Случайная находка на берегу Балтийского моря дает толчок чудовищной эпидемии, распространяющейся по России со скоростью лесного пожара. Первой жертвой болезни становится Петербург. Скорость заражения и высокая летальность вируса вынуждает власти закрыть город на жесткий карантин. Но это провоцирует рост насилия и беззакония. Предчувствие смерти высвобождает в людях порой не самые благородные чувства… Дочь Сергея Авдеева, бывшего офицера спецслужб, тоже поразил вирус. Знакомый врач сообщает, что в профильном научном институте удалось получить вакцину, но это всего лишь опытный образец, не испытанный, не сертифицированный… Отчаявшийся отец готов ухватиться за самый мизерный шанс спасти дочь. Но ему нужно доставить девушку в институт. А значит — пересечь ночной город, ставший смертельно опасной полосой препятствий…
1.0 — создание
Туда, на дно печального жерла,
Спускаются ли с первой той ступени,
Где лишь надежда в душах умерла?
Пляж Куршской косы раскинулся на десятки километров. Этим летом к середине июня установилась настоящая жара, температура достигала тридцати градусов к двум часам пополудни, а вода в Балтийском море держалась на отметке двадцать один градус. Для длительных заплывов прохладно, но окунуться после душного дня самое то! Дул теплый и сильный ветер, разноцветные полотнища парусов виндсерфингистов рассекали бирюзовую гладь моря.
Филипп громко чихнул и проснулся. Воскресное утро застало его лежащим на песке, приливная волна окатила ступни, обутые в старенькие кроссовки с эмблемой «Пума». Он застонал и открыл глаза.
— Мать моя женщина! — прохрипел он и осторожно сел. Простое движение вызвало взрыв боли в голове. Некоторое время он сидел на песке, щурясь от яркого утреннего солнца, слепящего глаза, решая архисложную задачу: выблевать выпитое накануне ночью или стерпеть.
Филипп Потехин, безработный житель приморского города Калининграда, запустил пятерню в густые с проседью волосы. Он совершенно не мог вспомнить, как закончилась вчерашняя пьянка и почему утро застало его лежащим на пляже. Он потрогал череп, надеясь обнаружить заветную кнопку, выключающую дикую головную боль. Лечить подобное подобным! Так гласил девиз средневековых алхимиков. Что-то должно было остаться после вчерашнего. Яростная дрожь в руках усилилась, когда он извлекал из сумки бутылку. На дне плескалась темно-бордовая жидкость. Немного. Граммов сто пятьдесят. В два глотка ему удалось прикончить содержимое бутылки, судорожно дернулся кадык, глаза заслезились, на лбу выступила испарина.
— Мать моя женщина! — с шумным вздохом воскликнул Филипп.
Пляж постепенно наполнялся людьми. Мимо прошла грузная женщина в синем лифчике и белых шортах, сладко запахло цветочными духами.
— Мама, посмотри какая штучка! — запищала белокурая девочка, в таких же, как у матери, белых шортиках. Кожа у нее на лбу облупилась, волосы выгорели до белизны.
Девочка смотрела куда-то под ноги Филу. Повинуясь древнему инстинкту коллективного бессознательного, мужчина проследил за взглядом ребенка. В полуметре от его ноги лежало что-то серое и округлое, облепленное высохшими на солнце водорослями.
— Пойдем отсюда, Леночка!
Женщина боязливо покосилась на заросшего седой щетиной бродягу.
— Это амфора! — уверенно заявила девочка. — Ее выкинуло море!
— Ага! — сказал Филипп, нагло посмотрел женщине в лицо. — Там клад! Продается за пять штук!
Он взял предмет, удивившись его литой тяжести. Женщина поспешно увлекла дочку за руку.
— Три штуки! — прокричал Филипп, отчего немедленно пробудилась утихшая после опохмела головная боль. — Штука…
Мать с дочкой шли по залитому солнцем побережью, на золотом песке змеились две тени, маленькая и большая.
— К черту! — бессмысленно выругался Филипп. Теперь его мучила жажда, мысль о холодном пиве казалась волшебной и недостижимой. Он достал сигарету из мятой пачки, чиркнул колесиком зажигалки, синий огонек заплясал после третьей попытки.
Прямо на песок выехал черный внедорожник, распахнулась дверца, музыкальные басовые ноты сотрясли горячий воздух.
«Ты со мной, ты моя козочк-а-а!» — гнусаво читал монотонный речитатив мужской голос.
«Я твоя козочка-а-а!!! А-а-а…» — с придыханием заныла девица.
Из салона внедорожника выгружалась компания молодежи. Худенькая блондинка с синими от татуировок голыми плечами фальшиво подпевала в такт музыке:
— Ты — мой клевый босс! Ты — мой лучший босс, а-а-а!
Филипп подошел к машине, обнажил в искательной улыбке черную прореху на месте бокового резца.
— Слышь, земляк! Подкинь сотню!
— Чё?!
У водителя была густая черная борода, ломаные уши и могучие плечи. Он с брезгливой усмешкой посмотрел на бродягу.
— Помолюсь за тебя! — искренне соврал Филипп.
— Тогда иди в мечеть, старик! — со смехом ответил парень.
— Или в синагогу! — хихикнула блондинка. — Он прикольный, правда, Самир? Дай ему денег!
— С чего бы вдруг?
Чернобородый Самир презрительно смотрел на бродягу.
— Он нам станцует!
Блондинка обняла Самира за талию, подмигнула Филиппу:
— Ну, что, отец, покажешь класс?
Из джипа вышел высокий русоволосый парень, он нес на плече убранную в ярко-синий мешок походную палатку. Он опустил поклажу на песок, протянул Филиппу бумажную купюру.
— Шел бы ты отсюда, батя!
Парень вернулся к машине, выгружая упаковку с пивом, отделил одну банку, кинул ее бродяге.
— Держи!
Филипп проявил завидную реакцию и ухитрился поймать на лету банку «Амстела».
— Дай Бог здоровья тебе, сынок!
— Ты чё, отец, в уши долбишься?! — мускулистый Самир шагнул вперед. — Сказали тебе, вали отсюда!
Бродяги с плохой интуицией долго не живут! А Филипп Потехин недавно отметил пятидесятилетний юбилей. Банка пива исчезла в недрах его объемистой сумки, туда же он бросил найденную на пляже амфору и, прихрамывая на левую ногу, устремился в сторону тенистой рощи. Столь печально начавшееся утро преобразилось в прекрасный полдень!
Пиво оказалось холодным, пузырьки ласково покалывали нёбо. Филипп сидел на узловатой коряге под покровом густой листвы. Ствол мертвого дерева был утыкан пустыми шприцами, в пластиковых колбах темнели рыжие пятна засохшей крови. Место облюбовали наркоманы, которых сейчас, по счастью, не было в роще. Филипп ненавидел наркоманов и боялся их до дрожи в коленях. Благодетель одарил его пятисотрублевой купюрой, будущее рисовалось радужными красками. Он подобрал острый кусок каменной щебенки и очистил амфору (мысленно он решил называть странную находку именно так, как окрестила ее белокурая девочка). Видимо, вследствие длительного нахождения в морской воде амфора утратила свой первоначальный цвет, на дне проступили какие-то знаки. Все алкоголики — немного мечтатели и философы! Обанкротившиеся идеалисты. А утренний опохмел настраивал на медитативный лад. Наслоения постепенно отпадали под натиском щебенки, явственно проступили очертания орла, держащего в когтях свастику.
— Мать моя…
Филипп вытер испарину со лба. Амфору венчала наглухо запаянная пробка. Потребовалось полчаса титанических усилий, прежде чем поддалась тугая резьба. У него всегда были сильные пальцы, мог на спор сорвать пробку с бутылки. Поднажал. Раздался тихий писк, словно пойманная в ловушку крыса испустила предсмертный вздох. Стал ощущаться едкий запах, будто из аккумулятора вытекла щелочь. Пробка неохотно поддалась, Филипп выругался, пальцы покрылись чем-то липким. Обезглавив амфору, он заглянул вовнутрь. Там было черно, внутренние края облипли серой массой, проход был узким, не толще трех миллиметров. Шевельнулись заросли дикого клевера, на поляну вышла большая собака, со свалявшейся на боках шерстью.
— Пошла прочь! — Филипп замахнулся, задел амфору, которая покатилась по земле, издавая глухой стук.
Собака припала брюхом к земле, оскалила желтые клыки, карие глаза уставились на упавшую амфору с непостижимой человеческому разуму звериной тоской. Филипп швырнул в пса пустую пивную банку, попал в спину. Собака перевела взгляд на человека, внутри у него похолодело.
— Пошла вон отсюда!
Собака помотала головой, чихнула и скрылась в кустах. Рядом с амфорой, на черной земле, лежали крохотные красные шарики. Они были похожи на отшлифованные в форме кабошона рубины или на крупицы человеческой крови, по прихоти создателя увековеченные в форме идеально ровных шаров. Запах щелочи усилился, Филипп громко чихнул, в точности как недавно это сделала собака. Повинуясь древней человеческой привычке нюхать новые предметы, а затем трогать их руками, он прикоснулся к шарикам указательным пальцем. Шарик неожиданно лопнул, как наполненный жидкостью пузырь, окрасив кожу алым цветом, невесомый пар растекался в жарком воздухе. Филипп икнул. Захотелось свалить отсюда подобру-поздорову. Он вдавил подошвой шарики, клубы красного тумана застилали поляну, подхваченная легким порывом ветра струйка устремилась в направлении пляжа. Филипп торопливо закрутил пробку, сунул амфору в сумку и, привычно припадая на левую ногу, устремился прочь от этого нехорошего тумана цвета разбавленного водой клюквенного сока. Он с трудом удерживался от порыва выбросить амфору, смутно чувствуя что-то опасное, что несла в себе морская находка, и вместе с тем не желая расставаться с ней без особой нужды.
Поляна опустела. Бесшумно появилась собака, ее влек сюда непреодолимый инстинкт и какая-то странная тоска. Только что пес увидел на пляже необычного человека. Мужчина. Он шел по береговой линии, с мечтательной улыбкой на бледных губах, обходя плещущихся на мелководье детей. Обоняние у собак в двадцать раз тоньше, чем у людей. Пес протянул к человеку нос и не обнаружил никакого запаха. Вначале он удивился, повторил попытку. Ничего. И тогда он кинулся бежать не выбирая дороги. Его гнали страх и отчаяние, каких он не знал прежде. Спустя время пес вернулся на свою поляну, откуда его только что прогнал бродяга. Он особо не боялся бродяги, максимум неприятностей, которые тот мог причинить, был пинок по ребрам, от которого легко можно увернуться, если вовремя угадать намерения человека. К тому же бездомные, как правило, были неуклюжими людьми. Пес боялся человека без запаха. Он внимательно обнюхал вдавленные в глину следы протектора, черная губа поднялась, он предупредительно зарычал, словно ожидая какого-то подвоха, дважды лизнул землю, поднял нос к небу и громко завыл.
В антикварном магазине на Партизанской улице было прохладно. Бесшумно работал кондиционер, остужая раскаленный воздух. Борис Семенович рассеянно глотнул черного кофе из чашки, убедился, что напиток успел остыть. Это была четвертая доза за утро, сердце возмущенно ухало в грудной клетке. Следовало сбавить обороты, — так говорил его кардиолог. Поменьше кофе и обязательно бросить курить. Возраст, нервы и плохая наследственность, — его отец умер в сорок девять лет от второго по счету инфаркта. Борис Семенович пересек опасный возраст, как он считал, и любил подшучивать на тему жизни и смерти. Дескать, все там будем! Хотя в глубине души допустить факт собственного небытия он не мог. Как сказал гениальный русский поэт, — смерть это то, что бывает с другими! Он достал из полупустой пачки сигарету, задумчиво посмотрел на желтый фильтр, мысленно решая в уме непростую задачу. Отложить процесс вдыхания ядовитых паров фенола до послеобеденного ритуала или закурить немедленно. Проблема решилась сама по себе, — громко зазвонил смартфон. Борис Семенович всегда немного пугался, слыша телефонную трель, однако рингтон не менял. Он был человеком рассеянным, постоянно оставлял смарт то в туалете, то в торговом зале, то еще черт знает где! Громкий сигнал позволял найти гаджет быстро и без свойственной всем бизнесменам нервозности. На экране высветилось круглое румяное лицо и блестящая лысина, увенчанная ореолом коротко стриженных седых волос. Подавив приступ паники, Борис Семенович провел подушечкой большого пальца по экрану.
— Добрый день, Михаил! — преувеличенно радостно прокричал он.
Румяное лицо выпало из поля зрения камеры, включился режим невидимки. Теперь Борис Семенович мог слышать абонента, но не видеть его, тогда как тот созерцал бледное лицо собеседника в самом невыгодном для него ракурсе. Страх от осознания этого факта усилился.
— Для кого то добрый, для кого-то не очень… — прохрипел голос. — Какое сегодня число, Райхель?
— Двадцать шестое! — послушно ответил Борис Семенович, живот предательски набух, готовясь извергнуть порцию газов.
— Двадцать шестое, — подтвердил голос. — А когда ты обещал бабки перевести?
— Михаил…
— Михаил Аркадьевич! — В интонациях голоса, помимо издевательских ноток, появился металл. — Для тебя я теперь Михаил Аркадьевич! Если ты думаешь, что можешь впарить серьезным людям всякое фуфло, ты ошибаешься, Райхель!
К вспученному животу прибавилась дрожь в левой руке, усилилась тахикардия. Сердце неслось галопом, словно понуждая своего хозяина оторвать нетренированный зад от мягкого кресла, выскочить на улицу и нестись во весь опор, обгоняя стремительное время.
— Я не знал, Михаил… Простите! Михаил Аркадьевич! Я смотрел подпись художника в ультрафиолете, показывал картину нашему эксперту!
— Хватит! — невидимый абонент грязно выругался. Респектабельность спала с него, как шелуха со старой луковицы. — Мне начхать на тебя и твоего эксперта! Честно скажу, Райхель, мне даже на эти долбаные бабки начхать! Здесь дело в уважении! Ты картину назад получил?
Борис Семенович кинул полный смертельной тоски взгляд на упакованную в белый материал, именуемый «пупырки», квадратную картину, прислоненную к стене.
— Получил…
Газы распирали живот под давлением.
— Отрицательное заключение из Третьяковской галереи приложено. Вопрос. Где мои сорок две тысячи баксов?
Нет такого преступления, на которое не пойдет капитал во имя крупной прибыли! — почему-то вспомнилась бессмертная фраза из классика.
— Я не располагаю такой суммой, Михаил Аркадьевич… — прошелестел антиквар. Перед мысленным взором предстал образ телохранителя влиятельного москвича. Кавказец. Дагестанец или чеченец. Лет тридцати пяти, смуглое, не лишенное мужской привлекательности лицо, распирающая воротник футболки трапеция, ломаные уши, не знающие жалости стальные глаза, смотрящие насмешливо и с каким-то странным участием, отчего кажущиеся еще более страшными.
— Я ведь не злой человек, Райхель! — неожиданно смягчился бизнесмен. — И честно признаться, мне тебя жаль. Я надеюсь, что ты продал мне это фуфло без злого умысла.
— Я сам не знал, Михаил Аркадьевич! — быстро заговорил Райхель. — Купил у простой бабушки, ума не приложу, как такое могло случиться!..
— Я не закончил! — перебил его собеседник. — Я тебе где-то даже сочувствую. Поэтому готов принять в качестве компенсации долга ту безделушку, что ты мне в прошлый раз показывал…
— Какую безделушку? — Сердце упало куда-то в область желудка, сжалось в ледяной комок.
— Не дури, Райхель!
Включилось видео, экран смартфона заслонило розовощекое лицо бизнесмена.
— Отдашь мне пепельницу в счет долга, и станем добрыми друзьями.
Лицо на экране дружелюбно улыбнулось.
— Пепельница в эмалях, работы Карла Фаберже! — воскликнул антиквар. — С дарственной гравировкой Петру Аркадьевичу Столыпину!
— Видишь, как ты все хорошо изложил, Боря! — ласково улыбаясь, сказал бизнесмен.
— Эта вещь бесценна!
— «О мудрости твердят: она бесценна! Но за нее гроша не платит мир», — все с той же слащавой улыбкой на румяном лице процитировал бизнесмен. — А если серьезно, то единственной по-настоящему бесценной вещью является время. А ты тратишь мое время, Боря! — добавил он с какой-то неопределенной интонацией — то ли шутка, то ли угроза…
— На аукционе «Кристис» подобный предмет ушел за сто двадцать пять тысяч фунтов. Без дарственной надписи!
— Вот видишь! Мне еще гравировку удалять придется…
— Как удалять?! — остолбенело пролепетал Райхель. — Это же музейный предмет! Дарственная надпись Столыпину делает пепельницу почти бесценной!
Михаил Аркадьевич обернулся к кому-то невидимому в ракурсе обзора камеры. Донесся приглушенный рокот его голоса, привыкшего отдавать приказы:
— В срок не сделаете, будете отвечать!
Антиквар не слышал ответа человека, к которому была обращена фраза, по виску прокатилась капелька ледяного пота. Он, конечно, читал биографию бизнесмена, во всяком случае, ту версию, что была изложена в Интернете. Бывший партийный функционер. Работал при горкоме Кишинева в ту бытность, когда столица Советской Молдавии была неотъемлемой частью Советского Союза. В девяностые годы трудился в сфере силовых структур. Является учредителем и совладельцем медиахолдинга «Русское искусство». Говорят, что четверть всех произведений искусства, покупаемых частными коллекционерами, проходит через его руки. Женат, двое детей. На одной из фотографий, приложенных к тексту биографии, президент пожимает ему руку.
Круглое лицо бизнесмена закрыло экран смартфона.
— Так что решим, Боря? Будем дружить или ссориться?
Райхель глубоко вздохнул.
— Если бы я решил продавать пепельницу, Михаил Аркадьевич, то цена была значительно выше той, что называете вы.
— А моральный ущерб? — Голубые глаза сверлили антиквара, как два кинжала. — А потерянная репутация? Сколько она стоит, по-твоему?
— Я перезвоню! — пискнул Борис Семенович, отшвырнул смартфон, как ядовитую змею, и помчался в туалет. По пути он едва не сбил с ног продавца Вадика. Вадик был погружен в исследование меню своего новенького смартфона и на несущегося с белым лицом шефа не обратил внимания. Так же как и на двух покупателей, стоящих возле прилавка со значками. В другое время Борис Семенович сделал бы бездельнику Вадику замечание. Он ворвался в уборную, слыша, как в спину ему несется настойчивая трель смартфона. Брюки опали у белых икр, пронизанных сетью выпуклых вен, не ведающих солнечного света, ягодицы приятно охладил пластик. Некоторое время царила безмятежность, только часто билось в груди сердце и по-прежнему дрожала левая рука. Борис Семенович завершил свои дела, привел одежду в порядок, причесал густые, с седыми висками волосы, являющиеся предметом его гордости, внимательно посмотрел в зеркало. Там отразился шестидесятилетний мужчина с тонкими черными усиками и карими глазами, в которых угадывался беспощадный страх. Сорок две тысячи долларов в его положении были неподъемной суммой. Особенно сейчас, когда он внес большую часть суммы за загородный домик. Все как-то сложилось некстати, и картина художника Алексея Петровича Боголюбова, которую принесла симпатичная бабушка, пахнущая корвалолом и чем-то мясным, и неожиданный приезд в его маленький антикварный магазин Михаила Аркадьевича Розова. Розов был крупной московской шишкой, изредка Райхель продавал ему по Интернету безделушки из янтаря, который собирала жена Розова. Все одно к одному сложилось. И взнос за домик на Балтийской ривьере, который он не думал покупать, кабы не удачная сделка! Борис Семенович наспех посмотрел морской пейзаж, тот показался ему вполне приличным, да и Розов расстался с деньгами легко, по-гусарски. И еще потрепал антиквара по плечу по-приятельски, сморщил большой в красных прожилках нос.
— Мне музейные заключения до лампочки! Картину себе беру, сам вижу, что натура!
Борис Семенович тщательно вымыл руки, вышел в торговый зал. Он смутно чувствовал, что дело уже не в картине и о репутации Розов упомянул ради красного словца. Москвич любил рассуждать о слове купеческом и прочих мнимых ценностях торговых людей, делая это с удручающей настойчивостью. Райхель не верил ему. Репутация и нравственность — понятия людей среднего достатка. Миллионеры вершат свой личный закон, закон власти и денег. Он сам виноват. Похвастался редкой пепельницей, видел, как зажглись глаза Розова, хотя тот и не принял попытки купить ценный предмет.
Вадик метнул осторожный взгляд в сторону шефа. Он завершил свои манипуляции со смартфоном и осторожно вынимал из-под застекленного прилавка обшитый синим бархатом поднос, на котором были свалены в кучу значки и медальки. Двое молодых людей увлеченно копошились в значках.
— Вам звонили… — сообщил Вадим тем интимным тоном, присущим современной молодежи, который сильно раздражал антиквара. Нет уважения к старшему поколению! И все хотят получать на блюдечке с голубой каемочкой!
Борис Семенович кивнул. Столбики цифр выстраивались у него в голове в пугающе стройные ряды. Зловещая арифметика была неумолима. В конце каждого месяца он выплачивал аренду за помещение. Доход антикварной лавки, учитывая налоги и зарплату продавца, был смехотворно низким. Торговля шла мелочными вещами, упомянутая Розовым пепельница была им случайно куплена в прошлом году, — распродавалось наследство какого-то старика, то ли немецкого барона, то ли купца, жившего еще до войны в Кенигсберге. Райхель мысленно называл редчайшую вещь работы придворного ювелира своим пенсионным фондом, и надо же было такому случиться, что он, крайне осторожный человек, дал маху дважды! Первый раз, когда показал Розову пепельницу, и вторично, продав московскому олигарху непроверенную на предмет подлинности картину!
Звякнул колокольчик, открылась дверь, с улицы влился горячий воздух. На пороге нерешительно застыл бродяга, не решаясь войти в зал. Щеки заросли седой щетиной, мужчина сжимал в руке потрепанную сумку с кричащей надписью adidas на боку. Первое, на что обратил внимание антиквар, были налитые кровью глаза посетителя. Левый белок почти целиком был залит багровой кровью, отчего человек напоминал статиста из фильма ужасов.
— Кто хозяин? — спросил он хриплым простуженным голосом.
— Что вам нужно? — Райхель спросил автоматически. Он двадцать с лишним лет занимался торговлей антиквариатом, на его памяти случались чудеса. Бездомные — особая публика, однажды такой вот бродяга приволок в магазин икону в серебряном окладе.
Мужчина подошел к прилавку, вытащил из сумки коричневый предмет, облепленный то ли засохшей тиной, то ли грязью.
— Нашел на пляже… — Он зашелся надсадным кашлем, на шее вздулись толстые вены.
Райхель с брезгливым выражением лица взял предмет. На дне был выдавлен фашистский орел и какие-то буквы под ним.
— Пятьсот рублей дам! — объявил антиквар.
— Дай хотя бы штуку, шеф…
На него смотрели залитые кровью глаза, и сам человек был похож на издыхающего пса. Райхель был лишен такого простого человеческого качества, как сострадание, но, находясь под впечатлением беседы с Розовым, не торгуясь, достал купюру. «По сути, я мало чем отличаюсь от этого бродяги, — подумал он. — Униженно прошу денег, а если наказывают, втягиваю голову в плечи, как дворняга на улице».
— Там внутри… — Бродяга спрятал купюру в карман. — Внутри что-то есть…
Он подтянул ремень своей сумки и, сгорбившись, побрел к выходу. И хотя на вид мужчине было не более пятидесяти лет, он шаркал ногами, как древний старик. Зазвонил айфон, Райхель вздрогнул.
— Очисти от грязи! — приказал он Вадику, кивнув на купленный предмет, и обреченно направился в кабинет, чувствуя себя не намного бодрее красноглазого бомжа.
Филипп Потехин шел по улице, сильно прихрамывая не левую ногу. Мучащая его боль в тазобедренном суставе растекалась по голени, опоясывала колено, словно к коже приложили моток с колючей проволокой, и впивалась стальными зубами в ягодицу. Артроз. Третья стадия. Определил без рентгена волонтер из службы спасения, Семен Круглов. Он был высоким, улыбчивым мужчиной за пятьдесят, могучего телосложения. В свое время проходил сверхсрочную службу в Афганистане, а после демобилизации осел в Калининграде. Круглов работал хирургом в областной больнице, но регулярно появлялся в ночлежке, привозил продукты, одежду, перевязывал кровоточащие раны, вправлял вывихи. Все это он проделывал с неизменной улыбкой на румяном лице, и хмурые люди, окружающие врача, улыбались в ответ помимо желания.
— Может быть, вывихнул? — с заискивающей улыбкой спросил Филипп, стягивая джинсы.
Круглов помял сустав, повернул ногу набок, отчего Потехин вскрикнул.
— Протез тебе надо ставить, бродяга! — с улыбкой сказал врач, будто ничего более веселого, чем сношенный суставной хрящ, не встречал. — А старый на свалку! Износился уже.
Филипп пожалел, что не взял с собой трость, которую привез ему в следующий визит Круглов. Оставил в приюте. Условие пребывания в ночлежном доме было простым и невыполнимым. Трезвость и работа. Легко сказать, трудно сделать. Потехин продержался без выпивки три с половиной недели. Сейчас он шел по улице, не чуя под собой ног. Вокруг все кружилось в каком-то дьявольски ликующем хороводе, — буйная зелень, приторно пахнущая липовым медом, отцветающая сирень, порхающие в раскаленном воздухе белые пушинки, словно крохотные парашютисты, опадающие на серый асфальт. У него ломило затылок, кровь пульсировала в висках в такт шагов, в сознание вторгались чужие мысли, словно невидимая рука включила тайную радиостанцию, транслирующую поток слов, смысл которых он был не в силах понять, чувствуя интуитивно, что речь идет о чем-то недобром. Он направлялся в сторону улицы Ялтинской, в центр помощи бездомным, уповая на милосердие старшего сотрудника ночлежки, Тамары Васильевны Молевой. Если не прогонят, хоть накормят, — решил он. Дважды в день благотворительные службы организовывали бесплатные обеды. Филипп не чувствовал голода и шел по привычке. К тому же поселившийся в его голове голос настойчиво диктовал свою волю:
«Иди туда… Иди туда… Иди…»
— Иду! — огрызнулся мужчина.
От него шарахнулся худой подросток в длинной черно-желтой футболке и повернутой козырьком назад бейсболке. Мальчишка едва не упал на асфальт со скейтборда, однако удержался на ногах, обругал Потехина и помчался вперед, виляя худым задом. В его ушах чернели микрофоны наушников.
— Козел! — беззлобно выругался Филипп в ответ.
Нога онемела, а идти предстояло не менее двух километров. Он присел на скамейку, вытер кулаком слезящиеся глаза. Хоть и было на улице жарко, его заколотило, как в ознобе. Филипп достал из сумки бутылку из темно-зеленого стекла, закупоренную бумажной затычкой. Привычно озираясь по сторонам, он шумно глотнул, спиртное благодарно проскользнуло по пищеводу, тепло ожгло внутренности. Филипп закрыл глаза, погрузился в зыбкую дрему. На улице было пустынно — выходной день, — горожане устремились на пляж или разъехались по дачам. Когда-то у Филиппа Потехина тоже были жена и дочь, и они выезжали по выходным дням на природу. А потом пришли шальные девяностые годы, завод, на котором он работал оператором фрезерных станков с программным управлением, прекратил свое существование, а к быстро изменяющимся условиям жизни в стране мужчина оказался не приспособлен. Жена предала его, — любил рассказывать Филипп, — а водка — нет!
Мимо пролетали автомобили, жаркое марево плыло над приморским городом. Изумрудная зелень листвы ласково шелестела, словно женщина, нежащаяся в руках темпераментного любовника. Филипп потряс головой, шумно высморкался, сплюнул на асфальт. Некоторое время он с тупым равнодушием созерцал кровавые сгустки в собственной слюне.
— Я заболел… — сказал он вслух.
Почему-то это открытие обрадовало его. Теперь Молева не выгонит его из ночлежки за нарушение режима. Совесть не позволит ей так поступить. Филипп поднялся со скамейки, ожидая ставшей уже привычной рези в бедре, и с удивлением обнаружил, что боль ушла. Не исчезнув полностью, она растеклась по всей поверхности ноги от ягодицы до колена. «Ноги — основа жизни для бродяг!» — любил повторять доктор Круглов, со снисходительной улыбкой глядя на своих подопечных. О Круглове в приюте ходило множество слухов, самый устойчивый из которых сводился к тому, что доктор в молодости крепко пил и много дрался. Обычная русская история, но говорили, будто он кого-то то ли убил в запале, то ли покалечил, а теперь грехи замаливает, оказывая безвозмездную помощь бездомным людям. Филипп однажды набрался смелости, прямо спросил Круглова о происхождении этих слухов. Лучше бы он этого не делал! Добродушное лицо вмиг преобразилось, румянец спал, словно от пощечины. Голубые глаза сузились в щелки, волчий взгляд, наполненный звериной яростью, опалил испуганно отшатнувшегося мужчину.
— Меньше знаешь — крепче спишь, бродяга! — громко прошептал доктор, так близко придвинувшись к Потехину, что тот готов был описаться от страха. — Слышал такую поговорку?
Филипп быстро закивал, словно его шеей управляла чья-то рука. Будучи по природе человеком злопамятным, он с тревогой ожидал очередного визита доктора в приют, но Круглов повел себя так, будто неприятного разговора и не было вовсе. Наоборот. Привез трость и предложил помочь в оформлении медицинского полиса, после чего Потехин сможет встать в очередь на операцию по замене тазобедренного сустава.
Филипп с сожалением посмотрел на плещущийся портвейн в бутылке. Трудный выбор. Допить то, что там оставалось, и вернуться в приют, что называется, под мухой или остановиться на достигнутом. Вряд ли Молева станет его обнюхивать, зато имеется законная причина его отсутствия в ночлежке. Как оно было в советской кинокомедии? Упал, потерял сознание. Очнулся — гипс! Филипп улыбнулся, обнажив неожиданно крепкие, белые зубы, за исключением выбитого в одной пьяной драке, о которой он не любил вспоминать, левого резца. А так зубы у него были отменные! Дар Божий, как он любил повторять… Обычно бомжи теряют зубы в первые годы жизни на улице, пьянство, плохое питание и постоянный стресс не способствуют хорошему здоровью, а зубы — косвенный признак крепкой конституции, так сказал Круглов.
Мимо пробежали две девушки, гибкие тела облегали одинаковые сарафаны нежно-голубого цвета. Взглянув на бездомного мужчину, сидящего на скамейке, они дружно рассмеялись. Потехин проводил их равнодушным взглядом. Некоторые его новые друзья по приюту встречали подруг, завязывались длительные отношения. Он относился к подобным союзам скептически. Жена бросила его после серии запоев. Ушла и дочь с собой забрала. Она даже не удосужилась расспросить, почему он так пьет. Просто собрала вещи, а спустя пару месяцев пришло уведомление из городского суда о возбуждении дела по разделу имущества. Женщинам нельзя верить, это он знал точно, на алименты не подала, и на том спасибо! После размена квартиры ему досталась комната в коммунальной квартире, и как он ухитрился ее потерять, Филипп не помнил. Жилье расселила коммерческая фирма, он подписывал какие-то бумаги. Сейчас в том месте находилась юридическая консультация. Ирония судьбы. Филипп всегда недолюбливал ментов, хотя те ничего плохого ему не сделали. Он постучал обкусанным желтым ногтем по стеклу заветной бутылки, покоящейся в сумке.
«Не пей!» — приказал голос.
Мужчина вздрогнул, огляделся по сторонам. Улица была пустынной, на перекрестке стояли в ожидании разрешающего сигнала светофора девушки в голубых сарафанах. Из супермаркета напротив вышла пожилая женщина, сквозь полупрозрачный пакет виднелись очертания пакета с кефиром и еще чего-то круглого, объемного, вроде связки яблок или апельсинов. На соседней скамейке, отстоящей от той, где расположился Потехин, метров на семьдесят, сидел лысый мужчина, он что-то пил из банки. Филипп потер ладонью горячий лоб. Голос прозвучал в его голове, в этом не было никаких сомнений. Он потянулся к бутылке, боль взорвалась тысячей яростных осколков, впившихся изнутри в череп.
«Не пей!!!»
Мужчина отдернул руку от стекла, словно обжег пальцы.
— Мать моя женщина! — воскликнул он.
Он и раньше слышал голоса. Такое случалось пару раз, на излете длительного запоя. В народе синдром Корсакова, проявляющийся в форме слуховых, а иногда и зрительных галлюцинаций, ласково называли «белочкой». Для «белочки» рановато, — понимал Филипп. Пил всего сутки, а потом, он точно знал из личного опыта, — белая горячка наступает на второй-третий день воздержания от алкоголя, на фоне сильного похмелья. Филипп поразмышлял, решение пришло быстро. Он нырнул в заросли отцветающей сирени, озираясь по сторонам, разрыхлил сухую землю возле сплетенных в тугой узел корней дерева, бережно, словно драгоценную реликвию уложил в образовавшуюся ямку бутылку, закидал сверху землей. Полюбовался плодами своего труда. Сойдет! Он выбрался наружу, огляделся. Мужчина по-прежнему сидел со своей банкой, смотрел куда-то вдаль. Шнырящий по кустам бомж не представлял для него интереса. Не тратя времени на анализ загадочного явления, с которым ему довелось столкнуться, Филипп независимо поддернул истрепанный ремень сумки. Головная боль прошла, а жар был надежным пропуском в больницу.
Пес трусил по песку, высунув язык со стекающей слюной. Когда-то его звали Ричи, он жил в большом доме, на мускулистой шее красовался кожаный ошейник, возле холодильника стояла персональная миска с его именем, написанным английскими буквами. Шерсть его блестела, а голос был звонким и уверенным. И название его породы звучало весомо и обнадеживающе. Лабрадор. Ричи был умным и добрым псом, отзывчивым на ласку и моментально запоминающим новых людей, приходящих в дом. А еще Ричи был преданным псом. Он ни за что бы не прогнал друга только по причине странного кашля и насморка, появляющегося каждый раз при соприкосновении с его шерстью. Говорят, что собака способна усвоить около сотни человеческих слов, но по большей части умные животные ориентируются на интонацию и эмоциональный посыл, с которым эти слова произносятся. Ричи знал слово — аллергия. И всякий раз при звуке этого слова внутри у пса что-то болезненно сжималось, он начинал виновато скулить, вилять хвостом, заглядывать в глаза людям. Хозяин поступил с ним решительно и жестоко. Он посадил пса в машину и увез его в пригород. Глядя куда-то в сторону, словно там, за темнеющей в вечерних сумерках березовой рощицей, скрывалось что-то очень важное, и машинально поглаживая питомца по голове, он отстегнул ошейник, преувеличенно радостно крикнул:
— Гулять, Ричи! Гулять!
Пес знал это слово и питал к нему особенные чувства. Он не решался покинуть салон автомобиля, в котором постоянно царил какой-то сладкий запах. Ричи беспрестанно скулил, заглядывая в лицо человека. Лицо хозяина было пустым, отчужденным, отчего храброму псу становилось еще страшнее, и какая-то смертельная тоска сковывала сердце в ледяных тисках. Оказавшись на улице, он отвлекся на птицу, а когда обернулся, увидел удаляющиеся габаритные огни автомобиля. Так у пса по имени Ричи началась новая жизнь. Время у собак течет иначе, чем у людей. В тот день было холодно, в лесу белели кучки снега, похожие на гроздья сахарного песка. Ричи запомнил первую ночь в лесу, которую ему довелось провести без сна, под уханье филина и тоскливый вой какого-то ужасного зверя, бродящего неподалеку. Безошибочный инстинкт заставил его мчаться во весь дух, не выбирая дороги, пока вой не остался позади. По идее, домашний пес должен был погибнуть той зимой, но он приспособился к суровым условиям новой реальности. Голод — лучший учитель! На пятый день он поймал кролика. Довольно быстро Ричи сообразил, что выживать в лесу лабрадору непросто, и он вернулся в город, присоединившись к разношерстной компании бродячих псов, став обитателем мусорных свалок. Характер доверчивого пса поменялся под влиянием новых обстоятельств. Он стал хитрым, подозрительным, агрессивным. Он стал сильным и независимым. Однако что-то произошло с ним после знакомства с дымчатой взвесью, обнаруженной в кустах близ городского пляжа. Собаки не различают цветов, Ричи не мог оценить по достоинству рубиновый блеск крохотных кристаллов, в которые он уткнулся носом. Тот, не имеющий конкретного определения запах, окутывал сидящего на стволе поваленного дерева человека зловещей аурой. Так пах убитый им кролик за мгновение до того, как его зубы впились в тонкую шею животного. Так пахла хозяйка в доме, где он жил прежде. По комнате деловито расхаживали люди в необычных одеяниях, пахнущие лекарствами. Ричи узнал эту резкую кисло-сладкую вонь, отдаленно напоминающую аромат испорченных фруктов, когда хозяйку увезли в неизвестном направлении на большой машине, от которой исходили волны боли и страданий. Прошло время. А в тот день нечто изменилось в атмосфере, пес отчетливо увидел блуждающие черные тени, они поднимались из подпола и протягивали длинные руки к кровати, на которой неподвижно лежала старая женщина. Пес поджал хвост, жалобно заскулил. Запах смерти. Так пах бродяга, на которого он наткнулся в роще. Блуждающие тени очертили пляшущие по земле зигзаги. Они были сравнительно далеко, но дистанция между ними и бродягой неумолимо сокращалась.
Ричи чихнул. Почему-то вспомнился идущий по побережью моря человек без запаха. Сейчас пес не мог знать наверняка, приснился ему тот незнакомец или он встретил его в тот самый день, когда набрел на находку в кустах. Он потряс головой, зачесался свежий шрам на носу, полученный от отважного маленького зверька, встреченного псом в лесу, до того как ему удалось поймать кролика. Перед мысленным взором возникло серое море. Накатывали рычащие валы, гребешки покрылись пенистыми бурунами. С неба хлестал дождь, яростно завывал ветер. Это было похоже на сон наяву. Пес испугался. Он жалобно тявкнул, лег, уткнулся мордой в сложенные крестообразно лапы, попытался извлечь репейник, застрявший в левом ухе. Видение растаяло, напоследок он увидел что-то вытянутое, огромное, рассекающее бурное море. Ричи грозно залаял, а потом завыл, подняв морду к тускнеющему небосклону. Наступал вечер. Объявилась луна, круглая, идеально ровной формы, как блистающая монета. Ричи потрусил в сторону городской свалки, где всегда можно было поживиться чем-то вкусным. Про увиденную сцену морского шторма он позабыл.
Вечером Райхель понял, что заболел. Саднило горло, как при ангине, щеки пылали жаром.
— Психосоматика! — без колебаний поставил шефу диагноз продавец Вадим.
— Какая к черту соматика? — шумно высморкался антиквар. Чувствовал он себя скверно, и главным образом по причине унижения, которому его в течение дня продолжал подвергать московский покупатель. После обеда Розов круто сменил тактику. Он предложил солидную доплату за пепельницу и пообещал впредь приобретать все новинки, купленные Райхелем у населения. Антиквар тотчас скинул по Ватсапу фотографию предмета, купленного у бомжа, и, внутренне ликуя, видел, как вытянулось розовощекое лицо бизнесмена.
— Слово купеческое! — язвительно улыбаясь, сказал Райхель.
— Черт с тобой! — выругался Розов, но бесполезную вещь купить согласился и даже торговаться не стал, когда Райхель бесцеремонно назвал сумму в тридцать тысяч рублей. Видимо, крепко запал он на пепельницу работы Карла Фаберже!
— Вечером к тебе заедет Рустам, — сказал Розов. — Он сейчас как раз случайно в Калининграде. Передаст деньги, отдашь ему пепельницу.
На этом Розов выключил связь.
Случайность! Мысленно Райхель ухмыльнулся. Такие люди случайностей не допускают! У них все ходы на два шага вперед продуманы. Он невнимательно слушал Вадика, который старательно и довольно толково пересказывал вычитанную в Интернете статью о соматоформных расстройствах.
— Больше половины всех заболеваний имеют психосоматическую причину, — шмыгая носом, излагал он. — Вы, Борис Семенович, сегодня нервничали, злились. В результате снизился иммунитет. Вот и подцепили от бомжа заразу!
— Ты-то не нервничал вроде! — едко заметил Райхель. — А из носа течет!
— Купался вчера много, — сказал молодой человек, беззаботно махнув рукой. — А на море ветер сильный поднялся. — Он звучно хлопнул себя ладонью по лбу. — Забыл! Я ведь прочел надпись на дне этой штуковины, которую бомж притащил…
— Свастика… — брезгливо поджал губы антиквар.
— Ага. И буквы. — Вадим углубился в меню своего смартфона, нашел нужную закладку. — Вот! Там были цифры… триста девяносто восемь. И еще латинская буква U.
— И что?
— Прикол! Так называлась немецкая подлодка, бесследно пропавшая в апреле сорок пятого года. Британские ВМС утверждали, что их самолет потопил субмарину, но доказательств этого факта так и не было найдено. В тех водах курсировала еще одна немецкая подлодка. Вероятно, английский бомбардировщик уничтожил именно ее.
Вадик торжествующе посмотрел на шефа.
— И что это дает? — пожимая плечами, спросил Райхель. Температура у него вроде спала благодаря двум таблеткам аспирина, принятым после обеда, но появились новые ощущения, которые ему совсем не понравились. Какой-то вкрадчивый голос нашептывал разные слова, большая часть была ему непонятна, хотя язык был вроде бы русский.
Вадим повторил жест антиквара. Получилось неубедительно. Словно молодой филин втянул голову в шею. Сравнение позабавило Райхеля, он улыбнулся.
— Денег нам с тобой информация о подлодке не прибавит, Вадим! — резонно заметил он.
— Прикол, — повторил Вадим любимое словечко, будто оно запускало механизм мыслительного процесса в голове молодого человека. Он глянул на экран смартфона: — Капитаном субмарины был обер-лейтенант Вильгельм Кранц. Про него в Интернете мало информации, но упоминается участие Кранца в каком-то сверхсекретном проекте, связанном с изобретением оружия нового образца.
Райхель щелкнул ногтем по колбе, стоящей на его рабочем столе.
— Знаю. Смотрел в кино. Оружие возмездия.
— Не-е-е… — протянул Вадим. — Кранц был причастен к испытаниям бактериологического оружия. Опыты ставились на заключенных в концлагерях… — Он осекся, смущенно посмотрел на антиквара. — Извините, Борис Семенович!
— За что? — удивился Райхель. — Тот факт, что я — еврей, мне известен с раннего детства, Вадик! — Он снял очки, протер линзы платком. Лишенные защиты его глаза оказались мягкими и беспомощными, как у ребенка или старика. — Ты молодец! Собрал кучу информации, я бы не додумался до такого. Хотя, как я уже сказал, на стоимость предмета это вряд ли повлияет. Собиратели военной тематики люди небогатые. Тем более я эту штуковину уже продал… — добавил он. — Запакуй ее…
Вадим отложил смартфон, послушно взял со стола колбу и принялся обматывать ее толстым слоем упаковочного материала. Антиквар следил за его действиями с каким-то странным ощущением, будто нечто очень похожее уже происходило в его жизни при аналогичных обстоятельствах. Шуршание «пупырок» завораживало его, он не отрывал взгляда от ловких рук продавца, машинально подметив синюю вязь татуировки на его предплечье, на которую почему-то прежде не обращал внимания. Иногда для того, чтобы увидеть незамеченные ранее вещи, требуется заболеть или обеднеть, а бедности Райхель боялся больше, чем смерти.
— С этой пропавшей подлодкой много всякого таинственного происходило, — говорил Вадим тем временем. — Таинственного и важного!
— Что может быть важнее зарабатывания денег? — задумчиво сказал Райхель.
— Много чего! — беззаботно откликнулся молодой человек. — Любовь, друзья, приключения… Да сама жизнь! Кстати! — Он потянул ленту скотча. — Я на три дня уезжаю, Борис Семенович!
— Вот тебе новость! — недовольно проворчал антиквар. — Ты хотя бы заранее предупредил!
В другое время этот мальчишка получил бы от него по первое число! И уж премии точно бы лишился! Хотя, если честно, Вадим был толковым парнем, учился на заочном отделении в МГУ и, что особенно ценно, не курил и почти не пил, не говоря уж о такой страшной зависимости, как наркомания. Райхель был бездетным, он поначалу думал сделать из продавца антиквара, обучить его своему ремеслу, но молодой человек был начисто лишен коммерческой жилки, а без этого в торговле пропадешь!
— Я вам говорил, — оправдывался Вадим. — Правда, еще в том месяце. Познакомился с девушкой в группе, — смущенно добавил он. — Заодно Питер посмотрю, я там со школы не бывал.
— Вы с этой девушкой раньше не встречались?
— По скайпу общались… Она прикольная. Раньше жила в Англии, а теперь вот вернулась в Россию.
— Странный выбор! — едко заметил антиквар. — По моему наблюдению, люди поступают наоборот.
— Так это олигархи! — засмеялся Вадим. Он старательно обматывал предмет полосками клейкой ленты.
— Хватит уже скотча! — проворчал Райхель. — А вообще, я не понимаю ваше поколение. Знакомитесь по Интернету, татуировки себе набиваете, ладно бы парни, так девушки туда же! Думаете, вечно молодыми останетесь! Пройдут годы, и все эти драконы и иероглифы на ваших телах будут смотреться просто смешно.
— Так делали пикты! — важно сказал Вадим. Он полюбовался плодами своего труда, держа предмет на вытянутой руке. — Древний народ, проживавший на территории нынешней Шотландии. Пикты были свирепыми воинами, их даже римляне боялись.
— Ерунда все это, — убежденно сказал антиквар. — От твоих пиктов уже и следа не осталось. А ехать черт знает к кому в другой город просто глупо!
Он хотел что-то добавить, но звякнул дверной колокольчик, у антиквара заныло сердце.
— Открой дверь, Вадик! — попросил он ставшим вдруг слабым голосом.
Продавец вышел в торговый зал, Райхель достал из ящика стола тщательно упакованную пепельницу. Раз в жизни антиквару попадает в руки предмет работы Фаберже! И хотя Розов предложил внушительную доплату за сделку, с учетом возврата картины, Райхель чувствовал себя униженным. Еще эта болезнь обрушилась на него некстати! Ладно бы простуда, бог с ней! А эти нелепые мысли, мечущиеся в сознании с суетливостью тараканов при включенном свете! Он попытался прогнать суматоху в голове усилием воли, понял, что сделать это не получается. Более того. Привычная острота мысли слабела, Райхель посмотрел на фарфоровую вазу, стоящую на стеллаже, не сумел вспомнить, когда он ее купил и за сколько. А вот это катастрофа!
В дверь постучали. Резко, по-хозяйски. Обычно после такого сигнала посетитель входит не спрашивая разрешения. Так и произошло. Прежде чем антиквар успел ответить, дверь распахнулась, в кабинет шагнул коренастый мужчина. Маленькие серые глаза смотрели исподлобья, насмешливо. Хищник. Так оценивает добычу сытый зверь, уверенный в своем превосходстве.
— Здравствуйте, Рустам!
Райхель поднялся из-за стола, руки благоразумно не протянул. Ответного рукопожатия не последует, догадался он. Мужчина кивнул. Даже не кивнул, чуть повел бычьей шеей. Он достал из кармана пухлый пакет, кинул на стол.
— Это? — Властный жест твердой ладони со сбитыми костяшками указывал на упакованную пепельницу.
И тут у благоразумного антиквара в голове переключился какой-то тумблер.
— Нет! — Он поспешно убрал пепельницу в ящик стола. — Извините, Рустам! Продавец сейчас запаковывает посылку! Одну секунду! Вадик! — крикнул он, боль прострелила в висках, окружающий мир померк, ему показалось, что он немедленно потеряет сознание.
Вбежал продавец, неся в руках упакованный предмет.
— Вот… — протянул Райхель. Он сел в кресло, головокружение неохотно отступало.
Рустам взвесил на ладони округлую вещь, в глазах хищника промелькнуло что-то отдаленно похожее на сострадание.
— Хозяин сказал забрать две позиции…
— Да, конечно! — спохватился Райхель, достал пакет, соразмерный по габаритам пепельнице Фаберже. Под слоем обертки скрывался обычный портсигар. Белый металл, довоенное производство. Продавался на интернет-аукционе за три тысячи рублей. Портсигар ожидал отправки покупателю в Самару. Райхель протянул его Рустаму, его бледные губы исказила ухмылка. Он на мгновение представил выражение лица Розова, нетерпеливо срывающего упаковочный материал. Хорошо бы того грохнул инфаркт в этот момент! — мечтательно подумал антиквар. Нет человека — нет проблемы!
Рустам сунул обе вещи в сумку и, не прощаясь, вышел из магазина. Райхель проводил широкую спину охранника долгим взором, улыбка так и не сходила с его лица. Он продолжал улыбаться и позже, когда пересчитывал приятно шелестящие новенькие купюры. Он хранил эту лукавую и хищную улыбку, вводя код сигнализации на пульте охраны. Впервые за долгие годы он чувствовал себя почти счастливым и не думал о вероятной расплате за совершенный подлог. Радость была несколько омрачена предстоящей местью со стороны Розова, на которую разгневанный бизнесмен обязательно решится, но почему-то сейчас его это мало беспокоило. И еще мешал глухой кашель, сотрясающий грудную клетку. И хотя вечер был теплым и безветренным, он поехал домой на автобусе. До его дома было шесть остановок. Кашлял он уже безостановочно, пассажиры держались на безопасном расстоянии от больного мужчины, с какой-то недоброй улыбкой на пышущем жаром багровом лице. Им это не помогло. За время следования улыбающийся пассажир заразил восемь человек, включая женщину-кондуктора и девочку-подростка, проходившую мимо антиквара как раз в тот момент, когда он чихнул.
Вадим чувствовал себя сносно, если не считать легких волн озноба, пробегающих по спине, и заложенности в горле. История с немецкой подлодкой увлекла его. Он потратил вечер на поиски любой информации, тем или иным боком касающейся пропавшей в Северном море субмарины. Его отвлек от этого занятия звонок питерской подружки. Он протер кулаками слезящиеся глаза, взял вибрирующий смартфон.
— Привет, Марина!
— Привет, Вад! Собрался уже?
Молодой человек обернулся к синей сумке с черными поперечными полосами на боку.
— Нищему собраться — только подпоясаться!
Марина рассмеялась.
— Что смеешься? — Он подавил желание чихнуть.
— Мой отец так любит говорить, — смеясь, сказала девушка.
— Он у тебя типа крутой чувак?
Вадим потянулся к чашке с кофе, отпил немного.
— Не бойся! — сказала Марина. — Милых ботанов мой папа не обижает.
— А я милый?
— Пока не знаю. По скайпу ты выглядишь клево, пишешь хорошо…
— Пишу? — удивился Вадим.
— Это моя придурь, так папа считает. Люблю, когда правильно пишутся слова и ставятся запятые в нужных местах.
— Это потому, что ты русский язык в Англии учила, — усмехнулся молодой человек. — Я уже побаиваюсь твоего отца, Марина!
— Гарантирую вам безопасность, сэр! — хохотнула девушка. — Я ему про тебя рассказала. Он считает, что ехать в другой город после интернет-переписки могут только… — Она запнулась, вспоминая верное слово.
— Придурки! — подсказал Вадим.
— Примерно так!
Марина говорила по-русски без акцента, но изредка в голове словно заедала какая-то сложная программа, и девушка затруднялась найти подходящее слово или выражение. Знакомый психолог сказал, что это частое явление всех двуязычных людей, особенно когда изучение базового наречия происходило в детстве. Мозг, как жесткий диск на компьютере, — если одновременно посылать два противоречивых запроса, начинает подтормаживать. Со временем должно пройти, и приоритетным станет тот язык, на котором человек разговаривает в настоящий момент.
— Мой шеф так же считает, — сказал Вадим. — А еще он не понимает тех людей, кто набивает себе наколки и возвращается из Англии в Россию.
— Твой шеф воспринимает западные страны как рай земной! — с легким раздражением заметила Марина. — Мне в России нравится гораздо больше, сейчас многие мои знакомые возвращаются назад. Не только из Англии, но и из Израиля и Германии…
Вадим прижал смартфон плечом, отчего льющийся из динамика женский голос исказился, став похожим на скрип металла по стеклу. Вначале он пожалел, что не включил функцию видео в программе Ватсапа, но сейчас решил, что так оно будет лучше. Ни к чему, чтобы питерская подружка, с которой им завтра предстояло впервые увидеться офлайн, лицезрела его красный нос и воспаленные от насморка глаза. Разговаривая, он коснулся пальцами клавиатуры ноутбука и понял, что затрудняется найти клавишу Enter.
— У вас все так же тепло? — спросила Марина.
— Днем было тридцать два градуса.
Вадим беспомощно щелкал пальцами по клавишам.
— Наш северный город остудит ваш балтийский жар, молодой человек! В Питере, как обычно, дождь и ветер.
Наконец искомая клавиша нашлась в правой части панели. Вадим облегченно выдохнул, сохранил в закладках страницу.
— Ты куда там пропал? — окликнула собеседница.
— Здесь! — Он лихорадочно бил пальцами по клавишам, выводя какой-то немыслимый текст в поле поиска. — Что-то меня перемкнуло, Марина! — Он громко чихнул.
— Ты там заболел?
— Ерунда. Перекупался…
— Прими аспирин и ложись в постель, — приказала Марина.
— Слушаюсь! Завтра увидимся!
— Целую!
Павел выключил ноутбук, скинул шорты и рухнул в кровать. Знобило его нешуточно. Он надеялся быстро заснуть, но мешали какие-то образы, возникающие в сознании помимо его воли. Перевернулся на бок, укутался в тонкое одеяло, где-то в области уха возник настойчивый зуммер, будто огромный комар жужжит. Молодой человек потряс головой, и зуммер превратился в гул. Звук дизеля на подводной лодке, догадался Вадим и вслед за этим погрузился в сон.
Черное веретено субмарины рассекало холодные воды Северного моря. Лодка шла на перископной глубине, что соответствовало десяти метрам под поверхностью моря. Субмарина U-398 не принимала участия в тактике «волчьей стаи», как именовалась схема группового нападения на конвои британских судов, стремящихся выйти в Атлантику. Цель субмарины была сверхсекретной, обер-лейтенант Вильгельм Кранц подчинялся непосредственно Карлу Деницу, гроссадмиралу, главнокомандующему военно-морским флотом нацистской Германии. Склянки на борту отбили девять тридцать утра. Вильгельм Кранц зашел в командную рубку, привычно взлетела рука в ответном приветствии. На душе было тошно. Он прильнул к окулярам перископа. Пасмурное небо сливалось со свинцово-серой гладью моря. Офицер тихо выругался — так, чтобы не расслышал вахтенный. Какую картину предстоит наблюдать в аду? Такую же серую унылую бесконечность, помноженную на вечность?
— Проклятье! — процедил он сквозь зубы.
Вахтенный не подал виду, что удивился реакции капитана, он «ел» глазами начальство.
— Чертова погода! — повторил Кранц, теперь уже обращаясь непосредственно к вахтенному.
— Так точно! — вытянулся в струнку капрал. И, немного подумав, добавил: — Северный климат, герр обер-лейтенант…
Капитан устало посмотрел на румяное лицо молодого капрала. Парень пребывал в том счастливом возрасте, когда бессонница и отсутствие солнечного света не сказываются на внешности. «Какая разница? — подумал Кранц с ожесточением. — Этот мальчишка тоже попадет в ад! Нам всем уготовано место в аду!»
— Север… — повторил он вслух машинально. — Ты откуда родом, Шмидт?
— Карлсруэ! — широко улыбнулся вахтенный, но тотчас нахмурился, ожидая взыскания за нарушение устава морской службы.
— Земля Баден-Вюртемберг! — Бледная улыбка тронула черты лица капитана. — Мы с тобой земляки, матрос. Я из Штутгарта.
— Это совсем рядом, герр обер-лейтенант! — обрадовался вахтенный. — Моя семья имела в Карлсруэ небольшой домик. Мы уезжали туда иногда летом. Это было еще до войны, — добавил он почему-то чуть виновато.
— Неси службу, Шмидт! — сказал Кранц и вышел из рубки, не оборачиваясь. Он знал, что этот парень с усеянным веснушками лицом смотрит ему в спину. Капитан шел по узкому проходу субмарины, слушая нескончаемый гул дизельного двигателя. Если бы случилось чудо и он прожил бы до старости, этот характерный гул, должно быть, преследовал бы его до самой смерти. Но чуда ждать не приходится. Его часы сочтены. Так же, как и остальных ста восемнадцати членов экипажа. На его губах заиграла жестокая и вместе с тем немного мечтательная улыбка, какая появляется иногда у мстительных людей, получивших известие о гибели или тяжелой болезни его врага. Возле люка, ведущего в его каюту, вытянулся по стойке смирно матрос. Последовал взмах руки, оглушительный возглас:
— Хайль Гитлер!
Кранц едва сдержал поток брани, распирающий его изнутри, как давление толщи воды, стискивающей корпус субмарины. Он кивнул, вошел к себе. Какое-то время он просто сидел за столом, слушал гул дизелей и смотрел на черно-белую фотографию Адольфа Гитлера, висящую на стене, обрамленную в простенькую рамку из низкопробного серебра. Исступленный взгляд колких черных глаз, бледная кожа состарившегося прежде срока маньяка. Верно говорят: мы имеем ту внешность, какую заслуживаем! Обер-лейтенант не мог понять причин, побуждающих тысячи людей поклоняться бывшему ефрейтору, как Господу Богу!
— Тебе гореть! — с тихой ненавистью прошептал он. — Тебе гореть, дьявол!!!
Он машинально дотронулся до кожаного шнурка, опоясывающего его шею. Он трогал этот шнурок беспрестанно, когда оставался один. Так прикасаются к воспаленному нарыву на коже или к заживающей ране. На шнурке висел маленький ключ к сейфу, серым пятном выделяющемуся на фоне окрашенной в нейтрально-зеленый цвет переборке. Он трогал этот ключ с одержимой навязчивостью, словно кусочек стали мог обеспечить ему путь на небеса. Кранц перевел взгляд на черно-белую гравюру Дюрера, висящую рядом с портретом фюрера. Рыцарь, смерть и дьявол. Люди в эпоху Средневековья жили в тесном окружении символов и знаков. Сакральная таинственность бытия помогала им преодолеть гнетущий страх смерти. На гравюре Дюрера смерть ехала на тощей кляче, держа в костлявой руке песочные часы, вокруг зубцов короны на ее голове вились змеи, отвратительные, как могильные черви. А дьявола с мордой вепря и крыльями летучей мыши рыцарь миновал, он ехал вперед не оборачиваясь. Кранц постучал ногтем по колбе крохотных песочных часов, стоящих перед ним. Миниатюрный сувенир, искусно сделанная антикварная вещица. Раньше часы принадлежали какому-то безвестному еврею, возможно, тот приобрел их также под впечатлением увиденной гравюры Дюрера. Как знать? Евреи были по большей части образованными и приятными в общении людьми. Его семья, принадлежащая к древнему роду баварских баронов, издревле поддерживала с евреями добрососедские отношения. Так было до той поры, пока свора безумцев не объявила их людьми низшего сорта, подлежащими массовому истреблению. Песчинки стремительно скользили вниз, в нижней части колбы их было значительно больше, чем в верхней. Кранц боялся одиночества, он страшился опять увидеть бледного человека, блуждающего по субмарине как мятущийся призрак. Вероятно, что-то с психикой. Галлюцинации. Он достал из ящика стола толстый журнал, с молочно-белой наклейкой на лицевой стороне обложки. Две трети объема журнала были исписаны мелким четким почерком с крутым наклоном влево. Он пролистал несколько страниц, перечел то, что написал накануне. Лицо капитана, словно сошедшее с агитационного плаката, призывающего к соблюдению чистоты арийской расы, исказила мучительная гримаса, будто у него заболел зуб. Он вновь посмотрел на портрет фюрера.
— Тебе вечно гореть! — шептал Кранц.
Легкая вибрация сотрясла корпус субмарины, послышался топот сапог, лающие команды. Обер-лейтенант Вильгельм Кранц не шелохнулся. Он сидел неподвижно, обхватив голову руками, а мысли его блуждали далеко отсюда, в городе Ораниенбург, где был расположен печально известный концентрационный лагерь Заксенхаузен. Память услужливо перебросила его на территорию больничного барака, стоящего торцом к станции с литером Z, в которой находилась газовая камера для умерщвления заключенных. Кранц глубоко вздохнул, перевернул страницу в журнале и начал писать…
В тот день Филипп не добрался до ночлежки. Встретил по пути друзей, пьянка продолжилась, благо теплая погода позволяла сидеть на поваленных ящиках хоть всю ночь. Компания расположилась в уютном сквере, полиция сюда наведывалась редко, да и возиться с бомжами никому не хотелось. Ближе к полуночи Потехина вырвало. Для алкоголика со стажем пьяная рвота, являющаяся защитной реакцией организма на отравление, — редкость. Кто-то из товарищей хотел пошутить, но тут тело мужчины скрутила дуга боли. Он захрипел, на губах выступила алая пена. Агония длилась около минуты. Филипп упал на землю с какой-то чарующей грацией, скованные судорогой мышцы расслабились. Филипп Потехин умер. Как позже написал врач в журнале, — полиорганная недостаточность на фоне интоксикации этиловым спиртом. Доктора, делающего вскрытие, несколько смутило состояние внутренних органов умершего мужчины. Ему приходилось вскрывать алкоголиков и раньше, но никогда не доводилось видеть столь фатальные поражения всех жизненно важных органов. Удивительно, как тот дожил до своих лет! Его смена закончилась в семь часов утра. Уже взошло солнце, наступал очередной теплый день. Врач хмуро кивнул коллеге, он чувствовал непривычную усталость, немного саднило горло. Уже дома он заметил свежий порез на безымянном пальце. Крохотная розовая ранка с подсыхающими краями. Он выпил крепкого чая, без особого аппетита сжевал бутерброд и лег спать, задернув плотные шторы на окнах.
Рустам Сафаров работал на шефа второй год. Он неплохо изучил вспыльчивую натуру босса, но такой яростной ругани слышать ему до сих пор не приходилось.
— Дешевка!!! — орал Розов. — Фраер ушастый! Я ему лично кишки выпотрошу и на кулак намотаю!
Та часть монолога, в которой отсутствовали непечатные слова, значительно уступала по объему матерной составляющей. В окна офиса вливался безудержный солнечный свет, золото летнего дня осыпало улицы столицы щедрым дождем. Через неплотно закрытую створку окна доносился счастливый детский смех; окна офиса выходили на зеленый сквер, в хорошую погоду там было многолюдно. Запахи отцветающей сирени плавали в воздухе, словно чья-то рука разбрызгала тонкие духи, большая часть аромата улетучилась, остались крупицы сладкого и волнующего вкуса цветов и меда.
Рустам подавил зевок. Он провел пару спаррингов в спортзале, мышцы неохотно откликались на нагрузку. Пропустил два удара в корпус и быстрее обычного начал задыхаться, когда противник взял его шею в стальной захват.
— Устал… — хмуро сказал Рустам, пожимая руку партнеру, и полчаса просидел в сауне, надеясь выпарить злополучное недомогание. Не помогло. Наутро он проснулся вялым, в голове царила какая-то суматоха.
Красноречие босса постепенно иссякало.
— Шваль! — повторял он хриплым голосом, словно не говорил, а выхаркивал ругательства. — Шваль дешевая!
На его рабочем столе лежал дешевый портсигар из белого металла довоенного производства и стояла старая колба, покрытая застарелой коркой грязи. В мусорном ведре лежали скомканные «пупырки» и желтая лента скотча, похожая на линялую змеиную кожу. Розов смахнул рукой красные шарики, выкатившиеся из старой бутыли с немецкими буквами на дне. Над столом задымилась алая взвесь, словно кровь превращалась в газообразное состояние.
— Убери эту заразу! — приказал Розов. Его глаза сузились в щелки, в них появилось что-то недоброе и лихое. Рустаму довелось видеть на одутловатом лице шефа похожее выражение три месяца назад. В тот раз он круто расправился со своим бывшим партнером по бизнесу. Согласно медицинскому заключению, у сорокапятилетнего мужчины случился острый инфаркт, приведший к смерти, но Рустам подозревал истинную причину случившегося несчастья. Отравление солями тяжелых металлов. Однажды услышал оброненную фразу, когда Розов беседовал с кем-то в своем кабинете. Услышал, запомнил, сопоставил факты. Как и большинство обеспеченных людей, Розов был человеком болезненно подозрительным. В каждом, кто попадал в зону его ближнего круга, он подозревал злоумышленника, готового при удобном случае посягнуть на его состояние. Эта вполне объяснимая паранойя не касалась личного охранника, Рустама Сафарова, в недавнем прошлом чемпиона России по боевому самбо, которого Розов считал тупым спортсменом. Часто встречающая ошибка, присущая богачам. Люди обычно боятся того, что с ними, вероятнее всего, не случится, и реальную опасность не замечают.
Рустам послушно убрал колбу со стола.
— Выбросить?
— Нет. — Розов поморщился. — Спрячь пока куда-нибудь…
Он выстукивал пальцами барабанную трель по столу. Взрыв детского смеха прилетел с улицы и громкий женский оклик вслед за ним.
— Закрой это чертово окно! — выругался бизнесмен.
Рустам подошел к окну, захлопнул створку. Звуки стихли, было слышно шумное дыхание босса. Сафаров догадался, что вместо ценной вещи антиквар подсунул дешевый товар. Положа руку на сердце, он о чем-то таком догадывался еще в Калининграде, когда заехал по приказанию босса в антикварный магазин. Уж больно недобрым огнем сверкнули глаза Райхеля, когда тот отдавал ему свертки. Догадался, но проверять содержимое пакета не стал. Ему стало жаль антиквара, как бывает жалко старую собаку, плетущуюся по улице с высунутым наружу языком.
— Вот что ты сделаешь, Рустам… — медленно проговорил Розов.
Теперь он говорил вкрадчивым голосом, смакуя каждое слово, словно набросанный им сценарий предстоящей пытки калининградского антиквара доставлял бизнесмену подлинное наслаждение. Бывшему спортсмену приходилось выполнять грязную работу, но обычно дело ограничивалось избиением жертвы. Рустам старался проделать это быстро, испытывая что-то вроде брезгливого сочувствия к молящим о пощаде людям. Гнев порождает безумие. То, что придумал Розов, у спортсмена вызвало чувство сильного отвращения. Он посмотрел на фотографию в золоченой рамке, висящую за спиной бизнесмена. Архиерей принимает в дар от Розова Михаила Аркадьевича храмовую икону восемнадцатого века. Фотограф запечатлел благостное выражение лица дарителя, его правая рука со сложенными горстью пальцами взметнулась ко лбу; бизнесмен осенял себя крестным знамением, вытянутые в трубочку губы тянулись к искрящемуся сусальным золотом окладу иконы.
— Обязательно пытать антиквара? — спросил Рустам. — Хлипкий старик. Он и так отдаст все, что у него есть.
— Ты будешь со мной спорить? — высокомерно поднял бровь Розов. — Этот, как ты выражаешься, старик кинул меня на крупную сумму. А товар принимал у него ты! — Его толстый палец совершил в воздухе пируэт и уперся в грудь спортсмену. — Получается, он кинул нас обоих!
— Ясно. — Рустам переступил с ноги на ногу. — Если вы считаете, что антиквара надо пытать, — ваше дело, босс.
— Только после того, как он отдаст пепельницу.
— Это само собой…
— Тогда бери билет на первый же рейс до Калининграда. Получишь премию, если все сделаешь четко! — Он многозначительно улыбнулся. — И обязательно сними на видео! Уяснил? — Он отвернулся.
Заиграла мелодия на айфоне Розова, он поднес гаджет к уху, его лицо преобразилось.
— Здравствуйте, Геннадий Леонидович! Да, конечно! Рад вашему звонку! — Он прикрыл микрофон ладонью. — Ты еще здесь?!
Рустам вышел из кабинета, на ходу он отдал колбу склонившейся над компьютером секретарше. Девушка оторвалась от набора текста.
— Это что? — Она брезгливо потрогала двумя пальчиками гладкую поверхность колбы. На хорошеньком лице, немного подпорченном накачанными силиконом губами, отразилось любопытство, смешанное с отвращением.
— Спрячь куда-нибудь! — повторил фразу босса Рустам.
Он спустился по лестнице, вышел на улицу. Лоб прочертила глубокая морщина, когда он набрал короткий номер на смартфоне. Ответили немедленно. Рустам облизнул пересохшие губы. Он редко нервничал, но сейчас был как раз тот самый случай.
— Это я, — сказал он вполголоса. — Сегодня с девятнадцати до двадцати двух часов он будет в обычном месте. Да… — Мимо промчалась машина скорой помощи, завывала сирена, мелькали синие огни. — Да. Он будет один… — расплющенные от пропущенных ударов губы сложились в улыбку. — Он чужим не доверяет. — Рустам проводил задумчивым взглядом молодую женщину с коляской. — Личная просьба. Без нужды не мучить…
Он отключил связь, поднял лицо к небу, зажмурился. Солнце ласкало кожу, отвыкшую от свежего воздуха. Рустам почему-то опять вспомнил таящийся страх в глазах антиквара. Страх и решимость загнанного в угол раненого животного.
— Не бойся, старик! — проговорил он вслух. — Сегодня ты не умрешь…
Он сел за руль припаркованного «лендкрузера», повернул ключ в замке зажигания. Мощный двигатель послушно заурчал, внедорожник выкатил на улицу. Дальнейшие его действия должны были сильно удивить господина Розова, если бы он решил организовать слежку за своим телохранителем, как он проделал это три года назад в отношении своей супруги. Вместо того чтобы направиться в сторону аэропорта Внуково, Рустам Сафаров повернул на Ленинградский проспект. Некоторое время на дороге виднелись проблесковые маячки внедорожника, умело петляющего среди других машин, затем угловатый силуэт японского автомобиля затерялся в многомиллионном городе.
К вечеру Розов почувствовал легкое недомогание, однако планов своих не поменял. Он привык все доводить до конца и сейчас жил предвкушением мести, которую он уготовил антиквару. Несколько смущал настрой Сафарова, но никому другому поручить столь деликатное дельце он не решался. Он так мысленно и называл задуманную кару, которой следовало подвергнуть антиквара, — дельце.
Мужчина поерзал на кожаном сиденье автомобиля, улыбнулся. Мысль о том, что пожилой человек, живущий за тысячу километров от Москвы, будет корчиться в приступе лютой боли, ползать в ногах и просить пощады за свою выходку, грела ему сердце. Конечно, неплохо было бы самому поразмяться, вспомнить, как говорится, молодость, но дела требовали его безотлагательного присутствия в столице. За окном автомобиля пролетала серая лента домов. Каждую пятницу он ездил к любовнице, которой снимал квартиру на Пятницкой улице. Пятничный проект, как он любил повторять. Сегодняшний визит был нарушением заведенного им ритма жизни. Аренда жилья недешево стоила в этом районе столицы, но уж больно хороша была стерва! И старалась на славу, умело используя магию своего большого влажного рта и гладкого тела двадцатитрехлетней танцовщицы. Уж очень ей хотелось поменять свой статус любовницы на статус жены господина Розова! «Черта с два у нее что-нибудь получится!» — подумал Розов и улыбнулся вторично. С законной супругой пришлось повозиться, старая карга ни за что не соглашалась подписать бумагу об отказе на раздел собственности. В то время специальные задания выполнял спец по таким делам. Конченый садист, от его жестокости даже Розову было не по себе. Его не пришлось бы уговаривать мучить антиквара, как Сафарова! А с любовницей придется расстаться по-хорошему, он уже намеревался закрывать пятничный проект. Смена пажеского караула. Вот вернется Сафаров, и прощай красотка!
Подвеска БМВ мягко сглатывала рытвины на дороге, такси ВИП-класса, которое Розов заказывал в одной и той же фирме уже третий год, оправдывало свою цену. Автомобиль остановился возле подъезда.
— Приехали! — улыбнулся шофер. Русский парень лет тридцати. Открытый взгляд, располагающий к доверию, голубые глаза. Розов кивнул лысеющей головой. Одно из важных условий аренды таксомотора — шофер-славянин. И никаких гостей столицы! Он недолюбливал южан, Рустам Сафаров — исключение из общего правила, хотя он и был полукровка. Отец дагестанец, мать то ли русская, то ли украинка. Не важно. Неплохо было бы и с ним расстаться, как и с «пятничным проектом», но найти замену хорошему телохранителю не так уж просто! Сафаров был молчалив, сообразителен и ненормально бесстрашен. И еще он много читал. Редкое качество для спортсмена. Как и большинство бизнесменов, Розов неприязненно и с презрением относился к творческим людям. Какой смысл в чтении книжек, если посредством этого бесцельного занятия невозможно обогатиться! Еще его смущала какая-то непонятная щепетильность Сафарова, бывший спортсмен крайне неохотно соглашался выполнять «специальные» задания шефа, не то что его предшественник. Казалось, страдания людей доставляют ему боль. Однажды он что-то загнул насчет злобы. Какую-то очередную лажу, вычитанную в одной из своих бредовых книг. Типа того, что злобы не существует в абсолютном виде, она, как ржавчина на железе, в недавнем прошлом была чистой и безупречной. Но как окисление металла приводит к коррозии, так и дурные поступки оскверняют душу. Розов потом долго смеялся, вспоминая слова своего телохранителя. Видать, тому крепко на ринге башку встряхнули, если он такие мысли изрекает!
Шофер продолжал улыбаться, бизнесмен ощутил растущее раздражение. Сегодня же позвонит в фирму, потребует уволить весельчака. Прислуге позволительно улыбаться тогда, когда хозяин ждет этой улыбки. Все остальное время, будь любезен, сохраняй почтительность и серьезность! Улыбающийся человек раздражает.
Он вышел на улицу, открыл дверь в подъезд своим ключом. БМВ стоял на прежнем месте, сквозь тонированные стекла невозможно было разглядеть лицо шофера, виднелись лишь очертания его фигуры, сидящей за рулем. Розов утвердился в намерении предъявить прокатной конторе претензию. Он шагнул вперед, заныло сердце, тупая игла впилась в грудь. Почему-то ему стало очень страшно. Возле лифта спиной к нему стоял какой-то мужчина. Феноменальный инстинкт, позволивший бизнесмену благополучно пережить девяностые годы и приумножить состояние в два кризиса «нулевых» годов нового столетия, подсказал единственно верный выход. Бежать! Он рванул к двери, держа наготове круглую таблетку от домофона, его затылок обдало жарким дыханием.
— Мама! — вместо крика вырвался сдавленный писк.
Удар, обрушившийся на голову, был страшен. Все вокруг завертелось, тьма поглотила сумрачный подъезд. Какое-то время Розов цеплялся руками за дверную ручку, новый удар отбросил его к стене. Дверь распахнулась, вошел мужчина. Водитель таксомотора бизнес-класса. Русский. Как и заказывал придирчивый клиент. Он кивнул стоящему в подъезде человеку, вдвоем они легко подхватили обмякшее тело бизнесмена и втащили его в БМВ. Вокруг было малолюдно, все свершилось очень быстро. Шофер улыбнулся проходящей мимо женщине.
— Напился в дугу!
С ноги Розова слетела туфля, парень ловко подобрал ее. Бизнесмен открыл рот, что-то замычал. Женщина неодобрительно покачала головой.
А на седьмом этаже дома на Пятницкой улице высокая девушка, стоя возле окна, набирала номер на смартфоне.
— Рустам? — Она машинально поправила светлый завиток волос. — Да… Все сделано, жаба в клетке. Ты приедешь?
Услышав ответ, девушка капризно поджала губу и стала еще очаровательней.
— Ты не говорил, что уезжаешь в Питер!
Следующий ответ, по-видимому, понравился ей больше предыдущего.
— Ладно! — Она глубоко вздохнула. — Целую тебя! Три дня. Позвони, когда вернешься в Москву.
Со двора выехал черный автомобиль марки БМВ. Девушка задумчиво постучала пальцами по оконному стеклу. Ее немного расстроил отказ любовника приехать сегодня, а тот факт, что, не предупредив ее, он укатил в Петербург, вызвал укол ревности. Тревожность лучше всего снимается хорошим сексом, а Рустам был классным любовником, хоть и витал все время в облаках. Ей иногда казалось, что, занимаясь с ней сексом, он думает о какой-то другой женщине. Проследила за удаляющимся автомобилем. Рустам сказал, что Розова не будут мучить, хотя она была бы не против. Розов был мерзким мужчиной. Именно это слово — мерзкий! И его сексуальные предпочтения с гомосексуальным подтекстом вызывали у нее отвращение. Одни искусственные фаллосы, которые по заказу Розова девушка покупала в интернет-магазине, чего стоили!
— Если можно избежать этого, зачем мучить человека! — сказал Рустам. Они лежали в кровати, молодые, обнаженные, а в окно бессовестно заглядывала луна. Огромная и блестящая, как потускневшая от времени серебряная монета.
— Он мерзкий! — повторяла девушка. — Мерзкий и грязный!
— Укол наркотиком, и он сам все подпишет…
Черный контур автомобиля скрылся за поворотом. Рустам пообещал, что квартиру, которую ей снимал бизнесмен, покидать не придется. Девушка нервно повела плечом, отошла от окна. Ей стало грустно. Появилось туманное ощущение беспокойства, будто смерть, едва прикоснувшись к ней черным крылом, умчалась в свою пугающую и таинственную долину теней. Девушка сложила в сумку спортивную одежду, вызвала такси, накинула летную куртку. Напоследок окинула взглядом скромное убранство однокомнатной квартиры.
— Пятничный проект! — усмехнулась она.
Щелкнул дверной замок, от пролетевшего по комнате сквозняка затрепетали стоящие в вазе розы. Алые, как кровь.
— То, что ты утверждаешь, — это чушь, господин Кравец! — кипятился полный мужчина в бежевом костюме и съехавшем набок галстуке. Пиджак был ему маловат, круглый живот выпирал наружу, отчего нижняя пуговица расстегнулась, обнажив край белой рубашки. — И ладно бы такое говорил студент или аспирант! — Он достал большой платок, приложил его к каплям пота на розовом лбу. — Так нет! Это говорит кандидат наук!
Сердясь, он обращался к коллеге «господин», хотя между мужчинами давно установились дружеские отношения.
— Удобная позиция, Семен Дмитриевич! — возразил Кравец. В противоположность собеседнику, он был высоким и худым, карие глаза, обычно грустные и спокойные, в настоящий момент пылали жаждой схватки. Пусть хотя бы в словесной дискуссии!
— Что в ней удобного?
Мужчины сидели в пустой аудитории. Летний период, студенты разъехались кто куда, многие сотрудники института ушли в отпуск. Лето в Петербурге выдалось дождливым и прохладным, что не являлось новостью для города, находящегося на одной широте с южной оконечностью Гренландии и побережьем Аляски. За окном моросил унылый дождь, под порывами ветра гнулись темные стволы деревьев. Худощавый Кравец сцепил длинные пальцы в замок, подался всем телом вперед. На столе лежали разложенные листы бумаги, исписанные мелким почерком. Это вовсе не значило, что кандидат биологических наук Михаил Григорьевич Кравец пренебрегал компьютером при наборе текста, просто набрасывать тезисы вручную ему было привычнее.
— Что же такого удобного в моей позиции? — переспросил толстяк. Он поднес к глазам листок, близоруко сощурился.
— Ты все опровергаешь, Ткаченко! — высокомерно тряхнул густой копной волос Кравец. — Все и всегда! Очень удобно!
— Неправда! — воскликнул Ткаченко. Он размахивал листком, как победным флагом, с той разницей, что бумага имела белый цвет, частично покрытый синими чернилами. — Глянь сам, что ты тут понаписал! — Сверяясь с текстом, он быстро прочел: — «Фашисты вели исследование смертоносного вируса, обладающего чрезвычайно высокой вирулентностью. Так, степень патогенности разработанных немецкими вирусологами штаммов могла достигать девяностопроцентной летальности и определялась чрезвычайно высоким уровнем инфицирования».
Толстяк уставился на собеседника с видом крайнего изумления. Кравец, наоборот, немного успокоился, словно чтение написанного им текста обладало медитативным эффектом.
— И что? — спросил он.
— Как — что?!
— Что так тебя задело?
— Господи! — всплеснул Ткаченко полными руками. — Это ведь сюжет для фантастического романа!
— Почему?
— Потому, что это антинаучное заявление! Только что Флемингом был открыт пенициллин, а немецкие ученые уже смастерили какой-то лютый вирус!
— Хочу напомнить, что формула ядерной реакции была открыта в тридцатые годы двадцатого века! — ядовито заметил Кравец.
Ткаченко выдернул еще один лист.
— Вот! — воскликнул он тоном обличителя. — «Перед учеными Третьего рейха была поставлена задача, — читал он вслух, — создать внеклеточный инфекционный агент, способный реплицироваться чрезвычайно быстро и вызывающий минимальный иммунный ответ у человека. Считается, что немецким микробиологам удалось создать прион — инфекционную белковую молекулу, не содержащую ДНК и РНК, отдаленно схожую с той, что вызывает куру, — типичный пример прионовых заболеваний, встречающихся в горных районах Новой Гвинеи, — обладающей почти стопроцентной летальностью». О господи! — возмущенно вскричал ученый. — Скажите, пожалуйста! Он еще сюда Новую Гвинею приплел! — Он продолжил чтение: — «Однако прионовые заболевания не могли удовлетворить исследователей. И они сосредоточились на исследовании вируса простого герпеса, который, как известно, паразитирует в клетках девяноста процентов жителей земли. Считается, что путем гибридов разных вирусных частиц немцам удалось создать новый вид вируса, обладающий уникальным жизненным циклом. Быстрым проникновением в клетку, стремительной репликацией, что сокращало инкубационный период до предельно короткого времени, активное размножение».
Ткаченко отложил листок и покачал головой.
— Откуда ты это взял, Миша?
Кравец смотрел на листву деревьев за окном, влажная зелень блистала под каплями дождя.
— Списывался с коллегами из Израиля и Германии, — сказал он. — Еще во время эпидемии H5N1, в 2010 году, известного как птичий грипп, профессор Отто Штраус предсказывал высокую вероятность опасной эпидемии с чрезвычайно высокой контагиозностью и летальностью. Штраус, правда, предполагал возможность рекомбинации вируса гриппа с H5N1, что в настоящий момент многие считают маловероятным. Тот факт, что немцы вели исследования бактериологического оружия, не вызывает сомнения, господин Ткаченко?
Толстяк отрицательно покачал головой. Он неплохо знал натуру своего вспыльчивого коллеги. Ткаченко отпил кофе из стоящей на столе чашки и поморщился. Напиток остыл, да и сердить Кравца он не хотел, просто завелся в пылу спора. Для ученого диспут по степени накала сопоставим с поединком на ринге. Та же энергия, тот же взрыв тестостерона.
— Ну слава богу, хоть здесь мы совпадаем! — сказал Кравец. — Израильские историки описывали странную эпидемию, охватившую заключенных концентрационного лагеря Заксенхаузен весной 1943 года. Немцы народ пунктуальный. Жизнь заключенных мало чего стоила, но болезнь перекинулась на солдат вермахта. Болезнь, по симптомам напоминавшая грипп, разила людей по обе стороны колючей проволоки с феноменальной быстротой и фатальностью. В тот период фашистская Германия потерпела сокрушительное поражение под Сталинградом, тема эпидемии ушла на второй план, однако была задокументирована очевидцами. И с их слов, от гриппа, — а было принято считать, что люди столкнулись со вспышкой чрезвычайно агрессивного респираторного заболевания, — умерли девяносто процентов солдат и офицеров из числа охраны. Болезнь осталась незамеченной на фоне полумиллиона убитых и взятых в плен солдат и офицеров за время Сталинградской битвы.
— И на основании этих фактов ты делаешь вывод об искусственной природе вируса, который удалось создать немецким ученым? — недоверчиво покачал головой Ткаченко.
— Не только… — осторожно сказал Кравец. Он промолчал о том, что занимался изучением вопроса на протяжении последних двух лет. Умолчал о побудительных мотивах, заставивших его погрузиться в исследование истории Второй мировой войны, а особенно самой позорной ее страницы: создания фашистами лагерей по уничтожению людей другой расы. А причина была проста. Его дед был узником того самого лагеря Заксенхаузен, на внутреннем сгибе локтя у него сохранились поблекшие от времени синие цифры. Маленький Миша Кравец, затаив дыхание, слушал рассказы дедушки, в том числе об экспериментах над живыми людьми. А два года назад дед умер, в возрасте ста трех лет…
Он заглянул на дно кофейной чашки, черные пятна представляли собой хаотичную кляксу, способную пробудить фантазию разве что у исследователей теста Роршаха. За всю историю человечества было совершено более четырнадцати тысяч войн, в которых погибло около четырех миллиардов человек. Люди — это единственный вид, который с маниакальной регулярностью систематически практикует взаимное умерщвление, при этом отлично понимая, что убийство себе подобных не только бессмысленно, но и абсурдно, даже с позиции простой логики.
— В чем-то ты прав, коллега, — сказал Кравец. — Со стороны может показаться, будто я работаю над вымышленным проектом. — Он нерешительно покусывал губы, раздумывая, стоит ли выложить всю найденную им информацию по «немецкому вирусу», как он про себя называл созданное фашистами бактериологическое оружие, или делать это преждевременно.
Ткаченко немного смягчился.
— Допустим. — Он поднял палец. — На секунду допустим, что версия о создании немцами супервируса правдива. Для современной науки это реальность, практически отработанная технология в области молекулярной биологии. И вот, получите смертельный гибрид, сочетающий свойства вируса герпеса, осложненного гриппа, по типу H5N1, и еще чего-нибудь очень страшного, до чего и писатели-фантасты не додумались. Какой в этом практический смысл для нас, людей, живущих в двадцать первом веке?
— А какой был смысл в создании лагерей смерти? — резко спросил Кравец. — Какой смысл вкладывали люди племени хуту, за два месяца уничтожившие полмиллиона своих собратьев из племени тутси? Чем руководствовались красные кхмеры в Камбодже? И вообще, с какой целью людей неожиданно охватывает жажда уничтожения себе подобных? Ладно бы месть! Но, как правило, убивают тех, кого в глаза раньше не видели!
— Безнаказанность порождает жестокость… — неуверенно ответил Ткаченко.
— А как быть с Джеком-потрошителем? Теодором Банди? Или Чикатило? Наивно полагать, будто они считали, что рано или поздно их не поймают! Нет, Семен Дмитриевич, нет, мой дорогой! Мне дед рассказывал про немецкого офицера, который, рискуя собственной жизнью, спасал детей из концлагеря. В каждом из нас кроются два противоположных начала, мы постоянно балансируем на узком канате, разделяющем добро и зло, как гимнасты на трапеции, а далеко внизу разверзнута пучина ада.
Ткаченко положил тяжелую ладонь на плечо товарища.
— Я возьму это домой, Миша? — попросил он, держа в руке исписанные листы бумаги и глядя на коллегу. — Почитаю внимательно.
— Конечно! — вздохнул Кравец. — Работа еще сырая, так, наметки… Видишь ли, мне пришлось заниматься не сколько микробиологией, сколько историей.
— Давай по пивку, Миша? — улыбнулся Ткаченко. Он сложил листы в папку и спрятал в своем портфеле.
— Давай! — Лицо ученого просветлело.
Дождь закончился, между облаков проглянуло солнце, листва деревьев заблистала глянцем. Двое мужчин — один тучный и громоздкий, одетый в старомодный плащ бежевого цвета, другой высокий и худой, а оттого немного горбящийся, и прихрамывающий при ходьбе, — шагали по дороге, оживленно переговариваясь. Толстяк в такт ходьбе размахивал портфелем. Вот он остановился, нагнулся завязать шнурок. Дорогу друзьям перебежала черная кошка, худой сказал что-то и рассмеялся. Дождевые тучи лениво уползали на запад, солнце щедро орошало землю своими лучами. По проспекту промчался фургон скорой помощи, утробно завывала сирена. Мужчины скрылись в подъезде кафе с оптимистичной вывеской «Сказка».
Ночью ему снилась какая-то ерунда. Отмечали празднование его юбилея, зал был полон гостей. Тамада держал речь, хлопали пробки открываемого шампанского. И неожиданно Сергей осознал, что он голый. Сидит за расположенным в центре зала столом, лицо залито краской стыда, и не может вспомнить, куда подевал свою одежду. Сон был необычайно ярким, цветным, таких красок обычно не встречается в жизни, а звуки казались какими-то плоскими и тусклыми, словно доносящимися через толщу воды. В окно вливался унылый утренний свет. Лето в Питере — как лотерея. Если не задалось с самого начала — тепла не жди. Рядом спала Надежда, каштановые волосы разметались, отеняя белизну подушки. Сергей осторожно поднялся, перенес вес тяжести на левую ногу. Около минуты он стоял на одной ноге, как цапля, совершая в воздухе медленные круговые движения правым бедром. Замечательный доктор Алиев Мустафа Гаджиевич отличался необыкновенным терпением и какой-то удивительной добротой, которую излучали его темные глаза, смотрящие на пациента внимательно и с участием.
— Я так понимаю, с тренировками покончено? — грустно улыбаясь, спросил врача Сергей.
Он проходил курс реабилитации после сложной операции перелома бедренной кости.
— Я удивляюсь, как вы с такими травмами все еще ходите на своих ногах! — покачал головой доктор Алиев. — Ощущение такое, будто последние двадцать лет вас использовали в качестве боксерского мешка. — Он спохватился и извинился.
— К черту извинения, доктор! — с улыбкой сказал Авдеев. — Тем, кто меня бил, тоже доставалось…
— Не сомневаюсь! — быстро ответил травматолог. — Пулевые ранения не в счет.
— Не в счет!
Они улыбнулись, словно нашкодившие мальчишки, вступившие в сговор. Доктор Алиев служил срочную службу в воздушно-десантных войсках. «Везет мне на бывших вояк!» — подумал Сергей. Впрочем, везение было ни при чем. Подобное влечет к подобному. Когда ты пил, вокруг тебя оказывались алкоголики, когда вернулся в спорт, круг общения состоял из боксеров и борцов.
Стараясь ступать бесшумно, он прошел в ванную комнату. Включил воду, слушая умиротворяющее журчание, усмехнулся отражению в зеркале. Что ты там надеешься увидеть, на исходе пятого десятка? Густой ежик волос серебрился в свете флуоресцентных ламп, кожу избороздили десятки шрамов, нос свернут набок, глубоко посаженные серые глаза смотрят колко и подозрительно. Сергей задумчиво провел ладонью по колючей скуле. В больнице к нему дважды приходила психолог. Спокойная женщина со стрижкой каре и внимательными карими глазами. Она была немного похожа на французскую певицу Мирей Матье. Она долго расспрашивала его про детство, и Авдеев с неприятным удивлением понял, что почти ничего не помнит. А обрывочные фрагменты, всплывающие по воле таинственного подсознания, никак не ассоциировались у него с его нынешней личностью. Словно читаешь научную книгу или смотришь на полотно художника-абстракциониста. Вроде бы все знакомое, а общий смысл ускользает.
— Вам желательно научиться примиряться с собой, Сергей! — улыбнулась психолог. — Иначе эта враждебность к собственной личности вас прикончит раньше времени.
— Девять жизней… — пробормотал Сергей.
— В каком смысле?
Двойник французской шансонье удивленно подняла левую бровь. Густую и черную.
— Поговорка есть такая, — сказал Авдеев. — У кошки девять жизней.
Психолог или не поняла его, или сделала вид, что не поняла. Она холодно улыбнулась в ответ на его замечание.
— Разрушать вы научились, Сергей, возможно, настало время созидать и прощать…
Сергей встряхнул флакон с кремом для бритья, на ладонь с шипением выплеснулась белая пена. Стоять на левой ноге было неудобно, но если он переносил вес на обе ступни, бедро начинал выкручивать жгут боли. Он привык к боли, боль сопровождала его большую часть жизни, трудно было смириться с вынужденной беспомощностью. Доктор Алиев излучал оптимизм.
— У вас отличная физическая форма для… — Он запнулся и сконфуженно замолчал.
— Вы хотели сказать, для моего возраста! — кивнул Сергей. — Все нормально, доктор! Как там оно пелось? Мои года — мое богатство!
Он провел лезвием по скуле. Бриться было приятно. Он не понимал мужиков, пренебрегающих этой каждодневной процедурой. Завершив, ополоснул лицо холодной водой. Контрастный душ примет позже, решил Авдеев, когда проснется Надя. Все так же, на цыпочках, ступая только на пальцы, он прокрался на кухню. Без участия ступней ходить было легче. Надя в шутку называла его кухонным боксером.
— Так и привыкнешь скакать на носочках! — Она взъерошила ему волосы, отросшие за время нахождения в больнице.
Сергей взглянул на висящие над зеркалом часы: 08:26. Он затруднялся вспомнить, когда способность безошибочно угадывать время ушла из его жизни. Это случилось внезапно и бесповоротно, будто чья-то рука повернула в его голове какой-то тумблер. Обнаружил на проводах Сени Лифшица в Израиль. Семен крепко напился в тот вечер, мужчины сидели, обнявшись, и пели старые песни советской поры. А когда наутро Авдеев проснулся, вместо пульсирующего таймера сквозила бездонная тишина. Короткая мысль пронизала в тот миг его сознание, как трассирующая пуля разрывает ночную мглу. Вот так, однажды, придет смерть! И, пожалуй, впервые мысль о смерти показалась ему зловещей и страшной, какой в детстве кажется черная тень в затемненном углу комнаты. Он поставил на огонь старенькую джезву, достал банку кофе. Засветился экран лежащего на столе смартфона. Голубой фон экрана высветили буквы. Марина. Сергей скользнул пальцем по дисплею.
— Привет, дочь! — прошептал он, оглянувшись на комнату, откуда доносилось ровное дыхание спящей Надежды. — Что так рано?
— Хотела первой поздравить своего прекрасного отца!
Голос дочери звучал бодро, однако он уловил нотки беспокойства, звучащие в нем.
— Тебе это удалось! — сказал Сергей, высыпая черный порошок в кипящую воду.
— Правда, папа! Ты самый, самый, самый замечательный отец!
— Спасибо, Марина… — Он поневоле улыбнулся. — А какой же твой новый бойфренд?
Девушка снисходительно засмеялась.
— Осваиваешь молодежный сленг? А почему шепчешь?
— Надя спит…
Сергей помешал чайной ложкой поднимающуюся коричневую пену.
— Понятно. Ну как ты? Как нога? — Теперь в звонком голосе дочери звенел металл. Марина ревновала своего замечательного отца, особенно это касалось Жанны. К Надежде она относилась настороженно, но терпимо. Должно пройти время, понимал Сергей.
— Нормально. Станцевать с дочерью на ее свадьбе еще смогу.
Марина продолжала смеяться. Сергей налил в чашку кофе. Ему нравилось слушать смех дочери, а еще больше нравилось смотреть на нее смеющуюся. На скулах появлялись ямочки, обнажалась влажная полоска жемчужно-белых зубов. В такие минуты он любовался своей дочерью, слушая ее смех как чудесную музыку.
— Ловлю на слове! — воскликнула Марина.
Повисла пауза. Такое случалось крайне редко в их общении. Обычно эта неловкая пустота между словами свидетельствовала о неприятных событиях, происходящих в жизни дочери.
— У тебя все в порядке? — Сергей рассеянно помешивал ложечкой кофе, глядя на лопающиеся на поверхности черной жидкости пузырьки.
— Так, ерунда… Вадик заболел, сразу же, как приехал. Обещала его сводить в Эрмитаж, посмотреть, как мосты разводятся…
— Что-то серьезное?
Сегодняшним вечером ему предстояло знакомство с женихом Марины, о котором он знал совсем немного. Тридцать лет, живет в Калининграде. Работает в антикварном магазине, учится на заочном отделение в МГУ, на историческом факультете. Он плохо понимал, как может знакомство по Интернету перерасти во что-то серьезное, но лишних вопросов не задавал. Если Марина захочет, сама расскажет. Они с дочерью были похожи, хотя он и не принимал участия в ее воспитании. Генетику не обманешь, — как любила повторять его бывшая супруга.
— Похоже на простуду. Чихает, кашляет, глаза красные, как у кролика.
— Ясно.
— Они все какие-то дохляки! — вырвалось у дочери непроизвольное восклицание.
— Заболеть каждый может, — возразил Сергей.
— Я не об этом, па! Иногда мне кажется, что ты — последний настоящий мужчина на земле!
— Спасибо, дочь! — рассмеялся Авдеев. — Типа крутой мужик?
— Типа того!
— Может быть, ты не там ищешь? Я лично знаю парочку крепких молодых ребят.
— Те, что занимаются боями без правил?
— Ты права, Марина! — вздохнул Сергей. — У меня недостаточно широкий круг общения. Спортсмены, бывшие военные. — Он немного подумал. — Иногда так случается, что человек, которого ты считала слабым, проявляет свои лучшие качества в экстремальной ситуации, где так называемые крутые парни пасуют. Не торопи события. Возможно, твой бойфренд и есть такой человек. Ты ведь выбрала его почему-то?
— Он, когда улыбается, на тебя похож. — Марина смущенно хихикнула. — Правда, только внешне…
Сергей критически взглянул на свое отражение в небольшом зеркале, стоящем на подоконнике.
— Странный у тебя вкус, дочь!
Они оба рассмеялись, — девушка звонко и заразительно, Сергей бесшумно. Они распрощались до вечера, Марина пообещала напичкать бойфренда аспирином и, перед тем как отключить связь, два раза подряд чихнула. Авдеев глотнул кофе из чашки и сморщился. Напиток остыл.
— С днем рождения, Сережа!
В дверях стояла Надежда. Каштановые волосы стекали по обнаженным плечам. Из одежды на ней была только золотая цепочка с крестиком. Женщина приблизилась, обвила руками его шею, травянистый аромат ее волос окутал дурманной аурой, горячие губы коснулись его рта.
— С днем рождения, мой герой…
Лицо женщины-репортера было красивым, немного отчужденным и озабоченным. Она держала микрофон с логотипом телекомпании возле алого рта, за ее спиной искрилась гладь Балтийского моря.
«Этот июнь был назван самым жарким в Калининграде за минувшие пятьдесят лет наблюдений, но, кроме температурного рекорда, врачи отмечают другой рекорд, печальный. Город оказался охвачен вспышкой вируса гриппа, уже унесшего жизнь нескольких человек. Мы обратились за разъяснением к главному вирусологу города, Костенко Степану Петровичу…»
Камера вильнула в сторону, в видоискатель попал грузный мужчина в светло-сером костюме и белой рубашке без галстука.
«Степан Петрович! Как вы объясните вспышку гриппа в самый пик летней жары?»
Мужчина приложил белый платочек к взмокшему лбу. Он выглядел растерянным, пятна румянца пылали на щеках.
«Действительно. — Он сделал попытку взяться рукой за стойку микрофона, репортер вежливо, но решительно отвела его пальцы. — Действительно! — повторил мужчина. — Как правило, сезонная эпидемия гриппа активизируется в осенний и зимний период. Отчасти это связано с сырой погодой и снижением иммунитета. Однако известны случаи, когда эпидемия развивалась на фоне, скажем так, благоприятных погодных условий…»
«Степан Петрович! — перебила вирусолога репортер. — Значит ли это, что мы можем говорить о пандемии? И какой штамм вируса пожаловал в наш город на этот раз?»
Мужчина повел плечом, словно у него затекла шея. У него были голубые, почти прозрачные глаза, нос облупился от загара.
«Мы предполагаем, что имеем дело с серотипом вируса группы А, H1N1 известного как «свиной грипп».
«Или „испанка“?» — уточнила репортер.
Мужчина кивнул.
«Сто лет назад так называемый испанский грипп унес больше человеческих жизней, чем предшествующая ему Первая мировая война. Но за это время у человечества выработался коллективный иммунитет к этому штамму. Грипп может быть опасен людям, страдающим хроническими заболеваниями или пожилым. Подавляющее большинство граждан, если и заразятся, перенесут болезнь сравнительно легко, как любую другую респираторную инфекцию».
Репортер поправила спадающий локон, улыбнулась в камеру.
«Что бы вы посоветовали нашим телезрителям, если они все-таки заболеют?!»
«То же, что и при любой другой вирусной инфекции. Покой, обильное питье, если температура поднимается выше тридцати восьми градусов, принимать жаропонижающие препараты».
Женщина продолжала улыбаться, словно ничего более приятного на сегодняшний день ей не довелось услышать.
«То есть вы считаете, угроза пандемии в настоящий момент отсутствует?»
«Под пандемией принято считать болезнь, принявшую массовый характер, поразившую значительную часть населения, не имеющего коллективного иммунитета к этой болезни. Думаю, пока говорить об этом преждевременно…»
Он кашлянул и вторично приложил платочек ко лбу.
Надежда потянулась к пульту, переключила программу. Заиграла музыка, в свете прожекторов танцевала девушка, затянутая в серебристое трико.
— Так повеселее будет! — Она чмокнула Сергея в скулу.
Они лежали в кровати, обнявшись, в окна вливался матово-белый свет, по стеклу скользили ручейки дождя.
— А в Калининграде жара, — сказал Сергей, глядя в окно.
— Ага. — Надежда поднялась с кровати, накинула на плечи халат. — И эпидемия гриппа.
— Марина звонила. Сказала, что ее парень прилетел оттуда больным.
— Обрадовал! — Она направилась на кухню, хлопнула дверца холодильника. — Тебе глазунью или омлет? — прокричала Надя на фоне льющейся из крана воды.
— Глазунью, — машинально ответил Сергей, встал с кровати, подошел к окну, провел пальцем по стеклу.
Он хотел избежать празднования своего дня рождения. А уж тем более отмечать это печальное событие в ресторане. Убедил Виталик Сомов. Он позвонил на прошлой неделе и, как обычно, нашел простые и доходчивые слова.
— Люди хотят проявить симпатию к тебе, Авдей! — сказал он. — День рождения для этого отлично подходит.
С кухни прилетел аромат жареного лука.
Немного поразмышляв, Сергей достал из шкафа спортивную сумку, поднес к лицу побитые боксерские перчатки, втянул неповторимый запах старой кожи, пота и еще чего-то неуловимого, но отлично знакомого бывшим спортсменам.
Обернувшись, он увидел Надежду. Женщина укоризненно покачала головой.
— Врач ведь запретил, Сережа! — тихо сказала она.
— Водка — сила, спорт — могила! — смутился он, как мальчишка, пойманный за курением в подъезде. — Пойми, Надюша, меня от бассейна уже тошнит!
— Последний раз! — улыбнулась она.
— Последний! — засмеялся Сергей.
Похоже на клятву алкоголика, подумал он и бросил в сумку скрученные жгутом кумпуры.
Боль догнала на исходе второй минуты второго раунда. Ноющая в начале схватки, она усилилась по мере того, как он переносил вес тела на опорную ногу, и теперь походила на крысу, вгрызающуюся в лакомый кусочек с остервенелым наслаждением. Ладно — боль! Ее можно было перетерпеть, значительно больше досаждало онемение, растекающееся от колена к бедру и выше, вплоть до ягодицы. Сергей пытался гарцевать на носочках, он прилично «нахватал» ударов в первом раунде и пожалел, что поленился надеть шлем. Вообще, ошибок было две. Первая заключалась в том, что встал с более высоким соперником, — чтобы уклоняться от разящих, как шпага, джеббов, ему приходилось включать маятник, а работать в манере уклонов без включения мышц бедра было невозможно. Ну а вторая — возраст! Как там это было у Гоголя? «„Эх, старость, старость!“ — сказал он, и заплакал дебелый старый козак»… Соперник был на двадцать пять лет его моложе. Взял, что называется, «на слабо». Видя, как Авдеев отрабатывал серию у мешка, беззлобно пошутил:
— Дедушка, покажи класс!
И поманил рукой в красной перчатке с надписью RDX. Английский бренд. Сергей вроде и взял за правило — не вставать в спарринг с молодежью, но почему-то вспомнились слова Марины. Они все какие-то дохляки… Парень дохляком не был. Это он понял с первых секунд спарринга. Железные икры, отличное чувство дистанции, четкий джебб. А к концу первого раунда, когда Авдеев стал выдыхаться, тот, что называется, пристрелялся. Длинный правый кросс пробивал защиту, голова сотрясалась от контакта с перчаткой противника. Остальные боксеры приостановили тренировки и внимательно следили за ходом спарринга. Сергей автоматически отмечал время завершающегося раунда, пытаясь войти в среднюю дистанцию. Оставалось чуть менее тридцати секунд. Он понимал, что в третьем раунде парень его прикончит. Или откажет нога. Уклонившись от очередного кросса, он сумел поднырнуть под руку соперника. Это простое, на первый взгляд, действие стоило ему вспышки лютой боли в бедре, но терять было нечего. Или пан, или пропал. Он увидел челюсть — как мишень в перекрестии прицела. Парень расслабился. Светлая челка прилипла ко лбу, на симпатичном лице, еще не обезображенном сотнями пропущенных за спортивную карьеру ударов, читалось презрение к старику, смешанное с легким недоумением. Этот коренастый седой дед, похоже, не намеревался сдаваться! Апперкот вышел на славу! Сергей пружинисто оттолкнулся правой ногой, точно врезал в нижнюю часть скулы. Стеклянная точка. Парень не упал, сомкнул локти у груди, закрывая голову и печень. Сейчас бы лоу кик врезать по бедру! — с сожалением подумал Авдеев, понимая, что ногой ударить он вряд ли сможет. Он постарался серией разбить защиту противника, но тот умело закрывался, «гулял» корпусом, нейтрализуя, таким образом, силу ударов соперника.
— Десять секунд! — прокричал кто-то из боксеров с кавказским акцентом.
Сергей пробил наудачу и попал в промежуток между перчатками. Ударил вторично, но попал в локоть. Он не вкладывал в удары силу ног, работая корпусом и плечами.
— Время!
Авдеев поковылял в свой угол, к нему кинулся коренастый парень, помог дойти.
— Вы так круто работали! — восхищенно крикнул он, тряхнул за руку. — Аслан! — склонился ближе и добавил: — Вы его хорошо отстучали! Не будет хвастать!
— Спасибо, Аслан… Меня Сергеем зовут.
Сергей без сил опустился на стул, который услужливо подставил ему Аслан. Перед глазами все плыло, нога от бедра до колена онемела. И он чувствовал себя счастливым. Черт побери всех докторов на свете! Он получал ни с чем не сравнимый кайф, пропуская удары в голову и нанося их в ответ! Объяснить подобное пристрастие нормальному человеку невозможно. Та психолог в больнице была права, считая его кем-то вроде социально адаптированного психопата. Цивилизованному человеку не свойственно драться, в новую эпоху принято выяснять отношения в правовом поле, как говорят юристы. Умный парнишка с мощным смартом в кармане стоит целого взвода бойцов. «Так-то оно так, а если Инет накроется?» — пошутил Авдеев, а двойник Мирей Матье удивленно на него посмотрела. В ее понимании Интернет был надежен, как египетские пирамиды. Он подергал бедром. К ноге возвращалась чувствительность, по коже бежали колкие мурашки. Он стянул перчатки, разбинтовал кумпуры. К нему подходили боксеры, говорили что-то, хлопали по плечу. Стоящий перед глазами туман постепенно рассеялся, Сергей был в силах дойти до раздевалки. Он посидел в сауне, а потом долго стоял под струями холодного душа. Одевшись, почувствовал себя почти в порядке. У выхода на улицу его ожидал высокий молодой мужчина. Авдеев не сразу узнал в нем своего противника.
— Алексей!
Сергей пожал протянутую руку.
— Сергей…
— Вы быстро ушли из зала, не успел вас поблагодарить за классный бокс, — сказал боксер с улыбкой.
— Можно на ты, Леша!
— Спасибо за бой! — повторил Алексей. — Ты круто работал.
— Тебе спасибо!
— Если по-честному, меня спас гонг! — признался парень.
Авдеев промолчал насчет того, кого спас гонг в этом спарринге. Он был благодарен этому симпатичному светловолосому боксеру с открытым славянским лицом.
Дождь кончился, небо посветлело. Полный молодого оптимизма голос дежурной пообещал прибытие такси через шесть минут. Сергей поднял лицо к пробивающемуся через громаду кучевых облаков солнцу. Так уныло начавшийся день сулил ясный и теплый вечер.
Ольга Ивановна Рябова была утверждена на должность главы администрации городского округа четыре месяца назад. Недавно ей исполнилось сорок семь лет, она окончила Калининградский государственный технический университет, в настоящий момент получала второе высшее образование. Она была красивой женщиной, выглядевшей значительно моложе своего возраста. Собранные в узел волосы и задумчивые голубые глаза делали ее похожей на актрису или фотомодель. При этом она обладала острым умом и волевым характером. В настоящий момент Рябова пребывала в затруднительном положении. Она внимательно выслушала отчет Максима Литвиненко, главного врача Центральной городской клинической больницы, делая пометки в блокноте, следующим выступал заместитель начальника УМВД полковник полиции Востриков Андрей Алексеевич. Это был крепко сложенный мужчина сорока пяти лет, с коротко стриженным ежиком рыжих волос.
— Поэтому я считаю, что вводить чрезвычайное положение в городе преждевременно и неразумно! — Он говорил уверенно, подкрепляя свою речь короткими, энергичными жестами рук. — Всего лишь по той причине, что в области свирепствует какой-то там грипп! — добавил он, выразительно посмотрев на главврача.
Литвиненко как-то странно усмехнулся, пожал плечами, но промолчал.
— Максим Сергеевич! — обратилась к нему Рябова. — Вы считаете, что мы имеем дело с новым штаммом вируса гриппа?
Главврач машинально провел ладонью по высокому лбу. Он был смуглым и темноглазым, с темной шевелюрой густых волос.
— Я уже сказал в своем докладе. Пока у нас нет четкого диагноза. Тот факт, что симптомы болезни похожи на течение вирусного заболевания, таковой ее не делает. И потом… Меня смущает не столько сама болезнь, сколько уровень ее летальности. Пока рано говорить о чем-то более конкретном. Нужно больше данных, больше информации…
— То есть больше умерших людей? — тихо спросил невзрачного вида мужчина, сидящий в дальнем углу стола.
Все обернулись. Мужчина методично постукивал тупым концом карандаша по столу, этот однообразный звук, повторяющийся с удивительной равномерностью, действовал всем на нервы, однако попросить мужчину прекратить свои упражнения с карандашом никто не решался.
Литвиненко потер ладони, что считалось у него признаком плохого настроения.
— Я бы не стал так категорично ставить вопрос, — сказал он не очень уверенно.
— Куда уж там! — Мужчина дважды стукнул карандашом. — Куда уже категоричнее. Миллионы рублей тратятся на разработку новейших методов лечения, а у вас под носом люди мрут от гриппа как мухи!
— Я не сказал, что это вирус гриппа!
— А что же это за болезнь такая странная? — с какими-то вкрадчивыми, почти ласковыми интонациями сказал мужчина. — Сами только что битый час нам рассказывали о симптомах вирусного респираторного заболевания!
Рябова поежилась, словно ей за воротник бросили ледышку. Стыдно признаться, но этот мужчина с блеклым невыразительным лицом и тихим глуховатым голосом пугал ее. Мысленно она окрестила его «человек-тень». Прибыл сегодня утром из Москвы, а предварительно ей позвонили из приемной президента с четкими рекомендациями ввести пришельца в курс дела и оказывать ему всяческое содействие. В Москве были обеспокоены болезнью, объявившейся в западной точке страны, однако присвоить ситуации титул чрезвычайного положения пока не рекомендовали. Таково было состояние дел на вчерашний полдень, к тому моменту в городской больнице числилось одиннадцать человек с диагностированным заболеванием. Трое из которых к ночи скончались. На сегодняшний день умерли еще четверо, а число заболевших выросло до тридцати пяти. Геометрическая прогрессия. Красивая математическая легенда о создателе игры в шахматы и могущественном визире, пообещавшем одарить автора увлекательной игры по одному пшеничному зерну за первую клетку на доске, по два зерна за вторую клетку, по четыре за третью и так далее. В результате цифра получилась астрономической. Население Калининграда составляло четыреста девяносто три тысячи человек. Для математика проще задачи не придумать — рассчитать время, которое должно пройти до того момента, когда эпидемия захлестнет приморский город с неотвратимостью весеннего половодья.
Рябова посмотрела на главврача. Смуглое лицо потемнело от прилившей крови. Похоже, доктор не решается взглянуть в глаза человека-тени, подумала женщина.
— Для выявления штамма нового вируса требуется время, — говорил Литвиненко, глядя в стол, под аккомпанемент стукающего карандаша. — Пока мы можем предположить необычайно короткий для вирусной инфекции инкубационный период, быстрое течение болезни и, как уже сказал, высокую летальность.
— И каков, по-вашему, процент этой самой летальности? — на обескровленных губах человека-тени скользнуло что-то вроде улыбки, как показалось Рябовой, а в его прозрачных глазах заискрился неподдельный интерес, будто разговор пошел о чем-то необыкновенно увлекательном. И вместе с растущей неприязнью, которую внушал ей этот мужчина, она ощутила к нему сексуальное влечение. Рябова отвернулась к окну, чтобы скрыть неожиданно вспыхнувшую плотскую страсть. Будучи по природе прохладной женщиной, предпочитающей здравый смысл бездумной игре гормонов, она удивилась этому влечению.
— Медицина любит точность, — словно издалека до нее доносился голос Литвиненко. — Для того чтобы озвучить точную цифру, мне требуется как минимум неделя. Лучше две недели.
— Именно так! — воскликнул человек-тень. — Учитывая плотность населения города и короткий срок инкубационного периода, для формирования локальной эпидемии потребуется от десяти дней до месяца.
— Это слишком быстро… — неуверенно возразил главврач.
— Разве? — удивился человек-тень. — Вы читали сказку о создателе шахмат и могущественном визире?
Рябова вздрогнула. Ей мучительно захотелось убежать прочь из собственного кабинета. Она собрала волю в кулак и с холодеющим сердцем взглянула в лицо человеку-тени.
— Я как раз вспоминала эту легенду…
Мужчина улыбнулся.
— Говорят, иногда у людей мысли сходятся.
Дальнейшую часть экстренного собрания городского совета, посвященного теме вируса, Рябова провела на морально-волевых качествах. Временами ей начинало казаться, что она, обнаженная, плавает в каком-то горячечном сумбуре все возрастающей похоти, головной боли и навязчивого зуммера, звучавшего в голове как многократно усиленный комариный писк. На московского визитера она избегала смотреть, но чувствовала на себе его обжигающий взгляд. Как сквозь толщу воды до нее доносился голос Литвиненко, с ним спорил Востриков, выступали остальные члены собрания. Какая-то вялая мысль пыталась пробиться сквозь толщу тревожного гула, и когда Рябова сконцентрировалась на ней, ценой неимоверных усилий, то без особого удивления она услышала голос человека-тени.
— Все бессмысленно, — заявил он.
— Что вы сказали? — заставила себя переспросить Рябова.
— Я говорю, что все усилия, направленные на сдерживание роста эпидемии, бессмысленны. В третьем веке нашей эры Древний Рим был охвачен эпидемией Киприановой чумы. По приблизительным подсчетам, погибло около десяти миллионов человек. Потери катастрофические для того периода времени. А спустя триста лет мир оказался во власти Юстиниановой чумы. Число жертв превышало предыдущую эпидемию почти десятикратно. В восьмом веке треть населения Японии вымерла от оспы. — Он не говорил, а ворковал! Слова слетали с бледных губ, как музыкальные ноты. — Ладно сифилис в Европе! Модная болезнь, завезенная моряками из Нового Света, унесла какие-то жалкие пять миллионов жизней. Кстати, нравы в Европе стали гораздо целомудреннее благодаря мягкому шанкру! Ну, про эпидемию чумы в эпоху позднего Средневековья не хочется даже вспоминать, об этом знает каждый школьник. Кстати, мало кто знает о третьей пандемии чумы, случившейся на рубеже девятнадцатого и двадцатого века. Мир настолько увлекся обсуждением нового гриппа, известного как «испанка», что на какие-то жалкие двенадцать миллионов погибших никто не обратил внимания…
— Зачем вы это рассказываете? — раздраженно спросил Востриков.
Рябова неплохо разбиралась в интонациях людей. Говорят, подобным умением обладают люди с высоким уровнем эмоционального интеллекта и невротики. До сегодняшнего дня она за собой невротических реакций не замечала. Храбрый полковник, имевший за плечами несколько военных командировок, испугался. Она слушала монолог человека-тени, происходящий под мерный стук карандаша о полировку стола, и мучительно пыталась вспомнить его фамилию. Он, несомненно, представился, когда вошел в кабинет. Такая забывчивость ей точно не свойственна!
— Зачем? — переспросил человек-тень. Он на миг остановил свои упражнения с карандашом, воцарившаяся тишина на миг оглушила собравшихся в конференц-зале людей. Рябова заметила, что все смотрят на зависший в руке человека карандаш. Он был черным, с золоченой надписью на ребре, остро отточенный грифель высовывался из песочного цвета оперения, как змеиное жало. — И в самом деле, зачем… — Человек нахмурил светлые брови. Карандаш опустился, как нож гильотины. Боковым зрением Рябова увидела, как вздрогнул Литвиненко, а девушка-секретарь, ведущая стенограмму заседания, побледнела.
— Все очень просто, — продолжал говорить человек-тень.
Интервалы между ударами карандаша стали длиннее, заметила Рябова.
— Просто, — повторил он. — Я специально перечислил известные эпидемии, случавшиеся в истории человечества. Они наглядно характеризуют бессилие человека перед болезнью. Но что интересно! Если проследить взаимосвязь между пандемиями и расцветом цивилизации, то станет видна некая закономерность. По завершении эпидемий общество словно набиралось сил. Получается, эта жестокая мера, с точки зрения человеческой морали, служит во имя обновления всей популяции в целом.
— Я вас не понимаю! — воскликнул Литвиненко. — Вы предлагаете сидеть сложа руки, что ли?!
— Н-е-е-т! — рассмеялся человек-тень. — Вряд ли вы сможете созерцать смерть своих близких, не вмешиваясь в процесс! Идущий в ад ищет попутчиков! Подсознательно людей радует любая пандемия. Согласитесь, что может быть страшнее, чем умирать в одиночку?
Он дважды стукнул карандашом и аккуратно положил его возле стопки белоснежных листов.
— Я рассчитывала услышать от вас позицию Москвы по этому вопросу, — нашла в себе силы проговорить Рябова. По мере того как прекратился стук карандаша о столешницу, она восстановила утраченное самообладание. Похоть медленно уходила, как скрывается за горизонтом с наступлением сумерек пламенеющий закат. К ней возвращалась ясность мысли. Недавнее помрачение рассудка казалось сейчас кошмарным сном, приснившимся наяву.
— Позиция Москвы?
У человека-тени была отвратительная привычка — переспрашивать последнюю фразу.
— Да. Именно так! — Рябова повысила голос. Внешность представителя столицы и его тихий голос теперь вызвали у нее зудящее ощущение во всем теле. Захотелось принять контрастный душ, и сделать это как можно скорее. — Позиция Москвы! — добавила она твердо.
— Семьдесят лет назад один прогрессивный советский художник привез из Индии в Москву вакцину от черной оспы. Словно подросток, сумевший протащить через таможню пакетик с марихуаной. Не помните эту историю?
— Помню, — неохотно сказал Литвиненко. — Эту историю рассказывают студентам-медикам на первом курсе. Власти умудрились за три недели вакцинировать одиннадцать миллионов человек. Только к тому моменту вакцина от черной оспы была давно изобретена, к тому же территория Москвы и области была взята в кольцо.
— Речь идет о целесообразности введения в Калининграде карантина? — спросила Рябова у человека-тени.
— Понимаю ваше беспокойство, — энергично кивая, сказал он. — Карантин — крайняя и непопулярная мера. Ничего нового я добавить не готов. Пока вводить режим чрезвычайного положения не рекомендовано, но местные власти вправе действовать, исходя из конкретной ситуации.
«Удобная позиция!» — подумала Рябова, потирая пальцами виски.
— Я задержусь в Калининграде на неделю, — продолжал человек-тень. — Если к следующему вторнику положение дел не стабилизируется, а рост числа заболевших продолжится в том же темпе, будем что-то решать. А пока вынужден вас покинуть, господа!
Он поднялся, бесшумно отодвинул стул и, так же тихо ступая, вышел из кабинета. Глядя в его спину, обтянутую серой тканью пиджака, Рябова вспомнила. Кузнецов! Вот уж правда — редкая фамилия! Как она могла забыть? Если верить статистике, — фамилия Кузнецов считается наиболее часто встречающейся среди всех прочих фамилий.
Литвиненко смотрел на лежащий карандаш с таким выражением лица, будто это была дохлая змея.
— Черт побери! — принужденно рассмеялся главврач. — У меня от нашего московского гостя голова разболелась!
— Странный субъект, — согласился Востриков.
— Пожалуй, закончим на этом! — Рябова поднялась, кивнула главврачу: — Максим Сергеевич, завтра утром я вас жду с отчетом.
— Конечно! — сказал главврач.
Все расходились, негромко переговариваясь. Девушка-секретарь остановилась в дверях.
— Я вам больше не нужна, Ольга Ивановна?
— Нет, Полина, спасибо! Можете идти домой, отдыхать!
Девушка вышла, шмыгая носом. Уже стоя в дверях, она приглушенно чихнула и сконфуженно извинилась. Рябова машинально ей улыбнулась. Саднило горло, и ее немного познабливало. Продолжая размышлять о странном московском визитере, она достала из сумочки пару таблеток аспирина, запила их водой из стоящей на столе бутылки. Большие черные часы показывали два времени. Местное и московское. Рябова достала смартфон, набрала номер дочери. Пошли долгие гудки, девочка ответила после шестого сигнала по счету:
— Привет, ма!
— Здравствуй, Леночка! Ты уже дома?
— Ага. Нас сегодня рано отпустили, говорят, какая-то эпидемия. Мальчик в нашем классе заболел…
Ее голос звенел от восторга.
— Лена, тебе надо будет уехать из города. — Услышав возмущенное сопение в микрофоне, добавила категорично: — И это не обсуждается! Приедет мой водитель Коля, ты его знаешь. Он отвезет тебя за город, к бабушке.
— Я не хочу к бабушке! — захныкала девочка.
— Собирай вещи! — сказала Ольга Ивановна тем особенным тоном, после которого дочь, все еще хныкая, повиновалась.
Рябова позвонила личному водителю, дав четкие и понятные инструкции. Следующие сорок минут были потрачены на то, чтобы обзвонить городские службы, дать распоряжения на случай введения в городе чрезвычайного положения. Она подошла к окну, распахнула его. Ее окутал городской гомон, шум проезжающих автомобилей, шелест листы, голоса людей. Обыденные звуки обычного дня. Рябова притронулась к воспаленным железам на шее, немного подумав, набрала номер Литвиненко. Врач ответил немедленно, словно держал смартфон наготове:
— Слушаю, Ольга Ивановна!
— Максим Сергеевич, вы не заняты?
— Что вы! Я уже на работе! Зашиваемся с этим новым вирусом!
Рябова налила себе воды из графина. Когда она пила, зубы стучали о край стакана.
— Вы можете перечислить симптомы этого вируса? — спросила она.
— Я уже говорил сегодня…
Был слышен чей-то громкий голос. Ругалась женщина. Литвиненко что-то ответил, вероятно прижав ладонью микрофон, — звук голоса стал приглушенным, словно доносящимся через слой ваты.
— Извините, Ольга Ивановна! Все, как при обычной простуде. Насморк, головная боль, першение в горле, температура. Кашель. Хотя, есть одна отличительная особенность, наблюдается почти у всех заболевших. Гиперемия глаз. Покраснение склеры, слезотечение, при сохранении зрительных функций.
Рябова подошла к большому зеркалу, оттянула пальцем нижнее веко. Склера глаз была кристально-белой, с легким оттенком желтизны.
— Сколько проходит времени между заражением и появлением первых симптомов? — спросила она.
— Инкубационный период, — подсказал Литвиненко. — Исходя из имеющихся данных, от нескольких часов до недели. Возможно, дольше. Это зависит от вирусной нагрузки, ну то есть, какое число вирусных частиц получил заболевший человек, его иммунитета, общего состояния здоровья. А почему вас это беспокоит?
— Извините, Максим Сергеевич, за то, что отвлекаю вас от работы. — Женщина уклонилась от прямого ответа. — Меня визит московского гостя прямо из седла выбил. Невнимательно слушала…
— Мне тоже было не по себе, — усмехнулся главврач. — Одна история пандемий в его изложении чего стоит! А главное, я так и не смог вспомнить его фамилию!
— Кузнецов. — Рябова нервно повела шеей.
Литвиненко опять кому-то отвечал:
— Да… Да, попробуйте кислород, если не наступит ремиссия, подключайте к ИВЛ!
Рябова ждала, пока врач освободится. После короткой паузы он заговорил.
— Я опасаюсь, что недооценил темпы роста эпидемии, — медленно проговорил врач.
— Все так плохо?
— Хуже не придумаешь. За утро семьдесят пять новых случаев.
— Летальность?
— Пока абсолютная…
Воцарилась пауза, нарушаемая дыханием главврача. Рябова мрачно посмотрела на карандаш, будто кусочек грифеля, облаченного в деревянный корпус, был виновником всего происходящего.
— Что еще? — спросила она, понимая, что Литвиненко не закончил.
Доктор шумно вздохнул.
— У большей части умерших людей внутренние органы — словно через мясорубку пропущены. Такое случается крайне редко, чтобы респираторный вирус поражал и легкие, и сердце, и печень.
Рябова поставила пустой стакан на стол.
— К чему вы клоните, Максим Сергеевич?
— Возможно, это мои домыслы, но нельзя исключать искусственное происхождение вируса.
— Обрадовали! — сказала Рябова. — Вы понимаете, что если это так, как вам кажется, то дело приобретает политический оборот!
— Может быть, все-таки целесообразно закрыть город на карантин? — осторожно спросил Литвиненко.
— Боюсь, мы упустили время. Первый случай болезни был зарегистрирован больше недели назад. Если с этого случая действительно началась пандемия, — Рябова поняла, что ей трудно произносить это слово вслух, — за это время только из аэропорта Храброво вылетели десятки рейсов, не считая остальных путей следования из города.
Карандаш казался ей воплощением какого-то живого существа. Опасного и таинственного. Превозмогая отвращение, Рябова подошла к столу, взяла кусочек дерева двумя пальцами, указательным и большим, и выбросила в мусорное ведро.
— Да-а-а… — протянул Литвиненко.
«Самое дурацкое слово, которое люди употребляют в затруднительных ситуациях!» — нервно подумала Рябова.
— Если вирус был создан искусственно, это как-то повлияет на поиски лекарства? — спросила она.
— Безусловно. Человек, или группа людей, сумевших создать губительный вирус, первым делом позаботятся о его эффективности. По этому принципу конструировалось бактериологическое оружие. Высокая летальность и отсутствие путей излечения.
— Спасибо за информацию, Максим Сергеевич, — сказала Рябова. — Вы правы, этого не следовало рассказывать при всех.
Она думала, что разговор закончен, но неожиданно врач заговорил:
— Я, кажется, понял, что имел в виду наш московский гость. И почему столичные власти уклоняются от прямого приказа закрыть город на карантин. Представьте себе, какие последствия нас ждут в разгар туристического сезона, если мы посадим народ под замок?! Не говоря уже об экономических потерях…
— Что вы имеете в виду? — спросила Рябова скорее для проформы, чем в надежде услышать что-то новое. Литвиненко был прав. Прав на все сто процентов.
— Разгул криминала. Организованные бандформирования. Сил местной полиции окажется недостаточно, чтобы защитить мирных граждан, придется обращаться за помощью в Москву, а это означает введение военного положения. И вся эта история будет разворачиваться в западной точке России, в двух шагах от стран, входящих в блок НАТО.
Рябова слушала, стиснув зубы. Литвиненко описывал ту вероятную ситуацию, которой она подсознательно боялась, но не решалась себе в этом признаться. Несмотря на работающий в полную силу кондиционер, ее бросило в пот. Она скомкала конец беседы, попрощалась с доктором, услышала, как он кашлянул, и вздрогнула, словно к обнаженной коже поднесли электроды. Стрелка часов перескочила на новое деление. В Калининграде было шестнадцать часов пополудни.
Ричи брел по улице, опустив нос к земле. С высунутого языка стекала клейкая слюна. Пес скверно себя чувствовал. Периодически он останавливался и жадно лакал из луж темную воду. Голода он не чувствовал, хотя ничего не ел уже больше суток. Резко затормозила машина, раздался визг тормозов и громкая ругань, несущаяся из кабины автомобиля. Ричи равнодушно поднял воспаленные глаза. Машина была длинной и темной, как то странное, что появлялось перед мысленным взором пса. Его донимали какие-то странные видения, похожие на сон. Он поджал хвост, обнаружив себя стоящим на проезжей части. Солнце щедро заливало землю, его ноги дрожали. Пес чихнул и потрусил к зарослям сирени. Там он забрался в густую тень, невзирая на липнущие к шерсти колючки, прижался животом к земле, сохранившей прохладу, опустил голову на сложенные лапы. Глаза закрылись. Ричи погрузился в дурман, из небытия выплыла иллюзия. Серое море, закипающие гребешки волн и черная субмарина, скользящая на глубине два с половиной метра. Вот все завертелось, и новая картина предстала перед помраченным болезнью сознанием лабрадора…
Снег искрился пятнами слепящей белизны под лучами солнца. Слышалась мелодичная песнь капели, заливисто пели птицы. Весна уверенно вступала в свои права в лагере Заксенхаузен. Выстроившиеся в ряд люди, одетые в полосатые робы, казались пришельцами из каких-то чужих миров на фоне волнующей красоты пробуждающейся природы. Обер-лейтенант Кранц обвел заключенных концлагеря мрачным взглядом. Эти люди были неимоверно худы и измождены, непонятно, как в них еще теплилась жизнь. Стоящий рядом лагерный врач брезгливо улыбнулся.
— Мы подобрали самых крепких…
Кранц почему-то боялся этого человека с прозаической фамилией Шмидт. В его невыразительном бледном лице, лишенном отличительных черт, было что-то особенное. Пугающее и жуткое. Кранц не удивился бы, если бы узнал про врача какую-то ужасную тайну. «Впрочем, — подумал он, — мы все стали в некоторой степени демонами, присягнув на верность одержимому маньяку с больными глазами психопата и крысиными усиками на отечном лице».
— Не мешало бы покормить людей! — сказал он.
— Вы считаете их людьми? — удивленно спросил Шмидт, его рот разрезала какая-то дьявольская усмешка.
Кранц отвернулся. На крышу барака сел белоснежный голубь, птица склонила набок голову, словно была удивлена представшей перед ее взором картиной.
— Я приехал в лагерь по личному приказу рейхсфюрера, — сказал Кранц, с каким-то болезненным любопытством глядя на голубя. — Приказы не обсуждают, их выполняют беспрекословно. Насколько мне известно, опытные образцы вакцины были опробованы на заключенных людях. — Он сделал акцент на последнем слове, не сводя взгляда с сидящей на крыше птицы.
— Все было проделано в точности согласно приказанию рейхсфюрера.
Кранц наклонил голову.
— Далее, рейхсфюрер приказал забрать образцы.
— И вам не интересно узнать результаты испытаний? — спросил Шмидт.
— Такого приказа я не получал.
— Вы слишком сентиментальны для немецкого офицера. Знаете, что сострадание — качество, присущее рабам?
— Я читал Ницше, штабс-артц! — резко сказал Кранц. Он нарочно употребил военное звание собеседника, чтобы обозначить субординацию и тем самым пресечь дальнейшие расспросы.
— Как угодно! — поклонился Шмидт. — Образцы вакцины упакованы и ждут отправки.
Обер-лейтенант кивнул и зашагал по направлению к зданию, над входом в которое алел медицинский крест, выглядевший в концентрационном лагере так же неуместно, как белый голубь на крыше барака с заключенными. Его подмывало оглянуться назад, но он не сделал это, чувствуя спиной взгляд военного врача. Он шел по размокшей от весенних паводков земле, прямой, как шпага, сжимая в бессильной ярости кулаки, слыша неистовый лай овчарок, короткие команды охранников и журчание талой воды в лесу…
Кранц открыл глаза. Последнее время он почти не спал, изредка удавалось задремать на пару часов, и всякий раз он видел во сне человека с узкой щелью на месте ухмыляющегося рта. Иногда ему чудилось бледное лицо лагерного врача в рубке субмарины, в камбузе, в центральном отсеке управления. Тот словно возникал из ниоткуда и так же бесследно исчезал, стоило к нему приблизиться. Вероятно, по причине бессонницы у Кранца начались галлюцинации. Воспаленными глазами обер-лейтенант смотрел на квадратик бумаги. Вчера поступила секретная шифровка, прочтя которую он не удивился. Он ждал чего-то подобного. Кранц сжал пальцами виски, еще раз перечитал текст шифровки, шевеля губами. Там были перечислены порты европейских городов, куда следовало транспортировать колбы со смертоносным вирусом. Обер-лейтенант подошел к сейфу, открыл хитроумный замок висящим на шнурке ключом. В полутьме поблескивали выстроившиеся в ряд емкости. Гнездящаяся в них смерть дремала, как сказочный дракон, пока его не пробудили любопытные путники.
Загрохотали шаги за тонкой переборкой, в люк постучали.
— Господин обер-лейтенант!
Кранц прикрыл дверцу сейфа, вышел наружу. Взметнулась рука дежурного офицера в приветственном жесте.
— Хайль!
— Что произошло? — крикнул Кранц, на ходу застегивая китель.
— Британские самолеты! — отчеканил офицер. — Охотники. Прикажете уйти на глубину?
Обер-лейтенант поднял глаза к потолку субмарины. Он не мог слышать гула бомбардировщиков, но иллюзия, которую формирует мозг, подчас убедительнее реальности. Кранц быстро шел в командирский отсек, машинально кивая в ответ на приветствия. Решение созрело молниеносно, однако вряд ли его можно было считать спонтанным. Так случается. Годы мучительных размышлений выплескиваются в конвульсивном поступке, способном в одночасье изменить картину мира.
Обер-штурман прильнул к окулярам перископа. Он обернулся, взлетела рука.
— Хайль Гитлер! Прикажете погружение?
Кранц не ответил. Теперь он явственно услышал гул самолетов. Тяжелый бомбардировщик, вероятнее всего, «Стирлинг». Обер-штурман нетерпеливо смотрел на капитана, ожидая приказа. Кранц на миг зажмурился, представив стену огня, сминающую хрупкий корпус субмарины. Огонь. Огонь, бушующий в его душе, тот самый предвечный огонь, с которого все начиналось и чем все должно закончиться.
— Командуйте всплытие! — сказал он.
Обер-штурман начал переступать с ноги на ногу, словно ему приспичило справить нужду. На его простоватом лице отразилось недоумение.
— Британский самолет! — повторил он. — Охотник…
— Выполнять приказ! — закричал Кранц так громко, что головная боль, до сего момента растекающаяся в лобной части черепа, ударила горячей волной в затылок.
— Есть!
Обер-штурман отдавал команды в расположенную на уровне его лица рубку, связанную с машинным отделением. Корпус субмарины накренился вперед, чуть громче загудел дизельный двигатель. Кранц закрыл глаза. В его висках пульсировала кровь, и вместе с ней по венам звенело короткое и емкое слово. Огонь. Утробный гул донесся через обшивку субмарины, в люк командного отсека громко стучали, снаружи кто-то закричал. Гул нарастал. Бескровные губы Кранца растянулись в какой-то счастливой улыбке.
— Приготовиться к удару! — закричал оберштурман. Его румяные щеки захлестнула смертельная белизна.
— Прости, матрос! — прошептал обер-лейтенант. — Я не мог поступить иначе. Прости…
Яростная сила обрушилась на корпус субмарины, смяла переборки, как куски картона, неистовое пламя пожирало все на своем пути. Обер-лейтенант Кранц улыбался.
Вереница машин скорой помощи столпилась у ворот городской больницы, в спешке переоборудованной под карантинный госпиталь. Зловеще мелькали проблесковые маячки на крышах автомобилей, периодически включалась завывающая сирена. С понедельника власти ввели в городе ряд серьезных ограничений, вызванных пандемией вируса нового типа, названного в народе «красноглазой болезнью» за специфическое покраснение склеры глаз, наблюдающееся у большей части заразившихся. Август пришел в Петербург с запоздалой жарой, редкими грозами, не приносящими облегчения, и тоскливым воем машин скорой помощи, проносящихся по безлюдным улицам Северной столицы. По городу стремительно расползались слухи, большая часть из которых являлась очевидным вымыслом. Так, например, в Интернете появился фейк о пропадающих из моргов трупах людей, умерших от «красноглазки». Причиной появления подобных слухов послужило распоряжение властей о запрете выдачи тел семьям погибших людей. Здравого смысла в краже трупов не было, тем не менее информация упорно обосновалась на просторах Интернета. Запрет на использование свободной сети Интернета был бы логичен в кризисной ситуации, охватившей огромную страну, именно так поступили власти Китая, где человеческие жертвы пандемии достигли невиданных масштабов, но правительство медлило вводить столь непопулярную меру. Количество случаев обострения депрессии увеличилось в разы, росло число самоубийств, а перечислить тех несчастных, кто стал косвенной жертвой пандемии, — людей, кому по причине перегруженности медицинской службы не была оказана помощь, — не представлялось возможным. Бытовые травмы оказывались фатальными, диабетическая кома могла привести к смерти, число инфарктов и инсультов превзошло самые пессимистические прогнозы. Это был лишь приблизительный список несчастий, спровоцированных так называемой второй волной пандемии. Мрачные пророчества главного врача городской больницы Калининграда Литвиненко сбывались с пугающей точностью. Город наводнили банды мародеров, криминальные группы шныряли по улицам в поисках наживы. У властей технически не хватало ресурса для противостояния разгулявшимся бандитам.
В аудиториях института микробиологии было пустынно. Сотрудники были отправлены в оплаченный отпуск на неопределенный срок, в некогда оживленных коридорах огромного здания гулял сквозняк, окна покрывал слой густой пыли. Высокий мужчина возился с замком, кидая тревожные взгляды в сторону лестницы. Щелкнула ригельная задвижка, человек проскользнул вовнутрь, в кармане его пиджака завибрировал смартфон.
— Слушаю! — прошептал мужчина, поднеся гаджет к уху.
Ему что-то ответили, он вытянул шею, шевельнулся выступающий кадык.
— Черт их всех побери! — Он громко шептал, как суфлер во время театрального представления. — Да, именно черт! А как же иначе?! Я — кандидат наук, и зовут меня Михаил Кравец! И я пробираюсь в собственную лабораторию, словно преступник!
В динамике жужжал голос, мужчина неожиданно улыбнулся.
— Точно так. Я не могу работать на удаленке. — Он машинально расставлял на столе пробирки и колбы, включил компьютер, на экране монитора мелькали загружающиеся картинки приложений. — Чего достиг? — Кравец поднял глаза на белоснежный потолок лаборатории, словно надеялся прочесть там ответ на свои вопросы. — Ты задаешь трудный вопрос, Ткаченко! Да… — Он помолчал. — Эдвард Дженер в одиночку создал вакцину от оспы. Это случилось в восемнадцатом веке. А столетие спустя Эмиль фон Беринг изобрел вакцину от столбняка. Продолжать? Вакцина Хавкина от бубонной чумы, — Кравец на секунду отложил смартфон, чтобы привычным движением накинуть белый халат на плечи, сиротливо висящий на стуле, вновь приложил трубку к уху. — Конечно, мне помогают знакомые врачи, и у нас, и за границей. По счастью, Интернет работает, так что я в курсе всех новшеств. Как проник в институт? — усмехнулся он. — Через окно! Да… Как преступник!
Ученый сел за стол, прильнул к окулярам микроскопа, продолжая шептать в микрофон смартфона.
— От компании не откажусь! Только боюсь, с вашими габаритами, Семен Дмитриевич, вам придется искать другой путь, чтобы проникнуть в родное учреждение! — добавил он язвительно. — И не сегодня, Сеня! Сейчас мне предстоит важное дело.
Беседа на пониженных тонах длилась еще пять минут, наконец Кравец распрощался с коллегой и другом, на его губах еще какое-то время сохранялась улыбка. Она исчезла в тот миг, когда в окулярах микроскопа забелели какие-то верткие жгутики, усеянные острыми шипами. Для несведущего человека картинка под микроскопом напоминала бессмысленный хаос, но микробиолог испытал приступ восторга, сопоставимый с тем, что охватывает ученого, нашедшего в результате бессонных ночей искомую формулу, или композитора, склонившегося над клавишами пианино в тот миг, когда под руками рождаются волшебные звуки музыки. Или на художника, наносящего последние лессировки на холст.
— Есть! — громким шепотом вскричал Кравец. — Есть!
Он ненавидел вирус. Ненавидел как заклятого врага. Живущие на краю жизни, паразитирующие монстры. Они есть везде, где есть жизнь, и, вероятно, существовали с момента появление первой клетки. Их происхождение до сих пор остается загадкой, ученые выдвигают версии, каждая из которых противоречит предыдущей. Они не способны размножаться вне клетки, но умеют ждать бесконечно долго, пребывая как безмолвные частицы. Организмы на краю живого, за тысячи лет вирусы научились эволюционировать путем естественного отбора, они обладают гениальным даром создавать собственные копии путем самосборки. Вирусы имеют генетический материал, но лишены клеточного строения. У них нет обмена веществ, а для синтеза себе подобных им необходима клетка-хозяин. Чужая клетка. Клетка человека…
Кравец вздохнул. Какой тут к черту карантин?! Чтобы разглядеть вирус, нужен электронный микроскоп, как сканирующий, так и просвечивающий! А для того, чтобы вирус выделялся на окружающем фоне, необходимо применять специальные красители, представляющие собой растворы солей тяжелых металлов. Слава богу, все это имелось в лаборатории.
То, что проделал ученый в дальнейшем, едва ли мог одобрить его друг Семен Ткаченко. Кравец поколдовал над пробирками, разорвал упаковку с одноразовым шприцем, прозрачная колба наполнилась жидкостью. Кравец засучил рукав халата, обнажилась белая рука, покрытая тонкими черными волосками.
— Господи… — прошептал Кравец, поднося острие иглы к руке. — Господи! — из его груди вырвалось что-то отдаленно похожее на стон, смешанный с рыданиями. Рука с зажатым шприцем тряслась так сильно, словно ученого охватил приступ болезни Паркинсона. Из карих глаз брызнули слезы. — Господи! Господи… — шептал он бессвязно, словно охваченный приступом какого-то наваждения. Игла безжалостно впилась в плоть, усилием воли Кравец подавил приступ бешеной дрожи. Колба опустошалась. Все свершилось очень быстро. Ученый откинул в сторону шприц, который покатился по полу, как отвергнутая капризным ребенком игрушка.
Время остановилось. Кравец закрыл глаза, его веко часто трепетало. После пережитого стресса его охватила вялая безучастность. Он погрузился в дрему прямо здесь, сидя на неудобной табуретке, прислонясь спиной к стене. Он не спал толком больше двух недель и теперь провалился в благостное состояние, предшествующее крепкому сну. Глазные яблоки заплясали под веками, ученому снился сон. Он никогда не видел прежде этих мест. Снежная пороша заметала дорогу, ведущую к полосатому шлагбауму, перекрывающему въезд в лагерь. Два ряда колючей проволоки окружали территорию лагеря смерти, откуда ледяной ветер доносил крики заключенных. Шла перекличка. Ученый дернулся всем телом, будто его ударило электрическим током, но не проснулся. Сон волшебным образом перенес его за ворота концлагеря. Заливались хриплым лаем овчарки, натягивая поводки, выстроившиеся в несколько рядов люди были худыми и бледными. Сон пугал его, Кравец хотел проснуться, но не знал, как это сделать. Он увидел стоящего в первой шеренге человека в полосатой робе, с такой же шапкой густых волос на голове, как у него самого. Человек обернул к нему свое заросшее густой щетиной лицо, шевельнулись тонкие губы. Кравец скорее угадал, чем расслышал слетевшие с губ заключенного слова:
— Ничего не бойся, Миша!
Ученый протягивал руки к худому заключенному, но все полетело куда-то кувырком, — лагерные охранники, лающие овчарки, вытянувшиеся вдоль забора бараки. Он мгновенно проснулся, тотчас обнаружил присутствие постороннего человека.
— Фу ты, черт! — вскрикнул Кравец. Он отскочил к окну, выставил перед собой руку. Сердце часто колотилось в груди, голова кружилась, он все еще не отошел от сна.
— Семен Дмитриевич! Ты все-таки пролез через забор!
Ткаченко посмотрел на худощавого коллегу с лукавой усмешкой.
— Михаил Григорьевич, ты человек крайне непрактичный. А между тем доблестная охрана, которая теперь охраняет вход в здание, сменяется каждые четыре часа. И во время пересменки на проходной остается дежурить наш старый добрый сторож Петрович…
— А-а-а! — протянул Кравец. Он продолжал держаться поодаль от коллеги. — Собачник собачника видит издалека!
Ткаченко обожал своего старого пса породы ньюфаундленд. Собаку такой же породы завел сторож, работающий в институте еще со времен царя Гороха. «Нельзя не любить человека, который любит собак!» — постоянно говорил Ткаченко, на что Кравец напоминал ему про Адольфа Гитлера и его овчарку Блонди, которую, если верить историкам, обожал Гитлер, но люто ненавидела подруга наци номер один Ева Браун.
— Ну да! — радостно кивнул Ткаченко. — По неизвестным причинам военные не вытурили Степана Петровича со службы, как весь остальной личный состав нашего учреждения. — Кофе будешь? — Он извлек из объемистой сумки термос и бутерброды, завернутые в промасленную бумагу.
Глядя, как коллега разворачивает аппетитную снедь, Кравец ощутил приступ голода. На завтрак он сжевал холодное яйцо и выпил две чашки крепкого чая без сахара. Несущаяся истерия с экрана телевизора и пустынные улицы города не способствовали хорошему пищеварению. Будучи человеком эмоциональным, он чувствовал, как затягивается кольцо пандемии, с каждым днем, с каждым часом росло число жертв нового заболевания среди друзей и знакомых. Людей не следовало убеждать оставаться в своих квартирах, хотя из висящих на стенах домов репродукторов неслись зловещие предостережения. На прошлой неделе слегла троюродная сестра микробиолога, бригада облаченных в защитные костюмы медиков увезла женщину в Военно-Медицинскую академию, большая часть корпусов которой в срочном порядке была перепрофилирована под госпиталь. Ее судьба пока была неизвестна, а вчера скончался школьный товарищ Михаила Кравца, за три дня до трагического события он разместил сообщение о болезни на своей странице ВКонтакте. Летальность нового вируса, прозванного в народе «красноглазкой» за специфическую окраску белковой оболочки глаз, была очень высокой, хотя, следовало признать, длительность протекания симптомов значительно увечилась, по сравнению с первыми случаями болезни, зафиксированными в Калининграде, а недавно появились случаи благополучного исцеления. Вплоть до последней декады июля приморский город лидировал по числу заболевших людей, но с некоторых пор Москва уверенно вырвалась вперед. На первое августа вспышки болезни были зарегистрированы в большинстве стран Европы, в США и Южной Америке, а по темпам роста числа заболевших Китай и Индия опережали все остальные государства. Мир сковал леденящий ужас отчаяния, человечество застыло на пороге новой пандемии, рискующей обогнать по числу жертв печально известную эпидемию чумы.
Кравец все с той же выставленной рукой медленно проговорил:
— Лучше бы тебе держаться на расстоянии, Сеня!
— Что?! — Лицо Ткаченко захлестнули пятна румянца. — Что ты сделал?!
— Тсс! — Кравец прижал палец к губам. — Вон там, у входа, лежит противогаз. Я его сам сюда принес, забрал в нашем музее. Старенький, но надежный. Пока ты его не напялишь, Сеня, разговора у нас не получится.
— Что ты наделал?! — задыхался Ткаченко, но послушно нахлобучивал на голову тесный противогаз.
Кравец одобрительно поднял вверх большой палец.
— Теперь перчатки, они лежат там же…
Толстяк послушно натянул латексные перчатки.
— Что еще? — Его голос, сдавленный маской противогаза, звучал приглушенно и утробно.
— Тебе идет, Семен Дмитриевич! — неожиданно засмеялся Кравец. Стресс, который он испытал, вводя себе живую вакцину вируса, трансформировался в приступ шального веселья. Вид тучного друга, одетого в допотопный противогаз, вызвал у него истерический смех. Отсмеявшись, он ощутил зверский голод. Ученый отхлебнул сладкого кофе из термоса, который принес Ткаченко, с наслаждением откусил бутерброд с сыром.
— Оставишь это добро здесь, — приказал ученый. — Скажешь жене, хулиганы ограбили. Кстати, а как ты добрался до института?
Вопрос был резонным. Сам Кравец проживал в соседнем доме, а Ткаченко требовалось преодолеть три квартала, что в условиях полной самоизоляции было непросто.
— Ральф помог, — ответил Ткаченко. — Владельцам собак разрешено покидать квартиру дважды в день. Правда, говорят, с завтрашнего дня эти послабления отменят.
— У нас в районе только дежурный супермаркет работает, — продолжая жевать и одновременно посмеиваясь, говорил Кравец. — По три часа в день. Покупки по предварительной записи. Между людьми, стоящими в очереди, два метра дистанции. Говорят, что на будущей неделе купить еду можно будет только через службу доставки.
Они помолчали, но каждый подумал о том страшном, что может случиться, когда военные не смогут сдерживать растущее социальное напряжение в обществе. Уже сейчас в городе отмечались случаи мародерства и грабежей, сотрудники Росгвардии патрулировали опустевшие улицы, но их силы были не беспредельны.
Кравец доел бутерброд, обнаружил в сумке две мясные котлеты, убрал их в стоящий в углу холодильник. После чего с симпатией посмотрел на коллегу, облаченного в противогаз.
— Твоя супруга отлично готовит!
— Передам ей! — буркнул Ткаченко, поблескивая стеклами противогаза. — Рассказывай, что ты тут натворил!
— Помнишь наш разговор, Семен Дмитриевич?
— Насчет версии происхождения вируса? Я прочел твой труд и вынужден признать свою неправоту.
— Сейчас это не важно! Глянь сюда! — Кравец отошел в сторону, пропуская тучного друга к микроскопу. Тот смотрел в окуляры, шумно сопя через гофрированный хобот, складывающийся в походную сумку защитного цвета, которую неуклюжий Ткаченко придерживал локтем. Ученый много лет страдал диабетом, и сейчас от него исходил едва уловимый запах ацетона, характерный предвестник диабетической комы.
— Как с сахаром, Сеня? — тихо спросил Кравец.
— Жизнь как коробка шоколадных конфет, — прогундосил Ткаченко, сверкнув линзами. — А у тебя диабет!
— А если серьезно?
— Нужно проходить курс капельниц, а все лечебные учреждения переоборудованы под «красноглазку». Жена предложила вызвать коммерческую медицинскую службу. Знаешь, сколько они берут за визит?
— Не представляю…
Ткаченко назвал сумму, Кравец присвистнул.
— Это называется вторая волна, — продолжал бубнить в раструб Семен Дмитриевич, не отводя глаз, сокрытых стеклами противогаза, от окуляров микроскопа. — Стресс, вызванный пандемией, в разы умножает число рецидивов хронических заболеваний. Пока силы властей сосредоточены на сдерживание растущего, как на бабушкиных дрожжах, числа заболевших от «красноглазки», огромное количество страждущих начнут умирать от гипертонических кризов, не полученной помощи при обострении ишемической болезни сердца или инсультов. И это я не беру в расчет такой раздел, как травматология! Человек может погибнуть от элементарной рыбьей кости, застрявшей в горле, или от полученных ожогов, или же от удара электрическим током, потому что врачи в тот момент пытаются спасти очередного бедолагу от последствий «цитокинового шторма», вызванного вирусом.
— Процент заразившихся врачей огромен, — заметил Кравец. Он присел на стул и внимательно смотрел на друга.
— Врачи — герои, — без ложного пафоса, абсолютно серьезным тоном сказал Ткаченко. — Работают в памперсах, смены по восемь часов без питья и еды. — Он обернулся к компьютеру, коротко взглянул на разбросанные по рабочему столу листки бумаги, покрытые заметками, сделанными размашистым почерком. — Я ведь не жалуюсь, Миша. Умирать страшно…
Кравец кивнул. Ему мучительно хотелось закурить, но он терпел. Ткаченко громко вздохнул. Он снял пиджак, под мышками темнели пятна, лоб был усеян бисеринками пота.
— Сквозь эту штуку неудобно смотреть, — пожаловался толстяк.
— Потерпишь.
— От тебя всякого можно ожидать, Михаил Григорьевич, но такого! — Ткаченко красноречиво покачал головой, облаченной в противогаз. — Давно ты это сделал?
— Что — это? — спросил Кравец. — Привил себе вирус?
— Чертов дурак! — закашлялся Ткаченко.
— Спасибо! — Ученый шутливо поклонился. — Я ведь тебе сказал, сегодня не приходить. Глядишь, обошлось бы без противогаза. Больше часа прошло.
— Дурак! — убежденно повторил толстяк.
Он поворачивал шею, чтобы было удобнее видеть. Прошло пару минут. Оба ученых молчали. Наконец Ткаченко оторвался от микроскопа, инстинктивно потянулся рукой к плотно прилегающей к его толстой шее резине.
— Ты убил его, понимаешь? — тихо и как-то очень торжественно сказал он. — Убил «красноглазку»!
— Пока только опытный эксперимент… — смущенно сказал Кравец.
— Убил! — повторил Ткаченко. — И поэтому ты заразил себя вирусом, чтобы проверить эффективность препарата?
— Я не видел другого выхода… — просто ответил ученый.
— Черт тебя раздери, герой хренов! — Ткаченко подергал себя за хобот, словно собираясь сдернуть мешающую маску. — Ты хотя бы делал опытные образцы?
— Мышкам помогло…
— Мышкам! — гневно прогундосил толстяк.
Он в возбуждении поднялся со стула и прошелся по лаборатории, вокруг него растеклось удушливое облако запаха ацетона. Ткаченко сжал огромный кулак, погрозил кому-то невидимому за окном. Видеть толстяка в таком возбуждении, с волочащейся за ним следом трубкой противогаза было смешно и немного страшно. Наконец, он остановился.
— В больницах полно людей, зараженных вирусом, — сказал он, тяжело дыша. — Проще пареной репы было обратиться туда и испытать твою вакцину на них.
— Ты ведь знаешь правила, Сеня, — с грустной улыбкой ответил Кравец. — Пройдет время, прежде чем опытный препарат начнут массово применять на больных людях. — Он подошел к окну. — Когда-то в детстве я пообещал деду, что найду лекарство от вируса, который испытывали в концлагере на заключенных. Постарайся понять, я должен был пройти этот путь сам. От начала и до конца.
С улицы донеслись голоса, люди в военной форме совершали обход территории института. Кравец с симпатией посмотрел на Ткаченко, оторвал от упаковки новый шприц.
— Ну, что, Семен Дмитриевич! Приступим к испытаниям?
— Приступим! — сказал Ткаченко, чувствуя неприятную слабость в ногах, предшествующую обычно падению уровня сахара в крови. Он на всякий случай сел на табуретку. Сердце его неслось во весь опор.
Августовские ночи темны. Сергей шел по пустынной улице, машинально отмечая растущую при каждом шаге боль в бедре. Для того чтобы покинуть квартиру, требовалось специальное разрешение, власти ввели запрет на работу такси, а за неделю до этого остановилось метро, прекратил работу общественный транспорт. Многомиллионный город замер в безлюдном оцепенении. Уныло моргал желтый сигнал светофора. Черная полоса проспекта устремлялась вдаль, теряясь в ночной мгле. Громады домов возвышались с обеих сторон, темные окна взирали на одинокого прохожего мрачно и недружелюбно. Городские власти не рекомендовали горожанам включать по ночам свет в квартирах, чтобы не привлекать внимание криминальных элементов. На небе сверкнула падающая звезда, Сергей хотел загадать желание, но не успел; серебристая точка растаяла в черноте небосклона.
— Августовские персеиды… — проговорил он вслух.
Он хотел выпить. Сильно. Пожалуй, даже сильнее, чем накануне последнего срыва, когда умерла Жанна. В тот раз он пошел на поводу этой чудовищной программы самоуничтожения, которая заложена в каждом русском человеке, лишенном сильных эмоций, таких, как война или любовь. Запой очистил его, благодаря срыву он познакомился с Надеждой. «Кого ты обманываешь! — в его голове прозвучал чужой голос. — В запое нет ничего нового! Это я привез тебя, трясущегося алкаша, и парил в бане, пока не вышел хмельной дурман. А на станции Рощино ты встретился с милой женщиной. Отбил у обдолбанных торчков».
— Сом… — прошептал он, на глаза помимо желания навернулись слезы. Виталик Сомов. Или просто Сом. Сколько лет длилась их дружба? Виталик был верным надежным другом. Он один уцелел тогда, в Анголе, прополз по дну высохшего ручья, неся две пули от «калаша» в бедре и одну в плече. Сом выжил. Выжил ради того, чтобы за три дня сгореть от таинственного вируса с поэтическим названием «красноглазка».
Вдалеке, на пересечении проспекта Стачек и улицы Трефолева, послышался звук удаляющейся полицейской сирены. Перед тем как все стихло, ночное безмолвие взорвали звуки одиночных выстрелов. Словно хлопки в ладоши. Сергей вжался спиной в садовую ограду. Он не имеет права пропасть, а уж тем более запить. Под его опекой две женщины, жена и дочь. Две самые прекрасные женщины на свете. Марина до сих пор не может прийти в себя после смерти бойфренда из Калининграда. Его звали Вадим, девушка так и не познакомила их. Он долго сражался за жизнь, на каком-то этапе врачи решили, что молодой парень победил «красноглазку». Они обозначили этот феномен цитокиновым штормом; так называется завершающий этап болезни, которому предшествует мнимое улучшение самочувствия. Сергей не очень хорошо понимал суть термина, врач скорой помощи объяснил это ловушкой, подстроенной собственным иммунитетом. Организм сражается с инфекцией так самоотверженно, что начинает уничтожать собственные клетки. Свойство, присущее крепким людям.
Он огляделся по сторонам. До дома Марины оставалось два квартала. В недавнем прошлом он промчал бы такую дистанцию за три минуты. Легкий порыв ветра принес сырой запах невской воды с Обводного канала. Привычные звуки и запахи большого города ушли, на их место приходили новые, опасные и неведомые. Сергей услышал слабое жужжание, прилетевшее издалека, и, судя по нарастающей громкости, приближающееся. Он тихо выругался сквозь зубы. Дроны. Умные машины пришли на помощь человеку! Так писали в эпоху, предшествующую пандемии. Неспешно текучее время теперь вело себя как одержимый психопат, сбежавший из сумасшедшего дома. Недели, дни, часы спрессовались в какой-то пульсирующий комок мгновений.
Авдеев перебежал проспект, скрылся в темной нише подъезда. Дрон появился над верхушками тополей, деловито жужжа, облетел площадь, зависнув над парковочной площадкой с покрытыми серой пылью автомобилями. На фоне темного неба он был похож на какое-то фантастическое существо из романа в жанре фэнтези. Промчалась машина скорой помощи, утробно завывала сирена. Дрон покружил еще полминуты над парковочной площадкой и умчал вдаль. Сергей собрался было продолжить путь, когда понял, что он не один. Во мраке ночи что-то двинулось, на асфальт упал твердый предмет. Рука Авдеева метнулась в карман куртки, пальцы нащупали рукоять ножа. Теперь он отчетливо видел приближающиеся фигуры. Четверо. Отбрасываемая ими тень легла на стену, кривая и угловатая, будто надсмехающаяся над одиноким человеком. Благоразумно было переждать, но его уже заметили.
— Эй, родной! — раздался крик и дурашливый смех. — Куда спешишь, парень!
Как это было у Жванецкого? Я теперь не то что прыгнуть, убежать не смогу! Сергей остановился, оценил надвигающуюся компанию. Четыре человека. Здоровые парни, все за метр восемьдесят ростом.
— О-о-о… — пропел тот, что шел впереди остальных. Блуждающая ухмылка играла на его губах. Уличное освещение в этом месте работало, в свете фонарей лица парней казались бледными, какого-то желтоватого оттенка. — О-о-о! Бро! Ты не послушала меня, и оставила меня одного-о-о… — пропел он строчку из популярной песенки.
В руке парня сверкнула сталь. Армейский нож, определил Сергей на расстоянии. Все оказалось гораздо хуже, чем он думал вначале. Одурманенные наркотой и выпивкой парни шли его убивать. Превратить человека в кровожадное существо несложно. Нужно лишить его двух вещей: цели в жизни и самоуважения.
— Ты оставила меня-я-я! — Парень улыбался во всю ширину своего рта. Он был в футболке с короткими рукавами, мускулистые плечи покрывала синь татуировок. На бритом черепе выделялся «ирокез» — полоса коротко стриженных волос, идущая вдоль черепа, от затылка ко лбу. Разговаривать смысла нет, понял Сергей. Не то время, не та ситуация. Страх — это всего лишь повод пойти вперед. Он широко улыбнулся, шагнул навстречу, ожидая от ноги предательского подвоха.
— Теплая ночь!
Ирокез замолчал, оглянулся на товарищей.
— Он чё, не врубается?
Стоящий за ним молодой мужчина отличался высоким ростом и атлетическим сложением. Авдеев мысленно назвал его культуристом. Культурист нахмурился.
— Слышь, папаша, мы тебя сейчас резать будем! Сечешь?
— Секу! — серьезно ответил Сергей. Для того чтобы выхватить оружие из кармана, ему потребовалась доля секунды. Но за это короткое время ирокез перестал ухмыляться и успел шагнуть назад. Это его не спасло, Авдеев нанес режущий удар лезвием «протектора», как саблей, сверху вниз по подставленной руке. Из предплечья хлынула кровь, выглядящая в полумраке ночи черной, как нефть. Перерезал медиальную вену. К смерти от потери крови подобное увечье редко приводит, но у раненого вызывает психологический шок. Нож выпал из ослабевшей руки ирокеза, он закричал. Громко и жалобно, как женщина или ребенок:
— А-а-а!!! Ты что, мужик?! Ты крейзи?!
Он держал на весу руку, из пореза фонтанчиком била кровь, мгновенно залившая его джинсы и кроссовки.
— Выживешь! — усмехнулся Сергей. — На этом разойдемся, мужики?
Он твердо стоял на ногах, чувствуя, как онемение расползается от бедра к ягодице. Словно ядовитая сороконожка из приключенческого романа Майн Рида впилась жалом в его ногу.
Культурист оттолкнул хнычущего товарища.
— …тебе в пасть, козел! — грязно выругался он.
Стоящие за его спиной двое парней молчаливо придвинулись, культурист поиграл металлической дубинкой, казавшейся в его огромной руке тонким прутиком.
— Ругаться нехорошо! — покачал головой Сергей.
Культурист замахнулся, Авдеев уклонился корпусом, металл просвистел в двух сантиметрах от его плеча. Несмотря на груду мышц, качок двигался легко и пружинисто.
— Ловкий дед! — заметил стоящий за его спиной мужчина. Он вышел из тени, сверкнула кровожадная улыбка на лице.
Сложен для боя, машинально отметил Сергей. У боксеров и каратистов традиционно развиваются не те группы мышц, которые для обывателя составляют красоту человеческого тела. Ягодицы и ноги иногда выглядят непропорционально перекачанными на фоне сравнительно тонких рук и плоских мускулов груди. Сейчас парень с какой-то снисходительной улыбкой наблюдал за дракой, крестообразно сложив руки.
— Давай, Кабан, жги! — приказал он негромко, одобряюще кивнул бритой наголо головой качку.
— Сейчас! — выдохнул культурист и взмахнул дубинкой вторично.
На этот раз Сергею повезло меньше. Подвела нога, он лишь сумел увернуться корпусом, тем самым защитив голову, левое плечо приняло на себя скользящий удар. Мышцы обожгло болью, рука отяжелела. Он отступил к стене дома, выжидая, пока противник повторит выпад. А вот то, что тот не остановится, сомнений не вызывало. И дело не в хныкающем ирокезе, который баюкал раненую руку, держа ее полусогнутой возле груди. Жажда убийства и безнаказанность. За исключением улыбающегося бойца, остальные трое решили попробовать себя в роли садистов и убийц. Когда медведь калечит охотника, это называется кровожадностью, а когда люди травят хищника — охотой. Ребята напали на след крупной дичи, имя которой — Сергей Авдеев! Он упустил из поля зрения четвертого охотника, а тот тем временем подкрадывался сбоку, отбрасываемая им черная тень кривилась на стене, словно какое-то дьявольское граффити.
Культурист поиграл своей дубинкой, могучие мышцы на плечах лоснились от пота. Он оттягивал миг расплаты.
— Не прикончи его сразу же, Саня! — предупредил боец. — Ты не один…
Качок обернулся к нему, намереваясь отпустить какую-то шутку, и это было его ошибкой. Нельзя недооценивать загнанного в угол хищника. Сергей ударил ножом быстро и точно, целясь в сухожилие плеча.
— Мама-а-а-а!!! — неожиданно закричал культурист.
Дубинка выпала из обмякшей руки и покатилась по асфальту, издавая веселый перезвон. Авдеев решил закрепить успех и нанес точный апперкот кулаком с зажатым в нем «протектором». Его охватила ликующая радость; костяшки попали точно в подбородок. Лязгнула челюсть, сто килограммов мышц рухнули на землю. Голова стукнулась о выступающий поребрик, звук был сродни тому, что издает волейбольный мяч, ударяясь о трек. Сергей сместился в сторону.
— Кто следующий? — спросил он, тяжело дыша.
— Ты клевый чувак! — с какой-то злой радостью воскликнул боец. — Стой, Дятел, стой… — Он властным жестом остановил крадущегося парня. Тем временем ирокезу стало совсем дурно. Даже в слабом свете уличных фонарей была видна синева, захлестнувшая его щеки. Он опустился на четвереньки и озадаченно смотрел на раненую руку. Кровь перестала фонтанировать, теперь она вытекала медленно, струясь черным ручейком по пальцам и стекая на асфальт.
Боец скинул куртку и пританцовывал, словно на ринге.
— Можешь оставить нож, отец! — улыбался он. — Скидка на возраст!
— Прикончи его, Султан! — прошептал ирокез. — Вышиби зубы, как вчера…
— Заткнись! — рявкнул Султан. Он встал в левостороннюю стойку. — Погнали, батя!
Сергей неторопливо убрал «протектор» в ножны.
— Скидки от телок получишь, сынок!
Авдеев выигрывал время, свистящее дыхание все еще разрывало грудную клетку, в сердце что-то бурлило, как закипающий чайник. Его глаза привыкли к рассеянному желтому свету, он увидел кровоточащие белки глаз у стоящего в отдалении Дятла. Султан перехватил его взгляд, радостно кивнул.
— Дятел заболел «красноглазкой!» А у Сани походу иммунитет к этой заразе. Круто?
— Поэтому вы мочите людей на улице?
Сергей осторожно двигался приставными шагами, держа в поле зрения больного Дятла.
— Нечего терять, отец! Какой там процент людей выживает? Врачи брешут, что двадцать или около того… Помнишь такую фразу? Вышака одному тянуть скучно!
Он приблизился и небрежно, будучи уверенным в своем превосходстве, провел боковой удар ногой в голову. Маваси-гери. Сергей уклонился, ступня просвистела на сравнительно безопасном расстоянии от его головы.
— Неплохо! — одобрительно кивнул Султан. — Кое-чего умеешь, старче!
Разница в росте была не в пользу Авдеева, а, как известно, самый трудный противник — высокий. И козырь подвижности вряд ли мог помочь старому боксеру, травма ноги лишала его такого преимущества. Оставалось надеяться на опыт. Полная луна сместилась к куполу храма, мерцающему на фоне ночного неба какой-то завораживающей, торжественной белизной. Если считать свою жизнь завершенной в результате остановки сердца, то все существующее в этом подлунном мире теряет смысл. Извращенная логика молодых бандитов была ему понятна. Бессмертие — это вовсе не вечная жизнь. Бессмертие — это смерть для всех остальных.
Сергей провел свой фирменный лоу-кик по бедру противника и неожиданно попал. Султан вскрикнул, яростно и восхищенно.
— Да ты, старче, и правда крут!
Он уклонился влево, и, прежде чем Авдеев сумел отскочить в сторону, нога бойца врезалась ему в корпус. Короткий хруст красноречиво свидетельствовал о повреждении плавающего ребра. Трещина или перелом. Султан пританцовывал на месте, чуть припадая на правую ногу. В смешанных единоборствах, при получении подобной травмы, боец старается уйти в партер, потянуть время. Пан или пропал, решил Сергей, и выбросил правый кросс. Опять попал. Сегодня ему везет, или же причина в алкоголе, которого, судя по перегару, Султан выхлебал немало. Его голова мотнулась, но Авдееву не удалось закрепить успех. Серия ударов обрушилась на него, как град из стальных шаров. Вязкая, тошная мгла окутала его тугим коконом. Луна скрылась за облаками, сияющий блеск храмового купола померк. Сергей вошел в глухой клинч и, прежде чем провалиться в забытье, увидел, как поднимается на ноги культурист. Счастливый обладатель иммунитета от «красноглазки» очухался после пропущенного апперкота, кровь от ножевого ранения сочилась из его плеча. Сейчас его прикончат, подумал Авдеев с каким-то странным ощущением безучастности к собственной судьбе. А как же Марина? Что будет с ней? Где-то вдалеке тоскливо завывала полицейская сирена. Темная мужская фигура словно материализовалась из ночной пустоты. Сергей упал на бок, последний удар, прилетевший от Султана, пробил защиту, зрение затуманилось. В кроваво-красном мареве он видел дерущихся людей. Кто-то неизвестный влепил вертушку, целясь в голову культуриста, и попал. Звуки ударов доносились, как сквозь толщу воды, — глухо и валко. Играючи расправившись с качком, человек вступил в схватку с Султаном. Бой был коротким. Два точно проведенных боковых удара в голову пошатнули бойца, и точный прямой ногой в грудь смел его на асфальт, как тряпичную куклу. Где-то далеко скулил ирокез, улепетывающая фигурка Дятла казалась карикатурно маленькой на фоне его гротескно удлиненной тени. Человек склонился к Авдееву:
— Идти можешь?
— Могу… — Опираясь на подставленную руку, Сергей поднялся на ноги.
Незнакомец вел его к припаркованному джипу.
— Ты кто? — тяжело дыша, спросил Авдеев.
— Рустам, — последовал короткий ответ. — Рустам Сафаров.
Они сели в джип, мужчина повернул ключи в замке зажигания.
— Надо сматываться отсюда. Скоро полиция нагрянет. Тебе куда, отец?
Сергей дернулся от пульсирующей боли в боку. Плавающему ребру, похоже, каюк. Он посмотрел на своего спасителя.
— Здесь совсем рядом, пешком дойду…
— Вряд ли!
Рустам смерил его удивленным взглядом.
— А у тебя стальное мужское хозяйство, отец! — сказал он. — Попер на четырех здоровых коблов!
— Выхода другого у меня не было, — сказал Сергей.
Небо на востоке порозовело. Близилось утро.
Смена подошла к концу. Трудные семь часов сорок две минуты, проведенные в защитном костюме, респираторе и памперсах. Последнее особенно действовало на нервы; трудно научиться на шестом десятке справлять нужду под себя! Доктор остановился перед стеклянной дверью, терпеливо ожидая, пока дезинфицирующий раствор окатывает его с ног до головы. Загорелась зеленая лампочка, с шумным вздохом разомкнули ладони двери. Чтобы освободиться от костюма, ему потребовалось пять минут, после чего следовало пройти еще один тамбур, где теплые струи душа омывали сто пятнадцать килограммов его тела. Виктор Васильевич Сливной был врачом с тридцатидвухлетним стажем, он знал устройство человеческого организма, как музыкант ноты, но каждый раз удивлялся количеству пота, выходящему из пор кожи за несколько часов нахождения в защитном костюме. Выйдя из душа, он первым делом достал из стенного шкафчика со своей одеждой пачку сигарет. На стене висела красноречивая табличка. «Курить запрещено!» и перечеркнутая красной полосой, схематично нарисованная сигарета.
— Проехали! — прошептал Сливной и чиркнул колесиком зажигалки. Наступило время благословенной медитации. Некурящим людям трудно представить себе состояние заядлого курильщика, наступающее при первых затяжках после нескольких часов вынужденного воздержания от табака. Доктор прикрыл глаза, глубоко затянулся, пьяно зашумело в голове. В раздевалку заходили коллеги, здоровались с врачом, зная, что пока алая полоска сгорающей бумаги не доползет до промасленного фильтра, ответа не последует. У всех свои странности, а Виктор Васильевич был общительным и доброжелательным человеком, но когда дело касалось первой сигареты — тут дело святое!
Он докурил сигарету, виновато улыбнулся соседу по ячейке с одеждой.
— До улицы не дотерпеть? — усмехнулся тот, складывая ключи и смартфон в сумку.
— Кайф уйдет! — улыбаясь, ответил доктор. Он впервые увидел этого человека, хотя бледное лицо с внимательными, но какими-то пустыми глазами показались ему знакомыми.
Незнакомец протянул руку:
— Рад знакомству!
— Виктор!
Рукопожатие было вялым, но цепким. Словно запястье облепили щупальца спрута. Немедленно захотелось вымыть руку с мылом, а потом обработать дезинфицирующим раствором. Он достал из ячейки висящие на плечиках джинсы, футболку и летнюю куртку. Имя нового доктора он не расслышал, хотя тот произнес его достаточно громко.
— Сорок пятый? — кивнул мужчина на стоящие кроссовки.
— Обижаете! Сорок седьмой! — засмеялся Сливной.
Он был похож на русского богатыря, сошедшего с иллюстраций к детским сказкам. Рост под два метра, коротко остриженные русые волосы, за последние пять лет покрывшиеся налетом пепельной седины, кроткие голубые глаза, идущие вразрез с грубоватыми чертами лица.
— Вы раньше в Елизаветинской больнице работали? — спросил Сливной, мучительно пытаясь вспомнить, где он мог видеть этого человека. Черты лица ускользали, словно смазанная картинка. Подобного типа внешность полезно иметь разведчикам и диверсантам, — дважды увидишь — не запомнишь!
— Я много где работал, — вежливо улыбнулся мужчина, и почему-то от этой улыбки у доктора побежали мурашки по коже. — Сколько сегодня?
Лицо Сливного, на котором еще сохранялось выражение эйфории, наступившей после выкуренной сигареты, помрачнело.
— Сорок шесть…
Страшные цифры, означавшие количество человеческих смертей, зафиксированных за смену, становились пугающе будничными.
— Отягощенные?
— По большей части молодые. Из отягощенных два диабетика, пожилая женщина за восемьдесят. Мужчина проходил курс химиотерапии. Рак легкого. — Сливной говорил спокойно, продолжая одеваться, но за сухими цифрами скрывался мир, наполненный радостью, болью и надеждами, чудовищно несправедливо оборвавшийся так внезапно по вине хищного зверя, выглядящего под электронным микроскопом безобидным овальным шариком, усеянным острыми шипами.
— Рак легкого? — оживился мужчина. — Наверняка курильщик! — Он красноречиво посмотрел в мусорное ведро, куда Сливной только что выкинул свой окурок.
— Вредная привычка… — пробормотал Виктор Васильевич. — Он чувствовал странное смущение, когда ему, медику, начинали указывать на такой недостаток, как курение.
— Кто не без греха! — воскликнул мужчина. — Сколько выжило?
— Двадцать восемь человек.
— Ремиссия? — Мужчина аккуратно сложил брюки, придирчиво осмотрев игольную стрелочку.
— Н-е-е-т… Не думаю так. Похоже на выздоровление.
— Двадцать восемь против сорока шести! — задумчиво сказал незнакомец, любовно проведя ладонью по гладкой ткани брюк.
Почему-то это бережное отношение к собственной одежде на фоне масштаба разворачивающейся трагедии вызвало у доктора Сливного приступ ярости.
— Эту пандемию предсказывали еще двадцать лет назад! И наши ученые, и американцы!
— В самом деле? — удивленно спросил незнакомец. — А мне лично кажется, что она обрушилась как снег на голову. Медицинская служба была не готова к принятию удара. Слышали, что в некоторых странах отказались вводить карантин?
Сливной кивнул. Непопулярную меру не решились ввести правительства Португалии, Дании, Бельгии и еще ряда стран. Это привело к фатальным последствиям. В южных провинциях Португалии вымирали целыми поселениями. Жители вывешивали на своих домах полотнища с белыми крестами, указывая на наличие в семье умершего. Правда, были и другие примеры. Например, в Англии, стране больше остальных государств Евросоюза пострадавшей от пандемии, власти ввели военное положение, чтобы хоть как-то противостоять бандформированиям, во множестве появившимся на фоне роста числа заболевших.
— Я слышал об этом… — уклончиво ответил Сливной.
— И тем не менее есть люди с врожденным иммунитетом к вирусу. А также инкубационный период сильно разнится. Кто-то заболевает спустя несколько часов после контакта с носителем вируса, кто-то спустя неделю или даже две.
— Это утверждение можно отнести к любой болезни.
— И как объяснить слуховые, а иногда и зрительные галлюцинации у определенной части заболевших людей?
Сливной облегченно вздохнул. Тема разговора перешла в понятное для него русло.
— Галлюцинации при гипертермии частое явление! Вы врач, знаете не хуже меня!
— Знаю, — согласился мужчина. — Только почему-то эти галлюцинации имеют схожий характер. Вас никогда не удивляло, почему во время приступа белой горячки представители разных конфессий, а часто и вовсе не верующие люди видят чертей с рогами?
— Я не нарколог, — резко ответил Сливной.
— А еще говорят, из моргов пропадают трупы! — неожиданно круто поменял тему собеседник.
— У нас все на месте.
— Злоумышленники похищают тела тех людей, на ком при жизни проводились испытания нового препарата от «красноглазки». Вроде бы, в Покровской больнице испытаний не проводится.
— Такого препарата не существует! — сказал Сливной. Ему стал действовать на нервы этот разговор, больше напоминающий допрос, чем беседу.
Он накинул куртку на плечи и направился к выходу.
— Вы ошибаетесь, Виктор Васильевич! — окликнул его незнакомец. — Испытания ведутся, но не во всех лечебных учреждениях, поэтому семьям погибших отказываются выдавать тела умерших людей. Да что говорить! Некоторые умельцы варят вакцину, что называется, у себя дома!
Сливной обернулся. Все куда-то подевались, они остались в раздевалке вдвоем. Было слышно навязчивое капанье воды в душевой. Мужчина продолжал водить ладонью по серой материи, его взгляд был прикован к брючине, словно в текстуре серой ткани скрывалось что-то очень важное. Улыбка сошла с его лица, черты заострились, Сливного охватило болезненное наваждение узнаваемости момента. Все это уже было в его жизни! Больничная раздевалка, запах пота, смешавшийся с цветочным ароматом шампуня, унылая капель, доносящаяся из душевой. И он сам, стоящий на месте, с все еще кружащейся после бессонной ночи головой, и смотрящий на незнакомого врача, гладящего ткань брюк с исступленной радостью юноши, наслаждающегося бархатной кожей любимой девушки. Как его имя? — нахмурил лоб Сливной. Что-то очень простое? Обычно он хорошо запоминает имена людей, а здесь как в бездонную яму провалилось! Петр? Андрей? Нет… Иван? Усилием воли он стряхнул оцепенение.
— Что вы сказали?
— Я? — удивился мужчина, отвлекся от изучения предмета одежды с видимым сожалением, повесил брюки на перекладину плечиков.
— Вы говорили про вакцину!
В те редкие минуты, когда доктор Сливной начинал терять душевный покой, его жена, знавшая мужа как человека невероятно доброго и терпимого, избегала вступать с ним в конфликты. «Этому вулкану надо дать извергнуть свою лаву!» — любила повторять она. Его лицо побагровело, огромные кулаки сжались.
— Вакцина? — Мужчина ничуть не испугался. — Все только и говорят, что о чудесных случаях исцеления от «красноглазки». Версия об искусственном происхождении вируса становится все более актуальной, согласны со мной? И вслед за этим вполне логично напрашивается вывод. Те, кто его создали, должны были позаботиться о противоядии для себя и своих близких.
— Чушь все это! — проворчал Сливной, все еще пребывая под впечатлением беспричинной вспышки гнева, охватившей его стремительно, как огонь охватывает сухой хворост. — Теория заговора глупость! Вирусы древнее людей. Они не зависят от существования человека.
— Вы практик, Виктор Васильевич! — засмеялся мужчина.
Сливной вздрогнул. Он отчетливо помнил, что не называл своего отчества.
Повесив брюки в шкафчик, мужчина ловко облачился в голубые штаны свободного покроя, и, хотя обращался к Сливному, взгляд был направлен в темную глубину ячейки, где на плечиках висела его одежда.
— И зачем искать какое-то мифическое лекарство, если с каждым днем число выздоровевших людей увеличивается.
— Допустим, — кивнул Сливной. Он взялся за дверную ручку, но не спешил выходить наружу.
— Факт! — веско повторил мужчина. — А факт сильнее истины! Слышали такое выражение? Если в начале пандемии летальность превышала девяносто процентов, то спустя каких-то пару месяцев она снизилась до шестидесяти.
— Мы назначаем заболевшим людям лечение…
— Ерунда! Вливаете литрами физиологический раствор с иммуномодуляторами и жаропонижающими средствами. А в случае присоединения бактериальной инфекции, колете людей антибиотиками. Вы — хороший врач, Виктор Васильевич, и не хуже меня знаете, что на вирусы нового типа подобная терапия не действует. Люди выздоравливают не в результате вашего лечения, а скорее вопреки ему.
Сливной хотел что-то возразить, но мужчина поднял ладонь, и почему-то этот властный жест, призывающий собеседника к послушанию и молчанию, не вызвал у врача протеста.
Мужчина продолжал:
— И про коллективный иммунитет лучше не упоминать. Излюбленная тема обывателей и журналистов. Слишком короткий срок прошел для его формирования. Вспомните историю. Первые жертвы сифилиса умирали за несколько месяцев с момента появления мягкого шанкра, а спустя пятьсот лет, привезенная с американского континента болезнь превратилась в неприятную, но сравнительно безопасную заразу.
— Зачем вы мне это говорите?
Сливной поймал себя на мысли, что поднявшаяся было волна гнева сошла на нет. Он зачарованно слушал, но сосредоточиться на том, что говорил незнакомый доктор, мешал звук сочащейся воды из неплотно закрытого крана.
Мужчина равнодушно пожал плечами:
— Размышляю вслух. Вы ведь думаете о том же, что и я.
— Не понимаю вас…
— Исцелившиеся счастливчики. С каждым днем их число растет. Вирус, называемый в народе «красноглазкой», вряд ли отпустит свои жертвы просто так.
— Вы говорите о вероятных осложнениях после вирусной инфекции?
— Ничего подобного! Любая перенесенная инфекция чревата осложнениями. Я люблю копаться в истории, знаете ли! — Он тихо засмеялся, словно поперхнулся арахисовой шелухой. — Уцелевшие жертвы атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки считали себя везунчиками, вытянувшими призовой лотерейный билет. И каково же было изумление врачей, когда спустя различные сроки эти люди стали умирать от неизвестных в то время симптомов лучевой болезни!
Сливной озадаченно потер лоб широкой ладонью. Он так всегда делал, когда попадал в затруднительную ситуацию, а жена шутливо хлопала его по руке. Милый симптом женского поведения, именуемым посягательством на личную свободу. Многие женщины считают своей миссией переделать своих мужчин. Она мечтала выйти замуж за крутого парня, чтобы со временем превратить его в тряпку. Он задел пальцами простенький серебряный крестик, висящий на шнурке. Прикосновение к кусочку белого металла в пять граммов веса неожиданно успокоило врача. От голода заурчало в животе. Хлопнула дверь, в раздевалку зашел худощавый мужчина.
— Здорово, Васильич!
Они обменялись рукопожатиями.
— Ты потерял что-то?
Сливной обернулся к шкафчику в углу просторной раздевалки, где переодевался незнакомый доктор. Там никого не было. Облупленная побелка в верхней части потолка, где тот примыкал к покрашенной в фисташковый цвет стене, выстроившиеся в ряд ячейки стенных шкафов…
— С тобой все в порядке? — озабоченно посмотрел на коллегу доктор.
— Переработался! — сказал Сливной.
— Иди домой, выспись!
Мужчина поставил на скамейку сумку, отомкнул замочек на шкафчике.
— Ты точно в порядке, Васильич?
— Все нормально! — кивнул Сливной.
На улице его окутала паркая аура жаркого августовского утра. Лето в этом году пришло поздно, большую часть июля шли дожди. Задорно щебетали птицы, в темных лужах отражались осколки синего неба с плывущими розовато-белыми облаками. Прелесть зарождающегося дня нарушало отсутствие людей и машин. Словно все куда-то подевались по мановению взмаха волшебной палочки злого колдуна. Младшему сыну Сливного было шесть лет, еще недавно он читал сыну вслух сказку о затерянном городе, из которого исчезли все жители, кроме маленького мальчика и его щенка. Писателю удалось передать ощущение опустошенности и тоски, черным облаком окутавшее городок, и нарастающий ужас, охвативший ребенка, бредущего по улицам и прижимающего к груди крохотное животное. Все закончилось хорошо, люди вернулись в город, жизнь пошла своим чередом. Сказки обязаны заканчиваться хорошо, иначе на кой черт они нужны?! Сливной выкурил еще одну сигарету, подставляя лицо солнечным лучам. Жена запрещала ему курить в автомобиле. С данным проявлением посягательства на личную свободу он охотно соглашался, — ни к чему детишкам вдыхать кислый запах прокуренного салона. Пискнула сигнализация, он сел за руль, поправил панорамное зеркало. Мелодично запел смартфон; не глядя на высветившийся номер, Сливной быстро ответил:
— Да! Слушаю!
Ему хотелось с кем-то поговорить. Утренняя беседа с таинственным образом исчезнувшим коллегой, чьего имени он так и не мог вспомнить, оставила удручающий след в душе.
— Привет, Виктор Васильевич!
— Миша! — обрадовался доктор. — Миша, привет! Рад слышать!
Он знал Михаила Кравца много лет, мужчин связывала крепкая дружба, как это часто случается между личностями противоположного типа. Сливной был флегматиком, Кравец — холериком.
— А я по делу звоню, Виктор! — быстро сказал Кравец.
У ученого была своеобразная привычка: ко всем знакомым он мог обращаться то по имени и отчеству, включая близких друзей, то запросто по имени. И предугадать, как именно ученый-вирусолог обратится к собеседнику в очередной раз, было невозможно. Вероятно, и законную супругу микробиолог называл бы таким же образом, если бы таковая имелась. Кравец был холост, что являлось предметом беззлобных шуток со стороны его знакомых.
— Сейчас у нас одно важное дело, — со вздохом сказал Сливной. — Пандемия, брат!
— Вот, я как раз по этому поводу и звоню!
Темная туча, похожая очертаниями на человеческий профиль с бородой и усами, потемнела. К полудню обещали дождь. Две машины скорой помощи промчались по пустынной улице. Из подъезда дома осторожно выглянула бродячая собака. Карие глаза с оранжевыми прожилками подозрительно уставились на человека. Собака приблизилась. На худой шее болтался ошейник. Сливной достал из сумки бутерброд, опустил ветровое стекло. У него всегда было богатое воображение, которое тотчас подсказало зловещий сценарий. Умирая от вируса, хозяин выпустил на свободу любимого пса. На какое-то мгновение Сливной почувствовал приступ глухой тоски и жалости к этому безвестному человеку, которого, возможно, и не было вовсе. Пес судорожно облизнулся, карие глаза умоляюще уставились на человека. За тысячи лет, что псы живут бок о бок с людьми, у них появились глазные мышцы, позволяющие смотреть на человека этим особенным, щенячьим взором. У волков такие мышцы отсутствуют. А у большинства людей в ответ на преданный собачий взгляд повышается уровень окситоцина — гормона, содержащегося в материнском молоке. А еще этот гормон делает людей доверчивыми и счастливыми. Сливной кинул бутерброд, который пес поймал на лету.
— Ты где там, Виктор Васильевич? — крикнул Кравец.
— Слушаю тебя, Миша! — сказал Сливной.
На лобовое стекло упали первые капли дождя. Собака проглотила лакомство, постояла еще немного возле автомобиля, угадав безошибочным чутьем, что подарков больше не предвидится, потрусила по улице.
Священнослужители единодушны в утверждении, — у собак нет души. Они просто исчезают, когда приходит их время. Гаснут, как огоньки салюта, озаряющие вечернее небо. Того же мнения придерживаются физиологи. Наши четвероногие спутники обладают инстинктами, они не способны на высокие эмоции и лишены осознания трагизма собственной гибели. Лабрадор Ричи ничего про это не знал. Он просто хотел жить, и он выздоравливал. Страшная головная боль мучила его гораздо меньше. Он много спал, долго и жадно лакал воду из луж, появился аппетит. Ему повезло. Обнаружил на пустыре разбросанные остатки еды. В опрокинутых банках из-под консервов деловито копошились черви, но голод не тетка! Он лаем разогнал конкурентов — больших черных ворон, которые с возмущенным карканьем носились над пустырем, и кинулся на объедки с остервенением голодающего. Во время еды он косился на огромных крыс, суетливо шныряющих между куч мусора. Насыщение пришло быстрее, чем он того ожидал. Ричи лег на бок и погрузился в блаженную собачью медитацию. Почему-то последнее время он видел во сне одного человека. Вернее сказать, увиденный образ казался псу похожим на человека! Главным образом собаки различают людей по запаху. Они даже способны отличать запахи близнецов. Однако, несмотря на слабое зрение, псы могут узнавать людей по внешнему облику, включая лицо, глаза и рост, причем, в отличие от человека, чьи сновидения крайне редко сопровождаются обонятельными реакциями, собака чувствует во сне запахи так же чутко, как и наяву. Увиденный во сне человек был лишен запаха! А в том месте, где у всех людей находилось лицо, маячило какое-то пятно молочно-белого цвета. Собаки различают цвета, только спектр восприятия у них много беднее, чем у человека.
Ричи забил лапами, громко заскулил и проснулся. Вечерело. Он лежал в кустах облетающей сирени, на небе бледнела полная луна. Псу стало страшно. Он вскочил, поднял морду и завыл. Протяжный вой пронесся над пустынным городом, смотрящимся в этот предвечерний час жутко и таинственно, как в иллюстрации на обложке фантастического романа, написанного в жанре апокалипсиса.
Под утро ей удалось заснуть. Душил кашель, раздирающий бронхи, как наждачная бумага, ледяной пот заливал глаза. Марина не могла себе представить, что в теле стройной женщины может находиться такое количество пота! Он сочился из пор, словно какая-то липкая горчично-соленая жидкость. С детства она усвоила истину: пропотеешь — поправишься! Возможно, для гриппа или обычной простуды подобное утверждение соответствовало действительности, но новая болезнь, метко прозванная в народе «красноглазкой», атаковала по своим, только ей одной понятным законам. Первое отличие от гриппа заключалось в отсутствии какого-либо намека на насморк. Нос дышал превосходно, обоняние обострилось. Немного болело горло, но терпимо. Зато головная боль напоминала о китайской пытке, связанной с неутомимо капающей водой на темечко, с той разницей, что в роли темечка выступала большая часть черепа, от затылка до лба. На второй день головная боль отступила, и начался кашель. Марина не отвечала на звонки отца, понимая, что тот бросится со всех ног к любимой дочери, хотя пользы от такого поступка будет немного. Она сдалась, лишь когда позвонил отчим из Лондона и сообщил о смерти матери. Мужчина кашлял и плакал. И хотя от полученного известия ей стало совсем нехорошо, какая-то подленькая до отвращения мысль промелькнула в недрах подсознания. Миссис Фокс умерла. И плач мистера Фокса не был связан с горечью потери супруги, мужчина жалел себя и скорбел о собственной участи. Лондон был охвачен пандемией, сравнимой по тяжести с городским пожаром в эпоху Средневековья. Джон сообщил о лежащих на улицах трупах умерших людей, расплодившихся в неимоверном количестве крысах и бесчинствующих бандах мародеров.
— Крысы на улицах Лондона, Мэри! — говорил мужчина с придыханием. — Такое ощущение, будто мы вернулись в каменный век! Власти не успевают хоронить умерших людей, их просто складывают в кучу возле домов…
— Ты сам это видел, Джон? — спросила Марина.
— Это что-то ужасное! Что с нами со всеми будет, Мэри? — хныкал мужчина, его хриплое дыхание было слышно через мембрану микрофона.
За те годы, что Марина жила в России, она успела подзабыть английский язык, отдельные слова отчима были ей не понятны. Странная штука — генетика! По сути, Джон являлся ее фактическим отцом, — мать уехала в Англию, когда девочке было шесть лет, но только вернувшись в Россию и заново познакомившись со своим биологическим родителем, она с поразительной ясностью поняла: здесь ее страна, и этот коренастый мужчина с колючим взглядом таких же, как у нее, серо-голубых глаз — ее родной отец. Единственный и неповторимый. Джон был внимателен к новой дочери, заботлив и потрясающе скуп. Скуп на деньги, на проявления чувств, на поступки. Авдеев являлся его абсолютной противоположностью. Он был готов на жертвенность и обладал абсолютно русским бескорыстием. При этом она не могла назвать своего обожаемого отца положительным героем. В его жизни была некая закрытая часть, о которой не догадывались самые близкие люди. «Добро пожаловать, господин Фрейд!» — любила подшучивать над собой Марина, знакомясь с очередным бойфрендом и всякий раз в них разочаровываясь. Последний из которых, Вадим, напомнил ей отца в молодости по тем фотографиям, которые она сумела найти, но ничего общего с Авдеевым в характере у него не было. Обрушившуюся как снежная лавина болезнь Вадим принял трагично. Он плакал, просил помочь. Марина суетилась, поила его чаем с медом, а в душе поднималась волна негодования. Где вы, брутальные парни с обворожительной улыбкой и искрящимися глазами, которые мгновенно могли превратиться в ледяные кинжалы? От парней отбоя не было, Марина была красива. Опять-таки, сочетание генов помогло, внешность матери и бойцовский нрав отца. От осины не родятся апельсины! Она влюбилась в отца с первой встречи, пять лет назад, в аэропорту Пулково, а после головокружительной истории, случившейся два года назад в Хэллоуин[1], к любви прибавилось обожание. Девушка как бы неосознанно проживала детское восхищение отцом, которого была лишена по причине эмиграции.
— Все будет хорошо, Джон! — с трудом ворочая языком, сказала Марина. Она сидела, закутавшись в одеяло, по телу пробегали волны озноба.
— Мы все умрем! — с тягостной обреченностью повторял Джон. — Твоя мать была сильной женщиной, Мэри. Не помню, чтобы она чем-то болела. Это какой-то кошмар! За умершими людьми приезжают специальные службы. С ними невозможно поговорить. Они одеты в специальные костюмы и противогазы, я такое видел в фантастических фильмах. Просто забирают умерших, и все! — Он расплакался. — Я остался совсем один, Мэри! Может быть, ты приедешь?
— Аэропорты и вокзалы закрыты, Джон, — напомнила Марина. — Здесь ситуация не намного лучше, чем в Лондоне. Очень много людей умирает. Вчера скончался мой друг. Я его и не знала толком, он приехал из Калининграда, хотел посмотреть город.
— Я соболезную, Мэри, — прохрипел Джон. — Пожалуйста, вернись в Лондон!
— В Петербурге введен комендантский час, да и во всех крупных городах России тоже…
— Россия! — неожиданно зло и с оттенком глупой радости воскликнул мистер Фокс. — Конечно, Россия, кто же еще?! Сначала вы оккупировали Крым, а теперь решили убить всех при помощи вируса!
— Эпидемия не знает границ, Джон. Вчера в Китае был установлен антирекорд, — за сутки от вируса скончалось двенадцать тысяч человек.
— Зато ваши руководители очень неплохо их знают! — Злоба придавала мистеру Фоксу сил. Его голос крепчал. Раньше Марина не замечала за отчимом антироссийских настроений. Это была прерогатива миссис Фокс. Джон обычно беззлобно подтрунивал над супругой. Близость смерти действует на людей по-разному. Одни преисполняются благородством, другие наполняются ненавистью. — О-о-о-чень неплохо! — пропел он гласную. — У нас много об этом говорят! В тайных лабораториях Кремля вывели эту проклятую заразу, которая теперь уничтожит весь цивилизованный мир!
— Ты говоришь глупости, Джон! — устало сказала Марина. — Здесь так же умирают от вируса, как в Англии. Умер мой друг, — напомнила она, но мистеру Фоксу было все равно. Он оседлал благодарную тему, связанную с жалостью к себе, а когда такое случается, страдания других людей не имеют значения.
— Ваши олигархи и чиновники попрячутся в закрытых бункерах! — кричал он. — И я не удивлюсь, если у русских имеется противоядие от вируса! — Он добавил какое-то слово, смысл которого Марина не уловила, и шумно закашлялся.
Почему-то девушке стало жаль отчима. Одинокий и слабый человек, дрожащий от страха в своем загородном доме в двадцати милях от Лондона. Элитное жилье в элитном микрорайоне. Мистер Фокс страшно гордился крохотной лужайкой перед домом, на которой много лет выращивал крокусы. Закупал где-то специальный дерн, семена растений, а когда по весне распускались ядовито-желтые цветы, радовался, как ребенок.
— Мне очень жаль, Джон, — искренне сказала Марина. — Я бы приехала, если бы смогла…
— Мне… мне так страшно, Мэри… — Мистер Фокс не стыдился своих слез.
Марина ни разу не видела отчима плачущим или громко смеющимся. Он остерегался проявления сильных эмоций, как другие люди боятся удара в лицо или прилюдного унижения. Девушка с трудом могла представить его занимающимся любовью, а мать отпустила однажды на эту тему едкое замечание. Марине было двенадцать лет, и она не поняла смысл шутки, но со свойственной детям восприимчивостью уловила уничижительные интонации в тоне, да и Джон сильно побледнел в тот раз и ничего не сказал в ответ. Марина жалела отчима тем характерным, свойственным русским людям состраданием, в котором не было и тени превосходства или злорадства. После телефонного разговора с мистером Фоксом ей стало совсем худо, и тогда она позвонила отцу…
— Это глупо, Сергей! — повторил Рустам. — Если ты заразишься, твоей дочери не станет легче.
Они сидели в кабине внедорожника, который Сафаров предусмотрительно загнал в открытый двор. Свет в салоне машины был выключен, чтобы не привлекать внимание проезжающих по улицам дежурных нарядов полиции. Сергей машинально потрогал опухшую скулу, похоже, у него был расколот боковой зуб. Не самая большая потеря, учитывая сложившуюся ситуацию! По сути говоря, Рустам был прав. Врачи в один голос твердили о высокой контагиозности вируса, но с другой стороны, после сегодняшней драки он заимел все шансы заболеть. Отморозки были инфицированы. Они говорят, инкубационный период длится от нескольких часов до недели. Пробудет это время с дочерью, обезопасит Надежду от заражения. Авдеев легонько стукнул кулаком по висящим над приборной панелью миниатюрным боксерским перчаткам.
— Почему ты вмешался в драку? — спросил он.
— Спроси чего полегче… — буркнул Сафаров.
— Моя бывшая подруга была начитанной дамочкой, — усмехнулся Сергей. — Рассказала как-то о работах немецкого философа. Мораль господ и мораль рабов. Лажа, короче. Но одна мысль меня реально зацепила. Те, кто послабее духом, сидят и хнычут, а кто покрепче, идут навстречу страху и стараются его преодолеть. А в сообществе анонимных алкоголиков часто говорят, что Бог помогает решительным людям.
— Фридрих Ницше, — с усмешкой сказал Рустам. — Твоя подруга говорила о работе немецкого философа. Жил в девятнадцатом веке.
Сергей с удивлением взглянул на нового друга.
— Много читал, — смущенно улыбнулся Сафаров. — Спасибо за это бывшему боссу. Зависал подолгу на своих встречах, а качать тупые видосы из Ютьюба меня не прикалывало.
— Ты типа телохранитель?
— Ну да… Шеф был тварь редкостная, тех людей, кто победнее да поскромнее, за мусор считал.
— Умер?
— Не без моего участия, — жестко ответил Рустам.
Авдеев понимающе кивнул.
— Жаль, если мы с тобой больше не пересечемся, Рустам! — сказал он, держась за дверную ручку внедорожника.
— Земля маленькая! — все с той же улыбкой ответил Сафаров.
Сергей вышел из двора, оглянулся. Силуэт водителя темнел в кабине внедорожника. Он помахал рукой, Сафаров едва заметно наклонил голову. Рустам бил отморозков голыми кулаками, и драка — как секс, — тесного контакта не избежать. Оглядываясь по сторонам, он перебежал дорогу, набрал номер квартиры дочери на панели домофона. Марина ответила после третьего гудка. Голос был слабым и настороженным.
— Папа, это ты?
— Открывай, дочка! — сказал Сергей.
Высокий голос разносился под куполом старинного храма. Служба шла на арамейском языке, так назывался древний, ныне не используемый в разговорной речи язык, на котором проповедовал Иисус Христос. Песнопение завораживало. Казалось, не было двух тысяч лет, наполненных горем и радостью, болью и смехом, светом и тьмой. Время, такое пластичное, изредка тягучее, как свежий мед, но чаще проносящееся, как огненная стрела, остановило свой неумолимый ход, чтобы заглянуть в узкое, как бойница на крепостной стене, окошко храма и увидеть в затемненной нише алтаря мужчину в монашеском облачении. Дрогнули огоньки свечей, пятнышки света легли на лики святых, взирающих на собравшихся в храме людей. Служба шла к концу. Настоятель Серафим Бит-Хариби, или, по-простому, отец Серафим, обратился к прихожанам с проповедью.
— Братья и сестры! Наступило трудное время, — проповедь шла на русском языке: большая часть населения села Патара-Канда, находящегося в сорока километрах от Тбилиси, составляли ассирийцы, живущие в здешних местах с тринадцатого века. — Смертельно опасная болезнь угрожает человечеству. — Отец Серафим обвел взором собравшихся в храме прихожан. В это жаркое, даже по меркам Грузии, воскресенье он нарушил закон о всеобщей самоизоляции. Правильно ли он поступил? Имел ли он право подвергать риску этих людей, доверившихся настоятелю всецело, когда он объявил жителям села о предстоящем открытом богослужении? Сомнения и страхи. Ничего не поменялось за минувшие тысячелетия. Для отца Серафима та часть Евангелия, в которой Петр убеждает Спасителя избежать грозящей Ему участи, и по сей день оставалась непонятной и загадочной.
«Он же, обратившись, сказал Петру: отойди от Меня, сатана! ты мне соблазн! потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое».
— Я обращаюсь к вам, братья и сестры, с просьбой о всеобщей молитве, — продолжал отец Серафим. — Давайте помолимся о милосердии Господнем, чтобы Христос избавил нас от лукавого… — Он вздрогнул. Неприятный холодок прошел по спине и засел леденящей иглой в области сердца. Показалось, будто кто-то стоит за его спиной. Некто страшный и безжалостный. Прошлую ночь отец Серафим провел без сна. Известие о смерти брата, пришедшее из Тбилиси, расстроило его, однако к чему-то подобному священник был готов. Мужчина заболел в начале прошлой недели, к выходным ему стало совсем плохо. Температура поднялась до критических отметок, начался отек легких. Информацию о состоянии брата сообщил знакомый врач, работавший в центральной городской больнице.
— Нам не положено давать информацию, отче, — сказал доктор. — В порядке исключения…
Отец Серафим внимательно выслушал, не перебивая, а после спросил:
— В-в-все так плохо, Гуча?
Когда он нервничал, начинал заикаться. Во время пения или чтения псалмов заикание исчезало.
— Хуже не придумаешь! — серьезно сказал врач. — Половина моих коллег слегли с вирусом, вчера умер наш заведующий отделением. Отказался уйти на карантин. Говорят, в России ведутся испытания вакцины. Одним словом, надежда на Господа и на ваши молитвы, отче!
Гуча Иремадзе изредка посещал богослужение, это был веселый, толстый человек, он даже к мучавшему его много лет артриту относился с чувством юмора. Непривычно было слышать отчаяние в его голосе. Всю ночь отец Серафим провел в молитве, певучие арамейские слова обладали медитативным действием, сердце наполнялось покоем, душа словно уплывала куда-то далеко, в напоенный хрустальной тишиной мир. Однако сегодня все пошло не так. Зловещее ощущение чужеродного присутствия в его келье сковало разум железными тисками. В какой-то миг он увидел опаленную солнцем пустыню, одинокий крест на каменистом взгорье, а поодаль алые, как кровь, развевающиеся римские штандарты. Видение длилось совсем недолго, но отец Серафим почувствовал лицом жар, исходящий от земли, ощутил металлический запах крови. Лица собравшихся людей были словно припорошены снегом; неясные, мелькающие пятна. А потом легионер обернулся к нему, и его облик выделился ярким пятном на фоне остальных. Бледный, с крючковатым носом и пустыми, как смерть, глазами холодного убийцы. Он держал в руке копье, направляя его в сторону холма с распятием, от острия отразились слепящие искры солнечных лучей и окрасились багрянцем в дымке подкрадывающегося вечера.
Отец Серафим подавил желание оглянуться назад. Его обычно звонкий голос охрип. Почему крест был пустым? Только ворона облюбовала кривую перекладину, наспех прибитую к основанию гвоздями. Для кого был предназначен этот крест, символ муки и искупления грехов? Монах вздохнул. Единственная вещь, которая его искренне радовала, — это то, что в селении пока никто не заболел «красноглазкой». Чудо? Возможно, чудо… Чудо, оно среди нас, любил повторять он. Красота восхода солнца, рождение нового дня, мерцающий свет далеких звезд…
— Давайте обратим наши сердца к Господу! — продолжал он. — Вера способна творить чудеса. Но даже апостол Петр усомнился и трижды за ночь отрекся от Господа нашего. Святые вымаливали веру, но она не может войти в ожесточенные сердца! Помолимся, чтобы Создатель избавил нас от сомнений и неверия!
Он запел. И опять молитва, звучащая на арамейском языке, всколыхнула нагретый теплом летнего дня зал монастыря.
После завершения службы отец Серафим направился в свою келью. Прихожане расходились по домам. Общее ощущение гнетущей беды, ослабшее во время молитвы, возвращалось с неотвратимостью грозового фронта, спускающегося с гор. По пути его остановил молодой послушник.
— Вас дожидается какой-то человек, отче!
Исчезнувший было ледяной холодок коснулся спины.
— К-к-кто такой? — стараясь быть спокойным, спросил отец Серафим.
— Не знаю, отче. Говорит, из Москвы.
— Хорошо. Пусть заходит.
Послушник удалился, отец Серафим проводил худощавую фигурку рассеянным взглядом. Это все от бессонной ночи, подумал он. Устал. Почти ничего не ел вчера. Неожиданно он вспомнил, что не причащался сегодня. Как такое могло случиться? Он опустился на скамью, ужасная слабость сковала ноги свинцовой тяжестью. До принятия сана отец Серафим Бит-Хариби работал директором спортивной школы в Киеве, а еще раньше был спортсменом, обладателем черного пояса по тхэквондо. Он был крепким мужчиной, черноволосым, с уверенным взглядом темных глаз. Та раздражительная слабость, что охватила его, случалась с ним крайне редко. Он затруднялся вспомнить, когда болел в последний раз.
— Рад вас видеть, отец Серафим!
Монах поднял глаза, сердце затрепетало, несмотря на жару, его охватил озноб. Перед ним стоял человек из его ночного видения! Бледное лицо, крючковатый нос, мертвые глаза, смотрящие куда-то вбок.
— Ч-ч-что вы… — Священник поперхнулся, закашлялся. — Что вам нужно? Разве вы не знаете, что повсеместно введен режим изоляции?
Мужчина улыбнулся.
— Сегодня вы его нарушили, насколько мне известно.
Отец Серафим заставил себя взглянуть человеку в глаза. Обычное лицо. Увидишь на улице, не запомнишь. На грузина или ассирийца не похож, говорит по-русски, чисто, без акцента. Но почему-то у священника появилась уверенность, что при желании посетитель способен разговаривать и на грузинском языке, и на английском, и еще на множестве языков, включая арамейский язык, который монах знал в совершенстве. Почему он так решил? Интуиция. Безошибочное умение читать в сердцах людей, появляющееся у многих священнослужителей.
— Вы п-п-приехали ради того, чтобы сказать мне об этом?
— Да вы, отче, шутник! — рассмеялся мужчина. Его смех прозвучал столь неестественно, учитывая обстоятельства, и заразительно, что отец Серафим помимо воли улыбнулся. — К вам приезжают разные посетители со всех концов света! — продолжал посетитель. — А как же иначе! Монах, читающий псалмы на арамейском языке! Это так необычно в наше циничное время, когда вера и церковь проживают период забвения.
Он говорил необычным языком из прошлого времени, отметил священник. Словно учебник по литературе читаешь. И опять возникло ощущение, что при желании этот человек с невзрачной внешностью и внимательным взглядом светлых глаз способен безупречно разговаривать на молодежном сленге.
— Бывали времена и похуже… — сказал отец Серафим.
— Вы имеете в виду период советской власти и сталинизма? — охотно кивнул мужчина.
Он присел рядом, и священник ощутил какой-то знакомый запах, исходящий от него. Где-то он чувствовал нечто похожее, но не мог вспомнить, где именно и при каких обстоятельствах.
— Да, — продолжал посетитель. — Я, знаете ли, люблю цифры! Статистика — упрямая вещь! До революции в России числилось триста шестьдесят тысяч священников, включая архиереев, приходских священников и диаконов, а к концу 1919 года в живых осталось не более сорока тысяч человек. Пугающие цифры, согласны?
— З-з-зачем вы мне это р-рассказываете? — устало спросил священник. Он пытался сосредоточиться, но мешала эта невесть откуда взявшаяся слабость и необычный запах, исходящий от собеседника.
— Вы упоминали дьявола на сегодняшнем богослужении…
— Разве?
— А как же! В проповеди выделили место их молитвы, касающейся лукавого.
— Избави нас от лукавого… — кивнул отец Серафим.
— Отлично! — почему-то обрадовался человек. — Кто же дьявол, по-вашему? Абстрактный образ, носитель абсолютного зла в примитивной фантазии художников Средневековья, выступающий в обличье мохнатого зверя с рогами и хвостом! — Он кивнул в сторону висящей на стене иконы. Сошествие в ад.
Священник машинально посмотрел в ту сторону, куда была направлена рука посетителя, с некоторым удивлением отметил идеальный маникюр на пальцах его белой руки и отсутствие синих полосок вен на внешней стороне запястья.
— Или же дьявол — иллюзия, — продолжал мужчина. — Выдумка. Красивый символ, с помощью которого служители церкви управляют сознанием масс.
— Иллюзия?
— Конечно! Ни одно живое существо не способно долго выносить абсолютную реальность и при этом не утратить психическое здоровье. Даже животные и насекомые иногда грезят.
— Одна из побед дьявола заключается в том, что он убедил людей, будто его не существует, — сказал отец Серафим.
— Хорошо сказано! — воскликнул мужчина. — Есть также другая фраза. Личность дьявола настолько привлекательна, что, если бы его не существовало на самом деле, его следовало бы придумать.
— Я не вижу в темных силах ничего п-п-привлекательного.
Он пытался говорить спокойно, но, как назло, сегодня заикание было особенно сильным.
— То есть вы, отче, разделяете личность беса и человеческую личность?
— К-конечно. Это несовместимые понятия. Человек создан по образу и подобию божьему…
— Знаю, читал! — скорчил гримасу мужчина. — А как же те честные граждане, что убивали священнослужителей, вся вина которых заключалась в проповедях на тему любви, мира и прощения. Может быть, они и являлись бесами? Иногда люди творят такие страшные вещи, что совесть в ужасе глохнет, а разум вытесняет совершенный поступок в область бессознательного, как мы прячем грязное пятно на полу, бросив туда коврик. Да хотя бы последние новости, как говорят журналисты! Вирус «красноглазка». Чем руководствовался ученый биолог, открывая ящик Пандоры, когда смешивал ингредиенты опытного вещества в пробирке!
— Я не врач, но п-п-по-моему искусственное происхождение вируса не д-д-оказано, — сказал священник. Он потер лоб, собираясь с мыслями. — Вы не сказали ничего нового. В сердцах людей всегда шла борьба между добром и злом. И зло выглядит иногда соблазнительнее добра, тут уж ничего не поделаешь! Если бы наркотик не дарил наслаждения, в мире бы не было наркоманов. Если бы идея воровства не приносила надежды на мнимое обещание богатства, никто бы не воровал. Если бы инстинкт размножения не доставлял радости, люди не предавались бы похоти с такой охотой. В этом и кроется успех беса. Он, как бы это сказать, — отец Серафим опять посмотрел на икону, в золоченом нимбе искрились лучи вливающегося через окно солнца, — бес искажает данные нам Создателем способности наслаждаться жизнью. И делает это грамотно и умело. Вкусная еда приводит нас к обжорству и болезням. Самоуважение оборачивается гордыней такой силы и ярости, что мы готовы убивать ближнего своего. Любовь к женщине, которая призвана облагораживать человека, приводит к бесконечным поискам удовольствия. Если вирус и правда был изобретен людьми, то для меня это яркое подтверждение притчи о талантах. Господь одаривает людей способностями, чтобы с их помощью можно было нести свет мира, а не мглу смерти и неверия!
По мере того, как он говорил, слабость проходила, исчезло заикание. Отец Серафим не отводил взора от иконы, но боковым зрением он видел этого странного человека. Он вдруг вспомнил, откуда ему знаком запах, исходящий от посетителя. Полынь, раскаленный воздух и металлический привкус крови. В точности тот запах, который он уловил в своем недавнем видении!
— Вы говорили о том плохом, что есть в каждом из нас, — продолжал священник. — Но игнорировали то хорошее, что остается в людях при самых неблагоприятных обстоятельствах. Это все равно что в столовом ноже видеть исключительно орудие для убийства. Вчера я разговаривал с врачом. Он помогает людям, рискуя собственной жизнью. Зачем ему это нужно? Почему он идет на смену, простаивая по несколько часов в защитном костюме и памперсах? Кто-то скажет, ради денег! Но в гробу карманов нет, знаете такую поговорку? Эта та самая частица Божьей веры, что остается в каждом из нас, даже в те минуты, когда мы делаем очень плохие вещи…
Он чувствовал себя лучше с каждым произнесенным словом. Слово лечит, слово калечит. В какой-то момент священник ощутил свет, исходящий от иконы. Он был осязаем и реален, как тепло нагретого бархата, если приложить его к лицу. Он не заметил, когда посетитель покинул келью. Его просто не стало рядом, как ночь неприметно исчезает, уступая место новому дню. И тогда отец Серафим запел.
Послушник прошел мимо кельи настоятеля. Отец Серафим выглядел сегодня странно. Не так, как обычно. Впрочем, сейчас такое время, что многие ведут себя необычно! Он остановился возле закрытой двери. Отче разговаривал сам с собой, были слышны отдельные слова. Послушник подождал немного. Все стихло. А спустя небольшую паузу из кельи донеслось тихое пение. Гортанные переливы на арамейском наречии. Молодой человек улыбнулся. Ему только предстояло пройти постриг, он часто и много молился, в душе бродили тени сомнения. Такое это человеческое свойство — всегда и во всем сомневаться! Он вышел на улицу. Солнечный свет оросил площадку перед входом в храм золотым дождем. В село Патара-Канда пришел полдень.
Сергей обнял дочь, и они долго стояли в прихожей, не двигаясь с места. Марина сделала слабую попытку отстраниться.
— Папа, ты заразишься…
Голос девушки был слабым, волосы, некогда цвета золотой ржи, потемнели и безвольными прядями падали на плечи. Она ужасно похудела, на бледном лице с истонченной кожей выделялись огромные голубые глаза.
— Поздно пилить опилки, Мариша! — улыбнулся Сергей.
— Что случилось, папа?
Марина потрогала свежий синяк на лице отца.
— Шастают отморозки по улицам родного города! — беззаботно усмехнулся Авдеев. — Как вампиры с красными глазами.
Он пресек дальнейшие расспросы дочери, отвел ее в комнату, почти насильно уложил в кровать.
— Я у тебя пока приберу малость. — Он подмигнул ей и направился на кухню.
В квартире властвовал затхлый запах болезни и пота. Уборка для мужчины, большую часть жизни пробывшего холостяком, не представляла сложности. Он вскипятил воду, насыпал горсть чая прямо в чашку, кинул три ложки сахара. Отнес дочери, ласковыми уговорами заставил все выпить. Марина сидела в кровати, девушку бил озноб. После горячего чая на ее лбу выступили капельки пота. Сергей приложил тыльную сторону ладони к ее лбу, по ощущениям температура была высокой, но не критичной.
— Я полежу немного, хорошо? — улыбнулась девушка.
— Если сумеешь заснуть, будет круто! — ответил Сергей.
Он вышел на кухню и, стараясь не шуметь, принялся за уборку. Быстро, по-военному, начисто вымыл пол, протер влажной тряпкой в прихожей. Затем обследовал содержимое холодильника, обнаружил три яйца, кусок сливочного масла сомнительной свежести, куриную вырезку в морозилке. Сгодится, решил мужчина. Покормит девочку, когда проснется. В нижнем отделении холодильника лежала большая луковица и две морковины. Думать о плохом не хотелось. Он кинул вырезку в раковину, размышляя, позвонить Надежде или обождать с этим, но решил, что она могла заснуть, а потому отправил лаконичное сообщение на Ватсап:
«Я у Марины. Все ОК!»
За окном занимался рассвет. Небо окрасилось алым цветом, розовые отблески пробуждающегося солнца отражались в черных глазницах окон домов. Словно прихотливая рука художника озолотила небосклон, чтобы запечатлеть волшебный миг пробуждения природы. Сергей не любил предутренние часы. Для бывшего алкоголика время рассвета было мучительным, общеизвестно, что чаще всего белая горячка наступает именно в такое время. Он бесшумно прокрался в комнату. Марина спала. Изо рта вырывалось свистящее, прерывистое дыхание, под глазами легли черные тени. Сергей разложил на полу плед в крупную красную клетку, улегся, закрыл глаза. Мышцы ноги свела судорога боли, ныл сломанный зуб, неприятные ощущения в ребре тоже были не в радость, а перед сомкнутыми веками мелькали всполохи ярко-красных вспышек. Словно где-то далеко шел бой, — вспарывая ночную мглу, пролетали трассирующие пули, с гулким уханьем падали мины, взрыхляя землю, сея огонь, жар и смерть, с утробным гулом низко над землей проносились бомбардировщики.
«Это пламя бушует в твоей душе, старичок!»
Он услышал голос Сомова. Это случилось столь отчетливо, что Сергей открыл глаза. Солнечные лучи вливались в комнату через неплотно задернутые занавески. Глухо стучало в груди сердце, спрятанный под толщей мышц и костей пульсирующий мотор.
«Пламя? — мысленно спросил он. — Какое пламя, Сом? Моя дочь умирает!»
«Смерть — не самое страшное, что может случиться, Авдей! — рассмеялся Виталик. Ошибиться было невозможно, в пылающей голове Авдеева звучал голос однополчанина и друга с характерными саркастическими интонациями. — А потом, кто ты такой, чтобы знать наперед, кто и когда должен умереть?»
Сердце билось ровно и четко. Шестьдесят ударов в минуту. Сколько ударов оно совершает за человеческую жизнь, безустанно прокачивая тонны крови по извилистым артериям? Наверняка на этот вопрос, как и на многие другие, касающиеся человеческого организма, у врачей имеется ответ. Только вопросы жизни и смерти по-прежнему остаются за пологом тайны.
«Марина умрет, Сом?!» — мысленно закричал Сергей.
«Правильно говорят у вас в сообществе, — соленый огурец никогда не станет свежим! — смеялся Сомов. — Ты по-прежнему хочешь управлять всем вокруг, словно бессмертный. Та вакцина, что была привита тебе в Африке, возможно, еще сохранила свою эффективность[2]. Кто знает, какова длительность ее действия на организм человека? Опытных испытаний не проводилось…»
— Ты хочешь сказать, у меня иммунитет против вируса? — озадаченно спросил Сергей, понял, что говорит вслух, и спохватился. Однако Марина продолжала спать, солнечный луч, падающий из окна, коснулся ее лица, девушка взмахнула рукой, словно сметая невидимую паутину. Авдеев поднялся на ноги, подошел к окну, задернул плотнее шторы. Он вновь лег, попытался настроить невидимую волну на мысленный контакт с Сомовым, но в голове царила бездумная тишина. Он долго лежал, глядя в точку на стене, между постером с изображением Эйфелевой башни и круглыми часами с несущейся по круглому циферблату секундной стрелкой. Прошло двадцать четыре минуты. Во дворе сердито зарычал мотор внедорожника. Авдеев спал. Ему снилась выгоревшая на солнце каменистая пустошь и что-то туманное, отдаленно похожее на кривое дерево, лишенное листвы. Подле этого дерева сгрудились люди, разглядеть их детально не было возможности, чувствовалось лишь ощущение неясной тревоги, известное в психологии как феномен коллективного бессознательного. Сергей дернулся во сне, привычная боль резанула бедро. Пришла мгла, в которой не оставалось проблесков света. Сергей подумал, что он умер, и эта мысль вызвала чувство досады и грусти. И еще незавершенности, будто что-то очень важное он не успел закончить.
— Нет! — прошептал он во сне. — Рано… Еще не время…
Солнце закрыло белое облако, похожее очертаниями на пуделя с острой мордочкой и аккуратно постриженными лапками. В комнате потемнело. Сергей спал, лежа на спине, его правая рука с плотно сжатыми в кулак пальцами была отброшена в сторону. Он словно готовился нанести удар. Марина перевернулась на бок и тихо застонала. Температура спала, кашель не сотрясал грудную клетку, как прежде. Впервые за время болезни девушка спала обычным крепким сном, а не металась в забытьи по скомканным влажным простыням.
Человеческое общество устроено по принципу волчьей стаи. Во главе стоит альфа-самец, вопреки укоренившемуся мнению, это самый умный волк, а вовсе не самый сильный и удачливый в охоте. Альфа-самец опирается на членов стаи, именуемых бета. Это сильные волки, готовые сообща отстаивать интересы вожака. Волки — моногамные животные, самцы выбирают подругу на всю жизнь, проявляют к ней заботу и любовь. А еще есть переярки — волки-одиночки, часто это изгнанные из стаи самцы, наказанные таким образом за сопротивление, оказанное вожаку. Изредка переярки встречаются и организуют опасный союз, состоящий из двух или трех свободолюбивых хищников.
Рустам был типичный волк-переярок, и когда судьба свела его с Авдеевым, он безошибочно угадал такого же волка-одиночку, каким был сам. Рустам всегда полагался на свои инстинкты. Звериное чувство, доставшееся современному человеку из древности, когда интуиция, физическая сила и быстрота реакции ценились выше денег и ценных связей. Он родился в Махачкале, в интернациональной семье. Отец был дагестанцем, тренером по вольной борьбе, а мать — украинка, уроженка Донецка. Они встретились в Киеве, где отец, в то время молодой борец, выступал на соревнованиях, а мать работала медсестрой в спортивном комплексе. Скоротечный роман, развивающийся на волшебно красивых берегах Днепра, завершился браком и рождением сына. Отец Рустама был мягким, уступчивым человеком, мальчик никогда не слышал его повышающим голос. Родители решили оставить за сыном выбор религии, и так сложилось, что, прожив длительное время в Петербурге, мастер спорта по боевому самбо Рустам Сафаров принял православие, получив при крещении имя Дмитрий. Такому необычному выбору веры для уроженца Дагестана Рустам был обязан драматической истории, случившейся в его жизни. Он встретил чудесную девушку Настю. Свадьба планировалась на осень, но жизнь иногда выступает в роли хладнокровного палача, отсекающего надежду острым клинком вершителя судеб. Настя заболела раком поджелудочной железы, болезнь сожгла девушку в считаные недели. Перед смертью она попросила Рустама принять крещение. А незадолго до трагического события молодые люди, полные сил и надежд на счастливое будущее, путешествовали по Грузии. Служба на арамейском языке, идущая в маленьком селении, произвела на Рустама необыкновенно сильное впечатление. Мир тесен! С настоятелем монастыря отцом Серафимом они оказались косвенно знакомы: тот тренировался у отца Сафарова в период, когда он приезжал на Украину. Прощаясь, священник благословил их обоих, на глазах Насти блестели слезы, как крохотные, идеальной чистоты, алмазы.
На похоронах невесты Рустам Сафаров хранил гробовое молчание. Он словно окаменел, но глубоко изнутри наружу яростно рвались с цепи два бешеных пса по имени ярость и отчаяние. Он приехал в Грузию, в тот самый монастырь, который они с Настей посетили накануне ее страшной болезни, но умиротворяющее пение псалмов не смогло заглушить свирепый рев псов в его душе. Отец Серафим крестил его, слова были излишни, когда пламя ярости опаляет душу как вечный огонь. Рустам вернулся в спорт, хотя по просьбе невесты прекратил участие в боях без правил, которые девушка считала жестоким занятием. Его схватки отличались свирепым натиском и отсутствием чувства опасности. Псы ликовали. Однажды его дисквалифицировали. Противник был нокаутирован, но алчущие крови псы властно диктовали свою волю. Рустам бил поверженного человека, его кулаки вминали в татами бесчувственное тело. Он отшвырнул рефери, словно какую-то тряпичную куклу, ради того, чтобы насытить жаждущих смерти псов, и очнулся лишь в раздевалке, куда его насильно уволокли тренер с секундантами. Там, сидя в пропахшем потом и кровью помещении, Рустам разрыдался. И псы на время притихли.
Жизнь — это извилистая тропа, идущая в сумрачном лесу страданий, с редкими прогалинами, залитыми солнечным светом. Вероятно, на долю каждого из нас выделено определенное количество таких вот солнечных полян, подумал в тот раз Рустам, задыхаясь от горечи и боли, и он свою порцию уже израсходовал. На следующий день Сафаров уехал из Петербурга в Москву, где устроился на работу охранником в фирму Розова. Следует отметить, что Розов был наблюдательным человеком, он быстро отметил угрюмого дагестанца, который в свободное время много читал, а не разгадывал кроссворды, как остальные сотрудники. Сафаров был умен, немногословен и исполнителен. И еще он обладал редким качеством для спортсмена — умением импровизировать. Спустя пару месяцев беспорочной службы Сафаров стал личным телохранителем босса.
Авдеев заблуждался, считая, что расстался со своим спасителем навсегда. Рустам остался ждать. Он выехал из двора, остановив машину в двухстах метрах от подъезда, в котором жила Марина, опустил сиденья вровень с полом и лег на спину, скрывшись от обзора проезжающих патрулей. Если бы у Сафарова спросили, зачем он это делает, он затруднился бы дать ответ. Интуиция. То самое чутье, благодаря которому выживали в старину члены волчьей или человеческой стаи. Была еще одна причина, побудившая его лежать в неудобном положении и ждать. Псы. Впервые со дня смерти его невесты они умолкли и лежали тихо, будто накормленные досыта свирепые хищники.
К вечеру следующего дня отец Серафим понял, что заболел. Весь день он провел в постели, будучи не в силах подняться на утреннюю службу. Аппетита не было, дважды подходил к дверям послушник, справлялся о здоровье настоятеля. Он, кажется, что-то отвечал, молодой человек удалился. Основные симптомы появились после захода солнца. Жаром запылало лицо, словно он прислонил его к открытой печке, грудь и плечи покрылись гусиной кожей, горло распухло. Почему-то он не испугался, подошел к дверям и задвинул массивный засов, оставшийся здесь еще с древности. Несколько лет назад в монастыре делался ремонт, в окна установили стеклопакеты, стены покрасили в приятный голубой цвет, но келья настоятеля осталась нетронутой. Таково было условие отца Серафима. Ему нравилось трогать ладонью шершавую поверхность стен, ступать по каменным плитам, заложенным еще в девятнадцатом веке. Единственным новшеством, на которое он согласился, был мощный компьютер, с помощью которого настоятель общался с внешним миром. Все-таки он считался единственным православным священником, читающим молитвы на арамейском языке! Данное обстоятельство грело бы тщеславие монаха, если бы этот излюбленный грех дьявола был ему присущ. Отец Серафим был скромным человеком и неприхотливым в быту. Простая еда, чистая вода и молитва. Триединое! Любил шутить настоятель.
Первым делом отец Серафим набрал номер доктора Иремадзе, послав короткую молитву Господу, чтобы врач был здоров и доступен для связи. Потянулись долгие гудки. Монах уже собрался отключиться, когда на том конце провода ответили.
— Благослови, отче!
— Бог благословит! — Священник постарался говорить твердо, но, видимо, что-то случилось со связками. Вместо звонкого голоса из его рта вырвался какой-то хрип. Как старые колеса ветхой телеги.
Врач отреагировал молниеносно, как хороший боксер отвечает ударом на удар.
— С тобой все в порядке, отче?!
Монах прижал ладонь к груди, сдерживая позыв к кашлю.
— Н-н-е очень, Гуча, не очень, дорогой…
— Заболел? Перечисли симптомы!
— Жар, временами озноб. Г-г-горло распухло. — Он подошел к маленькому зеркальцу, висящему над ручным умывальником, оттянул пальцем свободной руки вниз веко. — Глаза покраснели… — Он грустно улыбнулся собственному отражению.
— Я пришлю машину! — Голос врача звенел, как металл на наковальне. — С кем ты контактировал за последние сутки?
— Всех не у-у-помнишь…
Монах посмотрел на упаковку с минеральной водой, стоящую в углу, перевел взгляд на мощный запор и дубовую дверь, способную сдерживать в течение получаса мощный таран.
— Симптомы т-т-только у меня одного, Гуча, — сказал священник, сел на кровать. — Но думаю, вреда не будет, если врачи проверят остальных жителей села. Тесного контакта у меня ни с кем не было, к-к-кроме… — Он запнулся. Вспомнил посетителя, его крючковатый нос, бледную кожу лица и отсутствие видимых синих полосок вен на запястье. — К-к-кажется, приезжал какой-то человек. Не местный.
— Он уже уехал? — пытал врач. — Когда это случилось?
— Вчера. П-п-после полудня. — Отец Серафим помассировал подушечками пальцев виски. К прочим симптомам присоединилась головная боль. Словно в затылок вонзали иглы. Ему было трудно сосредоточиться, и странное дело, теперь уже монах не знал наверняка, имелось ли в действительности общение с необычным визитером или ему все пригрезилось.
— Ладно! — отчеканил доктор Иремадзе. — Я тотчас отдам распоряжение, приедет спецслужба скорой помощи, возьмут анализ у всех людей, работающих в монастыре. Насчет твоего посетителя подумаем отдельно. Собери все необходимое, отче! Смартфон брать с собой в больницу запрещено, но для тебя, думаю, сделают исключение. Туалетные принадлежности, зубную щетку, — врач монотонно перечислял предметы личной гигиены, было слышно, как он отдал короткое распоряжение.
— Не надо, Гуча! — тихо попросил священник.
— Что — не надо?!
— Я останусь в храме, Гуча…
— Ты с ума сошел, Серафим! — от волнения доктор перешел на грузинский язык, который монах знал так же хорошо, как русский или арамейский. — Ты понимаешь, насколько опасен этот вирус?!
Отец Серафим с трудом поднялся с кровати, приступ дрожи набросился на него, словно свора злых собак. У него застучали зубы, судорога свела мышцы.
— Я тебя силой заберу в больницу! — кричал доктор. — Спеленаю, как непослушного ребенка, и увезу! Слышишь?!
Дрожь немного ослабила хватку, но священник знал, что это временная передышка. Он захлебнулся в приступе лютого кашля.
— И не вздумай запираться, отче! — Голос врача сверлил и без того воспаленную голову. — Дверь сломаю!
Отец Серафим отложил смартфон на кровать, голос врача уплыл куда-то очень далеко и доносился теперь, будто из соседнего помещения через неплотно закрытые двери. Он открыл бутылку минеральной воды, жадно отпил из горлышка. Солоноватая жидкость оросила горло, стало немного полегче. Монах взял смартфон, поднес к уху.
— Где ты, отче?! — В высоком голосе врача угадывалось беспокойство.
— Я здесь, Гуча, здесь, д-д-дорогой…
Отец Серафим лег на кровать, закрыл глаза, и тотчас кровать поплыла куда-то, как лодка, танцующая на морских волнах. В этом состоянии не было ничего плохого. Издалека прилетели чарующие звуки, словно неподалеку играли удивительную по красоте мелодию.
— Я здесь, Гуча… Все еще здесь…
— Ты ведешь себя безответственно, Серафим! — возмущенно кричал доктор. — Скорая помощь выехала, дороги пустые, будут минут через тридцать, — он перешел на русский язык и говорил с характерным акцентом, присущим жителям Тбилиси. — Я тоже приеду. Надеюсь, ты не заставишь меня применять силу.
Священник улыбнулся. Горячий парень этот доктор Иремадзе!
— Послушай меня, Гуча! — тихо сказал он. — Если на сегодняшний момент в деревне никто не заболел, значит, такова Божья воля. Получается, что я заразился от приезжего. Останусь здесь, в своей келье, ты — врач, лучше остальных знаешь, как важно изолировать инфицированного человека от остальных.
— Черт тебя раздери, святой отец! — закричал доктор.
— Вот и тот, с крючковатым носом, все про беса рассуждал, — сказал священник. — Осторожнее со с-с-словами, Гуча! Соблазны входят в мир посредством слова. И не пытайтесь двери ломать, — добавил он, усмехнувшись. — Их не вчера строили, надежная конструкция. Все, Гуча, все дорогой, позвоню тебе позже…
Он отключил звуковой сигнал на смартфоне и закрыл глаза. На виске часто пульсировала синяя венка, лоб покрыла испарина. Жар немного спал, кашель пока не беспокоил монаха. Он мысленно прочел молитву и погрузился в благостное состояние, обычно предшествующее сну. Из пестрой суматохи мелькающих образов и бессвязных сюрреалистических картинок устойчиво выплыла одна. Желтая пустыня, кое-где заросли верблюжьих колючек, на горизонте видны очертания города, белые башни словно вырастают из песка. А на холме темнеет деревянный крест — величественный символ смерти и возрождения. Отец Серафим глубоко вздохнул, резкие черты его лица смягчились, на нем появилось удивленное и счастливое выражение. С гор спустился туман и окутал долину пушистыми хлопьями, словно на исходе лета выпал снег. К селу Патара-Канда продвигались две машины скорой помощи, желтые лучи противотуманных фар прорезали вечернюю мглу острыми иглами, отчетливо слышался рев дизельных моторов. Жители села выходили из своих домов, лица людей, скрытые белыми медицинскими масками, были направлены в сторону надвигающихся автомобилей. Они негромко переговаривались. Слух о болезни настоятеля разнесся быстрее пули, однако никто пока не чувствовал симптомов страшной болезни. К дверям кельи приблизился молодой послушник, он приложил ухо, изнутри доносилось хриплое дыхание. Послушник махнул рукой товарищам, стоящим поодаль.
— Все хорошо! — громким шепотом прокричал он и на цыпочках отошел от дверей.
Отец Серафим ничего этого не слышал. Он спал.
Утренняя картина города была пугающе пустынной и безлюдной. Витрины магазинов покрывал слой густой пыли, зловещая тишина сковала улицы Северной столицы. Видеть Невский проспект опустошенным было так же неестественно, как стать свидетелем смерти молодого цветущего человека. Созерцать эту смерть, присутствовать при агонии и не иметь возможности оказать помощь. Доктор так и не научился смиряться с фактом человеческой гибели, если это печальное событие не совершалось в преклонном возрасте. Он прошел курс психотерапии у знаменитого питерского психолога, но переживал смерть пациентов как личную трагедию. С течением времени острота ощущений слегка притупилась, но каждый раз, подписывая протокол и читая сухие медицинские термины, которые за годы практики отскакивали от зубов, доктор Сливной испытывал что-то сродни отчаянию.
— В принципе, ваше непринятие смерти можно расценивать как неплохой стимул для профессионального роста! — говорил психотерапевт. Он был пожилым седым дядечкой, глаза лучились добротой и сочувствием, увеличенные толстыми линзами очков.
— Какая-то созависимость… — проворчал Сливной.
Психотерапевт уютно устроился в глубоком кресле. И сам он был чрезвычайно уютным; добрый дедушка с вкрадчивым голосом и плавными движениями белых рук.
— Не думаю, Виктор Васильевич, что речь идет о созависимости. Лев Николаевич Толстой, например, считал, чем лучше человек, тем меньше он боится смерти. В вашем случае я бы предположил так называемый контрперенос, вы проецируете смерть молодых пациентов на вероятное несчастье, которое может случиться с вашими детьми. У вас ведь есть дети?
— Шестеро! — не без гордости сказал доктор.
— Вот видите! — воскликнул психотерапевт. — Вы сталкиваетесь со смертью ежедневно, по долгу службы, а она, в свою очередь, показывает вам, насколько уязвим человек перед ее беспощадным серпом. Говорят, что легко умирать, спасая жизнь другого. Вы просто вжились в роль спасателя, и вполне естественно, что вам эту роль не потянуть. Ларошфуко сказал: «На солнце и на смерть нельзя смотреть в упор».
После разговора с вирусологом Сливной позвонил жене, объяснил, что немного задержится.
— Это по работе! — пресек он дальнейшие расспросы.
Он гнал машину в институт, где работал Кравец. В то, что вкратце рассказал ему ученый, верилось с трудом. Это слишком хорошо, чтобы стать правдой! Промелькнуло бело-синее здание Эрмитажа; яркий образец архитектурного стиля барокко. Ростральная колонна вздымалась в небо, как судьбоносный перст; символ Северной столицы. Виктор Сливной родился уже здесь, а отец приехал в этот северный город из Одессы, и так и не смог привыкнуть к его климату и отстраненно-вежливым жителям. Одесситы запросто заговаривали с первым встречным на улице, в Петербурге ради этого требовалось преодолеть некий внутренний барьер. Хотя дорогу здесь по-прежнему указывали с большой охотой, в отличие от той же Москвы, где вечно спешащие горожане могли запросто отмахнуться от приезжего. Светофоры дружно моргали желтыми сигналами, Сливной вел машину по Невскому проспекту на скорости восемьдесят километров в час. За время пути его остановили дважды, полицейский патруль и парни из службы Росгвардии. Облаченные в защитные костюмы люди с автоматами Калашникова на ремнях выглядели как пришельцы из чужих миров. Сливной показал разрешение, офицеру Росгвардии потертой на краях бумажки оказалось достаточно, а полицейский потребовал выйти из машины и предъявить скачанное приложение на смартфоне. Виктор Васильевич был стопроцентным гуманитарием, нужную программу на смартфон ему устанавливала дочь. Он поднес смарт к черному квадратному прибору, внутри что-то пикнуло. Полицейский кивнул головой, затянутой в плотный капюшон защитного цвета.
— Все нормально, доктор! — Искаженный респиратором голос затруднял определить возраст представителя власти, глаза темнели под круглыми стеклами очков. В небе со стрекочущим звуком пролетел дрон. Полицейский поднял голову. — Долго все это еще продлится, доктор? — неожиданно спросил он.
— Я не знаю, — искренне ответил Сливной.
— Говорят, ведутся испытания какой-то вакцины… — Полицейский нервно подтянул ремень автомата.
Парень на взводе, догадался врач. Он взглянул на перемотанные изолентой рожки. Облегченная версия «калашникова», по сорок пять патронов в каждом. И еще три таких же на груди. Итого — двести вероятных мишеней, если полицейский внезапно слетит с катушек.
— Да. Есть такое дело, — улыбаясь, солгал Сливной. Он спустил немного маску, чтобы полицейский увидел его лицо. — Мы очень надеемся на успешные испытания вакцины.
Иногда ложь полезнее правды, подумал врач. Какой смысл в абсолютной честности, если она делает человека несчастным?
— У меня умерла мать, — каким-то будничным тоном, словно речь шла о самых обычных вещах, сообщил полицейский. — А три дня назад заболела жена. Я неделю не был дома. Позвонил в больницу, там не отвечают. Какой-то гребаный автомат разговаривает! — Он яростно сжал приклад автомата. — Вы можете узнать, доктор? У нас двое детей, семь лет мальчику и четыре дочке. Они сейчас у тещи в Луге. Вчера теща сказала, что их местный кинотеатр переоборудовали под госпиталь. А трупы складывают прямо на улице, потому что морг переполнен…
— Я не обладаю такой информацией, — сказал врач, не отводя взора от указательного пальца полицейского, опущенного на курок автомата.
— Вы все врете! — с тоской в голосе проговорил полицейский.
Сливной обеспокоенно посмотрел на второго стража порядка, сидевшего в кабине автомобиля. Был виден только его силуэт, прилетали отголоски работающей радиостанции. Играла какая-то легкомысленная музыка.
— Вряд ли мне дадут информацию по вашим родственникам, — вежливо сказал врач.
Полицейский дернул рукой, словно ремень автомата натирал ему плечо.
— Узнайте по своим каналам! — упрямо повторил он.
— Я попробую…
Сливной набрал номер единой информационной службы.
— Диктуйте фамилию, имя, год рождения… — обратился он полицейскому.
— Анисимова Наталья Семеновна…
Прилетели еще два дрона. Один покружил возле прозрачного купола, венчающего Дом Книги. Стрекочущий звук действовал на нервы. Сливной долго ждал, пока ответит дежурная. Отсутствие привычного рокота машин угнетало не меньше, чем пустынные улицы. Человек — существо социальное, за тысячелетия эволюции накопились маркеры толпы, владеющие сознанием. Людской гомон, шум, суетливая толчея, запахи улицы. Когда они исчезают, мозг автоматически сигнализирует о грядущей опасности. Один из дронов завис в воздухе, черное жало камеры повернулось к людям. Полицейский поднял ствол автомата, и все тем же лишенным эмоциональной окраски голосом, искаженным маской респиратора, произнес:
— Бах, бах!
Дежурная наконец ответила:
— Сто двадцать вторая! Говорите!
Доктор представился, подождал, пока его фамилия и номер проходят верификацию. Полицейский водил дулом автомата вслед за порхающими в небе, как чернокрылые бабочки, дронами. В фургоне полицейского «форда» стихла музыка, начала вещать рация. Слов было не разобрать, доносилось громкое шипение, словно чьи-то руки комкали плотную бумагу, мужской голос, привыкший повелевать, отдавал команды.
— Говорите! — разрешила дежурная.
Сливной вздрогнул. Дуло автомата смотрело на него в упор, будто черный глаз, готовый посеять смерть по мановению нажатия курка. Ему приходилось стрелять из «калашникова», небольшой рычажок предохранителя, находящийся под большим пальцем руки полицейского был переведен в боевое положение.
— Говорите! — громче крикнула дежурная.
Не отводя взгляда от круглого черного глазка, Сливной медленно проговорил:
— Будьте добры, могу я узнать состояние пациента? Анисимова Наталья Семеновна… — он сообщил год и место рождения женщины.
— Это закрытая информация, — занервничала дежурная.
— В порядке исключения!
Дуло автомата утвердилось в области грудной клетки врача. На пару сантиметров левее и выше сердечной сумки, машинально отметил Сливной. Глаза полицейского скрывали защитные стекла очков, но почему-то врач решил, что тот улыбается.
— Сейчас посмотрю… — сменила гнев на милость дежурная. Было слышно, как она что-то говорит.
— Говорят, этот гребаный вирус изобрели врачи, — бесцветным голосом сообщил полицейский.
Сливной промолчал. Любая сказанная им сейчас фраза могла быть истолкована не в его пользу.
— А кто же еще мог такое сотворить? — как бы удивляясь собственному вопросу, ответил полицейский. — Сговорились между собой и выпустили пчел из бочонка с медом! — Он хохотнул.
— В создании искусственного вируса нет смысла, — чуть резковато ответил Сливной. — Болезнь не пощадит никого, включая своих создателей.
— А-а-а, доктор! — зло рассмеялся полицейский. — Вы ведь, врачи, не такие дураки, как это может показаться! У вас уж точно есть лекарство от «красноглазки»!
Со стороны Конюшенной улицы прилетели звуки выстрелов. Сухие, четкие, как удары бича дрессировщика во время циркового представления. Рация в салоне полицейского «форда» взорвалась командами, перемежающимися с громким шипением. Сидящий за рулем полицейский повернулся к напарнику:
— Влад, долго ты еще там?
Вслед за выстрелами послышался громкий крик.
— Поехали!!! — Водитель высунулся наполовину из салона внедорожника, поставив ногу на асфальт. — Кончай с ним, и едем!
Что значит «кончай»?! — отрешенно подумал Сливной. Он все еще держал смартфон возле уха, ожидая ответа дежурной.
— Ты мне врешь, доктор? — Полицейский приблизил к нему свое лицо, в стеклянных очках отразилась фигурка врача. — Ты меня типа разводишь?! — Он грязно и с каким-то наслаждением выругался.
— Жду ответа! — коротко ответил Сливной. Из микрофона смартфона лилась однообразная мелодия. Три повторяющиеся ноты, пауза, и опять три ноты. Мелодия мгновенно залипла в голове, как жевательная резинка в волосах. Доктор вдруг понял, что повторяет мотив про себя. Неожиданно полицейский сдернул капюшон защитного костюма с головы и маску. Какое-то время на его бледном, покрытом светлой щетиной лице были одеты защитные очки, но, немного подумав, он снял их тоже. У него оказалось привлекательное моложавое лицо, рыжие волосы, светлые брови и прозрачно-голубые глаза.
— Жарко! — объяснил полицейский. Респиратор болтался на черном шнурке под подбородком, со лба тонкими струйками стекал пот.
— Анисимов, ты рехнулся?! — крикнул напарник. Он схватил рацию, быстро начал что-то говорить в микрофон.
— Жарко! — повторил полицейский.
Новая серия стрекочущих выстрелов разорвала теплый воздух. Сливной смотрел на представителя власти, но видел змеиную головку автомата, направленного ему в грудь. Когда он услышал голос дежурной, тот показался ему прилетевшим из какой-то параллельной вселенной, настолько буднично он прозвучал.
— Информация по Анисимовой Наталье Семеновне!
— Да, слушаю вас!
Он мысленно вознес короткую молитву, чтобы незнакомая ему женщина была жива.
— Скончалась седьмого августа в шесть тридцать утра. Причина смерти — острая сердечная недостаточность на фоне остановки дыхания.
Чуда не произошло. Как сказал классик, человек смертен, но это полбеды. Человек смертен внезапно. При богатом многообразии средств, которое использует смерть, фактическое прекращение жизнедеятельности происходит по двум основным причинам. Остановка сердца или дыхания. Полицейский, очевидно, услышал голос дежурной, но не разобрал сказанных ею слов, на усеянном веснушками лице появилось какое-то отстраненное любопытство. Словно речь шла о результатах футбольного матча любимой команды.
— Старший лейтенант Анисимов! — скомандовал его напарник. Он вышел из «форда» и шагнул вперед. — Немедленно садитесь в машину!
Полицейский махнул головой, будто отгонял муху. Сливной соображал необычайно быстро. Не меняя любезного выражения лица, которое обычно возникает во время разговора беседы по телефону с важным собеседником, он улыбнулся вторично.
— Ваша супруга жива. Вчера ее перевели из реанимации в общую палату.
— Врешь! — яростно и с какой-то дикой радостью воскликнул полицейский. — Ты врешь, гребаный доктор!
Сверху прилетел стрекочущий звук. Количество дронов увеличилось до четырех штук. Все это Сливной отметил боковым зрением. Безошибочным инстинктом, который обычно предшествует логике и рассудочности, он понял. Лейтенант полиции его приговорил. Приговор был окончательным и обжалованию не подлежал. И состояние супруги не имело решающего значения. Этот симпатичный рыжий парень просто хотел его застрелить. Возможно, он делал уже это и раньше, или же доктор Сливной станет его первенцем. В голове продолжала играть надоедливая мелодия, словно заела игла на вращающейся пластинке.
— Анисимов! — рявкнул напарник.
Продолжая улыбаться, полицейский повернулся, ствол его автомата дернулся, от выстрела немного заложило ухо. Пуля прошила грудь, костюм потемнел от крови в том месте, где начинается защитный патронташ, играющий роль бронежилета. Человек упал навзничь, сильный удар затылком об асфальт мог означать серьезное сотрясение мозга или черепно-мозговую травму, если этот медицинский факт еще имел бы какое-нибудь значение. Маловероятно, решил Сливной. Пуля облегченного АК-74, калибра 5.45 миллиметра впилась выше точки смыкания артерий, питающих сердечную мышцу, отчего и кровь была ярко-алого цвета, и ее напор был столь сильным. Полицейский с некоторым любопытством смотрел на выгнувшееся дугой тело напарника, а потом неторопливо подошел к салону «форда», взял рацию, придавил клавишу большим пальцем левой руки, тогда как его правая рука продолжала прижимать курок автомата.
— Старший лейтенант Анисимов!
Он поднял лицо к солнцу, сощурился, его рыжие волосы трепетали под порывом легкого ветерка. Он оглянулся на застывшего в оцепенении Сливного и дружелюбно подмигнул.
— Да… Слушаюсь, товарищ майор!
На его губах все еще блуждала какая-то рассеянная, почти счастливая улыбка. Он поманил пальцем Сливного, тихо, словно поверяя тайну между ними двумя, прошептал:
— Слышь, доктор! Не уходи никуда! Мы с тобой еще не закончили!
Сливной оправился от сковавшего его шока. Ты и раньше видел людей с пулевыми ранениями! И нечего таращиться на чокнутого парня, послушно ожидая, пока тебя постигнет участь несчастного полицейского. У тебя дети. Их шестеро. Твоя жизнь тебе не принадлежит! То, что он проделал в дальнейшем, было следствием инстинкта выживания. Рассудочное решение диктовало свою волю: покорно ждать развязки трагического события, инстинкт имел другое мнение на это счет. Сливной оценил дистанцию между ним и сошедшим с ума полицейским. Пять-шесть метров. Автоматически он отметил сиплое дыхание раненого человека. Ранение тяжелое, задето легкое. Теоретически спасти человека после такого ранения возможно, если, конечно, пуля вышла навылет, а не застряла в позвоночнике. Маловероятно. Убойная сила «калаша» огромна. Итак, пять метров. Ключ в его «ниссане» остался в замке зажигания, движок привычно рычит, как деревенский пес на привязи. Вон он, болтается с синим брелоком в форме дельфина. Подарок жены. В очередной раз в голове пропела мелодия. Тра-та-та…
— Так точно, товарищ майор! — Полицейский обернулся к нему спиной, оперся локтями о бампер автомобиля, его правая рука отпустила курок.
Мысли в голове врача мчались быстрее ветра. Чтобы нырнуть в салон «ниссана», потребуется пять секунд. Даже меньше. Две секунды. Целая громада времени! Что будет делать чокнутый рыжий парень, увлеченный беседой с далеким майором? Даст очередь по уезжающему «ниссану». Шансы — пятьдесят на пятьдесят. Сливной перевел взгляд на лежащее на асфальте тело. Грудная клетка вздымалась редко, пальцы судорожно сжались в кулаки. Гипоксия. Простреленное легкое с трудом втягивало живительный кислород. Тра-та-та… Вот привязалась, окаянная! Он смерил взглядом худощавую фигуру полицейского. Рост метр восемьдесят, вес семьдесят пять. Против твоих ста пятнадцати и почти двух метров роста! Полицейский провел ладонью по волосам. Машинальный жест, совершаемый людьми неосознанно. Время принятия решения, Виктор Васильевич! Он метнулся вперед, зафиксировав, как быстро отбросил рацию полицейский, и успел повернуться к нему вполоборота.
— Ах, доктор! — Гримаса ярости сковала черты.
Сливной ударил его корпусом, вложив в толчок массу тела, помноженную на скорость прыжка. Ситуацию полицейского усугубил тот факт, что он стоял рядом с корпусом автомобиля, от тарана доктора его буквально вмяло в стойку «форда». Кажется, Сливной закричал. Он не зафиксировал это событие, хлынувший в кровяное русло адреналин затопил здравый смысл, как приливная волна смывает стоящие на берегу хрупкие строения. Последний раз он бил человека кулаком лет двадцать назад, в какой-то пьяной заварушке. Говорят, это как езда на велосипеде, научившись однажды, мастерство не пропадает. Врут. Его кулак скользнул по скуле, не причинив особого ущерба. Врач не калечит, врач лечит! Ремень автомата соскользнул с плеча полицейского при ударе, и теперь он схватился рукой за ствол, подтягивая его к себе.
— Ах ты, доктор! — повторял он, как мантру.
Сливной отстранился, ударил вторично и вцепился в ремень автомата, пытаясь помешать полицейскому завладеть оружием. На этот раз ему повезло больше, костяшки угодили в нос, хлынула кровь, залившая их обоих. Они топтались на месте, сплетенные в тесном объятии, словно какие-то смертельные танцоры, разучившие новые па. Габариты и вес были на стороне врача, он зацепил ступней ногу полицейского, и они оба упали на асфальт. Оказавшись сверху, Сливному удалось завладеть автоматом, который он оттолкнул в сторону. Оружие с будничным стуком ударилось об асфальт. Дроны носились над головами дерущихся людей, как встревоженные черные птицы. Солнце ласково орошало землю последними лучами уходящего лета.
— Сука! — зашипел полицейский и из положения снизу врезал доктору коленом в пах.
Жгучая боль прорезала низ живота, но она же придала врачу сил. Сливной чуть отклонился назад и ударил головой в лицо полицейского. Получившийся вслед за этим звук напоминал хлопок открываемой бутылки шампанского. Хрустнули тонкие хрящи в носу, полицейский закричал. Сливной ударил вторично, и опять попал. Он методично бил головой в лицо полицейского, стоя над распростертым человеком, как мусульманин, совершающий молитву. Он остановился лишь тогда, когда понял, что худощавое тело перестало сопротивляться. Сливной откатился в сторону и лежал на спине, его грудная клетка сотрясалась от ударов сердца. Мучительно хотелось закурить и смыть липкую кровь с лица. Хрип раненого вернул врача к действительности. Он поднялся на ноги, избегая смотреть в сторону кровавого месива, в которое превратилось лицо полицейского, шагнул к раненому, сдернул с его лица маску, быстро и профессионально обнажил грудь. Последующие действия Виктор Васильевич Сливной совершал автоматически, не думая ни о чем другом, кроме спасения человеческой жизни. Такая простая работа! Как сказал он психотерапевту на одной из встреч.
Полицейская машина прибыла через пять минут, а вслед за ней примчал фургон скорой помощи. Сливного немедленно оттеснили. Он сел на асфальт и вытер тыльной стороной ладони со лба пот, смешавшийся с засохшей кровью.
— Тра-та-та! — пропел доктор вслух.
Крыши домов покрыли отблески заходящего солнца. Близился вечер. Вероятно, он проспал весь день. Бедро ныло, как воспалившийся зуб, скула опухла, сломанное ребро давало о себе знать прострелами на вдохе. Лицо дочери бледнело на фоне простыни. Люди с железными нервами редко становятся алкоголиками! Старая фраза военного врача, участвующего в разработке африканской вакцины, засела в памяти навечно. Крупицы сыворотки все еще бродят в твоей крови, солдат![3] Какова длительность ее действия? Сколько ценных молекул было выведено за эти годы и сколько их еще осталось? Какие сюрпризы преподнесет ему «Красный жук», — уникальное вещество, созданное в провинциальной лаборатории Ставропольского края? Вопросы, вопросы…
«Странные ощущения», — подумал Авдеев, идя в ванную. Он плотно затворил за собой дверь, открыл кран, как зачарованный глядя на серебристую струйку воды, текущую из крана. Все это уже было с ним раньше. Вода — символ всего живого на земле, человек на восемьдесят процентов состоит из воды. Он посмотрел на свое отражение в маленьком зеркале. На стеклянной полке выстроились в ряд стаканчики с зубными щетками, какие-то цветные бутылочки, в мыльнице лежал аккуратный брикет мыла в нераспечатанной упаковке. Сергей втянул носом воздух и не ощутил запаха. Ничего. Цветочное мыло пахло как воздух, пустотой. Он снял колпачок с небольшой бутылки, где, судя по наклейке, находились духи, легонько нажал пальцем распылитель и старательно втягивал носом образовавшуюся взвесь ароматов. С таким же успехом можно было нюхать зеркало с собственным отражением. Надя однажды прочла в журнале о человеческом обонянии. Оказывается, обонятельные луковицы расположены в архикортексе — так называется древняя часть коры полушарий головного мозга. Умение различать ароматы было жизненно необходимо для нашего древнего предка, например, неандертальцы обладали обонянием, сопоставимым с собачьим, но в процессе эволюции этот дар ослабевал как ненужный. Для современного человека хороший нюх скорее привилегия, чем необходимость. И еще важная деталь. Во сне невозможно ощущать запахи.
Сергей зажмурился. Он стоял в ванной, закрыв глаза и не ощущая витающих вокруг ароматов. И внезапно яркая вспышка озарила сознание. Он увидел своего старинного товарища. Витя Сливной. Или просто Слива. Врач и хороший парень. Они познакомились в ставропольской больнице, где молодой хирург Сливной извлекал пулю из его голени. С той поры мужчины обменивались поздравительными сообщениями на праздники и дни рождения. Слива улыбнулся ему и громко и отчетливо сказал:
— Твоя дочь умрет, Серега!
— Нет!!! — закричал Сергей, но вместо крика изо рта вырвалось какое-то бурчание. — Марина будет жить!
— Все очень печально, братишка, — с какой-то неясной грустью вздохнул Сливной. — Мы занимались с тобой разными делами. Я спасал людей, ты их калечил или убивал. — Он протестующе поднял широкую ладонь, словно предвидя то, что собирается сказать Авдеев. — Конечно! Добро должно быть с кулаками. Но суть дела от этого не меняется. Мы оба примеряли роль бога на профессиональной основе. Как бы там оно ни было, а посредством наших поступков складывалась дальнейшая судьба разных людей. И вот ты столкнулся с ситуацией, которая не по зубам смертному человеку. Твоя дочь заболела. Что ты сделал? Помчался очертя голову через закрытый на карантин город к ней, будто знаешь какой-то метод лечения! Ты чудом избежал гибели по пути, но как это случалось и раньше, достиг цели.
— Мне помог один парень, — подумал Сергей, и мысль трансформировалась в некое подобие слов, вылетевшее из его рта в форме звуков.
— Точно мыслишь! — дружелюбно засмеялся Сливной. — И боги иногда нуждаются в помощниках.
Сергей оглянулся. Каким-то чутьем уловил за спиной движение. Словно в затемненной спальне промелькнула чья-то тень.
— К чему ты клонишь, Слива?
— Твоя дочь болеет, — терпеливо повторил Сливной. — А ты надеешься справиться с этой бедой при помощи кулаков.
— Что ты предлагаешь?
— Обратись за помощью к другу!
Тень преобразилась. Теперь в спальне над спящей Мариной виднелся силуэт человека. Он наклонился и как будто пытался разглядеть что-то на лице спящей девушки.
— Эй! — крикнул Сергей, но голос подвел его. Он попытался шагнуть вперед, но ступни словно налились свинцом. Падающий из окна золотой свет преобразился, став пурпурно-ярким, как кровь, лицо Марины заалело, и вся комната погрузилась в алое свечение, словно где-то включили красный прожектор.
— Стой, сука!!! — закричал Сергей, скованный бешеной яростью и страхом, и пытался преодолеть разделяющие от ванной до спальни несколько метров, и не мог сделать это.
Человек-тень, напротив, двигался легко и грациозно, как танцовщик балета. Он совершил полукруг по комнате, почти не касаясь пола, остановился на месте и отвесил Авдееву шутливый поклон. Сергей не мог разглядеть его лицо, оно было сокрыто в тени, лишь неестественно алый свет окутывал худощавую фигуру размытым коконом.
— Стой! — прошептал Сергей.
Он вдруг понял, что переместился из ванной комнаты в какое-то огромное помещение, заполненное людьми. Только что Сергей смотрел на струйку воды, мирно стекающую в раковину, а сейчас вместо сиреневых плиток кафеля с рисунками танцующих дельфинов и розовой дверцы, закрывающей душевую кабину, его окружила небесно-голубая дымка. Почему-то странное перемещение не удивило его, он с интересом оглядывался по сторонам. Люди были разными, молодыми и старыми, худыми и тучными, красивыми и безобразными. Всех их объединяло одно общее свойство, — их тела, так же, как и тело порхающего по спальне Марины незнакомца, окружала дымчатая аура красного света. Сергей посмотрел вниз и с каким-то благоговейным ужасом осознал, что здесь отсутствует пол. На его месте блистала пустота. Окружающие люди плыли в воздухе, словно бестелесные призраки, увлекаемые к двери, темнеющей вдалеке, как черный провал на фоне небесной сини.
— Кто вы… — проговорил Сергей, голос, до сего момента едва слышный, загрохотал, как раскат грома.
Стоящий рядом с ним мужчина зажал ладонями уши и виновато улыбнулся. Этот очень человеческий жест побудил Сергея обратиться к нему с вопросом.
— Кто ты такой? — повторил он как можно тише, но даже подобной силы звук прозвучал слишком громко.
— Кто я? — вопрос озадачил мужчину. Он обвел рукой пространство вокруг себя. — Спроси лучше, кто мы? — и прежде, чем Сергей заговорил, умоляюще прижал ладонь к худой груди. — Только, пожалуйста, не кричи! Ты мешаешь слушать!
Авдеев замолчал, и в уши ему влилась какая-то сложная звуковая гармония, похожая на сотканную из нот удивительную музыку, издаваемую человеческими голосами.
— Ты слушаешь музыку? — спросил он настолько тихо, насколько позволяли голосовые связки.
— Музыка? — Человек озадаченно нахмурился. Он был одет в полосатое тряпье с отпечатанным черным цветом номером на надорванном и подшитом грубыми стежками кармане.
Сергей с леденящим ужасом понял, что его собеседник облачен в форму заключенного немецкого концлагеря. Человек был невероятно худым, на скулах чернела щетина. Рядом с ним в безмолвной сосредоточенности сидел высокий, костлявого телосложения мужчина. Взгляд его прозрачно-серых глаз был устремлен в пустоту, на плечах был накинут китель военного покроя, ткань истерлась от времени, но узнать форму офицера вермахта не составляло труда.
— Черт вас побери! — прошептал он. — Что здесь происходит?!
— Тсс… — узник прижал палец к обескровленным губам. — Не следует произносить это имя!
— Почему?
— Он слышит… — Мужчина оглянулся. — Ты поймешь. Если останешься с нами, ты со временем все поймешь. Чего здесь много, так это времени. — Он грустно и задумчиво улыбнулся.
— С вами?! Здесь?!
Офицер отвел взгляд от невидимой точки, тронул за плечо заключенного, Сергей не расслышал наверняка, но ему показалось, что он сказал что-то вроде — скажи ему.
— Ты думаешь? — Заключенный с сомнением смотрел на офицера. Тот едва заметно пожал плечами, такой жест мог означать — сам решай! Видеть приятельские отношения офицера вермахта и узника концлагеря было дико.
— Не обязательно здесь, — сказал заключенный, пристально глядя на Авдеева. — Ты попал сюда случайно, как я вижу. Такое очень редко, но случается. Надо полагать, у них там, — ткнул он костлявым пальцем куда-то наверх и влево, — что-то случилось серьезное, если ты вдруг оказался здесь.
Сергей осмотрел блуждающих в облаках багровой дымки людей. Все они словно собрались на какое-то театрализованное представление и были похожи на актеров, внезапно позабывших свои роли. Толстый мужчина, стоящий справа от заключенного, был одет в старомодный полосатый костюм, какие Авдееву приходилось видеть на старинных открытках, в петлице его пиджака была вставлена белая роза с укороченным стеблем, которую он периодически доставал из петлицы и с мечтательным видом подносил к лицу.
— Напрасно старается! — с улыбкой сказал заключенный, проследив за взглядом нового знакомого. — Здесь нет запахов.
Сергей втянул воздух и ничего не почувствовал.
— Тут не принято спрашивать имена, но этот толстяк со своей розой очень общительный, — добавил заключенный. — Говорит, что его зовут то ли Джейсон, то ли Уинстон. Он англичанин, кажется… Представился, потом спохватился. Теперь нервничает…
— А почему нельзя называть свои имена? — спросил Сергей и посмотрел на стоящую рядом с толстяком девушку. Она была абсолютно обнажена, но никого из присутствующих да и ее саму это обстоятельство, похоже, не смущало. У нее была тонкая, почти прозрачная кожа и золотистые пряди длинных волос, струящиеся по белым плечам.
— Услышат, — коротко и непонятно ответил мужчина. — Воспользуются.
— Кто услышит?
— Ты и правда не понимаешь? — воскликнул заключенный. Он выглядел озадаченным.
Его вторично тронул за плечо офицер.
— Ах да, конечно! — спохватился заключенный и отвернулся к чернеющему дверному проему. — Не все и не всегда следует знать наверняка. В таком случае любая форма существования теряет смысл. Какой древнейший из инстинктов? — спросил он тоном придирчивого учителя.
— Жажда жизни? — неуверенно ответил Сергей.
— Ошибаешься! Любопытство! Именно им, а не чем-либо другим руководствовался создатель, творя этот мир!
К ним приблизился коренастый здоровяк с широкими плечами, свернутым набок носом и темной полоской щегольских усиков под ним.
— Новенький? — Он с интересом смотрел на Авдеева.
— Вряд ли, — покачал головой заключенный. — Скорее всего, он попал сюда по ошибке.
— Вот оно что! — протянул здоровяк с улыбкой. — Спортсмен?
— Есть такое дело… — осторожно ответил Сергей.
— Боксер? — Здоровяк бесцеремонно ткнул его пальцем в переносицу. Алый туман возмущенно всколыхнулся, однако, вопреки ожиданиям, касания лица Авдеев не ощутил. Просто воздух стал немного гуще.
— Баловался немного…
— Я выиграл титульный бой за звание чемпиона в супертяжелой категории! — хвастливо сообщил здоровяк. — Все у меня было — и слава, и деньги, и женщины! Мальчишки на улице автографы брали. Понял?
— Понял, — кивнул Сергей. Он озирался по сторонам, пытаясь вспомнить, откуда ему знакома эта обезоруживающая улыбка щербатого рта, синие, как осколки неба, глаза и сломанный нос. Он где-то видел этого парня раньше, только не мог вспомнить, где именно и при каких обстоятельствах.
— Имени своего не говори, — по-приятельски посоветовал спортсмен. — Воспользуются, потом бед не оберешься.
— Меня уже предупредили… — ответил Сергей.
Он хотел расспросить подробнее о причинах такого трепетного отношения к тайне своего имени, как звучащая фоном музыка стала громче. Дивная гармония пронизывала багряный туман физически осязаемыми нотами. Люди проявили нервозность, толстяк спрятал свою розу в карман, голая девушка молитвенно сложила на груди руки. Боксер предостерегающе приложил палец к губам. Молчи! — значит этот жест. Офицер продолжал сверлить взглядом пустоту. Заключенный вздрогнул, распрямил худую спину.
— Свершилось! — сказал он едва слышно.
— Свершилось! — ахнул спортсмен.
— Свершилось!!! — повторяли остальные люди.
— Прощай! — сказал заключенный, обернувшись к Авдееву. — Может быть, и увидимся еще, время, оно такое странное. Никогда не знаешь наперед, какой фортель выкинет!
Он легонько подтолкнул офицера, тот вздрогнул, словно получил удар током. Оба мужчины двинулись в сторону темного квадрата двери, которая медленно распахнулась им навстречу. Офицер шел ровно, с неестественно прямой спиной, а заключенный обернулся к Сергею и неожиданно подмигнул ему. Этот знак человеческой симпатии выглядел настолько необычно, что Сергей, обычно скупой на проявление чувств к незнакомым людям, подмигнул тому в ответ.
— Свершилось! — повторил как заклинание спортсмен.
— Свершилось! — тоненько пропела рыжеволосая девушка.
Сергей шагнул вслед за заключенным, но внезапно нога его провалилась в пустоту, он замахал руками, пытаясь обрести равновесие, и кубарем покатился куда-то вниз, разрывая белоснежную ткань облаков. Ветер свистел в ушах, скорость полета возросла, обжигающе холодный воздух леденил кожу. Он громко закричал и проснулся. Чуть слышно тикали часы на стене, желтые солнечные блики легли на постер, светлым пятном выделяющийся на стене. Некоторое время он лежал неподвижно, вспоминая подробности своего необычного сна. Как это часто случается, детали сновидения смазываются с течением короткого времени после пробуждения. Перед мысленным взором застыло улыбающееся лицо боксера, и изможденно-худой узник концлагеря, светловолосый офицер с чеканным профилем, словно сошедший с агитационного фашистского плаката времен Второй мировой войны.
Сергей поднялся на ноги, нащупал смартфон. Выйдя на кухню, он листал записную книжку в надежде найти там номер Вити Сливного. Нашел случайно, номер значился в числе удаленных. Непонятно, как такое случилось, и вдвойне удивительным являлся тот факт, что память процессора сохранила номер. Он набрал его, ждать пришлось совсем недолго, врач ответил после третьего гудка:
— Слушаю вас!
— Привет, Виктор! — сказал Сергей, немного смутившись. Судя по мимолетной заминке в ответе, Сливной его не узнал. Это неудивительно, последний раз мужчины общались больше года назад.
— Серега?!
— Слава богу, вспомнил! — облегченно вздохнул Авдеев.
— Забудешь тебя! — рассмеялся Сливной. — Извини, братишка, что сразу не въехал. Новый смарт, не все номера удалось перенести. Я ведь ящер первобытный, если бы не QR-код, который сейчас повсюду требуют, так бы жил со своей старенькой nokia. Рад тебя слышать, Серега!
— Я тоже рад! — искренне сказал Сергей. — Извини, Слива, но я сразу к делу.
— Говори!
— У меня дочь заболела… Этой чертовой «красноглазкой»…
— Ясно.
Душевные интонации в голосе врача пропали. Теперь Авдеев разговаривал с холодным профессионалом.
— Какой день болезни, излагай симптомы, что ее беспокоит в настоящий момент.
Сергей подробно рассказал о состоянии дочери, одновременно прислушиваясь к дыханию, доносящемуся из спальни. Сливной внимательно выслушал, перебив лишь однажды, когда уточнял типы хрипов в легких.
— Как зовут дочку?
— Марина! — нетерпеливо ответил Сергей.
Когда Авдеев закончил, некоторое время в эфире царила тишина. Наконец врач заговорил:
— У тебя не так много вариантов, Серега! Вызвать скорую помощь и молиться, чтобы помогли витамины и антикоагулянты, которые мы будем ей вливать. В этом случае я свяжусь с дежурной и будем надеяться, что твою дочь отвезут в мою больницу. Уверенным в этом я быть не могу, у нас сейчас военное положение, не мне тебе об этом говорить. И второй вариант — давать ей обильное питье, сбивать температуру, если та поднимается выше тридцати восьми и пяти градусов, и опять-таки молиться.
— Неужели, нет какого-то специального лечения?! — Сергей едва сдерживался, чтобы не закричать.
— Увы, братишка! — с тяжелым вздохом сказал Сливной. — Это мы больным травим байки, чтобы дать людям надежду. Ставим капельницы, делаем умное лицо. Лечение проводим, результат непредсказуемый. Почему мы так поступаем? Ну, во-первых, врачи давали клятву Гиппократа, у нас есть свой кодекс чести, хотя многие по-разному его понимают. Врач, даже если того не хочет, хотя бы раз в смену сделает доброе дело. — Он усмехнулся. — А во-вторых, у нас тоже есть жены и дети, у меня аж шестеро! — Он немного помолчал, а затем продолжил: — Другому бы не сказал, тебе скажу, Серега! Этот вирус — страшный зверь!
На фоне было слышно, как Сливной кому-то ответил:
— Да… Хорошо. Минут через пять…
Сергей переложил смартфон в другую руку. Мысли лихорадочно метались в разгоряченной голове, но одна опережала остальные. Марина погибнет! — пульсировало в висках. Марина погибнет!
— Алло… — сказал Сливной.
— Да, Витя…
— Я не хочу тебя расстраивать, Серега, но горькая правда лучше сладкой лжи.
— Какие шансы у Марины? — прямо спросил Сергей.
Сливной помедлил, а потом, взвешивая каждое слово, проговорил:
— На сегодняшний день летальность вируса составляет шестьдесят пять процентов. Это прогресс. Не могу знать, с чем он связан. В самом начале пандемии смертность достигала девяноста процентов. Возраст и состояние здоровья заболевших людей не имеют принципиального значения. Поэтому иммуномодуляторы, которые мы успешно применяем для лечение вируса гепатита С или ВИЧ и даже простого гриппа, приносят больше вреда, чем пользы.
— Понятно, — спокойно ответил Сергей. В голове царила бездумная тишина. Как в могильном склепе. Тот худой парень из его сна был узником концлагеря, возможно, одним из тех несчастных людей, на ком люди в накрахмаленных белых халатах испытывали различные способы умерщвления людей, совершая убийства с феноменальной немецкой пунктуальностью в стерильных камерах с такими же кристально-белыми стенами и потолками.
— Ты сам-то как себя чувствуешь? — спросил Сливной.
— Как кошка! — невесело усмехнулся Сергей. — Говорят, у кошки девять жизней. Вот, я свои расходую.
— Зная тебя, братишка, могу предположить, что свои жизни ты уже израсходовал. Живешь в кредит.
Сливной не торопился завершить разговор, хотя вроде бы и обсуждать было больше нечего. Кто-то говорил ему на фоне беседы, словно большая муха жужжала, врач отвечал лаконично. В комнате зашлась рваным кашлем Марина.
— Спасибо, Слива! — сказал Авдеев. — В больницу я Марину не повезу. Буду поить водой, кормить аспирином и молиться.
В настоящий момент мысль об обращении к Богу была ему отвратительна.
— Подожди! — сказал Сливной.
Авдеев догадался, что врач приложил ладонь к микрофону смартфона, звуки его голоса стали приглушенными. Марина опять закашлялась, тихо застонала. Продолжая держать трубку наготове, Сергей прошел в комнату. Девушка разметалась по постели, на лбу проступили крупные горошины пота, она шептала что-то бессвязное, мечась в бреду. Сергей не стал заморачиваться с градусником, от дочери исходили волны жара. Он разломил блистер, достал две таблетки аспирина, вложил в полуоткрытый рот.
— Что там… — бормотала девушка. — Кто здесь?!
— Тсс… — успокаивающе шептал Сергей. — Это я, папа…
— Папа… — Она разлепила воспаленные веки, в глазах появилось осмысленное выражение, которое тотчас исчезло, уступив место горячечному дурману. Девушка смотрела невидящим взором в точку за его спиной. — Прогони его, папа! — зашептала она горячо и убежденно. — Прогони-и-и-и!!!
Сергей обернулся. В углу стоял простенький шкаф, купленный в «Икее». Они вместе с Мариной ездили в мебельный салон, а потом он долго чертыхался, собирая шкаф, согласно инструкции, которую сочинили конченые придурки. А Марина смеялась над ним, скаля белые зубы, на ее скулах горели пятна румянца. Сейчас эти истории казались нереальными, словно и не было их вовсе в действительности, а он где-то прочел о чем-то похожем или выслушал историю, рассказанную случайным знакомым. А вот нечто невидимое за его спиной, куда был направлен взгляд дочери, казалось реалистичным и страшным, как смертельный вирус.
— Там ничего нет! — сказал Сергей. Он перекладывал смартфон из одной руки в другую, ладони вспотели. — У тебя жар. Прими таблетки, Марина!
Девушка послушно проглотила аспирин, откинулась на подушку.
— Оно там, папа! — тихо, но с какой-то пугающей убежденностью сказала Марина. — Оно стоит за твоей спиной. Он… — Ее губы задрожали, на глаза навернулись слезы.
— Кто он, Мариночка?! Кто?!
— Не знаю… Оно улыбается! — Ее лицо исказила гримаса ужаса, девушка зажмурилась.
Все так же, с приложенным смартфоном к правому уху, Сергей подошел к шкафу, обстучал створки кулаком. Он понимал, что потворствует бреду дочери, вызванному болезнью и высокой температурой, но где-то в недрах сознания, как крохотный уголек в потухшем костре, тлела жутковатая в своем неправдоподобии мысль. Марина действительно что-то увидела. Нечто настолько немыслимое, во что отказывается верить рассудок современного человека, основывающийся на здравом смысле и материальности. Мы верим в то, что имеет физические параметры, помним то, что могли увидеть и потрогать руками, говорим о том, что обладает размерами и массой.
— Алло! — пробасил Сливной.
— Да, Витя, я здесь! — с облегчением ответил Сергей.
Марина засыпала, черты ее лица смягчились, Авдеев вышел на кухню.
— Как ты там?
— Не самый радостный период в жизни, — сказал Сергей. Он включил газ на плите, поставил на огонь чайник. — У Марины начались галлюцинации.
— Так бывает при гипертермии. Аспирин дал?
— Это единственное, на что я способен, — раздраженно ответил Авдеев. Он насыпал в пустую чашку растворимого кофе. — Кормлю дочку аспирином. Прикольная история, Слива! Моя благоверная свалила в Англию, когда Марина была маленькой. Я в то время в военные командировки ездил. Объяснял всем, что бабло зарабатывал, — сказал он с едва скрываемой злобой в голосе. — Врал, как обычно. Что заработал, то потом и пробухал! Короче, в тот период, когда все нормальные отцы кормят дочерей сладостями, я из «калаша» палил. А сейчас вместо шоколадки взрослой девочке аспирин даю!
Он налил кипяток в чашку, на поверхности закипела бурая пена.
— Некоторые социологи считают эпидемии чем-то вроде смертельного сита, через которое просеивается человеческая популяция. Сильные выживают, и улучшается геном, — задумчиво сказал Сливной.
— А ты как думаешь?
— Я врач, а не социолог. Мое дело — людей лечить или облегчать им страдания. А кто выживет или нет — не мне решать.
— Я видел безоружную толпу в состоянии смертельной опасности. Большинство ведут себя, как овцы, когда в стадо врезается стая волков. Сбиваются в кучки, блеют, дрожа от ужаса. — Сергей отхлебнул из чашки. — По мне, так лучше погибать, как это делают бабуины!
— Бабуины? — удивленно переспросил Сливной.
Сергей грустно засмеялся.
— Такая порода обезьян. Ну, знаешь, с красными задами и собачьими мордами. Бабуины — излюбленное лакомство для леопардов. Однажды я видел, как два самца отбивали свое семейство от трех леопардов. Скалили огромные клыки, рычали. И прикинь, Слива, леопарды отступили!
— Сколько лет Марине? — неожиданно спросил Сливной.
— Тридцать один.
— Какие-то хронические заболевания у нее имеются? Диабет, аритмии…
— Вроде бы нет…
— Минуту… — Сливной опять заслонил ладонью микрофон, Сергей терпеливо ждал. Усилием воли он гасил надежду, пробуждающуюся вопреки жестокой реальности, как зеленый росток по весне пробивается сквозь толщу талого снега навстречу солнцу.
— Кровоизлияние в глазах есть? — заговорил Сливной.
— Нет. Не заметил, — уточнил Сергей.
— Хорошо-о-о… — пропел доктор.
— Что тут хорошего?!
— Гипосфагма. Кровотечение под конъюнктиву глаза. Довольно частый, но не обязательный симптом вируса. Может явиться первым проявлением болезни или присоединиться с течением времени.
— Это я знаю! — перебил врача Авдеев. — Если у Марины нет этой…
— Гипосфагмы, — спокойным голосом подсказал Сливной.
— Ну да… Это значит, что она выздоровеет?
— Нет. Не обязательно. Но если склеры краснеют на позднем этапе заболевания, это плохой прогностический фактор.
— Ладно, — вздохнул Сергей. — Буду любоваться глазами дочери, держать тебя в курсе дела.
— Тут такое дело, братишка! — заговорил Сливной. — Мой друг-вирусолог изобрел универсальную вакцину. Короче, доморощенный гений! — На фоне мужской голос возмущенно что-то сказал, Сливной рассмеялся. — Скромный гений!
— У тебя есть лекарство?! — закричал Сергей. Он вскочил с места, расплескал горячий кофе себе на колени, но не ощутил ожога. Сердце заколотилось в груди. — У тебя есть лекарство, а ты меня грузишь какими-то байками про геном и сито!
— Не гони, Серега! — холодно сказал врач. — Надежда штука полезная, но и облом не подарок. Вакцина может сработать, а может, и нет. Это раз. Мы практически ничего не знаем о побочных эффектах препарата, который изобрел мой друг, — это два. Пока он испытывал его на белых мышах… — Он прервался, а спустя мгновение продолжил говорить изменившимся голосом: — И на себе тоже… Точно, герой! Он привил себе образец вакцины, точно, Михаил Григорьевич?
Ему что-то ответили — быстрым, высоким голосом.
— Ты предлагаешь ввести вакцину моей дочери, Слива?
Корпус смартфона, который Авдеев сжимал рукой, увлажнился от пота. Последовала очередная пауза, после которой Сливной ответил:
— Тебе решать, братишка!
— Риск высокий?
— Да…
Сергей помолчал, вслушиваясь в хриплое дыхание дочери. Опять перед мысленным взором всплыл образ худого заключенного, увлекаемого розовой дымкой в сторону черной двери, и идущего с ним рядом офицера. Бывшие заклятые враги шли рука об руку в неведомое, и не было между ними вражды и ненависти.
— Ты бы ввел вакцину своим детям, если бы они заболели, Слива? — тихо спросил Авдеев.
— Моя семья сидит в изоляции на даче. В Белоострове.
— Ты не ответил…
— Да. Я сделал бы все возможное.
— Что от меня требуется?
— Подожди…
Теперь Сливной не закрыл ладонью микрофон, Авдеев слышал беседу мужчин, но толком ничего не понял. Вроде и по-русски говорили, отдельные слова понятны, а общий смысл ускользал. Вирусолога звали Михаил Григорьевич, фамилия Кравец. Что-то говорили о вероятных побочных эффектах препарата, вскользь, как будто этот раздел темы не заслуживал внимания. Было ясно одно. Проблема заключалась не в самом веществе вакцины, изобретенной самоотверженным вирусологом, а в том, как может перенести ее уже заболевший человек. Наконец Сливной обратился к Сергею, с нетерпением ожидавшему приговора.
— Значит так, Серега! Сейчас я объясню, в чем суть рисков. Марина уже болеет вирусом, — он сделал акцент на слове «уже». — И исходя из твоих слов, болезнь перешла в завершающую стадию. Мой друг Кравец ввел себе споры вируса болеющего «красноглазкой» и довольно быстро почувствовал легкие симптомы болезни, а спустя пару часов сделал инъекцию своим лекарством. С его слов, улучшение самочувствия наступило достаточно быстро. После чего он протестировал себя на наличие антител. Они были в приличном количестве, что косвенно свидетельствует о наличии у него иммунитета. Важным отличием от случая с Мариной является то, что в момент ввода вакцины у моего друга имелись только начальные симптомы вируса. Заболела голова, поднялась температура…
— Говоря проще, Марине может стать еще хуже от вакцины? — перебил врача Сергей.
— Этого я не знаю…
— Мыши выжили? — постарался пошутить Авдеев.
— Почти все…
— Что значит — почти?
— Одной мышке вакцина не помогла, другая, вероятнее всего, скоро сдохнет. Конечно, испытания на собаках или на тех же обезьянах дали бы более обнадеживающий результат, человек устроен сложнее белой мышки, но такой возможности не было. Институт закрыт, Кравец проникает в собственную лабораторию, как вор-домушник, через дырку в заборе.
Сергей допил остывший кофе.
— Сколько всего было привито мышей?
— Больше двадцати…
— Хорошие шансы! Я согласен. Что от меня требуется? — повторил Сергей.
— Теперь самая сложная часть нашего плана, — с оттенком шутливых интонаций, сказал Сливной. — Тебе придется привезти Марину в институт, где работает наш гений вирусолог. Записывай адрес.
— Может быть, проще доставить вакцину к ней домой?
— Если бы это было возможно, я бы мчал к тебе на всех парусах, братишка! — вздохнул врач. — Экспериментальный образец. Кравец предполагает, что эффективность препарата сохраняется при температуре минус тридцать градусов. Он хранит образцы в морозилке, по счастью, в институте имеется нужное оборудование и электроэнергию здесь не отключают. Кравец полагает, что только так можно сохранить живые споры дженерика. Сумка-холодильник такой температуры не выдерживает, а специальный авторефрижератор найти вряд ли получится. Тебе придется везти Марину через город на свой страх и риск. Дело мы затеваем противозаконное, чтобы зарегистрировать вакцину, понадобится время, в условиях военного положения минимум неделя…
— Которой у Марины нет, — скрипнул зубами Сергей. — Диктуй адрес, доктор!
После полуночи у священника начался бред. Отец Серафим был крепким мужчиной, никогда ничем серьезным не болел. Спортивные травмы не в счет. Как любил повторять его напарник по спаррингу и давний друг Коля Бодров, водка — сила, спорт — могила! И каждый раз, когда Коля повторял эту шутку, они смеялись. Есть такая особенность человеческого сознания, существуют люди и их мысли, которые нам не надоедают со временем. Где сейчас Бодров? Последний раз они общались за неделю до официального объявления пандемии в России. Монах написал ему три сообщения в Ватсапе, но ответа не получил, и, судя по информационной строке, высвечивающейся в верхней части странички приложения, тот появлялся в сети восемь дней назад. Бодров был человек общительный, как он сам подшучивал, зависимый от Сети.
Отец Серафим попытался подняться с кровати и понял, что тело больше не повинуется ему. Всегда такое послушное, с крепкими мышцами и растянутыми сухожилиями, оно безвольно покоилось на узкой кровати, готовое превратиться в нечто негодное, слабое и уязвимое, чтобы стать той самой пищей для гроба, которая так страшит неверующих людей. Он протянул руку, нащупал горлышко бутылки, стоящей на полу, поднес к губам. Теплая жидкость оросила воспаленную гортань, но облегчения не принесла. Обычное движение руки, на которое в повседневной жизни человек не обращает внимания, далось ему с неимоверным трудом. Он откинулся на спину и тяжело дышал, чувствуя, как горчичное жжение окутывает легкие при каждом вздохе. Прошло время. Кажется, священник провалился в забытье, столь похожее на репетицию смерти. Когда он очнулся, рядом с ним кто-то был. Ощущение чужого присутствия было реально и осязаемо, он слышал дыхание человека, видел его зыбкий силуэт, облаченный в дымку нежно-алого сияния.
— Ты кто… — прошептал священник.
Смертельный страх сковал его тело, пот струился по лбу. Он так много говорил в своих проповедях о смерти, что та перестала его страшить. Так врачи-хирурги спокойнее остальных воспринимают факт своей предстоящей кончины, боксеры утрачивают ощущение опасности пропущенного удара, прошедшие войну солдаты буднично воспринимают ранения и вероятную гибель. Многократное повторение пугающего события теряет свою разрушительную энергию.
— Кто я?! — Алое сияние шевельнулось, из его недр прилетел какой-то дребезжащий звук. Так звенит старинный фарфор, если легонько ударить по его поверхности металлическим предметом. — Кто я, говоришь? Ты сам это знаешь, святой отец!
Отец Серафим поднял руку, намереваясь осенить себя крестным знамением, но та налилась свинцовой тяжестью. Он вдруг понял, что привычное действие больше не подвластно его мускулам. Теперь он будет лежать, как живой труп, ожидая, пока не придет конец.
— Трудно? — сочувственно спросил незнакомец. — Понимаю. Человек необычно крепко связан с собственной плотью, именно плоть, а не дух, как вы любите рассуждать, сидя за бокалом вина или кружкой пива, диктует модель поведения. Сильные подавляют окружающих людей, слабые приспосабливаются к угнетающей их реальности. Первые навязывают мораль и право, вторые взывают к состраданию и милосердию. Сильные идут к цели, пренебрегая трудностями и преодолевая их, слабые убеждают себя и всех окружающих в истине воздержания.
Он прошелся по тесной келье, алый туман стремился за ним, как ручной пес за хозяином. Незнакомец остановился напротив иконы, его голова, сокрытая большей частью в розовой дымке, была направлена к сияющему тусклой позолотой образу.
— Как ты считаешь, святой отец, к какому из двух описанных типов принадлежал Назареянин?
Отец Серафим прилагал неимоверные усилия, чтобы поднять правую руку, после очередной попытки у него шевельнулись пальцы, которые он тотчас сложил в крестное знамение. Сама рука лежала вытянутая как плеть. Пришелец метнулся к нему, склонился над лицом, едкий запах зверинца окатил лицо монаха душной волной. Подкатила тошнота, отец Серафим повернул лицо в сторону, чтобы не захлебнуться потоком рвоты. Живот скрутила судорога боли, спазм вывернул наизнанку содержимое желудка.
— И изверг нечистоты он из чрева своего! — продекламировал незнакомец.
Отец Серафим закашлялся, после приступа рвоты ему немного полегчало, он сумел согнуть руку в локте.
— Я знаю, к-к-кто ты… — прошептал он.
— Правда?! — Незнакомец подался вперед, розовый свет воссиял с неистовой силой. — Назови! Назови имя мое!
— Ты п-п-приходил сюда вчера…
Согнутая рука со сложенными крестом тремя пальцами устремилась ко лбу священника. Движение было плавное и медленное, словно новичок разучивал азы плавания.
— Ты и есть б-б-болезнь… — шептал монах.
Священник попытался рассмотреть лицо говорящего человека за дымкой розового сияния, но не мог сделать этого. Перед глазами у него все плыло.
— Как твой Бог, которому ты служишь, отче, — раскачиваясь, как маятник, продолжал пришелец, — допускает дурным людям воплощать в жизнь их жестокие планы? Скажи!
— Господь дает силу и веру тем, кто сражается с ними! — прошептал священник.
В дверь кельи постучали.
— Отче! Что с вами? — послышался голос послушника.
В коридоре застучали шаги, люди сгрудились возле дверей в келью настоятеля.
— Ты очень дерзкий человек!!! — грохотал голос, ставший громким и пронзительным. В нем слышался и вой ветра, и плач шакала холодной ночью, и рычание крокодила, рвущего трепещущее тело антилопы. — Но ты так и не осмелился позвать меня по имени!
Пальцы коснулись разгоряченного лба, рука двинулась в долгое путешествие к животу. Священник шептал слова молитвы. С той стороны двери что-то сильно ударило, жалобно скрипнул засов.
— Имя!!! — взывал пришелец, но уже тише. Его голос стихал, как стихает буря, уходя на восток.
Еще два перекрестных взмаха рукой. Отец Серафим улыбался. Перед тем, как провалиться в бездну, он увидел истекающую в распахнутое окно узкую полоску сверкающего, как золотая нить, тумана. И пришло забытье…
— Придется ехать ночью, — глухим басом инструктировал Сливной. — С двух до трех часов меньше всего патрулей. Какая у тебя машина?
— «Киа-Селтос». Купили Марине в прошлом году. — Сергей горько усмехнулся. — Еще не выплатили кредит…
— Иной кредит пострашнее пандемии будет! — пошутил Сливной.
— А если я скажу, что везу дочь в больницу? — Сергей поставил на плиту кастрюлю, решил приготовить бульон. Сам он мог обходиться без пищи и сна более суток, но Марину следовало покормить. Так велел доктор. Он прижимал смартфон к уху плечом, отчего голос врача звучал искаженно, но включать громкую связь не решался. Одно дело — шептать самому, и совсем другое — если из динамиков смарта грянет могучий бас доктора.
— В лучшем случае вас обоих задержат и отвезут в госпиталь. Если ты не инфицирован, тебя отпустят, а Марина останется вплоть до… — Сливной замолчал.
— Я понимаю, Слива! — ответил Авдеев. — Можешь не щадить мои чувства. — Он очистил от шелухи луковицу и бросил ее в бурлящий кипяток. — Скажи, чего нам ждать в худшем случае.
— Во-первых, отморозки, — ответил врач.
— Это я уже понял…
— Во-вторых, сотрудники полиции. Они могут быть опаснее обдолбанных наркотов.
Сергей насыпал немного соли в кастрюльку.
— Маловероятно.
— Я тоже так считал. — После короткой паузы, во время которой Сливной разговаривал с другом-вирусологом, врач продолжил: — С отморозками вся ясно. Как говорится, по законам военного времени! Эта шваль всегда активизировалась в темные периоды истории человечества. Погромщики, полицаи, мародеры. До поры это просто паршивые люди, подавляющие свои порочные наклонности. Другое дело — военные и полицейские. В большинстве своем это честные и отважные мужчины, но если страх проникает в их души, они становятся опаснее пьяного подонка с розочкой.
— Моя задача — избежать всех, кого я встречу на пути следования.
— Люблю иметь дело с военными! — с одобрением сказал Сливной. — Лишних вопросов не задают, четко обозначают план действий.
Сергей снял шумовкой накипь с поверхности бульона.
— Если не считать тех, у кого съехала крыша…
— Девятый круг, — серьезным тоном сказал врач.
— Что это означает?
— Девятый круг ада, как его описал Данте Алигьери. Последний круг. Данте считал материальный грех менее тяжелым, чем духовный. В нижнем кругу ада томились предатели и изменники. Иуда, Брут и прочие несимпатичные исторические личности.
— У монголов считалось самым тяжелым преступлением обмануть доверившегося. Закон степи гласил: сначала путника следует накормить, обогреть, а потом можно и грохнуть! — сказал Сергей.
— Я сегодня утром встретил одного такого, — медленно проговорил Сливной. — Потом расскажу…
— Итак, моя задача проехать не замеченным по ночному городу.
— Восемнадцать километров! — ответил Сливной. — Я посмотрел по навигатору, — объяснил он. — В западной части забора, окружающего институт, отогнуты два прута. Дальше следуешь вдоль основного корпуса института, это пятиэтажное серое здание сталинской постройки. Там три похожих здания. Ориентир — тот, что стоит торцом к отверстию в заборе. Он начинается сразу же за сквером. Я скинул на Ватсап план института, там черт ногу сломит, но ты разберешься.
— А как ты туда проник? Тоже через забор?
— Обижаете, товарищ капитан! У врачей есть пропуск во все лечебные учреждения!
— Круто! — сказал Сергей.
Он переложил смартфон в свободную руку, поднес ложку с бульоном к губам, попробовал на вкус, получилось сносно. Булькнул сигнал, пришло сообщение от Сливного. План местности, отмеченный на карте Гугл. Сергей нажал пальцем на изображение, увеличил размер.
— Получил? — спросил доктор.
— Угу… — промычал Авдеев.
— Там все понятно?
— Я за свою жизнь топографических карт прочел больше, чем детективов, — пробормотал Сергей. Он бегло взглянул на схематические линии и пятна на экране смартфона, для неподготовленного человека напоминающие хаотическое сплетение каких-то бессмысленных завитков.
— Охрана обходит территорию института каждые четверть часа. Пойми, братишка! — Сливной басил вполголоса. — Любой ценой надо ввести Марине препарат. Дальше гори все сизым пламенем!
— Спасибо, Слива!
После окончания разговора Сергей обследовал смартфон на наличие заряда. Сорок три процента. Хватит. Он налил бульона в глубокую тарелку и отнес ее в спальню. Марина не спала, ее взгляд был по-прежнему устремлен в сторону шкафа из «Икеи». Когда все благополучно закончится, сломаю его к чертям собачьим! — подумал Авдеев. Он опустился на кровать рядом с дочерью.
— Тебе надо поесть, Марина!
Вопреки его опасениям, девушка не стала возражать. Она съела почти все, что было в тарелке, и даже пожевала белый кусок куриного мяса. После чего без сил отвалилась на подушку, тяжело дыша. Сергей приложил ко лбу дочери платок, тонкая материя моментально взмокла. Он с ужасом заметил багрово-синюю гематому, растекшуюся в левом глазу девушки. Еще два часа назад такого не было. Как сказал Сливной? Плохой прогностический фактор.
— Спасибо, папа! — прошептала девушка. — Было вкусно…
За окном послышались громкие голоса, кто-то крикнул. Пауза, вслед за которой тишину прорезала короткая автоматная очередь. Стреляли из «калашникова». Это не отморозки, о которых упоминал Сливной. Девятый круг. Изменники и предатели. Ему было не впервой действовать на территориях потенциального неприятеля. Обычная работа офицера спецслужб. Здесь все будет по-другому. В роли врагов могут оказаться его соотечественники; такие же офицеры, принимавшие присягу. У него травмированная нога, сломано ребро и больная дочь, которую часть пути придется нести на руках.
— Прорвемся! — Он улыбнулся дочери, и был рад, увидев ответную слабую улыбку на смертельно бледном лице.
Выстрелы прекратились так же внезапно, как и начались. Навалившаяся тишина оглушила. Сергей сидел рядом с дочерью, держа на коленях тарелку с остатками бульона. Размокшие кусочки моркови лежали на дне рядом с кусочком мяса, на котором отпечатались следы зубов. Время близилось к полуночи, девушка опять заснула. Он не стал беспокоить ее лишь ради того, чтобы проверить наличие красного пятна на белке глаза. Сергей отнес тарелку на кухню и сел за стол, уронив голову на сложенные руки. Умение засыпать в любых условиях на этот раз его подвело. Он просидел так до часа ночи, слушая звуки улицы. Стрельба возобновилась в начале второго. На этот раз били короткими очередями, дважды громко закричал человек. Затем все стихло. Окна соседних домов чернели пугающим безмолвием. Ровно в час сорок пять Сергей набрал номер Сливного. Врач ответил немедленно.
— Мы выезжаем! — коротко сказал Авдеев, накинул на плечи куртку, положил в карман лежащую на столике в прихожей связку ключей от машины с красным брелоком от пульта сигнализации.
Донести Марину до ее автомобиля, стоящего во дворе, не составило труда, — за время болезни девушка сильно похудела. На всякий случай Сергей взял с собой тонкий плед, которым укутал дочку, как младенца. Марина обвила его шею руками, уронила голову на грудь. Сергей осторожно спускался пешком; тесная кабина лифта не внушала ему доверия; за минувшие сутки дважды отключалось электричество. Темная лестница питерского подъезда, построенного в начале двадцатого века, вилась вниз, как свернувшаяся в клубок змея. Внизу неясно белела площадка, выложенная квадратами плитки песочного цвета. Нога вела себя на удивление мирно, пару раз боль простреливала в ребро, но с этим можно было справиться. Он добрался до выхода на улицу, перенес вес дочери на правую руку, указательным пальцем левой руки нажал кнопку домофона. Щелкнул замок, ночная прохлада влилась в подъезд. Компактный «киа-сел-тос» был не предусмотрен для перевозки рослой девушки, ноги упирались в обшивку дверей.
— Куда мы едем, папа? — сонно моргала Марина.
— В гости, дочка! — улыбаясь, ответил Сергей.
Он спешил. Багровое пятно теперь появилось и на белке правого глаза. Казалось, девушка плачет кровью. При этом самочувствие ее немного улучшилось, Марина подтянула плед, которым Авдеев укутал ее перед выходом, и озиралась по сторонам.
— Мы едем к хорошим людям! — повторил Сергей, провел ладонью по ее слипшимся от пота волосам. — Они помогут нам. Согласна?
Марина послушно кивнула. Авдеев сел за руль, вытянув в удобное положение сиденье, повернул ключи в замке зажигания. Мотор преданно заурчал, как собака, радуясь возвращению хозяина. Потребовалось пять минут, чтобы отключить все световые сигналы, — капризная корейская машина отказывалась ехать без включенных габаритных сигналов. Удачный для августовских сумерек темно-синий цвет кроссовера был на руку, — приземистая машина почти не выделялась на фоне выстроившихся в линейку черных домов. Довольно быстро он отмел вероятную опасность, исходящую со стороны криминальных отморозков, рыскающих по ночному городу в поисках наживы или развлечений. Вряд ли кому-то придет охота затевать в ночном городе гонки в стиле боевиков, а вот курсирующие по улицам полицейские наряды могли стать реальной помехой. Сливной вскользь упомянул о сотрудниках правоохранительных органов, вставших на путь преступления. Верить в это не хотелось, но отголоски стрельбы, услышанные им нынешней ночью, заставляли думать, что врач не ошибается. Дилетант так стрелять не будет. Общеизвестный факт, — когда человеку впервые в жизни попадает в руки легендарный автомат Калашникова, он палит, пока не израсходует рожок. Магия огненного зверя, послушного мягкому нажатию курка, завладевает человеком с первой попытки. Обычно проходит время, прежде чем неопытный стрелок насыщает эту свирепую жажду убивать, тлеющую в душе каждого человека, и начинает стрелять точно, короткими очередями, экономно расходуя патроны.
— Все будет хорошо! — пробормотал он, проезжая перекресток.
Сергей ехал, полагаясь на знание родного города, будучи готовым к тому, что центральные магистрали будут перегорожены военным патрулем. Простейшая для мирного времени задача, — попасть из одной точки города в другую, — оборачивалась серьезным испытанием. И если на вражеской территории схема действий была предельно ясной, то здесь, на своей земле, среди соотечественников, все усложнялось многократно. Он ехал по Обводному каналу, вглядываясь в темную стрелу набережной. В городе был введен комендантский час, в этом районе уличное освещение не работало. Вероятно, похожим образом выглядел Ленинград во время блокады.
— Как ты, Марина? — обернулся Сергей.
— Ничего… — прошептала девушка. — Знобит…
— Потерпи, дочка!
Он ехал медленно, стараясь не превышать скоростной порог в тридцать километров в час. Его глаза, с возрастом утратившие способность различать предметы в темноте, всматривались в безлюдные улочки, примыкающие к набережной. Сергей понимал, что с таким темпом движения он вряд ли доберется до института к трем часам ночи, но боролся с желанием придавить ногой педаль газа. Просчитанный маршрут был им вынужденно изменен. В районе Московского проспекта он едва не наткнулся на припаркованный полицейский внедорожник. В салоне машины горел свет, были отчетливо видны облаченные в мешковатые костюмы фигуры людей. Сергей круто заложил поворот и загнал автомобиль во двор. Подождав немного, он покинул салон автомобиля, выглянул на улицу. Красные габаритные огни полицейского внедорожника мирно горели в темноте, как два мерцающих уголька. До притаившегося у стены Авдеева долетели отголоски работающей рации. Спустя пять минут взревел дизельный мотор, внедорожник развернулся в два приема, пересек трамвайные пути и уехал. Сергей сел за руль, вытер о джинсы вспотевшие ладони. Другого пути в центр не было, если бы полицейские не уехали, ему пришлось бы напасть на них.
— Дожили! — ворчливо заметил он, обернувшись к дочери. — Твой папа на старости лет мог угодить за решетку!
— Мой папа крутой! — едва слышно ответила девушка. — Самый крутой папа на свете.
В полумраке салона ее глаза лихорадочно блестели.
Обводной канал, вопреки его опасениям, неприятных сюрпризов не принес. Сергей разогнался до пятидесяти километров в час. Шелковистая полоса воды в канале чернела во тьме. Ночь была безлунной, или же вечная спутница земли была укрыта за плотной пеленой облаков. Мрак окутал город в непроницаемо черных ладонях. Сергей вел кроссовер, ориентируясь скорее на чутье профессионального водителя, нежели на зрение, однако верхом неблагоразумия было бы включить фары. Так он превратится в отменную мишень. Он поймал себя на мысли, что довольно быстро вжился в роль диверсанта, заброшенного на чужую территорию с важным заданием. Основной проблемой он считал предстоящее пересечение моста Александра Невского. Красота Северной Венеции сыграла с городом злую шутку с точки зрения военной стратегии. Город, расположенный на тридцати двух островах, был зависим от нормального функционирования его мостов, и вполне логично, что перекрывая въезды на эти мосты, можно было контролировать перемещение наземного транспорта. На этом принципе был основан план «перехват». При пересечении Лиговского проспекта ему почудилось какое-то движение за спиной. Так бывает, когда в темноте боковое зрение лучше различает предметы, чем когда смотрит на них в упор. Что-то связанное с аккомодацией глаза. Он внимательно посмотрел в боковое зеркало. Ускользающая вдаль чернота дороги, серый контур гранитной набережной. Если за ним и следовал другой автомобиль, то в поле обзора его не было видно. Сергей придавил педаль газа, возвышающийся на углу Лиговского проспекта и набережной Обводного канала храм промелькнул в образе уходящей в небо стрелы с крестом. Какое-то время ощущение следующей по пятам машины не покидало его, но подтверждений своим опасениям Авдеев не нашел, поэтому решил продолжить двигаться по намеченному маршруту. Справа по ходу движения появилась темная масса деревьев и приземистые строения между ними. Возле больницы Ксении Петербуржской было заметно какое-то движение, а спустя триста метров ночную мглу прорезала пара светящихся фар. Ничего не оставалось делать, как остановиться, — в этом месте отсутствовали дворы, дома стояли плотно прижатые друг к дружке, а территорию больницы окружал высокий забор. Сергей заглушил двигатель.
— Мы доберемся, Мариша! — скорее обращаясь к себе, чем к дочери, сказал он.
Завибрировал смартфон, который он предусмотрительно поставил на беззвучный режим. На экране высветилось имя Надежды. Авдеев не рискнул отвечать, хотя находился на приличном расстоянии от двигающегося автомобиля. Он лег на бок, ожидая, пока машина проедет мимо. Громко стучало сердце в груди, всполохи желтого света озарили мглу, сердито урчал двигатель. Свет померк, звук мотора отдалился. Вибрация смартфона, лежащего в кармане джинсов, прекратилась. Продолжая лежать в неудобном положении, он догадался, что грузовая машина остановилась напротив больницы. Прошло достаточно времени, чтобы грузовик въехал через ворота КПП, однако этого почему-то не происходило. Сергей приподнялся, контуры грузовика выступали на расстоянии сотни метров, фары источали два луча оранжевого света, словно глаза какого-то чудовищного существа, грозно сверкающие в ночи. Начался дождь, звуки разносились во влажном воздухе. С хлопком открылась задняя стенка кузова, возле нее возились двое мужчин, облаченные в защитные костюмы. Как быстро формируется пластичное сознание человека! В считаные дни сцены, больше годящиеся для фантастического блокбастера, вошли в реальность, как нечто обыденное и повседневное. Ворота больницы распахнулись, оттуда вышел человек, между ним и двумя мужчинами, стоящими около грузовика, завязалась беседа. Слов было не разобрать, у всех троих лица закрывали респираторы, но разговор шел на повышенных тонах. Человек нервно махнул рукой в сторону темнеющей рощи, тот, что стоял к нему ближе, взял его за локоть. Дождь усилился. В руках мужчины сверкнул укороченный ствол автомата Калашникова. Он повелительно качнул им в направлении кузова грузовика. Скорчившись в неудобном положении, Сергей наблюдал сцену, напоминающую какую-то зловещую пантомиму. Он бесшумно открыл дверцу кроссовера и, стелясь по земле, как пластун, приник к растущему возле больничной ограды тополю. Так он мог разобрать отдельные слова, приглушенные маской респиратора.
— Мне требуется официальное разрешение, а не ваша липовая бумажка! — ругался мужчина. Под наброшенной на плечи летней курткой у него виднелся врачебный халат. — У меня половина санитаров валяются с этой чертовой «красноглазкой»!
Мужчина с автоматом ему что-то ответил, отчего врач пришел в ярость.
— Пошел ты… — Он выругался, повернулся и направился к больничным воротам.
Ствол автомата шевельнулся.
— Нет! — прошептал, прячущийся за стволом дерева, Сергей.
Вероятно, напарник пытался остановить товарища, схватил его за руку, но опоздал. Одиночный звук выстрела прозвучал, как удар бича по взмыленному крупу лошади. Врач взмахнул руками и упал лицом вниз. Пуля прошила ему основание черепа. Мужчины склонились над его телом, после чего тот, который пытался остановить товарища, скрылся за воротами больницы. Потекло время. Дождь не стихал. Вдалеке желтели освещенные окна приземистого одноэтажного здания. Оттуда прилетели звуки выстрелов. Стреляли четыре раза, с небольшими промежутками между ними. Человек равнодушно посмотрел на лежащий труп, закурил. Клубы сизого дыма окутали его фигуру. Сергей ждал. Наконец мужчина вернулся в сопровождении восьми человек. Они были в обычной гражданской одежде, у троих лица скрывали бесполезные маски. Люди выглядели испуганными, жались друг к другу. Возле ворот началась какая-то возня. Человек с автоматом выбросил окурок, раздраженно махнул рукой. То, что увидел в дальнейшем Сергей, было похоже на сюжет из фильма на тему Великой отечественной войны, которые он любил пересматривать. Гражданские люди выносили через ворота больницы валкие и тяжелые предметы и, сгибаясь от тяжести, тащили их к грузовику, после чего забрасывали вовнутрь. В их движениях угадывалась какая-то механистическая обреченность, человек с автоматом отпустил шутку и рассмеялся. Его напарник промолчал. Зашумел ветер, с листьев плеснуло дождевой водой, которая затекла за воротник куртки. Сергей не шевельнулся. Он лежал неподвижно, вжавшись в мокрую землю, весь обратившись в зрение и слух. Стрелок вторично закурил. В его небрежной позе и расслабленной руке, лежащей на прикладе автомата, угадывалось что-то зловеще знакомое, виденное много раз и воспринимаемое мозгом как ассоциативная картина, заимствованная из просмотренных фильмов. Не хватало губной гармошки и фуражки с взбитой тульей!
— Черт их раздери! — прошептал Сергей. До грузовика было метров семьдесят. Сократить дистанцию было возможно, если пробраться вдоль забора, окружающего территорию больницы. Ближе к воротам деревья редели, каменную часть фундамента покрывал вьющийся кустарник. Что дальше? Оружия у него нет, придется полагаться на внезапность и умение драться. Прибавить к этому травмированную ногу, сломанное ребро, возраст и бессонную ночь! Здравый смысл подсказывал более логичное решение — вернуться к перекрестку с Лиговкой и проехать через Невский проспект. Из всех возможных схем перемещения по городу в условиях комендантского часа и царящего хаоса данный маршрут был самым неблагоприятным. Невский проспект считался магистральной артерией города, проехать по нему незамеченным в эпоху цифровых технологий — плевое дело! Словно в подтверждение его мыслей, в небе послышался негромкий стрекот. Темнота лишала возможности детально рассмотреть порхающего, как любопытная стрекоза, дрона, очевидно, что камера наблюдения на нем была снабжена прибором ночного видения. Сергей вжался в землю, словно это могло скрыть его от электронного глаза, но дрон не обратил внимания на одинокого человека, а устремился к грузовику. Стрелок повел себя предсказуемо. Он тщательно прицелился, ночную тишину разорвала короткая очередь. В летающей машине что-то жалобно хрустнуло, падение дрона было не слышно на фоне шума усиливающегося дождя. То, что случилось далее, было также ожидаемым. Один из гражданских лиц, таскающих к грузовику мешки, кинулся бежать в ночную мглу. На миг его худощавая фигура возникла в ярком свете фар, линялые джинсы, рубашка в крупную клетку, длинные волосы, слипшиеся от дождя.
— Стоять! — закричал стрелок. Его голос, искаженный респиратором, выдавал безумие параноика.
К нему метнулся напарник, но стрелок уже нажал на курок, короткая очередь прошила беглеца, две пули попали в спину, остальные ушли в «молоко». Таскающие мешки люди замерли в парализующей неподвижности, дождь яростно хлестал по земле, взбивая в черных лужах маленькие фонтанчики. Сергей напружинился для броска, но тут чья-то тяжелая ладонь легла ему на плечо. Он отреагировал моментально, схватив кисть в захват, однако незаметно подкравшийся человек был начеку. Он умело блокировал прием, Авдеев ощутил железные тиски на своей шее. Ну, вот и все, солдат! Ему почему-то стало очень грустно. Кончились у кошки девять жизней! И Марина умрет в новеньком кроссовере, за который еще не выплачен кредит. Воспоминание об оставленной в машине больной дочери придало ему сил. Он вывернул шею, насколько позволяли позвонки, и впился зубами в держащую его жилистую руку.
— Твою мать, Серега! — выругался шепотом человек. — Руку отгрызешь!
— Рустам?!
— Ты ждал кого-то другого?
— Отпусти шею, задушишь!
— Извини, Серега… — Рустам ослабил хватку, повернул к товарищу мокрое от дождя лицо.
— Здоровый, черт! — Сергей помял шею. — Как ты меня нашел?
— Долгая история! — нетерпеливо качнул головой Сафаров. Он помахал укушенной рукой. — Зубастый ты, отец, как акула!
— Нечего подкрадываться!
— Как-то тебя надо было остановить! Гляжу, ты уже чуть не сорвался на двух чуваков с автоматами!
— Что это за хренотень? — громко прошептал Сергей.
— Я это кино с самого начала смотрю. — Рустам мотнул головой в сторону грузовика. — Думал, не вмешиваться, пока тот зверюга доктора не порешил.
Он так же, как и Сергей, лег на живот, всматриваясь в освещенную фарами сцену возле больницы.
— Это был врач? — Авдеев указал на труп высокого мужчины.
— Суки! — выругался Рустам. — Мир тесен, я знал его. Хороший парень, латал меня в этой больнице. Сломанное ребро прошило легкое после схватки, мог загнуться.
— А люди эти…
— Точно мыслишь! Пациенты больницы. Все как в кино.
— И таскают они…
— Трупы, — спокойно кивнул Рустам, словно речь шла о самых обыкновенных вещах.
— Зачем военным нужны трупы?
Дождь стихал, сквозь прореху в облаках выглянула луна, осветив пейзаж с грузовиком каким-то нереальным синим цветом.
— Это не военные, — задумчиво ответил Сафаров. — Точнее сказать, не наши военные. И не полицейские…
— А кто они такие?!
— Короче, есть такая инфа, что разные коммерческие службы стремятся любой ценой изобрести вакцину от долбаной «красноглазки». Наши, китайцы и американцы круто продвинулись в создании лекарства. На ком испытывать препарат? Понятно, на заболевших. При некоторых больницах созданы такие лаборатории. Я не секу в этих вещах, но для своих экспериментов нужны трупы людей, умерших от этой болезни, из тех людей, на ком при жизни проводились опыты. Видишь, сразу за забором здание? Там морг.
Сергей посмотрел в сторону длинного приземистого корпуса, стоящего почти вплотную к больничному забору.
— Чушь! — сказал он, морщась. Рустам крепко помял ему шею, парень был здоров, как бык, и удушающим приемом владел мастерски. — Какая польза от трупа?
— Не знаю. Но точно одно: что трупы тех людей, кто помер от «красноглазки», родственникам не выдают, а тела потом кремируют. А что с ними до этого делают, — молчок! В Средние века во время эпидемии чумы тамошние врачи за трупы платили немалые деньги. И рисковали они прилично, сожгли бы как колдунов, если бы поймали. Видимо, что-то в плоти сохраняется после кончины, какое-то вещество или гормоны, исследуя которые можно изобрести лекарство.
Сергей с уважением посмотрел на Рустама. Парень не только отлично умел драться, но и соображал неплохо.
— Видел, как он дрона сбил? — продолжал Сафаров. — Боятся они, что настоящие полицейские приедут, и стычка с перестрелкой им ни к чему. Думаю, врач что-то заподозрил, вот его и пришили.
— Современные дроны передают информацию моментально. Полиция по-любому приедет. Больница должна охраняться, — возразил Сергей.
— Охраняется. Два необстрелянных бойца, — сказал Рустам, смахивая со лба дождевые капли. — Думаю, их уже прикончили, иначе бы выбежали проверить, что за шум. Полицейских реально не хватает, и Росгвардия не справляется. А парни профи. Выстрелы слышал?
Авдеев кивнул, задумчиво посмотрел в сторону людей, таскающих страшную поклажу в грузовик.
— Странно, что КПП в ста метрах от выезда из больницы.
Сафаров пожал плечами.
— Этими воротами почти не пользуются. — Не дожидаясь ответа, продолжил: — Территория больницы большая, сооружать новое здание сейчас нет времени. Их цель — морг и находящиеся там тела людей, умерших от «красноглазки».
— Как можно отличить тела тех людей, на ком, как ты говоришь, проводились испытания препарата, от остальных трупов?
— Спроси чего полегче! Видимо, для этого и нужен был доктор…
— Почему они не заехали вовнутрь? Было бы быстрее и проще!
— Черт его знает! — сказал Рустам. — Там все-таки больница, полно народа. Чем меньше людей в теме, тем лучше.
Сергей огляделся по сторонам.
— Что делать будем? У меня в машине больная дочь…
— Я видел, как ты свою дочь в машину загружал, — сказал с виноватой улыбкой Рустам. — Я за тобой от дома следил, хотел тогда еще подойти, не успел. Не сердись…
— Нормально.
— Только не могу врубиться, Серега, куда ты ее везешь?
Сергей испытующе посмотрел на смуглое лицо нового друга.
— Ты прав насчет лекарства, — с неохотой ответил он. — Мой друг, врач, вроде бы нашел средство от этой «красноглазки». Надежда небольшая, но моя дочь умирает, как говорится, выбор небогатый.
Сафаров кивнул, давая понять, что продолжать нет необходимости.
— Если ты не против, поедем вместе.
— Зачем это тебе?
— Скучно… — Рустам широко улыбнулся. — Опять же, гнев в душе усмирять надо, как батюшка говорил, который меня крестил, ну и еще есть одна причина.
Сергей решил не уточнять, о какой причине говорил Сафаров, но догадался, что она и побудила Рустама присоединиться к нему в рискованном предприятии.
— Ну что, годится компания?
— Сойдет, — сдержанно ответил Авдеев.
Мужчины разговаривали громким шепотом, продолжая наблюдать за погрузкой трупов в фургон машины. Сергей посмотрел на два неподвижных тела, лежащих на земле. Если Сафаров прав, то еще две жертвы нападения можно обнаружить в помещении КПП, отстоящего от ворот в больницу на расстоянии ста метров, или же солдаты были убиты, охраняя морг. Это не важно. Идея поиска трупов была абсурдной, но иногда самое нелепое объяснение оказывается истинным. Рустам перехватил его взгляд.
— Стремно как-то оставлять этот беспредел безнаказанным, — сказал он.
— У меня в салоне тачки больная дочь, — напомнил Сергей.
— Ага…
Мужчины помолчали. Тучи рассеялись, лунный свет щедро заливал землю. Стрелок стоял боком возле кабины грузовика, являя собой прекрасную мишень для стрельбы. Его напарник поторапливал подневольных грузчиков короткими окликами. Маска на его лице заметно искажала звук голоса, но угадывался небольшой акцент. Так говорят на юге России, растягивая гласные и чуть искажая букву «Г». Очевидно, что судьбу застреленного врача могут повторить ни в чем не повинные люди. Свидетели в таком деле ни к чему. Рустам прав, — чем меньше народу в теме, тем лучше.
— Хоть бы ствол какой! — процедил Сергей.
Рустам достал из-за пазухи компактный пистолет типа «макаров».
— Там три патрона…
Авдеев взял оружие, привычно взвесил на ладони.
— Умеешь пользоваться?
— Не очень. Пробовал пару раз. Стрелок из меня никудышный, по мне, так лучше кулаками помахать.
Сергей задумался, оценивая ситуацию, а потом тихо заговорил, не сводя взгляда с двигающихся цепочкой от ворот до грузовика людей.
— Задача следующая. Идем вдоль забора до торцевого выступа. Там я постараюсь ранить того, кто застрелил врача. — Сергей отвел зарядное устройство, загнал патрон в ствол, снял оружие с предохранителя. — «Макаров» — игрушка капризная. Вряд ли ствол нормально пристрелян, могу и промазать. Если нас не обнаружат раньше, тебе придется рубануть второго. От торца забора до него метров двадцать. Впрочем, если «макар» не подведет, я смогу и его тормознуть. План так себе, конечно, но…
— Другого плана у нас все равно нет! — закончил за него фразу Рустам.
— Погнали!
Пригибаясь к земле, мужчины пробежали до выступающего зубастыми кольями забора и двинулись вдоль бетонного парапета, сокрытые стеной кустарника. Пока все шло более или менее по плану, по мере приближения к цели появилась вводная, как бы это сказали в армии. Каменный выступ, за которым находился уступ для шлагбаума, оказался глубже, чем ожидал Авдеев. Таким образом, дистанция увеличилась до тридцати метров. Ночь, полумгла, не пристрелянное оружие, и всего три патрона в наличии. Парни профи. Кем они были прежде, бывшими военными, присягнувшими в период всеобщей беды на верность врагам, или шальными искателями легкой наживы, — значения не имело. Стрелять они умели. Как сказал Сливной про предателей? Девятый круг. Сергей обернулся к Сафарову.
— Слышал про поэму Данте? — прошептал он.
— «Божественная комедия», — так же шепотом ответил Рустам.
— Начитанный… — буркнул Авдеев. Он протянул Сафарову смартфон. — Твоя задача — выжить, если что пойдет не по плану. Наберешь предпоследний исходящий номер. Он обозначен как Доктор. Фамилия Сливной. Ты отвезешь Марину, — и, заметив недовольное выражение, промелькнувшее на лице товарища, отрезал: — Возражения не принимаются! И не лезь в герои, Рустам, — добавил он мягче. — Марина ценнее моей жизни…
Сергей сжал рукоять пистолета обеими руками, шагнул вперед, выступив из-за ограждения. Теперь он стал идеальной мишенью для обстрела, прекрасно освещенный лунным светом. Поймал в перекрестие прицела стрелка, чуть сместил ствол в сторону правого плеча.
— Что за хрень?! — закричал стрелок.
Авдеев скорее предугадал, чем увидел, как тот сдергивает с плеча ремень короткоствольного автомата, но менять мишень было поздно. Он нажал курок, уповая на точность боя «макарова». Оружие вздрогнуло в его руках, как живое существо, и в следующее мгновение он упал плашмя на землю. Пущенная из автомата очередь прорезала ночной воздух, свирепо взвизгнули пули, впившиеся в кирпичную стену забора за спиной.
— Ты как?! — Лежа на животе, Сергей резко обернулся к прячущемуся за выступом Сафарову. — Цел?!
Рустам кивнул. Он был недосягаем для пуль, Авдееву же в очередной раз повезло. Он лежал в высокой траве, побуревшей за три месяца лета. Не все кошачьи жизни были исчерпаны, доктор! Сместившись в сторону, ощутив при этом привычную резь в бедре, он увидел скорчившегося от боли стрелка. Мягкая пуля «макарова» перебила ему сухожилие плеча. Выстрелом Авдеев мог гордиться, а что делать дальше? Второй боец срежет их обоих очередью, стоит им высунуться из-за стены!
— Прикончи его, Петро! Прикончи сукина сына! — кричал человек, держась за раненое плечо.
Грузчики стояли растерянные, не решаясь что-либо предпринять.
— Стреляй, Петро! — надрывался раненый. — Стреляй!
Петро опустился на колено и прошил короткой очередью заросли травы. Бил четко, экономно расходуя патроны. Сергей вжался в землю, пули свистели над его головой. Стрелять в ответ из такого положения было невозможно, а дуэль «калашникова» и «макарова» должна была завершиться в пользу легендарного автомата. Чья-то тень промелькнула между деревьями, Сергей повернул голову, и тотчас трава завизжала, срезаемая яростным потоком свинца. Он перекатился за спасительный уступ, обнаружив, что за время перестрелки Сафаров исчез. Все происходило очень быстро. Раненый кричал и ругался, люди оцепенело застыли, освещаемые желтыми снопами фар грузовика, мирно урчал дизельный мотор. Некоторые побросали мешки, двое, пользуясь возникшей суматохой, кинулись бежать. Петро продвигался вперед, пригнувшись к земле и поливая короткими очередями. Освещенная лунным сиянием фигура в защитном костюме и респираторе на лице была похожа на космического захватчика с какой-то неведомой планеты. В поле зрения за его спиной возник Рустам. Пока шла пальба, боец прокрался незамеченным за стволами деревьев.
— Чокнутый сукин сын! — восхищенно выругался Сергей.
Петро угадал движение, круто обернулся.
— Эй, мужик! — выскочил из своего укрытия Авдеев. Он вскинул «макаров», выстрелил наудачу и промахнулся.
— Здесь он! — заорал раненый. Он попытался поднять автомат левой рукой, упершись коленом в землю. — Здесь!
Сергей подарил Сафарову мгновение, необходимое для того, чтобы покрыть разделяющую дистанцию. Как это случается в бою, время спрессовалось в плотную, почти осязаемую материю. Пространство сузилось до крошечной точки мира, расположенной на площадке перед въездом в больницу. Петро совершил логичный выбор между стреляющим из укрытия неприятелем и бегущим на него безоружным человеком. Он обернулся, нажал курок, пуля выбила осколок кирпича из стены в пяти сантиметрах от головы Авдеева, а в следующую секунду Рустам метнул девяносто килограммов своего тренированного тела вперед. Мужчины сплелись в клубок, раздалось свирепое рычание, — дагестанский боец выпустил на волю томящихся в заточении псов.
— Сука… — громко, как гигантская змея, зашипел раненый. Он прижал автомат левой рукой к бедру и прицелился.
Сергей и в лучшие времена со здоровой ногой не бегал так быстро. Он преодолел разделяющие его и наемника метры за считаные мгновения, ударом ноги выбил автомат из рук стрелка, направил ствол «макарова» в голову Петро. Впрочем, этого не требовалось, Сафаров провел свой фирменный удушающий прием, в пылу драки маска слетела с лица наемника, он задыхался, издавая какой-то булькающий звук вроде того, который слышен, если подавлять приступ рвоты.
— Отпусти его, Рустам! — выдохнул Авдеев, и без сил опустился на землю. Ему смертельно хотелось курить.
Расчетное время прибытия к институту сместилось более чем на час. Над местом поля боя суетливо порхали два дрона, как огромные стрекозы, машины озабоченно жужжали.
— Кавалерия прибудет с минуты на минуту! — сказал Сергей. Он затянул тугой узел на скрученных за спиной руках Петро. Второго бойца вязал Сафаров. В качестве веревок использовали те, чем были повязаны пластиковые мешки со страшным грузом. Авдеев отнес автоматы к припаркованному кроссоверу, бросил их в багажник. Марина металась в бреду, из полуоткрытого рта девушки вырывались бессвязные слова. Врач был не нужен, чтобы определить ухудшение ее состояния. Сергей поспешно вернулся назад, за время его отсутствия Рустам напутствовал невольных участников кровавой драмы.
— Рулите по палатам, ребята! — сказал он. — А с этими хлопцами будет отдельный разговор!
— Я останусь, — вмешался белобрысый парень с узорчатой синей татуировкой на шее. — Приедут менты, начнут задавать вопросы. Этот меня из палаты выдернул. — Он с ненавистью посмотрел на связанного мужчину. — Я выздоравливаю, — пояснил парень. — Как говорят врачи, вошел в счастливые тридцать процентов. Уже белки почти чистые, — оттянул он вниз веко. — Я слышал, как они Виталия Максимовича расспрашивали, — наш врач, — кивнул он в ответ на вопросительный взгляд Сергея. — Классный мужик, жаль его… Тот, что среди них старше по званию, требовал какие-то результаты исследований. А потом нас подняли, заставили из морга жмуров таскать. А там рядом два солдата убитых лежат, тоже их работа, суки! — Парень сплюнул.
Без масок-респираторов и защитных очков оба бойца выглядели опасными и жалкими одновременно, какой предстает выловленная из морских глубин акула.
— Все это расскажешь полиции! — сказал Сергей. — Нам пора!
В отдалении послышался приближающийся вой сирены. Друзья быстрым шагом направились к кроссоверу, их окликнул паренек с татуировкой.
— Если спросят про вас, что сказать?
— Скажи — Робин Гуд и отец Тук приходили! — бросил на ходу Рустам.
Подойдя к машине, Сафаров с сомнением покачал головой.
— Думаю, лучше ехать на моей тачке!
Авдеев согласился. Он осторожно взял на руки Марину, девушка не проснулась. Рустам убежал к своему джипу, и уже через полминуты Марина лежала на заднем сиденье внедорожника. Вой сирены стал громче.
— Они нас засекли! — с каким-то мрачным удовольствием сказал Сафаров. — Ты нормально водишь, Серега?
— Никто не жаловался.
Мужчины поменялись местами, Авдеев сел за руль, привычно вдавил педаль газа, взревел мощный трехсотсильный движок, «лендкрузер» сорвался с места. В обзорном зеркале отразились проблесковые маячки полицейской машины.
— За нами не погонятся, — с надеждой в голосе сказал Авдеев. — Им и так хватит хлопот с этими похитителями трупов. Интересно, кто они такие?
— Украинский спецназ, — сказал Сафаров, оглянувшись назад. Стрелка спидометра пересекла отметку в сто двадцать километров в час. — Отдельный полк имени Святослава Храброго. Теперь в наемники подались.
— Откуда ты знаешь? Успел их допросить?
Сергей заложил крутой поворот, охнули протекторы, в салоне запахло жженой резиной.
— Не было времени! — усмехнулся Рустам. — У бывшего босса парень оттуда работал. Наколка синий флаг на тыльной стороне руки набита. У того, что доктора убил, такая же была. Вряд ли мы с тобой, Серега, узнаем, на кой леший им трупы умерших от «красноглазки» людей сдались и как можно отличить от остальных те, на ком проводились опыты.
— Время покажет…
Сергей прищурился, вглядываясь в темную ленту моста Александра Невского, пересекающую Неву.
— Отец Тук, это ты про меня сказал? — спросил Сергей, усмехнувшись.
— А что, прикольный чувак! — серьезно сказал Рустам, хотя глаза его смеялись.
— Черт с тобой, согласен на роль отчаянного монаха!
Въезд на мост показался за перекрестком. Плохие предчувствия сбывались. Дорогу перегораживал шлагбаум, а для надежности поперек стояла легковая машина ДПС с моргающими на крыше сине-красными огнями.
— Эта цветомузыка нам некстати! — пробормотал Сергей.
— Точно говоришь, партнер! — В лице Сафарова появилось что-то озорное, радостное и вместе с тем хищное.
Где-то он видел похожее выражение, подумал Авдеев. Ответ не заставил его долго ждать. В зеркале. Множество раз после тренировки, когда приходилось исследовать увечья на лице, или утром, во время ежедневной процедуры бритья. Он кинул взгляд на скан черно-белой фотографии, заботливо убранной в козырек над водительским сиденьем. Боксер в старомодной майке, с выставленными перед собой кулаками в перчатках.
— Знакомое лицо…
— Джеймс Корбет! — ответил Рустам. — Первый официальный чемпион по боксу. В то время дрались по простым правилам. До нокаута или сдачи противника.
Авдеев коротко оглянулся на Марину, он разогнал могучую машину, как пушечный снаряд. Пан или пропал. Он нажал кнопку полного привода, врубил пониженную передачу. Движок протестующе заревел.
— Тачку не жалко?! — перекрывая рычание мотора, крикнул он.
— Черт с ней! — отозвался Сафаров. — Жги!
— Есть!!! — закричал Сергей.
В следующий миг бампер «лендкрузера» смял нос полицейской машины, словно она была сделана из картона. Из салона выскочил сотрудник, он сжимал в руке жезл, будто с его помощью намеревался усмирить нарушителей, как волшебник взмахом своей чудесной палочки. Отброшенная ударом машина перевернулась в воздухе, рухнула на крышу, медленно прокручивались передние колеса. Сумевший избежать удара полицейский сидел на асфальте в пяти метрах от покалеченного автомобиля, респиратор слетел с его лица и болтался на шнурке. На его лице застыло озадаченное выражение, по лбу стекала тонкая струйка крови. Все это в один краткий миг успел увидеть Сергей.
— А-а-а!!! — закричал Рустам.
Справа по ходу промелькнули и ухнули в небытие стальные стропы моста, черная вода с закипающими барашками волн появилась и исчезла, будто какой-то призрачный мираж. Картина в зеркале растаяла, мост остался позади, «лендкрузер» мчался по пустынному городу.
— Прорвались! — с улыбкой сказал Сергей.
— Прорвались… — как эхо отозвался Рустам.
Авдеев еще раз коротко взглянул на фотографию боксера. Он вспомнил. Это был тот самый улыбчивый здоровяк со сломанным носом и щегольскими усиками, которого он видел во сне.
— Вроде бы здесь!
Сергей обследовал высокий забор, окруженный зарослями дурманно пахнущего шиповника. Налитые красные плоды заманчиво покачивались на стеблях, словно приглашая отведать их кисло-сладкий вкус. Один из железных прутьев был отогнут, пролезть двум спортивным мужчинам не составляло труда. Поодаль виднелось трехэтажное здание из серого кирпича, о котором упоминал Сливной. Рустам вышел из машины, обследовал проем в заборе.
— Ничего не меняется! — сказал он. — В моем детстве также лазали через заборы.
— И в моем тоже… — откликнулся Сергей.
По мере приближения к институту его надежда на благополучный исход предприятия росла и крепла. Все не случайно. Звонок Сливному, вовремя появившийся его друг-вирусолог, изобретший лекарство, встреча с Сафаровым, без участия которого он бы не справился. Не связанные между собой события сплелись в удивительную нить, вроде клубка Ариадны, которая их привела к зданию института в этот предрассветный час. Иногда взаимосвязь событий становится настолько очевидной, что заставляет даже закоренелых скептиков задуматься о чьем-то высшем руководстве.
Авдеев набрал номер Сливного, врач ответил:
— Да, Серега! Ты где?
— Рядом с вашей богадельней! — сказал Сергей, озираясь по сторонам. В окнах домов, окружающих институт, золотились отблески восходящего солнца. Близился рассвет. Они серьезно выбились из временного графика.
— Что так долго?
— Прогулка затянулась! — усмехнулся Авдеев. — Ты не поверишь, в городе пробки!
— Давай быстрее, шутник! Ждем вас!
Рустам обошел вокруг внедорожника, открыл дверцу багажника. Там мрачно поблескивали дулами укороченные автоматы Калашникова. Трофей. Оружие, отбитое у неприятеля в бою.
— Возьмем с собой? — спросил Сафаров. После стычки с наемниками боец безоговорочно принял лидерство Авдеева.
— Зачем? — сказал Сергей. — Институт охраняют обычные солдаты.
Он нагнулся к заднему сиденью, взял на руки Марину, девушка проснулась, открыла глаза. Авдеев отметил кроваво-красное полукружие, залившее белок. С прошлой ночи она похудела еще больше, тело было легкое, сквозь ткань ночной рубашки прощупывались ребра.
— Где мы? — Марина озиралась по сторонам.
— У друзей!
Сергей прижал ее к груди, обернулся к стоящему рядом с дыркой в заборе Рустаму.
— Ты со мной?
— Если не прогонишь!
Авдеев кивнул в сторону смятого крыла внедорожника.
— За тачку извини…
— Все нормально, Серега! Железки!
Он протиснулся между прутьев ограды и ожидал, внимательно оглядываясь по сторонам. Внутри было спокойно, как это бывает на исходе лета в предрассветные часы. Тихонько шелестела листва деревьев, начинали петь птицы, пробуждаясь после ночного сна. Не верилось, что где-то рядом свирепствует смертоносный вирус. В таком саду хотелось оставаться как можно дольше, наслаждаясь благодатью простой природы, не замечаемой в повседневной суете. Вероятно, чтобы увидеть жизнь во всем ее великолепии, необходимо прикоснуться к смерти, ощутить тлетворный запах ее смертоносного дыхания. Рустам ощущал нечто похожее, он шел вперед, осторожно ступая по траве, боясь повредить ее своими тяжелыми башмаками. Впереди показались двое мужчин в защитных костюмах и масках. Они медленно двигались по дорожке вдоль того самого здания из серого кирпича, о котором упоминал Сливной. Рустам замер, предостерегающе поднес палец к губам. Сергей крепче прижал к груди невесомое тело дочери. Он угадал биение ее сердца. Оно молотило со скоростью пулемета. По счастью, девушка опять впала в забытье, ее губы обветрились, хриплое дыхание было кислым. Охранники скрылись за фасадом здания, звуки их шагов стихали.
— Куда дальше? — обернувшись, спросил Рустам.
Авдеев прикрыл глаза, карта моментально всплыла перед мысленным взором.
— Обойдем здание, потом двигаем через сквер…
Они продвигались дальше, не встречая на пути препятствий. Это очень хорошо, подумал Сергей. Не хочется, достигнув цели, вступать в потасовку со своими же ребятами! Он посмотрел на широкую спину Сафарова. Парень двигался мягко и уверенно, как большая сильная кошка. Удачная встреча, удачный случай… Обозначенный на виртуальной карте подъезд темнел в двадцати метрах. К нему вела живая изгородь из вьющегося растения. Они остановились. Правая рука у Сергея затекла, большая часть веса дочери покоилась на ней. Почему-то ему стало страшно. Сейчас они окажутся в лаборатории, неизвестный вирусолог, создавший лекарство, введет Марине препарат. Что ты будешь делать в случае неудачи? Куда приведет твоя теория о невозможности случайных встреч и совпадений? Он встретился взглядом с Рустамом.
— Устал? — спросил Сафаров.
— Немного…
— Хочешь, понесу твою дочь?
— Потерплю. Своя ноша не тянет.
— Помнишь, я тебе говорил про причину, по которой увязался с тобой, Серега? — спросил Сафаров.
— Помню.
Пальцем левой руки Рустам оттянул вниз веко на левом глазу, там краснело крохотное алое пятнышко. С очерченными ровными краями, как рубиновая капля крови.
— Вчера вылезла, — невероятно спокойным голосом объяснил Сафаров. — Иногда «красноглазка» начинается с такого вот пятна на белке, а иногда пятно возникает во время болезни. Чувствую себя нормально, только сейчас знобить начало. После смерти Насти я не хотел жить. Занимался всякой дрянью, бухал, амфетамины жрал, как витаминки. Людей бил, — все тем же ровным тоном продолжал Рустам. — Я крестился, потому что Настя так хотела. Но не верил ни в Бога, ни в черта. Есть только сила. Кто сильнее, тот и прав. И еще книги всегда любил, это мне от матери досталось. А потом тебя ночью встретил, и словно кто-то в бок толкнул. Смотри, парень! Вот старый мужик бьется в одиночку с отморозками! Понимаешь, Серега, не мой это был голос, я точно знаю! Меня священник в Грузии крестил, он службу ведет на древнем языке, на котором еще Иисус Христос разговаривал. Я его голос хорошо запомнил, он чуть заикался, я еще посмеивался про себя над ним. Когда пел, все было четко, а начинал говорить, и заикался. Потом ближе познакомились, прикинь, он тренировался у моего отца, когда тот на Украине жил. — Рустам тихо выругался. — Получается, что моего мнения нет совсем! Мне словно тот священник из грузинского монастыря велел. Все, что ты умеешь делать, — это челюсти крушить да шеи ломать. Соверши хоть раз в жизни что-то доброе!
Сафаров замолчал. Сергей не перебивал его. Он понимал, что парню необходимо выговориться. Он держал на руках свою исхудавшую дочь, чувствуя трепыхание ее сердца и вслушиваясь в каждое слово, что говорил Рустам.
— Выходит, что я сейчас перед тобой исповедываюсь, что ли! — смущенно продолжил Сафаров. — Если вакцина этого доктора не поможет, то я, скорее всего, умру. Я ведь не фартовый парень! Никогда в жизни не перло, один раз повезло, что Настю встретил, и то удержать счастье не удалось. Получается какая-то лажа, Серега! Зачем тогда все это было нужно?! И крещение в том монастыре, и заикающийся голос монаха, велевший помочь тебе, и «красноглазка» эта долбаная! Все не случайно, понимаешь?!
Сергей посмотрел в темень подъезда. Оттуда тянуло запахами фармакологии и крысиным пометом. Стоит людям прекратить регулярную уборку, запахи серого спутника человека неумолимо вторгаются в жизнь.
— Мне сон приснился, — задумчиво сказал он. — Такое редко случается. Когда пил, на отходняках всякая дребедень чудилась, но это было что-то вроде глюков. Не поймешь, спишь или картинки смотришь. А тут так ясно, будто кино… Там что-то вроде чистилища было, люди ждали своей очереди возле двери. Я никого из этих людей не видел раньше, но сразу же понял, что они реальные персонажи, жившие когда-то раньше. Когда дверь открывалась, все кричали одно слово. Свершилось! Понимаешь?
Сафаров отрицательно покачал головой.
— Вот и я не понимаю! — со вздохом сказал Сергей, дернул затекшим плечом. — Фотография боксера в твоей тачке. Он там был, понимаешь, среди тех людей… Откуда я мог его видеть?
— Ты уже был в моей машине, — напомнил Рустам. — После той драки. Может, неосознанно увидел фото и позабыл потом.
Авдеев помассировал травмированное ребро.
— Не думаю. Я бы запомнил. Это слово — свершилось, люди редко используют его в обычном разговоре. Один из тех людей был в полосатой робе, вроде той, что заключенные в фашистских концлагерях носили. Он сказал, что мое время еще не пришло. Вот и твое время, Рустам, пока не наступило. Ты прав, случайностей не бывает!
Они шли по лестнице. Шли молча. Слова были излишни, за короткое время мужчины научились понимать друг друга без слова. Здесь властвовал полумрак, свет из запылившихся окон вливался слабой полоской. Марина начала задыхаться, худенькое тело девушки сотрясали приступы кашля.
— Быстрее! — прошептал Сергей. На втором этаже простирался длинный коридор, пол в котором был покрыт пылью, к третьей по счету двери вела цепочка узких следов. — Сюда! — крикнул Авдеев.
Он подбежали к дверям, Рустам дважды стукнул в нее кулаком. С той стороны послышалось какое-то движение, спустя короткую паузу дверь распахнулась, на пороге стоял Сливной. Пахло чем-то сладким лекарственным, спиртом и почему-то домашними котлетами. На фоне богатыря доктора суетился худой мужчина в белом халате и с копной густых черных волос на голове. Он бесцеремонно оттеснил Сливного, моментально оценив ситуацию, будто полевой командир, взял командование в свои руки.
— Сюда проходите! — взмах руки указывал на кушетку, стоящую в углу просторной лаборатории, залитой утренним светом. — Виктор Васильевич, готовьте капельницу! А вы, молодой человек, сядьте пока сюда! — Он подтолкнул Рустама к табуретке и, обернувшись к Авдееву, улыбнулся, предъявив ряд кривоватых зубов. — Вы голодны? Есть хотите?
Сергей прислонился к дверному косяку. Все навалилось разом — и усталость, и боль в бедре, и трещина в плавающем ребре, и сломанный зуб. Он действительно почувствовал зверский голод.
— В холодильнике котлеты, почти свежие, — говорил мужчина. Он метнулся к большому холодильному шкафу, стоящему возле стены, хлопнула дверца, вирусолог достал оттуда пробирку, впился острым взглядом в бесцветную жидкость. — Можете перекусить, там котлеты, в термосе вроде оставался кофе, мой друг принес. Во всяком случае, не будете под ногами без толку болтаться.
Сливной уверенно вводил иглу в едва заметную синюю полоску вены на сгибе локтя девушки. Оторвавшись на секунду, он кивнул Авдееву, словно они расстались накануне:
— Привет, Серега!
— Привет, доктор!
Авдеев сел прямо на пол. Он просто сидел и смотрел в окно, за которым трепетала на ветру изумрудная листва.
Ричи резвился на пустынном пляже, как беззаботный щенок. Пес чувствовал себя совершенно здоровым, шерсть блестела на солнце, в карих глазах искрился задор. Память у собак устроена не так, как у человека, который помнит все, что происходило с ним в жизни. Такое состояние неизбежно приводит к неврозу, чем и страдает большая часть человечества. Ричи не знал, что такое невроз. Ему были хорошо знакомы голод, зимняя стужа и опасность, исходящая от людей. И еще эта невыразимая тоска, приходящая из ниоткуда и не имеющая объективных причин для ее появления.
Ричи позабыл про болезнь. Его память выбросила это событие как лишнюю и бесполезную информацию. Но он запомнил человека, не имеющего индивидуального запаха. Человек шел по пляжу, огибая отдыхающих с какой-то чарующей грацией. Он не пах. Ничем. Такими бывают отражения в зеркале, но они не влекут за собой ощущения беспредельной тоски, от которой хотелось выть, задрав морду к ночному небу. Сегодня у пса был хороший день. Он набрел на роскошную помойку, не замеченную местными собаками, и резвился там, пока не увидел приближающихся конкурентов. Понимая опасность, исходящую от других псов, Ричи поспешно ретировался. Копченые ребрышки были великолепны! Его не смущал безлюдный пляж в эту теплую солнечную погоду, как и отсутствие людей на улицах города. Люди чаще бывают опасны, нежели доброжелательны, их следует остерегаться, как и собак в незнакомом районе города.
Вывалявшись на песке, Ричи направился к своей роще. Он помнил, что в этом месте встретил человека с его странной находкой, пахнущего чем-то острым и едким. Так пахнет оголенный провод, обнаруженный им неподалеку от трансформаторной будки. Пес остановился, втянул запах, холка почернела, шерсть на загривке встала дыбом. Он тихонько заскулил и припал животом к земле. Это была его роща! Там ничего опасного не должно быть! Медленно, словно остерегаясь удара сапогом или брошенного камня, пес двигался навстречу неясной опасности. Роща манила его прохладой и широкой тенью. На дрожащих лапах Ричи вошел под полог этой тени. Прямо перед ним возник образ человека. Ричи хорошо знал людей. Пожалуй, он знал их даже лучше, чем своих собратьев собак. Это было что-то совсем другое!
— Здравствуй! — Человек наклонился, протянул руку. — Заплутал, дружок?
Пес пятился назад, оскалив желтые клыки. Тоска захлестнула его с головой, как накрывает крутая волна неумелого пловца.
— Ты боишься? — с какой-то удивленной радостью воскликнул человек. — Да… — добавил он, немного подумав. — Да. Ты боишься…
Ричи накрыл голову лапами и жалобно скулил. Больше всего он боялся, что сейчас этот не издающих запахов незнакомец потрогает его голову своими пальцами. Длинными, прозрачно-белыми, словно лишенными притока крови руками.
Человек засмеялся каким-то гортанным смехом, просвистел мелодию и, заложив руки за спину, как типичный городской бездельник, пошел по пустынному пляжу. Вскоре он скрылся из виду за песчаной дюной, а Ричи остался лежать на земле, закрыв морду мохнатыми лапами. Прошло время. Пес встал на ноги, отряхнулся. У него кружилась голова, и сильно хотелось пить. Про встречу с непахнущим человеком он старался не думать. Осталось ощущение гнетущей тоски и одиночества, которые, впрочем, тоже прошли, после того как он всласть напился свежей воды, текущей тонкой струйкой из незакрытой трубы гидранта.
Сергей вышел в коридор. Спазм сжал мочевой пузырь, и он сильно хотел курить. Если с куревом можно было потерпеть, то поссать и родить нельзя погодить, как говорится! Табличка в конце коридора указывала на наличие уборной. Шаги раздавались гулким эхом в пустынном помещении. Справив нужду, он достал сигарету из мятой пачки, которую отдал ему Сливной, чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся. Закружилась голова, оцепенение поползло по рукам и груди, но ожидаемого удовольствия не наступило. Он положил тлеющую сигарету на подоконник, равнодушно глядя, как растет горка серого пепла. По небу проплывали облака, временами закрывающие солнце, отчего черные пятна-тени скользили по кафельной стене туалетной комнаты. Зрелище было завораживающее. Только после пятидесяти лет начинаешь ценить чудеса природы, прежде воспринимаемые как обычное явление. Он достал смартфон, набрал номер Надежды.
— Да! Сережа! Как ты?! Все нормально? — немедленно последовал поток вопросов. — Как Марина?.. — и с оттенком укора: — Я тут с ума схожу!
Сергей улыбнулся.
— Нормально. Был за рулем, не мог ответить…
— За рулем?! Город перекрыт! Куда ты ездил?!
Сергей переложил смартфон в правую руку и не почувствовал разницы. Тест на свойства амбидекстра. Так называется человек, свободно владеющей и правой и левой рукой. Часто встречается у боксеров, работающих в левосторонней стойке.
— Марину в больницу отвез…
Будничная фраза, в недавнем прошлом вызывающая беспокойство за судьбу госпитализированного человека, в нынешних условиях влекла за собой сюжет, достойный приключенческого романа.
— В больницу?
Надя была хорошей женщиной. Умной, чуткой, заботливой. Но ее привычка переспрашивать последнюю фразу немного раздражала. Сергей поймал себя на неприятной мысли. Он становится занудой. Вот что значит возраст!
— Тут такое дело…
Он коротко рассказал про вирусолога, про Сливного и лекарство, которое, как он надеялся, должно спасти Марине жизнь. Про драку и встречу с похитителями трупов умолчал. Женщина и так себе места не находит.
— Надо же! — воскликнула Надежда. — Ты ехал на Марининой машине?
— Машина осталась на Обводном канале. Встретил одного хорошего парня, — сказал Сергей. — Он подвез…
Он пустил струйку воды из крана, поднес окурок, мерцающий уголек с шипением погас.
— Ложись спать, Надя! Я здесь еще побуду.
Завершив разговор, он вышел в коридор. На стенах висели портреты ученых; серьезные мужи сурово взирали на одинокую фигурку человека. Пробудилась боль в бедре. Сергей, прихрамывая, шел по коридору. Всякий раз, когда боль проходила, ему казалось, что она не вернется больше. Свойство психики человека, так, вероятно, проявляется детская вера в бессмертие. Немного потоптавшись перед дверью, он зашел вовнутрь. От висящей на тонком штыре прозрачной колбы тянулись длинные шнуры, похожие на белых змей, по которым медленно струилась бесцветная жидкость. Сливной объяснил ему, что основное действующее вещество препарата занимает объем обычной ампулы, но ее следует растворять в физиологическом растворе. Это делается для лучшей усвояемости лекарства. Они приехали вовремя, Марина начала задыхаться. Параллельно с введением лекарства Сливной принялся делать девушке искусственное дыхание, хрупкая грудная клетка девушки трещала под натиском могучих лап богатыря врача.
— Лучше выйди, Серега! — приказал врач. Его лицо раскраснелось, огромные ладони закрывали большую часть груди худенькой девушки.
Не в силах наблюдать за мучениями дочери, Сергей вышел в коридор. Десять минут, проведенные им в коридоре института, были самыми долгими в его жизни. Промелькнула чудная мысль, оставшаяся почти не замеченной на фоне громоздящейся, как снежный ком, тревоги. Привычка курить отпала, как подсыхающая корка на заживающей ране. Сопровождающая его большую часть жизни зависимость исчезла за один миг. Он помял в пальцах сигарету, на пол высыпались коричневые крошки табака. Когда он вернулся, дыхание Марины стало свободнее, на щеках проступили пятна румянца. Теперь врач и вирусолог принялись за Рустама. Боец сидел на неудобной табуретке без спинки, с интересом глядя на иглу, впившуюся в его толстую вену на локтевом сгибе.
Сливной кивнул Авдееву, доктор улыбался.
— Все хорошо. Даже лучше, чем можно было ожидать, — сказал он. — Температура спала до тридцати семи и пяти десятых. Думаю, Марина поправится.
— Вообще говоря, случай запущенный! — встрял Кравец. Он суетился возле Сафарова, обтягивая могучий бицепс бойца манжетой тонометра. — Вы привезли девушку в критическом состоянии, понимаете?
— Понимаю! — ответил Авдеев.
Вирусолог говорил тонким фальцетом на грани крика, и сам он выглядел, как персонаж старой комедии с участием Чарли Чаплина, но более приятного голоса и внешности Сергей в настоящий момент и представить себе не мог.
— Еще буквально четверть часа, и все! — трагически подняв густые черные брови, воскликнул Кравец. — Четверть часа! — повторил он, укоризненно покачав головой, словно этот коренастый хромой мужик со сломанным носом и колким взглядом серых глаз был косвенно виноват в пандемии. — Где вас нелегкая носила, скажите мне на милость?! Мы ждали вас к двум часам ночи, а вы прибыли на рассвете!
— Пробки… — улыбнулся Сергей. Ему хотелось сжать в объятиях этого худого, взъерошенного, как уличный воробей, человека.
Сливной подошел ближе, положил Сергею руку на плечо.
— Не буду расспрашивать, что у вас там случилось по пути. Захочешь, сам потом расскажешь. Сейчас мне придется связаться с соответствующими службами. Каждая минута промедления — чья-то жизнь. А мой друг-вирусолог чертов герой, да, Михаил Григорьевич? — Он подмигнул вирусологу, устанавливающему капельницу на металлической стойке и скорчившему в ответ недовольную гримасу.
— Теперь совершенно очевидно, что созданный им препарат эффективен, — продолжал Сливной. — Одновременно вели разработки крупнейшие институты в стране, а наш пострел везде поспел! — рассмеялся он. — Честно скажу, я не верил, что препарат поможет на завершающей стадии болезни. Но нет худа без добра! Михаил Григорьевич прав. Твоя дочь находилась при смерти. Это чудо…
— Чудо… — повторил вслед за врачом Сергей. Он подмигнул Сафарову. — А как этот дуболом? Выкарабкается?
— Твой друг в порядке. Насколько я могу судить, он заразился совсем недавно. От контакта с носителем прошло около суток, может, чуть больше.
— Был такой контакт! — рассмеялся Сергей.
Сливной обернулся к Сафарову:
— Вы не станете возражать, молодой человек, если мы с моим другом-ученым предъявим вас для врачебной комиссии?
— Валяйте!
Рустам с интересом осматривался по сторонам.
— Это значит, что вас пару недель продержат на карантине, — продолжал Сливной. — Будут обследовать, как космонавта перед полетом.
— Или как подопытную мышь! — с усмешкой добавил Сафаров. — Серега, отгонишь тачку?
Авдеев кивнул.
— А что будет с Мариной? — спросил он, глядя на пятна румянца, проступающие на скулах девушки. — Ее тоже будут держать на карантине?
— Таковы правила! — ответил Сливной. — Не беспокойтесь, папаша! Я буду рядом!
— Не мешало бы и вас, мужчина, обследовать, — заметил Кравец, стравливая воздух из тонометра. — У вас имел место тесный контакт с двумя инфицированными людьми.
Сергей вопросительно посмотрел на Сливного. Врач едва заметно пожал плечами.
— Девять жизней…
— Как вы доберетесь домой? — продолжал настаивать Кравец. — На дворе утро, вас обязательно сцапает патруль! — Вирусолог сделал страшное лицо, а слово «сцапает» произнес с таким хищным и одновременно испуганным выражением лица, что Авдеев рассмеялся. Ему теперь все время хотелось смеяться. И вероятная встреча с патрулем не страшила его. Надя как-то раз сказала, что такие определения, как «вероятные» или «возможные», употребляют рефлексирующие невротики. Боязнь будущего. Он не боялся будущего. Будущее наступило, и оно было прекрасным.
— Пусть сцапает!
Сергей шагнул к вирусологу.
— Разрешите вас обнять, уважаемый ученый!
Кравец инстинктивно отпрянул, забормотал что-то невнятное, но Авдеев сжал в объятиях худенького человека.
— Медведь! — засмеялся Сливной. — Ты нашему гению кости сломаешь!
Вирусолог высвободился из железного захвата Авдеева помятым, но улыбающимся.
— Все-таки не мешало бы и вас обследовать, Сергей…
— Матвеевич! — подсказал Сливной.
— Сергей Матвеевич, — завершил фразу вирусолог.
— Обязательно. В следующий раз. Меня жена дома ждет…
Сергей наклонился над дочерью, бережно коснулся губами ее лба. Он был в меру горячим, хриплое дыхание сменилось на глубокое и ровное. Авдеев обменялся рукопожатием с Рустамом.
— Скоро увидимся, братишка!
— Две недели!
Сафаров развел указательный и безымянный палец в форме знака латинской буквы V.
— Я позвоню тебе сегодня, — сказал Сливной. Он набирал чей-то номер, его лицо с грубоватыми чертами приобрело то характерное выражение, какое возникает при ожидании разговора с вышестоящим начальством.
Сергей вышел из лаборатории, бегом спустился по лестнице. Нога болела, но это уже не имело значения. Августовский воздух окутал его запахом цветущего шиповника, древесной коры и горячего асфальта. Типичные запахи летнего города. Смущало запустение на улицах, отсутствие людей и машин, но теперь он знал точно: это временное явление. Очень скоро жизнь вернется в привычное русло. И это замечательно, потому что нет ничего ценнее самой жизни.
Офисные помещения в элитной части столицы долго не пустуют. И хотя бывший учредитель медиахолдинга «Русское искусство» Михаил Аркадьевич Розов официально значился в розыске, в занимаемом его фирмой до пандемии здании начался ремонт. Кто стал новым владельцем помещения, держалось в тайне, ходили туманные слухи о создании какой-то инвестиционной компании. Строители работали без выходных, крушились стены, в воздухе плавала строительная пыль, ломти гипрока валялись на полу.
Бригадир появился на работе с опозданием, был хмур и неразговорчив. Он прошел мимо поднявшихся ему навстречу рабочих-узбеков, раздраженно махнул рукой.
— Что отдыхаем?
— Перекур… — с робкой улыбкой за всех ответил худощавый мужчина лет сорока.
— Заканчивайте курить!
Бригадир зашел в комнатку, служившую ему кабинетом. Он достал из маленького холодильника, стоящего в углу, банку пива и посмотрел на нее с вожделением. Следовало обождать до обеда, а там можно и позволить себе баночку пивка под жаркое из свинины, которое прекрасно готовили в столовой напротив. Заурчало в животе, утром он не позавтракал, ограничившись двумя чашками крепкого кофе и сигаретой. Накануне поссорился с женой — как обычно, из-за ее долбаных родственников! Ее мать, живущая в Ростове, умерла от «красноглазки», и теперь жена вознамерилась привезти в Москву тестя. Типа ему одиноко стало одному! Бригадир помассировал виски, спрятал банку пива назад в холодильник и примерно пять минут сидел и гордился собой. Есть все-таки сила воли у русского человека!
В дверь постучали.
— Заходи! — сказал бригадир.
Вошел рабочий, он нес что-то в руке, завернутое в плотную бумагу. Бригадир подозрительно на него посмотрел.
— Что надо?
— Звонили из поликлиники. — Мужчина старательно проговаривал трудные для него русские слова. — Они сказали, надо всем делать прививка от вируса.
— Им надо, пусть делают! — огрызнулся мужчина. Он с удовольствием читал и пересылал множащуюся в сети информацию об опасности всеобщей вакцинации от «красноглазки».
Рабочий переступил с ноги с ногу.
— Это очень опасно… — робко возразил он. — У меня на родине умерли и мать и брат.
— Жена и сват! — мрачно пошутил бригадир. — Ладно, что у тебя там? — Он кивнул в сторону пакета, который рабочий бережно держал в руках.
— Нашли…
Рабочий поставил пакет на стол, зашелестела бумага. Внутри оказалась какая-то колба тридцать сантиметров в длину, с завернутой сверху крышкой.
— И что это такое?
— Не знаю… — развел руками рабочий. — Нашли здесь, когда мебель вывозили. Там на дне не по-русски написано… — Он помолчал и добавил: — Мы уже сделали прививку.
Бригадир махнул рукой.
— Черт с тобой! Оставь здесь! И хорош курить, пора работать!
Он лениво постучал ногтем по колбе, внутри что-то зашуршало. Вещь была по виду древней, из какого-то странного материала. Похоже на сплав. Бригадир ее перевернул, на дне виднелись вдавленные буквы. Заверещал смартфон, звонил заказчик. Мужчина случайно задел локтем стоящую на столе колбу, та упала на пол, откатилась в сторону неплотно завернутая крышка, изнутри высыпались красные шарики.
— Да, Андрей Иванович! — отвечал бригадир. Он нагнулся и, не прекращая беседы, машинально смел содержимое колбы в ладонь. Будучи человеком аккуратным, но не любопытным, осторожно всыпал шарики через горловину колбы назад. Разговор с заказчиком шел на повышенных тонах, про странный предмет бригадир позабыл. Его закрутила шальная суета рабочего процесса. За обедом он порадовал себя жареной свининой и банкой пива, настроение улучшилось, он позвонил жене и согласился на переезд тестя. Пожилой мужчина болел гипертонией, а в Ростове у него оставалась замечательная трехкомнатная квартира. Вряд ли старый хрыч протянет больше пяти лет, решил мужчина, после смерти жены он сильно сдал, а квартира в центре южного города всяко денежек стоит!
На улице шел снег с дождем, в этом году раньше обычного в Москву пришла зима. Опустились сумерки, рабочие разошлись по домам. В маленькой комнатке, бывшей прежде кабинетом секретарши медиахолдинга «Русское искусство», на столе стояла продолговатая колба, отдаленно напоминающая старинную амфору, вроде тех, которые находят археологи на раскопках. Дежурное освещение отливало стальным цветом, на фоне разбросанных чертежей и смет, испещренных чернилами, и современного ноутбука с распахнутой крышкой, колба смотрелась немного страшно и таинственно. Наступила ночь.
См. повесть «День всех святых».
См. повесть «Идущие на смерть».
См. повесть «Идущие на смерть».