На стенах крепости находились Кетт и его подрастающая молодая орлица. Апрельское солнце ослепляло. Хотя пики близлежащих Карпашских гор ещё покрывали снега, в воздухе уже ощущался запах весны. Гигантские каменные блоки время от времени источали пар под воздействием теплых солнечных лучиков. Вдоль дороги ещё виднелись сверкающие ледяные глыбы и снежные сугробы, но луга под крепостью Топраккале уже начали цвести.

Никто не осмеливался беспокоить раздражительного и вспыльчивого властителя замка. Высокий, как и большинство местных мужчин, с горделивой осанкой, он прошёл меж стволами распиленных напополам чёрных сосен. Свежий ветерок шевелил грубой гривой тёмных волос, начинающих седеть на висках. На узком лице с квадратным подбородком выделялся орлиный нос, под которым виднелись тщательно подстриженные густые усы. Глубоко запавшие тёмные глаза задумчиво смотрели на горизонт, где крутые гранитные пики окутывала наползающая сероватая мгла.

Озеро Венн, освобождённое от ледяного сковывающего панциря суровой зимы, отражало чистое голубое небо. Беспокойные волны хаотично омывали тёмную массу могучего бастиона, спускающегося вдоль берега до студёной воды. Мрачное, внушающее ужас циклопическое сооружение грозно нависало над искрящейся водной гладью, словно массивный кулак гиганта, который стремится разбить зеркало на блестящие осколки. Бастион располагался в сорока метрах от деревянных мостков, единственного соединения с внешним миром — прямо на расстоянии выстрела из лука. Для охраны врат от возможного нападения агрессоров некоторые стены имели узкие бойницы, через которые просматривалась дорога. А обитаемая часть Топраккале сама по себе являлась крепостью, образовывая три широкие низкие башни с тремя этажами, окружённые зубчатыми стенами. Этажи связывались узкими винтовыми лестницами с люками-ловушками с опадающими дверцами на каждом этаже. Во времена опасности каждый из них легко мог бы защитить от многочисленных противников даже один человек.

Грязная дорога от крепости, извиваясь, достигала неглубокой долины, где спокойно подрёмывал город Кармайра.

Кетт с наслаждением вдыхал холодный воздух. Зима была долгой. Из-за этого будет весьма непросто спуститься с гор в долину, защищённую от ветра горными вершинами и покрытую цветами, и выпить со старостою Харамом в таверне «У сломанного колеса». Кладовые Топраккале содержали замечательные вина, за которые не было бы стыдно и перед зингарскими торговцами.

Кармайра… Кетт погрузился в мечты. Там он впервые увидел Танию. Пленился её нежностью. Уязвимой, хрупкой нежностью. Он боялся даже пошевелиться, чтобы этот образ не растаял.

Кетт позабыл всё: и мягкие кожи и меха, которые его люди принесли продать, и шерстяные одеяла, которые необходимо было купить. Домой он возвратился в тот же день. Плакал, когда она родила ему дочь. Уже минуло пять лет, но чувство горького разочарования до сих пор ощущалось очень ярко. Они так долго хотели сына… Оба верили, что это удастся во второй раз. Мальчик появился на свет в ясную морозную ночь, в день зимнего солнцестояния. Мёртвым. Роды истощили Танию, тихо умершую в слякотный февраль, на пороге ранней весны. Виски Кетта поседели. Его охватила злоба.

Кармайра… Могучие стены тёмно-красного обожжённого камня, тверже скал. Узкие извилистые кривоватые улочки с деревянными дверями. Такие узкие, что пройти по ним может только один человек. Узкие окна с твёрдыми дубовыми ставнями. Любой дом — как маленькая крепость. И всё же дома не лишены очарования. Белизна штукатурки летом отражала малиновые лучи заходящего солнца, а потом долго источала тепло до поздней ночи. Над террасами над выступами въездных ворот — в местах, предназначенных для стражей-лучников — произрастали самшитовые деревья с глянцевыми тёмно-зелёными листьями. В жаркие летние вечера ужинающие семьи, словно под крышей, укрывались под сенью могучих платанов и тисов. С желанной прохладой возникали и музыканты с бубнами и свирелями. Мужчины притоптывали и хлопали в такт, женщины, звеня браслетами и украшениями, начинали танцевать.

Кармайра… Колокола, звеня, били тревогу. Мужчины стонали, были слышны женские крики и плач. Сожжённые обломки домов и кровавые воды в колодцах. Пограничный городишко существовал в смутное время, когда линия границ изменялась так же быстро, как правители на тронах — каждый день. Двойник Топраккале. Город и крепость всегда оказывали друг другу необходимую помощь. Когда шайки разбойников разграбили пригороды, стражники Кетта преследовали их до заморийских степей. А Харам объявил всеобщий сбор горожан и пришёл на помощь крепости, осажденной кофийскими наёмниками. Очень хорошо, когда воины могут положиться на такого союзника.

Молодая орлица с нетерпением пошевелилась, переминаясь лапками, и плотно стиснула голицу, вонзая когти в лоскут кожи. Кетт лишь недавно приручил её принимать пищу из рук.

— Спокойно, Тан, — тихо пробормотал он. — Подожди.

Солнце, вступающее в зенит, разогнало мрачные и тяжкие воспоминания. Сегодня хороший день для охоты! Порыв холодного ветра разбился о каменные стены парапета. Кетт потянул за широкий посеребрённый пояс и пошёл вниз во двор.

Охота удалась, и пирушка продолжалась далеко за полночь. Когда начало светать, на ноги встало лишь несколько самых закалённых. Тан, устроившись на шапке, спокойно подрёмывала среди кровавых кусков мяса, игнорируя пьяный рёв остальных гостей.

— Подвинься, старый терпуг! — удар кулаком по дубовому столу опрокинул пустую чашу из кованой бронзы. За ней последовал и подсвечник, украшенный рельефами летающих драконов. Свеча, потухнув, сильно обожгла обнажённое запястье Кетта.

Проклятие, которое последовало за этим, звучало зловеще; ещё более пугающим был голос, которым его выкрикнули: пьяный, окрашенный беспомощной злостью. Это был гнев не по поводу опрокинутой чаши и погасшей горящей свечи, но над свалившимися невзгодами. Убийственный, горький, жестокий гнев. Гнев, порождённый и исходящий из глубокой скорби.

Этот крик вывел Тан из дремоты. Столующиеся смолкли. По бронзовому котлу, украшенному бараньими головами, пробежал отблеск света от огня открытого очага, когда седая служанка быстро приблизилась с ним к дубовому столу. От горячего вина вверх, до тёмного деревянного потолка, вздымались пары, источающие ароматы смеси корицы и ванили. Руки женщины заметно дрогнули и затряслись. Хотя она и вскормила Кетта вместо матери, помнила его первые шаги по всему двору и любила как своего сына, теперь она ощущала страх. Поставила котёл перед хозяином так поспешно, что несколько горячих капель расплескалось по столу.

Её испуганный вид разгневал Кетта ещё больше.

— О, все запаршивевшие боги! Не можешь быть осторожней, дьяволица?

Старуха качнулась — сердце сжалось от удара могучего кулака мужчины:

— Прости, господин! Всемогущая Анахит мне свидетель, я сделала это не нарочно!

— Проваливай со своей скурвившейся Анахит! Где она была, когда Тания умирала? Пусть эта сучка с зелёными бельмами лучше обратится к жабам, которые и так видят лучше, чем она. А её зелёные очи пусть вытекут, если она не может ничем помочь! К чему нам такая богиня?

В примолкшем от ужаса зале повисла тишина, внезапно нарушенная двойным громким треском огня, вспыхнувшего вдруг в глубине очага. Его мягкие отсветы пробежали по охотничьим трофеям, блеснув на круглых бронзовых щитах, украшенных рельефными изображениями разных батальных сцен. И над оцепеневшими пирующими возникло вдруг жестокое властное лицо, нечеловеческое, источающее холод, сияющее бледное лицо. Красивое, холодное, белое лицо Анахит, недвижно застывшее и парящее над пиршественным столом.

От водопада светло-золотых волос, поблёскивая, отражались серебристые блики. Ярко-зелёные глаза без зрачков и белков парализовали всех ужасом невидящего взора, который знает всё. Губы, возмущённо сжатые от страшного негодования, даже не шевельнулись, но тем не менее по залу разнёсся металлический голос богини:

— Ты не заслуживаешь смерти, человек, возроптавший на судьбу. Ты будешь страдать ещё больше. Проклят будет весь твой род. Ни один человек не в силах отменить моё решение. Уже никогда больше не увидишь ты сияния глаз твоей единственной дочери.

Глаза Кетта лопнули, взорвавшись со страшной силой. По его щекам хлынули блестящие прозрачные потоки, и властитель замка закричал от боли. Но и его неистовый рёв не мог заглушить отчаянный детский крик. Плач маленькой девочки.

Утренний горизонт потемнел, внезапным неестественным холодом повеяло в зале, и ужасающее лицо исчезло так же внезапно, как и появилось.

Высокий, мускулистый юноша напоследок, прощаясь, поднял руку. Маленькая девичья фигурка, направляющаяся на юг, дружески махнула ему в ответ. Юноша резко тряхнул гривой чёрных волос и расправил могучие плечи. Хотя ему едва ли исполнилось двадцать, что-то в выражении его лица давало понять, что даже искушённый опытный боец в расцвете сил поступит мудро, когда решит разойтись с ним по-хорошему. Особенно если тот юноша пребывает в плохом настроении, как сейчас. Проницательные глаза пылали, сияя холодной синевой, и свидетельствовали о северном происхождении. Пружинные гибкие движения напоминали вышедшего на смертоносную охоту зверя. Ножны из грубой серо-зелёной кожи скрывали широкий древний клинок, отполированный до зеркального блеска.

Прощание с девушкой из пустыни Элаши было искренним, сердечным и кратким. Хотя расставание прошло открыто и радушно, юноша не мог оградить себя от ощущения незначительной лёгкой виноватости, почти с облегчением избавившись от него только тогда, когда девушка исчезла за горизонтом. Он ещё раз оглянулся через плечо в сторону фиолетовых пиков Кецанкианских гор. Далеко в долине в небольшой сосновой роще навеки упокоилась красавица Туэнн. И только ветер гулял по пустынным безлюдным залам мрачного замка, где лишь тёмное пятно на полу напоминало о существовании некогда могущественного некроманта Нега.

Теперь он наконец отправится в желанную Замору, богатую землю с огромными городами, полными легко отбираемого имущества, таверн, прославленных вкусной кухней, и обольстительных гнёзд роскоши и удовольствия, которые переполнены раскинувшими руки красавицами, подобными наложницам из гарема шаха.

У юноши была хорошая обувь, несколько серебряных монет в кармане и надёжный клинок сбоку. Что ещё можно от жизни желать! Конан из Киммерии ещё раз потряс головой, отгоняя навязчиво-путанные воспоминания, и уверенным шагом направился к нагорному плато, над которым возвышались контуры башен Махраабада.

— Миндаль! Солёный миндаль! Очищенный миндаль! Миндаль в сахаре! Купите миндаль!

— Стой, свинья! Эй! Засранный глупец!

— Свежий инжир! Апельсины! Лимоны! Плоды граната!

— Сколько хочешь за шаль? Десять рупий? Бессовестный обманщик, жулик! Столько денег за кусок шёлка? Выглядит, словно в него завертывали больную ногу твоей мамаши!

— Будущее, господин, прочту по руке твоё будущее!

Черноволосый варвар ловко пробирался между караванами верблюдов из южных пустынь, погонщиками скота и лавочками, переполненными товарами всех видов. Здесь предлагала ароматные золотистые финики, мелкие сладкие лимоны и сочный виноград загорелая женщина с фермы, чьи прелести были очень хорошо видны благодаря глубокому декольте. Возле неё пронзительно кричала, зазывая торговцев, сморщенная старуха, согнувшаяся над лукошками с фисташками, миндалем и лесными орехами. Чуть дальше сосредоточенно трудился над колодой из здорового ясеневого дерева немного сгорбившийся мужчина с долотом в руке, отрепетированным приёмом готовый схватить за рукав первого же прохожего, заинтересовавшегося его резьбой, чтобы начать с ним торговаться. Напротив, прислонившись к столбу, стоял купец в типичной для туранцев феске на обритой голове и заманчиво-навязчивым голосом предлагал кхитайские разноцветные шелка и белоснежные вендийские кружева. Северянин на миг застыл, остановившись у ограды с чистокровными жеребцами и восхищенно оглядывая породистых зверей. Пристально и жадно он вслушивался в пламенные речи продавца лошадей, наслаждаясь мыслью о том, что ночью возвратится сюда, чтобы выбрать коня даром.

— Достойные мужчины, прелестные леди! Весёлые юноши, добродетельные девы! Ближе, ближе, подходите ближе! Послушайте трогательную историю о грешной любви и ужасающем убийстве купеческой дочери, которая произошла на самом деле и которую пред вами сегодня добросовестно разыграет странствующая группа актёров Таураса! — звонкий сочный бас мужчины неудержимо разносился над всем рынком, привлекая всеобщее внимание.

Коренастый комедиант с квадратным подбородком, широко расставив ноги и легко удерживаясь на бричке, которая служила ему временным импровизированным помостом, ударил по струнам мандолины. Он прикрыл впалые глаза, и его голос набрал еще большую силу, дополняя мелодию чистый напевом:

Понемногу ритм барабана сменился на дробь, появилось позвякивание бубна, послышались переливы весёлой флейты. К игривому припеву присоединились пышная голубоглазая блондинка и юная красавица с длинными вьющимися каштановыми волосами и карими глазами, затенёнными густыми ресницами, которые запели:

Около телеги столпились любопытствующие. Даже киммериец, захваченный и привлечённый необычным зрелищем, подошёл поближе. Странствующих кочующих актёров он видел впервые в жизни. По мере развития сюжета истории, собравшиеся вокруг него люди присоединялись к песне и начинали ритмично притопывать в такт. Варвар ощутил некоторое неудобство, ему стало неуютно.

Он не был привычен к такой толчее и давке. В подобной толпе он даже не смог бы вытащить меч и взмахнуть им. С ужасом Конан осознал, что оказался захвачен в плен в центре людского стада. Кровь начинала неистово вскипать в его жилах, и он принялся высматривать выход из толпы.

Вдруг Конан ощутил у пояса лёгкое движение. Чья-то рука украдкой пыталась облегчить его пояс от мешочка с монетами. Мелодичную мелодию сразу же прервал громкий крик:

— Пусти меня! Ой, больно же!

Молодой человек с угревато-прыщавым лицом, почти мальчик, отчаянно пытался высвободиться от дробящего захвата могучей руки. Его длинные тонкие пальцы беспомощно застряли в ловушке на полпути к мешочку с деньгами. Сила схватившего его человека устрашала, но ещё более пугал мрачный взор горящих голубых глаз.

— Прости, господин, у тебя ослабла тесёмка у мешочка. Я хотел поправить и подать. — Выступающие передние зубы и умные шкодливые глаза делали жулика похожим на ласку.

— Подать… — варвар разъярённо фыркнул, давая понять, что не верит в добрые намерения оборванца, а о выражении ему благодарности даже не помышляет.

— Эй, не обижай парня! Отпусти его! Разве не видишь, что тесьма у мешочка с деньгами действительно ослабла? Потерял бы, если не вмешаться. Мог бы и поблагодарить его! — Верзила с кривыми ногами не пытался скрыть усмешку в голосе, небрежно поигрывая длинным, не менее трех дюймов, ножом.

— Мукаффо, Джарир, так и будете просто смотреть, как этот варвар нападает на нашего друга Ардазира? — Один из подельников оборванца хитро прищурился и, вызывающе осклабившись, с широкого изогнутого лезвия клинка направил в глаза киммерийца отражение лучика солнечного света.

— Научим этого гада манерам!

— Конечно, Кузман!

Двое заросших хмурых парней с руками на поясе сделали шаг навстречу Конану. Они выглядели похожими, как два глаза, а отличались только тем, что у одного из них лицо было рябое от оспы.

Комедианты смолкли. Толпа зрителей быстро освободила место, где назревала схватка.

Киммериец одним движением вырвал мешочек из ослабевших пальцев мелкого воришки и не спеша прикрепил его сзади к поясу.

— Идите своей дорогой, парни. У меня сегодня и так не самый лучший день.

— А будет ещё хуже, когда… — верзила не успел договорить.

Черноволосый юноша напал стремительно, словно гремучая змея. Одним единственным ударом кулака он сбил Кузмана на землю. По мостовой покатились несколько выбитых зубов. Нижнюю часть лица верзилы залил хлынувший изо рта поток крови. С протяжно-сердитым рёвом и обнажив мечи, два приятеля сломя голову бросились в атаку на Конана.

Древняя закалённая сталь зловеще прошипела, когда юноша плавным движением вытащил её из ножен. Казалось, он отражает выпады обоих нападавших без малейших усилий. Лезвие его меча сверкнуло, мелькая стремительно, как бросок кобры, столь же непредсказуемо и также смертоносно. Пританцовывая между ними, он отбивал атаку одного лезвия и без труда уклонялся от второго. В отчаянном стремлении нанести решающий удар Мукаффа и Джарир мешали друг другу, но мускулистый юноша не давал им ни малейшего шанса. Хотя их было двое на одного, уже вскоре стало ясно, что численное превосходство в этом случае ничего не решит.

— Стражники! Стражники бегут! — сражение прервал крик нищего с открытыми язвами на обеих голенях. Банда воров исчезла так быстро, будто провалилась под землю.

— Гнилые яйца Ханнумана! — Конан с дикими глазами, переполненными жаждой убивать, расталкивал расступающиеся массы людей, напоминая жнеца, косящего поле спелого зерна. Не задерживаясь, он исчез в кривых извилистых улочках на противоположной стороне рынка и замедлил шаг только тогда, когда удостоверился, что никто не преследует его.

Его надежды быстро и легко разбогатеть в клоаке цивилизации начали исчезать. Понемногу приходило осознание того, что выжить в большом городе будет не так просто, как он представлял себе, когда странствовал по диким пустынным местностям.

— Тот дикарь на рынке буянил, как сорвавшийся с цепи, — жалостно стенал мужской тенор.

— Да, сорвал нам целое выступление, — угрюмо вторил ему звонкий бас.

— Но он красив. И такой сильный. Он двигался как дикий зверь, — протянул мечтательно женский альт.

— Вы, женщины, думаете только об одном, — ворчливо ответил бас.

— Но, Таурус, о чём это ты говоришь? — промурлыкала женщина, прижимаясь к нему сзади и касаясь свой пышной грудью спины коренастого владельца балагана.

— Успокойся, Каринна! Явился в самый разгар, сорвал представление, и из-за него только что потеряли выручку.

Блондинка Каринна смутилась, обидчиво сдвинув брови, и её голубые глаза сверкнули:

— Раньше ты был ко мне благосклонней.

— Это уже прошло давным-давно, — отрезал медоточивый тенор.

— Каринна, девонька, ты не могла бы мне помочь? Иголка с ниткой в дрожащих старческих руках хуже орудий с кхитайским огнём.

Ласковый и тихий вопрос старика смог погасить ссору в зародыше. Раздражённое раскрасневшееся лицо бывшей первой актрисы, а ныне отвергнутой любовницы, смягчилось. Не произнеся ни слова, она отправилась вслед за стариком с длинными белыми усами и прищуренными ярко-голубыми глазами.

— О, женщина! С одной стороны — небесная сверхъестественная краса, но в душе — помойка…

— А ты тоже давай успокойся, Карагиз! Зурн, нужно сходить за дровами. Отправляйся, или замерзнем в ночи. — Таурус, с непререкаемым авторитетом владельца балагана, оборвал дальнейший разговор.

Худощавый парень лет двадцати, живой, юркий и гибкий, который за всё это время не промолвил ни слова, без каких-либо дополнительных возражений встал и направился к лесу. Грозящая буря была предотвращена. Повисшая в воздухе напряжённость медленно исчезала.

— Ты плачешь. — Старец с ясными глазами подошёл к Таурусу, поправляющему конскую упряжь, и тяжело присел. Он уже слишком много повидал и в целом видел мало хорошего. Возможно, именно поэтому он и решился начать заранее проигранную дискуссию. — Вспоминаешь, как однажды ночью она прибежала к тебе в одной ночной рубашке и осталась? Она была старшей дочерью фермера, не испугавшейся осуждения и пересудов. Нам пришлось вынуждено покинуть страну, прежде чем её отец смирился с тем, что его любимица сбежала с комедиантами, и перестал преследовать нас. И ты до сих пор не осмеливаешься сунуться в Немедию, хоть минуло тринадцать лет.

— Тринадцать — несчастливое число, — вызывающе забурчал Таурус.

— Она стареет, хочет покоя. Мечтает о крыше над головой, детях, — продолжал старик, как бы не слыша его.

— Такого я никогда не обещал ей. Мы — комедианты, и дома не имеем. И нам необходима актриса помоложе. Как ты сам отметил, Хикмет, Каринна постарела. — в голосе владельца звучала созревшая неумолимая решимость.

— Говорят, сегодня в замке праздник, — быстро сменил неприятную тему старик. — Может быть, пригласят и актёров. Мы могли бы показать несколько наших лучших представлений, а не такую дешёвку, как для селян на рынке. Возможно, «Страсть и предательство при дворе кхитайского владыки Чан-Ю».

— Да, жаль, что твои отрывки играют так редко. Но сам понимаешь — селяне и провинциалы не заинтересованы в высоких эмоциях и чувствах, овладевающих городскими вельможами. Замок невелик, и внутрь попасть очень тяжело. Но твою идею стоит обдумать. Пойдём проситься во дворец сегодня — может, удастся попасть внутрь, прежде чем закроют врата.

Старец вновь вздохнул, задумался о чём-то и стал переминался с ноги на ногу.

— Хикмет? Вижу, что ты ещё чего-то хочешь…

— Я… — глубоко вздохнул автор пьес. — Я — о Карагизе. Он с нами недавно, но уже играет главные роли. А его глаза — что-то в них не то, нечто чуждое. Мы ничего о нём не знаем. Я не верю ему, — быстро выпалил старец, словно радуясь, что свои сомнения он наконец высказал вслух.

— Игру Карагиза благословили боги. Он — наилучший из нас. Нет — идеальный. И необходим нам. О своём прошлом он не говорил, да я и не спрашивал. Меня интересует только мой театр. Никто не хватает нас из-за этого парня. Он ничем не может нам навредить.

— Рад бы обладать твоей уверенностью. — Хикмет неодобрительно сжал губы и недовольно заковылял прочь.

— Он был таким быфтрым. — Верзила из-за перевязанной челюсти с трудом выговаривал слова. На грязной повязке медленно проступала кровь.

— Печенка Эрлика, я не мог ничего сделать! Клянусь! — ругался Ардазир, беспокойно переступая с ноги на ногу в углу воровского логова на окраине города. Главарь банды внутренне потешался над шепелявящим, хотя был достаточно разумен и мудр, чтобы внешне это не проявлять.

— Он выглядел как простая деревенщина. Кто бы мог предположить, что даже левой рукой он действует как сильнейший из гвардейцев шаха!

— О чём ты мне лепечешь? Ты должен предвидеть всё! — кипятился рябой Джарир.

— Теперь мы публично опозорены, — вмешался Мукаффа. — Боимся высунуть нос на улицу. Теперь на нас будут покрикивать все девки и шлюхи Махраабада. В следующий раз мы тебя бросим, чтобы ты выпутывался самостоятельно. Если бы Кавайра не закричал, что идёт стража, всё могло бы обернуться в конечном итоге ещё хуже.

— Я ведь говорил уже: я думал — это деревенщина. В итоге, мы убежали, как зайцы, — усмехнулся молодой вор, но когда увидел вытянутые перед ним кулаки приятелей, быстро стал серьёзным. — Большую часть денег мы сохранили, — пояснил он и начал торопливо выкладывать на стол разнообразные монеты всех видов: от золотых динариев и чеканных серебряных монет до нескольких медяков, используемых для платежей в городе.

Тот проклятый дикарь помешал реализации задуманного им плана. Сначала предполагалось, что Ардазир ограбит жертву и удерёт, скрывшись до встречи со своими партнерами — как обычно. Теперь он раскладывал монетки честно — по справедливости по пяти кучкам — и молча проклинал себя за ошибочный выбор жертвы. Затем он ощутил облегчение, что буря прошла, и он достаточно легко отделался — просто насмешками в банде. Но эти надежды не сбылись. Едва он положил в столбик последнюю монету, сзади его схватили две пары сильных рук и поставили перед Кузманом. Последовал удар кулаком в живот. Следом — удар по почкам. И, наконец, ему чуть не сломали руку в запястье.

— В следуюфий раз не допуфкай таких офибок.

Теперь Ардазиру шепелявость Кузмана уже перестала казаться смешной. Он упал на пол и попытался прикинуться потерявшим сознание. Но даже это не спасло его от града ударов, уверено наносимых по наиболее чувствительным участкам тела. И обморок перестал быть притворным.

— Хватит, достаточно с него! Или ты его, говнюка, убьёшь! — раздался насмешливый голос из другого угла комнаты. Изуродованный язвами нищий, сидящий в углу, за всё это время не двигался.

— Ефли бы он не обладал такими умелыми пальцами, его было бы не жаль, — прошипел Кузман. — Ф варваром будет долгая игра. Найди его для меня. Как можно фкорее. А ты о фвоей доле фегодня забудь! — напоследок он с явным удовольствием ещё раз пнул тело на полу.

— Варвар убежал по направлению к северным вратам. Вероятно, будет искать ночлег в квартале «Аромата красного лотоса», не будет проблемой отыскать его там, — пояснил калека.

Оживившись, трое мужчин, вышли из комнаты.

Кавайра даже не шелохнулся, неподвижно опираясь спиной о стену.

Через некоторое время Ардазир начал подниматься с пола. Со стонами ощупал все кости. Оказалось, что все целы.

«С бандой пора завязывать, это уже ясно. И самое время, о Бел! — выругался он про себя. — Во дворце сегодня готовятся к празднику. Там будет уйма шныряющих людей, и я смогу легко затеряться в толпе. А потом можно будет смыться из города и, представившись богачом, объявиться где-нибудь на другом конце света. Если, конечно, удастся стянуть что-нибудь в замке».

Он неуверенно поднялся на ноги и, спотыкаясь, заковылял к двери. На нищего у стены он даже не взглянул, поэтому не заметил, что Kавайра двинулся за ним, словно тень. Причём, так быстро, что полностью забыл про свою хромоту.

Пресловутый квартал «Аромат красного лотоса» славился дурной репутацией. А притон «У козы» Тамира считался злачным местом даже в самом районе. Притон этот, однако, обладал одним большим преимуществом — он был самым дешевым.

Могучему киммерийцу пришлось пригнуться, когда он проходил через входную дверь. Внутри его встретил удушливый мрак, тяжёлый спёртый запах тухлых овощей, баранины, пережаренного сала, мочи и потных мужских тел. В воздухе плавали густые клубы дыма. Пришлось даже остановиться на мгновение, чтобы осмотреться при переходе от яркого света к сумраку помещения. Низкие потолочные балки были дочерна прокопчены чадящим дымом мерцающих лучин. Опилки на полу, наверное, помнили первого короля Атлантиды, и с тех пор на них извергло блевотину столько выпивох, сколько благородных владык восседало на троне этого легендарного континента за долгие столетия до того, как он исчез в холодных морских глубинах.

Северянин, поморщившись, невольно сжал пальцами нос и плюхнулся на шаткую лавочку возле дальней стены зала — так, чтобы, прислонившись к ней, прикрыть спину и получше осмотреться. Кувшин тёплого пива, кусок жёсткой говядины и чёрствый хлеб пока что сполна воплощали все его пожелания.

Завсегдатаи притона, которые при входе неизвестного мужчины смолкли на миг, снова вернулись к пьяному шуму и кутежу. Всех этих мужчин разных народностей объединяло одно: безоглядная жадность к деньгам и презрение ко всяческим правилам людской порядочности. Прислуживали им женщины с такими же холодными и жёсткими взглядами, как и у гостей. Помимо этого, в их взглядах тоже читалась жадность. Больше всех шума производили приказчики вендийских купцов, чьи головы были обёрнуты кусками грязной ткани. Они яростно о чём-то спорили с кофийскими торговцами лошадей, сидящими за тем же столом. Чуть далее и более спокойно обсуждали грязную сделку туранские контрабандисты наркотиков далёкого Востока, так ценящихся в распутных заморийских городах. На другом конце комнаты зембабвийский чёрный гигант — по-видимому, телохранитель одного из купцов — с мрачным видом приканчивал неизвестно который по счёту кувшин дешевого вина. Чем дальше, тем всё более дикие взгляды он бросал на своё окружение и, видимо, не мог дождаться, чтобы наброситься на первого же, кто даст для этого повод или предлог. Между этими людьми без устали шныряли местные жулики всех мастей и сутенёры. Здесь они явно чувствовали себя как дома: не в силах похвастаться роскошными одеждами, они умели привлекать простаков, втягивая тех в азартные игры.

Посетители кабака промывали глотку разбавленным пойлом, подобием помоев, в блаженной уверенности, что на данный момент не подчиняются никакому распространённому закону, кроме закона сильнейшего, и что если они сами не будут слишком много и пристально таращиться на соседей по столу, то будут избавлены и от их внимания.

Конан уже готовился кинуть несколько пар медяков обслуживающей его девке, решив, что лучше провести ночь где-нибудь у ворот города на одном из парапетов, нежели в паршивом заведении Тамира, когда шум в помещении внезапно стих. По обшарпанным каменным ступеням в притон спустилась женщина в тёмно-синем бархатном плаще с капюшоном, накинутым на голову. Даже в полумраке были видны изящные изгибы её тела и блеск зелёных глаз. Удивлённую тишину разорвали рёв и грохот, когда мужчины начали вскакивать со скамеек и стульев. Таким образом, таинственной посетительнице не удалось избежать неприятного внимания. Охраняли её шестеро воинов, вооруженных короткими кинжалами, висевшими пока на поясе, и длинными кожаными кнутами, оканчивающимися увесистыми острыми шипами и металлическими шариками, в руках. По таверне пронёсся хриплый вздох, и разочарованные мужчины вновь опустились на свои места.

Необычные посетители направились прямо к Конану и окружили со всех сторон его стол, а закутанная в плащ женщина села напротив него. Юноша остался бесстрастно-равнодушным. На его лице не шелохнулся ни один мускул, но глаза сверкнули, вспыхнув синевой льда. Левой рукой он схватил кувшин и отпил глоток, а правую же словно невзначай приблизил к мечу.

— У нас в городе появился важный гость из дальних северных гор и равнин. Добро пожаловать в Маахрабад, чужак-незнакомец! — произнесла женщина тихим, слегка насмешливым голосом.

Ласково-масляный, мягкий тон как бы скрывал острые стальные когти. В нём звучали вызов, угрозы и обещания одновременно. Варвар ощутил, как поднимаются волосы на загривке, а в подбрюшье растекается жгучий жар.

— Кто ты? И что тебе от меня нужно? — хрипло спросил он.

Незнакомка наклонилась к нему, перегнувшись через стол, и соблазняюще взглянула ему в лицо. Голова Конана закружилась от горького запаха арники и жасмина.

— Моё имя не имеет значения. Помоги мне, прошу тебя! Пойдём со мной. Не пожалеешь, — добавила многозначительно и начала подниматься из-за стола.

— Подожди! Если тебе что-то нужно от меня, ты должна рассказать мне немного больше! — Конан потянул её шелковистое предплечье, снова возвращая на место.

Охранники разом встрепенулись, насторожившись, как один готовые получить от своей госпожи лишь кивок, чтобы начать сеять насилие и страх. Отдёрнув руку и освободившись, та изумлённо обернулась, окинув варвара взором, сверкнувшим изумрудными искрами.

— Никогда так больше не делай! Иначе тебе достанется от моих воинов. Очевидно, ты ещё не знаешь, что такое кнут в опытной руке. Это увечье ты пронесёшь через всю жизнь — если, конечно, выживешь. Однако я считаю излишним провоцировать проверку сил друг друга, — смягчился внезапно тон её голоса. — И я в твоей власти точно так же, как и ты в моей. Мне действительно необходима помощь. Я предлагаю тебе заработать такое количество золота, какое тебе никогда даже и не снилось. Ты будешь доволен.

Киммериец рассмотрел её. Женщина, похоже, не обманывала. Выказала и милость, и немилость — всё как и есть.

— Тогда пойдём, — прорычал он. — Но смотри — будь осторожна. Обычно я женщин не убиваю, но если ты захочешь подвести меня и обмануть, я не стану колебаться.

Варвар нехотя встал и, демонстративно игнорируя шестерых человек за своей спиной, без оглядки вышел из таверны.

Женщина с зелёными очами, укрытая капюшоном, удовлетворённо улыбнулась и последовала за ним маленькими плавными шагами, прикрываемая и охраняемая сзади воинами. Трактирные выпивохи притупили взоры, делая вид, что пристально изучают свои кружки и кувшины с вином, до тех пор, пока дверь не захлопнулась за последним из воинов с хлыстом в руке. И прошло ещё достаточно времени, прежде чем разговоры за дверями возобновились с прежней буйной разудалостью.

В то время, когда к «Козе» Тамира прибыл Кузман с двумя друзьями, никто из присутствующих выпивох о случившемся необычном визите уже и не помнил, а если кто и помнил, то говорить не хотел.

На улице Конан почувствовал себя свободнее. Его уже не стесняли и не сдерживали низкие потолки и узкие пространства между лавками и столами. Он мог исчезнуть раньше, чем любой из полудюжины мужчин, плетущихся позади него, мог бы опомниться. Однако поступить так помешало любопытство. Конан решился расспросить таинственную женщину, но, прежде чем он смог вдохнуть, та прижала нежный палец к его губам.

— Не здесь, прошу! Поспешим, ты скоро узнаешь всё, что нужно, — произнесла она решительно.

Без дальнейших слов женщина села в носилки, ожидающие перед притоном. Киммерийца опять немедленно окружили шестеро вооруженных охранников. Конан просто пожал плечами, положил правую руку на рукоять меча, и, не говоря ни слова, последовал за носильщиками.

Ослепительный полуденный зной уступил место приветливому мягкому свету приближающегося вечера. На переполненных шумящих улицах люди, завидев хлысты в руках сопровождающих незнакомку охранников, стремительно расступались, очищая им путь.

Они быстро выбрались из запутанного лабиринта кривоватых улочек пресловутого квартала и достигли более широких благоустроенных мостовых, идущих вдоль домов купцов, после чего поднялись на холм к тому месту, где селились наибогатейшие вельможи. По пути им попадалось всё больше дворцов, утопающих в зелени и пестреющих яркими красками и цветами. На удивление юноши, они направились прямо во дворец из белого мрамора, расположенный на высочайшем холме города. К тому моменту, когда дневного света уже не хватало, чтобы растворить полумрак наступающей ночи, они прошли почти весь город, и в конце концов Конан оказался прямо во дворце шаха Ары.

— Твои глаза должны быть подобны бездонному колодцу порока. Такими, чтобы мужчина никогда не догадался, что именно в них отражается. Твои жесты должны источать морозный холод страсти падшего ангела. А голос должен вызывать ощущение того наслаждения, какое получит шестнадцатилетний сын конюха, будучи до сих пор девственником, когда его лицо вместо удара хлещущего кнута погладит красивая наложница шаха. Но, главное, помни, малышка, что мужчины — всего лишь звери.

Шагии было четырнадцать лет, когда этот совет ей дала бывалая куртизанка Аро. Хотя она была страшна, стара и с всклокоченными космами, её глаза всё ещё оставались поразительно ясными и живыми. До смерти она не испытывала нужды — шах назначил ей пожизненное содержание, которое его потомки щедро выплачивали.

Шагия эти советы хорошо запомнила. Усвоила и, использовав, через два года стала известнейшей наложницей шаха Ары. Даже сейчас, по прошествии четырнадцати лет, она оставалась его наилюбимейшей наложницей. И тщательно скрывала первые мелкие морщинки в уголках её глаз, в душе опасаясь проявлений старости.

Телохранитель остался пред дверями.

— Не думаю, Бартакус, чтобы я была в смертельной опасности, — сказала она испуганному командиру своих охранников, когда жестом пригласила варвара войти в её личные покои. — Смотри, чтоб меня никто не беспокоил — после прогулки в город я намерена отдохнуть, — она позволила соскользнуть с плеч тяжёлому бархатному плащу и злорадно уловила восхищённый вздох любующегося ею киммерийца. Конан ещё хорошо помнил прелести ныне покойной красотки Туэнн и теперь почувствовал, будто та вернулась в мир живых — по крайней мере, идеальные изгибы тела незнакомки очень её напоминали. Но в ядовитых зелёных глазах женщины, стоящей перед ним, не было даже тени, напоминающей Туэнн. То, что он в них видел, заставляло его кровь вскипать, но глубоко в подсознании что-то вынуждало его остерегаться.

— Назови мне своё имя! — властным голосом произнёс варвар.

— Шагия. А как мне называть тебя, дикий северянин? — произнесла женщина с лёгким оттенком насмешки на своих полных соблазнительных губах.

— Я Конан, киммериец.

— Конати, киммериец, — игриво протянула она.

Небрежным жестом Шагия освободила волосы от золотой заколки, украшенной изумрудами и разноцветными узорами. По её обнажённым плечам хлынул поток тяжёлых волос цвета тёмной меди. Зеленоватые полупрозрачные одеяния не могли скрыть упругую грудь и лишь подчеркивали её. Тонкую талию, казалось, можно было охватить большим и средним пальцами обеих рук, а округлые бедра напоминали своими изгибами четырёхструнный тунбур из мастерской знаменитого мастера Артане. Её кожа светилась матовой белизной редчайшего жемчуга, из-за которого племена урождённых ныряльщиков в Чёрных королевствах рискуют своими жизнями в глубинах Западного океана.

Шагия уселась на софу, покрытую пурпурным шелками с серебряными символами, скрестив длинные ноги под собой, чтобы ещё более выставить напоказ свою стройную фигуру, и кивнула, приглашая Конана присесть рядом с ней.

Киммериец почувствовал, как от прилива стучащей крови готов лопнуть его череп.

— У меня есть для тебя задание, мой могучий северянин. Никто из этого города не сможет справиться с ним, кроме тебя.

— Почему именно я?

— Мои люди видели, как ты дрался на рынке. Только такой воин, как ты, может победить дворцовых стражей. Кроме того, ты не местный. Никто тебя здесь не знает, ты не сможешь предать. И неважно, в каком городе ты потратишь награду, — кожаный мешочек величиной с кулак киммерийца упал рядом с ним, звякнув чистым златом.

— Что мне нужно сделать?

— Сущий пустяк. Принеси мне из башни советника шаха Дахомана одну драгоценность, которая имеет ценность только для меня. Ты узнаешь её легко, она вырезана из чистого горного хрусталя. Но, возможно, найти её будет трудновато. В башне находятся две комнаты и замаскированная крытая терраса в бельэтаже. Караульное помещение под лестницей уже не используется. В большой комнате под крышей живёт советник. Кроме него, туда никогда никто не входит, так что понятия не имею, где там может находиться шкатулка. Командир моей стражи проведёт тебя по дворцу и объяснит всё, что необходимо. Он укажет тебе проход во двор и боковую дверцу в стене цитадели. Переждёшь там и выберешься после наступления темноты, когда советник отправится на праздник. Если никто не заметит исчезновения шкатулки, возвращайся в мои покои и жди меня там. Если внезапно появится дворцовая стража, беги прямо к дверцам — они будут открыты — и мой верный посыльный отыщет тебя у Тамира. Деньги получишь, когда ларец будет у меня в руках. И помни, никогда и ни за что не смей открывать шкатулку. Иначе можешь распрощаться с наградой.

«Этот сильный простачок мог бы достичь успеха», прикинула про себя Шагия. Оценивающе, с восторгом, она скользила взглядом по великолепно сложенной фигуре варвара, по рельефно выступающим твёрдым мускулам. И этот дикий, но прямой взгляд… «Он сможет разделаться с внезапно появившейся стражей одной левой рукой. Если их окажется слишком много, всё равно трудно будет захватить его живым, но если это и случится, то кто поверит вору, будто его послала наложница шаха… Хрустальный ларец, говорят, исполняет людские желания. А я не хочу состариться», — подумала красавица Шагия.

— А что в залог?

— Моего слова тебе не достаточно?

Вместо ответа он легко, как бы небрежно, коснулся мощными пальцами одной руки её стройного предплечья, а другой рукой схватил её за локоны на затылке так сильно, что она не могла даже пошевелить головой. Голубое пламя в его глазах, вспыхнув, угрожающе разгоралось.

— Я закричу, — шепнула она тихо, охваченная приливом внезапно захлестнувшей её страсти.

— Не думаю. Лишишься единственного воина в городе, который может удовлетворить все твои прихоти и желания, — тихо и бесстрастно ответил киммериец.

Теперь это был голос, в котором звучал намёк на триумф. Конан ослабил захват у затылка, неожиданно мягко провел рукой по её подбородку и полуоткрытым губам, после чего спустился к длинной шее и двинулся вниз, к талии.

— Но если ты и правда хочешь, чтобы я ушел… — он опустился на колени перед софой, лаская губами вздымающиеся груди.

Вместо ответа она выгнула зад, положила руки на его широкие плечи и легонько впилась в них ногтями, словно дикая кошка, играющая с добычей.

В отличном настроении, с горько-сладким запахом арники и жасмина в ноздрях и длинными горящими царапинами на спине, киммериец шёл через дворец рядом с нахмурившимся командиром дворцовой стражи.

Над очаровательными белостенными зданиями возвышалась огромные, инкрустированные золотом купола, по бокам виднелись облицованные купола поменьше и шпили башен с маковками луковичных крыш, рассеивающие тени. В неподвижной водной глади канала, протекающего вдоль заднего фасада, отражались мраморные колонны, подковообразные порталы, воздушные террасы, филигранные карнизы, от чего создавалось впечатление иллюзии, состоящей из четырёх одинаковых, зеркально перевернутых частей. Заходящее солнце окрашивало замок и воду в тысячи оттенков красного цвета. Раскинувшиеся висячие дворцовые сады, фонтаны, пруды и экзотические растения умножали великолепные впечатления.

Миновав тайную калитку, спутники подошли к бастиону Дахомана. Строение одиноко прижималось к стене дворца в запустелом северном закутке — «закоулке заброшенного сада». Квадратная башня из тёмно-красных терракотовых кирпичей, увенчанная короткими зубцами, являла прямую противоположность прекрасному замку Ара. Отталкивающе непривлекательная, она уродливо возвышалась до десяти саженей над пышным зелёным садом. Казалось, башню окутала завеса тишины. Создавалось впечатление, что щебетание птиц и опьяняющий аромат цветов, охватывающие вечером весь парк, избегали этого места. Единственный вход закрывали тяжелые эбеновые створки из чёрного дерева с серебряным молоточком в форме медузы с женским лицом. А в двух третях высоты, тремя саженями выше стены, каждый фасад пересекался многочисленными тяжёлыми арками, поддерживаемыми массивными колоннами.

«Терраса», блеснуло в голове Конана.

Верхнюю часть башни венчал стеклянный купол, по-видимому, возведённый позднее.

— Не думаю, что хозяин дома любит частые визиты гостей, — проронил киммериец, который не мог избавиться от ощущения, что за ним неотступно наблюдают.

— Однажды сюда попытался проникнуть взломщик. В те дни там ещё не было молотка. Он без проблем попал в башню. Советник шаха никогда не запирался. Никто так и не узнал, что случилось внутри. Тем не менее на всё ушло не больше времени, чем для очистки апельсина, и вор выбежал, отчаянно вопя, прямо в руки дворцовой стражи. Смертельно напуганный, он упал вниз к их ногам и взирал на них, как на спасителей, хотя и не получил ни единой царапины. И по сей день он никому не рассказал, что его так испугало, потому как онемел, лишившись дара речи. Вскоре после этого появился дверной молоток. Говорят, он обладает возможностью людским голосом предупреждать хозяина дома о непрошеных гостях. Но до сих пор это никто не решился проверить, — злорадно добавил сопровождавший Конана охранник. Это были первые слова, которые он произнёс за всё время.

Киммериец выразительно взглянул на Бартакуса, но ничего не ответил. Ему стало ясно, почему Шагия не могла найти другого исполнителя своего замысла. Все воры в городе, безусловно, знали о скверной и крайне дурной репутации бастиона Дахомана, и башню обходили стороной.

Они вернулись во дворец, когда зашло солнце, а слуги разжигали факелы. Конан был сосредоточен и старался запомнить все закутки и повороты коридоров, застекленные беседки с терракотовыми скульптурами быков и коней, гобелены, искусно украшенные геометрическими узорами и пронизанные рельефными изображениями, показывающими сцены сражений, охот, придворных церемоний и шествий покорённых народов. Бесшумно ступая по разноцветному мозаичному полу, он шёл мимо искусно вырезанных из тёмного морёного дуба диванов, покрытых шелковыми накидками с грифонами.

Конан остановился перед портретом всадника в натуральную величину, в золоченой раме с разноцветными драгоценными камнями. Сапфиры, рубины и изумруды светились во мраке коридора и отражали мерцание пламени. Даже одного из этих камней было бы достаточно для бедной семьи из городских предместий, чтобы они могли безбедно прожить целый год. С холста картины на Конана властно взирал прекрасно сложенный вельможа. Пронзительные чёрные глаза подчёркивали властность и авторитарность прирождённого предводителя, преисполненного могущества.

— Кто это? — спросил Конан.

— Не узнаёшь нашего шаха, варвар? Правда, уже пятнадцать лет минуло, как её написали, но даже тогда его нарекали «Ара Великолепный», — усмехнулся командир стражи, демонстрируя очевидную на его взгляд осведомленность цивилизованного человека.

— Я не знаю твоего шаха. И тебя я размажу прямо об его двери, если ты не сменишь тон или ещё раз посмеешь заговорить со мной в подобном духе, — прорычал Конан.

Напряженность, мгновенно вспыхнувшая между двумя воинами с мгновения, когда они вышли, чтобы осмотреть замок, выплеснулась наружу с удвоенной силой. Долгое время они стояли под портретом с руками на рукоятях мечей и впитывали горящими взорами испепеляющее пламя взаимной ненависти двух различных миров.

С одной стороны — дикий северный варвар со смертоносным ледяным пламенем в прищуренных голубых глазах и гривой чёрных волос, с другой — гандермандский наёмник с аккуратно подстриженной бородой и светлыми волосами, заплетёнными в хвост на затылке, чьи серые глаза выдавали насмешливое высокомерие, свойственное людям, обладающим властью и могуществом. Он был немного ниже Конана, но не менее широкоплеч.

Затем командир стражи отступил на шаг назад.

— Моя госпожа, к сожалению, не захотела бы, чтоб я убил тебя здесь и сейчас. Но поберегись. Если мы когда-нибудь встретимся в городе, я разделаюсь с тобой раз и навсегда. Бичом, а не клинком. Жаль марать благородную сталь о дикаря.

— Надеюсь, что встретимся, — прошипел киммериец, не скрывая жажды крови. Бартакус молча повернулся и пошёл в палаты своей госпожи. Конан немного задержался у картины, а затем последовал за ним. В кармане его играл изумруд величиной с ноготь большого пальца, который несколько мгновений назад покоился в орнаменте рамки портрета шаха.

Вдоль ярко освещённых стен пиршественного квадратного зала с приподнятым постаментом стояли вооружённые воины. Их посеребренные доспехи и заострённые шлемы напоминали облачение заморийской королевской гвардии и отражали вспышки сотен факелов. Плачущий голос флейты дополнял приглушенные аккорды тунбура. Негромкий женский голос пел о любви.

Шагия собиралась шагнуть внутрь, когда тощая ладонь вдруг неожиданно схватила её за локоть и грубо втолкнула в нишу, укрытую гобеленами радостных расцветок.

— Удели мне чуточку своего милостивого внимания, пока твой господин и повелитель занят происходящим на сцене, о очаровательная! — иронично обратился к ней мягкий голос.

— Это не только мой господин и владыка, но и твой, Дахоман, — одёрнула его наложница и быстро осмотрелась. — Это надо помнить и иметь в виду, по крайней мере, здесь, где каждый может нас увидеть, — мягко и тихо прибавила она, когда убедилась, что их никто не услышит.

Он ухватил её ладонь и страстно прижал к своим губам.

— Ждать осталось недолго, как я и говорил. Шкатулка Армиды нам поможет. Ара умрёт, и я сяду на его трон, а ты, ты станешь рядом со мной.

— Тот хрустальный талисман и вправду настолько мощный? — зашептала женщина, едва скрывая свои чувства.

— Больше, чем кто-либо сумеет представить. Но коринфийские маги, которые однажды создали эту шкатулку, преподнеся её в качестве свадебного подарка для легендарной ахеронской королевы Армиды, не подозревали, что это всего лишь тень минувшего. И если бы возник хотя бы намёк на подозрение, что вещица представляет собой на самом деле, их король собрал бы войска и повёл бы в бой, чтобы вернуть артефакт обратно.

Бегающие глаза советника шаха полыхнули фанатичным пламенем.

— Я сам отыскал её при довольно странных обстоятельств. Несколько лет назад в аренджунской гостинице жил один маг, который забрёл по Дороге королей в Кхитай. Я тогда разместился в соседней комнате и услышал, как несколько мужчин вломились к нему. Прежде, чем они его убили, и убили весьма безжалостно, тот смог произнести только заклинание невидимости — не знаю, почему. А когда, перевернув в комнате всё вверх дном, злоумышленники, проклиная всех богов, ушли, я понял — та вещь, из-за которой они пошли на убийство, скрыта иллюзией. Если необходимо спрятать небольшую вещицу, то это заклинание не трудное. Я произнёс пару слов — и пустой кувшин на камине превратился в декоративную деревянную шкатулку медового цвета. Такой была маскировка хрустальной шкатулки с семью драгоценными камнями. Эти камни были, несомненно, бесценной редкой окраски и огранки, но в большинстве домов вельмож опытный грабитель обнаружил бы и более ценную добычу. Мне стало ясно, что это магическая вещь. Прошли годы, прежде чем я понял принцип её действия. Теперь с её помощью я могу стать шахом Махраабада, королём всей Хайбории, владыкой всего мира! Та вещица исполнит любое желание.

— Так уж и любое?

— Именно так. Просто…

— Осторожно, кто-то идёт! — тихо шепнула женщина. — Благодарю за сопровождение, почтенный господин советник, — чуть громче добавила она, учтиво отступая от мужчины. — Я довольна рассказанной тобой историей, но последуем же на праздник.

Дахоман молча поклонился и с непроницаемо-каменным лицом последовал за ней.

— Опаздываешь, Дахоман, и ты, моя милая, — шах прищурил глаза, глядя на приближающуюся пару.

— Прости меня, сиятельный. Только напряжённейшая работа во имя твоей ещё большей славы так задержала меня, — учтиво поклонился небольшой худощавый человек с хищными чертами лица и длинными волосами цвета воронова крыла.

Шах Ара, которого называли «Великолепным», только небрежно кивнул, после чего величественно растянулся на шёлковых подушках и указал Шагии на место у своих ног. Ему уже минуло пятьдесят, но горделивая осанка, однако, выдавала не ослабевшие мускулы. И, несмотря на седеющие виски и первые нити серебра в тёмной, коротко остриженной бородке, он ещё оставался привлекательным мужчиной. Отхлебнув шумно красное вино из золотого кубка, инкрустированного розовым стеклом и кристаллами, он вновь обратил своё внимание на комедиантов.

В зале время как будто остановилось. Тишину нарушали лишь шипящие факелы. Араик рассеянно поглаживал рукой изгибы тела своей прекрасной наложницы. Шагии это напомнило прикосновение другого человека, молодого черноволосого киммерийца, который оказался весьма опытным любовником. При воспоминании о его дикой страсти, её грудь и шею защемило сладостное оцепенение. Дахоман обеспокоенно шевельнулся, опустил глаза и искоса бросил в её сторону взгляд. Шагия опустилась на колени у ног владыки в глубокой задумчивости, не обращая ни малейшего внимания на происходящее вокруг себя. Она мечтательно осматривала внушительные цилиндрические своды, подпёртые прочными аркадами и колоннами из полосатого цветного мрамора, как будто видела их впервые в своей жизни.

Актёр с горечью выплеснул последние слова и отчаянно ударился головой о холодные плитки. Шагия вздрогнула и посмотрела на него отсутствующим взглядом.

— Комедианты наскучили? — Ара задумчиво накручивал её волосы на палец до тех пор, пока её лицо не оказалось напротив его лица. Волосы, отливающие блеском меди, растрепались, когда одна из гаремных девок повеяла опахалом из павлиньих перьев, очи загорелись, блеснув ярко-зелёным светом горных озёр.

— Не совсем. Просто задумалась, в какие одеяния облачиться на праздник. Замёрзла, — невинно ответила Шагия и напряглась. Мороз, пробежавший по спине, вызвал не холод.

— Ты прекрасна и без всяких одежд, — непроницаемо-загадочно усмехнулся шах. — Но сейчас выглядишь усталой. Видимо, сказался нелёгкий путь через весь город. Может быть, тебе лучше было бы отдохнуть в тихой комнате, нежели на шумном застольном пиру.

Она выпрямилась, словно получила пощёчину. С невнятной улыбкой посмотрела на Ару, но на его лице не отражалось ничего.

— Вы правы, мой господин, — она покорно склонила голову и с вычурно-вынужденной элегантностью направилась к выходу из зала.

Но прежде, чем она успела дойти до дверей, от стен дворца эхом отразился вибрирующий пронзительный крик. И издавал его не человек.

Квадратный, чёрный как смоль бастион Дахомана возвышался тёмным массивом на синем фоне неба. Зловещие короткие зубцы разрывали бархат неба на клочья, словно клыки кровожадных чудищ. Ряды зияющих окон напоминали дыры, разверзшиеся в небытие. Хотя по саду шаха теперь пробегал лёгкий вечерний ветерок, около бастиона не колыхнулось ни стебелька. Воздух как будто вжимала в землю злонамеренная рука невидимого гиганта.

Конан никогда не планировал и не думал воспользоваться входом, памятуя о рассказанной Бартакусом истории, содержащей больше чем просто предостережение. Припомнил и отталкивающий серебряный молоток с лицом медузы, в душе проклиная свою слабость к красивым женщинам, после чего направился к вратам в северной стене и вышел за дворцовые стены.

«И правда открыто, — подумал варвар. — По крайней мере, в этом Шагия не солгала».

Теперь он знал наверняка и был уверен — у него есть свободный путь для отступления. Через узкий проход он направился туда, где виднелась задняя стена башни.

Преодоление стен и преград не было проблемой — архитекторы замка явно гораздо больше беспокоились о внешнем виде строения, нежели о его защите. Киммериец лишь слегка отклонился, ухватился руками за верхний край, подтянулся, перенёс ноги через стену из тёмно-красного кирпича и без единого шороха спрыгнул вниз. Он решил получше осмотреться, оставаясь незамеченным в тени бастиона, и под иным углом осмотреть серебряного монстра на двери.

До террасы ему оставалась еще почти сажень. Но это не могло остановить горца. Швы между кирпичами обеспечили достаточную поддержку там, где обычные смертные видели только гладкую поверхность. Издали казалось, что руки и ноги Конана прилипли к стене и что он передвигается по ней как муха. Всего пара мгновений — и, опираясь на локти, он взобрался на парапет под одной из арок. Просунул голову внутрь террасы и так же тихо попытался протиснуться через небольшое отверстие, когда вдруг получил удар по голове.

«Возможно, это меня треснул кулаком сам Бел, бог всех воров», — мелькнуло озарение.

Потом его сознание померкло, и Конан остался висеть, зажатый в узком проёме. Его голова и плечи были погружены в отверстие в башне, а ноги свободно болтались вдоль стены.

Когда сознание к нему вернулось, ночь ещё продолжалась. Варвар и понятия не имел, сколько он находился в подвешенном состоянии — пару секунд или пару часов. Его желудок, отягощённый массой всего тела, решительно протестовал. Голова раскалывалась от боли. Подавив стон, Конан всё-таки взобрался на широкий выступ парапета. Последнее усилие напряжённых мускулов — и варвар с грохотом рухнул на каменный пол. Потом стремглав перевалился на бок, откатился в сторону и, игнорируя пульсирующую боль в голове, вскочил на ноги, сжимая в руке меч.

Внутрь проникал тусклый отблеск месяца. Неестественная тишина разбудила все рефлексы варвара. Напрягшись как струна, Конан всматривался в середину помещения. Внезапно за ним прозвучали шаги. Конан отскочил и молниеносно, в прыжке развернулся — нигде и никого.

Насмешливый хохот, звучащий со всех сторон, удивил его так, что Конан застыл на месте. В его голову ворвался хор нечеловеческих голосов, которые не могли прийти ниоткуда, кроме как из загробного мира. Волосы на загривке ощетинились от ужаса. Конан невольно отступал, пока не уткнулся затылком в холодную кирпичную стену. Это его мгновенно отрезвило. До него дошло, что колдовское заклятие останавливало воров, используя их собственные страхи, однако не создавая никаких реальных препятствий. О чём-то подобном рассказывала и Туэнна; подобным образом и жрецы Сета отпугивали расхитителей гробниц. Усилием воли Конан подавил тревогу. Голоса и смех стихли, как будто внезапно обрубленные.

Когда глаза Конана постепенно приспособились к мутновато-туманному освещению, выяснилось, что он находится на крытой террасе под крышей самого бастиона. В середине пола зияло отверстие — вход на первый этаж башни; круглая крышка из массивных досок была отброшена в сторону. Наискось от него на верхний этаж бастиона вела массивная широкая лестница. Откидной люк над головой был отворён. Киммериец, держа обнажённый стальной клинок в правой руке, мягко, как кошка, крался по ступеням вверх, туда, где его инстинкты дикаря смутно ощущали некое чужеродное присутствие.

Последняя ступенька. Над ним сверкали мириады сияющих звезд. Они блестели, проникая сквозь огромный купол, который занимал почти весь потолок. Свеча на массивном дубовом столе в середине комнаты почти растаяла, превратившись в вязкую лужицу воска. Танцующее пламя озаряло запылённые обложки книг и фолиантов, которые заполняли полки, выстроенные от пола до потолка вдоль трёх стен просторной комнаты. К четвёртой стене был приставлен длинный узкий стол, поверхность которого почти полностью исчезала под нагромождением разных алхимических банок, причудливых колб, необычных форм реторт, пергаментов, пучков сухих трав, раздробленных косточек зверей и прочего чародейского инвентаря. Неубранная кровать со скомканными одеялами и старый шаткий покосившийся комод свидетельствовали о том, что владелец не требователен к комфорту. В общем, запущенное состояние помещения ясно говорило — это затхлая берлога второсортного колдунишки.

Только одна вещь выделялась из всего этого. Прямо на столе, в месте, очищенном от гор пыли, лежала открытая шкатулка идеального качества изготовления, и не было никаких сомнений в том, что это изделие является бесценным и имеет древнее происхождение. Гладкие полированные стенки шкатулки напоминали структурой драгоценные агаты, даже в полутьме башни светившиеся теплым медовым цветом. Внутренности были облицованы чёрным бархатом и пусты. Кто-то опередил Конана.

Неслышно ступая по полу, варвар осторожно обошёл вокруг дубового стола. Он сделал едва ли пару шагов, когда в тени комода на другой стороне комнаты под чьими-то ногами заскрипели проседающие доски. Конан прыгнул в этом направлении и столкнулся с тяжёлым дубовым столом, который кто-то на него толкнул. Перед лицом киммерийца на миг мелькнули выступающие передние зубы и хитрые как у ласки глаза. Затем тяжёлый люк в полу захлопнулся.

На лестнице раздался торопливый стук хлопающих подошв, скрипнули эбеновые створки двери, и темноту ночи пронзил нечеловеческий крик. Проникая сквозь стены, он болезненно вибрировал, сдавливая внутренности.

Конана охватил ужас, изначальный страх перед сверхъестественными силами хаоса. Однако это не остановило его. Моментально встав у плотно захлопнутой крышки, он вскочил на одну из последних ступенек лестницы, со следующей соскакивая уже на полу на первом этаже. Он успел заметить, как перед ним с окончательной неотвратимостью захлопнулся прямоугольник двери, за которой исчезла знакомая худощавая фигура.

Варвар озирался, как лиса, пойманная в капкан. Справа догорающие угли камина освещали небольшую комнату возле двери, предназначенную, скорее всего, для охранника. Узкая лестница, по которой можно было легко сбежать, вела к другому открытому внутреннему пространству бастиона в нескольких саженях от каменных стен. Конан яростно потряс створку. Напрасно. Визг медузы-молоточка на эбеновых дверях угрожал порвать барабанные перепонки.

«Единственный путь — наверх», — блеснуло в голове киммерийца.

Несколькими скачками он влетел на крытую террасу. Комнату над его головой изнутри озаряло пламя. Видимо, закатившийся огарок свечи начал пожар, который в сухой запылённой комнате распространялся с угрожающей быстротой. Нагнувшись над северной стороной террасы, Конан увидел маленькую фигурку, бегущую к кварталам купцов. А сам он оказался в ловушке между огнем и магией.

«О, девять дьяволов Зандру!»

Конан прошмыгнул в окно, как змея. Качнувшись на мускулистых руках, он выгнул спину и с высоты почти трёх саженей упал к подножию дворцовой стены. Пологий склон смягчил силу удара. Киммериец, откатившись назад, рухнул, задыхаясь, у каменной стены особняка некоего вельможи.

Нечеловеческое верещание медузы-колотушки вдруг заглушило громким скрипом или даже скрежетом, как будто, треснув, разорвались небеса. Купол над комнатой Дахомана заревел, взорвался и обрушился в брызгах сверкающих осколков. Из башни с громким треском вырвалось разрушительное пламя.

«Кром и Имир!»

Дикарь тряхнул чёрной гривой и стремглав помчался по свежему следу вора. Либо он заберёт у него талисман, либо сперва убьёт его, а потом заберёт талисман. И отыскать его необходимо быстрее, нежели на него падёт подозрение, будто шкатулку он утаил для себя.

— Во время, когда жестокие боги играли с людьми, и те мечтали походить на них, владычествовала Армида — королева древнего Ахерона. Прославилась она красотой и мудростью, и поэтому мужчины со всего известного тогда света пытались добиться её руки. Был среди них и могущественный маг Дион, человек, знающий загадки всех живых существ и тёмные тайны загробной империи. Его страсть к Армиде сделала его уязвимым человеком, и когда королева предпочла певца Нумидора, влечение Диона превратилось из горячей любви в ненависть, подобную вечно горящему пламени самой бездны.

Величавый старик с длинными поседевшими волосами и бородой на миг задумался и остановился, чтобы жилистой рукой погладить по голове очаровательную девушку, пристроившуюся у него на коленях. Буйная грива чёрных вьющихся волос, соскальзывая меж колен и ярко блестя, спадала девице до пояса.

— Ах, отец, как можно любить и одновременно ненавидеть? — она обратила тёмно-голубые глаза к морщинистому лицу.

— Любовь и ненависть являются двумя сторонами одной медали, Антара. Эта медаль иногда оборачивается к нам лицом, а иногда — изнанкой. А может и катиться по грани. Так это было и с Дионом. Содрогаясь от терзающих его двух эмоций одновременно, маг для своей утраченной любви создал свадебный дар невероятной красоты: кристаллическую шкатулку, вырезную из цельного куска чистого горного хрусталя. Он вложил в неё семь разных драгоценных камней, которые вместе образовывали цвета радуги: изумруд — зелёный как ледяное горное озеро; сине-зелёная бирюза, напоминающая бескрайние дали океана; сапфир, окрашенный в цвета яркого летнего неба; сочно фиолетовый аметист; тёмно-красный рубин, камень крови; огненно-красный опал, который сиял, как угли, и драгоценный камень, посвящённый солнцу — ярко-жёлтая яшма.

— Каждый камень имел свою собственную историю. Рубин нашёл раб в иле Стикса недалеко от того места, где теперь раскинулся город Хеми. Однако не желая отдавать его своему хозяину, надрезал бедро, спрятал камень в ране и перевязал. Тот рубин, говорят, сияет и поныне, как если бы пропитался кровью того отчаянного человека. Невольник договорился с неизвестным моряком продать драгоценный камень за сумму, которая позволит выкупить из рабства его самого и его семью. Вместо денег, однако, он нашёл смерть. Моряк выманил его в безлюдные пустынные прибрежные скалы, убил и сбросил труп в море. Но даже убийце не повезло. Хотя он продал рубин богатому торгашу, но вскоре его из-за вырученных денег убили в драке в таверне. Купца тоже убили во время налёта разбойников на Дорогу королей. Камень спрятал в кинжал их командир. Всего через пару недель спустя разбойников разгромили вооруженные до зубов и хорошо обученные королевские войска. Истребили разбойников до последнего человека. Командир честно отдал рубин как добытый трофей отцу Армиды, а тот за верную службу даровал его Диону. Остальные камни обладали также беспокойной судьбой, и только боги ведали — то ли под воздействием собственной магии, то ли от магии человеческой жадности.

— Цена свадебного дара всячески была гораздо выше. Кристалл, сам по себе бесцветный, сковал внутри радугу, так же как свет скрывает в себе семь цветов спектра. Поэтому шкатулка обладает неимоверной силой, способной удовлетворить все людские желания.

— Это красивая сказка, — вздохнула Антара тихо.

— Может быть сказка, может и нет… Кто знает, — улыбнулся старик. — Ведийские мудрецы считают, что есть семь видов космического излучения, которое пронизывает все живые существа на Земле и влияет на наше существование. Каждый из них, как говорят некоторые, разного цвета и соответствует различному типу космической энергии. Все вместе, смешиваясь, образуют свет. Если драгоценные камни Диона усиливают эффект космических лучей соответствующего цвета, то при надлежащем сосредоточении человеческой воли можно задействовать и сконцентрированные силы Вселенной, чтобы преодолеть границы нашего воображения.

— Да знаю я, чего ты хочешь! Хапнуть побольше деньжат. И чтоб в меня влюбился сам Ара Великолепный. А у Шагии на носу выросла бородавка, громадная, как большой грецкий орех, и волосатая, как те зелёные гусеницы, что в позапрошлом году сожрали весь урожай. И ещё… — дальнейшие пожелания переросли в звонкий смех.

— Уймись, девчушка, я недорассказал. Дион Армиду любил и ненавидел одновременно. И свадебный дар мага был так же сложен, как и его чувства. Как говорят, шкатулка, по-видимому отражала, словно зеркало, душу того, кто её отворял. Её владелец мог спасти весь свет, но мог также и выпустить порчу, гибель и разрушение. Мудрая королева никогда не искушалась даже попробовать. Она верила, что смертный человек не должен обладать большей силой, нежели ему предопределили боги.

— А что случилось со шкатулкой после смерти Армиды?

— Её унаследовали все ахеронские короли, но никто из них не нашёл в себе мужества посмотреть в зеркало собственной души. В войнах, последовавших при падении империи, шкатулка бесследно исчезла.

— Такая жалость.

— Только не кощунствуй. Боги действительно могучи, и наши судьбы находятся в их руках, но даже они не могут вмешиваться в естественный ход событий. Пытаться поступить иначе — дразнить и испытывать силы хаоса. Только материя вечна, она сама в себе содержит принцип развития и движения…

— Философ Фараз промолвил! — Антара задорно зааплодировала и с наигранным смирением припала к его ногам.

— Озорница! Видимо, ты забыла о том, что Митра учит уважению к родителям, — старик потянул ее за густые распущенные волосы.

Несмотря на слова, явно произнесённые напускным суровым тоном, девица попыталась оправдаться:

— Ну не сердись, папочка. Вскоре начнётся праздник, и я должна находится рядом с Шагией. А если всё пройдёт как следует, то вернусь домой до полуночи.

«А если встану до рассвета, то мне может повезти услужить хоть кому-то из упившихся вельмож и заработать на новое платье», вздохнула она про себя.

Из отворённых дверей выплывали беловатые облака клубящегося пара и, столкнувшись с препятствием, опадали прозрачными капельками на разноцветные мраморные плитки.

Слепая девчушка-невольница, прислуживающая в бане и едва достигшая четырнадцати лет, подбросила растопку под котёл уверенным жестом, выработанным за годы. Захлопнула за собой деревянные двери и по памяти двинулась дальше, ловко обойдя маленькие овальные купальни с подогреваемой водой, предназначенные для омовения перед входом в парную. Скрывшись за занавесью из бисера, она почти сразу же появилась вновь — с полной охапкой свежевыглаженных простыней в руках. Прошла мимо глубокого бассейна из розового мрамора, на глади которого плавали белые лотосы и журчала вода из фонтана в виде статуи похотливо изогнувшихся влюблённых. По нагому телу, словно вылитому из тёмной бронзы, стекали прохладные струйки воды. Гибкая, высокая и стройная рабыня прошла через величественный огромный портал во вторую обширную комнату, обустроенную под комнату отдыха.

Стены прорезали порталы, подпираемые двойными колоннами, под ними хватило бы места для удобной двуспальной кровати из мягкой сосновой древесины. Мозаичные орнаменты в оттенках зелёного и бежевого извивались вдоль колонны ввысь, сменяясь у сводов арок на оттенки красного и бежевого. Хотя каждую часть стены, пола и потолка покрывали разнообразные роскошные узоры, всё выглядело гармонично.

Единственным не вписывающимся в интерьер комнаты был отвратительный толстяк на одном из стульев. Бледная сальная кожа растянулась, свисая жировыми складками, лицо покраснело от пребывания в парной. Из ушей торчали пучки щетинистых волосков. Лысую голову обрамляли клочья волос неопределённого цвета. Восседая в белоснежной простыне, словно рождённый богами, он пухлой рукой поглаживал молодого гирканского раба, почти ребёнка, с тоскливыми тёмными глазами.

— Митанни, пошевелись! Вскоре в замке закончится пир. Как только слуги избавятся от своих убывших хозяев, тут будет полно народу.

Рабыня при звуках голоса своего хозяина задрожала. Гора выстиранного белья закачалась и чуть не выпала из её рук.

— Будь внимательней, неуклюжая давалка!

Она согнулась, сгорбилась и чуть отклонилась; пряди её прямых чёрных волос спадали на незрячие очи, тёмные, как глубокие омуты. Спешно положив простиранные простыни, она стремительно выскочила из комнаты, радуясь, что на этот раз избежала порки кожаной плетью.

В баню вошёл первый вечерний посетитель. Бегающим взором быстро окинул комнату с бассейном и стал раздеваться.

— Эй, есть здесь кто?

— Приветствую в наилучшей из бань в городе, господин! Меня зовут Абулетес, и я — владелец этого дома освежающих наслаждений. Я… — Толстяк, завёрнутый в белоснежную простыню, которую он незадолго до этого с сопением и фырканьем достал и напялил, остановился на полуслове.

Его гость был в пыльной и изодранной одежде, с ушибами и ранами на теле.

— Плати заранее, парень, — внезапно сменил тон Абулетес. — Но, возможно, мы сможем договориться, иначе… — он с восторгом уставился на стройные бёдра посетителя.

Молодой человек скривил губы, и его выступающие передние зубы заблестели насмешливо и презрительно.

— Мне нужно просто выкупаться, ты, кусок сала. Заплачу наличными.

Презрительно бросив владельцу бани золотой динарий и моментально избавившись от своих громоздких одежд, он погрузился в нагретую воду.

— Митанни, мыло и полотенце! — закричал Абулетес, сжимая монету в потном кулаке.

— Вырастешь красавицей, малышка, — молодой человек вытер воду с глаз и только теперь заметил, что обратился к незрячей. Но если он и заколебался, то виду не показал.

— Некоторым мужчинам нравится, когда она так беззащитна. До сих пор ещё девственница. Если захотите… — многозначительная пауза не оставила у посетителя никаких сомнений в том, что ему предложено.

— Хочу просто спокойно выкупаться, — фыркнул он раздражённо и посмотрел на девушку с жалостливым сочувствием в глазах.

— Может, ты будешь любезен и оставишь нас? Твоя рабыня, без сомнения, хорошо позаботиться обо мне.

Владелец бани, покраснев от стыда и унижения, исчез тихо и молча, словно призрак.

— Напомни мне, что до того, как вернётся этот хам и жлоб, я хочу дать тебе награду, чтобы он её у тебя не отнял, — кивнул посетитель в сторону ушедшего владельца и прыгнул вниз головой в бассейн с водяными лилиями.

В тот же миг в зал из прихожей вбежала фигура, выхватила сумку из одежд купающегося и попыталась скрыться. Митанни пронзительно вскрикнула и бросилась по звуку наперерез, преграждая дорогу воришке. Слух, натренированный за годы, не подвёл. Два тела свалились на землю, конечности переплелись. Купающийся мгновенно вынырнул и, несколькими быстрыми гребками добравшись до бортика, выскочил из бассейна. Злоумышленник только что поднялся на ноги.

— Кувайро! — воскликнул удивленный молодой человек, с которого стекала вода.

Мужчина полез в сумку и извлёк из неё шкатулку.

— Тебя удивило, что я могу ходить? Не очень трудно прикинуться калекой. Ты думал, только ты сам обладаешь зрением, которое опознает драгоценность? Благодарю тебя за то, что сделал за меня всю грязную работу — и теперь я пошлю тебя к чёрту! — он дико оскалился и откинул крышку шкатулки. Его тут же окутала радужная вспышка.

— Ардазир! Помоги мне! Не-е-ет!

Мнимого калеку скрутило как тряпичную куклу. Черты его лица расплылись, и голова начала увеличиваться, становясь похожей на переросшую дыню. Отчаянный рёв усилился. Потом всё тело Кувайро обмякло, как раздутая туша овцы, из которой разом улетучился весь воздух, и сложилось в бесформенную кучу на полу.

Обжигающие переливчатые цвета поблекли и исчезли.

На мокрых плитках взахлёб рыдала перепуганная девушка. Возле неё лежала закрытая шкатулка. От Кувайро не осталось никакого видимого следа.

— Тихо, малышка, — буркнул Ардазир успокаивающе, хотя его сердце бешено колотилось чуть ли не в глотке.

Драгоценность, которая должна была обеспечить ему жизнь в роскоши, вероятно, представляла собой нечто большее, чем это первоначально казалось потрясённому воришке. Дрожащими руками он спрятал коробку в сумку и вытащил три динара, вложив их в руку незрячей.

— Никому ни слова!

— Что тут случилось? — рядом с ним возник удивлённый владелец бани.

— Я поскользнулся на кафеле и случайно сбил твою рабыню на пол.

— Митанни?

— Я в порядке, — кивнула та.

Абулетес перевёл подозрительный взгляд со своей рабыни на мокрого посетителя, который сжимал в руке тяжёлую сумку.

— Будет лучше, если ты оденешься, красавчик, и уберёшься отсюда поживее! Я не хочу никаких проблем! — прорычал он. — А ты, — набросился он на девушку-невольницу, — иди немедля подбрось дров, а то огонь в парной угасает!

— Как скажешь, — глумливо усмехнулся Ардазир. — Уже сыт твоей баней по горло.

Он вытащил из сумки удивительно роскошные одежды и из юного воришки вдруг превратился в сына богатого вельможи. Пригладил подсыхающие волосы тонким гребнем из слоновой кости, обул высокие ездовые сапоги из мягкой жёлтой кожи и широким размашистым жестом набросил через плечо коричневый бархатный плащ, расшитый золотыми нитями.

— А это ты можешь оставить себе на чай, — он оттолкнул грязные тряпки в сторону удивленного банщика и, звякнув занавесом из бусинок, исчез в прихожей.

— А ты что сидишь? Делай что поручил! — негодующе набросился Абулетес на растерянную рабыню, которая всё ещё сидела на полу после столкновения с Кувайро.

Девчушка с усилием поднялась, шатаясь, сделала несколько неуверенных шагов на ощупь и врезалась в своего хозяина.

— Проклятье, не можешь быть осторожнее!

Нервы многократно униженного работорговца не выдержали, и он взорвался в приступе скопившейся ярости. В воздухе просвистела плеть. Сквозь тонкие белые одеяния начали проступать сочащиеся кровью рубцы. Девчушка не вскрикнула, чтобы не разгневать хозяина дополнительно, а только тихо застонала, сжавшись калачиком от переполняющей её боли.

— Достаточно! — запястье банщика сжал чей-то стальной кулак.

— Кто ты? — вытаращил хозяин глаза на нового посетителя. — И кто, Имир раздери, ты вообще такой, чтобы командовать в моём собственном доме?

Перед ним стоял высокий мускулистый молодой человек с рысьими чертами лица, облачённый в потрёпанные одеяния, покрытые красной пылью. С его пояса свисал широкий меч в кожаных ножнах, а глаза светились убийственно холодной синевой.

Он сжал руку сильнее, и плеть выпала из руки Абулетеса.

— Вижу, ты очень искушён в наказании строптивой рабыни, храбрый муж, — процедил незнакомец сквозь зубы. — Я ищу юношу, который недавно пришёл сюда, — добавил он уже более спокойно, глядя на груду грязного тряпья и лохмотьев, оставшуюся от прежних посетителей.

— Покарай Сэт и тебя, и того грязного пса! — вспыхнул Абулетес при неприятном воспоминании. — Мне безразлично, куда уходят посетители. И ты тоже проваливай!

— Помедленнее, я ещё с тобой не договорил. Скажи мне, когда и в каком направлении он ушёл, и я тоже уйду.

Тут Абулетес совершил роковую ошибку. Вместо того, чтоб ответить, он отпрыгнул, потянулся за плетью, замахнулся и заверещал:

— Убирайся отсюда!

Однако плеть ударить не успела. Как по волшебству, в руках юноши вдруг возник сверкающий меч и рассёк кожаные ремни одним ударом.

— Стража! Помогите! Убивают! Стража! — заверещал Абулетес во всю глотку.

Молодой человек зарычал, как тигр, и уверенным ударом рассёк горло толстяка. Дугой хлынула кровь. Вода в неглубоком бассейне окрасилась розовым. Дальнейший крик утонул в хрипящем бульканьи. Владелец бани рухнул на землю как подкошенный. Белоснежная простыня, укутывающая его, покраснела от крови.

Мускулистый гигант не удостоил его даже взгляда. Подойдя к Митанни, он поднял её обмякшее тело с пола.

— Не бойся, дивчина, теперь тебя никто уже не обидит. Я должен уйти, да и ты убегай отсюда до прихода стражи. Ты свободна.

— Я не смогу убежать, господин. Я слепа, — тихо произнесла та, поднимая к нему своё прекрасное лицо с невысказанной молящей просьбой.

— Я не могу тебя взять с собой. Поспеши, — пробормотал варвар смущённо.

— Если я тут не останусь, меня обвинят в смерти господина. А потом казнят или отсекут мне руки, которыми я должна была его защищать, — девушка смолкла и обречённо опустила голову.

— Я взял бы тебя с радостью, но мне до этого, поскольку сейчас начнётся преследование. Если придётся убегать, то прямо по пятам ринется стража шаха.

Невольница больше и не просила, и не умоляла.

Конан быстро распахнул бисерный занавес и направился к выходу, чтобы по свежим следам преследовать свою добычу. Но через пару шагов остановился.

«Кром!» — ругнулся он раздраженно, повернулся и пошёл обратно в баню. Молча, без слов, он взял девушку на руки и пошёл с ней во тьму так же легко, как медведь бежит с газелью в пасти. В итоге, вместо магической драгоценности Конан нёс слепую невольницу.

И всё же он не планировал кратчайшим путём убраться из города. Его шаги вели к рынку, откуда он день назад так поспешно убегал.

— Не знаю, почему нас выгнали из замка, где мы играли так хорошо, — разочаровано протянул Карагиз. Впрочем, очевидное разочарование никак не отразилось на его идеальном произношении и дикции.

— Играли здорово, но не в подходящем месте, а также, по-видимому, в очень неудачное время, — вздохнул Хикмет и погладил шею тощего гнедого мерина, запряжённого в повозку.

Конь пошевелил ушами, но не прибавил шага. Это был опытный ветеран. Телегу он тащил уверенно, без чьего-либо понуждения.

— Ещё только рассветает, а городские ворота отворены. Мы должны радоваться, что шах Ара не спустил на нас свою гончую свору.

— Во-первых, его взбесил дикарь на ветвях, потом — пожар в замке. А та зеленоокая цаца — та не отрывалась от происходящего сцене, фыркая, как дикая кошка. Только это было глупое представление. И в Махраабаде мы уже никогда не покажемся… — стенания и жалобы Кермара исчезли, заглушённые грохотанием колёс. — Ах, девонька, как это ты сама в одиночку выбралась за городские стены? Это небезопасно для такой красавицы, как ты, — его ворчание неожиданно сменилось на тихо журчащий шепоток.

Прямо посередине дороги сидела скрюченная девичья фигурка. Это была явно не шлюха и не нищенка. Красивое облачение выдавало обеспеченную горожанку. Спадающие локоны волос не утратили ухоженного лоска и блеска даже под слоем пыли.

— Не могу встать, господин, я растянула лодыжку, — и она посмотрела на него смертельно усталыми тёмно-голубыми очами, мокрыми от слёз. Обеими руками схватилась за правую ногу, заметно распухшую выше щиколотки над туфлей.

— Тебе требуется помощь. Эй, Таур, проснись! У нас тут интереснейшая компания!

Из телеги, укрытой залатанной парусиной, выбрался коренастый человек с заспанными глазами. При взгляде на девушку он разом пробудился.

— Кто ты, девочка?

— Я иду до Шадизара к родственникам, — уклонилась Антара от ответа.

Она явно не желала поведать, как из роскошного великолепия блистающего дворца очутилась в дорожной пыли за пределами городских стен. Минувшая безумная ночь была полна запутанных событий и началась с пожара вверху башни. Даже Дахоману не удалось заставить замолчать истошно вопящую голову Медузы — стража на дверях, и эти нечеловеческие вопли ещё некоторое время терзали всех оказавшихся в замке людей, причиняя им нестерпимо-невыразимые муки, прежде чем молоток расплавился от жара. Чародей, бог знает почему, отчаянно бросился в пламя. А когда его принесли, он едва мог дышать. Лицо и тело обгорели, сожжённые почти дотла.

Шагия пребывала в необычайно мерзком настроении. Праздника уже не возвратить. Антаре пришлось остаться с ней. Она бесконечно долго расчёсывала медные волосы своей госпожи, протирала её виски ароматными мазями и носила ей тяжёлые бокалы красного вина. К утру девушка задремала перед опочивальней хозяйки, когда двери с треском распахнул сам шах, споткнувшийся об неё. Злобно сверкая глазами, он обрушил на свою наложницу множество упрёков, после чего насильно повалил Антару на землю и овладел ею прямо на глазах у Шагии. Едва осознавая, что происходит, она сломалась перед его страстью, подвергшись жёсткому насилию.

Искажённое ненавистью лицо Шагии помогло девушке оправиться от изнасилования. Медлить было нельзя. Чтобы не разбудить отца, она просто схватила плащ и пару золотых и, не попрощавшись, и побежала к ближайшим городским воротам, надеясь найти убежище у двоюродной сестры отца в Шадизаре.

— Сама и пешком? Если ты убежала из дома, то должна быстрее возвратиться. Путешествие по диким местам — небезопасная забава для молоденьких барышень из хороших семей, — нахмурился мужчина на бричке.

— Я не могу возвратиться, поверь мне, господин. Прошу, возьми меня с собой до Шадизара. Я заплачу за поездку.

Настойчивость в её голосе убедила мужчину.

— Ты ранена и нуждаешься в этом. Не надо давать деньги заранее. Если доберёмся удачно, заплатишь по своему усмотрению. И не называй меня господином. Кто когда-нибудь слышал, чтобы комедиантов величали как вельмож и господ? Меня зовут Таурус. Как мне тебя называть?

— Антара.

— Добро пожаловать в кочевую труппу Тауруса, Антара. Кермер, Карагиз, что смотрите? Не видите, что она не может подняться? Помогите ей забраться в повозку, раз я уже выспался.

Два раза повторять не потребовалось. Оба мужчины охотно шагнули вперёд и осторожно помогли девушке привстать, после чего уложили её на тюфяк в повозку под парусину. Спасённая не заметила даже, как из-под растрёпанных светлых волос негодующе блеснули голубые глаза, сузившиеся от обиды, и, извиняюще промямлив что-то, она уснула. Ответом ей была лишь враждебная тишина. Однако и она не длилась долго — вскоре её нарушил стук копыт.

— Путь до Махраабада мы преодолеем до рассвета, — забурчал Таурус про себя. И с опаской оглянулся.

Обвинения в похищении дочери горожанина для путешествующих бродячих комедиантов могло иметь весьма неприятные последствия. Лучше поторапливаться. Таурус выдохнул облегчённо, когда из пыльного вихря, взвившегося из-за поворота дороги, возник лишь одинокий всадник. Тот не выглядел опасным для них, хотя и явно куда-то спешил, нетерпеливо подгоняя каблуками здоровенную рыжую кобылу со сбруей и новым седлом. Однако, когда он разглядел комедиантов перед собой, то притормозил.

Судя по всему, этот молодой человек был благородного происхождения. Одни только жёлтые сапоги из натуральной кожи стоили целое состояние. На коричневом бархатном плаще сверкали золотые блёстки и камушки. Элегантный наряд дополняли расшитая золотом шёлковая рубашка и чёрные кожаные штаны наездника.

— Приветствую вас этим прекрасным утром, — заявил он, едва оказавшись в пределах слышимости. И хотя он и улыбался, его светлые глаза оставались настороженными. Он пристально осмотрел комедиантов, казалось, размышляя, что делать дальше.

— Что тебе, господин? — осторожно спросил Таурус.

— Куда вы держите путь?

Вместо ответа владелец балагана лишь неопределённо махнул рукой в сторону запада.

Молодой человек одобрительно кивнул.

— Похоже, нам по пути. Дорога небезопасна для одного. Не будете возражать, если я к вам на время присоединюсь? Чем больше людей вместе, тем легче защищаться от грабителей.

— Не знаю, достаточно ли мы хорошая компания для вас, господин, — ответил Таурус голосом, в котором явно не хватало энтузиазма.

Всадник на рыжей лошади вместо ответа потянулся к поясу и бросил Таурусу мешочек с серебряными монетами.

— Может быть, у меня появилось немножко времени, чтобы проехаться инкогнито, и потому вы для меня — наилучшая компания на свете.

— Против такого аргумента нельзя протестовать, господин, — Таурус подбросил в руке мешочек с деньгами. Эта сумма сполна покроет прибыль, утраченную в Махраабаде. — Мы рады приветствовать вас в нашем скромном обществе.

— Называйте меня Ардазир, — молодой человек закончил разговор и занял место в конце путешествующих.

— Седло новое, новый плащ, сапоги новые — кто знает, откуда и кто он такой, — проворчал находящийся впереди Хикмет так, чтобы всадник его не услышал. — Сынок вельможи, который натворил что-то у себя дома и теперь бежит от родительского гнева? Или, возможно, наёмный убийца, скрывающийся от преследования закона? Говорю тебе, Таурус, мы не должны позволять ему находиться с нами, пусть бежит в одиночку. Как будто тебе не хватает той беглянки.

— Не каркай, Хикмет. Может он просто захотел покинуть город без надзора родителей и заплатил более чем хорошо. В самом деле, и как я бы смог запретить ему ехать с нами?

Солнце, уже потратившее много времени, чтобы воссиять над горизонтом, начало палить. Тень, укрывающая их передвижение утром, уменьшилась и отступила. Повисли изнуряющий зной и духота.

Хикмет с сожалением махнул рукой и ушёл, не дождавшись ответа, к остальным.

— Советник Дахоман умирает, госпожа. Катается и орёт в бреду. Кричит о каком-то кристаллическом талисмане. И без устали повторяет твоё имя. Наисветлейший шах выехал спозаранку на охоту, даже не сменив одежду, в которой был на пиру. При этом безумно стегал коня, как взбешённый.

Шагия сжала белоснежные зубы аж до боли. Раздражённая и обиженная из-за ревности предыдущей ночи, она хорошо понимала серьёзность ситуации.

— Где эта сучка Антара?

— Как сквозь землю провалилась. Даже Фараз не знает, куда она исчезла. — Бартакус неловко смолк.

— Ну? — подстегнула его наложница, так барабаня костяшками пальцев по крышке инкрустированной шкатулки, что та аж подрагивала. Казалось, что изящная фарфоровая фигурка танцовщицы на её крышке ожила.

— Здесь побывал личный раб шаха. Ара хочет, чтобы вы до этой ночи освободили эти покои. Он повелел подготовить для тебя комфортабельный дом в квартале купцов.

— Меня выселяют? В квартал купцов? — Красотка Шагия плюнула с презрением, достойным женщины благородных кровей. — Неужели тот грубый хам полагает, что я отношусь к торгашам? Что буду чесать языком над кочанами капусты с упитанными купеческими бабищами?

Она сердито отшвырнула шкатулку на землю. Фигурка разбилась, редчайший кхитайский полупрозрачный фарфор разлетелся на тысячи мельчайших молочно-белых черепков. Обида опалила, как клеймо. Но никакого выбора у неё не было, и она хорошо знала об этом.

Капитан стражи в смущении опустил голову, понимая глубину её унижения.

Шагия не хотела сдаваться. Она не привыкла проигрывать и поэтому гордо подняла голову:

— Бартакус, не откажешь мне в помощи?

— Что будет угодно, госпожа.

Наложница не уловила пренебрежения в его голосе. Впервые в жизни она внимательно посмотрела в глаза человека, который стоял перед ней, и увидела в них глубокую преданность и, возможно, нечто большее.

— Вижу, что тебе можно верить. Ты меня не предашь.

— Никогда, моя госпожа. — Бартакус ударил сжатым кулаком себя в грудь, а его глаза запылали фанатичным огнём.

— Тот киммериец, Конан, должен был принести мне хрустальную шкатулку из башни Дахомана. — Она неловко замолчала. — Хм… советник всё равно хотел мне её просто подарить. И я не знала, что такое случится. Понятия не имею, что произошло в башне. Может, ему не удалось раздобыть шкатулку, а может он специально организовал поджог. Скорее всего, он решил оставить драгоценность при себе, и теперь уже где-то на пути из города… Я дам тебе рекомендательные письма к моим приятелям в Аренджун и Шадизар. Они помогут тебе, когда потребуется. Если варвар ещё жив, найди его. Как только найдёшь — убей, а ту шкатулку принеси мне. И помни — ни при каких обстоятельствах не вздумай её открывать!

Бартакус опустился перед ней на колени:

— Ты получишь её. Скорее я умру, чем подведу!

Было очевидно — он счастлив, что мог стать хоть чем-то полезен своей повелительнице. И у него не возникло никаких сомнений или вопросов относительного услышанного. А в придачу ещё и выпала возможность убить наглого дикаря! Это само по себе являлось достаточной наградой.

— Иди и вернись живым, — Шагия погладила его по щеке.

Это был жест ледяной страсти. Взор её очей обжигал, словно хлыст.

Полдень тихо катился к предвечерью. Пересечённая возвышенность с лиственными лесами постепенно перешла в засушливые каменистые степи. Развесистые дубы и ясени сменились корявыми грабами с серебристой корой и карликовым можжевельником. Изнурённые зноем комедианты прошли мимо подножья горы и глади соляных озёр, чьи берега очерчивала ряд блестящих белых кристаллов.

Зурн, Карагиз и Хикмет возглавляли небольшую процессию. Шли они в основном молча, лишь изредка обмениваясь репликами. Было видно, что передвигающийся таким способом старик изрядно утомлён, но продолжает упорно шлёпать дальше. Отдохнувшая Антара села в бричке сзади. Возле неё шёл Кермар. От его бормотания и огорчений не осталось ни следа. Он на ходу играл на мандолине, свисающей с его плеча, травил пошлые анекдоты и шутки, заискивал, сулил девушке небольшие подарки. Ардазир, который тщетно пытался завязать разговор с Таурусом, наконец привязал лошадь к повозке и подсел сбоку, пристраиваясь к Каринне. Оживлённый разговор, перемежаемый вспышками хрипловатого смеха и глуповатого ребячьего хихикания, показывал, что оба весело развлекаются. Владелец балагана замыкал процессию, и его запавшие глаза время от времени на миг задумчиво останавливались на Антаре.

Внезапно голубое небо над их головами затянуло серо-стальными тучами. Хотя солнце ещё стояло высоко над горизонтом, день потемнел задолго до ночной мглы. Казалось, что своевольный повелитель разом задул освещающую мир лампаду. Удушливая тяжёлая духота накрыла их как мокрое покрывало.

— Необходимо скорее найти укрытие от дождя, — заявил Хикмет.

Как нарочно, ничего подходящего не было видно. Неглубокую долину, через которую они проезжали, справа окаймляло каменистое дно высохшего потока, а за ним, насколько хватало взора, лежали непроходимые поля валунов. Слева вздымались до трех саженей ввысь выветренные скалы без единого навеса. Не было иного выбора, кроме как идти дальше.

Прямо им в лица со свистом ударил порыв шквалистого ветра, принёсший и первые маленькие капельки дождя. Резко похолодало.

Кобыла Ардазира начала пугливо брыкаться. Юноша вынужденно взял её на короткие поводья. Хикмет присел в крытую бричку к обеим женщинам и взял поводья обеспокоенного гнедого. Остальные люди инстинктивно столпились, обступив бричку. В парусину ударили первые тяжёлые капли.

Они проехали лишь с десяток саженей, когда внезапный порыв ветра едва не опрокинул укрытую тележку. Четверо мужчин приложили усилия, чтобы удержать её на дороге.

Зурн подскочил к гнедому и набросил свой плащ ему на голову. Зверь трясся, дрожа всем телом, но стоял на месте. Кобыла усиливала сумятицу тем, что взбрыкивала сзади. Ардазир буквально повис на вожжах, чтобы она не вырвалась. А потом всех залило непрерывным потоком воды, настолько плотным, что и люди, стоящие возле раскачивающейся брички, и её парусиновое покрытие мгновенно промокли.

Небо пересекли ослепительно блестящие вспышки молнии. Раскаты грома эхом отразились в скалах, как будто пронеслась, грохоча кованными железными колёсами, колесница Митры — в последний судный день за грехи всего человечества. По пересохшему руслу потекли, набирая силу и сливаясь в журчащий поток, струйки воды.

Пришлось передвинуть бричку поближе к скалам. Коней завели с подветренной стороны. Зурн и Ардазир остались с ними, остальные спрятались под промокшую капающую холстину. Казалось, что этот хаос — испытание, ниспосланное богами — продлится бесконечно долго. Но спустя какое-то время проливной дождь, сквозь пелену которого не было видно и на два шага, внезапно перешёл в пронзающий, холодный ливень.

Рыжая кобыла внезапно заинтересованно фыркнула. Откуда-то спереди в ответ раздалось приглушенное радостное ржание. Ардазир и Зурн переглянулись. Слов не требовалось. Конь, который ранее был взволнован из-за непогоды, успокоился и уверенно пошёл на звук. Через пару шагов в скалах показалась широкая расщелина не менее двух сажен в ширину. Ржание доносилось прямо из неё. А с ним — запах горящего огня и жаркого.

Ардазир непроизвольно и неосознанно облизал губы. Они осторожно вступили в скалистую расщелину с многочисленными извилистыми поворотами. Прошли около пятидесяти шагов, когда тропка внезапно оборвалась, завершившись маленькой площадкой, большую часть которой укрывал как навесом огромный выступ. Почти на расстоянии вытянутой руки от них светился в полумраке небольшой огонёк, освещающий благородного тёмного чалого. Это был красивый жеребец с огромной выгнутой грудью, длинными стройными ногами и короткой тёмно-серой шерстью с подпалинами в виде серебряных звёздочек. Изящная маленькая голова с роскошной густой тёмной гривой повернулась к вошедшим и беспокойно фыркнула, вслед за чем конь застучал копытами, высекая из скалы искры.

Только теперь все заметили и его владельца. У огня сидела одинокая девушка, почти дитя, и поворачивала вертел, на котором был наколот соблазнительно пахнущий кролик. Девица куталась в потрёпанный плащ, который резко контрастировал с внушительным благородным зверем. Чёрные волосы ровными прядями спадали на плечи, глубокие тёмные глаза неподвижно смотрели прямо перед собой.

— Простите, сударыня, что нарушаю ваше уединение, — доброжелательный голос Зурна внушал доверие. Он с интересом смотрел на девушку, словно пытаясь разгадать тайну ее присутствия в такой пустоши.

— Кто вы? — поинтересовалась она, даже не глянув на вошедших.

— Просто странствующие актеры. Проливные дожди застали нас в пути. Дозволишь обогреться у твоего огня? — Зурн немножко двинулся вперёд.

Ответа не последовало.

— Мерзавец! Так мы опять встретились! Я так и думал, что найду тебя по следу!

Из мрака выскользнула какая-то тень, и Ардазира, который только что вступил в круг света от костра, тут же схватил за горло человек, ранее прятавшийся у подножия скалы. Воришка едва успел пискнуть, прежде чем давящий захват, уже знакомый ему, стиснул его глотку, почти перекрыв дыхание.

— Господин, мой бесценный господин, пощади меня! Ради белоснежной красы всемилостивейшей Деркето, я просто не имел иного выбора! — Ардазир хватал ртом воздух, как рыба на суше.

— Обожди! Пожалуй, ты не прав по отношению к нему, — попытался вмешаться Зурн.

— Он хотел меня убить! — проворчал Конан и сильнее надавил на горло воришки.

Молодой человек посинел, его глаза вылезли из орбит. Прерывистое дыхание перешло в отчаянный хрип.

— Конан, прошу, нет! Не убивай его! Он же был добр со мной! — умоляющий голосок Митанни застал удивлённого киммерийца врасплох.

Варвар ослабил зажим, но глотку юноши не выпустил.

— Я не хотел тебя убивать, — засипел Ардазир. — Если бы захотел, ещё тогда мог бы сбросить тебя с башни головой вниз. А так — просто оглушил, чтоб не путался на моём пути. Собственно, этим я на самом деле я спас твою жизнь.

— Если бы меня схватила дворцовая стража, то моя жизнь предназначалась бы только для забав палача шаха, — проворчал Конан, всё же отпуская его.

— Если я не ошибаюсь, то я видел вчера твоего чалого на рынке. Тот коротышка, кофийский жмот Динак, вероятно, будет достаточно раздражён, когда обнаружит, что из-за ограды исчез его лучший жеребец. Ты — разбойник, я — тоже. А на башне я был первым. — К вору понемногу возвращалась решимость. Он осторожно ощупал саднящее болью горло, но даже не рискнул попытаться сбежать. — Кроме того, у тебя теперь нет причин бежать из города. Того, что ты искал, никто не хватился. Все думают, что случайный пожар в башне уничтожил всё, что было внутри. Если хочешь, я компенсирую ущерб. Успокойся. — Он быстро потянулся к поясу и достал мешочек звенящих золотых динаров.

— Сдаётся мне, что лучше сломать тебе шею сразу, не откладывая на потом! — проворчал Конан придушенному, но гнев в его голосе понемногу исчезал.

— В конце концов, Шагия тебя подвела и обманула, ты ничем ей не обязан! А Шадизар ещё больше и богаче, чем Махраабад — и зачем тогда возвращаться?

Умелым движением Конан прикинул вес мешочка, полученного от Ардазира, и сунул его себе за пояс.

— Так лучше. Но будь осторожен. Я не спущу с тебя глаз. Лишь только небольшая уловка — и послужишь пищей воронам.

— Господин, я знаю, что у тебя нет повода и причин быть добрым по отношению к нам, — смущённо обратился Зурн к Конану в наступившей неловкой тишине. — Но буря застала нас на дороге, и мы до костей промокли. С нами две женщины. Можем ли мы воспользоваться твоим гостеприимством и присесть к огню?

— Сколько мужчин?

— Четверо.

— Так приводи их, — неохотно кивнул киммериец. Хотя он и хотел изгнать комедиантов под дождь, но вдруг вспомнил о Митанни, которая сегодня села на коня в первый раз в жизни и которую он снял с седла чуть ли не полумёртвой. Для неё же будет лучше, если она заберётся в телегу. По крайней мере, тогда она не будет сидеть у него на шее. Он проводит её и комедиантов до Шадизара и распрощается с ними.

Ардазир воспользовался мгновениями затишья и бочком придвинулся к Митанни.

— Спасибо, малышка. Ты уже второй раз мне помогла. Я твой должник, — произнёс он тихо, но тепло. — Перед тем, в бане, этот твой дикарь почти наткнулся на меня. И лишь в последний миг мне удалось протиснуться в проход, — добавил он искренне, торопливо, как бы стыдясь своих слов благодарности.

Дождь постепенно утихал. В воздухе запахло свежестью. По ложу ручья с гулким рёвом нёсся неистовый поток воды. Разрывая немногочисленные облака, на мгновение показалось и заходящее солнце, озарило кровавым цветом вершины скал, нависших над головами, после чего окончательно скрылось.

В сухости под навесом потрескивал огонь и приятно потеплело. Шесть мужчин и три женщины, съёжившиеся и сгрудившиеся вокруг него, понемногу впадали в дремоту, измождённые и обессиленные. Только Конан глядел в горящие угольки, размышляя о будущем, и в их зареве видел своё грядущее, полное кровавых сражений и побед, богатой добычи и красивых девушек с шелковистой кожей и ярко-красными устами.

Человек выжидающе стоял напротив Конана. Его массивный меч отражал ослепительные вспышки солнца. Шлем закрывал лицо, но решимость убивать и выживать сквозила из каждого его движения. Конан испытывал такое неоднократно, но теперь он почувствовал страх. Ужас, парализующий страх пред смертью. Но было тут и кое-что ещё. Какая-то жалость, опасение перед убийством того, другого.

Противник двигался по кругу, ступая бесшумно, словно хищная кошка. Нервы Конана натянулись, как струны. Противник не нападал, держась на расстоянии досягаемости клинка. И Конан снова содрогнулся. За все это время, может быть за минуту или больше, его соперник не допустил ни одной ошибки, а движения его были очень грациозны. Киммериец, словно боровшийся с отражением в зеркале, почувствовал восхищение противником. Будет жалко убивать этого человека. Если это вообще возможно.

Оба напали друг на друга внезапно и стремительно, словно кобры. Последовал смерч убийственных ударов. Конан и его противник поочерёдно обменивались ударами, проверяя защиту друг друга с такой скоростью, что обычным смертным вряд ли удалось бы вообще хоть что-то рассмотреть.

Воины молча отскочили друг от друга. Неестественную тишину нарушало только их учащённое дыхание. По груди обоих мужчин стекал пот — единственный признак физической нагрузки и одновременно огромной сосредоточенности.

Время потеряло свой смысл. Во всём мире остались только они двое.

«Теперь это действительно Жизнь», — пронеслось в голове у Конана.

Он перепробовал почти все фехтовальные трюки и уловки, которым за всё время разнообразной, хотя и короткой жизни научился. Соперник отражал их один за другим, копируя абсолютно во всём. Сам он атаковал Конана хаотично, делая совершенно непредсказуемые выпады, но без малейшей утраты устойчивости и равновесия. Он словно поддразнивал киммерийца, и этим выводил его из себя. Теперь же противник отразил удар, нанесённый ему слева, и варвар получил тягучий укол кинжалом в живот.

Конан ощутил обжигающую боль. Словно во сне он смотрел, как из открывшейся раны в его собственном теле хлещет кровь. В рассечённой брюшной полости виднелись глянцевые внутренности.

«Это конец», — подумал он.

— Ты победил, — прохрипел варвар, с головы которого сполз шлем. — Это был хороший бой.

В тот миг противник киммерийца в первый раз предстал его удивлённому взору, пренебрегая защитой. Из последних оставшихся сил варвар тихо, словно волк, набросился на него с жаждой отомстить за своё смертельное ранение. Остриё его меча разорвало сонную артерию человека чуть ниже края шлема. Из горла хрипящего соперника брызнул поток яркой крови. Оба сражающихся рухнули одновременно.

— Это был хороший бой, — снова просипел Конан, но на этот раз удовлетворённо. Схватив мертвеца за ноги, он подтянул его к себе, снял с него шлем — для того, чтобы поглядеть в лицо своего противника прежде, чем предстать пред Кромом — и замер от ужаса.

В ясное небо взирали незрячие голубые глаза. На испещрённом шрамами лице воина, посеревшем от утраты крови, застыло выражение неверящего удивления. Точно такое же выражение лица было теперь и у умирающего Конана. Тело противника понемногу холодело, песок багровел, пропитываясь кровью погибшего, которая вытекала из него вместе с жизнью, словно из разорванных рыбацких сетей.

То лицо… было его лицом!

«Кром!» — яростно рванулся киммериец и чуть не свалился в выгорающие угольки.

— Не требуй твоего неотёсанного северного деспота. Приди ко мне, ты, Конан из Киммерии, уже сейчас взмокший от ужаса. А когда узнаешь, что не сможешь отличать реальность от сна… — В полусне он услышал злобный женский смех, подобный звону колокольчиков из льда, и полностью проснулся.

Комедианты, раскинувшись вдоль всего костра, крепко спали. Таурус героически храпел. Не отставала и Каринна. Их ночной дуэт был почти так же голосист и громок, как и пение на рынке.

— Приснился плохой сон? У меня иногда бывает такое, — произнесла Митанни за спиной варвара, взирая незрячими глазами куда-то через плечо Конана.

Вместо ответа варвар фыркнул и сердито потряс головой, отгоняя кошмарные видения. Потом ощутил робкое прикосновение мягкой ладони, холодящей, как роса ранним утром. Удивительно сильные пальцы стали нежно массировать раскалённые виски. Под их уверенными прикосновениями последние остатки наваждения исчезли, словно утренний туман под солнцем.

В этом году весна пришла рано. Яркое солнце отражалось на глади озера Венна и озаряло ослепительными светом огромные каменные блоки циклопической кладки. Слабый ветерок доносил сладкий аромат цветов с близлежащих лугов аж до крепости Топраккале.

Мужчина на бастионе не внимал красоте дня, словно не замечая её. Закутанный в широкую чёрную мантию с закрывающим лицо капюшоном, он нетерпеливо ходил взад и вперёд. Несмотря на защиту, его глаза больно кололи яркие блики, отражающиеся от водной глади. Его зрачки, слишком маленькие и круглые, чтобы быть людскими, всё ещё оставались почти человеческими, хоть уже и достаточно приблизились к кошачьим, и посылали мучительные импульсы, бьющие в голову. Нар-Дост проходил через предпоследние трансформации.

Чем больше он утрачивал человеческий облик, тем легче овладевал силами магии. И всё же трудно было свыкнуться с собственным отражением в зеркале. А когда выросли жабры, Нар-Дост едва это пережил. В минуту слабости он даже хотел покончить с жизнью, уже не в силах переносить и терпеть ужасную боль. Но всё же он выдержал. Сероватый полумрак и мрачный мир на дне озера его очаровал. Там он стал проводить долгие часы. Дышал холодной водой, что давало ему частичное освобождение от бесконечной боли, и думал о будущем.

Ещё одно превращение. Даже на его запястьях и бёдрах вместо появившейся тонкой прозрачной мембраны вскоре нарастут костные наросты — хрящи, придающие форму крыльям, и сможет летать. Повелевать землёй, водой и воздухом. Овладеет целым светом. Он всё должен испытать сам — и тогда он будет править всем миром.

Нар-Дост задумчиво поглядел на крутые гранитные вершины на горизонте. Одна вещь не переставала его тревожить. Пропорционально его увеличивающимся силам возрастало и некое противодействие. Он никогда не встречался с ним лицом к лицу, но воспринимал его ощутимо. И не понимал, откуда это ощущение берётся.

Его ученик Сайят-Нов безгранично любит его, в этом маг был уверен. Когда несколько раз в год он сталкивался с гуляющими обывателями города Кармайру, с которыми у него не получалось разминуться, те быстро опускали голову. Они не отваживались на него даже взглянуть. Тот ублюдок Харам недавно перестал даже и высовываться из дома. А Кетт уже десять лет как мёртв.

Тем не менее Нар-Дост ощущал противодействие. Это витало где-то в воздухе, в воде, в древних величественных валунах каменной кладки, в тёмных тенях его спальни, когда он утром ворочался на ложе, обливаясь потом. Пробуждал его ото сна звонкий злобный смех, леденящий, как звон колоколов из льда. А во сне он видел строгие осуждающие лица. Лица людей, которые его не боялись.

«Кто они? Где их найти? Успеет ли пройти через преобразования, прежде чем те уничтожат его?»

А они его хотят уничтожить, в этом он не сомневался.

Минувшей ночью они опять ему явились. Зрелая женщина и мужчина в расцвете сил, выглядевшие как двойняшки. Одни и те же оттенки коричнево-золотых волос, характерных для коринтийцев. Те же карие глаза. Как и строгие прекрасные лица, полные внутренней силы. Они не промолвили ни слова, только молча взирали на него. В их пронзающих взорах сквозили настороженность, неприязнь и жалость.

Нар-Дост пробудился с сердитым рёвом, настолько сильно его оскорбил облик тех двоих. Он разжёг свечи. Его лицо в шлифованном зеркале слишком явно и отчётливо указало на изменения его тела. Драгоценный вендийский камень от удара его кулака раскололся на тысячу кусков. Он задул огонь и долго прохаживался по тёмной комнате, прежде чем опять лечь на ложе.

Устрашающие видения преследовали его и дальше. На этот раз ему явился мужчина. На самом деле — двое одинаковых, как и те близнецы, людей. Черноволосый синеглазый варвар, сражающийся за жизнь на смерть. Нар-Дост никогда не видел, чтобы кто-то так сражался. От варвара исходила угроза. Он был олицетворением примитивных, первобытных сил ещё с тех времён, когда люди ютились в пещерах и их жизнь едва ли ценилась и стоила больше, чем жизнь мотылька-однодневки. Видение двоих сражающихся было недолгим, однако всё более притягательным. Оба сцепившихся дикаря рухнули почти одновременно. А над их остывающими телами звучал смех, так хорошо знакомый магу. Жестокий, насмешливый, мелодичный смех, который в его голове отзывался эхом всё чаще и чаще по мере его трансформации.

— Твоё лекарство, наставник.

Сайят-Нов услужливо подал ему чашу из кованой бронзы, которая когда-то принадлежала Кетту. Нар-Дост из неё пил с радостью, и его ученик это знал.

— Ну, хорошо смешал, — похвалил его чародей.

Бледное веснушчатое лицо мальчика зарделось, вспыхнув от восторга. Он всего лишь смешал вино с болеутоляющими успокоительными средствами, но полученная похвала обрадовала его. Он любил своего хозяина. Нар-Дост был ему и отцом, и матерью, которых он никогда не знал. Когда женщины из крепости нашли однажды утром на деревянном мосту перед водосбросом и укреплением подкинутого кем-то брошенного малыша, бредящего в горячечной лихорадке, чародей своими отварами из трав сохранил ему жизнь. И нарёк его именем «Сайят-Нов» — «Возрождённый»».

Это случилось во времена Кетта. Тогда Нар-Дост был всего лишь лекарем при замке, молчаливым ворчуном, который с помощью белой магии вылечивал воспаление суставов старикам, а также реально или мнимо предлагал исцелить мужчин от мужского бессилия и женщин от бесплодия.

— Отче, что значит «Нар-Дост»? — спросил малыш, едва к нему вернулось сознание.

Лекарь погладил его по голове.

— На древнем мёртвом языке в окрестностях моря Вилайет это означало человека, о чьих подвигах слагают легенды, — ответил он со странной горечью в голосе.

Тогда тот парнишка ещё не мог назвать его «отцом».

За последние три года ученик видел своего повелителя без рубашки только один раз. И то случайно, когда вечером отправился к озеру ловить рыбу. Уже стемнело, поэтому видимость была никудышная. Но в одном Сайят-Нов был уверен: тварь, которую он мельком заметил вылезающей из холодных волн, безусловно, не человек.

— Нов, недоносок! Спишь средь бела дня? — Раздражённый голос разом вернул парнишку на нагретые солнцем укрепления, охраняющие вход в город.

— Прости, Учитель!

Маг сердито фыркнул:

— Говорил тебе бежать за Варьяном.

Сайят-Нов заёрзал и начал неловко мяться.

— Ну что? Разве не слышал?

— Это злой, плохой человек. Хромая старушенция, что живёт у Харама говорила: он — порождение тёмных сил, и те силы его когда-нибудь поглотят. Людям в городе не нравится ни Варьян, ни его братья.

«А тебя ведь ненавидят ещё больше», — грустно и с печалью подумал парнишка, не рискуя произнести это вслух.

— Не слушай бред старых баб, — произнёс Нар-Дост резче, чем первоначально предполагал. — Немедля отправляйся!

Парнишка не решился дальше противиться. Опустив голову и плечи, он скрылся в крепости. Через некоторое время маг увидел его небольшую фигуру, бегущую трусцой по холмистой извилистой дороге к Кармайре.

«Проклятая ведьма!» — Нар-Дост стиснул зубы и сердито забросил ценную бронзовую чашу далеко в тёмные волны озера.

Старую няню, воспитавшую Кетта, теперь уже полуслепую и беспомощную калеку, он упустил из виду в тот же день, когда Кетт на пиру лишился зрения. Хотя бывший повелитель замка просто выплеснул на неё свою отчаянную ярость, теперь та молилась на него и считала мучеником. Таких людей требуется вовремя останавливать. Тогда он проявил излишнюю мягкость. Подобной ошибки он во второй раз не повторит.

Поездка длилась уже четвёртый день. Они давно миновали ложе каменистой пустыни. Комедианты оказались хорошими спутниками — каждый вечер вытаскивали откуда-то из брички музыкальные инструменты и кувшины с дешёвым вином. Радостные и печальные мелодии в сопровождении мандолины, флейты, бубенцов и тамбуринов потом долго звучали в ночи.

В свободное время Кермар и Зурн обучали Антару игре на мандолине. Та быстро улавливала преподаваемое и сияла от похвал, которыми оба её награждали. Кроме того, и Таурус находил для неё только добрые слова, и даже старый Хикмет переставал покрикивать рядом с ней. Лишь Каринна недовольно поджимала губы всякий раз, когда на неё поглядывала. Карагиз же держался в стороне и редко вмешивался в разговор.

Митанни также в основном молчала. Следы плетей Абулетуса понемногу исчезали, и девушка с каждым свободно прожитым днём расцветала. Однако держалась за Конана, как клещ. Иногда застенчиво перебрасывалась парочкой слов с Зурн и — что удивительно — с Ардазиром, которому даже удалось вызвать мимолетную улыбку на её лице. Однажды утром она обнаружила у головы букетик фиалок, а иногда удивлялась горсти сладких свежих лесных ягод рядом с собой.

Киммериец изначально избегал проявлений неподдельной заботы и симпатии к слепой девушке, однако это несколько сблизило и его, и парня.

Их путешествие продолжалось спокойно, и даже Конан убедился, что его никто не преследует. Таурус, однако, считал, что им следует оглядываться, покуда они не доберутся до города.

Шадизар лежал всего в двух днях езды впереди. Насколько хватало взоров, всюду простиралась степь, на западе окаймлённая фиолетово-лиловыми тенями далёких гор. Пустошь, засушливая большую часть года и имеющая расцветку серебристой охры, после весенних дождей стала ярко-зелёной.

Они проехали лесом, переполненным зверьём. Очевидное изменение рациона предыдущих скудных деньков обрадовало всех.

Лагерь разбили в полдень возле источника чистой воды на маленькой травянистой полянке.

Конан изготовил импровизированной лук из прочных, гибких ветвей кедра. Тетивой лука послужили длинные конские волосы из хвоста его чалого рысака. Мысль о хорошо пропечённой оленине моментально вытеснила из его мыслей почти всё остальное.

— Возьми меня с собой, прошу. — Антара возникла возле него тихо, как призрак.

Благодаря настою из смеси трав, приготовленному Каринной без энтузиазма, но хорошо, и влажным примочкам та передвигалась почти без проблем.

— Лес — не лучшее место для исцеления раненой лодыжки, — возразил киммериец.

— Если я не смогу идти дальше, то сама вернусь сюда, — настаивала она.

— Будет лучше, если ты останешься здесь, — отверг её предложение Конан, которого не прельщало тащиться через лес с хромой девушкой.

— Пожалуйста, — прильнула к нему девушка всем телом.

Возражения Конана иссякли.

Казалось, они прогуливаются по обширному лесопарку. Развесистые платаны с широкими листьями смешались с оливами, столетними буками и каштанами. Их лиц, обжигая, касались ветки лавра с всё ещё зелёными листьями. Они обогнули изломанные дубы и заросли кустарников мирта, покрытые тяжёлыми крошечными белыми цветами. Цветущие рододендроны изо всех сил радостно пылали палитрой оттенков розового, ярко-красного и фиолетового и оглушали опьяняющими ароматами. На земле виднелись пересекающиеся цепочки следов оленей, муфлонов, антилоп и газелей.

Антара с гривой чёрных кудрей, умело сплетённых на затылке, ловко пробиралась сквозь сплетённые заросли пышной растительности. Если бы киммериец не знал, что она выросла в королевском дворце, а с природой была знакома лишь по ухоженному парку шаха, он подумал бы, что она рождена в деревне и лес знает с детства.

— Там, — указал варвар в сторону близлежащего ручья. — От жары звери начнут стягиваться сюда в полдень, чтобы передохнуть у воды. Будь осторожна, когда ступаешь. Треск сломанной или потревоженной веточки может отпугнуть многих, сорвав нам намеченный ужин.

Девица, соглашаясь, кивнула и просто последовала за ним след в след.

Вскоре они наткнулись на глубокий пруд. Берег вокруг него был усеян отпечатками сотен копыт.

— Сюда многие приходят на водопой, — Конан замедлил шаг.

Антара, не успев среагировать, слегка врезалась в него. На миг мускулистая рука варвара коснулась небольших твёрдых грудей, прежде чем девушка с загадочно-непостижимым взором отступила на шаг.

— Стой, нужно укрыться здесь, в тени. Звери сами придут к нам, — добавил киммериец чуть более нежно, чем обычно, поскольку мимолётное прикосновение не выходило у него из головы.

Они расположились в тени укрытия, которое обеспечивал им суковатый корявый дуб и два кустарниковых рододендрона. Тут, в тени густого леса, кустарники только начинали расцветать. Антара сорвала полураскрывшийся бутон и воткнула его за ухо.

— Слушай… — она не закончила вопрос, поскольку Конан прервал её решительным «Тсс!», тем самым вновь вернув её мысли к охоте.

Стена кустарников лишь едва дрогнула, когда на полянку у пруда осторожно вышли две газели.

Антара потянулась к импровизированному луку, глаза понемногу начали расширяться, разгораясь охотничьим азартом. Тогда Конан неодобрительным жестом положил свою огромную руку на её тонкое запястье и сурово сдвинул брови. Изящные звери спокойно напились и, испуганно отпрыгнув, скрылись в лесном сумраке.

— Вероятно, они беременны, — пояснил киммериец. — Подождём оленя, — добавил успокаивающе.

— Первый выстрел — мой, — ответила решительным шёпотом девушка.

Белые зубы варвара блеснули в усмешке.

Послеполуденный удушливый зной медленно уступал место надвигающимся сумеркам предвечерья, когда на противоположном берегу громко затрещали ветки. К воде выбрался олень. Он осторожно оглянулся по сторонам и принюхался, прежде чем склонил голову к водной глади. Этого момента и ждала Антара. Тихо опустившись на колени, она положила стрелу на тетиву, медленно, плавным движением, натянула её, прицелилась и застыла.

— Спереди его сложновато поразить. Подожди, пока повернётся, а затем целься позади лопатки, — зашептал Конан возле неё.

Антара нетерпеливо тряхнула головой, прикидывая расстояние между собой и зверем, и твёрдой рукой выпустила стрелу. Раненый олень, подпрыгнув как кузнечик, отскочил в сторону и скрылся в ближайших кустах.

— Несомненно, он ранен, — разочаровано забурчал варвар. — Кто знает, сколько теперь мы его будем гнать и преследовать.

При представлении о том, что для воплощения надежд о пожаренном бедре придётся тащиться не одну милю, его настроение резко понизилось.

Они пересекли поток вброд немного выше по течению. Олень лежал под могучим огромным буком, меньше, чем в сотне шагов от места выстрела. Мощный поток яркой крови свидетельствовал о том, что стрела попала прямо в сердце.

— Чёрт, точное попадание, — прогудел Конан, глядя на Антару одновременно и восхищенно, и осуждающе.

Та радостно улыбнулась:

— Когда я ещё была ребенком, мой отец владел шемитским рабом. У того были чёрные кудрявые волосы и борода, брови толщиной в большой палец и нос, как клюв орла. Хоть он и выглядел угрожающе, но меня он любил. А я — его, а не свою няню. Он говорил, что когда-то был воином. Он-то и научил меня стрелять из лука. И с тех пор я почти ни разу не промахивалась.

Девушка подошла к павшему зверю и погрузила средний палец в рану, смочив его в густом потоке крови.

— Она солёная, — облизнув палец, она пристально посмотрела киммерийцу прямо в глаза.

Капелька красной жидкости осталась на краешке её губ.

Кровь в уголке рта и ароматы тёплого вечера полыхнули как огонёк.

Сильнейшее сочетание.

Варвар крепко обхватил её руками и слизнул каплю красного цвета. Поцелуй, которым она ему отплатила, ответив на нежное прикосновение, был далеко не невинный. В нём билось, пульсируя, тёмное течение дикой страсти, звучал смех пьяных наидешёвейших шлюх с пристани и визжащий рёв труб последнего суда. И киммериец повалил её на землю.

Злобное рычание, услышанное им где-то на краю восприятия, резко заставило его опомниться. Они были не единственными, кого привлёк запах крови.

Над добычей Антары, едва ли в десяти шагах от них, присела чёрная пантера. Передние лапы с обнажёнными когтями, крепко вцепившиеся в лежащую тушу, и обнажённые клыки ясно давали понять, что оленя она считала своей добычей.

Конан вскочил на ноги. В его голове молниеносно пронеслась мысль, что единственное оружие, которое сейчас имеется у него под рукой — это кинжал. Ему казалось излишним тащить с собой длинный меч, и он оставил его в лагере на привале, а теперь об этом горько сожалел.

Пантера пригнулась, готовясь прыгнуть. Это был могучий огромный самец. Выступающие изящные мускулы играли под блестящей чёрной, отливающей шерстью. Круглые жёлтые глаза пылали яростью, пробуждённой запахом смерти. Хищник весил почти вполовину меньше киммерийца, но тот определенно не собирался терять сегодняшний ужин. Варвар выхватил из-за пояса кинжал и напрягся, сосредоточенно выжидая.

В наползающих сумерках друг напротив друга стояли два смертельно опасных зверя, каждый разного вида, но оба решившие убить за мясо.

Огромный кот метнулся, как вылетевшая пружина. Конан отскочил и ударил кинжалом, скользнувшим по рёбрам зверя и не оставившим серьёзных ран. Зверь яростно взревел и вновь напал, на этот раз всё же остерегаясь лезвия, которое доставило ему некоторое неудобство. Человек опять отскочил. Взмах кинжала пронзил пустоту.

Над телом убитого оленя происходил странный танец: прыжки разъярённого зверя чередовались с лёгкими, почти балетными увёртками человека. Конан нанёс пантере ещё несколько незначительных ран, которые разозлили её ещё больше. Лапы со смертельными когтями были слишком длинными и быстрыми, чтоб киммериец мог атаковать напрямую. Варвар успевал лишь уворачиваться и надеялся получить возможность для нанесения решающего удара.

Зверь приготовился к очередному прыжку. Вдруг что-то просвистело мимо уха Конана. По лесу разнёсся яростный вопль пантеры — из её шеи торчала стрела. Сильный удар опрокинул её наземь. Варвар не колебался даже миг. Лезвие его кинжала проникло через глаз в череп и пронзило мозг. Тяжело раненый зверь пошатнулся в последней конвульсивной попытке атаки, схватил пустоту и рухнул под ноги киммерийца.

— Точное попадание, — констатировал Конан уже второй раз за день. — Но слишком рискованно. А что бы ты делала, если бы промазала?

— Но я попала, — сухо отсекла Антара.

Конан раздражённо посмотрел на неё. Потом оба рассмеялись.

Скалистой пустошью скакал наездник на взмыленном коне. С человека и зверя в жаркий знойный день лился пот. Они проделали утомительный путь более чем через половину Заморы по Дороге королей до врат Аренджуна и назад до Махраабада. Он повстречал десятки купцов, двух одиноких глупцов, которые рискнули в одиночку отправиться в такой опасный путь, и несколько безработных наёмников, каждый из которых предпочёл избежать друг друга. Он гнал коня уже пятый день. Дождь смыл все следы. Высокого черноволосого варвара никто не видел.

Мужчину начинала охватывать отчаянная безнадёжность. Полуденное солнце, застывшее высоко на небе, обжигало страдающую землю раскалённым белым заревом. Воздух мерцал и сверкал, а трещины скал сияли как раскалённые печи. Узенькая струйка — последние остатки минувшего ливня, — бегущая по руслу пересохшего потока, стремительно истончалась и высыхала. Ручьи пота текли по лицу всадника, просачиваясь на небритую щетину на подбородке. Заплетённые светлые волосы то и дело взлетали за ним, когда он безжалостно пришпоривал вороного жеребца, с губ которого начали капать сгустки пены.

Если бы он не был так внимателен, то проскочил бы небольшую расщелину в скалах незамеченной, но инстинкт предупредил его в последний миг. Бартакус дёрнул коня так резко, что зверь почти осел на свой зад, и соскользнул с седла ещё до того, как жеребец снова твердо стоял на всех четырёх конечностях. Положа руку на рукоять меча, воин осторожно шагнул в тень скалы. Кострище на площадке под навесом было давно остывшим. На скале не осталось никаких следов. Сухой лошадиный помёт свидетельствовал — по высохшему устью ущелья прошло несколько животных. У всадника бешено заколотилось сердце.

Он находился в дне пути на запад от Махраабада. Бродячих актёров на дороге в Аренджуне никто не видел, так что, очевидно, те пошли в Шадизар. У них был только один конь — тощий мерин коричневого цвета. И Динак жаловался, что в ту катастрофическую ночь кто-то дерзко и нагло украл наилучшего жеребца прямо у него на глазах. Тот нахальный варвар сидел на нём, как на собственном.

Наконец возник хоть проблеск надежды.

Мужчина тщательно напоил коня и отвёл его на отдых в тени навеса. Нельзя позволить лишиться коня сейчас, когда возникла чёткая ясная цель. Можно двигаться и глубокой ночью, покуда конь выдержит. И так снова, на следующий день. И снова. Он погонится за ним как призрак. Он выследит свою добычу, либо падёт сам.

Бартакус напал на след.

Коринтия. Скудная земля бесплодных гор и обширных равнин, раздробленная на маленькие города-государства. Страна, по которой рассеяна Мана — сверхъестественная священная сила богов, некоторых людей и даже неодушевлённых предметов. Земля, где со времён легендарного Ахерона практиковали магию три тайных объединения: Белый, Серый и Чёрный квадраты, так называемые «посвящённые».

Чародеи-волшебники из Белого квадрата были лекарями и целителями, старающимися сделать всё, чтобы помочь людям. Магия в их руках означала эффективное оружие добра. Холодные мудрецы Серого квадрата были объединением знатоков, даже не думающих о морали. Для них колдовство было всего лишь одной из природных сил, постигаемых разумом. Какие же мысли роились в головах неприступных магов Чёрного квадрата, мало кто представлял. Те не признавали никаких правил, кроме собственных. Себя же они полагали законными правителями Запада и всего мира.

Одна вещь объединяла и уравнивала все три объединения магов — они слишком запутались в делах земных правителей. И вместе поладить и ужиться не могли.

«Это случится, когда двое магов приятельски отужинают и при этом доживут до следующего утра», — поговаривали коринтийцы, если считали что-то неправдоподобным и маловероятным.

Мало про кого из упомянутых колдунов можно было сказать, что они лишь только сказка, поведанная на ночь. И, небось, ни один из магов, облачённых в плащи белого, серого или чёрного цветов, и не предполагал, что на самом деле всё обстояло не совсем так. Тайные отрывки из древних запрещённых фолиантов и свитков смутно намекали, что маги Чёрного квадрата смогли бы встретиться с членами четвёртого, самого сильного, Радужного квадрата, наиталантливейшими из самых талантливых, которые в действительности управляли всеми событиям, но сами не вступали в игру, будучи где-то глубоко затаёнными, невидимыми и недоступными взорам образованных мудрецов и ревнивых конкурентов, Может быть, как раз в это время и происходила одна из таких тайных встреч в одном неприметном старом доме, у простого дубового стола с четырьмя обычными стульями…

— Шкатулка Армиды! Кто-то открыл шкатулку Армиды! — еще молодой рыжеволосый мужчина с остроконечной спутанной бородкой задыхался от переизбытка чувств.

— Да, это нам уже известно. Мы уже несколько лет подозревали, что она объявится. Теперь обрели уверенность, — откликнулась звучным голосом женщина с коричнево-жёлтыми волосами, заплетёнными сзади в элегантный узел.

Её звали Кинна, и она была целительницей, одной из наилучших. В её уютное обиталище в городишке Мегрелы, где она жила со своим братом, стекались люди с отдалённых окраин с просьбой о помощи. Никто из них, однако, не ведал, каким могуществом обладали она и её брат-близнец Далюс, которого знали только как спокойного, мягкого и приветливого управителя усадьбой своих предков.

— К счастью, тот человек, который её отворил, не смог сосредоточиться только на одном желании. Можете представить, что она с ним сделала… — и мужчина, чьё поразительное сходство с чародейкой Кинной бросалось в глаза, многозначительно умолк.

Женщина молча вздрогнула.

— Необходимо снова вернуться в Коринтию, — отрезал молодой человек. — Та вещь, небезопасная сама по себе, обладает своей собственной жизнью. И если ею злоупотребит некто из Чёрного квадрата…

— Этого не стоит опасаться — те даже не почуяли, что она снова вернулась. Но вы правы, необходимо эту шкатулку раздобыть! Ранее её открывал обычный простачок из глупого любопытства, не подозревая о её могуществе. В тот миг у него не было никаких сильных желаний, поэтому шкатулка не проявила всего своего могущества, и он решил распродать камни по одному, чтоб заработать больше, — прошептал четвёртый участник заседания — тощий лысый человек высокого роста, морщинистая кожа которого напоминала кожу стигийской мумии. — Проблема в том, как это сделать. Шкатулку нельзя безнаказанно украсть. Не получать же согласие нынешнего владельца, который отворял её последним. Как и уймы других мерзавцев перед ним. Это также относится и к нам. Заклятие Диона не может снять никто на свете.

— Шкатулку тайно тащит воришка из Махраабада вдоль Дороги королей. Сейчас они в дне пути от Шадизара, — вмешался в разговор Далиус.

— Нельзя, чтобы шкатулка попала в город. Там слишком много начинающих магов, безответственных колдунов и вельмож, рвущихся к могуществу и жаждущих власти. Там не утаить её сущность. А такая ценность разожжёт цепь насилия, деспотизма и кровопролития, — добавила Кинна сурово нахмурив брови.

— Думаю, у меня есть решение, — спокойно произнёс старец. — Я укажу вам его. — И, повернувшись к великолепному зеркалу на стене, он небрежным движением руки вызвал на его поверхности голубоватую светящуюся дымчатую мглу и тихо пробормотал:

— Реддум.

Стекло покрылось капельками воды, словно запотело. Какое-то время ничего не происходило, но когда крошечные капельки высохли, на глянцевой поверхности начало проступать объёмное и притягивающее трёхмерное изображение. Там что-то двигалось. Фигуры постепенно обретали чёткие контуры и цвета.

Перед четырьмя парами глаз предстали живые красочные образы. Мускулистый, молодой, черноволосый гигант с кинжалом в руке, замерший перед огромной пантерой. Могучий зверь и отважный неустрашимый охотник кружились в танце смерти над убитым оленем. В то время как большинство мужчин в таких случаях просто бежали — и, как правило, подвергались нападению пантеры со спины — юноша ловко уклонялся от бешеных атак хищника и выжидал случая нанести решающий удар. Его глаза пылали ледяным огнём воинственного восторга. Решимость и сосредоточенность проявлялись в каждом жесте и движении.

— Киммерийский варвар? Это немыслимо и несерьёзно, Первый! — воскликнул Неннус.

Старец, которого назвали «Первым», рассудительно покачал головой:

— Не суди так поспешно. В нём есть нечто больше, чем на первый взгляд кажется. У этого нецивилизованного дикаря имеются неукротимая воля к жизни и гордый дух, которые так просто ничто не сломит, а также честь воина. Он принесёт нам шкатулку Армиды.

— Он выглядит так, словно вообще ничего не знает ни о каких драгоценностях, — возразил с явным презрением Неннус.

— Конечно, не знает. Даже не подозревает. Таким образом, он просто благополучно доставит талисман на коринтийскую границу и отдаст добровольно нам в руки. Это не составит труда. Думаю, за работу ему будет более чем достаточно мешка с золотом, а далее его фантазии и не простираются. Или, возможно, у тебя есть идея получше? — заглянул в глаза молодого парня «Первый» и, когда не дождался ответа, стёр рукавом остатки мглы на стекле. — Тогда договорились.

— Неведомо, переживёт ли он ту схватку, — запротестовал напоследок юный чародей.

Усмешка старца была более чем красноречива, он не удосужился даже добавить к ней слова.

— Как обстоят дела с Топраккале? — обратился старец к Кинне с Далиусом.

— Нар-Дост проходит предпоследнюю стадию. Необходимо вмешаться?

— Это было бы преждевременно. Это интересное и трудное преобразование, и трудно вообще найти человека, который бы ей добровольно подвергся. Следите за ним дальше. Примите меры немедленно, если только возникнет необходимость. — И старец усталым движением руки дал понять, что встреча магов Радужного квадрата закончилась.

Оставшись в одиночестве, он опустил своё лицо в ладони. Его пергаментная кожа посерела, как бы разом постарев на тысячу лет.

«Как тяжко и неблагодарно нести ответственность за спокойствие на всём свете. И насколько легче это было бы делать, если бы я обладал светской властью и могуществом», — размышлял Первый среди равных.

Своё имя старец утратил так давно, что даже для него самого прозвучало бы странно, если бы кто-то произнёс его.

Путники остановились в прохладной тени густого леса. Насколько хватало взора, всю округу до горизонта теперь занимала пышная степная зелень, из которой местами торчали одинокие буки и платаны. Еле моросящий дождичек испарялся под полуденным знойным жаром.

— К этому времени мы завтра будем в Шадизаре, — прогудел Кермар и стёр пот с чела.

«Шадизар, город воров. Нужно будет только немного выждать», — подумал Конан.

«Спокойное убежище без кожаных плёток», — горячо надеялась Митанни.

«Ароматические ванны и чистое постельное бельё», — вздыхала с надеждой Антара.

«Врата в Немедию и Аквилонию, богатые и многолюдные западные королевства, где сын благородного вельможи с мешочком, звенящим золотом, непременно хорошо пристроится», — планировал Ардазир.

«Конечно, хорошее представление», — тешили себя комедианты.

С такими надеждами они расположились в тени раскидистого огромного платана. Мужчины распрягли коней, пустив их свободно попастись в ближайшую рощицу карликовых густых дубков, а сами повалились в траву. Остатки оленя, обсыпанные кореньями и завёрнутые в листья, обещали хороший ужин.

Тени удлинились, растягиваясь, когда солнце ускользнуло, утонув за горизонтом. Жар позднего полудня сменился влажной теплотой предвечерья.

— Таурус, выкатывай свою подслащённую водицу, — лениво бросил Конан Таурусу, с одного бока прижатый свернувшейся калачиком Митанни, с другой — Антарой с прикрытыми очами.

— Не смей подло порочить это великолепное кешанское вино цвета летнего солнца и с чарующим вкусом, которое ты столь героически попиваешь уже неделю! — явно оскорблённо забурчал Таурус, не скрывая раздражения.

— Если это и правда кешанское, то я — аквилонский король, — ухмыльнулся Конан.

— Оставайся при своём мнении. Тем не менее это такой же благородный напиток, достойный королей, — не сдавался Таурус. Легко подняв над головой пятигаллоновую бутыль, оплетённую соломой, с плещущимися на дне остатками вина он подал её с повозки киммерийцу. — Если тебе оно не нравится, не пей его, — поддразнивал он напоследок.

Кермар присел к Антаре, и его ловкие пальцы стали перебирать струны мандолины. К нему присоединился и Зурн с флейтой. Конан с облегчённым вздохом отхлебнул вина прямо из бутыли, потом наполнил им полный кувшин и отправил его всем, сидящим вокруг. Заплясало потрескивающее пламя, а благодаря Каринне начала пропекаться и ароматно попахивать спинка оленя. Ясное небо предвещало приятную ночь.

Сгущающиеся сумерки быстро превратились в синюю ночную полутьму, освещаемую серебряным мерцанием звёзд и лучами восходящего месяца. Над красным заревом огня иногда мелькали бархатные крылья нетопырей, когда маленькие создания молниеносно проносились в ночи, охотясь в поисках пищи.

Чем дальше, тем веселее становился киммериец. Он громко и голосисто пел, и даже пытался извлечь ритм из тамбурина, довольно легко вырванным им из рук Антары.

— Детка, Каринна! Без меня даже не подавай, или мне просто достанется только одна куча костей. Я скоро вернусь! — Он неуверенно поднялся на ноги и, пьяно напевая, расхлябанной походкой удалился в кусты по направлению к коням.

Таурус за ним изумлённо наблюдал. Потом не спеша поднялся и неторопливым шагом побрёл к бричке.

Со стороны коней вскоре донеслись приглушённый сдавленный крик и треск ветвей, как будто кто-то с кем-то боролся. Таурус помчался туда с саблей в руке, непонятно как там оказавшейся. Люди у огня всполошились. Из темноты вынырнул Конан с горящим глазами и уверенно стоящий на ногах. От его опьянения не осталось и следа. За горло он тащил какого-то мужчину, который из последних сил пытался не потерять сознание.

— Он подглядывал за нами из чащи. Спорю на свой меч против двойной порции сегодняшнего обеда, что он там не один. — изрёк киммериец и вытащил из-за пояса кинжал. Затем он левой рукой прижал человека за горло к земле, приставив остриё к его шее. — Любое громкое слово будет твоим последним словом, разумеешь? — произнёс он угрожающе.

Схваченный пленник не мог даже шевельнуться, так что просто закатил глаза. Конан понемногу ослаблял захват, в то время как на горле человека под кончиком его кинжала выступали крошечные капельки крови. Лазутчик был желтолиц и имел выступающие скулы кочевника. Его испуганно бегающие раскосые глаза скользили по стоящим над ним людям. Но даже страху, однако, не удавалось подавить дикарскую хитрость. Жадно дыша, он внимательно всматривался в своих пленителей.

— Кто ты?

— Тургут.

— И сколько вас там?

Узкая красная струйка на горле усилилась. Небольшое движение едва не стоило жизни разведчику. Лезвие проникло почти до артерии.

— Десять.

— Что делаете?

— Везём мясо в Шадизар — живём охотой, — на этот раз он извергал требуемую информацию без колебаний.

— Разве только охотой на людей, — недоверчиво фыркнул киммериец. — Если вы имели чистые намерения, почему не пришли мирно прямо к нашему огню, а стали шпионить?

— Хотели разглядеть, кто расположился перед нами. Торговые пути небезопасны.

— Особенно, когда по ним бродят орды кочевников, грабя и убивая, — весомо заявил Конан. — Теперь…

Ночь разорвал пронзительный предупреждающий выкрик разбойника. Тургут улучил момент, когда прижатый к шее кинжал несколько отдалился от его горла, и попытался отшвырнуть Конана и ускользнуть.

«Кром!» — ругнулся киммериец и его могучий кулак обрушился на висок шпиона. Чёрные глаза пленника закатились куда-то под веки, и он обмяк.

— Таурас, связать и кляп в рот! Зурн, Карагиз, натяните парусину перед бричкой! Ардазир, приведи коней! Девушки, в повозку! Быстрее! — Конан кричал одну команду за другой, одновременно связывая пленника. — Антара, держи лук в руке, но пока не показывайся. Стреляй, если только начнётся битва!

Из тьмы позади них неслышно возникли, словно материализуясь из ниоткуда, ещё более тёмные фигуры вооружённых до зубов кочевников. Лишь благодаря командам варвара комедианты не поддались панике и слаженно отступили к платану. В полумраке тени дерева они встали в круг, спиной к спине, с оружием в руках. Киммериец одним могучим рывком поставил бессознательного Тургута на ноги и держал его у всех на виду, прислонив к колесу брички.

Кочевники тем временем окружали их и ждали команды своего предводителя.

С одной стороны — семь человек с прикрытыми спинами и заложником, с другой — девять кочевников, в чьих глазах полыхала жажда убивать и грабить, несмотря на то, что первым, скорее всего, падёт их человек.

Вождь шайки, такой же косоглазый, как и пленник, и тоже с выступающими скулами, вышел на шаг перед остальными.

— Вы схватили одного из нас. Отпусти его — и мы позволим вам уйти, — хмуро обратился он к варвару.

Говоривший был почти на две головы ниже киммерийца, но обладал такими же могучими плечами. Крепкое телосложение и жилистая фигура давали понять, что победить его в бою будет непросто.

— Попробуй забери его, если не боишься, — зарычал в ответ Конан и грозно взмахнул обнажённым мечом над головой.

Предводитель банды заколебался. Казалось, силы равны. Цена прямой атаки была бы слишком высока. Одним жестом он успокоил своих людей.

— Мы не хотим кровопролития. Отпустите нашего воина и станьте моими гостями на сегодня.

Киммериец заколебался. Он знал, что законы гостеприимства в степи — святы. Если главарь орды произнёс «станьте моими гостями» — это защитит их от прямого нападения. Отказаться, напротив, означало бы бой не на жизнь, а на смерть. Хотя Конан и не верил разбойникам даже на капельку, но лучше держать их под контролем, чем допустить, чтобы ночью те прокрались к ним с коварными намерениями.

— Хорошо. Приглашение принято. Тогда принимай твоего шпиона, — и он отпустил кочевника, который, прихрамывая и пошатываясь, заковылял к главарю. Тот бросил на Конана дикий взгляд, полный хитрости и ненависти, а потом повернулся на каблуках и ушёл в ночь. Двое его людей подхватили Тургута под руки и поволокли вслед за ним.

Прошло совсем немного времени и в степи вспыхнул огонь второго костра, озаривший четыре круглые палатки, сделанные из кожи.

Комедианты постепенно покинули боевые позиции вокруг могучего ствола.

— Мне сразу показалось странным, что ты опьянел лишь после пары глотков этого вина, — усмехнулся Таурус.

— За моего чалого некоторые полководцы с радостью бы отдали целое состояние. Это отлично вымуштрованный боевой конь. Даже тогда, под скалистым навесом, он, фыркнув, предупредил меня, что опасность близка. И сегодня — снова, — добавил киммериец. — Кром, порази того узкоглазого ударом молнии! — выругался он страстно.

На угасающем огне чадил олений хребет, наполовину сырой сверху, но с дочерна обгоревшим низом.

В мёртвый час перед рассветом бодрствовали всего два человека: Ардазир, который предпоследним нёс стражу, и Тургут. Пульсирующая боль в виске, опухшем после удара Конана, а главное — унижение перед взорами всей шайки не давали ему заснуть. Никто его ни в чём не упрекал, но на лицах других он видел разочарование. Добыча ускользнула, потому что его разведка не удалась. Необходимо завоевать признание опять. И он знает, как. Тот тёмно-чалый, что его выдал. О, Эрлик, такой породистый стоит больше, чем сундук с золотом или жизнь перворождённой дочери! И, несомненно, он принадлежит тому гиганту с бледными глазами, который сразил его одним ударом. Он украдёт коня и исчезнет в пустыне, прежде чем кто-то пробудится! Он сам был без сознания, когда главарь обещал комедиантам гостеприимство, поэтому не мог протестовать. Затронутая честь банды сохранится, а счёт сравняется. Тихо, чтобы не разбудить двух других спящих в палатке, кочевник откинул одеяло.

Степь, купаясь в лучах нарастающего месяца, волновалась, как море из серебра. Ардазир пошевелил догорающие угольки и подбросил в огонь несколько сухих веточек, чтобы хоть немного согреть руки. «Собачий холод, — в душе посетовал он и плотнее завернулся в свой тонкий бархатный плащ. — Поскорее бы добраться до цивилизации, где наконец, благодаря чудесной силе хрустального талисмана, можно будет наслаждаться благополучием. Необходимо также позаботиться о Митанни — если та захочет».

Внезапно его окатила волна желания погладить, поласкать гладкие стены мерцающей шкатулки. Всё равно все спят. Ардазир осторожно огляделся. Кругом царила мёртвая тишина. Развязав кожаные шнурки, он полез в сумку. Даже при тусклом свете угольков драгоценность засияла, вспыхнув тысячами искорок. Красные отблески, ослепительно сверкая, текли по рукам зачарованного Ардазира, как кровь, хлещущая из жил. Он восхищённо смотрел, как талисман пылает всеми оттенками красного, полностью игнорируя всё, что происходило вокруг него.

Удар кинжала, нанесённый сзади под левую лопатку, чуть не сбросил его в огонь. «Возможно, это обрушилось само небо, чтобы наказать меня за все мои грехи», — осенило напоследок юношу. Он упал возле пылающих углей, укрыв драгоценную шкатулку своим телом. Потом его сознание начало угасать, и уже не чувствовал, как чужие жадные руки нетерпеливо вырвали из-под него ту вещь, которая была для него ценнее всего.

— Положи это! — леденящее прикосновение металла на горле было более красноречивым, чем сопровождающие его слова.

Кочевник осторожно положил шкатулку на траву возле неподвижного тела и медленно повернулся.

— Не повезло…

Синий огонь в глазах варвара не сулил ничего хорошего. Тургут не колебался, ведь иного выбора просто не было. Но голыми руками против наточенного лезвия!.. Он вцепился, как клещ, в руку с оружием и попытался выкрутить её, чтобы гораздо более сильный враг выпустил кинжал из своих пальцев. Неожиданный отчаянный поступок кочевника застал Конана врасплох — он пошатнулся. Оба мужчины разом упали наземь и, сцепившись, покатились по траве, упорно пытаясь положить друг друга на лопатки и одновременно пытаясь избежать при этом укола кинжалом. Это был неравный бой. Прошла всего лишь пара мгновений, и послышался приглушенный хруст костей, за которым последовали болезненный вой и булькающий звук, перешедший в шипение, когда горло кочевника, прорезанное до позвоночника, беспомощно выдохнуло.

— Собирался же сделать это сразу, — выдохнул мрачно киммериец и, не удостоив уже мёртвого грабителя взглядом, склонился к телу, скрючившемуся у огня.

Ардазир немного шевельнулся, вздрогнул и тихо застонал. Конан подложил ему под голову окровавленные руки. С веснушчатого, ещё почти детского лица стремительно исчезала краска. Хитрые, как у ласки, глаза понемногу затуманивались, затягиваясь пеленой смерти.

— Киммериец… — настойчивый шёпот едва пробивался из его бледных губ. Руки с длинными тонкими пальцами нервно шарили, нащупывая что-то на земле.

— Лежи спокойно, не двигайся.

Конан взял шкатулку с места, куда её так неохотно отложил Тургут, и подал пареньку. Но тот только покачал головой.

— … Это твоё, держи. Сохрани её… И защити Митанни. И скажи ей… — на выступающих передних зубах появились розовые пузыри.

Кровь залила лёгкие, захлебнулись последние вздохи, и тщетные усилия превозмочь недостаток воздуха прекратились. Из уголка рта тонкой струйкой полилась яркая кровь, понемногу стекая за ухо. Воришка из Махраабада отошёл раз и навсегда под охрану крыльев Бела.

Киммериец медленно опустил его голову наземь. На лице варвара при этом не дрогнул ни один мускул, словно это было лицо статуи, а не человека. Нагнувшись, он поднял хрустальную шкатулку, которая за то краткое время, что он о ней знал, сменила уже третьего владельца.

«Проклятый хлам», — пробормотал он про себя и из любопытства отворил её. Внутри, в семи ячейках, выложенных мягким белым бархатом, лежали семь камней, расположенные в порядке цветов радуги. Ядовито-зелёный изумруд, сине-зелёная бирюза, синий сапфир, тёмно-фиолетовый аметист, тёмно-красный рубин, огненный опал и ярко-жёлтая яшма.

Вдруг на талисман упал первый лучик рассвета.

«Кром!»

Перед ослеплёнными глазами Конана разыгрался красочный фейерверк. Он быстро захлопнул крышку, и свечение исчезло. Варвар огляделся. За ним наблюдало множество любопытных глаз. Комедианты, разбуженные шумом сильной схватки, наполовину сидя, наполовину лёжа, поражённо взирали на необычное зрелище. Когда же они встретились глазами с мрачным взором варвара, то застенчиво отвели взгляды. Лишь одно лицо осталось обращённым к нему, но незрячие глаза на нём просто оцепенело смотрели перед собой.

Конан бережно уложил шкатулку в мешок и направился к Митанни.

— Ардазир мёртв, девушка. Тот мерзавец, что его убил, тоже. Но прежде чем парнишка умер, он говорил о тебе, — и Конан судорожно сглотнул, как будто нечто невысказанное застряло у него в горле.

— Прошу, отведи меня к нему, — она неуверенно вытянула руку пред собой.

Киммериец помог ей встать на колени у холодеющего тела. Она осторожно коснулась лица юноши пальцем.

— Он хотел о тебе заботиться.

Девушка положила голову на широкую грудь киммерийца и расплакалась.

— Конан! — настойчивость в голосе Тауруса имела веские основания.

Переполох на стоянке кочевников был безошибочным признаком того, что наступает второй акт драмы, прерванной вчера вечером. Комедианты снова отступили к могучему стволу и обоих мертвецов взяли с собой.

Из степи приблизился кочевник.

— Вы нарушили закон гостеприимства, — крикнул ему киммериец, опять занявший место у повозки, в которой прятались женщины.

Взор главаря разбойников не сулил ничего хорошего, но тем не менее он отлично держался, умело контролируя свои чувства.

— Не нарушили, — твёрдо возразил он. — Тургут действовал по собственному усмотрению. Когда вы выдадите нам его тело, мы позволим вам похоронить и вашего мертвеца. Потом можете уйти. А моё обещание о гостеприимстве окончится, — добавил с очевидно различимой угрозой.

Конан одобрительно кивнул на мертвеца у своих ног. Двое узкоглазых мужчин схватили парня за плечи и лодыжки и оттащили его к своим палаткам. Остальные повернулись и молча последовали за ними. Одно неосторожное движение — и напряжение могло взорваться, вылившись в беспощадную резню.

В тени платана выкопали неглубокую могилу. Киммериец, даже не оглядываясь на возмущённую Каринну, стянул сапоги с Ардазира и бросил их в сторону Антары.

— Ему это больше уже не потребуется. А тебе подойдут, как влитые. Обувайся.

Девушка не отважилась протестовать.

Конан обернул воришку в его же коричневый бархатный плащ с чёрным пятном запёкшейся крови на спине, и они опустили его в могилу, а затем засыпали землёй. Сборы были быстрыми. Они покидали несчастливое место со зловещими предчувствиями.

Разбойники из орды, выстроившись в ряд, в ожидании замерли в темноте.

Таурас оседлал рыжую, Конан — своего чалого.

Комедианты с оружием в руках окружили бричку.

Хикмет взял поводья и, чмокнув, понудил коня тронуться шагом.

Они не проронили ни единого слова. В этом не было необходимости. Всем теперь было совершенно ясно, что решающее столкновение неминуемо произойдёт.

— Они поскачут за нами. Догонят и поймают нас, прежде чем доберёмся до города, это же ясно, как оплеуха, — огорчённо размышлял Хикмет.

— Они не нападут на нас прямо, в открытую. Будут скрываться где-то вдоль дороги и стараться подстрелить нескольких из нас из укрытий, чтобы получить преимущество, прежде чем дело дойдёт до мечей, — возразил ему Конан. — В любом случае, необходимо как можно скорее свернуть с дороги, чтобы их запутать. Но не здесь — тут слишком мягкая почва. С этой бричкой за собой мы оставили бы чёткий след. Это выглядело бы как приглашение на заклание.

Слишком образное, метафорическое сравнение никого не утешило и не обрадовало, и поэтому дальше ехали молча. Однако, как нарочно, по обе стороны пути тянулась широкая, ровная и хорошо просматриваемая степь. Солнце уже понемногу начинало палить, но нигде, куда ни кинь взор, не было видно даже и тени леса, не говоря уже о намёке на каменистую почву, где можно было спокойно развернуться. Каждый шаг приближал их не только к относительной безопасности городских стен, но и к смертельной ловушке.

— Там, — вдруг указал Конан.

Менее чем в миле от них к югу в степи виднелся небольшой хребет, увенчанный нагромождением скал из песчаника и валунов. Небольшие скалы местами имели округлую форму, и их окружали высокие покачивающиеся травы.

— Ехать степью? Но так нас легко найдут по следам, — возразил Таурус.

— Когда нет выбора, используем и это, — возразил в ответ Конан. — Лучше выбрать место для боя, чем быть застигнутым врасплох. Если мы не можем исчезнуть незаметно, заманим в ловушку их самих.

— Выходит так, что иного выбора нет, — наконец неохотно признал Таурус.

Теперь речь шла о каждой минуте. Чем раньше они доберутся до скал, тем больше будет времени для подготовки своей защиты и устройства ловушек. И тем больше шансов на выживание. Хикмет погнал гнедого рысью. Тот раздражённо зашевелил ушами, но всё же перешёл на рысь. От их скачки, пока они пробирались к цели, полегли серебристо-зелёные стебли. Потом степь внезапно перешла в сухой песчаный грунт. Они оказались на месте.

Около них и вокруг, высотой от десяти до двадцати сажен, возвышались округлые рифлёные блоки песчаника, напоминающие башни. Во многих пещерах имелись словно выдолбленные углубления, где при опасности в случае необходимости могли бы укрыться, удобно устроившись, несколько человек. Меж скалами вилось несколько песчаных тропок разной протяжённости, сплетающихся и пересекающихся всевозможным образом, но приводящих в конце в тупики и образовывающих идеальный лабиринт.

— Зурн, влезай наверх и дай знать, если кто-то приблизится. И позаботься, чтобы тебя не увидели. Когда приблизятся — свистни. Остальные заезжайте сюда за скалы с бричкой, скройтесь от взоров и оставайтесь тут. Я же пойду гляну, как это выглядит оттуда. — И раньше, чем кто-нибудь смог хоть что-то произнести, Конан исчез в лабиринте скалистых стен.

Вскоре он вернулся с сияющим лицом и изрёк:

— Думаю, у нас есть неплохие шансы. Идите за мной. — И, взяв под уздцы чалого, Конан первым направился внутрь, в сердце скал.

Широкая дорога постепенно сузилась так, что там едва могли протиснуться бок о бок два всадника, едущие вплотную рядом. Повозка порой шаркала боками о каменные стены. Примерно через четверть мили показалась круглая площадка, ограниченная со всех сторон отвесными скалистыми стенами.

— Заезжайте на середину и выпрягайте коней, — приказал киммериец. — Таурас, возьми рыжую и следуй за мною. Каринна, ты и Митанни, также. — Затем он взял одной рукой за узду чалого, а другой — гнедого комедиантов и направился к противоположной стене.

Только теперь Таурус заметил, что тропка дальше резко поворачивает, и там имеется второй выход с плато, который при первом осмотре он упустил из виду. Через пятьдесят шагов впереди показалась узкая щель, через которую было едва видно небо. Киммериец передал гнедого Каринне и шагнул вперёд в тень. Чалый недовольно зафыркал и начал цокать копытами. Конан сжал его губы и ласково успокоил. Наконец конь перестал фырчать, однако опустил уши и беспокойно потряхивал склонённой головой, явно давая знак, что его всадник не впервые избрал неверную дорогу.

Ещё две сажени, и они очутились в просторной пещере с песчаным дном, сводчатым потолком и прорезанными в задней части отверстиями. Конь разом успокоился. Остальные два животных последовали за ним уже спокойно. Наконец варвар привёл за руку и Митанни.

— Здесь будете в безопасности и вы, и кони, — сказал он обеим женщинам. — Принесите сюда остальные вещи, пищу, запасы еды и воды. Потом завалим вход валуном и замаскируем следы. Оставим только одну щель, чтобы вы смогли вылезти сами, если снаружи никто из нас не выживет.

Прошло немного времени и все вещи, которые имели ценность, были принесены в пещеру. Только тогда Конан сказал Антаре:

— Мне бы очень не хотелось подвергать тебя опасности и риску, дивчина. Но стрелок нам очень необходим. Реши для себя — ты останешься здесь, в пещере, или будешь с нами, снаружи?

Та радостно улыбнулась, слегка пробежав кончиком язычка по верхними зубам и кокетливо спросила:

— Что думаешь?

— Думаю, ты скорее будешь рада подышать свежим воздухом, — восхищенно ухмыльнулся ей в ответ киммериец. Потом он положил на колени Митанни свой мешочек с талисманом и сказал: — Хорошенько следи за этим. Если не вернусь, он — твой.

Они возвратились к бричке.

— Семеро против девяти, мне это по нраву, — подытожил стратегию варвар. — Преподнесём им прекрасный сюрприз. Я спрячусь за повозкой, остальные укроются за скалами. А если бандиты взберутся сюда, встретьте всех градом камней. Ты, Антара, залезешь туда, на вершину. Будешь там защищена от прямой атаки. Целься и стреляй так хорошо, как только можешь. Рази их насмерть каждым выстрелом.

— Может ещё и использовать костюмы, — размышляла девушка. — Если набить их травой, они будут выглядеть как павшие мертвецы. Перевернём бричку, и ты ляжешь между колесами. Разбойники подумают, что кто-то нас здесь подстерёг, избил и ограбил раньше, чем это сделали они. И будут менее осторожны.

— Отличная идея! — расхохотался Таурус, схватившись за живот. — Ты — голова, Антара!

Остальные мужчины присоединились к радостному смеху, который нарушил резкий свист Зурна. Потом парень начал спускаться.

Они быстро перевернули бричку на бок и уложили костюмы так, чтобы это выглядело правдоподобно. Затем схватили своё оружие и спрятались в укрытиях, слившись с окружающими скалами. Конан, с кинжалом на поясе, рухнул между колес, спрятав меч под тело.

Они успели в самый раз. Меж каменных стен загудели копыта.

Фикрет, скачущий на небольшом коне во главе орды, поднял руку. Вся кавалькада остановилась на месте. Вождь кочевников кипел от ярости. Целую вечность они караулили, затаившись в засаде перед Шадизаром. Потратили много времени, пока не стало ясно, что что-то не так. Они возвратились на пару миль назад по тропе и наткнулись на явные следы брички, ведущие к скалам из песчаника. Проскакали галопом вокруг всего горного массива. Следы вели только внутрь. То, что здесь их ждёт ловушка, было ясно с первого взгляда. Комедианты проявили большую предусмотрительность, нежели кто-то ожидал.

Оставить их только из-за невыгодного для атаки положения или идти дальше и наказать? Риск против утраты чести. Вспоминание о павшем Тургуте всё определило.

— Идём по их следам. Намик первым — на разведку, остальные — за ним. Обращайте внимание на каждый шорох, это засада. Но вторично мы не попадёмся.

Они въехали шагом в тени скал, опасливо озираясь. В любой миг на них могли напасть со всех сторон или сверху. Вокруг господствовала зловещая тишина.

Удивленный вскрик Намика их всполошил. Разведчик указал на показавшуюся в двух дюжинах шагов впереди открытую площадку между скал и расщелину, после чего внезапно пришпорил своего коня в галоп. Орда, жаждущая крови, слепо ринулась за ним. Напрасных усилий своего вождя, который тщетно пытался их остановить, они даже не заметили.

Копыта первого коня затанцевали над притворным покойником как раз в тот самый момент, когда горло его наездника пробила стрела. Подстреленный мужчина застыл в седле, а затем, качнувшись, бессильно рухнул под копыта собственного коня. Его правая нога застряла в стремени, и перепуганный жеребец волочил обмякшее тело за собой, когда отчаянно скакал галопом вокруг скал, чтобы увернуться от камней.

Град камней, который обрушился на кочевников, хоть и задел их, но не причинил большого вреда. Фикрет поворотил коня, когда обнаружил, что из-за его спины вынырнули двое комедиантов и перекрыли узкую дорогу назад. Другой кочевник резко выгнулся и откинулся на спину. Из его груди торчала стрела. Ловушка захлопнулась.

Степные разбойники отступили к бричке, чтобы сопротивляться атаке нападающих.

Мускулистый варвар с развевающимися чёрными волосами, который встал из-за их спин словно дух мщения, застиг кочевников врасплох и внёс между ними смятение. Двое мужчин пали, прежде чем успели понять, что произошло. Первому остриё меча пробило грудь так быстро, что он даже не вскрикнул. Упав на колени, он устремил взор на поток собственной крови, которая красным потоком брызнула из артерий сердца и даже забрызгала его лицо. И солёный вкус теплой красной жидкости на губах был тем последним, что сопровождало его к теням предков. Другой же успел наполовину развернуться. Окровавленный клинок, вырванный из тела его приятеля, с размаху наискось рассёк его брюхо. Вывалились блестящие белесые внутренности. Мужчина тупо взирал на них довольно долгое время. Затем завыл как шакал и сломился в талии, оседая наземь, как куча опадающего тряпья.

Соотношение сил изменилось. Семь кочевников, до сих пор скрытые в тени скал, выступили вперёд, вынуждая пятерых нападающих перейти к защите.

А потом вспыхнула и закипела ожесточённая схватка. Кочевники уже сражались не за добычу, честь или месть. Они отчаянно боролись за свои жизни.

Четверо мужчин напирали на киммерийца со всех сторон, окружив его как мухи, роящиеся вокруг медведя. Тот, широко расставив ноги, защищённый со спины перевёрнутой бричкой, раздавал удары направо и налево, глаза светились безумием схватки. Один из налётчиков в пылу боя забыл о защите. Меч Конана скользнул наискось вдоль его груди и нанёс глубокую рану глубиной с палец, а длиной — в две приличные стопы. Раненый вскрикнул от боли и покачнулся. Заминка и промедление стоили ему жизни. Киммериец отразил две скрещенные сабли разом и молниеносным движением смог пробить защиту человека ударом сверху через правое плечо аж до бедра. Он отбросил окровавленный труп к двум его приятелям, когда у него над головой просвистел широкий кинжал третьего.

«Кром!» — ему уже за мгновенье стало ясно, что он не успеет увернуться. Удара, однако, не последовало. Изогнутое блестящее лезвие пронеслось над ним, и оружие выпало из рук мужчины за его спиной.

Хикмет выдернул свой кинжал из спины кочевника. Яркая пенистая кровь говорила о том, что старец пронзил сердце врага с одного удара, как и в его собственном спектакле он убедительно поражал лживого кхитайского императора Чань-Ю.

— Блестящий бросок, Хикма! — выдохнул киммериец.

Оставшихся двоих разбойников комедианты скосили без жалости и без особых усилий.

— Конан, помоги!

От отчаянного крика Антары все застыли.

Фикрет сориентировался быстрее, чем его товарищи, и прошмыгнул к скалам. Он скакал, как горный козел, взбираясь с камня на камень с единственной целью — отомстить одинокому стрелку, который так неожиданно изменил баланс сил. Он выскочил на маленьком выступе всего в пяти саженях от перепуганной девушки. Его силуэт с широкими плечами и занесённым оружием на мгновение мелькнул на фоне неба. Потом он беспомощно замахал руками и рухнул назад, свалившись к подножию скалы прямо под ноги Таурусу. Метко брошенный камень весом добрых три фунта поломал ему рёбра и выбил дух.

— Он не достоин стали, — стряхнул с руки пыль довольный киммериец.

Раненый, при падении потерявший нож, вдруг стремительно обхватил колени Тауруса и рванул его на землю. Комедиант потерял равновесие и упал на него. Двое мужчин покатились по земле, не разжимая объятий. В один миг разбойнику удалось подмять Тауруса под себя и сжать его горло обеими руками. Глаза Тауруса уже выкатывались из орбит, когда ему всё же удалось вырваться и освободиться — после того, как он внезапно пнул коленом в промежность Фикрета. Затем Таурус показал себя таким же хорошим борцом, как и актёром. Прежде, чем остальные успели подбежать на помощь, он повернул ошарашенного соперника лбом к земле, сел ему на спину и, заведя свой локоть под его подбородок и согнув вторую руку сильным рычагом с другой стороны, сжал кочевника, как клещами. Он давил изо всех сил, от напряжения даже прокусив себе губу до крови. На лбу владельца балагана выступили капельки пота. Вдруг голова Фикрета опустилась под странным углом — Таурус сломал главарю разбойников шею.

Орда прекратила существование.

Косые лучи позднего полуденного солнца протянули тени от развесистого высокого платана далеко в степь. Заросший недельной щетиной воин со спутанными светлыми волосами соскочил с коня рядом с могилой. Небольшой холмик в форме прямоугольника не мог быть ничем иным, кроме как недавно засыпанной могилой, в этом Бартакус ни на миг не сомневался. Стиснув зубы, он с неохотой, но поспешно начал ножом и руками отгребать навершие из камней и глины. Воин работал, как сумасшедший, пот лил с него градом. Горсти земли и камней отлетали далеко за спину.

Из-под тяжёлого покрова тёмной глины начали понемногу проступать контуры тела. Бартакус яростно ругнулся — он выкопал левую ногу. Переместившись в противоположный конец могилы, он начал вытаскивать лицо. Рыжие волосы, бледное веснушчатое лицо и выступающие зубы были ему знакомы, но так мимолётно, словно он видел этого юношу где-то среди толпы людей в храме. Но где же он мог его видеть? Одно было ясно — киммерийца тут определённо нет.

Командир телохранителей Шагии не потрудился зарыть останки человека, чьё последнее место пристанища и упокоения так бесцеремонно нарушил. Его добыча всё ещё впереди, к чему задержка? Уже восседая на коне, чуть дальше в степи, он заприметил остатки другого кострища и примятой травы. А там — ещё одну могилу с навершием из камня в том месте, где, вероятно, должна быть голова. Бартакус снова приступил к страшной работе.

Заходящее солнце уже окрасило отдалённые вершины Карпашских гор в бордовые цвета, когда Бартакус закончил. На небо слепо взирало восковое жёлтое лицо степного кочевника с перерезанным горлом. Теперь Бартакус знал всё, что ему было нужно. На миг он прислонился к стволу. Глаза его закрылись сами. За последние недели он спал меньше, нежели привык изо дня в день. Подбородок опустился к груди.

Пробудило его какое-то завывание, раздавшееся в непосредственной близости. Сумрак уже понемногу переходил в тёмную ночь. «Удалось уснуть по крайней мере на два часа!» — Бартакус стало протёр глаза. Он взглянул на разрытую могилу в двух саженях от него и оцепенел: труп юноши явно переместился.

«Митра Спаситель!»

Волосы Бартакуса встали дыбом от ужаса. Стиснув зубы, он с мечом в руке осторожно подошёл к могиле. Внизу мелькнула тень и остановилась в двадцати шагах от него. Из тьмы засверкали жёлтые глаза. Раздался вой, и далеко в степи кто-то завыл в ответ. Разодранные кишки и опустевшие глазницы внесли ясность: Бартакуса пробудило не воскрешение мертвеца, а пиршество гиен и шакалов.

Бартакус сердито бросил в тень камнем и привалился к стволу дереву, чтобы преодолеть внезапный приступ головокружения и тошноты. Затем он вскочил в седло и без оглядки поскакал по дороге. Над открытой могилой падальщики уже начали описывать широкие круги.

— За здравие!

— За прибыль!

— Так живём!

— За то, что все ещё живы!

На этот раз Конан напился по-настоящему. И был в этом не одинок. Празднование победы над шайкой разбойников переросло из выпивки в нечестивую попойку. Хотя все три женщины уже давно спали на шёлковых подушках в лучшей комнате дорогой шадизарской таверны, мужчины пили до поздней ночи. Деньги они не экономили, платя серебром павших кочевников.

И погуляли неплохо. Вечер начался с паштета из утиной печени и с жаренных загогулин из теста, фаршированных телятиной и грибами. Вкусный кремовый суп с трюфелями хорошо подготовил их желудки для основного блюда: внутренностей бесценнейшего и редкого гигантского краба из моря Вилайет. Блаженно чавкая, они пережёвывали розовые оболочки из трескающихся панцирей; солёная вода стекала по подбородкам и пальцам, словно огнём опаляя ссадины и ранки. Деликатесное белое мясо исчезало в ненасытных утробах вместе с горами хлеба и хрупкого весеннего салата. Всё это они запивали сухим белым кешанским вином.

— За Антару! Стреляющую метко, как богиня охоты!

— За Антару и её прекрасную сообразительную голову!

Драгоценные бокалы, изготовленные из массивной офирской керамики, глухо стукнулись. Один из них под дикий хохот разлетелся на тысячу осколков. Услужливый толстый хозяин, почтительно склонившись, немедленно заменил его новым.

— А это знаете? «Едет наемник на коне и подпевает себе:

— Конан из Киммерии!

— За киммерийца, короля забияк!

На стол брызнули капли золотой ароматной жидкости. Таурус довольно рыгнул и, оттолкнув миску с двумя последними клешнями, протёр пальцы о хлебный мякиш.

— Живи и здравствуй, хозяин Таурус! Славься!

Трактирщик испарился, чтобы приготовить следующее блюдо. Его гости щедро заплатили аванс серебром. Требуется покрутиться и постараться, чтобы и завтрашняя их оплата была столь же высока, как и его недельный заработок.

От миски с крабами они перешли к керамическому подносу с острым, пряным и хрустящим пивным сыром, посыпанным паприкой и сладким фиолетовым луком, а также к мискам, наполненным доверху прозрачной красной икрой, чьи шарики были как большие соски роскошных куртизанок, и варёным перепелиным яйцам, ровными рядами разложенным по серебряным подносам и напоминающим стойкостью и выправкой безжалостное немедийское войско в дни его наивысшей славы. Жбаны лёгкого кешанского сменили пропылённые бутыли выдержанного красного вина с южных склонов Ильбарских гор.

Ночь понемногу катилась к утру. Теперь пили изысканный, двенадцатилетней выдержки самогон из кукурузы, хранящийся в бочках, сколоченных из досок тысячелетних дубов, растущих только в Боссонском приграничье (по крайней мере, в этом клялся хозяин), который закусывали ломтиками копчёного лосося. Начинало рассветать.

В сознании оставались только Конан и Таурус. Обняв друг друга за плечи, они без удержу непрестанно выкрикивали похабные песни наёмников и солдат, какие только могли припомнить. Они уже и не старались даже разливать по чашам — выпивали благородный выдержанный напиток прямо из горлышка бутыли, которую справедливо передавали из рук в руки. Хикмет, Зурн и Карагиз подрёмали, опустив головы на стол. Кермар упал рядом с очагом, огонь в котором давным-давно догорел и угас, а храп его напоминал тот звук, когда напильником проводят по металлическому крутящемуся обручу. Хозяин таверны присел на лавочку в углу, прислонив голову к стене, и, несмотря на шум и обязанности, заснул безмятежным сном праведника.

Но затишье длилось лишь мгновение. Веки Тауруса закрылись, Конан как раз проглотил последний глоток того, что оставалось на дне. Тогда вдруг Хикмет вздрогнул, дёрнулся и, выкатив пустые невидящие глаза на противоположную стену, начал что-то лепетать. Сначала это бормотание звучало крайне неразборчиво, но постепенно его голос обрёл ясность и убедительность и под конец зазвенел неестественным металлический тоном:

— Не заслужил лёгкой смерти тот, кто противится и бросает вызов богам. Однако причудливо переплетены и запутаны линии судьбы. Страдания дочери проклятого отца подходят к концу. Чужак восстановит справедливость и вдохнёт испепеляющий зной восхитительной страсти тысячелетней крови, прежде чем пойдёт дальше своею дорогой».

Автор пьес был явно не в себе. Глаза его закатились, и он изрыгал одно слово за другим.

— Хикмет, очнись! — затряс киммериец хилые плечи.

Старец повернул к нему безжизненное лицо и снова промолвил холодным, чужим, металлически звучащим голосом:

— Уже сжимается петля, враги украдкой ползут в тени утра. Беги, если тебе жизнь дорога.

— Что ты несёшь? Какие враги?

Внезапно встревоженный Конан посмотрел в окно На миг ему показалось, что где-то в тени фруктового сада, окаймляющего подъездную дорогу в трактир, он заметил неприметные движения, внезапно разом прекратившиеся.

Киммериец выпустил старика, который бессильно рухнул к его ногам и ударился головой о полированный деревянный пол. Задув масляную лампу, Конан осторожно подошёл к окну. Да, он не ошибся. В двухстах метрах от здания он заметил блеснувший в ярком свете месяца металл оружия. Псы, стерегущие ночью здание, подрёмывали в загонах на заднем дворе. Комедианты были единственными гостями, которые могли позволить себе заночевать в дорогой таверне. Получается, внезапное нападение направлено против них. И владелец таверны должен был об этом знать.

Конан не колебался. Как тень он пересёк комнату, всунул в рот заспанному мужчине кляп из полотенца и привязал его к лавке, прежде чем тот смог проснуться.

— Таурус, вставай! — зашипел варвар. — Убираемся отсюда!

— Кто? Почему? Что стряслось? — Балаганщик тщетно пытался избавить гудящую голову от остатков сна и похмелья.

— Посмотри в окно! И буди остальных! Живее! — и, больше не мешкая, варвар побежал наверх — туда, где спали женщины.

— Митанни! Антара! Каринна!

Его неожиданное вторжение в дамскую спальню первоначально встретили чуть ли не с нежностью. Но только до того момента, пока комнату не наполнил удушливый запах вина и самогона, который киммериец вливал себе в глотку.

— Свинья! — зашипела Антара.

Впервые Карина была с ней согласна.

— Нападение! Быстрее одевайтесь! Удёрем чёрным ходом! — выкрикнул Конан, радуясь, что так легко вывернулся из очень деликатной ситуации.

Подскочив к Митанни, он швырнул её одежду в сумку, помог ей надеть обувь и завернул в плащ, одновременно с этим краешком глаза заметив матовый блеск нежной кожи Антары.

Актерский опыт быстро менять костюмы теперь оказался бесценен. Едва ли не за меньшее время, чем затрачивал благочестивый жрец на вознесение своей утренней молитвы Митре, комедианты оделись и теперь стояли у двери в кухню, заспанные, с трещащими головами, но готовые исчезнуть, не задавая никаких вопросов. Они уже научились доверять инстинкту варвара.

Им повезло. Те, кто хотел на них напасть и ограбить, по-видимому, поджидали, когда все уснут. Двор был по-прежнему пуст. Они обползли сарай и конюшню, большую кучу навоза за домом и оказались в двух саженях от высокой стены, отделяющей дорогую часть гостиницы от более дешёвых комнат. Перелезть её было несложно, и они сделали это быстро и без усилий.

Они не отошли и на четверть мили, когда в таверне разгорелся свет и раздались сердитые выкрики. Дальше они помчались бегом.

— Как же наши кони? А бричка? Костюмы, реквизит… — протестовал немного запыхавшийся Хикмет.

— Вернёмся за ними позже, — мрачно провозгласил Конан. — Необходимо ещё побеседовать с трактирщиком. Но всё не так уж и плохо, — вдруг добавил удовлетворённо. — Ведь мы смылись, не заплатив!

Без коней и большинства вещей, но живые и избавившиеся от похмелья, комедианты растворились в серых тенях наступающего утра.

— Ты хорошо понял? — острый стальной серый коготь, добрых три пальца длиной, нетерпеливо постучал по полированной каменной облицовке камина.

Последние лучи заходящего солнца прошмыгнули узкими окнами в сводчатые переплетающиеся изгибы арок, сужающихся наружу как узкие бойницы, погладили запылённые и потрепанные охотничьи трофеи и тускло блеснули на потрескавшихся ветхих бронзовых щитах.

— Достаньте мне Харама. Он уполз и по-прежнему скрывается в том своём логове, и кто знает, что он там творит. И ту бабу-старуху — как её зовут? — не хочу больше в городе встречать. Ей давным-давно пора сдохнуть, путается под ногами.

Верзила грубоватого обличия, опираясь костяшками пальцев на давно почерневший дубовый стол, беспокойно заёрзал. Большинство обывателей Кармайры предпочитали обходить стороной эту часть города. Здесь, в мрачном, большом и неубранном зале крепости, он чувствовал себя потерянным, как трёхлетнее дитя в лесу. Он ощущал, как нечеловеческие когти через одинаковые промежутки времени погружаются в мозг, словно раскалённые гвозди. Властителя Топраккале он боялся — и ненавидел его за этот страх. А тут фигура в чёрном, чьё лицо было скрыто капюшоном, подступила ещё ближе к нему.

— Понимаешь? — заскрипел повелительный голос из-за чёрного шелка.

Варьян неуверенно кивнул отяжелевшей головой и набрал воздуха для ответа.

— Тогда можешь идти, — отрезал владыка крепости.

Верзила не был уверен, прозвучали ли эти слова в зале или же только в его голове. С нескрываемым облегчением он метнулся во двор. Свежий ветерок, дующий с озера, его немножечко успокоил. Он поспешно миновал барбакан и остановился только на мосту. Солнце наполовину затонуло за горизонтом, окрашивая тёмно-фиолетовые воды кровью. Самый старший из братьев Янис сердито ругнулся и злобно плюнул в беспокойные волны. Ощущение унижения прожгло до нутра, и его ярость была темнее, чем глубины вод.

Нар-Дост издали уловил его бессильную злобу и удовлетворённо ухмыльнулся: «Все трусы со всего света одинаковы. Перед теми, кто сильнее их, они ползают по земле, чтобы потом безжалостнее сорвать злость на беззащитных».

Он довольно вытянул пальцы. Серебристые чешуйки тускло блеснули. На днях, когда на него в лесу напал оглодавший волк-одиночка, приятно удивило то, насколько эффективным оружием являются его когти. Он рассёк горло волку так же гладко, как нож разрезает перезрелую дыню. Нар-Дост был очарован собственной силой и захлёбывался кипящей кровью всё ещё живого зверя. Одурманенный её запахом, он впился ртом в мягкую трепещущую рану и возрадовался, потому что впервые за истёкшие годы наконец осознал глубину и силу своего преобразования. И тем вечером ему больше не понадобилось лекарство для уменьшения боли. Он до смерти устал, но упал на кровать неимоверно довольный, и в его грёзах, полностью удовлетворённый собственной силой, которая не требует ни человеческого разума, ни могущественных колдовских заклинаний, бродил по тропинкам зверей и хищников.

С той поры чародей частенько выскакивал на охоту. Вооружённый луком и стрелами, он скользил по лесу, как тень. Нар-Дост никогда не стремился просто убить. Он преследовал раненых оленей много миль только для того, чтобы вместе с их высосанной кровью и сдираемой шкурой уловить и впитать оставляющее их сознание. А с каждым глотком росло желание и других жертв. Жертв, которые умоляя, просят оставить их в живых человеческим языком. Жертв, чья чистая кровь поможет ему пройти через последние преобразования.

Солнце уже давно исчезло в тёмных волнах озера Венна, когда разум твари в чёрной рясе снова вернулся в тело человека-монстра. Помешало ему тихое постукивание по двери. От неожиданности Нар-Дост вздрогнул, словно боясь, что некто может прочитать его мысли, и нетерпеливо заворчал:

— Что?..

— Ужин, наставник! — конус света с огромной свечи тускло осветил веснушчатое лицо ученика, который наполовину робко, наполовину с нетерпением заглянул в тёмный зал.

— Я не хочу ужинать. Пойду на охоту.

— Уже стемнело…

— Тем лучше, — сверкнули в полутьме кошачьи глаза.

Парнишка вздрогнул и отпрянул, когда его бедра ласково коснулся чёрный шёлк — это его Учитель проходил через дверь. Тихо ухмыльнувшись и ещё глубже запахнувшись в плащ, владыка Топраккале растворился в ночи.

Холодная масса вод омывала скалы и прочный фундамент крепости. Струйки воды стекали капельками обратно по циклопической кладке и швам, как будто само здание роняло горькие слёзы по поводу всё той же людской глупости. Ледяной ветер с Карпашских гор почти задувал дым из труб недалёкой Кармайры. Крепость была тиха и темна, только в каморке позади кухни догорала свеча. Ещё пару мгновений, и яркое пламя утонуло в лужице раскалённого воска. Крохотная фигурка, свернувшаяся калачиком на шаткой постели, этого не заметила. Плечи воспитанника чародея судорожно тряслись. Сайят-Нов плакал.

Ещё не начало светать, когда городские врата Шадизара содрогнулись от настойчивых ударов. Навершие рукояти тяжёлого меча оставляло на почерневших дубовых створках неглубокие светлые насечки. Светловолосый гандерман на утомлённо-загнанном вороном коне нетерпеливо ёрзал в седле. Ноги жеребца дрожали, а с его губ капали сгустки плотной пены.

— Ещё ночь. Тащись туда, откуда пришёл. Врата отворяются после крика петухов, — толком не проснувшийся стражник с криво нахлобученным шлемом не потрудился выяснить личность пришедшего.

— Я — Бартакус, командир телохранителей вельможной сиятельной госпожи Шагии. Преследую преступников, которые бежали от правосудия города Махраабада. Отворяй, либо пожалеешь об этом! — яростно прорычал всадник и для убедительности сопроводил свои слова сильными ударами рукояти меча по дереву.

— Это может сказать каждый, — пробурчал угрюмо стражник, но всё же приотворил тяжёлое оконце на решётке ворот, предназначенное для осмотра подходящих путников.

Хотя заросший и грязный человек, стоявший перед воротами, более походил на разбойника с большой дороги, в пользу его слов говорили заметный меч воина и благородный вороной конь с городским гербом, вышитым на попоне под седлом. Хотя светлая бородка всадника, когда-то аккуратно подстриженная, сейчас выглядела неухоженной, а взлохмаченная спутанная коса напоминала больше всего хвост грязной лисицы, преследуемой на весенней охоте, сомнений не было — разрешения войти в Шадизар просил человек с официальным посланием.

— Покажите печать, — заявил привратник гостю значительно приветливее. — Знаете, время сейчас нелёгкое, господин, — добавил он уже почти извиняющимся тоном.

Бартакус сердито фыркнул, вытащил из сумки на поясе свёрнутое сопроводительное письмо с печатью от Шагии и резко просунул его через переплетённые прутья решётки. Вскоре в замке заскрипел металлический ключ, а ночной гость, раздражённо хмыкнув, соскочил с коня и провёл его через низкие врата.

— Я разыскиваю северного варвара, очень высокого, с длинными чёрными волосами и голубыми глазами. Это опасный вор, его поимка для моей госпожи представляет огромный интерес. Не проезжал он эти врата?

— Прибыл за полдень, как раз когда я заступил на пост. Он пришёл вместе с кучей комедиантов, и, как я слышал, они хотели остановиться в таверне «У каменного старика». Она расположена у западных ворот. Кто когда-либо видел такое, чтоб подобный сброд останавливался на ночлег в одной из самых дорогих таверн в городе? — добавил он весьма доброжелательно, надеясь, что теперь высокопоставленный офицер перестанет на него сердиться.

В тот же миг наездник оказался в седле. Он небрежно кивнул привратнику — вероятно, демонстрируя, что понял его, или, возможно, в знак благодарности, — а затем исчез, и громкий топот копыт его коня вскоре уже доносился с отдалённых улиц.

— Командир телохранителей, — презрительно фыркнул страж врат. — Скорее, разбойник, если не нечто худшее.

Потом он выбросил ночного гостя из головы и зарылся в солому на койке, чтобы поспать ещё хоть пару мгновений, прежде чем начать требовать плату за въезд в город с первых купцов.

— Как… исчезли?

Переминающийся с ноги на ногу воин невольно втянул голову в плечи. На расстоянии добрых шесть футов от него находился вооружённый до зубов стройный мужчина с повадками рыси, одетый в элегантную ярко-синюю тунику. Нечто в нём, однако, внушало трудновыразимое уважение, хотя и на первый взгляд было ясно, что едва ли он когда-нибудь держал в руках бич, не говоря уж об оружии.

— Мы вломились и ворвались туда, пока ещё не начало светать. Владелец таверны лежал связанным на лавке, вообще не понимая, как это случилось. Может, нас заметили, но только сам Эрлик знает как. Они, конечно, не сбегут далеко, потому что оставили у «Каменного старика» бричку и трёх коней. Один из них — пятнистый красавец с седлом, который стоит целое состояние. Скорее всего, из-за него они попытаются возвратиться.

— Осмотрите весь город. Не спускайте глаз с таверны. А когда их обнаружите, гоните к западным вратам города в сторону гор. Чтобы стало ясно — в Шадизаре их ждут проблемы. Чем меньше свидетелей этому будет, тем лучше. Но помните — без кровопролития! Просто выбросьте их из города.

Наёмник кивнул и покинул комнату гулким быстрым шагом. Хотя он и не понимал, почему для того, чтоб вышвырнуть из города группу бродячих комедиантов и северного варвара, потребуется два десятка воинов. Но если его нынешний наниматель так считает, почему бы и нет? Тем больше он и его люди заработают. Кошелек странного чужеземца, который нанял их два дня назад, выглядит достаточно большим, поэтому не требуется спешить с поисками. От оплаты ещё за день дополнительной работы его нынешний наниматель, несомненно, не оскудеет и не исхудает.

— Тебе не следовало отправлять воинов, Далиус. Можно же было договориться, — прервал нанимателя воинов нежный голос. Женщина в элегантном медово-жёлтом платье, обрамлённом золотым кружевами, вошла в комнату так тихо, как будто скользила по мху. Золотисто-каштановые волосы волнами спадали на плечи. Но изящной фигурой и формой лица, а также жестами и манерами она была больше похожа на мужчину.

— Так произошло, сестрица, — возразил он и неодобрительно тряхнул головой. — Ты же хорошо знаешь, что никто не хочет им навредить. Те мужчины нужны лишь для того, чтобы просто вытолкнуть их за стены и тем самым избежать лишних проблем в городе.

— Они могли и не ждать, пока те доберутся до Кармайры. Пожалуй, будет лучше договориться с ними и обойтись без оружия.

— Может и так, а может нет. В окрестностях Аннах Тепе царят могучие силы, это же наш дом, земля нашей богини. Если варвар отказался вести переговоры с нами даже здесь, то, возможно, он направится в другом направлении — на юг, к Кофу. Придётся догонять его, мчась как все дьяволы, убеждать и рисковать, что шкатулка откроется где-нибудь в городе, где чёрные маги её легко обнаружат. А мы не должны вовлекать в дела со Шкатулкой Армиды каких-то посторонних… Ты можешь представить, какие силы могут пробудиться? Договориться с варваром будет определённо проще, когда они окажутся в беде и нужде в горах. Впрочем, теперь уже всё одинаково безразлично. Из Махраабада они бежали, из Шадизара их выгнали. Им не останется ничего, кроме как идти прямо к нам, как изначально и планировалось.

— Возможно ты прав, — не очень уверенно произнесла женщина, явно не убеждённая услышанным. — Но что-то подсказывает мне, что это будет не так легко, как поначалу представлялось. Выбран очень сомнительный путь. Мы слишком надеемся на удачу.

— Это наиглупейшая из всех проклятых дуростей всех времён!

— Кто, о все чешуйки Сэта, те парни, что набросились на нас?

— Владелец той таверны охотно нам это поведает, прежде чем мы переломаем ему все кости, — вмешался Конан в их горячую дискуссию. — Он уже вечером закрыл псов, чтобы они не выдали ту компанию. Он явно знал о них. Но будет непросто его достать. Определённо, он не вылезет из «Каменного старика», поостережётся.

— Не сможет же он вечно сидеть в доме. Будем караулить где-нибудь рядом. Иначе придётся нищенствовать и побираться, ведь все наши вещи пропали. — Голос Тауруса дрожал от гнева.

Они сидели, скрытые от взоров любопытных посторонних глаз, в запущенных зарослях отдалённого парка, расположенного между зеленеющими цветниками зажиточных горожан, в нише под высоким выступом городской стены. Женщины прижались друг к другу, мужчины планировали принять ответные меры.

— Он появится на рынке, вчера мы ему изрядно подсократили запасы, — тихо заметил Хикмет.

— Да, понаблюдаем за рынком, рано или поздно он там объявится, — решил киммериец.

Солнце уже значительно закатилось, когда его слова сбылись. На пыльной дороге заскрипела колёсами красивая бричка, на которой восседал толстяк в засаленной потной феске, глаза которого покраснели от недосыпания. К великой радости актеров он отправился на закупки сам. Остальное было делом мгновения. Едва толстяк спешился, разъярённые комедианты оттащили его к заранее облюбованной палатке гадальщицы на картах. Её владелица — трясущаяся уродливая отвратительная бабища, связанная собственными верёвками и с кляпом во рту, с трудом могла сопротивляться. Жирный пленник не решился проявить себя геройски. Он даже не пытался кричать о помощи. Хватило одного взгляда на нахмуренного северянина и решительные лица остальных, чтобы смириться. Но много разузнать не удалось.

— Их командир пришёл во двор вскоре после вашего прибытия. Он не зашёл в таверну, а остался стоять во дворе. Заплатил золотом. Твердил, что вы ограбили караван, который сопровождали, что якобы вы — опасные бандиты, которые обирали и убивали купцов, направляющихся в город. Хотел вас захватить, когда все уснут. Признаюсь, великомогучий господин, я не мог иначе. Я всё вам верну. Возвращайтесь назад и будьте желанными гостями в моём скромном…

Хлёсткая оплеуха прервала монолог кающегося и дала ясно понять, как смотрит на это Таурус.

— Держишь нас за идиотов? Думаешь, что мы не чуем, как сейчас патруль смотрит на твой притон?

Хозяин испуганно откинулся на спинку стула.

— Сжальтесь, смилуйтесь, добрые люди, я всего лишь убогий несчастный трактирщик, не достойный вашего внимания. Они насели на меня, не давали мне проходу. Угрожали мне.

— Те их угрозы — ничто, по сравнению с тем, что с тобой теперь сделаем мы, если ты ещё раз попытаешься нас обмануть, — проворчал Конан, а его глаза в полутьме палатки вспыхнули холодом.

— Взываю о милосердии, наисиятельнейший господин! — заскулил испуганный толстяк, едва отважившийся вздохнуть. — Сделаю всё, что поручишь.

— Возвращайся домой и собери все наши вещи и положи в бричку. Рыжую запряжёшь, оседлаешь чалого и оставишь ворота отворёнными. Гнедого я тебе продам сейчас, он нас только задерживает. Как ты думаешь, Таурус, какова цена твоего мерина?

В глазах Тауруса мелькнуло что-то весьма похожее на злорадное удовлетворение.

— Хоть он уже постарел, отощал и немного потрёпан, но в целом надёжный и верный зверь. Десять тысяч рупий — и твой. Не сглупи, не пожалеешь.

Обвисшие щёки толстяка недовольно задрожали, а на глазах выступили неподдельные слёзы.

— Пощади, господин мой, сжалься! Это же старая тощая кляча! Она не стоит и трети этой цены.

— Не смей так говорить о моём домашнем звере! В его теле больше чести, чем у всех поколений ростовщиков и шлюх, которые тебя породили. И он заслужил спокойный отдых. А ты свершишь доброе дело и позаботишься о нём.

— Это достойная цена, — твёрдо и непререкаемо вторил ему киммериец. — И помни, сам Митра не спасёт тебя, если ты что-то позабудешь. Это тебе ясно?

Железная хватка на его колышущемся двойном подбородке и горле говорила том, что варвар не шутит. В дальнейших словах не было необходимости. Несчастный тавернщик засипел, его зрачки закатились, дряблые щёки затряслись. Когда он передавал Конану внушительный кожаный кошелёк с звякнувшим золотом, его руки дрожали.

— Ну вот и всё, — Конан удовлетворённо кивнул головой, пока Таурус тщательно пересчитывал недобровольно выданную сумму. — Сматывайтесь через западные ворота. Таурус, я пока побуду с этим мешком сала, чтобы вы успели испариться. Следуйте по дороге к Коринтии. Когда услышите топот копыт, быстро спрячьтесь и посмотрите, кто едет. Может, нас будут преследовать. Я найду вас на дороге, когда волнения утихнут.

Когда палатка опустела, взор варвара упал на связанную гадалку.

— Ты сорвал ей возможные сделки, и из-за тебя её пришлось связать, — зловеще усмехнулся Конан, глядя на вспотевшего от страха трактирщика. — Не хочешь ли ей хоть чем-то это компенсировать?

Съёжившийся мужчина ещё больше скрючился и смог только отрицательно затрясти головой.

— Всё-таки заплати ей. Покажи кошелёк.

Отчаявшийся толстяк не имел сил протестовать.

— Бери, старуха. Возьми на излечение боли. — Конан бросил изрядно потощавший, но всё же не пустой кошель перед гадалкой.

Хотя та даже и не шелохнулась, было видно, что она в восторге от такого поворота событий. Определённо, преждевременно поднимать шум гадалка не станет. Едва освободится от пут — а это долго не продлится, — то бросит заплатанную палатку и без оглядки понесётся вон из города. Сегодня она заработала на год вперёд и ей не захочется рисковать таким неожиданным даром богов, чтобы встретиться лицом к лицу с городским правосудием.

— Вставай. Сейчас же. И помни, жирдяй, никаких подвохов и уловок.

Обнявшись и держась за плечи, несуразная троица мужчин, шатающихся словно пьяные, выбралась из палатки. Два здоровенных чужака поддерживали за руки обмякшего трактирщика. Измождённое лицо толстяка и его подламывающиеся ноги показывали, что тот серьёзно набрался. Всем вокруг было ясно, что его тащат домой, в постель.

Таурус вскочил на сиденье возницы, а киммериец бросил свой груз на голые доски тележки и расположился рядом. Словно невзначай, он оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что они не возбудили нежелательного внимания.

«В этом городе можно дьявольски насладиться жизнью, — мелькнуло в голове варвара. — Я сюда ещё вернусь!»

После этого он сосредоточился только на незаметных сдавливаниях горла трактирщика, которые, позволяя тому дышать, при этом не позволяли ничего выкрикнуть.

Тени во дворе «У каменного старика» уже значительно удлинились, когда примолкший владелец проезжал ворота. Повозка миновала статую сгорбленного старичка из песчаника, который и дал название таверне. Они пронеслись рысью мимо его лица, контуры которого уже начали расплываться в полутьме, в то время как последние лучики заходящего солнца четко очерчивали омшелую каменную спину изваяния. Тавернщик не отважился даже заглянуть в распивочную забегаловку таверны, где двое громил обливались тонкими струйками пива и пытались делать вид, что только так и проводят свободное время. Он демонстративно проигнорировал несколько теней, расположившихся среди деревьев у въезда во двор. Соскочил с телеги, нервно оттолкнул свою жену, споткнулся и прошёл прямо в стойло. Но в тот миг, когда он подтягивал подпруги седла роскошного чалого, из глубины сада раздался крик:

— Сюда, ребята! Быстрее!

— Баха, бегом к дому!

— Стой… — выкрик заглушил лязг стали и топот несколько пар ног.

Хозяин выбежал как раз вовремя, чтобы его взору предстало такое, отчего его оставшиеся волосы встали дыбом, почти приподняв феску.

Мускулистый голубоглазый варвар противостоял многократно превосходящим силам противника. И не похоже было, что это хоть как-то его тревожит — он даже не пытался пробиться через них или скрыться в здании и просто стоял, широко расставил ноги и опираясь спиной о могучий старый дуб. С невозмутимым лицом он уверенно отражая удары, дождём сыплющиеся на него. Выглядело это так, словно стая изголодавшихся ободранных крыс напала на пса, обученного для охоты на рабов. Варвар умело отражал сразу три клинка, а потом резко переходил в бешеные контратаки. Его тяжёлый необычный меч, описав дугу выше пояса, легко скользнул по незащищённому животу одного из воинов. Жалостливо стеная и спотыкаясь, мужчина отступил подальше от убийственного клинка. Между его пальцами, сжимающими разрез, потекла струя тёмно-красной крови. Не отпуская распоротый живот, толстяк привалился к свежевыбеленной стене здания.

Сразу же за его спиной распахнулись ворота сарая. Коренастый комедиант с впалыми глазами, сжав зубы, ёрзал на хребте беспокойного чалого. В одной руке он держал поводья, в другой — крепко сжимал уздечку статной рыжей, запряжённой в бричку. Чтобы уклониться от повозки, толстяк почти вжался в стену. Черноволосый гигант среагировал мгновенно и быстро очистил проход от нападавших, словно это были тряпичные куклы, набитые зерном. Запрыгнув на повозку, он быстро схватил поводья.

— Сматывайся, Таурус! К западным воротам!

— Но…

— Галопом! Я тебя догоню! — и, не дожидаясь ответа, Конан плашмя ударил мечом по заду чалого. Взбудораженный конь разом обиженно встал на дыбы, взбрыкнул и с комедиантом, опасливо скорчившимся на его хребте, без раздумий поскакал вперёд.

По хребту рыжей сухо щёлкнул бич. Кобыла, не привыкшая к такому обращению, протестующе заржала и яростным галопом последовала за своим приятелем. Колёса брички загремели по вымощенному брусчаткой двору.

Наибыстрейший из удивлённых воинов повис на поводьях коня в тот миг, когда воз въезжал в ворота. Но, получив обжигающий удар бичом в лицо, он зашатался и, ударившись о статую старика, сорвался прямо под колёса несущейся повозки у опорного столба ворот и остался лежать в пыли с искалеченными ногами. Бричка скользнула за поворот, а затем исчезла из поля зрения.

— Хватит, парни! Они убираются вон из города и тащатся туда, куда мы и хотели.

— Но Бакиму выпустили кишки! А Экрем сможет взобраться на коня не раньше, чем в будущем году…

— Те парни о нас знали.

— Как получилось, что кони осёдланы? Ответь мне, ублюдок!

Взоры всех обратились к толстяку, лицо которого теперь было того же цвета, как и стена за ним. Бледный от ужаса, тот споткнулся и рухнул без сознания, как колода.

Командир стражников собирался отдать приказ закрыть западные ворота Шадизара, когда наткнулся на чей-то настойчивый взгляд. Чьи-то глаза, похожие на голубые омуты, глядели на него сквозь тучу тёмных волос, вьющихся и спутанных, словно клубок перевившихся змей.

— Ты не местная, — выдавил командир из себя.

— Я приехала к моей тёте, но соскучилась по дому. — Волнующе виляя бедрами, девушка прошла вблизи него и небрежно прислонилась к стене рядом с вратами. Изящные ладони бегло, как бы невзначай, прикоснулись к грубой каменной кладке.

Солнце скрывалось за горизонтом как раз напротив врат. Оранжево-красные лучики ослепляли. Девушка утонула в тени, из которой выступали лишь её белоснежная шея, прекрасный овал лица и трепещущие руки, взлетающие как две бабочки. Стражник подступил на один шаг ближе к ней, очарованный нежностью и мягкостью её рук, забыв о вратах, забыв о своей ответственности за Шадизар, забыв обо всём на свете. И он не услышал ни стук копыт, ни грохот колес позади.

— Ты такой грустный, — сказала она. — Не хочешь развлечься вечерком?

— Я…

Она опасливо покосилась куда-то за спину стража, а потом прошептала со страстной хрипотцой в голосе:

— Пойдём со мной, и ты не пожалеешь.

Потом, где-то на самом краешке его сознания, тревожно забарабанили копыта. Мимо пронёсся всадник, едва удерживающийся в седле пятнистого серого рысака. Красное солнце озарило его силуэт на коне, скачущем к горам.

Затем с одной из улиц, ведущих к площади у городских ворот, вынырнула бричка, несущаяся прямо к вратам и напоминающая грохотом и бешеной ездой бога бурь Туллипа, про которого вендийцы говорили, что он проносится по облакам и небесам в своей упряжкой быстрее, нежели вихрь.

— Что за чертовщина творится? — очнулся командир стражи от опьяняющего дурмана. — Стой, слышишь! Стоять! Патруль, ко мне!

Рыжая кобыла, закусившая удила и бешено косящая глазами, несомненно, не собиралась остановить скачку или хотя бы замедлить галоп. Лёгкий возок, покрытый парусиной, на неровной дороге качался из стороны в сторону, но чудом удерживался и даже не опрокидывался. Может быть, это было связано с возницей. Мускулистый гигант с дико растрёпанными чёрными волосами уверенно стоял на козлах, широко расставив ноги, и умело балансировал на дребезжащей трясущейся бричке, которая каждую минуту угрожала развалиться. В одной руке он сжимал вожжи, а бичом в другой понуждал кобылку к ещё большей прыти. Его молодое, но мрачное и украшенное шрамами лицо казалось высеченным из камня. На возничем была только набедренная кожаная повязка и недорогой пояс, а благодаря налокотникам и наколенникам с шипами он выглядел так же грозно, как и сам Туллип, когда тяжёлые колеса его боевой колесницы гремя и грохоча бороздят небо, а сам он метает молнии во все стороны. Едва увидев шестерых стражников, преграждающих путь, он сильными ударами понудил коня скакать ещё быстрее в карьер.

— О, Имир! Прочь с дороги! — заревел варвар. Слегка пригнувшись, он ясно дал всем понять: либо мужчины отпрыгнут и выпустят его, освободив выезд, или в итоге умрут вместе с ним, плавая в лужах крови среди растерзанных ошмётков.

Стражники замялись и неуверенно поглядели на командира. Но прежде чем тот смог что-то приказать, воз загрохотал прямо перед ними. Больше они уже ничего не ждали — просто разлетелись во все стороны, как стая куриц от уличного проказника, швырнувшего в них камень. Вскоре на фоне гаснущего неба маячили уже только размытые контуры вихляющегося задка повозки.

Однако испытания для стражи у западных ворот ещё не окончились. Им даже ещё и не удалось подняться с земли, как из переулка вдруг галопом выскочил следующий всадник. Сурового взора его глаз и герба Махраабада на попоне под седлом вполне хватило, чтобы заставить людей, испуганных предыдущим зрелищем, поспешно убраться с дороги. Только продавец фруктов не мог сделать это вовремя. В стремлении быстрее увернуться он лишь опрокинул свою корзину прямо на пути всадника. Перед разъярённым вороным жеребцом простирался красочный ковёр из разлетевшихся крупной сладкой сливы, гранатов, инжира и винограда. Последними выкатились арбузы. Неотвратимо, как камни, которые могут до конца света катиться с холмов на обитателей древнего города Кешше, поскольку те своей надменностью и гордыней вызвали недовольство самих богов, тёмно-зелёные шары скользнули и выкатились вороному коню прямо под копыта. Всадник даже не пытался уклониться. Напротив, он пришпорил коня для прыжка, который перескочил через арбузы и раздавил корзину, и с огромным трудом, но всё же удержал его на ногах, когда подкованные копыта скользили между слив. Крепко вцепившись в жёсткую гриву, он промелькнул мимо стражников раньше, чем ему смог хоть кто-то помешать.

Униженная и разгромленная стража неловко вставала на ноги.

— Что вылупились и пялитесь, о Сэт? Старайтесь подняться! Всё же в порядке, никто его не преследует. Он просто спешит! — прорычал командир стражи своим людям. — А вы что тут столпились? Это вам не представление! Займитесь своими делами! — повернулся он к собравшейся толпе зевак. — Закрыть врата! — продолжил он приказным, но всё ещё дрожащим голосом. Потом осмелился наконец посмотреть по сторонам в абсурдной надежде, что голубоглазая красавица каким-то чудом могла не увидеть его провал.

Однако девица исчезла, как будто растаяла вместе с последними лучами солнца.

Барьян, Терьян, Мальян, Сарьян. Четыре брата Яниса. Четыре убийцы. Когда староста Харам обладал ещё полной властью и могуществом, они ещё были обычными грязными заморышами, доставлявшими кучу проблем вечно раздражённой матери.

Но Кармайра уже изменилась.

Всё началось на Топраккале той страшной ночью, когда крепость лишилась владыки замка. Ослеплённый Кетт ещё пару дней пошатался по двору и затем внезапно исчез незнамо куда. В крепости воцарилось смятение. Люди, привыкшие слушаться строгого, но справедливого повелителя, не знали, что делать. Не осталось никого, кто бы приказывал им. Потом они решили выбрать на его место Нар-Доста, человека, от которого ничего плохого нельзя было бы ожидать. Поначалу жизнь шла своим обычным чередом, пополнялись поставки провизии, сторожевые караулы надзирали за подготовкой к весеннему севу. Обитатели крепости облегчённо вздохнули, но ненадолго. Но из брюзгливого, но добродушного ворчуна Нар-Дост вскоре превратился в сурового и властного тирана. Он не терпел неповиновения, а за малейшую погрешность строго карал. Однажды он перед всеми на дворе избил до бессознательного состояния конюха, который плохо вычёсывал его коня. Молодая служанка, работающая на кухне, была живьём зашита в мешок и сброшена со стены в озеро. Она, не будучи замужем, забеременела и отказалась выдать отца ребёнка. Стражнику, который заснул на посту, выкололи оба глаза. И — удивительная вещь! — воины Кетта, которые сталкивались со смертью во многих пограничных битвах, не могли ему противостоять. Что-то в них вызывало панический страх при одной только мысли о том, что они должны встать лицом к лицу перед новым владыкой крепости. В Топраккале уже начали шушукаться о тёмных силах.

Когда перед вратами оказался староста Кармайры, его встретили неуверенно и смущённо. Кетт исчез, а его дочь — законная наследница — словно провалилась сквозь землю. Военную поддержку новый властитель высокомерно отверг.

Харам стоял перед непростым выбором: попытаться насилием завладеть неприступной твердыней крепости и лично убедиться в смерти своего друга, или отступить и выжидать, во что это выльется и как будут развиваться события. Он отстранился, и многолетняя дружба между Топраккале и Кармайрой закончилась.

Со временем всё изменилось к худшему. Крепость начали покидать люди. Сначала только несколько пар, потом всё больше и больше. Среди последних ушедших была и старая няня Кетта. С возмущением она подтвердила слухи о произволе, насилии и колдовских чарах, которые ныне овладели бастионом, и нашла убежище непосредственно у старосты.

Ответное возмездие нового владыки замка было осторожным, но разрушительным. Минула пара месяцев, и город начал роптать. «Харам плохой, неправедный и старый» — так они говорили. Харам якобы обкрадывал городскую казну. Если вдруг нападут неприятели, лучше будет доверить город общему совета, чем неспособному Хараму.

Староста вначале опровергал клевету, стремился противостоять наветам — объяснял, убеждал, увещевал. Но всё было напрасно. Подросшая молодёжь, недовольная существующим порядком и строгостью режима, начала терроризировать город. Возглавляли эти народные возмущения братья Янис — уже не мелкие оборванные заморыши. Теперь это были коренастые верзилы, которые пошли в их мать, особо не размышляя перед нанесением ударов. Сперва старосте кто-то разбил окно. Потом он нашёл своего пса, подвешенного за задние лапы, на старой яблоне в углу сада. Тушка была похожа на красочный, нетипичный плод фруктового дерева. С пса содрали шкуру. Прежде чем сам Харам признал необходимость принятия жёстких мер с применением силы, хотя и вопреки своим убеждениям, было уже слишком поздно. А когда он однажды возвратился с заседания Совета как раз в тот момент, когда напавшие на его жену стали выскакивать из окон, то решил действовать. Он объявил осадное положение и выступил против нарушителей из почтенных семей, которые издавна проживали в городе. Богатеи взбунтовались, совет распался. Городская армия отказалась повиноваться и вместе с молодежью разграбила несколько купеческих лавочек. Мелкие стычки перерастали в анархию. Воцарился ужас.

Кармайра существовала, но стала лишь тенью былого образцово-прекрасного горного городка. Городом овладел страх. Люди боялись выходить из дома, после наступления темноты на улицах не было ни души. Стихли вечерние песни, звон тамбуринов и рыдание свирелей. Белые фасады облупились, зато узкие ворота ещё более укрепились. Бежать было некуда — вокруг одни горы. Или же нужно было оставить всё нажитое и тащиться за десятки миль в далёкий Шадизар. Те, кому не нравились Янисы, поскорее так и поступили — сбежали без вещей, словно нищие, и почти раздетыми, спасая свои жизни и семьи. А добравшиеся до таверн часами рассказывали о новых порядках в Кармайре. Известия разлетались, как если бы имели крылья. Купцы с больших караванных путей выбирали иную дорогу и этим дали ясный знак для всех остальных. Торговля заглохла.

Харам выдержал. Уйдя в отставку с поста старосты города, он затаился и почти перестал встречаться с людьми. У городского воришки он задёшево прикупил свору одичалых псов. Пусть он и не гордился этим — горец, под чьим правлением Кармайра годами процветала. Его глаза напоминали выбитые окна в темноте пустующего двора. Исчезли твёрдость и настойчивость, осталась сломленная, озлобленная и разочарованная человеческая развалина. Но, несмотря на всё это, он уцелел. И старуха, чьи руки когда-то выносили Кетта, тоже до сих пор была жива.

— Горим! У Харама горит!

Звон колоколов поднял и объединил людей, как и в прежние времена. Вёдра с водой передавались из рук в руки, и пожар под крышей удалось потушить прежде, чем пламя перекинулось на крыши соседних домов, и раньше, нежели огонь добрался до нижних этажей и окрестностей.

Когда запылала крыша дома Харама, его самого там не было. Бывший староста вернулся из таверны в то время, когда пожар утихал. С налитыми кровью глазами и одурманенной дешёвым пойлом головой он бросился к угасающему пламени. Возможно, было бы лучше, если бы дом выгорел дотла, и он никогда не увидел бы эту ужасающую картину. Два пса из его своры застыли в дверях с остекленевшими глазами и пеной у пасти — по-видимому, отравленные. Старая няня Кетта — все из семьи старосты назвали её «бабушка» — теперь лежала посреди зала. Он опознал её только по одежде, поскольку вместо головы была бесформенная масса крови, мозга, костей и спутанных седых волос. Молоток, орудие убийства, валялся поодаль. Когда огненный петух раскукарекался, семилетний Бек — гордость и единственная надежда Харама — спал на чердаке. Здесь пламя свирепствовало и бушевало больше всего. Обгоревшее тело ребёнка напоминало больше всего удачно приготовленную оленину, подаваемую на пиру как основное блюдо.

— О-ох… — донёсся слабый тихий вздох, но Харам мгновенно распознал голос своей жены.

В последнее время он изводил её вспышками неправедного гнева, вечно недовольный, мрачный и угрюмый, утопший в своих проблемах. Когда под вечер староста отправился в таверну, она взглянула на него с грустью, но не отважилась ничего сказать. Теперь она лежала в дальнем углу детской спальни, полузадохнувшаяся от дыма, с окровавленными губами, с поломанными и изуродованными руками, которыми она пыталась защитить своего сына.

— Янисы… это были… Янисы… — прошептала она и скончалась у него на руках.

— Убийцы! Звери! Я вас убью! — обезумев от горя и ярости, проревел Харам и скрылся в ночи.

Внезапно притихшие соседи поспешно отходили с его пути в сторону, а он даже не знал, где искать Янисов.

Бывший староста долго шарахался по притихшим улицам ночного города. Его нашли засветло на главной площади Кармайры — усеянного ранами, с безумными глазами. К вечеру Харам уже испустил дух.

И всё изменилось.

Скачущий плавным галопом чалый, на котором сидел Таурус, исчез за поворотом в лесу в доброй сотне ярдов впереди. Хотя рыжая кобыла была молодым и развитым зверем, она не могла сравниться с чистокровным жеребцом. Конан, легко удерживая равновесие на бешено раскачивающихся козлах, не сбавлял обороты, торопя и понуждая взмыленную кобылку скакать быстрее. Позади слышался стук копыт преследователей. Некий отдалённый стук…

Он быстро оглянулся через плечо, чтобы выяснить ситуацию. Топот за ним производил один-единственный всадник. Где-то глубоко в черепе киммерийца слабо забрезжило осознание.

«Где, о все дьяволы Зандру, я раньше видел того парня? Впрочем, всё равно. Через миг я смогу взглянуть в его лицо вблизи. Лишь бы только удалось это сделать так, чтобы меня не рассмотрели с городских стен».

Как будто злонамеренная богиня судьбы прочла его мысли и перевернула страницу книги: едва на Конана пала тень приближающихся из-за поворота деревьев, бричка налетела на камень, зашаталась, после чего долго тряслась, как будто застыв в воздухе, жёстко удерживаемая мускулистым телом умелого возницы, выгнувшимся и отклоняющим её назад, а потом, громыхнув окованными колёсами и застонав напряжённой древесиной, завалилась набок. Испуганная рыжая, до этого тянувшая возок, пробежала ещё добрый десяток саженей, прежде чем постромки впились ей глубоко в тело, вынуждая остановиться, задрожать, покрыться потом, закатить глаза и пустить пену с губ.

Но Конан уже давно на козлах не стоял — за секунду до того, как бричка перевернулась, он отпрыгнул в сторону. Его плечи буквально провезло по росшему поблизости развесистому могучему буку. Прокатившись по мягкому мху, киммериец остановился только у густых зарослей цветущего розового рододендрона. Он вскочил на ноги, игнорируя боль, стреляющую в ушибленных плечах, и прислушался. С ног до головы он был усыпан розовыми лепестками, как бритунская невеста перед своей первой ночью с мужем.

— Трухлявые яйца Бадб! — заревел он и начал яростно стряхивать облепившие его нежные лепестки, после чего прыжком вернулся на дорогу, сжимая обнажённый клинок в правой руке.

И очень вовремя. Жеребец его преследователя как раз бил копытами в воздухе перед неожиданным препятствием. Встревоженная кобыла отвечала ему ржанием и взбрыкиванием задних ног. Перевернутая бричка металась между двумя беснующимися лошадьми как живая. Белокурый наездник соскочил с жеребца так ловко, словно тот был просто стоящей скульптурой. Его волосы растрепались от дикой скачки, но лицо выражало глубокое удовлетворение.

— Итак, мы встретились снова. Что, не ожидал этого, варвар? — В серых глазах гандермана сверкнул радостный блеск. — Я обещал преподать тебе урок манер, и сейчас лучшее время, чтобы тебя им научить. Кнут, к сожалению, остался в Махраабаде, поэтому придётся начать вот этим! — И умелым движением он выхватил тяжёлый меч.

Киммериец, с рычанием приняв вызов, с глубоким удовлетворением почувствовал, как кровь в его жилах закипает от нестерпимого желания сражаться, а к голове подступает обволакивающее красное облако убийственной ярости. Наконец-то он узнал этого всадника! Что ж, теперь он с радостью покажет этому городскому выскочке, что значит сражаться со свободными горцами!

— Моя госпожа передала тебе привет, вор. Теперь я распорю твоё брюхо, найду то, что ты украл, и верну это обратно.

На какой-то миг в воздухе будто пахнуло горьким ароматом арники и жасмина, но Конан расслабляться не стал. Молча и осторожно переступая, он перенёс вес на обе ноги, чтобы можно было сразу отразить движение со всех сторон.

Наконец гандерман в битве нервов не выдержал и напал первым, расчётливым неожиданным ударом рубанув снизу вверх. Киммериец отбил его клинок в последний миг — удар, не нанеся ему вреда, скользнул по гарде древнего меча. Варвар ответил на это классической атакой с левого полуоборота, но натолкнулся только на надёжную защиту. Наёмник был отличный фехтовальщик — искушённый, опытный, сильный, гибкий. И коварный. Смертельный танец клинков, сопровождаемый лязгом и звоном рубящего оружия, должны были услышать аж на городских стенах.

Налёт цивилизации исчез. Друг против друга стояли уже не цивилизованный наёмник и варвар, а двое самых наиопаснейших хищников — люди-звери, жаждущие крови, такие же как и обычные звери, но тысячекратно умнее и опаснее. Самцы, сражающиеся за превосходство.

Выпады чередовались с отскоками. Бег времени замедлился. У мужчин на лбах заблестели, искрясь, первые капли пота. И Бартакус в первый раз в жизни почувствовал себя уставшим раньше соперника. Он привык к усилиям и нагрузке и всю жизнь готовился к схваткам, но преимущественно учебным. Командиру дворцовой стражи редко приходится сражаться за выживание. Против железной выдержки и выносливости киммерийского воина у него не было шансов.

Конан оттеснил, фактически вдавил его сокрушительным натиском и напором свистящего меча, оттолкнув прямо в перевёрнутую бричку.

«Это же конец!» — промелькнуло у наёмника.

Потом проклятый варвар вроде пошатнулся, дрогнул.

«Сейчас или никогда!» — блеснуло в голове гандермана, и он бездумно шагнул вперёд, совершенно забыв о необходимости защиты. И налетел на наиглупейшую из всех ловушек.

Киммериец лёгким пируэтом отскочил в сторону и рубанул его неприкрытый бок. Отступающему назад Бартакусу всё-таки удалось парировать удар, но он потерял равновесие, натолкнулся на борт брички и зашатался. Этого хватило. Клинок варвара рассёк могучего мужчину у пояса, поразив его аж до позвоночника. Выкрик солдата, полный агонии, был недолгим. Судя по удивлённому выражению, застывшему на его лице, воин даже не успел осознать своё поражение, пока не упал в лужу собственных крови и кишок.

— Как учитель фехтования, не стоит ничего, — процедил варвар, выдёргивая меч из неподвижного тела.

Лишь потом киммериец заметил слегка побледневшего Тауруса, держащего за уздечку рыжую кобылу и обнадеживающе поглаживающего её потные плечи. Чалый рысак Конана стоял поодаль и буйно потряхивал головой.

— Такой удар скосил бы и целого быка, — выдавил из себя осипшим голосом Таурус.

— Бык был бы гораздо ценнее и полезнее для нас, чем это… — ответил с усмешкой киммериец. — По крайней мере, нам было бы что насадить на вертел. Последний раз мы ели в «У каменного старика» — чёрт бы побрал ту бочку сала, что назвался его владельцем. У меня в глазах уже всё потемнело от голода.

— Удивительно, но колёса остались целы, теперь мы можем отправиться за остальными. Они определённо ушли недалеко.

— Поставим эту проклятую тележку и поедем, — кивнул Конан. — Чем дальше от города, тем лучше.

Бричка пережила падение без особого вреда, только немного расшатались доски и она стала ещё больше скрипеть. Кроме этого, две доски раскололись под копытами взбрыкнувшей рыжей. Поставить бричку обратно на дорогу было для двух сильных мужчин делом мгновения. Таурус с облегчением взгромоздился на козлы и начал понукать рыжую двигаться.

— У нас появился запасной конь, — провозгласил Конан, залюбовавшись вороным конём Бартакуса. Хоть тот и не мог сравниться с его породистым чистокровным серым, но был, как и рыжая, статным и хорошо откормленным. Определённо, он ещё пригодится в дороге.

Киммериец схватил вороного за поводья и обошёл стороной неподвижное тело своего бывшего преследователя. А затем вскочил в седло, не удостоив павшего наёмника даже взглядом.

Грохот окованных колёс едва затих, когда к холодеющему мёртвому телу начали стягиваться падальщики со всех окраин.

Сладкий запах мирра и лепестков роз лениво разливался по воздуху. Заходящее солнце выстреливало последние огненные лучи из-за горизонта.

Прекрасная леди Шагия выступала из своей уединённой ванны так торжественно, словно появлялась на свет. Её волосы, плотно заплетённые в косы и уложенные сверху, отливали медным блеском в последних лучиках уходящего светила. На её полных белоснежных грудях мерцали капельки воды. Алея кровью, вода стекала и по пледу цвета слоновой кости, а проникая сквозь него, попадала на изящную стройную талию, капала на округлые изгибы стройных бёдер, чтобы в конце концов маленькими капельками впитаться в плотный дорогой ковёр.

Ара Великолепный на приобретение нового дома для своей бывшей любовницы, конечно, не поскупился. Драгоценные гобелены с любовными мотивами чередовались с пейзажами, написанными на шёлке. Местные ковры, славящиеся качеством и разнообразием мотивов, простирались от стены до стены; полированная мебель ручной работы из редких деревьев дополняла парча, расшитая обожаемыми Шагией серебряными лилиями и окаймлениями. Полупрозрачный кхитайский фарфор словно жил своей собственной жизнью. Ванной, инкрустированной мрамором с розовыми прожилками, могли бы позавидовать многие дочери знатных вельмож, не то что наложницы. А вышколенные, тихие и тактичные слуги беспрекословно выполняли все команды хозяйки. Из её уютной спальни открывался вид прямо на палаццио Ары.

Но он не приходил. Минуло уже почти три долгих недели — и ничего. Её даже не звали в замок, а Бартакус так и не возвратился. А тот киммерийский гигант словно исчез с лица земли.

«Шах теперь проводит большую часть своего времени, охотясь, — донесла прислуга. — А когда не охотится или не скачет, почти загоняя своего чистокровного благородного жеребца, то находит отдых в одном псевдо-патрицианском доме с подобострастным владельцем и весьма скверной репутацией».

В спальню вкрался обволакивающий бархатистый сумрак. Тёплый жёлтый свет ароматических свеч почти стирал первый намёк на морщинки в уголках её полных губ. Красавица Шагия решила облачиться в обтягивающее сати из зеленоватого шёлка, глубокое декольте которого доходило до талии. Молодая горничная искусно прихватила поднятые вверх волосы гребнем, инкрустированным изумрудами.

— Сегодня вечером ты уже не потребуешься, — отпустила её кивком головы.

— Спасибо, госпожа! — Вспыхнувший мерцающий огонёк в очах молодой девушки свидетельствовал о том, что она определённо не будет скучать.

Шагия внимательно прислушивалась, пока не затихнут негромкие шажки и не бухнет входная дверь. Двое её телохранителей получили выходной и сейчас, вероятно, расслаблялись в каких-нибудь городских тавернах. Остальные слуги ужинали на кухне или уже спали в противоположном конце большого дома. Этим вечером она останется в своём крыле одна. Шагия взглянула в зеркало и довольно кивнула головой.

Элегантная прическа с несколькими выбившимися на свободу прядями, которые живописно спадали на дразнящую оголённую шею. Ярко-зелёные глаза с тёмной завесой мягких изогнутых ресниц. Она всё ещё красива.

Она нанесла на точёную шею и вырез декольте пару душистых горьких капелек из флакончика на туалетном столике и теперь была готова действовать.

Шагия ждала убийцу.

Она и понятия не имела, что ждёт не одна. В тёмном углу коридора за её дверями слегка шевельнулась какая-то тень и снова слилась со стеной, инкрустированной красным деревом.

Между крутых гранитных пиков Карпашских гор ещё лежали замёрзшие сугробы снега. Лишь дуновение спокойных ветерков, приносящих душистые ароматы свежести, не давали сомневаться в наступившей ранней весне. Старик осторожно пробирался по весеннему лесу проторенной тропкой между скалами. Здесь, на поляне, на юге, снег уже оттаял, и потоки воды, освобождённые от ледяных оков, громко журчали и прыгали по камням и скалам, чтобы чуть дальше слиться с тёмными водами озера Венна.

«Долина вокруг Кармайры будет в полном цвету, — подумал старец с набежавшей грустью. — Сколько зим я уже пережил в глубокой пещере с песчаным дном, зарывшись в облезлую шкуру старого медведя? Сколько раз, как и сейчас, ощущал запах первоцветения распускающейся примулы, журчание пробудивших родничков и ручейков, лесных ароматов наступающей весны?» Он давно это перестал подсчитывать… Здесь, в горах, время текло в своём собственном ритме, размеренно, неторопливо. Искупление не наступало, хотя скорбь и печаль несколько сгладились, и он, понемногу свыкаясь с ними, медленно влачил оставшиеся дни жизни.

В воздухе зашумели могучие крылья. Величественная орлица с размахом крыльев более десяти футов испустила глухой гортанный крик и изящно спланировала на искорёженную сосну у дороги. Гибкие прочные перья пылали в лучах весеннего солнца, сверкая коричневыми и серыми оттенками, переливающимися до серебра; угольно-чёрные крылья, со свистом рассекали воздух. Убийственно острые когти, способные поразить плоть косули или оленя или пробить череп человека, плотно сжали корявую ветку. Изогнутый крючком клюв выглядел словно стальным и был так же опасен, как наточенный клинок. Величественная благородная голова с круглыми жёлтыми глазами повернулась, с любовью взирая на человека. Орлица не села ему на плечо, зная, что тот не смог бы этого вынести.

Старик знал, что без неё он не сможет выжить в дикой природе, будучи слепым. Действительно, он отправился умирать, хотел, чтобы все его оставили, но взращённая им молодая орлица не покинула его. Птица упорно не хотела свободы, возвращаясь снова и снова, с зайчонком или другой пищей в лапах. Постепенно роли поменялись — теперь уже она кормила его, как будто это был её младенец, а он начал относиться к ней как к любимой жене. Перебирал огрубевшими измождёнными пальцами перья на её груди, как жрецы Митры перебирают чётки из бисера. Говорил с Танией, и в его дрожащем голосе отражались давно забытые чувства. Слепец и птица стали неразлучными друзьями, партнерами.

Так проходили дни один за другим, и его раны зажили. Только высокая и плечистая фигура сгорбилась, согнувшись под бременем лет. Он зарос спутанными седыми волосами, сальными и грязными, постепенно переходящими в нечёсаную бороду и щетину того же цвета, проросшую на узком волевом лице, полном морщин, со впалыми щеками, между которых выступал орлиный нос. Хотя мужчины его рода доживали и до ста лет, он застрял где-то между пятидесятилетием и смертью и являлся лишь тенью человека. Измождённый до костей, корявый и скрюченный, с кожей, сморщившейся от мороза и солнца.

Он свыкся и с поглощением сырого мяса — оно уже не пробуждало отторжения. Его слух, обоняние и осязание удивительно обострились. Грибы, ягоды черники и голубики он мог найти по запаху, виды деревьев мог различить наощупь по коре, как и виды камней и лишайников.

Однажды он попробовал развести огонь, но когда пламя перескочило на груду сваленных рядом ветвей, это едва не стоило ему жизни. Полузадохнувшись от дыма, он беспомощно выбрался из пещеры и ждал, пока угаснет огонь, а его убежище проветрится и охладится. Вторично он уже с огнём не заигрывал.

Летом он грелся, прижимаясь к нагретым камням; зимой, съёжившись под остатками облезлой старой шкуры медведя, терпеливо ждал Танию — её тёплые перья охотно давали тепло умирающему телу.

Сам старик не ведал, что удерживает его живым, но смирился с тем, что ещё жив. Никому не убежать от своей судьбы. А его судьба — страдать. Она его никогда не простит. Старик обратил свой незрячий взор туда, где по его представлениям находился храм свирепой ожесточившейся Богини. Высокие каменные стены напоминали ему о её могуществе и непримиримости. Боли в слепых глазницах утихли давно, но отчаянные крики его маленькой девочки, рыдающей от боли, он слышать не перестал — это всегда преследовало даже во сне. Может поэтому и осталось в нём только стремление к смерти, а не к жизни в достатке и покое, которого так многие хотят достичь и не покидать. Может, так и останется в нём до скончания века это сочетание любви к хищнику и вины за детские рыдания.

Встревоженный клёкот прервал его раздумья. Он тихо вздохнул и тряхнул головой, словно желая изгнать нарушающие покой воспоминания. Вымучено склонился над ледяным потоком, наполнил водой неумело изготовленную чашу из бересты и сделал глоток. В воздухе пахло весной. Не потребуется много времени, чтобы солнце вошло в полную силу. Снова станет тепло.

— Я знаю, Тания, я знаю. Пришло время. Пойдём.

Беглецы сидели в углублении вокруг костра в тени громадных деревьев, скрывающих их и делающих невидимыми с дороги. Невдалеке гиены рвали брюхо Бартакуса. Город, казалось, был слишком близко. Они пребывали в мрачном молчании, каждый охваченный собственными раздумьями. Их урчащие полупустые желудки сжимало. Зурну удалось подбить камнем заблудшую куропатку, но невозможно было одной пернатой накормить девять оголодавших людей. Хотя пламя потрескивало и согревало, настроение было паршивое.

Вместо продолжительных и успешных выступлений в щедром на оплату Шадизаре комедиантам предстояли некомфортное и опасное путешествие через заморанские приграничные пустоши, утомительный переход до заледенелых Карпашских гор, лишения и мучения в нищей Коринтии, где едва ли возможно заполучить хоть какие-либо хорошие деньги, и только после всего этого они наконец достигнут цивилизованных окраин Немедии или Аквилонии. Последние недели Бел — бог воров, комедиантов, бродяг и других сомнительных личностей — их надежд не оправдывал. Угрюмые, раздражённые актеры постепенно засыпали с урчащими животами и пустыми желудками.

Настроение Конана, пожалуй, было ещё хуже, чем у них. Кром явно изменил свои привычки, оставил обычное равнодушие и теперь играет с его судьбой, словно с простым шаром из радужных перьев, служащим лишь для кратковременных развлечений расточительных дворян. Из Махраабада он бежал со слепой рабыней, но так и не смог до сих пор от неё отделаться, равно как не смог в Шадизаре избавиться от изумруда, похищенного из рамки портрета Ары и спрятанного где-то на дне его мешка с деньгами. И с той шкатулкой он с радостью бы расстался за подходящую цену, не болтайся как бремя у него на шее эта бывшая невольница. Перед его мысленным взором открывались весьма привлекательные картины ближайшего будущего: объятия весёлых девок, столы местных таверн, ломящиеся от еды и выпивки.

«Проклятый Эрлик и яростная Эримия, богиня мщения, гонятся за мной по всей Дороге королей, по которой я так бессмысленно волочусь! И пусть стихнет убийственный рог Орэба подобно стирающимся от времени узорам, которые украшают древний потасканный орнамент, или иссякнет как пустая утомительная похвальба кичащегося былыми поступками старика! Почему же меня забыл Бел, ведь для его большей славы — и своей потехи — я намеревался окунуться в опасные соблазны крупнейших городов… О Имир, беспощадный повелитель морозов и войн, я иначе всё представлял, когда расставался и прощался с Элаши!»

Варвар, крайне недовольный всем пантеоном богов западного мира, прислонился спиной к стволу кедра и прикрыл глаза, чтобы хотя бы во сне смягчить своё разочарование.

Блестящие локоны волос Антары ниспадали на землю, голова склонилась к земле. Её раздирали противоречивые чувства. К тёте в Шадизар она не добралась из-за того, что события развивались слишком уж стремительно. Её мечты о тёплой постели с пахнущими свежестью чистыми простынями исчезли где-то вдали, но сильно это её не заботило. Впервые в жизни она ощутила свободу. Она омывалась в студёных потоках и спала, завернувшись в одеяло, пропахшее дымом и конским потом, но больше не была дешевой игрушкой дворян, обуреваемых похотью, или служанкой господских жён и их испорченных размалёванных дочурок. Пустой урчащий живот скручивало, но Кермар обещал ей завтра преподать следующий урок игры на мандолине. И ещё ей хотелось, чтобы тот хмурый мрачный киммериец хоть иногда обращал на неё внимание. Кочевать и странствовать на самом деле гораздо интереснее, чем жить в замке. Когда Таурус перестанет хмуриться, она попробует его спросить, может ли ей достаться хоть небольшая роль в их представлениях.

Она зарылась в одеяла и сжалась в комочек, чтобы как можно дольше сохранить тепло догорающего пламени. Уже полусонная, она вдруг ощутила мужскую руку, которая пробежала по её плечам, задержалась на миг на талии и бедрах, потом спустилась к коленям.

Сколько дней уже минуло с того как ею овладел Ара?..

Сильная, теплая, сухая ладонь тем временем возвращалась между бёдер вверх. За спиной она ощутила чьё-то тело. По её шее мягко и нежно скользили чьи-то губы, горячее дыхание щекотало затылок. Антара очутилась в страстных мужских объятиях. Руки, теперь уже обе, уверенно проникли под её рубаху и, не встретив сопротивления, стали настойчиво ласкать грудь. Она ощутила возбуждение. Тихо вздохнула, сдвинулась немного вверх и поддалась нажиму. Ладони мужчины крепко сжали её талию.

— Антара…

— Конан…

Хриплый шёпот прозвучал почти одновременно. Испугавшись, она замерла и резко повернулась. И взглянула прямо в удивлённые глаза Кермара.

— Я…

Ладонь приглушила протестующий вскрик. Прежде чем Антара успела возразить поэнергичней, Кермар снова притиснул её к себе и опытным поцелуем заставил умолкнуть. Он не отпускал её, даже когда она выгнула спину, пытаясь освободиться, и равномерным покачиванием охватывал её уста снова и снова, пока сбивчивое дыхание не успокоилось. Порабощённая охватившим её желанием, Антара, всхлипнув, прекратила сопротивление. Двойное возбужденное дыхание стало громче. Наконец парочка внезапно поднялась и направилась прочь от светящихся угольков. Вскоре в ночи зазвучал девичий смех, а потом опять смолк.

«Окаянная девка! — Киммериец решительно стиснул кулаки и снова закрыл глаза. — Зачем бороться за то, что всегда доступно и предлагается походя? Ведь не убивать же комедианта из-за женщины, племени непритязательного, неразборчивого, вероломного, коварного…»

Крайне недовольный, он снова попытался заснуть.

Прохладная вода сладко проникала через жабры, и каждодневные жгучие боли, терзающие грудь, отступили. Воспалённые белки понемногу зажили, глаза обзавелись бледно-фиолетовыми узкими зрачки и могли теперь ясно видеть даже безлунной ночью. Когти на пальцах больше не росли, но с каждым днем становились сильнее, крепче, изогнутее и смертельно опаснее. Крылья он ещё опробовать не отваживался — те были всё ещё хрупки и слабоваты. Слишком гибкие хрящи ещё не могли хорошо удержать форму, поэтому приходилось спать на брюхе. Нежные прикосновения к полупрозрачной серебристой оболочке, соединяющей благородные изгибы запястья и узкие бедра, его тешили, радуя почти так же, как когда-то волновали его изгибы податливого женского тела. Когда он, элегантно скользя, проплывал глубоко под водой около тёмных утёсов, расположенных вокруг озера Венна, вода вокруг него вспенивалась в диких вихрях.

Воспоминание о человеческом лице, которое Нар-Дост когда-то видел в зеркале, уже его не беспокоило. Когда-то из-за этого он и расколол зеркало. У вендийских купцов пришлось доставать новое, с массивной резной золоченой рамой. И, всматриваясь в него, он преисполнялся огромным удовлетворением. Строение черепа не очень изменилось. Темя и затылок окрепли, волосы выпали — вместо них голову покрыли роговые чешуйки. Они были велики, как полновесные дукаты, но гораздо прочнее. И служили более надёжной защитой, нежели железный шлем. Глазные дуги немножко изогнулись и отошли, однако форма и разрез глаз остались неизменны. Но фиолетовая радужка и сам зрачок, похожий на кошачий, уже не имели ничего общего с человеческими. При этом во взгляде Нар-Доста читался жестокий хищный интеллект. Носового хряща уже не было, а ноздри уплотнились и расплющились. Узкий бескровный рот скрывал небольшие закруглённые резцы и могучие клыки, острые как бритва, которые, вырастая, становились ещё сильнее. Откусить край хлеба, как человек, у него теперь едва ли получилось бы, а людская усмешка осталась только как мимолётное воспоминание. Зато сейчас он легко мог вырвать из тела извивающейся добычи клочок мяса величиной с кулак человека.

Матовая кожа Нар-Доста блистала лёгким серебром и везде, кроме лица, превратилась в твёрдые сверкающие чешуйки. Его новое тело начинало становиться красивым. Удивительное сочетание неестественных форм наделяло его своеобразной гармонией, хотя и нечеловеческой, но по-своему впечатляющей. Не было сомнений — он становился зверем. Уникальным, единственным в своём роде — и сильным. Наисильнейшим. Ещё немного, еще мгновение — и он взлетит в первый раз. Земля, вода, воздух — всё это будет его. Он овладеет стихиями.

Нар-Дост лениво вытянул коготь — на некогда бывший руке сверкнули серебром чешуйчатые пластины, отклонившиеся мембраны наполнились водой, и на поверхности водной глади отразились вспышки света. Хотя он и не особенно старался, другие водные обитатели не имели теперь ни малейших шансов против его молниеносных рефлексов. В когти ему попала корчащаяся трепещущая щука. Игривым, почти ласкающим движением одного пальца он распорол её от жаберной щели до хвоста. Вода стала красной от крови, и блестящие чешуйки, медленно трепеща, опустились ко дну. Нар-Дост задумчиво взирал на последние проявления утекающей жизни. Жажда использования освобождающейся магии теперь пульсировала в его венах всё чаще. Почти каждый день он представлял изящную девичью шейку, из которой потоком хлестала яркая кровь.

Он отпустил неподвижное тело рыбы, которое медленно упало на дно. Равнодушно проследил за ним — и насторожился. Не более чем в двух саженях под ним что-то мелькнуло золотом. Изгиб тела, ещё один поворот — и в его стиснутых когтях замерцала чаша Кетта. Сама судьба возвращала её. В неё когда-то стекала жертвенная кровь — конец и начало одновременно, кровь, которой всё начинается и заканчивается. Кровь преобразований и превращений. Та, которая принесёт желаемое. Он словно услышал биение сердца девственницы.

Приближались дни исполнения задуманного.

Воск плавился и стекал на дубовый стол. Свеча, толщиной с женскую руку, затрещала и вспыхнула ярким пламенем. Первый даже не повёл бровью и не шелохнулся, когда из ниоткуда внезапно возник рыжий молодой человек с бородкой. Не среагировал он даже на тот поток слов, которые обрушились на него скороговоркой.

— Один человек умер. Другой до смерти искалечен. Шадизарские стражи наготове. И Далиус с Кинной… — молодой человек резко умолк в тот самый миг, когда двое упомянутых бесшумно, словно летучие мыши, вышли из тени на освещённое пространство.

— Продолжай, Неннус. Что «Далиус с Кинной»?

Неннус под тяжёлыми взорами обоих несколько смутился, но переполняющее возмущение заставило его продолжить:

— У них сорвалось и ничего не удалось. Я вас всех предостерегал! Тот варвар абсолютно непредсказуем. Он ещё более опасен, чем целая свора охотящихся за детскими душами дьяволов Зандру, и такой же кровожадный. Вам надо было лично вмешаться!

— А ты бы не испугался? Тот, кто взял шкатулку Армиды у законного владельца, умер. И что ещё хуже — вы абсолютно уверены, что у того не возникало соблазна её отворить? Властвовать не только нашим миром, но и всей Вселенной? — Шепелявый голос не обвинял — констатировал.

Вокруг стола воцарилась мёртвая тишина.

— Ни ты, ни Далиус, ни Кинна в этом не можете быть уверены. Равно как и я сам. Но что известно определенно — шкатулка должна находиться под контролем и оставаться скрытой от посторонних глаз людей или магов. Мы должны вынудить варвара повернуть к границам нашей страны, где лучший дом для шкатулки. Там мы будем сильны настолько, что убедим дикаря в необходимости передать шкатулку нам. Нам всем необходимо действовать сообща, чтобы ни у кого не появилось шанса поддаться соблазну.

Неннус склонил голову, соглашаясь с его словами.

— Нам четверым не стоит действовать опрометчиво, — внезапно заговорила Кинна, — но, возможно, и вправду стоит поторопиться. Этот варвар действительно удивил нас. Будет непросто заставить его что-нибудь сделать.

— Сомневаешься в наших собственных силах? — Первый немного повысил голос. Вокруг его головы появилась яркая фиолетовая аура.

Кинна, однако, не дала себя обескуражить и устрашить.

— Я знаю, что некоторые вещи могут быть более могущественными, нежели колдовство. Гармония Вселенной. Могущество богов подпитывается верой и воображением. Зверей насыщает энергией текущая в их жилах кровь и жажда крови. Людей — ненависть и любовь.

— Варвар может грезить, жаждать крови, ненавидеть и любить. Однако за всеми нами стоят коринтийские боги, магические таланты и годы тяжёлых усилий. Мы не можем проиграть. — Властный голос Первого, совладавшего с эмоциями, стал спокойней, но пробирал до дрожи.

— Но та шкатулка… За ней — сила целой Вселенной.

— … которую не каждый может использовать, — резко прервал её слова старик. — Теперь уже нельзя отступать. Годами мы готовились, верили, что когда-нибудь добудем эту шкатулку. Уже несколько месяцев знали, что она снова проявилась на свет. Пару дней назад её использовали — впервые за столетия — и теперь шкатулка находится на пути к нам. Необходимо верить и оставаться вместе, иначе мы всё утратим.

Тон его голоса вибрировал теперь нескрываемо властно. Он вызывал у слушавших возбуждение и почитание, позволяя им одновременно ощутить и заботу, и твёрдость назидания, словно невысказанный упрёк за проявленное детское непослушание. Первый давал ясно понять, что всё понимает, но тем не менее настаивает. Он не оставлял места для других решений.

Сосредоточение воли старца вторглось в мысли других чародеев. Комната наполнилась крошечными искорками психической энергии. Пламя свечи заколебалось и почти затухло. У обоих мужчин свесились головы, будто от сильной усталости. В их затуманенных глазах понемногу исчезало недоверчивое выражение.

Кинна, однако, всячески сопротивлялась. Она с усилием встряхнула головой, словно отгоняя назойливую мошкару. Она уже настроилась к отповеди, но когда отыскала взором оставшихся двух магов, опустила глаза. Пожала плечами и ничего не возразила. Её взгляд, однако, был ясен, и лицо отрыто выражало сомнения. Чародейка кивнула на прощание и жестом призвала своего брата следовать за ней. Брат и сестра исчезли, растаяв в воздухе, оставив после себя только очертания своих фигур, всё ещё смутно фосфоресцирующих в тёмной комнате. Неннус с изумлением смотрел на чародея.

— Чего ещё ждёшь? — ошарашил его раздражённый голос Первого. — Встреча закончилась.

Молодой человек дёрнулся, вздрогнул, как будто кто-то вылил на него ведро холодной воды, и смущённо посмотрел вокруг.

— Уже уходить?.. Я просто размышлял. Так много всего произошло за последнее время. До встречи, Первый. — И по примеру Кинны и Далиуса он исчез так же внезапно, как и появился.

Старик свесил голову, прикрывшись ладонями, и облегчённо выдохнул. Наконец-то все убрались! Как получилось, что его — наилучшего и могущественнейшего чародея Коринтии — только что заставили применить мошенническую уловку, использовать принуждение, вынудили прибегнуть к таким вульгарным средствам? Кинна явно сопротивлялась, и теперь будет раздумывать, почему он прибегнул к нечестному трюку, вместо того чтобы использовать убедительные аргументы. А потом, естественно, не забудет поделиться своими сомнениями с братом. Хорошо, что ещё самый младший ничего не приметил.

Такого долго не выдержать. Его сила убывает, а цель по-прежнему ускользает. Он уподобился ослу, которому дали нюхнуть свежей моркови. И теперь он бежит, и бежит, и бежит, не глядя по сторонам, и из последних сил тащит телегу с довольным хитрым возницей, который обманул его этим примитивным трюком.

А что, если это предположение верное? Что, если и правда кто-то размахивает перед его лицом пучком моркови, а он послушно бредёт туда, куда направляет его неведомый возничий? С какой целью снова объявилась шкатулка? И как долго придётся ждать, чтобы это узнать?

Мелодичный, звонкий, жестокий, знакомый смех. Конан пробирался через снега, не обращая внимания на ледяные вихри и колющие хлопья. Где-то глубоко внутри него горело пламя. Страсть пульсировала в артериях, необузданное желание жить. Тот огонь не давал ему остановиться, не позволял вздохнуть и упорно гнал его дальше.

— Конан!

Отчаянный девичий крик, крик о помощи. Потом он её увидел. Нагое девичье тело, стройное и бледное, немилосердно вплетённое в спицы гигантского колеса, которое, раскачиваясь, шатаясь и подрагивая, катилось прямо на киммерийца. Кровь из небольших ранок застыла на морозе. Яркие чёрные глаза были полны слёз и наполнены мольбой. Удивительно зрячие глаза.

— Митанни!

Колесо накатывалось прямо на него, неумолимое как судьба, и измученное тело пытаемой девушки вращалось вместе с ним, то и дело обращаясь к варвару. И он пошёл навстречу колесу, полный решимости остановить его любой ценой, но по пояс увяз в сугробе и мог только беспомощно наблюдать, как оно мчится. Конан отчаянно дёргался в тщетной попытке ослабить мёртвую хватку, удушливо давящую и сжавшую его аж до груди. Колесо, словно в насмешку, продолжало надвигаться, шатаясь, раскачиваясь, наклоняясь из стороны в сторону и оставляя за собой глубокую борозду, окроплённую капельками алой крови. Оно было уже так близко, что слышался скрип снега под ним. Киммериец вытянул руки в последней отчаянной попытке остановить его. Замёрзшие руки скользнули по гладкому дереву, круг чуть разминулся с его головой и вдавил плечо в снег.

— Конан, помоги мне! Прошу!

Парализованный болью, он с ужасом наблюдал, как неумолимое колесо от толчка отклонилось, зашаталось и упало на бок. Но не остановилось, а вращаясь всё быстрее и быстрее, стало скользить по крутому склону, устремляясь вниз к обрыву — с распятым девичьим телом, теперь обращённым лицом к небесам. Последний укоризненный взгляд тёмных очей, вскрик ужаса — и колесо исчезло из виду. Стих грохот падения, и воцарилось бесконечное белое безмолвие, нарушаемое лишь завыванием ветра.

— Беспомощность и бессилие — вот чего ты боишься, — отчётливо произнёс насмешливый голос за его спиной.

Киммериец быстро повернул голову.

Даже дочь Повелителя мороза не могла быть настолько красива. И даже она не столь бесчеловечна и опасна. Каскад золотых волос волнами окутывал, словно вуалью, идеальные изгибы нагого тела, полупрозрачного, точно вытесанного из одного цельного куска льда. Солнце озаряло её розовым, проникая насквозь, и поблёскивало на гладкой поверхности кожи. Конану ещё не встречалась такая женщина, чтобы только от взгляда на её лицо ощутимо напряглись бёдра. А сейчас…

«Небось, ты уже давно смирился с тем, что ты трус?»

Варвар понимал каждое слово, хотя её уста не шевелились. Напоминание о несчастной бедняжке Митанни прошло сквозь него, как раскалённое лезвие. Свирепая ярость затмила разум. Он разгребал сугроб, ослеплённый охватившей его жаждой мести.

Никто — хоть с того света, хоть с этого — не посмеет утверждать, что он трус!

Как сумасшедший он яростно расшвыривал снег, невзирая на боль и усталость, и ненавидяще ревел, стиснув зубы. Всё человеческое в нём исчезло, осталось только звериное желание убивать. Киммериец протянул руку к шее стройной женщины, которая так жестоко с ним играла. Что-то вроде тени озабоченного удивления мелькнуло на неподвижном лице, и женщина спокойно шагнула ему навстречу. Однако рука киммерийца не ощутила физического тела. Вместо прикосновения к прохладной коже его вдруг обожгло раскалённым вихрем. Он изумлённо заревел от опаляющего ожога, бросился вниз и начал лихорадочно кататься по снегу, пытаясь погасить палящую боль.

— Перестань, проснись, да проснись же!

Встревоженная Антара изо всех сил трясла киммерийца, в то время как покачивающийся Кермар неловко мелькал за её спиной. Конан неожиданно очнулся.

— Не тронь меня, ты… — сердито выпалил он.

Пораженная Антара отскочила от него, а он словно проглотил слово «давалка», которым намеревался закончить фразу. Киммериец не мог не заметить румянца на её лице, рубаху, которая бог знает почему соскользнула с плеч, и синяки на шее. Кермар неловко заёрзал под его метающим молнии взором. Варвар уже вставал, чтоб разрядить на них накопившийся во сне гнев, когда его глаза встретились с невидящим взором тёмных очей на удивлённом личике. Остальные спали, или, по крайней мере, сочли за лучшее таковыми притвориться и не смотреть.

Кермар с Антарой, воспользовавшись мгновением заминки, тихо прокрались под одеяло и спокойно легли. По тому промежутку, который их разделял, мог спокойно проскакать всадник на коне. Но Митанни однако потихоньку встала и на ощупь пошла к месту, где лежал Конан. Нащупала его лицо, склонилась и прижалась к нему, обнимая.

— Я там была, привязанная на том колесе, — зашептала она тихонечко. — Знаю, ты хотел меня защитить и спасти. Она тебя нарочно провоцирует. Хочет тебя. И хочет меня. Я знаю это. И знаю, что моя судьба лежит там, я это чувствую, — и она указала пальцем прямо на фиолетовые горы на горизонте.

— Тогда я пойду с тобой, — вынужденно пробормотал в ответ варвар без особого энтузиазма.

И до утра уже ему ничего не снилось. Не очень бережно он уложил девушку наземь, прислонился к её спине и натянул одеяло на голову. И мгновенно овладевшие им сны уже не тревожили его, видимо выбирая, кого ещё из безмятежно спящих потревожить беспокойным ночным кошмаром.

Подошло время назначенной встречи, и Шагия начала беспокоиться. Она нервозно пересекла салон для встреч, смахнула невидимое пятнышко с зеркала и, зацепившись невзначай, сломала пару колючих стебельков роз, источающих опьяняющие ароматы и стоящих в вазе. Их расцветка идеально сочеталась с предметами мебели из полированного розового дерева. Огонь в камине убаюкивающе потрескивал, но его отблески оживляли тёмные тени, заставляя их беспокойно подрагивать.

Шагия вскрикнула от испуга, когда сбоку от двери внезапно появился стройный маленький человек в тёмном плаще и капюшоне, ниспадающем глубоко на лоб.

— Красивые розы. Как и ты, госпожа.

Его голос был мягким, бархатистым и ровным, но она вздрогнула, как будто коснулась гладкой змеиной кожи.

— Ты… Ты тут давно?

— Так давно, что смог убедиться в том, что наши переговоры и вправду пройдут только с глазу на глаз.

— Прокрался тихонько…

— Это часть моего ремесла.

— Ты испугал меня.

— Элемент неожиданности в нашей гильдии считается одним из основных принципов работы. Никогда не стоит недооценивать предмет сделки.

Шагия содрогнулась от отвращения.

— «Предмет сделки» — это так обесценивающе звучит. Но, безусловно, это лучше, чем недооценивать человека, которого мы собираемся убить. — В её голосе зазвучали истерические нотки.

Визитёр окинул её холодным оценивающим взором. Отблески вспыхнувшего пламени на миг пробежали по его рысьим контурам лица с жёсткими тонкими губами.

— Ты сама же нас искала, прекрасная леди. Если пожелаешь, я немедля оставлю этот дом и посчитаю сделку не заключённой.

Сумрак сгущался. В наступившей тишине было слышно лишь только тихое потрескивание угольков в камине. Шагия закачалась, неуверенно попыталась опереться на полированный подлокотник софы, а потом, обессилено пошатнувшись, рухнула на неё.

Она и вправду этого хочет? Стоит ли переживать из-за смерти человека, который её унизил и отверг? Ведь был же и тот, другой… о, проклятый киммериец! Слишком высокую цену она заплатила за пару часов опаляющей страсти.

Шагия исподволь взглянула на молчаливую фигуру, стоящую неподвижно и взирающую на неё равнодушными глазами. Пошлёт его прочь — он уйдёт, и Ара останется жив. Заплатит ему — и шах умрёт. Она хрипло вздыхала, но не могла вымолвить ни слова. Пересохшее горло не издавало ни звука.

Едва заметным движением, не вызывая даже намёка на шум, мужчина приблизился к столу с графином, заполненным пряным вином. Отлил немножко в один из двух заранее приготовленных изящных кубков и с лёгким поклоном подал его женщине на софе.

Та с признательностью приняла кубок.

— Я… я передумала. Уйди, прошу. Вероятно, я должна тебе что-что? — вопрошающе выдавила она огрубевшим голосом, которого сама не узнавала.

Не изменив выражения лица, мужчина протянул руку к вазе с цветами и извлёк из букета один цветок розы на длинном колючем стебле.

— Мы в расчёте. Когда опять передумаешь, ты знаешь, где меня отыскать, прекрасная леди. — И, не поворачиваясь к ней спиной, он отступил, словно уплыл, тихо исчезнув в сгустившемся сумраке теней ближайшего угла.

Шагия свернулась калачиком на диване и взорвалась отчаянными слезами. Судорожные рыдания сотрясали изящные плечи. Один изумрудный гребешок выпал из её волос, а пряди ухоженных медных волос хлынули на молочно-белую шею и разлетелись до изящной талии. Чёрные потёки туши образовали тёмные круги вокруг зелёных глаз, веки которых набухли и покраснели от слёз.

— Не плачь. Шах желает, чтобы ты оставалась красивой.

Тихо вскрикнув, женщина испугано повернулась на голос.

Сперва она подумала, что опять возвратился тот худощавый мужчина в тёмном плаще с капюшоном. Но этот, однако, был намного выше.

— Кто ты? Это он тебя послал?

— Да, он.

Шагия быстро начала стирать с лица размытый макияж.

— Послал за мной?

— Он желает, чтобы ты оставалась красивой.

— Желает? Подожди здесь! — и, не дожидаясь ответа, она выбежала из салона, вскоре вернувшись с уложенной причёской, сияющими очами и блестящими, соблазнительно обведёнными красным губами.

— Когда он придёт? — она встала перед мужчиной и пристально всмотрелась в его лицо. И содрогнулась. Уже второй раз за день на неё был устремлён такой холодный взор. Это был взгляд убийцы.

— Это правильно. Ты должны оставаться красавицей, даже умерев.

Словно из ниоткуда возникла длинная острая игла, с тупой стороны обрамлённая большим изумрудом. Опытным движением, таким же быстрым, как и уверенным, убийца пронзил сердце женщины. Без особых усилий он поддержал корчащееся в агонии тело, чтобы оно не упало наземь, а когда в удивлённых глазах угас последний проблеск жизни, бережно — так, чтобы не растрепать ни один локон, ни один волосок — уложил на софу. Шагия покоилась на розовом шёлке, словно хрупкий зелёный стебелёк, небрежно отброшенный с плаща подгулявшего франта, чья добыча была завоёвана без особых усилий. Красивое лицо по-прежнему сохраняло удивлённое выражение, а красное пятнышко под левой грудью всё ещё было едва заметно.

Но Ара никогда не недооценивал противника.

Колдун вознёсся над кронами сосен и теперь с высоты наблюдал, как в десяти саженях под ним отчаянно неслось стадо оленей. Его плечи теперь стали двукратно шире, а боли, связанные с ростом костей, прекратились. Он легко взмахнул руками и взлетел ещё выше. Расправил крылья как можно шире и медленно скользнул вниз. Высмотрев красивого оленя, Нар-Дост прижал руки к телу и камнем упал прямо на него. В последний миг он раскинул руки в стороны. Падение прервалось, и, оттолкнувшись ногами от земли, чернокнижник длинным прыжком вскочил на спину оленя. Стадо разбегалось во все стороны.

Колдун не спешил. Он с трепетом наблюдал, как отчаянно дёргаются тонкие ножки оленя в напрасной попытке освободиться. Маг вслушивался в испуганное блеяние и наслаждался ужасом животного, выплёскивающимся из каждой поры маленького тельца. Наконец он вытянул коготь из того, что когда-то было указательным пальцем правой руки, и бережным, сосредоточенным движением рассёк бедного оленёнка. Ярко-красная кровь хлынула на зелёный луг и окропила серебристые чешуйчатые пластины на животе хищника. Нар-Дост жадно склонился над ещё трепещущей раной. С наслаждением он глотал густую жидкость, а вместе с ней впитывал последние всплески жизни, блаженно полузакрыв глаза. Его зрачки сверкали фиолетовыми вспышками.

Полёт придал его жизни новые ощущения и смысл. До этого он неделями тщетно пытался взлететь. Его попытки всегда заканчивались неуклюжими подскакиваниями где-то на уровне стен. Однажды он в отчаянной попытке сбросился вниз с парапета прямо в тёмные волны озера. До сих пор он помнил щемящее головокружение свободного падения. И помнил недавний торжествующее восторг, когда он в ужасе вытянул руки настолько широко, что порыв ветра с поверхности озера вздул его мембраны, а возросший поток воздуха принёс его к крепостной башне. Даже сейчас он ощущал на челе влажное прикосновение тёплого ветра, когда медленно кружил вокруг форта и наслаждался, теша себя видом сверху.

Потом последовали часы упражнения. Его плечи изменили форму, а мембраны крепли. Он научился скользить на воздушных потоках, взмахами рук преодолевая падения и взмывая вверх, а также стремительно пикировать и мягко приземляться. Постепенно он приобрёл уверенность в себе. Даже научился взлетать с места — это стоило ему наибольших усилий. Несколько раз он чуть не погиб, когда терял ориентацию, чересчур взвинтившись в штопор, или сдерживал падение лишь в самый последний момент. Всегда, однако, в конечном итоге, он отделывался только лёгкими ранениями — теми, с которыми его сильное и здоровое тело без проблем могло справиться.

Внезапно колдун насторожился. Пока он находился в сладостном упоении, погруженный в опьяняющие воспоминания, он почти проморгал нечто большое, успев засечь это лишь краешком глаза. И медленно поднял голову. Скорее с интересом, нежели чем обеспокоенно, он наблюдал, как к нему приближается огромный серый медведь. Колдун медленно выпрямился и посмотрел на него широко раскрытыми глазами. Зверь опешил. Не часто бывало с ним такое — чтобы некое существо глядело на него так спокойно. Сначала медведь замялся, на миг заколебался, но затем ринулся к Нар-Досту длинными скачками. Встав перед колдуном на задние лапы, он взмахнул лапой прямо над теменем своей добычи. Однако ухватил лишь пустоту. Удивительнейшее создание перекувырнулось через плечи и, ещё стоя на коленях, распахнуло свои крылья и мощно вознеслось из пределов досягаемости. Медведь сердито зарычал — добыча скрылась. Но он ошибался. Нар-Дост не собирался удирать.

Облетев вокруг запутанного зверя, он стремглав промчался за его спину и когтями ударил по его глазам. Ослеплённый медведь взревел от ярости и боли и принялся стремительно отмахиваться. Но вновь промахнулся. Он яростно и беспомощно бил лапами по воздуху, тщетно пытаясь отомстить врагу, который вызвал его боль. Наконец он сел на свою задницу и попытался лапами вытереть разорванные впадины, из которых вытекали глазные жидкости и кровь. В этот миг человек-хищник напал вновь. Он просвистел как стрела вокруг зверя и оставил на его теле восемь длинных глубоких ран. Медведь снова махал лапами впустую. И новая атака, и снова отмашка лап в пустоту. И много других. И ещё одна. Многочисленные раны зверя кровоточили, но ни одна из них не была смертельна. Нар-Дост хорошо знал, что даже будучи сильнее, он не может атаковать медведя напрямую. И в то же время колдун был слишком быстр и проворен, чтобы быть сжатым в ломающих кости медвежьих объятиях.

Наконец ему надоело играться. Слишком много должно было пройти времени, чтобы потеря крови достаточно ослабила мохнатую тварь и можно было без риска нанести смертельный удар. Напоследок он засадил прямо по медвежьей морде сильнейшим ударом, вырвав кусок носа, и отлетел без оглядки.

Насыщенный победоносными ощущениями, Нар-Дост возвращался домой. Он ощущал себя как король: красивым, сильным, могучим. Гибкое пружинистое тело покрывали пластины блестящей серебряной чешуи; яркие глаза могли видеть и самой глубокой ночью так ясно, как и в полдень; жёсткие крылья заканчивались смертоносными когтями. Лишь от пояса и ниже он не изменился, оставаясь человеком и мужчиной, и после долгих месяцев он внезапно осознал, что совершенно про это забыл. Что ж, пора об этом вспомнить. Кровь и сперма — самые наидрагоценнейшие жидкости.

Нар-Доста никогда не привлекали женщины. Теперь пусть страшатся. Непроизвольно облизав тонкие губы, он полетел по направлению к Кармайре.

Чем больше они углублялись в Заморанское пограничье, тем более диким оно становилось. После нескольких дней утомительного перехода щиты Карпашских гор вырисовывались теперь перед ними как на ладони. При взгляде на них Конан почувствовал теплоту. Хотя сначала он и планировал окунуться в жизнь шумного большого города, величественная сила гор неожиданно оживила в нём воспоминания детства.

Дорога Королей здесь была ухабистой, труднопроходимой тропой, скорее разъединяющей, а не связывающей государства — трактом, напоминающим разбитый путь от поля до сарая. Вместо ранее уложенных каменных плит то тут, то там громоздились друг на друга одиночные островки из каменных блоков, которые скорее мешали, чем содействовали продвижению путников, потому что торчали над утрамбованным пыльным грунтом и кони вынуждены были их огибать. Травянистые равнины, плоские, как столовая доска, постепенно изрыли невысокие холмы, иногда перемежающиеся с беловатыми известняковыми скалами причудливых форм, наполовину заросшими самшитом.

Хотя была ранняя весна, стоял ясный жаркий день, скорее напоминающий августовский зной, когда обессилевшие жнецы изнурительно потрудились и теперь заливались градом пота. Солнце взошло уже очень высоко, когда странники наткнулись на небольшой поток, петляющий по дикому лугу. К нему разом бросились и люди, и кони, жадно глотая нагретую, но для них кажущуюся приятно прохладной воду. Кони удовлетворённо отправились в дальнейший путь, но людям пришлось гораздо хуже. В отличие от зверей, насытившихся растущей вокруг травой, путники утолили жажду, но от голода не избавились. К вечеру они добрались до горных перевалов, однако настроение комедиантов было паршивым.

Они остановились и расположились в небольшой впадине невдалеке от тропы, под сенью нескольких карликовых берёз, едва отбрасывающих тени. Все мужчины ушли на охоту, а женщины пытались выжать из последних оставшихся запасов что-нибудь съестное. Денег было достаточно — мешок владельца таверны «У каменного старика» был забит до отказа — но некому и не за что было платить. Хотя эта местность и выглядела живописно, но для убежища и обитания крупных зверей явно не подходила. Мужчины постепенно возвращались в лагерь с более чем скудной добычей.

— Куда подевался Таурус? — угрюмо оглядевшись, поинтересовался взмокший и ободранный Конан, державший в руках несколько убогих птичек — настолько тощих, что на них было почти жаль стрел.

— Только он один ещё не вернулся, — произнесла Карина с обеспокоенностью в голосе.

— Может, ему повезёт больше, чем нам, — проворчал Конан успокаивающим тоном. — Пока используем то, что уже есть. Уверен, он явится аккурат к ужину. Разводите огонь, девушки, чего же вы ждёте? Я проголодался, как оборотень — и вы, наверняка, тоже.

Вскоре над котлом заплясали языки ревущего пламени и начал распространяться густой притягательный запах заячьей похлёбки — варева из трёх ушастых и изможденных пернатых, то есть всего, что им удалось поймать на охоте и явно недостаточного для полноценной еды. Восемь оголодавших людей с жадной сосредоточенностью наблюдали за булькающей поверхностью, где плавали куски мяса, полувысохшая морковь, две луковицы, которые ещё не полностью сгнили, и несколько веточек дикого шалфея, найденные Антарой в ямке возле лагеря. Наконец Каринна добавила туда тщательно измельченные зубчики чеснока и соль, после чего загустила бульон жёстким чёрствым хлебом, предварительно раздробленным на мелкие кусочки.

Кермар привередливо наклонился над котлом с похлёбкой, жадно впитывая её запах.

— О, наиочаровательнейшая, прекраснейшая из всех женщин, всю свою жизнь я предполагал, что в тебе сокрыто гораздо больше красоты, чем та, которую ты так щедро предлагаешь взорам мужчин. Дозволь мне поцеловать твою замечательную руку, которая смогла приготовить из скудных остатков манну, достойную самих богов!

Раскрасневшаяся от близкого огня Каринна только махнула небольшой плоской веточкой, которой как раз перемешивала сгущающуюся похлёбку.

— Не мешай мне, порочный высокопарный лицемер, или я уроню варево в огонь. И тогда нам придётся сделать жаркое из тебя! — несмотря на то, что женщина усмехалась, было видно, что ей приятны такие восхваления, поскольку в последнее время ей нечасто приходилось слышать комплименты.

Сняв котелок с огня, они уселись тесным кругом: женщины вместе, мужчины напротив. Красное зарево над западным горизонтом исчезало медленнее, чем остывала похлёбка, но Таурус так и не возвратился.

Первыми к котелку приникли женщины. Митанни отхлёбывала, как пташка, да и Каринна не съела много. Она бросала в сгущающиеся сумерки встревоженные взоры, и было видно, что больше, чем пустой голодный желудок, её беспокоят размышления о том, где бродит её муж. Зато Антара набросилась на похлёбку с задором, которого не устыдился бы и здоровенный шестифутовый парень.

— Помедленнее, не спеши, красотка, наберёшь на талии, — сказал ей Кермар полушутливо, но в то же время с тревогой наблюдая, как убывает похлёбка.

— Не волнуйся, после сегодняшнего — едва ли, — промолвила Антара с полным ртом. — И не беспокойся, останется, — миролюбиво добавила она извиняющимся тоном.

— Надеюсь на это, потому что иначе я целый вечер не отведу от тебя своего укоризненного взора, и даже в ночи ты будешь знать о том, как я невыразимо страдаю. И кто знает — может утром я умру от голода и истощения и до конца твоей жизни буду преследовать тебя и устрашать. А помимо этого тебя будут преследовать бесы чёрной совести, и эти укоры не дадут тебе спокойно прилечь и отдохнуть, потому что ты всё время будешь помнить о том, что впустую угробила жизнь молодого таланта, измордованного жестокой жизнью гонимого художника…

Рассмеялись все, кроме Конана. Антара оттолкнула котелок от себя к страдающему Кермару — на другую сторону круга.

— Поешь, оголодалый! Теперь ваша очередь.

А затем были слышны только чавканье и вздохи, иногда сопровождающиеся более или менее громкими отрыжками. Вскоре ложки загрохотали о дно. Каринна вскочила и выхватила котелок с остатками драгоценной жидкости:

— А о товарищах не думаешь, что ли, жлобяра?

— Кто поздно приходит…

— Мог бы охотиться получше для жаркого.

— Но, золотко, смилуйся над несчастными путниками!

— Катись, мерзавец! Как вам не стыдно! Ни шага, Зурн, не то я возьму тот котелок и нахлобучу тебе на голову! — И, игнорируя жадные взгляды мужчин, она прикрыла от них котелок своими пышными грудями.

— Верная жена — это натуральное сокровище, — весело вторил раскатистый бас сразу за ней.

Каринна испуганно подскочила и едва не уронила защищаемый котелок наземь.

— Осторожнее, моя госпожа! И спасибо тебе за то, что ты своим собственным телом защищаешь мою порцию от этой банды вероломных жуликов, которые называют себя нашими друзьями! — Таурус обнял пухлые плечи и осторожно разжал пальцы, сжимающие его ужин. — Я принёс хорошие новости, зная, как вы хотите переночевать под крышей и глотнуть хорошей выпивки. Но кто знает, может вам об этом даже и не стоит говорить… — Он нетерпеливо поднёс котелок ко рту и глотнул полностью остывшей похлёбки. — Отлично!

Каринна радостно встрепенулась, став похожей на токующего тетерева, и подала комедианту ложку.

— Расскажи об этом! Что ты обнаружил?

— Подожди, ведь там осталась почти половина котла!

— Не гневи нас и Бэла!

Таурус, однако, не говоря ни слова, скрестил ноги и начал жадно есть, как будто не слышал никаких выкриков. Он выскреб котёл аж до дна, пристально заглянул в него — а не забыл ли кусочек зелени или варёного мяса? — и довольно вздохнул:

— Это было нечто! Итак, на чём мы остановились?

Возмущённый гомон перебивающих друг друга мужских и женских голосов возвысился с новой силой.

— Вы ничем не заслужили того, чтобы я вам это поведал, — наконец, выдержав приличную театральную паузу, продолжил Таурус с сомнением в голосе. — Утоптанная звериная тропка невдалеке, не очень широкая, ведёт к небольшому селению, находящемуся в паре часов езды на север. И пусть там всё полуразвалившееся, а таверна своей ветхостью больше всего напоминает свиной хлев, это лучшее, что я обнаружил. Местные определённо разводят какую-нибудь живность — точно кур, может быть даже коз или овец — и за кусок настоящего золота охотно с нами поделятся. А в каждой таверне должна иметься какая-нибудь выпивка. Наконец, там есть даже дорога, ответвление от нашей. Хотя она больше похожа на овраг, я думаю, что на бричке мы там довольно хорошо проедем.

— Курица с паприкой в густом сметанном соусе — достойная пища всех уважаемых горожан, — вздохнул мечтательно Кермар.

— Мясо, хорошо размягчённое, приправленное чесноком, помидорами, перцами и паприкой! А нему миску риса! — восхитился Зурн.

— Вино, игристое, красное винцо, источающее ароматы солнца, — мечтал Хикмет.

Лагерь был мгновенно свёрнут. Полуразрушенная ветхая крыша над головой не особо привлекала, но упоминание о еде и выпивке подействовало как магический эликсир.

Таурус оказался прав. Дорога была расхлябана, но проходима. Серп месяца, временами проявляющийся на небе, позволял рассмотреть лишь то, что находилось на расстоянии разведённых рук, но наконец путники увидели впереди несколько огоньков, разбросанных по склонам маленькой долины. Она утопала в объятиях низких скал, матово поблёскивающих в темноте. За ними мрачно маячили хребты Карпашских гор, тёмные, притихшие и грозные при свете месяца. Ощущались потоки холодного воздуха, стекающего вниз в долину и пахнущего остатками весеннего снега.

Скопление из нескольких бедных домиков, небрежно сколоченных из кривых досок с дырами, заткнутыми пучками сухого мха, конечно, не напоминало богатые заморанские деревни невдалеке от Махраабада с их хлебными полями, виноградниками и тщательно побелёнными каменными фасадами зданий. Почти все крыши были провалены, и только местами залатаны лишь для того, чтобы не пропустить внутрь дождь. Упавшие заборы, которые когда-то обозначали границы землевладений, сейчас только мешали проходу. Несколько разбредшихся бесхозных кур и свиней, блаженно развалившихся в луже жидкого навоза посреди тропы, свидетельствовали о том, что вместо того, чтобы проводить ночи в курятниках или хлевах, домашняя живность зимой обитает вместе с людьми, а летом — где придётся. А вываленные повсюду помои явно служили главным доказательством того, что Конан с компанией идут в верном направлении, потому что именно вонь гниющих отходов и мусора могла безошибочно привести их к деревне.

Хотя было ещё не поздно, казалось, что приход небольшого каравана никого не заботил. Где-то вдали на холме мигнуло два или три одиночных огонька, но окна домов на обочине дороги, в лучшем случае прикрытых выдубленными кроличьими шкурками, но в основном представляющие обычные дыры в стенах, остались тёмными. Ни одного человека, словно все умерли. Единственным признаком жизни были непрекращающийся грохот и гудение в наихудшайшем кабацком стиле, доносящиеся из ветхого домика прямо перед ними. Крышу его поддерживали несколько покосившихся, наклонённых в одну сторону столбов, и казалось, что она может рухнуть просто от одного рёва разгулявшейся пьяни. У входа неподвижно висела гигантская кружка, грубо вырезанная из дерева — верный признак того, что путники достигли цели.

— Блаженная моя обитель! — не упустил ехидно отметить Карагиз, который до этого за целый день ни промолвил ни слова. Но больше он ничего сказать не успел.

Из тёмного двора на них с диким лаем выскочила стая ободранных псов. Кони всполошились. С рыжей, запряжённой в постромки брички, сумел сладить Таурус, а чуть замешкавшийся Кермар успокаивал вороного коня Бартакуса. Но Конан, восседающий позади, не позволил проказничать чалому. Всадник так сжал коленями бока своего коня и с такой силой натянул поводья, одновременно ругаясь во всю глотку, что перепуганный благородный рысак затанцевал на задних ногах, передними махая в воздухе, словно решив до смерти затоптать собак.

— О ядовитые клыки Сэта! Да скрути немощь и порази цинга того завшивейшего подлеца, который выпустил такую свору бродить по деревне! Пусть все дьяволы Зандру оторвут ему яйца, а эринии охотятся за ним через Асгард аж до Вендии! Вот так поприветствовали! — добавил Конан уже более спокойно, когда ему наконец удалось заставить коня опуститься обратно на четыре конечности.

Наконец-то их прибытие кто-то заметил.

Двери таверны закачались и почти сорвались с кожаных петель, распахнувшись от сильнейшего удара. В проёме, освещенном изнутри тусклым светом лучины, возникла почти перекрывающая его фигура не только такой же ширины, как и высоты. Сильный свист резко утихомирил разъярённых псов.

— Дар, назад! Тор, лежать!

Псы, поджав хвосты, как побитые побрели обратно во двор.

— Здравствуйте, почтенные господа, — произнёс великан неестественно высоким, визгливым голосом. — Чем могу услужить?

— Хотим наесться и напиться, а там — увидим.

— Коней можете привязать здесь, у изгороди. А самих — милости просим, входите смело, это наилучшая гостиница во всей округе. И лишь единственная, — фыркнул хозяин, силясь выглядеть остроумным, и побрёл внутрь.

В тот миг, когда он развернулся, у Каринны и Антары вырвались одновременные тихие смешки. В свете месяца блеснули голые половинки объёмной задницы. Кроме кожаного фартука, покрывающего мясистые груди и спадающего до колен, на мужчине больше ничего не было.

В Кармайре торжественно зазвенели колокола — наступил полдень. Был первый день весны, праздник прославления Анахиты, один из немногих дней, когда истерзанные, затираненные и испуганные горожане осмеливались выйти на улицу. Пережить зиму в Карпашских горах никогда не было легко даже и в дни, когда старостой был Харам. С приходом весны, вместе с началом паломничества к святыне Аннах Тепе, оживлялись рынки и понемногу снова возрастали послезимняя деловая активность и торговля. Охотники спускались с гор, чтобы продать накопившиеся за зиму шкуры зверей и пополнить запасы выпивки, соли и одежды. Сельские жители из окрестностей привозили свежее молоко, сыр, первые весенние цветы, овощи и их гордость — ручной выделки ковры из разноцветной шерсти, украшенные характерным красным геометрическим узором. Местные ремесленники в свою очередь будут продавать металлические инструменты, разнообразнейшие одеяния и кожаную обувь. Первые же купцы, проходящие неподалеку по Дороге Королей, не жалея делали небольшой зигзаг, чтобы иметь возможность посетить известный рынок Кармайры, предлагая там вендийские коренья и специи, офирский хрусталь, прозрачный кхитайский фарфор, иранистанские розовые духи в деревянных флакончиках, орехи, финики, инжир и другие экзотические фрукты из южных земель. И довольные увозили с собой купленные редкостные кожи и шелковистые меха, не пренебрегая также коврами или овчинами, которые бог знает почему так пользовались спросом у избалованной немедийской знати. Рынки бурлили кипящей, пульсирующей жизнью, лотки перетекали в площади, переполненными прилавками, сомкнувшимися, как оцепление, вокруг каменных домов, углубляясь в извилистые окрестные улочки. Товары и деньги переходили из рук в руки, и местным трактирщикам также перепадало достаточно золота для оборота. На четвёртый день торгов, когда уже было заключено достаточно сделок, восхищаясь полученной прибылью и честным заработком, пёстрыми непрерывными потоками паломники отправлялись к древнему зиккурату, посвященному суровой Анахит — к святыне Аннах Тепе — чтобы поблагодарить богиню за пережитую долгую зиму и успех в сделках предыдущих дней, а также вознести и небольшие подношения в целях обеспечения благосклонности и в будущем. Позже вечером везде вспыхивали оживлённые радостные торжества — с безудержными плясками и танцами, несмолкающими песнями и представлениями, обильно льющимися отовсюду и захватывающими всех, кто хоть на миг появлялся рядом. Некоторые гуляли и распутничали аж несколько дней подряд, потом едва очухиваясь. В таком духе прошла целая неделя. Все были довольны и счастливы, охотно платя невысокие городские налоги, благодаря чему город оживал с весной: избавлялся от намёрзших льдин на потрескавшихся стенах, чинил поломанные плитки мостовой, чистил колодцы, белил фасады и украшал. Изнурённая Кармайра, очнувшаяся после зимней спячки, вновь возрождалась и расцветала.

Так бывало раньше. Теперь богатые купцы уже годами избегали города, огибая его большой дугой. Охотники, которым больше некому было сбывать товар, удалились в город Мегрелу, хотя и лежащий далеко от гор, но гораздо более приветливый и безопасный. И жителей окрестных местностей прибыло на рынок всего несколько парочек — большинство из них отпугнули распоясавшиеся группы молодёжи, одичавшей от свободы и дешёвого пойла, выставляемого без присмотра на улочках. Плохо это было и для самих жителей города, непреуспевающего и оголодавшего, которые целый день вкалывали, чтобы их родные могли выжить, а по вечерам прятались за укрепленными воротами своих когда-то нарядных домов. Фасады, раньше блестевшие известью, обветшали и были забрызганы грязью, скрипящие и ссохшиеся дубовые ставни кое-где болтались на ветру на одной петле. На недавно расчищенных балюстрадах мелькали тени женщин и мужчин, сливающихся в танцах в унисон с ритмом бубнов и гобоев. Твёрдые сосновые шишки с пиниоли сплошь устилали улочки, а люди просто апатично перешагивали через них.

По полупустому рынку в знойный полдень еле плелось несколько бледных горожан. Прохаживаясь прогулочным шагом между нескольких лотков и лавочек, они спорили с торгующими селянами о ценах на яйца, цыплят, весенний салат, редиску и лук. В углу площади в тени под полотняным навесом измотанные грустные мужчины вяло пытались залить свою грусть алкоголем.

— Одну дополна!

— И мне нацеди ещё одну, Раффи!

Постаревший худощавый тавернщик, с остатками рыжей, уже тронутой серебром шевелюры, но огненно-рыжими бакенбардами, лениво согнулся над краном бочки. Тонкая струйка пива вытекала из крана до тех пор, пока кувшины не наполнились. Только потом Раффи выпрямился, позволяя осесть пене.

Кузнец и плотник, оба здоровенные широкоплечие парни, меж тем опасливо примостились на лавочках друг напротив друга в углу позади бочки. Они были знакомы ещё с детства и знали, что могут доверять друг другу.

— Говорю тебе, Сардур, её просто разорвали на части. Я никогда не видел таких страшных ран: два фута в длину, три дюйма глубиной. А правая рука была оторвана от тела. — Последнюю фразу кузнец Бек прохрипел, как будто его горло пересохло, и сделал глубокий глоток. — Старая Шарка вчера вечером послала её за водой к городскому колодцу. Теперь воет от горя так, что к ней присоединились все псы в округе. Ведь она воспитывала её сама, в одиночку, когда Кажак умер.

— Это мог быть медведь, после зимы оголодавший и частенько забредающий далеко от гор в долину, — предположил побледневший плотник.

— У медведя когти иначе посажены, но это выглядело так, будто её растерзал оборотень. Только это не мог сделать зверь. Ведь помимо этого… ты знаешь…. — кузнец понизил голос до шипящего шёпота.

— И ты думаешь, что это… Янисы? — настороженно оглянулся Сардур через плечо.

— Не знаю. Эти ублюдочные выродки на такое несомненно способны, но те раны — они нанесены не людскими руками или оружием. Я не знаю ничего такого, что могло бы вызвать подобные повреждения, в этом ты можешь мне верить.

В разговор внезапно встрял Раффи.

— К тому же, те отбросы (уж лучше бы их мать, та старая ведьма, задушила их в колыбели) были у меня вчера — хлестали взахлёб от обеда до полуночи. Мальян мне облевал кран, а Сарьян с Варьяном поразбивали половину стульев. Всех девок, даже мою старуху, пришлось запереть в подпол, чтобы их свинья-Терджан не достал. И хорошо, что я так сделал — тот колотил и бил в дверь добрых полчаса. Но ему не повезло, не пробился — дверь была окована. — Рыжий Раффи присел к говорящим со своим кувшином и сделал вид, что не заметил, как те испуганно вскочили. — Я всё это слышал. Бедная девочка, ей было всего пятнадцать. Аккурат на выданье. Свинские времена. Раньше, при Хараме, было лучше. И сделки в лавчонках заключались, и торговля просто расцветала. А нынче?..

Бек и Сардур перекинулись удивлёнными взглядами. Мало кто в Кармайре осмеливался направлять ругательства в адрес братьев Янис. Выходит, что вчерашние финансовые потери и вправду разозлили трактирщика. Более того, в последнее время распоясавшаяся четвёрка обычно вообще не утруждала себя оплатой выпивки.

— Раньше с торговлей проблем не было, — мечтательно кивнул головой плотник. — Припоминаю, как пятнадцать лет назад купил своей Сарийе розовые духи в деревянном футляре, вырезанном в форме цветка розы. Каждый листик был виден — я бы и сам так хорошо не сделал. До сих пор дома хранится. А теперь? На рынке только пара кочанов капусты и укроп. Нечего ни купить, ни продать, так как нет ни продавцов, ни покупателей.

— Всё это началось, когда исчез Кетт. Кто знает, где он скончался… Тот бы навёл порядок.

— Мы сами можем навести порядок, это наш город! — Рыжие усы Раффи ощетинились.

— Парни, потише! — снова оглянулся через плечо Сардур. — Вы, может, и не боитесь, но я-то остерегаюсь. У меня двое детей и Сарийя ожидает третьего. И вспомните о Хараме!

— Уже тогда надо было принять меры — все наши сегодняшние страдания являются справедливым наказанием за то, что мы поджали хвост! — возопил напоследок вспыхнувший хозяин.

Но при упоминании Харама его запал заметно охладел.

— О… чума и холера! — ругнулся он уже без задора и отправился разносить другие кувшины.

Через дверь, отворённую изнутри, волной хлынул запах потных и немытых тел, дыма из камина и дешевого пойла, причём настолько густой и плотный, что Митанни дрогнула. Над всеми запахами витал, перекрывая их, удивительно притягательный, царственный аромат свинины, жареной на вертеле.

— Иди смелее дальше, дивчина, ничего не бойся! Ты же слышала, что это наилучшая гостиница в округе! — усмехнулся Конан и первым шагнул за дверь.

Гомон усилился, а потом разом утих.

Киммериец левой рукой слегка подтолкнул оробевшую девушку, а его правая в это время спокойно скользнула к мечу. По сравнению с этим логовом притон «У козы» Тамира был высококлассной гостиницей для знатных родовитых вельмож. Глиняный пол, утоптанный поколениями, был залит мочой. У стены напротив двери горел открытый очаг, над которым здоровяк с голой задницей вращал вертел с золотистым жарким. Дым от огня поднимался прямо к дыре в потолке над ним, но также и расползался по комнате. В другом углу лежал на истлевших трухлявых козлах впечатляюще огромный бочонок пива, из которого, как вскоре обнаружилось, каждый наливал сколько захочет. Столы были грубо сбиты из разных досок и заляпаны пролитым пивом, горилкой, плесенью, подгоревшим жиром, пеплом, остатками пищи и рвотных масс, что создавало неповторимый слой, напоминающий ветхие обломки судна, когда-то давным-давно выброшенные на опустевшее побережье. И о лавочках никто не позаботился — все сидели на вкопанных колодах, чурбаках и гигантских брёвнах, лежащих вдоль стен. Этим и завершался весь интерьер. Впрочем, судя по всему, местные посетители всем этим были весьма довольны.

Вход Антары вызвал ропот, хотя и тихий, но вскоре умолкший под недобрым взглядом гиганта в фартуке, вернувшегося к пузатому бочонку. Через некоторое время, после завершения взаимного разглядывания, веселье снова возобновилось. Вошедшим освободили стол в углу прямо напротив бочонка, где в знойный вечер ещё и текло тепло от очага. Поросёнок, которого хозяин просто поливал пивом, пах всё более притягательно, а пенящееся пиво в кувшинах, мгновенно поставленных перед ними сразу же после того, как Таурус блеснул золотом, было на удивление вкусным и холодным. За этим последовал ещё один подход, и перед ними были поставлены сочная свинина с вкусной запеченной корочкой, сладко пахнущие душистые карамели и имбирь, маринованный лук и блюдо мягкого хлеба.

— За здравие!

— Доберёмся до Аквилонии!

— За хозяина! За местного повара!

Вскоре путникам начало казаться, будто в этой уютной лачуге они сидят очень давно. Посетители — все местные — едва их коснулся взор гиганта с писклявым голосом, оказавшегося замечательным поваром, налегли на выпивку, и пиво текло рекою. Поросёнка на вертеле сменили цыплята, медленно меняющие цвет с бледно-розового на золотистый. Таурус, Зурн и Кермар куда-то вышли. Когда они возвратились, то несли в руках все музыкальные инструменты, которые смогли подобрать. Таурус нежно поглаживал свою мандолину, Зурн сжимал в руках несколько бубнов и тамбурин Каринны, Кермар втиснул в руку Хикмета флейту и стал настраивать свой танбур.

— А ты, Карагиз? — проявила любопытство Антара.

— Милая дева, тому, кто мастерски владеет речью, а не блеянием, не требуется тратить время, достаточно удобно и в хлеву или на лугу.

— Завидую — сам каркает хуже, чем стая воронов, — наклонился к ней с другой стороны стола Кермар.

— Но когда он декламирует, у женщин увлажняются не только очи, а парни, которые никогда ранее не видели его, верят каждому слогу, — добавил Зурн.

Таурус ударил по струнам своей мандолины, и от его сочного густого баса задрожали хлипкие стены хибары. К нему присоединились бубны Зурна и лютня Кермара, и тогда потекла героическая баллада о Боге Туллипе, известном почти во всех странах от Пустошей Пиктов до моря Вилайет. А когда дошло до тоскливого припева с грустным соло флейты, вся таверна, до единого человека, замолчала. Затем последовали хвалебная песнь о сражении бога бурь с драконом, тоскливая элегия о рыбаке и найденном дитяте и игриво-развесёлая общеизвестная песенка об охотнике Кессе, который всегда путал с лису с выдрой, потому что «имеют хвост, и все похожи, как братья». Дошло и до песни об ужасной судьбе согрешившей дочери купца, припев к которой — «Хэй, хэй!» — подхватили все присутствующие. Чуть хрипловатый альт Каринны, тенор Кермара и бас Тауруса сливались в переплетении бесхитростных ритмов и мелодий, растекались во всех направлениях и отдавались, резонируя, у всех в ушах ещё долго после завершения песни.

Ночь понемногу уступала утру. От цыплят остались только обглоданные кости, последние капельки пива исчезли в глубине пересохших глоток, и на стол пришла уже охлаждённая в подземелье горилка, которая таяла на языке так сладко, как предсвадебное обещание пожилой девственницы, мечтающей попасть под венец. Посиделки с песнями сменились состязаниями по выпивке.

Карина, Антара и Митанни, зевая, направились к бричке, стоящей перед таверной невдалеке от того места, куда парни ходили избавляться от излишков пива. Зурн, Кермар и Карагиз сопровождали их. Бережно уложив инструменты, они прилегли рядом с колёсами брички, чтобы убедиться, что ни с вещами, ни с женщинами ничего плохого не случится. Конан и Таурус взаимно потчевали, угощая друг друга горилкой, а Хикмет подрёмывал, обеими руками обнимая бревно.

К утру таверна начала понемногу пустеть, когда предрассветную тишину разорвал пронзительный женский вскрик.

— Антара! Антара!

Конан выскочил из-за стола, как стрела. Он чувствовал себя так, словно целую ночь отдыхал, и никак не мог дождаться, когда же он получит импульс к действию. Таурусу на этот раз было похуже, но даже и он со второй попытки, ударившись о косяк, выскочил за дверь. Вокруг брички в сумраке мелькали тени комедиантов, сконфужено перебегающих с места на место, и Конану потребовалось время, прежде чем ему удалось найти причину для столь раннего переполоха и шума. Теперь варвар окончательно разобрался в происходящем.

Антара исчезла.

А вокруг них стали собираться деревенские жители с мрачными лицами и факелами в руках.

— Она не могла уйти далеко! Думаю, она куда-то отошла, когда я заснула. А когда я проснулась, её тут уже не было. Но что это?.. — Раздражённый голос Каринны перешёл в визг, когда она огляделась вокруг. Заверещав, она полезла обратно под парусину.

Сельские жители, стоявшие вокруг, злорадно расхохотались.

— Отойдите от брички, парни! — повелительный голос Конана враз прервал веселье.

Тихо, но пугающе свистнувший меч варвара заставил некоторых мужчин недовольно зарычать. Хоть их и было гораздо больше дюжины, то есть в итоге почти по трое на одного, но их жертвы выглядели скорее решительными, нежели испуганными. А повелительно рявкнувший гигант-варвар внушал уважение даже самими мускулами, не говоря уже о странном мече, который он угрожающе сжимал. Было яснее ясного — дикарь умеет им пользоваться весьма неплохо. Ни один из этих мужчин не желал умереть, тем более умереть первым, чтобы оставшиеся потом поделили всю добычу. Они полагали, что исподтишка убьют спящих — как обычно. Но кто-то, видимо, не выдержал и утащил красотку домой прежде, чем можно было разделить добычу с друзьями. А теперь возникли проблемы.

Кони чужаков начали беспокойно взбрыкивать, стуча копытами, словно ощутив напряжение, повисшее в воздухе.

— Это ваше гостеприимство?

— Время сейчас трудное, варвар. Рынок Кармайры давно бездействует. Да, бывало времечко, когда мы двигались позади купеческих караванов. Тогда у нас имелись и свои собственные лошади, мы могли догнать и ободрать каждого, кто оказывался рядом. — Пронзительный гогот остальных вторил сказанному.

— Селение разбойников… — выдохнул удивлённо Таурус, держа в руке саблю и, очевидно, трезвея.

Даже у других комедиантов не было никаких признаков паники — сжимая в руках мечи, они молча оценивали ситуацию. Было очевидно, что они до сих пор хорошо помнят встречу с шайкой Фикрета и при этом безмерно доверяют киммерийцу, полагая, что тот найдёт выход.

События однако развивались так, что даже инстинкт варвара не позволил среагировать вовремя.

За Конаном вдруг всколыхнулась парусина, и возле его уха просвистела стрела — так близко, что её древко растрепало его чёрную гриву. Стрела ударила владельца таверны в руку, и тот, удивлённо вскрикнув, уронил на землю факел.

Более варвар не ждал:

— На них! — яростно неистово взревел он.

Киммериец одним скачком оказался перед застигнутым врасплох здоровяком, и прежде чем тот опомнился, взмахом меча рассёк его пополам в талии, словно это была обычная детская кукла. Верхняя половина тела в фартуке отлетела и едва не сбила ближайшего грабителя. Нижняя же часть разбойника ещё некоторое время потерянно шаталась, а потом рухнула под ноги Конана. Тёмная лужа, вытекающая из его останков, задымилась на пожухлой траве.

Комедианты не стеснялись — следующие двое грабителей пали прежде, чем смогли опомниться. Потом вспыхнул свирепый ожесточенный бой человека против человека. Вернее, по двое против одного, поскольку численное превосходство разбойников было более чем значительно. Когда их главарь закачался и упал, негодяи с ещё большей злостью и яростью ринулись в бой.

Совсем скоро актёры под напором мелькающих лезвий упёрлись лопатками в бричку, и отступать дальше было некуда. Только один киммериец вращался кругом, отбиваясь одновременно от четырёх мужчин, которые окружали и напирали со всех сторон. Но варвар и не пытался поддаваться. Со звериным рёвом он раскрутил свой меч над головой так, чтобы тот напоминал вращающийся металлический диск, заставив своих противников отступить на шаг назад. Воспользовавшись этим, дикарь отскочил назад и, быстро развернувшись, не глядя, рубанул человека за своей спиной. Рука со ржавым кинжалом отлетела в тень, и человек с болезненным ревом свернулся клубочком, пряча изуродованную конечность у себя между коленей. Свистнув, меч Конана неожиданно повернул вправо и пропорол бедро другого человека, начисто разрубая мышцы, сухожилия и кости. Нога, повисшая на тоненьком куске кожи, уже не была достаточной опорой, и мужчина упал, заливая землю кровью. Двое других разбойников в ужасе отпрянули. Варвара же схватка в пенящейся крови нисколько не смутила. Резко прыгнув вперёд, он заставил их обменяться с ним ударами. И последний, нанесённый наискось слева вверх, рассёк грудь третьего бандита. Даже не остановив размаха, Конан нацелился в голову четвёртого мужчины. Тот успел отпрянуть в последний миг, так что лезвие почти минуло его и вместо отсечения всего лица отрезало лишь кончик носа. Несчастный взвыл, как грешная душа во власти дьяволов Зандру, и обратился в безумное бегство.

Киммериец оглядел поле боя. Злоумышленников ещё по-прежнему было немного больше, чем комедиантов. Хотя его друзья и оставались на ногах, но у каждого текла кровь из нескольких ран. Внезапно глаза варвара вспыхнули. Тигриным прыжком он очутился у коней, старающихся вырваться. Успокоив их, он отвязал своего тёмно-серого, вскочил в седло и ударил благородного зверя каблуками так, будто это был перевозящий пивные бочки мерин. После этого Конан, сжав уздечки двух лошадей в кулаки, рванул диким галопом к бричке.

Небольшая кавалькада врезалась в спины нападавших. Дико бьющие копытами кони загремели позади них в опасной близости. Меч в правой руке Конана взлетал как вспышка серебряной молнии. Дезориентированные разбойники развернулись к неожиданной опасности, подставив спины комедиантам. Это стоило жизни ещё троим, и силы теперь сравнялись. Варвар приостановил дикую скачку. Краем глаза он заметил, как Каринна распахнула парусину, восстав из-под неё, как богиня мести, растрепанная и решительная, натянула лук, неуверенно замерла и выпустила стрелу. Вспотевшая от ужаса рука дрогнула, так что вместо того, чтобы попасть в спину ближайшего негодяя, стрела вонзилась в место много ниже. Человек заревел как тур, схватился за зад и отшатнулся в безопасное место. Таурус воспользовался тем, что внимание нападавших отвлеклось, прорвался между ними, схватил уздечку рыжей и бросил узды вороного коня Карагизу, который стоял поблизости. Пятеро оставшихся мужчин теперь столкнулись с тремя всадниками, двумя пешими воинами и неумелым стрелком. Одного из них поразил ударом в спину Кермар, другой остался лежать под копытами тёмно-серого. Трое оставшихся изо всех сил пустились наутёк.

Всё утихло. Зурн устало опёрся о борт брички. На правом плече и груди его рубаха намокла от крови. Было заметно — его силы на исходе. Кожаные петли двери таверны внезапно громко скрипнули. О дверную раму опирался только что проснувшийся Хикмет. Он недоумевающе осматривался вокруг, протирая глаза, как бы не веря тому, что видит. Солнце, висящее низко над горизонтом, окрашивало причудливыми фантастическими тенями очертания мёртвых тел, разбросанных повсюду вокруг, блестело в лужах крови и заливало всю сцену мрачным красным светом.

Сражение закончилось.

Мужчина, которого называли «Первым», беспокойно перевернулся на ложе. Кровавая бойня, которую он только что видел в своём зеркале, его расстроила и вызвала отвращение. Он задумался о сомнениях остальных чародеев Радужного квадрата.

«С какой же силой варвар рассёк человека пополам! Как будто это была трость! А какие страсти возбудило зрелище пролитой крови в его жилах! — Когда старец напряжённо концентрировался, то был способен воспринимать чужие эмоции. — За один краткий, головокружительный миг этот варвар пережил упоение боем, как сумасшедший отсекая врагам руки и ноги, стал свирепым безжалостным зверем, жаждущим крови и убийства. Какой ужас — и какое наслаждение одновременно…»

Старец вскочил с ложа, смочил белый носовой платок в холодной воде и вытер капли пота, которые выступили у него на лбу. Раздвинул тяжёлые коричневые занавеси и распахнул окно. В комнату ворвались прохладный утренний воздух и яркий свет зари. Его взгляд упал на тёмный вход в скромное святилище любимой Анахит, находящийся в тени прямо напротив дома старца. Его богине в Кармайре принадлежал небольшой зиккурат, вросший задней стеной в городские стены и также возведённый из обожженного красного кирпича. Вначале он, однако, не верил, что Она обитает поблизости, ютясь в том тесном жилище. Он чувствовал, что на самом деле та принадлежит своему величественному храму высоко в горах, на плато Аннах Тепе, где властвовала царящая тишина, изредка нарушаемая лишь криками диких орлов, где воздух пах хвоей и смолой и где не было необходимости сосредотачиваться, чтобы проникнуть в Вечное, так как это растекалось там всюду.

Ободрённый этой мыслью, старец снова улёгся.

Анахит, его утеха и чёрное пятно на совести… Непрекращающееся чувство вины…

Это длилось с тех пор, как богиня провела его через ритуал посвящения символической дорогой смерти. С молодым задором он последовал по её стопам в подземный мир, тёмный и устрашающий настолько, что само воспоминание о пережитом безграничном ужасе мрачной пустоты преследовало его и доныне: как она восстала из мёртвых, чтобы понять основы её власти над судьбой.

И всё-таки где-то глубоко в его теле, лысом и морщинистом, всё ещё тлели тёмные страсти. Когда-то, давным-давно, он мог бы спутать это с вожделением к женскому телу, но ныне осознал, что просто хочет обрести могущество. Только так он мог вынести ответственность за весь свет, которая его, как посвящённого культа Анахит, давила и угнетала.

Ранее подобное пытался осуществить другой чародей — талантливейший, могущественный, с добрым сердцем. Так возник созданный им Радужный квадрат. Сначала он верил, что всё удалось. Сколько добра он сделал, скольким людям помог, с каким сопротивлением зла столкнулся и совладал. И всё же мир не изменился. Стали умирать невинные, мошенники всё ещё обдирали простаков, живущих в нищете, а клевете и лжи постоянно удавалось побеждать честность. А богиню мало тревожили заботы простых смертных.

Когда старец это понял, то решил — он должен обрести реальное могущество. Только так, согласно его замыслам и намерениям, можно управлять людскими судьбами. Радость и возбуждение, которые его при этой мысли охватили, были так же сильны, как и его юношеские страсти. Теперь же в его разум проник страх. Долгие годы Первый, охраняемый только несколькими посвящёнными, размышлял и медитировал об идеальном обществе, свободном от несправедливости и насилия. И понял (или же просто внушил себе это), что только абсолютная власть может решить проблему. Теперь, однако, он увидел могущество в своих наиболее жестоких проявлениях — через разум дикаря, управляющего человеческими жизнями с помощью грубой силы. Его утончённый разум буквально скулил и выл от ужаса, но трепещущее сердце пело…

«Помоги мне, Анахит! Ты, которая утратила зрение, для того, чтобы получить власть над судьбой! Помоги!» — Он застонал и натянул одеяло на голову, как если бы мог укрыться от беспокоящих его образов так же легко, как от света. Усталость вновь погрузила его в беспокойный сон.

Внезапно старца охватили пронизывающие ощущения умиротворения, блаженства и успокоения, и он понял, что не одинок. Слепыми очами своей богини он воспринимал гармонию Вселенной, глубинный смысл всего сущего. Мельчайшие детали обычной жизни переплетались с вещами, лежащими в основе бытия, сплетались друг с другом пёстрым разноцветьем, образуя человеческие судьбы…

— Выдержи, мой Первый! Не позволяй себе быть ослеплённым любовью, каковая привела к гибели и твоего деда, не поддавайся стремлению к могуществу. Забудь о чувствах того варвара, он всего лишь орудие! Да, этому мужчине предназначены великие дела. В наши дни пересекаются пути богов и могущественных людей, и его деяния изменят этот мир. Твоя дорога, однако, иная и заключается в смирении и служении. Это твоя судьба, которой ты должен следовать, — зазвучал голос где-то в его разуме. Голос без эмоций, без сочувствия, без пощады.

«Откуда Она может знать про это его тягостное желание? Откуда взялась у него эта жажда судить людей? Почему он, такой мудрый и ответственный, стал так слепо поклоняться могуществу?» — Первый задохнулся от негодования на несправедливость судьбы. Да, теперь он наконец понял своего деда, который взроптал и бросил вызов самим богам. Ещё не слишком поздно! Он ещё успеет пойти по своему намеченному пути!

Было прекрасное ясное утро второго дня весенних торгов на рынках Кармайры. Озеро Венн сияло тысячей оттенков синего цвета: от светло-голубого, как у полупрозрачной глади поверхности, до тёмно-синего и почти чернильного в более глубоких местах. Отблески солнечного света жалили глаза, создавая над водой ослепительно блестящую вуаль, и, играя, убегали бликами по блокам циклопической кладки крепости. С озера дул свежий ветер, и, несмотря на прохладу раннего утра, в нём были ощутимы запахи весны, полные сил вновь пробуждённой природы.

Сайят-Нов ничего из этого не видел. Содрогаясь от ужаса, он забился в самый дальний уголок своей кровати, смотрел перед собой и жаждал смерти.

Нынешним утром он проспал аж до рассвета. Пробудившись от мучительных кошмаров, он увидел склонённую над собой нечеловеческую тёмную фигуру с клыками и когтями дикого зверя. Тот молча осматривал его голодными тигриными глазами, и паренёк ощущал — тварь стремится к убийству. Мальчуган заверещал от ужаса и кричал ещё долго, потому что наконец понял, что это — его Учитель. Его спаситель. Его отец. Просто облачённый в плащ с капюшоном, без которых никогда не выходил.

Нар-Дост рассмеялся. Ему понравился ужас этого наивного глупца — некоторое время он наблюдал за спящим, не выдавая своего присутствия, но проникая в его кошмары. Сверху он взирал, как паренёк мечется в постели, преследуемый кошмарными снами. Ощущал биение его сердца, колотящийся пульс и медлил, колебался, так как не был голоден. Ещё мгновение он с трепетом взирал за пульсирующей артерией на шее Сайят-Нова, думая о том, как же сладка человеческая кровь. Но потом он передумал. Та кровь, что текла внизу, была самой обыкновенной, в отличие от той, истинной крови, которую он вправду жаждал в связи с магическим обрядом, для которого будет своё время и место. Это случится уже через пару дней. Он подождёт.

«А парнишка?» Ещё немного Нар-Дост посомневался, однако потом его разум успокоился.

Сайят-Нов набрал воздух, глубоко вдохнув, и едва не раскрыл рот для другого отчаянного вскрика, когда ужасное страшилище окинуло его диким взором. И вдруг малец явственно увидел своего приемного отца — гордого, довольного собой, а с ним — доброго, ласкового, любящего. И смолк, счастливо улыбаясь. Наконец человек, которого он любил, возвратился. Уже никогда ему не будет так страшно одному. И он побежал ему навстречу, так же, как когда был ещё ребёнком. Навстречу спасительным объятиям.

— Отец! Я тебе всегда верил!

— Глупец! — Нар-Дост, ошеломлённый проявлением детской любви, отпрянул, словно пораженный ударом молотка, и прервал наведённые чары.

Сайят-Нов, очнувшись и придя в себя, закричал снова и выскочил из своей комнаты. Он прошмыгнул через кухню и выскочил, пошатываясь в зал. В последний миг он еле удержал равновесие, чтобы не рухнуть с высоких каменных ступеней перед входными воротами, пересёк двор, хаотично стремительно петляя, врезался плечом в стену барбакана. Вскоре шаги паренька застучали по деревянным мосткам и понемногу утихали, отдаляясь вниз, в долину, где лежала Кармайра.

Нар-Дост, ещё стоявший на месте в комнате за кухней, не двигался. Он ощутил сопротивление, негодование и ужас почти детского разума, но одновременно и его отчаянную любовь и безнадёжную скорбь о утрате своего отца. Колдун каждый миг держал связь с разумом мальчугана и легко мог убить его. Для этого было достаточно лишь мысленного приказа, чтобы тот вонзил себе в грудь один из кухонных ножей или спрыгнул с головокружительно высокого бастиона в глубокие волны. Это можно сделать даже сейчас — заставить его разбежаться, врезаться в скалы и биться о камень до тех пор, пока от головы не останется только кровавое месиво.

Вдруг, непонятно почему, на миг перед его глазами мелькнуло воспоминание о том, как он, когда ещё был знахарем-целителем, подобрал у ворот барбакана беспомощного, никому не нужного подкидыша. Он мог убить его и тогда, просто оставив там лежать. Стоит ли возиться с ним сейчас?

Впервые за многие годы Нар-Дост действительно остался один. Во всём Топраккале не осталось ни одной живой души. Потихоньку он вышел во двор, вымощенный давно рассыпающимися каменными плитами. Сильные ноги, натренированные сотнями подскоков и прыжков, без малейшего напряжения и усилий переступали через груды осыпающихся камней и щебня, которые Сайят-Нов старался аккуратно огибать, чтобы не вывихнуть лодыжки. Колдун раскрыл великолепные полупрозрачные крылья, гладкие и упругие, и бесшумно взлетел ввысь. Его крепкие чешуйки вспыхнули под весенним солнцем, сияя как серебро.

Приземлился он среди множества уже трухлявых, некогда могучих черноствольных сосен. Прислонившись спиной к защитной стене бастиона, он всмотрелся вдаль, в темную синеву озера. Его зрачки под натиском яркого весеннего света сразу же сжались до узких вертикальных щёлочек с фиолетовым оттенком, отражающих яркие лучи светила, как живые аметисты. Когда колдун повернулся, нечеловечески зоркие глаза разглядели крошечные серые камешки, сорванные ветром и катящиеся с заснеженных пиков Карпашских гор, и каждый из ярко-красочных цветков на лугах, лежащих на дороге к Кармайре. Он ощущал изобилие жизни, бурлящей под водной гладью озера, однако студёная кровь рыб его теперь нисколько не привлекала, даже не интересовала.

Он одинок. Действительно одинок. Один из своего рода. Уникальный. Наисильнейший, наисвирепейший, наимогущественнейший. Он старался насладиться этим ощущениями, но не удалось.

Нар-Дост раздраженно потряс головой, словно отгоняя неприятные мысли. Он знал, что ему поможет. Элегантной изящной дугой облетев крепость, он направился к окну своей спальни. Из инкрустированного ониксом ларца, скрытого защитным колдовством и проявившегося после произнесения заклинания, из-под одной потрёпанной старой книги он вытянул удивительный амулет — наиважнейшую, редчайшую и бесценнейшую из принадлежащих ему вещей. Купил он это незадолго до исчезновения Кетта. И не прогадал. На массивной цепочке из чернённого серебра качался полупрозрачный серебристый стеклянный куб с отшлифованными гранями и с мёртвой бабочкой внутри.

«Смертоглав был когда-то давно жрецом Сэта, — утверждал ему махраабадский старьёвщик. — Но он проиграл в колдовском поединке и оказался заключён в кулон на груди неприятеля в виде бабочки «мёртвая голова». Однако его ненависть была настолько сильна, что он отказался пройти по пути смерти и, говорят, до сих пор откуда-то из-за пределов загробного света влияет на мир живых посредством своего изменённого тела. Покуда подвеска спокойна, её владельца хранят могущественные тёмные заклинания. Если нет…» — Тряпичник немного побледнел.

Амулет стоил не так уж и дорого, и Нар-Дост подумал, что зря поддался на россказни. Однако его опасения не подтвердились. Подвеска действовала надежно. Она висела у него на шее, вызывая смутный страх у каждого из тех, кто взглянул на колдуна. Это и позволило ему захватить крепость.

Колдун устремил взгляд на амулет, пристально всматриваясь сквозь его полупрозрачные стенки. Череп на теле бабочки начал тускло мерцать. Хотя это и было невозможно, но Нар-Досту вдруг показалось, что Смертоглав шевельнул крыльями.

«Наверное, это просто солнечные блики, — обеспокоенно подумал чародей. И внезапно его переполнило ощущение удовлетворённости самим собой. — Как мог я даже на малый миг засомневаться в своей уникальности, в своих способностях? Мир ещё узнает, кто такой Нар-Дост!»

Измотанные комедианты, усеянные ранами и ещё содрогающиеся от перенапряжения после минувшей схватки, с трудом переводили дыхание. Среди мужчин не имел ранений лишь один Хикмет. Хуже всех пришлось Зурну — изломанная ключица, белея, торчала из открытой раны. Разбойничья секира глубоко пропорола его правое плечо. Карагиз, Кермар и Таурус и кровоточили в нескольких местах, однако их ранения были незначительными. На бедре Конана открылась длинная глубокая рана. Поскольку враги не могли приблизиться к киммерийцу, когда тот вращал над головой мечом, они поразили его в ногу. Женщины отделались сильным испугом, но остались невредимы.

Солнце понемногу поднималось над холмами. Только при свете можно было полностью оценить всю дряхлость разбойничьего гнезда. Деревня состояла из десятка домов, или, скорее, хижин, и более половины из них были необитаема. Над всей долиной лежала мёртвая тишина. Антару найти будет не трудно, но что-то Конану подсказывало, что чем скорее они отправятся на её поиски, тем лучше. Если ещё не слишком поздно.

— Таурус, Кермар, идём за Антарой. Карагиз, Хикмет, Зурн, побудьте здесь и оставайтесь настороже. А ты не опускай лук наземь, меткострелая. Ты с ним чертовски опасна, — издевался над смущённой Каринной киммериец. — Забаррикадируйтесь в таверне и выглядывайте из окон — парочка подонков ещё живы.

Осторожно оглядываясь, они прошли между рухнувших заборов, а ноги их коней то и дело проваливались в навоз, валяющийся на дороге. Прямое нападение им, вероятно, не угрожало, но стрела, выпущенная из укрытия, может убить так же, как и острое лезвие в поединке, варвар знал это.

Они проверили уже четыре хижины, но никого так и не встретили. Всюду царили заброшенность и безлюдье. Они вновь сели на коней, обсуждая, к какому из отдалённых зданий направиться, когда воздух разорвал отчаянный девичий крик, а затем резко умолк.

Но Конану хватило и этого короткого мгновения, чтобы понять, откуда донёсся крик.

— Туда! — повелительно приказал варвар и безошибочно указал на здание, стоящее на холме позади них.

Все трое коней резко рванули галопом в указанном направлении. Хоть другие два коня и были в отличной форме и сыты, но с чистокровным породистым сравняться не могли. Даже на относительно коротком расстоянии тот оказался на несколько саженей впереди. Пока их копыта ещё цокали по дороге, тёмно-серый уже достиг строения.

Сама хижина не слишком отличалась от остальных, но выделялась прочными закрытыми воротами. Однако киммериец определённо не собирался задерживаться и вежливо стучать. Отдёрнув коня на пару шагов назад, он безжалостно ударил животное пятками и заставил его прыжком перескочить через забор.

Они приземлились в облаке пыли рядом с полуразвалившейся телегой с решётками по бокам. Конан соскочил с седла раньше, чем копыта его коня коснулись земли. Огромный двор выглядел совершенно заброшенным. Засохшая грязь на вытоптанной земле была перемешана с отвратительно пахнущими кучами навоза. Бесколёсный остов тележки с кучей сгнившей прошлогодней соломы наполовину погрузился, словно затонув, в землю. От жилого дома остались только руины. Провалившаяся крыша уже давно рухнула, а зазубренные края повреждённых наружных стен вздымались к небу, как щербатые зубы мифических драконов.

Прямо перед киммерийцем зияла тёмная дыра, когда-то бывшая входом в сарай. Ворота давно исчезли, безвозвратно канув куда-то в вечность. О стену опиралась тяжёлая лестница. Её верхний конец исчезал в дверном отверстии сеновала, а нижний твёрдо упирался в землю. На этой лестнице, со связанными над головой руками, висела в путах Антара, облачённая в окровавленную порванную рубашку, с задранной юбкой, почти без сознания от ужаса, с невидящими, широко раскрытыми глазами. Она отчаянно вскрикнула, явно перепутав киммерийца со своим мучителем.

Конан рванулся к ней и, несмотря на напряженную ситуацию, ощутил охватившее его возбуждение. Неудивительно, что кто-то из разбойников не смог устоять перед похищением. Даже теперь, униженная и измученная, Антара оставалась неимоверно прекрасна. Руки над её головой болезненно дёргались, открытая грудь вздымалась, как купола белостенного дворца махраабадского шаха, а вызывающе торчащие красные соски напоминали зрелую бруснику. Тонкая талия словно умоляла, чтобы мужские руки её стиснули, а густые волоски…

— Кром!.. — Конан сглотнул и нерешительно дотронулся до шелковистой кожи. Тело девушки ответило на лёгкое поглаживание лихорадочной дрожью, как будто получило удар кнутом.

Киммериец разом опомнился и одним движением разорвал путы. Девица обессилено соскользнула ему на руки. Только теперь узнав своего спасителя, она громко разрыдалась, дрожа всем телом, как осина или листик на ветру. Смущённый киммериец понял, что рыдания скорее вызваны её стеснением в связи с отсутствием одеяний на бёдрах, нежели беспокойством о слишком тугих путах.

— Успокойся, дивчина, просто расслабься. Уже всё хорошо. — Он обнял её, но ничего не мог с собой поделать, чтобы не обращать внимание на шелковистую кожу и очаровательные формы, тесно прильнувшего к его мускулистому телу.

Голосистые рыдания перешли в облегчённый плач. Пока киммериец тщетно пытался успокоить её и беспомощно озирался вокруг, ворота вдруг накренились под могучими ударами — Зурн и Таурус, видимо, пытались проникнуть внутрь. Киммериец поднял ещё дрожащую Антару на руки и направился к ним, чтобы снять затвор.

Инстинкт предостерёг его как раз вовремя. Поскольку комедианты грохотали за воротами так, словно во двор ломилась вся армия Немедии, Конан едва смог расслышать подозрительный шорох позади. Просто он внезапно отпрянул в сторону. Его инстинкты не ошиблись. Там, где только что была его шея, пролетел кинжал и вонзился, загудев, в несущую балку ворот.

Именно в этот миг петли издали визг и с голосистым треском рухнули во двор. Вслед за облаком оседающей пыли внутрь по инерции влетели Таурус и Зурн. Они в изумлении остановились при виде заплаканной Антары и смущённого Конана, свалившихся на землю во время прыжка варвара, который и спас его жизнь.

Тень, мелькнувшая в сарае, всё объяснила.

— Он кинул в меня нож, — прорычал варвар. — Не троньте его — парень мой!

Без оглядки он нырнул кувырком в тёмное отверстие, плавно прокатившись до середины помещения мимо освещаемого прямоугольника света. Позади него затрещал ломающийся тяжеленный брус, падающий откуда-то сверху. Всё окутали темнота и тишина. Преследуемый разбойник, видимо, замер неподвижно. Киммериец также не шелохнулся. Спину его сильно придавил тяжёлый брус. Сжимая в вытянутых руках меч, он замер в ожидании любого шороха, который выдал бы ему врага. Золотая пыль, лениво закручиваясь столбами в ярком солнечном свете, медленно оседала. Снаружи доносились рыдания Антары и утешительный бас Тауруса.

В этот миг что-то шлёпнуло на землю. И снова. И ещё. На границе света и тени вблизи входа стали разливаться красные лужицы. Конану этого хватило. Молча выхватив кинжал из-за пояса, он, особо не целясь, метнул его наверх, где, как он подозревал, и скрывался злодей. Раздался вскрик, и мужчина свалился к ногам киммерийца. Тот подскочил к нему с мечом наготове, но этого не потребовалось.

Коротышка, который едва достигал груди варвара, лежал неподвижно. Заурядное лицо украшало красное пятно в середине — кончик носа отсутствовал. А в правом его плече аж до рукояти застрял кинжал Конана.

— Удачная встреча! — зловеще осклабился киммериец. — В третий раз тебе удрать не получится.

Злодей настолько пострадал от падения, что не сопротивлялся. И когда из его тела вырвали кинжал, он лишь застонал. Из открытой раны хлынула кровь. Конан небрежно вытер лезвие о его штаны, словно разбойник был уже мёртв.

— Пошёл вон! — приказал киммериец металлическим холодным голосом, который не сулил ничего хорошего.

Мерзавец, однако, не шелохнулся. Он застыл от ужаса, оставаясь наполовину в сарае, наполовину во дворе.

При взгляде на него Антара вскрикнула от ужаса.

— Он что-нибудь сделал с тобой?

Девица кивнула и снова расплакалась.

— Нет… В самом деле… нет, — поправилась она сразу же. — Он оглушил меня и отнёс сюда. Привязал меня к лестнице, — продолжила она между рыданиями. — Но потом из таверны донёсся страшный шум. Он схватил свою саблю и сказал что… что возвратится.

Прервало её слова болезненное завывание, когда Конан пнул разбойника ногой по рёбрам.

— Когда он вернулся, его лицо было залито кровью. Он вылил ведро воды себе на голову и попытался остановить кровотечение, — Антара кивнула в угол двора — на перевернутую пустую деревянную кадку и окровавленные тряпки. — Потом… пришёл ко мне. Это было так страшно. Он разорвал мою блузку. Хотел меня… хотел…

Мужчины смущённо переминались с ноги на ногу.

Разбойник использовал миг рассеянности и, держась левой рукой за раненное плечо, как заяц ринулся к рухнувшим вратам. В последний момент Кермар подставил ему ногу, и тот растянулся в грязи во весь рост. Перевернувшись на бок, разбойник отскочил и в отчаянной попытке спастись помчался зигзагами по всему двору, петляя как заяц. Наконец он забежал в рухнувшее здание. Таурус заблокировал выход со двора, Кермар стоял, защищая Антару, а Конан шагнул в отверстие, которое когда-то было дверью.

Бандит протискивался через отворённое окно в стене напротив, когда метко брошенный сзади камень ударил его прямо между лопаток. Он споткнулся и отскочил в сторону, задев при этом несущую балку потолка. Сгнившая трухлявая древесина напора не выдержала и обрушилась. Киммериец едва успел выскочить обратно во двор. Когда осела поднятая пыль, он увидел, что всё кончено. Тяжёлое дубовое бревно, которое, видимо, служило подпоркой крыши, разломилось, вонзившись краями точно в шею человека. Тот ещё дышал, но треск раздавленных позвонков ясно свидетельствовал, что долго это не продлится, и он неминуемо отправится к Белу отвечать за свои недостойные поступки и деяния.

Варвар повернулся и вышел за дверь.

— Идём, — сказал варвар без дальнейших объяснений. — Здесь мы всё закончили.

Но едва он успел вскочить на коня, из таверны донёсся грохот боя. Рядом с ней суетились несколько человек, пытаясь проникнуть внутрь. Над крышей вздымалось пламя.

— Яйца Баадб! — негромко ругнулся Конан. Горло, пересохшее как после богатырской пьянки, саднило. И этот день казался бесконечным.

— Где же Первый? И почему мы здесь? — Неннус с подозрением разглядывал уютную обстановку мегрельского особняка. Из огромных, доходящих аж до земли, окон были видны как на ладони заснеженные пики Карпашских гор. Медовые оттенки дерева и шелковистые ткани действовали успокаивающе, однако молодой маг беспокойно ходил по инкрустированному полу, пока двое, брат и сестра, сидели в удобных креслах.

— Первый не придёт, он не знает о нашей встрече, — спокойно пояснила Кинна. Золотистый цвет её любимого платья совпадал с оттенком ткани, покрывающей кресла, так что казалось, что яркие карие глаза женщины сияют на бледном овале лица, который бестелесно парит над землей, словно воздушный шар, сшитый из овечьих кишок и наполненный горячим дымом над огнем.

— Как — не знает?

Далиус нервно шевельнулся.

— Послушай, Неннус, Первый от нас что-то утаивает. — Кинна говорила не громко, но каждое из её слов как будто было выгравировано на стали: точно, чётко, недвусмысленно, убедительно. Невозможно было от них сбежать или ослушаться, и было очень трудно не воспринять то, что она говорила. — Когда мы виделись с ним в прошлый раз, он использовал внушение.

— Это же немыслимо!

— Вспомните о том вечере. Как окончился разговор?

— Мы говорили о том варваре. И о шкатулке. Предупреждал я вас — это далеко не так безопасно, как считает Первый. Необходимо вмешаться, пока ещё есть время! Но мы должны повременить и выждать, верить и оставаться вместе, иначе всё пропало… — громкое прерывистое дыхание показало, что только теперь ошеломлённый Неннус понял слова, вложенные в его сознание кем-то иным. — Но… почему? Всё-таки он же сам нас разыскал. Учил нас. Определял цели. Годами боролся с несправедливостями вместе с нами, помогал, защищал. Почему именно теперь…

— Чтобы ему верили, а не действовали по своему усмотрению.

— Но мы ему всё-таки поверили!

Долгая напряжённая тишина пронзала болью уши.

— Так чего он хотел достичь или получить?

— Шкатулку Армиды. Он надеялся, что мы поможем ему, а не будем стоять на его пути. А как ты думаешь, когда мы встретимся с варваром, кто из нас протянет за ней свою руку?

— Почему…

— Первый, — договорила спокойно Кинна за него. — Первый, как наимогущественнейший из нас, может, пожалуй, справиться с силой Вселенной, скрытой в тех драгоценных камнях. Первый сосредоточился на желании, которое от нас уже давно скрывает.

Неннус тяжело опустился в кресло.

— И что ты хочешь делать?

— Мы всё ещё чародеи Радужного квадрата. Маги без личных амбиций и сторонних умыслов. Наша цель — служение, а не владычество. В связи с нашим стремлением к справедливости, а не к власти, богиня одарила нас сильной магией, о которой другие могут только мечтать. Первый изрекал правду, говоря, что мы должны верить и оставаться едины. Вот поэтому ему и удалось так легко нас облапошить и одурачить. И именно поэтому мы тебя пригласили. Необходимо договориться о том, что дальше делать. — Как обычно, в присутствии сестры, Далиус говорил довольно мало. И его слова не очень убеждали.

— Продолжим делать то, что всегда делаем, — сказала Кинна. — В последнее время мы думаем о магии больше, нежели о людях. Уже давно необходимо навести порядок в Кармайре, где дело зашло слишком далеко. И нам пора прекратить наблюдать за Нар-Достом, его необходимо остановить. Его преобразование чрезвычайно опасно.

— А Первый?

— Не будем более встречаться с ним, чтобы не вызывать подозрения. Но мы не должны позволить ему захватить шкатулку и овладеть ею.

— Но ведь он может читать мысли гораздо лучше, чем любой из нас может их скрывать, — возразил Неннус.

— Мы об этом также размышляли. Далиусу и мне придётся пройти через церемонию посвящения Анахиты. Полученные таким образом силы помогут нам сопротивляться ему. — Кинна произнесла эти слова твёрдо, но в голосе её впервые ощущались сомнения.

— Единственный, кто может посвятить нас, это он сам. Никого из остальных сведущих посвящённых уже нет в живых, — тихо возразил молодой маг.

В его словах чувствовались скрытые опасения, тоска и подавленность.

— А не задумывался ли ты, Неннус, почему нас до сих пор всё ещё не посвящают? Ты имеешь талант, великий талант, хотя для этой церемонии ещё слишком молод, — немножко смущённо улыбнулась Кинна рыжему магу, — но мы?..

— Пройти в смерть…

Молодой человек вздрогнул. Наконец это было произнесено.

— Так к этому мы стремимся всю нашу жизнь. Посвятить себя смерти. И мы всё время это знаем… — кивнул Далиус.

— Но как провести обряд без посредника? — голос Неннус сорвался до фальцета.

— За трое суток до дня возрождения Анахит. У нас будет достаточно времени на подготовку, если ты нам поможешь.

— А если богиня не примет твою жертву?

— Так на то её воля, — категорично ответила Кинна.

Несколько разбойников разбежалось, едва заслышав стук копыт. Крыша полуразвалившегося здания вся полыхала. Пламя ползло по трухлявейшим стенам, и оставалось лишь вопросом времени, когда оно перегложет столбы, поддерживающие крышу. Гигантская кружка — вывешенный символ таверны, возможно, даже с тех давних времен, когда обитатели селения жили честно — загорелась, как факел, и упала на землю.

Конан не колебался. Выскочив из седла, он перепрыгнул то, что осталось от хозяина таверны, и одним ударом выбил запертую дверь. И успел как раз вовремя. Первым, кашляя и шатаясь, вывалился Зурн. Следом Карагиз с Хикметом выволокли бессознательную Каринну. Изнутри вырвалось пламя и облизало их спины, как будто лютуя об утраченной добыче. Потом ничего — только громкий рёв огня.

— Митанни, где Митанни? — заорал киммериец.

Хикмет, наполовину одуревший от дыма, только беспомощно потряс головой.

Конан не стал ждать больше и ринулся в огонь.

Его окружали жар и едкий дым, сквозь который не было видно ни на шаг. От пивных бочек и дощатых столешниц остались лишь раскалённые горки пепла. Столбы, пни и колоды горели ясным пламенем. Нигде никого. Внезапно он заметил в мерцающем свете за тем местом, где когда-то стояла бочка, тёмный прямоугольник. Выругавшись, он вскочил на лестницу, ведущую в небольшой подвал, набрал побольше воздуха и погрузился в темноту, полную ядовитого дыма. Киммерийцу повезло — Митанни лежала прямо под лестницей без сознания. Он поднял её и перебросил через плечо. Девушка была легкой, как дитё.

Деревянная крыша наконец проломилась, превращая помещение над ними в пламенный вихрь. Варвар едва успел отступить глубже в подвал. Ещё несколько ударов сердца — и они останутся пойманными в ловушке огненной гробницы.

«Проклятие Крома! Я миновал пекло рабства, сотни поединков, уловки чародеев и прекрасных женщин только для того чтобы превратится в угли здесь, где-то в отдаленной пограничной дыре! Теперь, или никогда!»

Конан прыгнул, как пантера, и одним прыжком преодолел горящую лестницу. Он уклонился от пламени, которое уже овладело почти всем помещением, однако выход был завален горящей древесиной. Киммериец зарычал, словно хищник, попавший в ловушку, и принялся высматривать место, где можно было бы проломить ветхий фасад. Как будто ждавшая именно этого, остальная часть здания вдруг рухнула, сложившись как карточный домик.

— Тысяча дьяволов Зандру! — варвар наконец перевёл дыхание. Горячий воздух, наполненный едким маслянистым дымом, был для него как глоток прохладной воды в знойную жару.

Люди смогли отскочить от рухнувшего фасада, однако бричка не уцелела. Никто ещё не успел опомниться, а та уже загорелась ярким пламенем. Пара котелков, два одеяла, тунбур Кермара, один из бубнов, закопчённый кошелёк с золотом шадизарского трактирщика — это было всё, что комедиантам удалось спасти от прожорливого огня, не считая оружия и обугленной одежды, которая была на них. Потом они заметили мешок Конана, лежащий на земле неподалёку от брички, целый и невредимый. Видимо, по счастливой иронии судьбы, он выпал как раз перед тем, как всё запылало.

Митанни лежала без сознания. Карина тихо всхлипывала. День ещё далеко не закончился. Около головы варвара просвистела стрела и погрузилась в тлеющие остатки таверны. Разбойники возвратились.

— К коням, быстрее!

Некоторое время это казалось сверхчеловеческой задачей. Кони, испуганные огнём, дико трясли головами, беспокойно били копытами и нервничали. Киммериец повис на поводьях своего жеребца, а Карагиз с Кермаром тщетно пытаясь успокоить вороного коня. Таурус получил от рыжей основательный пинок в бедро, прежде чем удалось её смирить. Антара и Каринна тащили все уцелевшие вещи. Хикмет на руках нёс Митанни, которая не проявляла никаких признаков жизни. Позади, покачиваясь, шёл Зурн, почти полностью ослабевший от потери крови. Наконец, прячась за конями, они отступили к соседней избе.

— Что будем делать? — запричитала, всхлипывая, Карина.

— Как что? — ухмыльнулся Конан. — Ограбим разбойников.

Они пригнали коней к входу, а сами ворвались внутрь. Таурус остался на страже у дверей, сжимая в руке поводья всех коней. Карагиз и Кермар с оружием в руках встали рядом с ним. Снаружи повисла тишина — казалось, что измотанные грабители открыто напасть уже не осмеливаются.

Хибара была безлюдна. Те, кто ранее в ней обитал, скорее всего, лежали теперь мёртвыми перед таверной. Эти неизвестные люди, безусловно, нужды и нищеты не испытывали. Хотя хижина внутри была так же запущена, как и снаружи, при виде оружия, развешенного на стенах, сердце варвара радостно затрепетало. Два кинжала из нержавеющей стали, висящие в перекрёст на стене, хотя и не могли равняться с его древним благородным клинком, но безусловно доставили бы радость даже кое-кому из дворянских фатов. Рядом с ними находилась сверкающая массивная двойная секира, острая настолько, что ею можно было побриться. Вооружение дополняли три кинжала прекрасной формы. Одежды, которые собрали со всех уголков света, не отличались особой чистотой, но было видно, что они изготовлены из добротного материала. То же самое касалось и сёдел из телячьей кожи, сделанных так же умело, как и у победителя цеховых состязаний среди гильдии шадизарских портных. В открытый дымоход камина тянуло притягательным ароматом хорошо прокопчённой свинины, а — о Митра Всемогущий, да будет он славен аж до конца дней этого света! — в нише за шкафом под слоем пыли, поблёскивали бочонки наиредчайшего кешанского вина.

Путники продвигались быстро, но осмотрительно и планомерно. С руками на оружии, готовые немедленно окунуться в схватку, они прошли ещё два здания. Когда они наконец были готовы покинуть эту разбойничью дыру, их оснащение оказалось намного лучше, нежели то, с которым они сюда пришли. Хотя им и пришлось смириться с потерей многих безделушек, личных вещей, костюмов и особенно музыкальных инструментов, ограбление разбойников оказалось весьма полезным занятием. Кони шли, навьюченные мешками, которые были набиты одеялами, продовольствием, одеждой и оружием. Остро ощущалось отсутствие брички.

Наступал решающий момент. Пока путники грабили разбойников, их защищали стены хижин. Теперь же они могли испытать проявление гнева выживших жителей деревни, которые до этого лишь беспомощно наблюдали. В том, что те жаждут мести, не было и сомнения. На коней, нагруженных всевозможной поклажей, взгромоздились израненный Зурн и Карина, Хикмет держал перед собой бессознательную Митанни. На осмотр таверны времени уже не осталось. Конан возглавил небольшую процессию, а Таурус, Кермар, Антара и Карагиз её замыкали. С оружием в руках они гуськом двинулись назад к Дороге королей.

Возмездие со стороны разбойников не заставило ждать долго. Когда они миновали догорающие руины, где когда-то стояла таверна, осторожно огибая внезапно выросшую стену пламени и настороженно всматриваясь сквозь бушующий огонь, позади возникло около полудюжины мужчин. Конану и комедиантам удалось отразить нападение, и разбойники стали отступать. Антара несколько раз выстрелила по ним вслепую, не целясь, и раздался одинокий вскрик раненного мужчины. Затем со стороны разбойников в них полетел град камней, вспугнувший коней.

— Мешки! Укройтесь за мешки с вещами! — прорычал Конан, которому только что удалось прорваться к рыжей, нагруженной мешками с одеждой и одеялами.

Его поняли быстро — всадники спешились и схватили коней под уздцы. Конан перекинул через плечо бессознательную Митанни, укутанную двумя одеялами, остальные последовали его примеру. Защищённые мешками со всех сторон и укрываясь за телами коней, они медленно двигались к заснеженным горным вершинам. Разбойники продолжали швырять в них камни, но стараясь делать это так, чтобы не попасть в своих же: небольшая группа бандитов, вооружённых мечами, до сих пор преследовала отступающих, однако те явно одерживали верх.

За поворотом дороги они внезапно наткнулись на скрытый овраг, с обеих сторон окружённый изломанными высокими каменными стенками. Впадина эта протянулась на добрую сотню саженей в ширину, а через неё вёл узкий висячий мостик с дощатыми мостками.

— На мост! Быстрее! — приказал киммериец.

Однако, все кони, испугавшись до смерти, отказались повиноваться. В конце концов пришлось им быстро завязать глаза. Только тогда успокоившиеся звери пошли, хотя двигались весьма неуверенно, с большой осторожностью переступая копытами. Конан с луком в руке укрылся за скалами, намереваясь удерживать разбойников на безопасном расстоянии от мостика. Те не отваживались высунуть и нос, так как варвар не только внушал им опасения, но и вызвал у них должное уважение. Киммериец подождал, пока не пройдет последним Зурн, и только после этого перекинул лук через плечо и быстро побежал на другую сторону.

Мосток под его весом раскачивался из стороны в сторону. Этого момента разбойники и ждали — выскочив из своих укрытий, они набросились на канаты, пытаясь их отвязать. Не имея в бою никаких шансов, они пытались отомстить по крайней мере тому, кто нанёс им наибольший ущерб. Правый верхний канат ослаб. Мост дико качался, но пока держался. Конан на бегу оглянулся — он добрался уже до половины. Пришлось прибавить скорость. Осталось всего лишь сорок саженей. Десять. Ещё немного… И тут ослабли оба левых каната. Мост остался висеть на одной конопляной верёвке. Конан на лету смог ухватить один из канатов. Комедианты испуганно вскрикнули. Он висел над пропастью почти в шести саженях от края. Торжествующе ревя, разбойники отвязали последний несущий канат, мосток сорвался вертикально вниз и, качнувшись, с грохотом врезался в скалу. Удар почти лишил Конана сознания — его словно ударил своим молотом Тор, бог грома. Как в тумане он воспринимал женский крик где-то над собой, гулкий мужской бас, что-то приказывающий, и отдалённое ликование врагов. Его пальцы начали понемногу разжиматься.

И вдруг он разом очнулся. Из последних сил сжав правую руку и повиснув на ней всем весом, Конан левой рукой вытащил из-за пояса кинжал и вонзил его в промежуток между досками. Сначала он крепко ухватился одной рукой за появившуюся опору, потом начал осторожно ощупывать скалу под своими ногами. Хоть та и не была достаточно прочна, но над его головой оказался небольшой навес, а на подобные он легко взбирался даже будучи подростком. Конан упёрся правой ногой о небольшой выступ, а большой палец левой руки всунул в щель между двумя каменными валунами. Это было спасение. Наклонившись, он вырвал воткнутый кинжал и спрятал его вновь за пояс, после чего принялся перебирать руками по верёвке, без спешки ища опору для ног. Вскоре он уже высунул голову над краем обрыва — как раз когда Таурус собирался склониться за ним.

Варвар дружески осклабился:

— Ничего себе, дармоед-комедиант спасает на скале горца из Киммерии…

— В следующий раз вместо этого я брошу тебе на голову самый огромный валун, какой только смогу поднять, — сразу же ответил Таурус и, вопреки своим же словам, крепко сжал киммерийца в объятиях.

С другой стороны оврага донеслись разочарованные вопли, оскорбления и угрозы.

— Так-то! — Конан внимательно посмотрел в том направлении. — Получили трёпку…

Ответили ему только недоумённые взгляды.

— Посмотрите на эту длинную верёвку, которая сейчас свободно болтается с мостками на другом конце оврага. Этот мостик изначально предназначался для подобного разъединения. Видимо, это была лазейка для их экстренного отступления при возвращении с грабежей. Если их кто-то преследовал, перед его носом просто опускали верёвку. Нам повезло — мы смогли вырваться. И необходимо быть начеку: они в любое время могут оказаться позади нас, — пояснил киммериец.

Только теперь пришло время пересчитать раны. Наибольшее беспокойство вызывала Митанни, побледневшая и покрывшаяся холодным потом. Её слабеющее прерывистое дыхание словно хотело полностью исчезнуть. Напрасно они пытались привести её в сознание. Не оставалось иного выхода, кроме как нести девицу на носилках и надеяться, что вскоре они достигнут цивилизованных мест, где отыщется хороший лекарь. Зурн, который находился в полуобморочном состоянии, почистил, насколько мог, открывшийся перелом и плотнее прижал правую руку к телу. На поверхностную, не загноившуюся рану на бедре киммериец только махнул рукой и более на свои ранения не обращал внимания. Так же как и Таурус, Карагиз и Кермар, отделавшиеся лишь неглубокими поверхностными ранениями.

Терзаемые опасениями за судьбу Митанни, странники направились дальше в горы.

Кинна, бесцельно блуждая по горам, размышляла, и, когда солнце ещё стояло высоко, уловила некий всплеск.

«Нет сомнения, у них трудности. Девчушка умирает, а у мужчины — заражение крови».

Чародейка не медлила и не колебалась: помощь в беде — её предназначение. Она уже собиралась прервать ментальную связь, когда её мысленный взор коснулся ума такого неукротимого, нецивилизованного, дикого и безудержного, что она испуганно вскрикнула. Но, правда, быстро опомнилась и успокоилась. В сознании и разуме того мужчины Кинна не увидела ни тени подлости, порока, злобы и лукавства. Так это и есть тот варвар, на которого Первый возлагает столько надежд… Тем лучше. Несомненно, хуже не будет, если она взглянет на него вблизи.

Солнце ещё стояло высоко в небе, когда странники разбили лагерь. Они сделали это из-за Зурна — тот упал в обморок и свалился с коня. Комедианта оттащили с дороги в расщелину, где гранитные скалы расступались и приоткрывали небольшой травянистый пятачок, защищённый с двух сторон гранитными стенами. Уложив Митанни и Зурна поудобнее, они укрыли их одеялами. Девичья кожа теперь стала молочно-белой, а вокруг губ и на кончиках пальцев начал проступать уродливый пурпурный оттенок.

Актёр очнулся и тихо застонал. Ему дали напиться, и он опять впал в обморочное забытьё. Больше для него ничего сделать не могли.

Конан, сам не свой от неприятного ощущения беспомощности и вынужденной бездеятельности, как раз привалился к дереву, когда прямо на него вдруг шагнула женщина. Она возникла внезапно, как будто из ниоткуда. У неё были правильные черты лица и роскошные золотистые волосы, стянутые на затылке тугим узлом. Одета она была в строгое дорожное платье из тёмно-коричневой плотной ткани, а через плечо свисала сумка из светлой телячьей шкуры. Карие глаза, внимательно смотрящие на Конана, выдавали её зрелость и опыт, что однако, не лишало её очарования. Приветливо улыбнувшись киммерийцу, она дружеским жестом вытянула перед собой обе руки. Тем не менее варвар ощутил неестественность происходящего и среагировал инстинктивно. Прежде чем незнакомка успела сделать второй шаг, он направил на её горло меч.

— Я пришла, чтобы помочь вам, — произнёс мелодичный голос, казалось, даже не расстроенный таким негостеприимным приветствием.

— Кто ты? Как ты узнала, что нам нужна помощь?

Незнакомка окинула его долгим пристальным взглядом, а потом негромко и спокойно сказала:

— У нас немного времени. Девушка умирает.

Киммериец колебался. Его варварские, непритуплённые цивилизацией инстинкты также утверждали, что около Митанни нетерпеливо похаживает смерть, да и Зурну постепенно становилось всё хуже. Но просто он ощущал, что незнакомка сказала ему не всё.

— Меня зовут Кинна. Я — целительница, — добавила она, словно прочтя его мысли.

— Как ты узнала…

— На вопросы и ответы у нас ещё будет много времени, — произнесла женщина нетерпеливо и посмотрела в ту сторону, где лежала Митанни.

— Тогда ты будешь должна мне, а я не забуду, — проворчал Конан. — Ты спасёшь её? — произнёс он вдруг с явной озабоченностью в голосе.

— Я сделаю всё, что будет в моих силах. — Без дальнейших слов она обошла вокруг дикаря и, не обращая внимания на удивлённые возгласы и вопросы, склонилась над находящейся без сознания девушкой.

Пульс почти не ощущался, дыхание было прерывистым и едва заметным. Кинна вздохнула. Она вообще понятия не имела, как это хрупкое существо, почти дитя, ещё удерживало жизнь.

«Придётся использовать метод соединения, рискованный даже для неё», — подумала она и села, скрестив ноги, рядом с Митанни, взяв её за обе руки.

Остальные настороженно столпились вокруг, но не смели даже пикнуть.

— А теперь выслушайте меня, — взглянула на них чародейка. — На время покажется, что мы обе умерли: у нас не будет дыхания, тепла и сердцебиения. Независимо ни от чего, никакой ценой не прерывайте нашу связь, иначе вы убьёте нас обоих. Понимаете? — Её взор впился прямо в лицо Конана.

Тот молча кивнул. Не нужно было читать его мысли — намерения мужчины были вполне очевидны. Что касается остальных, они явно не рискнут дотронуться до чародейки даже лёгким касанием, подобным дуновению ветра.

Целительница удовлетворённо кивнула головой. Затем сосредоточилась и начала мысленно проникать в тело девушки. Внутри чужого тела она всегда ощущала себя неуютно, как преступница. И всё же никогда никто не мог устоять перед ней, а она восхищалась их превосходной функциональности. Но сейчас ужаснулась: печень девушки съёжилась, а лёгкие покрывал толстый слой чёрной смолы. Было чудом, что через них ещё проникал воздух, поскольку по крови циркулировал яд, попавший туда из дыма, концентрация которого могла свалить находящегося в полных силах быка.

Кинна впала в уныние. По всем признакам девушка должно была давно умереть. Тем не менее она жила, дышала, сопротивлялась, сражалась. Целительница не могла понять, почему. Теперь, по крайней мере, они будут бороться вместе.

«Сначала нужно очистить кровь. Потом печень. Та же самая процедура. Яд перетянуть к себе, оставив в теле девушки лишь его частичку, с которой та могла бы справиться».

На миг взор Кинны затуманился. Её тело, переполненное удаляемой отравой, яростно протестовало. Но недолго.

«Ещё немножко. Столько яда…»

Она медленно теряла сознание.

«Как долго верный киммериец будет стоять на страже и как скоро признает, что они обе мертвы?» — мелькнуло в её голове.

А потом — пустота.

«Держись! Борись!» — Чистый холодный голос не ободрял — приказывал.

Кинна знала, что должна ему повиноваться и что не случится ничего страшного. Она собрала все силы. Вдруг стало легче. Что-то внезапно придало ей силы — нечто в девушке. Теперь, когда её тело было лишено ядовитых примесей, Кинна ясно воспринимала энергию, текущую в хрупком теле. Как будто сама земля пыталась сохранить той малышке жизнь.

«Сама земля… Нет, это горы! — вдруг ясно осознала целительница. — Она уроженка этой местности. Это дитё берёт силу с гор, которые являются её домом, иначе бы она давно умерла».

Тело Кинны стонало от скручивающей боли.

«Назад! Необходимо вернуться, прежде чем я потеряю контроль. Пять, четыре, три, два… Богиня, мой живот! Голова… Такая боль…»

Её дыхание сбилось. Тем не менее она сумела не отвернуться от Митанни, а затем просто давила и давила.

А потом её вывернуло полужидким углём. Её скручивали чудовищные судороги, но чародейка по-прежнему твёрдо удерживала свою голову. Кто-то нежно, но крепко держал её за плечи. Она подняла слезящиеся благодарные глаза и встретилась взглядом с ясными голубыми глазами. Внезапно ей стало намного лучше.

Она кивнула головой вместо благодарности, а потом повернулась к девушке. Хотя та до сих пор так и не пришла в сознание, её дыхание углубилось и стало ровным. Щеки порозовели, оледенелые руки понемногу начали согреваться. Но тем не менее она оставалась без сознания, погружённая в глубокий сон.

— Холодная, как в мороз…

— И те молнии из земли, идущие прямо в тело…

Кинна оглянулась на шёпоток за спиной.

Пухловатая блондинка и привлекательная брюнетка прислонились головами друг к другу. Они пораженно умолкли и притихли, едва колдунья взглянула на них. К подобному она давно привыкла.

Кинна потихоньку выпрямилась, и было заметно, что она изрядно измотана и утомлена. Но несмотря на это она перевела взгляд на Зурна, взирающего на неё с ужасом в горящих глазах и что-то неразборчиво бормочущего.

— Нет! — выкрикнул он, когда чародейка над ним наклонилась.

Та всмотрелась ему в глаза.

— Рана действительно серьёзная, но не смертельная. Лезвие было ржавым, поэтому твоя кровь отравлена. Если не помочь тебе сейчас, ты умрёшь очень мучительной смертью. И это может случиться довольно скоро. Ты позволишь мне помочь? — Её тихий голос вдруг зазвучал довольно властно.

Актёр непроизвольно закрыл глаза и бессильно откинулся на спину. Кинна распахнула его рубашку и отвязала перевязь, притягивающую руку к телу. Рана выглядела гораздо хуже, чем утром. Сломанная кость ключицы тускло блеснула на солнце. Измочаленные ткани вокруг опухли, а края раны были тёмно-красного, почти чёрного цвета. Рана пахла гнилой кровью.

Целительница вытащила флакончик из тёмного стекла, открыла его и обильно облила поражённые места вязкой бесцветной жидкостью.

— Теперь будет больно. Постарайся выдержать. Подойдите ко мне кто-нибудь и подержите его, — кивнула она Конану и Таурусу. Потом сделала глубокий вдох и, опять полностью сосредоточившись, вытянула обе руки над раной.

— На сломанную кость, на мозг, на кровь. С кости — на кость, с мозга — на мозг, с крови — на кровь. Соединитесь, как ранее!

Воздух словно затрещал. С кончиков пальцев женщины потоком хлынули крошечные фиолетовые искры. Там, где они попадали на плоть, возникал дымок. Прямо на глазах кость медленно выправлялась, погружаясь в тело. Мышцы срастались вместе, кожа заживала. Зурн с рёвом выгнулся так, что только его пятки и плечи касались земли. Оба рослых мужчины только и делали, что пытались с усилием его удержать. К счастью, это продлилось недолго. Комедиант снова лишился чувств. Место, где ещё недавно зияла открытая рана, теперь покрывала розоватая новая кожа. Чародейка удовлетворённо кивнула.

— Остальное должно пройти само, — она полезла в сумку, достала стеклянную банку, опустила в неё указательный палец, набрав немного зеленоватой мази, и нанесла её на только что исцелённые раны, поясняя: — Это мазь из полыни и мяты, чтобы кожа вновь не воспалилась. — Кинна снова порылась внутри сумки, достав на этот раз маленький флакончик, бумажный кулёчек и чистый белый платок. Она налила на платок резко пахнущую жидкость и посыпала сверху аккуратно сложенными измельчёнными сушёными листиками. Приложила к израненному плечу и стянула первоначальной повязкой. — Как только он проснется, дайте ему чашу горячего вина с шалфеем. Они не должны мёрзнуть: ни он, ни та девица. Держите их в тепле. — Взгляд чародейки встретился с взором Каринны, и тогда Кинна смогла усмехнуться — почтительное набожное восхищение на лице женщины невозможно было не заметить.

Солнце понемногу начало склоняться к горизонту. Целительница зевнула, закинула руки за голову и потянулась, разминая затёкшую спину. Конан не мог не заметить, что под строгой тканью заманчиво прорисовались весьма привлекательные округлости.

Митанни внезапно дёрнулась, выгнулась и бессознательно залепетала что-то неразборчивое. Варвар и целительница разом склонились над ней.

— … воспротивиться судьбе, — расслышали они.

Потом Митанни внезапно открыла невидящие очи и уставилась вперёд, словно всматриваясь в лица над собой. Незрячие зрачки долго притягивали к себе и голубые, и карие глаза. Потом чародейка громко вскрикнула и отлетела, словно сильно отброшенная, на добрые десять стоп. Ударившись спиной о скалу, она бессильно сползла наземь.

— Я с огромной радостью убью тебя, Конан из Киммерии, — произнесла Митанни отчётливым, чеканно-металлическим голосом. — Потом вздрогнула и вытянутой рукой наткнулась на лицо варвара. — Конан, — выдохнула она знакомым нежным голоском. — Где мы находимся? Что случилось?

— Я бы тоже хотел это знать, девочка, — прогудел киммериец. Обнадеживающе потрепав её по щеке, он встал, чтобы освободить место для остальных, которые тоже хотели поприветствовать выздоровевшую девушку.

Конан склонился над телом целительницы и осторожно её потормошил. Знахарка явно была крепка — она очнулась практически мгновенно и сразу же устремила на него взор тёмных бархатных глаз.

— Немедленно убирайтесь! Всем вам грозит опасность!

— Откуда? И что это за опасность? — спросил Конан. Не было похоже, что его это предостережение впечатлило.

— Это убийца. Хитрый, коварный. Человек, превратившийся в зверя и сохранивший худшее от обоих. И он хочет получить её любой ценой, — кивнула она в сторону Митанни. — Вам необходима дополнительная поддержка. Я вернусь. Смотри за ней, как за зеницей ока. Сторожите, чередуйтесь. Понимаешь? Не смей её потерять — он не должен её заполучить! Я вернусь! — И с этими словами женщина внезапно исчезла, словно её никогда и не было.

— Кром! — сплюнул Конан. — Проклятый сброд — эти чернокнижники. Как в них разобраться?

Но что-то ему, однако, подсказывало, что последние слова чародейки не следует воспринимать легковесно. Нельзя сказать, что это особенно встревожило его, но…

Если его подопечная в опасности, горе тому, кто вздумает ей угрожать. Пусть только приблизится! Уж он-то позаботится, чтобы никто не коснулся даже волоска на её голове. Независимо от того, человек это или зверь, он испробует на вкус лезвие его меча.

Нахмурившись, варвар присел поближе к Митанни, вытащил из мешочка у пояса точильный брусочек, и, пока жизнь в лагере возвращалась в нужную колею, стал слегка водить им по лезвию меча туда и обратно.

Нар-Дост ясно ощутил — его время наступило. Однако что-то шло не так. Простая и ясная мысль о желаемом внезапно ускользнула, став вдруг неуловимой. Когда же он попытался вновь овладеть ею, ответом ему было лишь мрачное молчание. Последняя попытка. Если он сейчас же не проникнет сквозь тот занавес, у него не будет иного выбора, кроме как овладеть умом одного из тех неизвестных, кто сопровождал её.

Колдун закрыл глаза и освободил своё сознание. Ему нравились эти мгновения, когда он ощущал, как его разум удаляется прочь от черепной коробки, от головного мозга, влетая в другое пространство, ограниченный только его собственными страстями, желаниями и намерениями.

Да, удалось! Наконец он опять услышал голоса. Кто-то склонился над ним.

«Никто не может противостоять своей судьбе! Даже ты — мужчина, который перестал быть человеком», — вдруг услышал он в своей голове холодный бесстрастный голос.

Колдун хорошо знал, чей это голос. Но это долго не продлится, и Она утратит свою власть над ним — он станет бессмертным. Им снова овладела мысль, что он способен победить Ту, которая встала у него на пути. Уж теперь-то он сможет противостоять той сучке с зелёными бельмами. Через те невидящие очи проклятой девки он сможет увидеть достаточно. Именно сейчас.

Силой воли колдун приоткрыл чужие веки и увидел над собой два лица. Сразу понял — женские.

«Так это та сучка, которая уже какой месяц за мной шпионит! — он погрузился в её разум прежде, чем она смогла его заблокировать. — Так вот оно что… Ведьма из Мегрела. Четвёртая сторона. Радужный квадрат. Воин добра. Лягушка. Вот сейчас ты и попалась».

Только теперь женщина поняла, с кем и с чем столкнулась. И сразу освободилась от его воли. Колдун понял, насколько чародейка сильна. Ещё немножко — и она проникнет в каждый уголок и извилину его мозга! Собравшись с силами, он ударил. Коварно и жестоко. Она этого не ждала — отлетела как тряпичная кукла, ударившись головой и рухнув у подножия скалы. Чернокнижник более не стал ею заниматься и обратил своё внимание на мужчину.

«О да, это грозный противник. Такая звериная сила! Столько необузданной страсти! И такое огромное скудоумие».

— Я с огромной радостью убью тебя, Конан из Киммерии, — произнёс колдун насмешливо и огляделся вокруг.

Да, теперь он узнал эту местность — это окрестности Логова Дьявола, места, где часто исчезали без следа упитанные купцы. Теперь ему известно всё. Нет смысла ждать дальше.

Колдун ослабил ментальную связь и возвратился в своё тело. Словно шёлк зашелестели прозрачные крылья. Крадущимися шажками охотящейся кошки Нар-Дост засеменил к ступеням винтовой лестницы вверх на башню.

На полпути он остановился — не мог рисковать столкновением с несколькими врагами без своего Смертиглава, особенно когда среди них могущественнейший чародей. Пока ещё нельзя. И колдун возвратился в спальню, где открыл ларец и с наслаждением провёл рукой по идеально отполированному стеклу. Уже неоднократно ему помогал этот амулет, поможет и теперь. Нар-Дост поднял цепочку над головой и ощутил вес кулона.

«Как приятно он давит на грудь… Теперь для меня нет ничего невозможного».

Вскочив на оконный парапет, он раскинул руки, прыгнул в восходящий поток воздуха и спокойно вознёсся к угасающим звёздам, словно гигантский серебристый нетопырь.

До захода солнца они натащили столько дров и веток, что хватило бы на половину зимы. Весенние ночи в горах холодны, и странники хорошо помнили слова целительницы. Ложе для Митанни и Зурна они выстлали листьями и мхом и устроили тех у огня, обложив гранитными валунами из близлежащего ручья. В пламени запекались четыре пухлые курицы, обваленные в глине — непроизвольный привет из разбойничьей деревеньки. А когда станет ещё прохладнее, нагретые камни они обернут тряпками и их тепло будет долго греть раненых.

Через какое-то время от курицы остались только тщательно обглоданные кости. Бочонок вина на удивление остался почти не тронутым. Позже они заварили два бокала вина с шалфеем. Митанни глотнула несколько раз, но потом сказала, что чувствует себя великолепно, и от остального отказалась. Зурн же расправился не только с предназначенной ему долей, но и с остатком, недопитым Митанни, и теперь тихо дремал. Остальные уселись вокруг костра и договаривались о порядке ночных дежурств.

Конан, помня о предупреждении Кинны, был полон решимости дежурить целую ночь. Однако, чтобы прекратить рассуждения, он сам взял первую вахту. Его должен был сменить Кермар, после которого наступила бы очередь Карагиза, а позже — Тауруса. Хикмет решил присоединиться Карагизу, Карина — к Таурусу. День выдался не лёгким, и поэтому все уснули достаточно быстро. Тишину ночи изредка нарушали случайные всхрапывания.

Киммериец подбросил веток в огонь и уже собирался отправиться в обход лагеря, чтобы разогнать давящую на веки усталость, когда к его ногам тихо прильнула Митанни.

— Нечто приближается. Что-то злое. Я боюсь. — В её незрячих глазах, устремлённых куда-то за киммерийца, мелькали отблески пламени.

— Я же здесь, девочка. Тебе нечего бояться, — погладил её Конан.

Она потёрлась лицом о его руку, как если бы это сделала кошка, ищущая продолжения ласки. Это определенно было не детским жестом, и Конан беспокойно заёрзал. На краткий миг девочка, опирающаяся о его голени, показалась ему достаточно взрослой.

— Шла бы ты лучше отдохнуть, — произнёс он неуверенно.

— Я знаю, что ты полностью измотан и утомлён. Думаю, тебе бы помог массаж, — негромко возразила она.

Варвар ощущал незначительные ушибы бёдер и плеч, но, конечно, не было ничего, на что стоило бы обращать внимание. Однако мысль о том, как изящные ручки разминают его мускулы, оказалась чрезвычайно привлекательной, и он заколебался. Когда время для возражений истекло, Митанни протянула к нему руку. Нехотя, всё ещё сомневаясь, Конан подхватил её и положил себе на грудь. Потом позволил ей расстегнуть пряжки на его рубахе и стянуть её через голову, а также ослабить тесёмки штанов и пояс на талии. К большому облегчению Конана, а также одновременно и к небольшому разочарованию, Митанни только немного отогнула материю на бедрах.

— Ложись на живот, — повелела девушка.

И было совершенно очевидно — она делает такое не впервые.

Митанни опустилась на колени возле варвара. Поместив обе руки на его крестец, она уверенно заскользила своими изящными ладонями вдоль позвоночника вверх. Маленькие мягкие руки оказались на удивление сильными и от бёдер понемногу продвигались к лопаткам. Киммериец, не привыкший к изнеженности и наслаждениям цивилизации, с удовольствием ощущал её прикосновения, которые сейчас уже перешли на плечи. Тонкие пальцы, казалось, ласкали каждую мышцу. В позвоночнике возникло приятное оцепенение, а между расслабленными бёдрами образовался проём, в котором, вероятно, могло укрыться целое кроличье семейство. Потом его шеи коснулось ласковое девичье дыхание, и Конан ощутил, как Митанни возлегла на него всем своим телом. Давление медленно перемещалось от бёдер к плечам. И обратно.

«Кром!» — выдохнул резко киммериец, и тепло затопило его от пальцев ног до темени.

— Подобное раньше нравилось мне больше всего, — прозвучал шёпот возле уха.

Киммериец понимал, что она имела в виду клиентов Абулетеса, посетителей бань. И, конечно, поверил ей. Но, в отличие от них, он был настоящим мужчиной. Такого долго не выдержать. Ещё немножечко, и…

Внезапно он перевернулся на спину, схватил Митанни за запястье и стиснул сильнее, чем намеревался.

Девушка тихо всплакнула.

— Этого достаточно. Ты, наверное, устала. Иди спать. — Голос киммерийца стал грубым и хриплым.

— Я останусь, — возразила она тихо, но настойчиво, и прильнула к его груди.

Оба умолкли. Их лица находились так близко друг друга, что один вдыхал дыхание другого. Дыхание становилось всё более и более учащённое. Неровное прерывистое дыхание…

— Смена караула, — очи Антары вспыхнули тёмно-синим. Не было никаких сомнений, что от злости.

Митанни зарыдала, как будто её хлестнула плеть рабовладельца, и свернулась в клубок, разом превратившись в маленькую беззащитную девочку, внезапно пойманную родителями за какой-то шалостью.

Киммериец с непроницаемым выражением лица встал, взял её на руки, нежно придерживая за локотки, как маленькое дитя, и аккуратно уложил на устроенные лежанки. Не говоря ни слова, он откатил камни от огня, завернул их в тряпки и уложил их возле обоих раненых. Потом виновато погладил Митанни по челу и вернулся к огню. Антара не удостоила его ни единым взглядом. Она согревала руки, вытянув их к пламени, как будто от этого зависела её жизнь.

— Пришло время сменить стражей. — Его голос не оставлял иного выбора.

Антара медленно повернулась к нему. Её тело настолько одеревенело, что она ощущала покалывание аж в кончиках пальцев. Конан молча подошёл к ней, перебросил её через плечо и уверенно зашагал во тьму.

Кермар наполовину дремал. Ожидание своей очереди патрулирования не позволило ему поглубже погрузиться в сон. Чувство долга пробудило его поздно ночью. Огонь потух, кроме парочки раскалённых угольков. Никого вблизи видно не было, лишь Митанни тихо всхлипывала на своей лежанке.

— Где Конан? И почему ты плачешь, малышка?

От взрыва горького плача, громкого и неожиданного, Кермар совершенно растерялся. Затем он заметил, что Антара исчезла, и яростно ругнулся. Он даже не осознал, как в его кулаке оказался кинжал. Но именно это спасло ему жизнь.

Прямо перед ним вдруг выросла тёмная тень. Лезвие кинжала мелькнуло красным, отражая отблеск угасающего пламени. Оружие Кермара описало низкий полукруг и вонзилось в нечто жёсткое и упругое. Хрустнули кости. Ночь разорвал страшный рёв, к которому внезапно присоединились другие голоса.

Из кустарника, окаймляющего подножие скалы, появился Конан с окровавленным кинжалом в руке и Антарой позади. Когда он увидел мертвеца у ног Кермара, то одобрительно кивнул.

— Хо! Они вернулись из деревни. Двоих мы прикончили. Ещё трое или четверо до сих пор бродят где-то неподалёку.

Однако казалось, что Кермар его слова не воспринимал. На грабителя, который пытался его убить, он даже не взглянул. Кровожадным взором он окидывал обоих подошедших с выражением безграничной ярости на лице, держа сжатое оружие наготове.

Внезапно киммериец понял и понемногу выпрямился. Сжимая кинжал, он остановился перед Кермаром и холодно произнёс:

— Не делай этого. Я не хочу убивать тебя, но если ты не оставишь мне иной возможности… — Не было никаких сомнений в том, что это было сказано серьёзно. Равно как и в том, как этот бой закончился бы.

С земли поднимались наполовину проснувшиеся комедианты, непонимающе таращась на них.

— Берегитесь, за вами! — крик Антары раздался как раз вовремя.

Воры решили воспользоваться мгновениями замешательства и прикончить побольше своих врагов, которые из-за невнимательности сами попали им в руки.

Это был неравный бой. Оба соперника, вынужденные сражаться бок о бок, обратили свой гнев против грабителей. Двое из них пали почти мгновенно: один — с плечами, рассечёнными надвое ударом Кермара, другой — с кинжалом варвара в глазу. Оставшиеся двое дрогнули. Прежде чем они успели решить, следует ли рисковать жизнью или лучше сбежать, месяц закрыла тёмная тень.

Все разом замерли, глубоко поражённые, взволнованные и устрашённые одновременно. Ощущения безнадёжного угрожающего ужаса и безграничного восхищения заставили их нутро задрожать от возбуждения. Они опьянили экстазом мозг и заставили сердца замереть от страха. Комедианты и разбойники повалились наземь, катаясь, плача и воя от переизбытка эмоций. Антара упала в обморок. Конан споткнулся и выронил кинжал.

Тварь, которая молча возникла между ними, была столь же восхитительна, как и ужасающе страшна. У неё были величественные полупрозрачные крылья, смертоносные когти и клыки, глаза хищника, сверкающие в темноте, как два фиолетовых аметиста. Всё тело твари покрывали мерцающие серебристые чешуйки, а на её могучей груди блестел куб с расплывчатым тёмным силуэтом внутри.

В ночи раздался властный голос, бархатисто-мягкий, как крылья ночных кошмаров, волнующе-тревожный, как труба судного дня, жуткий, как пекло, неумолимо-безостановочный, как сама смерть:

— Иди!

Митанни, бледная, как мраморная статуя, всё ещё со следами слёз на лице, встала и медленно направилась навстречу призыву.

— Нет!

Воля киммерийца воспротивилась приказам чужеродного разума. Подняв с земли кинжал Кермара, он выставил его перед собой и, шатаясь, как будто нёс на плечах весь небесный свод, направился навстречу твари.

Митанни оцепенела, замерла на полушаге.

Узкие бескровные губы твари оскалились в зловещей ухмылке, обнажающей ослепительно белые клыки. Она лениво повернула голову и уставилась прямо в глаза варвара.

— Ну же!

Девчушка вновь шагнула, а Конан почувствовал, как против своей воли опускает меч рукоятью к земле и как направляет его остриё к сердцу, понемногу наваливаясь на него всем своим весом. Где-то в глубине его разума раздался злобный насмешливый голос:

— Ты не сумеешь защитить её! Не удастся!

Ярость дикаря пробудилась как раз вовремя — когда из пореза по его груди начала стекать тонкая струйка крови. Он забыл про ужас, про отчаяние, про весь окружающий мир. Он ощущал только горячую ненависть, которая как яд, бурля, текла по его венам. Оторвав меч от своей груди, он саданул им по чудовищу. Клинок скользнул по прочным чешуйкам с громким скрежетом. Тварь только насмешливо зарычала, не намереваясь отступать. Варвар рассвирепел и размахнулся вновь, на этот раз целясь в шею. Тварь поймала кинжал голой ладонью, словно та была сделана из дерева, вырвала его у себя из руки и отбросила далеко за спину. Потом в грудь твари внезапно впилась яркая вспышка оранжевого цвета. Она окутала тело, и на миг из тьмы проступили контуры тёмного силуэта — мужской фигуры с непропорционально широкими плечами и перепончатыми крыльями. Тварь взвыла от неожиданности и обратила своё внимание на нового врага.

За киммерийцем стояло трое человек: целительница Кинна и по её бокам двое мужчин — один зрелого возраста и поразительно похожий на неё, другой помоложе, с рыжей бородой. Женщина держала на ладони хрустальный шар и сквозь него смотрела на тварь. Из шара непрерывным потоком хлестал оранжевый свет, заливая монстра и стекая по нему, как вода со стекла. Озаряя каждый изгиб его призрачного тела и клубясь жёлто-серым дымом, этот свет просачивался в землю под его ногами. Казалось, что тварь обездвижена, но при этом серьёзно не пострадала. Зато рука Кинны опускалась к земле под тяжестью шара, хотя оба мужчины её поддерживали. Губы чародейки плотно сжались, а на челе понемногу начали выступать крупинки пота.

О Конане в колдовском поединке подзабыли. А тот шаг за шагом осторожно отступал, пока не нащупал под ногами выроненный перед этим кинжал. Нагнувшись, он подкинул его в руке, нацелил на шею твари и, без взмаха, метнул оружие прямо с руки. Звеня, кинжал скользнул по свету, который окутывал удивительное создание, и вонзился в землю.

Но в руке Конана уже оказался его нож.

Однако прежде чем он успел бросить его, рядом с ним материализовался другой человек. Он был старым и морщинистым, с горделивой осанкой и острым, как бритва, взглядом, но внушал уважение и ясно давал понять, что он не просто беспомощный старичок, который пришёл к огню.

— Остынь! У него мощная защита. Я сумею её преодолеть, но только сконцентрировавшись и приложив все силы, и то — на время. Большего я сделать не смогу. Ты должен метнуть кинжал, когда защитный барьер исчезнет, в противном случае мы все обречены. Приготовься. — И старец поднял правую руку со сжатым кулаком над плечом и направил её в сторону ног твари. В тот миг, когда движение руки остановилось, он раскрыл ладонь с прижатыми друг к другу пальцами и оттопыренным под прямым углом большим пальцем.

— Кассаби Махиртум! — воскликнул он звонким чётким голосом.

С ладони хлынул ослепительной тонкой струйкой холодный синий свет, который, как змея, подполз к ногам твари и вдруг объял её, завернул с головы до пят. Оранжевый и синий свет смешались и взорвались в шквале искр.

Клинок уверенно очертил полукруг, но монстр быстро отскочил. И вместо того, чтобы поразить шею, нож застрял где-то под лопаткой.

От вопля, который издало существо, воздух завибрировал. И вдруг, оттолкнувшись от земли, он взлетел и как стрела промчался над их головами.

— Ещё увидимся! — загрохотало в скалах над ними, и на головы им обрушилась лавина камней.

Камнепад безвредно скользнул над ярко-синим сверкающим навесом над ними, небрежно созданным стариком.

А потом наступила тишина.

— Приветствую, какая неожиданная встреча! — прервал затянувшееся молчание свистящий голос. — Очень рад с тобой познакомиться, Конан из Киммерии.

Варвар в ответ свирепо зарычал. Колдунов он не любил, их присутствие обычно означало неприятности и проблемы. По его неколебимому убеждению, мир без магов был бы много лучшим местом для жизни. А теперь их собралось здесь предостаточно для того, чтобы проблемы стали действительно серьезными.

— Друзья, — кивнул старец, явно не озабоченный очевидной неприязнью, дружелюбно обращаясь к троице во главе с Кинной.

— Мы рады видеть вас, Первый. И благодарим. Ваше вмешательство пришло как раз вовремя. — В голосе женщины было что угодно, но только не восторг.

Старец окинул приятельским взором изумлённых комедиантов, слегка коснулся Митанни и остановился на Таурусе:

— Приветствую вас, мастера слова и иллюзии!

Таурус слегка кивнул головой в ответ.

Затем взор чародея упал на грабителей, которые до сих пор корчились на земле — там, где они и упали — и более ни на что не претендовали. Их жажда мести исчезла под давлением последних событий, как истаивают остатки снега на полуденном весеннем солнце. Они помчались прочь так, что лишь столбцы пыли поднимались вслед и позади них. Было ясно, что они уже не вернутся.

— Светает. Глоток горячего кофе нас всех, несомненно, взбодрит и пойдёт на пользу.

Его спокойные слова несколько разрядили напряженную атмосферу. Каринна старательно разожгла костёр, и все расселись вокруг него. Вскоре в воздухе запахло свежезаваренным кофе.

— Ну… — Старик откашлялся, и те, кто до сих пор говорил шёпотом, умолкли. — Как я уже говорил, я очень рад, что повстречал тебя, Конан. Такое впечатление, что сами боги предопределили тебя исполнить задачи, которые принесут благополучие нашей земле. И кажется, что твоя миссия подошла к концу.

Киммериец вопросительно посмотрел на сморщенное лицо мрачным взором.

— Всю дорогу от Махраабада ты носишь с собой то, что принадлежит этой земле. Это мощный драгоценный камень, который создал один из наших древних магов для королевы Армиды.

— Шкатулка Армиды! — внезапно всё поняв, выдохнула Антара.

— Правильно, — окинул её старец удивлённым взглядом. — Шкатулка Армиды. Тебе эта драгоценность ни к чему, она для тебя всё равно бесполезна. — Он снова обратился к варвару. — С ней может совладать только очень опытный чародей. Отдай нам шкатулку, а мы исполним любое твоё желание, которое будет в наших силах. Мы обладаем могучими силами, как ты мог видеть.

Конан задумался, застигнутый врасплох. Откровенно говоря, так случилось, что в последние несколько дней он просто забыл о шкатулке, которая таким странным образом повлияла на жизнь нескольких людей вокруг него. И тот чародей прав — не стоит она этого ни капельки! Магические предметы были для Конана также противны, как и сами чародеи — те жили своей собственной жизнью и, как правило, от них бывали только большие проблемы. Просто он хотел продать шкатулку первому, кто предложит за неё разумную цену, как только они достигнут цивилизованных мест. И если за ней пришли сами чернокнижники — тем лучше. Значит, для них она действительно имеет большое значение и в ходе переговоров цена всё ещё может увеличиться! Несмотря на отсутствие опыта в торговле, ощущения от предложения чародея были не очень хорошие. Словно его предупреждал тот инстинкт, на который он всегда мог рассчитывать.

— Смертный человек не сможет овладеть большей силой, нежели ему предопределят боги, — тихо произнесла Антара. — Так говорил мой папочка, — смущённо пояснила она, когда увидела, что взоры всех присутствующих обратились к ней.

Морщинистое лицо старого колдуна оставалось спокойным, но его глаза при этих словах дико сверкнули. Он сделал выбор и принял решение.

— А если я не отдам ту шкатулку? Заберёте её силой? Или чарами? — воинственно спросил Конан.

— Конечно, нет, — ответил Первый, голос которого снова звучал тихо и терпеливо. — Сокровище ваше, и я — все мы — это в полной мере уважаем. Конечно, мы увидимся ещё раз в ближайшее время, и, возможно, я смогу предоставить тебе кое-какую информацию, которая тебя убедит. А до этого, прошу, подумай.

Чародеи поднялись как по команде. Кинна ещё раз кивнула Конану в знак приветствия, а затем все четверо растаяли в ясном утреннем воздухе.

Рассвет четвёртого дня весенних торгов, дня Анахит, был мрачен. После нескольких недель необычного тепла жителей Кармайры встретило небо, покрытое тёмными тучами, и холодный ветер. А предыдущие три несчастных дня им тоже особой радости и восторга не доставили. Процессия, которая отправилась в паломничество к святыне, в храм Аннах Тепе, на этот раз была очень скромной. Перед ступеньками зиккурата собралось лишь несколько десятков молчаливых озябших горожан. Среди них были Раффи, Бек, а также Сардур и его жена Сарийя с заметно округлившимся животом. Они стояли в окружении других горожан и тоже иногда бросали любопытные взгляды на трёх чужаков-незнакомцев.

Женщина с серьёзным благородным лицом была им знакома.

— Мегрельская волшебница, — зашелестел чей-то шёпот за спиной столяра.

Один из мужчин, сопровождавших целительницу, был поразительно похож на неё, и столяр-краснодеревщик вспомнил, что у чародейки из Мегрелы есть брат-близнец. Второго, беспокойного молодого человека с рыжей бородой, он не знал.

Верховный жрец, именуемый среди магов Радужного квадрата «Первым», не заставил себя долго ждать. Сморщенный, но держащийся прямо, он появился в тёмном входе скинии, едва стену преодолели первые проблески зари. Лицо старца было строгим, как и очертания здания, возвышающегося за ним. Измождённая сухощавая фигура почти сливалась с укрывающей её рясой из грубого серого полотна; лысую голову укрывал капюшон. Старик не носил никаких украшений. Единственным украшением был его величественный плащ из тонко выделанной дублёной кожи чёрной пантеры, напоминание о лучших временах, когда богиня была почитаема паломниками гостеприимного города. Благословляющим жестом Верховный жрец поднял над головами людей усыпанный изумрудами жезл, на вершине которого сиял глаз без белка и зрачка, символизировавший незрячее око Анахит. Сквозь завесу тёмных облаков вдруг прорвался сноп солнечных лучей, заставивший драгоценные камни вспыхнуть ярко-зелёным светом. Толпа зашумела. Но потом отверстие в мрачных небесах исчезло, и свет погас.

— Анахит всеведущая! Анахит всемогущая! Анахит всемилостивейшая! Та, что пожертвовала обоими глазами, чтобы своим внутренним взором видеть всё так ясно! Тебе поклоняемся, тебя призываем, тебе вверяем наши судьбы. Благослови нас, услышь нас, веди нас до конца наших дней! Явись!

— Идём! — И процессия во главе с Верховным жрецом направилась к потайным вратам в горы. Едва они начали подниматься по холмам за городом, как сумрачные небеса ещё больше потемнели, а в облаках над горными вершинами сверкнула первая вспышка. Капризная богиня сегодня была не в лучшем настроении.

Ближе к полудню нелёгкий подъём близился к завершению. Небо очистилось, а солнце стало нещадно палить, как в пору сбора урожая. Царила невыносимая духота. Толпа усталых людей отдыхала в тени высоких чёрных сосен, которые устремлялись в небо, словно храмовые колонны. Между этими горными великанами люди выглядели, словно муравьи, и таковыми себя и ощущали. Вдали под ними лежало сверкающая гладь озера Венна, подобная блестящему зеркалу, которое блуждающий гигант забросил куда-то в глубь страны, да и позабыл о нём. Ледники на склонах хребтов искрились, играя нетронутой белизной. Первый обеспокоенно посмотрел вдоль тропы.

— Продолжим, — заявила беременная Сарийя, с трудом поднимаясь.

— Говорил же тебе, чтобы осталась дома! — озабоченно произнёс Сардур, бережно помогая ей подняться на ноги.

— Я сама хочу помолиться. И даже за самого маленького из нас, который вскоре должен появиться на свет. Пусть его ждут лучшие времена. Может, богиня смилостивится, если её попросит женщина, — она остановилась.

Сардур обнял её, и она склонила голову ему на плечо.

— Похоже, молитвы не помогают. Может, мы сами должны помочь себе.

Женщина удивлённо отпрянула:

— Не богохульствуй! Что делать, если тебя услышат?..

Вместо ответа он только вздохнул.

Процессия возобновила движение. Первый шёл впереди, чужаки — позади. Не успели они дойти до ближайшего поворота, как Сарийя застонала и пошатнулась. Не поймай её муж вовремя, она бы рухнула на каменистый путь.

Сардур уложил жену наземь и беспомощно склонился над ней. Женщина дышала быстро, часто и прерывисто, обеими руками хватаясь за живот. Столяр уже начал паниковать, когда чья-то фигура вдруг затмила солнце.

— Позволь, я постараюсь помочь ей, — раздался повелительный голос, но карие глаза целительницы смотрели ласково.

Мужчина отошел в сторону.

Чародейка наклонилась над беременной и нежно погладила её живот. Ощупав его, она схватила запястье женщины, измеряя пульс.

— Она в порядке, потребуется лишь небольшой отдых. Подайте мне воды!

— Но сейчас необходимо идти, — возразил чей-то недовольный голос.

Люди же почтительно расступились. Верховный жрец вернулся, чтобы узнать, что их задерживает.

— Если не хочешь, чтобы преждевременные роды прошли прямо на пороге Анахита, она должна отдохнуть, — спокойно возразила чародейка.

Взгляды неизвестной и жреца встретились. К всеобщему удивлению кармайранцев жрец первым склонил голову.

— Тогда подождём, — решил он с непроницаемым лицом и вернулся во главу процессии.

После глотка холодной воды лицо Сарии стало быстро обретать нормальный цвет. На лоб ей положили влажный платок, а в ноги подложили плоский камень. Незнакомка села рядом, тихо и ласково разговаривая с ней и, казалось, никак не реагируя на взгляды окружающих.

Через некоторое время чародейка встала.

— Осталось совсем чуть-чуть, пойдём. Не бойся, всё будет в порядке. Наверху отдохнёшь получше и вниз спускаться будет легче.

— Спасибо, госпожа, — прошептала жена столяра. — Пусть Богиня сопровождает твои шаги, и никто не сможет встать на твоём пути!

Чародейка только улыбнулась.

Процессия снова возобновилась.

Кинна оказалась права. Всего через несколько поворотов перед ними открылась потрясающая панорама Карпашских гор. Анахита выбрала хорошее место для своего храма. Аннах Тепе, округлая скалистая площадка, возносящаяся высоко в небеса и парящая в сердце гор, была потрясающе красива, словно храмы самого Митры. С трёх сторон её окаймляли обрывистые гранитные утёсы, с четвертой — свободно нисходящий вниз каменный массив открывал взорам все горы. От подножья до верховий в каменных стенах были вытесаны ниши, в которых стояли саркофаги жрецов, подобно их богине прошедших дорогой смерти, чтобы властвовать над судьбой. Их выступающие рельефные лица, высеченные на саркофагах, сурово взирали прямо перед собой, словно были призваны отпугивать непосвящённых от некой доступной только избранным тайны.

«В этом молчаливом ряду предстоит покоиться и мне, — подумал Верховный жрец. — Пока же необходимо жить — и действовать».

Прямо в центре Аннах Тепе стояло небольшое строение с наклонной крышей. Оно было квадратным, с закруглёнными углами и на высоте роста взрослого мужчины его украшали рельефные изображения со сценами разных древних событий. Легенда о путешествии богини Анахит в подземный мир, её долгая борьба с древними титанами, истории о любви королевы Армиды и певца Нумидора, взлете и падении Диона, победе коринтийских древних королей, об устрашающем и могучем колдовстве жрецов… Сотни человеческих и звериных фигур переплетались с таинственными письменами, напоминающими разбросанные хвойные иглы, прочесть которые могли только посвящённые.

Выступающие слова, украшающие гладкую дугу арочного портала над низкой дверью, знал наизусть каждый местный ребенок:

«Никто не избежит предназначенного судьбой!»

Притихшие жители Кармайры учтиво с трепетом вступили в обитель своей богини. Однако все несчастные, измождённые, затравленные или запуганные ныне ощущали в своём сердце мир и покой. Ряд узких окон завершался полукруглыми арками, окаймляющими стены. Проникающий снаружи мягкий рассеянный свет освещал храм, внутри которого находился лишь один большой зал. Охрой оштукатуренные стены были голы и украшены лишь красным четырёхугольным узором в том месте, где в опоясывающие низкие своды вклинивалась полоска зеркала. Из зеркала взирало вниз зелёное око без белков и зрачков. Пол устилали тщательно подогнанные каменные блоки, отполированные до матового блеска непрерывной поступью ног нескольких десятков поколений. Жертвенный алтарь — широкий плоский блок гранита, настолько гладкий, что он сверкал как зеркало — стоял посреди святилища прямо под оком. Ничего лишнего.

Паломники вступили в зал. Каждый остался стоять, где ему нравилось, среди них был и Верховный жрец.

— Молитесь!

Головы склонились в молчаливой сосредоточенности.

— Анахит всеведущая! Анахит всемогущая! Анахит всемилостивейшая! Та, что сама пожертвовала обоими глазами, чтобы видеть своим внутренним взором так ясно! Та, что восстала из мёртвых! Та, кто владеет людскими судьбами, — причитания жреца разносились в пространстве под сводами, как будто обретая собственную жизнь, и поднимались куда-то ввысь к зелёному оку.

— Тебе поклоняемся! — произносил жрец.

— Посмотри на нас! — продолжала толпа верующих.

— Тебя вызываем! — продолжал Верховный жрец.

— Услышь нас! — просила толпа.

— С тобой достигнем своей судьбы!

— Веди нас до конца наших дней!

Обряд закончился. Теперь пришло время для уединённых индивидуальных молитв и жертв. Потом жертвенный алтарь покроется недорогими дарами, и люди понемногу начнут расходиться, возвращаясь обратно к повседневной жизни в свои дома.

Солнце ещё стояло высоко, когда последние кармайранцы, набравшиеся сил и воодушевлённые обрядом, направились обратно в долину. Они возвращались поодиночке и группами, зная, что даже когда последний из них покинет святыню и Аннах Тепе опустеет, жрец останется медитировать, и в городе наконец воцарится порядок. Бесконечно неизмеримо могущество Анахиты, и счастливы те, кто решил служить ей…

Наконец на плато осталось только четверо: верховный жрец — маг Радужного квадрата Первый — и трое чужаков. Они молча взирали на завораживающую панораму гор.

Первой заговорила Кинна:

— Вы хотели встретиться с нами здесь, в святилище. Почему?

— Настало время для вашего посвящения.

— Сейчас? Почему именно сейчас?

— Неннус оказался прав. Варвар сильнее, нежели я осознавал. Потребуются все силы, которые мы только сможем собрать. Древняя реликвия изначально обладает огромной мощью, наделяет большими возможностями и имеет огромную магическую силу.

— Теперь вы проведёте нас через обряд посвящения? — Голос чародейки звучал очень настороженно. Она знала, что лучше не заигрывать со смертью. За этим всегда следовала ужасная кара.

— Если вы ощущаете, что готовы… — на этот раз голос старца не был просящим.

Чародейку это потрясло, но до сих пор не убедило.

— Долгие годы вы этого избегали, — произнесла она, пытаясь потянуть и выиграть время.

— Чтобы обряд обрёл смысл, в него должны верить обе стороны. На путь смерти каждый вступает сам. Только ваша вера и твёрдое убеждение смогут вернуть вас к жизни. А вы все за эти годы при каждом удобном случае ждали моего решения. Вы никогда сами не принимали решений и не участвовали в серьёзных делах. До сих пор. Итак, именно сейчас я нахожу вас готовыми.

«Какое простое объяснение… Так вот оно что — поскольку они не обладали достаточным мужеством, их учитель терпеливо ждал. Слова Первого совпадали с логикой его действий, объясняя всё. — И всё же где-то глубоко в разуме Кинны шевелился червячок сомнения. — Или это просто страх перед последним испытанием? И эта ужасающая духота… Душно невыносимо. Как трудно дышать. И из-за чего же вообще так тяжело и больно даже сделать глубокий вдох?».

От длительного молчания резало уши.

Потом Кинна поглядела на брата и неохотно кивнула. Неннус смущенно пожал плечами, очевидно, радуясь, что ему не нужно самому принимать это решение. Первый терпеливо ждал.

— Тогда… — с трудом сглотнула чародейка, — начнём.

— И ты согласишься, Далиус?

Далиус кивнул.

Они возвратились в опустевший храм. Всюду царили тишина и покой, лишь изредка снаружи раздавался звонкий крик хищной птицы. Зелёное око Богини задумчиво наблюдало.

— Эрсета Амаар, — пробормотал жрец и опёрся на алтарь, полный даров и подношений.

К удивлению остальных чародеев, тот плавно скользнул в сторону. Под ним зиял проём с лестницей в потайной склеп.

Первый, двигая руками, проделал сложные пассы и выкрикнул нараспев:

— Шаканум шаммуму!

В его раскрытых ладонях вспыхнул яркий светящийся шар. Потом Первый приглашающе кивнул Неннусу, чтоб тот последовал за ним. После недолгого отсутствия оба мужчины быстро возвратились, неся два тщательно запечатанных графина и четыре полупрозрачных, тяжёлых, отлитых из стекла.

Нетерпеливым движением жрец смёл дары и подношения кармайранцев на пол. На опустевший алтарь он поставил кубки. В первые два налил густую, молочного цвета жидкость, играющую дивными радужными отблесками. Она походила на жидкий опал.

— Приступим, — кивнул Первый двум родственникам. — Это ваша надежда, но не предопределённость. Будете тверды и уверены — и ваша вера проведёт вас дорогой смерти, и содержание того кубка вновь возвратит вас к жизни. — Потом он налил из второго графина в остальные кубки. Чёрное-пречёрное содержимое, казалось, даже поглощало окружающий свет. Словно это была чистая тьма. Или смерть.

— Это ваша гибель. Засомневаетесь — и будете вечно скитаться во тьме холодного бескрайнего пространства подземного мира, где нет времени. Вы должны выпить оба кубка, затем улечься на алтарь и сквозь Око глядеть в лицо Богини. Она сама примет решение о вашей судьбе.

Руки брата и сестры встретились. Потом пересеклись их взгляды. Не говоря ни слова, Далиус обнял и поцеловал Кинну в лоб, и она ответила сестринским поцелуем в губы.

Оба разом отпили из Радужных кубков надежды. А потом, без всяких колебаний, и из Кубков вечного забвения, чёрных, как смола. И улеглись рядом на алтарь. Уже не смотря ни на себя, ни на кого-либо ещё, а всматриваясь только в лицо своей богини. А потом их оставила и она. По дороге смерти каждый идёт сам.

В тот же миг в храме потемнело. Небо заволокло тучами, поднялся ветер. Казалось, что после душного дня наконец надвигается буря.

Первый вспомнил, как сам когда-то лежал на холодном граните под Оком Анахит. И верил, так глубоко верил. Он знал, что во втором кубке содержится смерть. В те давние времена первые служители культа действительно вручали себя в руки судьбы, по-настоящему и бесповоротно. С течением времени — и после нескольких неприятных инцидентов — посвящённые бесспорно стали мудрее. Они осознали, как мало для богов значат все мелочи, происходящие на земле. И поэтому начали к первому кубку, символу надежды, добавлять противоядие. Ибо тот, кто решился добровольно испить смертельный яд и верил в спасение от руки богини, не мог предъявить наибольших доказательств своей веры. Зачем рисковать жизнями настолько преданных своему культу людей, оставляя их судьбы в руках капризной и своенравной Анахит, которая в ключевой момент может и отвернуть взор в другую сторону…

Пробежал час. Ветер усилился, но непрекращающийся дождь затихал. Старец и молодой человек напряжённо сидели прямо на полу, скрестив ноги и положив руки на колени. Каждый из них был погружён в собственные размышления. Минуты тянулись медленно. Неннус начал беспокойно ёрзать.

— Не пора бы им?..

— Да, пора бы. — Первый слегка скривил сжатые губы.

Радужная жидкость, уже опьянившая Далиуса с Кинной, не содержала противоядия. Слишком много было поставлено на карту, а делиться ни с кем не хотелось.

Первый встал и ощупал пальцами запястья брата и сестры. Пульса он не ощутил. Безжизненные одеревенелые тела начинали холодеть. Он кивнул головой и неторопливо повернулся к молодому человеку.

— Теперь очередь за тобой!

— Но я… Я не готов!

В этом не было необходимости. И прежде, чем Неннус успел подняться, жрец простёр к нему свою руку и выкрикнул:

— Гересси адд-Никум!

С распростёртых пальцев хлынули тонкие нити, беловато-серые, как паутина, и прочные, как сталь. Они опутали молодого человека от плеч до лодыжек прежде, чем ему в голову вообще пришла мысль о каком-либо сопротивлении или защите. Старец сжал пальцы. Пряди тут же преобразились в тугие узлы на теле юноши. Потом старый колдун щёлкнул пальцами по направлению к себе, и беспомощное тело юного чародея подкатилось к нему под ноги, как будто притянутое рывком за верёвку.

— Никто из нас не готов умереть… — произнёс Первый грустно, но в то же время с удовлетворением в голосе. — Я очень сожалею. — С этими словами он достал из одежды до сих пор скрываемый кинжал и перерезал своему ученику горло.

В этот миг буря обрушилась в полную силу. По крыше храма ударили, стуча первые капли, тяжёлые, как нечистая совесть. Молнии рассекали небо и вышивали на нём великолепные узоры, ослепляющие и яркие. Ветер выл и стонал, как души проклятых. Раскаты грома, усиленные отражением от скал, перекрыли все остальные звуки и наполнили небеса и землю неприятным нервирующим грохотом. И тогда наконец пошёл ливень такой сильный, что закрыл все окрестности непроницаемой завесой непрерывных потоков воды.

— Когти Зандру! Проклятая погода!

День выдался напряжённый. Они пересекали горные хребты по узкой тропке, копыта коней то и дело соскальзывали. Мгновения невнимательности могли привести к непредвиденным последствиям, в лучшем случае только к потере поклажи. Часто приходилось спешиваться и вести коня за уздцы, чтобы вместе с поклажей не очутиться где-то глубоко в пропасти. И эта духота…

Митанни за весь день ни произнесла ни слова, а Конана вообще старательно избегала. Кермар его также сторонился, а настороженные взгляды, бросаемые им на киммерийца украдкой, ни капельки не походили на приятельские и дружелюбные. Вопреки этому Конан пребывал в отличном настроении. Антара тихо напевала всю дорогу, а он ухмылялся, когда посматривал на неё:

«О все наслаждения Дэркетто, та ночь этого стоила! Жаль, что из-за тех разбойников нам пришлось прерваться преждевременно. Но, пожалуй, мы это ещё раз повторим».

Уставшая, запыхавшаяся и взмокшая группа комедиантов преодолела ещё один перевал. Перед ними теперь открылся вид на долину Коринтии с большим озером впереди. Казалось, что изнурительный переход через горы понемногу подходит к концу, когда мучавшая целый день духота начала уступать место сильной весенней буре, какая может быть только в горах. Как только поднялся ветер, стало ясно, что если где-то быстро не укрыться — они вымокнут до нитки, и все их вещи тоже. К тому же от них могли убежать кони, которые уже недовольно пофыркивали.

— Там, поглядите! — Зурн прищурился и указал на небо.

В грозовых облаках над ними воздушным потокам яростно сопротивлялась огромная птица — размах крыльев впечатлял даже на расстоянии. Потом она сложила крылья и понеслась, как камень, прямо на них.

Раздались испуганные возгласы.

— Под деревья! — заорал Конан. — Они его остановят!

Они едва успели. Им повезло, что вблизи росли сосны. Крылья птицы просвистели прямо над кронами деревьев, словно шторм. Мстительные вскрики орла, от которого сбежала добыча, эхом разносились во все стороны. Кони начали взбрыкивать.

— О Кром! Это орёл. Крупнейших, из всех, что я когда-либо видел. — Конан вытащил меч из ножен и попытался выследить хищника.

— Тан! Что происходит, Тан? — настойчивый мужской голос, раздавшийся откуда-то сверху, застал их всех врасплох. Но как они ни осматривались, никого вокруг не увидели.

Конан приложил палец к губам и жестом дал понять остальным, что они должны оставаться на своих местах. Сам же киммериец с мечом в руке осторожно направился в том направлении, откуда донёсся голос. Казалось удивительным, что неизвестный мужчина не заметил группу путников, но при этом кого-то же он звал… «Надо взглянуть на него, но самому оставаться невидимым!»

Неприметная тропка, скорее вытоптанная антилопами, а не людьми, поворачивала куда-то наверх. Варвар осторожно ступил на неё, стремясь, чтобы из-под его ног не скатился ни камушек. Ещё пару шагов — и перед ним открылся вход в пещеру, невидимый при осмотре с дороги и скрытый скалистым навесом. С вытянутым мечом киммериец понемногу двигался вперёд.

В этот раз он уцелел чудом — хищник атаковал стремительно и в полной тишине. Если бы не хлопок крыльев, сложенных, чтобы не мешать резкому падению, череп Конана оказался бы пробит. Итак, предупреждённый движением воздуха, варвар нырнул головой вперёд и успел укрыться за камнем перед пещерой. Но по его спине скользнули стальные когти. Меч из руки выпал. Орёл опять закричал, но как-то необычно, словно защищая детёнышей.

Конан не тратил зря время на ругань. Пальцами одной руки он стиснул шею какого-то человека, а другой — подобрал выпавший меч. Затем он наконец посмотрел на обитателя пещеры: беспомощного слепого старика. Тот нисколечко не сопротивлялся, только хрипел и тщетно пытался вздохнуть.

Хищник напал снова.

Киммериец подхватил мужчину и в последний момент успел уклониться от смертоносных когтей. Но птица напала опять. Слепец тщетно пытался вырваться.

— Не беспокойся, я не обижу тебя! — крикнул Конан. — Скорее наоборот — нас атакует орёл, достигающий размером могучего грифа, но только гораздо опасней! Ты был бы лёгкой добычей для него.

— Это… это… моя Тан. Моя… орлица… — выдавил мужчина, говоря с трудом и отрывисто, как будто уже давно отвык от людской речи. — Она боится за меня.

— Твоя орлица?

Теперь хищник кружил над ними и вскрикивал, а затем плавно опустился на камень позади старца, угрожающе топорща крылья и хриплыми криками пытаясь застращать чужака. Его перья блестели коричневыми, серыми и серебряными оттенками; чёрные как смоль крылья предупреждающе подрагивали. Загнутый крючковатый клюв нависал как убийственный кинжал, а круглые жёлтые глаза внимательно осматривали чужака и слепца. Без сомнения, орлица защищала своего мужчину.

По земле забрызгали первые тяжёлые капли.

— Я не хочу тебя обижать, — повторил Конан, стараясь не делать никаких резких движений. — Мы проходили рядом, и нас застала буря. Мы ищем укрытие от дождя.

— А вас много?

— Девять человек. В основном, странствующие комедианты.

— Ты не комедиант. Ты — воин! — произнёс с уверенностью слепец.

— Судьба свела наши пути вместе, и, к сожалению, похоже, ещё на некоторое время, — спокойно пояснил киммериец, сам удивляясь собственному миролюбию.

— Так судьба… — старец примолк и, казалось, заколебался. — Тогда, возможно, это судьба направила тебя ко мне. Скажи им: пускай заходят.

Вскоре люди и кони разместились в просторной пещере. Как раз вовремя — обзор снаружи заслонила сплошная стена воды. Но их теперь это нисколько не беспокоило. Из связок хвороста, который они собрали при последнем привале и разместили на хребте терпеливой рыжей, поднялся ароматный дымок, исчезающий где-то в отверстии под потолком. Пламя приветливо потрескивало и мягко согревало, а также запекало для них огромный кус свинины.

Казалось, что их хозяина огонь полностью пленил. Когда он разгорелся, тот вылез из облезлой медвежьей шкуры, осторожно приблизился и молча протянул руки к теплу. В мерцающих отблесках пламени было видно, что он сгорблен и измождён до кости. Его волосы и борода были беспорядочно спутаны, а измождённое морщинистое лицо со впалыми щеками покрывал многолетний слой грязи. Могучий нос выступал вперёд наподобие клюва его хищной подруги. Той их появление не нравилось. Наблюдая за подозрительными чужаками, которые так внезапно вторглись на её территорию, она беспокойно топорщила перья на груди, а когда кто-то подходил к ней, издавала тихий предупреждающий вскрик.

Они разделили мясо и также предложили слепцу. Каринна не видела ещё никого, кто поглощал бы пищу с такой прожорливостью и удовольствием. И с такой жадностью. Растрогавшись, она наложила старику уже третью порцию.

Когда все наелись до отказа, дошла очередь и до бочонка кешанского. Растекалась атмосфера безмятежности и спокойного отдыха. Впервые за долгое время им ничего не угрожало, сражаться было не с кем, убегать не от кого, так почему бы не расслабиться? Все лениво развалились на одеялах, раскинутых на сухом песчаном полу пещеры. Таурус бренькал на тунбуре Кермара и напевал медленную сонную мелодию. Они попивали опьяняющие напитки в довольном молчании. Слепец сжимал в руках чашу вина и вдыхал его аромат, оттягивая первые впечатления подольше. А когда наконец глотнул, по его лицу растеклось выражение религиозного экстаза. Конан же рассмеялся.

— Ну, старик? Это имеет иной вкус, нежели вода из ручья? Такого ты ещё не пил, не так ли?

Слепец кивнул головой.

— Некогда я держал в подвале бочки такого вина, — тихо сказал он. — Когда-то в Топраккале, — добавил он ещё тише.

— Топраккале? Это рай, где после смерти окажутся пустынники-отшельники, не так ли?

Теперь к смеху киммерийца добавилось ещё несколько голосов. Старец не ответил. С негодованием он отставил чашу и с достоинством, насколько позволяли его немощь и измождённое тело, встал, отодвигаясь от огня. В тот миг впервые за день заговорила Митанни, произнося слова так отрешённо, словно описывала мечты, и выговаривая их с такой страстью, что у слушавших невольно выступили слёзы на глазах.

— Топраккале красив. Вода озера вокруг него тёмно-синяя, как летнее небо на излёте дня. Никто не мог силой захватить крепость Топраккале и преодолеть её крепкие стены и башни. Стены построил когда-то из огромнейших валунов сам Циклоп, во времена, когда они ещё свободно бродили по всему миру — так когда-то рассказывала моя кормилица. Огонь из камина освещал бронзовые щиты, и когда падающие тени словно оживляли охотничьи трофеи, казалось, что по потолку пиршественного зала проносятся целые стада редчайших зверей. Подушки были мягкими и шелковистыми, а лёгкие одеяла из шерсти и тончайшего шелка — теплы и гладки на ощупь. Моя мамочка…

Утопая в воспоминаниях, девочка расплакалась. Тихонечко, как дитя, заблудившееся в лесу, которое боится о себе напомнить и привлечь внимание, но ещё больше боится остаться в одиночку.

Все были поражены. Никогда прежде она не говорила так много сразу. Никогда не рассказывала о себе. Их удивление, однако, меркло по сравнению с чувствами старого слепца. Тот замер на месте и нетерпеливо повернулся к голосу.

— Кто ты, девочка? Во имя всех богов, ответь! Кто ты? — Он заговорил теперь с нетерпением, громко, властно и так настойчиво, что Конан вскочил, встав перед Митанни, а его рука устремилась к мечу.

— Я… я не знаю. Моя мамочка, Тания…

Слепец вскрикнул, словно поражённый молнией, и пошатнулся. Казалось, он вот-вот рухнет. Орлица ответила ему беспокойно-вопросительным стрёкотом и взмахнула могучими крыльями.

— Миттанжи! — прошептал старик с вопросительной надеждой. И протянул руку, сделав шаг к ней. Затем остановился и отступил на шаг назад, колеблясь, — … ты вправду… Миттанжи? — зашептал он боязливо, словно опасался услышать отрицательный ответ, при этом всё же надеясь на положительный.

— Ты её знаешь? — недоверчиво ответил Конан вместо девушки.

Лицо слепца, изборождённое глубокими морщинами, изменилось до неузнаваемости. Мышцы на щеках содрогались. Веки, прикрывающие пустые глазницы, дёргались, пытаясь открыться в напрасном усилии увидеть. Старик хотел заговорить, но губы только дрожали, а изо рта вырывался лишь бессвязный лепет.

— Моя детка Миттанжи… моё… моё маленькое дитятко, моя…

— Эй, старче, ты спятил, что ли? — затряс его киммериец, ошеломлённый, как и все вокруг.

Но тот вообще не обратил на него внимания.

Однако Митанни поняла все слова слепца.

— Моего отца звали Кетт, — ответила она дрожащим голосом, но ясно и отчетливо. — Я родилась в Топраккале.

— Я и был тем Кеттом, милая! Я — Кетт! Всемогущая богиня, да славься она до конца этого света, вернула тебя мне обратно! Миттанжи, подойди ко мне, дитя моё…

Два незрячих ощупью шли навстречу друг другу. Их руки неуверенно встретились. Мужчина остановился.

— Ты также… — прошептал он, внезапно поняв.

— Слепа, — тихо подтвердила она.

Старец с выражением боли на лице обнял её.

— Я во всём виноват, только я… Но ты жива, слава Анахит! Ты жива…

— Папочка…

— Не плачь, моя малышка, не плачь, прошу…

Сгорбленный старец и юная девчушка обнялись с рвением сирот, которые внезапно обнаружили, что уже не одиноки на свете. Митанни блаженно улыбалась, по лицу и щекам стекали слёзы. Отец гладил трясущимися руками лицо и волосы своей дочери и не мог насытиться этими прикосновениями. Таурус моргал. Каринна всхлипывала, Антара тёрла глаза. Хикмет громко высморкался. Остальные три комедианта нервно переминались с ноги на ногу, избегая смотреть в глаза друг другу. Конан невольно сжимал и разжимал руку на эфесе меча.

— О Кром! Такая встреча! Так это стоит отметить, не так ли? — варвар наконец справился со своими эмоциями.

Отмечали они до раннего утра, шумно и радостно, осознавая, что боги, чьи пути и помыслы зачастую весьма непредсказуемы и запутаны, иногда не просто наблюдают за суетливо копошащимися людишками, но даже и милостиво снисходят до участливого содействия им. И если в тот вечер они о чём-то сожалели, то лишь о музыкальных инструментах, сгоревших в разбойничьем селении.

— Кармайра… Там я впервые увидел твою маму, — блуждал по воспоминаниям Кетт. — По её имени тебя и назвали «Миттанжи» — «Танин дар». Когда ты была маленькой, то не могла его выговорить, всегда произнеся «Митанни», поэтому тебя так и начали в шутку называть.

За одну ночь старик изменился до неузнаваемости. Он почти выпрямился, поэтому нельзя было не заметить, каким высоким и плечистым он когда-то был. Хоть одеяния грабителей на его костлявой фигуре болтались свободно, однако они насколько возможно изменили его облик. Теперь старец, конечно, выглядел гораздо лучше, чем в тряпье, в котором прожил столько лет. Спутанные седые волосы и борода чудесным образом преобразились благодаря умелым рукам Каринны. Теперь они были вымыты и подстрижены. Борода выглядела не такой роскошной, как много лет назад, но всё же смотрелась достаточно солидно. Узкое угловатое лицо сияло изнутри счастьем. Пустые глазницы покрывала сделанная из чёрного платка лента. Теперь уже было не трудно поверить, что слепой отшельник когда-то был гордым владыкой Топраккале. Вместе с Митанни старец ехал на чалом, которого Конан вёл за уздечку, и бывший отшельник держался в седле, как молодой. Орлица Тан обидчиво кружила в вышине над ними, очень обеспокоенная количеством времени, затрачиваемым её обожаемым мужчиной на чужаков.

— Сколько раз я защищал те прекрасные стены… Интересно, как же там управляется Харам. Необходимо с ним заскочить в «Сломанное колесо» — у Раффи всегда было наилучшее пиво во всей округе. И вино было почти так же хорошо, как и в моих погребах, — озорно ухмыльнулся старец, припоминая о вчерашней попойке.

Затем, всецело поглощённые рассказами старика о минувших днях, они извилистыми улочками выехали на площадь. Миновали дома с облупившимися укрепленными дверьми и рассохшимися скрипящими ставнями, объезжая стороной груды мусора и попадавшие каменные столбики балюстрад. Удивительно, что в полдень праздничного дня улицы были полностью пустынны.

— Тут, он должен быть где-то тут, — прошептал поражённый Кетт. — Именно в угловом доме, тут на перекрестке, он жил.

Повисла неловкая тишина.

— Мы не могли его пропустить, он же находится на главной улице. Рядом был дом плотника, от него всегда пахло деревом. И сейчас я его ощущаю, — нетерпеливо продолжал он.

— Дом столяра тут был, — неохотно ответил Таурус. — Но…

— Что? Что такое? Дома нет?

— Дома тут нет. Просто щебень. Видимо, случился пожар, но очень давно. Всё заросло сорняками.

— Пожар, — остановился Кетт. — Тогда, естественно, они переехали. Но почему он не отстроил всё заново? Поспешим же в таверну, Раффи нам всё пояснит.

Возражающих не было.

Таверна «У сломанного колеса» приятно удивляла. Чистый пол из каменных плит; побелённые стены; аккуратно сложенный короб дров для растопки очага напротив входа; стоящая возле него на ясеневых стойках бочка пива, украшенная искусно вырезанными хмельными головами. Дубовые столы и стулья, хоть от времени и покрылись патиной, но оставались крепкими, а полки с кранами притягательно поблёскивали рядами керамических чаш. Хотя день был жарким, а время как раз то, когда большинство добропорядочных граждан покидали семейный очаг ради вкушения напитков с друзьями, таверна оказалась полупустой. Путники направились к наибольшему столу, пока рыжий хозяин на них подозрительно поглядывал. Похоже, что так много посетителей вместе он уже давненько не видывал.

— Эй, хозяин, пиво для всех нас! — весело загудел Таурус. — И начни растапливать печь, так как актеры голодны!

Коротышка-крепыш был явно из достойного семейства тавернщиков. Он быстро ринулся пристраивать под окнами коней вошедших, одновременно с этим прикидывая, много ли они собираются потратить. Потом подхватил первый жбан и начал его покручивать.

— И до краёв, старый плут! — громко добавил Кетт.

Жбан выпал из рук хозяина и раскололся о каменный пол. Золотистая пенистая жидкость вытекала прямо на плитки. Мужчина остолбенел. Потом подошёл к посетителям и недоверчиво всмотрелся в лицо седого старца. И лишь теперь заметил повязку на его глазах.

— Это невозможно! Тот голос… Он похож… Кетт! Ты, должно быть, Кетт!

— Да, это я, Раффи, приятель. Я так рад снова тебя услышать! Как там Харам? Присядь к нам, поговорим.

Рыжеволосый крепыш Раффи очевидно смутился.

— Всё изменилось, господин. Слишком многое изменилось. — Он печально вздохнул. — Позвольте мне обслужить вас, и вы всё узнаете.

Спустя какое-то время он наконец присел к ним.

— Харам уже мёртв, убит. А его жена и сынок… как же их там звали… обоих городские убили…

— Варьян, Тарьян…такие сопляки. Слишком долго меня не было, — горестно кивнул головой властитель замка, глубоко потрясённый услышанным. — Но что с Топраккале, почему мои люди вам не помогли?

— Топраккале опустел. Там остался только Нар-Дост. И владыка даже не он. Говорят, что… — Раффи примолк и внимательно осмотрел почти пустую таверну.

Потом он наклонил голову к Кетту и полушёпотом рассказал истории о пугающем призраке, который скользит бесшумно в ночи на крыльях нетопыря, сея ужас, безнадёжность и отчаяние, насилуя и разрывая девственниц; о сковавшем город страхе; о том, как братья Янисы умело используют запуганных и сломленных людей, у которых нет силы, чтобы противостоять злу.

— Это хороший конь! Парни, прокатимся! — заголосил вдруг резкий голос снаружи.

Хозяина таверны как подстрелили. Отскочив от стола и побледнев, он опасливо прошептал:

— Это они — те братья…

Комедианты молча посмотрели друг на друга. Одновременно встав из-за стола, они вышли из таверны медленным и уверенным шагом.

— Убери свои лапы! — Голос Конана был холоден, как и его взгляд. И так же смертельно опасен.

— Эй, дикарь! Из какой пустоши ты вылез, вшивый? — Тарьян вызывающе усмехнулся, а его братья вторили ему эхом глумливого похохатывания.

За спиной киммерийца молча встали его друзья с оружием в руках. Таурус сжимал в руке секиру, а Зурн и Кермар — кинжалы. Остальные прикрывали женщин и слепого Кетт.

— Кочевая голытьба… Будет забавное развлечение, — заметил Варьян.

— Я сказал, лапы прочь! Или…

— Или — что?

Вспыхнула схватка. Жестокая, но не долгая. Громилы знали, как терроризировать испуганных горожан, но не привыкли к решительному отпору воинов. И уж конечно не были готовы к встрече с диким варваром с гор. Тарьян испуганно содрогнулся, оттеснённый шквалом ожесточённых ударов киммерийца к двери таверны. Потом выкатил, не веря, глаза — в его брюхо вошло по рукоять два фута клинка. Это было последнее, что негодяй видел в своей жизни. Меч Конана пришпилил его к дверной коробке, как насекомое-переростка.

Остальные братья перед превосходящими силами противника медленно отступали к стене дома. Внезапно, как молния и гром среди ясного неба, на них налетела Тан. Но Мальян не обладал быстротой варварских рефлексов. Два могучих когтя пробили его череп, как будто это была яичная скорлупа. С громким хлопаньем огромных крыльев орлица с трудом вознеслась ввысь над крышами с добычей и с высоты пять саженей выпустила тело вниз в центр мощёной площади, как если бы это была обычная сломанная кукла. Около мертвеца начала медленно расползаться лужа крови. Варьян и Сарьян воспользовались преимущество внезапности и спасли себе жизнь бегством.

— О борода Имира! — с отвращением сплюнул Конан, окидывая взглядом площадь.

— Браво! Изумительно! Замечательно! Это было отлично! Теперь я ваш должник! — Коротышка Раффи восхищённо подскакивал и размахивал пустым кувшином, как мечом. Из толпы зевак, которую привлёк шум схватки, раздались робкие хлопки, но под презрительным взглядом варвара быстро утихли и прекратились.

— Господа… и прекрасные дамы, — поклонился Раффи женщинам, — прошу, будьте моими гостями!

Пока в комедиантах исчезал один лакомый кусок за другим, день медленно клонился к закату. Рыжий был настолько взволнован и благодарен посетителям, что без устали подносил им свои фирменные блюда и великолепное пиво. А благодаря вину и самогонке время летело ещё более стремительно. За столом вместе с ними сидели Бек и Сардур, презиравшие и смертельно ненавидевшие Янисов, что оба явно демонстрировали. Наконец-то убеждённые, что настало время действовать, они вместе со всеми размышляли, как избавить город от всех подонков, осложняющих жизнь горожанам.

— Два брата ещё живы и захотят отомстить, — размышлял вслух Бек. — И не только они. Подобных мерзавцев здесь по крайней мере три десятка — таких, что используют нынешнее безвластие для того, чтобы безнаказанно красть. Никто из них не хочет порядка и не сдастся так легко.

— Необходимо всем объединиться, целому городу! И держаться вместе! Я всё время это говорил! — грохнул кулаком по столу Раффи.

— Но как их убедить? — вздохнул Сардур. — Знаешь же, что едва на них кто-то прикрикнет или топнет, так они сразу разбегутся и забьются в норы, как кролики. Мужества и смелости им хватает лишь для постельных утех — дамы, простите, — а в последние годы уж и этого-то нет.

Некоторое время все молча размышляли.

— А что… если устроить театральное представление? — нерешительно прервал молчание Хикмет.

Кармайранцы посмотрели на него вопросительно, а Таурус задумался.

— Фарсы и известные песенки занимают сельчан на рынке, но наши пьесы рассказывают о реальных событиях. Они повествуют о жизни, о предательстве, мести, любви, убийстве, о том, как справедливость сама по себе может восторжествовать даже там, где люди терпят неудачу. И зрители часто считают, что то, что мы исполняем, и есть настоящая жизнь. Что возможно умереть, чтобы жила любовь. Что стоит защищать правду. Что необходимо защищать закон.

Было не похоже, что старый комедиант кого-либо убедил. Сардур с сомнением покачал головой. Кузнец неловко примолк, равно как и хозяин таверны. Таурус прикинул возможные варианты, но не сказал ничего.

— Карагиз умеет убеждать людей. Помните, как он уклонялся от бросаемых в него помоев, после того как он сыграл отцеубийцу Суллу — человека, для которого офирский престол значил больше, чем жизнь его отца. Может быть, даже кармайранцы поймут, что есть моменты, когда человек просто не должен стоять, а должен идти своим путём любой ценой — даже самой наивысшей, — торопливо и с глубоким убеждением добавил Хикмет.

Раффи пожал плечами, но наконец произнёс неохотно:

— Не знаю, имеет ли это смысл, но почему бы не попробовать. Комедиантов у нас ещё не было, или я запамятовал. Даже если из этого не выйдет ничего толкового, по крайней мере позабавимся, повеселимся — и тогда, пожалуй, будет легче убедить колеблющихся и нерешительных.

Ещё некоторое время они ломали голову, продолжая обсуждать это предложение, но в итоге решили, что утро вечера мудренее, а потом решили уделить время первоклассной самогонке из прошлогодней сливы.

Их гулянка становилась всё шумнее и веселее. Пиво, вино и сливовица лились рекой, и поэтому никто не заметил, что вскоре после полуночи Карагиз, зевая, встал и направился к двери.

Нар-Дост неистовствовал. Не из-за раны под лопаткой — та уже почти затянулась, и боль не ощущалась. Но его гордость была глубоко задета. Он, наисильнейший и наимогущественнейший, был вынужден позорно бежать с кинжалом в спине! Да ещё и без девки, которая была так ему необходима и которую он так долго ждал.

Он узнал её с первого взгляда, хотя и видел в последний раз четыре года назад. Она поразительно напоминала свою мать, и не было никакого сомнения, что в её жилах течёт кровь владыки крепости. Используя её и благодаря ей, он не только станет бессмертным, но и приобретёт магические силы Топраккале, с которым её род владык был связан целые столетия. Такой малости не хватило…

За это они заплатят. Сначала Первый, старый паук. Он ведь явно что-то задумал. То, что старый чародей сам почти не высовывается, не означает, что он сидит, сложив руки. Такое уже бывало и раньше. Терпеливо и по-тихому он плетёт сеть своих никчёмных замыслов, намерений и ничтожнейших планов, неприметный, как паук-крестовик, укрывающийся на краю своей паутины где-то в тёмном углу. Радужный квадрат… Наивные глупцы, но небезопасные. Напрасно колдун вновь пытался проникнуть в разум чародейки или её собратьев. Они были закрыты, как будто никогда и не существовали, и это его беспокоило. Тем не менее он найдёт путь к ним. И к тому варвару, что его ранил. Тот ещё пожалеет, что вообще осмелился поднять свой клинок против него. Долго и горько он будет раскаиваться и сожалеть, прежде чем Нар-Дост дозволит ему умереть.

Несмотря на глубокую задумчивость, колдун вдруг почуял присутствие чужака вблизи крепости.

«Один из тех, кто сопровождал варвара и девку», — понял он тотчас же. Вскочив на парапет отворённого окна, Нар-Дост тихо поплыл на своих крыльях в ночь.

Перед воротами на мостике стоял человек. Хотя он и мялся, как бы набираясь отваги, но в конце концов энергично замолотил кулаком по воротам.

— Что ты тут высматриваешь? — поинтересовался Нар-Дост, опускаясь за его спиной.

Незваный посетитель отскочил и испуганно развернулся. А когда он посмотрел на чудище, то задрожал от страха так, что едва не свалился с мостика на дно озера. Сбежать он, однако, не попытался и произнёс дрожащим голосом:

— Я ожидаю вас, господин.

— И чего ты от меня хочешь? — отозвался Нар-Дост насмешливо и одновременно жёстко, приметив, как мужчина дрожит от страха.

— Я хочу быть рядом с тобой. Следовать за тобой. Позволь мне стать твоим слугой и помощником, — выдавил посетитель. В его голосе слышались явно выраженные восторг и желание служить.

— Как бы ты мог мне помочь? — против своей воли заинтересовался чародей.

— Я знаю, где сейчас та девка, которую ты хочешь.

— Для этого ты мне не требуешься, — ответил с презрением колдун. — Это я могу выяснить и сам. Ты бесполезен для меня.

— И с ней её отец, — выкрикнул быстро незваный визитёр.

— Ерунда! — фыркнул Нар-Дост. — Её отец давно мёртв.

— Вчера в горах мы наткнулись на слепого отшельника, обитавшего в пещере вместе с обученной орлицей. Он назвался Кеттом и опознал свою дочь Митанни. Теперь он путешествует с нами.

Услышав имя бывшего владыки Топраккале, чародей вытянулся.

Заметив это, мужчина с жаром продолжил:

— Сегодня в полдень на площади они прикончили двух напавших на нас громил, имеющих странные и несколько похожие имена. Говорили, что они — братья. Двое из них уже мертвы. И теперь варвар с комедиантами и пара мужчин из города сидят в таверне «У сломанного колеса» и планируют восстание.

Теперь чародей и вправду заинтересовался.

— Итак, бунт. И Кетт жив, — произнёс он медленно и вдумчиво, пристально впившись взором в лицо пришедшего. Его тигриные зрачки подозрительно сузились. — Почему ты это делаешь? Ты же с ними. Почему пришёл ко мне?

— Я с ними лишь недавно, а ещё пару месяцев назад я был влиятельным человеком в Аргосе. Потом моего короля убили в дворцовом перевороте. Правление принял его сын, и мне пришлось бежать… — при воспоминании об этом кулаки его сжались так, что побелели костяшки пальцев. — За мою голову назначили награду. Высокую награду. Мне пришлось изменить наружность и пробраться сюда — как можно дальше от той прогнившей страны. А ты очень могуч. Ещё и богат. Но также имеешь и врагов. Я хочу остаться с тобой до твоей окончательной победы. А если ты сочтёшь это удобным, то я был бы рад сделать так, чтобы та Кармайра никогда не бунтовала. Так, чтобы вы всегда могли рассчитывать на поддержку города… мой господин, — добавил мужчина наполовину вопросительно, наполовину с надеждой.

— Ты сделал глупость, Леониклес, цареубийца. И тогда, и теперь, — прошипел Нар-Дост, приблизив к нему своё лицо и злорадно наблюдая, как при упоминании его настоящего имени посетитель начал розоветь.

Колдун поднял руку и прижал мужчину за шею к воротам, сдавливая её своей когтистой лапой, но не раздирая.

— Тот румяный царский сынок действительно тебя сильно допёк, и это правда. Ему показалось, что папочка действительно живёт слишком уж долго, так что он заплатил тебе за его убийство. А когда ты это для него исполнил, он решил избавиться от единственного свидетеля. Конечно, он достиг власти, но ты знал его тайну и мог запятнать его чистый образ, очернить непорочный лик. Поэтому тебя так отчаянно искали. Ты достаточно рискуешь, появляясь на людях без повязки на своём лице. А ещё хуже — что так по-детски теперь лжёшь мне.

И рука колдуна притиснула его к вратам так, что у него затрещали рёбра. Когти легко проникли через рубаху аж до кожи, но человек, который называл себя «Карагиз», не стал скулить и молить о пощаде, а вместо этого выпрямился и посмотрел Нар-Досту прямо в глаза.

— Да, я Леониклес, бывший первый советник Сотера. Тот древний старик вёл страну к краху и гибели, и Дорейон обещал мне… — Он горестно примолк. — Теперь мне ничего иного не осталось, кроме как показывать правду, выступая на рынках.

Нар-Дост размышлял: «Вскоре мне понадобятся люди для исполнения моих повелений, правящие миром по моей милости. Тем миром, владыкой которого буду я. Нужны точно такие люди, как этот человек — бесхребетные, но способные, обязанные и преданные. Так почему бы не использовать его?» — усмехнулся колдун мысленно.

— Ну хорошо, Карагиз, или Леониклес, я испытаю тебя, — снисходительно согласился он, кивнув комедианту и отпуская его.

Жажду к власти и стремление к богатству Нар-Дост понимал. «Этот человек трезво оценивает ситуацию, старается использовать все возможности и глубоко восхищается его чародейскими способностями. Это хорошие качества. Да, когда-то он ошибался. Но теперь Карагиз — его человек. Именно он будет командовать стаей тварей, которые вскоре будут созданы».

— Теперь возвращайся в таверну, пока тебя не хватились. Будь наготове и жди. Вскоре я приду за той девкой, а когда она окажется в моей власти, меня уже ничто не остановит. И знай, верную службу я очень высоко ценю. Кармайра долго нуждалась в новом старосте. И это только начало. Если ты выстоишь и докажешь мне свою преданность, то станешь моей правой рукой.

С глубокими поклонами и выражением удовлетворения на лице мужчина, пятясь, отступал с мостика на берег. Нар-Дост ещё достаточно долго следил за мыслями уходящего и остался удовлетворённым. В голове цареубийцы не мелькнуло даже ни тени сомнения, раскаяния или угрызения совести.

— Сиятельные достойные мужчины и прелестные леди! Весёлые молодцы, добродетельные девы! Не медлите, подходите ближе! Узнайте кровавую историю древнего офирского короля Фабио и его недостойного сына Суллы, который так жаждал власти, что не колеблясь убил своего собственного отца. Вы и развлечётесь, и чему-нибудь научитесь! Сегодня и здесь, только для вас: кочевая труппа Тауруса!

Призывы Тауруса были впечатляющи, как никогда. Его коренастая фигура возвышалась посреди площади, там, где только вчера Тан сбросила тело Мальяна, и его бас резонировал, отражаясь от окружающих окон. На площади уже теснилась толпа.

Комедианты за утро обошли все улочки города. Они пели, танцевали и зазывали людей, приглашая их на вечернее представление. Жители Кармайры, заинтригованные из-за вчерашней схватки и смерти двух ненавидимых ими братьев, уже понимали, что их ожидает нечто гораздо большее, чем простое развлечение. Новости о произошедшем облетели весь город как на крыльях, притягивая как магнит и заставляя любопытных обывателей выбираться из всех щелей, чтобы взглянуть на чужаков, которые так легко справились с местной шпаной, тиранившей весь город. Улицы были переполнены людьми. Они толпились рядами, отделённые от актёров лишь верёвочным ограждением, открыто засматриваясь на комедиантов и заинтересовано перешёптываясь между собой.

Таурус вытянулся и слегка пробежал пальцами по струнам лютни Кермара, тихонько аккомпанируя монологу Карагиза. Актёр держал свою голову высоко поднятой и гордо, как истинный королевский сын, который знает, что он один будет властвовать. Его длинные, с проседью волосы, закрывая шею, спадали на спину. Гладко выбритое лицо было нахмурено, когда Сулла горько сетовал на слишком долгое ожидание королевского трона:

Кармайранцы сначала воспринимали постановку спокойно, но постепенно разгорячились. Они отвыкли от забав, забыли о привычных некогда развлечениях и теперь благодарно поглощали понятный и увлекательный рассказ об интригах, жажде власти и предательстве. Они шипели на Карагиза, предупреждали Хикмета, который изображал старого доверчивого короля Фабиа, призывали его проявлять осмотрительность и недоверчивость, с восторгом аплодировали, когда Каринна вышла на сцену в наилучшем платье жены Раффи, изображая молодую супругу Фабиа — Галейю. Публика была потрясающа, а комедианты очень достоверно отображали жизнь. Когда Карина упрекала сына в интригах, каждый ощущал, что королева страдает, переживая за двоих мужчин, которые ей на свете милее всего, но разрываются от жажды власти. Её укоризненный голос взывал к угрызениям совести Суллы:

Сулла вместо ответа ударил мать по лицу. Разгорячённые зрители начали свистеть. Послышались угрозы в адрес актёров, а стоящие возле верёвок тянули к сцене руки, желая добиться справедливости.

Каринна заколебалась. Толпа чем дальше, тем больше закипала. А представление проходило в центре площади, где спастись было бы нельзя. Если окружающие их люди утратят контроль, то, вероятно, просто затопчут актёров. Таурус также понял опасность и потихоньку начал двигаться к Конану, который дико озирался вокруг.

Один лишь «Сулла» ничего не замечал. Он наклонился над Фабио, спящим на сложенной из каменных плиток воображаемой кровати, готовясь его убить:

И, взмахнув ножом, он быстрым сильным ударом вонзил его в грудь старого короля, проткнув тонкую овечью шкурку, наполненную красной краской. Убийство выглядело весьма реалистично. С тупого ножа — издали никто не видел, что деревянному — стекали пурпурные капли. Одежда Фабио пропиталась красным. Из уголка рта, а вернее из прокушенной оболочки, прижатой языком к зубам и невидимой из-за плотно сжатых губ, вытекала безобидная струйка красного цвета. Толпа начала яростно свистеть и громко угрожать, так что голос Карагиза в том гомоне был почти не слышен. Конан сжал пальцы на рукояти своего меча.

Толпа, разъярённая коварством вероломного Суллы, возмущённо вопила. Актёр же, вскочив на груду мостовой брусчатки, триумфально развёл руками. Гул толпы до него долетал словно издалека и звучал весьма неразборчиво. Карагиз реально ощущал себя истинным королём — и отцеубийцей.

Слушатели ответили разгневанным рёвом. Полетели первые камни. Толпа раскалялась.

— Убийца!

— Тиран!

— Смерть! Смерть ему!

Кусок гранита размером с кулак ударил актёра прямо в лоб и лишил его сознания. Карагиз откатился прямо под ноги публике и мгновенно исчез под грудой рассерженных зрителей. Что-то противно хрустнуло. Каринна пронзительно заверещала. Конан с мечом в руке оказался в толпе зрителей, стараясь обойтись без кровопролития и просто раздавая удары рукоятью меча. Он был почти в шаге от Карагиза, когда путь ему преградил десяток мужчин, возглавляемых Варьяном и Сарьяном.

— Тут всё и закончится, грязная сволота! — голос Варьяна был полон ненависти.

Киммериец не терял время на ответ. Его лезвие превратилось в сверкающую серебристую стену. Голубые глаза горели ледяным огнём. Древний меч пел песню о смерти. Варвара охватило боевое безумие. Напавшим так и не удалось окружить его. Прежде, чем они успели опомниться от столь внезапной атаки, по бокам от Конана уже стояли Таурус, Зурн, Раффи, Бек и Сардур. А потом к ним присоединились и многие другие. Вооружённые палками, камнями или просто голыми руками, кармайранские горожане бросались на ненавистных тиранов. Те пытались отойти от схватки на безопасное расстояние, но вновь натыкались на ряды людей, стоящих за их спинами. В сутолоке доносились ругань мужчин и крики женщин.

Вдруг померкло солнце, а в воздухе заблестели серебристые крылья. Возникла паника, центр площади разом опустел. Все сражающиеся дружно устремились в бегство. При дневном свете тварь выглядела так же потрясающе и величественно, как и ночью. И столь же угрожающе. Чудище резко приземлилось возле Митанни, оглушив её одним ударом по затылку, после чего перекинуло петлю вокруг её талии и привязало к своему поясу. Потом, клыками сжав платье девушки, тварь выпрямилась и, тяжело расправив крылья, собралась взлететь.

Когда это случилось, Конан уже держал в руке кинжал. Магия, немагия — на этот раз он не промахнётся. Тварь не могла уклониться, ведь бессознательная девушка была слишком тяжела. И киммериец метнул точно. Вдруг из толпы выбежал грязный парнишка и выскочил прямо под удар.

— Нет! — успел выкрикнуть он перед тем, как лезвие варвара вонзилось в его грудь.

Тварь удивленно заколыхалась, но потом, взмахнув могучими крыльями, стремительно взлетела и вскоре исчезла из поля зрения вместе со своей добычей.

— Кром! — ругнулся Конан и склонился над парнишкой.

Яркая красная кровь дугой брызнула из раны. С лица, едва поросшего первым пушком, быстро исчезали цвета. Веснушки выглядели, как пятна краски на белом пергаменте. Было очевидно, что клинок поразил его прямо в сердце.

— Отец, — вздохнул мальчик, и из его рта струйкой потекла кровь.

Сайят-Нов, подкидыш, умер с улыбкой — он защитил того, кому всегда надеялся служить.

Нар-Дост уже добрался до крепости, когда в небе промелькнула серая тень. В последний миг он успел проскользнуть в окно своей спальни и захлопнул ставни. Снаружи раздался яростный клёкот, и возле башни захлопали могучие крылья. Ставни затрещали. Затем последовали тупые удары, подобные ударам секиры. От дубовых досок отлетали щепки.

Глаза колдуна злобно полыхали.

«Проклятое семейство! Их звери-спутники столь же упрямы, как и они сами! Однако и с ними я справлюсь!»

На его груди заблестел талисман. Даже при ярком дневном свете Смертиглав был хорошо различим — тихий и грозный. Чародей привязал бессознательную девушку к столбикам кровати и, освободившись от груза, подошёл к окну.

И застыл на полушаге: «Зачем выскакивать на неприятеля там, где он меня поджидает?»

Его клыки оскалились в зловещей усмешке, когда он крадучись зашагал к лестнице и стал карабкаться на вершину обжитой башни.

Откидная крышка люка тихонько скрипнула. Нар-Дост ощутил на лице свежий ветер и присел, укрываясь за зубцами, как хищник на охоте. Ему повезло. Огромная орлица кружила под ним и могучим клювом упорно колотила в закрытое окно спальни. Тому, что происходило у неё над головой, она не уделяла внимания. Колдун как тень вскочил на стену, подождал, пока хищник окажется непосредственно под ним, и прыгнул. Руки он сложил вдоль тела, стремясь камнем упасть между распростёртых крыльев орлицы.

Свист воздуха предупредил Тан как раз вовремя, и, поджав крылья вправо, та резко свернула налево. Когти чародея оставили на её спине длинные, но незначительные раны. Колдун раскинул крылья и начал подниматься, чтобы вновь получить преимущество, оказавшись сверху. Орлица рассержено закричала и за несколько взмахов могучих крыльев догнала его. Клювом острым, как кинжал, она сильно, но вскользь, ударила колдуна по лысому темени. Череп выдержал. Махая руками, чтобы удержаться на высоте, Нар-Дост резко повернул голову. Его хищные клыки только клацнули мимо горла птицы.

Он и орлица разлетелись в разные стороны для новой атаки. Орлица оказалась проворнее — она вдруг оказалась над чародеем и когтями схватила его за плечи. Когти, однако, не проникли глубоко — чешуйчатая кожа была тверда, как панцирь. Нар-Дост, дёрнувшись, вырвался, и, на лету развернувшись, ответно всадил смертоносные когти глубоко в мягкое брюхо врага. Тан болезненно закричала.

Смертельного ранения, однако, нанести не удалось, поскольку Нар-Досту пришлось высвободить руки, чтобы удержаться в воздухе. Отбросив орлицу, он с трудом набрал высоту и принялся кружить рядом со своим врагом, выжидая удобного момента, чтобы нанести решающий удар. В голове колдуна звенело от удара клюва, который хотя и не пробил кости, но изрядно его потряс. Грудь Нар-Доста резко вздымалась и опадала. Необычный воздушный бой его утомил.

Израненная орлица инстинктивно осознала своё преимущество. Даже будучи ослабевшей от потери крови, она по-прежнему оставалась много быстрее и могла драть тело жертвы когтями, одновременно безопасно удерживаясь в воздухе. Тан набрала высоту и молнией спикировала прямо на чародея. Круглые жёлтые глаза орлицы блеснули почти рядом с ним. Теперь колдун боролся за свою жизнь и в последний миг успел резко отклониться в сторону. Большего он сделать не смог — собственный полёт его слишком утомил, не говоря уже об ответном нападении.

Орлица вновь взлетала над ним и снова атаковала. Колдун опять уклонялся. Амулет на его шее становился всё тяжелее и тяжелее.

«Я переоценил свои силы, — пронеслось в его голове. Следующая атака. И ещё. — Сколько мне удастся уворачиваться? И почему-то Смертиглав стал таким тяжёлым…»

Он изо всех сил замахал крыльями. Утомлённые мускулы отказывались повиноваться. Колдун закачался в воздухе.

Нет! Если уж не останется надежды победить, он по крайней мере не умрёт в одиночку! В самоубийственной решимости Нар-Дост встретил подлетающую раненую орлицу, решив вонзить когти в её тело, невзирая на последствия. Даже такая большая птица не сможет долго нести взрослого человека, а тем более раненая. А уж когда иссякнут её силы и она ослабеет, оба упадут в озеро и найдут общую могилу в его студёных объятиях.

Смертиглав на груди колдуна вдруг яростно дёрнулся…

«Магия! В пылу боя я забыл использовать своё наимощнейшее оружие!»

Нар-Дост резко остановился и обернулся к удивлённому хищнику. Развёл крыльями и выкрикнул уверенным голосом:

— Маттум Киама!

Из амулета вылетел раскалённый оранжевый луч, слишком быстрый, чтобы хищник смог увернуться. Левая половина орлиного тела вспыхнула неестественно ярким пламенем. С последним отчаянным вскриком Тан огненным шаром рухнула по спирали в озеро.

Митанни понемногу приходила в себя. Она тряслась от холода и не могла шелохнуться. Нагая и побледневшая, она была привязана к массивному дубовому столу. В нежное девичье тело с рано оформившимися уже не детскими, но ещё и не женскими округлостями болезненно впивались режущие верёвки. Пряди густых чёрных волос скрывали лицо с благородным узким носом и невидящими тёмными очами, как непроницаемая завеса. Голова её трещала, раскалываясь от пульсирующей боли.

— Где я? Есть тут кто-то? Помогите! Отец! Конан!

Её призывы отражались от круглых бронзовых щитов и рельефов с батальными сценами и исчезали под тёмными потолочными балками. Сама того не ведая, Митанни возвратилась домой.

— Ты кричишь напрасно. И вообще, побереги свои стенания и жалобы, их всё равно потребуется намного больше, но… несколько позже.

Девушка задрожала от стыда и ужаса, когда услышала злобный мужской голос с отчетливым шипением, от которого веяло холодом.

— Кто ты? Почему ты меня похитил? Где я? — Напрасно извивалась девица, корчась под прочными путами.

— Где ты? Да дома же. Ты тут ничего не узнаешь? Ах да, я запамятовал — твой дерзкий папочка тебе немного осложнил жизнь. Итак, ты в пиршественном зале крепости Топраккале. Моей крепости.

— Мой отец ещё жив, и он — владыка Топраккале! А мои друзья за мной придут!

— Отец… друзья… Слепой нищеброд, варвар откуда-то с гор и банда комедиантов… — Нар-Дост зло засмеялся. — Опасаюсь только, что они не успеют спасти тебя вовремя.

— Но почему? И кто ты? — всхлипнула девица.

— Я повелитель земли, воды и воздуха. Рождённый смертной женщиной, этой ночью я стану бессмертным — по крови. Твоей благородной крови. Это ведь я отдал тебя охотникам за людьми! Помнишь? Добряк Нар-Дост. Недотёпа Нар-Дост. Лекаришка. Когда же твой отец разозлил Анахит, то он не придумал ничего лучшего, чем испариться. Он просто сбежал и оставил тебя. Испуганную, ослеплённую, беспомощную четырёхлетнюю соплячку. Мне ещё пришлось долго убеждать и уговаривать работорговцев, чтобы они тебя вообще взяли. Они даже не заплатили за тебя. Наоборот, только когда я пожертвовал тем жуликам огромную бочку вина, а их командиру — мешок звонкого золота, они согласились забрать тебя. Та старая карга, твоя няня-кормилица, тогда почти свела с ума. Она перевернула тут всё вверх ногами, обыскивая крепость, но, разумеется, тебя не нашла. Затем она куда-то испарилась вместе со всеми остальными. А владыкой Топраккале стал я сам, единолично.

Рассказывая это, чародей прохаживался по залу, завершая подготовку обряда. Снова, уже в сотый раз, он начал перечитывать рецепт зелья, хотя и знал эти слова наизусть. Он ощупал книгу в потёртом кожаном переплёте, бывшую одной из величайших его ценностей. Манускрипт достался ему случайно ещё в один из дней его молодости. Он высмотрел на рынке замызганного грязного купчика неопределенного возраста, который продавал разные пергаменты, и просто не позволял отойти, пока тот не показал всю свою поклажу, спрятанную под прилавком в объёмном мешке. Кто знает, откуда у него появились все эти манускрипты — возможно, из кем-то завоеванного и затем спалённого гнездилища, служившего домом чёрным магам. Нар-Дост и сам не знал, чем его заинтересовала эта тонюсенькая книжка, ведь из её содержания он тогда не понял ни капельки. Долгие годы она пролежала позабытая в нижней части ларца. Потом колдун овладел Топраккале при помощи своего Смертиглава, и люди из крепости разбежались. От одиночества и скуки Нар-Дост начал ночью разбирать непонятные слова древних магов. Когда он постиг их смысл, то ужаснулся. Там предлагалось бессмертие, но какой ценой… Потерей людского облика, людского тела и разума. Однако по мере того, как возрастало его стремление к власти и крови, всё чаще и чаще возвращался он к этим тёмным письменам, написанным переплетающимися рядами и линиями на древнем языке. Люди от него бежали, зачем тогда сохранять людское обличие? Сегодня его ненавидят, а завтра — начнут бояться, и не о чем будет беспокоиться. Так началась череда превращений, которая ныне подходила к концу.

Нар-Дост ещё раз пробежал взглядом последние страницы.

Необходимо проговаривать их утром, в полдень и вечером перед тем, как выпить напиток из чаши. Троекратно по три дня нельзя ни есть, ни пить. А при пробуждении утром десятого дня он станет бессмертным.

Солнце понемногу начинало клониться к закату. Как только оно исчезнет за горизонтом, обряд начнётся. Золотой солнечный свет медленно переходил в багровый. Чародей отпил красное вино из бронзовой чаши Кетта. Пока только это выдержанное виноградное, а завтра он выпьет колдовской напиток такой силы, что его действие не сможет преодолеть даже смерть.

Колдун подошёл к заплаканной Митанни и с интересом осмотрел её. Молоденькая и красивая, как и та, из Кармайры. Жаль, что она нужна ему девственно-нетронутой, а то б он потешил свою похоть… Нар-Дост поднял чашу и тонкой струйкой вина полил её нагое тело от груди до крестца. Девица начала испуганно кричать. Капли красной жидкости стекали по изгибам её тела, как капли крови. Колдун расхохотался, словно демон.

— Верещи, покуда можешь! Вскоре так потечёт твоя кровь!

Солнце уже спускалось за горизонт, когда Конан, Кетт, Таурус, Зурн, Кермар, Хикмет, Раффи, Бек, Сардур и три десятка храбрых кармайранцев подошли к крепости. Толпа ощетинилась не только оружием из кузницы Бека, но и молотами, вилами и цепами. Как в старые времена они шли, чтобы спасти Топраккале.

Карагиз, Варьян, Сарьян и большинство их дружков были мертвы. Анархия длилась слишком долго, а ненависть кармайранцев была слишком сильной. От негодяев остались лишь окровавленные куски мяса.

Вёл процессию, находясь в седле за Конаном, слепой Кетт. Об оплате за участие в карательной экспедиции даже не говорили.

— Это моя дочка! Моя орлица! И моя крепость! — провозгласил слепец твёрдым голосом, и никто даже не попытался его отговорить от участия в такой опасной миссии.

Преодоление стены было для киммерийского горца игрушкой, равно как и спуск лестницы для остальных. Красный полукруг заходящего солнца уже застал их во дворе. Раздалось несколько испуганных криков. Орлица Кетта, Тан, висела распятой с распростертыми крыльями на въездных воротах башни с распоротым животом и дотла опалённой левой стороной тела. На дубовых досках засыхали струйки воды и крови. Влажные перья, когда-то гибкие, сильные и яркие, обуглились и спеклись с мясом под ними, скрюченные когти ослабленно свисали, клюв угрожающее открывался и закрывался, но не издавая ни звука. Орлица ещё жила.

— Тан, моя милая… Красавица Тан… — глухо всхлипнул Кетт и наощупь погладил благородную голову.

Преданные жёлтые глаза напоследок с обожанием взглянули на него, а затем орлица оцепенела.

— Пойдём, — спокойным голосом произнёс бывший повелитель Топраккале, выхватил меч и, сурово сжав губы, впервые после многих лет снова вступил в свой дом. Он не мешкал и не оступался. Его слух, обоняние и осязание, вышколенные до совершенства годами слепоты, помогали и в его доме, где ему был знаком каждый шаг. Его вели боль и гнев.

Нар-Дост слишком увлёкся желанной целью и заметил неприятелей в последний момент. Он уже возносил жертвенный нож, когда из коридора и входа в зал донеслась тяжёлая поступь множества ног.

— Сюда! Помогите! — душераздирающе трогательно вскрикнула Митанни.

Нар-Дост молниеносным взглядом окинул небо. Время в запасе было. Солнце ещё интенсивно испускало красные лучики из-за горизонта. Скоро нужно будет приносить жертву. Тогда колдун перенёс внимание на двери зала. Чужаки его не очень беспокоили.

Их же наберётся едва ли сотня! О да, тёмные силы к нему благосклонны! Конечно, во главе вторгшихся — высокомерный Кетт и тот наглый дерзкий варвар. Наконец-то ему удастся разом разделаться со всей этой компанией и с проклятым родом, чьё имущество он присвоил!

Но всё равно колдун просто не мог упустить тот редкостный миг, когда последняя красная искра угасает на горизонте.

Двери распахнулась, и толпа людей ворвалась внутрь и застыла, как околдованная. Огромная зала тонула в сумерках заканчивающегося дня. Половину стола озарял неестественно яркий свет единственной свечи престранной формы. Её сияние мерцало на бронзовом котле, прорисовывая каждый волосок на девичьей голове и мягко скользя её по нагому телу, привязанному к доскам второй, неосвещенной половины стола. У головы Митанни стоял Нар-Дост, сжимающий кинжал, приставленный к нежному горлу. Стол, чародея и его жертву окружал полыхающий огненный круг пентаграммы.

— Гости добрались! — зашипел чародей.

— Шарлатан! Я велю тебя разорвать конями! — загремел Кетт.

Только он и киммериец не ощущали страха. Слепца не сковывал цепенящий ужас, который поразил других при взгляде на тварь, которая когда-то была Нар-Достом. Перед собой в душе Кетт, как и прежде, видел только старого безвредного шарлатана-лекаришку. Конан же ступал осторожно, как пантера, с обнажённым лезвием в руке, сосредоточено ожидая мига, когда внимание колдуна отвлечётся, и он сможет прикончить того, не ставя под угрозу жизнь девочки.

— Сатор Ареппо Терет!

Очертания зала расплылись, а пол исчез. Они всё видели и ощущали, но не могли двинуть даже мизинцем ноги. И даже если бы смогли, то от этого не было бы никакого толку. Комната вокруг крутилась, словно они оказались внутри плотной густой жидкости. Только варвар ещё продолжал двигаться вперёд. Всё вокруг него поблёскивало золотом. Ему казалось, что он бредёт по болоту, наполненному мёдом. Неуверенно, как будто на качающейся палубе корабля, он просто продолжал ставить одну ногу перед другой. С диким упрямством Конан упорно приближался к столу. Но на пути он наткнулся на пентаграмму и огненную стену, твёрдую и прочную, как скала, и знойную, как дыхание самого пекла. Дальше он двинуться не мог.

Нар-Дост гадливо ухмыльнулся.

— Пречудесно, варвар! Вместе мы ещё поразвлечёмся и позабавимся. Но сначала… — Отложив жертвенный нож, он повернулся к Кетту и обеими руками стремительно начертил в воздухе странные знаки, зеркально повторяющие друг друга.

— Шебрум Шерганум! — Его голос загремел по комнатам и, повторяясь отражённым эхом где-то в подземельях, вскоре затих.

Кетт отчаянно вскрикнул, когда нижняя часть его тела начала поворачиваться влево, а верхняя закрутилась в противоположную сторону. Терзаемый владыка замка громко и мучительно застонал. Митанни плакала. Конан тщетно пытался прорваться через огненную преграду.

— Порвать конями меня хотел! — громко рассмеялась тварь.

По залу прокатился громкий сухой треск. Это сломался позвоночник Кетта. Дико закричав, он без чувств рухнул на землю.

Нар-Дост опять перевёл внимание на варвара:

— Теперь твоя очередь!

Он уже раскрыл рот, чтобы выкрикнуть уничтожающее заклинание, когда внезапно, поразив его уши как ледяной колокольчик, в помещении зазвенел холодный смех:

— Поздно! Ты упустил свой шанс!

Колдун с ужасом посмотрел в окно. Горизонт был тёмен и безжизненен. Высоко на небе гасли последние искорки. Закат солнца он пропустил!

На один краткий миг Нар-Доста охватила паника, но он быстро опомнился и пришёл в себя. Бессмертие может подождать, но а потеря силы и власти — нет. Сейчас нужно расправиться с теми досадными мушками, которые столь невпопад появились и задержали его. А завтра… Завтра снова будет заход солнца.

Как раз в этот миг за спиной варвара материализовался Первый жрец богини Анахиты. Вытянув руки к пентаграмме, он прогремел:

— Тиддум Вархишам!

Из его ладоней вырвался поток яркого света и спрятал Нар-Доста и Митанни в синий пылающий кокон. Заклятие заставило находящихся внутри на время окаменеть.

Остатки колдовства Нар-Дост исчезли. Первый подал Конану его мешок.

— Доставай шкатулку, быстрее! Я остановил его ненадолго!

Киммериец нехотя повиновался.

Грани горного хрусталя засияли ясным чистым светом, как тысячекратно умноженный свет множества свеч. Держа драгоценный камень в руке, киммериец насмешливо смотрел на жреца.

— А теперь отдай его мне!

Варвар уже начал протягивать ему шкатулку, когда до него дошло: голос звучал внутри головы, то есть чародей пытался им управлять.

— Нет!

Морщинистое впалое лицо старика вдруг напомнило ему череп. Оно было зловещим, запавшие глаза горели ненавистью. Левой рукой сжав драгоценный камень, Конан правой рукой схватил меч и направил его на грудь жреца.

Первый с усилием совладал с собой и заговорил с варваром терпеливым и успокаивающим тоном, словно дед с упрямым расшалившимся дитём:

— Это весьма мощный магический предмет. Ты с ним не сможешь справиться. Овладение им и контроль требуют слишком большого сосредоточения. А без этого Нар-Доста не одолеть. Если он освободится, мы все будем уничтожены.

Варвар стрельнул глазами на синюю сферу. Ему показалось, что тварь внутри немножко шелохнулась. Слова старика звучали убедительно, но шестое чувство предупреждало Конана, что старик не совсем честен с ним и что шкатулку он в первую очередь требует совсем не для победы над Нар-Достом.

Лицо Конана застыло. Почему чародей сказал, что он не сможет сосредоточиться? Он ведь точно знает, чего хочет — уничтожить ту бестию, которая угрожает Митанни. С этой единственной мыслью Конан отворил шкатулку. Семь камней цвета радуги исчезли. Исчез и хрусталь. Зато меч Конана вдруг запылал ярким белым пламенем. Казалось, что весь свет мира сосредоточен на его лезвии. Конан в тот миг был абсолютно уверен в своей победе; он чувствовал, как в его теле пульсирует такая сила, какой он ранее никогда не испытывал. Подскочив к сфере, киммериец одним ударом разметал её стены. Синяя дымка пропала, как будто её никогда и не было. Время возобновило свой бег. Теперь у Нар-Доста появились основания для страха.

Колдун сердито закричал, когда понял, что не сможет противостоять могуществу, сосредоточенному на острие меча варвара, который бросился на него, словно таран. Каждой порой своего тела он ощущал безграничное могущество, силу Вселенной, сосредоточенную в руках ненавистного киммерийца. Колдун чувствовал, что врага не одолеть. Даже тысячекратно более могучим магам на всём восточном побережье такое бы не удалось. А возможно и всем богам известного мира. Леденящий, исполненный решимости блеск холодных голубых глаз северянина сулил смерть.

Смертиглав на груди как будто в ужасе замолотил крыльями. Стеклянный куб вдруг разлетелся на тысячу мельчайших кусочков. Вылетевшая из него бабочка быстро выросла так, что её тень закрыла Нар-Доста. Между варваром и чародеем парило призрачное порождение из ужаснейших ночных кошмаров. Тысячекратно увеличенное насекомое бесшумно било по воздуху бархатными тёмно-серыми крыльями. Вместо головы скалился ухмыляющийся человеческий череп. Крылья стали хлопать ещё быстрее, в зале закружился ураган. Чёрная грива киммерийца развивалась. Мужчину за ним напор магического вихря аж прижал к стене. Конан отступил на шаг. И ещё. Меч в его руке завибрировал, задрожал и запылал ещё ярче. Смертиглав, ослеплённый ярким сиянием лезвия, дрогнул. Конан не колебался — тигриным прыжком он оказался рядом с гигантской бабочкой и рубанул со всей силы сверху вниз, целясь в череп. Его удар почти не встретил никакого сопротивления. Меч разрубил призрачное тело пополам. Раздался страшный крик. Человеческий крик. Призрак ещё некоторое время парил в воздухе, но затем исчез, как будто никогда и не существовал.

Нар-Дост задрожал. На какой-то миг на его лице как будто одновременно мелькнули удивление, смущение, сомнение, растерянность и неверие в собственные силы — в нём проявился тот прежний безвредный лекарь-целитель. Потом где-то глубоко в хищных глазах вспыхнул злой огонь. Тварь зловеще распрямилась. Между ним и варваром уже не стояло ничего, что его могло защитить. Ну и ладно! Если ему суждено сгинуть, он заберёт и ту малую девку с собой! С такими мыслями Нар-Дости занёс жертвенный нож над девичьей грудью.

Но Митанни не плакала и не умоляла, как он о том мечтал. Страдальческие тёмные очи невидяще взирали в потолок помещения, погруженные куда-то в глубины души, куда нельзя было проникнуть ничему постороннему. Нар-Дост засомневался, что она вообще ощутит удар.

Колебание Нар-Доста спасло жизнь девушки. Прежде чем он успел ударить, меч варвара свистнул в воздухе и ударил по его шее. Чародей судорожно развёл руками и рухнул на землю. Бархатистые серебристые крылья, напоследок яростно хлопнув, бессильно опали. Кошачьи зрачки на отрубленной голове остекленели. Тварь, которая была столь же прекрасна, как и ужасна, ушла в мир теней.

Меч Конана погас. Это вновь был его хорошо знакомый древний клинок. Шкатулка, сжимаемая в левой руке, снова сияла прежними красками, просвечивая через ладонь тёплым красным светом.

Варвар повернулся, по-прежнему оставаясь настороже. Старец, который назвался Первым, теперь смотрел на него с нескрываемой ненавистью.

— Возврати мне моё наследство, вор!

— Ты сам вор, который пытался ограбить меня!

— Это мой дед Дион создал эту драгоценность! И за это заплатил своей жизнью! И теперь это моё!

Жрец направил свою открытую ладонь на варвара, который мгновенно принял боевую стойку.

— Достаточно! — насмешливый женский голос, звенящий, как колокольчик на морозе, холодный, как ледяные сугробы, в которых находили последнее пристанище заблудившиеся в горах, устрашающий, как трубы последнего суда.

Кармайранцы пали ниц, опуская лица к земле. Их богиня сошла на пол, ступая меж ними.

Анахит, возможно, и не была наимощнейшей богиней из пантеона тех давних времён, но несомненно являлась одной из наикрасивейших. Водопад золотистых волос взметнулся как вуаль, или как стайка рыб, вырвавшихся из таинственных глубин моря Вилайет, хотя в зале не было даже лёгкого ветерка. У богини было нечеловечески совершенное лицо с безупречными ровными линиями носа и уста, словно вытесанные долотом безумного скульптора, познавшего в горячечных видениях места, где небеса и пекло сливаются в бесконечных проявлениях восторга и кошмара. Это видели и смертные, дерзнувшие взглянуть в невидящие зелёные очи без зрачков и без белка. Облачённая в легчайшие прозрачные одеяния цвета наичистейших горных озёр, Анахит воплощала все человеческие представления об образах бессмертной красоты.

За ней стояли брат и сестра, Далиус и Кинна, со строгими благородными лицами и понимающими взглядами. Вера возвратила их к жизни.

— Дион, внук Диона, ты не достоин носить имя своего деда! Ты слишком ослеплён жаждой власти. Ты первый из моих жрецов, который спутал путь и цели. Ты не останешься в Аннах Тепе. Познай же проклятие отверженного, прими судьбу смертных!

— Нет! — пронзительный вопль проклятой души потряс стены крепости.

Жрец знал, чего опасаться, ибо дорогой смерти он уже однажды прошёл. Но тогда с ним была его богиня. Теперь же он остался один, отчаянный, безутешный и брошенный в бесконечной ледяной пустыне без границ, света и времени.

— Кинна! Далиус! Друзья! — он пал наземь и пополз на брюхе к тем, кого лишил жизни.

В глазах Далиуса мелькнуло сострадание, однако Кинна не повела даже бровью. Жрец судорожно обхватил её колени:

— Не дай мне умереть! Нет, прошу, нет!

Зубы его так стучали от страха, что слова были неразборчивы и едва понятны. Вдруг он ахнул. Лицо его побледнело, вокруг губ появилась пена. Всё тело скрутила судорога. Затем напряжение вдруг ослабло и спало. Морщинистая кожа превращалась в прах, обнажая дряхлые мышцы. Глазные яблоки ещё раз дико выкатились. Последнее, что увидел Первый — лицо женщины, которую он пытался убить. Лишённое кожи тело дёрнулось в последнем отчаянном усилии противостоять самой смерти. Потом мышцы прямо на глазах иссохли и опали с костей. Выбеленный скелет уже ничто не удерживало вместе. Со стуком рассыпались по каменной плитке распавшиеся кости. Череп откатился куда-то в угол. Всё было кончено.

— Конан из Киммерии, лишённый спокойного сна и преследуемый моими ночными кошмарами, ты выдержал и прошёл испытание. Ты пожертвовал жизнью, чтобы исправить зло, которое вызвали людская надменность и гордыня, стремление к власти, могуществу и жестокости. Теперь выбор за тобой. Хочешь ли ты познать могущество шкатулки Армиды и властвовать Вселенной? Готов ли стать наимогущественнейшим среди богов? Или хочешь чего-то иного?

Повисла тишина, в которой, казалось, остановилось само время. Богиня выжидала. В голове варвара мелькнуло воспоминание о её теле, полупрозрачном как живой лёд. Губы Анахит слегка шевельнулись. Не было ли это игривой улыбкой? Её усмешка была лукавой и всеведущей — такое впечатление, что она читала его мысли. И знала его выбор. Он хотел жить. Сражаться, убивать, любить. И не стремился к бесконечной жизни богов. Конан протянул открытую ладонь с драгоценностью, за которую так много людей заплатило жизнями, навстречу богине. Та без спешки её приняла. Хрусталь воссиял, озаряя контуры владычицы над судьбами людей и паля, как само солнце, и Анахит медленно растворилась в его ярком свете.

— Та игрушка не для вас, люди, она слишком могущественна. И её мощь слишком велика даже для богов. Лучше будет её уничтожить, — ледяными колокольчиками зазвенел холодный смех.

Ослепительная вспышка сбила варвара с ног. Где-то зазвенел гонг. Потоки магического света бежали по плиткам пола, проходя через людей и предметы, и понемногу угасали. Колдовская мощь, некогда собранная великим магом в одно слишком уязвимое место, рассеялась. Когда все опомнились, Анахит уже исчезла.

Конан медленно поднялся с земли и срезал путы Митанни. Осторожно взял её на руки.

— Уже всё кончено, дивчина.

Она же была слишком потрясена, чтобы даже заплакать.

— Отец… где же мой отец?

Конан бережно поставил её у гротескно скрюченной фигуры Кетта. Девушка встала на колени, наощупь нашла голову отца и положила себе на колени.

Раздался тихий стон:

— Миттанжи… Дитя моё, милая, любимая… — и голова Кетта безвольно скатилась и ударилась оземь.

— Папочка! — В том вскрике соединились и наиглубочайшая печаль, и наивысочайшее удивление. Из очей, тёмных, как омут в полночь, брызнули горячие слёзы. И эти глаза видели.

Они погребли мертвецов, и всё начало возвращаться в свою привычную колею.

Весна медленно переходила в лето.

Тавернщика Раффи избрали старостой Кармайры. Город ожил. Люди наконец вздохнули без страха и работали с охотой и удовольствием. Ожидалось, что предзимние торги уже пройдут торжественно и с блеском. Святилищем Анахит, утопающим в городских стенах, теперь управлял посвящённый в жрецы Далиус. Его сестра по-прежнему обходила окрестности — лечила, советовала, утешала, подбодряла.

Митанни горько оплакивала утрату отца, радость общения с которым была такой короткой. Но спустя какое-то время её наконец полностью захватило разноцветие красочного мира, внезапно открывшегося перед ней. Она обходила всю крепость снова и снова, находя давно забытые уголки, пожирала взглядом величественные вершины Карпашских гор. Смотрела, как солнце шествует по небу и меняет цвет озёрной воды, восторженно искрящейся волнами у каменных стен. Проводила целые вечера, смотря на огонь и строя в своих фантазиях пламенеющие замки.

Хотя Топраккале почти опустел и в нём обветшали смотровые башни и замусорились подземелья, осмотр подвалов показал, что дочь Кетта стала поразительно богатой наследницей. Нар-Дост потратил совсем немного из богатств, ранее накопленных её родом, а его присутствие в замке надёжно охраняло и сдерживало воров. А теперь за порядком следил меч Конана.

Комедианты поселились в крепости, как будто так и было с незапамятных времен, а Митанни им была благодарна за компанию и поддержку. После многих лет, проведенных под парусиной брички и в дороге, Каринна особенно оценила удобство жизни в башне — стоило только Таурусу лишь упомянуть о путешествии, как она превращалась в лютого дракона, от которого он спасался бегством. Антара наконец получила ежедневную теплую купель и чистое бельё. Хикмет из-за исследований почти не выходил из башни. Целыми днями он восседал за огромным столом из светлого дерева и, поглядывая на озеро, царапал пером по пергаменту. Таурус, Кермар и Зурн не особо надрывались и не утруждали себя, в основном просто наблюдая за ремонтными работами или тщательно осматривая обширный винный погреб. В крепость вновь начинали стекаться люди, которые когда-то в ужасе бежали от Нар-Доста, ошибочно полагая, что в соседнем городишке дела обстоят лучше. Топраккале бурлил от охватившей его деловой активности.

Один Конан был сам не свой. Кермар до сих пор относился к нему враждебно — из-за той страстной ночи с Антарой. Но несмотря на то, что Митанни относилась к киммерйцу с особым вниманием, и даже несмотря на притягательное кешанское вино, аромат и вкус которого усилился за годы выдержки в погребе, варвар всё более ощущал себя как в клетке.

Удары молотков, визжание пил и перекличка строительных работников утихли лишь мгновение назад. Конан сопровождал новую властительницу Топраккале на вечерней прогулке по отремонтированным навесным бойницам бастиона. Бывшая рабыня Митанни весьма изменилась. Ранимость, чувствительность и хрупкая нежность — наследие её матери — остались, как и грустные тёмные глаза. Однако растрёпанную гриву прямых тёмных волос сменила прелестная причёска, подчеркивающая изящность шеи. Вместо ветоши и лохмотьев, едва прикрывающих некогда слепую девочку, теперь девичью фигурку обтягивали тонкие яркие платья из хороших тканей. Новая хозяйка замка сама оказалась неплохой портнихой, и с этой её наклонностью весьма считались. А когда вместе с Антарой и Каринной она нашла семейные сокровища, то все три дня провела перед зеркалом.

С укреплением её позиций и статуса возросла и женская самоуверенность. Миттанжи, владычица Топраккале, уже не была застенчива и робка. Начали в её характере проявляться и черты отца — его гордость и решительность. Уже давно она перестала беспокоить всех каждодневными вопросами об организации жизни и проведении ремонтно-восстановительных работ в крепости, и Конан уже не опасался, что она не обойдётся без него или не справится без его советов.

Возле распиленных пополам и вдоль чёрных сосен распространялся опьяняющий ароматный запах сосновой смолы. Как серая лента, обвивающая луга вокруг крепости, пылила дорога до Кармайры. Сено дозревало, и голосистый концерт сверчков нёсся аж до бастиона. Солнце исчезло в мутных водах озера, поверхность которого была гладкой, как зеркало, и точно отражала каждый камень циклопической кладки строения. При взгляде с берега казалось, что на водной глади поверхности встречаются две крепости, обе такие реальные и столь же легко взаимозаменяемые, как иллюзия и жизнь в умело сыгранном комедиантами представлении.

Митанни мечтательно глядела на волны, на которых отражались красные отблески заката.

— Иногда мне кажется, что солнце истекает кровью, пока не падает наконец за горизонт, полностью обессиленное и истощённое. И тогда я боюсь, что утром оно уже не взойдёт, — произнесла она тихим голоском.

Киммериец беспокойно пошевелился. Разговоры на подобные темы немного выводили его из себя.

— Знаешь, я тоскую по папочке.

— Он умер счастливым от того, что нашёл тебя, — проворчал варвар, не очень довольный тем, куда сворачивает зашедший разговор.

— Его судьба исполнилась, и он теперь навечно упокоился со своей Танией, — с печалью в голосе продолжала Митанни. — И мне его не достаёт. Я ощущаю себя такой одинокой… — неуверенный взгляд шелковистых тёмных очей заставил Конана смутиться ещё больше, чем сказанные ею слова. — Я… Карина говорила, что я должна выйти замуж. Выбрать мужчину, который меня будет защищать, воспитывать наших детей. Она говорила… что из тебя получился бы хороший правитель крепости.

Теперь Конан наконец понял.

«Мне нужно взять в жёны Митанни, такую красивую, нежную, преданную? Я буду владеть крепостью, чувствуя себя в ней безопасно, как в гнезде орла на скале, и время от времени отправляться с Таурусом в Кармайру, чтобы попить пива в «Сломанном колесе». Каждый день буду созерцать всё это великолепие отвесных скал и горных вершин, отражающихся в зеркале озера. Постоянно видеть одно и тоже день ото дня. Жить с одной и той же женщиной, медленно стареющей. И непредсказуемой, капризной, своенравной богиней за плечами».

Он весело осклабился и потряс головой.

— Прости, дивчина, но такое не для меня. На самом деле я всё это время собирался добраться до Шадизара, и просто маленько тут подзадержался… — Он потёр разочаровано лоб, как и тогда, перед ночной стражей. — Но когда я окажусь рядом, то обязательно зайду на массаж.

По девичьему лицу разлился румянец.

«Наилучшее время уйти», — мысленно решил киммериец.

Варвар оседлал тёмно-чалого на следующий же день рано утром. Прощание с комедиантами прошло быстро. Антара плакала. Каринна матерински поцеловала его в лоб, а он в ответ озорно хлопнул ей по заднице так, что та аж пискнула. Хикмет просто кивнул головой — волку не место среди овец. Зурн стиснул ему руку, а Кермар холодно, но с облегчением кивнул. Митанни же проститься не пришла. Таурус сопровождал его аж до перекрестка перед Кармайрой. Здесь они спешились. Таурус направлялся в город за покупками, а варвар в обход — на Дорогу королей.

— Так… — откашлялся смущённо Таурус, — счастливого пути. А уж если ты натолкнёшься где-то на комедиантов, вспомни о нас. Собственно, думаю, мы ещё встретимся снова. Поможем тут с сенокосом, перезимуем и с наступлением весны опять уйдём. Возможно, владычица Топраккале даст нам и бричку на дорогу, — улыбнулся он.

В его голосе ощущалась тоска, и Конан знал, что Таурус больше никогда не отправится в путь. И никто из комедиантов тоже — он хорошо это знал. Ведь кто, в конце концов, променяет безопасность за каменными стенами и удобство собственной постели на блуждания в темноте…

Мужчины молча обнялись. Таурус, вдруг немного сгорбившись, повлёк рыжую за собой к городским воротам и ни разу даже не оглянулся.

Киммериец же вскочил на своего жеребца и погнал его рысью. Чёрная грива развивалась на ветру. Варвар ощутил, что летит прямо навстречу желанной Заморе — стране, дарящей так много возможностей, и столь же богатой, как и распутной. Там его ожидали захватывающие поединки, груды золота и драгоценных камней, галлоны наилучших вин и столько же жуткой бурды, а также женщины, много женщин. Каждую ночь — новая.

«А действительно, зачем мне только одна женщина?..»

Конан радостно хохотнул и погнал коня галопом.

Уильям Шекспир, сонеты, перевод с чешского

Сонеты У. Шекспира, перевод с чешского.

Уильям Шекспир, сонеты, перевод С. Маршака

переделанный сонет Шекспира, перевод с чешского

Эпос о Гильгамеше

Уильям Шекспир, сонеты, чуть изменённый перевод А. Финкеля

Уильям Шекспир, сонеты, перевод с чешского