросил меня: «Ну почему вы с братом такие разные?»

«Господин президент, мой брат — ваш большой поклонник».

«Он нарушает все рамки приличий», — сказал Кеннеди, имея в виду колонку, которую Игорь написал о вечеринке у Райтсменов. Подразумевалось, что вечеринка будет частной и отчеты в прессе о ней не появятся. Как я позже выяснил, президент был недоволен не только этой колонкой.

«Ваш брат совершенно невозможен! — продолжил он разговор, когда мы отчалили. — Как я могу пригласить его в Белый дом, когда наутро он все напишет в своей колонке? Нет уж, одного Кассини мне вполне достаточно».

Некоторое время спустя президент, как это часто с ним бывало, решил поплавать, но сотрудники службы безопасности стали его отговаривать: «Господин президент, сегодня этого делать не стоит. Недалеко от берега видели акул».

«Олег, вы со мной?»

«Господин президент, — ответил я, — если вы не возражаете, я воздержусь, потому что не хочу стать приманкой для акул».

Кроме того, вода была холодной, и я вообще никогда не был особым поклонником водных видов спорта. Кеннеди, однако, прыгнул в воду, и это было впечатляющее зрелище: катера береговой охраны окружили его, образуя защищенное пространство размером с бассейн, в середине которого рассекал волны президент с сигарой во рту. Ему нравились эффектные жесты и нравилось выигрывать. В тот день он играл против акул и победил. Через некоторое время он подал знак, чтобы его подняли обратно на яхту, довольно попыхивая сигарой.

На палубе он снова открыл Journal-American на странице с колонкой Игоря: «Да уж, хороший он мне друг, ничего не скажешь. Посмотрите, какой букет он прислал мне сегодня».

Он швырнул мне газету, и я прочел, что, по сведениям Чолли Никербокера, тридцать лет назад Джон Кеннеди был одним из самых непопулярных мальчиков в школе.

«Господин президент, что я могу сказать? — ответил я. — Наверное, это всё ассистенты Игоря. Самого его сейчас нет в Нью-Йорке, и они готовят материалы».

Конечно, это было неправдой. Я прекрасно знал, что Игорь в Нью-Йорке, а он знал, где я, и завидовал мне. Это был его ответный удар. Как только мы вернулись на берег, я позвонил и наорал на него: «Сукин ты сын! Ты же знаешь, что я друг президента, и пытаешься навредить мне этой чушью!»

«Я журналист, — ответил он, — и мой долг — рассказывать читателям правду».

«Твой долг — рассказать читателям, что самого популярного в истории президента не любили в школе? Merde (дерьмо — фр.)! Что за мелочные придирки!»

«Это всё мои ассистенты, — сказал Игорь, используя ту же отговорку, что и я ранее. — Но я готов под этим подписаться».

«Ты меня глубоко ранил. Я не могу тебя понять, не могу понять твоего желания сделать больно и мне, и ему!»

Позже в этот день президент сказал шефу протокола Энджиру Биддлу Дьюку: «А вот и Олег. Ему можно доверять — и это одно из его больших достоинств».

Только потом я узнал, что президенту в подробностях доложили о моем разговоре с Игорем. Из соображений безопасности все телефонные линии прослушивались.

В последний раз я видел президента в начале ноября 1963 года на обеде в квартире Стивена и Джин Смит на Пятой авеню. Там присутствовал Эдлай Стивенсон — я помню это отчетливо, — отговаривавший его ехать в Техас. Уходя домой, я спросил президента: «Почему вы все-таки собираетесь ехать? Ваше близкое окружение вас от этого отговаривает».

Он пожал плечами и улыбнулся. Мы пожали друг другу руки. Больше я об этом не задумывался; я часто спрашивал его, почему он сделал это или не сделал то. Это была реплика, брошенная en passant (вскользь, мимоходом — фр.).

Примерно через неделю, когда я был на ланче в маленьком ресторанчике недалеко от моего шоу-рума на Седьмой авеню, кто-то сказал, что президента застрелили в Далласе. Я никак на это не отреагировал, даже не знаю почему — возможно, новость показалась мне слишком невероятной, а возможно, я счел ее дурной шуткой. Я вернулся в студию, где все слушали новости по радио. Президент скончался. Я пошел в свой кабинет, закрыл дверь и просто сидел там, уставившись в одну точку. В таком же состоянии полной прострации я находился после смерти мамы. Потом придут моменты, когда меня будет охватывать глубокая печаль при мысли, что целая эпоха канула в вечность… Но и тогда, и сейчас я не могу до конца в это поверить. Каждый раз, бывая по приглашению семьи Кеннеди у кого-то из них в гостях, я чувствовал, что для меня это попытка воссоздать магию тех времен. Таких встреч будет много — в Хайанис-Порте, Палм-Бич, Солнечной долине в Айдахо (где я однажды приготовил спагетти для тридцати восьми отпрысков семьи Кеннеди и их друзей). Я был очень благодарен Роберту Кеннеди, когда он разделил мою озабоченность судьбой американских индейцев, приняв ее к сердцу гораздо ближе, чем его брат; и я был потрясен, когда его тоже убили. Этой семье пришлось пройти через многое, но отблеск былой славы все еще мерцал в отдалении, а вместе с ней — надежды ее вернуть. Возможно, это просто способ облегчить боль для тех, кто мечтал о возвращении идеалистической и элегантной эпохи Кеннеди. Эта мечта не исчезла.

С Джеки я остался в дружеских отношениях, но наши деловые отношения прекратились. Время от времени мы с ней вместе обедали.

^{Чета Кеннеди}

Я был всего лишь одним из его приближенных, но воспоминания о президенте навсегда остались со мной. Он ушел так внезапно, что его образ не померк; кажется, только вчера я видел его в квартире Стивена Смита. В глубине моей души живет вера, что мы скоро увидимся и будем вести философские беседы, играть словами и обсуждать девушек, и он снова спросит меня: «Что в ней такого, Олег? Что делает ее лучшей?»

Лучшим был он сам. У него было для этого всё, и с тех пор мы не видели ему равных.

Революция началась незаметно, на отдаленной ферме в Уоррене, штат Вермонт, где я провел несколько спокойных недель зимой в конце 1950-х. Я нередко так поступал, да и теперь делаю это при первой возможности: уезжаю в глушь, чтобы собраться с мыслями, подвести промежуточные итоги и подумать о планах на будущее. В ту зиму я часто глядел из окна фермерского домика на гору напротив, где только что построили единственный подъемник. Смотрел долго, пока меня не осенило: если не обязательно ездить в Европу за модными новинками, то зачем обязательно ездить в Европу, чтобы покататься на лыжах? Об успехе Аньелли с его горнолыжным курортом Сестриере я никогда не забывал. Конечно, Грин-Маунтинз — это не Альпы и даже не Скалистые горы, но зато до них удобно добираться из Нью-Йорка и Бостона. Я решил позвонить брату, который тогда пребывал в расцвете своего могущества в качестве колумниста Чолли Никербокера.

«Это совершенно неосвоенная территория, — сказал я ему. — Мы можем быть первыми. Используя наши с тобой светские связи, мы сумеем сделать тут самый модный горнолыжный курорт на востоке страны».

Так родился Шугарбуш.

Все произошло намного быстрее и легче, чем я себе представлял. Вместе с Игорем мы создали частный клуб у подножия горы. Изначально в нем было десять учредителей, «Клубная десятка», как мы себя называли. В ее состав входили мы с Игорем, Генри Дж. Хайнц II, владелец компании кетчупов; Бейзил Гуландрис, греческий судовой магнат, занимавшийся еще и недвижимостью; Ханс и Питер Эстины из состоятельной бостонской семьи (Питер был так очарован Шугарбушем, что стал там лыжным инструктором); Джордж Бейкер-младший, банкир, хорошо известный в свете; Эндрю Бейкер, член американской национальной сборной по лыжам; Нил МакКоннелл, наследник состояния косметической империи «Эйвон»; и Майкл Батлер, лихой малый, мой знакомый по Палм-Бич и охоте на лис, который прекрасно катался на лыжах, а одевался еще лучше — у него было по крайней мере двадцать полностью скоординированных комплектов для катания (шапка, свитер, брюки), и на склоне он никогда дважды не появлялся в одном и том же.

Место сбора «Клубной десятки» можно было назвать скорее функциональным, чем элегантным. Здание стояло на узкой полосе земли, не более чем в двухстах ярдах (около 182 метров) от подъемника. Это было белое дощатое строение с большими окнами, у которых мы могли сидеть и с комфортом наблюдать за другими лыжниками. Внутри был один большой, хорошо обставленный зал с камином и обеденной зоной, где могло разместиться до 75 человек. При нем была кухня, где хозяйствовал французский шеф-повар Оливье Коклен, превосходно разбиравшийся и в еде, и в винах. Мы часто собирались в нашем клубе в пятницу вечером, после долгой дороги из Бостона или Нью-Йорка, а в субботу вечером нам подавали великолепный обед, после которого часто устраивались танцы или даже костюмированные балы.

Атмосфера в Шугарбуше царила неформальная, почти студенческая. Каждый уик-энд превращался в легкую великосветскую версию Дартмутского зимнего карнавала[230] с его играми, состязаниями и шутками. Некоторые из нас выстроили себе шале в тихой долине в полумиле от склонов. Моими соседями стали дирижер джазового оркестра Скитч Хендерсон, Таки Теодорокопулос[231], Майкл Батлер и братья Эстины. У каждого из нас были свои друзья, которых мы приглашали на уик-энды, после чего они, как правило, тоже хотели присоединиться к лыжному клубу и построить собственное шале. Из Бостона и Нью-Йорка приезжали многочисленные члены клана Кеннеди — Джин и Стив Смиты, Пэт Лоуфорд, Юнис и Сарджент Шрайверы. Присоединялся к нам и сенатор Тед Кеннеди, один из самых отважных горнолыжников, которых я когда-либо видел; с моей точки зрения, он рисковал чрезмерно, особенно во время скоростного спуска. Часто у нас бывали соревнования по равнинным лыжам, где мужчину и женщину связывали веревкой, и они бежали в паре. Обычно это происходило после сытного ланча с несколькими бутылками вина (а моей девушкой на уик-энд всегда была модель, которая никогда раньше на лыжах не стояла, и мне приходилось тащить ее за собой до финиша). Наши игры и состязания собирали толпы зрителей. Слухи о курорте, «где катается на лыжах высшее общество», распространялись быстро.

Деймон Гэдд увеличил число подъемников, открыл новые спуски, покрыв ими практически всю гору, а потом открыл на курорте бутики и рестораны. Армандо Орсини купил старый амбар, повесил там хрустальные люстры и устроил ресторан, назвав его своим именем. Знаменитый лыжник Стейн Эриксон стал инструктором и пригласил в лыжную школу других европейских инструкторов. Курорт процветал, успех пришел к нему очень быстро. Приезжали европейцы — Аньелли с компанией, Бенно Грациани, Витторио де Камерана, французы; приезжали техасцы — Линн и Оскар Уайатт, Боб Саковиц, Джозефин Аберкромби; приезжали греки — Гуландрис и Ниархос. Контингент состоял из молодых, красивых и богатых.

Теперь я понимаю, что тогда в Шугарбуше можно было сколотить целое состояние — купив недвижимость (я мог приобрести 7000 акров [2832 гектара] земли по цене $7 за акр), построив отели, занявшись едой, лыжным оборудованием, даже лыжной модой. Жаль, что я вовремя об этом не подумал. Но тогда я только радовался, что нашел место, где могут собираться мои друзья и кататься на лыжах, место для проведения зимних уик-эндов, когда я не мог полететь в Европу. Я был зациклен на здоровом образе жизни, свежий воздух пьянил меня, и мысли о коммерции даже не приходили мне в голову. По правде говоря, Шугарбуш проигрывал таким местам, как Санкт-Антон и другие альпийские курорты. Погода в Вермонте холоднее, чем в Альпах, склоны чаще покрываются ледяной коркой. На трассах образовывались колдобины, со все большим притоком лыжников они становились опасны. Жена Игоря Шарлин как-то упала и получила сложный перелом лодыжки, которая так никогда правильно и не срослась. Это привело ее к зависимости от обезболивающих средств, что, в свою очередь, стало одной из причин ее преждевременной смерти.

Но на тот момент мы с Игорем пребывали в эйфории, и она возросла еще больше, когда мы применили в Нью-Йорке рецепт, по которому действовали в Вермонте. Шугарбуш имел большой успех, но его и сравнить было нельзя с оглушительной популярностью заведения Le Club.

Как-то в начале 1960-х Игорь случайно попал в малоизвестный ночной клуб Peppermint Lounge возле Таймс-сквер. Раньше там обретались моряки, но времена изменились, и теперь на танцполе молодые парни и девушки выделывали коленца невиданного доселе танца. Это был твист. Мы поняли, что наши друзья, стремящиеся быть в курсе всех самых модных новинок, скоро начнут искать место, где они могли бы потанцевать твист в более элегантной обстановке, без поминутно врезающихся в них гиперактивных тинейджеров. Мы решили открыть для этого частный клуб, который станет первой частной дискотекой в Америке. Это будет заведение совсем иного рода, чем прежде: музыка в записи, а не танцы под оркестр, неформальная одежда, а не строгий дресс-код… Мы сильно рисковали, особенно Игорь, который готов был вложить серьезные деньги в проект.

Мы опросили наших друзей, людей того же круга, что обеспечили успех Шугарбушу. Их интерес к клубу такого рода подтолкнул нас к дальнейшим действиям. Было снято просторное помещение — бывшая фотостудия на 55-й Восточной улице, недалеко от реки. Пьер Скапула, отвечавший за интерьер, превратил клуб в элегантный охотничий домик, увешав стены головами зверей, холодным оружием и гобеленами. Комнат было две: первая, с длинной барной стойкой и танцполом в глубине, и вторая, с маленькими столиками и одним большим, справа от двери, во главе которого часто сидел я, как в свое время Джон Перона в «Эль Морокко». Из Шугарбуша мы привезли Оливье Коклена, отныне отвечавшего за меню и винную карту. Готовили у нас прекрасно, цены были невысокими и обслуживание продолжалось всю ночь.

Назвали мы новое заведение просто и изящно — Le Club.

Le Club не просто был невероятно успешен, он стал своего рода социальным явлением. Годовое членство в клубе стоило $5000 и было ограничено. Нас все время подталкивали к увеличению числа его членов. Казалось, все мечтали попасть в заветный список, куда было внесено немало любителей твиста из светского общества — от махараджи Джайпура (который выходил на танцпол в великолепных парчовых пиджаках Неру[232]) до герцога Бедфордского, от Джанни Аньелли до Рэя Старка, от Скитча Хендерсона до Николаса Биддла, от Дугласа Фэрбенкса-младшего до Роя Кона[233]. А еще греки: Ниархос, Онассис, Гуландрис, Кумантарос, Марчессини. Дамам без спутника — моделям, актрисам, девушкам из общества, большинство из которых состояли членами клуба, — мы всегда были рады.

Le Club вмещал 175 человек и вечно был полон. А на улице толпились папарацци, еще не попавшие внутрь гости и обычные зеваки, которые знали, что именно сюда приходят голливудские знаменитости, когда приезжают в Нью-Йорк (швейцар был строго проинструктирован нами не требовать от звезд подтверждения их членства, хотя это было против наших правил). Казалось, каждый вечер в клубе происходит встреча на высшем уровне, в которой участвуют сливки общества — светские персонажи, политики, люди искусства.

Я получил звание пожизненного президента (может быть, не самый громкий, но весьма лестный титул) и в этом качестве должен был обеспечивать постоянный приток красивых девушек в Le Club. Это было не слишком сложно: я полагался на экспромты и действовал как Пигмалион, открывая новых красоток — стюардесс, актрис, моделей; одевал их должным образом и приглашал в клуб. В то время все это еще носило вполне невинный характер. В конце 1960-х все изменится, придут наркотики, безудержное распутство, и такая атмосфера продержится более десяти лет.

Я председательствовал за круглым столом почти каждую ночь, когда был в городе. Работал в своей студии до семи вечера, шел домой, принимал душ, переодевался и к девяти вечера приходил в Le Club. Не жизнь, а мечта: я управлял не просто частным клубом, а самым популярным частным клубом в городе! Появиться там с самой красивой девушкой, чтобы все шеи свернули, было частью доставлявшей мне удовольствие программы. В те годы моей спутницей нередко бывала Урсула Андресс[234], которая прекрасно знала, какой эффект она производит на окружающих. Помню вечеринку в Le Club в честь потрясающего дебюта Урсулы в первом фильме о Джеймсе Бонде «Доктор Ноу»; в ту ночь она предстала перед всеми в черном комбинезоне, расстегнутом до пупа. Были и другие, не менее впечатляющие появления красоток перед публикой в клубе. Когда моя старая приятельница Мэрилин Монро зашла туда с Милтоном Грином[235], она не делала никаких усилий, чтобы привлечь к себе внимание, но ее появление произвело настоящий фурор.

^{Урсула Андресс, первая девушка Бонда}

Если в Шугарбуше моим главным наркотиком было здоровье, то в Le Club это была власть. Меня обуревали сложные и противоречивые чувства. Конечно, мне было лестно, когда звонила Джеки Кеннеди и просила меня зарезервировать для нее столик (она несколько раз обращалась ко мне с подобной просьбой). Не менее приятно было на призыв швейцара (это случалось несколько раз за ночь) подойти ко входу и увидеть старого приятеля из Европы, стремящегося попасть в клуб. Такого рода властью я никогда раньше не обладал. Несомненно, она подействовала бы на меня развращающе, если бы я воспринимал свои обязанности слишком серьезно. Но, как и раньше в Шугарбуше, я хотел только одного — получать удовольствие, а не заработать как можно больше денег, и уж точно не потрясти всех своим могуществом.

Каждая ночь, по-своему памятная, была новым приключением, подогреваемым музыкой, темп которой искусный диск-жокей все увеличивал с приближением утра. Мне нравилось наблюдать за танцующими, этим никогда ранее невиданным модным сборищем. Члены клуба любили приходить в кожаных пиджаках, без галстуков, как будто они только что вернулись с горнолыжных уик-эндов. На танцполе можно было увидеть людей в мехах, коже, джинсовых комбинезонах, вечерней одежде, бриллиантах, водолазках (в шикарные рестораны в те годы в них еще не пускали, если вы помните) и деловых костюмах. Неортодоксальные наряды посетителей клуба заставили меня задуматься — как обычно, моя социальная жизнь оказывала влияние на профессиональную. В моих модных идеях появилось больше дерзости. Наступили 1960-е… И все вдруг стало возможно.

Интересно, что самая удачная моя модная идея была ностальгической. Источник вдохновения для мужских рубашек ярких цветов нашелся не в настоящем, а в прошлом. Я вспомнил рубашки, которые носил отец, когда я был мальчиком, шелковые рубашки, которые он заказывал в Париже и занашивал до дыр. Все они отличались насыщенными цветами — красные, синие, даже яркого оттенка тыквы; воротнички у них были самых разных фасонов. Я также подумывал о стиле милитари, который всегда любил и уже адаптировал для женских нарядов. Стены моего дома были увешаны изображениями людей в военной форме разных родов войск. И вот меня осенило: почему коричневый костюм обязательно надо носить с белой рубашкой? Что за диктатура! А почему не с зеленой или оранжевой?

Я договорился о встрече с представителями фирмы Van Heusen, крупным производителем мужских рубашек. С главой этой компании мы были знакомы, потому что он состоял членом Le Club. Мы сидели за столом переговоров с этими господами, и все они были одеты в скучнейшие рубашки. «Моя идея очень проста…» — начал я.

И показал им эскизы с совершенно новым образом. Мужчины на моих рисунках были одеты в темно-синие, оранжевые, фиолетовые рубашки — в выборе цвета я себя не ограничивал — и даже в ансамбли из оранжевых рубашек с фиолетовыми свитерами. Я создал новую палитру цветов, абсолютно немыслимую для этих косных управленцев. Конечно же, они решили, что я спятил.

«Если бы я не знал, что вы известный дизайнер, я бы посчитал, что вы сошли с ума, — сказал один из них. — Неужели вы думаете, что в этой стране найдутся мужчины, которые станут покупать рубашки подобных цветов?»

«Да, я в этом уверен», — ответил я, но меня начали одолевать сомнения. Все-таки у этих людей громадный опыт, а вдруг они правы? Но нет, я был упрям и решил идти до конца: «Я считаю, что мужчинам надоели ваши скучные рубашки. Они готовы попробовать что-то новое».

Мужчины-то были готовы, а вот производители рубашек — нет. Я связался с другими крупными компаниями, но их реакция была точно такой же. Но я не отступал. Я поделился своей идеей с Рубиросой, которого всегда считал одним из самых элегантных мужчин в мире, и его она очень вдохновила. Мы обсудили, как мы можем совместить эту новую концепцию с изготовлением наших собственных рубашек (которые шила на заказ компания Hilditch & Key с филиалами в Лондоне и Париже). Какое-то время назад мы с Руби придумали гибридный фасон рубашки в стиле вестерн с воротником принц Уэльский[236], и Hilditch & Key шили такие специально для нас. Теперь я снова обратился к этой компании, которая, по нашему мнению, делала лучшие в мире рубашки, и попросил сшить несколько моделей по моим эскизам. Они были трех видов: с классическим высоким воротником принц Уэльский (моим любимым), с прямым воротником и воротником баттон-даун[237] (лучше держащим форму, чем обвисающие воротники рубашек компании Brooks Brothers).

В результате мои рубашки стал выпускать человек по имени Барри Бунсшафт. Он занимал высокий пост в компании Eagle Shirt и был зятем ее владельца. Он не был до конца уверен в успехе нашего новшества, но очень хотел начать собственное дело. Молодой и энергичный Барри был готов рискнуть. «Они смотрят на все другими глазами, — говорил он мне. — И вы никогда не сможете их переубедить. Дайте мне шанс, и я сделаю все в лучшем виде».

Рубашки разлетались с прилавков как горячие пирожки. Они появились в нужный момент, в середине 1960-х, когда атмосфера в обществе изменилась, став более раскованной и авантюрной. Стиль рубашек совпал с этим трендом, и продажи на следующий год удвоились. Конечно, мои фасоны и цвета немедленно принялись копировать, но мы были первыми и поэтому имели наибольший успех. И, разумеется, у меня уже были наготове галстуки, свитеры и костюмы, подходящие к новым рубашкам.

В то время происходила революция в мужской одежде, и я начал пропагандировать мужскую моду на телевидении наряду с женской. Помню адресованный мужчинам показ на шоу Майка Дугласа в Филадельфии. Питер Лоуфорд был гостем в студии и выступал в качестве модели. Вечернюю рубашку его размера забыли принести, так что я надел на него белую шелковую водолазку со смокингом. Этот образ всем так понравился, что на какое-то время носить водолазку со смокингом стало актуальным трендом.

Другим трендом, который я тогда ввел в мужскую моду, был пиджак Неру. Эта модель продержалась не так долго, но была очень популярна. Парчовые пиджаки без лацканов я заметил на махарадже Джайпура в Le Club, и они произвели на меня сильное впечатление, как и более консервативная их разновидность, которую я видел на самом Неру в Белом доме. Мне нравились их строгие, лаконичные линии. Да и Индия в ту пору сильно занимала меня. В Нью-Йорке меня представили Индире Ганди, и она пригласила меня посетить ее страну и начать развивать там индустрию по пошиву одежды. «Мы прядем нити — веретено находится в центре нашего флага, — сказала она мне. — Почему бы нам не начать шить одежду?»

Идея была очень соблазнительной. Я жалею, что так ее и не реализовал, но в то время моя жизнь была слишком насыщена событиями. Мне постоянно делали разные интересные предложения, и блокнот на моем ночном столике был переполнен всякими любопытными идеями. На шоу Джонни Карсона я сделал ведущему такое же предложение, как в свое время президенту Кеннеди: «Я могу сделать из вас Джеки Кеннеди мужской моды».

Это вызвало смех в аудитории. Джонни посмотрел на меня в своей фирменной невозмутимой манере, постучал карандашом по столу и, наконец, ответил: «О'кей».

Но я действительно именно это имел в виду. Я начал создавать костюмы, рубашки и галстуки специально для него. В 1968-м журнал Newsweek писал: «После того как Карсон появился в пиджаке Неру от Олега Кассини, компания NBC получила более тысячи звонков от зрителей с вопросом, где его можно купить».

Такая реакция подтолкнула меня к следующему, вполне очевидному шагу. «Почему бы не начать выпускать линию одежды Джонни Карсона? — предложил я некоторым из своих лицензиатов. — Это будет еще один лейбл, в дополнение к лейблу Кассини».

И снова меня посчитали сумасшедшим. «Джонни Карсон не дизайнер, — говорили они. — Эту линию покупать не будут».

«Ну и что, что не дизайнер? — отвечал я. — Он король телеэфира. Половина мужчин в Америке мечтают одеваться, как он».

Но они этого не понимали. Понадобилось десять лет, чтобы идея линий одежды звезд (включая Карсона) получила свое развитие, но это случилось. Вообще, все, что было придумано в бурные 1960-е, рано или поздно реализовывалось. Это были фантастические времена для дизайнера. Я сумел воплотить в жизнь все свои фантазии. В той же статье под названием «Мужское оперение», где Newsweek отметил мой успех с Карсоном, меня хвалили и за создание «образа ковбоя» в 1968 году. Я представил его заново в 1978-м на шоу Майка Дугласа. Я всегда считал, что ковбои — это самые интересно одетые мужчины в Америке. Жалею только, что мало поработал с дизайнерскими джинсами, которые органично вписывались в эту тему. Были в моих коллекциях и другие образы, всех уже не упомнишь.

В ту пору любые новшества казались совершенно естественными. Революционные сдвиги происходили повсюду — в социальной, культурной, политической жизни. Весьма ощутимо коснулись они и моды. В 1962 году я написал статью для Saturday Evening Post, где поздравил парижских дизайнеров с тем, что они наконец-то не предложили модели нью-лук в своих новых коллекциях. Статья эта в свое время наделала много шума. Все знали, что я нередко критикую парижскую моду, и, надо признаться, частично я это делал из желания эпатировать. Но тут я затронул тему, которая получила большой резонанс.

Тогда я еще не понимал, что стремление к постоянным переменам превратится к концу 1960-х в настоящую манию. От дизайнеров ждали, что они будут производить революцию в моде каждый новый сезон. Я просматриваю отчеты о модных показах того времени и с некоторым сожалением вспоминаю, на какие ухищрения мы, дизайнеры, шли, лишь бы выглядеть свежо и по-новому. Вот, например, репортаж корреспондента газеты Dispatch (город Молин, штат Иллинойс) о показе, который Билл Бласс, Джон Вайц и я провели в Le Club в 1968 году:

«Билл Бласс, противник всяческих причуд и выкрутасов, показал очень функциональную коллекцию, в которую входили костюмы в клетку Принц Уэльский с темными рубашками, двубортная шуба из енота и удобные вельветовые брюки цвета малины в комплекте со свитером в черно-белую клетку. Пожалуй, самой запоминающейся моделью его коллекции стало макси-пальто с красной окантовкой в стиле милитари, которое выглядело очень мужественно.

Олег Кассини, который назвал себя „Герцогом Сэндвичским“, потому что его показ проходил между дефиле двух других дизайнеров, продемонстрировал потрясающие пиджаки Неру, в основном двубортные, всевозможных цветов и сшитые из разнообразных тканей.

Среди них была даже модель-трансформер с воротником, который можно было отвернуть в виде лацканов. Кассини также предложил много мужских клетчатых брюк.

Джон Вайц показал несколько укороченных пальто-одеял, ставших новым словом в мужской моде. В вечернюю группу входил бежевый пиджак с белой окантовкой в ансамбле с розовой рубашкой и черным галстуком, а также темно-синий смокинг с красной окантовкой…

Сейчас мне кажется, что двубортные пиджаки Неру были самой консервативной моделью из всего показанного в тот вечер. Какая странная, какая поразительная эпоха!

Перманентная революция, однако, оказалась очень утомительной. Эта концепция скоро изжила себя, и к 1970-м верность традициям и отсутствие перемен стали по контрасту казаться радикальным новшеством».

Темп жизни в 1960-е все убыстрялся (в точности как музыка в Le Club каждый вечер), она выходила из-под контроля, и я уже начал от всего этого уставать. В погоне за оригинальностью мы теряли традиции; неспешный и вежливый жизненный уклад моей юности отодвинули в сторону за ненадобностью. Происходили и другие изменения, которые, по меньшей мере, вызывали у меня вопросы.

Перемены были и в моей семье — счастливые и печальные. Моя дочь Тина выросла так быстро! Она впервые вышла в свет в хьюстонском «Ривер Оук Клаб». Там в ее честь состоялся торжественный вечер, организованный Джин, которая теперь жила в Техасе со своим мужем Говардом Ли. Я тоже устроил по этому поводу вечеринку, и мне было приятно сделать это в городе, где теперь обитала Джин.

Мой отец умер в 1968 году. Он был абсолютно здоров, а скончался от того, что подавился куском мяса. Пережить революцию и все превратности судьбы и умереть от такой заурядной причины! Отец был нам очень дорог, и мы с братом сильно горевали. С его уходом закрылась еще одна дверь в прошлое.

В моей карьере тоже происходили бурные события, жертвой которых пало мое производство женской одежды. Виной тому была неуступчивость профсоюзов. В то время они придумали брать за основу оплаты труда работников цену, за которую будет продаваться платье, а не время, которое они потратили на его шитье, как раньше. Мне это казалось абсолютно нелогичным. Я провел немало времени за столом переговоров с представителями профсоюзов и уговаривал их пересмотреть свое решение в интересах индустрии. Я предлагал им фиксированную почасовую оплату вне зависимости от уровня сложности платья, ведь более дорогие модели и так требовали больше времени на изготовление. Они не желали уступать, и я тоже.

«Тогда я закрываю бизнес», — сказал я и перевернул эту страницу своей жизни. Создавать модели платьев я не перестал, просто на несколько лет прекратил выпускать их в большом объеме. Я сохранил линию очень дорогих туалетов, которые задавали тон и служили витриной для продвижения моих франшиз. Они шились в Италии — такая вот ирония судьбы. Круг замкнулся: сначала я был итальянцем, производящим одежду в Америке, а теперь стал американцем, производящим одежду в Италии.

В то время мне также довелось пережить свое последнее столкновение с крайностями 1960-х, которые не только были годами неистовых социальных экспериментов, но и отличались абсолютно непредсказуемой ситуацией в бизнесе, эдакие американские горки, как их называли. Можно было в момент сделать состояние и еще быстрее его потерять.

И никто не воплощал дух той безумной, динамичной эпохи лучше, чем Бернард Корнфилд, мой приятель, который чуть не стал моим бизнес-партнером. Это был короткий, но яркий эпизод в моей жизни.

В это время, в самый разгар теннисного бума, я делал спортивную одежду для тенниса и гольфа. Турниров с участием профессионалов и любителей тогда было много, и самым главным из них считался теннисный турнир в честь Роберта Ф. Кеннеди в Нью-Йорке. Все доходы от него шли на счет Мемориального фонда Роберта Ф. Кеннеди, а принимала участников вдова Бобби, Этель. От чести участвовать в этом турнире не отказывался никто из получивших приглашение. Знаменитости и профессиональные игроки собирались на уик-энд в Нью-Йорке. Вечером в пятницу Этель устраивала большой прием в ресторане Rainbow Room, где путем жребия определялись играющие пары. Праздник продолжался до поздней ночи, а наутро начинались матчи. Турнир был настоящим состязанием, в котором все, включая меня, мечтали победить. Для него требовалось немало сил; игра продолжалась без перерыва до самого вечера, а жара и влажность в августе были изнуряющими. Особенно усердствовали профессиональные спортсмены, сражаясь за дорогой приз победителю — машину, катер или что-нибудь подобное.

^{В 1976 году на теннисном турнире в честь Роберта Ф. Кеннеди Олегу Кассини вручают кубок победителя Говард Козелл и Жаклин Кеннеди}

В 1976-м мне удалось выиграть в паре с Джейми Филлолом. Он получил машину за 45 тысяч долларов, а я получил на стадионе Форест-Хилз поздравления от губернатора Хью Кери, Жаклин и Этель перед двадцатью тысячами болельщиков и телекамерами компании ABC.

И, несмотря на это, в глазах всего мира я приближался к пенсионному возрасту. Я всегда недоумевал, кто решил, что это должны быть именно шестьдесят пять лет? Как был определен этот возраст? Я подробно изучил вопрос и узнал, что это придумал Бисмарк в Германии еще в XIX веке. Причина была проста: он объявил о гарантированной пенсии, а поскольку эксперты сказали ему, что большинство мужчин к шестидесяти пяти умирает, он взял эту цифру в качестве возраста, когда начинают получать социальные выплаты.

Какое отношение это имело к ХХ веку? Да никакого. Какое отношение это имело ко мне? Тоже ровным счетом никакого. Я был владельцем собственной компании, и никто не мог заставить меня свернуть свой бизнес, который я продолжал развивать.

Некоторые говорят, что стариться надо достойно, другие считают, что надо оставаться «молодым душой» и «бороться с угасанием». Я для себя решил, что не буду обращать внимания на эти клише и вообще не буду думать о старении.

^{«Я считаю себя молодым человеком с сединой и без конкретного возраста»}

С течением времени я выработал для себя оптимальный режим питания и занятий спортом и собираюсь и дальше его придерживаться. Я до сих пор[254] играю в теннис три раза в неделю. Диета у меня такая же, как и раньше: я представляю, что мой желудок — это карман, и я слежу за тем, что и с чем я туда кладу. Я избегаю химических добавок и всякого мусора, который в наши дни считается едой, не смешиваю белки и углеводы. Часто, когда кто-нибудь спрашивает меня, что такое внутренняя красота, я шучу в ответ: «Это хорошее пищеварение». Но в этом ответе только доля шутки. Паста всегда была хорошим топливом для моего мотора.

Вот удачное сравнение, которое мне приходит на ум. Если за «роллс-ройсом» постоянно ухаживать и содержать его в должном состоянии, то через двадцать лет он не станет старым. Он станет классикой.

Есть еще один секрет, который открылся мне с годами: очень важно поддерживать позитивный настрой, не теряя при этом самокритичности. Я считаю себя молодым человеком с сединой и без конкретного возраста. Каждое утро я просыпаюсь, готовый к вызовам жизни. Я чувствую себя хорошо, лучше, чем вчера. Мне не терпится начать новый день, завоевать свой приз. Пока я готов состязаться, я живу. Учитывая мою родословную, у меня нет причин не последовать примеру долгожителей с Кавказа, которые едят йогурт и доживают до 120–130 лет. (В таком случае эту книгу можно считать лишь подведением промежуточных итогов.)

Вечером, перед тем как лечь спать, я медитирую: не бормочу всякие дурацкие мантры, а размышляю о том, что сегодня сделал неправильно. Я не проклинаю свои неудачи и не корю за них себя, просто анализирую, что можно было бы сделать по-другому и как мне завтра изменить ситуацию. Я признаю свое право на ошибки и полон решимости их исправлять, поскольку знаю, что завтра останусь столь же блистательно несовершенным, но упорно стремящимся стать лучше.

Эти медитации помогают мне смотреть на вещи всесторонне и непредвзято, и не проходит ни дня без того, чтобы я не анализировал этическую сторону своих поступков. В этом отношении я всегда стараюсь быть последовательным. Несмотря на все взлеты и падения в моей жизни, я никогда не был озлобленным или мстительным. Иногда я мог совершать дурные поступки, но в отсутствии доброты и щедрости меня упрекнуть трудно. Надеюсь, что я не стал жестоким человеком в жестоком мире. Те, кто меня знает — нравлюсь я им или нет, восхищаются они моей работой или нет, — понимают, что я честный человек, честный по отношению к жизни, к миру, к людям. Я не шел к успеху по чужим головам. Да, я участвовал в острой конкурентной борьбе, но никогда не поступался духом рыцарства, привитым мне в детстве полковником Зборомирским и являющимся частью наследия моих предков.

Пару лет назад на меня снизошло настоящее озарение. Меня пригласили участвовать в «Ночи ста звезд», благотворительном концерте профсоюза актеров и режиссеров, который должен был проходить на сцене Радио-сити мюзик-холла[255]. Казалось, в этот вечер собрались воедино все разрозненные кусочки моей жизни. Там присутствовало много моих старых друзей из Голливуда, из мира моды и спорта, из светского общества. Я чувствовал себя как на встрече выпускников. В тот день у нас был ланч с Линдой Эванс[256] и Джилл Сент-Джон, моими старыми приятельницами, и Джоном Форсайтом[257], с которым я тогда и познакомился. Мы говорили о Голливуде, о том, как там все изменилось с тех пор, как я фланировал по бульвару Сансет.

В тот вечер мне пришлось долго ждать за кулисами своего выхода. Роль у меня была небольшая — как и нескольким другим модельерам, мне предстояло выйти на сцену с двумя звездами (в моем случае это были Джанет Ли и Глория Лоринг)[258], одетыми в платья моего дизайна.

Я сел в сторонке и задумчиво наблюдал за царившей за кулисами суетой, этим хаосом, который никогда не увидят зрители. Я почти задремал и в полудреме унесся в тот, прежний Голливуд… Огромные павильоны, слепящий свет софитов, людской гвалт и ругань, волшебный миг съемки, и вот, наконец, образы, запечатленные на пленке, возникают на экране. Все это одна большая иллюзия, которую слишком часто принимают за реальность; даже те, кто творил эту магию и знал о ней все, в том числе Джин и Грейс, не избежали этой участи.

Иллюзии. Большую часть жизни я создавал иллюзии через образы моды. Я всегда стремился подчеркнуть красоту тела, но человеческое тело редко бывает безупречным. «Естественная красота» почти всегда оказывалась иллюзией, порожденной отвлекающими маневрами кроя и фантазии. Искусство модельера заключалось в создании впечатления непринужденной элегантности.

А дальше меня осенило, что искусство творца иллюзий в кино и моде не так уж сильно отличается от деятельности политика, которую мне довелось наблюдать в Вашингтоне. Джон Кеннеди был великим иллюзионистом, умело скрывающим свою физическую боль и профессиональные тревоги за ярким красноречием и любезностью. Вокруг него всегда была аура энтузиазма, интеллекта и элегантности, которую пытались воспроизвести многие, но никто так и не сумел.

Так много в моей жизни — жизни в нашем сложном современном мире — было отдано созданию иллюзий. Тогда что же в ней было настоящим?

Этот вопрос продолжал меня волновать. Недавно я снова участвовал в одном из спортивных соревнований для знаменитостей, где, как обычно, элементы шоу сочетались с подлинно соревновательным духом. Это были скачки на лошадях, запряженных в легкие коляски, которые организовал Джордж Плимптон. Проходили они в Помпано-Бич во Флориде. Моими соперниками были сам Плимптон, футболисты Кен Стеблер и Ким Бокампер и владелец бейсбольной команды New York Yankees Джордж Стейнбреннер. Предполагалось, что скачки станут приятным развлечением с благотворительным уклоном (моим дополнительным вкладом в общее дело было создание жокейских костюмов для всех участников). Мы собрались для дружеских состязаний, но моим соперникам и мне был присущ настоящий спортивный азарт, и мы заранее стремились запугать друг друга, психологически одержать верх.

Каждый из нас оценивающе разглядывал остальных, и я понимал, что мои более молодые соперники считали мое участие в соревнованиях каким-то курьезом. Но, несмотря на отсутствие подобного опыта, я так просто сдаваться не собирался.

С деланой серьезностью мы расточали комплименты в адрес друг друга, сменявшиеся агрессивными выпадами. Особенно усердствовал Стейнбреннер. Он сказал, что «утопит этого маленького ублюдка» (то бишь меня) в пруду прямо на стадионе, если я вздумаю ему мешать во время скачек.

Именно этого мне и недоставало. Во мне взыграл боевой дух моих предков. У меня больше не было возраста. Я был мальчишкой, противостоящим в Довиле кедди, вооруженным клюшками для гольфа; я был молодым человеком, ввязавшимся в драку с Бельмонте после того, как он назвал меня «всего лишь портным»; за мной стояла тысяча лет европейской истории — я был казаком, кавалергардом, мальтийским рыцарем, итальянским всадником легкой конницы, — и никто не смел меня запугивать.

Тогда я понял, что если в современном иллюзорном мире в моей жизни и осталось что-то настоящее, то это было только охватившее меня древнее чувство ярости, гордость, дух соперничества, готовность преодолеть все превратности судьбы и сражаться каждый день, как на войне, как будто я был одним из моих предков в роскошном мундире, со сверкающей саблей наголо, летящим на любимом коне в самую гущу схватки…

И я вложил в сражение со Стейнбреннером и другими все свои силы. Это было потрясающее ощущение: управлять, нет, полностью слиться с лошадью, на сумасшедшей скорости обгоняя соперников, невзирая на опасные сближения. Я проиграл только Стейнбреннеру, и то совсем чуть-чуть.

Думаю, что мне удалось удивить своих соперников. После заезда Стейнбреннер подошел ко мне и искренне и — неужели правда? — с восхищением поздравил меня с борьбой, которую я ему навязал и на которую он не рассчитывал. «Теперь я знаю, — сказал он, — что я могу гордиться своей победой над вами».

Когда я покидал стадион, мои друзья-приятели, наблюдавшие за опасными скачками и не верившие в меня с момента, когда я сообщил им о своем участии, окружили меня. «Ты что, с ума сошел? — спрашивали они меня. — Ты же мог свернуть себе шею. Как ты мог на такое согласиться?»

«А как я мог от такого отказаться? — пожал плечами я, чувствуя, что в моих жилах кипит кровь гордящихся мною предков. — Как я мог?»

^{С Джин Тирни в годы молодости}

^{Джин Тирни, 1953}

^{Джин Тирни за домашним рукоделием, 1954}

^{Работая над костюмами для Голливуда}

^{Грейс Келли, 1949}

^{Счастливы вместе}

^{«Я не буду ни на что намекать и обсуждать лживые сплетни о Грейс. Мы были помолвлены и собирались пожениться — не больше, но и не меньше»}

^{С Грейс Келли, 1955}

^{С Альфредом Хичкоком и Грейс Келли. Кассини создал для Грейс это платье с вариацией на тему знаменитого белого воротничка Питера Пэна, который олицетворял образ Грейс Келли. Очевидно, что не платье привлекает внимание Хичкока, чья влюбленность в Грейс была секретом Полишинеля}

^{«Грейс никогда не любила водить машину»}

^{Олег Кассини за работой, 1960-е годы}

^{Обложка журнала Life, 1961}

^{Эскизы Олега Кассини и Жаклин Кеннеди в его моделях}

^{Эскизы Олега Кассини и Жаклин Кеннеди в его моделях. Вечернее платье и платье для визита в Индию}

^{Эскизы Олега Кассини и Жаклин Кеннеди в его вечерних платьях}

^{Джон и Жаклин Кеннеди. На фото — дарственная надпись Олегу Кассини}

^{Эскизы Олега Кассини и Жаклин Кеннеди в его костюмах}

^{Вечернее платье из шелка. Дом моды Oleg Cassini, начало 1960-х годов, США. Фонд Александра Васильева}

^{Подвенечные платья из шелка. Дом моды Oleg Cassini, начало 1960-х годов, США. Фонд Александра Васильева}

^{Модель Олега Кассини, сентябрь 1964}

^{Вечернее платье с ручной вышивкой блестками и бисером. Дом моды Oleg Cassini, середина 1980-х годов, США. Фонд Александра Васильева}

^{На мероприятии, проводимом концерном «Люфтганза», 1970-е годы}

^{В одном из многочисленных путешествий, 1975}

^{Олег Кассини, 1975}